Мария Свешникова

Квартира № 41

Серия «Городская проза»

Дизайн обложки Александра Калачева

Фотографии Etienne Boulanger и Alexander Popov (Unsplash.com)

© Мария Свешникова, текст, 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2021

* * *

Руслану З.

Без тебя я не написала бы эту книгу.

Спасибо, что помогал мне творить и открываться, что подстраховывал в сложные периоды, и я поверила в себя и в свои силы. Что напомнил, насколько удивительным может быть мир, если перестать от него что-то требовать. Да, ты негодяй и обманщик, но это не меняет того, что я тебя люблю, друг! Снова обнимаю, М.

Произведение является художественным. Любые совпадения с реальными людьми случайны. Или почти случайны.

И не пытайтесь понять эту книгу, просто прочтите. Помните, что понимание – это утешительный приз для дураков.

Возможно, ведьма – это вовсе не потасканная беззубая карга с выцветшими глазами, артритными пальцами и костлявыми запястьями, а хрупкая бледнолицая нимфа с хрустальным взглядом или рыжеволосая аристократка с острым, как хирургический скальпель, языком. Чтобы обладать колдовскими навыками и менять жизнь всего лишь силой мысли, вовсе не обязательно парковать помело на Введенском кладбище или разливать заболоченное снадобье по пузырькам из мутного стекла. Можно просто родиться женщиной. И этого вполне достаточно.

За последние десять лет в квартире № 41 по адресу Сретенский бульвар, дом 6, сменились три хозяйки; каждая из них переступила порог этого дома благодаря странной истории, расколовшей жизнь, как грецкий орех плоскогубцами. Казалось бы, этих трех женщин объединяли лишь стены, в которых они проживали, передавая друг другу ключи по наследству. Однако их связывала не только квартира, а нечто куда большее, чем сто метров пространства с гнутой венской мебелью, дореволюционным сервантом производства «Якова и Иосифа Кон», подсвечниками неизвестного происхождения – не то из меди, не то из латуни, и чуланом, похожим на склеп.

У них были раздробленная на троих судьба и участь познать все грани такого обычного и непритязательного чувства, как любовь к мужчине. Созидающая, разрушающая и неизбежная. Как любая несговорчивая стихия.

Надя

Жизнь с застиранного листа

Надя всегда симпатизировала отрицательным персонажам: Воланду и коту Баюну, например. Они без маски благодетели меняли мир, и, что парадоксально, в лучшую сторону. Любила все темное, с тайнами и вторым дном; собирала подводные камни и людские пороки. Ее всегда манили ритуалы гавайских племен, легенды о Шангри-Ла и обряды тувинских шаманов, но жила она самой обычной жизнью, о которой в некрологе и пару строк не выдавишь.

Честно говоря, Надя не особо планировала обзаводиться квартирой. Тем более в самом центре – в бывшем доходном доме страхового общества «Россия». Нет, учась поблизости в институте электронного машиностроения, она часто гуляла по переулкам Чистых прудов, засматривалась на красное здание с эркерами и шпилем, любовалась тихим двориком за чугунным резным забором, но даже в самых смелых и воинственных мечтах не думала, что когда-нибудь будет жить на углу Сретенского бульвара и Боброва переулка. Тем более, будучи замужем аредовы веки и проживая давно за пределами окружной, она уже расписала свой досуг до старческой деменции и наполнила его чтением Эмиля Золя в яблоневом саду и распитием джина с огурцом с соседками вперемешку с разведением мединилл.

К своим тридцати трем Надя наполнила себя разочарованием с лихвой. Первое его ощущение пришло спонтанно. После развода отец всегда поздравлял ее с днем рождения, а тут раз и забыл. Даже на следующий день не опомнился. А позже бросил и вторую свою семью, когда жена чахла от лейкемии, а дочь Нина свирепствовала под аккомпанемент гормонов. Тогда Надя забрала Нину к себе. Усилием воли она исторгла его из своей жизни, еще и ластиком оттерла воспоминания до чистого листа.

Потом подвел и муж. Проснулась, а на кухне шебуршит чужой человек. И пахнет как-то незнакомо, и до Надиной жизни, как выяснилось, ему нет никакого дела…

Следом со своей скрипкой вступил Набоков. Прочтя «Камеру Обскура», Надя все негодовала, как так… ее кумир, ее микробог, который в итоге обратился в ее представлениях в микроба размером с микрон, гений, которого она обожествляла, вдруг стал глубоко израненным творцом, полным мазохизма и отчаяния. Ей виделось, как позади этого эмоционального колодца стояла эротическая драма, вовремя не разрешенная снятыми панталонами. И не было в нем никакой маскулинности, да и драмы толком не было. Это Надя себе придумала очередного идола. Такое развлечение. Возводить личность в культ, а после ее обличать.

Вообще, наделять мужчин излишней маскулинностью было Надиным призванием. Если бы на иллюзорной мечтательности можно было зарабатывать деньги, она бы возглавила списки богатейших женщин.

К слову, что Надя умела, так это встречать непрошеную любовь расстегнутыми пуговицами. И искренне жалела, что нельзя покрыть девичьи сердца тефлоновым антипригарным покрытием и рассматривать потом воспоминания, как помутневшие постеры рок-идолов, а не кровоточить слезами обиды и неразделенности. Говорят, время лечит, будто у него в арсенале аптечка, нашпигованная мимолетными антидепрессантами. Надя противилась доказательной медицине и прибегала к лечению народными методами. Случайных любовников она называла «подорожниками». Отчасти потому что умело строила глазки в пробках на въезде в город.

Даже будучи замужем, Надя умела вдоволь насытиться скоротечными приключениями, приклеивая к себе ухажеров подобно листу подорожника, что оттягивает неприятные ощущения из исколотой щебнем пятки. А именно из раны, оставленной отчуждением в браке, из которого она не осмеливалась ретироваться.

«Подорожников» в Надином гербарии собралось немало: то она приглянулась жеманному декану исторического факультета, что грезил фантазиями, будто Будда и Христос одно и то же лицо, то на нее клюнул врач олимпийской сборной, который потчевал ее байками про мельдоний, то с Надей случился худощавый радиоведущий с литым торсом и большими долгами, что покупал тюльпаны в кредит, но рисовал воздушные замки с мастерством Боттичелли. Все ее мимолетные ухажеры были тщеславны, милы, дарили ощущение благодати и спокойствия, а потом исчезали, оставив сладковатый привкус ночной похоти, нежной заботы по утрам и нескольких недель тихого иллюзорного «ты мне нужна». На самом деле Надя им была не нужна. Впрочем, как и они ей.

Паровоз времени уже отдалил ее от отметки «тридцать», а веснушки она так и не растеряла – все лицо усеяно ровными аккуратными конопушками, и глаза, миндалевидные, как у кошки, остались хищно-зелеными и не утратили блеск. Природа вообще наделила Надю чем-то кошачьим, и даже в строгом платье-футляре в галчатую полоску она смотрелась не как женщина, а как благородная пантера, просто по нелепой ошибке воплощенная в женском теле. Точеное лицо с тонкими губами, накрашенными винной помадой, с аккуратно, будто коричневым грифелем, очерченными бровями всегда выражало невозмутимость и чуть заметную печаль, которую выражают старческие глаза кокер-спаниелей даже в щенячьем возрасте. Как будто она уже жила, познала и попробовала все на вкус, и родилась она так – чтобы отдать последние долги и кануть в благоговейную вечность.

Но однажды с ней случилось доселе неявленное – чувство, что пронзило до костного мозга и разлилось по венам. Очнулась она, когда уже слишком глубоко нырнула – влюбилась в последнего из мимолетных. Наивно думая, что он очередной «подорожник».

Список мужчин, который Надя иногда составляла в подпитии, а потом искусно рвала на малюсенькие сморщенные кусочки и сжигала в фарфоровом блюдце на краю унитаза, всегда имел два столбца. Первый именовался «было, но прошло», второй – «было, но никогда не пройдет». Так вот, последний мимолетный, наверное, никогда не пройдет. Да, его образ никогда не сморщится и не станет линялым, подобно полароидным снимкам через десять лет после выпускного. Видимо, есть мужчины, которые неизлечимы…

Последний «подорожник» ей подарила осень. Осень, когда она еще была замужем, по утрам заваривала пуэр в чугунном чайнике, не выходила под дождь без зонта и не покидала зоны своего комфорта.

Просто есть люди, влюбленные в осень. Надя была из их числа.

Ломая стержни

Глухой октябрь распустил свои объятия в надежде хоть на какую-то взаимность со стороны горожан. Но те, насупившись, лишь ускоряли шаг, уворачиваясь от хлесткого ветра, что бил наотмашь. Косматый пудель, справив нужду на клумбе с давно отцветшими анютиными глазками, стремглав пустился в сторону подъезда и нетерпеливо царапал дверь, пока его хозяйка, похожая на тучную бюргершу, доставала из глубокого кармана шерстяного пальто ключи. Ее седина, оттененная в лиловый, колыхалась на ветру, как кофейная пена в турке.

Надя несколько раз улыбнулась ей через окно автомобиля, а потом стыдливо отвела глаза. С заднего сиденья раздавалось тихое посапывание. Нет, не будет она опускаться до слезливого сочувствия. И так в окружении ходят вечные слухи о ее истерично-флегматичном характере, мол, Наде только дай повод – она сразу бросится страдать. А тут и повод искать не надо было – сбитая и визжащая на обочине бродячая собака сделала свое дело.

Так уж случилось, что Надя не умела отказывать в помощи. С тех пор как переселила к себе Нину, она стала безотказной. Вечно впрягалась в авантюры: устраивала благотворительные акции для пострадавших от наводнения, мыла полы в хосписе, взяла под патронаж трех старушек в Рязанской области. Во многом эта ее черта была боязнью показаться плохой и черствой. С самого раннего детства Наде прививали… не чувство вкуса и такта, а презренное, тянущее и ноющее чувство вины.

Дочь медсестры и военного, хоть и рожденная в Москве, она помоталась по гарнизонам всласть и в ненависть, училась в бессчетном количестве школ, разбросанных в диапазоне от Норильска до Воронежа, но где бы ни находилась, запуская руку в хрустальную вазу с конфетами, испытывала чувство вины и злого умысла. Ваза, как артефакт и практически культовый предмет, перевозилась из квартиры в квартиру, бережно укутанная старыми газетами, и славилась тем, что когда-то была подарена примой оперного театра, королевой красоты и алмазной дивой, только имени ее никто не помнил. За давностью лет. Прима давно уже почила в бозе, ее имя сохранилось разве что на старых черно-белых программках в архивах, а ваза все так же была наполнена конфетами в красочных обертках.

Все началось давно, когда они еще жили в Воронеже. Мать трудилась в сыром и промозглом госпитале на полставки, считала копеечки, выискивала, где гречка на полрубля дешевле, молоко брала на окраине города от коровы Нюры и кипятила в огромной эмалированной кастрюле, а потом разливала по банкам. Вещи штопала, но не выбрасывала, перешивала свои парадные платья в юбки с блузами и надевала их как обновки, когда вся семья переезжала в новый город и начинала новую жизнь с чистого застиранного листа в квартале военнослужащих. Надя была сладкоежкой от бога, это было сильнее ее. Как бы она ни взращивала в себе силу воли, с каким бы упорством и рвением ни бралась латать дыры своего характера, стоило появиться засахаренному кумквату, сливочным тянучкам, обильно усыпанным кокосовой стружкой, или конфетам «Мишки», срывалась. Более того, чаще всего она даже не помнила, как ворочала ручонкой в вазе, нащупывая конфеты, и жадно вгрызалась в шоколад. А потом перепачканный рот, мамины вскрики «мы же договаривались на три конфеты в день, сама, что ли, не видишь, в какой бедноте живем» и как итог – кариес. В моменты отчаяния мать даже просила лечить зубы без особой осторожности и анестезии, которую тогда уже начали делать… за скомканные рублики, торопливо положенные в карман медицинского халата.

Каждый раз, оставаясь наедине с пустой вазой и горкой красочных оберток, Надя ощущала острое чувство вины. Чувство вины за сладостные (и сладкие) минуты. Более того, счастье и радость, все яркое и волшебное, что Надя испытывала, было крепким неразрывным узлом сопряжено и связано с ощущением вины. Колким, гулким и въедливым.

Так Надя увязла в прозе жизни, иногда скатываясь в лирику.

Сбитая машиной и лежащая на обочине собака – Надино альтер эго. Она остановилась, потому что увидела в этой собаке себя. Вечно ждущую, что спасение придет извне. Что и ее спасут из серой жизни и съеденного молью, как полушубок с проплешинами, брака.

В случае с собакой спасение действительно пришло, Надя же ее заметила.

Правда, в пятой по счету ветеринарке отказывались принимать собаку без паспорта: не действовали ни деньги, ни угрозы, ни даже женская истерика. В результате уже к закату Наде посоветовали отправиться в какой-то секретный подвал на улице Борисовские пруды. Однако по факту на месте ветеринарки располагалось отделение политической партии. Увиденное – а именно молодые политические активисты с ярко выраженным адаптивным расстройством и стопки агитационных листов с ворчливыми лозунгами – удручало. Второй посетитель, мужчина, тоже был обескуражен. Он ожидал встретить в этом месте компьютерного гения Павла. С собакой на руках Надя командным тоном требовала, чтобы ей сказали, куда переехала клиника.

– Вот, посмотрите, – размахивал перед секретарем телефоном мужчина, – тут он черным по белому пишет адрес!

– Мужчина, обождите! У меня тут дела посерьезнее. Хирург где? У меня собака с перебитой лапой, не видите? – встряла Надя в разговор.

– Слушайте, да вы что, оба издеваетесь? – Секретарь поняла, что так просто от посетителей не отделается.

– Издеваемся. И не уйдем отсюда, пока вы не дадите нам контакты! – цокнула Надя каблуком.

– Ошибка карт, все, что вы ищете на Борисовской улице. У нас тут Борисовские пруды. Чуете разницу? – Она вдруг принюхалась и заметила, как собака пускает аккуратную струйку прямо на ее туфли.

– Да вас надо с собой на переговоры брать! Вы ж любого продавите! – подметил мужчина, глядя на Надю, и, чуть замешкавшись, добавил: – Игорь! – протянул он руку.

Игорь был невысоким, крепеньким, как лесной боровичок, и немного неуклюжим. Коротко стриженный, чтобы скрыть редеющие виски и лысеющий затылок, он мог бы сойти за бритоголового бандита, если бы не очки в прозрачной оправе и не интеллигентные узкие, аккуратные черты лица: заостренный подбородок с ложбинкой и ровно очерченные скулы. Ему бы программы на телеканале «Культура» вести, поговаривали иногда в его родном городе Соль-Илецке.

В старших классах Игорь подрабатывал диджеем на дискотеках, носил бакенбарды, никогда не отказывал себе в дорогих сигаретах, которые ему привозил двоюродный брат из Америки, и любил блондинок.

Женщины вроде Нади были для него в диковинку. Таких он опасался и старался с ними не связываться, считая высокомерие крайне разрушительным человеческим недугом.

– Я бы пожала вам руку, но у меня, как видите, бродячая собака, которую я пытаюсь реанимировать уже полдня. И которая только что на всех нас написала. Я Надя, – пошла она на уступки.

– Надежда. Веры и любви не хватает для комплекта. – Игорь коснулся локтя Нади, вроде как поддерживая не то ее, не то собаку во время подъема по лестнице. Когда они наконец выбрались из подвального помещения в серую унылую осень, Надя обернулась и ответила:

– Ну, знаете… Зато надежда умирает последней. После веры и уж точно после любви.

– Черт с ними. Давайте кофе выпьем! – предложил Игорь, хотя кофе категорически не пил. От любых проявлений кофеина сердце начинало стучать, как отбойный молоток.

– У меня собака и поиски ветеринарки, – шикнула Надя, стряхивая с пальто шерсть.

– А после них? – Игорь не отступал.

– Тогда езжайте за нами. Или вместе с нами, – больше не петушилась она.

– Или вы пересядете ко мне, – изворотливо пытался Игорь настоять на своем.

– Нет, уж лучше вы ко мне, будете держать собаку и чертыхаться, как я мерзко вожу машину. Ах да, и до радиоприемника дотрагиваться я запрещаю.

Когда Надя кем-то очаровывалась с первого взгляда, организм сразу включал инстинкт самосохранения и своим холодным тоном вроде как отпугивал объект, излучающий опасность, способный нанести ей колюще-режущие в область нижней чакры. Однако у Игоря эти холодность и неприкрытый сарказм включали режим «получить во что бы то ни стало». Он безропотно припустил за ней следом.

– Слушайте, почему вы заранее так негативно ко мне настроены? – Игорь шел, чуть отставая. На высоченных острых каблуках Надя была выше него практически на голову. Он не мог до конца понять, смущало его это или, наоборот, радовало, но поравняться с Надей на пути к машине он так и не решился. Хотя, возможно, его просто настораживал слюнявый бродячий пес с перебитой лапой.

– Что вы, это не негатив, а скорее реализм.

– Реализм? Послушайте, Надя, только конченая идеалистка будет тратить полдня на поиски ветеринарки для собаки, которая не имеет к ней никакого отношения.

– Ну, конченая или не конченая – это жизнь покажет, а пока лучше откройте дверь и расстелите там одноразовую пеленку, – выдала она поручение.

Игорем уже много лет никто не командовал. У него не было ни начальников, ни шефов, лишь партнеры, которые, конечно, могли с ним поспорить, но крайне уважительным тоном. И тут эта высокомерная веснушчатая выскочка… Что она о себе возомнила?

Хотя, что скрывать, Игорю это понравилось.

– Игорь! Вы не обижайтесь, если я была грубой, – обмолвилась Надя, когда они уже забрались в машину. – Я просто устала. Не принимайте на свой счет.

– Вам сложно будет мне поверить, но я вообще не умею обижаться на людей, что бы они ни делали.

– Так не бывает. Вы что, адепт тайного общества или сектант? – в шутку ерничала Надя.

– Да, – без всякого смущения ответил Игорь.

Надя не поверила ему и скомкала губы в полуулыбке.

«Сектантское» прошлое

Игорь родился в середине семидесятых, под Оренбургом, в городе Соль-Илецке, известном колонией «Черный дельфин», где отбывают пожизненный срок разномастные душегубы.

Мать Игоря работала на бальнеологическом курорте, в восстановительной больнице, сначала санитаркой, а потом доросла до завхоза. Отец же служил надзирателем в колонии. Он был человеком хладнокровным, жестким и крайне безэмоциональным. Мог, например, за семейным ужином абсолютно ровным голосом поведать историю очередного каннибала, который написал кулинарную книгу по мотивам своих изуверств.

В детстве Игоря всегда потрясало умение отца абстрагироваться и воспринимать ситуацию, не пропуская сквозь себя. Видимо, этим его наградила профессия. Наверное, ни одна психика не выдержит работы в колонии строжайшего режима, где царят безысходность, мрак и тлен, если вдруг человек начнет кому бы то ни было сочувствовать. Не столь важно: жертвам или преступникам, которые с удовольствием предпочли бы смерть своему заключению.

По сути дела, одной из главных задач надзирателей было следить, чтобы никто из узников не покончил с собой или не убил другого, терять-то им уже было нечего. Многие ударялись в веру. В начале девяностых самой заказываемой в колонию книгой была Библия.

Когда отец приходил домой, он сорок раз подтягивался на шведской стенке, чтобы сбросить напряжение дня. Детей никогда не бил, на горох и в угол не ставил. Но его молчания (именно так он реагировал на конфликты в семье) боялись все домочадцы.

Младшие братья Игоря, близнецы Витя и Виталик, росли редкими шалопаями: у отца к тому времени смягчился характер, а мать была уже не в том возрасте, чтобы строить кого-то. Вся строгость оказалась вымещена на Игоре. Может, поэтому, вопреки теории вероятности и прогнозам соседей, именно он в семнадцать лет сбежал из Соль-Илецка в Москву. И не просто сбежал, а поступил в Юридическую академию. Так Игорь оказался в центре столицы, где подрабатывал в небольшой интернет-компании: сначала подключал телефонные модемы и настраивал их за тридцать долларов (тогда оплата шла исключительно в валюте), а позднее прокладывал оптоволоконную связь. Этого хватало на развлечения, выпивку и импортные сигареты. Их по-прежнему присылал брат, однако если посылка вдруг задерживалась, приходилось ехать на Новый Арбат, где втридорога можно было приобрести американский табак.

Комнату в общежитии Игорь делил с соседом Васей, который грезил Поднебесной и неустанно подбивал Игоря на авантюры фразами: «Блин, ты не понимаешь, за Китаем будущее», тихо откладывая деньги на билет до Пекина и обратно. Вася был уверен, что болтливость и чуйка Игоря вместе с его знаниями и прозорливостью сделают свое грязное финансовое дело. Произнося «грязное финансовое дело», он жуликовато хихикал, что делало его не коварным манипулятором, а озорным подростком в теле взрослого человека.

В 1991 году, едва Игорю стукнуло восемнадцать лет, он оказался на тренинге Вернера Эрхарда[1], что проходил в Москве. В Штатах тогда только вышла скандальная программа «60 минут», якобы разоблачающая Вернера как жестокого насильника собственной дочери. Незадолго до эфира Эрхард покинул Америку и, давая интервью каналу CNN на фоне собора Василия Блаженного, объяснял, что показанное в программе – заговор сайентологической церкви.

Отправляясь на первую встречу с Вернером Эрхардом, Игорь испытывал двойственные ожидания. Впитавший несбывшиеся мечты родителей, он все еще помнил рассказы о синеглазых хиппи в цветастых рубашках из натуральных тканей и вельветовых джинсах клеш, крутящихся вокруг своей оси на выжженной и вытоптанной траве. И персонаж, собирающий тысячи людей, готовых расстаться с деньгами, чтобы получить «ничто», должен был выглядеть примерно так в романтичных ожиданиях Игоря. Однако, учитывая, что само философское представление (именно так его окрестили в кулуарах) проходило в Академии народного хозяйства и на него собралась вся политическая элита того времени, случиться на деле могло все что угодно.

Игорь был восемнадцатилетним недотепой, не имел никакого отношения к политической элите или тем редким интеллектуалам, что обладали «проходками», и оказался на тренинге случайно. Всему причиной явились дружба и легкий, как гусиное перышко, роман с преподавательницей по философии, что случился во время студенческой вылазки в Батуми. Преподавательница была поклонницей течения нью-эйдж, с упоением рассказывала о прикладной философии и методиках Александра Эверетта, за горячей сочной кукурузой и свежей чурчхелой зачитывала Хайдеггера вслух и, согласно американской моде, на людях целовала Игоря без языка – как-то поверхностно и невзначай. Видимо, было в этих поцелуях что-то важное, если в итоге преподавательница поделилась пропуском на тренинг именно с Игорем.

Теперь Игорь вряд ли восстановит, что именно происходило на тренинге, какие переживания выбрались из-под заслона его памяти и чем кормили в перерыве. Он оставил зарубками лишь несколько деталей: что в помещении, где собралось почти триста человек, было мучительно душно, что выходить из зала не рекомендовалось (просили даже контролировать позывы к мочеиспусканию), что Вернер обращался к присутствующим «assholes» (переводчик стыдливо произносил «козлы» или «жопы») и что все, происходящее в жизни человека, – результат его выбора. Даже то, что он сидит в этом затхлом помещении и мечтает справить нужду, но почему-то не делает этого. Его же никто не заставлял! В голове Игоря крутились мысли: «Блин, как же невыносимо. Ну неужели организаторы не понимают, что в такой жаре невозможно достичь просветления? Хоть бы фрамугу откинули…» И тут что-то в его голове перещелкнуло, проводочки поменялись местами, и до Игоря дошло, что он сам пришел, сам сел, сам терпит эту духоту, спазмирует мочевой пузырь, дабы не оконфузиться. Его никто не привязывал… да даже если бы привязал, это был бы все равно результат последовательных решений Игоря: он интересовался прикладной философией, отправился в Батуми, а потом принял приглашение на тренинг. Именно он ответственен за все, включая физиологические потребности. Что, конечно, казалось абсурдным.

Вместе с ощущением абсурда все вдруг стало на свои места. Дождь больше не шел для того, чтобы намочить его костюм. Пробки не были созданы преднамеренно, для того чтобы он опоздал. Агрессивные выпады незнакомых людей казались ему проявлениями слабости и вызывали сострадание. Игорь действительно постиг своего рода дзен. Не даром же Йоко Оно и председатель правления Warner Brothers были ярыми адептами «EST».

Хотя, наверное, не случись приезда Вернера в Москву, были бы вовлечение в «Лайфспринг» или занятия дзюдо с партнерами по бизнесу – где-нибудь Игорь обязательно услышал бы об ответственности. За все, что происходит в его жизни.

Когда Игорь перестал складывать сей тяжкий груз на обстоятельства, его дела ринулись в гору. Не боясь оценок и суждений, он легко находил общий язык как с представителями бандитского мира, так и с чиновниками и выстроил отличные торговые отношения с Китаем. Техника, машины, одежда – все ручьем потекло в Россию. Заработанные деньги Игорь вкладывал в строительство заводов в регионах. Автокластер, фармкластер – казалось, у него было животное чутье на все передовое и выгодное. Однако живых денег в большом количестве на руках никогда не водилось. К моменту знакомства с Надей он уже который год ездил на гибридном «Лексусе», не особо желая его менять. Правда, чаще всего с водителем. Сам оказывался за рулем изредка, по выходным или когда душа требовала экстренной эвакуации из дома.

Когда Игорь заканчивал четвертый курс, умер отец, вскрытие производить не стали, ограничившись диагнозом «внезапная остановка сердца», мать поблекла, и Игорь принял решение переселить родных в Оренбург. На первые серьезные заработанные деньги он купил трехкомнатную квартиру и самый модный на тот момент кухонный гарнитур в городе. Пока Игорь суетился с переездом семьи, сосед по общежитию и партнер по бизнесу Вася, который был взят с собой для моральной поддержки, окучивал женщин Оренбурга, рассказывая про столицу и бизнес с Поднебесной. Но это все ночами. А вечерами Игорь с Васей пытались превратить их маленькую компанию в корпорацию, налаживая бизнес-контакты, штудировали интернет (тогда еще медленный и модемный), переписывались с партнерами по логистике из Китая. Достаточно быстро Игорь с Васей поняли, что необходимо поглощать и выкупать небольшие транспортные конторки в соседних регионах, а если купить не получалось, то брать их под крыло, с барского плеча предлагая заказы, а потом аккуратно вводить своих людей в состав учредителей. Среди местных оренбургских бандюганов они с легкостью нашли очередных соинвесторов и начали мутить воду в стакане воды, имитируя бурю… Пытаясь казаться грозными и серьезными монополистами, в душе они оставались озорными школьниками, что перебираются через соседский трухлявый штакетник, чтобы урвать яблок, они же за чужим забором слаще…

У одного из соинвесторов была младшая сестра – Леночка. Леночку зачем-то брали на встречи и переговоры, она скучала, хлопала пушистыми ресницами и улыбалась всему, что слышала. Эта простота, легкость и светлые волосы по пояс… как-то все сплелось в один узел страсти и гормонов. И летний роман перетек в свадьбу. Игорь перевез Леночку в Москву. Правда, то ли от шальных денег, то ли от скуки всего через два года Леночка спилась, и они с Игорем развелись. По суду и в одностороннем порядке.

Второй его брак был лучше первого. Удобнее и тише. Жену Игорь снова нашел в Оренбурге. Ольга была спокойной, в меру настойчивой, но, в отличие от Леночки, многого требовала, в частности внимания и детей.

Переехав в Москву, Ольга устроилась работать в небольшую туристическую компанию бухгалтером, домой возвращалась усталая и ворчливая, но уходить в домохозяйки отказывалась, потому что проводить дни в ожидании мужа было чем-то из ряда вон ужасающим. Ольге казалось, что так она сойдет с ума.

Несколько раз Игорь брал Ольгу в свои командировки в Шанхай, но Вася всегда противился, рационально разделяя мух и котлеты, а именно баб и бабки. В итоге брак начал трещать по швам, и Ольга вернулась в Оренбург. Поскольку в Оренбурге строились заводы Игоря, а также находилась его управляющая компания «Логистика К», он треть своего времени проводил там, а оставшееся – в Москве. Вася же перебрался в Поднебесную на ПМЖ и разруливал все возникающие на чужбине вопросы.

Жизнь на два города вполне устраивала Игоря – Ольга радовалась его приездам, ютилась под крылом своей семьи и не встречала его по вечерам осуждающим взглядом. Несколько лет он ежедневно пытался донести до Ольги истину, понятую на тренингах: если она обижается – это ее выбор, но не его вина. Ольга же осмеивала эту теорию и неустанно талдычила: «Если женщина ни на что не обижается, ничего не требует и из-за тебя не переживает – значит, у нее просто появился кто-то другой».

Для Игоря тренинги не были попыткой стать неуязвимым, он и вправду познал божественное «ничто». И даже бросил курить.

Практически силком Игорь вовлек в свои учения и Ольгу, но та, несмотря на восторги и якобы открытия, продолжала проедать ему плешь своими претензиями. Но претензии в Оренбурге были более мягкими и решаемыми, чем претензии, которые возникали, когда Ольга была в Москве и ежедневно сканировала его с укором.

Женщина из порнофильма Эндрю Блейка

Секс с Надей напомнил Игорю порнокартины Эндрю Блейка с настолько высокохудожественной похотью, что хотелось испепелить взглядом использованный презерватив, лишь бы не поганить отходами высококультурное порево. Они еще не перешли на «ты», а Игорь уже сунул стодолларовую купюру ветеринару, чтобы тот оставил бродячую собаку себе на ночь, Надя же наврала мужу, что ночует у подруги в Москве…

Игорь расплатился за номер отеля кредиткой, Надя была так им увлечена, что даже не рассмотрела фамилию на пластиковой карте. Может, он вообще не Игорь. А какой-нибудь проходимец. Пикапер. Или вор. А может, еще того хуже, и Надя очнется в ванне со льдом и без почки.

– Мне кажется, что от меня до сих пор пахнет псиной! – Надя выбралась из объятий Игоря и отправилась в ванную комнату. Ей хотелось умыться и смыть с себя осень. Надя склонилась над раковиной, набрала в ладони воды и в этот момент почувствовала, что Игорь стоит сзади и перебирает пальцами ее волосы. Шпильки из аккуратного пучка со звоном упали на кафельный пол. Игорь удивился, заметив, что волосы у Нади длинные и даже прикрывают лопатки. Смахнув копну с ее спины, он несколько раз провел рукой по шее и расстегнул кажущуюся бесконечной молнию на платье.

– Я просто убираю все лишнее.

– Я заметила… – Надя стояла с мокрым лицом, капли струились вниз по щекам, стекали на ключицу, стремились вниз по груди, особо живучие образовали крохотные ручейки на животе…

Игорь горячо дышал ей в затылок. Без ее каблуков они были одного роста. И глаза у них были одинаково зеленые. Да и в самом сексе они чтили одни и те же позы, были раскованы, не допускали запретов, легко выражали удовольствие и не стеснялись громко стонать в кульминационные моменты. Наде нравилась мягкость рук Игоря, его запах и ритм дыхания. Игоря приятно удивила та буря эмоций, которая вырывалась из Нади, ее пластилиновая гибкость и кошачья пластика, как мягко она перетекала из позы в позу, не вызывая моментов смущения. Ее волосы не попадали ему под локоть, у нее не затекали ноги, и она не отталкивала его в оральных прелюдиях, показывая, что он перешел допустимую глубину. В их союзе все было можно и не было никаких табу. Не возникало никакого дискомфорта, будто они были деталями единого механизма.

С утра они без особых обсуждений перешли на «ты».

– А чем ты занимаешься? – спросил Игорь.

– Этим. – Надя с загадочной ухмылкой провела рукой по постельному белью.

Игорь смутился. Было видно, что он сопоставлял в голове факты: бродячая собака, отделение политической партии, обручальное кольцо с желтыми бриллиантами, пальто из серого кашемира, веснушки, тугой аккуратный пучок и слово «этим». Не вязалось в единый контекст.

– Что ты сразу замолчал? – расхохоталась Надя. – Этим значит постельным бельем. А ты уже испугался. К слову, халат, что на тебе, тоже моего производства.

– С чего ты взяла, что я испугался? Может, наоборот, обрадовался, что наконец все будет легко и просто. А тут на тебе… Ты деловая колбаса. На выборы, кстати, пойдешь? – отвлекся он на отеческий триколор по телевизору, который включил на автомате.

Если честно, Надя всегда ненавидела политиков и чиновников лютой ненавистью. И даже подумывала стать или скандальным журналистом, или депутатом и на высоченной шпильке устроить рейд по тропам мести. Но итог был предопределен: в двадцать три года она вышла замуж за депутата Госдумы. Он был на двенадцать лет старше, не лысел, не седел, особо не потел, перед первым свиданием не робел, предложение сделал бойко, да и в быту был неприхотлив и не особо требователен. Расчет в этом браке был идеальным. А любовь… Возможно, в начале она и была, но с годами все как-то подзабылось. Или просто-напросто не нашлось повода, чтобы вовремя катапультироваться из нелюбви, в которой вязнут семьи одна за другой, потому что страшит неопределенность.

– Придется. Я замужем за депутатом. Первое, что сделаю, когда разведусь, – перестану смотреть и читать новости, удалю твиттер, и на выборы меня калачом не заманишь.

– Я тоже терпеть не могу политику. И на выборы не пойду.

– А почему не пойдешь?

– Я прописан в Оренбурге, а брать открепительный для меня слишком сложная история.

Игорь показался Наде настолько простым и не похожим на всех ее бывших мужчин, что периодически она терялась от его незатейливости. Внешние недостатки легко компенсировались мягкостью голоса и спокойствием, которое от него исходило и прокрадывалось под кожу. Плевать, что провинциал и что не Ален Делон внешне. Была в нем харизма, которая пленила Надю на каком-то незнакомом ей доселе ментальном уровне. Примагнитило.

– Терпеть не могу осень! – обронил Игорь, выглядывая в окно на шумный промозглый город.

– Если ты не можешь победить осень, лучший вариант – ее просто полюбить…

– И тогда однажды она тебя предаст, – вдруг распахнул створки своей души Игорь. – Слушай, можно я сразу о себе кое-что скажу, чтобы потом не возникало лишних вопросов и претензий? – Он обернулся на нее и впился взглядом. – Я настолько эгоистичный, что со мной даже кошки не уживаются. Ты не жди от меня ничего, ладно? – выпалил он, будто заранее извиняясь.

– Спасибо тебе за неповторимую ночь! – оцепенела от его слов Надя и попыталась сменить тему.

Она сидела за гостиничным трюмо и причесывалась как-то по старинке и грациозно, зубами придерживая шпильки, пока собирала волосы в пучок. От нее доносились запахи догорающей осени, петрикора и почему-то спелого инжира.

– Неповторимую ночь? Ты намекаешь на то, что не будет повторения?

Игорь несколько раз хотел взлохматить ее волосы, но безупречность прически его отпугивала. Он ограничился тем, что положил руки Наде на плечи и большим пальцем несколько раз провел по шейным позвонкам.

Надя склонила голову к его ладони и уткнулась в нее подбородком.

Стало ясно: это не последняя их встреча.

Но… как и во всех историях, было одно «но».

Надя встретила Игоря слишком поздно. Опоздала, не впрыгнула с заледенелого перрона в отчаливающую электричку в последний момент. Он уже не верил женщинам… А она все билась… как рыба об лед… Несколько раз собиралась подать на развод, но потом понимала: Игорю она тоже не нужна. Ему вообще никто не нужен – самодостаточность всегда казалась Наде хмельной бравадой, а тут раз – и она воочию ее узрела.

Непреодолимая жестокость

Как-то, спустя месяцев восемь после начала странного романа с Игорем, вернувшись домой, Надя застала своего мужа за изменой прямо в гостиной: он стоял посреди зала в одних носках и издавал не то рык, не то вой, склонив перед собой Надину сестру. Нина пальцами вцепилась в спинку стула, и тот постукивал о фамильный дубовый стол в ритме анданте.

На реставрацию стола Надя потратила почти два года, на брак – десять. Вихрем крутились мысли, будто центрифуга заставила быстро вращаться все самые «липкие» воспоминания.

Тяга к несовершеннолетним еще с юности действовала на Надю как тяжелая сосулька, по весне упавшая с крыши прямо на голову. Увидев однажды одноклассницу в потных и маслянистых объятиях учителя истории, Надя выбежала из школы испуганная и ошарашенная, а тут бац – и сосулька на голову. Ко всему увиденному вдобавок. От удара Надя стояла удивленно-улыбчивая, солнечные зайчики вмиг мутировали перед глазами в шуршащие мушки, сепия заполнила ее видение мира… И лишь капель по тонкой крыше крыльца и проезжающая электричка остановили ее от потери сознания. С тех пор она всегда боялась потерять сознание. Да, сознание и ясность всегда были для Нади маяками, а чувство ватных ног, как будто мягких и плюшевых, и ощущение потери контроля казались концом света: дальше были только мушки, а за ними тьма. Ну или что-то очень неприятное вроде раствора Люголя. И сейчас она снова теряла равновесие, не в силах даже закричать, чтобы прервать их сношение.

Сказать, что измена была для Нади чем-то катастрофическим, чего она не могла простить? Нет. Как раз измена казалась ей чем-то обыденным, обыкновенным и заурядным. Сколько она сама изменяла. Но было у Нади табу: никогда не приводить в дом, чтобы чужеродный организм ни молекулы своей нежности или похоти не оставил в семейном гнезде. Для Нади было наиважнейшим из приоритетов сохранять адюльтеры в тайне. Именно это она считала верхом уважения. Рассказать, сознаться и тем самым переложить содеянное со своих плеч на плечи человека, с которым ты поклялся идти по жизни, несмотря на болезни, печали и бедность? Ни за что.

Нина была почти вдвое моложе Нади. Курносая простофиля, в детстве дурнушка, нескладеха, которую Надя жалела. Покупала ей платья в самых фешенебельных бутиках Европы, водила по косметологам и массажистам, лечила ее сколиоз и акне, мечтала, чтобы та стала счастливой. Хотя… Так Надя себя утешала. На самом деле ей было тоскливо и одиноко в большом доме: муж пропадал на работе, приходил глубоко за полночь и уходил, лишь первые всполохи рассвета показывались за сосновым бором. Собственный бизнес уже не требовал от Нади ежечасного участия, и она легко могла себе позволить работать всего два дня в неделю. Детей она не хотела: считала, что склеивать детьми брак – кощунственно, как и лечить ими себя от одиночества, чтобы быть хоть кому-то нужной. Жизнь с сестрой отгоняла от нее тоску, Нина по утрам ездила с Надиным мужем и водителем в Москву на учебу, а днем Надя забирала ее возле железнодорожной станции «Переделкино». Они много гуляли по исполосованным хаотичной застройкой перелескам, сплетничали и по очереди читали книги на английском. Сестра – для практики языка, Надя – от скуки. Как эта жизнь обернулась любовным треугольником, Надя понять не могла. И главное: сколько это продолжается? Сестра жила с ними с четырнадцати лет.

– Дубовый стол не колоти стулом! – неожиданно для себя выкрикнула Надя и стремглав пронеслась по лестнице на второй этаж.

Стыдно признаться, но увиденное не нанесло Наде сильной раны. Противно, что в доме, неприятно, что на ее глазах, погано, что с сестрой. Лучше бы она не видела этого, не знала. Надя прекрасно для себя уяснила, что сама по себе измена не несет никакого вреда, и женщины боятся вовсе не неверности супруга, а факта обнародования этой измены. Когда уже поздно делать вид, что ничего не произошло, и надо принимать какие-то решения. Брать на себя ответственность.

Муж Нади наспех прикрылся фарфоровым блюдом как фиговым листом и бросился догонять ее. Надя не успела вбежать в комнату и повернуть ключ в замочной скважине, он поймал ее в коридоре.

– Прости меня! – Муж схватил Надю и начал целовать ее руку. Двухдневная щетина оставляла розоватые пятна на нежной коже рыжеволосой и нервничающей Нади. Несмотря на шок и испуг, эрекция у него не пропала, когда он выпустил блюдо из рук на эмоциях.

– Наверное, я виновата, не предупредила, что сегодня вернусь, а не завтра с утра. Прости, что я появилась в собственном доме без предупреждения. Прости, что я перевезла свою сестру, как последняя эгоистка. Прости, что создала для тебя условия непримиримого соблазна. Ты прости меня!

– Когда ты так говоришь, я не могу понять, ты это серьезно или пускаешь в ход свой сарказм. Слушай! – Его глаза вмиг помутнели и наполнились враждебной мутью. – А дай-ка мне свой телефон! Ты что, заснять нас успела? Иначе чего ты такая спокойная? – вскипятился непокорный супруг.

– Да ты психопат, что ли? Совсем со своей политикой параноиком стал? – Надя вырвалась из его рук и поспешила в свою комнату. Но ей снова не удалось захлопнуть дверь, он успел поставить ногу в проем. – Может, дашь мне побыть одной? Или нет, сейчас все надо объяснять?

– Надя! Скажи мне, ты что, нас снимала? – не унимался он.

– Да не снимала я никого! Держи – проверь! – Надя сунула ему свой телефон. – А теперь дай возможность собрать вещи! Я не хочу оставаться здесь ночевать.

– Блин, я не хотел, чтобы все так вышло. Но я люблю ее, понимаешь? – Он успокоился и разоткровенничался. – И когда ей исполнится восемнадцать, мы поженимся.

– Значит, ты все уже для себя решил? – Надя театрально сползла по стене на пол и закрыла лицо ладонями.

– Слушай, как будто ты у нас святая. Тебе припомнить все твои похождения? Если я о чем-то молчу – это не значит, что я чего-то не знаю.

– Ну конечно, эта малолетняя Лолита на меня стучала, – вдруг осознала весь фарс происходящего Надя. – Да пошли вы оба к чертям свинячьим! Знаешь, что самое противное? Что я потратила на тебя десять лет! Долбаных десять лет своей жизни!

– Надя! Ты думала, что ты хитрее всех! Ты была уверена, что крутишь всеми вокруг – манипулируешь сестрой, мной, что все мы – марионетки в твоих руках. Ты решала, кому мне лизать жопу, а кого слать нахер, ты придумывала схемы для бизнеса, ты даже накладывала вето на выбор моего галстука. Да с тобой любой кобель себя начнет чувствовать сукой!

– А с ней ты, значит, кобелиной себя чувствовал? Ты вообще понимаешь, что это моя сестра? Что для меня это на грани инцеста? – не выдержала Надя и распахнула дверь, ударив по носу мужа.

– Да это у тебя с ней кровное родство, не у меня! – Он не стеснялся вопить и возмущаться.

– Послушай, милый мой, это ты трахал несовершеннолетнюю сестру своей жены! Не вынуждай меня дерьмом себя чувствовать, ладно?

– Забирай себе квартиру на Сретенском бульваре, и давай разъедемся! Попрошу, чтобы жильцы поскорее съехали. – Как чиновник со стажем, он решил предложить вариант максимально бескровного решения ситуации и сразу поставил ногу в проход, чтобы дверь не захлопнулась обратно, пока они не решат, что делать.

– Не переживай, я уеду прямо сейчас – соберу вещи на первое время. Остальные пришлешь.

– И ты даже не расплачешься?

– А тебе нужны мои слезы? – с плотоядной улыбкой изрекла Надя.

– Нет, меня просто удивляет твоя железная бесчеловечность. Столько лет подряд ты говорила, что любишь меня, что будешь со мной всегда. И узнав, что я люблю Нину, ты даже не расплачешься? Тебе что, даже не больно?

– Не знаю. Наверное, нет. Моя гордыня задета: я не могу сама себя простить, что не ушла от тебя первой. Вряд ли я смогу общаться с сестрой, потому что вы оба предали меня, но она сильнее. А боль… боли я не чувствую. – Надя лукавила. Может, острой боли она и не ощущала, но грудину спазмировало так, что она еле могла вздохнуть.

