Инга Кузнецова

Изнанка

Глава 1

Река

1

И я понял, что мы летим.

Из тьмы и тьмы, из гущи сырого мрака, из жирной пещерной слизи мы вырвались во что-то лёгкое, свежее и захватывающее, пахнущее желаниями, травою, жизнью. Это была уже другая – разбелённая, разреженная темнота.

Смутные холмы разворачивались под нами. Невидимые существа кричали над нами. Кто-то сумеречный, затаившийся в шелесте, зыркнул безумным глазом. Хозяин начал снижение.

Впереди блестела река. Я знал: Хозяин не видит чёрно-зелёного и буро-землистого берега и не чувствует, как прекрасен сдержанный блеск воды. Но я-то его предвидел. Да, сейчас за гигантской кроной, увеличенной тенью, перед нами возникнет она – оборотная сторона всего, текучая бесконечность, которая меня блазнит.

Мой Хозяин летит зачерпнуть инобытия.

Уцепившись выростами за неровный покров, скрывающий от меня его возлюбленное тепло, чувствуя всепроникающую нежность к широким взмахам, обдающим меня пластами запахов, лопастями прохлады и токами усталости, я с каким-то любопытством ужаса жду, когда наконец Летучий потеряет меня.

Ведь он слышит, как шумит вода. Он боится её, но сейчас слишком хочет пить (пересохший голос разбивается на последовательность отдельных пунктов). Пить и есть. Над рекой зависают существа, которым предназначено стать частицами хозяйского тела. Он поймает их. Если я что-то смутно помню об этом, значит, так уже было. Я думаю, что это прекрасная участь и что они всё понимают.

Определяя расстояние от нас и до них, Летучий Хозяин выпускает тонкую цепочку звуков. Он ждёт ответов от всех и больше всего от реки. Но она ускользает. Береговые деревья сообщают ему всю правду о твёрдости своих стволов, а влажное травяное месиво то говорит с ним, то загадочно уклоняется от ответа.

Я чувствую траву, точно я сам – хватка моего Хозяина.

2

Звуки к нему возвращаются, тело его вибрирует.

Я боюсь разлуки и того, что сейчас она будет водой. Слабеющими выростами цепляюсь за мелко-пластинчатый покров, исчерченный и истрёпанный ветром. Покров сжимается и разжимается, сжимается и разжимается. Я на самом краю хозяйского зева, манящего мягкостью выстилки. Он близко, но я не могу двигаться. Не могу оказаться в нём по собственной воле, как бы она ни была сильна – эта моя тяга к Хозяину, тяга быть с ним, тяга быть им.

Волны бегут перед нами, а потом под нами – и зовут, зовут. Я не знаю, что будет, если вдруг меня оторвёт от Хозяина и я упаду в бесконечность. В этот плавно-быстро-блестящий круговорот. Будет ли моя полужизнь тогда настоящей гибелью или нет? А если она будет всё-таки жизнью, с кем тогда она будет?

Я не представляю себя без Хозяина. В волне мелькает невозможная мысль о его инобытийной копии – по ту сторону воды. Но я не успеваю её додумать.

Издав короткий резкий крик, сразу улетевший вверх, и едва не сбросив меня, Хозяин совершает подлёт. И что-то тяжёлое, жёсткое тотчас сбивает меня с толку и отрывает от чешуйки покрова. Я не успеваю пропасть, даже испугаться не успеваю: прилипнув к жёсткому, я уже качусь вместе с ним к жадному, жаркому, нежному жерлу, дрожащему и отрыгивающему звук за звуком, каплю за каплей. Это горло Хозяина.

Я не знаю, кто или что катит меня внутрь, в клокотание горла. Пухлый покров обнаруживает множество входов, и, не теряя ни мига, я соединяюсь с одной из возможностей.

3

То, что вкатило меня в горло-жерло, оказывается живым, и сейчас оно придаёт нам с Хозяином дополнительной тряски, сопротивляясь втягиванию и растворению в недрах.

Спасаясь от него и проникая в мягкое мокрое, раздвигая лепестки этой мякоти, я нахожу себе убежище – отдельный отсек, одна из стенок которого кажется тонкой и лёгкой для проникновения, а другие – надёжно-прочными.

Осторожно прорываю оболочку. Сквозь полупрозрачные стенки можно видеть, как в соседних отсеках роится своя тихая жизнь. Что-то движется, распухает и лопается; выпучивается, отделяется, скукоживается и распрямляется. Затаившись, я чувствую, что за рядами ближайших отсеков пролегают мощные жидкопроводы Хозяина. Кажется, что по ним течёт его личная бесконечность. Она задаёт ритм всему: всем выпячиваниям веществ и рождениям новых неясных полусуществ.

Тело-мир мерно дрожит, успокаивая всё живущее в нём, и постепенно моё беспокойство гаснет. Я согрелся. С нежностью чувствую, что Летучий кого-то ест и что ему хорошо.

Я тоже наудачу всасываю маленький кусочек мякоти, выстилающей поверхность убежища. Казалось, никогда ранее я не поглощал ничего более питательного и необходимого! Мирное, близкое тепло жидкопровода расслабляет меня. Тёплое тело Хозяина – вот моя родина, настоящая родина, которую я не захочу и, кажется, уже не смогу покинуть.

4

Убаюканный сытостью, я представляю себе, как Хозяин носится над широкой рекой, заглатывая вместе с влажным воздухом громких и твёрдых существ и перемалывая их, перерабатывая под себя и накапливая упругую мякоть. А я уже живу в ней. О, как долго я стремился к этому! Как мечтал путешествовать по его телу, которое люблю!

Но сейчас меня утяжеляет усталость, клонит в сон достигнутая цель, и я решаю отложить путешествие на потом, когда свет прибавит яркости вовне и Хозяин будет метаться, пока не найдёт себе новое укромное место или не вернётся в прежнее логово. Он успеет. Почему я в этом так уверен?

Я удивляюсь сам себе. Интересно, ждёт ли там его кто-то подобный ему? Этого я не помню. Сама мысль, допускающая возможность существ, похожих на Хозяина, кажется мне жестокой. Не понимаю, почему она мучает меня. Мне хочется, чтобы он оказался единственным.

5

А я? Я – единственный? Я представляю, как, набравшись сил, я мог бы и сам начать делиться на «я одно», «я другое» и так далее, вплоть до последнего «я» в самом конце этой живой цепочки. Эта странная идея будоражит и будит меня.

Возможно, «мы», эти множество «я», поймём нашего Хозяина быстрей – все его мельчайшие процессы, все его желания, и тогда жизнь в его мире станет отчётливей. Для меня или для всех «нас»? А может быть, всё наоборот? И, размножившись, я перестану чувствовать что-то важное? Всё сотрётся и станет однообразным? Не будет ни прежней преданности, ни прежних желаний?

…

Слишком много вопросов.

6

Сквозь дрёму дезактивации всё возникает само: Хозяин смыкает свои невидящие глаза и переворачивается вниз головой, цепляясь за свод, сделанный из скользкого мрака. И рядом – о, жестокость! – его подобия. Точно сейчас меня нет, а вместо меня разворачивается реальность, сдвинутая вперёд. Подобные Хозяину висят звериными головами вниз, сгрудившись тесно, бок о бок. Над ними – слизистый свод, под ними – кромешный мрак.

Бездна, в которую всё уходит. Наверное, раньше я слишком много думал о ней. Вот под ними она и есть. А это значит, что преданность не бесконечна, увы. До моего Хозяина у меня был другой. Перед тем как выпасть в бездну, он отдал меня новому. Может быть, он и не выбирал преемника и это произошло случайно. Прежний хозяин что-то просвистел ему на прощанье.

Цепочка свистящих звуков, в оболочке влаги, влажного хрипа. С этой влагой из тела вылетел я. Тело прежнего Хозяина перестало быть для меня миром и кануло в бездну, которая всегда подстерегает всех.

Я упал на грубый покров нового существа и вцепился в одну из чешуек, что топорщились на поверхности. Влага высохла, а я остался.

7

…Когда прихожу в себя, оказывается, что камеры больше нет: стенки обвалились, мякоть, укреплявшая их, исчезла. Я в какой-то трухе. Кто разрушил моё убежище? Приходится прорвать оболочку соседней камеры. Она кажется мне слишком тесной. Новая? Она тоже мала. Что-то с ними не так! Что-то со мной не так…

Я открываю камеру за камерой, отсек за отсеком и не могу остановиться. В каждой и каждом я поглощаю кусочек мякоти, совсем крошечный, и взамен оставляю часть себя – сломанный вырост или фрагмент поверхностной ткани. Не знаю, может, это и не благодарность, а извинение. А может, просто след, по которому бы я когда-нибудь мог вернуться назад, в глотку. В некоторых отсеках я устраиваю тайники. Я боюсь сделать что-то резкое. Ведь это возлюбленное тело Хозяина. Я не понимаю, как мне его беречь, и спешу узнать его.

Некоторые из отсеков похожи на склады неопределённых субстанций. Некоторые населяют полусущества, не имеющие чётких контуров. Они реагируют на меня, изменяя цвет, будто предупреждают о своей враждебности. Они точно говорят: «Мы с тобой соперники за любовь и тело Хозяина, за его возможности. Исчезни, а?» Но я не собираюсь вступать с ними ни в какое – ни дружеское, ни соперничающее – взаимодействие. Они не участвуют в наших отношениях с Хозяином, и поэтому я не обязан понимать их стремления. Я не враждебен к ним. Я нейтрален.

Странно, что я могу двигаться так быстро, зная, что Летучий спит. Он почти замер. Отсеки смещаются и возвращаются в прежние положения плавно, точно скользят в чём-то тягучем. Жидкопроводы остыли. Перемещаясь и чувствуя всё большую тесноту внутри не поспевающих за мной отсеков, внезапно я догадываюсь, что распухаю. Я не знаю, что делать.

Как остановить это? Мне страшно. Я не хочу разрушать Хозяина.

8

Мои переживания теряют всякий смысл. Мир хозяйского тела превратился в войну.

Гром и грохот, столь непохожие на речь Летучего, оглушают, сминают, скукоживают меня. Я пытаюсь двигаться, из меня выделяется жидкость. Это тщета. Ужас сушит отростки.

Всё сигналит о том, что имеет пределы, – и тело-мир, в котором я нахожусь и которое полюбил. Хозяин становится маленьким, а я – совсем неразличимым. Близкие жидкопроводы разогреваются так, что всякое продвижение к ним становится невозможным. Влага внутри бунтует, точно забыла, в какую сторону течь. Стенки камер обрушиваются сами собой. Мир Хозяина превращается в беспорядочный поток разрозненных фрагментов.

9

Вдруг меня втягивает в какую-то полость и вот уже с силой тащит по длинному влажному каналу. Я завёрнут в скольжение. Невозможно ни за что уцепиться. Отростки рвутся. Тряска не прекращается: то становится более ритмичной, то снова опрокидывается в хаос.

Сквозь этот чад я узнаю слабую цепочку хозяйского голоса. И безо всякой чёткости можно разобрать отчаянье в каждой точке каждого звука.

Вместе с обрывками и обломками того, что прежде принадлежало Хозяину, меня бросает вперёд и втягивает назад, и это «назад» и «вперёд» столько раз повторяется, что в конце концов я перестаю их различать.

Глухо и грубо возникают чужие страшные голоса. Их рисунок некрасив. Они принадлежат врагам.

Что они делают с Хозяином? Как мне защитить его, если я так слаб и ничтожен? Мой Хозяин теряет силы. Хозяин мечется. Меня выбрасывает в глотку, пористое пространство возможностей. Дорога пузырчата. Я прикрепляюсь к одному из полукруглых пузырей. Отростки входят легко и без поломок. Конечно, пузырь – неудобная камера (да и не камера вовсе – так, какая-то форма). Но сейчас нам не до удобства.

А Летучий теперь не подаёт сигналов. Он не управляет никакими взаимодействиями. Мир его тела сейчас так холоден, что блокирует возможность различить, жив Хозяин или нет. Если он мёртв, это значит, что и я погибаю, потому что полусуществование без него не имеет для меня никакого смысла.

10

Но нет, это ещё не конец. Звуки за пределами хозяйского мира-тела требуют нас к себе. Злые силы. Они переливаются в двух голосах, и один из них всё ближе. Что-то непостижимо огромное поднимает нас с Хозяином и бросает в жуть, в отчаянье, в пронзительный звук.

Тело-мир жадно сжимается-разжимается, а я, вырвавшись из пузыря, бултыхаюсь в жидком секрете хозяйского горла. Сквозь толщи покровов сюда, ко мне, сочится ужас других существ и выделяемых ими веществ, смешанный с душным призвуком незнакомых событий. И вдруг Хозяин дёргается и яркое, разрубленное резкими полосками света и тьмы пространство вне его возникает как новая пугающая реальность. Питательная жидкость горла течёт туда, вон, увлекая и меня. Отломанные отростки остаются в камере-пузыре, а я плыву и теряю Хозяина.

Меня волочёт разлука. Сдвинутая вперёд реальность уже почти наступила. Но Летучий совершает последний рывок. Яркое схлопывается, и я откатываюсь к истыканному пузырю в глотке и снова вцепляюсь в истончённую стенку тремя оставшимися выростами.

Мой Хозяин жив. Под нами шевелится страх. В нём томятся подобия Хозяина, издающие измученные позывные.

Глава 2

Дорога

1

Мы упали в какую-то паузу бытия и теперь обложены несвободой: я, мой Хозяин и его неточные копии. Движение прекратилось. Желания исчезли. Стремиться некуда.

Страх за Хозяина притупился – не потому, что опасности больше нет. Её нет, как ничего нет. Просто этот страх сейчас кажется совершенно тщетным. Я не могу спасти моего Хозяина. Ни сейчас, ни потом. Могу только думать о нём, обо всём. Следить за тем, как меняется реальность. Вернее, моё понимание её.

2

А моё понимание сути всего изменилось.

Раньше я думал: существует множество миров и все они великолепно естественны. Они развиваются сами собой и связаны важными смыслами. Может быть, так, как я и Хозяин; может быть, как-то иначе. Его тело – моя родина, которую легко любить, в которой славно быть. Я поглощал её кусочки, но и сам был её крошечным «куском». Я был не один: множество полусуществ, подобных мне и отличавшихся от меня, виделись рядом, смутно. Мы не интересовались соседями, но жили и действовали, не мешая друг другу пребывать в Хозяине. Нас всех будил и убаюкивал единый ритм, этот равномерный ток бесконечности в его трубопроводах.

И я доходил до мысли, что мой Хозяин – возможно, такая же часть чьего-то тела-мира, как и я. Может быть, наружный мир Хозяина – это существо, чью огромность мне даже не представить; а земля, вода и воздух – это слои его непомерного тела, его токи, его мякоть. И в этом таинственном существе живёт мой Хозяин и его звероподобия, их звероотличия, холмы… А у «наружного» Непомерного, внутри которого живёт мой Хозяин, есть свой, совсем Невероятный Хозяин. И у него тоже есть Хозяин…

Хозяева есть у всех, так устроены миры и миры, которые движутся нашей любовью к ним. Вот безумная, прекрасная правда, которая думалась мне сама и представала передо мной как отсвет бесконечной череды миров, пронизанных разнонаправленной любовью.

Но оказалось, что это ещё не всё. Ещё не всё.

3

Произошло вот что: миры, их связь перерубили существа совершенно иного типа. Хозяин не может теперь свободно существовать в Непомерном – естественные пути нарушены существами, не понимающими всеобщего закона миров. Судя по голосам, они Гиганты. Куда крупней и сильней Летучего. Их сила, может быть, и не была злой изначально. Но с нами сейчас она играет какую-то злую шутку, смысл которой не выудить из естественной бесконечности.

Зачем эти Гиги (так я решил их называть) вмешались в нашу реальность? Что эти ложные хозяева, эти самозванцы хотят от нас?

Они действуют самовольной силой, но я надеюсь на одно – на то, что эти действия не натянуты ветром, не обусловлены общим законом вещей – и здесь, возможно, остаётся лазейка для спасения. Какая-то крошечная прореха в покрове сдвинутой вперёд реальности.

Она нужна Летучему. И я её найду.

4

Сейчас нельзя уходить в глубь Хозяина. Нельзя есть его, терять время на собственный прокорм. Я должен быть предельно собран. Необходимо затаиться. Прислушаться к происходящему и принять его. Это поможет приспособиться к Гигам. Понять те сигналы, что они посылают друг другу. Только после этого можно будет действовать.

Я различаю шумы. Судя по ним, похитителей двое. Оба звучат громоподобно, но по-разному. Один – настойчивей, другой – как бы отступая. Скорее всего, они сейчас переговариваются о нас. Я решаю записать эти звуки, вобрать в себя. Позже, вероятно, мне удастся понять, что они значат.

Некоторые сочетания звуков повторяются чаще других: «блеать», «пох», «нах», «aye». Думаю, их быстрее всего удастся понять.

5

– Ничё так охота?

– Ничё, блеать. Но было и круче.

– Да ладно, блеать! Клёво отоварились.

– Давай, шевели ластами, блеать.

– Иди нах.

– Чё, ты как дед, блеать? Она ж не тяжёлая.

– Вот и неси, раз такой умный, блеать.

– Мы так не договаривались, блеать.

– Иди нах. Хочу отдохнуть.

– Какое отдохнуть, блеать? Босс уже в лавке!

– Да хоть в хуявке. У меня идея получше.

– А ты не aye? Какая, нах, идея? С какого перепугу?

– А почему у меня, блеать, не может быть идеи?

– Потому что ты лох, блеать. У тебя их отродясь не бывало.

– Ну ты и придурок, блеать!

– Ладно, не лох. Давай уже, нах, колись.

– Покурим, тогда и скажу.

– Да хрен с тобой, блеать.

(Пауза.)

– Они там ещё не передохли нах? Чё-то затихли.

– Открой, блеать, крышку и посмотри.

– Нах надо. Ещё разлетятся нах.

– Стопе, а где мобила?

– Посеял, блеать.

– Иди ты нах.

– Да кому звонить в такую рань? Ты точно бнулся.

– Пропустишь бабки. Ты, видно, хочешь всю дорогу целовать босса в зад, блеать.

– Иди нах.

– Разве тебе не нужны нормальные бабки, блеать?

– Да чё ты темнишь, чё?

– Через плечо! Есть кто-то почище, разве непонятно, блеать?

– Серьёзно? Ну и кто этот хрен почище?

– Один доктор.

– Хероктер, блеать!

– Успокойся, придурок.

– И чё он хочет? Зачем ему наши мыши? Чтобы жрать? Такой богатый, блеать?

– Ты просто кретин! Он доктор наук, между прочим.

– Чё это значит, нах?

– А то, что он учёный, нах! Приборы, исследования, блеать. Все дела.

– И каких, блеать, наук?

– А тебе не пох, если хорошие бабки?

– Да в общем пох. А чё он будет с ними делать, блеать?

– Ну ты и тугой, блеать! Ясен пень, ставить опыты.

– Сам ты тугой, б твою ать! На херопыты идут другие мыши, блеать!

– А ты почём знаешь?

– Это все знают, кроме тебя, блеать.

– И какие-растакие?

– Простые! Белые! А не летучие, нах!

– Простые – это серые, блеать.

– А мне пох. Серые или белые. Но они не летают!

– Думаешь, я чё попутал?

– Говно вопрос попутал, блеать.

– Такие белые с красными глазами, да?

– Езда! Ну да, а какие же?

– Но он сказал… в смысле этот доктор… мне показалось. Да где же карточка? Можем позвонить.

– Посеял нах?

– Заткни глотку! В той куртке оставил, блеать.

– И мобилу тоже нах?

– Мобилу на зарядке, блеать.

– Ну ты и лох.

– Сам ты лох, нах.

– И скока бабок?

– Чё скока?

– Даёт твой хероктер. За мышь.

– Сказал «не обижу».

– Ну ты и лох. Ничё конкретного, блеать.

– Иди ты нах.

– Ну ты и лох, блеать.

– Иди-ка нах.

6

Звуки, знаки, сигналы, речь. Когда летит, мой Хозяин разговаривает со всем существующим. Он посылает сигналы и ждёт ответов. Не таковы Гиги: они не обращают внимания на существ иного типа и их языки; они говорят лишь друг с другом и как будто стараются друг друга заглушить. Задавить. Возможно, они вообще не ждут никаких ответов. Новое мешает им. Едва ли они что-то знают о жизни моего Хозяина. Она им безразлична. Насколько я понял, они даже не хотят становиться нашими насильственными хозяевами. Но они и не уничтожают нас. И это странно.

Для чего мы им?

В условиях, в которые они поместили Хозяина и его звероголовые подобия, кажется, невозможно выжить. Никого не кормят и не дают двигаться. Что это значит? Они хотят, чтобы все умерли?

Если жестокость – свойство всех Гигов, то я уже ненавижу их.

7

Но, может быть, они поймали Летучих случайно и просто не знают, что с ними делать?

Я не хочу скукоживаться от ненависти. Я мысленно болтаюсь. Пока меня не пронзает догадка: они поймали нас специально и не убивают, потому что собираются передать каким-то другим существам. И что-то получить взамен. Мы – чей-то будущий корм? Они хотят чьей-то благодарности? Я чувствую смутное сходство этой версии с тем, как я питался мякотью Хозяина, оставляя в его камерах сломанные отростки, и мне становится стыдно: так себе обмен, честно говоря.

8

Но если догадка верна, то кому же эти Гиги должны передать нас? Кто этот Доктор?

Встреча с ним может оказаться гораздо более трудным испытанием.

Бывают ли вообще Гиганты, лишённые жестокости? Эти вопросы разрывают меня. Нет-нет, нельзя расслабляться, Хозяин должен быть начеку. Я думаю, единственная возможность вырваться возникнет при смене мучителей.

Мне кажется, Летучий уже понял это. Пока мы под контролем двух Гигов, ощупывающих воздух с помощью звукосочетаний «блеать» и «нах», мой Хозяин может экономить силы. Он спит.

Я тоже включаю энергосберегающий режим. Но что это? Какой-то сбой общего ритма. Я пытаюсь представить, что это значит. Кажется, нашу неволю вместе с двумя грубыми голосами переместили в другую быстродвижущуюся неволю. Пещеру в пещеру, логово в логово. Ритм становится рваным и частым: тело Хозяина мотается, и я вместе с ним. Ни Хозяин, ни его копии не испускают ни звука.

9

А наружные шумы медленно нарастают. Они очень извне. Нет, конечно, я не могу, как Летучий, определять местоположение существ, выпуская голос на свободу. У меня нет голоса. Но чему-то важному я всё же научился у него. Чувству опасности. Ощущению пространства, смешанному с быстротечностью всего. Разнотечностью.

И сейчас это пространство, в которое мы влетели и которое я не могу видеть, но всё-таки чувствую, стало разноголосо-громким. Миг – и внешнее замерло. И теперь тесное логово, предназначенное для Хозяина и его подобий, подняла и несёт грубая сила.

Громкоголосица обрушивается на нас, и очнувшийся Хозяин начинает метаться, испуская во все стороны прерывистые звуковые цепочки.

10

– Простите, пожалуйста, это вы продаёте рукокрылых? Что у вас в корзинке?

– А тебе какое дело?

– Уважаемый. Да погодите. Ведь я уже говорил с вашим коллегой. Делал предзаказ.

– А, так ты доктор! Коллегой, блеать! Я просто не могу!

– Я работаю в лаборатории. С вами мы не пересекались ранее. Я говорил с вашим товарищем.

– Брателло, подгреби-ка. Ты правда знаешь этого типа?

– Кажется, это тот. Доктор.

– Кажется, блеать, или тот?

– Он.

– И чё ты хочешь, доктор?

– Мне нужны две особи. Летучие мыши. Самые крупные. Покажите.

– Тише! Босс услышит. И скока дашь?

– В какой вам валюте?

– Да тише ты! Э… в зелёных.

– А ты не aye, брателло? Нах нам доллары?

– Дурак, блеать? Это ж мировая валюта. С ней ничё не будет. Чё бы ни было.

– Я могу и в долларах. Назначьте цену.

– Сначала ты.

– Триста за обе особи.

– Четыреста.

– Договорились. Пойдёмте со мной.

– Погоди-погоди. Ещё надо выбрать. Брателло, остальное сдашь боссу, да побыстрее. Чё-то они притихли там.

– А я не пойду с тобой?

– Тише! Нет. Открывай.

– Блеать! Они уже передохли!

– Молчи, кретин. Одна дышит. Как раз для доктора. Давай двести и забирай нах.

– Сначала мышь. Кладите сюда.

– Сначала зелёные!

– Да за кого вы меня принимаете? Вот, ладно.

– Клади ему мышь.

– Спасибо.

– Если чё, мы пока ещё тут, доктор.

– Спасибо. До свидания.

– Ну, бывай.

11

Мой Хозяин берёт удар на себя. Я защищен крепостью его нёба, которое сейчас – моё небо. А я не могу дать ему ничего, кроме клятвы не покидать, не оставлять. Почему я так часто думаю об этом?

Хозяина несут прочь от его молчаливых собратьев-копий, прочь от громкоголосых грубых Гигов, в какую-то жуть, в неизвестность. Он обо мне не знает, но я люблю его. Я – секрет Хозяина, даже от него самого. Я плаваю в секрете, который он выделяет, и стараюсь сосредоточиться на жизни. Я хочу, чтобы Летучий выжил.

Я боюсь сдвинутого вперёд мига.

Глава 3

Лаборатория

1

Хозяин тих. Его пузыри пахнут жидким ужасом. Я хочу есть, но изо всех сил сдерживаюсь. Где мы, неясно. У нас новый Гиг. Он произносит мало звуков и, похоже, устроен иначе, чем те грубоголосые двойники, которые несли нас раньше. Он спокоен и перемещается равномерно. Отсутствие хаоса вокруг него пугает ещё больше, чем громкоголосица и переворачивание. Я чувствую нарастающую тревогу Хозяина, который почему-то не спешит обследовать обстановку с помощью сигналов. Когда он наконец раскрывает зев, обнаруживается, что голос Хозяина изменился. В нём появился привкус тоски. Я теряю отростки, подпитываясь им.

Нас вносят в пространство, которое глушит звуки извне и что-то делает с ними внутри. Мой Хозяин кричит, но не может добиться ответа от стен. Его крик утыкается в покровы Гига. Зло не исходит от горы тела. Она полна покоя и сосредоточенности. В общем пространстве, где теперь мы и наш Спокойный Гиг, есть внутренний отсек. Насколько я могу это понять. Нас туда выпускают. Отсек для моего Хозяина совсем невелик, судя по тому, что в полёте приходится всё время разворачиваться. Но всё же Летучий может двигаться, и это уже благо – небольшое, но улучшение его положения. Хозяин делает ветер и бьётся о какие-то поверхности, его глотка испускает цепочки звуков, но они рассыпаются, отталкиваясь от границ.

Странные стенки: кажутся воздухом, но оказываются твёрдостью. Крики, бесполезные для Хозяина, позволяют мне всё же кое-что распознать. Я учусь воспринимать реальность искажённых звуков и неопределённых состояний.

2

Из ниоткуда возникают подобия Спокойного. Сколько их, непонятно. Мне кажется, они что-то волокут (я слышу жёсткие с выступами, ритмично соприкасающиеся поверхности). В нашем внутреннем пространстве обнаруживаются щели. Хозяин их нашёл. Где-то здесь – выход из псевдовоздушного отсека. Хозяин наваливается на стенку и кричит, я глубже прячусь в жалкий пузырь. Какая-то сила открывает часть стены, и Хозяин, жадно глотающий воздух подрагивающим зевом, оказывается схвачен. Я понимаю, что мы в лопасти Спокойного Гига. Она покрыта чем-то слишком душно пахнущим. Хозяин уже не смыкает зева. Тело его сотрясается.

Вокруг царство белого звука и равномерно звенящих частей, которые размываются. В глотку Хозяина катится неизвестное. Это вещество. Жижа. Спрятавшись в пузыре, я вижу поток полусуществ, смываемых в хозяйскую бездну. Среди них есть совсем простаки, складчатые единственки; есть и сложные, состоящие из просвечивающей оболочки и разноцветной жизни жгутиков и прочего наполнения. Есть похожие на меня. Как быстро они проносятся! Я не успеваю обменяться с ними ничем. Меня удивляет горечь, которая наполняет меня при мысли об этом.

3

Жижа, кажется, пришлась Хозяину по вкусу. Он успокаивается, а я успеваю выпростать отростки из оболочки пузыря и схватить маленькое полусущество, вдавить его в себя и растворить в себе. Так себе перекус. Бессмысленный. Дающий ненастоящие силы. Я начинаю движение прочь от бездны, замирая, когда Хозяин вздрагивает. Функции его тела постепенно замедляются. Я всё ещё не решаюсь питаться им. Я не хочу отвлекаться. Я пытаюсь постичь, что происходит, и расслышать, что произойдёт.

Извне – обмен речевыми событиями между Спокойным и его возможными копиями. Я хочу зафиксировать сочетания звуков и отложить их в поры каталога, но улавливаю только обрывки. Голоса Гигов равномерно-похожи, и мне даже не удаётся понять – это говорят только Спок Гиг1 и Спок Гиг2 или есть ещё и Спок Гиг 3 и больше.