– Потому что ты вообще не умеешь чувствовать! Ты холодная рыба, которая не умеет испытывать человеческих эмоций. Ты живешь в теории. По заранее прописанным рецептам и сценариям.

– Это больше не твоя печаль. А теперь убери ногу, можно я закрою дверь?

Потерять мужа – страшно. Как бы там ни было, муж – это тот, к кому Надя приходила оплакивать отгоревшую страсть: его, свою.

Ей казалось, что она кинута в неизвестность, и это пугало. Переступая ступени вниз по лестнице с дорожной сумкой наперевес, Надя повторяла себе: «Пустота – это не страшно. Пустота – это то, что можно заполнить чем-то новым».

Сев в машину, она растерялась. Куда ехать? К подругам? Беспокоить их посреди ночи и потом до утра объяснять, что же произошло? Игорь не брал трубку. Десятки звонков не возымели действия. Как и сообщение: «Я ушла от мужа и не знаю, куда ехать, что делать и как жить дальше. Где ты?»

Тут Надя задумалась, что за без малого год ни разу не была дома у Игоря, они встречались в ресторанах, выходные проводили в подмосковных гостиницах, летали в Венецию, Вену и Рим, но никогда он не звал ее в гости. Надя знала, что он живет где-то на юго-западе города в новостройке, что периодически к нему приезжает то мама, то братья, и это всегда служило оправданием или поводом не приводить Надю домой.

Он рассказывал, что недавно развелся. Но они никогда не вдавались в детали своих семейных отношений – это было лишним, ненужным. Или таким казалось.

Наде было достаточно, что она не чувствует на его пальцах обручального кольца, что от него не пахнет чужими духами и он выключает звук на телефоне, когда они вместе. Еще в одну из первых встреч они пообещали никогда не ревновать друг друга. Игорь говорил, что считает ревность бессмысленной: если соперник действительно существует и значим, то ревновать уже поздно, а если его нет – то и смысла в ревности нет. Надя делала вид, что с ним соглашается. Ей было незнакомо чувство ревности – мужа она никогда не ревновала, ей казалось, что он столько работает, что времени на адюльтер просто нет, для нее муж вообще был гранитной плитой на ножках: порядочный, надежный, верный. Оказалось, что когда кажется, действительно лучше креститься.

Чаще всего Игорь и Надя встречались в его любимой гостинице. Она располагалась на Дмитровке – там было двадцать или тридцать номеров, каждый обставлен по-своему, неплохой бар с хорошей винной картой, да и с парковкой никогда не возникало проблем. Несколько раз Надя уже возле дверей отеля пыталась намекнуть, что не прочь отправиться к нему домой, но Игорь не хотел терять времени в пробках и жадно проникал пальцами в ее волосы, а потом целовал и покусывал ухо: в итоге Надя покорно соглашалась.

Когда Надя увидела машину Игоря, припаркованную возле входа в отель, все стало еще более ясно: она была не единственной. Да, Игорь никогда не обещал ей верности, но Наде так хотелось думать, что она действительно ему нужна, и без лишней робости она мечтала и фантазировала, что однажды он позовет ее к себе. Насовсем. И Надя сбежит от мужа. Да, Надя, в отличие от Игоря, всегда ждала спасения извне. Ей постоянно казалось, что в мире имеется сущность, миссия которой – служить Наде, спасать ее, помогать. Не важно, в каком обличье водится эта сущность и как ее называть: судьбой, ангелом-хранителем или случаем. Да, в мире, где правит случай, надо быть с ним в ладах и не ссориться с шестикрылыми помощниками на плече.

– Скажите, а Игорь Маковецкий уже заселился? – полюбопытствовала Надя, протягивая менеджеру кредитную карту, чтобы оплатить номер.

– Простите, но мы не имеем права давать информацию о своих постояльцах, – выпалила администратор заученный текст.

– Я увидела его машину у входа и просто поинтересовалась. Возможно, вы с ним свяжетесь и скажете, что я ожидаю его в лобби. Я все равно собиралась выпить бокал вина перед тем, как идти спать.

– Простите, но я правда не могу предоставить вам такую информацию.

– Хорошо, давайте сделаем так: если он в ближайшие пару часов будет что-то заказывать в номер, вы передадите ему записку. Естественно, если ситуация позволит.

Менеджер еще с полминуты помялась, но в итоге согласилась.

Удивлению Нади не было предела, но Игорь спустился через тридцать минут. Вид у него был обескураженный и рассерженный. А в ней меж тем – пол-литра вина.

– Я не буду спрашивать, почему ты не брал трубку, – завела беседу Надя, пытаясь не показывать напряжения.

– А я и не собирался отвечать тебе на этот вопрос. – Игорь присел напротив, но даже не дотронулся. Он казался сонным и уставшим, красные глаза сильно выделялись на фоне мягкого мериносового свитера мышиного цвета. От него пахло душем и другой женщиной.

– Я ушла от мужа, – совершила выстрел из парабеллума Надя.

– И зачем ты это сделала? – Игорь сказал это с небольшой смехотцой в голосе, но добродушно и по-отечески, как будто интересовался у ребенка, на кой черт тот отморозил уши назло воспитательнице детского сада.

– Так вышло. Я застала его. – Она никак не могла сшить слова во внятное предложение. – Как бы это сказать. В моей сестре. И да, она несовершеннолетняя.

– Вот тебе и Набоков. – Игорь покрутил бутылку, чтобы понять, сколько вина уже выхлебала Надя.

– Игорь, мне страшно! – выдавила из себя Надя признание. До этого она никогда вслух не произносила слово «страшно».

– А ты не бойся! Если надо – я тебе помогу. Тебе нужны деньги? Есть где жить? – включился он в ситуацию.

– Не в этом дело. Деньги у меня какие-никакие есть. Квартира будет через неделю. Мне ты нужен. – Она потянулась взять его за запястье, но он одернул руку.

– Надя, давай не будем. Этот разговор ни к чему хорошему не приведет.

– Что значит не будем? Ты мне правда нужен. И насколько видела, я тоже тебе не безразлична, – оторопела Надя.

– Блин, – отпил он из ее бокала, – я не знаю, как тебе это объяснить. Ты классная. С тобой очень здорово. Но без тебя мне не менее здорово. Кажется, это называется самодостаточностью. Я дважды был женат, не так давно развелся. Мне правда хорошо одному, а когда мне не хочется быть одному – я с легкостью решаю эту проблему.

– Но ты же говорил, что мы будем любить и ценить друг друга? – Она попыталась загнать его в угол.

– Но я не говорил, что мы будем жить вместе и… Мы же договаривались друг друга не ревновать, забыла?

– Сколько у тебя их помимо меня? – Надя опорожнила налитое и долила содержимое бутылки в бокал.

– Надь, какая разница? Ты сейчас занимаешься мазохизмом, все же было так здорово. – Игорь запрокинул голову и уставился на патлатую хрустальную люстру.

– Постой. Ты хочешь сказать, что тебе даже не жаль меня сейчас? Что ты вот сейчас на меня смотришь и у тебя не возникает желания меня обнять и прижать к себе, спасти от всего случившегося? Ничего, что я сейчас на грани истерики, вызванивала тебя полночи, а ты даже не удосужился взять трубку? – понесло Надю вкривь и вкось разговора.

– Надя, ты сейчас выдаешь свою интерпретацию и свое видение ситуации. Помнишь, я тебе говорил, что сектант? Ты мне еще тогда не поверила? Я действительно мыслю иначе, нежели ты. И нормальным людям с нами часто бывает очень сложно. Пойми, с точки зрения обычного человека ты действительно жертва обстоятельств. Твой муж козел, мудвин хренов, совокуплялся с твоей сестрой. И я тот еще подонок – не бросился тебя утешать и не кричу, как я люблю тебя. Но… я правда думаю иначе. Я считаю, что ты имеешь ровно то, что ты имеешь. И что брак – это результат твоего к нему отношения. А еще у тебя есть выбор: относиться к этому как к вселенской трагедии или же не париться по этому поводу.

– Ты белены объелся? Ты вообще понимаешь, как можно не париться по этому поводу? – Надя вдруг зазвучала грубо, как скрежет металлических листов.

– Я понимаю. И знаю, что ты сама решаешь: переживать или не переживать. А с таким отношением к жизни, как у тебя, ты всегда найдешь повод для переживания.

– Тебе абсолютно не важно, что со мной? – Надя глотала вино с остервенением, ей думалось, что возможно выпить всю боль этой ночи залпом.

– Нет никакой разницы, действительно ли мне важно, что с тобой, или я просто делаю вид. Большинству твоих знакомых абсолютно по барабану, что там у тебя произошло, но они рьяно будут разыгрывать трагедию, что заинтересованы, станут тебя слушать и успокаивать. И этого ты ждешь от меня. Что я буду прыгать вокруг тебя и подтверждать твою теорию жестокого мира.

– Но я правда в тебя влюбилась. И если бы ты позвал, я ушла бы от мужа, – пыталась она вернуть беседу в русло их с Игорем взаимоотношений.

– Я это тоже понимаю, Надя. Только есть одно «но»: не виноват я в том, что ты в меня влюбилась. И в том, что не соответствую твоим ожиданиям, тоже не виноват. Ты ищешь во мне причины, а во мне их нет – они внутри тебя. – Игорь мягким голосом попытался объяснить Наде, под каким углом смотрит на ситуацию. И искренне пытался помочь.

– Это же жестоко. Так относиться к людям, когда они к тебе со всей душой, – не унималась она.

– Так я к тебе тоже со всей душой, просто моя душа устроена несколько иначе.

– Я вообще сомневаюсь, что она у тебя есть. – Надя поднялась и молча ушла.

Ей казалось странным, что Игорь не бросился ее догонять. Ей казалось дико странной вообще его реакция и слова. «Со всей душой. Тоже мне…»

Если бы Надя умела писать, она написала бы книгу о том, как выжить после страсти или собрать себя из осколков. Как стать фениксом и восстать из пепла. Пока она этого не умела.

Потерять любовника было неожиданно. Неожиданнее, чем потерять мужа. И, что удивительно, теперь ей действительно стало очень больно.

Всю бессонную ночь Надя представляла себе письмо в прошлое. Письмо, адресованное Игорю, самое страшное письмо, которое только может получить мужчина. Из серии: «Знаешь, я очень долго не могла тебя простить, а теперь говорю тебе чистосердечное спасибо, настоящее искреннее спасибо за то, что сейчас я счастлива. Спасибо, что научил быть сильной. Пройдя через тебя, я по-настоящему начала ценить жизнь. Ты был болезнью, лекарство от которой – поверить в себя. Спасибо тебе за мой иммунитет ко всему безнадежному и грустному. Спасибо за то, что однажды, улыбнувшись сквозь слезы, я перестала себя жалеть. И спасибо, что никогда меня не жалел. И ты знаешь… несмотря на обманы и боль… я желаю тебе счастья».

Да, когда-нибудь Надя достигнет просветления и напишет подобное письмо Игорю, но в ту ночь она молилась только об одном: не столкнуться с ним и его любовницей за завтраком, не выходить из номера, пока его машина не исчезнет с парковки, и не видеть его в ближайшие годы. Ей страшно хотелось ненавидеть Игоря, разозлиться на него, на чуть полноватого провинциала с нездорово завышенной самооценкой, дважды разведенного, негодного для брака и человеческих отношений; возненавидеть его всем сердцем, разозлиться так сильно, чтобы хотелось колотить кулаками и вонзать каблуки между ребер, а потом… молиться о равнодушии, о чуть высокомерной брезгливости… Чтобы относиться к нему просто: «Было… Было и прошло…»

Однако Игорь у Нади не проходил, даже перешел в хроническое любовное заболевание. Иногда ей казалось, что Игорь зацепил ее тем, что не поддавался на манипуляции и провокации, иногда – что это просто роковое влечение, и на молекулярном уровне ее зацепил его запах; а порой Надя и вовсе думала, что дело в ней самой – она настолько порочна и эгоистична, что не может простить, когда кто-то на этой земле предпочел ей другую. Правда, к мужу это не относилось. А только к Игорю…

Неделя прошла в слезах и в кровати номера отеля. В упоительной жалости к самой себе она ходила по стенам, как шаолиньский монах, пытаясь найти равновесие в перевернутом положении вселенной.

Помещения с душой и люди, живущие без сердца

Надя всегда любила живые помещения, доверху заполненные звуками и чем-то неявленным.

Квартира запомнилась Наде приятно угрюмой, полной таинственной меланхолии и звонкой, где шаги откликались колокольным перезвоном, а высокие потолки с восстановленными потолочными плинтусами и лепниной начала прошлого века давали воздуха и кружили голову, как бокал игристого за завтраком. Французский балкон позволял выставить плетеное кресло и читать поэзию декаданса. Надя не знала, зачем ей одной три комнаты, но поскольку квартира досталась после развода, решила не рефлексировать лишний раз.

Она переступила порог своей новой обители в полдень, открыла выданным ей комплектом ключей дверь, положила пальто из темного габардина на кушетку и сразу же вышла на балкон с резными поручнями: машинная толкотня, воркующие студенты на бульваре, сонный гастарбайтер, погоняющий первые осенние листья метлой, пересуды двух таксистов, не поделивших полосу, а вот ветхих старушек с алебастровой кожей и выцветшими ресницами не видать.

Что-то было в окружающем мире диссонансное, но крайне для Нади спокойное. Возможно, она нащупала ту самую пустоту, которую теперь придется заполнить чем-то новым.

Услышав чьи-то шаги, Надя встрепенулась и вернулась в комнату. Показалась бывшая хозяйка квартиры.

– Привет! Меня зовут Вера, – представилась она и радушно протянула ладонь для рукопожатия. – А вы Надя, да?

Вера была невысокой подтянутой женщиной чуть старше Нади со светло-каштановыми волосами по плечи, перебитой несколько раз татуировкой на запястье и чуть асимметрично пухлыми губами. Холодные серые глаза миндалевидной формы отливали в сталь. Она звучала мягко, но при этом одним присутствием очерчивала границы, за которые нельзя преступать. Вера умела располагать к себе, но при этом не терпела панибратства.

– Я знаю, что вы Вера. Муж, точнее, бывший муж, – поправила себя Надя, – говорил, что вы писательница. Какую-нибудь из своих книг оставите? – спросила Надя, осматривая книжные шкафы и доставшееся ей по наследству хозяйство.

– Если не забуду. А чем вы зарабатываете на жизнь? – решила поддержать светскую беседу Вера.

– У меня небольшая компания, занимающаяся пошивом байковых пижам с фамильными инициалами и производством текстиля для гостиниц. До кризиса возила в Россию египетский хлопок. Но сейчас все экономные стали, вот и пришлось выдумывать что-то попроще. – Надя не любила рассказывать о своей работе, нет в ней ничего выдающегося, кроме того, что она может позволить себе ту же жизнь, которой жила, только теперь без мужчины.

– Байка и египетский хлопок – странное сочетание, – задумалась Вера, вспомнив свои детские пижамы в слониках со вздернутыми хоботами.

– Вы мебель оставляете? – Надя никак не решалась сесть на диван, вдруг за ним сейчас поднимутся грузчики. – Я не в курсе, что здесь было куплено моим бывшим супругом, а что вами.

– Детскую и письменный стол я приобрела, а все остальное – вы. Я лишь кое-что усовершенствовала. Привозила дамаск из Эмиратов, чтобы обить мебель в гостиной. Ваш муж, точнее, бывший муж, – прикусила язык Вера, – дал мне несколько месяцев бесплатного проживания в обмен на эту работу. – Она решила приподнять кресло, чтобы показать, как хорошо заделаны швы обивки, как вдруг выронила из рук телефон.

Надя поспешила помочь и подняла его с пола.

– Даже не треснул! А это кто на экране? Сын? – мальчишка раннего школьного возраста улыбался с экрана и корчил ехидные морды.

– Да. Степой зовут. Имя отвратительное, но что можно было ждать от женщины с пляшущими гормонами? Муж, точнее, тоже бывший муж, – расплылась в ехидной улыбке Вера, – до сих пор мне простить имени сына не может.

– А по-моему, нормальное имя. Мне нравится. Но сына я бы так не назвала. – Шутка как-то сама слетела с Надиных уст.

– А вы почему в такой спешке въезжаете? – с некоторым недовольством наконец вставила свои пять копеек Вера.

– Мой муж и моя сестра решили, что созданы друг для друга. А я, как лишний элемент, получила отступные и решила ретироваться из этой системы координат. – Надя заготовила целую речь, понимая, что оправдываться придется не единожды, но тут ограничилась циничным заявлением.

Спустя неделю случившееся между мужем и сестрой уже не казалось ей вселенской драмой.

– Знаете, а вы мне нравитесь! Я даже, пожалуй, спишу с вас какую-нибудь героиню для своих книг. – Вера разглядывала Надю как под увеличительным стеклом, с задором натуралиста.

– И что вы обо мне напишете?

– Надя уже достаточно цинична, лицемерна, самодовольна, успешна в своем деле, что не могло пагубно не отразиться на ее характере. Эгоистичная, жесткая, она к тому же увлекалась историей магии и колдовства. Любила темноту, зеркала, и ей нравилось разглядывать грустные покосившиеся памятники на заросших валежником могилах. В меру асоциальна, худа, надменна, никогда не носила очки и в прошлом кандидат в мастера спорта. Во многом Надю погубила ее независимость: она всегда знала, что на хлеб с маслом заработает, и эта независимость отрезала ее колючей проволокой от слияния с мужчинами. А те думали, что она не способна на человеческие проявления чувств. Но потом она влюбилась, и все пошло наперекосяк – или, наконец, в нужную сторону. – Вера выдала свой психологический портрет Нади легко и непринужденно.

– Я никогда не была кандидатом в мастера спорта и по вечерам ношу очки. А в остальном, я думаю, вы попали в точку. Но как вы узнали, что я увлекаюсь историей магии?

Надя действительно увлекалась халдейской астрологией и мусульманскими мистическими учениями, однако на пути суфия ее останавливала ступень «тарикат», а именно послушничество в роли мюрида при ишане. Служить кому-то Надя была не готова. С ее аристократической внешностью преклоняться перед кем-то – не comme il faut. Мешало ей в просветлении самолюбие, склонное к уязвлению. То есть попросту выросшее как на дрожжах пышнотелое эго.

– Ваши вещи привезли еще с утра – я видела и мандалу, и огромный набор ароматических масел, а также массу книг по эзотерике и истории магии. Так что тут чистой воды метод дедукции. Сами-то верите в магию и волшебство?

Надя отрицательно покачала головой. Она хотела бы верить в сказки, чудеса, на худой конец, в привороты и черную магию. Или хотя бы в любовь.

Игорь – это было чем-то из ряда вон. И Надя все никак не могла понять, почему за неделю ей так и не полегчало.

Игорь не звонил. Она ему, соответственно, тоже.

Много лет подряд Надя делала то, что в угоду общества считала правильным и нужным, играла роли, разыгрывала драму. Иногда от факта развода и неминуемой свободы Наде становилось тепло на душе. Она выдыхала загазованный столичный воздух с особой нежностью и признательностью к жизни. Что-то вроде «спасибо, что услышал и освободил». Не знаю, говорила она это мужу, сестре, богу или загородному дому, который как будто клешнями завладел ею, да и неважно это. Важно то, что Надя наконец оказалась одна.

Одиночество… Как долго она об этом мечтала, но боялась себе признаться; однако, оставшись в тишине и уединении, Надя сразу начинала хотеть уткнуться Игорю в шею, почувствовать его запах, стать молекулой кислорода и просочиться в него через дыхание, раствориться… Но потом Надя включала голову и отговаривала себя от этой странной влюбленности.

От этих мыслей необъяснимой природы лучше всего отвлекал домашний труд, а именно разбор полетов и раскладывание вещей по полочкам.

Забавно, когда в тридцать с небольшим вся жизнь умещается в пять небольших коробок. Любимая пара джинсов, сундук с благовониями, настольная лампа с отделкой из лазури, стопки книг в хаотическом порядке, тетради-дневники, исписанные мелким витиеватым почерком. Надя любила вести летопись своих дней в пухлых разлинованных тетрадях с прохладной гладкой бумагой.

Она чувствовала, как в ней просыпается цыганка, как начал манить кочевой образ жизни, и любое свое пристанище она теперь воспринимала как явление временное. Это удивительное умение – с легкостью менять пейзажи за окном, не успевая замусорить себя какими-то привязанностями.

Игоря, правда, Надя перевезла вместе с вещами.

Так или иначе, в тот момент, когда за Верой закрылась дверь, Надя поклялась себе, что начинает новую жизнь. И что в этой жизни будет масса удивительного, волшебного и прекрасного. И что она изо всех сил постарается научиться верить в хорошее, да и просто верить.

Начнем с того, что Надя въехала в квартиру, находящуюся в доме, где когда-то в литературном отделе Главполитпросвета при Наркомпросе работал Булгаков. Наверное, Надя сама навлекла на себя ту историю, которая с ней произошла в дальнейшем. Хотя изначально она не имела к ней никакого отношения…

Бегемот

Квартира № 41, в которой поселилась Надя, давно считалась соседями проклятой. Поговаривали, что жильцы по ночам просыпались в испарине и видели возле кухни мужской силуэт. Чаще всего после пары таких ночей владельцы квартиры вызывали священников, экстрасенсов, шаманов, бабок, спиритов, охотников за привидениями, пили по утрам святую воду или водопроводную, но заряженную серебряным маятником, а вечерами глотали успокоительное, иногда запивая для пущего эффекта игристым вином; одним словом, делали все, что угодно, лишь бы виртуозно отстранить от себя нечисть, и в конце концов выставляли квартиру на продажу.

В середине девяностых квартиру отдали за долги Надиному бывшему мужу, но тот, имея обустроенный быт за городом, сразу же сдал квартиру какому-то вертихвосту, биржевому брокеру. А чуть позже въехала писательница по имени Вера вместе и сыном от первого брака.

Как-то утром, когда Надя неторопливо принимала водные процедуры, в дверь квартиры позвонили. Открыв, она уставилась на измазанного побелкой юношу в нелепом джинсовом комбинезоне. В руках он держал небольшую подарочную коробку размером с обувную. Что-то на дне коробки не то перекатывалось, не то шуршало.

– Вы Надежда Анген? – неловко спросил он, сверяясь с сообщением в телефоне.

– Я Надежда Анген.

– Тогда это вам. – Юноша протянул коробку и, едва сдерживая гомерический хохот, выпалил: – Надеюсь, вам понравится содержимое!

– И что, даже не надо нигде расписаться? – удивилась Надя столь неофициальному подходу.

Она сунула недотепе-курьеру сто рублей в нагрудный карман, закрыла за ним дверь и уже собиралась осмотреть содержимое, как коробка открылась сама, и из нее показался крупный черный котенок с голубыми глазами.

– Черт-те что и сбоку бантик! – Надя с состраданием посмотрела на котенка и ухмыльнулась. – Прости, дорогой, но на правду не обижаются! – Выпустив его из коробки, она наблюдала, как тот с осторожностью рассматривает помещение и принюхивается.

На дне коробки Надя обнаружила записку: «Надеюсь, с ним тебе будет проще обосноваться в булгаковской Москве. Игорь».

Вот негодяй, выпотрошил ее сердце, пропал, никак не проявлялся несколько недель и, как только ей стало хоть капельку легче, неведомым образом вычислил ее адрес и отправил курьером символ всех неудач – черного кота. В душе Нади все бушевало и клокотало, целая буря эмоций обрушилась на ее разум, который был не в силах (или не в настроении) обрабатывать входящий запрос холодной головой. Схватив ни в чем не повинного кота, Надя выбежала в халате и с мокрой головой на улицу искать затаившегося на одной из дальних лавочек отправителя, который, по ее предположениям, должен был подсматривать из засады, не выбежит ли она из подъезда, получив посылку.

В наличии у Игоря чувства юмора Надя никогда не сомневалась.

Однако переулки были томительно пусты, а мир как будто населен бунинскими персонажами, перебирающими плоскость ногами настолько легко и воздушно, что никакого маятника напряжения Надя не учуяла.

Котенок пищал и нервничал. Когда Надя перевела на него взгляд, ею овладел стыд. Стыд не за то, что она разгуливала в одном халате по переулку, а за то, что свое негодование выместила на маленьком комочке, который уж точно не сделал ей ничего предумышленно плохого. Она присела на корточки и крепко обняла котенка, целуя его в уши и переносицу попеременно, пока тот не сменил писк на мурлыканье.

– Прости, мой маленький! Ты ни в чем не виноват! Просто у тебя теперь сумасшедшая хозяйка!

Кот получил имя Бегемот.

Вернувшись домой, Надя заметила одну странность – все часы в квартире показывали разное время: на одних была половина второго, на других – ровно четыре, а третьи остановились аккурат в полночь.

Надя, как начинающий мистик, в прошлом агностик и атеист, находила подобные игры квартиры чем-то озорным и интересным. Сумасшествие как диагноз ее не пугало, ибо она давно была убеждена, что нормальных людей в природе не существует. И если выбирать, во что верить – в корпоративный дух или в призрак отца Гамлета, Надя безусловно и безапелляционно выбирала второе. Кот, которого ей подарил на новоселье Игорь, был озорным, однако по утрам нацеплял на себя трагичное выражение морды лица и чуть стеклянным взглядом наблюдал за солнечными зайчиками на светло-бирюзовых стенах. «Ну вот, опять утро», – как будто мурлыкал он этому миру и растворялся в квартире, так что до вечера ни Надя, ни даже целая армия котоискателей не могли найти Бегемота. Видимо, кот, как, впрочем, и Надя, не любил утро.

Бегемот вообще оказался котом причудливым, не от мира сего, точнее, не от мира кошачьих. Например, при запахе валерианы он сохранял буддистское спокойствие, к водным процедурам относился недурно и даже плавал в ванне от бортика до бортика, когда опрокинул на себя банку сгущенного молока и заслужил головомойку. А как-то забрался к Наде на колени и с интересом смотрел репортаж про мюзикл «Кошки» по телевизору. Казалось, он жил согласно представлениям древних египтян, уверенный, что кошки до сих пор считаются воплощением богини плодородия Баст, почитаются как священные животные и что наказание за их убийство – как минимум смертная казнь. Даже несмотря на то что у него, Бегемота, девять жизней в запасе.

В конце ноября, когда Надя уже, казалось, обжилась на новом месте, вела нерасторопный аскетичный образ жизни, даже получив формально вежливое сообщение о грядущей помолвке (и не тронулась головой от новости), случилось событие, которое впоследствии переменило всю ее жизнь.

Тот день ничем не отличался от предыдущего, Надя привычно налила себе высокую кружку крепкого чая, намазала соленый крекер карамелью и уселась в глубокое кресло думать о вечном. Но взгляд ее приковал стеллаж с книгами, и о вечном подозрительно не думалось.

Надю предательски раздражали хаотично расставленные книги – ей нужна была хоть какая-то система. Чтобы книги были расставлены по жанрам, по алфавиту или хотя бы по цвету корешков и размерам. Занявшись пыльной перестановкой и перманентно чихая, Надя обнаружила за книгами большой бумажный конверт с надписью «Вере Ефимовой». Конверт, плотно заклеенный и до сих пор не вскрытый. Не снимая резиновых перчаток, Надя позвонила бывшему супругу – поинтересоваться, не знает ли он контактов Веры. Получив заветный номер, она сильно разочаровалась, когда услышала в телефонной трубке: «Абонент не отвечает или временно недоступен».

Надя надеялась, что со дня на день телефон заработает, и она сможет передать конверт, который заставлял главное женское чувство гнать кровь по жилам, а именно – будил любопытство.

Верин телефон не отвечал почти месяц. «Уже так давно выключен или находится вне зоны действия сети, странно это», – мелькало у Нади в голове. Она рыскала в интернете, пробивая Веру по базам МГТС, БТИ, и даже договорилась со знакомыми полицейскими, чтобы те проверили автомобильные базы данных. Но информация везде была одна и та же: указывался адрес, по которому теперь проживала Надя, и ее домашний телефон. Вера оказалась законопослушной и сделала регистрацию по месту временного проживания.

Время тянулось, шло, прыгало, мигало перед Надиными глазами ускоряющимся движением календарным дат.

Раз в неделю она стирала с конверта пыль, ощупывала его так, как хирург – подозрительное новообразование, чтобы понять, что там, но при этом не повредить. В конверте находилась увесистая стопка листов А4. Надя примерно прикинула, что там больше ста страниц. «Книга, что ли?» – мелькнуло у нее в голове. Открыть конверт Наде мешала приобретенная тактичность: она хранила много тайн и знала, как может быть противно, когда кто-то влезает в твою жизнь, поэтому решила не гневить судьбу и не притрагивалась к месту склейки конверта.

Иногда внутри нее просыпалась женщина с врожденным чувством любопытства, готовая разорвать упаковку в клочья, разыграв сцену «Тузик и злосчастная грелка». Дело в том, что Надя последние месяцы жила в некотором вакууме – своей жизни у нее не было, Игорь был персоной нон грата, она даже подумывала сменить номер телефона, чтобы не знать, что он ей так и не позвонил. Несколько раз она была готова отправить ему сообщение с благодарностью за кота, но потом сразу вспоминала отель на Большой Дмитровке, бокал вина в своих дрожащих руках, его холодный взгляд, запах другой женщины и горькое послевкусие разговора, последующий душевный кризис с терпким алкоголем, непонятными связями, ночами без сна, поисками хотя бы намека, что Игорь все же ее любил. Испугался. Не поверил. Но любил. Иногда Надя начинала его оправдывать: все случилось слишком внезапно, он не успел перестроиться, просто не надо было сваливаться как снег на голову. Но потом вспоминала, что за несколько недель он ни разу не поинтересовался, как она после развода, а лишь прислал кота, о котором Надя, собственно говоря, не просила.

Впервые за много лет Надя позволила себе не выходить из дома по несколько дней – вяло решала по телефону и электронной почте рабочие вопросы, заказывала на дом еду, потчевала Бегемота крабовым мясом и яйцом, сваренным вкрутую. Пару раз даже улыбалась и мысленно прощала Игоря, понимая, как иногда затягивает чувство самодостаточности и контролируемое одиночество. Не одиночество выбирало Надю. А Надя – одиночество.

Когда зима окончательно укутала город пуховым оренбургским платком, она все же решилась вскрыть конверт. Бегемот составил ей компанию в столь увлекательном занятии и когтями шебуршал по тонкому картону, оставив пару следов на первых страницах рукописи, которая оказалась у Нади в руках.

Однажды Надя ехала на тридцать девятом трамвае от остановки «Яузские ворота», где располагался ее институт, до метро «Чистые пруды». Это было еще во времена «прабабушек томных», и один человек, абсолютно незнакомый и ничем не примечательный, вдруг обронил фразу: «Если ты истинна в поисках ответа на свои вопросы, то ты можешь найти его даже в трамвайном билете. Ответ так или иначе попадет тебе в руки».

Больше всего на свете Надя хотела понять мужчин и поверить в то, что любовь существует. Что это вовсе не городская легенда и не штамм опасного вирусного заболевания, вызывающего психосоматическое расстройство на фоне гормонального дисбаланса, а нечто большее, таинственное, абсолютное.

И вот в руках у Нади оказалось то, о чем она мечтала… Трамвайный билет, о котором говорил незнакомец.

Вера

Исповедь клоуна

Когда уходят герои, на арену выходят клоуны.

Генрих Гейне

…жизнь не стоит на месте.

…места, люди, дома, квартиры, номера, даты.

…все мы жертвы времени и перемен.

Я никогда не думал, что доживу до тридцати трех.

Думал, погибну молодым и пьяным, заступаясь за незнакомого и, возможно, виноватого человека.

Или нелепо поскользнусь на кафельной плитке в ванной и получу открытую черепно-мозговую.

А тут возраст Христа.

Единственное достижение – сын. Забрался в мой день рождения с ногами в кресло и шепотом, словно боясь, что кот или орел, изображенный на дубовом буфете, его засмеют и потом будут в темноте подтрунивать, полюбопытствовал, в чем измеряется время. Казалось бы, логичный вопрос взрослеющего человека. В минутах, часах и годах? Во встреченных незнакомках и полученных впечатлениях? В том, как быстро ты любил и как долго потом изживал эту любовь из себя?

У меня же перед глазами замелькали вывески на покосившихся и хмурых домах в переулках. Сразу вспомнились «Булочная», подходя к которой старожилы загадочно улыбаются, в мыслях произнося на старомосковский манер «булошная»; публичный дом со значком «П» на красной двери во дворах Пятницкой улицы, в нескольких кварталах от Марфо-Мариинской обители; золотые худощавые буквы на голубом четырехэтажном здании возле Крымского моста «Дипломатическая академия»… Сколько себя помню, столько существуют эти вывески и здания, как будто ничего не меняется.

Стабильность. Верность. Шелуха.

Да, это было мое время.

Особенно незыблемо увековечились у меня в памяти две вещи: золотые цифры «41» на двери квартиры, куда переехал жить мой сын, и менее броская белая надпись на стеклянной двери в безымянном переулке – «Французское кафе»; таких сотни и тысячи по миру, они не похожи друг на друга и никак не связаны между собой.

Вы когда-нибудь подслушивали разговоры за соседними столиками, тесно прижимающимися друг к другу в неловких самобытных объятиях? Изучали людей, заходящих внутрь и растворяющихся в полумраке сигаретного дыма?

Зря.

Ей чуть тридцать. Она слегка затронула этот возраст, неспешно прикоснувшись к нему мыском ноги, случайно задев нечто спокойное и статное. Сколько ни вглядываюсь в ее лицо, не могу понять, счастлива ли она.

Смотрит. Улыбается. Молчит. Думает или просто наблюдает. Но не проявляет привычных доказательств счастья. Однако нет в ней и той печати грусти и высокомерия, которыми возраст так щедро наделил других людей.

Мы видимся раз в неделю. Ведем немногословную беседу или я просто киваю, проходя мимо нее, а она чуть поднимает уголки губ, показывая, что заметила. Часто она бывает не одна. Иногда я беру на карандаш второстепенных героев за ее столиком. Мне вообще доставляет тщеславное удовольствие записывать карикатурные фельетоны о тех, кто делил со мной воздух обычного французского кафе, наслаждаясь царящей вокруг клоунадой нравов.

Наверное, вас весьма заинтриговало, кто я. Поверьте, меня волнует тот же самый вопрос. Но у меня на поиски ответа ушли годы, а по вашей ухмылке я вижу, что вы надеетесь получить его на первой странице… Что ж, аккуратное вождение за нос – редкое удовольствие для никчемного публициста.

* * *

Шаг… Второй… На третий, самый тяжеловесный, она кладет руку мне на плечо. Я не слышал цоканья каблуков и шелеста юбки, я лишь почувствовал, как движется воздух – как ветер разговора дует в мою сторону. И в секунду она, Вера, оказывается сидящей напротив меня. За моим, уже приватизированным за много лет сидения и поседения столиком.

На ней темно-серое платье в пол, с длинными рукавами, вязаное и мягкое. Затягиваясь, я закрываю глаза, пытаясь сквозь сигаретный смрад помещения ощутить ее запах. Представляю ее с мокрыми волосами, в белой застиранной майке с размазанным Миком Джаггером.

– Можно? – Вера хватается за мою чашку американо, не дождавшись позволения. Все равно разрешу, знает ведь.

Делает глоток, морщится, недовольная всем – и сахаром внутри, и холодом выпитого. Она из тех людей, кто считает, что сахар портит все – фигуру, кофе, зубы, настроение.

– Следишь за мной? – Перед тем как сделать следующий глоток, она несколько раз сжимает губы в скромной и умелой попытке их облизать.

– По воле случая. – Я пожимаю плечами. Что еще остается? – Ну, уличила, уличила!

– Нравится? Расскажи, чего навыслеживал. – Вера хватается хищными цепкими пальцами за мою ложку и начинает тянуть тарелку сырного супа в свою сторону.

Белесая капля супа падает ей на грудь. Еще немного, и она стечет в ложбинку.

– Так есть хочется, не могу. А этот ворон, – Вера взглядом показывает на официанта по имени Марк (по крайней мере, так написано на бейджике), – никак не несет!

– Ешь-ешь! – Я пододвигаю к ней тарелку супа.

– Так чего выследил? Поделишься?

Выследил? Делиться? Это она вообще о чем? Я наблюдаю за каплей. Мне не до слов.

Вера пальцами проводит по моей кисти, чтобы я вернулся обратно в разговор. Я смеюсь – все это кажется мне таким наивным и глупым. Уже много лет. Скоро будет семь – как мы просто наблюдаем друг за другом.

– Прости, я задумался.

– На тему? – Кажется, она замечает свою оплошность и вот уже осматривает стол в поисках салфетки.

– На тему капель спермы, стекающих по подбородку. – Мне остается лишь честность.

– Не жизненно! Одной каплей никогда и ничего не ограничивается.

– В старости мы будем так же умно вести себя? – интересуюсь я, как будто мне снова шестнадцать и я, накуренный, попал на «Рассекая волны» Ларса фон Триера и, не понимая трагизма происходящего, смеюсь.

– А вдруг не будет старости? – Вера говорит это с таким страхом в голосе, что меня неприятно передергивает.

– А что будет, если не старость? – Меня интересуют ее вариации апокалипсиса.

– Третья мировая война. Или эпидемия. Или ее просто не будет. По воле случая.

– Хочешь, чтобы я умер молодым?

– Ты уже с этим опоздал. Молодость в прямом ее понимании мы оставили лет десять тому назад.

Она смотрит на свою грудь и все же замечает траекторию движения капли. Вера взглядом обходит весь столик, тянется к салфетнице и начинает исправлять приятное для меня недоразумение. Весь парадокс в том, что, сколько бы раз я ни проносил вилку мимо рта и ни орошал джинсы томатным соусом, салфеток на столе никогда не было.

…Нет, ну вот бывает же так? Когда надо – никогда не докричишься до официанта, чтобы тот подошел, еще упрашивать приходится. Подай, принеси. Он хоть упаковку чая или кофе купил на чаевые, что я ему оставляю? Нет, скотина, все пробухал! Я же знаю, как он на пару с барменом сливают ром и виски и после закрытия нажираются, а на деньги, вырученные с посетителей, снимают шаболд в соседнем задрипанном баре. Я же не сомневаюсь в их умении в силу возраста все опошлять и сводить к примитивным понятиям.

– Эй, уважаемый! Кофе принеси! – кричу, не просто повышаю голос, а именно кричу я на официанта.

– Ты что, с ума сошел? Я на минуту. У меня встреча по работе, а ты мне своей метафизикой настроение сбиваешь. Хорош уже, ладно?

Вера уходит за другой столик. Смотрит. Молчит.

– Марк, – подзываю я официанта грозным щелчком пальцев, – вторую чашку кофе на тот стол, счет за даму в сером платье – мне в руки. И купи уже пачку чая на те деньги, что я тебе оставляю.

– А кофе можно?

– А кофе нельзя!

Вера улыбается счету, который услужливо принесли не ей. 1:0. Вот только в чью пользу, непонятно.

Не одна… Сидит. Беседует. Поглядывает на собеседницу с умилительным презрением. Облокачивается на стеклянный стол, постоянно всматривается в часы, как будто циферблат умеет творить чудеса. Хотя вдруг умеет? Кто его, циферблат, разберет.

Пухлая женщина лет шестидесяти с откровенной проседью курит одну за одной тонкие сигареты. Накидывает вязаную кружевную шаль. Пошло и шаблонно. Она как антипод Веры – некто, кем Вера никогда, к ее счастью, не сможет стать. Она и в шестьдесят будет худой и вряд ли седой.

Я прислушиваюсь к их разговору.

– Вера! Ты мне нравишься, но, господи, сколько же в тебе этой жеманности! Ты будь попроще. Все эти тексты… – Женщина нарочито шелестит распечатками. – Люди их не понимают… Тиражи упали в шесть раз за прошедшие восемь лет.

– Вы хотите сказать, что я исписалась? Что мне нечего сказать этому миру? – Вера мигом переходит на холодный безразличный тон.

– Сказать есть что, но вот форма… Не соответствует она содержанию… Я прекрасно понимала, когда ты решила писать детские книжки, думала, что у тебя получится. Но твой конек – эротика. Ты по своей природе самка, а не добродушная фея, рассказывающая детям сказки. Одумайся, пока все не потеряла.

– А мне есть что терять?

– Читателей, деньги, время, надежду, наслаждение.

Вере всегда тяжело терпеть унижения с женского фронта. Мужские – да, женские – ни при каких условиях. Ощущение женской власти всегда возвращает Веру в детство.

Детство… Из всех папок эта была самая тяжелая в воспоминаниях – и по весу, и по целесообразности.

Мы любим обозревать те границы, которые не хотим преступать.

Сэмюэл Джонсон

Увидев, что место за Вериным столиком вакантно, я перемещаюсь, руководствуясь принципом, что свято место пустовать не обязано.

– Даже не вздумай! – Вера кидает на меня, будто дротик, взгляд озлобленной волчицы, даже сами глаза налились миндальным холодком. – Из меня редактор все соки выпила. Да и ты к тому же…

Я пересаживаюсь за барную стойку. Солнце забивается в свою ночную конуру, отдавая бразды правления людскими пороками вечеру. Сегодня понедельник, и я пью. Правильнее сказать, что выпиваю, ибо алкоголиком никогда не слыл, но слово «выпивать» кажется мне чем-то ирреально голословным.

Пью так пью.

– Мне сто. И колу.

– Лед, лимон отдельно? – Бармен по имени Арсен прекрасно знает, как развиваются питейные события в этом городе. Он в курсе, сколько, чего и когда хватит. Его никогда никто не слушает. Вообще верные умозаключения всегда имеют очень ограниченную целевую аудиторию.

Я мысленно пересчитываю окурки в пепельнице и, как последний подонок, подслушиваю телефонную беседу за соседним столиком. Верину, естественно.

– Знаешь, я сегодня поняла, какой порок из юношества я не могу никак оставить в прошлом… Мысль, что все обойдется. Что наутро будет изобретено решение всех проблем. А они все накапливаются. Мне все время казалось, что я еще смогу показать всему миру… Но сегодня я поняла, что мне нечего показывать… Не-че-го, – шепчет она в телефонную трубку.

Кажется, что сейчас заплачет, но нет – Вера никогда не доставит удовольствия публике видеть свои слезы. Она зареклась. И я тому виной. В свое, далекое от настоящего время.

Где-то там, в одной из прошлых жизней, мне доставляло скотское удовольствие доводить женщин до слез. Видеть, насколько искренними они могут быть в моменты всеразрушающей и уничтожающей печали. Как подергиваются веки, раздуваются ноздри, колышатся в мелкой дрожи скулы. Как из последних сил они сдерживают себя, подобно детям, готовым вот-вот описаться на школьном уроке. И потом… Всплеск, конечная точка, пик, вершина, и вот оно – наслаждение, выпустить из себя весь этот гнев, обиду. В полном исступлении отдаться слабости слез. Взывать к жалости. Только чтобы стало легче, чтобы хоть на минуту отпустил этот болезненный дурман. А потом стыд, унижение, сожаление, что дала слабину. Но женщина в слезах – это верх эротизма и вседозволенности тела, кажется, что каждая ее частичка дышит одной мыслью: избавь меня от этого мелочного кошмара, вытри мои слезы, слижи их, а потом выкинь всю одежду, на которой остались молекулы слез и их первобытного отчаяния. И в этой эмоциональной открытости они жаждут секса как последней и единственной близости, способной отвлечь их от сумрачной действительности, где есть боль.

Слезы заставляют желать наслаждения еще больше, чем азарт, адреналин, страх. Близость. Слезы на подушке. Слезы во время оргазма. Слезы во время прелюдии. Влажные женские щеки, касающиеся пениса и вытирающие слезы где-то в нижней части живота. А потом снова… Стыд, обиды, унижение.