4

– аза – кокарбоксилаза – сиквенс – нуклеаза – рибонуклеиновая – пластина – рецепторы – иммуноглобулина – контагиозен – нуклеотиды – рибоза – пептиды – белки – геном – мутация – рандом – антитело – конфигурация – трудное дело – реакция – выборка – сыворотка – активация – рекомбинация – лимфоциты – эритроциты – тромбы – протомбы – домен – обуза – эксперимент – союзы – реактивы – паллиативы – вирус – папирус – вакцина – структура – медицина-натура – иммуногенно – внутривенно – эффекты – аспекты – прогнозы-дефицит – сахароза – тромбоцит – штаммы – программы – ошибка – машинка – спектр-коллаборация – аспект – дифракция – проба – микробы – бактерии – потери и…

5

…и всё опрокинулось. Угроза цвета ночной реки мелькнула сквозь бормотанье Гигов (мгновенный холодный блеск) – и вот расслабленное тело Хозяина уже вздёрнуто болью. В него вонзается острота, неизвестная живому миру. Нёбо/небо Хозяина раскаляется. Ай! Ай! Я усыхаю, сдуваюсь, исчезаю. Я чувствую дикую жажду. Во мне разрыв! Какие-то удлиненности опутывают меня. Мой разрыв начинает их втягивать.

Я не могу закрыться. Я поглощаю нечто против своей воли.

6

Хозяин тяжело дышит. Тело его наливается несчастьем. Он в псевдо-воздушном отсеке и мог бы полетать, но он только и делает, что выпускает цепочки жалобных звуков. Кому они тут нужны? Хозяин обречён на какие-то взаимодействия с Гигами. Вернее, их насильственные действия. С ним что-то сделали, но – странно – мне надоело сопереживать ему. Я устал. Во мне сгусток разочарования.

Всё кажется мутным от того, что Хозяин оказался таким слабым перед лицом новой реальности. Но с какой стати я воображал иное? В этом мире, исполненном разнонаправленных сил, всегда найдутся те, что превосходят твои. Ещё недавно меня даже не задевало то, что Летучий не подозревает о моём существовании. А теперь я думаю об этом, и мне тоскливо. Какой-то смысл улетучивается из всего, на чём бы я ни замер. Моим воображаемым отросткам больше не за что уцепиться.

Распад любви. Да что она такое? Она не вещество и не существо. Что же случилось? Что заставило меня думать о нашей общей жизни просто, без трепета? Неужели та жижа, которой Гиги напоили Хозяина? Или что-то ещё? Что-то, что вошло вместе с остротой?

Не знаю. Но чувствую, как становлюсь крепче.

7

Так – значит так. Пора и о себе подумать. Я протыкаю несколько пузырей, под оболочкой которых не обнаруживается ничего интересного. Обитатели камер давно превратились в какой-то сухой шлак. Я прокатываюсь по ним. В общем-то, выедать здесь нечего.

Голод ускоряет реакции. Я быстро забуряюсь в слои хозяйской глотки. Вот наконец не камеры, а подобие берега. Узкая река, кишащая деловитыми кругляками. Они плывут, перенося какие-то секретные вещества. Это же трубопровод Хозяина! Один из трубопроводов. Что за вещества и куда их надо доставить этим круглякам, меня уже не интересует. Взаимодействия внутри Хозяина подождут, как и возможные внешние события. Подождут! Ведь я так нестерпимо голоден! И только я отвечаю за сохранность «я».

8

Я бросаюсь в поток, преграждаю путь одному из пловцов и перехватываю его упаковку с пищей. Непривычный вкус, но ничего, сойдёт. Я чувствую необычайный прилив сил. Судорога жадности охватывает всего меня.

Я себе не очень нравлюсь таким – но пришло время действовать. Хватит всё время полагаться на свои представления о всемирных законах. Они описывают сдвинутую назад реальность! Миры уже изменились, и может быть, и законы тоже. В такой неразберихе это не определить.

Если бы у меня сейчас был хотя бы миг, чтобы прислушиваться к себе, тогда бы я, может быть, и переживал из-за какого-то превращения. Из-за того, что и я изменился и пока не знаю, чего мне от себя ждать. Но мне надоело думать. Я хочу жить. Летучий, пойми и прости (хотя, конечно, ты меня не слышишь). А перед кругляками в твоём трубопроводе странно извиняться. Они не обладают статусом самостоятельной жизни или полужизни. Просто бестолковые однонаправленные пластинки.

Я пожираю их ноши без сожаления, оставляя им свои фрагменты, обломки отростков. Мне не жалко – новые вырастут. А они, глупые пластинки, в отличие от Хозяина, теперь будут помнить обо мне.

9

Кажется, я слишком увлёкся охотой и подпиткой. Внешняя реальность осталась без наблюдения. А в ней что-то происходит. Стоп! Я чувствую мягкие шумы. Тихое приближение сдвинутой вперёд опасности. Летучий оживает. Я чувствую, как он пытается подняться, но что-то точно держит его. Его голос становится всё тоньше, всё выше и, уже неразличимый, прорезает барьеры и уходит вверх, в небо, которого здесь нет.

И вот я понимаю: тело Хозяина, мой непосредственный мир, куда-то ползёт. Нет, скорее, его грубо волокут. Кто-то волочёт, логикой движения непохожий на Спокойных Гигов. Тело-мир ударяется о внешнее жёсткое, я это слышу, замерев. Хозяин молчит. Он уже никому не может сопротивляться. И тут с меня спадает пелена, и с ужасом я понимаю, что произошло.

Это я виноват. Я отступил от него внутри себя, и это со мной давно. Я забыл о том, ради чего я в нём существую. Теперь я кажусь себе ничтожней самого бесполезного, самого мёртвого шлака отсеков. Ничтожней трухи от мёртвых существ. Так ли уж я полужив, я, жравший своего Хозяина просто так, я, забывший, что значит преданность и забота?

Я упустил, я пропустил что-то важное. Какую-то прожилку бытия, какой-то его каналец, вход. И теперь я теряю того, которого так любил когда-то, оказываюсь внутри его последней судороги. И внутри его смерти. Я заслужил это. Я, но не он. Кто-то страшный перерезает глотку Хозяина, перетирая еле живую мякоть острыми, твёрдыми разрывателями реальности. Все связи нарушены, все трубопроводы текут вон, все отсеки раздавлены, все уровни перепутаны.

Всё кончено. Мы с Хозяином летим в бездну.

10

– Ах ты, дрянь, что ты наделала?!

– May! May!

– Какой эксперимент, а?! И всё пропало. Тварь!

– May! May!

– Да как она открыла дверцу? Вроде плотно было.

– May! Мя-яу!

– Кто тебя впустил? Это невозможно!

– М-мя-яу! Мряв!

– Чья это кошка? Кто посмел? Уволить!

– Нмау-у, мр-р.

– Да ничья она.

– May!

– Не лаборатория, а проходной двор!

– М-му-у-ур. Мр-р.

– Пошла вон! Ребята! Надевайте перчатки! Взять её!

Тпт, тпт, тпт, тпт, тпт, тпт, тпт, тпт.

– Вот, вот она! Заходи сзади!

– М-мяв-в!

– Осторожней, чтобы не оцарапала! Она может быть заразной!

– Что вы ей вкололи, док?

– М-мяу!

– Лови давай. Не задавай глупых вопросов.

– Я не нанимался заражаться от ваших подопытных.

– Все вон! Все пошли вон! И её забирайте! Где уборщик?

– May! May!

– Он сейчас будет, док.

– Надо всё зачистить и простерилизовать тут. Ничего не трогайте. Перчатки в стирку.

– Ладно-ладно, док. Мы уже уходим.

– Эксперимент провален.

– Мы пришлём уборщика.

– И поскорее.

– М-мяв!

Глава 4

Рынок

1

Бездна оказалась настоящей, но только для Хозяина. Прежнего. Он в неё канул.

Мне тяжело сейчас думать о том, что я оказался более живучим. Отростки ещё хранят воспоминание о прежней привязанности. Отсутствующие отношения странно отчётливы. Как это понять? Я не помню, чтобы такое было со мной в сдвинутой назад реальности.

Всё ли я сделал, чтобы уберечь Летучего Хозяина?

Нет.

Сейчас ничто не спасает меня от знания о том, что я начал отрываться от него давно. Связь слабела. Моя – не его. Летучий не знал о моём существовании. Но разве это имеет сейчас значение? Важно лишь то, что это я успел его разлюбить. Как странно и страшно.

Разлюбить – получается, это и значит выжить.

2

Есть ли что-то по ту сторону бездны?

Я не понимаю, зачем думать об этом. Это ни к чему не ведёт. Это слишком остро. Летучий промелькнул, он уже канул. Это мы его отдали бездне. В его смерти есть наша вина. Моя.

Мне не с кем поговорить. Я не испускаю сигналов, которыми можно было бы обменяться с другими. Я беззвучен, я непонятен. Я незаметен. Моё «я» самозамкнуто, и я не могу объяснить всего, что понял сам, даже тем полусуществам, которые похожи на меня. Даже тем, кто вырастает из моих отростков.

И что такое это «я»? Кто я вообще? Остаюсь ли я тем же «я», переходя через испытания? А другие? Кто мне об этом расскажет?

3

Раньше я думал, что главное – это преданность. Она собирает мои растопыренные щупальца, мои разрозненные желания и кусочки впечатлений. Но вот она обманула меня. Закончилась. Я понял, что могу путешествовать от Хозяина к Хозяину, теряя одни реальности и получая другие.

Это больно. Это очень больно.

Это интересно.

4

Я вспомнил, как совершился сам перескок на другую прожилку бытия (понять – и забыть). Когда горло Летучего оказалось в пасти нового Хозяина, я только и смог, что использовать свой простейший трюк: внедриться отростками в первый попавшийся пузырь, чтобы меня не смыло в кисло пахнущее варево утробы. Я заставил себя забыть о Летучем. Новый Хозяин поглотил прежнего. Сначала убил, а потом сожрал. А я задержался в его глотке.

И всё.

Прощай и прости, Летучий.

Новый хозяин разговорчив. Я изучаю его язык.

5

Пока смог распознать лишь несколько звукосочетаний: требовательные речи возникают с длинным «а»; сомнения прячутся в прощупывающем воздух «м-м-м»; м-м-мурзыка завершения, гибкое владение ситуацией выражается в гаснущем «у».

Я вслушиваюсь в обертоны мягкости. Нарастание речи происходит постепенно: звуки кажутся такими же плавными, как и движения Хозяина. Он прекрасно ладит с воздухом, в который не поднимается.

Однако впечатление плавности обманчиво. Природа его движений непроста: мягкость обволакивает хватку и готовность к броску, подобно нежности воздуха, скрывающей жёсткость событий.

Новый хозяин движется необыкновенно.

6

– М-ма(у), м-мамум, мр-р. Не задерживай меня, Мурз. Не сегодня. Я не хочу, м-мне мнекогдау, мр-р.

– М-мя! Ну один раз! О, как ты пахнешь там-м-м! Стой, я сейчас тебя…

Кто-то иной, грубый и, кажется, более крупный, гулкий, говорит с Плавным, обдавая нас жаром своего тела-мира. Что ему нужно?

– М-м-мнет, м-мн-нет.

Из-за тряски плавнохозяйского тела жидкость трубопроводов разворачивается вспять.

– М-мя!

– Ш-ш-ш! Не см-мей!

Тело Плавного Хозяина вибрирует от негодования. Или от чего-то ещё – того, что я не понимаю?

– М-мяв! Ну куда ты?

Голос Грубого смягчается. Голос Плавного тоже оказывается неожиданно умиротворённым:

– Всё тебе скажим-м-м. Мна рынок мнаадо.

– За м-мя-ясом?

– Не твоего ум-ма-а дело. Покау.

7

Я пытаюсь понять эту встречу. Крупный двойник напал на нового Хозяина. Их взаимодействие было опасным и коротким. Оно сопровождалось сильной тряской, причём сначала тела-миры колебались по-разному; потом возник единый ритм и мне показалось, что произошло слияние двух существ в одно.

А потом они разделились, вернувшись к себе. Плавный остался, а Грубый пропал. Неразбериха реакций ушла, движения снова стали равномерными. Мягкий покой передался всем отсекам и сделал стенки их ещё более упругими. Покой сочился отовсюду, как туман.

И теперь я думаю: может быть, существа вообще подразделяются на два совершенно разных типа? На грубоголосых, крупных и властных, борющихся с реальностью за что-то (за пищу?) – и на других, более мелких и мягких, принимающих всё как есть, обладающих нежными, вкрадчивыми голосами?

Когда эти два типа существ взаимодействуют, то по воле крупных все они могут сливаться в двойные существа, и в это время их тела-миры могут обмениваться какими-то недостающими им свойствами. Необходимыми для выживания, лучшего приспособления к реальности. Властные получают мягкость, а покорные – силу (как-то так).

Они соединяются ненадолго: были «он» и «она» – стало «оно». А потом они опять распадаются, отправляясь по своим делам.

Если моя догадка верна, тогда мой Плавный Хозяин – не он, а она!

Не Хозяин. Хозяйка.

8

А я – полусущество. Я не живу, а полусуществую. Я не взаимодействую с себе подобными. Ведь полусущества не нуждаются в обмене свойствами с другими полусуществами. Нет, мы нуждаемся отнюдь не в своих подобиях.

Мы нуждаемся в Хозяевах. В тех, внутри которых мы можем быть.

А Хозяева исчезают. Они пропадают в бездне.

Откуда же они возникают? Из каких пропастей? Из какого утра? Какой тьмы? Какого тумана? Какой реки? Я не видел их возникновения. Для меня они точно уже всегда были. Но они сменяли друг друга, а я оставался. Я даже не знаю, сколько у меня было Хозяев. Я не помню сдвинутой назад реальности, иначе я бы исчез от тоски. Существуют ли они сейчас, в небытии, без меня? Каково им не быть?

Возвращается ли кто-то из бездны, а? Возможно ли это? Может быть, они из бездны и возникают?

9

Я не знаю, возможно ли деление существ. Могут ли они повторять себя, создавая копии или подобия, как мы? Все полусущества делятся. Например, я оставляю в камерах Плавной свои отростки, из которых могут произойти другие полусущества при определённых условиях. Это естественный, лёгкий процесс. Для этого нужна только пища. Наши «я» рассредоточиваются безо всякого смысла. Я не слежу за полужизнью своих копий.

10

Нас обступает разноголосица. Я прекращаю вскрывать новые отсеки. Хватит проникновений. Я хочу выбраться из гущи и пищи и оказаться свободным в хозяйской глотке. Я надеюсь понять, что соответствует шуму извне.

Реальность Летучего была приглушённой замесью тьмы и света. А теперь, мне кажется, наша реальность – свет. Я хочу его ощутить. Хочу понять, что значит день – даже если это опасно.

11

Ловкость, с которой Плавная маневрирует между дребезгом, топотом и шуршаньем, восхищает меня. Она вбегает в запахи.

Я выпрастываюсь из мякоти горла и болтаюсь в слизневой жидкости. Её очень много: она всё поступает и поступает из горловых резервуаров. Плавная дышит очень часто, приоткрывая и закрывая наружный мир. Запахи резче света. Они устойчивые и сменяются, не смешиваясь, целиком. Громкость разноголосицы даже теряется в них. Я думаю, что здесь, в этом насыщенном пространстве никуда не сдвинутой реальности запахи тоже становятся речью, которую я бы мог освоить. Понять, откуда они идут, кому принадлежат.

Плавная так независима и непостижимо ловка, что, кажется, она ускользает ото всех – от своих жителей-полусуществ, от существ и Гигов внешнего мира. От нас и наших возможных привязанностей. Она убегает от всего.

Я понимаю её. Плавная вызывает у меня любопытство. Жадность безнаказанного интереса. Ни больше ни меньше. Но, думая о ней, я не забываю о себе. Я могу убавить силу интереса, когда захочу. Может быть, всё дело в том, что после гибели прежнего Хозяина я боюсь привязываться. Прохлада любопытства позволяет оставаться закрытым. Я не служу новой Хозяйке. Я путешествую в ней.

12

Ой!

Пока я думал, что-то произошло. Мир рванулся и опрокинулся. Плавная уже – Неплавная! Она обожралась запахами. Р-раз – пасть раскрылась и сомкнулась. Теперь она держит новое чужое душное, которое затыкает свет. Запах ужасен. Это мёртвое тело-мир. Слизневые потоки всё извергаются. Меня несёт к мёртвому. Как же холодно!

Ох! Всё сотрясает оглушительный крак. Следует удар, от неожиданности которого пасть разжимается, и я вместе со своим ужасным мёртвым пристанищем оказываюсь на свету – без Хозяйки. Мне жутко. Гомон, громовые крики, удар, удар.

– М-мя-яв!

Мы снова в пасти Плавной. Над нами громовые голоса Гигов. Они орут: «А», «О», «Э», «У» (больше я ничего не понимаю). Я отчаянно пытаюсь прикрепиться к влажным покровам гортани, я не хочу быть с мёртвым. Вдруг оно пропадает, и вот уже свет застит живое; Хозяйка ест что-то обдающее всех её жителей, оказавшихся на поверхности её крика, чужой, горячей и сладкой жидкостью. И вот уже меня швырнуло в разрушенные слои чужой мякоти, вываливающейся из отсеков.

Р-раз – и Плавно-Неплавная исчезла. Р-раз – и перепутанные слои и я взмывают вверх, на ослепительно-яркий свет, мучающий непонятным. Р-раз – и я в тенистой пещере. Это тоже гортань. Чья она, я не знаю.

Всё произошло слишком быстро.

13

– А! А! Ну где ты там?

– Сейчас, сейчас!

– Ты видела? За палец цапнула!

– Голодная, видно.

– Жалеешь её, да? Кошару эту? Лучше перебинтуй. Не могу сама. Сильно кровь идёт, чёрт.

– Я сейчас, потерпи.

– Чёрт! До мяса!

– Не облизывай! Давай я тебе полью. Так. Теперь надо обработать рану. Где у тебя перекись?

– Посмотри тут, в верхнем ящике.

– Нету. Только вата. Сейчас. Давай я тебе и губы вытру.

– Кажется, в сумке у меня были салфетки. Анти… антибактериальные.

– Ага.

– Поймать бы их всех и перестрелять!

– Кого? Кошек? Много их здесь. Всех не перестреляешь.

– Ты просто неисправима! Не забыла, кто тут пострадавший?

– Ну не сердись.

– А людей тебе, значит, не жалко.

– Я видела: люди дают кошкам обрезки мяса.

– Те, кто даёт, скоро прогорят.

– А ты за одну креветку чуть её не убила!

– Опять двадцать пять! Затяни получше.

– Так пойдёт?

– Угу.

– Зачем же так злиться? И вреда от неё никакого.

– Э, подруга, ничему тебя жизнь не учит.

– Всё-таки божья тварь.

– Слушай! Ты в секте зелёных, что ли?

– Нет. Но у древних египтян, например, кошки считались священными животными…

– Эй! Она укусила твою подругу! О чём ты?

– Прости.

– И ведь к лучшему товару пролезла!

– У нас, ты думаешь, самый лучший?

– Лучшие креветки на рынке. Королевские.

– Но запах уже у них, тебе не кажется?

– Нормальный запах, дурында!

– Как будто несвежий…

– Молчи. Ты тут недавно. У тебя испытательный срок. Вышвырнут и не почешутся! И кому потом отвечать за тебя, а?

– Прости. Просто у нас в магазине…

– Ну и где теперь твой магазин?

– Ты же знаешь.

– Откуда я знаю? Может, и правильно, что конфисковали.

– Зачем ты так?

– Может, босс твой обделывал кое-какие делишки?

– Ты это нарочно говоришь! Ты же знаешь, что это было несправедливо.

– Чёрт! Палец болит.

– Ослабить повязку?

– Не надо.

– Я рассказывала тебе: на него накатали донос. Он ни в чём не виноват.

– Да почем я знаю, кто виноват, а кто – нет?

– Хозяин был порядочным человеком.

– Порядочным сроки не дают.

– Это было давно. Судебная ошибка.

– Так уж и ошибка. Они-то дело подняли, проверили.

– Нет, просто он тогда в университете лекции читал, а на его место метил другой. Вот он и написал донос.

– Серьёзно?

– Ну да. Что-то политическое, но это между нами. Что чему-то не тому учит студентов.

– А что за лекции были?

– По философии.

– И потом тюрьма, а потом торговля креветками?

– А что тут такого?

– Ничего. Просто как-то странно: философ – и креветки. Философ-креветочник.

– Такова судьба.

– Я вот всю жизнь этими проклятыми креветками занимаюсь. И без всякой там философии. Как же мне всё это надоело! А тут ещё эти кошки! А если она бешеная?

– Просто сходи к врачу.

– На что? У меня страховка закончилась, а выручки пока нет.

– Давай я тебе одолжу.

– Богатая? Ты с ума сошла?

– Сходи, когда будет обед.

– Да как ты одна тут будешь?

– Как-нибудь справлюсь.

– Нет, я лучше в аптеку.

– Ну, сама смотри. Вы что-то хотели, уважаемый?

– Мне морепродукты, всего понемногу.

– А вам?

Глава 5

Открытие

1

Раньше я думал, что это невозможно. И всё-таки это произошло. Я оказался внутри Гига и теперь живу в нём. Движусь с лёгкостью, открывая одну хорошо обустроенную камеру за другой. Мне даже не требуется каких-то особых усилий, чтобы изучать нового Хозяина, – всё происходит само собой, так естественно, точно именно это мне и было предназначено. Вернее, новую Хозяйку (это Гиг по типу «она»). Я никуда не спешу. Как-то постепенно я начал понимать язык Гигов, а вместе с ним и систему их связей со всем существующим.

Гиги – существа с взаимоисключающими свойствами. Они сильны и многое могут, но всегда чего-то боятся. Это главное, что я понял в них. Страх пропитывает все стенки из отсеков, гибкие и прочные оболочки трубопроводов; это страх их текущих жизней, связанный с какими-то настоящими опасностями и нежеланием их принять. Страх, появляющийся исподволь, под покровом отваги жить, ничего не желающей разбирать. У каждого Гига этот страх свой.

Но, кажется, у каждого из них есть ещё один, более глубинный страх. Общий. Находясь в камерах Хозяйки, я могу к нему прикоснуться – он твёрдый, упругий, свёрнут в тонкие трубочки и лежит неприметно под более нежными плёнками и слоями мякоти. В тех Гигах, с кем говорит Хозяйка, я улавливаю его как звук (он кажется низким, почти неразличимым гудом). Глубинные страхи других Гигов реагируют на её страх, как бы подключаются к нему. Возможно, сами Гиги ничего не знают об этом.

2

Может быть, это отложенный страх их бесстрашных предшественников, живших в сдвинутой назад реальности. Нерастраченный страх предшественников, который был передан нынешним Гигам неизвестным мне способом. В обычной жизни Гига он не активирован, а тщательно свёрнут и как тайна упакован внутри центральных резервуаров, которыми оснащён каждый отсек гигантского тела. Отсеки и камеры очень разные – разных форм и размеров, разных условий для жизни полусуществ, населяющих их. Но тайна у всех отсеков одна. Когда этот глубинный гигантский страх по каким-то причинам активируется и выпускается, он быстро захватывает, заполняя собой, всё пространство отсека.

Тесно и липко в отсеках Гиганта, активировавшего свой глубинный страх.

Он разворачивается и разворачивается, прибывает и прибывает. Он вкусный, но по питательности, конечно, обманка: не даёт никаких сил, только ускоряет голод и жадность. Пожирая его, трудно остановиться.

3

Мой Гиг – довольно мягкая «она», слабоголосая, льющая полубессмысленную речевую жидкость, подобную жидкости трубопроводов, переносящей полусущества, пластинки, обломки.

Это «она», уже довольно давно существующая в наружном мире, который, кажется, называет «планета Земля». Моя Хозяйка уже успела от этого устать. Призвук усталости есть во всём, что она делает и говорит. Обычно она равномерна и будто слегка замедлена в движениях; слабая их энергия исполнена заботы обо всех, с кем она встречается. Для неё в этой заботе нет особого смысла и радости – об этом я догадываюсь по вялым процессам внутри её камер. Отсеки не освещаются; трубопроводы холодны, а большинство полусуществ внутри камер пребывают в режиме сна.

Так происходит при контакте со всеми существами, кроме одного. Судя по низкому и какому-то острому голосу, это «он». Его слова наполнены вибрацией и силой. Он называет Хозяйку «Ма», а она его «Лыш». Когда Острый Гиг разговаривает с Ма, его глубинный страх мною не регистрируется.

При встрече с Лышем Хозяйка оживает и её камеры и отсеки наполняет мягкий свет и тихий звон. Она вся преображается изнутри. Быть в ней теперь прекрасно. Голос набирает силу и становится похож на обещание чего-то несуществующего. Даже немного вязким – столько в нём нежности.

Когда Лыш уходит, к голосу Хозяйки примешивается обречённость на сдвинутую вперёд реальность. И всё. Нежность сохраняется как фантом, как воспоминание. Все процессы в её отсеках повторяются, и мне надоедает за ними следить. Я и сам наполняюсь какой-то скукой. Мне хочется замереть – точно на меня действует этот общий режим экономии сил.

4

Это длится до тех пор, пока в Хозяйку не проникает догадка о бездне, куда может кануть всё, чем она дорожит, и она сама. Эта догадка находит на неё как приступ, обессиливая всё тело. Но вот что странно: вместо того чтобы замереть, сберегая силы перед ужасом, тело-мир, наоборот, начинает разогреваться, течение жидкости в трубопроводах ускоряется так, что всё идёт кувырком. Слои перемешиваются, внутрикамерные полусущества толкутся, падают друг на друга, ломают и лихорадочно пожирают друг друга. Хозяйка кричит, извергая вовне всю оставшуюся в ней энергию. Она задевает внешние существа и разрушает неживые детали. Глубинный страх активирован и заполняет пространства, раздувая отсеки и разрушая их.

5

Нет, я не боюсь этих приступов Хозяйки, я продолжаю заниматься своими делами: открывать камеры и выедать из них кусочки; оставляя обломки отростков, двигаться дальше. Я не встречаю сопротивления. Попав в гортань Милой Хозяйки, я ушёл уже довольно далеко в изучении её тела-мира, но всегда могу вернуться по своим следам.

Я не боюсь кануть. Тот, кто не способен к самостоятельной жизни вне какого-либо существа, наверное, и не может ни жить вполне, ни исчезнуть вполне. Я много думаю об этом. Я понял, что существую только в Хозяевах, открывая их особенности. Живу познанием их. Сейчас у меня нет другого смысла и цели. Когда-то я любил Летучего и хотел раствориться в нём, но не смог. С тех пор я выращиваю в себе одно понимание.

Я знаю, что должен любить своих хозяев. У меня это не получается.

Ну так и что ж?

Понимание. Лучше, чем ничего.

6

Я и не существо, и не вещество. Но полусуществую. Мое положение не определено. А что, если я вообще никто? Если я такой же, как страх, переключатель реакций тех, в ком нахожусь? Несмотря на то что у меня есть отростки и возможность свободно думать, я и сам не знаю, насколько я жив, а насколько мёртв.

7

Печаль и утрата смысла – они ведь близки. Я кое-что понял об этом. В мире Гигов слияние печали и пустоты приводит к разрушениям чудовищной силы. А ведь ни печаль, ни бессмысленность даже не причины событий.

Или так: это причины, не предшествующие событиям, а, наоборот, сдвинутые вперёд. Это то, что наступает потом. Точно сдвинутая вперёд реальность пожирает кончик сдвинутой назад реальности. Милая Хозяйка и её жизнь позволили мне увидеть, что во внешнем мире Гигов события могут не вести к чему-то, а быть просто топливом для возобновления каких-то состояний. Наверное, события Гигов могут вообще не иметь никаких причин.

Иногда мне кажется: Гиги могут менять характер своих действий под влиянием не обнаруживаемых ими вещей – и это не обязательно чувства. Агент влияния создаёт какую-то краткосрочную связь существ и объектов; а потом он исчезает из взаимодействия. И остаётся пустота.

8

Мои мысли, может быть, теперь не так прозрачны. В них возникло что-то мутное, тяжёлое, оттягивающее назад. Но открылись пространства и пространства непонятного. У меня не было бы шанса узнать всё это, если бы не приступ, вызвавший нападение будущей Хозяйки на прежнюю. И это нападение не было местью за то, что Плавная утащила полагающуюся Хозяйке пищу. Пища оказалась просто сдёргивателем затаённого страха, разрушающего Хозяйку.

9

Когда на Милую Хозяйку находит облако ярости, кажется, что она не просто боится бездны, а бросает в неё кусок сдвинутой назад реальности, в которой, как ей кажется, она сама сделала что-то не так. Кусок своей жизни и вместе с ним всех, кто её населял. Но для Хозяйки в нормальном состоянии уничтожение живых существ и неживых элементов никак не может быть целью – наоборот, деля на всех свою печальную любовь, она занята заботой.

Выброс ярости куда-то вовне, освобождение от неё – вот единственная цель во время приступов. Возвращение к обычному режиму существования.

Наверное, этой яростью Хозяйка и кормит бездну, чтобы она её не тревожила. Конечно, это странный расход жизненных сил, которых у Милой Хозяйки совсем немного.

Я чувствую: она слабеет. Пора возвращаться в поверхностные слои глотки, хотя это довольно трудно: горло Хозяйки сотрясается, ходит ходуном, издаёт страшные низкие звуки. Яростная буря взбалтывает все полусущества, живущие внутри. Некоторые погибают. Те, что покрепче, становятся ещё крепче.