Да, когда-то я часто доводил Веру до слез. Уже семь лет для меня это невозможно, недопустимо, недозволенно. Только смотреть, наблюдать, иногда говорить с ней, когда она пересаживается за мой стол. Никаких слез. Никакой близости.

Вы уверены, что я один из тех скотов, кто живет насилием над чужими чувствами? Что вы… Нет, все люди иногда совершают ошибки. И за них приходится платить. Однако наблюдение за жизнью Веры и дает мне право думать, что именно благодаря мне она сейчас счастлива.

Вера все еще держит телефон возле уха, прислоняет так сильно и нежно, что становится не по себе. Закуривает.

– Нет, что ты, не курю. Просто воздух выдыхаю, – говорит она невесомому для этого помещения собеседнику.

Вера не смотрит в мою сторону. Это минус мобильной связи. Отвлекает от основного.

– Да, рядом с домом. Зашла кофе выпить… Да, холодного… Да нет… Зачем?.. Скоро?..

Спустя минут пятнадцать в зале появляется мужчина. В сером твидовом пальто, в черной рубашке с расстегнутыми верхними пуговицами. Ему за тридцать, и он скорее этим гордится, нежели скрывает.

Деловитый Выхухоль садится за соседний с Верой стол. Я остаюсь не при делах.

Наблюдатель на заднем плане. Первые минуты я пытаюсь понять, кто же из нас с ним больший клоун.

Вера и мужчина в черной рубашке смотрят друг на друга с открытым вожделением, забывая, что вокруг есть люди, что они могут кого-то раздражать, вызывать зависть или неприкрытую неприязнь.

Она полностью копирует его жесты. Открыть меню. Налить из чайника яблочный чай в чашку. Закурить. Затянуться. Выдохнуть. Потереть пальцами переносицу.

– У вас не будет зажигалки? – Он поднимается и подходит к Вере со спины, кладет подбородок ей на плечо. Левой рукой проводит от основания шеи до локтя.

– Во второй раз объясняю, я не курю, – устало выдохнув сигаретный дым, отвечает Вера в сторону зажженной сигареты на соседнем столике. Они оба в руках покручивают зажигалки. Именно эти действия и доказывают, что события в этом месте – не больше чем фарс, обычная клоунада.

– Привет! – Выхухоль целует ее в щеку.

– Привет! – Она отвечает еще более долгим поцелуем в его гладко выбритую щеку. Проводит по ней кончиками пальцев, повторяет это «Привет», делает все это раз десять, может, и того больше.

Бармен оборачивается в мою сторону, видимо, решая как-то сгладить впечатление обо мне окружающих. Многих из них смущает прямолинейность моего взгляда. Я же не боюсь ни ссор, ни пересудов, ни тем более мнения быдла, именующегося обществом, и если меня что-то интересует – могу уставиться и сидеть как истукан. Ровно столько, сколько меня будет завораживать зрелище.

– Они же вроде только что познакомились… – недоумевает бармен.

– Ну да, – мычу я ему, не переставая прислушиваться и едва сдерживая сардонический хохот.

– А вам никогда не говорили, что курение вредно? Если не для вас, то для окружающих. – Выхухоль в черной рубашке берет в руки пачку Davidoff (я же говорю, что он типичный выхухоль). – Вот, написано же, является причиной преждевременной смерти.

– А вы видели хоть одного человека, которыйстал бы меньше курить из-за надписи на сигаретной пачке, пусть даже процитированной чуть хриплым баритоном, я уж не говорю про бросил… – Вера не упускает ни единой возможности подвинуться к нему ближе. Любым сказанным словом она сокращает дистанцию между ними.

– А вам никто не говорил, что вы самая красивая женщина из тех, что я видел? – Выхухоль, посмеиваясь, застегивает пуговицу на рубашке. Одну из тех, что Вера умудрилась практически вырвать с корнем во время их пламенного приветствия.

– А вам никогда не говорили, что вы, к слову, женаты? – Вера наливает себе, наверное, четвертую по счету чашку чая.

– Говорили. Но надо заметить, вы тоже капельку замужем!

– И люблю!

– Кого? Меня?

– Мужа своего! – Вера ставит ногу на его стул и начинает тешить свое самолюбие тем, что я все это вижу.

Самое страшное испытание для любого мужчины – осознавать, что его женщина счастлива с другим. Мы начинаем искать множество доводов, оборачивающих ситуацию в нашу пользу. Что обиженные самки делают это из мести. На, посмотри, что ты потерял. Сколько же заблудших душ греется этой мыслью, не понимая, что именно с нее начинается тропа феминизма, инакомыслия, впоследствии лесбийских (только не думайте, что я что-то имею против) игр и корпоративной культуры. Так и я. Привык верить, что Вера просто мне мстит, потому что столько лет любила и нехило натерпелась, а сейчас просто играет, но потом ее садомазохистская природа заставит вернуться за новой порцией боли. Отчаяния. Унижения. А вдруг она счастлива? Вдруг любит? Вдруг обращается со мной как с ничтожеством просто от скуки? Как понять? Задать вопрос. Конечно, десять раз она мне на него ответит и еще напишет краткий конспект и пять диссертаций на тему женской психологии.

Выхухоль настолько опрятно счастлив, что становится мерзко. Так и хочется отсканировать его и поместить на пару столбов в виде рекламы мужского одеколона. А потом тайком пробраться ночью и аэрозолем пририсовать фаллос.

Вера целует его в обручальное кольцо, в каждый из пальцев.

Выхухоль просит счет, они поспешно, как будто в аэропорту при надписи final call, собираются, он помогает ей надеть пончо, напоминает взять телефон, открывает ей двери… Хлопок. Повеяло рождественским холодом. Чувствую себя пятилетним ребенком, умным, смышленым, но, к собственному сожалению, уже имеющим представление, что Дед Мороз покоится на одной полке с остальными радужными мифами.

– Марк! – кричу я. – Считай давай, и побыстрее! Мне бежать надо…

Проходит минута. Я все жду, что если не Марк, то хоть бармен сжалится надо мной и сам рассчитает, но тот и не чешется. В итоге кладу примерное количество денег по счету, докидываю пару купюр для гарантии и ухожу. Проклятые официанты.

Со скоростью заинтересованного школьника я влетаю в подъезд, проникаю в квартиру одним рывком, не повернись так быстро ключ в замочной скважине, я выдрал бы сам замок с корнем, потом выбил бы дверь ногой. Но нет, сегодня не было повода для подобного иезуитства. Не снимая ботинок, устремляюсь к окну.

Мы с Верой живем окна в окна уже почти шесть лет. В маленьких, узких и потому неторопливо увядающих переулках дома часто строили аккурат напротив друг друга. Иногда она поглядывает в мою сторону, но как-то бегло, как будто скользит взглядом по окнам, чтобы узреть забавный факт чужого времяпрепровождения, но и его не находит.

Помню, как я увидел Веру, когда она только готовилась въехать… Она затеяла косметический ремонт, договорившись с владельцем квартиры. С окон пропали шторы от предыдущего жильца, все стены внутри облачились в белесую штукатурку, и квартира наполнилась семейством таджиков.

Она приезжала проверять работу. Просила таджиков покидать помещение на время. Ходила по квартире с огромными папками вырезок, прикладывала их к окнам. Сидя с ногами на подоконнике, разговаривала по телефону… Разворачивала рулоны ткани и обивала кресла… И, что показалось мне наиболее странным, мастурбировала, находясь одна в квартире, куда еще даже вещи от меня не перевезла.

Я закуриваю. Как иначе скоротать время. Сквозь Верино окно видно, как в прихожей зажигается свет, еще немного – и они зайдут в комнату. Ну же… Ждать, терпеть, зависеть… что там еще из глаголистого?

Вера появляется в комнате спустя полминуты. Одна. Подходит к окну, открывает одну створку и дышит холодным воздухом центра города. Вряд ли случайно она забывает задвинуть гардины…

Выхухоль расстегивает ремень. Он делает это столь аккуратно, что кажется, еще минута и он, как порядочный пенсионер, сложит самостоятельно снятую одежду в ровные стопочки и отнесет в гардеробную, затем уляжется под одеяло, демонстративно разгладив его ладонями, и захрапит, расположившись на кровати, как Ленин в Мавзолее.

Но нет, ремнем дело не ограничивается. Более того, вопреки моим ожиданиям положить его на диван, он вытягивает ремень во всю длину, проверяет упругость, вдвое сворачивает. Шлепок.

Выхухоль шлепает ее раз или два, не задирая платья. Потом левой рукой берет пряжку и всовывает в нее обратный конец только что изобретенной плетки. Образовавшийся поводок мигом оказывается на Вериной шее… Она извивается так, как хочет Выхухоль. Он разворачивает ее, опускает на колени, она принимается расстегивать пуговицы на его рубашке, затем проводить ногтями по животу, оставляя тонкие ярко-розовые царапины, и слизывает выступающие капли крови…

Когда она поднимается, то уже абсолютно нага… Ее тело кажется загорелым по сравнению с его, на смуглой коже отражаются фонарные огни. Она садится на подоконник – ко мне спиной и понятное дело, к кому лицом… Он силой раздвигает ее ноги практически на сто восемьдесят градусов – и держит их, не позволяя ей вернуться в исходное положение… Кажется, еще немного – и Вера закричит от боли… Но я не услышу… Я чувствую, как прострел натянутых сухожилий переходит в первозданное наслаждение… Получать наслаждение от боли – невесомый дар, которым награждаются только избранные, способные оценить любовь во всех ее проявлениях, включая боль… И как сюда вписывается запах ванили? Тоже мне маскарад.

Выхухоль рывком отпускает ее ноги, скидывая на пол размазанное от усталости и возбуждения тело. Через какие-то три минуты они спокойно курят, сидя на подоконнике… Я знаю, что это не конец… Что так просто все это не закончится. Выхухоль начинает ее целовать – сначала нос, потом глаза, губы. Она поеживается. Растрепанные волосы закрывают лопатки, лицо, щекочут шею. Несколько раз Вера впивается в Выхухоля со звериным оскалом – то ли кусая, то ли целуя, то ли все сразу.

Вера ждет продолжения и всячески подогревает интерес. Чуть отходит от окна, чтобы взять со стола пачку – закуривает вторую по счету сигарету, усаживается на подоконник, на этот раз стыдливо прикрывшись полотенцем. Непонятно откуда у нее в руках оказывается повязка, которая моментально переселяется на глаза Выхухоля. Она целует его в темечко, все более озлобленно, что ли, терпко, и ее тонкие пальцы перебирают его мокрые от соития волосы. В какой-то момент Вера замечает меня, открывает на полную окно, высовывает кулак и четким движением вместо среднего показывает безымянный палец с обручальным кольцом. С ехидной улыбкой плотно зашторивает окна, оставляя меня наедине с любопытством.

А ее муж, обозначенный кольцом на безымянном пальце, получает очередную порцию порева.

По телевизору маячит дешевый клип, и по ушам долбит попсовый текст: «Are you ready to play the game, ready to lose it all! Show, you want to play…»

Готов я. Готов.

Прошлое – родина души человека.

Иногда нами овладевает тоска по чувствам, которые мы некогда испытывали.

Даже тоска по былой скорби.

Генрих Гейне

За что Вера мне мстит? Если брать из необратимого, то за смерть своего отца…

Вериному отцу часто казалось, что мир – это как картонная коробка с новорожденными слепыми щенками с мокрыми пошмыгивающими носами, и Веру он воспринимал не более чем щенком с затекшими глазами. Он не имел моральной силы поднять ей веки и приоткрыть створку в реальный мир. Или боялся и потому предоставил эти часы грехопадения мне.

Отец Веры чуть не дотянул до пенсионного возраста. Лет десять назад он должен был начать переживать кризис среднего возраста, боязнь простатита и экстренную смену направлений трудовой активности. Но, как ни странно, он клал с прибором на все рассуждения о последней стадии жизни под проклятым лозунгом «Переосмысление». Женщин в жизни Игоря Вениаминовича (далее просто И.В.) значилось много. Чтобы подсчитать точное количество, нужно или получить специальность звездочета, или иметь кандидатскую степень по квантовой физике.

Однажды Вера застала его дома со своей школьной подругой – едва разбежавшись по институтам. Выходные с матерью в Париже оказались непосильной ношей, и она вернулась домой раньше времени, в привычное болото хаоса шумного города.

Игорь Вениаминович никогда не утруждал себя поднятием телефонных трубок, особенно в выходные дни. Эта задача была чересчур тяжела, учитывая, что по его квартире расхаживала студентка, грудь которой острыми сосками пробивалась сквозь нейлон белой кофточки. Нет, не эдакая Лолита с молочным коктейлем, вишенками и носочками. И.В. давно позабыл подобного рода идеалы, еще в юношеском возрасте достаточно подрочив на подобный шарман.

Настя была неким почти утерянным идеалом студентки восьмидесятых – обязательно лосины, не то туника, не то платье, броские сумки и пластиковые клипсы. Она сочетала в себе молодость саму по себе и воспоминания о его молодости. Double penetration in past perfect continuous. Двойное проникновение в идеальное прошлое.

Когда Вера вошла в квартиру и увидела чьи-то балетки в прихожей, то была уверена, что это очередная московская девица, перепившая на презентации халявного бухла и по глупости и неопытности попутным ветром занесенная в спальню отца. Подруги встретились на входе-выходе из сортира. Вера помыла руки и собиралась идти на кухню есть очередные заказанные роллы трехдневной давности, Настя – смыть с себя последствия секса.

Вера улыбнулась и показала ей, где полотенца. Так было надо. Так было просто необходимо поступить в силу воспитания.

– Спасибо, я знаю, каким полотенцем можно вытереться.

– Значит, не в первый раз! – Вера расплылась в своей надменной улыбке, подобно сливочному маслу на горячей сковородке.

Настя кивнула, сознаваясь подруге, что не в первый раз намыливает голову ее шампунем.

– Смотри не влюбись, пытаться его на себе женить – полный бесполезняк. Знаешь, сколько было телок, рыдающих в телефонную трубку и осаждающих тоскливой ересью его мыло. Посмотри, – Вера показала на небольшую корзину в ванной. – Думаешь, это мое?

Настя приоткрыла крышку плетеной корзины и увидела полный набор женского белья, сережек, браслетов, бус, противозачаточных таблеток, даже ключей и резинок для волос…

– Это все вещи его женщин?

– Ага. За последние пару месяцев накопилось.

– Круто! Можно я посмотрю? Я, кажется, сережку забыла в прошлом месяце…

Сережку Настя, естественно, так и не нашла.

Еще в детстве Вера иногда запускала руки в ящик забытых другими женщинами вещей – брала, например, понравившийся шарф, стирала и донашивала. Сказать, что у нее не хватало денег на шарф – нет, хватало. Просто донашивать было интереснее.

Тем более у Веры не было ни братьев, ни сестер, и никто с ней свитерами не делился.

– Насть, ты с кем там треплешься? – крикнул отец из комнаты.

– С твоей дочерью.

И.В. рассмеялся.

– Тогда, думаю, мне лучше одеться и только потом выйти из комнаты, впрочем, как и тебе.

Любой другой отец, наверное, долго оправдывался бы, извинялся, чувствовал неловкость.

Но не И.В.

Любая другая дочь, наверное, переживала бы, перестала разговаривать с подругой и ушла из дома, хлопнув дверью.

Вера же обрадовалась. Ей настолько льстил успех отца среди сверстниц, что она с радостью выбежала из дома в соседнее кафе, оставив им еще несколько часов наедине в качестве бонуса.

Когда в самом начале нашего с Верой общения я поинтересовался, в какой семье она выросла, она, не думая, ответила, что в самой ни на есть идеальной.

Через пару месяцев после вышеописанного случая И.В. решил снять Вере квартиру. Видимо, Настя насплетничала, и Вериных приятельниц, читающих его блог и заезжающих к нему «чайку попить» в три часа ночи, значительно прибавилось. Первое время И.В. оплачивал аренду полностью, потом только пятьдесят процентов и в конце концов стал лишь иногда засовывать в сахарницу стоевровые купюры, отшучиваясь, что платит Вере за тех подруг, которым она его распиарила.

И.В. был известным скандальным журналистом и занимал должность главного редактора крупнейшего печатного издания в стране. Одним из первых он начал вести блог в интернете, где, не стесняясь в выражениях, хаял правительство, народных артистов и рубил правду-матку острым словцом. Многим было стыдно показываться с его газетой на людях, но никто не мог отказать себе в удовольствии, заперевшись в сортире, гоготать над колонкой И.В. Но ровно так же никто из читающих его блог или знающих его в жизни не мог не поддаться порочному соблазну пустить про И.В. грязную сплетню, обнародовав пару имен его очередных любовниц.

Как бы ныне обозвали, именитый блогер, человек, живущий в Сети и бухающий по жизни, он всегда был открыт для общения и не стеснялся получать от жизни все. Тем более что его социальное положение позволяло многое из этого брать на халяву. Он был абсолютно не скован обязательствами, кредитами, долгами или обещаниями. Вера к тому времени уже выросла. Многие думали, что такой образ жизни И.В. – бегство от одиночества. Это заблуждение, он на самом деле таким был. И оставался бы по сей день, если бы вовремя начал лечиться и заменил алкоголь медикаментами.

Еще лет семь назад он был здоров как бык, безмерно притягательно циничен и хорош собой – продолговатое сухощавое лицо, волосы чуть ли не до плеч с изредка пробивающейся сединой, которая лишь добавляла ему кобелиной харизмы, ни единого намека на ожирение. Безумно аппетитно и красиво курил, носил очки и часы на правой руке, никаких галстуков и костюмов. Он считал последнее одеждой для похорон и свадеб, что в общем-то ставил в одну линейку.

И.В. умер, отвечая на сообщение. В Сети. Онлайн. В тот момент мы поняли, что жизнь онлайн – это банально, а вот смерть онлайн – это нечто, говорящее, что наших начали удалять в жизненный аут. Вера даже хотела на его надгробии написать: «Первый человек, который скончался в Сети…»

Грустно. Что еще тут можно сказать.

* * *

И.В. считал, что мало кто достоин Веры. А она первое время думала, что он просто не знает свою дочь. Ну, или не разбирается в людях.

В случае И.В. – Чарльз Буковски, Джек Керуак, Генри Миллер в подпольном переводе, возможно, даже Том Уэйтс и Леонард Коэн сделали его таким, какой он есть. Точнее, каким он был.

В Верином – Radiohead, Oasis, Стивен Фрай, Роман Полански с его «Горькой луной», Джонни Депп и кашемировый аромат чужой трубки по соседству. Хотя нет, после Radiohead и перед Oasis я все же поставлю по некоторым причинам свои инициалы.

И.В. пытался набить мне морду около десяти раз. Мне понадобилось пять лет и столько же галлонов односолодового виски, чтобы хоть как-то найти с ним общий язык. Условием наших псевдодобродушных отношений было то, что я поклялся никогда не причинять Вере душевной боли, даже если она сама об этом попросит. И собирался исполнить эту клятву, но И.В. сделал мне подарок – он умер. Письмо, что его добило, как оказалось потом, было даже не комментарием в блоге, а ответом на сообщение в «Одноклассниках». Если вдуматься – это одна из самых позорных кончин, о которых мне довелось слышать.

Для Москвы И.В. так и останется в смутных воспоминаниях обычным стареющим альфа-осеменителем, не забывающим вовремя высунуть.

Я не знаю ни одного человека (тем более живого), кем он мог бы открыто восторгаться, кроме Джимми Хендрикса и Ника Кейва. Этот пресловутый снобизм и аукнулся ему каюком на клавиатуре ноутбука и навсегда отпечатавшимися клавишами на который день небритой щеке.

Единственное, что вызывало мое безмерное уважение, – И.В. никогда не пытался переделать Веру. Оградить от сомнительных персонажей – да, но лезть в душу и коверкать ее взгляды – никогда.

Он спокойно, чаще даже с улыбкой, воспринимал то, что Вера могла подраться на парковке или проснуться в незнакомой постели, даже женской. Хотя Вера была крайне ленива до экспериментов…

Лень – еще одна из бонусных программ капитализма.

Не знаю, по мне так если бы не лень, то любой человек мог бы стать президентом.

Только зачем? Что интересного в управлении собачьей сворой голодающих и хающих, в сведении балансов наворованного и выворованного? Такая скукота.

Устраивать драки на парковке намного интереснее.

С детства И.В. учил Веру только одному – избегать политкорректности. Тебя обложил учитель в школе – посылаешь по матушке и идешь дальше.

Он скорее оторвал бы ей голову за то, что пропустила обиду мимо ушей, чем за то, что запустила в химичку пробиркой с серной кислотой.

Поскольку Вера переехала к отцу только лет в одиннадцать, школ она сменила не так много – пять или шесть.

И.В. выбирал ей классных руководительниц по размеру груди и плотности задницы, что называл адекватностью, и даже трижды имел их под лозунгом, что «от недотраха у нас в стране злые учителя». Если что, я сейчас цитирую И.В.

Забавно, но после этих его попыток улучшить состояние образования в стране Вере все равно приходилось менять учебные заведения.

Друзья у Веры остались еще со времен первого, с углубленными изучениями и прочей плебейской байдой, в котором она проучилась первые шесть классов.

Однако вспоминала она именно то время, что жила с отцом, а не обычную и правильную жизнь до – обучение в гимназии, все по расписанию, овсянка, хлопья и даже йогурты.

Верина мать заботилась о том, чтобы она правильно питалась, однако гастрит уходить отказывался. Когда же в холодильнике у отца Вера нашла пельмени, острые деликатесы недельной давности из только что открывшегося тогда «Седьмого континента» и японскую лапшу, заказанную или взятую с собой из ресторана «Камадо» на Комсомольском проспекте, она поняла, что кулинарный рай – понятие относительное и достаточно субъективное. Вместо обычного кефира с отрубями Вера начала по утрянке пить кока-колу и о гастрите с одиннадцати лет не вспоминала.

И.В. первым разделил с Верой сигарету. Он был за легализацию всех пороков и желаний – так проще и честнее.

Он всегда курил. Многие думали, что он и родился с папиросой во рту. Когда бывшая и единственная жена И.В. уехала во Францию (откуда по непонятным причинам очень скоро перебралась в Литву) и Вера с баулом учебников переехала в его холостяцкую берлогу, он клялся и божился (скрестив пальцы на руках и, возможно, даже на ногах, жизнь научила меня не отрицать ничего, чем и довольствуюсь), что никто и никогда больше не увидит ни пепла, ни дыма. Ни даже огня.

Спустя неделю сигарету в дом принесла Вера.

Накануне вечером она выкрала из кармана вельветового пиджака прохожего целую пачку Marlboro Lights в мягкой упаковке. Сначала думала попробовать покурить вместе с остальными сверстниками, но боялась прослыть лохушкой (как и все нормальные дети) и решила провернуть свое грязное и дымное дельце тайком дома, пока отец на работе. Однако в те времена И.В. уже мог позволить себе по большей части трудиться, не поднимая зад с дивана, положив пепельницу на грудь, а крупногабаритный ноутбук – в паховую область.

– Пап, я хочу научиться курить. Попробовать. Лучше тебя в этом никого нет. – С такими словами Вера ворвалась к отцу в комнату. Он еле успел захлопнуть крышку ноутбука, где комментировал занимательное виртуозное порно.

– Ну, это должно было когда-то случиться, – устало констатировал факт И.В. – Первая сигарета – это все же не первая менструация. Так что мне тут советы давать проще.

– Ты же понимаешь, что я могу это сделать при тебе, а могу за углом с гопотой первой попавшейся, какой вариант тебе больше нравится?

– Не надо агитировать меня за советскую власть. Хочешь затянуться и поблевать – валяй.

Вера протянула отцу пачку знакомых сигарет.

Блок такого же Marlboro И.В. недавно привез из Бельгии.

* * *

Прошло много лет. И.В. с Верой уже давно не жили в одной квартире. И более того, созванивались далеко не каждую неделю. Иногда я читал его блог и оттуда узнавал, как протекала его жизнь, особо интересные моменты отправлял цитатами Вере по почте.

Вера, в отличие от отца, никогда не вела дневников, блогов, как-то на пару недель зарегистрировалась в твиттере, но и оттуда удалилась, чертыхаясь, крестясь и падая.

И.В. же мог по «синему делу» выложить список женщин, забегавших к нему на чаек в последнюю неделю, или обосрать какого-нибудь политика. Он вообще много чего мог и мало в чем себя стеснял.

Однажды утром его блог был удален из Сети. А еще спустя пару недель мы встретились в мрачном пабе.

– Здорово, поц! – рявкнул он в мою сторону, но пересел за мой столик. Просил с ним выпить. Сильно просил. Еще немного и в стадии уговоров возник бы стандартный ход из серии «А ты меня уважаешь?». А я сам не знал, уважаю я его или нет.

Пришлось согласиться. На свой страх, риск и обиду печени.

– А что случилось? Пытаюсь почитать очередные плоды вашего злословия и не могу этого сделать. Удален – говорит браузер.

– Я скоро сдохну и не хочу, чтобы все, что после меня осталось – адрес в интернете с, как ты правильно выразился, полной злословия херней. – Он был трезвый, угрюмый и не шутил и не пошлил уже в двух предложениях. На него это мало походило.

– Тяжелые выходные? – спросил я, зная, что всякое случается.

– Да какие выходные – я по-ды-хаю, понимаешь?

– Ну, Вера говорит, что вы грозитесь копыта откинуть сколько она себя помнит. Что на этот раз? – не воспринял я поначалу всерьез его слова.

– Рак печени, – с досадой «срыгнул» он свой диагноз.

– Да, – протянул я, долго подбирая нужные слова, – действительно херня.

– Вот и я о том же! Я уже не просто старый хрен, я подыхающий старый хрен, – прохрипел И.В.

– Вам пить-то можно?

– Не знаю и даже интересоваться не буду. Я пить не перестану. На хера теперь-то? Печень не почка. Резервной нет. Да и болт с ней, в общем-то.

– А работать продолжите? – почему-то заволновался я. Что будет, если И.В. останется за бортом любимой лодки?

– Я, конечно, подыхающий старый хрен, но не хрен без амбиций, – прохрипел он, потом похрустел шейными позвонками, покачивая головой. – Пойду отвешу люлей этому несносному за вертушками.

«Этого горбатого и могила оставит без изменений», – подумалось мне.

Конфликт достаточно быстро набирал оборот, и вскоре я уже выдирал из рук вериного отца поднос, которым он намеревался отхреначить диджея, сообщая во враждебной форме об отсутствии у того музыкального вкуса.

Вера могла приползти домой пьяной, укуренной, могла приволочь целую орду скинхедов (это, кстати, наверное, единственное, чего она так и не натворила) – только не приносить домой диски Бритни Спирс и других толстожопых провинциалок.

– Добротный же кавер, – оправдывал свой музыкальный выбор человек за пультом.

– А ну выключи эти чужеземные завывания и поставь Барри Уайта! Последний раз по хорошему прошу. – И.В. грозился выдернуть провода, сжав их в кулаке.

Чтобы иметь возможность и дальше посещать этот бар, мне пришлось оттащить И.В. в сторону алкоголя.

– Вера – единственный отчетливый след в моей биографии. «Оставил после себя дочь». До этого оставил жену, собаку, кучу любовниц, мусор на лестничной клетке. Вместо того чтобы вынести, – разоткровенничался он после того, как опрокинул в себя сто граммов односолодового виски.

– Слушайте, может, вам врачей каких найти? У меня же дед в министерстве работал.

– В министерстве добрых дел, что ли? – с выражением лица добропорядочного циника ерничал И.В.

– Да нет. Здравоохранения. Может, еще рано ставить на себе крест? Вы нам нужны! – Я сам понимал, что этот ванильный вздор – даже не белая, а серо-буро-малиновая горячка.

– Еще скажи, что нашей стране нужен. – И.В. осушил бутылку и словил приступ подростковой дерзости. – Меня каким-то раком не пробьешь. И кстати, если ты хоть раз еще опустишься до бабской жалости, вот этим ножом, – схватил он прибор у разделывающего стейк соседа по стойке, – отрежу тебе бубенцы, или чего там у тебя ценное есть из органов?

– Да ни черта ценного, – отозвался я о своем душевном богатстве и физическом благосостоянии. – Вера знает?

– А должна? – И.В. закатал рукава, судя по виду, никогда не глаженной рубашки цвета спелой вишни.

Я только открыл рот, чтобы высказать свое недоумение, как в зал, где мы сидели, прошмыгнули две размалеванные малолетки. Им было около двадцати. Хотя кто теперь знает реальный возраст. Вся косметическая продукция мира призвана равнять всех под гребенку двадцатипятилетних: школьниц, у которых молоко на губах не обсохло, дам за сорок с привкусом плесени и инъекций, тайцев, не определившихся, в какой уборной справлять нужду – М или Ж.

Одна из этих прошмандовок по-свойски подкатила к И.В. и начала с ним брататься и лобызаться, словно они были школьными приятелями. Завидев недоумение, которое на самом деле являлось безразличием, на его лице, тут же принялась перечислять светские события, где они выпивали. И покатать он ее на метро обещал, и отыметь на покатой крыше панельной пятиэтажки, и звезду с Кремлевской башни украсть.

И.В. ничего из этого не помнил. Или настолько смутно, что стеснялся дать понять об этом. Видно было, что он хочет побыстрее избавить меня от клоунады, устроенной сильно выпившей прошмандовкой. Подруга ее тоже зря времени не теряла, поставила свою аляповатую сумку в блестяшках мне на колени и принялась крутиться юлой вокруг меня, пританцовывая.

– Чего нового, рассказывай! – услышал я, как малолетка пытается клешнями впиться в И.В.

– Да так, помаленечку! Рак у меня. Ты, кстати, зря из моего бокала пьешь, несколько ученых из Кореи выдвинули теорию, что онкология имеет вирусную природу, так что смотри не кашляй! – ответил И.В. и стал наблюдать за паникой на их лицах.

Спустя несколько секунд их как ветром сдуло.

– И все-таки, вы Вере о происходящем сказать не хотите? Мне кажется, что единственная дочь имеет право на подобного рода информацию. – Мне до конца не верилось, что И.В. – настолько конченый идеалист.

– А надо, да? Я просто не знаю, как о таких вещах сообщается. Может, ну его. Меньше знает – крепче спит. А там все само как-нибудь рассосется.

– Но вы осознаете, как сложно мне дастся это молчание? Вы представляете, что будет, когда она поймет, что я долгое время знал, но ничего не сказал? Вы уж на свой рак и риск скажите.

– Поц, – снова игнорировал он наличие у меня имени, – ты просто не догоняешь, ну не хочу я сидеть лысым и немощным на больничной койке, взывая к жалости. Я хочу дожить эту сраную жизнь так, как привык, и ничего не менять. Это и будет мой вызов онкологии.

– Но ведь еще можно что-то сделать? В конце концов, в Израиле и не такое лечат! – взывал я к здравому смыслу.

– Ну выиграю я пару лет, лысый, худой и в обоссанных штанах на инвалидном кресле. Вере от этого лучше будет? – пытался объяснить, почему хочет утаить информацию И.В. – Она же не дура, будет понимать, что это не гонорея и мне аллес. Только в депрессию скатится и начнет рыдать у моей палаты. Ну нахер.

– В душе не знаю, как молчать. Рано или поздно все же откроется? – покрылся я испариной. – И она будет винить меня, что не дал ей заставить вас лечиться.

– А тебе себя, что ли, поц, опять жалко? Ты о Вере подумал? Как для нее лучше?

– Да я о вас думаю, старый мудвин! – Мне было двадцать четыре или двадцать пять, и я мало понимал, как ведутся подобного рода беседы.

Тогда я получил по морде от И.В. в десятый и последний раз в жизни.

Когда порок грандиозен,

он меньше возмущает.

Генрих Гейне

И.В., несмотря на все мои уговоры, так и не стал лечиться. Я пару раз сталкивался с ним в местах, удаленных от шумных проспектов, забытых богом, дьяволом и санинспекцией, вроде темных захолустных баров с ценами по сто рублей за пинту пива. Сейчас в центре таких уже не сыскать. Да и нет настроения на подобные поиски.

В те времена у нас в фаворе значился безымянный бар в подвале старого театра. На бульваре. Там собиралась странная публика. Она называла себя интеллигенцией, но походила на обычных фриков и неформалов, которые тусуются на старом Арбате. Джинсы из секонд-хенда, разодранная майка с потрескавшимся изображением Цоя, длинные сальные волосы, стянутые на затылке резинкой, – так выглядел первый замеченный мной обитатель бара.

Тогда я еще любил брать старый отцовский Nikon и снимать на крупнозернистую пленку маргиналов. Не похожий ни на что мир. Угрюмый, беспечный, от того искренний.

Там всегда пахло алкоголем «с пола». Все разливалось. Сплевывалось. Срыгивалось. Сблевывалось. Это зловоние смешивалось с потом, весельем, пьяным куражом. Потом с дебошем. Позже кому-то ломали нос. Весело.

Честное место. И люди честные. Иногда устаешь от этих лощеных образов и отутюженных воротничков, крыс с дорогими сумками и пергидрольной копной, снующих по углам в поисках лучшей доли. С подобных «сходок» я всегда вырывался с боем и шел сначала по вылизанным проспектам, потом сворачивал на плохо освещенную улицу с линялыми домами, а оттуда нырял в мрачные переулки и тупики. Искал полуподвальный бар. Прятался от самого себя – выходил, когда фонари уже гаснут, а солнце все еще в отпуске.

Там случилась моя последняя встреча с Вериным отцом.

Он пил. Еще больше, чем позволял себе, когда был здоров.

Рассуждал об уходящем времени.

– А сейчас что, не люди, что ли? – полез я в диалог.

– А сейчас вообще отребье. Кто из вас сможет повести за собой армию таких же юнцов? Кто вообще сможет на что-то среагировать? Или просто захочет что-то менять. Ты вообще понимаешь, куда все, мать твою, катится? Ты, сопляк, хоть что-то осознаешь из того, что происходит за твоей, – он постучал кулаком мне по лопаткам, – прикрытой родителями спиной? Вот станет президентом Соединенных Штатов какой-нибудь очередной гондон из штата Техас. Вроде тех, которые голосуют за ношение оружия в школу. Я тебе на полном серьезе говорю, – его мысли ветвились, и он свернул с изначального направления монолога и сделал отступление, – тут показывали репортаж, что в Далласе несколько школ выступили за свободу ношения оружия подростками. И ты прикинь – нравится тебе телка, подходишь к ней, ствол к виску и повел ее трахать в раздевалку.

– Ага. И тут она достает из дамской сумочки «Луи Виттон», или что там сейчас носят, волыну посерьезнее, вроде «пустынного орла» нашего, и на одного обиженного на жизнь недоноска в Штатах меньше, – решил я отшутиться.

– Да нет, ты меня дослушай, я все к тому веду, что если начнется какая-то условная демагогия между странами «Большой восьмерки», то большая часть вас, молодцов, соберет манатки и дунет на сторону противника. Или вообще в Доминиканскую Республику… А мы… Мы верили, что защищаем свою страну. Афган, мать его… У меня отец там на свой эшафот взошел.

– А в каком году?

– В сентябре восемьдесят первого. Героически погиб в боях в горном массиве Луркох в провинции Фарах. До сих пор помню это предложение, как заученный текст. Всем что-то объяснял. Доказывал. Рассказывал, что мой отец – герой. – И.В. тянуло на откровения.

– Тоскливо. – К своему стыду, я не представлял себе ни Афганистан, ни тем более горный массив Луркох.

– А вы почему такие все бестолковые, парниковые дети? – снова начал кипятиться он, выплескивая возмущение и содержимое стакана себе на брюки.

– Да так. С детства не верим ни во что. Одна сплошная лажа вокруг. Сначала эта перестройка с ее долбаными сникерсами и перестановкой приоритетов, – пыжился я в попытках отстоять свое поколение или даже оправдаться. – Вот у вас было время. Бесплатная медицина. Санатории. Заказы. Отпуска. Направления. Распределения. Порядок. Вы жили и знали, что будет утро – и получите свой бутерброд с сыром, проездной на трамвай и обед на работе согласно положенным калориям. Ну и что – на джинсы денег скопить надо и за пластинками побегать. Но вы не жили в страхе, что баба уйдет, потому что на казенный или снятый напрокат «Майбах» поведется. И не потому, что она продажная. А из-за того, что наелась она в детстве манной каши вместо соседских сникерсов. И возненавидела это отсутствие материальных гарантий и тупо хочет счастья своим детям. Вот я тоже хочу счастья своим детям. И потому начнут стрелять – возьму детей в охапку и первым рейсом в Доминикану, или на Кубу, да хоть к черту на кулички. И не тебе, синий философ, мне доказывать, как хорошо мы жили, парниковые дети! – Я сам не понял, как смог нахамить И.В.

Если честно, я давно хотел с ним пободаться на равных. Потому что он меня раздражал. Нестерпимо.

Я уже не помню, что именно он мне на это ответил. Может, возражал, может, послал и вышел. Мы оба были слишком пьяны к моменту перепалки.

Так или иначе, не прошло и недели, как И.В. перестал приносить выручку московским барам. С воспалением легких он ходил по московским улицам в одной рубашке и курил. Сначала отказало левое легкое, а потом все органы по очереди. Последней сдалась печень.

Ирония судьбы.

* * *

На похороны И.В., как мухи на говно, слетелись все курвы города. Был, наверное, сейчас уже точно не вспомню, ноябрь или декабрь 2006 года. Подобно падальщикам, малознакомый сброд кружил вокруг гроба. Нет, им было абсолютно наплевать, как чувствуют себя бывшая жена или дочь. Они жаждали пикантных подробностей, чтобы разносить их сплетнями по кулуарам.

На поминках они как змеи извивались вокруг Вериной матери, которая не узнала бывшего мужа в гробу – нет, есть, видимо, и душа, и пристанище для нее. Тело – не более чем маскарадный костюм, который сжигают, обращая в углерод или, другими словами, в вечность.

На самих похоронах мы с Верой присутствовали дистанционно – сев на надгробии какого-то Льва Александрова, смотрели на все издалека и с некоторой иронией. К могиле не подходили, на поминках побыли минуты три – ровно столько времени понадобилось, чтобы рассчитаться с рестораном и попрощаться с гостями, отвечая на соболезнования едким сарказмом.

Тогда мы с Верой уже жили вместе. Сдавали мое фамильное гнездо со старомодной мебелью в духе классицизма, добавляли деньги, на которые она должна была арендовать себе апартаменты, и снимали забавную двушку с окнами на Садовое кольцо в районе Курского вокзала – Вера любила смотреть закаты, сидя с ногами на подоконнике, и кататься на троллейбусе «Б» по замкнутому кругу.

Все, что зарабатывали, откладывали. А потом, в конце месяца, залезали в подушку (где за плохо работающей молнией, среди поролона прятали заначку) и тратили бумажки на что попало. Вера всегда была против кредитных карточек. Говорила, что деньги пахнут, причем вкусно. А новые купюры вообще на вкус сладкие. Она начинала писать вторую книгу. Издательство тогда выдало ей первый аванс. До этого ее в основном просто кидали, обещая имя, деньги, славу. А давали шиш с маслом.

Мы жили преимущественно на мои доходы. Их хватало на еду, одежду средней паршивости, шумные бары и отдых в Европе один раз в год. Дороже всего мне, как и любому мужчине, обходились ссоры. Вера играючи умела заставить меня чувствовать себя конченым ублюдком из-за любой мелочи – я воровато крался к подушке с заначкой и отправлялся, как виноватый осел, в ювелирный магазин, покупая то браслеты, то сережки. Мне нравилось. А она говорила спасибо и убирала их в потрепанный, обитый парчой сундук для побрякушек, купленный на одном из блошиных рынков Парижа.

Я тогда влился в тусовку организаторов фестивалей. Мечтал делать что-то вроде «Нашествия», а на деле вывозил в поля обдолбанных кислотников ушатываться под техно и дип-хаус. Позже мы познакомились с одним бурятом, чей дед вылез в префекты и начали сначала арендовать заброшенные нежилые помещения под вечеринки, а позже мутить схемы, как их перевести в коммерческую недвижимость и сбагрить. Я быстро забыл про мечту привести в Россию группу Metallica, помогать молодым рокерам, обзавестись магазинчиком с виниловыми пластинками. Да, быть бедным, но гордым. В глубине души я боялся, что свалятся деньги. Прямо с неба. Ведь тогда мечты растворятся, как аспирин-шипучка.

Так оно и получилось. Позже. Хрясь и кирдык. Я лишился своего взгляда на мир и юношеского задора. Такой же, как и все.

* * *

Мы были молоды-зелены, и мы любили. Вера – еще и деньги, за что я ее уже и не виню.

Как-то она, радостная, позвонила в самый разгар рабочего дня, провизжала в телефонную трубку, что получила десять тысяч в европейской валюте и мы поедем отдыхать. Не прошло и дня, как она все потратила. Купила себе кожаную куртку, сапоги под нее, мебель в спальню из темного дерева. И множество всяких баночек, скляночек, тряпочек, сковородок, а еще пену для ванны, что считала самым выгодным капиталовложением. Я ни бельмеса не понимал в этих женских загонах, но все равно ее любил.

Да, я пришел домой в смятении, принялся кричать, что она снова все растранжирила, не смогла хоть раз сдержать слово. Но все-таки… она же не спустила свой гонорар целиком на шмотки, а заполонила коридор, гостиную, спальню, кухню коробками шведской мебели, которую надо было собирать самим. Вера ничего не смыслила в том, для чего существуют описания, инструкции, чертежи. Просто она все время старалась облагородить место, где мы жили, хотя нам и приходилось постоянно переезжать. Арендодатели систематически выставляли квартиры на продажу. Лихолетье нулевых, что с них взять. Цены на недвижимость в центре города росли как на протеине.

– Проходи давай! И принеси бокалы с кухни! – раздался голос Веры из ванной комнаты.

Небо загоралось с востока – будто кто-то поднес спичку к горизонту. Я возвращался с очередного «кислотного» фестиваля, который организовывал, угашенный в хлам. Был уверен, что она, как всегда, работает. Уже распечатала написанные за ночь страницы, разложила их на полу и правит ярко-зеленым карандашом. Или спит, устало уткнувшись сразу в несколько подушек и не погасив свет. Она все время делала вид, что просто от усталости отрубается, но я-то знал, что Вера просто боялась темноты. Я часто после очередного наркоманского концерта приезжал к дому глубокой ночью, вычислял наши окна и видел в спальне горящий свет. Не люстру – ночник, но яркий. И в коридоре Вера зажигала бра. А на кухне оставляла свет под вытяжкой. Какая экономия на электричестве при такой иллюминации? Но стоило сработать домофону – сообщить, что кто-то воспользовался кодом от двери подъезда, Вера с присущей ей чуткостью начинала держать ухо востро, вслушиваясь, не зажужжит ли лифт. Вскакивала с нагретой постели, босиком совершала экстренный рейд по квартире и выключала свет с его же скоростью. Потом ныряла рыбкой обратно в постель, пытаясь отдышаться беззвучно.

Но я всегда слышал ее шаги и щелчки выключателей, пока проворачивал ключ в замочной скважине.

В тот день свет Вера не погасила. Лилась вода, она прослушала свой сигнал к капитуляции.

Квартиру из двух предложенных мы выбирали по принципу большой ванны. Чем больше, тем согласнее мы были. Нам повезло – какой-то остроумный тип, делая квартиру под себя, поменял кухню и ванную комнату местами.

Я подошел к нашей четырехметровой кухне, встроенной в коридор, взял бокалы и поплелся в ванную. А когда взял в руки бутылку, чтобы открыть, обомлел.

– Ты с ума сошла покупать шампанское за такие сумасшедшие бабки??? – удивился я, увидев в тазу для стирки, заполненном льдом, бутылку Krug Clos du Mesnil.

– Мне можно! Я сегодня богатая. Была. – Она опустилась с головой под воду, чтобы спрятаться от моего укоризненного взгляда, и булькала со дна нечто нечленораздельное.

Эта бутылка, кстати, уже пустая, до сих пор хранится в кладовке. А внутрь Вера положила записку. На бумажке в клетку накропала обещание никогда не писать про меня книг.

Женщины – странные существа. Еще вчера они царапают тебе лицо, когда ты локтем придавил волосы к кровати, зажимают ноги при одном касании рукой лобка, вырываются из-под тебя в истеричном оре: «Оставь меня в покое! Я не хочу! Почему тебе надо постоянно меня трогать! Иди подрочи!». А на следующий день наливают ванну, кидая туда содержимое кошелька в виде соли, бомбочек, масел, зажигают пахнущие синтетическим раем свечки. Ждут тебя до семи утра и просят отыметь в наиболее жесткой форме. Неужели деньги действительно вырабатывают у женщин эндорфины?

Вера лежала в ванне. Пена образовала два аккуратно расположенных холмика. Один из этих холмиков Вера поглаживала рукой. С коротко постриженными ногтями. Покрашенными в ярко-бордовый.

– Зачем ты все время их красишь? – недоумевал я, увидев однажды, как сосредоточенно она красит ногти, кочевряжится, закусив язык.

– Это из детства. Что-то вроде болезни. Разноцветные пузырьки и баночки просто сводят меня с ума, – принялась она кидаться в меня пеной и вроде как между делом рассказывала про пережитую боль перестройки. – Когда мама еще не переехала за границу, а папа работал простым корреспондентом, мы жили бедно. Все девочки в классе ходили на маникюр, покупали себе духи. Гигиеническую помаду, такую с еле заметным розовым перламутровым блеском. Я училась классе в шестом или седьмом. Карманных денег хватало на столовскую пиццу с докторской колбасой, и то через день. – Вера набрала в рот шампанского и катала его по небу, пытаясь разобрать вкус, а после продолжила: – Из школы возвращалась на метро и шла через подземный переход. А там торговые ряды, палатки. Одна из них – с косметикой. Такой красочный бесконечный ряд лаков для ногтей. Дорогих и не очень. Я всегда останавливалась и так долго, как позволяло мне время, рассматривала. Выбирала. Мечтала. Месяц ела исключительно бесплатные завтраки в школе, наконец скопила. Пришла покупать. Сердце так билось, думала, оно выпрыгнет у меня из груди и поскачет по переходу, как теннисный мячик! То была инициация. Я стала баночно-скляночным маньяком, – созналась она и снова занырнула под воду.

– Какого цвета лак был?

– Не помню! Я разбила его через пару дней. Случайно, – равнодушно рявкнула Вера и отвлеклась на собственную грудь.

Бордовые кончики пальцев пробивались сквозь пену. Кровь с молоком. Играл джаз из старой коллекции ее матери. На виниловой пластинке. Мы вместе ездили к восьми утра воскресного дня на загадочную железнодорожную платформу «Марк», чтобы купить патефон. Он стоял на полу, пыльный. Одинокий и никому не нужный в обиходе. Скучал и ждал своего часа.

Как ни странно, час настал.

Вера потянула меня в воду.

Мы лежали в ванне, как всегда в позе валета. Я положил левую руку ей на коленку, правую пытался дотянуться до сосков, но она увиливала. Дразнила или, как всегда, сама не знала, чего хочет.

– Ты будешь рядом со мной всегда? – прошептала Вера, задержав дыхание, чтобы не расплакаться.

«Опять бабская истерика от недосыпа», – уже приготовился я к очередному всплеску эмоций.

– Да, – успокаивал ее я, надеясь поскорее перейти к соитию и отправиться на боковую.

– Даже когда я перестану этого хотеть? – допытывалась Вера.

– Обещаю, – кивнул я.

– Ты пойми, я же кроме тебя никакой жизни не знаю. Что было у меня в жизни? Ты. У меня себя-то нет. И себя я не знаю. Знаю, что вот ты уйдешь, и меня совсем не станет. Ни капельки, – вдруг посмотрела она на свою жизнь с высоты птичьего полета.

– Никуда от тебя не денусь. Даже не надейся, – соврал я в очередной раз. Я не знал срока годности нашей любви, но зачем-то обозначал вечность.

В этот момент я пожалел, что заставил Веру завязать с работой. Она пошла по стопам отца, закончила журфак с отличием и устроилась корреспондентом в новостной отдел культуры. Носилась по филармониям и музеям с микрофоном в руках. Ее исполнительность и безотказность сыграли дурную службу: ее вечно вызывали срочно на работу кого-то подменить, поднимали с кровати посреди ночи, а после штрафовали за непотребный вид, что появилась в кадре в футболке с «американщиной» под строгим пиджаком. Как-то на нее почти час орали за то, что она трижды неправильно поставила ударение в имени человека, у которого брала интервью, хотя сами заставили сигануть с места в карьер, не дав никаких вводных и времени подготовиться к интервью. Вера не умела перечить, вставать в позу, не пыталась родить истину в споре и отбиваться от взрослых женщин с большим опытом. И потому вернулась домой в слезах, смотрела в одну точку и роняла слезы в ромашковый чай. Тогда я не выдержал и отправился с ней на утро увольняться по собственному желанию и забирать трудовую. Так она начала писать книги и стала зависимой от меня.

Я же тогда не знал, что отниму кислород, отучу ее от жизни, лишу умения выживать.

Ждать меня. Открыв от изумления рот, выслушивать мои рассказы про именитых рокеров и британских диджеев. Закрывать глаза на юношеские измены. Верить голословным оправданиям. Да, не самая завидная перспектива, но Вера, как мне казалось, была по-настоящему счастлива. В то время наши сверстники суетились, что-то искали, сомневались, она точно знала, с кем и как хочет провести жизнь. Довольствовалась тем малым (а давал в то время я ей действительно мало), что у нее есть.

Мы любили смотреть фильмы Кустурицы и Бергмана в ночи, валяться в ванне, сидеть на широких подоконниках и говорить ни о чем. Как, где, что. Одним словом, не важно. Я строил на ее груди домики из пены и посыпал их цветной солью, которая разводами уходила под толщею воды. Я щекотал ее пятки, стягивал с нее свои носки, которые она так любила экспроприировать, и прятал их по карманам джинсов. Знал, что второй такой хорошей мне не найти.

Я ее любил. До какого-то момента это были просто слова. Я врал, говоря, что понял это в первую встречу. Я врал постоянно, но это не мешало мне ее любить.

С пониманием любви пришло ужасное – страх. Страх ответственности за свой выбор, за решение взять под опеку человеческую жизнь. «Куда она без меня?» – постоянно волновал меня вопрос. Но был еще один. Куда более сложный и бескомпромиссный. Куда она со мной?

* * *

За спиной у меня особо ничего не было. Так, детский лепет на транспарантах. Забыли. Я понимал, что Вера хочет лучшей доли своим детям, о которых без конца говорила. Мол, надо родить до двадцати пяти, а то потом в медицинской карте пишут «старородящая». Да я ей сам был готов написать все что угодно, лишь бы она прекратила беседы о них. Одну человеческую жизнь я еще мог потянуть, но вот две, а не дай бог и все три за раз, нет – к такому повороту событий я готов не был.

Рядом с Верой хочется спать вечность. Можно две. Она делает это бесшумно, почти не ворочается. Сворачивается клубком. Утыкается в подмышку. С ней не тяжело. Не жарко. Если я отворачиваюсь от Веры во сне, то уже через несколько минут чувствую, как она обнимает меня сзади. Носом утыкается в плечо. Иногда берет за руку. Спонтанно. Увидев страшный сон или замерзнув. Она сама толком не знает.

Ах да, предыдущий абзац нужно перевести в прошедшее время.

Мы не спим рядом много лет. Может, она храпеть начала или, еще чего хуже, скрипеть зубами? Это бы меня успокоило.

Хотя я все равно бы ее любил.

Надя

А кофе можно? А кофе нельзя

Надя никогда в жизни не фантазировала о знаменитостях, не писала тайных валентинок и не знакомилась в интернете. Все, что интересовало ее в жизни, обычно находилось в шаговой доступности или сопело на соседней подушке. Для Нади разница ритмов жизни относилась к нестерпимым обстоятельствам. Расстояния – поводом для стоп-крана мыслей. Но тут спустя щепотку глав до нее вдруг дошло, что она целиком и полностью окутана сигаретным дымом мужчины, написавшим этот текст. Незнакомец очаровал ее своей искренностью, человечностью и открытостью. Никаких загадок, недомолвок или исчезновений. Рядом, любит, изменяет. Все как у людей. Не то, что этот… именующийся Игорем.

Даже если рукопись написал дилетант, все равно он моментально оказался в разделе «Творческие мужчины». Обычно подобные разделы Надя предпочитала обходить за сто километров или объезжать по границе соседних государств. Но тут, то ли от душевной пустоты и отсутствия своей жизни, то ли от тщетных попыток выкинуть из головы и выдохнуть из сердца Игоря, Надя заочно заинтересовалась автором текста. Неужели мужчины умеют чувствовать? Неужели они умеют еще пальпировать чувства и выражать их открыто? Пусть запоздало и не с глазу на глаз, а в виде литературного опуса, но все же пересиливают себя и открываются.

Ближе к вечеру, листая одну за другой прохладные страницы, Надя начала ловить себя на том, что уже нарисовала в воображении портрет этого мужчины, наделила его бархатистым прокуренным голосом, едва колкой щетиной, волосатой грудью и гренадерской статью. А вдруг он низкорослый плюгавенький очкарик, который просто влюбился в писательницу и отправил ей свой роман в надежде на публикацию? Вдруг это все вообще не про Веру?

Да, Надя понимала, что ее засосала квартира, и осознавала, что пора выбираться на свежий воздух или хотя бы в прокуренное соседнее кафе на аперитив.

Старая приятельница, с которой они были дружны еще со школьной скамьи и курилки за гаражами, разделила с Надей желание высунуть нос на свет божий, и они отправились в кафе, где Вера обычно встречалась с выпускающим редактором и где, возможно, бывал ее бывший муж, предположительно написавший текст. Надя даже не стала надевать верхнюю одежду, а быстро перепрыгнула переулок одним движением. Прохожие, увидев женщину в одном шерстяном платье посреди зимы, почему-то не удивились. Возможно, даже не приняли за городскую сумасшедшую.

Внутри кафе не было ничего примечательного. Полумрак. Дамы полусвета. Стаканы резные, у кого наполовину полные, у кого наполовину пустые. Пальцами теребят – женщины волосы, мужчины смятые сигаретные пачки, шуршат целлофаном. Целуют в горьковатые и сухие губы, почесывают носы. А тот престарелый усатый рыжеволосый франт в углу сморкается и потирает глаза. Видно, аллергия на сигаретный дым. Еще и иностранец.

Нет, если бы автор книги был сейчас здесь, Надя почувствовала бы это кожей.

Ее приятельница, Катька, хрупкая и тоненькая брюнетка с плотоядной улыбкой, казалась настолько миниатюрной, что ее с самого детства зазывали в цирк акробаткой, однако она стала оперирующим хирургом, шесть лет проработала в НИИ Склифосовского, а потом открыла частную клинику и с тех пор вела лениво-довольный образ жизни в центре Москвы. Трое детей в анамнезе, инфантильный муж – компьютерный гений, золотистый ретривер – все это доставляло ей радость, особенно когда она оставляла всех подопечных дома и выбиралась на встречу с подругой.

Надиному переезду из загородной сказки в суровую городскую действительность она радовалась, как ребенок Новому году. Втайне надеясь, что сможет скидывать своих подросших спиногрызов на выходные.

– Знаешь, мне кажется, я кое-кем очаровалась, – поделилась Надя, когда принесли антипасти на закуску.

– Все? Прошла твоя годовалая трагическая влюбленность в провинциала? – уже обрадовалась Катька.

– Удивишься – не прошла. Но это не помешало мне впасть в экзальтацию. Этот мужчина идеален. Я тебе на полном серьезе говорю, – от спокойной и уравновешенной Нади подобные заявления были тревожным симптомом. Катька вжалась в стул и напряглась, продолжая слушать. – Мне тут в руки попала рукопись неизвестного автора. Текст не для публикации, а для одного-единственного читателя, – делилась Надя последними событиями. К тому же это было единственное, что могло ее спасти от обсуждения позорных подробностей своего развода.

– А ты где его нашла? – вникала в происходящее Катька.

– Во-первых, не я его нашла, а он меня, а во-вторых, что самое, пожалуй, печальное, я не знаю ни как он выглядит, ни даже его имени. Но чувствую селезенкой, это знамение! – Она хлебнула шабли для храбрости. – Все неслучайно, и то, что Нина ноги раздвинула перед моим бывшим мужем, и квартира эта, и что Игорь пропал. Меня как будто жизнь вела именно к этому моменту! – Надя наконец выговорилась.

– Слушай, ты бы заехала ко мне в клинику. У нас психиатр – золото. Виктор Иванович. Он тебе таблеточки пропишет, может, даже травками обойдемся! – хваталась за голову Катя, не понимая, как вернуть подругу в привычное состояние.

– Да ты не понимаешь! Я впервые за десять лет счастлива! – осадила ее Надя.

– А ты искать этого графомана пробовала? – сморщившись, поинтересовалась Катя.

– Я даже не знаю, с чего начать поиски. Если верить сюжету книги, он живет в доме напротив – якобы окна в окна. Но поскольку в моем доме есть полуподвальные помещения, а в его – нет, то строго напротив сразу два этажа. А это, я подсчитала, двадцать две квартиры в четырех подъездах. Не могу же я стучаться в каждую дверь. Единственная реальная зацепка – это его бывшая жена… то есть Вера, но у нее телефон выключен.

– А вдруг он просто начинающий писака, который выследил эту Веру и прислал ей рукопись, конверт с которой она даже поленилась открыть? Ну там, думая, что она увидит в нем талант и поможет с публикацией, – рационально размышляла вслух Катька.

Надя уже собиралась выпалить монолог в защиту незнакомца, отбивать на груди чечетку кулаками и с пеной у рта доказывать, что психа она учуяла бы по первому абзацу, а этот живой и настоящий… Как тут же появилось первое подтверждение истинности текста, что Надя обнаружила в запертом на клей конверте.

– Марк! – вдруг восторженно произнесла Надя, когда официант принес им за столик бутылку вина. Не первую за вечер.

– Слушай, нас вроде другой сначала обслуживал, – внесла ремарку Катька.

– Подожди минутку! – Надя выпрыгнула из-за стола и побежала за официантом в подсобку.

Катька крутила телефон в руках, прикидывая, во сколько обойдется вызов бригады из клиники неврозов.

– Простите, а вы на самом деле Марк или поменялись с кем-то из смены бейджиком? – накинулась на него Надя.

– А вы про эту тему откуда знаете? Я вас первый раз тут вижу. – Марк отвлекся от сканирования взглядом стеллажей с алкоголем и осмотрел Надю с головы до ног. У него была фотографическая память на лица – официантом он подрабатывал в свободное от учебы на скульптора время.

– Я понимаю, это может показаться странным, но бывал ли тут человек, который когда-либо интересовался, покупаете ли вы чай на те чаевые, что он оставляет? – затаив дыхание, озвучила вопрос Надя.

Некто Марк расплылся в ехидной гримасе.

– «А кофе можно?» – спросил я у него однажды, – начал он поведывать этот эпизод.

– А он ответил, что кофе нельзя! – предвосхитила Надя слова Марка.

– Именно.

– Так вы его знаете? – практически вжала его в стеллаж Надя.

– Ну как сказать знаю, несколько раз перекидывались парой фраз ни о чем.

– Хоть имя его помните? – пыталась за что-то зацепиться Надя.

– То ли Иван, то ли Илья… Как-то на «И». Может, Игорь. Нет, вряд ли Игорь.

– А когда видели его последний раз? – не теряла надежды Надежда.

– Не припомню, чтобы он с тех пор, как выпал снег, появлялся. До этого несколько раз в неделю минимум захаживал.

– Ему можно оставить записку? Вдруг он появится.

– Оставляйте, конечно.

Надя содрала этикетку с бутылки вина, выдернула из кармана рубашки официанта ручку и настрочила записку неровным почерком.

«Я нашла вашу рукопись. Конверт лежал нераспечатанным в квартире, собственником которой я теперь являюсь. Я хотела бы вернуть вам рукопись. И познакомиться. Спасибо, что вы есть. Мой номер 789-90-21. Надя».

– Скажи мне, что это была не острая форма психоза. – Катька порицающе покачала головой, когда ошалевшая подруга вернулась обратно за стол. – Жизнь вдвоем с котом сделала свое подлое дело – ты сходишь с ума. Гоняешься за картавыми официантами.

– Да не схожу я с ума. Я, наоборот, мне кажется, наконец начинаю дышать полной грудью. Посмотри на меня, я оживаю!!!

– Тебе срочно нужны антидепрессанты. Или хотя бы любовник. Невымышленный, – поправила себя Катька и, не дожидаясь официанта, разлила вино по бокалам.

– Кать, у меня все в порядке, не нужен мне никакой любовник, – отнекивалась Надя.

– Для здоровья. Воздержание, между прочим, очень негативно на нервной системе сказывается. Сколько твой целибат длится?

– Какая разница. После Игоря никого не было, – развела Надя руками, понимая, какой шквал осуждения и недоумения сейчас на нее обрушится. – Слушай, первые семнадцать лет жизни как-то же продержалась, вот и сейчас справлюсь.

– Нет, подруга, так дело не пойдет. Хочешь ты этого или нет, но надо что-то менять. Вон, посмотри, там за столом сидят три молодых человека. Чем они тебя не устраивают?

В противоположном углу зала кучка молодых ребят с телами спортсменов о чем-то судачили, попивая виски с колой. Пепельницу не просили. Точно спортсмены.

– Что, все трое? – подняла Надя глаза на Катьку.

– Да выбери одного. – Она поправила свой кардиган мятного цвета, и глаза ее как-то по-особенному заблестели.

– Кать, с тем, который слева сидит, я живу в одном подъезде. – Надя вдруг вспомнила, как в неглиже носилась по подъезду в поисках Бегемота.

Когда Бегемот еще до конца не обжился, стоило открыть дверь, чтобы принять от курьера заказанную еду или пустить кого-то из знакомых в квартиру, он тут же прошмыгивал мимо, и Наде потом приходилось прислушиваться, дабы различить нервный писк. Однажды к Наде приехал сборщик мебели и застал ее в душе. В одном полотенце она открыла дверь, и Бегемот пустился в бегство. Босиком, едва придерживая полотенце на груди и оголив зад, Вера понеслась за ним со скоростью десять ступенек в секунду, пока не столкнулась с опрятным и ухоженным юношей, который держал в руках Бегемота. «Не ваше?» – улыбчиво произнес молодой человек. «Мое», – чуть смутившись, ответила Надя и замешкалась, как бы ей взять котенка так, чтобы и полотенце удержать и Бегемота крепко зажать подмышкой. В глубине души она надеялась, что это был «залетный пассажир» и что больше ей не придется краснеть за непристойное поведение.

Однако судьба распорядилась иначе и спустя сутки они встретились в лифте, но, окруженные другими жителями подъезда, сделали вид, что ничего и не произошло. А что, собственно говоря, было-то? Так, мелочи жизни и привычные недоразумения бытия. Да и ягодицы у нее в прекрасной форме.

– Ну так вообще удобно, – заявила Катька. – И ехать никуда не надо. Один звонок – и вечер в шоколаде.

– Ты вообще свихнулась? По заведениям снимать малолеток для секса? Ему же лет двадцать с крохотным хвостом. Еще предложи мне стриптизера на дом вызвать.

– Если не наладишь личную жизнь, я тебе сама стриптизера на дом вызову. Так что давай, еще бокал вина. И вперед…

– Ты доигралась. Вот, сосед меня заметил и идет в нашу сторону. Могла тише говорить? – шикнула Надя.

– А что, ты стыдишься, что ли? Я бы на твоем месте радовалась, что тебе студенты глазки строят, а не место в метро уступают, – практически шепотом уже выпалила Катька.

– Ладно, но если я сейчас уведу его домой, то ты оплачиваешь наш счет.

– Договорились. – Катя и Надя пожали друг другу руки, обозначив условия пари.

Сосед подошел, широко улыбаясь, готовый подсесть за стол.

– Как кот поживает? Больше не удирал? – за короткую фразу он уже оказался на соседнем стуле и в разговоре рукой касался Надиного плеча.

– Нет, впал в зимнюю спячку и почти не шевелится. – Надя обернулась к нему так, что их лица оказались на расстоянии сантиметров десяти.

– Но он жив хотя бы?

– Доволен и здравствует. Это Катя! – представила она подругу.

– Коля. – Он протянул руку, рассчитывая на рукопожатие, но Надя перехватила его ладонь:

– А меня Надя зовут!

– Плечи у тебя красивые! – не стеснялась в комплиментах Катька, осушая очередной бокал вина.

– Десять лет плаваю.

– А куда твои друзья делись? – расстроенным голосом поинтересовалась она.

– По клубам поехали. А я как-то не в настроении сегодня приползать домой под утро.

– А как же спортивный режим? – не могла Надя не вставить свои пять копеек в общую казну колкостей. Ирония – маска защищающихся.

– У меня все по лайту. Тут кола, можешь понюхать, если не веришь, – как-то по-школьному оправдывался спортсмен, но быстро перевел тему. – А у вас какие планы на вечер?

– Да вот, Катя собиралась допить вино и ехать домой отпускать няню, – принялась Надя за ехидство.

– Да? Какую такую няню? – прекрасно понимая Надин далеко не тонкий намек, Катя не могла не прореагировать на публику. Шумно и смешно.

– Мэри Поппинс! – ехидно съязвила Надя и пнула подругу под столом.

– А ты? – Коля в разговоре дотрагивался до Надиной руки. Для второй встречи это было достаточно прямолинейно. Что цепляло.

– А я собиралась попросить тебя открыть мне бутылку вина дома. Штопор сломанный, а я как-то сама с этим делом не справлюсь.

– М-м-м… – На пару секунд его смутили Надины слова о штопоре. – А я хотел тебя в кино позвать.

– Зачем же так тратиться. Сейчас все можно в интернете найти.

Диалог Нади и Коли набирал обороты. Легкий флирт с тяжелыми последствиями.

– А ты решила мои деньги экономить?

– Да нет, наше время. Ну что, пошли? – Надя поднялась со стула, всем своим видом показывая, что им пора идти.

– А счет? – Коля потянулся за кошельком.

– Меня сегодня Катя угощает.

– Помнишь, когда твой бывший муж сказал, что ты конченая тварюга, я с пеной у рта доказывала обратное? Так вот. Он был прав, – шепнула Катька на ухо подруге.

– Ты сама хотела наладить мою половую жизнь, а теперь чего-то вредничаешь. – Надя поцеловала Катю в горячую от алкоголя щеку и отправилась прочь из душного, задымленного чужими мыслями, пространства.

– Ты что, без верхней одежды? – поймал ее в дверях Коля, притянув за руку обратно.

– Тут двадцать метров.

– Дать куртку? – принялся Коля расстегивать пуговицы на горловине.

– Так добегу.

На счет три они выбежали в снегопад.

Опорошенные снегом, они занеслись в подъезд и юркнули в лифт. Надя запрокинула голову, чтобы стряхнуть с волос белые хлопья, и в этот момент Коля подпрыгнул на месте, и свет в лифте погас – они застыли между этажами.

Поцелуй поначалу казался пресным и долгим. Его теплые пальцы скользили в ее волосах, как ужи, сплетаясь где-то в области шеи.

– Мы не доехали всего пол-этажа. Может, дотерпишь до квартиры? – Надя нащупала в темноте кнопку своего этажа. Свет зажегся.

– Ты давно разведена? – поинтересовался Коля, рассматривая Надину руку, которую перехватил у кнопочной панели.

– С чего ты взял, что я разведена?

– У тебя след от обручального кольца. – Коля провел по безымянному пальцу возле основания, прямо по светлой полосе.

– Полгода, около того, – прикидывала в голове Надя.

– И что ты делала эти полгода? – проявлял открытое любопытство юный спортсмен.

– Отсыпалась, читала, работала.

– Ты работаешь? – удивился Коля. Он привык, что женщины вроде Нади всегда находятся на содержании.

– Торгую пижамами с фамильными инициалами. А также текстилем для гостиниц.

– У меня отец завязан с ведомственными пансионатами по области, хочешь подсоблю?

– А ты полезный.

– Еще бы. Слушай, у меня такое ощущение, что ты меня сняла, как девку в клубе, – выдавил он из себя с улыбкой, пока Надя открывала ключами дверь.

– Теперь ты понимаешь, как чувствуют себя девушки, – без всяких экивоков наслаждалась воцарившейся справедливостью Надя.

– Тебя тоже постигала подобная участь? – заметил он в сказанном что-то личное.

– Нет, к сожалению. Я слишком долго была замужем.

В эту секунду Надя вспомнила про Игоря, как неведомым для себя образом через несколько часов после знакомства уже касалась простыней небольшого отеля и вдыхала в себя мускус. Может, ее постигала подобная участь? Может, она придумала себе его влюбленность там, где был просто моментный азарт?

– А как же бурная молодость?

– Вот ее-то у меня никогда и не было. – Наде часто становилось горько, что бурная молодость прошла стороной, она даже не напивалась до отключки ни разу в жизни. Ее жизнь была подчинена строгому плану и корректировке не поддавалась: учеба в техническом вузе, которая требовала сосредоточенности, отдых с родителями в Геленджике, а потом сразу замуж за депутата, дом в Переделкино, бизнес, к которому Надя относилась со всей ответственностью, и сестра, что подкинула проблем и подложила в итоге свинью.

– Наверстываешь?

Вопросы Коли ставили Надю в тупик.

Действительно, не был ли Игорь запоздалой первой студенческой влюбленностью, которая миновала Надю в институте? Вообще, нет ли в последних событиях воскрешения молодости и отсутствия самоконтроля, которых она всегда так остерегалась?

– Сколько тебе лет? – решила Надя сменить вектор беседы. – Хотя нет, лучше не говори, – поймала она себя за язык.

Они наконец закончили допрос в дверях и перебрались в кухню, соединенную с гостиной. Поскрипывал дубовый паркет от шагов, вяло тикали старинные часы с медным маятником.

– Вино открывать? – начал озираться Коля в поисках бара.

– У меня нет ни вина, ни штопора, – без всякого смущения призналась Надя.

– То есть как нет? – оторопел он.

– Это проблема?

Его дыхание щекотало плечи. В его голосе звенели молодость и кураж. Аккуратные, будто высеченные из мрамора пальцы ласкали кожу, давно не чувствовавшую на себе прикосновений.

Путать карты, следы и волосы, зажимать бедра руками, жадно глотать человека – будто в жару газировку. Как-то так Надя охарактеризовала бы эту ночь.

Связь с молодым возвращала ее в школьные годы. Короткий сарафан, ноги прилипают к упругой парте с колючими сколами, горячие губы, похожие на ощупь на спелые черешни; из окна пахнет маем и свободой, доносится гул троллейбусов и шлепки по волейбольному мячу со школьного двора, сизая гроза собирается в единое воздушное пространство неба. На пару с одноклассником они выкрали из учительской ключи и заперлись в кабинете химии, чтобы долго целоваться с языком и ощупывать друг друга подобно хирургам. Внутри все дрожит от гормонального натиска и опасения, что в дверь постучится завуч, или уборщица откроет ее своим гремящим комплектом ключей. В те авантюрные годы Надя впервые потеряла контроль над обстоятельствами.

Бывает близость колкая, электрическая, тягучая. Когда душу засасывает в энергетическую воронку. Ее еще называют неконтролируемой близостью. С глубоким проникновением.

Случай с Колей был иной.

Легкий, поверхностный, комфортный.

Контролируемая близость

Он никогда не будет обладать ею. Она – им.

История на одну ночь, как принято говорить. Надя ценила каждую минуту, каждое прикосновение. Она срывала с него мальчишеское поло. Пускала руки на волю по его плотному упругому животу, поцарапывала спину, невольно оставляя следы соития на коже; его длинные сухопарые пальцы срывали с нее платье, завязывали волосы в неведомые узлы. Их силуэты скользили по дивану, перетекая друг в друга, расстояние сокращалось с каждым поцелуем, одно тело согревало другое. Надя оказалась сверху. Он притянул ее к себе так, что она откинулась назад, шея выгнулась, а соски все так же касались его ладоней. Коля едва постанывал, приподнимаясь и придерживая Надю – чтобы совсем близко и глубоко. Застывал в такт с ней на пару секунд, а потом кусал ее за ухо, еще несколько минут оставаясь внутри и практически не шевелясь.

Надя давно полюбила молчание после секса. Так ей казалось правильным. Не вымучивать слова, чтобы обратить неловкость в диалог. Однако Коля в силу молодости думал иначе.

– Слушай, вот ты взрослая и все, наверное, знаешь, а ты уверена, что все люди способны на любовь? Я просто никогда и ни в кого не влюблялся, – пустился в откровения Коля.

– Когда-нибудь твою жизнь наполнит только одна женщина, которую ты будешь любить. Любить всю жизнь. Ждать. А она окажется счастлива. Непременно с другим.

– Ты тоже кого-то любила? Мужа?

– Нет, конечно же не мужа. – Надя разулыбалась и глазами высматривала Бегемота, пока заваривала им чай из пакетиков. – Любовь, острая, как респираторная инфекция, редко приводит к браку. Чаще всего семья – это эвакуация из удушающего одиночества. Тебе просто хочется быть кому-то нужным. – Она протянула ему кружку. – Знаешь, муж – это часто тот, к кому ты возвращаешься от любовника, утыкаешься в плечо и плачешь. Говоришь, что от усталости. Но он все понимает. Обнимает тебя и сам грустит по кому-то другому.

– Твоя любовь была до брака? – Коле нравилось слушать грустные истории из уст зрелых для него женщин. Эти минорные откровения были полны скрытого эротизма. И в них не было ни толики фальши.

– Во время.

– А что было потом?

– А потом разрушился мой брак, и я искала его по всему городу, чтобы обнять и сказать, как сильно он мне нужен, – нехотя возвращалась она в воспоминания о той ночи. – Я хотела подарить ему свою обретенную свободу, наивно думая, что он примет ее и меня примет в свои объятия и защитит от целого мира.

– Но?

– Но я нашла его в гостинице. От него пахло другой женщиной. На щеке были следы блесток и помады. Дело не в том, что мне нужна была его верность. Я просто почувствовала себя в списке, из которого можно вычеркнуть любого. Включая меня.

– И чем закончилась история? – пытался оценить Коля возможные ущербы от любви.

– Я стала сильной.

– И никогда не плачешь? – пытался он внести нотку юмора в разговор.

– Даже когда режу лук и смотрю «Хатико». – Надя чуть лукавила. Она никогда не смотрела «Хатико» и «Белый Бим Черное Ухо». – Слушай, я плохо засыпаю рядом с незнакомыми мужчинами.

– Я прекрасно понимаю намеки. – Коля залпом допил горячий чай и выискивал глазами джинсы. – Может, хоть номерами телефонов обменяемся? – поинтересовался он напоследок.

– Мы же живем в одном подъезде, не потеряемся!

Когда дверь за Колей закрылась, Надя прошла босиком на кухню, открыла холодильник, достала банку пива, которую прислали бонусом к заказанной пицце, китайскую лапшу в картонной коробочке и включила радио. Бегемот, услышав жужжание микроволновки, мигом примчался и расположился на соседнем стуле.

– Слушай, а Игорь сам тебя покупал или просто выбрал по интернету и оформил доставку? – обратилась Надя к Бегемоту. Но тот ограничился неоднозначным молчанием и заурчал, засыпая. Песня по радио добавляла грусти и тоски:

Знать бы хотя бы с кем ты да как ты,

Честно, кормлю кота, поливаю кактус,

В гости к тебе идти по парапету

И не верить бреду, что тебя нету.

* * *

Настырные звонки в дверь с утра пораньше в выходные дни всегда выводили Надю из состояния равновесия. Именно поэтому она много лет жила за городом – там уважался суверенитет, и соседи воспринимались исключительно как партнеры по бадминтону и поеданию шашлыка. Никому и в голову не приходило звонить в дверь раньше полудня – все чтили сон. Оказалось, в Москве иные нравы.

– Ты хуже будильника, – изрекла Надя, увидев на пороге Колю.

– И тебе доброе утро. – Он стоял довольный, спокойный и держал две стеклянные бутылки с кефиром.

– Что ты тут делаешь? – Надя зевала, облокотившись о дверной проем.

– Я решил, что раз ты не засыпаешь рядом с другими людьми, то хоть завтраком накормишь. А то я, признаться, ненавижу утро. И тем более ненавижу голодное утро.

– Чтобы начать любить утро, нужно просто выпивать бокал шампанского за завтраком. – Надя жестом показала «проходи» и, завернувшись в халат, побрела в сторону ванной комнаты. – У тебя что, родители уехали, и ты сидишь без еды?

– Уехали. А ты что, пьешь шампанское по утрам? – с некоторой настороженностью осведомился Коля.

– Бывает такое. Ну, я же бокал, а не бутылку, – начала она будто оправдываться.

– А как остановиться на одном бокале? – подтрунивал он.

– Ты юный максималист, тебе не понять. – Надя включила воду в душевой кабине, чтобы та прогрелась.

– Да, конечно, я же тупой бобик. – В Коле просвечивался юношеский задор и абсолютно отсутствовала обидчивость – он умел всласть посмеяться над самим собой и на колкости отвечал незаурядными шутками. Наде это нравилось.

– Кстати, на будущее. – Надя высунулась, уже без халата, из ванной комнаты и погрозила Коле кулаком. – Никогда без предупреждения не приходи к женщинам по утрам. Как минимум – можешь не узнать ее на пороге, а как максимум – получить по тыкве бигудями.

– Да ладно, ты спросонья ничего. Почти такая же, как вчера вечером. – Он стоял в коридоре, как будто не понимая, куда ему деть стеклянные бутылки.

– Иди на кухню, пей свой кефир, и лучше молча, – пыталась спровадить его Надя.

– И что, ты мне даже яичницу не сделаешь? – жалостливо полюбопытствовал Коля.

– У меня встреча через час. Мне нужно успеть выпить валерьянки и глотнуть шампанского. Или хотя бы принять душ.

Надя увеличила напор, и Коле пришлось кричать, чтобы она его услышала:

– Слушай, а ты мне можешь сделать скидку на пижаму с инициалами? Хочу своей девушке подарить. – Коля так заразительно улыбался, что Надя расслышала эту улыбку, что проскальзывала в голосе, и еле сдержалась, чтобы не выбежать из душа и не залепить ему подзатыльник.

– Я-то, конечно, человек понимающий, – она выключила воду, чтобы Коля четко расслышал ее слова, – и ни на что не целящийся, но держи еще один совет. Никогда не упоминай при женщинах, с которыми ты только что переспал, других женщин.

– А у тебя что за встреча? – мастерски ответил он рикошетом, чтобы сменить тему.

– Свидание, конечно. Что еще может быть субботним утром. – Надя показалась из ванной, замотанная в полотенце, прошла на кухню и принялась шарить в поисках чистого стакана, чтобы налить в него кипяченой воды. Надя была с детства брезглива и даже во время чистки зубов предпочитала полоскать рот водой не из-под крана. Конечно, если позволяли обстоятельства.

– Вот ты негодяйка.

– От двуличной скотины слышу, – вернула ему недовольство Надя. – На подоконнике блокнот, напиши в нем инициалы девушки. Сделаю тебе пижаму со скидкой.

– Я пошутил. У меня нет никакой девушки, точнее, одной и постоянной, которой я хотел бы дарить пижамы. Хочешь, пока ты там себя в порядок приводишь, сделаю тебе французские тосты?

– А ты кухню не спалишь? – Наде было в диковинку, что кто-то мужского пола способен приготовить завтрак самостоятельно.

– Не дождешься.

И она снова отправилась в ванную, оставив Колю одного хозяйничать на кухне.

– Слушай, а что ты подумала обо мне при первой встрече? – послышалось сквозь шкварчание тостов на сковороде.

– Что ты юный добродушный гомосексуалист, – невнятно выразилась Надя, не удосужившись даже вынуть изо рта зубную щетку.

– Вот выйдешь из ванной, я тебе такого гомосексуалиста покажу, мало не покажется. – Коля мастерски сгрузил тосты на тарелки и посыпал сахаром. – Слушай, это не тебя там заряженный и наряженный мужик ждет? – выглянул он в окно.

– Не знаю. Насчет свидания я пошутила. У меня встреча с директором подмосковного реабилитационного центра – хотят сделать большой заказ постельного белья, полотенец и халатов. А почему ты спросил? – Надя появилась на кухне одетая и причесанная.

– Да около нашего подъезда стоит, с твоей машины снег смахивает щеткой.

Подойдя к окну, Надя побледнела. Даже сквозь метель она четко различила фигуру Игоря.

– Твой знакомый? – не скрывал своего любопытства Коля.

– Вроде того.

– Бывший муж?

– Хуже.

– Тот, который тебя не принял после развода? Он же практически лысый, – дивился Коля. В его видении мира женщины влюблялись если не в молодых мускулистых красавчиков, то уж точно не в лысеющих низкорослых провинциалов.

– И что? У лысых повышенный уровень тестостерона, они больше могут в постели. И дольше.

– Ну и проваливай к нему. Я сам тосты поем.

– Я что-то не поняла. Ты выгоняешь меня из собственного дома? – встала в позу Надя.

– Да нет, просто жалко этого… Лысого. – Коля аппетитно захрустел тостами. – Он же без шапки. Ему, наверное, холодно.

– А вот мне его совсем не жалко! – ядовито выплеснула свою злость Надя, грозно и громко размешивая ложкой сахар в кружке.

Неконтролируемая близость

Игорь сразу обратил внимание, что Надя стала носить распущенные волосы и перестала красить губы бордовой помадой. Внешне в ней начала прослеживаться девичья легкость.

– Ну и что ты здесь делаешь? – окрысилась Надя, едва приоткрыв дверь подъезда.

– Жду тебя, чтобы отправиться на переговоры. Не могу же я бросить своего партнера, владельца модного рехаба, один на один с самодовольной провокаторшей, которая способна раздавить взглядом. – Игорь широко улыбался, как будто никаких конфликтов между ним и Надей не было. Более того, он был прав – у них действительно не существовало никаких сложностей, это Надя зачем-то конфликтовала.

– Ты подстроил? – прижала его к стенке Надя, когда расстояние между ними сократилось до полуметра.

– Ну как тебе сказать. Просто сидели с мужиками, трындели о том о сем, один из них обмолвился, что только достроил реабилитуху, а я рассказал про то, какое крутое у тебя постельное белье, и скинул ссылку на твой сайт. Я просто подумал, что тебе, наверное, сейчас нужны деньги, от меня же помощь ты принять отказалась. – Он тихой сапой обошел Надю и принялся снова счищать снег с машины. – Тем более ты теперь не одна – у тебя же кот. А котов нынче прокормить не так просто. В чем-то я даже причастен к тому, как трудно тебе приходится, – юморил он, – содержать кота сложно. Хомячка, если что, можно в унитаз спустить, а кот большой – не пролезет. – Игорь оставил щетку на капоте, подошел вплотную и поцеловал Надю в щеку, все так же посмеиваясь и не понимая, почему она до сих пор сопротивляется желанию расхохотаться.

– Вот верно говорят: каждый удар в спину имеет, как правило, родное лицо. – Надя сделала шаг назад, обозначив дистанцию.

– Надь, ну о каком ударе в спину идет речь? Ты еще меня предателем обзови! – Игорь начал тянуть ее в сторону машины.

– И ведь обзову! Знаешь, для меня предательство – это не то, что ты там кого-то еще помимо меня водил «в нумера». Для меня предательство – это скорее то, что сделал ты, – разомкнуть пальцы и выпустить из рук чью-то холодную испуганную ладонь. – Надя стояла, укутавшись в шубу, и сквозь снег пыталась донести до Игоря, как ей было больно остаться без его поддержки. – Ты даже не понял, насколько важна была твоя помощь в ту ночь! Но даже не попытался меня услышать.

– Надя, попробуй и ты меня услышать. Я уже год как иду порожняком. Никакой обузы. Никакого балласта. Много лет я вел себя как до отвала загруженный товарняк. Постоянно решал чьи-то проблемы, «сбывал» мечты окружающих меня женщин, помогал всем и вся. Дело не в том, что я ждал благодарности и, не получив ее, перестал помогать, просто в какой-то момент я очень четко понял, что не всегда помощь – это то, о чем тебя жалобно умоляют и просят. – Игорь высказывался безапелляционно и дерзко. От него исходило долгоиграющее амбре одеколона.

Есть мужчины, которые пахнут по утрам дорогим кожаным салоном автомобиля и одеколоном – никакого кофе, сигарет или последствия гулянок накануне. Игорь был из их числа.

– Значит, так ты относишься к женщинам? Новое поколение мужчин, считающих брак и какие-то обязательства перед другим человеком анахронизмом? – Надя стояла фертом, рассерженная и угрюмая. Подумать только, заявился без звонка с утра пораньше и учит ее жизни, решает рабочие вопросы, даже не спросив, нужно ли ей это. Нашелся тут – спаситель всея Руси.

– Да я не хочу быть одним из тех, на кого ты обижена. Надя, я не твой муж. Я не клялся тебе в вечной любви, ничего не обещал. Блин, ну не герой я романа, где любовь – это красочная перспектива.

Надя заметила, что Игорь постригся очень коротко – ершистая растительность на голове сделала его лицо более худым и скуластым. Нежно-абрикосовый румянец с мороза добавлял ему очарования. Что бы он ни говорил, как бы его слова ни кололись подобно кактусу, Надя все равно не могла побороть в себе желание к нему прикоснуться – обнять, уткнуться, поцеловать. Так бывает, когда объект влюбленности хочется проглотить. Даже если ты на него злишься или до смерти ненавидишь, тебе все равно хочется его сожрать. Чтобы насладиться. Ну, или чтобы никому другому он не достался. В своей влюбленности Надя была эгоистична и требовательна. Ей казалось, что отсутствие алчности и корыстолюбия уже делают ее человеком с большой буквы. Пыталась ли она услышать или понять Игоря? Могла ли она хотя бы в мыслях допустить, что ее образ мышления – не обязательно единственно верный и правильный? Нет, она хотела поместить Игоря в свою жизнь насильственно и путем манипуляций, подогнать под прокрустово ложе, но не была готова сама сломать свою категоричность и начать с малого – научиться слышать кого-то, кроме себя.

– Скажи мне, я тебе нужна? Ты любишь меня? – Надя заглядывала ему прямо в душу, впившись глазами.

– Ты мне нужна. И я люблю тебя. Правда, в рамках своего понимания любви.

– И именно поэтому ты за несколько месяцев не нашел ни минуты времени, чтобы мне позвонить и просто узнать, как я? – снова скатилась до интеллигентного злословия Надя.

– Но я знал, как ты.

У Игоря были свои методы определения состояния женщины. Некоторые скажут, что эти методы низкие и не заслуживают уважения, другие скорчат гримасу, но потом признаются, что и сами так поступали: одним словом, Игорь никогда не брезговал слежкой. Он имел доступ ко всем сообщениям Нади, электронной почте и социальным сетям. Он в любой момент времени знал, где она находится. И раз в неделю ему присылали кадры, с каким лицом Надя заходит в подъезд, – прямо под козырьком висела камера наружного наблюдения. Игорь прекрасно знал, что Надин бизнес идет в гору, что она не ходит в аптеки, не глотает нейролептики и не водит домой всякую шелупонь. Если совсем уж копаться в стратегиях и истинных мотивациях, Игорю было на руку, чтобы Надя пережила стресс от развода самостоятельно – не вцепилась в него из жалости к себе, не возжелала его как решение всех проблем, а разобралась внутри, нужен он ей… такой, какой он есть… или нет.