10

Жизнь Хозяйки делится на два внешних отсека, соединённых цепочкой множественных промежуточных событий и смыслов. Один отсек я называю про себя «шумный» (там суета, незнакомые Гиги, грубые разговоры, грохот падающих неживых элементов внешнего мира), другой – «спокойный».

Именно спокойный отсек принадлежит Хозяйке и Папаню (медленному Гигу, который по вечерам возникает рядом с ней, а потом проваливается в какие-то пустоты). Где-то поодаль находится Лыш; сигналы его присутствия рядом с Хозяйкой довольно редки. Голос Лыша звучит почти на той же высоте, что и голос Папаня. Но характер звуков разный: Папань говорит прерывисто и как бы нехотя, в сухих звуках много выщерблин. Это полуразрушенные, пересохшие звуки. Голос Лыша, напротив, свеж и непрерывен. Он называет Папаня другим именем – «Тец». Гиги любят давать друг другу странные имена.

11

Всё в спокойном отсеке состоит из «личного» и «лишнего». Я часто слышу эти наборы звуков. Первое надо беречь; от второго – избавляться. Иногда мне кажется, что Хозяйка любит лишнее даже больше, чем личное. Во всяком случае, лишнего у неё больше.

«Млчиженщна» – так обращается к Милой Хозяйке Папань, требуя это лишнее убрать. Отношения Хозяйки и Папаня строятся на взаимном непонимании. Но это непонимание каким-то образом им ещё интересно. Интерес точно висит на тоненькой трубке, жилке. Она отмирает, но всё же ещё держится. Хозяйке и Папаню кажется, что они обречены друг на друга. Папань в режиме спокойного существования разговаривает невнятно, и, если бы не Милая Хозяйка, я никогда бы не понял, о чём он говорит.

12

– Э-э…да…вт в наше вре-емя…младёжь вжала ста-аршх.

– Папань, ну хватит! Кха-кхе. Он тебя уважает.

– Млчиженщна! Кда он идёт? К девчке? Или на херву балтлогию?

Издалека влажный голос Лыша:

– Тец, успокойся. У меня всё хорошо.

– Ты ваще пнимаешь, чте к чму? Д мы с тваей матирью…

– Ма, как твой палец? А настроение?

– Палец уже заживает, милый. Настроение, правда, так себе. Папань. Ну перестань. Кха-кха.

– Ма, ты не простыла?

– Не знаю. Немного знобит. Выпью чая с лимоном.

– И чму вас тым учт в этих универ-верстетах? Ты пнимаишь, чт ткое жизь?

– Давай вызовем врача тебе, Ма.

– Не надо. Наш босс этого не любит. Только в крайнем случае. А я нормально. Ап-пчхи!

– Рысчхалась! Детали вы мня!

– Папань, перестань.

– Хрен вам. Млчиженщина! Кте ишачт на ево брзвание? Мею прав! Я мею прав знать, встрчаитси мой сн с девчкми иль нет!

– Кха-кха. У него всё в порядке. Дай ему спокойно позавтракать!

– Млчиженщна! Я хчу знать, нрмальны мый сын иль нет. Мею прав!

– Тец, всё ок.

– Нет, ты ботн иль кто?

– Лыш, не отвечай ему. Возьми бутерброды.

– Млчижнщина! Не вмешвайси, кыда мжчины гварят!

– Спасибо, Ма. Я поем в городе.

– Хорошо, милый. Не принимай близко к сердцу. Кха-кха. Береги себя.

13

И когда она приблизилась к Лышу и прижалась лицом (так они называют ту часть тела-мира, откуда идёт звук речи и куда уходит пища) к его высокому лицу, я был у неё в глотке (я и не спешил уходить вглубь её сладкой и усталой мякоти). Я оторвался от поверхности пузыря на внешней стенке и блаженно плавал в тягучей жидкости, нагретой её речью.

И когда она прижалась к нему лицом и произнесла неизъяснимо мягкие слова, став настоящей и радостной, слабой и любящей, из гортани к нему полетели капли её жидкой любви, потому что любовь и счастье, которые она в этот миг ощущала, до того насытили вязкую жидкость её горла, что эта жидкость целиком превратилась в любовь.

В одной из капель её горла – вместе со своими подобиями – оказался я.

Глава 6

Город

1

Лыш идёт по Городу – первый слой наружного мира за пределами своих отсеков Гиги называют так, – переходит дороги, исполненные разнонаправленного шума, сворачивает в переулки между домами (я понял: дома – это нагромождения отсеков для гигантской жизни). Я жадно запоминаю новые для меня понятия; молчаливый рядом с Папанем и Милой Хозяйкой, Лыш сейчас удивительно разговорчив: он говорит обо всём, что видит, обо всём, что сейчас происходит с ним. Но с кем говорит? Мне кажется, Лыш похож на меня – он разговаривает сам с собой.

– Ответь мне, Бель! Ну ладно. Тогда я тебе расскажу, какая смешная болонка идёт за старушкой в ярко-зелёных кедах. А на улице такое солнце! Так красиво бликуют окна небоскрёбов! Витрины кажутся жидкими. А в них могли бы отражаться мы. У меня сейчас такое настроение, что я мог бы рассказать тебе абсолютно всё. Ты хочешь? Ты там? Я уже на площади. Ребята катаются на скейтах. Ты слышишь? Крики отскакивают от стен, как мячики для пинг-понга. Возьмём ракетки и пойдём играть? Или ты устала? Бель? Ты не отвечаешь… Хорошо, я ещё позвоню.

Нет, не с собой. Лыш идёт и разговаривает с кем-то невидимым, а я держусь на его лице. Лыш сейчас кажется мне даже слишком живым, очень подвижным – и таким будто прозрачным, ясным. Мне нравится свежий ветер его речи.

Я тоскую по настоящей привязанности. Лыш, отправь меня в глубину своего мира!

2

Гиги могут с остервенением разрушать мир вокруг себя и сами себя. Но Лыш, которого так любит его Ма, свежеголосый Лыш – другой.

Я хочу понять, из чего ты состоишь, молодой мутант. Откуда в тебе столько света?

Моя капля – камера с плавным куполом и влажно-питательная среда в ней – ещё не до конца растворилась на ярком свету.

Она застряла между чешуями, потому что поверхность гигантского лица неровная, полная пещер и наростов.

А ты говоришь: «настроение». Ты говоришь о нём сейчас, говорил об этом и в своём пространстве, с Ма и Папанем. Я запомнил это звукосочетание. Что это такое? Может быть, одно из самых важных понятий недоступной мне жизни? Твоей? Прекрасной? Можно ли коснуться настроения? В каких камерах Светлого Лыша оно хранится, ты можешь мне подсказать?

Мне нравится, что ты говоришь об этом. Я чувствую, как ты распахнут сейчас. Странно, но ты, Лыш, радуешься тому же самому миру, который вызывает ужас у твоей Ма.

Да есть ли вообще у тебя тот глубинный страх, что отличает Гигов от других живых?

Хотел бы я это узнать.

3

Думаю, что настроение Гигов всё-таки не вещество. Это такой внутренний режим существования. Настроение Лыша медленно разрушается, потому что его собеседник, живущий под прохладной гладкой поверхностью непонятного объекта, не отвечает ему. Не отвечает и мне.

Лыш снёс мою каплю им, и теперь мы с похожими на меня отросточниками не чувствуем его лица. Мы расплющились на поверхности, под которой что-то тёмное, пугающее, мерцающее, – поверхности неживой, но нагретой. Вокруг нас множество невнятных, незнакомых полусуществ разных типов. У некоторых не отростки, а присоски. Некоторые вообще не имеют отчётливости. Они слабо шевелятся, издыхая. Другие замерли, экономя окружающую их влагу.

Свет беспощаден, наша камера с прозрачным куполом постепенно сжимается. Нам становится душно. Лыш, не бросай меня здесь!

4

Мне неприятно наблюдать, как мои подобия дерутся за крохи чего-то съедобного, обнаруженного и здесь, под этим сжимающимся куполом влаги. Это сомнительная пища. Такое впечатление, что они верят в то, что для выживания нужна только пища. Иногда мне кажется, что и многие существа уверены в чём-то подобном.

Это не так!

Я уже понял, что это не так. Так себе идея, подходящая только для совсем недолгого выживания. Как бы точнее выразиться… одноразового. На целую жизнь её не хватит.

Я не смогу чувствовать жизнь в себе, если больше не полюблю.

5

Я ощущаю мельканье улицы сквозь скукоженный купол – искажённые линии и пятна. Лыш движется очень быстро, грохоты и шелесты летят на него. Раз – и мы вместе со своим твёрдо-неживым поверхностным миром уже болтаемся равномерно, спрятанные за стену из какого-то слабо пропускающего свет вещества. Я смутно чувствую далёкие трубопроводы Лыша – сквозь стены и стены, покровы и покровы. Наш неласковый новый мир как-то связан с гигантским телом, но он состоит совсем из других частиц. Этот мир совсем мёртвый. Он не для нас – здесь некуда двигаться, нечего поглощать. Его поверхность скользкая. Не за что уцепиться. Не за непостижимость же?

Лыш тоже сейчас мертвее, чем прежде. Я это чувствую. Он идёт слишком быстро.

От его тёплого тела меня отделяют стены и стены, слои и слои.

6

Лыш останавливается. Теперь шумы окружают его со всех сторон. Сквозь грохот и скрежет пробиваются волны щебечущих, звонких голосов, похожих на птичьи. Я улавливаю отдельные слова: «вторая пара», «зачётный клуб», «испанский стыд», «да это антитренд». Я ничего не понимаю, но этот чирик кажется похожим на язык Лыша. Где-то рядом существа, перекликающиеся с ним свежестью голосов. Но всё-таки иные. Может быть, я ошибся.

Что-то Лышевое внезапно спускается на мёртвый мир, на котором пластаемся мы, а потом тянет его куда-то наверх. Я чувствую: да, это Лыш, это тоже его тело.

И не медлю – отодрав отростки от мёртвой поверхности, вцепляюсь что есть сил в неровный тёплый покров. Жизнь! Лишь несколько отросточников успевают последовать за мной. Остальные растворились в мёртвом.

Лыш тянет часть своего мира на свет. Я даже не сразу заметил, что она болтается вместе со всеми нами – полусуществами и крупными ползунами, ссохшимися чешуйками и угрюмой слизистой мазнёй, в которую мне совсем не хотелось бы влипнуть.

Нас шатает от тряски мёртвого мира.

Лыш что-то делает с ним – и оттуда доносится незнакомый голос Гиганта. Глухо, но близко.

7

– Чел, у нас проблемы с ударником. Да что? Опять забухал. Это надолго. Сегодня репы, похоже, не будет.

– Ли, – это говорит Лыш, – а с драм-машинкой мы что, не можем? Я хотел попробовать новое.

– Ну, не знаю, – продолжает Глухой Гиг, – как-то все уже настроены перенести. Кета, имей в виду, аренду подняли. Теперь пять пятьсот с носа.

– Ясно, – вздыхает Лыш. – Ищем другую базу.

– Хорошо бы. Ну, бывай.

– Бывай.

8

В свежем голосе Лыша растерянность, но не распад. Лыш задумчив (токи его трубопроводов замедлены). Он волшебным образом плавает в своих состояниях и будто крепко держит в своей лопасти-части не только нас, но и необнаруживаемые лучи, тянущиеся к нему от разного-иного во внешнем мире Гигов – я это помню, – на планете Земля.

– Ничего, – говорит Лыш неизвестно кому. – Ещё лучше: я сегодня совсем свободен.

9

Мёртвый мир исчезает где-то внизу. Я остаюсь с Лышем. Чувствую улицу, яркие промельки, фигуры Гигов, издалека приближающиеся к нам. Опиральца у них большие, защищенные светлыми грубостями. Я давно ничего не ел, и к камерам Лыша мне сейчас не проникнуть. Но мне не мутно, не трудно – мне интересно.

На Лыша наплывают звонкоголосые.

– Ой, привет, Чел.

– Привет, Человечек.

– Хай, Чел.

– Привет. Привет. Привет.

– Ты к Бель?

– Ясное дело, он к Бель.

– А не поздно ли?

– Это почему же?

– Ты что, не знаешь? Она уже с Чёрным.

Я слышу, как быстро бегут по трубопроводам Лыша полусущества и кусочки веществ. Кажется, они сейчас добегут до его глотки (там находится голос). Но Лыш не пускает их.

Звонкоголосые называют его «Чел». Я уже привык, что у Гигов может быть много имён. Всё-таки Гиги непостижимы.

Лыш молчит.

– А если она с Чёрным, я тебе не подойду?

– Хи-хи.

– Хи-хи-хи.

Лыш молчит. Его полусущества не добегают до глотки. А что такое голос? Из чего он состоит? Я не умею издавать звуки. Но я их слышу.

– Пойдёмте, девочки.

– У Челика сегодня неприятности.

– Похоже, они надолго.

Горло Лыша скрипит, точно туда насыпали сухих мертвецов:

– Просто не хочу разговаривать в таком тоне.

– Ага, Челик заговорил!

– О мама дорогая! Он подавляет нас своим величием!

– Своей воспитанностью!

– Хи-хи-хи.

– Ну ладно.

– Ну и чёрт с тобой.

– Сейчас она выйдет.

– Мало не покажется.

– Чёрный крутой.

– Он катает её на мотике.

– И почему одним всё, а другим ничего?

10

Звонкие голоса не складываются во что-то небесное. Они обещают вечное утро, но не похожи на полёты моего давнего Хозяина к реке. Они не прекрасны. Может быть, и могли бы быть струящейся водой, но в них слишком много лишнего. Примеси, муть.

И что означают эти примеси у Гигов, я пока не знаю.

Лыш не отвечает им. Его лопасть увлажняется. Он точно прячет меня от света, от улицы и этих мутных звонкоголосых существ. Вместе с несколькими подобиями я изо всех сил держусь на отростках, чтобы не упасть в потоки прозрачной смазки. Как хорошо, что он не дотрагивался ни до кого из звонких. Мне не нравятся такие Возможные Хозяйки (а это свежеголосые Гиги по типу «она»).

Вдруг лопасть раскрывается, свет окатывает нас со всех сторон. Лопасть начинает вибрировать. Навстречу нам движутся два Гига – маленький узкий, большой широкий. Светло-блестящий и тёмно-тенистый. Темней, чем пещера Летучих. Лопасти светлого и тёмного перепутаны, тела-миры вжаты друг в друга.

11

Но вот узкий светлый Гиг видит Лыша и отрывается от тёмного. Узкий Гиг близко. Волны голоса – нежно-текучего. Призрачный голос. Прозрачный голос. Голос-воздух. Он принадлежит не ему. Ей. Узкой. Это совершенно точно «она». Но она отличается от свежеголосых своего типа.

– Бель! Я рад тебя видеть.

Так вот кто такая Бель!

– Привет, Клавиш.

И снова Лыша назвали совершенно другим именем. Гиги странно пользуются своей речью – я начинаю подозревать, что в их системах нет ничего закреплённого.

– Я тебе звонил. Ты не отвечала. Но это ничего.

– Прости. Я… я была занята.

– Ничего страшного. Я записал для тебя голосовые сообщения.

– Я не успела прослушать.

– Неважно.

– Ты пропускаешь лекции?

– Это фигня. Мне было нужно увидеть тебя, чтобы сказать одну вещь. Послушай, Бель.

– Не надо.

– Я тебя…

12

Я вишу на лопасти Лыша, а она идёт вверх. Она притягивается к чужому лицу. Воздух вокруг розового и малинового пахнет сладостью и надеждой, сдвинутой вперёд реальностью.

– Не надо, – тихо повторяет Узкая Бель, и лопасть Лыша со мной, вцепившимся в грубый покров, так же тихо прижимается к этому нежному «не», пахнущему безмятежностью.

– Отвали от неё! – грубый голос разрушает пространство.

– Люблю.

13

Какое тугое слово! В нём упакованы миры, миры, миры. Голос Лыша раскачивается, как тихая ветка, как тихий и нежный ветер. Что-то удивительное звучит в этом голосе, не похожее ни на какие известные мне звуки. Я не знаю, как это называется. Лыш – какой-то невероятный Гиг.

Но я уже не с ним. Я барахтаюсь в сладости, в запахе цветов, нежном и влажном. Лыш близко, но уже недостижим. Я стараюсь удержаться, чтобы меня не смыло сладкой жидкостью. Узкая глотка Узкой. Здесь слишком прекрасно и слишком опасно. Здесь забвение-Гортань судорожно сокращается. Сейчас я уйду в неё. Я не хочу, чтобы ты была моей Хозяйкой! Бель, не смей глотать меня! Я тебя не знаю и не хочу знать!

Верни меня Лышу, эй! Я ещё не был в нём. А так хотел!

14

Влажный выход наружу приоткрывается, и я вижу близко промельк Лышева покрова, его приближающееся лицо, и как розово-влажный звук пенится на поверхности речи, искажённой трещинами. Там, за ними, – глотка Лыша и глубь его. Всё рядом.

– Закатай свои поганые губы! Она не твоя.

Тёмный Гиг бросает сгустки бессмыслицы. Существа не могут быть чьими-то, они не могут принадлежать другим существам. Ведь они способны к самостоятельному движению!

– Не надо. Клавиш, пожалуйста…

– Ничего не говори.

Узкая Бель и Лыш путешествуют на месте. Но, кажется, я их понимаю. Его тело-тень ещё близко. Ах вот оно что!

Он хочет слиться с Узкой, перемешаться с ней свойствами! И как я сразу не догадался! Он выбрал её. Он хочет втянуться в её сладость и наполнить её чем-то речным и небесным. Река и небо играют в его голосе. Небо и река вперемешку.

А может быть, вместо камер у этого Лыша – копия прекрасного наружного мира, уменьшенного до пространства его тела? И там – своё небо, своя река, свои дни и ночи, свои крики птиц, свои пещеры и свои Летучие? Дикая догадка пронзает меня.

Может быть, он вообще не Гиг? Кто он?

Я теряю его. Я теряю!

15

Своды узкого мира разжимаются. Трещины Лыша близко. Но следует удар. Бель отшатывается от Лыша, или это его отшатывают. Внутри Бель радуга, дождь, туман, мерцанье. Я прыгаю внутри её нежно-тревожного голоса:

– Не трогай его, Блэк!

– Бель! Почему ты с ним?

Задыхающийся голос Лыша. Я слышу глухие звуки катастрофы. Удар, ещё удар.

– Мальчики, перестаньте!

Всё в мире Бель прыгает от тревоги, но сладость не перестаёт изливаться в гортань.

– Это же случайность, Бель?

– Тебе не хватило, дебилоид?

– Ты можешь передумать. Я буду ждать!

Лыш говорит это с таким отчаяньем, точно уже знает, что реальность схлопнулась. Я это понимаю. Это как заранее отпустить в бездну. Ненастоящую. Но как будто самую что ни на есть чёрную бездну. И самому начать падение в неё. Третий голос становится мягче, хотя по-прежнему груб:

– Вали отсюда. Ты не понял? Она тебя бросила.

– У неё есть свой голос и своя воля.

Опять удар.

– Не надо, Блэк. Я только скажу ему два слова, – произносит переливающаяся нежность Бель.

– Два слова, и уходим.

– Прости, Клавиш. Я ничего не могу сделать. Я улетаю. Завтра. Не хотела говорить тебе раньше. Я буду учиться в Европе. Прощай. Не думай обо мне.

В переливающемся голосе Бель смятение, спутанная трава.

16

– Бля, а мне почему не сказала? – требовательно-громкий голос того, кого она называет «Блэк». – Так не поступают со мной! Э!

Тело Бель тряхануло. Её удерживают. Крупная дрожь тела заставляет меня прыгать.

– Прости. Я боялась тебя огорчить. Я хотела сказать, честно.

– Отпусти её!

– Заткнись, придурок! Это наши дела. Бель! Ты мне врала!

– Прости. Мне нужно собираться.

– Так не поступают со мной, сучка!

– Ты не смеешь оскорблять её!

– Подотри кровавые сопли и не лезь!

– Отпусти меня, Блэк.

– Ты серьёзно?

– Пожалуйста, – мягкий голос Бель собирается в твёрдый комочек.

Тело-мир Бель с силой отброшено и летит куда-то в пространство большого мира.

– Ну и катись. Ты ещё пожалеешь об этом.

17

Мы с Бель быстро отдаляемся от громко кричащей грубости, которая – тоже боль. Как и растерянность Лыша. Я никогда больше его не увижу. Я сразу понимаю это.

У меня был лишь один шанс остаться с ним – если бы он успел слиться с Бель. Нет, не целиком, а только краем растресканной поверхности, за которой – глубь, пещера звука, выражение мысли, выражение тяги к Бель. Слиться этим краем с её розово-нежным и влажным. И я бы тоже успел. Я бы перескочил к нему и сразу ушёл в глубину.

Бы, бы. К чему мне эта сдвинутая назад возможность? Она уже невозможна! К чему моя ярость? Неужели я тоже теперь знаю, что такое ярость?

Всё это ни к чему. Мы уходим.

Прощай, Лыш, мой идеальный несостоявшийся Хозяин.

Глава 7

Юность

1

Привет, Бель. Я начинаю догадываться, что моё прежнее понимание жизни Гигов было слишком простым. Я думал: Гиги состоят из нагромождения отсеков и камер, полных полусуществ и веществ, и ещё из так называемых чувств, о которых они иногда говорят; Гиги – тела-миры, пронизанные трубопроводами, по которым стремится тёплая жидкая жизнь, и чувства их напрямую связаны с составом той мякоти, которая выстилает отсеки и камеры; их чувства упакованы там в виде особых трубочек, и при определённых условиях трубочки разворачиваются и разливают по телу-миру свой чувственный туман; и это разные, ясно различимые чувства, которые каждый из Гигов мог бы перевести на гигантский язык.

Я думал: так с чувствами. Мысли же Гиги ловят из воздуха – они общие и для Гигов, и для всех иных существ на планете Земля.

Я ошибался, хотя и не во всём. Думаю, последнее верно, хотя Гиги – плохие ловцы мыслей (лучше они ловят ветер, летучих существ, скрытые угрозы). В Бель я увидел: камеры и отсеки могут быть совершенно не связаны с теми чувствами, что завладевают телами Гигантов. То есть эти чувства могут в камерах не храниться. Вернее, так: лишь некоторые чувства упакованы в виде трубочек в камерах, а другие приходят откуда-то извне (некоторые – кажется, с проглатываемыми веществами и объектами; некоторые – неизвестно откуда). И все (камерные и пришедшие извне) чувства смешиваются и впитываются в мякоть, и примешиваются к жизни-жидкости трубопроводов. Они управляют телами Гигов, заставляя их порой делать нечто такое, чего они совершенно не хотят.

То есть чувства Гигов в активированном состоянии – это какая-то бездноватая смесь. Попробуй их отдели друг от друга, когда они уже выпущены в тела и движут ими!

2

Я пробовал на вкус разные чувства Бель, окрашивающие её мякоть. Мне было сладко, кисло, горько, глупо, странно, весело, мило, нежно, остро, захватывающе, неприятно, необычно, запутанно, виновато, обманчиво, беспечно, лихо… А ведь есть ещё и загадочные примеси, которые вообще невозможно попробовать! Они не впрыскиваются в мякоть. Они вообще не имеют вещественного выражения. Это что-то неуловимое, существующее между камер. Порядок их. Такое, что заставляет камеры внутри гигантского тела перестраиваться особым образом. Это странные вещи. Может быть, именно их Гиги называют «красотой» и «музыкой». Они как-то связаны между собой. И всё это очень касается Бель. Думаю, это имеет отношение и ко всем Гигам. Может быть, это один из законов их существования. Возможно, не все Гиги его осознают; сами Гиги выбирают для себя другие законы. Но где-то между Гигами музыка есть, а в мире их есть красота.

Я буду долго думать о том, что это такое. Спасибо за открытия, Бель.

3

Жизнь Гигов, конечно, зависит от того, в каком состоянии мякоть их отсеков, насколько камерные полусущества и само время уже потратили её.

Но не с этой мысли нужно начинать исследование Гига. Живя в Ма, я не успел понять, что гигантское тело-мир запоминает всё увиденное им и хранит фрагменты внешней реальности внутри своих камер. Бель вся напичкана сменяющимися уменьшенными и видоизменёнными копиями реальности. Всё внутри неё переливается яркими цветами – постоянно и беспричинно. Всё это поглотить нельзя. Оно как бы не имеет сущности. Но оно показывается. И в этом много красоты и беспечности.

Нет, Бель состоит не просто из мякоти. Но и не из направленной на кого-то любви (из неё и тихого звона, возможно, состоит Лыш – правда, я так и не видел его внутренних отсеков). Её любовь не сосредоточена на ком-то одном – она размазана. Когда я врываюсь в камеры Бель, из них порой выпархивают едва различимые птицы и выбегают крошечные Гиги, среди которых мелькает и Лыш. Мимолётно. В первый раз это меня поразило. Может быть, Бель думает о Лыше даже против её воли. Она не осознаёт этого, но о нём помнят её камеры. Всё-таки Гиги – очень странные существа.

4

Мне вовсе не хочется поглощать мельчайшие копии тех объектов и существ большого мира, которых хранят камеры Бель. Но их и не съесть. Они не имеют питательного плотного выражения. Они и не жидкие. Может быть, это только очертания, оторванные от других свойств. Они так быстро промелькивают, что я не успеваю их коснуться.

Не знаю, почему я не видел такого в Ма. Может быть, тогда я ещё был слишком голоден, слишком жаден, слишком врезался в сытную мякоть. Она будоражила меня: я думал о питании, забывая обо всём другом. Вернее, ни о чём не думал.

Я тогда ещё не понимал, что, обладая статусом полусущества, я могу долго существовать без еды. Теперь я это точно знаю, как и то, что с каждым новым Хозяином моя тяга к познанию его свойств только увеличивается.

5

Бель состоит из ярких пятен, птиц, травы, крошечных Гигов и другого увиденного.

И ещё ей важны звуки, приходящие извне. Её камеры не запоминают их (в отличие от тела Лыша, я думаю). Бель захвачена музыкой и превращает её в ветер движений (а Лыш… думаю, внутри него музыка непрерывно звучит).

– Такая музыка подойдёт? – спрашивает она у Гигов, которые пришли к ней вечером. Я слышу звонкие и грубоватые голоса; все они свежи и неосторожны. Это молодые Гиги.

Я сейчас не ем Бель. Я сижу у неё в глотке и прислушиваюсь к колебаниям её узкого тела. В горле её разливается кисловатая сладость. Бель покачивается очень плавно. К ритмам её тела примешиваются учащённые ритмы чужих лопастей. Они трогают Бель. Она грустна. Я понимаю: Бель прощается с прежней жизнью. Всем нравится Бель, и она покидает всех.

6

Гром твёрдого и звонкого – чего-то принадлежащего Гигам, из которого они не состоят. Чего-то извне. Под громом мерный глухой шум и звуки заглатывания. Я знаю, как звучит гигантское поглощение пищи. Бель ничего не ест. Тело её совершает повторяющиеся плавные колебания, не имеющие отношения к наращиванию жизни. Она молчит и точно выхвачена из общего гомона.

Раздаются неловкие, скрипловатые голоса:

– Бель, иди ко мне. Посиди со мной.

– Нет, Бель, со мной. Или потанцуем?

– Чёрта с два. Она уже мне обещала.

– Да ладно. Разве тут по записи?

– Ха-ха-ха-ха (скрипящий, скриплый, разваливающийся на части звук).

– Ну и дурацкий у тебя смех, бро.

– Ха-ха-ха (ага, этот звук – «смех»; просто гигантский длинный выдох-выброс неупакованной энергии).

– Не волнуйтесь, дети, её хватит на весь этаж.

– Ха-ха-ха. На всю общагу! Бель, они растащат тебя по кускам.

И совсем другие, невысказанные слова теснятся за этими, легко и глупо вылетевшими из горла псевдохозяек. Они хотят быть как Бель. Они хотят быть Бель.

Гиги иногда хотят отказаться от своей сущности – я пока не знаю, зачем им это.

Бель молчит.

Грубые голоса:

– Чур мне нога. О, божественная нога!

– А мне другая. О, дайте мне эту ногу!

Внешние силы раскачивают тело Бель. Странно, что она не обращает на это внимания. Где она сейчас, в какой реальности? Сдвинутой назад или вперёд? Там, где она говорила с Лышем, или уже там, где никого из этих не будет?

7

Кстати, а где тот угрожавший Лышу Гиг? Я не слышу его отталкивающего голоса.

– Фу! Парни, не надо пошлости, – неестественно-высокие звуки.

– Вы просто ревнуете, девочки.

– Фи, – так звучит неуверенность и неточность.

– фу, – так звучит неуверенность и неправда.

Да, Гиги, похоже, часто говорят совсем не то, что формируется у них внутри. Почему, зачем? Неужели для того, чтобы получить какое-то непонятное преимущество над другими? Но ведь разница в характере звуков всё равно слышна. Ненастоящая речь не связана с телом-миром, его глубиной. Она случайна и будто сразу сама готова разрушиться.

– Бель, не улетай.

А это сказано с грубоватой нежностью.

– Скажи, что передумала. Да?

– Без тебя всё будет не то.

– Не то, Бель.

Эти слова звучат по-настоящему, и Бель наконец нарушает молчание (я вижу всполохи света и мельканье фрагментов гигантских тел – в мгновенья её звуков-выдохов – и вижу, как мои подобия летят к тем фрагментам Гигантов):

– Я очень хочу вырваться отсюда. Всё решено. Ребята, не удерживайте меня.