– Откуда ты знал, что со мной?

– Я часто проезжаю твоими переулками, вижу слой снега на твоей машине или грязь на номерах. Смотрю фотографии в твоих социальных сетях. Думаешь, я подарил бы тебе кота, если бы не был уверен, что с твоим моральным состоянием полный порядок? – Игорь отшутился, давно будучи уверенным, что правда должна быть дозированной.

Надя стояла напротив Игоря и не знала, как ей реагировать: гоготать, кричать, отвесить ему пощечину? Что нужно говорить в такой ситуации?

Одна ее часть ликовала: он не вычеркнул ее из своей жизни, а издалека наблюдал, подсматривал, возможно, даже волновался. Другая ее часть не могла ему простить той ночи в отеле, когда было страшно и «завтра» казалось туманным пейзажем из ужастика «Сайлент Хилл». Ей хотелось кричать, а он восседал напротив, безразличный и холодный. И ничего не сделал.

– Выдержка у тебя железная, надо признать! – нарушил паузу Игорь. – Я думал, получив кота, ты позвонишь!

Надя вдруг поняла, что больше не может контролировать собственные щеки и то как губы расплываются в стороны, образуя довольный полукруг рожицы, поэтому тут же решила оправдаться, сочтя, что подобная реакция – недопустимая слабохарактерность.

– Эту улыбку я дала тебе взаймы! Ты ее не заслуживаешь!

– Тогда почему ты сейчас светишься, как медный таз?

– Потому что я очень соскучилась и безумно рада тебя видеть. И после всего, что ты сделал, я должна послать тебя к черту. – Надя снова понимала, что тонет в нежности.

– Да что я сделал-то? – Игорь насупил брови и одновременно с этим ехидно засмеялся.

– Ничего ты не сделал! Ничего! – Она начала стучать кулаками по его животу, колотить по ребрам с частотой электрического массажера.

– Да как же мне совладать с твоим характером? Как с тобой справиться? – схватил он одной рукой ее запястья. И лишь крепко заключив ее в заснеженные объятия, Игорь почувствовал, что Надя притихла и успокоилась. – Поехали на переговоры, я очень хочу, чтобы у тебя все было хорошо и ты не забрасывала работу. – Он поцеловал ее в темечко и стряхнул с волос нападавший за время разговора снег.

– Потом ты снова исчезнешь?

– А потом я улечу на несколько недель в Оренбург. Но это не значит, что ты потеряешь меня из вида. Я тебе даю слово, что ты никогда меня не потеряешь. – Игорь взял ее за руку и усадил за руль.

– Я тебе не верю.

– Надя, – обронил он, обходя автомобиль, – когда же ты поймешь: веришь ты мне или не веришь, на то, что ты меня не потеряешь, это абсолютно никак не влияет…

Неуместные открытия и странные удары

Следующая неделя была забита делами до отказа. Подкинутый с барского плеча Игорем заказ был далеко не халявой. Больница для оступившихся и сломавшихся по жизни оказалась рассчитанной на двести палат, а это минимум четыреста комплектов постельного белья, две тысячи пар полотенец (для рук и банное) и около пары сотен халатов.

Текстиль требовалось изготовить в кратчайшие сроки по эскизам управляющей, которая жаждала лицезреть логотип на каждом углу. Чего только стоили вышитые эмблемы пансионата не только на воротниках халатов, но и на поясах.

Надя уже давно построила свой бизнес так, что ей не требовалась самой летать за тканями, она всего лишь оставляла заказ и дальше по привычным схемам ускоряла таможенное оформление.

Ткани получилось больше, чем на контейнер. Тот производственный цех, что был в собственности у Нади, не справлялся с полученной работой, и ей приходилось мотаться по соседним областям в поисках толковых пошивочных мастерских в аренду. Наде нравилось иметь причину подниматься с кровати, когда еще темно, наливать в высокий стакан-термос крепкий чай с лимоном и цветочным медом, рулить в направлении области и встречать полноценный поздний зимний рассвет где-нибудь под Тулой. Стопроцентная занятость и ежедневная загруженность напомнила Наде, как она только решилась начать свой бизнес. Выйдя замуж, она сразу же облюбовала местное ателье, где перешивала по несколько раз шторы. Каждый раз, расплачиваясь, Надя понимала, что, дай ей в руки подобную мастерскую, она организовала бы процесс в несколько раз лучше, и потому, когда предприятие начало банкротиться, сразу же достала из заначки накопления (что прятала от мужа) и стала владелицей ателье. Но пошив одежды для тетенек с нестандартной фигурой казался Наде чем-то мелким и немного даже унизительным – по сто раз пересобирать плиссированные юбки, чтобы визуально скрасить фигуру, нет, это было слишком. Самыми интересными для Нади стали поездки сначала по Италии, а потом и вовсе по Арабским Эмиратам и Индии с Пакистаном, где она налаживала взаимоотношения с поставщиками. Однажды ей удалось попасть на фабрику, которая производила легендарный египетский хлопок. Оказалось, что существует несколько технологий, и есть хитрости, которые позволяют получать продукт по не такой уж и заоблачной цене, и комплект белья стоит куда меньше тысячи долларов, хотя и к таким цифрам русские в тот момент были привыкшие. Играя с оттенками и цветами, делая комплекты именными, Надя достаточно легко заняла нишу поставщиков постельного белья в отели и частные клиники. Ей нравились оптовые истории, а в розницу, как и в цветоводство, и в домашнее хозяйство, Надя предпочитала не лезть.

Надя всегда знала, что будет заниматься производством, чего именно, не столь важно. Она не понимала, как можно работать, перекладывая бумажки из одной стопочки в другую или корпя над таблицами со сложными вычислениями. Ей нужен был ощутимый результат – то, что можно подержать в руках. Ей нравилось наблюдать, как перетянутый полиэтиленом рулон белой ткани под чутким руководством превращается в мягкое постельное белье, а дешевая байка – в уютные пижамы, и ей нравилось, что она сама зарабатывала себе на жизнь, что ей не требовалось ни у кого спрашивать разрешения на покупку машины или платья, что она не просыпалась в испарине, когда к мужу вдруг наведывалась прокуратура. Надя вообще ничего не боялась, потому что у нее было любимое дело.

А машина для вышивки, которую Надя контрабандой привезла из Китая (не без помощи Игоря, кстати), вообще была ее гордостью, и обращалась к ней Надя исключительно «Моя девочка» и поглаживала при встрече.

В один из дней, когда утром наконец не требовалось гнать в Тульскую область, Надя спустилась к машине и уже собиралась поехать в сторону ближайшего магазина, отвести душу, как из подъезда показался ее старый знакомый – Коля.

– Эй, может, тебя подвезти куда?

– Да нет, тебе, наверное, не надо в район Филей – это не ближний свет.

– Если честно, у меня выходной, и я точно не развалюсь, прокатившись до Филей. – Надя пыталась зацепиться хоть за какой-нибудь пункт назначения, чтобы забить день смыслом.

– Ну ладно, тогда поехали! – Было видно, что Коля немного смущен и переживает. Они молчали почти всю дорогу, Надя подпевала группе Duran Duran, а Коля в экстренном порядке проходил какой-то тест, распечатанный на нескольких листах А4.

– Останови вот здесь, возле поворота, – вдруг оторвался он от своего занятия. – Спасибо тебе большое. Но я, честно, галимо себя чувствую, когда кого-то напрягаю. – И кстати, с отцом поговорил насчет твоих халатов, он сказал, чтобы ты занесла ему на днях образцы. Может, вечером в кино?

– Может, и в кино.

Коля уже прошмыгнул за угол забора, когда Надя заметила, что на пассажирском сиденье лежал его мобильный. Она дала задний ход, припарковалась и вышла из машины, чтобы догнать Колю, которого еще минуту назад потеряла из вида.

Увидев, что именно находится за поворотом, где скрылся Коля, Надя опешила: училище олимпийского резерва № 2. Из состояния шока ее вывело только то, что возле крыльца здания стоял Коля и что-то втирал молодым девушкам, извилисто жестикулируя. Поскольку Надя была не из робких, она решила особо не стесняться в выражениях:

– А ну-ка иди сюда, казанова недоделанный. – Она потянула его за рукав в свою сторону. – Это что, школа?

– Во-первых, это не школа, а училище. А во-вторых, я сейчас тебе все объясню, – пытался урезонить ее Коля.

– Ты совсем тронулся? Ты говорил, что тебе двадцать. – Надя крутила в руках его телефон, чтобы снять напряжение.

– А ты говорила, что возраст не размер. Значения не имеет. – Коля пытался оттащить ее подальше от входной двери, чтобы потом не оправдываться за эту сцену.

– Я этого не говорила, – отвесила ему подзатыльник Надя.

– Может, ты просто очень громко думала? – Не успел он договорить, как снова получил в бубен.

– Тебе нет восемнадцати? Ты вообще понимаешь, что за это сажают? Господи, воистину говорят: муж и жена одна сатана. А теперь давай как на духу, сколько тебе лет по паспорту?

– Семнадцать… Но в мае будет восемнадцать! – Это Коля уже кричал Наде вдогонку, потому что смущенная и раскрасневшаяся та поспешила прочь в сторону машины.

Припарковавшись возле дома, Надя поняла, что в таком настроении лучше снова лечь спать и желательно проспать два дня – ровно до Нового года. А лучше и его провести в забытьи. Ибо отмечать Новый год Наде было не с кем.

Она прекрасно знала: для того чтобы уснуть, ей необходимо одно из двух – или снотворное, или алкоголь. Ближайшая аптека располагалась в двух переулках ходьбы, а небольшое кафе – в двадцати метрах от дома. Поэтому, недолго думая, Надя приняла решение налакаться в одно лицо вина и отправиться ближе к обеду спать.

Расположившись за барной стойкой с бокалом вина, Надя надеялась, что не будет привлекать внимание посетителей.

– Тяжелая ночь? – поинтересовался мужчина, присев за соседний стул возле барной стойки. Он был высокий, статный и курил, выпуская пушистые клубы дыма.

– Скорее, тяжелое утро, – буркнула Надя, не поворачиваясь.

– Сигаретку? – снова послышалось слева.

– Со школы не курила, – вдруг обернулась к нему Надя и, как завороженная, стала рассматривать разноцветные глаза собеседника.

– Тут как с велосипедом – мышечная память сработает! – Он протянул ей пачку и помог прикурить. Надя заметила, что у него длинные пальцы с овальными ногтями и без заусенцев, пушистые брови с проседью, раздвоенный мужественный подбородок и ямочки на щеках в форме запятых, когда он улыбался. – Дайте угадаю, все было бурно и весело, пока не наступило похмелье?

– Все было бурно и весело, пока я не узнала, что переспала со школьником. – Надя допила бокал и отодвинула его прочь, поморщившись.

– Вы не первая, кто на него попадается. – Мужчина усмехнулся. – В доме напротив живете?

Надя кивнула, а сама глазами высматривала Марка или хотя бы какого знакомого официанта. Иных просить об уже втором бокале вина до обеда она остерегалась. Завидев, как Надя взглядом осматривает помещение, незнакомец подумал, что мешает ей своими разговорами, и решил отступить:

– Ладно, удачи вам. Если вдруг увижу полицейскую машину возле подъезда, найму вам адвоката.

– Этот малолетний разводила специализируется на зрелых женщинах? – поймала Надя его за руку. – И, может, на «ты» перейдем? Я уже выпила, мне не до этикета.

– Давай. Да не на зрелых, просто любит женщин в самом соку, а школоту обходит стороной. Я, если честно, им восторгаюсь. Еще школу не закончил, а у него уже послужной список такой, что позавидовал бы даже мой покойный тесть. А он, знаете ли, в женщинах разбирался.

– Переспать со школьником накануне Нового года. Вы понимаете, до чего я докатилась? – Надя отобрала у него стакан с пивом и опрокинула в себя.

– Хочешь, набью ему морду? У меня на него давно зуб. – Незнакомец игриво ткнул Надю локтем в бок и усмехнулся. – Еще заказать?

– Давай! Только мне вина, – согласилась Надя, – Я тоже, признаться, терпеть не могу молодых девиц с упругими ляжками и пустыми холодными глазами.

– А я таких люблю. Любил. Короче, полюбливаю периодически. Не суть. – Он снова разулыбался, понимая, что сморозил пошлость, и добавил: – Скажи, а что тебя привлекло в этом школьнике?

– Молодость, энергия, свежесть. Запах. Молодые пахнут как-то особенно. – Увидев, как растерялся от сказанного незнакомец, Надя решила и сама отвесить ему комплимент, пусть порадуется с утра пораньше. – А чего ему завидуешь? Сам же нереально хорош!

– Да не, я уже не тот. Или не торт, как сейчас принято выражаться. Но мама говорила, что проседь красит мужчину. О как!

– Соглашусь. Сексуально, – пригубила Надя вино.

– А как же запах молодых?

Эта беседа могла бы обратиться еще одним эротическим эпизодом, но ровно в тот момент, когда они достигли точки бифуркации, в помещение грациозно вплыла стареющая темноволосая нимфа с короткой стрижкой под пять миллиметров. Ни грамма косметики, глаза холодно-серые, глубокие и спокойные. Она сразу оглядела людей возле барной стойки и, остановив взгляд на Надином собеседнике, пришпорила в их сторону.

– К вам, кажется, девушка идет! – чуть отрешенно сказала Надя и уже собиралась встать со стула, чтобы ретироваться.

– Но мы так и не представились друг другу. – Незнакомец остановил Надю, положив свою ладонь на ее руку.

– Я думаю, это лишнее, но спасибо за беседу.

– Привет, прости – снимали до шести утра, только в себя пришла! – Стареющая нимфа поцеловала незнакомца в висок и положила шарф, который одним движением сняла с себя, ему на колени.

– Здорово! – чуть приобнял он свою спутницу и вновь обернулся к Наде, которая уже направилась к выходу. – Если вдруг понадобится вытаскивать тебя из тюрьмы под залог, кричи.

«Жаль, что пришла эта темноволосая, – промелькнуло у Нади в голове. – Хотя хватит с меня в этом году приключений».

Почти осушив бутылку бюджетного «Пино Гриджио», Надя решила запереться дома на несколько дней. Как показывала практика, это был единственный способ избегать неприятностей.

– Бегемот! Ну почему я такая дура? – обратилась она к коту, но, так и не дождавшись ответа, переместилась вместе с бутылкой в спальню, где вскоре отправилась на свидание с Морфеем.

31 декабря около двенадцати часов Надя проснулась от страшной головной боли и едва могла дотрагиваться до затылка. Кое-как она поднялась с кровати, доползла до ванной комнаты. Ощупав голову, Надя заметила, что пальцы стали липкими от крови, которая уже начала запекаться, но рана была относительно свежей.

Надя уже думала набрать номер Игоря, но страх, что он может не взять трубку, пересилил желание позвонить. Написать ему, что она разбила голову, и снова наткнуться на холодное молчание? Ну уж нет. Второго подобного холодного взгляда Надино самолюбие не выдержит. Уж лучше прибегнуть к помощи малолетнего беса, решила она и, шатаясь, поплелась на несколько пролетов вниз.

– Привет! – выпалила она горе-школьнику, когда тот открыл дверь. – Слушай, я, видимо, во сне ударилась о спинку кровати, – продемонстрировала она ему свою рану и обратилась с вопросом: – Водить умеешь?

– Умею, – его голос был смущенным и виноватым. Коля догадывался, что своим враньем накосячил. – Но сама понимаешь, прав у меня нет.

– Плевать, поедем переулками до ближайшей больницы. Если я поверила, что тебе двадцать, то и полицию, если что, в этом убедим.

– Как скажешь.

В городской больнице было безлюдно. Видимо, затишье перед бурей в новогоднюю ночь, когда под утро первого числа начнут обращаться жертвы пиротехники, паленого алкоголя и любители на хмельную голову помериться мышцами.

– У вас сотрясение головного мозга. Но гематомы нет, так что смысла в госпитализации я не вижу, – констатировал свой диагноз седовласый хирург в занятном пенсне.

– Это что должно было тебе сниться, чтобы с такой силой удариться о спинку кровати? Неужели я? – перебил врача Коля.

– Не иронизируй. И без того тошно. Кстати, в прямом смысле слова. – Надя придерживала лед на макушке, который ей выдала медсестра.

– У вас может быть рвота в ближайшие часы. Это нормально. Поэтому телевизор не смотреть, за руль не садиться, и предпочтителен постельный режим хотя бы три дня.

– Может, пакетик дать? – поинтересовался малолетний бес, когда они сели в машину.

– Нет, просто отвези меня домой и донеси до кровати. А потом обложи подушками со всех сторон.

– Хочешь, после двенадцати приду к тебе с шампанским? – снова начал борзеть Коля, почувствовав себя спасителем.

– Эй, малолетка! Какое шампанское? Апельсиновый сок и газировка – твои лучшие друзья. Кстати, для семнадцати лет ты неплохо водишь.

– А ты неплохо сохранилась, старушка! – Коля наконец расслабился, почувствовав, что они перековали мечи на орала.

– Ты просто пользуешься сейчас моим беспомощным положением.

Спустя несколько часов Коля отправился проведать Надю. Он появился с целым арсеналом лекарств из домашней аптечки и каким-то волшебным отваром.

– Горько как! – жаловалась Надя на дымчатое варево, которым молодой демон ее отпаивал.

– Пей давай. Это мама моя передала. Хорошо помогает от тошноты.

– Ты совсем с дуба рухнул, рассказывать про меня своей матери? Она в гробу видела такую старуху в любовницах своего сына.

– Да ладно, она думает, что тебе двадцать пять.

– Это должно меня сильно утешить? Но за скинутые восемь лет спасибо.

Коля забрался на кровать к Наде и, поглаживая Бегемота, снова начал прокрадываться в потаенные уголки ее жизни.

– Почему у тебя нет детей? – задал он сакральный для Нади вопрос.

– Случайно они не получились, а специально мы с мужем не особо старались. Оба проверялись, ни у кого патологий нет. Просто, видимо, несовместимость.

– Но ты ведь хочешь детей? – допытывался Коля.

– Не знаю. Когда-то я думала, что если ты замужем, то дети должны быть.

– Должны! – выступал за патриархальную модель брака малолетний бес.

– Запомни! – Надя перевалилась всем телом на молодого демона. – Раз и навсегда заруби у себя на носу! – И провела пальцами по его горбинке на переносице. – Никто и ничего никому в этой жизни не должен. Чем раньше ты это поймешь, тем проще тебе будет с людьми.

– Опять учишь уму-разуму? Мы же договаривались, я везу тебя в больницу, а ты забываешь про то, что мне семнадцать.

– Все, замолкаю… Я помню про наш уговор. – Надя снова словила головокружение и переползла на свою подушку.

– Вот-вот. Молчи и пей давай, – протянул он ей термос с отваром.

– Кстати, я рассыпала таблетки, – посетовала Надя, перестав морщиться от варева, которое честно выпила до дна. – Поможешь собрать? А то Бегемот их нажрется.

Коля присел на корточки и принялся аккуратно собирать капсулы, сдувая с них пыль. Пошарив рукой под кроватью, он поднял с пола обручальное кольцо, инкрустированное сапфирами.

– Смотри, похоже на обручальное. Твое? – повертел он находку. – Видимо, закатилось в щель паркета.

– Нет, я свое обручальное раздавила плоскогубцами и спустила в унитаз.

– Тут написано: «Моей В.».

– Точно не мое. Наверное, оно предыдущей хозяйки.

– Веры? – встрепенулся Коля, узнав, что Надя с ней знакома.

– А ты ее знаешь? – любопытство вдруг воскресило Надю от странного морока.

– Ну, было дело.

– Что значит – было дело? – с возмущением спросила Надя.

– То и значит, что было дело… Пару раз.

– А ты для своих лет действительно парень не промах, – разразилась она гомерическим хохотом, вспомнив диалог с мимолетным собутыльником.

– Тебе что-нибудь еще нужно? – заторопился Коля, чтобы соскочить с темы.

– Да. Передай, пожалуйста, ту стопку бумаг с секретера. И часов в десять вечера стащи мне бутербродов и оливье с праздничного стола.

– Договорились, – выполнил он ее просьбу и дал стрекача.

Когда Вера осталась одна, она произнесла:

– Бегемот, знал бы ты, как мне паршиво! Первый Новый год в разводе, так еще и с сотрясением мозга.

Надя продолжала крутить в руках обручальное кольцо и, присмотревшись, заметила между камней частицы земли.

– Интересно, как она сюда попала? – задала Надя себе вопрос и принялась читать историю про Веру.

Вера

Заметки на полях и тротуарах пьяного купидона

В шестнадцать я, как и все, боялся любить. Открыто презирал людей, которые утверждали, что для любви нужна смелость, твердили, что я трус, а мои крики «я никого не люблю и горжусь этим» – не более чем мелкое позерство и глупая саморефлексия.

Я проповедовал идею, что любовь – это лишний надуманный балласт, который невозможен в эгоистичном обществе потребления и истребления. Всем доказывал с пеной у рта, что ученые придумали гормоны (разновидностью которых считал любовь), чтобы на них валить слабохарактерность и инфантилизм. Это универсальное оправдание, дающее людям возможность отмазаться, да, именно так. Трахнул официантку – гормоны. Мол, не смог совладать. Алкоголь обострил.

Так пьяный подросток с повышенной возбудимостью стал в моих представлениях всепрощаем. Он по определению жизни ни в чем не виноват. Он смывает грех утренним душем, садится за пыльный стол, кладет в ящик фольгу от шоколадки на завтрак – ему эта фольга еще пригодится, он и пустые бутылки из-под газировки хранит, даже дырявые. Утро прозорливо заигрывает майскими соблазнами и предвкушением великого времени переворотов – лета. Вчерашние сорок градусов еще напевают мотивы регги в голове, но что ему до похмелья. Это все будет потом… Позже… А пока он зайдет на привычный сайт и приятной утренней дрочкой будет снимать надуманное напряжение. Иногда параллельно отвечать в мессенджерах мнимым подругам и мнительным друзьям. Для него утренняя дрочка – это просто слить. Какая к ядрене фене любовь.

Я был таким.

Все были.

Кроме нее. Вера никогда не нуждалась в обществе. Друзья-приятели имелись, но она с комфортом жила одна. Ей не требовались хвосты в виде подруг, чтобы пройтись по аллее или набережной. Ей даже не нужна была собака, чтобы сделать действия оправданными и целесообразными и не чувствовать себя одиноко и нелепо во время прогулок. Вера не умела конвертировать жизнь по законам общества. И в отсутствии конфронтаций и духовных близостей (она ни с кем не ссорилась и не дружила) Вера была мне не столь интересна, сколько любопытна. Меня занимало, что я не мог ее подстегнуть, задеть, обидеть и даже рассмешить. Улыбку или ухмылку вызвать мог – но не здоровую подростковую реакцию.

Однажды летом в конце прошлого тысячелетия в опустевшем центре города я коротал не менее пустой вечер. Вроде и пузырь было с кем раздавить, пара однокашников гульбанили по дворам, но учитывая, что деньги к тому моменту из всех брошенных родителями на лето отпрысков остались лишь у меня, я пожадничал и напросился к Вере. Смотреть кино. Ах, как я любил «смотреть кино». Для шестнадцатилетнего пацана это же значит «и сзади, и сверху, и снизу». Как-то мы с моим другом Маратом позвали Таню и Валю (до сих пор помню их имена) «смотреть кино». И занимались непринужденным сексом вчетвером на протяжении почти суток, лишь изредка прерываясь на алкоголь и легкие наркотики. Понятное дело, что никаких фильмов никто из нас не увидел. Поэтому, как надутый индюк, я радостно направился смотреть это самое кино к Вере. Купил бутылку чилийского вина – просто этикетка понравилась, в алкоголе я не разбирался, как и в женщинах. Даже на цену не смотрел – в те времена с винищем было просто: все, что дороже пятидесяти долларов, хранилось за стеклянными дверцами, которые продавцы-консультанты запирали на маленький ключик. Ключик они все время носили с собой в нагрудном кармашке. Поэтому я просто выбирал по цвету – белое или красное (о существовании розового я не подозревал) – и по шрифту, которым написан сорт.

День с ночью играли в прятки. Водила ночь. А день ныкался, зажав солнце подмышкой, и неспешно, шаркая, брел за горизонт в поисках лучшей доли.

Легкая прохлада вечера. В лапах – бутыль, в кармане – пачка вечно неиспользованных презервативов, в ушах – плеер. Иду. Шагаю. Бреду. «Кино смотреть».

Вера открыла мне дверь и выдала прямо с порога:

– Есть нечего. Только огурцы и рис.

– На диете, что ли? Ты и так тощая, кожа да кости! – Тогда мне это казалось комплиментом.

– Да нет. Отец уехал. Вернется завтра. Денег не оставил. Еды тоже. Зато пива полный холодильник. И интернет работает. Уже хорошо. – Она покосилась в сторону жужжащего модема.

Вера покрутила перед моим носом двумя видеокассетами, потом остановила надписями наверх – чтобы я успел оценить ее выбор.

– А фильмы откуда, раз отец денег не оставил?

– Взяла в видеопрокате. В долг. Они меня уже в лицо знают и не сомневаются, что я всегда верну и кассеты, и деньги.

Я еще раз посмотрел на названия. «Арт-хаус какой-то, – подумал я. – Ни больше ни меньше». Нечто на тот момент для меня непонятное. Верхом интеллектуального кино я наивно считал «Реквием по мечте».

Вера выбирала между «Пи» Аронофски и «Андалузским псом» Дали и Бунюэля.

В квартире было душновато, несмотря на то что Вера открыла окна настежь. Но проклятые тополя, которыми несколько десятилетий назад засадили город вдоль и поперек, противились проникновению воздуха в квартиру. Большую.

Я был уверен, что Вера живет в другом доме. Каком-то небольшом, уютном, с молодой матерью, которая ночами водит юных любовников и иногда просит дочь задержаться у друзей.

Но никак не вдвоем с отцом. Квартира была мужской – мебели мало, на стенах в хаотичном порядке развешаны жутковатые фотоснимки, сделанные с большой выдержкой, шторы далеко не во всех комнатах. Кабинет И.В., его спальня, гостиная с его книгами, картинами (подарками друзей и любовниц), плакатами 70-х годов, кучей, а может, даже морем дисков и почти пустая Верина комната.

Единственное, что отличало ее комнату от всех остальных, – огромный угловой балкон, на который Вера, кряхтя от натуги, вынесла бордовое кресло с бархатной обивкой. Кресло намокло и начало гнить. Но выкинуть рука не поднималась. А потому Вера накрыла его сначала клеенкой, а потом целлофаном. В итоге на этом балконе сиротливо расположились кресло в мусорном пакете, пластиковый стул и банка с одиноким окурком – по глупости выкурила после очередной картины Ларса фон Триера.

– Вино пить будешь? – поинтересовался я, потрясывая бутылкой.

– Нет. И бутылкой не тряси. Осадок весь поднимется. Пиво будешь?

Я осмотрелся, затянулся духотой, понял, что вино разморит, и послушно кивнул предложенному пиву.

Вера включила фильм. Она молчала. Да, что самое забавное, я тоже не находил тем, за которые можно было зацепиться и перейти к сексу.

Она с ногами сидела на диване в драных джинсах и серой застиранной майке с сиротливой надписью Young lovers never die. Волосы, как всегда, собрала в неряшливый пучок на затылке. Она не готовилась к моему приходу. И действительно собиралась смотреть кино.

Время от времени мы, взяв новое пиво из холодильника, медленными и сонными шагами шли на балкон: я – курить, она – составлять компанию и иногда делать по затяжке от моей сигареты.

Когда пошли начальные титры второго фильма, я уснул. Не потому что был пьян, а просто уснул – от лета, усталости и состояния тотальной расслабленности, выпив всего пару бутылок. Вырубился на разложенном в гостиной диване, где Вера честно показывала мне кино. Уснул рядом с девушкой, которую собирался обесчестить. Проснулся я, правда, один.

Около десяти утра. Солнце дубасило по сетчатке – собственно, от его поползновений в мою сторону я и открыл глаза. С этого момента я стал считать, что шторы важнее кровати или даже белья. Можно жить в пустой квартире, но шторы быть должны.

Я бродил по пустому дому, слушал диски Вериного отца, смотрел клипы и новости. Спустя час зашел к Вере в комнату. Она спала, как эмбрион. Уютно свернувшись сразу на нескольких подушках… В длинной мужской рубашке с пятном от крови на локте. Рубашку много стирали. Но пятно так и не ушло. Вера не сопела и, казалось, даже не дышала, экономя кислород. Она почти не двигалась, так, изредка подрагивали пальцы на ногах, видимо, бежала марафон в своих сновидениях или пятилась от гиены.

До этого мне не доводилось видеть спящих девушек. В отрубе, пьяных, отключившихся – да. Спящих – никогда.

Я подошел к Вере и начал тихо дуть: сначала в затылок, затем в ухо. Заглянул под рубашку, чтобы проверить первичные половые признаки, – она начала просыпаться. Я посмеялся про себя и решил пощекотать ей пятки. Вера проснулась. Несколько минут смотрела в одну точку, пытаясь понять, что происходит.

– Слушай, ты прости, что я вчера так… Уснул… Что, в общем, ничего не вышло… – Я потупил взгляд.

– А? – удивленно спросила Вера, откровенно показывая, что не понимает, о чем идет речь.

– Ну не прикидывайся.

Сейчас-то я могу с уверенностью заявить – Вера не прикидывалась. А тогда мне казалось, что, если девушка принимает в гости на ночь особь противоположного пола, секс у них быть просто обязан.

– Что? Сколько времени? – Вера изо всех сил пыталась сориентироваться в пространстве.

– Десять.

– Ты чего в такую рань проснулся? – Ее возмущению не было предела.

– Мне не спится. Там штор нет. Можно я у тебя лягу?

– Как хочешь…

Я стянул с себя джинсы, футболку и забрался под тонкое летнее одеяло в одних боксерах. Начал приставать. А Вера уснула… Думаю, она уснула даже до того, как я начал приставать. А может, когда я пришел в комнату и попросился к ней в кровать, она и не просыпалась, а дала согласие во сне. Но какая теперь разница.

Образ спящей Веры не покидал меня несколько дней. Такую Веру я потом несколько лет находил дома ближе к утру. Как будто у нас никогда не было секса.

Что она делала вечерами и ночами, мне приходилось лишь догадываться. Когда я приходил, она иногда поднималась сонная с кровати и кормила меня остывшей едой – мы никак не могли купить микроволновку. А разогревать одну тарелку заветренной пасты на плите долго и лениво. Готовила Вера вкусно, но рано. Делала поесть себе и мне. Ела сама, мою тарелку закрывала шуршащей фольгой и ставила в холодильник, иногда прикрепляя бумажки с указанием, как есть, и объяснением, что это. Ведь я могу по пальцам пересчитать вечера, которые мы провели дома вместе.

«Чем занималась?» – любопытствовал я в минуты наших редких предутренних ужинов. «Да так… Гуляла, каталась…» – отвечала она каждый раз. «Видела кого-нибудь?». «Людей…» – увиливала она, прикидываясь, что не замечает, как сильно мне требовались имена и характеристики. «Каких людей?» – не сдерживался я периодами. «Как каких? Разных!» – Она смотрела на меня наивными глазами.

Вера не способна украсть кошелек или ограбить дом. Убить? Разве что по глупости. Или из самых лучших побуждений.

Только родственная скорбь исторгает слезы, и каждый, в сущности, плачет о себе самом.

Генрих Гейне

…После смерти отца Вера стала ближе ко мне физически, но душой пошла гулять в одинокие дебри размышлений.

Я в них не лез.

Я их не замечал. Или не хотел.

Мне было достаточно того факта, что сейчас она рядом. И что немаловажно, именно здесь и сейчас. Так странно, еще немного – и нас захлестнул ворох дел по наследованию квартир. Вера принципиально не жила там, где умирал кто-то из близких. Она закрыла квартиру отца на ключ. И больше туда не возвращалась. Даже спустя три или четыре месяца. Я иногда спрашивал, не хочет ли она приехать туда одна ближе к вечеру, сесть в его глубокое кресло. Посмотреть, что хранится на закрытых полках. Она отвечала, что если зайдет внутрь, то откроет платяной шкаф со скрипящими дверцами, достанет его пиджак, один из тех, что видела на нем чаще остальных, в большинстве своем новых и ни разу не надетых, уткнется в него. И почувствует запах. Умершей, но такой родной плоти. Когда мы молоды, то смотрим на людей со знанием, что всех сможем заменить. Одну женщину – другой, второго друга – третьим. А с Верой случилось так, что она раньше всех осознала, что есть в жизни нечто уходящее, скользящее сквозь тебя, не поддающееся обмену, замене… и другим тиражам.

Под натиском обстоятельств я подписался на несколько авантюр, связанных с преобразованием подвалов в помещения под рестораны и чердаков – под офисы. С «партнерами» мы встречались вечерами, продумывая все новые и новые схемы, как урвать кусок пожирнее и при этом не попасть под 159-ю статью УК РФ. Позже мы отмечали очередной прорыв в деле и разъезжались почти под утро.

«Останься! Просто возьми и останься. Побудь с ней. Ты сейчас ей нужен». Я постоянно уговаривал себя стать добродетельным. Помочь тому, кто во мне нуждался. Но вечно находились причины и отговорки. Казалось, мы стали жить параллельными жизнями в одном, угнетавшем нас обоих пространстве. «Нет, не люблю, – говорил я себе. – Так, временное». Хотя и любил. Особенной, непонятной никому, даже мне, любовью. Ценить? Нет, не ценил.

Веру погубила ее странная любовь к подонкам. Отец, Ник Кейв, Буковски и даже я – все мы были подонками по природе, которой не могли противостоять. Нет, не негодяями – мы просто жили как жили, не пытаясь меняться в угоду обществу… даже обществу любимых женщин. Особенно в угоду им.

Мои родители давно уехали из России – едва увидев зародыш моей самостоятельной жизни. Это и объединяло нас с Верой – отсутствие близких рядом и рядом кого-то близкого. Мы не помнили, что такое семейные завтраки, обеды и ужины, не собирались кланами и кастами по дням рождения и частенько отмечали Новый год во сне, завалившись спать в одиннадцать с пачкой снотворного. Но вместо того чтобы вцепиться друг в друга и варить овсяные каши, мы боялись оказаться вплотную друг к другу без запасных выходов. Сначала была постель, потом дружба и постель, потом я притащил к себе жить. Что делать дальше, ни один из нас не имел никакого понятия. Однако мы любили друг друга, но кого и когда это спасало от тотального самоуничтожения… После той ночи… Когда мне было шестнадцать. Когда Вере не хотелось ничего, а мне – секса. Даже неважно с кем.

Мы позавтракали, и я ушел. Она улыбалась в дверях. Еле заметно. Я не мог заставить ее смеяться. Не женщина – Троя.

Меня будоражил тот факт, что ничего не случилось даже околоинтимного. Но я видел ее спящей. Мне казалось, что это ничего меняет. Насколько многое это во мне изменило, я понял только сейчас.

Я же мог тогда… Когда она только нажала на Play и заиграл фильм, мы лежали рядом, так далеко и так нестерпимо близко, все обернуть сексом, завернуть… наутро развязаться. Но я не решился, струхнул. И вовсе не потому, что во мне не было похоти. Она же пустила меня. Открыла двери, включила фильм… протянула моментально запотевшую бутылку пива. Почему я просто сидел рядом, молчал и пялился в экран. Почему я уснул тогда? Потому что был в зоне комфорта. А зону комфорта нельзя просто трахнуть и уйти. Потом захочется вернуться. Но пустят ли тебя?

И я ждал.

Несколько дней ждал.

Бродил вечерами по набережной. Один.

Просто уходил от братии своих шалопаев с банкой пива и, если финансы позволяли, банкой колы, разбодяженной виски, и наворачивал круги по Краснопресненской набережной.

Ближе к выходным встретил ее. Одну. С книжкой в руках. Она сидела на пристани, где неподалеку скоро вырастут, как сыроежки, небоскребы, с банкой энергетика. Свесив ноги и с плеером в ушах. И читала. Я смотрел на нее в черном трикотажном платье с тонной ремней. С пучком из волос, похожим на улей. Унизанные бесчисленными браслетами руки переворачивали страницы, порой послюнявленным пальцем. Она сидела, подложив под попу шлепки, и ничего вокруг себя не замечала.

Как из поливальной машины, включили дождь. Он рисовал анималистический принт на асфальте и ронял свои капли на Верину книжку. Казалось, она не замечала буйства стихии и даже не встрепенулась.

Сначала я подумывал неслышно подкрасться сзади и скинуть ее в реку. Потом самому прыгнуть и спасти. Конечно, чтобы впоследствии отогревать страстным соитием, а еще лучше – оказаться в зоне комфорта. Снова уснуть рядом.

Я стремглав понесся вниз по набережной. Выпил еще. Позвонил. Спросил, где она. Ответила, что недалеко. Я дополнил скудный и смущенный с моей стороны монолог предложением вместе пройтись. Вера отказала.

Спустя несколько часов перезвонила. Попросила принести плед. И фонарик. Читала Бегбедера в оригинале. Он тогда только вышел на Западе. Отец принес книгу себе, а Вера стащила. Утром ее надо было вернуть на письменный стол – пока И.В. не вернулся с пьянки.

Я принес, что она просила. И ту бутылку вина, которую в нашу первую ночь без секса она велела забрать с собой. Купил по дороге два пластиковых стаканчика. Из дома предусмотрительно взял штопор.

Мы молча глушили вино, чтобы согреться. Она все читала. Я предложил проводить – она молча дала знак согласия. Когда мы подошли к подъезду, у Веры прорезался голос.

– Он, – она показала на пропитого дядьку на обложке, – автор книги, говорит, что любовь живет три года…

– А дальше что происходит?

– А дальше она долго и мучительно умирает. Быть может, даже всю жизнь, – спокойным и безразличным тоном отрезала Вера.

Снова припустил дождина и принялся полосовать реальность косыми струями. Вера с грустью смотрела на мокрые страницы, понимая, что испортила ценное издание. И вдруг я ее поцеловал. Раз – и осмелел. Спонтанный поцелуй казался мне взрослым поступком.

Более того, меня это так возвышало в собственных глазах. И даже сделало на минуту мужчиной. Я знал, что, скорее всего, получу оплеуху и пойду лесом… Но я это сделал. Сделал без сомнений. Потому что решил.

Но что удивительно, Вера не ответила мне отказом.

– Пошли… – показала она на дверь.

– Куда?

– В подъезд. Холодно.

Мы поднялись на третий или четвертый этаж и расселись на широком подоконнике. Вера распустила волосы и отжимала их, вдрызг промокнув. Я снял с себя балахон и накинул ей на плечи. Не дав мне отойти, она взяла меня за руку, а после обняла.

Положив щеку мне на плечо, она подула в шею, так, что я поежился… Чуть посмеиваясь, поцеловала меня в ухо, так что начало звенеть. Холодными пальцами забралась под майку, промокшую от дождя.

– Ты же тоже не хотел, чтобы все было просто? – прошептала она и, не дав мне ответить, сама поцеловала.

И мы, уподобляясь героям фильмов, которые так любила смотреть Вера, набросились друг на друга, несколько раз с грохотом и смехом падали на пол, пугая соседей, что молчаливо ожидали лифта на первом этаже. Запустив шаловливые пальцы внутрь мокрых от дождя и, надеюсь, желания трусики, я задрал Верину ногу и попытался войти в нее… Но в этот момент мы в очередной раз не смогли удержать равновесие и шумно повалились друг на друга.

Секса у нас не получилось. Но рассмешить Веру мне удалось.

Мы выкурили пачку сигарет, сидя на разодранных страницах Бегбедера на лестничной клетке. Когда около трех часов ночи И.В. так и не появился, Вера предложила пойти спать к ней. Я словно сейчас вижу, как мы двигались в сторону спальни. Было антарктически промозгло – Вера обожала холод и открытые окна. Чтобы хотелось поскорее забраться под двуспальное одеяло – согреть пятки о соседние. Мы настолько продрогли, что Вера сразу потянула меня в горячий душ. Для меня все происходящее напоминало апокалипсис. Принимать душ с девушкой, с которой не было секса. Мылить мочалку, тереть спину, икры, щиколотки. Выдавливать на ладонь шампунь и мыть ей голову. От холода у меня пропала эрекция. Иногда, опустив взгляд на мой пах, Вера в сомнениях отворачивалась, принимая это на свой счет.

Хотелось бежать.

Но я понимал, что уже не уйду от нее. Ни утром, ни даже через неделю.

Залпом осушив несколько кружек горячего чая и все еще дрожа от холода, мы забрались под теплое одеяло. Вера отвернулась к стене, сделав вид, что уснула. Ее мокрые волосы намочили подушку, и мне не спалось. Я провел пальцами по позвоночнику Веры. Сначала едва касаясь. Потом чуть царапая ногтями. И отчего-то больно ущипнул ее за бок. Вера развернулась и схватила меня за нос.

– С ума сошел? Думай, что делаешь!

– Руки убери от моего лица! – Я откинул ее руку на подушку. Майка, в которой она спала, затрещала, но не порвалась.

Вера пыталась сделать мне “сливку” снова и снова. Несколько раз я прекращал это действие мягким ударом по руке. Закончилось все едкой пощечиной. Я не успел среагировать – и пятерня полетела прямо мне в лицо.

Я схватил Веру за волосы и нежно прижал к своей груди. Поцеловал в затылок.

И она вдруг расплакалась.

Мне не оставалось ничего иного, как сказать:

– Кажется, я тебя люблю…

Вера не поверила, но все равно уснула.

А я уже тогда, наверное, действительно ее любил.

* * *

…После того как Вера устроила на подоконнике сцену с ремнем, я стараюсь не подходить к окну. Выпиваю. Работаю. Но чаще выпиваю. Мысленно кидаю себя в терновый куст. Сам себя из него вытягиваю за уши. Вынимаю колючки и складываю их в тяжелый сундук.

В кафе внизу дома я не появляюсь уже семьдесят два часа. Почти не ем.

Я не готовлю. И редко захожу в отделы, ассортиментом отличных от винных.

…Были дни, когда я обязательно появлялся в излюбленном «домашнем» кафе, как я его привык называть. В пятницу – ночью, перед тем как, нахлебавшись, отправиться домой – чаще в одиночестве, но иногда в сопровождении безымянной дамы, которую наутро прогонял. В воскресенье – ближе к вечеру, когда отходил от выходных; заказывал несколько тарелок бульона с яйцом, отпаивался глинтвейном и читал обзор прессы за неделю. И обязательно в понедельник. С утра я ездил в компанию доверительного управления – узнавал, не банкрот ли я и не Скрудж ли Макдак, забирал бумаги, подыскивал, куда приткнуть деньги. Иногда заезжал в офис компании, занимающейся сдачей в аренду торговых площадей, от управления которой давно отошел и остался там номинально, а потом с чистой совестью приговаривал пару бокалов односолодового виски в заведении у дома.

Вера точно по расписанию, сверенному со мной, назначала рабочие встречи на судный день начала недели там же. Около трех она приходила в кафе и садилась за угловой стол. Ее собеседники сменялись – один за другим, как и чашки чая на ее столике.

С тех пор я люблю понедельники и никогда не упускаю возможности повидать Веру. Войдя в прокуренный зал и не заметив ее за облюбованным столиком, я начал волноваться… Думал позвонить, но не стал… Нет – значит, занята другими делами… Около шести она возникла в дверях – растрепанная и потерянная… Встала как вкопанная, лишь переступив порог. Жестом показала хостес – с меню не подходить. Не снимая пальто и прочих атрибутов условной женственности, направилась ко мне.

– Ты пил?

– Пил, – мрачно ответил я.

– Где твоя машина? – Она частыми движениями жевала жвачку, как будто по указанию стоматолога.

– Возле дома. На стоянке.

– Доставай ключи и считайся. Поехали, – командирским тоном приказала она.

– Куда?

– Потом объясню, как доедем… Ну ты считаешься???

Я знаком подозвал официанта. Подошел некто с бейджиком «Марк». Но не Марк. Не тот Марк, которого я привык называть Марком. Видимо, денег на дополнительную форму или бейджики у кафе не было… Или всем так было удобно. Или же официанты выручали друг друга… Провел карточкой по кассе – значит, Марк, а кто ты на самом деле – до этого никому, включая менеджера, дела нет.

Я уже много лет не ездил с Верой. В последний раз, когда мне довелось сидеть на пассажирском сиденье управляемого ею автомобиля, она путала право – лево, резко тормозила и не знала половины дорожных знаков. И это несмотря на пятилетний стаж. Сейчас стаж перевалил за десять лет и, наверное, несколько сотен тысяч километров. То ли я был пьян, то ли мне действительно было спокойно, то ли я уже вообще не боялся отправиться в мир иной.

Мы ехали по широкой, ярко освещенной магистрали, желтый свет фонарей бил по глазам, и я понял, почему негры-рэперы разъезжают ночью по клубам в солнцезащитных очках.

Кто как, а я всегда путаю направления, поэтому плохо понимал, в какую сторону от города мы удалялись, причем преимущественно молча… Мы проехали километров тридцать, и Вера свернула на узкую дорогу. Сразу после поста ДПС. По радио играла песня с тематическим текстом «Don’t let me be lonely tonight».

– Почему ты не поехала одна? Зачем я тебе нужен, еще и пьяный?

– Потому что у меня мало времени… И… И я хочу, чтобы ты был рядом… Именно сейчас. Я делаю меньше глупостей на твоих глазах. Хотя, – взяла она свои слова обратно, – именно с тобой и совершила самую большую глупость в своей жизни.

Что именно она имела ввиду, я так и не понял: тот просмотр «Андалузского пса», вино на набережной и мое признание в любви, уход с работы, ребенка, развод? Что именно из этого глупость? Или это она обобщенно?

– Что-то случилось? – вонзил я клинок вопросом. Зная, как сильно Вера охраняет свои переживания от меня.

– Сейчас узнаем… Да я и так все знаю… – Вера съехала на обочину и заглушила машину возле старого дряхлого забора тускло-зеленого цвета. На указателе, покосившемся от времени, я прочитал название деревни. Оно не вызвало никаких ассоциативных рядов и параллелей.

– Приехали? – удивился я такой спонтанной остановке.

– Нет. Просто захотелось покурить.

Я вдруг заметил ярко накрашенные глаза. Значит, плакала и злится. Вера никогда не красится в повседневной жизни. Значит, Выхухоль. Значит, не такой идеальный.

– А почему бы не покурить на ходу?

– Ты куда-то торопишься? – На этих словах мы встретились взглядами, она смотрела на меня, как в то утро, когда не понимала, почему я извинялся за отсутствие секса.

– Я – нет. Это ты вроде торопилась. Спешила поскорее все сделать правильно, – перешел я на личное.

– Ты меня собираешься в этом попрекать?

Неподалеку находилась автобусная остановка, и мимо нас то и дело проходили люди. Одни с понурыми лицами семенили от маршрутки, другие – улыбчивые, они выделялись из шагающей толпы энергичностью шага и гуляющим по небу взглядом, разбредались по дачным участкам, выкрав у корпоративной системы лишний выходной.

Тут Вера сиганула с места в карьер – а именно ринулась из машины и устремилась к строительной бригаде по соседству. Я сам не понял сначала, что произошло. Подбежала к одному из рабочих, что занимался ремонтом дороги – то ли закапывал, то ли рыл кювет. Побеседовала с ним о чем-то. Минут пять. Потом вернулась к машине и рывком открыла мою дверь.

– Давай, – пошелестела она пальцами.

– Что? – не одуплял я.

– Денег давай!

– Сколько? – вылупился я на нее.

– Ну, рублей сто-двести! – закатила она глаза, прицениваясь.

– Зачем?

– Твою мать, просто дай мне двести рублей! – Вера снова давала мне понять, что плакала. И сейчас была готова повторить начатое. Не закончить – повторить.

Я послушно достал все мелкие деньги из кармана и протянул ей. Снова хлопок. Снова двери.

Вера вернулась с лопатой. Села за руль. И мы молча поехали дальше.

Мы сворачивали с одной дороги на другую… Вера, подобно генератору случайных чисел, спонтанно выбирала повороты, пока мы не уткнулись взглядом и бампером в тоскливое поле.

– Выходим? – спросила Вера со странной улыбкой.

– Слушай, будь это твоя машина, я спросил бы, кого закапываем. Но поскольку машина моя и трупов в ней нет, объясни мне, что мы делаем? Нет, я не против абсурдностей, просто мне уже любопытно.

Она достала с заднего сиденья лопату и сурово изрекла:

– Копай!

– Яму или могилу?

– Что хочешь, то и копай… Только поглубже…

Я снял куртку и начал копать. Как в кино… Время от времени смахивая пот со лба… И постоянно спрашивая: «Хватит?» Но Вере нужно было копать еще и еще.

Когда по меркам Веры стало достаточно, она молча подошла к яме, спокойными и обдуманными движениями сняла одну за другой перчатки и бросила в яму обручальное кольцо, которое вынула из кармана. Удивительно, что я не заметил наготу безымянного пальца, когда разглядывал ее руки на руле.

– Закопай, пожалуйста.

– Ты думаешь, червяки носят кольца? – сострил я, не понимая происходящего фарса.

– Будет им хулахуп.

– Вер, ты вообще понимаешь, что ты чокнутая? Мы с тем же успехом могли спокойно бросить его в реку… Зачем весь этот цирк? Опять пострадать решила в поисках любви?

– Помнишь то время, когда нам с тобой было море по колено и океан казался лужицей? – дрожащим голосом начала она разговор…

– Помню, конечно. – Я подошел к ней и попытался обнять. Понимая заранее мои намерения, она отошла в сторону.

– И я помню. Хотя и стараюсь не вспоминать, иначе сама туда, – она показала рукой на импровизированную могилку, – лягу и себя закопаю. Стой мы тут пять лет назад, сказала бы, что это ты мне всю жизнь поломал. Но нет… Это я сама… Я сама забрела в эти дебри…

Я начал закидывать землю обратно, чтобы хоть чем-то занять руки. Да, мне хотелось, мне не терпелось узнать – почему женщина со счастливым браком, еще несколько дней назад (как, впрочем, и все предыдущие лет пять) демонстрировавшая свою сексуальную жизнь с мужем, ради которого практиковала все из социально доступных сексуальных извращений, теперь зарывает в могилу свое обручальное кольцо. Она вышла за него после меня. Даже страдая, Вера была со мной счастлива. И сколько я ни пытался доказать ей, что она мне до сих пор нужна, – не верила и предавалась страстным утехам с собственным мужем, пытаясь показать мне, ткнуть, как щенка, носом, что вот оно истинное счастье, а у нас с ней было лишь жалкое подобие близости.

Почему сейчас? Почему она попросила меня выкопать эту яму? Я ждал, что Вера начнет усмехаться. Что в ее сумке есть скрытая камера. Но нет. Спокойный взгляд. И небольшой процент абсурда.

– Свидетелем чего я являюсь сейчас? – задал я прямой вопрос, на который хотел получить ответ хотя бы с федеральным номером.

– Рассказываю вкратце. Чтобы без вопросов, упреков и прочего. Дом, куда мы сейчас направляемся, мужу отдали за долги несколько лет назад… Мы приводили его в порядок. Готовили к продаже. Но потом Слава (так, оказывается, зовут Выхухоля) резко передумал… Периодически ездит проверять… Как сегодня… Сказал, что надо срочно проверить, как провели газ… Меня взять с собой отказался…

– Ух ты! У Выхухоля и недостатки имеются… А я уж начал думать, что ты вывела формулу идеального мужчины…

– Я тебя просила – не называй его так. – Даже похоронив свой брак, Вера продолжала за него заступаться.

– Ну, хорошо – пусть будет или черт, или селезень.

– У него имя вроде как имеется…

– Имеется. И что дальше? – взъерепенился я.

– Будь другом, дай сигарету и помолчи. – Вера всегда улыбалась, когда я называл его Выхухолем, в этот момент она тешила себя чувством, что смогла мне досадить, насолить и что есть ранка и у меня на сердце, которая иногда кровоточит. Люди, когда-то любившие друг друга, – вампиры. Любят слизывать кровь, сочащуюся из старых ран.

– Другом побыть не смогу, а вот сигарету – пожалуйста.

Вера закурила. При первой затяжке откинула голову назад и выпускала дым в открытый космос. Воздух не имел пределов – у него были неограниченные возможности.

Я смотрел на небо или даже сквозь него. Вера – вглубь самой себя.

– Ну что? А теперь поехали? Закончим со всем этим, заедем, посмотрим, как газ провели… И я домой. Обещала няню отпустить ближе к одиннадцати, – вернулась к привычной отрешенности Вера.

– Поехали, куда скажешь. – Я плюнул на утрамбованную моими ботинками могилу ее семейной жизни.

Мелькали цифры отдаленности от центра города, фонари, скользили мимо малолетние гонщики на чистых машинах, заправки, знаки, время, тишина.

Вера была величественно спокойна, лишь иногда нервно поглядывая в сторону молчащего телефона. Мы подъехали к воротам самого обычного загородного дома. Мне в темноте все дома – кирпичные коробки с дырками для окон.

– Я столько раз побеждала. Я столько смогла. Какого черта сейчас все так? Где я ошиблась? Я догадываюсь, с кем он там развлекается, зачем она ему нужна. И самое глупое, что я могу сделать, – это войти и устроить разбор полетов. А самое правильное – сделать вид, что ничего не случилось. Ведь ничего не случилось. Он по-прежнему меня любит. Но… Если бы я его любила, я бы радовалась, что кто-то еще тешит его самолюбие, заставляет почувствовать себя самцом. Он делает это тихо. Не причиняя мне боли. Это же я сейчас ищу повод все сломать.

– У меня есть свое мнение на этот счет. Ты просто искала повод…

– Не надо, ладно?

– Да не вопрос. Ты только скажи, я зачем тебе здесь сейчас нужен? – Этот вопрос отправился в никуда. И ответом награжден не был. И никогда не будет – даже посмертно.

Вера позвонила Выхухолю. Он взял трубку. Вера высматривала фигуры в окнах дома, прислушивалась, что-то вычисляла. И что? Не чувствует ничего? Или все-таки любит? Красивые страдания, да? Как ей кажется. А как же обида, гордость, задетое самолюбие, в конце концов? Спрятала в штаны. И гульфик застегнула. На все пять пуговиц.

Поговорив с мужем, Вера взяла с заднего сиденья пластиковый пакет. Оттуда пахло едой. Вкусно.

С этим гастрономическим свертком вышла из машины и направилась к дому. Позвонила в звонок на воротах. Спустя минуту Выхухоль открыл ей ворота. Вера поцеловала его. Так, как целовала меня в моменты ссор. Желая отомстить и трахнуть. Без слез и истерик. И каких бы то ни было эмоций.

Во дворе его дома стоял мангал. Он крутил шампуры, не успев отобедать в городе. Там, в закромах мрачного дома, скрывался предмет преступления. И Выхухоль и Вера ясно понимали происходящее. Казалось бы, ответь она на его «Почему бы тебе не пройти внутрь?» согласием – и все, все было бы потеряно. Она почуяла бы, почувствовала и в считаные секунды утвердилась бы в своей догадке. Но хочет ли она? Готова ли она обнулить еще один брак? Потом вступить в третий, и все по сценарию, ей же написанному.

Я со стороны видел, как Выхухоль сам себе подписывает смертный приговор. Вера не прощает до конца измен. Не прощала. И вряд ли простит. Рано или поздно найдет изуверский способ отомстить – уж мне ли не знать.

Вера протянула ему пакет. Выхухоль снова предложил ей войти – впрочем, он знал, что она не войдет. Где-то в спальне пряталась какая-то «из». Эти «из» есть у всех. Этих «из» скрывают, обзывают сантехниками и водителями в телефонной книжке и трахают. Потом кидают. Эти «из» ломают браки – но никому не сдались. Как лежачие полицейские. С предупреждающими знаками. Сорок. Двадцать. А дальше никому не нужная педофилия.

Вера прекрасно знала, что «из» ей не соперница. Это просто развлечения ради.

Вера вернулась в машину. Попросила меня пересесть за руль. Я был пьян, но спорить не решился.

– Ты знаешь, кто с ним? – перешел я в открытое наступление.

– Ой, это же… Блин, – пыталась Вера вспомнить название должности. – Как по-русски будет research?

– Не, путаюсь в корпоративных чинах. Я же схематозник, а не офисный клерк.

– В общем, очередная рабочая юбка. Потом на корпоративе ее будут прятать. Затем переведут или уволят.

– Не жалко тебе их?

– Я никогда не трогала чужих мужчин, однако и ко мне, столь праведной в этом вопросе, никто жалости не испытывал. Почему я должна жалеть какую-то безмозглую девку? Да, она сейчас думает, что Выхухоль от меня уйдет. Построит ей четырехэтажный рай с регулярным вылетом на морские орбиты. Она не была с ним, когда его сокращали. Не утешала его в кризисы и безработицу. Она не видела его крахов – и не делила с ним его побед. Не целовала его ночью со словами «Я тобой горжусь». Она не шла рядом с ним годами – не хавала говно ложками.

– Ты… Ты тоже его так называешь. Выхухолем!!!

– Просто на тот случай, если ты не помнишь его имя, – попыталась оправдаться Вера.

Тут мы останавливаемся на соседней улице, перебираемся через забор возле дома с погасшими окнами и бредем по холодной земле с гнилыми листьями. Карабкаемся через еще один чужой забор – и сквозь щель смотрим на участок Выхухоля. Срабатывает затвор входной двери. Выхухоль со свертком, который привезла ему Вера, выходит из дома, за ним молодая девушка. Ей чуть за двадцать. Она чуть неопытна. И чуть безобидна. Она знает, что Выхухоль женат, но никогда не смотрела в холодные серые глаза Веры, для нее он – просто Выхухоль. Без составляющих. И это дает ей право не чувствовать вины.

Выхухоль сажает свою загородную визави в машину. Сравнивает. Именно в этот момент, когда мы с Верой стоим коленями на грязной земле и через забор вглядываемся, Выхухоль сравнивает. В пользу Веры.

Вера всучила ему чувство вины вместе с провизией.

Ей жаль. Собственных сил, а не Выхухоля. Обида прожигает грудину и стягивает бечевкой ребра, что становится тесно внутри самой себя. Когда отпустит, она вернется домой, обнимет сына, встретит Выхухоля привычными объятиями, как будто ничего не случилось.

Это не в первый раз.

И не в последний.

Именно так выглядит стабильность. И, несмотря на браваду с лопатой, она не готова отпустить удила колесницы второго брака.

Вера просит меня, еще пьяного, но уже трезвеющего, вести машину. Вернуть ее к обручальному кольцу.

Возле холмика еще теплой земли Вера опускается на колени и, не дождавшись меня с лопатой, пальцами начинает рыть землю. Снимает уже испачканные перчатки – откидывает прочь. Земля забирается под ногти и в рукава. Вера плачет. И копает. Плачет и копает.

– Ну давай! Скажи мне, что я плохая! Что хуже меня только теократическая монархия! Что сама себе изо дня в день вру, успокаиваю, что все так живут, и ничего страшного. Просто после тебя мне так хотелось человеческих отношений. Чтобы все было как у людей, понимаешь? А у них, у нормальных людей, все тоже через жопу, – наконец отыскала она кольцо, но не решилась надеть на палец, а просто кинула обратно в карман.

Я присел на опавшую листву, еще не сильно смоченную дождями, и попытался сжать ее в объятиях, потому что понимал, как тяжело идти на уступки в угоду здравому смыслу, изувечивать идеалы и мечты под прокрустово ложе семейной жизни. В итоге она уткнулась мне в подмышку. Не знаю, спряталась ли она там от всего мира, или просто злорадно посмеивалась, учуяв запах пота.

– Знаешь, почему я перестала смотреть американское кино? – раздался голос из-под моей куртки.

Я отрицательно покачал головой и погладил ее по волосам.

– Там все героини – флегматичные истерички, которых необходимо перманентно обнимать, чтобы они не перерезали пол-Техаса бензопилой.

– Это все кино. А у нас тут жизнь. Это пострашнее флегматичного ширпотреба. – От ее темечка пахло домом. После нее мне неважно, где жить, я нигде не чувствую себя на месте. Она мой дом. И я ее оставил. А теперь там поменяли замки, и все, что я могу, – ждать, как сквозняк или подобная оказия откроет ненароком двери ее души.

– Я иногда перебираю в памяти наши с тобой мечты, – зазвучала моя Вера, та, из ранней юности. – Помнишь, мы мы хотели сесть в твой допотопный мини-купер и отправиться в Румынию? После того как ты съездил в молодежную столицу Европы – Клуж-Напоку. – Вера до сих пор помнила детали моих странствий, что льстило. – Как ты жаждал запечатлеть самобытные таборы в Трансильвании, особенно шебутных детей-беспризорников, а я – собирать легенды о мрачных замках, наложницах во времена, когда цыгане были рабами, и страшилки о вервольфах.

– И потом отправить бы текст Эмиру Кустурице в надежде на экранизацию, – улыбнулся я нашему совместному инфантилизму.

– А что теперь? – выскользнула из моих самобытных объятий Вера. – Ты о чем-нибудь мечтаешь?

– Вот поэтому я и пью. Хочешь, кстати? – протянул я ей флягу и заправился горячительным.

– Да нет. Права жалко и денег, – отвела она в сторону мою руку.

– А моих прав, значит, тебе не жалко? – снова пытался я настроиться на волну юмора.

– Конечно же нет.

Вера поднялась, отряхнулась, надела грязное кольцо. Попросила полить виски на руки. Терла их салфеткой. Пересела за руль. Опять ненавидела меня. В эту секунду я не понимал за что. Еще несколько часов назад понял бы, но не сейчас. Действительно, не сейчас.

– Хочешь заняться со мной сексом? – Вера задала вопрос, не отвлекаясь от дороги.

– Не имею ни малейшего желания. – Как мне казалось, я не кривил душой.

– Это хорошо. Значит, я не ошиблась в том, что жила с тобой столько лет.

Потом она говорила сама себе в моем лице, что Выхухоль ее любит. Что не первый день замужем. Что не уйдет от него. Что все случившееся – редкое проявление женской истерики. Что она в молодости пересмотрела американского кино и стала сама флегматичным истериком. Или истеричным флегматиком. Кем именно, я так и не понял.

Я – тот, кем скоро станет Выхухоль. Бывший муж. Короткая, всего в одно слово приставка «бывший» – а какая долгая прелюдия, длиной в книгу с мягким переплетом или с дешевый фильм, снятый подвыпившим студентом-режиссером в качестве дипломной работы.

Все вернулось в привычное русло. Это и радовало, и огорчало. Но самое страшное – все произошедшее не имело никакого значения. Вера повзрослела. Поздно, но повзрослела. Не знаю, что далось ей сложнее – цинизм или опыт.

Перед тем как она вышла из машины и переступила порог подъезда, мы успели обмолвиться парой фраз:

– Ты правда хотела меня там? Пусть даже со злости, – спросил я у дома.

– Конечно же нет. И я не вижу смысла извиняться перед тобой за эту фразу.

– Врешь ведь? – пытался я съязвить.

– А ты скажешь, что не хотел меня? – Она подошла ко мне впритык и сверлила взглядом, как стоматологическим бором.

– Я хотел. Просто не так. И не там.

– И не со мной? – Вера пыталась направить беседу в сторону сарказма, понимая, что мы забираемся в дебри.

– Почему не с тобой? И с тобой тоже, – словил я волну.

– Ладно, спасибо в любом случае. Ты…

Зазвонил телефон и оборвал Веру на полуслове. Выхухоль сказал, что останется ночевать за городом. Завтра вернется.

– Признайся, тебе нравится, что он сейчас гнобит себя за измену. – Я видел в Вере мазохиста и садиста одновременно.

– Кстати, тебе я никогда не изменяла. Даже в мыслях не могла представить.

– А ему? – имел я в виду Выхухоля.

Вера не успела дослушать вопрос, как ее окликнул выходящий из подъезда паренек лет двадцати на вид. Молодой, загорелый, сажень в плечах. Глупый, правда. Как окажется потом, на тот момент он даже школу еще не окончил. Он стоял с мусорным пакетом в руках, жестом показывая, что быстро метнется до помойки. Одна нога здесь, другая – там.

Вера поправила растрепанные волосы и взглядом указала мне прочь.

Я знал – ее часто желали мужчины при встрече. И ей нравилось чувство желания, она никогда не стеснялась ловить на себе открыто вожделенные взгляды, не запрещала окружающим фантазировать и представлять ее в самых непристойных позах.

Когда мы разошлись по параллельным вселенным, в ее квартире горели два окна. В одном Вера обнимала сына, в другом – няня собирала свои вещи и раскладывала по стопкам тетради на детском письменном столе. А потом окна погасли, и в одном из них замаячил красный огонек сигареты. Вера села на подоконник и прислонилась носом к стеклу. Было темно, и я не видел даже ее очертаний, но иногда осколками мыслей от стекла до меня доносились разметанные по воздуху сожаления…

А потом что-то отвлекло ее от окна… Зажегся свет. И в комнате показался молодой паренек…

Тоже мне Вера…

Надя

Неизменное родство мыслей

«Жеваный крот! – исторгла гневную хулу на ситуацию Надя и откинула рукопись в сторону. – Не может такого быть! Неужели все написанное – правда? Да твою же мышь». Она начала расхаживать по комнате взад-вперед, пытаясь устаканить мысли. Как же удивительно все повторялось – квартира, развод, молодой любовник. Надя сразу вспомнила, как попросила Веру оставить одну из своих книг. Может, она подумала, что речь не об авторстве, а о владении? Не обязательно же книга должна быть собственного сочинения. Она с таким же успехом могла и томик стихов Вознесенского положить в шкаф.

Вера, Надежда… осталось найти любовь.

Надя взяла со стола листок, на котором был записан номер Веры, и снова начала дозваниваться, но телефон не отвечал. Видимо, сменила номер мобильного. Как же ее найти? Точнее, не так: как бы найти ее бывшего мужа? «Он же бывший? – успокаивала себя Надя. – Я же не делаю ничего предосудительного. Да и не подруги мы с ней, так, виделись разок».

Наде всегда претили загадки и недосказанность Игоря, ей было тяжело находиться в состоянии неопределенности, а в этом мужчине было столько прямоты и честности. Это то, чего Наде по-настоящему не хватало. Даже если он любит Веру, даже если Надя ему как пятое колесо телеге и вообще она не в его вкусе, как было бы прекрасно его увидеть, хоть одним глазком. Конечно, он вряд ли совпадет с ее ожиданиями и вымыслами. А может, страйк? Однажды она выиграла в рулетку, поставив на зеро. Вдруг и тут повезет?

Вернувшись из фантасмагории в реальность, она принялась рассуждать здраво. Который месяц думать о незнакомом человеке – не самый хороший симптом. Может, к Катькиному психиатру наведаться? Хотя… Опять она ищет спасения извне, опять надумала себе с три короба и теперь ждет, что кто-то, мастерски орудуя инструментами, починит ее жизнь. Прав был Коля – она пытается наверстать бурную молодость. А сама сидит наедине с пачкой обезболивающего в новогоднюю ночь.

Да, Надя была яркой, подтянутой, грациозной. Рыжеволосой лисичкой. Никогда в жизни не красила волосы и не худела. Считала тонкие аккуратные губы признаком аристократизма. Носила узкие юбки-карандаши и блузки с вычурными воротниками или бантами-галстуками. Всегда короткие красные ногти. Чулки с подвязками. Не пользовалась духами, а добавляла несколько капель масла в крем. На ночь заплетала косу и мазала веки питательной сывороткой. Если вдруг вскакивала простуда на губах – переносила все встречи и отсиживалась в изоляции.

Никто и никогда не видел Надю простуженной или больной, на людях она всегда ходила в линзах и только дома облачалась в очки. Этого же Надя требовала от окружающих – быть собранными и желательно идеальными. Пока не влюбилась в Игоря. Несмотря на завязавшуюся короткую интрижку со школьником и очарованность автором рукописи, Надя все еще была влюблена. Не могла себе представить мир, в котором его не будет. Или не станет возможности их встречи. Иногда ей казалось, что у них есть энергетическая связь – жгут, стягивающий их по всем чакрам. Что как-то, но он почувствовал, что рядом с ней был другой мужчина, и потому с утра оказался возле подъезда. Что стоит только совершить поступок наперекор ему, он хватится догонять ее, как убегающую добычу. Это как закон подлости: стоило в школьные годы выйти из дома с грязной головой и в дырявом балахоне, как сразу из-за угла появлялся капитан юношеской сборной по волейболу, от появления которого потели ладошки всех школьниц старше десяти лет. Внутренне Надя радовалась, что Игорь не видит ее такой – болезненной, усталой и в очках.

Но стоило ей только произнести в мыслях «Как хорошо, что он этого не видит», как телефон зазвонил, трелью сообщая о входящем сообщении: «Скажи мне код от домофона. На улице адский дубак».

Забавно, у Игоря за последние годы сформировалась традиция – тридцать первого декабря он тратил весь день на то, что объезжал любовниц с поздравлениями, раньше к двенадцати возвращался к жене, а потом с утра они садились в машину и ехали в Оренбург к семье, сейчас же оставался ночевать у той, которую поздравлял последней. Тем, кто был замужем, он просто завозил цветы – оставлял на машине или возле двери, к другим заходил – терпко поцеловать и добродушным мягким взглядом коснуться некогда любимых. Странно, но, за исключением первой жены-алкоголички, все женщины, с которыми у Игоря было что-то, напоминающее роман, оставались с ним в добрейших отношениях и с теплотой и нежностью всегда его вспоминали. Игорь относился к тому сорту мужчин, после связи с которыми девушки почему-то в кратчайшие сроки выходили замуж, кто приносил удачу и хорошие воспоминания, не требуя ничего взамен.

В ту ночь Надя была последней в очереди тех, кого он собирался поздравить, и потому Игорь приехал в небольшом подпитии и без букета – пройдя вдоль и поперек сначала Чистопрудный бульвар, затем Мясницкую улицу, он так и не нашел ни единого работающего цветочного ларька.

«1438» – кинула она в ответ и тут же опомнилась. Можно же притвориться было, что она спала. Или что ее нет дома, наспех погасив свет. Разве ей некуда в новогоднюю ночь податься, что ли? В конце концов, у нее есть друзья… И сотрясение мозга средней тяжести.

Надя стояла возле входной двери и с претензией во взгляде несколько минут рассматривала Игоря в глазок. Она вдруг поняла, что замешкалась и не решилась сразу открыть Игорю дверь не потому, что до сих пор обижена, а потому, что больше не способна на него обижаться. Что даже если бы он был трижды женат, четырежды негодяй и обманщик, имел пятнадцать внебрачных детей, застрелил пол-Китая и собирался повторить карьеру Гитлера и уничтожить мир, она просто смиренно подносила бы ему гранаты. Это была влюбленность на грани абсурда. Или же Надя просто ранее подобного не испытывала. Когда-то же гормоны должны были начать отплясывать джигу? Может, у нее позднее созревание.

Так что Надя сняла очки, глубоко вдохнула и открыла входную дверь.

– С Новым годом, моя родная! – поприветствовал ее Игорь.

– С новым счастьем, мой не родной! – бросила она ему в ответ.

Надя стояла, придерживаясь за стенку, чтобы не упасть. Голова предательски кружилась, и дабы не распластаться на полу в отключке, она попятилась в гостиную и плюхнулась на диван.

– Слушай, у тебя какие-то движения амебные. С тобой все нормально?

Надя сама не заметила, как Игорь разулся и уже расположился рядом.

– Нет, у меня сотрясение мозга, – выдавила она из себя правду, чувствуя, как подступает тошнота.

– Где это ты так? – удивленно поинтересовался он.

– Ударилась во сне о спинку кровати. – Надя положила голову ему грудь и прикрыла глаза. – От тебя пахнет как от хмельного забулдыги!

– И что? Это делает меня плохим? Надя, когда же ты поймешь, что люди существуют в жизни не для того, чтобы оправдывать твои ожидания.

– Я хочу тебя обнять! – жалась она к Игорю, все так же придерживая его руки.

– Но при этом не даешь мне тебя обнять.

Надя, хоть и чувствовала слабость, была напряжена и походила на натянутую струну. Игорю пришлось силой заключить ее в объятия и массировать шею, чтобы Надя наконец расслабилась.

А потом острый подбородок коснулся ее плеча, и Надя обмякла.

Они молчали почти час, пока Надя не нарушила тишину.

– Ты – это так неправильно! – расплакалась она у Игоря на плече.

– Можешь ничего не говорить. Я все понимаю.

– Это не я. Это тишина замкнула нас в нелепом диалоге.

На какие только немыслимые ухищрения была готова пойти Надя, чтобы получить Игоря. Она виртуозно вставала на дыбы, посылая его к черту, но потом, пересекая темную черту молчания и обиды, объявлялась как ни в чем ни бывало; пару раз подумывала забеременеть обманом, чтобы привязать его к себе… Но Игорь не велся ни на какие провокации и всегда контролировал себя в сексе. Он вообще, если хотел, объявлялся. Когда ситуация накалялась – пропадал. После истории с разводом и недели в слезах в отеле Надя полностью сменила тактику и не проявляла никакой инициативы, однако ежедневно, ежечасно и ежеминутно его ждала.

Часто Надя задавалась вопросом: а Игорь вообще человек? Не робот ли он? Она просто пока не догадывалась, что это история не о любви, а о жажде обладания человеком.

– Ты никогда не испытываешь чувства жалости или вины? – пробубнила Надя, хлюпая носом.

– Практически нет.

– Да так не бывает.

– В твоем видении мира не бывает. И ты права. А в моем – все иначе. И я тоже прав, – потеребил он ее, как вальяжного кошака, по загривку.

Игорь взял в ладони ее лицо и дотронулся губами… сначала до лба, потом до носа, щек, шеи…

Несколько секунд Надя пыталась сопротивляться попыткам Игоря поцеловать ее в губы, а тот про себя посмеивался, прекрасно понимая, что она лишь корчит из себя обиженную, а в душе давно его простила.

А еще Игорь прекрасно понимал, что такие женщины, как Надя, могут простить предательство, но слабость – никогда. Они вечно ищут несуществующий идеал. И что пока он, Игорь, не находится в ее владычестве, а живет где-то за пределами, в своей, скрытой от нее жизни, то кажется Наде прекрасным. Но Надя любит не его, а фантом, проекцию, то, что она себе о нем придумала и во что поверила. И стоит им оказаться запертыми в браке или на продолжительный срок очутиться в одном пространстве, он сразу станет для нее человеком, и напускная холодность, под которой скрываются страсть и желание, сменится настоящим холодом. В его парадигме такие женщины, как Надя, настолько зависят от проявлений любви, что забывают любить сами. Если им нужен мужчина, они сразу выстраивают систему продуманных ходов и ловушек, заказывают мышеловки оптом и прикармливают с руки, но в этом желании заполучить не всегда есть та самая любовь. Чтобы рискнуть съехаться с Надей, один из них должен изменить образ мышления. Если Надя будет постоянно на него обижаться, Игорь не выдержит и сбежит. Он еще в первом браке понял, что отношения «обидчик-жертва-спаситель» – это хождение по мукам и катетам равнобедренного треугольника Карпмана.

Игорь, в отличие от Нади, с некоторых пор научился воспринимать людей такими, какие они есть, и не выносил, когда женщины пытались в нем что-то переделать. А в том, что Надя может командным тоном начать выказывать недовольство, он не сомневался.

В ту ночь между Надей и Игорем не случилось секса. Возможно, его не сильно возбуждал болезненный и усталый вид Нади, или же он не знал, можно ли человеку с сотрясением мозга предаваться любовным утехам. Она же была настолько измождена и вымотана больницей и тошнотой, что максимум, чего хотела, – это валяться на диване под пледом, обнявшись. Чем они и занимались.

– Скажи мне, что тебя во мне не устроило? Вот только честно. – Надя лежала лицом к окну и рассматривала светящиеся гирлянды в окне дома напротив.

– Меня-то в тебе все устраивало и устраивает. Это тебе сложно со мной, – в который раз объяснял Игорь, что не властен над тем, что она чувствует.

– Кто она была и что сделала, после чего ты не пускаешь женщин в свою жизнь? Это последняя твоя жена? – ткнула она пальцем в небо в поисках червоточины.

– Нет, при чем тут жена. – Игорь тяжело вздохнул. Он понимал, что рано или поздно их разговор коснется этой темы. А врать у него ни сил, ни настроения не находилось, да и алкоголя в крови было достаточно для честности и импульсивных решений. – Была одна у меня… Студентка Алиса… Я верил ей, а она меня непрестанно обманывала. Самое забавное, я ей все это прощал и не злился. Помнишь, я говорил тебе, что все, что мы испытываем, наш выбор? Так я действительно не злился. Правда. Не мстил, не заламывал руки за спину. В чем-то я даже, наверное, ею пользовался. Вроде мог прекратить историю, когда узнал, что она любит молодого самбиста Костика, а из меня просто тащит бабло, но мне было так с ней хорошо, что я не решился отказать себе в удовольствии бывать с ней рядом. И все так же приезжал к Алисе, оставался на ночь, занимался с ней сексом, делал подарки, зная, что дорог ей на самом деле абсолютно другой человек. И тогда я понял, что все отношения с людьми – это история про нас и про наше восприятие, а вовсе не про них. Любила меня Алиса или пользовалась – это никак не влияло на то, что я делал и чувствовал. Забавно, да?

– А что случилось потом?

– Узнав, что я женат, Алиса закатила страшную истерику, кидалась в меня тарелками и ножами, выгнала из квартиры, а потом меньше чем через полгода вышла замуж за богатого и знаменитого, как сейчас принято говорить, породистого кобеля. Вывесила везде в социальных сетях статус «замужем» и свою фотографию с обручальным кольцом. Я сидел и смотрел на их свадебные фотографии, и ты удивишься, мне не было обидно.

– Я тебе не верю.

– А верить мне вовсе необязательно. Ты сама-то как? Завела себе хоть мимолетного любовника?

Сначала Надя думала соврать, зачем Игорю что-то рассказывать. Кому нужна эта правда? С другой стороны, почему у нее такое ощущение, что необходимо оправдываться? Они же с Игорем договорились друг друга не ревновать.

– Да есть один. Крайне молодой, похож на выставочную гончую. Пловец олимпийской сборной, – чуть приукрасила действительность Надя.

– Вот вечно вы себе находите каких-то спортсменов. – Игорь посмеивался. – Я думал, что бомба в одну воронку третий раз не падает. А тут трижды, – вспомнил он похождения своих женщин.

– Ты что, ревнуешь? – Надя несильно укусила его за плечо.

– Нет, ты же в него не влюблена.

– Нет, не влюблена, – согласилась она.

– Тогда и переживать не о чем, – резюмировал Игорь.

– Игорь, что с нами будет дальше? – мурыжила Надя одну и ту же тему.

– Я не знаю. Что-то, наверное, будет, – нехотя выдавливал из себя он ответы.

– Мы будем когда-нибудь вместе по-настоящему?

– Одно я тебе могу сказать точно: ты никогда меня не потеряешь. Я всегда буду где-то рядом наблюдать за твоей жизнью, и если тебе действительно понадобится моя помощь, я тебе помогу, – мастерски выкрутился он от вопроса в лоб.

– Ты слишком странно помогаешь, – опять соскочила на претензии Надя.

– Хочешь вернуть мне Бегемота? – решил он привести пример эффективной помощи, о которой не просили.

– Даже не думай! Он лучшее, что у меня есть!

Тут Надя осознала, что так и не поблагодарила его за Бегемота, но слова благодарности предательски отказывались слетать с уст.

Если бы мужчины и женщины хотя бы попытались понять друг друга, возможно… нет, это невозможно. Природа задумала иные головоломки. И этот квест люди проходят без подсказок и помощи зрительского зала.

– Мы пропустили Новый год! – обмолвился Игорь, когда услышал грохот салюта за окном.

– Да хрен бы с ним. Я могу тебя попросить кое о чем?

– Кто ж тебе запретит-то? Попросить всегда можно. – Игорь ногой попытался задвинуть штору, но вышло как-то бездарно.

– Ты можешь полежать со мной, пока я не усну? А потом просто закрой снаружи дверь и положи ключ, такой плоский без зубчиков, на связке висит, под коврик, ладно? – Надя знала, что утром первого января Игорь всегда садится в машину и отправляется к семье в Оренбург. Приезжает посреди ночи, заходит в квартиру, где мать с вечера оставляет ему пирожки с морковкой и яйцом. Кладет под елку новогодние подарки, а потом заваливается спать на диване на кухне, и до обеда все передвигаются по квартире на цыпочках, чтобы его не разбудить.

– Договорились. – Игорь поцеловал Надю в темечко, прямо в место ушиба. Оно припухло и было горячим. – С Новым годом!

В глубине души Надя надеялась, что, когда проснется, ключа под ковриком не обнаружит. Что Игорь оставит его себе. И тогда у Нади появится новое занятие – вечерами его ждать. Прислушиваться, не шерудит ли ключ в замочной скважине. Она даже оставила бы в прихожей мужские тапочки на случай, если он вернется. Но Игорь выполнил просьбу Нади беспрекословно и в точности. Дождался, пока она провалится в сон, выпил на кухне две банки газировки, погладил Бегемота, обулся, тихими и ровными движениями приоткрыл поскрипывающий шкаф в прихожей, взял с вешалки пальто, посмотрелся в зеркало перед выходом, аккуратно снял ключ со связки, примерив его к замку, подходит или нет, погасил свет в прихожей, так что стало настолько темно, что лишь глаза Бегемота настороженно переливались в конце коридора, и ушел. Как все-таки было просто, когда Надя носила кольцо и имела штамп в паспорте. Но с разводом она стала спокойнее, что было Игорю по душе. А все эти ванильные темы «забери меня в семь насовсем» – уже не его история.

«Знаешь, у меня будет к тебе странная просьба: ты не отказывай себе в других мужчинах. Рано или поздно ты встретишь того, с которым вы будете на одной волне, и забудешь меня. Так правда будет лучше для нас обоих. А я буду тебя любить. Как ты говорила про осень: «Полюби ее, и однажды она тебя предаст…» Так и я буду ждать и надеяться, что однажды ты меня предашь, потому что я очень хочу, чтобы ты была счастлива», – дополнил Игорь свое новогоднее поздравление сообщением. Он отправил его по пути в Оренбург, когда после Рязани остановился на трассе М-5 возле легендарной речки с именем Вобля.

Прочитав наутро написанное, Надя была готова разбить телефон об стену. Толкать ее к другим мужчинам и при этом признаваться в любви? Да как он может? Просить ее предать его? Она сидела прямо в пижаме на полу возле новогодней елки и плакала в обнимку с Бегемотом. Город еще спал, ни один прохожий не протоптал следы на снежном покрывале, укутавшем тротуары.

Помимо сообщения Игоря была масса пропущенных звонков от малолетнего беса, который проторчал полночи под Надиной дверью с оливье в руках, не решаясь нажать кнопку дверного звонка, опасаясь, что она уснула и именно поэтому не подходит к мобильному. Одному богу известно, как они с Игорем не пересеклись возле лифта. Не то чтобы эта встреча могла как-то обострить ситуацию, просто, пока они существовали в двух параллельных реальностях, Наде было спокойнее.

Бегемот лапой таранил шарики на еловых ветках и искренне пугался, когда некоторые из них с грохотом падали на пол.

– Здорово, наверное, быть котом!

Одержимые

Новогодние праздники, пока Игорь был в Оренбурге, Надя провела в затворничестве. Представляла себя алхимиком в поисках философского камня, хотя поиск не совсем верное слово для обозначения Великого Делания. Однако Надя, как, впрочем, и Бегемот, оказались адептами другой теории, а именно Великого Ничегонеделания.

Прошло чуть больше недели, и Надя снова включила звук на телефоне, отошла от травмы головы и вновь окунулась в привычную московскую жизнь.

Едва закончились праздники, она приступила к работе. Надя страшно боялась подвести заказчика и тем самым подставить Игоря. Она всегда играла сама с собой в игру «вина-похвала» – практически все, что она делала, совершалось из страха быть виноватой и подвести других. Самой же большой радостью было получать лестные отзывы или просто банальное «я тобой горжусь». И сильнее всего Надя мечтала услышать подобное из уст Игоря. Малолетнему бесу она так и не перезвонила, более того, даже отключила дверной звонок, чтобы никто не мешал ей с Бегемотом жить обособленной стаей: отсыпаться, пить травяные настойки, заниматься йогой и по вечерам курить вишневые сигариллы, высунувшись в снегопад.

В первую же вылазку на улицу и в магазин Надя столкнулась со своим молодым оболтусом.

– Дверь придержите, пожалуйста! – крикнула она, не сильно в темноте различая, кто заходит в подъезд.

– Не вопрос, – отозвался на ее просьбу человек, голос которого показался знакомым.

– А-а-а. Это ты, – грустно произнесла Надя, как вдруг вспомнила просьбу Игоря не отказывать себе в обществе других мужчин.

– Да я вообще вездесущий. Может, тебе помочь донести пакеты? – Коля стоял в дверях, опрятный и жизнерадостный.

– Да ладно, справлюсь уж как-нибудь.

– Не рассыпешься? – как всегда, подтрунивал он.

– Намекаешь, что я настолько старая, что из меня песок уже сыплется? – перешла и Надя на волну шуток.

– Даже не намекаю, а открыто говорю, что у тебя порвался один из пакетов и из него сейчас вывалятся продукты на пол. Дай лучше мне. – Коля практически выхватил из Надиных рук покупки. Одним рывком, даже не дождавшись позволения или хотя бы грубого «возьми».

– Кажется, я не приглашала тебя зайти, – острила Надя, но делала эта настолько добродушно, что вызывала исключительно улыбку на Колином лице, когда они оба очутились в пределах ее квартиры.

– А мы люди не гордые, нам особое приглашение не требуется.

– А если у меня дома мужчина? – игриво поинтересовалась Надя.

– Это ты про свой комок шерсти? – Коля мыском ботинка показал в сторону Бегемота.

– Этот комок шерсти, как ты подло выразился, прошу называть Бегемотом.

– Не конкурент. Пошли в кино. Разбери там свои пакеты по-быстрому и как раз успеем на «Одержимость» в «Ролан».

– Терпеть не могу сопливую эротику про сходящих с ума от страсти бабенок.

– Не волнуйся, это ужастик про экзорцистов. – Коля раскрыл упаковку крабового мяса, которая выпала из пакетов и изначально предназначалась для Бегемота.

– Тем более.

– Я тебя уговаривать не буду. Да и вообще, ты не идешь, потому что трусиха и не сможешь потом одна заснуть, – пошел он ва-банк.

– Детка, я уже лет двадцать как не ведусь на подобные провокации. – Надя с грохотом закрыла кухонный шкаф и обернулась к Коле с самодовольной ухмылкой. – И поделись крабовым мясом с Бегемотом.

– На провокации можешь не вестись, но в кино все равно собирайся.

– За билеты платишь ты, и у меня отдельный попкорн. – Наде нравилась легкость, с которой проходило общение с Колей. Никто ни в ком не тонул. Никто ни по кому не страдал. Все ровно, без учащения сердечных ритмов.

– Сядем на последнем ряду? – подмигнул Коля, намекая, что не прочь повторить их порочную ночь.