8

Вечер незаметно переходит в ночь, смех и музыка стихают, Гиги покидают жилище Бель, один за другим. Бель прикладывает к их примятым лицевым покровам раскрывающийся цветок нежности и прощания, мягкий и влажный, внутри которого – её горло, а там – я. Нет, она не любит никого из тех по-настоящему, и, может быть, потому и нет никакого риска для меня выйти за пределы тела Бель и уйти к ним.

Я уже готовлюсь уйти в глубину, как вдруг наступившая тишина полумрака разверзается требовательным глухим звуком. Удары о твёрдое. Бель идёт к стене провожаний.

– Кто там? Кто так поздно?

– Бель, открой!

Это Блэк. В требовательном голосе смесь нежности и угрозы. Я не понимаю, как это возможно. Ведь эти состояния взаимопожирающи.

Нежность Блэка звучит отталкивающе, но она настоящая.

– Впусти, Бель. Ты не можешь просто так уехать.

– Уходи. Мы уже попрощались.

Яростный стук в дверь. Тело Бель сотрясает медленная дрожь.

– Не-ет, малышка! Так просто ты от меня не отвертишься!

Раздаётся невероятно громкий треск (мы с Бель отпрыгиваем) и потом грохот рушащихся миров. Бель едва не проглатывает меня, но я успеваю забуриться в ближайший пузырёк глотки и не вылетаю вместе с её криком:

– Помогите!

9

Испугаться мы успеваем, спастись – нет.

Тяжёлое, тёмное, дикое наваливается на то, что только что было телом Бель и моим миром, а теперь трансформируется во что-то текуче-вязкое, облекающее интенсивное воздействие.

Я не знал, что стремление Гигов по типу «он» к Гигам по типу «она» может быть настолько угрожающим для всех, что похоже на уничтожение. Внутри Бель сотрясаются и погибают от ужаса миры и миры, существа и полусущества, отсветы виденного и отзвуки слышанного. Разве для этого сливаются Гиги? Почему это так раздирающе-убийственно?

10

Трубопроводы Бель разогрелись до невыносимой жары. Исчезли все, кто не обладал плотной сущностью: маленькие Лыши пропали, уменьшенные птицы, запах цветов и травы – всё это перестало чувствоваться. Тело Бель переносит удары чего-то упрямо-упругого внутри себя.

Это принадлежит Блэку. Идёт жёсткое взаимодействие. Бель словно омертвела и, полумёртвая, сочится чудовищным, непохожим на её голос криком.

Она мутирует. Ей сейчас уже ничего не нужно. Бель ли она уже? Кто бы это ни был вместо неё, но он/она не умрёт. Я это чувствую. Бель очень упряма. Бель – совершенный Гиг. Другим Гигам очень хочется её портить.

Я не боюсь покинуть Бель. Я сижу тихо в своём пузыре. Я не достанусь Блэку. Я не хочу иметь с ним ничего общего.

11

– Вот так, поняла?

Шуршанье, шварканье, шелесты слабых поверхностей.

– Вот теперь попрощались. Скатертью дорога, Бель.

Она вздрагивает. Вся вздрагивает, трясётся. Грохот грубых объектов. Удаляющееся «бутс, бутс, бутс».

– За что? За что? – Бель давится сухим звуком, а мой пузырь лопается.

Я тоже лопаюсь и безостановочно делюсь на множество новых «я», и следить за ними нет ни сил, ни желания. Я не хочу волноваться за них, за их выживание. Я сбрасываю отростки, они расползаются. И снова сбрасываю. Я не хочу думать о том, как жить. Я не хочу думать даже о Бель.

Провались в бездну, дурацкий мир, полный бесчисленных миров, каждый из которых страдает по-своему. Иди ты в бездну.

Глава 8

Аэропорт

1

Во тьме я бессмысленно ел Бель. Её камеры, в которых я оставлял частицы себя, вели себя странно: они колебались, качались, наваливаясь на другие и обрушивая их стенки. Мои отростки пытались соединиться с мякотью, ползти, вести самостоятельную полужизнь. Но я не следил за ними. Я безостановочно ел, врывался в камеры и поглощал содержимое. Даже не ел – жрал. Грубо, жадно. Камеры Бель прекрасно пахли, выглядели и звучали, когда я врезался в них. Но все они оказывались кем-то выпотрошены до меня.

Нет, мякоти в них было ещё довольно – упругой и свежей пищи. Но все они были свободны от тех неуловимостей, тех уменьшенных миров, которые высыпались и вылетали из Бель раньше, которые были так необыкновенны, что я не решался их присвоить. Да это было и невозможно. Даже коснуться – не то что поглотить. Они не имели вещественности – были бесплотны.

А сейчас её камеры ничего, кроме однородной, плотной и сладкой, свежей мякоти, не обнажали. Я просто тыкался в них и жрал и сбрасывал отростки, и они жили своей жизнью и на мне опять отрастали.

Никаких мелькающих, радужных, бесплотных версий разных миров и тел. Камеры и отсеки Бель точно забыли всё, что она любила. Всех. Изгнали и забыли. Теперь им было безразлично, как существовать. Они просто были.

2

Я не знаю, как теперь будет Бель. Неужели она так же, как и большинство жадных существ, тех, кому не хватает многого, будет охотиться на других лишь потому, что в них роятся бестелесности? Неужели и она, моя прекрасная Бель, станет уничтожать подобия чужих миров в ком-то – в ярости от того, что в ней теперь не вырабатываются подобия своих?

Так устроены тела опустошённых. Просто мякоть, бессмысленная и обречённая. Может быть, большой мир утопает в ней по самые отросточные основания? Может быть, иное в нём – невообразимая редкость, и то, что я увидел иное – Лыша, прежнюю Бель, – просто случайность, исключение из общего закона? Может быть, на самом деле нормально, что бессмысленная мякоть сама душит всё? И она – подлинное наполнение этого Мира миров? Изнанка его?

Может быть, я никогда больше не увижу внутри существ ничего неожиданного.

Мне душно. Мне худо от этой догадки.

3

Да, я знал это, конечно, знал: существа уничтожают друг друга ради собственного выживания. Существа не знают о полусуществах, а те поглощают их изнутри. Это дикие законы, но в них есть какая-то суровая, некрасивая необходимость (битва за еду и защита своего тела-мира – скучно, но необходимо). Однако никто и ничто не может гарантировать всем нам это самое выживание. Страх не выжить бессмыслен. Ведь мы не знаем всех миров, воздействующих на наш. И никогда не узнаем. Никто – ни существа, ни полусущества.

Я догадывался и раньше о том, что Гиганты и другие Хозяева могут быть существами для нас, но оказаться полусуществами для каких-то иных, ещё более невообразимо огромных существ. И, хотя Гиги не видят нас, они могут при каких-то условиях оказаться больше похожи на нас, чем это можно себе представить. Да, они кажутся свободней, чем мы, во всём (они-то могут самостоятельно двигаться!); но, возможно, сами того не подозревая, они тоже поглощают кого-то изнутри. Они остаются преданны ему, но, может быть, лишь до тех пор, пока их не выбрасывает в тело другого Сверхгиганта (допустим, это «Город»). И тогда они забывают о прежнем. То есть они ведут себя совсем как мы. Они как мы. При определённых условиях они как мы.

Да, Бель устремлена вовне, она хочет вырваться из своего Сверх-Гиганта.

4

Мне стоит большого труда остановиться на миг и вспомнить, в ком я был до Бель. До Лыша, к которому я стремился и в которого не попал, я ничего не помню. Странно.

Я делаю ещё одно усилие, чтобы замереть и не упустить пойманную мысль.

Да. Теперь я знаю и ещё кое-что: существа уничтожают других даже тогда, когда им не угрожает опасность погибнуть (от голода или от страха). Едят ради того, чтобы есть. И убивают, чтобы убивать. Убивают, чтобы доказать то, во что они верят. Переубедить. Мёртвые ведь не возражают и не сопротивляются.

Мне кажется, Блэк занимался убийством Бель. Не столько её сладкой мякоти, сколько населяющих её бестелесных объектов. Убийством бестелесной изнанки Бель.

Увы мне. Я понял ещё один, совсем не весёлый закон общей жизни: уничтожение может быть решающей репликой в разговоре двух не понимающих друг друга существ. Это открыли мне Гиги.

5

Утром тело Бель движется так равномерно, точно ночью ничего не случилось. Оно совершает привычные действия, трубопроводы не разогреваются, стенки камер не пружинят. Всё влечётся само собой. Я не слышу никаких голосов – я поглощён глубиной Бель и лишь смутно ощущаю, что на её собственную равномерность накладываются другие, более широкие колебания; ритм Бель то совпадает с ними, то выпадает из них. Бель молчит. Все полусущества, которые встречаются мне на пути, спят.

Я тоже отключаюсь, окутанный ложной тишиной. Я медленно падаю в какую-то ненастоящую бездну. Бездну-попытку. Я не хочу, но совершаю её. Сколько раз ещё я смогу вернуться?

6

Миг – и всё меняется. Тело Бель пропитано множеством голосов, но это не её звуки. Кажущиеся значения обманывают меня и, не развернувшись, угасают; на них наползают другие. Звуки хаотичны, источники их неведомы, и это задаёт вибрацию тревоги. Тревога, тревога – так теперь в Бель. Вещества её мякоти теперь слишком собранны. Готовность, упругость, плотность. Стенки отсеков отталкивают меня. Вскрывать новые камеры не получается. Мне приходится возвращаться по своим старым следам. Удивляясь произведённым разрушениям, я пробираюсь назад, к глотке.

Горло Гига для меня (я это запомнил) – начало всех возможностей. В глубине Бель, конечно, гораздо защищённей, но для нас, полусуществ, там, в глубине, уменьшается возможность распознавать звуки гигантской речи, звуки гигантских событий, и от этого привязанность к смыслу Хозяев падает.

Я и так потерял слишком много времени на бессмысленность. Я не хочу просто бездумно жрать.

Я хочу знать о том, что происходит с Бель. Знать – это ещё не любить, конечно, но это уже кое-что. Я хочу понимать, что происходит с ней и со всеми нами.

7

– Паспорт.

– Пожалуйста.

– В какую страну направляетесь?

– В Германию.

– Цель визита?

– Образование.

– Что у вас с рукой?

– Что?

– Синяк. Вас били?

– Нет. Я упала.

– Правда?

– Правда.

– Что вы собираетесь изучать в Германии?

– Историю искусств. Дизайн. Живопись.

– Вы рисуете?

– Да.

– Надеетесь стать известной?

– Не знаю. Как получится.

– Ну что ж, удачи.

– Спасибо.

– Хорошей поездки.

8

Так они поговорили: Бель и кто-то по типу «он», не имеющий отношения к Бель. Нам что-то разрешают. Мы варимся в сосуде шумов, преодолеваем какие-то препятствия. Сейчас движения Бель более отрывисты, чем прежде. Но в них есть сила. Сейчас мне славно чувствовать единение с Бель. Мне кажется, я начинаю что-то понимать. Она хочет отменить прежние события, связанные с её привычным пространством. Отменить, забывая. Это не так-то просто.

Если моя догадка верна и у Гигов есть свои Хозяева, для которых они лишь полусущества, возможно, что эти Сверх-Хозяева Гигов имеют такую форму, такую сущность, что я её и не смогу охватить и понять. Для меня они могут просто считаться пространствами, которым преданы Гиги. Например, Города, внутри которых есть улицы и дороги, подобные трубопроводам в телах существ. И убежища для Гигов тоже внутри Городов. Дома. Их собственные ближайшие миры, ограниченные стеной/ стенами провожаний/встречаний.

А ведь эта моя догадка не противоречит и предположению, что все эти Города могут оказаться лишь частями Сверх-сверх-гигантского существа. Возможно, везде, где кто-либо путешествует, проходят чьи-то тёплые трубопроводы. Может быть, таков невероятный закон существования высшей жизни, внутри которой строится гигантская, а внутри гигантской – наша, полуживая и полумёртвая полужизнь.

– Простите, моё место у окна, – мягкий голос Бель.

– Да, пожалуйста. Проходите.

9

Шум становится нерасчленимым. Приближается моя мёртвая фаза.

– Пристегните ремни безопасности.

Отовсюду нарастающий гул. Я в глотке, а глотка в глотке, а глотка в глотке… Я теряю связь с мирами, точно подныривая под изнанку реальности. Я опять проваливаюсь куда-то вместе с Бель.

…Да, вероятно, существуют разные виды бездн. Из некоторых возвращаются, из иных – нет.

– Чай? Кофе?

– Зелёный чай, пожалуйста.

10

Я чувствую: подобия, копошащиеся в повреждённых пузырях глотки, сейчас покинут Бель. Так странно понимать, что они – какие-то инварианты «я». Инварианты, которые существуют свободно, не задавая вопросов. Дожирая мякоть в и так уже вскрытых опасных камерах, они падают в жидкость, которая всё выпускается и выпускается из канальцев за нами. Эта жидкость – гибельная среда, разрешающая все противоречия.

Мне стоит большого труда не отдаться бездумному общему пребыванию. Оно меня блазнит. Мне хочется всё упростить и раствориться в единении с другими. Я такой же, как они. Я не один. Я впервые чувствую, что мне стало бы гораздо свободней, если бы я смог понять своих и принять нашу общность.

Я выпрастываю два отростка из трёх и тянусь к соседнему пузырю, за который держится кто-то на меня похожий.

Но не успеваю коснуться его.

Глотка Бель взрывается: «Кха!» Странно-гортанная недоречь! Широкий канал холодного света открывается резко, лопая мелкие пузыри, и ветер упрямства, возникший в Бель, выталкивает нас наружу.

11

Я только и успеваю, что вцепиться во что-то шероховатое, закрывающее выход из Бель. Я вишу на отростке. Тут не с чем соединяться. Это – не дышит. Я на шумосвету.

Опрокидывание всего: мелькнуло тепло Бель и исчезло. Теперь я во тьме неживого. Я могу только догадываться, почему меня выбросило из её нежного тела-мира, почему я сразу запутался в чём-то мёртвом, пахнущем воспоминаниями о сопротивлении.

Бель выдохнула меня с этим громким «кха». И я теперь в чём-то совершенно мёртвом, с мёртвой шероховатостью, в которой застряли отростки моих подобий, в капле Бель, быстро проникшей в мёртвое. Я размазан. О чём тут думают те подобия, что оказались со мной? Они, как и я, сейчас, вероятно, умрут. Мы покинуты Бель. Слабое утешение: наша мертвечина принадлежит Бель.

– Девушка, ваш платочек, вы потеряли.

Это говорится на каком-то другом языке.

– Спасибо, – на том же языке отвечает Бель.

Я бы мог вернуться к ней, если бы остался там. Но я уже отдаляюсь от Бель. Я на покрове не-Бель. Я окружён другим теплом.

12

Когда ты начинаешь кого-то терять (это не всегда происходит сразу – испытание неполной разлукой, как я понял, может затягиваться на долгое время, на маленькую или большую или даже бесконечную бесконечность), да, когда только начинаешь терять, всё учит тебя обманываться. «Нет, – думаешь ты. – Тот, кто мне важен, он ещё рядом. Он или она со мной, и это главное. Я ещё чувствую его. Я слышу его ритм».

Но это неправда. Я уже не слышу ритма Бель. Он уже перебит чем-то более энергичным. Резкое рассечение тёплого стоялого воздуха – это простая сила несёт меня, чтобы опрокинуть в прохладу. Оно раскатывает меня на странной полужидкой поверхности, плёнке. Мутной почти-прозрачности, под которой близко – чей-то жидкопровод. Грубая сила загоняет меня под эту слизистую плёнку и трамбует со странной яростью. Я теряю отростки и чувствую: меня здесь не хотят, я – помеха.

Я вижу теснящиеся снизу, под плёнкой, бестелесности. Их трудно узнать. Слизистое вокруг начинает наливаться яркостью и вспухает. Всё вытесняет меня, но выпрастываться некуда – сверху продолжает давить тёплая грубая сила.

– Простите, вы меня не пропустите? Что-то попало в глаз.

– Да, конечно. Пожалуйста, – голос Бель далёк.

Вместе с новым Хозяином мы отклоняемся от него; звуки ещё вибрируют, угасая.

– Пассажиры авиасудна, займите свои места. Самолёт входит в зону турбулентности.

Глава 9

Отчётливость

1

«Не паниковать. Намочить салфетку, приложить к глазу. Чёрт, и капель нет. Всегда беру с собой, а тут забыл. Приземлимся – и промою как следует. Думаю, ничего страшного. Соринка какая-то попала. Натёр, наверное. Не мошка же? В самолёте? Нет, конечно. Но глаз слезится, и какие-то точки плывут. То крупней, то мельче. А давно ли я был у окулиста? Не помню. Не было причин обращаться. А теперь какие-то точки. Мешают. Может быть, пора на обследование? Ничего серьёзного, конечно, не обнаружат, но на всякий случай? Вот только когда?

Э, да перестань. К чему эта паранойя? Это же просто соринка. В своём глазу бревна не увидать. Какое там бревно?! Сейчас все пройдёт.

С глазами не должно быть проблем. Со здоровьем у меня никаких проблем, всё тип-топ. Проблемы в другом. Вернее, сейчас меня волнует одна проблема. Отец. Вот это ходячая проблема. Не знаю даже, радоваться или нет, что настолько ходячая. Выходит в гости – и потом ищи его свищи. Хочешь не хочешь, а придётся мне этим всем заниматься. Всю жизнь мечтал. Он нами не занимался, а я им должен! Ну что тут сделаешь? Альцгеймер это называется. Прогрессирует быстро. Отца надо переубедить. Врачам он, видите ли, не доверяет. Зато доверяет приятелям. Не помню, чтобы раньше он был таким общительным. К нам с сестрой, например, его не тянуло. Да он годами, бывало, не мог с нами встретиться. Так был занят своими изысканиями, которые ни к чему не ведут. Был весь в себе и в своих наполеоновских прожектах. Ну и что в итоге? Вот это вот всё?

А я? Отец, неужели я так на тебя похож? Я ведь тоже стал трудоголиком. Кому лететь в командировку, они даже не спрашивают. Всё ясно – мне. Чёрт, глаз дёргается. Может, мне тоже ни о чём не помнить? Может, это выход? Ему-то сейчас кажется, что мы виделись раньше часто, что он приезжал, чтобы поздравить нас со всеми праздниками. Кажется, он нас путает с чьими-то другими детьми. В детстве я ещё ждал его, конечно, а потом перестал. Я и сам не помню, когда мы в последний раз виделись. Неужели когда я получал степень? Мама тогда была как струна. Он приехал, с трудом узнал меня, был растроган и, конечно, напился. Боже, боже! Как давно это было! Ну а чего ты хотел, а? Время летит, а люди не меняются. Верней, в них не меняется именно то, что и раньше мучило тебя. Между мамой и отцом, между молотом и наковальней, между Сциллой и Харибдой чёртово время летит быстрей, чем скоростные лайнеры этой дурацкой авиакомпании. И ведь её бездарная реклама кем-то щедро оплачена».

2

Мой новый Хозяин сейчас не говорит (никакого голоса не слышно), но я понимаю то, что он не говорит. Он это не говорит самому себе. Я считываю непроизнесённую внутреннюю речь. Я слишком близко к источнику его аутосообщений.

Это поразительно. Такой тесной связи с Хозяевами у меня ещё не было. Я очень близко к центру желаний и надежд Отчётливого Хозяина. Я точно перехватываю его мысли. Я начинаю в них обживаться. Как называется эта часть гигантского тела-мира, в которой я сейчас? Как я сюда попал?

Я прорывался сквозь ряды необычных отсеков. Их стенки были более тонкими, влажными и упругими, чем те, в которых я бывал раньше. Узкие трубопроводы пронизывали их насквозь, их оболочки были прохладны. После отсеков первого и второго уровня следовали камеры с удивительными приспособлениями, прозрачными и обтекаемыми. Они непрерывно испускали слабо колеблющиеся тени, которые переворачивались и наслаивались друг на друга, образуя моментальные отчётливости. Моментальные – увы, я не успевал их осознать, но догадывался, что они связаны с реальностями, с наружными и внутренними мирами.

Видимо, видел эти миры Отчётливый Хозяин нечётко. Но думал о них отчётливо.

Заворожённый приключениями теней, я не заметил, как прорвал узкий канал, трубопровод, уходящий в далёкие дали. Я упал в поток жидкости, кишащей мелкими тварями, пузырьками, пластинками, кругляшами и тонкими линиями. Мутный питательный поток повлёк меня, не давая пробовать подворачивающуюся пищу. Мои отростки соскальзывали, им некогда было цепляться и не с чем соединяться. Но вот меня вынесло к какой-то стене, и я врезался в выщерблину. Войдя отростками в мягкую ткань, я сразу почувствовал облегчение: ямки были точно идеально созданы для моих рецепторов. Здесь, омываемый потоком жидкости снизу, я и завис.

3

«Сначала к Анне. К Анне? Нет, пожалуй. Не сегодня. Завтра утром совещание. Благотворительные проекты, будь они неладны. Позвоню ей из такси, извинюсь. Нет, на свидание нет сил. И глаз проверить бы. Но это уже завтра. Ах да, отец. Придётся заехать. Не нравятся мне его сообщения. Просто хандрит старик или это алкоголь? Мне надо бы наладить контакты с его соседями. Договориться. Пусть присмотрят. Я не всегда же могу всё бросить и приехать. А он ещё забудет газ погасить. Надо бы оставить им сумму. Сделать комплект ключей. Наверное, он просто скучает, старый дурак. Жизнь прошла. Чего-то ему не хватает. Совести ему не хватает – это точно».

4

Мир, в котором мы, медленно падает. Мы – мой новый Хозяин и я и другие «граждане пассажиры», отдалённые Гиги, обладатели разных голосов, носители миров, способные к самостоятельному движению и нет. Эти голоса для меня сливаются в сплошной гул, в неопределённую музыку.

Я чувствую, как Отчётливый Хозяин покидает подвижное пространство опасных возможностей, которое он называет «самолётом»; самолёт сейчас никуда не движется. Хозяин перемещает свой гигантский мир внутри другого Сверхгиганта, его собственного Хозяина, Города, где не был и, возможно, никогда не окажется Лыш и в котором сейчас путешествует Бель, потерявшая меня вместе с каким-то шероховатым объектом.

Мне нравилась Бель; она познакомила меня с такой инвариантностью гигантских чувств, что теперь мне легче ориентироваться в разнообразных движениях Хозяев. С болью сожалений тоже меня познакомила Бель.

Я не знаю, было ли пребывание в ней любовью к ней, но расставание меня сейчас не мучает. Впереди – исследование новых миров, и что-то мне подсказывает, что Отчётливый Хозяин – только временная передышка.

5

Тык. Тык, тык. Тык, тык, тык. Пем-м.

– Привет, пап. У тебя всё в порядке?

Я приеду завтра. Сегодня не могу. Смертельно устал. Да, только что из аэропорта. Никак не могу. Я понимаю. Да, уже в такси. Да, к себе. Какой кран? Какой доктор Морган? Какие медсестрички? Я ничего не соображаю, пап. Не выходи из дома. Приеду к тебе завтра. После работы. Когда смогу.

Тык. Тык, тык. Тык, тык, тык. Пем-м.

– Дорогая, я прилетел. Как у тебя? А. А. Я понял. Сегодня? Ты понимаешь, что-то я сегодня неважно. Глаз. Кажется, в самолёте надуло. Ну знаешь, как это бывает? Сосуд лопнул. Да, ты права. Похоже, конъюнктивит. Завтра созвонимся. Нет, я тебя не обманываю. Нет, я не вернулся к ней. Анни! Да нет же, нет. Скоро буду в форме, обещаю тебе. Я привёз тебе кое-что. Тебе понравится. Кому? Да нет же. Это только для тебя. Целую. Анни! Ты ждала меня? Ну конечно, скучал. Дорогая, до завтра.

6

Путешествовать внутри Отчётливого Хозяина, деликатно выедать его камеры, не разрушая стенок, вслушиваться в его внутреннюю речь – и постигать, постигать, постигать, как он устроен, с кем соприкасается в Городе, отчего меняется его состояние, – для меня началась фантастически интересная жизнь.

Не привязанность, а познание резко вышло на первый план. Этот Гиг превратил меня в жадного уловителя мыслей – они выражались в звуках, связанных без красоты, без повторяющихся ритмических линий, но определённо и чётко. Мой новый Хозяин не казался ни совершенным, ни непостижимым. Он был понятным и становился ещё понятнее, и это давало мне возможность пополнить запас моих знаний о Гигах вообще.

Какой-то запас прочности для сдвинутой вперёд реальности. Я понимал, что нечто центральное в нём – такое же, как во всех других представителях его вида. Я допускал, что благодаря Отчётливому пойму их видовое ядро.

Мой Хозяин был простым и, казалось, лишённым многих оттенков чувств, которые были присущи тем, в ком я был до него. Но мыслил он более связно. Это были стройные цепочки, стройные постройки цепляющихся друг за друга аутосообщений.

Он не был разнообразным и противоречивым внутри себя. Он не тратил слишком много жара своих трубопроводов на действия и разговоры. В целом он был предсказуем. Я понял, что он старается оградить себя от любых действий и чувственных затрат, не связанных с самым простым способом самосохранения. Он многое считал лишним. Это стремление к самосбережению было так прозрачно в нём, что я уже мог немного ощущать сдвинутую вперёд реальность моего Хозяина.

Я начал приспосабливаться и к его Городу, открывая вместе с Отчётливым Хозяином разнообразие пространств внутри этого Сверхгиганта, который порой мне тоже казался существом. Я двигался в Отчётливом, а он – в Городе. По крайней мере, в этом мы были похожи.

7

Пройдя сквозь коридоры разнообразных шумов, Хозяин перемещается в пространство новых возможностей. Ему нужно какое-то вещество для смачивания пересохших камерных стенок, которые причиняют ему боль, и он перемещается в пространство избавления от боли. Оказывается, в наружном мире Гигов есть и такие. Кто-то должен дать ему избавление. Отдать или подарить. Я не знаю, почему Хозяина мучают какие-то слабые, обрушивающиеся сами собой стенки. Я вижу, как дёргается тянущийся откуда-то от них разветвлённый канал, передающий хозяйскую боль. Через те стенки я и проник к Хозяину. Я не трогал их – они полуразрушились сами, не составляло никакого труда уйти вглубь, и я теперь настолько далеко, что не смогу узнать, восстановила ли стенки жидкость со сложным названием, которое произносит звонкий и яркий голос какого-то Гига по типу «она». Я пока не понял, что мой Хозяин отдал этой «ей» в обмен на жидкость. Прозвучало звукосочетание «картой». Что такое это «картой», мне ещё предстоит выяснить.

Звонкий голос гаснет. Мы отдаляемся от него.

8

Я фиксирую ещё одно загадочное слово Хозяина: «такси». Оно звучит несколько раз, как требование. Потом Отчётливый произносит звукосочетание, похожее на «штрассе». Вскоре ближний слой наружного мира рассекает новый шум. Из ниоткуда возникает камера, в которую мы перемещаемся. Она движется страшными рывками, сама. Она заставляет тело-мир Хозяина накреняться. Слои его отсеков вытряхивают из себя разные полусущества, трубопроводы вскрываются и разливаются, заполняя все близлежащее пространство, а мои подобия и полуподобия падают в кишащую кругляками и жгутиками муть.

Я вишу на отростках из последних сил, прицепившись к самой плотной камере, и уже едва не ныряю к своим подобиям и полуподобиям, отчаянно несущимся в разогретой и бунтующей субстанции, как вдруг камера со странным именем «такси» резко останавливается. Я понимаю, что мы преодолели какую-то часть Города и наконец, покинув такси, Хозяин проникает в свою неподвижную камеру для постоянной жизни. Здесь гораздо тише. Все полусущества внутри Хозяина успокаиваются, а трубопроводы вновь входят в свои берега.

9

Внутри своей личной камеры Отчётливый совершает множество привычных действий, не вызывающих у него ни волнения, ни размышления. Вместо его мыслей я считываю шум льющейся воды и довольно приятные голосовые сигналы, которые звучат как «ла-ла-ла» и, кажется, не выражают никаких смыслов. Самые узкие трубопроводы равномерно растягиваются и сжимаются, и видимые сквозь полупрозрачные стенки бляшки, кругляки и жгутики постепенно организуются в какое-то ритмичное следование друг за другом. Заворожённый, я смотрю на них, постепенно замедляющих своё движение.

Мир Хозяина опять накренился. Нас всех качнуло. Выдернуло из своих мест и отбросило на другие стенки, другие камеры. Я ушёл в жратву и не успел заметить, как всё существующее здесь помимо меня замерло, зависло, и теперь, словно издалека, звучит настоящий, чистый внутренний голос Отчётливого Хозяина.

10

«Какой тяжёлый день. И зачем только мне понадобилась эта командировка? Всё можно было проконтролировать так, через контрагентов. Да я там ничего особенного и не выиграл. Зря слетал. Кажется, просто хотел вырваться. Развеяться. Но разве сбежишь от рутины? Нет-нет, я сам ею забаррикадировался от кого-то или чего-то. От себя? Может быть, и так. От себя тоже на самом деле и не забаррикадируешься, и не сбежишь.

Да ты сухарь, Хельмут. Попытался сбежать от своей собственной нелюбви. Ничего и никого ты не любишь. Ни себя, ни работу. Ни Анну, ни отца, ни будущее, ни прошлое.