– На седьмой и по центру! – выдвинула свои требования Надя.

Кажется, что вечерами часть центра замирает в безмолвии. Где-то на Мясницкой клубные пробки и кутеж, а сами бульвары пустые, заснеженные, с редкими четкими следами прохожих на белой простыне, расстеленной от метро, мимо прудов, в сторону Таганки. Коля и Надя были единственными темными фигурами и нарушали безлюдное торжество архитектуры. Они брели достаточно медленно, в такт снегу и в ритме выходного дня.

– Я сто лет не была в «Ролане», – изрекла Надя, когда они проходили мимо памятника Грибоедову.

– А что было сто лет назад? Какие фильмы крутили? «Прибытие поезда»? Или уже «Титаник»?

– Ты дерзкий, – ткнула она Колю локтем.

– Не умом же мне тебя брать.

– Я в институте тут недалеко училась, когда ты пешком под стол ходил, – вдруг начала Надя делиться воспоминаниями. – В МИЭМе.

– Неправда, ни под какие столы пешком я не ходил, а как научился ползать, сразу полез под юбки красивым женщинам. А на кого ты училась?

– На инженера. – Люди всегда удивлялись, что Надя по образованию инженер.

– Так ты еще и с техническим складом ума, – совсем шутливо отзывался Коля о новых подробностях Надиной жизни.

– Занудный анализатор и комбинатор. Так что будь начеку, – обозначила Надя свое превосходство.

– Дай руку. – Коля протянул ей пятерню.

– Зачем?

– Поскользнешься же, – глядел он как в воду.

– Не поскользнусь. – Надя могла себе отказать во многом, но перечить и сопротивляться мужчинам – святое.

– А я говорю, что поскользнешься, – абсолютно спокойным тоном изрек капитан Очевидность.

– Долго еще спорить будем? – старалась отстоять личные границы Надя.

– Тебе просто стыдно идти в своей мажорской шубе со мной в валенках и пуховике. Называй вещи своими именами. Кстати, каблуков повыше не было?

– Ты сам не дал мне времени переодеться, – решила перевести стрелки Надя.

– А ты в таком виде и за продуктами ездила?

– Слушай, сейчас кто-то получит каблуком по ушам, – рассмеялась она.

– Нет, я просто поинтересовался. Может, ты ездила до похода за продуктами премию какую-нибудь получать. За лучшие халаты в городе, например. – Шутил он. – Такие бывают?

– Ага. Десять штук. Когда разверзнутся хляби небесные. – Надя шла осторожно, стараясь не растянуться на обледенелом бульваре.

– Ты завязывай со своими хлябями, – почувствовал он укол, что опять она обозначает интеллектуальную пропасть между ними. Он насупился и брел молча несколько минут.

– Руку дай, – вдруг попросила его Надя.

– А что случилось? – ехидно поинтересовался Коля.

– Скользко.

Щеки пламенели с мороза. В помещении кинотеатра «Ролан» отсутствовал привычный аромат: не пахло попкорном. В кафе за столиком ютились двое: седобородый мужчина лет шестидесяти с непропорционально широкими бровями и молодая девушка, сутулая, тучная, чем-то похожая на орангутана. Пара казалась крайне невзрачной, но этой своей невзрачностью и была колоритна.

– Хочешь, погрей руки о мою шею, – сказал Коля, едва они подошли к кассе и сняли с себя верхнюю одежду.

– Только если о живот, – забралась Надя ему под свитер.

– Вам какой ряд, какие места? – поинтересовалась кассир.

– Да любые, – привычно ответил Коля.

– Можно маленькую ремарку? – Надя не могла промолчать.

– Валяй.

– Я беспринципная скотина во многом. Но в кино я привыкла садиться на те места, которые указаны в билетах. – Этот Надин принцип выработался еще в студенческие годы, когда ей вечно приходилось краснеть за нахальство сокурсников.

– Значит, будем ломать твои принципы.

– Лом взял? – Она повернула ладони другой стороной, чтобы согреться о его живот.

– Голыми руками. Почему мне с тобой так легко и просто? – улыбнулся Коля и приобнял Надю, когда они поднимались по лестнице.

– Потому что мы не любим друг друга!

– Получается, чтобы быть счастливым с другим человеком, вовсе не обязательно его любить? – Для Коли это стало открытием.

– Я не знаю. Выходит, что так, – развела руками Надя.

Ходить в пустые залы кинотеатров, класть голову кому-то на плечо, пить пепси-колу из общего литрового стакана, который не помещается в держатель на подлокотнике кресла, сжимать ладошку, когда на экране страшный кадр, – Надя окуналась с головой в чужую юность. Припадала к ней губами, стараясь отхлебнуть озорства и урвать лакомый кусок беспечности.

Дорогу от кинотеатра до дома Надя с Колей преодолели совсем медленно, то и дело прерываясь на игру в снежки и валяние в сугробах.

Когда они подошли к дому, возле поворота с бульвара Надю окликнули:

– Вы Надежда Анген? – произнесла девушка в куртке с огромным капюшоном. Своим видом она чем-то напоминала гнома или монахиню в белом куколе.

– Я.

– Меня зовут Алиса. Я старая знакомая Игоря, и мне очень нужно с вами поговорить.

– Коль, давай тогда завтра с тобой продолжим, ладно? – не задумываясь, расставила приоритеты Надя.

– Как скажешь. Если что, я часов до трех не сплю. У меня после новогодних праздников весь режим сбился, – оставил ей лазейку Коля и скрылся за скрипучей дверью подъезда.

– С Игорем что-то случилось? – обеспокоенно поинтересовалась Надя.

– Нет. Да, – путалась она в показаниях. – Нет, то есть с ним все в порядке, он жив-здоров… Блин, даже не знаю, с чего начать разговор. – Алиса дрожала от холода.

– Может, с того, как вы меня нашли и откуда вы вообще про меня знаете?

Надя была насторожена. Она вообще не любила, когда вмешивались в ее личное пространство, выслеживали, поджидали. Обычно в подобные моменты она занимала оборонительную позицию и сыпала колкостями. Но перед ней стояла хрупкая скандинавская принцесса с хрустальными глазами. Она походила на добродушного эскимоса в своем огромном капюшоне с меховой оторочкой. Перчатки она забыла дома и потому, засунув ладони в рукава, девушка переминалась с ноги на ногу. Что-то в ней было растерянное и испуганное. Из-под капюшона высовывались чуть кудрявые светлые волосы, а нос был краснющий. Алиса периодически вытирала его рукавом.

– Это практически детективная история. Я несколько встреч запоминала движения Игоря пальцами на мобильном и подбирала пароль, а когда он один раз отошел в ресторане в туалет, оставив телефон на столе, я отправила все SMS-переписки себе на почту. Позднее, конечно, прочитала все, о чем вы говорили. Потом, сразу как отправила себе файлы, я ввела ваше имя в поиске на его телефоне и увидела, что он отправлял ваш адрес и имя курьеру в сообщении про кота. Нашла вас во всех социальных сетях и рассматривала фотографии до посинения и зависти. Но это все не важно. Я приехала вас кое о чем попросить. – Алиса перестала переминаться с ноги на ногу и пару раз прикусила губу, прежде чем продолжить разговор. – Никогда его не обманывайте. Что бы ни было, какой бы правда ни была, не обманывайте его. Он же тоже не железный. И… – Алиса вдруг начала плакать навзрыд. – Если бы я могла что-то изменить в своей жизни, я бы его ни за что не обманула. Я бы его никогда не упустила. И сейчас я просто прошу вас не заставлять его снова проходить через обман.

– Подождите, Алиса? Вы та самая студентка Алиса?

– Я уже давно не студентка, правда. А так да, я та самая Алиса. – Она кивнула, вынула ладони из рукавов и принялась вытирать слезы, размазывая тушь по щекам.

– Но Игорь сказал, что вы вышли замуж и счастливы в браке.

– Я больше не живу с мужем. Надя, я клянусь, что если вы с Игорем любите друг друга, я ни при каких условиях не буду что-то рушить кознями или интригами. Я приехала просто посмотреть на вас и попросить никогда его не обманывать. Возможно, наша с ним история прояснит вам, кто такой Игорь.

Надя часто задумывалась, что было бы в его жизни, не случись в ней Алисы, если бы не спилась его первая жена, а вторая родила бы ему ребенка? Если бы не было перевернувшегося состава, наполненного его чувствами? Но потом она останавливала себя в мыслях, четко для себя уяснив: если что-то случилось, значит, оно было неизбежно.

Алиса стояла напуганная и взъерошенная. Ее губы, видимо, от часового стояния на морозе, приобрели синеватый оттенок и чуть подрагивали.

– Может, мы зайдем ко мне домой, и я напою вас горячим чаем? – предложила Надя. Признаться, она давно мечтала посмотреть на Алису, узнать, какая она… и, главное, каким был Игорь, пока не стал самодостаточным…

– Только можно я кое-что сначала сделаю? – Алиса наклонилась, набрала в ладони снега и слепила увесистый снежок, который метнула прямо в камеру видеонаблюдения, что висела под козырьком подъезда. Снег моментально прилип к объективу.

– Я могу поинтересоваться, что это было? – Надя оторопела.

– Это чтобы вам потом не пришлось отвечать на лишние вопросы. Просто я знаю Игоря чуть дольше, чем вы…

Дом Нади был для Алисы в диковинку – она никогда не бывала в квартирах с четырехметровыми, украшенными лепниной потолками, балконом с коваными перилами, но при этом обставленных без нарочитого пафоса, с изыском и почтением к прошлому.

– Мне нравится ваша квартира, в ней есть какая-то ветхая роскошь старины! Вы, наверное, относитесь к ней с большим трепетом? – озиралась Алиса по сторонам.

– Не знаю, я пока не поняла, как отношусь к этой квартире. Расскажите лучше про Игоря. Вы любили его? – Надя проводила Алису на кухню. Та до сих пор поеживалась и уселась на самый дальний табурет, поближе к батарее.

– Сначала нет, я просто играла с ним. Прикидывалась, что отношусь к нему с беспрекословной покорностью. А сама любила другого. Однокурсника-самбиста. Но сейчас… Прошло больше четырех лет, и я поняла, как сильно ошиблась и что если не Игорь, мне никто и не нужен. Я прекрасно знаю, что после развода он сатанеет от любого однообразия, что он конченый циник и живет по принципу «все будет как мне удобно».

– Я знаю, что Игорь – человек по-своему сложный и невыносимый, и он настолько на своей волне, что очень часто его не понять и не разгадать… Но… мне очень хочется его обнимать… Не чтобы он меня обнял, не зарыться в нем, не уткнуться, а обнимать самой. А еще хочется смотреть, как он спит. Даже если нельзя дотронуться. И это ощущение – оно страшное. И пугает. Мы же с детства привыкаем потреблять и пожирать людей в своей влюбленности. А любовь – это другое. Она противоречит инстинкту самосохранения.

Во время своего монолога Алиса беспрестанно изучала Надю взглядом: восторгалась ее грациозной осанкой, статью, породой. Надя казалась настолько совершенной внешне, что Алиса представляла ее в пышном платье, вальяжно прогуливающейся по платановой аллее под руку с аристократом в шляпе-цилиндре и с тросточкой из слоновой кости.

– Может, на «ты» перейдем? – Надя чувствовала, что готова разрыдаться от искренности Алисиных слов. Ей вдруг страшно захотелось кого-то любить. Так, чтобы человек не нужен был рядом и чтобы не хотелось его сожрать. Любить, отдавая, а не выклянчивая внимание и подтверждение любви. – Объясни мне, а как это, вот так вот любить? Оно же не сразу?

– Оно было не с первого взгляда и не с первого года. Когда я была замужем за другим и лежала на сохранении, понимая, что могу потерять ребенка, часто думала: какой эгоизм – рожать, потому что надо родить. Выскочила замуж, чтобы все на «пятерку», я же не могу без отличных отметок и красных дипломов. Мужа не любила, любила хорошие оценки, которые мне окружающие ставили за удачный брак. И ты знаешь, я отпустила этого ребенка… я перестала сопротивляться: если ему внутри меня некомфортно, пусть уходит, исчезает. Я лежала и представляла, как отсоединяется плацента и как эмбрион покидает мое тело. Чувствовала, как вытекает горячая кровь, и понимала: теперь его душа свободна. Мой ребенок мне не принадлежит. Точно так же и с Игорем. Я поняла: то, что ты любишь, тебе не принадлежит. Знаешь, если у тебя есть шанс не обманывать, если у вас что-то за гранью удобного времяпрепровождения, я исчезну. Я, собственно говоря, и приехала рассказать тебе свою историю, чтобы не было повторения. Знаю, мои противоречивые россказни, скорее всего, не возымеют никакого действия, но я просто хочу, чтобы ты меня услышала, чтобы поняла: он не жестокий, он просто другой.

В Алисиных словах чувствовалась горечь пересушенных временем чувств.

И Игорь, и Алиса когда-то любили. Просто невзаимно, необоюдно и невпопад.

Алиса

– Ничего не поделаешь, – возразил Кот. – Все мы здесь не в своем уме – и ты, и я!

– Откуда вы знаете, что я не в своем уме? – спросила Алиса.

– Конечно, не в своем, – ответил Кот.

– Иначе как бы ты здесь оказалась?

Льюис Кэрролл

Игорь познакомился с Алисой внезапно и крайне случайно.

Шел третий год его второго брака.

Семейная жизнь напоминала ему дебаркадер на Москве-реке – судно, вроде способное плыть, но вынужденное стоять в определенном месте и выполнять функции ресторана. Тогда они с женой еще проживали совместно в Москве, и Ольга каждый день звонила Игорю поинтересоваться, во сколько он появится дома. Игорь делал голос усталым и остывшим, тихо произносил «не знаю» и воровато ехал по своим делам, никак не связанным с работой. Иногда он специально назначал рабочие встречи в выходные дни, лишь бы сбежать из дома. Чтобы дышать. Чтобы куда-то ехать.

Игорь никогда не носил обручальное кольцо – для этого всегда находилось бесчисленное множество объяснений и псевдопричин. На самом деле ни в первый, ни во второй раз жениться он не хотел.

Хотели женщины, настаивали, смотрели слезными глазами и нежно гладили по плечу, он не выдерживал и сурово произносил: «Ладно, делай все, что хочешь. Меня только в вопросы организации не втягивай. Назови место и время, и я там буду. Но цвет галстука выберу сам». В принципе, какая разница, женат он или не женат. Игорь все равно жил так, как ему хотелось. А для женщин, особенно его землячек, важен статус жены. Несмотря на космополитизм и вроде как демократические взгляды, стоит отъехать от городов-миллионников, как сразу попадаешь в другой мир, где если в двадцать пять лет женщина по каким-то причинам не замужем, значит, что-то с ней неладно. И эти выспрашивания и допытывания, не пора ли уже разродиться потомством, всегда вызывали в женщинах панику и стыд. Обычно к тридцати годам провинциальные девушки уже соглашались на «плохенький, но мой» или «спасибо, что не гей», не брезговали обращаться к местечковым колдуньям за приворотным зельем, хотя, на взгляд Игоря, лучше бы посещали психотерапевта. Но так или иначе он понимал, что для Ольги свадьба – вопрос самоуважения. Собрать сотню гостей, вызвать из Москвы пару попсовых исполнителей, заказать лебедей из роз и всему городу показать: «Я хорошо устроилась по жизни. Я замужем».

Звучит странно, но, целуя Ольгу на свадьбе, Игорь прекрасно понимал, что разведется. Что это далеко не последняя его женщина. Но ему нравилось, когда Ольга светилась от счастья, и если подобное лицемерное сборище – это то, что заставит ее сиять, он будет только рад. А целовать свою женщину – всегда приятно, даже под похабные возгласы «Горько!».

Спустя два года совместной жизни в Москве все действительно стало горько. И Игорь искал удовольствия и радости на стороне.

Как-то пятничным вечером он возвращался в Москву из аэропорта Внуково, куда подвозил своего приятеля, и на Ленинском проспекте увидел голосующую девушку. Игорь всегда любил высоких стройных блондинок с длинными волосами – это было что-то генетически обусловленное. Ну не мог он не заострить взгляд на красивой девушке, а на блондинке – тем более. Его часто обвиняли в незаурядности вкусов в еде, в то время как в плане женщин его предпочтения были банальны и совпадали с увлечениями всех среднестатистических мужчин. Если бы ему сказали, что голосующая на обочине девушка заканчивает университет с красным дипломом, с юношеских лет побеждает на всех возможных олимпиадах и имеет IQ, близкий к IQ Шерон Стоун, Игорь не поверил бы и проехал мимо. Но он этого не знал и потому остановился, чтобы просто подвезти красивую незнакомку, мерзнущую в коротком полушубке поверх обтягивающего платья, оголяющего коленки. И уж точно не собирался очаровываться до потери контроля над ситуацией.

– До Петровки, двести!

– Да не нужны мне твои двести рублей. Запрыгивай, дубак же!

– Только давайте без маньячества, ладно? – Алиса ничуть не боялась подобных мужчин. Она привыкла ездить на такси бесплатно. Чаще всего ее подвозили без всяких денег.

Несмотря на наличие молодого человека, Алиса часто проводила пятничный вечер с подругами в караоке. Она любила подобные вылазки, когда белое вино лилось реками и водопадами и можно было забраться на невысокий столик (так, чтобы не сбить кальян), освободиться от лишних мыслей и горланить попсу, надрывая связки.

Более того, у Алисы со школьными подругами, ныне аспирантками МГИМО, была привычка проводить вечер так, чтобы в итоге не приходилось за себя платить. Обычно исполняя с надрывом и хрипотцой The winner takes it all, заглядывая едва знакомому мужчине в глаза, Алисе удавалось не только закрыть депозит за столик, но еще и получить букет цветов. Она оставляла номер телефона с ошибкой в одной цифре и исчезала прочь. Никакого продолжения фуршета или секса.

– Вы все время посматриваете на мои коленки. Это меня смущает! – отвернувшись к окну, чтобы не расхохотаться во весь голос, произнесла Алиса.

– Не просто же так столько веков подряд женщинам было запрещено оголять ноги. Все карты нам, мужчинам, путаете, – немного смутился Игорь.

– Меня Алиса зовут. – Несмотря на то что она чересчур ярко накрасила глаза и от нее за версту пахло духами с феромонами, Игорю Алиса показалась вполне себе свойской.

– Игорь. Я так понимаю, что в таком виде ты едешь не в библиотеку, и предложить тебе выпить кофе сейчас достаточно неразумно с моей стороны! – Он вел машину в очках и производил впечатление мягкого, интеллигентного человека. Алиса даже подозревала Игоря в наличии докторской диссертации в загашнике. Хотя нет, для ученого как-то все слишком круто. Новая машина, судя по запаху кожи салона, часы Hublot на правой руке и два мобильных телефона: для развлечения iPhone и Vertu как рабочий. Игорь никогда не понимал понтов с Vertu, но партнер по бизнесу Вася каждый год неизменно преподносил ему новую модель на день рождения.

Алиса, несмотря на юношескую и бунтарскую влюбленность в одногруппника, всегда понимала, что, будучи родом из семьи обедневших дипломатов, преподающих в институтах среднего пошиба, ей нужно самой как-то устраиваться по жизни. Перед глазами стояли примеры, которые доказывали, что мужчина должен быть в первую очередь добытчиком, и вся эта история про рай в шалаше – не более чем байка из склепа. Иногда имеет смысл признаться себе в природе своих намерений. Алиса поступила на отделение международного права юридического факультета МГУ не потому, что интересовалась юриспруденцией, а потому, что с одиннадцатого класса очень четко видела свое будущее.

Соседка Таня ловко и играючи выскочила замуж за префекта округа, хотя работала в префектуре всего лишь секретарем, проходя практику на последнем курсе юрфака, и в итоге наладила не только свою жизнь, но и жизнь своих родителей, которые до этого ютились в крохотной двушке в панельной пятиэтажке. Когда, кстати, пятиэтажку снесли, именно Таня помогла Алисе и ее маме получить квартиру в новостройке на улице Обручева. Возможность выручать близких, быть любимой, желанной и в полной финансовой независимости – именно этого Алиса хотела от жизни в свои двадцать три года.

Костя – глупая студенческая влюбленность. Что мог дать ей этот лоботряс? Секс на заднем сиденье автомобиля в пробке? Купить на день рождения плазменную панель в спальню Алисы, чтобы потом подключить приставку? Костя абсолютно не хотел работать, его устраивали субсидии родителей, которые он спускал единолично, не делясь особо ни с кем. Алисе же хотелось сумасшедших подарков, путешествий, приключений, но каждый раз, когда она уже начинала засматриваться на богатых мужчин в ресторанах и ночных клубах, ее страшно тянуло выбраться на свежий воздух, поскорее поймать машину и отправиться спать к Косте под бок. То была юношеская влюбленность: яркая, искренняя, бунтарская. Разумом Алиса понимала, что с ней надо заканчивать и начинать думать о своем будущем, но сердце снова заставляло ее забирать Костю с гулянок и привозить, пьяного, к себе домой, отпаивать горячим чаем и укладывать спать, долго наблюдая, как он посмеивается во сне и шмыгает носом.

Соседка Таня наверняка сейчас бы ее образумила, ее голос твердил в голове: «Не глупи! Смотри, какой хороший мужчина», – и потому Алиса обернулась к Игорю и поинтересовалась:

– А вы петь умеете?

– Разве что «В лесу родилась елочка…», а так мне медведь на ухо наступил.

– Жаль, я хотела позвать вас составить мне компанию в караоке. Если вас, конечно, не смущает, что нас будет три девушки, а вы единственный мужчина.

Конечно, Игорь понимал, к чему клонит Алиса – пытается накрыть поляну для своей компании, чтобы за себя не платить, да еще и домой потом доставили в целостности и сохранности. Но с другой стороны, а почему нет-то? Он может себе это позволить, да и домой не особо тянет.

Алиса в тот вечер действовала по привычной схеме: миндальничала, с особой гордостью представила Игоря подругам, сидела рядом и по сторонам глазками не стреляла. Алиса была услужлива и сговорчива. Не перечила. Смеялась над его шутками звонко и весело. А в конце вечера сняла туфли, забралась на стол и, взяв в руки микрофон, исполнила свой коронный номер, стараясь попадать в ноты легендарного хита группы Abba. В особо трогательные моменты она заглядывала Игорю в глаза, а когда он аплодировал ей, с невиданным актерским мастерством изображала смущение.

Игорь в тот вечер не пил, понимая, что ему развозить всех по домам – Алису, естественно, последней.

– А ты одна живешь? – поинтересовался он, едва высадил последнюю попутчицу возле дома.

– Да. – Алиса расстегнула кожаные ботильоны и положила ноги на приборную панель, развалившись на пассажирском сиденье.

– Зря ты мне это сейчас сказала. – Игорь перевел взгляд на ее коленки.

– Почему?

– Ну, вдруг я сейчас начну напрашиваться к тебе на чашку чая? А ты сама знаешь, чем все это обычно заканчивается.

– А ты будешь напрашиваться?

Игорь отрицательно покачал головой и даже слегка поморщился. Если бы он не сгладил свою мимику последующей ехидной улыбкой, Алиса начала бы думать, что теряет свой шарм и умение соблазнять мужчин.

– А родители твои где? – не унимался Игорь в своем любопытстве.

– Отец живет с новой семьей в Строгино, а мама пару лет назад отправилась покорять Сибирь и теперь работает в Академгородке. Ей там предложили должность проректора, а также руку и сердце. Так что я с начала третьего курса живу абсолютно одна.

– Уже закончила?

– Через месяц магистратуру заканчиваю. Научный руководитель уже расхвалила мои труды. Все госы сданы. Так что я гуляю с кристально чистой совестью.

– А где ты учишься?

– На юридическом факультете в МГУ, и, между прочим, иду на красный диплом.

– Ты лучше об этом при мужчинах помалкивай. Зачем их так пугать. Не забывай, мы боимся умных женщин. Ну все, кажется, приехали. Где твой подъезд?

Алиса направила его по узким проулкам между хаотично запаркованных на бордюрах машин. Игорь оглядел ее двор: высокие панельные дома образовывали квадрат, в центре которого стояли проржавевшие «ракушки».

– Вот здесь останови, пожалуйста! – Алиса принялась обуваться.

– Спасибо за вечер! – Игорь протянул девушке ладонь, чтобы пожать ее руку.

– Ты что, даже не попросишь у меня номер телефона? – Алиса, несмотря на то что изрядно нахлебалась «Рюинара», сильно удивилась, как Игорь мог упустить из вида этот момент.

– А зачем? Мы прекрасно провели время. В следующую пятницу ты поймаешь новую машину, и у тебя будет не менее увлекательный вечер. – Игорь говорил это настолько спокойно, что Алиса начала трезветь от подобного рационализма.

– И ты не хотел бы увидеть меня снова? – От Алисы разило алкоголем. Но Игорь находил и в этом что-то умилительное и шкодливое.

– А какое это имеет значение?

– Подожди, ты сейчас потратил три часа времени, штуку баксов и даже не попросишь у меня номер телефона и не будешь напрашиваться в гости? – Алиса все не унималась и даже немного зарделась.

– Давай так. Я оставлю тебе свою визитку. Если захочешь, пиши и звони в любое время, сам навязываться не стану. Договорились? – Он вальяжно протянул ей карточку, ликуя, что заставил ее оцепенеть от происходящего. – Ну что ты как воды в рот набрала? Скажи уж что-нибудь, а то твое молчание меня пугает.

– Я скажу тебе комплимент: ты самый необычный мужчина из всех, что я встречала, – выплеснула Алиса свое удивление.

– Может, ты просто не по тем местам ходишь?

– Может быть, – согласилась Алиса и чуть пьяной походкой, крепко сжимая в ладони визитку, направилась в сторону подъезда.

– Скажите, пожалуйста, куда мне отсюда идти?

– Это во многом зависит от того, куда ты хочешь прийти, – ответил Кот.

– Да мне почти все равно, – начала Алиса.

– Тогда все равно, куда идти, – сказал Кот.

Льюис Кэрролл

Как бы там ни было, не миновало и сорока восьми часов, как Алиса написала Игорю. Предложила позавтракать воскресным утром.

Костя как всегда где-то пропадал, в холодильнике было шаром покати, а в кошельке – несколько сотен рублей до конца недели. Да и не могла Алиса выбросить из головы действия Игоря, а точнее, его бездействие – не взять даже номер телефона. Мог бы и не звонить, а хотя бы просто соблюсти декорум. Дерзость Игоря, его непоколебимая самоуверенность и спокойствие Алисе были незнакомы. И, как все непознанное, притягивали. О романе Алиса не думала, но заиметь такого человека в друзьях не отказалась бы.

Алиса говорила с хрипотцой, горло было перевязано шарфом и саднило после бурно проведенной пятничной ночи.

– Насморк, и ничего смешного! – процитировала она рекламу, садясь к Игорю в машину. Вместо размалеванной роковой красотки перед ним появилась улыбчивая девушка в светлых легинсах, белом свитере с оленями, едва прикрывающем попу, и меховых наушниках на голове. – Только не говори мне, что я в этом виде похожа на зайца.

– Скорее на кролика. Куда есть поедем? – спросил Игорь. Для него в то время желание женщины было законом.

– Куда хочешь. – Алиса ценила мужскую доминанту.

– Тогда поехали в Питер.

– Поехали! – ответила Алиса, не сомневаясь, что Игорь шутит. – У меня завтра все равно нет учебы.

– Вот и отлично. А у меня как раз с утра там деловая встреча, но она буквально на час, так что к вечеру будем в Москве.

Игорь говорил абсолютно серьезно. В то время как Алиса весело посмеивалась. Даже когда они выбрались на МКАД, это ее не насторожило. И лишь когда проехали Шереметьево, поворот на Солнечногорск и показался указатель «Санкт-Петербург 653 км», до Алисы вдруг дошло, что Игорь говорил абсолютно серьезно, и она направляется в другой город с мужчиной, которого видит второй раз в жизни. Густой молочный туман окаймлял трассу – дорога напоминала тесемку на бабушкином фартуке. Алиса насторожилась.

– Подожди, мы что, правда едем в Питер? – наконец въехала она в суть происходящего.

– Правда едем в Питер, – невозмутимым тоном ответил Игорь.

– И ты не шутил? – Алиса даже чуть подпрыгнула на сиденье.

– Нет. – Игорь до безобразия любил, когда люди воспринимали его серьезные намерения за шутку или сарказм, а потом вот так удивлялись тому, как сами пошли на предложенное.

– И я согласилась? – вслух размышляла Алиса об этой авантюре.

– Ага.

– А если бы я «нет» сказала?

– Мы бы с тобой поехали завтракать в «Пушкин», провели бы день вместе, а потом я отправился бы в ночь в Питер. Терпеть не могу поезда и в радиусе тысячи километров от Москвы всегда передвигаюсь на машине.

– Еще не поздно отмотать назад и выбрать второй вариант? – испуганно пыталась соскочить Алиса.

– А что именно смущает? Ты будешь жить в отдельном номере, продавать на органы я тебя не собираюсь, а завтра вечером ты спокойно окажешься дома. Или у тебя там запертые домашние животные? А может, на плите варится варенье из крыжовника? – предположил Игорь, не понимая, почему в голову пришел именно крыжовник.

Алиса понимала, что вопросом про животных Игорь дарит ей возможность соскочить, но, с другой стороны, не часто же ее везут завтракать в Питер. Это же то, чего она хотела. Приключения и путешествия.

– Нет у меня никаких домашних животных. Но учти, если ты хочешь, чтобы мы еще и пешие прогулки по городу совершали, купишь мне шапку.

– Договорились. Приобретем тебе ушанку с эмблемой МВД. Кстати, насчет обещанного завтрака, мы сейчас будем проезжать Тверь, предлагаю сделать это именно там, если ты, конечно, не боишься маленьких городов. Я знаю там неплохой ресторан.

– С тобой не боюсь. – Алиса снова забралась с ногами на сиденье и что-то мурлыкала в такт музыке, доносившейся из радио.

Около восьми вечера они добрались до Питера. Игорь выполнил свое обещание и поселил Алису в соседнем номере отеля Corinthia с видом на Невский проспект. Выдал двадцать тысяч рублей, чтобы та смогла прогуляться до соседнего торгового центра и купить все, что ей требуется из косметики и белья на ближайшие сутки. Когда Алиса принесла сдачу, он рассмеялся и попросил оставить себе на мороженое. Игоря всегда забавляло, как робко женщины тратили первые деньги, что он им вручал. Он еще не встретил Надю, которая не возьмет у него ни копейки.

– Ушанку купила?

– Нет, ушанку не купила. Зато смотри, что у меня есть! – Алиса радостно достала из пакета шапку с помпоном. – Ну что, пойдем гулять?

– Пошли!

Алисе нравилось слушать рассказы Игоря про детство в Соль-Илецке, про заключенных, что содержатся в «Черном дельфине», про первые бизнес-идеи и про то, как распоряжаться активами. А еще он очень здорово преподносил загадочные исторические байки. Одна история про библиотеку Ивана Грозного и «Книгу бездн», которую Софья Палеолог вывезла из Византии, чего стоила.

– Слушай, я все пытаюсь понять, где же подвох. Ты не напросился ко мне домой, не записал номер телефона, снял мне соседний номер и за всю прогулку так и не взял за руку. – Чтобы задать этот вопрос, Алиса обогнала Игоря, повернулась к нему лицом и пошла спиной вперед, цепко удерживая взглядом внимание Игоря.

– И какие твой мозг нарисовал интерпретации моего поведения? Какие, думаешь, у меня мотивы? – Он иногда придерживал Алису, чтобы та не врезалась ни в кого из прохожих.

– Первый вариант: ты гомосексуалист, возможно латентный. Но он отпадает – слишком часто твой взгляд автоматически останавливался на моих коленках. Второй вариант: я тебе не нравлюсь. Но он тоже отпадает, потому что ты пялился на мои коленки и позвал меня завтракать в Питер. Третий вариант: что у тебя не все в порядке с потенцией. Но тогда тем более ты вряд ли позвал бы меня в Питер, потому что нет никаких гарантий, что я не ворвусь к тебе посреди ночи в номер с трагическим «Мне страшно спать одной в незнакомом городе». – Последнее Алиса произнесла особо жалостливым тоном.

– А как тебе такой вариант: мне просто интересно, постучишься ты ко мне посреди ночи в дверь номера или не постучишься.

– Хочешь взять меня на слабо? – произнесла Алиса и раскашлялась.

– Простудилась, что ли?

– Да нечего было горланить песни в караоке, а потом запивать все это белым вином со льдом. Сначала думала, что просто голос сел, а сегодня еще и насморк прибавился.

– Может, хватит тогда гулять, и выпьем по глинтвейну в фойе отеля? – предложил Игорь.

– Давай.

Алиса, когда пила красное вино, всегда нервничала, что ее губы покрасятся в фиолетовый, а потому каждые пять минут смотрелась в столовые приборы и проверяла свой внешний вид.

– Ты классная! С тобой правда очень легко! – не мог нарадоваться Игорь Алисе. Она не ныла, соглашалась на авантюры, умела слушать и не перебивала, даже если он нес полную околесицу.

– Ты тоже классный! Правда, я тебя совсем не понимаю. – Алиса снова отхлебнула глинтвейна и посмотрелась в рукоятку десертной вилки, как в зеркало.

– Так это же здорово! Представляешь, как скучно, когда просто и понятно?

– Есть такое дело. Слушай, ты же все равно в голове строишь какие-то прогнозы. Как думаешь, постучусь я к тебе сегодня посреди ночи или нет? – Алиса смотрела на него исподлобья и грела ладони о горячую чашку с глинтвейном.

– Тут, как и с возможностью встретить динозавра на Красной площади, пятьдесят на пятьдесят: или постучишь, или не постучишь.

– Да ну тебя! Пошли спать, может? Тогда скорее узнаем. – Если честно, Алисе просто хотелось прилечь: то ли от алкоголя, то ли от низкого давления в Питере у нее кружилась голова.

Спустя минут сорок Алиса постучалась к Игорю, однако вовсе не потому, что решила устроить рандеву и подарить ему многочасовые ласки. Дело было в том, что она горела и пылала, что говорило исключительно об одном: у нее жар. Она показалась на пороге его номера в шелковой пижаме, которую приобрела на деньги, что Игорь ей выдал, и выглядела вполне симпатично, однако красные щеки и задумчивый вид его насторожили.

– Как-то мне нехорошо. Можешь потрогать мой лоб? – Алиса прошла к нему в номер и забралась под одеяло.

Игорь дотронулся губами до ее лба, сразу же позвонил на ресепшн и попросил градусник. 38,6.

– Хорошо мы погуляли. И что мне с тобой делать? – Он укрыл Алису вторым одеялом, которое принес из ее номера, и сел возле нее на край кровати.

– Любить и кормить вовремя, – цитировала Алиса Чеширского кота из нетленного произведения Кэрролла.

– Давай лучше для начала вызовем доктора.

Врач из международного медицинского центра был в отеле через тридцать минут, осмотрел горло, послушал, нет ли хрипов в легких, и вынес вердикт: ОРВИ.

– Снимайте штаны! – приказал он Алисе.

– Зачем?

– Сделаю укол, чтобы сбить температуру. – Врач достал шприц и уже запустил иглу в ампулу с лекарством.

– А нельзя без укола? – Она забралась с головой под одеяло.

– Алис, ты что, боишься уколов? – рассмеялся Игорь.

– Боюсь, – высунула она нос из-под одеяла, – поэтому, когда мне будут делать инъекцию, я сожму твою руку до синяков.

– Да пожалуйста, только обещай не кусаться, – согласился на экзекуцию Игорь и еле сдерживал хохот, когда Алиса вгрызлась зубами в подушку.

– Я вколол анальгин-димедрол, так что минут через пять начнешь потеть, а через двадцать будешь сопеть как сурок, – успокоил ее врач.

– Боюсь, мы даже поцеловаться с тобой не успеем, – виновато посмотрела она на Игоря, – но для протокола: я все-таки пришла! – Алиса прощебетала это, заворачиваясь в одеяло. Она уткнулась в подушку, а рукой схватила Игоря за указательный палец и в таком положении уснула.

Когда Алиса открыла глаза, Игоря уже не было – он не стал ее будить, уходя на переговоры. Она чувствовала себя намного лучше, чем накануне. Все-таки 37,2, которые показывал градусник, это не 38,6.

Игорь вернулся, когда Алиса уже час как бодрствовала. Он сразу же сунул ей в руки пакет из ресторана, где находились фруктовый салат и травяной чай с медом и лимоном.

– Прости, что я испортила нам всю поездку! – грустно извинилась она.

– Да перестань, ничего ты не испортила. Зато будет что вспомнить. Не каждый же день ты спускаешься позавтракать, а оказываешься в другом городе, где проводишь ночь с мужчиной, которого едва знаешь, да еще с тебя снимают штаны и делают болючий укол. Согласись.

– Ты теперь никогда мне не позвонишь и не позовешь завтракать? – уткнулась она носом в его плечо.

– Солнце, а я тебе и не звонил. Да и завтракать меня, кажется, ты позвала.

– Вот ты негодяй! – Алиса ткнула пальцами ему между ребер.

– Даже не буду с этим спорить! Ну что, в Москву возвращаемся или ты хочешь еще поболеть в Питере? – поинтересовался Игорь.

– Да нет, нужно возвращаться. И спасибо тебе за пятницу и за поездку! Ты будешь мне звонить?

– Конечно, буду! Ты сомневалась? – Игорь попытался поцеловать Алису, но она увернулась.

– Так не взять у меня номер телефона – это ход конем?

– Шах и мат. Я тебя сделал! – иронизировал он над ситуацией.

* * *

А потом они вернулись в Москву, Алису начала мучить совесть и хотелось к Косте. За те два дня, что она провела в путешествии из Москвы в Петербург и обратно, Костя ни разу не поинтересовался, где она, вяло отвечал на сообщения и вообще прекрасно себя чувствовал на даче у родителей. Хоть бы поревновал. Хоть бы раз взбесился, что Алиса черт знает где куролесит. Так нет, он был настолько в ней уверен, что даже на миллисекунду не допускал возможности, что она может ему изменить. Все-таки с первого курса вместе.

Алиса стала переживать, когда Костя пропал на всю следующую неделю, а под выходные написал ей странное сообщение: «Кот, мне нужно какое-то время побыть одному и прикинуть, что к чему. Ты четко видишь свое будущее, я – нет. И не хочу давать тебе каких-то обещаний, именно поэтому я решил взять тайм-аут». Встретиться и поговорить с Алисой он отказывался. Та мучилась и плакала, не зная, где искать утешения, сидела на форумах самоубийц, спрашивала совета у «Яндекса» и «Гугла» и глотала все успокоительные таблетки, которые только продавались без рецепта, пока в какой-то момент не собралась с мужеством и не отправилась к Косте домой – поджидать его у подъезда. Ей было нужно просто посмотреть ему в глаза, понять, что случилось такого страшного и ужасного, что проведенные вместе четыре года вдруг стали для него не важны, и он пошел дальше. Без нее. Возможно, с кем-то.

Алиса вошла в притихший двор. Мелкоклашки уже разбежались по своим домам, воздух от зимнего холодного заката стал оловянно-тяжелым. От мусорных баков, видимо, уже затушенных, чуть тянуло едкой гарью. Снег хрустел под косолапыми прохожими, похожими своей укутанностью и усталостью на пингвинов. Старичок с косматыми бровями предложил Алисе войти в подъезд:

– Вы чего возле подъезда топчетесь? Холод-то какой. Подождите внутри, коль так надобно.

– Да нет, я тут обожду, спасибо, – ответила Алиса, переминаясь с ноги на ногу.

– Как знаешь, если что, набирай восемьдесят первую квартиру, чаем напою.

Зажглись фонари. Как будто дедушка Морозко начал свой рейд волшебства и сейчас превратит грубого коршуна и хама обратно в ее доброго Костю. Алиса сама была как из сказки, с хрустальными глазами-льдинками, холодными пепельными волосами и фарфоровым цветом лица. Она могла бы сойти за Снежную королеву, но всегда теплое тело выдавал ее человеческую природу.

Алиса вдруг вспомнила, как на лекциях Костя рисовал в ее тетрадях шаржи – «Алиса спящая», «Алиса кашу поедающая», «Алиса сонно-гневная», и улыбнулась. Забыв про холод, достала из сумки «Финансиста» Драйзера и принялась читать под фонарем, чтобы хоть как-то скоротать время, тягучее, как смола. Алиса зачиталась и даже не заметила, как мимо нее в сторону парковки проскользнула Костина машина, а спустя минуту к подъезду подошел и сам Костя, никак не расположенный к беседе с подругой дней студенческих.

– Ну и какими судьбами ты тут?

От Костиной грубости Алисе вдруг стало очень страшно.

– Костя, ты можешь просто объяснить мне, почему? Назвать причину. Ты понимаешь, как это больно, когда вот так… без объявления войны, отложенные встречи, неотвеченные сообщения, невзятые трубки?

– Ну, Алис, не хотел я ни с кем общаться, бывают такие периоды. Неужели так сложно войти в положение и понять?

– А сказать? Просто сказать нельзя? Обязательно игнорировать? Плевать, что я волновалась? – Алиса взяла его за воротник куртки, а потом принялась застегивать молнию. Она все время переживала, что Костя может простудиться. Однако почему-то всегда простужалась сама.

– Ты прекрасно знаешь: случись что, тебе доложат первой.

– Кость… ну не ври ты мне спустя столько лет… Скажи, что не так. Только честно. Я же не уйду, пока ты мне не объяснишь.

– Ты слишком честная и слишком верная. И с тобой неинтересно. Это на ваших бабских тренингах, куда вы вечно с телками ходите, рассказывают, что женщина должна быть верной, надежной, служить мужчине. Дышать маткой или чем там у вас еще принято? – кипятился Костя, ощущая себя прижатым к стенке. – Да ни хрена подобного, Алис, мы в других влюбляемся… У нас башню сносит от взбалмошных и ненадежных, мы им прощаем измены и давимся слезами.

– Ты меня никогда не любил? – испуганно спросила Алиса.

– Кот, я тебя любил и сейчас где-то люблю. Но больше как друга, наверное. И да, я влюбился.

– Лжец! Так сложно было сказать мне правду? Что встретил кого-то?

– Да блин, Алис, я не уверен. Понимаешь, до сих пор не уверен. – Костя виновато отводил взгляд.

– В ней или в том, что я тебе нужна?

– В ней и в том, что ты мне нужна, тоже, – сознался Костя.

Так отхлебнула и Алиса своего девичьего горя. Спустя час после беседы с Костей сердобольный консьерж протянул Алисе носовой платок. Она, в светло-кофейном платье, сидела у входной двери прямо на грязном полу. И у консьержа еще долго звучали в ушах крики исполосованного сердца: «Костя! Я тебя никуда не пущу!», совсем истошное «Не уходи!» и его нелепое и жалостливое: «Кот, ну прости меня…»

Это «Не уходи!» будет звучать эхом в ее голове еще много лет.

Зарываться лицом в его волосы, орошать родинки слезами. Целовать запястья, пахнущие кем-то чужим. Задувать свечи, представляя, что она ветер. Загадать желание, чтобы звезды падали бесконечно. Добавить трагизма в и без того мутный сериал едким комментарием. Читать кому-то мораль, как можно не читать «Двенадцать стульев». Не читав. И не считав, правда ли их было двенадцать в кабинете английского. Решить выучить иврит и не сдвинуться дальше фалафеля и любовников-евреев. Попросить у Деда Мороза глобус. Вспомнить, что его не существует… и попросить кого-то другого… А потом случится странное и местами даже страшное: Алисе перестанет быть больно. Уйдет это ощущение – что кто-то водит солонкой над открытой раной и царапает болячки опасной бритвой. Выздоровеет, вылечится, очнется. Глаза только потускнеют. Но это поправимо – линзы и пара бокалов белого вина. Пока же ее раздирало от боли.