Маму я, кажется, любил. В детстве меня любовью не баловали. Мама была холодноватой: с тех пор как я себя помню, я помню и все её поцелуи поштучно. Мама была строга. Она терялась, когда разрушался порядок. Теряла способность радоваться. Страшно было её погрузить в это унылое растерянное состояние. А отец? Ну, вот ему удалось. Он сбежал от всего этого. Увлёкся своей независимостью. Ну и что в итоге? Он зависим от всех, кто может с ним хотя бы поговорить.

Всё детство нам внушали: нужен порядок, прививайте себе любовь к порядку. "Любовь" – это слово звучало слишком сильно на фоне всего остального. Не сочеталось как-то. Торчало. Какой-то непорядок. Не может быть упорядоченной любви.

Я не знаю, что такое любовь. Надо быть честным с собой. Я не знаю ни что такое любовь к женщине, ни что такое любовь к себе. Неудивительно, что я никогда не хотел детей. Не думал о них. Я хотел чего-то иного, и оно всегда связывалось с работой, карьерой.

Успехом, возможностями. А теперь мне это поднадоело. Пожалуй, я теперь даже не знаю, хочу ли я хотя бы чего-нибудь.

Покоя. Хочу покоя. Надо уснуть. Завтра встреча акционеров. Надо спать. Не получается.

Я не знаю, как любят. Как требуют, знаю прекрасно. Съел собаку на этой чёртовой требовательности. Меня за это, кажется, почти ненавидят, а я – самый эффективный менеджер нашей компании. План продаж выполнен на 178 процентов. Я принёс столько прибыли! Но почему-то внутри я чувствую только убыль. Я бы потребовал от себя любить других. Я умею быть требовательным и к себе. Но так это не работает.

Мне очень жаль, что я не могу полюбить Анну. Она хорошая, а я не могу её полюбить. Требовать от неё любви ведь тоже нечестно. Я этого не заслужил. Мне с нею хорошо, но я же прекрасно могу без этого всего обойтись.

Пусть всё идёт как идёт. На большее я не способен. Неужели это правда? Моя жизнь уже схватилась. Иного не будет, не обольщайся. Надо спать. Спи, Хельмут».

Глава 10

Лихорадка

1

Ночью я поглощал Хозяина, выпрастывая культи рецепторов из мякоти камер, подкатывая к другим, не пренебрегая небольшими путешествиями в подмякотных реках, введённых кем-то в узкие русла и оттого таких вязких, густых, кишащих мелкими полусуществами и бессмысленными чешуйками. А Хозяин спал, время от времени вздрагивая всем своим гигантским телом-миром и вытряхивая нас из дальних закутков. Пока мы варились в нём, он отдыхал от нас.

Мои оставленные в пройденных отсеках отростки стремительно вырастали в подобия меня и действовали дерзко и самостоятельно, захватывая всё большие и большие территории Отчётливого Хозяина. Подобий возникло так много, что, теснясь, они начинали толкаться и биться друг с другом за места, близкие к еле тёплым трубопроводам. Они ломали рецепторы друг о друга и пытались не пускать соперников к лакомой мякоти камер. Озверев от этой толкотни, они врезались и вляпывались в любые оболочки и слои Отчётливого без разбора.

Я стыдился их; я чувствовал, что Хозяину вся эта возня тяжела; он колебался и вздрагивал, точно хотел стряхнуть нечто мешавшее ему, но не просыпался.

2

Внутри него было молчание. Мне было понятно, что он не осознаёт, что с ним происходит. А там, внутри, накапливался бунт.

И вот он прорвался. Полусущества и бляшки, увязающие в жидкости трубопроводов, взбрыкнули, повернули вспять, точно им передался дух бесконечной битвы существ за жратву, за жизнь. Вместо того чтобы плыть в привычном потоке, они стали самовольно менять направление, сталкиваться друг с другом и пытались подавить своей крошечной важностью соседних пловцов.

Так поступали все. Стенки трубопроводов вспучивались и втягивались совершенно хаотично. Тщетно я пытался увидеть какой-то порядок, единый ритм этих процессов. Ритма не было. Не было смысла и единой цели.

Я не мог повлиять ни на что, не мог защитить отдыхающего Хозяина, да и сам поддался скорости общего безумия, беспрерывно сбрасывая шевелящиеся от нетерпения рецепторы и регенерируя. Новые, ещё более цепкие, отрастали всё быстрей.

Я почти полностью заменялся с такой частотой, делился и обновлялся, что порой мне казалось, что я уже не просто неустойчивая форма жизни, лишённая полной вещественности, а настоящее существо, имеющее и вес, и важность, и устойчивость признаков, и какие-то виды общего сущего на меня. Общего сверх-сверх-…-сверхгигантского тела-мира. И что я уже не ошибка сущего, не случайность, а его долгожданный житель, спрятанный в глубине тела Гиганта, который так же, как я, прячется в теле другого, немыслимо гигантского тела, которое он называет «Город».

А Город жил и дышал в куда большем мире по имени «планета Земля», и – на плаву, на лету, провалившись в надорванный трубопровод и маневрируя в горячей субстанции между плоскими пластинками, собирающимися группами, – я думал, что и эта «планета», тело-мир, охватывающее все существующие Города, – тоже частица внутри кого-то непредставимо большего.

3

Я хотел быть полноправным жителем своего мира и желал тоже выращивать в себе незаметную для меня мелочь. Как все они. Как существа.

Думая обо всём, я доходил до дерзкой догадки о том, что все мы равно свидетельствуем о глубине миров. Разница между всеми нами лишь в величине.

Я чувствовал: я существую не просто так, без меня сущее было бы неполным, незавершённым, несовершенным. Как бы мы ни страдали от нехватки любви, от нехватки радости или пищи (каждому – своё), но общее, непостижимо огромное сущее не может не быть совершенным, если оно допускает стольких нас к существованию – даже если это существование полу-.

У нас столько возможностей быть сразу! Быть – прежде чем мы это заслужили.

4

А Хозяин мечется. В его теле катаклизмы. Я уже понял, что наши войны причиняют ему боль. Хозяину плохо. Он поднимается (мы все потекли в одном направлении) и тут же падает обратно (нас опять развернуло и отбросило назад). И опять поднимается. Речь его сознания доносится глухо, и – странно – она уже не связана в прочные цепочки, как раньше. В ней теперь туман, в ней разрывы.

«Совещание… нет! Что-то я… не в форме. Горло… где-то был термометр… где? Чёрт… отец… не могу ехать… надо… на час… позвоню Люси… нет… надо проконтролировать… обойдусь без завтрака… кофе… нет, всё-таки совет… рубашка голубая… костюм в полоску… еду… чёрт, зубная паста заканчивается… нет сил… голова просто чугун… выпить обезболивающее… да что со мной?.. Начать с таблетки… так, ещё одна… через полчаса должно стать легче… температура есть, но небольшая… 37,5… насморка нет… вот только горло… с собой пастилки… пораньше закончить… надо поберечь себя… отец подождёт… а как же Анна?.. Она поймёт…»

5

Внутреннюю речь Хозяина разрезает резкий звук. Отчётливый куда-то идёт, что-то трогает, что-то прижимает к себе. И теперь его голос звучит издалека, снаружи:

– Да? Прямо сейчас?! Я не могу. У меня совещание. Через час. Нет, не могу отменить. А что случилось? – Пауза тянулась долго, а потом в голосе Хозяина появились незнакомые мне интонации: – Ладно, пап. Не грусти. Я понял. Я приеду. Как освобожусь. Постараюсь скорей. Да, пап. Подожди немного.

6

Мы покидаем Дом (камеру для гигантской жизни) и отправляемся в Город (наружный мир Гигов). Сегодня Хозяин перемещается не в такси. Обнаруживается, что у него есть своя собственная движущаяся камера для путешествий. И такси, и личная подвижная камера – всё это, как я понимаю, объекты реальности, дополненной Гигами. Это придумали и сделали они, из обломков живого мира. Как – мне ещё предстоит разобраться. Это мёртвые объекты: они не обладают признаками самостоятельной жизни (здесь они схожи с нами, полусуществами) и нуждаются в энергии Гигов для исполнения своего предназначения. Без Гигов они совершенно мертвы и ничего не могут (а мы всё-таки не так).

Судя по вздрагиваниям разветвлённой сети тонких канальцев внутри Хозяина (я засекаю бегущие по канальцам сигналы), Отчётливый выполняет какие-то привычные для него действия (трубопроводы разогреваются совсем немного), желая отдать камере часть своей энергии. Он хочет, чтобы она сдвинулась с места. Вдыхает ли он в эту камеру свою волю? Да. Едет ли она на жизненной силе Отчётливого? Нет, думаю, этой силы не хватит для стремительного перемещения. Как же она едет, если трубопроводы Отчётливого еле теплы? Гиг командует мёртвым объектом, созданным другими Гигами, и подключает к нему силу каких-то других существ. Ему удалось их заставить служить ему. Гиги это умеют. Они могут менять естественный порядок вещей. Они подчинили себе подчинение.

7

Я предполагал это раньше: некоторые или даже многие Гиги ведут себя КЭ.К Хозяева наружного мира, хотя на самом деле это он – их Хозяин. Если он и проявляется в них, то всё-таки реально это они внутри него, а не наоборот! Похоже, у Гигов есть особая дерзость и хитрость, побуждающая их переходить границы миров, и это-то поначалу и отталкивало меня от них. Может быть, они забыли или даже вовсе не хотят знать о естественном порядке вещей. У них свои планы на Город, мне это теперь ясно.

И мне этих планов, наверное, не понять и не разделить. В этом какое-то противоречие: я хочу служить Отчётливому, я в нём; но в то же время есть нечто гораздо более важное, в потоке которого все мы. И это общий ход вещей.

Хозяин, ты заставляешь меня разрываться.

8

По всей видимости, собственные камеры для перемещения имеют многие Гиги, которые чувствуют себя уверенно в Городе. Вероятно, эти камеры и придают им такой уверенности. Что именно делает Отчётливый с камерой, я пока не разобрался. Но я представляю, что она такое. Когда Хозяин думает о ней, его внутренние отсеки начинают испускать безвещественные объекты с кажущимися очертаниями – маленькие подвижные камеры. Ненастоящие. Это только следы. Иногда я даже замечаю в этих бледных копиях скрюченную фигуру Гига. Всегда одного и того же. Я догадываюсь, что это Отчётливый. В его мыслях он, он и он. Так он устроен.

Хозяин доволен движущейся камерой. Он к ней привязан. Это расширяет мои представления о чувствах Гигов: оказывается, их любовь может прикрепляться не только к живым существам, но и к мёртвым объектам.

Хозяин мысленно разговаривает с камерой. Он называет её «Мерс» и «Брат». Разговоры сводятся к просьбам не подвести.

9

Перемещаясь среди разнообразных звуков наружного мира, мы довольно быстро прибываем в то пространство внутри Города, где у Отчётливого Хозяина необходимые дела. Я слышу голоса, чувствую подъём хозяйского тела-мира внутри какого-то спецотсека, а затем, убаюканный гулом гигантских голосов, произносящих множество непонятных слов, отключаю наблюдение и отдаюсь питанию. Я повисаю на стенке камеры нового для меня типа. Как далеко я забрался вглубь моего Хозяина! Стенка не рушится, но свободно пропускает часть моих рецепторов. Я всасываю какую-то осмысленную плоть. Я чувствую, что начинаю лучше понимать Хозяина, проникаться им. Мне это нравится.

Новые камеры устроены очень разумно. Похоже, в их мякоти растворены какие-то базовые смыслы, общие для всех Гигов. Я вижу ряды и ряды маленьких «умных» отсеков. Их атакуют мои подобия. Стенки упруги и напряжены, но Отчётливому сейчас не досаждает наша кормёжка. Он не обращает на нас, копошащихся, может быть, в главных камерах его тела, никакого внимания. Ему вообще до своего тела-мира сейчас дела нет. Кажется, он представляет себя каким-то будущим мёртвым объектом и говорит о нём с такими же позабывшими о своих телах Гигантами. Хозяину интересно.

10

Меня будит грубый шум извне. Резкая сила двигает мёртвые объекты. Гиги разговаривают враждебно, точно происходит какая-то битва между словами и голосами. С изумлением я узнаю неприязненный голос Отчётливого:

– Это значит, что он уволен!

– Не будьте так категоричны, Босс, – пытается ему возразить более мягкий голос, по-видимому принадлежащий Гигу другого типа, чьи камеры состоят из более рыхлой мякоти. Теперь я знаю другое имя Отчётливого Хозяина.

– Вопрос исчерпан! Я не потерплю корпоративной нелояльности!

Трубопроводы Хозяина разогрелись так, что уже заставляют его мякоть усыхать.

Хозяину плохо. Он бросается непонятными словами, по всей видимости скрывающими под собой целые свёртки гигантских смыслов, которые некогда разворачивать.

– Но…

– Никаких но! Должна быть ответственность за этот инцидент! Готовьте документы, парашют ему в размере двух зарплат – и пусть летит и катится к чёртовой матери!

– А…

– Не обсуждается. Приказ на подпись. Мне. Сегодня же!.. Нет, не сегодня.

11

Хозяин внезапно меняет положение тела, и вязкая смесь трубопроводов на миг замирает, не доходя до камер, которые мы осмеливаемся выжирать. Всё останавливается. Кажется, тело-мир покачнулось и начало крениться. Какая-то сила извне подхватывает Хозяина и вновь заставляет принять неподвижное положение.

– Что с вами, Босс?

– Хелен, воды!

– Это давление. Где тонометр?

– Может, просто усталость? После командировки?

– Непохоже. Вызовем врача?

– Ослабьте ему галстук!

– Влажная салфетка поможет.

– В офисе ему некомфортно. Везите домой.

– Погодите! Может быть, счёт идёт на минуты!

– Звоните в корпоративную клинику!

– Смочите ему виски!

– Помогите отпить! Поднесите стакан ко рту!

– Поддержите голову.

– Босс, сделайте один глоточек.

– Мы вызываем вашего терапевта? Да?

– Ответьте нам, Босс!

И сквозь всю эту суетню изменённый, но по-прежнему отчётливый голос Хозяина резко произносит:

– Нет!!! – И потом, уже спокойней и тише: – Всё в порядке. Возвращайтесь к текущей работе.

12

Полусущества, мелкие бляшки и бесчисленные аморфы, кишащие в трубопроводах, словно устыдились своего буйного существования и теперь живут тихо, тихо несут что-то по бесконечным каналам, скапливаясь в крошечных тупиках и постепенно выходя из них. Кажется, они уже забыли о былой жадности. Мы сейчас все как один точно сговариваемся вести рассеянное, ни на что не претендующее существование. Необходимо облегчить состояние Хозяина. Мы перебрали, радуясь своей защищённости в его теле.

13

Отчётливый, отклоняя предложения других Гигов, уже спускается в специальном отсеке куда-то вниз этого странного пространства, которое они называют «Офис». Это дом – и не дом, в нём, насколько я понимаю, неуютно быть, в нём удобно биться словами и разрушать то, что тебе не подходит, с помощью слов. Жить вообще в нём невозможно. Я не знаю, насколько велика не сдвинутая никуда реальность, которая происходит здесь. Сколько её можно вынести.

Хозяин говорит кому-то: «Завтра я буду», и его тело совершает усилие, чтобы толкнуть тяжёлую прозрачность и выйти вон. Хозяин для этого не произносит внутренних речей, но теперь, находясь в одной из новых осмысленных камер, я начинаю лучше понимать, что происходит извне. Я перехватываю команды, которые он посылает дальним уголкам своего тела для того, чтобы двигаться. Мне нравится моё положение: я будто стал связным между Хозяином и его миром.

14

Сейчас в смысловых камерах тихо звучит одно отчётливо-тревожное слово. «Отец». Я вспоминаю, что слышал его и раньше, в другом Городе. Вернее, слышал этот смысл. Звуковая оболочка была иной.

Я догадываюсь, что «Отец» – кто-то важный в жизни Гигов. Это существо, Гиг по типу «он», слабый, переживший многие взаимодействия и уже уставший от них. Уставший от жизни. Пожилой, пожилый. Возможно, для каждого Гига существует свой Отец. Возможно, они существуют только у Гигов по типу «он». Возможно, в наружном мире существует всего несколько Отцов, распределённых на большие группы Гигов. Но последняя догадка кажется мне наименее вероятной.

Так или иначе, но тому Отцу, о котором думает сейчас Отчётливый, требуется помощь. Это он просил её у Хозяина в сдвинутой назад реальности. Это он разговаривал с ним через пространства Города. Он, невидимый, был с ним в полутьме, во тьме и позже, уже на свету. Так или иначе, Хозяину стоит поторапливаться.

А он не в форме. Трубопроводы раскалились и мешают всем нам жить. Тело Хозяина внезапно содрогается до самых глубин, по нему пробегает властная волна чудовищно разрушительной силы. Она вытряхивает меня из смысловой камеры, она вытряхивает меня из хозяйского смысла! Вытряхивает меня и подобия из настоящей реальности Хозяина, в которой мы уже успели освоиться и обжиться. Увы! Увы! Нет больше никакой внутренней речи Хозяина, нет никакого смысла – есть только мякоть и перегородки, разрушения и траченная плоть, обвалы и обвалы.

Ещё волна, сопровождаемая глухим «ч-чх-хи», – и я лечу в стену. Мне кажется, она и отделяет смысловые камеры от всего остального в Отчётливом, от гигантского тела, ставшего таким чужим и опасным в единый миг. Вернее, отделяла, потому что волна, бросившая нас – взорванные бляшки, неопределившиеся полусущества, рыхлые аморфы и безмятежные, ничего не соображающие отростки, – эта волна уже пробивает стену, и нас засасывает, затягивает в какую-то слизь, в которой уже застыли незнакомые мне жильцы и обломки мёртвых объектов.

15

Я теперь почти совсем ничего не понимаю. Зато лучше слышу то, что происходит снаружи.

Полученные знания позволяют мне представлять, что сейчас с Хозяином.

Сейчас он неподвижен. Он внутри улицы (я помню: так называются трубопроводы Города). Завис, пытаясь остановить новую волну саморазрушения. Он дышит тяжело и громко, стараясь преодолеть сухость глотки. Я слышу эту сухость. Боюсь, в ней тоже похозяйничали подобия. Жаль, что я не могу заставить их остановиться. Я не могу сделать их вполне собой и заставить беречь Хозяина. И это странно, ведь они так похожи на меня.

Доступа к хозяйскому горлу у меня нет. В воздухе, который он втягивает, призвуки несчастья.

Но вот Отчётливый, как он это умеет, складывается и скрючивается, садится в свой Мерс, и мы начинаем быстрое перемещение в пространстве Города.

Всем нам тревожно – тому, кто снаружи, и тем, кто внутри. И Мерсу (едва ли он может что-то чувствовать, но, вероятно, может заражаться состоянием того, кто приводит его в движение).

Мы спешим.

Глава 11

Встреча

1

Отчётливый останавливает Мерс, выбирается из него и разгибается для самостоятельного движения. Я уже научился восстанавливать логику его действий. Иногда мне кажется, что я представляю себе и границы гигантского тела-мира, хотя несопоставим с ним. Кажется, что могу соизмерить его с теми существами, которые для меня различимы лишь по звукам, которые они издают. Отдалённым колебаниям. Но я и другие полусущества, подобные мне, – мы сейчас не там, где Хозяин вбирает в себя звук. Мы где-то поодаль. Мы болтаемся в жидкой слизи внутри иной части его обычно хваткого и властного, а сейчас такого растерянного тела.

Трубопроводы близко к нам. Они под нами, узки и горячи. Хотел бы я знать, как выглядит наше пространство снаружи. Я чувствую, что Хозяин становится совсем чуждым нам и точно борется с желанием выгнать нас из себя вон. Конечно, это кажимость – скорее всего, он и не подозревает о нашем полусуществовании. Из глубины его поднимается горячий ветер, и прохладный ветер вдувается извне, охлаждая горячность Хозяина, будто приходя нам на помощь и говоря: «Останьтесь!»

Сколько мёртвой мелочи оказывается рядом с нами вместе с ветром прохлады! Мы вязнем, вязнем. И вместе с нами вязнут обломки совершенно иных миров, прилетевших сюда случайно и смешавшихся с нами в этой общей питательной слизи Хозяина.

Он не знает о нас, но нас не любит. Он хочет от нас избавиться.

Я тоже забыл, что такое любовь.

2

Отчётливый Хозяин извлекает звон из какого-то мёртвого объекта, которого у него с собой не было. По крайней мере, раньше он таким не пользовался.

Звук настолько неживой и странно и пронзительно прекрасный, что, вероятно, он может служить сигналом к прекращению сдвинутой назад реальности и к началу новой. Наступили новые времена. Реальность сдвинулась. Откуда он взялся, этот объект? Где мы?

Хозяин совершает однообразные движения, не слишком резко взбалтывающие нас, и бормочет что-то вроде «Ндо сделть сбе ключи». Потом повторяется звон. По ту сторону Хозяина не происходит ничего. Пауза вязка, как наша слизь.

Со дна Отчётливого поднимается какая-то буря. Наша полутьма дрожит. Затем следует множество яростно-разрушительных ударов (глухих и тёмных), и он кричит, с силой выталкивая из себя каждый звук:

– Отец! Это я! Открой! Открой мне!

Ах, вот оно что. Мы у Дома его Отца.

Трубопроводы Хозяина сушат слизь и наши раздувшиеся от кормёжки полутела. Нам всем нехорошо. Отец не отвечает. Вероятно, Хозяин сейчас чувствует себя таким же покинутым, как и мы, попавшие в клейкую среду его недовыдохов.

– Отец, Папа!

У Гигов бывает несколько имён, я уже это знаю. Мне кажется, это одно и то же существо.

Не отзывается. Отчётливый в отчаянии – он уже никакой не отчётливый. Я нахожусь внутри Растерянного Хозяина. В мире Гигов все свойства способны переворачиваться, становиться своими противоположностями – вот ещё один закон, который я открыл впопыхах.

3

Наконец раздаётся далёкое «шарк-шарк» и глухой сип вылетает из-за какой-то перегородки, стенки, отделяющей нас от совершенно иных событий и обыкновений.

– Сына-а? Ты-ы-ы?

Голос Отца слаб и высок – точно он принадлежит не пожилому «ему», а усталой «ей» и её трубопроводы трачены тяжёлой жизнью. Отец называет Растерянного неизвестным мне именем. Для Отца он – не Босс.

– Ну, слава богу! Папа! Ты заставляешь поволноваться! Конечно, это я, а кто же ещё?

– А-а-а, волноваться… Ну ничего. Волнуешься – значит, ещё живой, – так говорит Отец, что-то расщёлкивая и проворачивая мёртвое в мёртвом («ч-чик, ч-чик»).

– Что такое? Ты не рад мне? – Хозяин расстроен, я это слышу. Мы все это слышим. Мы прекратили толкотню в слизистом городе хозяйского тела. Мы сопереживаем Растерянному.

– Конечно, рад, Сыночек, – говорит Отец, наконец-то справившись с перегородкой. – Я жду тебя уже второй день. Я и за хлебом не выхожу. Я жду. Иди же ко мне, я обниму тебя.

4

«Сыночек» – подобие «Сына».

Отчётливый вшагивает в запахи сдвинутой назад реальности – тяжёлые, застоялые, полные вызревшей грусти, которую с кем-то не разделить. Хозяин не раздвигает их телом, а приникает к ним, хотя, кажется, ему это и трудно. Он почти смешивается сейчас с этой грустью.

– Ты опять забыл, Папа. Мы же договорились на сегодня!

– А я ждал тебя вчера, – грустно произносит Отец, и я понимаю, что он совершенно запутался во всех возможных реальностях. Он жил так долго, что сдвинутого вперёд осталось для него совсем немного. Его почти нет. Зато сдвинутое назад в его Доме застаивается, никуда не уходит. «Существует ли эта ваша бездна вообще? – точно говорит оно. – Что-то я сильно сомневаюсь».

5

Грусть, грусть подкатывает ко мне и подобным мне. Она оглушает, она одуряет, впитываясь в обжитую нами слизь, проникая в наши полутела и обломки. Мы боремся с грустью. Раньше я не знал, что она – вещество. Мы сопротивляемся грусти из последних сил.

– Пч-чхи, – освобождает нас Хозяин, выдувая всех разом горячим воздухом из недр своего мира – куда? – куда-то вдаль, и мы летим, покинутые, все те, кто не смог прицепиться к его тесным камерам, кого не удержала клейкая слизь.

Но Растерянный успевает закрыть от нас наружный мир, исполненный ничейности. Он ловит нас какой-то новой частью себя. Это кажется подобием заботы. Всех не спасти, но я – я изо всех сил стремлюсь полувыжить и вцепляюсь в шероховатую чешуйку покрова – не бросай меня, Хозяин!

И в следующий миг сдвинутой вперёд реальности всё накрывает неизбежность. Меня сметает с Растерянного. Это грусть другого тела-мира, подчинившая его до конца. Часть гигантского тела, сросшаяся с фрагментами грусти. Это мир Отца.

6

– Ты простудился, Сынок? – сипло спрашивает он. – У тебя и глаза какие-то красные.

– Ерунда. В самолёте надуло.

– Тебе надо бы принять ибупрофен. Постой… у меня, кажется, есть.

– Перестань. Я не пью таблеток по таким несущественным поводам. Лучше расскажи, что тут у тебя.

– У меня? Да у меня всё спокойно. Завтракать будешь?

– Папа. На дворе день. Пойдём куда-нибудь пообедаем. Там и поговорим.

– Не. Сегодня я не могу. У меня гости. – Кто?

– Как кто? Разве ты не видишь? Ты!

– Ну ты даёшь!

Потерявший меня Хозяин совершает громкие и ритмичные выдохи – это похоже на разрубленный на части ветер. Звуки резких частых выдохов, лишённые смыслов. Кажется, ему стало полегче.

7

– Ну, давай я тебе кофе хотя бы сварю, раз уж ты не хочешь завтракать, – весело произносит Отец, а я проваливаюсь в дырку его покрова.

Там, там столько всего! В дыру покрова, сквозь тонкие и мутные стенки верхних камер я вижу непонятные объекты и силуэты существ. Они взаимодействуют. Некоторые объекты похожи на аккуратно наслоённые друг на друга фрагменты белизны. А существа – Гиги, защищенные нелепыми внешними покровами. Они протягивают друг к другу лопасти. Приникают друг к другу и расцепляются. Я чувствую холодные отцовские трубопроводы вдалеке.

– Сиди, сиди. Я сам сварю. Где у тебя пиджак можно повесить?

– Да хоть бы и на стул.

– Папа, он стоит слишком дорого. А впрочем, какое это имеет значение?

8

Дыра, чешуйки, я и другие полусущества – всё взлетает вверх. Отец вносит нас во тьму какого-то внутреннего слизневого леса и втирает в него. Я вываливаюсь в отцовскую слизь и не успеваю сквозь неё проникнуть к камерам, как тяжёлый вдох уносит меня внутрь, к неизвестным ранее камерам и полостям.

Мир Отца слаб, но безумно интересен. Отец открыт. У него нет сил сопротивляться исследователям. Отец ничего не скрывает. Я рад такому Хозяину.

9

– Ладно. Турка в буфете. Я-то редко кофе пью. Разве что с тобой за компанию. Вредно, но чертовски вкусно!

– А что, Грета в отпуске? У тебя не убрано.

– Не трогай! У неё проблемы. Ногу подвернула, внуки приехали. Вот я и отпустил её. Что я, сам себя не обслужу недельку-другую?

– Что ж ты не сказал? Сейчас найду тебе новую помощницу. Может, пободрее взять? Молодую? Без детей и внуков?

– Не надо. О чём я с ней буду говорить? Я привык к Грете.

– Подумай.

– Не хочу, и точка.

– Ты упрямый как вол. Ладно.

10

Слабо слышатся звуки какой-то хозяйственной возни. Я вишу на нелепом жгутике в бархатной вздымающейся пустоте. Я слипся с чем-то чуждым буквально парой рецепторов. Стараюсь удерживаться от жратвы, концентрируя внимание на том, что происходит извне. Это очень трудно. Ветхое тело Отца гулко. Оно искажает звуки.

Но я уже многое знаю о жизни Гигов. Я понимаю смыслы усечённых слов и могу разворачивать их внутри себя. Я мог бы рассказать другим полусуществам, о чём разговаривают эти Гиги, если бы они меня спросили.

11

– Так зачем ты меня вызвал?

– Ни за чем, – это прозвучало мертвенно так, угрюмо. – Я просто соскучился.

– Говори, какие проблемы, у меня мало времени. Пч-чхи!

– Господи, ты заболел!

– Да нет же! Еру… – звук густой субстанции заливает речь Бывшего Растерянного Хозяина.

– Нельзя так относиться к своему здоровью, Хельмут! Вот послушай, что я прочёл в газете…

– Папа!

– Мне неполную, пожалуйста. Ты представляешь, в этом твоём Китае открыли новую болезнь.

– Папа, мне это неинтересно.

– Как это неинтересно! Ты же только что вернулся оттуда!

– Мне интересно только то, что касается меня напрямую. Или тебя. Или Анни. Или… Пч-чхи!

– Вот видишь! Они пишут, что первые симптомы похожи на обычную простуду.

– Да кто они?

– Газетчики.

– Какой ты наивный, отец! Ты сам знаешь, как делаются эти новости.

– Но они разговаривали с медиками. Из этого… как его… воза.

– А воз и ныне там.

– Что-что?

– Да я шучу, пап.

– А, я понял.

– Сейчас вызову уборщицу. Обед привезут через час. Мне надо ехать.

– Уже?..

12

Отец вздыхает, и волною воздуха меня втягивает в его глубину, туда, где всё пока неведомо. Я качусь в полупропасть, выстланную мягким ворсом. Здесь множество крошечных пузырьков. Я ныряю в первый попавшийся канал мелкого трубопровода. Он еле тёплый, но движение в нём есть – размеренное, спокойное. Я чувствую, что мне здесь уютно. Если проголодаюсь, смогу догнать какие-нибудь пластинки и отобрать у пловцов их плоть или переносимые ими пузырьки. Но есть мне пока лень. Я прислушиваюсь к Отцу, к утробе его мира. Мне здесь нравится. Здесь разреженно и тихо.

О чём именно беседуют Отец и Сын, мне теперь кажется неважным. Я слышу: за внешней речью их журчат какие-то внутренние потоки, исполненные тайны и смысла. И это журчанье ближе к музыке, чем к внятице слов. Я не знаю, что такое «воз», «газетчики», «отпуск», «турку». Но я понимаю сквозь незнакомые мне слова, что Отец и Сын связаны узами любви, которая прерывалась по воле то одного, то другого, и каждый жалеет об этом по-своему. В камерах Отца, мимо которых я сейчас плыву в жидкой прохладной субстанции, теснится множество следов сожалений. Укоры возникают как уколы и заставляют вздрагивать истончённые, опрозрачненные стенки.

Я чувствую: Отец целиком опрокинут в сдвинутую назад реальность, где скопилась его любовь к Сыну, которую он не успел ранее высказать. Я его понимаю. Гиги не забывают событий и их отсутствия, и это делает их жизнь вдвойне трудней. Отложенные наперёд и покинутые сзади вещи и состояния, процессы и катастрофы мучают Гигов в миг настоящей реальности. В этом им не помочь.

Никто, никто из них, кажется, не может окончательно выбраться из этого и просто жить, устанавливая естественные связи с Городом, Городом Городов, Городом Городов Городов и так далее. Гиги недоживают настоящую реальность, они всё время опаздывают.

13

Неужели этот Сын – отросток этого Отца? Я понял, что Отец произошёл гораздо раньше Сына и они связаны не случайно, не просто событийно, а прямо и телесно. Камеры Отца изнутри очень похожи на Сыновьи, только гораздо просторнее оттого, что стенки истончились, иссохли.

Но если я случайно установил закон у-множения Гигов, логика их взаимодействия сейчас сбивает меня с толку и заставляет усомниться во всём. Во взаимодействии Отца и Сына первый вовсе не главный; он как раз подобен смятому, обломанному и увядающему отростку, который больше не хочет питаться и вырастать в целое существо. Отец и Сын точно поменялись местами. Кто существо, дающее жизнь другому, уже не разобрать.

14

Я понимаю и Сына. Он тоже чего-то не успел отдать Отцу, чего-то не успел от него получить, но свои собственные сожаления он умеет заглушать. Кажется, он может искусственно охлаждать свои трубопроводы. Сын скрывает многое и хотел бы даже скрыть это от самого себя. Он умён и хочет жить настоящей жизнью, не отягчённой сдвинутой назад реальностью. Но у него не выходит. Я благодарен ему за то, что он дал мне возможность подслушать его внутреннюю речь. Его камеры сжимаются от одиночества и жалости к самому себе.

Он никогда не выбросит это наружу. Он никогда не покажет этого. Для существ наружного мира Сын закрыт. Полюбить его было бы гораздо труднее, чем Отца. Я не жалею о переходе, хотя и знаю, что у Сына ещё много реальности в запасе, а сдвинутая вперёд реальность Отца – это просто бездна.

Глава 12

Отец

1

Тихий Гиг никого не хочет беспокоить. Хотя ему тяжело. Его утяжеляют сожаления. Они теснятся, роятся и никак не улягутся в нём. Им не хватает места даже в его просторных камерах с подсохшими стенками. Отец мудр. Внутри себя он знает: в этом никто ему не сможет помочь.

Путешествуя по полостям и каналам Отца, я вижу его давнюю жизнь, сложно связанную с другими Гигантами. Скопированными в воспоминании или настоящими. Она мелькает за вялыми аморфами и вакуолями, за перетекающими полупрозрачностями, слегка окрашенными в тоску. Эта тоска тёплая, тёмная, спёкшаяся, живая. Она же, она окрашивает трубопроводы Хозяина.

2

Я не знаю, как ощущают цвета и звуки существа наружного мира. Думаю, совсем не так, как мы. Их восприятие сложней.

Но почему-то они не знают, что внутренние их смыслы тоже имеют цвет и форму. Я преследую смыслы. Я ищу их повсюду, во всех хозяйских мирах. Преданный Отцу, переданный ему, я пытаюсь понять его, вбирая в себя его боль и его смысл. Разобравшись в этом, может быть, я смогу помочь Хозяину. Я хотел бы его беречь. Хотел бы сберечь.

Я понял пока немногое, но, может быть, главное в нём. Отец сбрасывает никуда не сдвинутую реальность. Он любит прошлую жизнь. Он о ней вспоминает, он ею дышит. Я вижу и обрыв её.

Я вижу его молодым. Вернее, не его самого, а уменьшенное в разы раз молодое и сильное подобие Отца в той жизни, о которой он думает. Я не уверен, что это подобие – он сам в сдвинутой назад реальности, но допускаю это. Подобие склоняется над крошечным Гигом в уютном отсеке, засыпанным какими-то милыми мёртвыми вещами неясного назначения. Мелькает вытянутый светлоголовый Гиг по типу «она» (у неё длинные светлые жгутики наверху, и это красиво). Она похожа на маленького Гига, спящего в отсеке. Жёлтыми жгутиками (правда, у него они короткие) и какой-то безмятежностью всех линий. Только она вытянутая. Да, это красиво.

Подобие Отца тоже похоже на крошечного Гига, но иначе. Это трудно понять.

3

У меня появилась безумная идея: а если молодое подобие Отца в Отце – это он сам в давней жизни, уже не существующей в никуда не сдвинутой реальности, то крошечный Гиг в нежном отсеке – давнее подобие Сына, Растерянного?

Нет, нет и нет! Я не могу представить, как безмятежность превращается в отчётливость, а потом в растерянность. Я и сам растерян! Я останавливаюсь перед каким-то открытием-обманкой. Нет, это всё несуществующее, неслучившееся. Это несхватившаяся реальность. Это не вошедший в плоть реальности сюжет, похожий на обломанный отросток.

4

Действительно, есть от чего растеряться. Реальность сложна, и никакими отчётливостями её не передать. Не схватить и не сдержать. Ни сдвинутую, ни несдвинутую. Ни вперёд сдвинутую, ни назад.

Реальность не подчинить: к ней можно лишь присматриваться-прислушиваться. Строить догадки о ней. Не более.

А верны эти догадки или нет, проверить невозможно. Мы, полусущества, не можем осязать то, что снаружи Хозяев. Мы представляем себе лишь кусочки наружной реальности, и эти представления великоваты для нас, как распылённые капли, а ведь они – неразличимые мелочи наших Хозяев, которые не знают, что у них внутри. Ах, если бы мы могли хотя бы что-нибудь друг другу рассказать об опыте наших жизней и полужизней! Ах, если бы все мы – полусущества, и обломки их, бляшки и пластинки существ, и существа (и, может быть, сверхсущества), и даже мёртвые вещи – все мы могли бы расположиться в едином пространстве и вести долгие разговоры взаимопонимания, рассказывая другим о сущем – каждый по-своему!

Мы могли бы дополнять миры до какой-то подлинной полноты! Что это была бы за дивная жизнь – без жадности борьбы за неё, без зверской поглощённости пищей! Неужели это сможет когда-нибудь стать законом сдвинутой вперёд реальности? Может быть, тогда все мы перестанем чувствовать бездну под нами, за нами?

5

Но сейчас… Но у полу существ – таких как я – нет языков, нет слов, нет звуков, нет сигналов. И поэтому у нас нет всей той роскоши возможных взаимодействий, которыми располагают существа. Мы не говорим с Хозяевами; мы стремимся к ним молча. Мы можем лишь понимать. И даже себе подобным мы ничего не можем сказать, потому что не можем выразить себя вовне. Неудивительно, что мы почти совсем не интересуемся другими полусуществами.

Мне жаль, но я не умею и не могу заботиться об обломках своих рецепторов, разрастающихся в плоти Хозяина. Хотя они похожи на меня.

6

– Кха-кха-кх-харм. Харм-м. Грета. Х-х-х-х.

– Что с вами, господин Шварцман? Вам нездоровится?

– Ох-ох-ох-ох. Кхе-кхе. Кха-кха-кх-харм-м.

– Господин Шварцман, я вызову врача?

– Кхе-кхе. Кха-кха-кх-ха!

– Господин, я позвоню в вашу клинику! У вас страховка.

– Кха-кха-кх-хам-м! Не надо, Грета. Кха-кхах-кха-а. Посиди со мной.

– Ну давайте хотя бы медсестричку позову! Она живёт рядом с вами. Я её знаю. Пусть вас послушает.

– Кхе-кхе. Не стоит, Грета. Купи мне… эти… пастилки от горла.

– Э-э-э, дорогой. Пастилками тут не обойдёшься. Давайте ложитесь. Я поставлю вам градусник.

– Спаси…кха-кха-кху-кхе-кхим-м.

– Сейчас, сейчас.

7

У нас творится кошмар. У нас телотрясение. Из Хозяина вырываются мёртвые тела звуков. Его трубопроводы лопаются от жара. Жидкая субстанция их расплёскивается, орошает иссохшие стенки камер, и они тут же пересыхают вновь. Мы, жители хозяйского тела-мира, подпрыгиваем и переворачиваемся. Полусущества ускоряются. Бляшки и пластинки сбиваются в нелепые комки. Они теряют свои важные ноши. Никто больше не поставляет в дальние пространства Хозяина ни насыщения, ни материала для починки. Хозяин брошен всеми на произвол судьбы.

Все процессы сбиты и перепутаны. Все привычные связи нарушены. Мы, жалкие полусущества, мечемся в рухнувших отсеках и мешаем Хозяину жить. В панике мы только и можем, что размножаться.

Мы умножаем скорби Отца. Мы никчемны и безостановочны. Смысла в нашей перепуганной жратве никакого. Зачем мы делаем это? Боимся перестать полусуществовать? Но мы и так перестанем, если Хозяин погибнет.

8

Иногда мне кажется, что это понимаю только я. Но и я жру, жру. Это какое-то безумие.

Я не знаю, спасётся ли он, если вдруг все его жители справятся с паникой и смогут остановиться. Или, наоборот, останавливаться нельзя? Как теперь быть? Перебираясь от камеры к камере, я пытаюсь понять, где, в чём затаилась жизнь Хозяина. Прежний порядок и жизнь. Где ещё остались островки её.

Я теряю Хозяина, нуждающегося в любви, и хочу вобрать в себя знание о нём – знание как прощание.

9

– Так. Температура высокая. И давно это у него?

– Я не знаю. Я отсутствовала неделю.

– Вы родственница?

– Нет. Я помогаю по хозяйству.

– Кто-то был с ним? Почему так поздно обратились за помощью?

– Заезжал его сын.

– Звоните ему, это срочно. Похоже, воспаление лёгких. Я вызываю скорую.

– Вы уверены? Он боится больниц!

– Он нуждается в срочной госпитализации. Его жизнь в опасности.

– О Господи! Да где его книжка записная?

– Ладно, потом. Соберите ему бельё. Вы поедете с ним?

– Да, о Господи.

– Алло, алло! Да, срочно. 78 лет, сильные хрипы в обоих лёгких, температура тела 39. Да, скорее. Да, нужна кислородная подушка. Он задыхается. Что? Я медсестра.

10

Незнакомый голос говорит с кем-то невидимым и, кажется, безответным. Второй голос принадлежит Грете – немолодому Гигу по типу «она». Это странно, но я снова стал слышать происходящее снаружи. Близко ли я к выходу, к глотке Отца, или нет?

Грета паникует. Она боится за Отца. Мы все боимся. Отец ничего не говорит, кроме «ах-х-х-х-х-кха-кха-кхар!». Он выдыхает это бесконечно. Эти звуки точно кто-то с силой вырывает из него. Судорога. Она бежит из глубины нутра. Она вырывает бесконтрольно размножившиеся «я» из опрокинутых камер, в которых уже так мало мякоти. Судорога Хозяина швыряет всех нас вперёд.

И, пролетая, я вижу бегущие прочь существа, уменьшенные до размеров мельчайших обломков. Прозрачные, бестелесные тени. Вот куда-то бежит молодой, ловкий Гиг – на двух рецепторах-отростках, которые выносливы и сильны. Это он, да, да! Это сам Отец – не сейчас, а в сдвинутой назад реальности. Верхними отростками он держит обёрнутого какой-то плёнкой начального Гига, маленького-премаленького Гига по типу «он» с неразвившимися чертами, смутно похожими на Отца. За ними бежит красивый Гиг по типу «она» со светлыми жгутиками, они развеваются на ветру; да, я вспомнил, это называется «ветер».

В моём Хозяине теперь хозяйничает ветер; он колышет разросшиеся зелёные кучкования – когда я был предан совсем другому Хозяину, мы летали над чем-то подобным. Зелёное исполнено красоты, оно огромно, оно шевелится, под ним могут спрятаться Гиги от всех катастроф Хозяина, в котором они продолжают жить. Я вижу блеск воды.

Гиги падают и пропадают в зелени и тени; вода и блеск остаются. Вода, источник какой-то ясной, бесконечной красоты. Но вот и блеск гаснет. На нас наползает тьма. Тьма заполняет Отца, отбирая у нас Хозяина.

Город, Город, спаси его! Я тебя прошу. Бездна рядом.

11

– Доктор! В инфекционную?

– Быстрее. Носилки!

– Процесс, кажется, зашёл далеко.

– Х-х-х…

– Тихо. Все тихо. Да, тяжёлая двусторонняя пневмония.

– Думаете, начался некроз?

– Боюсь, что так. Родственники?

– Простите, доктор. Мы не дозвонились.

– А вы кто?

– Я домработница.

– Сумка собрана? Вы с нами?

– Да.

– Дырбулщил внутривенно. И поехали.

– А ведь… Не рекомендовано. Возраст! У него сердечная недостаточность.

– А что тут не опасно, твою мать? Быстрей.

– Есть.

– Теперь грузим.

– Помогите.

– Понесли.

12

Мир Хозяина изгибается, жидкая субстанция трубопроводов поворачивает вспять, а мы, и мы – наше жалкое и бесполезное сейчас множество преданных ему полусуществ – в какой-то дикой хрипоте вылетаем из старческого горла в ужас наружного мира, чтобы рассеяться и расселиться по иным Хозяевам, тем, кто сейчас заботится об Отце. Они заботятся – а мы не смогли.

И вдруг, прежде чем упасть на грубый покров чужого мира, пахнущий незнакомыми радостями и страданиями, я понимаю, что, может быть, это мы повинны в необыкновенной слабости нашего утраченного Хозяина, в том, что он так сильно приблизился к бездне.

Как мы посмели так быстро захватить пространство его тела, оттеснив других, менее упрямых полусуществ? Нас, подобных друг другу и не считавшихся друг с другом и с ним самим, оказалось в нём слишком много. Слишком жадно мы его поглощали, слишком быстро делились на «я», «я», «я». Слишком сильно хотели полусуществовать. Слишком многого хотели от своего Хозяина.

В его мире нас ничто и никто не останавливал. И в конце концов мы стали несносны, непереносимы. Мы любили его, не умея любить, глупо наслаждаясь своей полужизнью, которая целиком и полностью зависела от него, от его доброты, от податливости его мира. Мы потеряли всякую меру и в любви, и в познании. Во всей этой нашей уродливой питательной полужизни.

Я до сих пор не знаю, что так споро двигало моими подобиями, когда они открывали отсеки Хозяина. Я спешил, потому что хотел узнать его; но сейчас даже в этом я не уверен.

Мы сожрали Отца, и он из последних сил исторгнул нас из своего мира.

13

– Скажите, доктор, он выживет?

– Вопрос не ко мне. Я не всесилен.

– Прошу вас, помогите!

– Делаем всё возможное.

– Я только хотела…

– Не выпускайте его руку!

– Коллега! Боюсь, мы его не довезём.

– Прекратите.

– Поддержите ему голову! Он что-то хочет сказать.

– Пусть побережёт силы. Лучше ему молчать.

– Гр-р-рт… ху-ху-ху-ху-уху…

– Спокойно, спокойно. Лежите, господин Шварцман. Я с вами. Я тут.

– Х-х-х-хлмт…

– Да, господин Шварцман! Мы едем в больни…

– Кислород!

– Держите его руку!

– Доктор, она холодная!

– Адреналин!

– Пульс… я его не чувствую.

– Адреналин!

– Пульса нет.

– Продолжайте, твою мать!

– Поздно.

– Как же так, доктор?

– Это всё.

– Как же так?!

– Мне очень жаль. Мы сделали всё, что могли.

Глава 13

Кибернетика

1

Я обездолен. Я не знаю, как мне дальше быть. Я усомнился в своей полусущности. Она мне омерзительна. Кто я? Безмолвный поглотитель чужих миров? Своего собственного тела-мира у меня нет. Только ломающиеся отростки, непрерывно внедряющиеся в чужую плоть. Меня почти нет, я просто источник бедственных взаимодействий.

Да, я – боль, я – мерзость чужого мира. Стремясь к познанию, я только и могу, что поглощать других. Я подтачиваю их изнутри. Я лишаю их сил. Из-за таких, как я, существа теряют связь с собой и со всеми, кто им дорог.

Отец, этот пожилой Гиг, который не мог причинить никому никакого вреда и лишь молча сожалел о сдвинутой назад реальности, канул в бездну из-за меня. А может быть, все, в ком я раньше бывал, тоже канули? Страшная догадка обессиливает меня и обессмысливает все сдвинутые вперёд путешествия. Зачем мне быть в Хозяевах, если из-за меня прекращается их жизнь? Зачем? Но без них я вообще не могу быть.

Значит, я не нужен. Гигам я не нужен, Городу я не нужен, не нужен Невероятному миру по имени «планета Земля».

2

Самоуничтожиться? Самоуничтожиться?

Почему я не существо? Почему я не существую, как они? Перемещаясь просто так, а не в процессе поглощения живого? Почему я не могу перемещаться, ничего не нарушая, а просто управляя собой, по собственной воле?

Кто заставляет меня выжирать Хозяев? Я не вижу смысла в такой полужизни. Не потому ли мне так неприятны мои подобия, что я не могу признать необходимости и своего полусуществования и не люблю ничего своего?

От меня им только худо – моим Хозяевам. Даже если все они не умерли, они меня изгнали, исторгли. Они не хотели, чтобы я оставался с ними. Всё верно – они ведь и не звали меня к себе. Они меня не знали и знать не хотели. Я попадал к ним случайно. Всё слишком случайно.

Я полубыл в них. Мог бы и вовсе не быть. Никто бы не заметил.

Самоуничтожиться. Самоуничтожиться? Как?

Не знаю.

Но больше так не могу.

3

Отца уносят от нас, а я пытаюсь уцепиться за что-то, в чём ни жизни, ни полужизни нет. Это неопределённое нечто как раз для меня. Оно пахнет духотой и мороком.

Рядом несколько мелких подобий. Недоростки. Распластались, чтобы не соскользнуть с мёртвой рыхлой поверхности. Возможно, все мы здесь обречены. Но я чувствую тепло под ней. Там кто-то живой. Во мне просыпается логика цепкого полусуществования. Сначала – выжить. Зачем – потом разберёмся.

Под плёнкой морока Гиг. Он что-то говорит, и его голос я уже слышал. Он перемещался в движущемся отсеке вместе с телом Отца. Я хочу разобрать смысл его речи, но его поглощает неприятный шорох откуда-то снизу. Шурх-шорх-чпок, шурх-шорх-чпок. Мы запутываемся в мёртвой полупрозрачности и летим в темноту. Тепло исчезло. Нас выбросили.

4

– Их всё везут и везут.

– А ты чего хотел? Слушай, всё ж не в библиотеке работаем. Это больничка, бро.

– Да я не о том. Нам-то всё равно, где мусор собирать. Но мне показалось, что машин с красным крестом в последние дни в городе стало больше. Ты не заметил?

– Есть такое. Но я не удивлён.

– Нет, но ведь правда? Что бы это значило? Может, массовое отравление?

– А ты что, новости совсем не смотришь?

– Ну, как сказать. У нас на факультете такой загруз…

– Прямо совсем-совсем не в курсе, что происходит в мире?

– Наверное, в последнее время как-то… А что такое?

– И газеты ты не читаешь, бро?

– Да что случилось? Какие газеты?

– А что вы там обсуждаете вообще в вашем универе? О чём вы говорите?

– Мы… вообще-то, мы мало разговариваем, но если собираемся, то пытаемся просто решить что-то интересное. Из высшей математики то есть.

– Ну вы даёте! А как же девчонки? Девочек вы обсуждаете?

– Иногда. Девочки у нас тоже есть, но их мало.

– Ну ещё бы. Ну и о чём вы с ними говорите?

– О разном. О числе «пи», например.

– Ладно, не продолжай, я понял.

– Так что происходит в городе?

– Тебе с какого места начинать?

– С машин скорой помощи, которых развелось слишком много.

– Конечно, Всемирная организация здравоохранения ещё не объявила об эпидемии, но всё к тому идёт.

– …

– Что ты застыл? Давай вытряхивай пакет.

– У нас чума?!

– Да ты совсем очумел, что ли? Чума на оба ваших дома!

– Что?

– Это Шекспир, Ромео.

– Что?

– Ну ты даёшь!

– Шекспир за пределами моих интересов. Зачем кибернетику Шекспир?

– Зачем кибернетику нормальная жизнь?

– Шекспир – это ненормально. Всякие там ту би о нот ту би.

– Ты хочешь сказать, что выживание человечества тебя не касается? Что это тема только для гуманитариев?

– Мне кажется, вы слишком много болтаете. Но ты говоришь интересно.

– Проснись, Ромео. Где твоя Джульетта?

– Ну хватит. Давай лучше валяй о Шекспире. Я что-то помню, какой-то спектакль из детства. Что-то средневековое. А почему сейчас Шекспир? Зачем он?

– Если бы ты читал новости, ты бы видел аналогии.

– Неужели? И что происходит? Или начало происходить?

– Неизвестная твоей науке драма человечества. Пока идёт первый акт.

– Послушай, если бы это было так, это бы почувствовали все, а я ничего такого не чувствую. Ты преувеличиваешь, спорим? В моей жизни, да и вообще всё не так.

– Ты оторвался от жизни.

– Но Шекспир – это же просто литература. А литература – какое-то дикое преувеличение. Там нет ничего точного. Нет верных моделей.

– Ну и ну. Вот и ты в болтуны записался, бро. Действительно детский лепет. Смотри, у тебя там какая-то фигня высыпалась.

– Перчатка. Почему детский?

– Кто-то бросил тебе латексную перчатку. Это вызов.

– Всё тебе шуточки. Так ты скажешь наконец или нет?

– Что?

– Да что происходит в мире?

– На нас наступает новая болезнь. Немного смахивает на воспаление лёгких, но, говорят, опасней.

– Заразная?

– Ещё бы. Да ты не зависай. Работай, бро.

– Откуда она взялась?

– Завезли иностранцы. Китайцы, кажется.

– У нас есть студенты из Пекина.

– На вашем курсе?

– Нет, на других факультетах.

– Будь осторожен. Я бы не советовал тебе появляться на общих тусах.

– Но, может, они и ни при чём? У них-то откуда она появилась?

– Говорят, от животных.

– Кошек или собак?

– Диких животных! Летучих мышей, например.

– У нас тоже есть летучие мыши. Даже в городе. Они опасны?

– Ну, я не знаю. Никто ещё ничего не знает. Но будь осторожен.

– Что делать-то?

– Да я не знаю! Пей витамины на всякий случай. И просто будь осторожен. Со всеми – мышами, людьми.

– В смысле?

– В смысле: не вступай в случайные связи.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Я шучу, кибернетик.

5

Разговор двух молодых Гигов, к сожалению, прервался, а я хотел бы ещё что-то зафиксировать, чтобы потом подумать обо всём. Они говорили чётко, но использовали много незнакомых мне слов. И всё-таки я уловил, что, говоря, они приближались к полусуществам, почти уже подошли – и опять откатились к чему-то только гигантскому. Наверное, я понял до конца очень мало, но всё-таки было такое чувство, что их разговор касается нас. И я успел вцепиться в грубый покров одного из них, которого другой называл Кибернетиком.

Сейчас Кибернетик медленно движется, сопровождаемый сухим шуршаньем, и где-то в глубине его тела-мира горячие трубопроводы гонят свою питательную жидкость, а влажный покров пахнет усталостью.

Кто он? Почему у него такое странное имя? В чем заключается его работа? Во мне вновь возникает любопытство к жизни внутри существа. Я хочу узнать, как течёт вязкая субстанция Кибернетика и о чём он думает. Вспоминает ли, жалеет ли о чём-нибудь. На что надеется.

6

Он кажется немного замедленным. Его движения сильны, но в них нет какой-то целенаправленности. Тело напряжено, но не раскалено смыслом. Он точно не совпадает с ним. Это интересно. Я ещё не встречал такого Гига. Я хочу к нему. Я обещаю себе быть деликатным. По возможности не множиться. Я обещаю себе не спешить. Я обещаю не рушить внутрикамерных стенок. Я не хочу быть навязчивым. Я не хочу требовать к себе внимания. Не надо внимания, не надо любви. Я хочу лишь понять. Я буду просто тихим наблюдателем.

И в тот момент, когда я думаю об этом, я – этот полусуществующий сгусток, набор каких-то возможностей – взлетаю куда-то вверх. Меня поднимает фрагмент Гиганта, какой-то его отросток. Ах, вот где я! Тёплое, светящееся нечто возникает в воздухе. Отросток приближается к нему и прижимает меня к теплу покрова, более мягкого, более упругого, чем тот, за чешуйки которого я цеплялся. Вдавливает, втирает меня. Ого! Какое яростное трение. Я не успеваю испугаться. Тёплая волна пахнущего чем-то уютным воздуха с силой втягивает меня во влагу кибернетического леса. Там первобытная слизь. Там – сор и безопасность. Там слышно работу мозга, испускающего непонятные импульсы. Кибернетик медлит в своих движениях, но я уже внутри него. Проколол оболочку первой попавшейся камеры и внедрился.

Может, на этот раз всё будет хорошо и никто не умрёт.

7

«Надо чаще руки мыть, что ли. Хотя это же не дизентерия! Почему я не спросил, как она передаётся? Приду и подниму инфу. В последнее время слабый вай-фай. Вот я иду, грязный, мусорные мешки тягал. Сколько там микробов? Кто знает. Скорее бы в душ и переодеться. Поговорить с родителями? Нет, пугать их не надо. Пока не надо. Они думают, что я работаю на факультете, в безопасности от всех проблем. Сами-то они, наверное, в курсе. Смотрят телеящик. Отец, конечно, скептик и не поверил, что что-то может нарушить привычный порядок вещей. А мама склонна тревожиться по пустякам. Такие слабые волновые колебания. Зачем их усиливать? Нет, с ними я не буду это обсуждать. Это же болезнь мегаполисов, до маленьких городков не дойдёт. Надеюсь, что так. А что, если она уже проникла в меня? Глупости, глупости. Зайду к соседям, вот и повод. Что они обо всём этом думают? Решайся, недотёпа. Девочки, наверное, обо всём болтают между собой. Они такие… раскованные, да. И с тобой поговорят. Надо преодолеть порог несхожести. Ты думаешь: они инопланетяне? Но ты же хотел понять. Не бойся. Иное не страшно. Оно интересно. Они симпатичные. Кто тебе больше нравится? Чёрт, я успел забыть, как их зовут. Ничего. Буду всем говорить "ты", а всем вместе – "вы". Девочки удивятся мне, но это не страшно. Главное – решиться войти к ним. И не грузить математикой. Переоденусь и пойду попробую поговорить. Наверное, они добрые. Более открытые, чем ты. К тому же дружат с теми, с гуманитарных факультетов. А гуманитарии точно говорят обо всём».

8

Так думает молодой Кибернетик, быстро перемещаясь в пространстве Города, а я слышу его внутреннюю речь, потому что она почти выведена вовне. Наверное, горло его сокращается: слова произносятся тихо-тихо, но всё же отчётливо, а потом глотаются Хозяином и растворяются в его теле.

Кибернетик молод и прозрачен. В отсеках, похожих друг на друга, все упорядочено и нет теней. Этот Гиг предельно далёк от бездны и кажется близким к закону всеобщей справедливости. Мне он нравится.

Судя по начинке первых пройденных мною камер, Кибернетик ни о чём не сожалеет. Его камеры наполнены не воспоминаниями о сдвинутой назад реальности, а скоплениями непонятных чёрных крючков и хвостиков. Они иногда меняются местами. Между ними перекрестья, или точки, или прочерки.

Судя по всему, Кибернетик думает о каких-то особых мирах, возможно не имеющих отношения к другим Гигам. Может быть, это тайные миры, принадлежащие только ему.

Крючки несъедобны – я пробовал.

Совсем чуть-чуть. Я стараюсь не зацикливаться на движении, связанном со жратвой. Я не выпускаю отростков. Я не делюсь на подобия.

Только прислушиваюсь.

9

Кибернетик одинок, я это понял. Он разговаривает сам с собой. Иногда он проговаривает заранее то, что хочет сказать другим.

10

– Девочки, а кто к нам пришёл!

– Ну я… это… может, я не вовремя?

– Проходи, что ты! Мы даже рады. Правда, девчонки?

– Мы же соседи. Вот я и подумал…

– Мы и сами хотели. Но думали: ты такой серьёзный… занят, наверное.

– Нет, я… я не всегда занят. Правда, по вечерам работаю.

– А что ты делаешь?

– Так. Подработка. Неважно.

– Не хочешь говорить? Ну и зря. А я вот не стесняюсь.

– Она танцует в клубе. Так что тебе повезло – сегодня у Кристи выходной.

– Лиза, а тебе завидно?

– Перед разными попой вертит. Полуголая.

– Это не стриптиз, не думай, математик. Это гоу-гоу.

– Да я ничего… Мне нравится, когда люди красиво двигаются.

– Хочешь, покажу?

– Хи-хи. Ты его засмущала совсем.

– Он не из робких, Мари. Правду я говорю?

– Не знаю. Ты мне покажешь, когда я снова приду и ты будешь одна.

– Ого, а он парень не промах!

– Я что-то не так сказал? Извините.

– А мы-то думали, все математики – аутисты. Ну что, чай будешь?

– Наверное… Спасибо, да.

– Так я завариваю?

– Спасибо. Я подумал, что я, наверное, действительно не очень общительный человек.

– Да все в порядке, это Лиза так шутит.

– А о чём ты хотел поговорить?

– Вы слышали про новую болезнь?

– Не только слышали. А кое-что и видели.

– Сегодня скорая приезжала!

– Сюда?!

– К соседнему корпусу. Тут китаянка на искусствоведческом учится, ты знаешь? Вот её и забрали.

– Да ты её видел, наверное, в столовой.

– Она такая… фарфоровая.

– Как кукла. Ничего особенного.

– Неправда, Лиза. Красивая девушка. Хрупкая. Статуэтка.

– Парни любят таких… молчаливых.

– Она просто не знает немецкий.

– Да нет, довольно сносно разговаривает. Говорит, учила как второй язык. Интонация у неё забавная.

– Вот я китайский ни за что бы не выучила.

– Да тебя никто и не заставляет.

– А какие у неё симптомы?

– Я не знаю. Но что-то серьёзное, говорят.

– Она что-то потеряла. То ли чувство вкуса, то ли чувство меры.

– Не шути так.

– А мне жалко девушку. Она только перевелась. Наверное, непросто было.

– У них есть отделение для иностранных студентов.

– Ну да, у нас крутой универ.

– И куда её увезли?

– Не знаю.

– Вы могли бы её навестить. Наверное, здесь у неё нет знакомых.

– Пусть однокурсники её навещают, если не боятся заразиться.

– Лиза, ты просто безжалостна.

– Ага. Я просто не хочу что-нибудь хватануть. Да к ней, может быть, и не пускают.

– Да, это плохая идея. Я слышала, наши совещались в деканате.

– А есть ещё случаи?

– Вроде пока нет.

– А, к китаянке, кажется, кто-то приехал.

– Кто? Откуда?

– То ли парень её, то ли брат. Они все на одно лицо.

– Ты говоришь как расистка.

– А ты как ханжа. А если я их действительно не различаю?

– Девочки, прекратите наезжать друг на друга. Это неинтересно нашему математику.

– Да нет, ничего… Это жизнь.

– Непохоже на формулы, правда?

– Формулы тоже бывают красивые и некрасивые, подобно идеям.

– А люди?

– Он деликатный, Мари. Он тебе так просто не ответит.

– Кажется, я знаю, куда её увезли.

– Откуда тебе знать, математик?

– Кибернетик. Так меня зовёт коллега. Мы убираем мусор на территории нескольких учреждений. Там есть одна больница, туда сейчас многих везут на скорых. Может быть, она там.

– Какая больница?

– На площади, напротив Театра апокалиптических премьер.

– Чего?

– Так он официально называется.

– Прикольно.

– Коллега намекнул, что начинается какая-то эпидемия.

– Да, точно! Я что-то такое по радио слышала.

– Ты можешь узнать, она в этой больнице? – Кто?

– Китаянка.

– А как её зовут?

– Не знаю. Но, наверное, она такая одна.

– Я постараюсь.

– А нам сегодня лектор сказал, что в экстренных случаях университет могут временно закрыть.

– Если кто-то из студентов ещё заболеет, может быть, и закроют. На карантин.

– И мы тогда поедем по домам…

– Не очень-то мне это улыбается…

– А я бы съездила к маме…

– Она тебя ещё не достала, Мари?

– Кибернетик, ты забыл про чай.

– Остыл ведь? Подлей ему горячего.

– Спасибо, не надо. Я уже, наверное, пойду.

– Я тебя провожу.

– Спасибо.

– Вот шустрая! Что, настолько понравился?

– Не болтай, Лиза. Вечно ты…

– Э, чашку-то оставь.

– Мы её с собой возьмём.

– Ладно. Шуры-муры, амуры.

– Не обращай на неё внимания.

– Ты заходи ещё.

– Спасибо.

– Заходи поболтать.

11

По трубопроводам Хозяина разливается вечернее тепло, а я отрываюсь от камерной стенки и смешиваюсь с прозрачной жидкостью, состоящей из невысказанных слов Кибернетика. Она выносит меня в его горло, прокатывает по шершавой поверхности, подрагивающей от изумления, и впечатывает в неизвестную твёрдость, кажущуюся неживой. Твёрдость отрывается от хозяйского тепла, и я теряюсь. Я не хочу разлучаться с Кибернетиком, который так прозрачен внутри и так бережен к тому, что снаружи. Он прекрасный Хозяин. Он заслуживает любви.

Но сейчас он волнуется, отнимает твёрдое от своего мягкого тепла и забывает меня на нём. Он забывает управлять телом, и я понимаю, почему это происходит. Он решился. Из нескольких голосов весёлых Гигов по типу «она» он выбрал один, и он принадлежит самой открытой из них, и зовут её Кристи. Или, вернее, это она выбрала Кибернетика. Твёрдое теперь рядом с ней, у неё. Её запах повсюду, желтоватый, горчащий, тягучий. Миг – и горчащая влажность обнимает твёрдое, на котором я, и чужая терпкая волна смывает меня в глубину нового мира. Кристи тихо говорит: «Кибернетик, а ты мне нравишься», и я понимаю, что вибрирую вместе с голосом Кристи.

Глава 14

Игра

1

Я ещё не понял, что это значит и что хочет Кристи от моего бывшего Хозяина, и правда ли то, что она говорит. Мне хотелось бы почувствовать её подлинность, но пока я просто сбит с толку. Трубопроводы Кристи разогреваются слабо, и, похоже, она умеет контролировать этот процесс, замораживать свои реакции. Кристи не погружается в реальность целиком, а, кажется, управляет своим телом-миром, распределяя на действия небольшие силы. Это странно – она молода и сил у неё очень много. Для чего она придерживает их?

В её камерах летают какие-то искорки, штрихи, острые чёрточки, заслоняющие происходящее там. Камеры Кристи искрятся. Голос Кристи переливается. Она любит выпускать его на волю без всякого словесного смысла. Начинается этот звук с придыхания: «х-ха». Это у Гигов называется «смех». Смех Кристи кажется сложной музыкой. В нём есть какие-то жадные призвуки, привкус опасности.

Сначала мне кажется: смех – просто выражение запаса сил, избытка жизни, который остаётся в Кристи потому, что она живёт, не отдаваясь реальности целиком. Я не знаю, почему она так делает. Кристи умна и, возможно, рассчитывает получить от других больше, чем отдать им. Но потом я замечаю, что в этом смехе есть скрытые смыслы, пока неведомые мне.

2

Странно: внутри отсеков Кристи я не вижу уменьшенных Гигов, кроме одного. Это «она» – красивая, длинноотросточная. Нет сомнений в том, что это сама Кристи (мне интересно узнать, как она выглядит). Никаких существ больше. Ни в одной камере (а я стараюсь не увлекаться, продвигаясь вдоль сладких, дурманящих стенок) нет воспоминаний – ничего, что свидетельствовало бы о реальности, сдвинутой назад. Крошечная Кристи, одинаковой величины, с одинаковыми линиями и очертаниями, в каждой камере окружена красивыми мёртвыми объектами. Неподвижными объектами, и только. Я вижу разноцветные покровы разной величины – крошечная Кристи надевает их на свои красивые отростки, на своё красивое извилистое тело.

О чём она думает? Кристи непроницаема. Кристи довольна собой. Кристи молчалива.

3

Дальше происходит что-то странное.

В каждом отсеке каждая крошечная Кристи лишена покровов. Беззащитная и открытая, полная переливающейся жизнью, она возлежит на шелковистых поверхностях с поднятыми вверх длинными своими отростками, разводя их и сводя. Из ниоткуда возникают толстые и короткие красноватые трубки, покрытые ветвящимися узорами розоватой синевы, с розовыми пухлыми наконечниками; они летают над ней и пропадают в отверстии между её белыми отростками, одна за другой, а одна входит в отверстие её рта. На лице Кристи бездумное выражение блаженства. Маленькие полукруглые вакуоли её тела налиты избытком какого-то жадного счастья. Вся Кристи подрагивает, сжимается и опять разглаживается и вытягивается всем длинным телом. Белое лицо осеняет тень. Потом Кристи натягивает на свои отростки обрывки разноцветных покровов, и это красиво.

А потом она опять их сдёргивает, и снова возникают трубки. Лицо Кристи остаётся непроницаемым в своей безмятежности.

Я хотел бы узнать, на чём держится её жизнь, но, кажется, Кристи скрывает это и от самой себя.

4

– Ну?

– Крис, прости, я неловок. Я не умею ухаживать за девушками.

– Мне нравится, как ты меня назвал. У тебя правда никого не было?

– Не было.

– Ты меня боишься?

– Нет… просто я не ожидал…

– Чего?

– Что ты меня выберешь. Ты такая… свободная. Почему я?

– Ты не понимаешь. По контрасту.

– Что?

– Потому что ты отличаешься от тех, с кем я обычно имею дело, понял?

– Не очень-то весёлая новость.

– Какая есть.

– Мне надо тебя поцеловать?

– Не спеши. Просто смотри на меня. Ну? Что ты скажешь?

– Ты… хорошая.

– Ты в этом уверен?

– Ты самая симпатичная девушка.

– Слабо, слабо. Ещё. Ну?

– Ты милая.

– И только?

– А что я должен сказать?

– Я прекрасна? Я великолепна? Я сексуальна?

– Да, и ты сама это знаешь. Но я…

– В какой степени прекрасна, мой математик?

– Очень. Я кибернетик.

– Хочешь посмотреть, какая у меня грудь?

– Не надо, Кристи.

– А ты потрогай.

– Пойдём завтра в кино?

– Да ты романтик! Потрогай мою кожу. Чувствуешь гладкость? Нежность.

– Крис. Я…

– Пойдём к тебе.

– Крис. Ты восхитительна, но мы почти не знаем друг друга.

– Вот и узнаем.

– Так сразу… Кто же те, другие, от которых я отличаюсь?

– Молчи. Я та-ак хочу.

– Ты… но почему такая яркая, как ты, выбрала меня?

– А тебе не всё ли равно, глупыш?

– Почему, Крис?

– Потому что ты нормальный. Очень нормальный. Не знаю, как объяснить. Я хотела, чтобы у меня был нормальный парень.

– Я не понимаю.

– Что тут непонятного?!

– Ты говоришь это как-то с вызовом, как будто хочешь что-то кому-то доказать.

– Глупости.

– Девушки обычно не обращают на меня внимания.

– Они дуры. Они не разбираются в парнях.

– А ты?

– О, мне пришлось.

– Мне кажется, я для тебя – случайность, Крис.

– С чего ты взял?

– Что тебе сейчас неважно, кто я.

– Хватит. Я рассержусь.

– Я случайно тебе подвернулся. Случайно вошёл в вашу комнату.

– В этом мире всё случайность, Кибернетик.

– Ты так думаешь?

– Я не думаю. Я чувствую. Я чувствую, что сейчас у тебя в комнате никого нет.

5

Мы перемещаемся в пространство Кибернетика – в темь концентрированных запахов сна, усталости, неуюта и солидарности Гигантов по типу «он».

Кибернетик очень близко к Кристи, его мир почти перемешивается с её телом, в котором я. Его мягкость обволакивает её остроту. Кристи нельзя назвать ни нежной, ни слабой. Стенки её отсеков требовательно-упруги. Она не мягкая (я не знал, что так может быть с существами по типу «она», и всё-таки это «она»!).

– Подожди одну минуту, – говорит она, вдруг отдаляясь. – Где у тебя душ?

6

У меня один миг, чтобы вернуться к Кибернетику вместе с вязкой и сладко-тягучей жидкостью, которой наполнена глотка Кристи и, кажется, она вся, – миг, чтобы вместе со всей её сладостью перетечь к нему, когда тень его мира падает на её камеры, но, но… не знаю, почему я застреваю в камере её горла, почему не могу выбраться. Я заворожён несовпадением: Кристи снаружи как будто нуждается в Кибернетике, стремится к нему и обещает его любить;но внутри, в своих камерах, крошечные Кристи ни о ком не думают. Никого любить и не собираются. Им достаточно блаженства самого по себе. И упругих трубок.

Я хочу понять природу этой системной ошибки. Почему, почему Кристи говорит то, чего нет?

Я остаюсь с ней, хотя, наверное, мне уже неинтересно исследовать похожие друг на друга камеры. Впервые мне становится скучно внутри Гига. Ничего не остаётся, как сосредоточиться на пополнении сил. Я отпускаю себя и начинаю поспешно есть и делиться. Кристи вкусна. Мне так бессмысленно, что незаметно для себя я теряю контроль над собой и разбегаюсь отростками во все стороны терпкого сладкого мира.

7

– Ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла, да-ла-ла-ла-ла-ла-ла!

Звук льющейся воды заглушается голосом, тоже льющимся. Я в трубопроводе Кристи, среди кругляков и жгутиков. Они кишат. Какие крупные, ого! Они толкаются. Они жадно хотят жить. Им чужды сомнения. Из-за них Кристи не рискует. Из-за них ей не будет плохо.

А из-за меня?

Мои подобия тут и там. Их уже очень много. Набрасываются на беспечных кругляков. Какая жестокая, какая нелепая битва! Эй, стойте! Зачем? Зачем вы?

– Ла-лакх-кха-кха! Чёрт побери! Да что такое со мной?

8

Беспечный мир Кристи рушится. Трубопроводы слишком горячи. Все внутренние движения ускоряются стремительно. Плавное плавание превращается в хаотичные скачки. Кругляки скапливаются, наползают друг на друга. Нас выбрасывает в какой-то резервуар. Так далеко я ещё не путешествовал в Гигах. Где это я? Грубые толчки гонят нас и бросают вперёд.

Неужели Кристи способна испытывать боль?

Нет, я не хочу проверять это!

Звук воды прекращается. Тело-мир Кристи дрожит. Она говорит непонятные слова:

– Надо выпить.

9

Кристи возвращается. Кажется, она надеется, что реальность, оставленная нами, тогда застыла и ждала нас в прежнем положении. Что всё осталось как было. Сама Кристи освежилась, подготовилась и теперь знает, как управлять застывшей реальностью.

Это очень странно – ведь мы изменились. А другим точно отказано в этом.

Похоже, Кристи мысленно отказывает всему, кроме неё самой, в полноценной живости. Неужели она считает себя единственным настоящим существом?

Её не интересует сама реальность. Кристи просто хочет ею управлять.

10

– Кибернетик? Ау-у!

Я тоже возвращаюсь. Из центрального резервуара упругой жизни Кристи – в узкий канал извилистого тела-мира. И, вцепившись отростками в упругие стенки камеры, вижу крошечную Хозяйку с выражением жадного блаженства на красивом лице. Трубок тут нет. Наверное, они уже исчезли в недрах её совершенного тела. Я знаю, что в соседнем отсеке такая же Кристи.

Кристи любит только себя.

11

– Киберне-етик?

Голос её извилист и сладок. Кристи явно что-то задумала, но я поглощён питанием и слишком далёк от центра её мира, чтобы расслышать её внутреннюю речь и сравнить с внешней.

Кристи никто не отвечает.

– Ты уже заждался, милый?

Кристи не пускает свою жадную упругость в голос. Она им управляет, извлекая нужную ей музыку.

Ей никто не отвечает.

– Я уже иду к тебе, потерпи…

Это звучит как-то мимо, голос Кристи промахивается и не впадает в реальность, и такое явное непопадание заставляет меня отвлечься от выжирания её терпкой мякоти. Нет, всё-таки не всё подвластно всесильной Кристи.

Ей никто не отвечает.

– Я не знала, какое полотенце твоё.

Это звучит правдой, и мне становится интересно.

Ей никто не отвечает.

– Поэтому я не вытерлась…

Это звучит заманчиво. Может быть, горло Кибернетика пересохло и он захочет пить влагу с отростков Кристи, из её отверстий, из её укромных тайных отверстий. Я не знаю, как это бывает у Гигов. Пьют ли они, едят ли друг друга.

Ей никто не отвечает.

– Осуши мои капли…

Кристи явно хочет этого. Кристи думает, что вертит наружным миром. В её голосе свобода и власть.

Кто ей дал столько прав?

Ей никто не отвечает.

– Я вся влажная… снаружи и внутри.

Это, скорее всего, так и есть.

Однако ей никто не отвечает.

– Где ты, милый?

Нет, он ей не мил. В голосе хорошо сдерживаемая жадность, хищность. Существа тоже могут пожирать существ. Да, точно. Я вспомнил, так уже было с прежними Хозяевами. Правда, они не были Гигами.

Ей никто не отвечает.

– Я уже здесь.

И теперь я слышу тихий-тихий свистящий звук. Это ответ.

– Чёрт! – грубо бросает Кристи. – Да ты уснул, имбецил!

Глава 15

Катастрофа

1

Кристи совершает дёрганые движения, заматываясь во что-то, чтобы сдержать переполняющее её раздражение, и быстро уходит из пахнущей усталостью камеры.

– Связался чёрт с младенцем.

Её перемещение сопровождается грубыми звуками преодоления каких-то препятствий. Бам-с, бум-с. Я замер. Я прислушиваюсь. Кристи не по себе. Она соскочила с какого-то центрального клапана своей уверенности. Я начинаю за неё беспокоиться.

2

– Нельзя ли потише? Мы уже спим.

– Да ладно тебе.

– У тебя странное лицо. Что-то случилось?

– Не приставай, Мари. Всё норм.

– Куда ты так поздно?

– Мы на допросе?

– Зачем эти ботфорты? Эти шорты из кожи?

– А ты завидуешь?

– Чему?

– Девки, заткнитесь.

– Лиза, храпи, храпи.

– Ты же выходная? А завтра семинар по…

– Ну ты и зануда.

– Ты идёшь в клуб!

– Не твоё дело.

– Ищешь приключений на свою… голову.

– Ты хотела сказать: жопу.

– Не хотела.

– Ну же, Мари, не будь ханжой.

– Кристи!

– Ты мне не мать и не сестра.

– Но я волнуюсь!

– Да что со мной будет?

– Ты же слышала: в городе эпидемия.

– И что?

– А вдруг маньяк какой-нибудь нападёт?

– Ну-ну.

– Я боюсь за тебя, Кристи.

– За него побойся.

– А вдруг он заразный?

– Ты уже совсем, да?

– Хоть один день выспись, побереги себя.

– Я хочу танцевать.

– Ты клеишь папиков.

– Молчи себе в тряпочку.

– Это же всё пустое!

– Оставь меня, приставала.

– Кристи, не уходи! У меня странные предчувствия!

– Обсуждай их с Лизой.

– Кристи, остановись!

– Пока, неудачницы!

– Кристи!

3

Она чем-то снова громко хлопает и быстро бежит в темноте – цок-цок-цок-цок. Кристи производит ветер, а я всё-таки добрался до её горла, до прозрачной стенки, и сейчас я вижу розовые поля её мякоти и между ними тьму, изредка разрываемую огненной вспышкой. Кристи гуляет по улицам ночного города. В её трубопроводах веселье ярости.

Крошечная Кристи в моей камере выглядит странно в высоких алых обёртках, натянутых на розовые отростки. Там, где отростки сходятся, на ней крошечный лоскут из полупрозрачных чёрных волн. Розовое просвечивает сквозь чёрное. Микро-Кристи извивается всем своим плавным телом и переворачивается. Плотное розовое точно вываливается из чёрного и алого. Вокруг возникают смутные уменьшенные фигуры Гигантов по типу «он». Все они в чёрных обмотках, с белыми лицами без черт и почти ничем не отличаются друг от друга. Потом я замечаю, что кто-то из них всё-таки крупнее, а кто-то мельче других.

Крошечная Кристи танцует в камере, перемещаясь от одного невнятного Гига к другому. Они окружили её. Она в центре. Касается чужих лиц и тел. Откуда ни возьмись, в камере возникает твёрдая поверхность, уставленная прозрачными мёртвыми объектами. В них плещется желтоватая жидкость. Гиги в чёрных обмотках со стёртыми лицами поднимают Кристи (их верхние отростки хватают части её тела так жадно, точно хотят сожрать) и укладывают на поверхность. Она извивается. Гиги без черт поливают её жидкостью из прозрачных ёмкостей, а потом выпрастывают из своих чёрных недр какие-то короткие красные обломки отростков. Они похожи на те трубки, что летали раньше рядом с крошечными Кристи и исчезали в них. И теперь чёрные фигуры Гигов тоже постепенно растворяются. Остаются одни обрубки, их много. Они движутся сами по себе, дёргаются и тычут в Кристи.

Я перебираюсь в соседнюю камеру. Там тоже поверхность, Кристи, обломки. Я устал от её однообразных желаний.

4

Снаружи что-то произошло. Трубопроводы Кристи мгновенно разогреваются, меня обдаёт волной неприятного жара. Кристи ускоряет шаг. Цок-цок-цок-цок-цок, цок-цок-цок-цок. Видения камеры разрушены. Теперь я вижу, что скрывалось за ними – извечный страх Гигов, свёрнутый туго и спрятанный в слои нежной мякоти. Да, смелая Кристи всё-таки боится. Или это тьма разбудила глубинный страх, переданный ей поколениями, жившими в сдвинутой назад реальности?

Даже Кристи. Мне становится грустно. Даже Кристи, мало думающая о реальности, боится неизвестного. Так устроены все Гиги.

Однако распакованный страх наконец заставляет её думать.

5

«Кто-то идёт. Нет, показалось. Это всё из-за Мари. Прибавлю-ка на всякий случай. Дурацкий день! Горло, бля. Трут наждачкой. Мелкие уборщики. Как будто мусорщики там работают. Кибернетики хреновы. Мешают, кха. Думать больно. Башка кружится. Хватит развлекухи. Мари права, чёртова ханжа. Надо было завалиться спать. А не дрожать в этом грёбаном переулке. Похолодало, чёрт. Я дура. Захотела выпить. Не лучшая идея, да.

Не сегодня. Чем отбиваться будешь, искательница приключений, твою мать? Побежишь – только раздразнишь. Ёпт, и баллончик закончился».

6

Я понимаю: и внутри, и снаружи Кристи звучат бессмысленные слова, накопители её разочарований. Они и раньше промелькивали в её речи, но тогда я ещё пытался установить их связь с реальностью. А сейчас, в опасном сумраке открытого пространства, меня осеняет догадка: эти слова не имеют отдельных значений. Они взаимозаменяемы и различаются только поверхностью звука, пористого или плавно-цельного, шероховатого или гладкого. Какие-то из них удобно произносить рядом с одними, настоящими, словами, а какие-то – с другими.

Эти слова, не имеющие отдельных смыслов, как-то помогают Кристи справиться со страхом. В миг их звучания. На один раз. Ёпт, бля, грёбаный хреновый чёрт. Она произносит их с особой силой. Точно понимает, что держаться больше не за что. Точно все потеряно.

7

– А кто это у нас такой красивый и куда спешит?

Откуда-то издалека доносится вкрадчивый, неопределённый голос. Я пока не понимаю, принадлежит ли он необычному Гигу по типу «он» или охрипшему Гигу по типу «она». В обволакивающей окраске голоса, точно очень узкий неживой предмет, спрятана угроза.

Кристи её чувствует. Она собирается с силами. Тело её ускоряется и переходит на скок. Цок-цок-цок.

– Я к тебе обращаюсь, шлюха… маленькая.

Цок-цок-цок. Цок-цок-цок-цок.

– А ну остановись. Папочка всё равно тебя поймает. И конечно, выпорет. Ты же это любишь.

Тело Кристи сжимается, камеры схлопываются. Мне становится душно.

Цок-цок-цок…чок. Что-то в Кристи сбилось. Цок-цок-цок, цок-цок.

– Ну же, моя сладострастная девочка.

Нас настигает глухой стук отростков, обёрнутых чем-то тяжёлым.

– Ну постой. Давай поговорим.

– Нам не о чем говорить!

Кристи выкрикивает это в темноту, изо всех сил убыстряя свои «цок-цоки», но обладатель/обладательница странного голоса настигает её.

– Как ты больше любишь, детка, – в рот или так?

Скорее, это «он». В голосе вместе с узким и неживым – живое и настоящее торжество самовольной власти над существами; оболочка голоса – тухлая сладость. Угроза уже не спрятана. Она лежит где-то рядом и поблёскивает, как ночная вода. Это не предвещает ничего хорошего.

Кристи бежит всё быстрей и быстрей: цок-цок-цок-цок, пых-пых-пых-пых. Знает ли она, куда бежать? Вокруг неё сырость и тьма.

– Ну так как? Я учту твои пожелания!

Какой же мерзкий, плотоядный голос! Я боюсь за Кристи. Существа убивают и пожирают друг друга. Может быть, это даже не Гиг?

Тело Кристи дёргается. Его схватили.

– А-а-а! Отстань! Не твоё собачье дело!

– Э-э, полегче на поворотах. Старших надо уважать, малышка. К взрослым обращаются на «вы»…

Жуткий голос. Пахнущий уничтожением.

– Не ваше.

– Повтори: «Не ваше собачье дело».

– Не надо! Отпустите меня!

Мир Кристи в смятении. Изо всех камер выпрастываются мои подобия. Они теснятся. Они, как и я, прекратили жрать Кристи. Ещё бы: сейчас её будут пожирать извне. Она дрожит и бьётся, пытаясь вырвать извилистое тело из отростков Жуткого.

– Повтори, что я приказал.

– Вас поймают и посадят в тюрьму!

– Не поймают. На мне перчатки.

Кристи теряет связь с реальностью. Она выкрикивает какую-то абракадабру:

– Полиция! Я задержала маньяка! Полиция! Скорее сюда!

– Ах ты дурочка, – с жутким спокойствием произносит Гиг (а это действительно «он»). – Имей в виду – дерзость меня только возбуждает.

– Мне больно! А-а-а! На помощь!

– Так ведь и должно быть… На помощь, дурочка, к тебе никто не придёт. Этот парк – глухая зона.

Кристи совершает рассогласованные движения, но вот уже мы падаем, сбитые тупым ударом. Горячая жидкость наполняет рот Кристи. Меня бы смыло, если бы я не вцепился в оболочку ближайшей камеры. Кристи сглатывает.

– Драться надумала? А вот это ты видела?

Холодный звук: «чик». Вот она, узкая угроза. Вот что было спрятано в голосе.

– Не надо, прошу вас! Пожалуйста, не убивайте меня!

– Ну что ты, глупая. Не сейчас.

– Я сделаю всё, что вы скажете!

– Конечно, сделаешь. Слушай внимательно. Сначала встанешь на колени и отсосёшь.

Кристи дрожит и пытается приподняться.

– Будешь сосать, а потом я порежу тебя.

– Нет!!!

Кристи трепыхается, и я уже барахтаюсь в смеси жидкостей в её горле. Жуткий над нами, его мерзкий голос всё ближе:

– Смотри в глаза мне, сучка! Будешь покорной! Ты же за этим бежала сюда!

8

Я вылетаю вместе с тягучим содержимым Кристиного горла в лицо ужаса. Огромная мутная капсула горячей жижи вместе со мной и немыми подобиями брякается и проваливается в раззявленную дыру жуткого рта, и я уже почти не слышу ударов, наносимых Кристи, её затухающих криков.

Кристи, Кристи! Где ты, моя красивая, моя длинноотросточная? Моя нелепая? Моя глупая? Моя грубая? Моя бессердечная Хозяйка? Где ты, бедная Кристи? Я не смог защитить тебя.

Кристи, что он с тобой делает? Кристи, отзовись!

Тело Жуткого напряжено, сдавленное какой-то неведомой мне, скрюченной радостью. Он совершает ритмичные, ускоряющиеся движения. Долго, очень долго. Сдавленное глухое «о-о-о».

Кристи не слышно. Кристи больше нет.

Глава 16

Убийца

1

Бля, ёпт, чёрт (так сказала бы Кристи, но её больше нет).

Гиги, Хозяева! Да что это такое с вами? Как возможны такие мутации? Как вы превращаетесь в убийц? Как вы превращаетесь в полумёртвых? Как вы превращаетесь в нас? Как вы становитесь не-совсем-существами? Как вы превращаетесь в мёртвые объекты? Как вы превращаетесь в безразличных ко всему уничтожителей собственных жизней? Что вы делаете с собой? Зачем? Зачем?

Вы, сложные существа, стремитесь к какому-то чудовищному упрощению. Небытие – это же упрощение. Бездна, я понял, – это окончание всех противостояний, это упрощение всего.

2

А ведь вы вовсе не так легко возникаете из небытия, как мы. А уходите в него легко. Это мы, полусущества, никуда не торопимся. Мы не обладаем такой полнотой жизни, которая есть у вас изначально, но держимся за наружный мир стойкостью. И количеством, да. Мы кишим и делимся в вас. Мы множимся быстрее, чем вы. Нас гораздо больше. Мы, полусуществующие, ценим жизнь.

А вы…

3

Я старался быть бережным к своим Хозяевам, внутри которых оказывался случайно; я думал, что смысл моей жизни внутри – это поддержка их. Я не хотел думать лишь о себе, жрать и жрать простирающуюся передо мной мякоть. Моя поддержка, конечно, была какой-то рваной, неровной, но я опоминался. Я привязывался к Хозяевам и протестовал против их гибели. Я хотел помочь им выжить.

Я думал, что Гигам, как и нам, нужна жизнь. Неужели я ошибался?

Не знаю, честно говоря, так ли видели суть своего бытия мои молчаливые подобия и другие полусущества, проплывавшие передо мною. Я не мог обсудить с ними ни одной идеи. Нам не полагается говорить. Такая свобода дана не каждому. Я могу мыслить – и на том спасибо.

Но Гиги, Гиги! Вы-то можете поговорить друг с другом! И вам, кажется, так легко договориться о том, как жить, не раня жизни других.

И что я увидел? И что я увидел?

И как мне теперь поддерживать Хозяина, если он Убийца миров?

4

Город, если ты существо, ты, наверное, понимаешь тех, кто населяет тебя. Ты же видишь их? Меня Хозяева не видят и не знают. Но ты-то их видишь?

Может быть, все твои жители – мучители? Что ты скажешь на это?

Может быть, это и есть настоящая природа Гигов? Они питаются не себе подобными, а их страданиями. Это называется «жестокость».

Мне сейчас слишком остро. Я всё вспомнил.

Это Гиги лишили полётов Летучего и держали его в отсеке-тюрьме. Они сделали его жизнь невозможной.

Это Усталая Хозяйка ударила Плавную и ранила себя мыслями о бесполезности своей жизни, не в силах отдаться ей целиком.

Этот Бель не захотела понять Лыша и отказалась от него, сделав ему больно.

Это Блэк избил Бель.

Это Отчётливый превращал жизнь всех, кто с ним соприкасался, в напряжение и несчастье. Его безразличие позволило нам сожрать Отца, и он умер.

Это безразличие Отца в сдвинутой назад реальности сделало Отчётливого таким мертвенно-холодным.

Это Кибернетик боялся жизни, мучился от нерешительности и не смог остановить Кристи и дать ей хотя бы немного тепла. Хотя она – да, может быть, и посмеялась бы над ним.

Это Кристи была грубой ко всем и никого не любила.

Это Жуткий убил Кристи.

Всё это были мои Гиги. Те, внутри кого я жил.

Почему же они так странно обращались с другими?

Каждый из них был жестоким по-своему. Все, кроме одного, проникнуть в которого мне так и не удалось.

5

Мой Хозяин – Убийца Гигов. Я не хочу знать о его сокровенных желаниях и мечтах. Но я их вижу.

Я замер и наблюдаю, как уменьшенный Жуткий бежит, и за ним трепещет в потоках воздуха тонкий алый покров из тех, что делают Гиги, неживой и красивый покров; с него каплет алая жидкость, а потом перестает капать, как бы втягивается обратно, и покров разглаживается. Жуткий добегает до кусков гигантского тела – отдельно отростки, отдельно залитая тёмно-красным голова, верхушка с длинными чёрными жгутиками, слипшимися, безобразными. Я боюсь, что это Кристи. Я так потрясён, что не могу забыть и не смотреть, не думать. Жуткий совершает странные движения грубыми верхними отростками, всё ещё испачканными красным, над фрагментами тела, и оно начинает соединяться. Отростки выстраиваются целиком и становятся ближе к тем фрагментам, из которых росли. И вот это уже целое белое тело в рваных обмотках.

Красное исчезает. Обмотки соединяются в подобие того, что Гиги называют одеждой. И я узнаю чёрные глянцевые обмотки Кристи, прикрывающие красивые выпуклости её тела. Маленькие выпуклости. Белые отростки остаются открыты.

Лицо Жуткого Убийцы исполнено радости, подлинного облегчения. Крошечная как будто живая и невредимая Кристи встаёт с чёрной земли. Её лицо исполнено безмятежности. Но вот она бежит. А он за ней. В руке его блестящее острое. Он нападает.

Я попробовал было сунуться в соседнюю камеру, но там то же самое.

6

Мне надо выбраться отсюда. Я не смогу такое поглощать. Оно ужасно. Я возвращаюсь сквозь разрушенные стенки в глотку. Мне надо держаться на плаву в вязкой жидкости, надеясь, что Хозяин встретит кого-то ещё и выплюнет в него меня. Жидкость искажает звуки, и я не понимаю, что происходит снаружи. Может, я просто вытеку и застыну где-то в его искусственном покрове?

Нет. Я понимаю: покров пахнет убийством Кристи. Я не могу там быть. Я этого не вынесу. Мне надо попасть к другому Гигу. Жуткому нужен собеседник, чтобы передать ему меня.

Но ясно и то, что встреча с ним для любого Гига слишком опасна. Я надеюсь, что Хозяин сейчас уже устал от своих жутких дел, но неизвестно, как он среагирует на следующего одинокого путника. Я мечтаю об этом случайно прогуливающемся Гиге – и за него боюсь. Я хочу и не хочу этой встречи.

Жуткий шуршит какими-то пакетами, потом издаёт свистящие звуки. Потом бормочет недовыговоренные слова. Я прислушиваюсь.

7

– Ана сма винвата. Ана мня не зметила. Ана ни хтела мня змичать. Ана нкогда бы мня ни пняла. Ана б мня ни плюбила. Ана плхая, шлюха, тброс. Ана тброс общства. Мне йо ни жалка. Чво йо жлеть? Ана дура, двалка, пдстилка. Всё правльно. Так ей и нада.

Но ани мня ни пиймут. Счас тщатьльно пртру руки, как учила мама. Прасти, мама, я н буду убрать за сбой. Я ухжу.

8

Убийца идёт из парка умеренно-быстро для Гигов. Он уже успокоился. Он не стал заметать следы. Я вспоминаю его уверенность в том, что его не найдут. Судя по картинкам в отсеках, которые я видел, Жуткий выглядит вполне миролюбиво. И, если ему удалось поменять покровы, встречные могут его и не заподозрить. И всё же лучше, чтобы этих встречных оказалось сразу несколько и не здесь, среди деревьев, а уже там, где дома и огни.

Жуткий смеётся чему-то внутри себя, и это действительно жутко. Это вырывается наружу хрипло, как будто из горла идёт лишняя пища. Лишние впечатления. Лишние воспоминания. Точно у него слишком много событий, и все их уже не вместить.

Он идёт большими неровными шагами. Внутри него прыгает какая-то радость. Она противоречит всему.

И вдруг Хозяин останавливается. Я чувствую чьё-то присутствие. Да, в этом всеми забытом парке ночи находится ещё один Гиг. Жуткий Хозяин его нашёл.

9

– Эй, парень! Не слишком ли поздно для вечерней прогулки? Не слишком ли рано для утренней?

– Простите, я не понимаю.

– Ты знаешь наш язык, узкоглазый?

– Не понимаю вас. Я не говорю по-немецки. Только по-английски. Всего вам доброго.

– Доброго? Мне? Да кто ты такой, чтобы раздавать всем добро? Ты Иисус Христос?

– Только по-английски. До свидания.

– Наоборот, здравствуй! Ну, давай поговорим по-английски.

– Простите, но мне уже пора.

– Послушай меня, дело говорю: посиди на скамейке, пока не рассветёт. Ночью надо поберечь себя. Здесь в такое время гуляет много опасных людей.

– Спасибо. Я буду внимателен.

– А откуда я знаю? Может, ты сам опасен?

– Это странный разговор. Давайте лучше разойдёмся.

– Ты серьёзно? Я соскучился по людям. Здесь же нет никого. Так что не давайте.

– Да, сегодня особенно малолюдно.

– Ты что, занимался этим вопросом? Сколько раз в неделю ты сюда ходишь?

– Я недавно приехал.

– Считай, что тебе крупно повезло. Ты встретил необычного человека!

– У вас какие-то пятна на рукаве. Что это – кровь?

– Понимаешь, без крови в нашем деле невозможно.

– С вами всё в порядке? Может, вам лучше на перевязку?

– Нет, перевязка уже не поможет. Надо просто в стирку.

– Это не ваша кровь?

– Ах ты, тупой китаёза! Стой, я тебе говорю! Ты можешь поплатиться за своё любопытство. Стой! Хоть я и устал, но тебе не вырваться.

– Простите за то, что пришлось вас ударить. Просто полежите. А мне пора.

10

Лыш (а это он – я не спутаю его голос ни с чьим другим) убегает из парка. Я вишу на покрове его отростка, испачканном тёмной грязью и алой жидкостью Жуткого, вытекшей из его рта, смешанной с прозрачностью, наполняющей глотки Гигов.

Всё это кажется невероятным. Я знаю: сейчас Неожиданно Возникший Лыш потрясён и может случайно перенести меня, притронувшись к своему лицу, поближе к его прекрасному лицу, его горлу и его мыслям.

Сейчас я слишком далеко. Отростки он вымоет, и я уйду в какие-то сточные, неизвестные мне миры и воды.

Это практически означает небытие. Меня пугает то, что я начал чувствовать сдвинутую вперёд реальность.

Но сейчас я счастлив.

Мне кажется, мои надежды тоже могут что-то значить в этой реальности.

Глава 17

Любовь

1

Мы с Лышем убегаем очень быстро. Изо всех своих неподпитанных сил (я почти не ел Жуткого) я цепляюсь за чешуйку покрова и мысленно молю Лыша, чтобы он не нашёл воду и не погрузил в неё отросток. То, что я обрёл его сейчас, кажется мне таким чудесным, что опровергает все мои предыдущие представления о реальности и логике Гигов. Я могу только догадываться, почему Лыш здесь. Неужели его Ма отпустила его для того, чтобы он смог искать Бель в этом разрозненном, разделённом на Города наружном мире?

Если она это сделала, то она действительно его очень любит. Если она смогла его отпустить ради него самого, для меня она тоже становится прекрасной. Внутренне прекрасной. Гиги, несмотря на их способность к речи, так мало понимают друг друга, что каждый из них, кто понял мечты и желания другого, кто позволил или помог им сбыться, становится необыкновенным существом. По крайней мере, для меня.

При мысли об этом моя горечь откатывается куда-то вниз. Она остаётся на кончиках рецепторов, совсем от неё не избавиться. Но я встретился с прекрасным молодым Гигом по типу «он», появившимся в сдвинутой назад реальности из прекрасного Гига по типу «она». Это было деление: Ма разделилась на себя-Усталую и на Лыша. А потом он вырос и отошёл от неё.

Надеюсь, там, в далёком Городе, у Ма всё хорошо.

2

Я уверен в том, что Лыш разыскивает Бель. Не такой он Гиг, чтобы быстро забыть о своей любви. Я понимаю его, хотя сам много раз внутренне забывал прежних Хозяев, и, возможно, никто из них этого не заслуживал.

Достойны ли нашей любви лишь те, кто достоин всеобщей любви? Мне кажется, сейчас я понимаю, что это не так. Не совсем так.

Неважно, кто достоин, а кто недостоин. Любовь важна сама по себе. Любовь, настоящая связь.

Все, с кем мы соприкасаемся, в ком живём, нуждаются в том, чтобы мы их любили. Это какой-то закон, касающийся всех существ и полусуществ. Мы живём в существах – значит, они уже доверяются нам. Даже если не подозревают о нашем полусуществовании. Они как бы в нашей власти, а мы – в их. Мы заполняем их, и это действительно большая власть, и она имеет смысл только в обмен на подлинную преданность Хозяевам.

Мы не должны отказываться от неё, пока случайность не бросит нас к другим существам. А они, они? Они позволяют нам многое. Это ли не любовь – позволять нам быть внутри себя, позволять нам жить? Узнавать их сокровенные желания?

Даже Жуткий (тут меня передёргивает) позволял мне узнавать его, сам о том не подозревая.

Силы никому не нужны сами по себе. Силы нужны для взаимодействия с другими. Силы для деления. Силы для познания. Силы для разговора (это для тех, кто способен к речи). Силы для обмена.

Вот о чём я думаю, уцепившись за Лыша.

3

Он идёт быстро и размахивает отростком, на котором я. Только бы не свалиться в траву. Из серо-зелёной она становится зелёной. Счастье быть с Лышем совпадает с наступающим утром. Лыш точно проводник в солнечный мир. Он провожает меня к свету и теплу. Нежному теплу, не жаркому, не лихорадочному.

Странно, но только с Лышем я начинаю замечать, как прекрасно и разноцветно устроен наружный мир. Утренний, нежно-влажный мир, полный загадочных обещаний лучшего. Кто знает, сколько существ и полусуществ должны родиться в бутоне дня, сколько таинственной радости должно вытечь из прозрачных вакуолей, питающих события? Сколько взрослых Гигов должны обменяться ласковыми словами и начать прорастать друг в друга?

Сколько мигов должны перемешаться, чтобы создать никуда не сдвинутую реальность?

4

Все мои Хозяева были интересны мне, но Лыш – он делится со мной не только собой (а ведь я ещё и не был в нём, но уже его люблю). Это странно, но Лыш, ничего не зная обо мне, точно дарит мне наружный мир, точно позволяет видеть его с ним вместе – и я на какие-то мгновенья могу себя представить Лышем. Это потрясающее ощущение. На самом деле ничего такого мне не дано. Но когда я с Лышем, я гораздо более жив, чем мёртв; точно я немного больше, чем полусуществую.

5

Как же возникает привязанность между существами? Как осуществляется их любовь, если они одинаково большие? Если никто из них не может войти в другого целиком?

Кое-что из взаимодействия гигантских тел я уже видел по их уменьшенным копиям во внутрикамерных мечтах и мыслях: Гиги входят друг в друга частично, отростками. Чаще всего Гиг по типу «он» имеет дополнительный отросток для соединения с Гигом по типу «она», имеющим вход для отростка. Взаимодействие происходит через внутреннее прикосновение. Гиги чем-то обмениваются во время этого взаимодействия; может быть, межгиговая любовь более вещественна, чем между Хозяевами и нами; может быть, там происходит буквальный обмен какими-то кругляками и это необходимо для мирового порядка. Гигам по типу «он» не хватает чего-то, что есть у Гигов по типу «она», и наоборот.

А может быть, такое взаимодействие – просто общение Гигов, просто подтверждение привязанности. Я не знаю. Это тоже прекрасно. Однако я понял, что это подтверждение может быть насильственным.

То есть один Гиг может хотеть этого обмена, а другой – нет. События несовершенны.

Нам, полусуществам, всё-таки легче: никто нас не заставит полюбить Хозяина, если мы этого не хотим.

Я бы не мог полюбить Убийцу.

6

И вдруг я понимаю, что Жуткий – не жуток. Это просто несчастный Гиг. Он не понимает, как устроены миры, и в этом его тоска, его оторванность от всего, его боль. Не понимает, что такое Город, что такое он сам. Он ничего не понимает вполне; живёт, как придётся, не просвеченный смыслом. Я чувствую его беспомощность. Жуткий Убийца не знает, как связаны отросточное взаимодействие Гигов и любовь. Он ни к чему и ни к кому не чувствует любви, и в этом он гораздо печальнее Кристи. Ему совершенно не за что уцепиться здесь, в этом мире миров.

А Кристи? Она так любила себя, что Жуткому захотелось это присвоить. Он хотел заставить её отдать ему её сущность. Потому и убил. Для него это был самый притягательный способ взаимодействия: требовать сущности. Может быть, он и не понимал, что убить – это навсегда, что это невозможно сдвинуть назад, что она по-настоящему перестанет быть. Может быть, он надеялся, что это обратимо. Так же как Кристи, когда вступала с Кибернетиком В как бы взаимодействие. Может быть.

7

Я подумал, что Жуткий хотел измельчить Кристи и вобрать в себя по частям. Гиги слишком большие, их рты не приспособлены для того, чтобы целиком заглатывать друг друга. Жуткий не знал, что любовь – это нечто совсем иное. Что невозможно присвоить чью-то сущность, никак. Но своей – своей лишиться можно. Это нетрудно.

8

И кажется, теперь я знаю: любовь – загадочная невидимая прослойка этого мира миров. Странная, прозрачная, клейкая. Она не пища. Её нельзя проглотить или уничтожить. Она никому не принадлежит. Она просто есть. Просто прослаивает миры. Существует между мирами.

Я люблю Лыша.

Лыш любит Бель.

Мы её найдём.

9

Я догадываюсь, о чём думает Лыш, хотя давно не слышал языка, который ему привычен. В Городе, в котором живут или жили все мои Хозяева после Бель, разговаривают иначе.

Лыш говорит сейчас очень тихо, сам с собой. Я слышу только шелест, который возникает при соприкосновении слов и краешков рта. Он думает о Бель, я уверен. Шелест, шелест. Но вот он поднимает отросток со мной – выше, выше – тянет его к лицу – может быть, он дотронется до покрова и я смогу перескочить? – в задумчивости прекращает движение (отросток зависает в воздухе), и я слышу тихое:

– Скоро откроют. Она не берёт трубку. Она не знает, что я здесь. Мне нужен кто-то из персонала. Кто-то, кто видит её. Попрошу передать записку. Ей что-то ведь нужно там. Я буду ждать.

10

Лыш выходит к какой-то белой стене. Он дрожит, ему холодно. Кажется, он уже забыл о происшествии в парке. Он сейчас похож на оторвавшийся от всего фрагмент мира. Потерянный Ма Лыш. Он поднимает меня к самому лицу и начинает кончиком отростка сдвигать тяжёлый чёрный жгут, крепко-накрепко прилипший к покрову, и я, сбросив оцепенение, выпрастываю рецепторы и падаю на лицо Лыша вместе с кусочками тёмной грязи и того, что было внутренней жидкостью Жуткого. Она высохла и превратилась в комки несчастья. Еле шевелящиеся полутрупы не похожих на меня полусуществ. Лыш, Лыш, зачем ты размазываешь всех нас по лицу?

Мой Почти-Хозяин устало опускается (зелёное становится ярче), и тело его замирает. Лицо клонится к земле, я чувствую, как Лыш хочет смешаться с ней, но тут кто-то заговаривает с ним.

11

– Молодой человек, здесь не положено!

– А? Что? – опоминается Лыш, и огромный Гиг в покровах цвета земного покрытия, которое они называют асфальтом, смягчается:

– Вы говорите по-немецки? – Что?

– О'кей. По-английски. Что… вы делаете здесь? В чём дело?

– Понимаете, у меня здесь девушка. Она из Китая. В инфекционном отделении. Она не отвечает на звонки. Я очень волнуюсь. Я хотел бы поговорить с доктором. Может быть, нужны деньги, какие-то лекарства. У неё нет в Германии родственников. У неё только я.

– Хорошо. Девушка. Китай. Я понимаю. Она красивая?

– Очень красивая. Мы зовём её Бель.

– Что у неё?

– Она заразилась новым вирусом. Эпидемия, слышали? Она же не умрёт, правда?

– Смерть – нет. Ты хороший парень. Смерть – нет. Тебе надо… медицина.

Я понимаю. Но я не медицина. Я охрана. Ты сидишь на ступеньках. Учреждение. Тебе нельзя.

– Я хочу подождать, когда они сменятся. Поговорить с кем-то.

– Здесь не положено. Ты плохо выглядишь. Алкоголь, наркотики?

– Что вы! Я против наркотиков.

– У тебя кровь.

– А, это на меня напал какой-то сумасшедший в парке.

– Я вызывать полицию.

– Прошу вас, не надо! Мне надо поговорить с врачами!

– Они не говорить. С тобой в таком виде. Грязное лицо. Руки, кровь.

– Но как же мне узнать, что с ней?!

– Ты звонить в приёмную? Телефон?

– Я звонил в приёмную, но мне отказались дать справку. Я звонил много раз. Они сказали: данными по такому пациенту мы не располагаем. Как вы думаете, что это значит?

– Она точно здесь? Ты уверен?

– Её привезли сюда. Так мне сказали в общежитии университета.

– Это странно.

Тело-мир Лыша начинает крениться.

– Больно? Плохо? А ну подожди. Никуда не уходи. Жди здесь.

12

Асфальтовый Гиг уходит. Мы с Лышем ложимся на траву. Где-то рядом Бель, я это чувствую. Я надеюсь на это. В высоких деревьях поют птицы.

Я не знаю, много ли проходит мигов. Асфальтовый Гиг, разговаривающий отрывисто, возвращается большими скачками.

– Вот, – говорит он. – Бутылка воды. Пить. И вот ещё. Немного спирта и ватные диски. Смочить лицо. Это дезинфекция. А там посмотрим, что делать.

Глава 18

Бездна

1

И Лыш садится, и кивает, и говорит «благодарю», и сначала жадно пьёт, как птица, запрокинув лицо (я вишу на одном рецепторе и вижу толстую полупрозрачную стену и сквозь неё – белый свет, голубизну неба и широкие ярко-зелёные отростки деревьев вверху, насылающие прохладу). А потом раздаётся короткий «чпок», и резкий запах ударяет по нам. Незнакомый запах, в котором опасность.

Я сразу чувствую: эта жидкость вовсе не среда для жизни или полужизни. Это отрава. Сначала я пугаюсь за Лыша, а потом за себя.

Так пахнет смерть. Отложенная смерть.

Так – издалека, смутно – пахло, когда умирал Отец Отчётливого. Мне становится невыносимо тоскливо.

Это пахнет разлукой, мукой, бессилием.

И откуда только Гиги берут такие вещества?

2

Зачем это принёс Асфальтовый? Он казался мне дружелюбным. Проявлял сочувствие, произнося свои неловкие фразы, падающие как камни. Неужели я ошибся? Неужели он тоже Убийца? Нет, этого не может быть.

Я же знаю: огромные Гиги могут выглядеть пугающе, их голос может звучать скрипло – но если в его сердцевине есть что-то живое и свежее, есть призвук, мягкий, как трава, есть привкус нежности, такой голос не должен обманывать нас своей грубой оболочкой. За что же тогда цепляться, если всё обманывает, всё может осыпаться? Я слышал мягкую правду в оболочке скрипа. Звук заботы. Чего-то такого, что, вероятно, могло бы идти от старшего – к младшему. Отцовское что-то будто. Отцы же не убивают.

Нет, Охрана не враг. Он просто не понимает смерти, которую принёс.

3

Я не выпрастываюсь из чешуйки. Я обречён. Я не могу затеряться в траве или упасть на внешние, снимаемые покровы. Я боюсь оторваться от тёплого тела моего Почти-Хозяина. Я знаю: Гиги берегут свои тела и окутывают их в запасные оболочки, придающие им цельность. Эти внешние покровы – не Лыш, а мне нужен именно он, ведь я люблю его, я не смогу без него. Ни полубыть, ни полужить.

Всё моё полусущество сейчас дрожит на одном нитевидном рецепторе, цепляющемся за Лыша. Вот он, мой возлюбленный Хозяин, мой Город, мой Дом и мой Мир. Как же мне попасть в него навсегда, как же в нём остаться? Я больше не хочу случайных путешествий. Я больше не могу болтаться здесь наугад. Я выбрал Лыша, он ко мне вернулся.

Я буду очень бережен там, внутри него. Я не разрушу ни одной камеры, ни одного отсека. Я буду тихо и очень медленно перемещаться в нём, изучая его внутреннюю музыку, его любовь, её красоту. Я буду её чувствовать, заворожённый. Я буду еле слышно обходить её на кончиках рецепторов…

Я хочу остаться с Лышем. Мир, позволь мне!

Ну пожалуйста, ветер! Я прошу тебя: не сноси меня.

Ну пожалуйста, запах смерти! Я прошу тебя: не приближайся ко мне.

Но тяжёлые капсулы запаха, летящие снизу от финального «чпок», говорят мне совсем иное. Неизбежность – вот что значит эта резкость. Неизбежность, спирт и смерть.

Буль, буль, буль.

4

– Давай. Смочи её и смелей. Я не пойму, у тебя царапина или грязь. Оботри с правой стороны. А потом пойдём к дежурной. Сестра. Медицина. Она тебя посмотрит. Надеюсь, согласится.

– Спасибо вам.

– Конечно, не положено. Но ты это… хороший парень. Всё бывает. Так кто на тебя напал?

– Это неважно. Спасибо вам.

5

И Лыш берёт своим длинным отростком, ветвящимся на другие, более тонкие и ловкие отростки, что-то шуршаще-сухое и очень мягкое и обливает его смертельной жидкостью, совсем не понимая, что сейчас случится. То мягкое, похожее на облако, становится сникшим источником неизбежности. Теперь всё вокруг пропитано страшным запахом, а никлое облако смерти поднимается вверх, к нам, к прекрасному лицу, на котором мы точно не успеем теперь ничего – ни выжить, ни полувыжить.

И все, кто распластался на лице Лыша рядом со мной, – существа и полусущества, жгутики неясной природы, ещё совершающие незаметные движения, и уже совсем мёртвые кругляки, бляшки и просто бессмысленные частицы праха – все мы скукоживаемся, сокращаемся, вот-вот исчезнем и наконец исчезаем за полумиг до того, как нас накрывает пропитанное смертью-спиртом облако.

Мы падаем в бездну, и больше мне нечего думать о нас и о наружном мире, в котором мы только что были.

6

…Но бездна, бездна – там, по ту сторону миров, – опрокидывает все катастрофические ожидания, нарушает знакомую мне логику вещей и выветривает ненадёжные смыслы.

Вся былая реальность оказывается сдвинутой назад, и внутри неё вперёд/назад, прошлое/будущее становятся едва различимы. Вся она теперь только ворс на теле мрака, но за этим мраком всё совсем иначе.

Теперь я знаю: мягко-ворсистый мрак у бездны есть, однако в ней нет никакой пустоты.

Ворсистый мрак отделяет то, что было со мной и другими, от того, что есть теперь и навсегда, и, так как миги теперь совершенно слиплись, всё стало гораздо определённей. И я не полу- я существую.

Теперь я большой, даже слишком. Я перекатываюсь широкими лугами, такими протяжёнными, как река, которую когда-то видел вместе с летящим Летучим.

Я прозрачен и огромен. Внутри меня миры, миры.

7

И они там. Мой Летучий, Плавная Хозяйка, говорящая «м-мяв», и её Мяв по типу «он», и, конечно, их мёртвая еда на гигантских рынках. Там Усталые Хозяйки и среди них одна, Самая Усталая и Самая Терпеливая. Там и малознакомый Доктор и его разные помощники (это Гиги в белых обмотках, хлопочущие над какими-то жидкостями и устройствами – надеюсь, не более страшными, чем те, что коснулись меня). Там множество Домов с черноволосыми жителями, немного похожими на Лыша; есть там и его Дом, и отсек, где на стуле восседает Папань, ставивший на Усталой словесные эксперименты. Он её ждёт, чтобы продолжить их усталую беседу.

И в глубине прекрасного Города прогуливаются Лыш и Бель – их я вижу особенно отчётливо. Вернее, «вижу» – это неточно, глаз у меня, в отличие от других существ, кажется, нет. Я просто осознаю их. Осознаю-люблю.

Я наблюдаю и за другими Городами, и за иными Гигами. И там, в Городе со множеством «штрассе», я замечаю Отчётливого, спешащего в гости к своему пожилому Отцу.

И, пока Грета возится с маленькими Гигами, похожими на неё, Отец и Сын бесконечно пьют чай и рассказывают друг другу весёлые истории. И хрипло смеются.

Грете открывает ворота парка Асфальтовый Гиг. Кибернетик, сплетясь верхними отростками с Кристи, уже под деревьями. Они не поедают друг друга, нет – просто время от времени соединяются ртами, с жадностью и нежностью. Ну что ж, думаю я, вам пора делиться на подобия, ребята.

Жуткий Убийца сидит один на берегу реки. Он отделён от других. Он задумчив и слаб. Отростки его покрыты красными жгутиками. Тоже ворс, но смертью здесь и не пахнет. В одном отростке длинный обломок дерева, к нему прикреплена едва заметная нить. Никто не беспокоит его. С ним ничего не происходит. Убийца безмятежен и смотрит на быстро бегущую воду.

8

Фигурки Гигов (тех, в ком я был, и тех, в ком не успел побывать) сейчас такие крошечные, что правильнее было бы перестать называть их гигантами, вот только более подходящего общего имени для них я ещё не придумал.

Но это неважно.

Важно то, что они живы. Я лелею их и берегу. Я не дам им уничтожить друг друга.

Content

Инга Кузнецова
Изнанка

Глава 1 Река

Глава 2 Дорога

Глава 3 Лаборатория

Глава 4 Рынок

Глава 5 Открытие

Глава 6 Город

Глава 7 Юность

Глава 8 Аэропорт

Глава 9 Отчётливость

Глава 10 Лихорадка

Глава 11 Встреча

Глава 12 Отец

Глава 13 Кибернетика

Глава 14 Игра

Глава 15 Катастрофа

Глава 16 Убийца

Глава 17 Любовь

Глава 18 Бездна