Самым сложным было истребить в своих мечтах маленьких Кость и Алис – они-то вроде ничем не виноваты, кроме того, что Алиса их так ярко и подробно прорисовала у себя в голове. Бернского зенненхунда, что она в мыслях поселила вместе с ними в трехэтажном доме, можно усыпить или отдать соседям, недвижимость продать, но вот Костики и Алисочки – с ними-то расставаться больнее всего.

Он не оправдал ее ожиданий. Хотел ли он этим сломать Алисе жизнь? Нет, он об этом не думал и плохого не желал. И в свое время искренне рассматривал вариант появления Костиков и Алисочек. Просто в жизни так иногда бывает, что предновогодняя поездка в «Атриум» заканчивается знакомством. И рушатся все планы. И гибнут маленькие карапузы в светлых и наивных девичьих мечтах.

А потом приходят сребролюбие и корысть. Сребролюбие – не жажда денег и безопасности, а тяга к ощущению своей ценности. Алисе страшно хотелось, чтобы Костя увидел ее в роскоши. Это бы доказало ему, что она любима. Любима кем-то еще – сильнее, чем мог позволить себе Костя.

А корысть – это когда просчитываешь шаги, чтобы не угодить в пропасть. Ведь одной ногой Алиса там уже была. Когда наелась снотворного, после того как Костя ее бросил, но почему-то не умерла. Проснулась через двадцать часов живая, бледная, с больным животом и пониманием, что Кости больше нет. А от нее осталось полчеловека.

«Ты берешься за молнию вместо ответа – значит, ты не прав».

Лукиан

Не прошло и месяца, как Алиса увидела Костю с другой. Она была тучная, мутная, дерзкая, курила и хамовато одергивала Костю, если тот начинал дурачиться. Алиса стояла возле входа в первый гуманитарный корпус МГУ в ожидании научного руководителя и заметила, что Костя, кого-то обнимая, направляется к своей машине. Алиса мигом выскочила под снег с дождем и бросилась вслед за ними. Ей страшно хотелось посмотреть на свою соперницу. Брюнетка с аккуратным каре, одетая по-пацански, что Костя вообще в ней нашел?

Так странно. Он открывает для нее дверь машины, в то время как Алиса всегда забиралась сама. Наверное, ее он теперь называет «котом»… Несколько минут Алиса стояла не шевелясь, иногда смахивая мокрый снег с ресниц, и разглядывала, как Костя со своей девицей целуются, пока прогревается машина. Чем она лучше? Вот чем?

Алиса была страшно рассержена на Костю.

Она вбежала в квартиру мокрая, взъерошенная. И принялась метаться из угла в угол – скидывая с себя вещи и пиная их, стряхивая с руки браслет, который никак не поддавался ее желанию расстегнуть, пока наконец не забралась в пушистый банный халат мятно-фисташкового цвета и не свернулась крохотным комочком в кресле. С темными, будто чернильными, пятнами под глазами от размазавшейся туши, с опухшими от слез губами и чуть дрожащими пальцами… Алисе стало жаль, что она никогда не курила. Наверное, это помогло бы.

В тот вечер Алиса казалась себе настолько маленькой и ничтожной, что не понимала, как ее вообще не раздавило. Ей даже на секунду представилось, что она сидела мухой или комариком на Костиной руке, пока тот не занес ладошку и не прихлопнул… Алисе, правда, в этом страшном представлении удалось просочиться между его пальцев и, обиженной, улететь прочь.

Она стала лишней, балластом, и Костя просто от нее избавился. Нашел замену, которая с ней и рядом не стояла. Удушливые слезы подступали к горлу, но ровно там же они и останавливались. Ком, который ни проглотить, ни выплюнуть.

В Алисе всегда умудрялись сожительствовать две сущности: сказочная, воздушная, влюбленная девочка и… властная, коварная, манипулирующая интеллектуалка, знающая себе цену и понимающая, что грустить – это как минимум не рационально, Снежная королева, в руках которой даже горячий шоколад стыл и превращался в блюдо, которое подают холодным, а именно в месть.

«Я соскучилась и не могу уснуть… или я не могу уснуть и соскучилась… или я просто соскучилась. И это никак не связано с тем, что я не могу уснуть. Выбирай тот вариант, который больше нравится».

Отправлено. Доставлено. Прочитано.

Телефон показывал, что Игорь пишет ей ответное сообщение. Судя по тому, что сообщение она получила спустя минут пять, после того как на экране высветилось «печатает…», ответ дался Игорю не с первого раза и он неоднократно стирал и перенабирал свое послание, которое в итоге заключалось в двух словах и одном предлоге: «К тебе приехать?»

Алиса крутила телефон в руках. Писала «да» и «нет» попеременно. Быть одной и обнимать подушку? Или с кем-то? А если Костя одумается и приедет к ней посреди ночи??? Пусть увидит, что она не будет ждать его вечно. Пусть знает, что упустил. Пусть локти кусает. Пусть хотя бы… когда станет проезжать мимо… у него будет покалывать где-то между ребер. Даже этого Алисе было бы достаточно. А еще ей очень хотелось чувствовать себя нужной и ценной.

«Что привезти? Ты знаешь, я сто лет не был у женщин в гостях и уже не в курсе, с чем принято ходить в гости, так что дай наводку».

«Арбуз», – привычно ответила Алиса и улыбнулась.

Она всегда просила привезти ей арбуз вне зависимости от времени года.

Помнится, Костя объехал не одну «Азбуку вкуса», чтобы найти ей арбуз в начале марта, когда у них только завязывался роман. Ни один мужчина еще не сказал Алисе: «Ты что, с ума сошла? Арбуз посреди зимы». Нет, все исправно исполняли эту ее прихоть. И Снежная королева внутри нее ликовала.

Успокоившись, Алиса собрала с пола вещи. Те, что были чистыми, аккуратно повесила в шкаф, остальные убрала в корзину для грязного белья. Спонжем спрятала «глаза панды», припудрила верхнюю губу, надела длинный шелковый халат-кимоно в пол…

Игорь – значит Игорь.

Тем более антипатии он у нее не вызывал. Да, вряд ли она поставит звонком на него песню «Близкие люди», что звучала на Костю, минорно-пряными нотками и словами «Плести косы из дождя для тебя… мне ничего не стоит…», доносившимися из сумки. Но было в Игоре то, что вполне симпатизировало Алисе: он был добрым, о чем ни попроси – все сделает, но главное, он смотрел на Алису как на королеву, и не важно, снежную или просто. Собираясь заплести локоны в небрежный пучок, она заметила, что волосы насквозь мокрые, и поспешила в ванную комнату. Но, достав фен из ящика трюмо, вдруг вспомнила историю более чем десятилетней давности, мигом сбегала в прихожую и, чтобы точно хоть несколько дней не возвращаться в состояние избитой собаки, написала гелевой ручкой на запястье «Юпитер».

Наперевес с арбузом Игорь выглядел достаточно нелепо, но трогательно. Он с полчаса упрашивал продавщицу принести со склада «целиковый» арбуз, а не подсовывать ему пластиковый лоток с заветренными кусочками. В итоге та разбудила сонного грузчика и отправила искать арбуз, попросила даже простучать каждый из возможных на зрелость и спелость.

Щеки Игоря были холодными – с мороза. Он никогда не носил шарфов, шапок и перчаток. Мать говорила, что он полысел из-за лени купить нормальную шапку. А для Игоря слова «шапка» и «нормальная» не укладывались в единый смысл. Ну не шли ему головные уборы. В них он похож на колобка.

– А у тебя уютно, – оценил увиденное Игорь.

– Это все благодаря светильникам. – Алиса была стопроцентно уверена, что именно освещением можно подать себя наиболее выигрышно, и потому тщательно выбирала торшеры с теплым и мягким светом и обязательно режимом полумрака. – Тапочки дать?

– Давай. – Игорь повесил пальто на косолапую кованую вешалку и с нескрываемым любопытством заглянул в гостиную, на кухню и только потом в спальню, где увидел горящий ночник и несколько зажженных свечей. Свечи были крупные, молочно-белые, высотой по колено и стояли прямо на полу без всяких подсвечников и подставок.

– Не боишься пожар устроить?

– Ты же, если что, вынесешь меня на руках?

– Нет, буду тянуть за пятку и задевать твоей головой дверные косяки, – отшутился Игорь.

Полумрак нарисовал силуэт с затушеванными контурами. Алиса проявила инициативу и сама приблизилась к Игорю вплотную. Клин клином вышибают, крутилось у нее в голове, но что такое клин, она никак не могла вспомнить. Перед глазами рисовался клин журавлей, пролетающий над городом Клин, а нужное значение из недр памяти никак не поднималось. Губы Игоря были сухими и холодными, как и ладони.

Когда Игорь целовался, он придерживал голову Алисы двумя руками, как будто боялся, что она выскользнет из его объятий. Испугается или просто решит отомстить ему за не взятый в самом начале номер телефона. Ее голубые глаза были хрустальными, губы горячими, в конце каждого поцелуя она сначала улыбалась и лишь потом открывала глаза.

– Только не забирайся холодными ладошками мне под халат! – Алиса взяла руки Игоря и начала согревать их дыханием.

– Просто-таки сказка про Кая и Герду! – Игоря умиляло, как Алиса это делает. Жест вроде эгоистичный, она попросту не хотела, чтобы он дотрагивался до нее замерзшими пальцами, но то, как она дышала на его руки, выглядело проявлением тотальной заботы. Игорю нравилось в женщинах уважительное и покладистое отношение к мужчине. Когда он, царь и бог, покровительствует, принимает решения, а она, женщина, греет ему руки дыханием, приносит чай в кровать и не докучает лишними вопросами. «Если бы все женщины были такими удобными и услужливыми, а главное, красивыми, как Алиса», – пронеслась стрелой мысль у него в голове.

Когда Алиса убедилась, что руки Игоря согреты, она приложила его большой и указательный пальцы к своим губам, а поцеловав их, стала наклоняться назад таким образом, что его рука соскользнула на ее подбородок, потом на шею и дальше, вниз, на грудь, пока наконец Игорь не распахнул халат, который и не был застегнут, а его полы Алиса аккуратно и незаметно придерживала локтями.

От дыхания в ухо Алисе стало щекотно, и она улыбнулась. Сам Игорь ее не возбуждал, но и противен не был. Ее цепляло, как сильно она возбуждала его.

Игорю нравилось начинать, будучи сверху. Желательно еще, чтобы женщина лежала не двигаясь, с открытыми глазами, закинув руки назад, а он одной рукой вжимал бы ее запястья в кровать. Так случилось и с Алисой, но в самый ответственный момент Игорь приблизил ее руку к лицу, чтобы разобрать надпись гелевой ручкой, и произнес:

– Что значит «Юпитер»?

* * *

Когда Алиса была ребенком, ее мама периодически с кем-то съезжалась, а свою однушку сдавала. Потом с этим же кем-то она разъезжалась (не могли ужиться два интеллигента на одной площади, веровалось ей) и возвращалась обратно. Алиса несколько раз пробовала пожить у отца, но решать задачи по тригонометрии в одной комнате с грудным ребенком, которым очень быстро после развода обзавелся отец, оказалось еще тяжелее, чем слушать вечные споры мамы со своими сожителями о высоком и великом.

От одного из них Алиса узнала выражение, которое во многом изменило ее отношение к жизни.

И звучало оно достаточно просто: «Юпитер, ты сердишься, значит, ты не прав».

Все было проще пареной репы. Алиса едва достигла полового созревания и крутилась в ванной комнате, суша волосы феном и изучая, не проступила ли грудь на ребрах.

День явно не задался. Сначала волосы засосало в решетку фена, а когда Алиса с визгом начала вытягивать фен из сети, тот упал ей на ногу. Она раз его пнула. Два. В конечном итоге она колотила феном о дверной проем, пока не услышала:

– Юпитер, ты сердишься, а это значит, ты не прав! – Очередной отчим Алисы отвлекся от газеты «Вечерняя Москва», притушил сигарету и поправил очки в прозрачной оправе.

– При чем тут Юпитер?

– Да была такая история, что спорил Прометей с Зевсом, которого древние римляне называли Юпитером, и когда тот занес стрелу как последний аргумент, Прометей сказал: «Ты сердишься, значит, ты не прав». Что тебе сделал фен?

– Он засосал мои волосы и упал мне на ногу.

– Но он был у тебя в руках. Ты кривлялась с ним и ты же потом уронила его на ногу.

– Да нет же, фен упал.

– Когда-нибудь, Юпитер, ты все поймешь. – Дядя Сережа отправился на кухню и поставил тяжелую медную турку на электрическую конфорку. Кофе тихо побулькивал, пока дядя Сережа шуршал газетами и нарезал сыр маасдам толстыми кусками. Алиса не выдержала и зашла на кухню. Расположилась рядом с отчимом на угловом диване с бархатистой обивкой (типичная обстановка кухни советских времен) и все мешкалась, как бы завести диалог, при этом не показав ни своей заинтересованности, ни своего расстройства.

– Алиса, ну что у тебя за вопрос? Давай задавай. – Дядя Сережа даже отложил в сторону газету и с любопытством закурил.

– Ты же понимаешь, дело не в фене…

– Я-то понимаю. Хорошо, что и ты теперь это понимаешь. Повторяю вопрос: что случилось? – Он выпускал ровные аккуратные колечки дыма, которые всегда гипнотизировали Алису.

– Борька из седьмого «А» меня бросил. И теперь дежурит в паре со Светкой. Хотя я и симпатичнее, и учусь лучше, и всегда, если у нас контрольная на первом уроке, а у него только на втором, решала свой вариант под копирку.

– А он, гад, не оценил? – Дядя Сережа говорил спокойно, однако некая добродушная усмешка прослеживалась.

– Так точно. А я его так любила…

– Мир не для того, чтобы соответствовать твоим желаниям и взглядам. Он просто такой, какой он есть. Любить за что-то невозможно, вопреки чему-то – да… но за что-то – никогда.

– Но ведь почти все люди в мире по парам. Они же как-то любят друг друга? – допытывалась Алиса.

– Очень часто это не любовь. Это просто одному страшно.

И Алиса вдруг поняла, что никакого Борьку она не любила… И черт бы с ним, с циркулем, что она ему одолжила, да и контрольные под копирку не требовали иезуитских вывертов.

– Мам, а почему ты рассталась с дядей Сережей? – поинтересовалась как-то Алиса у матери.

– С ним было абсолютно невозможно жить.

– Но он же так умен, образован и интересен.

– Вот именно поэтому жить с ним было категорически невозможно.

Дядя Сережа, как оказалось, о Юпитере любил говорить неспроста. С начала девяностых он относил себя к масонам Великой Ложи России, однако в 2001 году случился раскол, и он примкнул к ложе-отщепенцу «Юпитер № 7». Однако при Алисе всегда высмеивал теорию заговоров и, когда та озвучивала услышанную в школе историю о всевидящем оке, изображенном на банкнотах вроде доллара или гривны, свое слушание истории сопровождал снисходительной улыбкой. Даже будучи масоном, дядя Сережа веровал, что все беды человечества от усложнения, и выступал ярым адептом теории «чем проще – тем проще».

* * *

– Зачем ты написала на запястье «Юпитер»? К чему это? – повторил свой вопрос Игорь.

– Можно у меня будут маленькие тайны? Должна же быть в женщине какая-то загадка.

– Кто ж тебе запретит… – Игорь поцеловал ее прямо в надпись. Алиса попыталась представить себе, умеет ли Игорь сердиться, и если да, то как он это делает. В голову ничего не приходило. Теперь Алиса поняла, что именно имел в виду преподаватель по философии на лекциях о распространении буддизма.

– Увези меня на край света. Кажется, ты единственный, с кем я сейчас хочу исчезнуть, – вдруг выронила Алиса слова, будто бусинку из ладони.

– Что-то случилось? – получила она в ответ логичный вопрос.

– Нет, просто поняла, что хочу исчезнуть. Именно с тобой.

– Куда ты хочешь? – Игорю стало проще, когда перед тем, как пустить его в себя, Алиса закинула удочку, пытаясь определить свою ценность. И цену.

– В Италию. Не поверишь – никогда не была в Италии, – посетовала она.

– Дашь мне утром свой загранпаспорт, поедем через пару недель, – легко согласился «сбыть» ее мечту Игорь.

– Ты серьезно?

– А почему нет. Как так… двадцать три года и никогда не была в Италии? Непорядок.

Когда Алиса смотрела Косте в глаза, ей казалось, что в них отражается Вселенная… что в них можно прочесть тысячу и одну сказку, полетать на космическом корабле и выучить хинди с урду, и что Италия тоже была там… а теперь она увидит ее воочию.

После того как Игорь согласился отвезти ее в Италию, что-то внутри Алисы перещелкнуло, и ей захотелось заняться с ним сексом – не столько из благодарности, сколько из-за того, что она действительно вошла во вкус: Игорь был уже не просто незнакомым мужчиной на десять лет ее старше, он лежал на ее кровати с табличкой «Сбываю мечты». Вместе с Игорем рядом лежали далекие страны, красочные пляжи Калифорнии, крохотные улочки Чинкве Терре, кружащие голову виды городка Эз на Юге Франции, те чудеса и радости жизни, о которых Алиса мечтала. Грань, которую ей было боязно переступать, вдруг стерлась. Она даже целовать его стала иначе – глубже, проникновеннее. В сексе Алиса любила положение, при котором было удобно смотреться в зеркало и не обязательно на мужчину. Игорь, прищурившись, лежал довольный и, будучи агрессивным атеистом, все время приговаривал: «Господи, девочка, как же хорошо…»

И они заснули. Алиса – от усталости и переживаний, а Игорь – просто.

Забавно, Алиса не догадывалась, что у Игоря есть законная жена, двухэтажная квартира и кот по кличке Руфус. Игорь даже не подозревал о Косте. И самое забавное, для их отношений не было никакой разницы, была ли жена, был ли другой мужчина, потому что все это не имело ни смысла, ни влияния. Не измена рушит отношения, а лишь факт узнавания о ней. И хороши не те, кто не изменяют, а те, кто хитры и не попадаются. Жестоко, но истина.

Алисе снилось, что они прилетели в Пизу, взяли напрокат красный «Фиат» и двинулись в сторону Форте-деи-Марми. Правда, почему-то с Костей, а вовсе не с Игорем…

По сравнению с простушкой женой Алиса была для Игоря диковинной амазонкой, загадочной странницей с острова Гозо, роковой обольстительницей вроде куртизанки Дианы де Пуатье. С ней, с одной стороны, хотелось по-мужски совладать, где-то взяв грубостью, где-то напором, с другой стороны, ее же хотелось увидеть выгибающейся и извивающейся от удовольствия, а потом уже превратить из Снежной королевы в мурлыкающее создание, что готово тереться возле ноги. От Алисы пахло духами, маслом для тела и ментоловыми леденцами. Она эпилировала даже руки, и потому кожа ее была настолько мягкой, что блестела в темноте. Пальцы по ней в прямом смысле слова скользили.

Некоторые женщины – это как пробежать марафон: полгода готовишься, потом летишь куда-нибудь в Стокгольм или Амстердам, надеваешь профессиональные беговые кроссовки, достигаешь поставленной планки, возвращаешься домой и перестаешь бегать по утрам. Ты добиваешься своей цели.

Любое достижение цели начинается со слов: «А не фигово было бы». И продолжается: «Интересно, а я смогу ее получить?» Так и Алиса изначально была для Игоря: а не фигово было бы получить такую. Уходить от жены он не собирался. Что-либо менять в своей жизни ради Алисы – тем более. Ее не устроит та жизнь, которую он может ей предложить. И чаще видеть его, живи они вместе, все равно не получилось бы. Его и жена-то далеко не каждый день видела, когда они жили в Москве.

Между Алисой и Игорем была пропасть: они росли и взрослели в параллельных мирах: он – в простой семье в крохотном городке Соль-Илецке, а она…

Алиса родилась в семье категории «альфа»: породистые альфа-самец Антон и альфа-самка Галя нашли друг друга в кулуарах МГИМО и продолжили знакомство в «Метле» на Калининском. Антон носил джинсы и очки-хамелеоны, а Галя – дубленку, которой завидовали даже генеральские жены. Она изучала международное право, он – международные отношения, зимой они ездили кататься на горных лыжах в Баксанское ущелье и в гостинице «Чегет» зачали Алису. Дело было в конце третьего курса. Пришлось жениться. Родители хорошенько снабдили их «чеками» и заранее одели Алису на первые пять лет. Им даже не нужны были контакты фарцовщиков.

Мать Алисы происходила родом из семьи уважаемой, бывшей на хорошем счету у партии, правда, уж слишком многодетной – даже для советских времен. В трехкомнатной квартире на Саввинской набережной обитали Галя, четыре ее брата и две сестры-близняшки, родители-дипломаты и бабушка с дедушкой. Все бы ничего, но старшие братья женились один за другим, и отец только и успевал, что выпрашивать у государства для них однушки-двушки в спальных районах.

Понятное дело, что о комнате для Гали речи идти не могло.

Антон же, напротив, был единственным сыном первого секретаря горкома партии. Они жили преимущественно за городом – в Барвихе, на правительственной даче. В институт Антона возил водитель. В его спальне стоял видеомагнитофон, и он часто зазывал сокурсниц на просмотр новой порнухи, которую ему поставлял двоюродный брат, работающий в ФРГ. Нужен ли был Антону ребенок? Прозвучит удивительно, но да. Нужна ли была ему жена? Вряд ли (хотя до 1989 года он не собирался официально разводиться, остерегаясь, что семейное положение «разведен» может негативно сказаться на его карьере дипломата).

Когда дело подошло к разводу, родители Антона подарили Гале квартиру в пятиэтажной хрущевке с торцом, выложенным бордовой плиткой, и тесными подъездами, недалеко от МГИМО, чтобы та смогла найти ясли для Алисы и все же защитить диплом. Квартира была крохотная, однокомнатная, чуть больше тридцати метров, кухню Галя переделывала несколько раз, чтобы приспособить пространство под детское кресло так, чтобы ребенок, падая, не угодил на плиту или в кастрюлю.

Но было в этой самостоятельной жизни с ребенком в однокомнатной квартире что-то волшебное. После жизни в семье-муравейнике эти одиночество и тишина, даже с низкими потолками и в доме без лифта, где любой чих расходится эхом по всем этажам, были радостными и удивительными. Галя вдруг поняла, как это здорово – быть одной, не есть по расписанию (вся семья никогда не обедала в одно и то же время, потому что за столом не хватало места), а тут ванна – когда левой пятке вздумается, свет можно включить посреди ночи и телевизор смотреть, не согласовывая ни с кем канал. Фантастика. Да и соседка по лестничной клетке оказалась женщиной милой и сердобольной и пару раз в неделю забирала Алису сначала из яслей, а потом из детского сада, пока Галя налаживала свою личную и научную жизни. Когда Алисе исполнилось четыре года, ровно в ее день рождения Галя защитила кандидатскую и стала преподавателем международного права. Родители Антона помогли ей устроиться на юридический факультет московского университета и подсуетились с публикациями. «Девочка моя, запомни: нельзя вот так, прокружиться три раза вокруг своей оси и остановиться, нужно всегда… всегда идти дальше… всегда стремиться стать номером один, а став примой – ставить новые цели… Ах, Алиса, ты же не знаешь, что такое прима…»

Алиса смотрела на мать непонимающими синющими глазами и знала: ее мама – самая красивая на свете, а умная она или нет – это же было тогда неважно… Доброта, мягкая кожа рук, голос бархатистый и абсолютно не тревожный, снегопад за окном, елка в углу комнаты. «При чем тут кандидатская диссертация? Неужели это так важно и так нужно для счастья?» – думалось тогда Алисе. Но слова матери отложились в памяти и никогда не давали расслабиться.

Обиднее всего было то, что, хотя ей и удалось сорвать несколько крупных кувшинок, до самых красивых она дотянуться не смогла.

«До самого красивого никогда не дотянешься», – сказала наконец Алиса со вздохом досады.

Льюис Кэрролл

Рассветы той зимой были скомканные, поздние и кровоточащие. После переезда из хрущевки Алиса очутилась на двадцать втором этаже панельного дома на улице Обручева. Окна выходили удачно: можно было заглянуть между соседних домов и увидеть далекий горизонт, снижающиеся возле окружной самолеты, приземляющиеся во Внуково, вереницу машин на Ленинском проспекте.

На холодильнике Алисы висела фотография газели и льва с подписью: «Когда восходит солнце, газель знает, что надо бежать, иначе ее съест лев. Каждое утро, когда восходит солнце, лев знает, что надо бежать, иначе он умрет от голода. Неважно, кто ты, газель или лев, когда восходит солнце, надо бежать».

Алиса тоже всегда знала: надо бежать. Ибо the winner takes it all.

– Я решила поступать в аспирантуру… – выпалила Алиса, когда Игорь в самом начале девятого субботним утром застал ее за учебниками на кухне. Спустя пару часов, как они легли.

– Это отменяет секс и утренний завтрак? – Он только вышел из душа, завернувшись в Алисино розовое банное полотенце, и смотрелся довольно курьезно.

– Возможно, ты хотел сказать, утренний секс и завтрак?

– А есть принципиальная разница? – Игорь наморщил лоб. Придираться к словам – его прерогатива.

– Есть принципиальная разница, есть или не есть. Все остальное – детали, – отшутилась Алиса и направилась в сторону холодильника. – Арбуз будешь?

– У тебя что, нет ничего, кроме арбуза? – Как-никак Игорь привык к тому, что даже самые мимолетные любовницы его кормили.

– Есть айран, зелень и зернистый творог.

– Даже сметаны к творогу нет?

Алиса отрицательно покачала головой. Игорь не мог сердиться на Алису, даже если бы она сказала, что не кормит его, потому что ей жалко для него куска хлеба, даже если бы она подкинула ему в чай пурген, для того чтобы посмеяться, он бы не ругался, а смеялся вместе с ней.

– Зато я не толстая! Хорошее оправдание для пустого холодильника? Тебе бы, кстати, тоже не помешало…

– Да знаю я… – Этого Игорь тоже не ожидал от Алисы, так сразу взяться за него.

– Может, пойдем вместе на спорт? – предлагала она ему озаботиться своим телом.

– Алис, если нужна карта в фитнес-клуб, так и скажи, а у меня нет времени на спорт, – почувствовал он вдруг, как становится банкоматом.

– А на инфаркт и сердечно-сосудистые заболевания есть время? – Алиса иногда даже чрезмерно заботилась о своем теле: чистила организм, принимала витамины и грязевые ванны.

Игоря отпустило. Нет, правда заботится.

– У меня другие методы профилактики инфаркта, – поднялся он со стула и направился к Алисе.

Она рыскала по полкам в поисках мюсли или хотя бы батончиков гематогена. Наспех вытершийся после душа, весь еще мокрый, Игорь быстро забрался руками под футболку Алисы и схватился за грудь. А затем без особых промедлений прислонил ее к окну. Алисе под давлением пришлось нагнуться и даже положить голову между горшками с кактусами, стараясь не угодить щекой ни в один из них. Игорь ритмично двигался, а она рассматривала пейзажи за окном: как на подоконник снаружи присел и нахохлился толстый голубь, как началась метель…

Алиса очень спокойно относилась к тому, что кто-то мыслит иначе, чем она. Старалась ли она окружить себя только себе подобными? Никогда. Просто Костя – он был настолько родным и понятным… Казалось, их головы и сердца – сообщающиеся сосуды, или же Алиса настолько в нем растворилась, что ей виделась эта бесконечная их схожесть. А Игорь – пьеса другой тональности.

Стоило Алисе пустить в свою жизнь Игоря, как тут же сработал закон подлости: Костя был тут как тут, с молодецкой удалью принялся отвоевывать обратно свою скандинавскую принцессу с гривой волос цвета пшеницы. Обивал пороги, привозил белые розы охапками, несколько раз даже провел ночь на лестничной клетке и лил горючие крокодиловы слезы. Как-то он сидел под дверью настолько пьяный, жалкий и родной, что Алиса пустила его в квартиру, раздела, уложила спать и с утра отпаивала чаем с лимоном. Не могла она отделаться от того, насколько глубоко Костя в нее пророс.

Игоря же Алиса терять побаивалась. Во-первых, они запланировали слишком много поездок. В ее загранпаспорте уже красовались визы, билеты первым классом на самолет куплены, отели забронированы – не упускать же такой шанс. Во-вторых, Алиса больше не верила Косте, и ей требовалось время, чтобы расслабиться и не ожидать, что он в любой момент уйдет к первой встречной, или разобраться с мыслями и подумать. Костя не имел возможности (да и желания) помогать Алисе – например, давать деньги, чтобы она могла учиться в аспирантуре, и не работать. Он не мог подарить ей машину, и если они выбирались отдыхать, то покупали тур в складчину; хорошо, если все расходы вроде ресторанов и купальников Костя мог взять на себя, а то и их время от времени делили поровну. Сначала Алису это не напрягало: все-таки им двадцать с небольшим, они еще даже диплом не защитили, утешала она себя, скоро Костя пойдет трудиться в полную силу, и они заживут, как в сказке и в мексиканских сериалах, что тайком поглядывала она в детстве.

Но это все когда еще будет, начинала она понимать, встретив Игоря. А меж тем Игорь помогал ей с первой их встречи. Стоило Алисе лишь намекнуть, что она экономит до конца месяца, он сразу предлагал деньги. Видя завороженный вид, с которым она рассматривала туфли в интернет-магазине, с улыбкой на лице доставал кредитную карточку и разрешал ей оплатить покупки. Привозил пакеты продуктов и даже отправил учиться в автошколу. Машину купить не предлагал, но за руль своей обещал периодически пускать. На майские праздники Игорь с Алисой решили отправиться на Бали. Собирались кормить ручных мартышек, ежедневно ходить на массажи и лопать кокосы, пытаясь выбросить из организма длинную суровую зиму. Однако за неделю до поездки сильно заартачилась жена Игоря, да и в Оренбурге партнеры ждали на юбилей и заодно хотели обсудить вложения в очередной завод. При всей симпатии к Алисе Игорь был слишком рационален, чтобы поставить ее приоритетом номер один. И поступил вполне по-джентльменски, предложив поехать с подругой. Они еще за минимальную комиссию успевали переоформить авиабилет.

Алиса покорно взяла с собой подругу, ту самую Таню, что была замужем за префектом. Они вылетали первым рейсом, а следующим туда отправлялись Костя и очередной любовник Тани. Косте требовалась просто купить билет на самолет. Ведь проблемы с номером были решены. Эта хитрость показалась Алисе находкой. И когда Костя, вернувшись из Индонезии, отправился в Ригу проходить практику, Алиса вконец обнаглела и, придя на встречу в ресторан, разыграла перед Игорем целую антрепризу, засунув ватный тампон за щеку, по-детски имитируя флюс.

– Игорь! – Алиса грустно присела за стол и знаком показала официанту, что меню ей не понадобится. – У меня тут небольшие неприятности.

– Что с тобой?

– Мне нужно делать операцию на челюстные суставы, проклятые зубы мудрости и воспаление надкостницы, – сморщилась она в неприглядной гримасе. – Короче, не особо приятная история. Если сделать неправильно, нарушится прикус и придется снова ломать челюсть. И так до трех раз.

– Тебе помочь с врачами? – Игорь попытался дотронуться до Алисиной щеки, но та вовсю разыгрывала не то флюс, не то воспаление надкостницы.

– Нет, врачей я нашла уже. Точнее одного. В Риге. – Она сделала глоток воды и замешкалась прежде, чем проглотить, имитируя боль.

– Латыша? – не сразу допетрил Игорь. – Зачем тебе латыш? Давай лучше в Германию или Израиль смотаемся. О деньгах не переживай, я все оплачу.

– Говорят, он всех чеченских бойцов и боксеров чинил! Ну и таких, как я, кто терпит, но не идет к зубному, а потом оказывается, что у тебя зуб мудрости в стык челюстей врос. – Может ли он правда туда врасти, Алиса не знала, но помнила, как неприятно открывать рот, когда они режутся. – Слушай, я уже нашла очень хорошего специалиста. И стоит намного дешевле твоих бюргеров и сыновей Израиля. Без малого две тысячи евро за операцию, я всего три дня пробуду в стационаре, потом еще три-четыре дня в гостинице и вернусь в Москву.

– И никакого минета и бигмаков? – Игорь шутил, что последствия операции его пугали.

– Разве что первое время.

– Поехать с тобой? Я на неделю, конечно, вырваться не смогу, но к выходным мог бы прилететь.

– Слушай, помнишь, я болела гриппом?

– Ну, помню, – вяло ответил Игорь.

– Помнишь, как я переживала, что ты видел меня жалкой и ущербной? А еще без штанов и трясущейся перед уколом?

Игорь кивнул.

– Так вот! Еще раз запомни – ты меня будешь видеть исключительно счастливой, здоровой и красивой. Так что после операции я отправлюсь к маме в Сибирь, а потом от нее показываться врачу и снимать какие-то скобы.

– То есть ты месяц будешь от меня прятаться? – смутила ситуация Игоря.

– Я не из тех женщин, кого можно застать в растянутой пижаме в цветочек или бигудях!

– Свидетелей убираешь?

– Одной левой! – звучало правдоподобно для таких, как Алиса, и Игорь вновь принялся ругать себя за излишнюю подозрительность. – Денег на врача дашь?

* * *

Конечно же, он дал – даже больше, чем она просила. Будучи бережливой, Алиса наведалась к Костику в Ригу трижды за лето. В первый раз задержалась, объяснив это плохим самочувствием после перенесенного наркоза. Когда Игорь начал порываться вылететь к ней, мигом вернулась в Москву, показалась перед ним, повязав голову шелковой косынкой, прикрывая щеку и попросила отвезти в аэропорт, чтобы отбыть к маме. Специально настояла, чтобы побыл с ней в очереди на регистрацию и не просек схемы, а сама лишь переночевала в Академгородке и следующим же утром вылетела обратно в Ригу – курьезно, но с пересадкой в Москве.

Минуло лето.

На редкость промозглый и ворчливый сентябрь Игорь ничего не замечал – занимался тем, что перевозил жену в Оренбург и налаживал там ее быт. Ольга действительно устала от постоянных «командировок» Игоря, скучала, ерепенилась и без конца клевала ему мозг, в Москве даже друзьями не обросла – и поныть некому. Поэтому вариант вернуться в Оренбург Ольга одобрила. Да и Игорю будет проще оставаться по несколько дней у Алисы. Пару раз, запустив пальцы в шелковые пряди ее волосы и касаясь щекой гладкой кожи, Игорь даже подумывал о разводе.

Освобождение от оккупации квартиры женщиной с претензиями и бабье лето в середине октября случились одновременно. Однако пускать к себе на территорию Алису он не спешил: все же Ольга будет периодически прилетать и сильно удивится, если из ванной пропадет ее халат, а со стен – свадебные фотографии. Маскировать жилище под холостяцкое – процесс трудоемкий. Зато теперь он может хоть через день оставаться у Алисы. Но та вдруг заартачилась, сетовала, что нагрузка в аспирантуре неподъемная, а делать что-либо спустя рукава она не умела. Алиса играла в преферанс, не зная правил и сильно рисковала, вистуя. Кого-то из двух пора было сбросить, как прикуп.

Как-то Игорь обратил внимание, что мужские тапочки в квартире Алисы постоянно меняют дислокацию, и, завидев один из них под кроватью, учуял неладное. Но виду подавать не стал. Если его подозрения беспочвенны, то смысл донимать Алису ревностью? Да еще и показывать свою слабость? Тем более что он прекрасно понимал, что сама по себе такая эмоция, как ревность, – штука деструктивная, да и к Шекспиру он был равнодушен.

Однако, дабы не витать в эмпиреях и не надумать лишнего, решил заняться сбором данных. Для перестраховки.

Первое, что он сделал, – подарил Алисе айфон лимитированного выпуска и сим-карту с золотым номером. Номер, естественно, был оформлен на Игоря. Он же покупал.

Алису сей факт ничуть не смутил, и она сразу же радостно бросилась рассылать сообщения друзьям, хвастливо информируя об изменении номера. Так Игорь получил доступ ко всем звонкам и контактам Алисы. Паспортные данные Алисиного хахаля Игорь выяснил самостоятельно. Из распечаток он выявил несколько часто встречающихся номеров, поставил антиопределитель на рабочий мобильный, набрал, послушал голоса – все, кроме одного, женские. Сконтактировав с Костиком с офисного номера, на который невозможно было перезвонить обратно, представился сотрудником сотовой компании, извинился за сбой, якобы из-за атаки спецслужб слетела база данных и настройки, и теперь для верной тарификации необходимо подтвердить свои паспортные данные. В своем органайзере, где обычно он вел таблицу теневых расходов, появилась запись: «Ивашов Константин Николаевич, Мичуринский проспект, д. 8, кв. 31. Проверить». Нервный росчерк.

Еще одной хитростью, к которой Игорь прибегнул, чтобы удостовериться в праведности своей femme fatale, стало подключение на ее телефоне функции «Где мой ребенок». Она позволяла Игорю в любой момент времени отправлять код на короткий номер и получать данные о местонахождении абонента с точностью до дома. И каждый раз, когда точка на карте совпадала с адресом регистрации Костика, Игорь интересовался, чем занята Алиса. И та рассказывала про интеграционные объединения и другие тонкости европейского права, а на просьбы прислать селфи он получал отказ, мол, и голова у нее грязная, и синяки под глазами от лиссабонского договора 2007 года. Для того чтобы окончательно убедиться, что Костик не однокашник, грызущий с ней на пару гранит науки, он даже подкупил консьержку. И та смиренно ему докладывала, во сколько и каким составом его белокурая нимфа возвращалась домой.

Алиса ничего не подозревала и тасовала карты (точнее, мужчин) для очередной партии.

Считал ли Игорь предательством вторжение в частную жизнь? Нет. Он, как заядлый сектант, понимал человеческую природу чуть лучше других и всегда умилительно посмеивался, когда кто-то произносил слова, что измена разрушает отношения. Игорь всегда вступал в полемику и пытался объяснить, что измена сама по себе ничего не разрушает. Ведь пока ты не знаешь, для тебя ее не существует. А как может испортить отношения то, чего не существует? Абсурд чистой воды.

Даже если она обманщица, вряд ли он с ней порвет, просто все будет под контролем, и он будет твердо стоять на ногах. Так Игорю было проще. Знать правду целиком, а не отдельными кусками, из которых можно ваять ложно-приторные интерпретации.

Когда пошел первый снег, Игорь уже воочию наблюдал Алису с Костей, устроив засаду. Он набирал код от ее домофона вслепую, шаловливо хватал за задницу и ерошил волосы, сорвав шапку. Она крутилась волчком рядом с ним и щерила зубы.

– Лимона бы пожрали! А то морды у вас больно довольные, – ругнулся про себя Игорь.

Когда за Алисой закрылась дверь, Костик попятился, сел на бордюр, и лишь когда теплым светом загорелись окна и Алиса махнула рукой, уехал.

– Только вернулась из университета! – щебетала в трубку Алиса, увидев пропущенные.

– А я как раз мимо твоего дома практически еду. Зайду?

– Давай, только мне в душ надо. Дверь оставлю открытой, а код входной двери сброшу сообщением, – придумала Алиса, как быстро смыть с себя Костика и предстать невинной перед Игорем.

Игорь решил воспользоваться отсутствием надзора, прошмыгнул в квартиру и перерыл все ящики, пока не нашел загранпаспорт. Три въезда в Латвию. И ведь не поленилась для правдоподобности лететь через Новосибирск. Неужели и челюсти целы были? Он открыл ноутбук, лежавший на кровати, и зашел на «Фейсбук» – так он мог посмотреть закрытый аккаунт Костика без помощи хакеров. Тот в начале оповещал всех, что находится в Риге на практике до первого сентября. А далее выкладывал их с Алисой фотографии, которые Игорь не удержался и отправил себе на почту. Уж очень хорошо вышла.

Алиса любила Костика, а он эту любовь еще и спонсировал.

Чувствуя, что вот-вот потеряет самообладание и как только Алиса появится из ванной, швырнет ее на кресло и начнет хлестать по щекам загранпаспортом, Игорь выбежал из квартиры, прыгнул в машину и, подрезая автомобилистов ездой шашечками, погнал по Ленинскому проспекту. Как будто и не заходил. Передумал.

Ему хотелось домой, спрятаться, укрыться, самому забраться в душ и под бурными шипящими потоками воды, как мальчишке, расплакаться.

Да, он еще давно на своих тренингах научился делить ощущения на категории и распутывать эмоциональные клубки. Он знал, что «больно» – это абстракция и что все эмоции можно разделить на то, что мы чувствуем, и то, что мы думаем. А еще есть то, что есть, нейтральное полотно, которое мы в силу пережитого опыта раскрашиваем ассоциациями. Поступок Алисы и есть нейтральное полотно. Это – ее. Его – реакции на ситуацию.

Боль плавила его тело, лицо пылало огнем. Несмотря на то что Игорь не верил ни в бога, ни в дьявола и вспоминал мифического творца изредка, во время секса, соединяя в одном предложении «господи» и «я сейчас кончу», тут вдруг поймал себя на том, что задается вопросами вроде «Господи, за что? Ну почему так херово-то?».

Стоя под душем, Игорь дробил свое «больно» на составные, как учили на мастерском тренинге. Сначала нужно сосредоточиться на физическом теле, перенести центр внимания. Игорь ощущал, как тропический ливень из душа сильными струями колотит по его спине, затем как ноги касаются теплого кафеля, позже ступают на скользкий прохладный паркет, как ветер, заносящийся сквозь открытое окно, сушит глаза, как по спине пробежал холодок, как морозный воздух студит ноздри, а после, уже теплый, выходит наружу через рот.

Дальше нужно принять реальность без оценок: Игорь присел за стол, открыл почту и рассматривал фотографию Костика и Алисы: парень в козырной косухе обнимает девушку в бордовом шифоновом платье. Игорь ей подарил. А что ему оставалось делать? Она же так просила и за указательный палец схватила, как в первую ночь. Черт, опять ассоциации полезли в голову, ругал он себя.

Игорь долго пытался нащупать, что он на самом деле испытывает. И этим чувством оказалась любовь: что бы Алиса ни вытворяла, как бы она его ни обманывала, он все равно ее любит. И все ей простит. От того эго и взбунтовалось.

Он не отравил Алису полонием и не засадил в тюрьму, хотя с его статусом легко мог себе это позволить. Он остался ее любовником. Более того, Алиса много лет даже не догадывалась, что Игорь был в курсе ее похождений.

Эта странная девочка просто обожала раздваивать себя, становясь двумя девочками одновременно.

Льюис Кэрролл

Когда Игорь понял, что его Алиса была вовсе не из Страны чудес, что-то внутри закоротило и перемкнуло.

Игорь бросил курить, еще когда в первый раз попал на тренинг «ЭСТ», а тут вдруг, абсолютно мокрый после душа, не боясь простудиться, отправился в одном спортивном костюме за сигаретами. Прихватил несколько бутылок темного пива. Не допив и первой, прыгнул в машину и поехал в Оренбург. Ему вдруг захотелось к жене – приехать пораньше, удивить ее. Вдруг все стало так ясно вырисовываться: просто Алиса не его поля ягода. Не встроить воздушную нимфу в его мир. Она метит стрелой в звезды, а он ходит по земле. Как Игорь вообще мог подумать, что Алиса с ним по любви? А жена, родная, уже несколько лет терпит все его приходы под утро, вечные командировки, которые оказывались поездками с Алисой то в Италию, то во Францию, то в Китай и на Филиппины. Что он для нее сделал? Ну да, купил квартиру в Оренбурге и переселил туда жить. За три года он даже не решился завести с ней ребенка, все чего-то ждал.

Игорь мчал в Оренбург с одной целью – чтобы Ольга поскорее забеременела. У них родится пацан. Потом еще один. И все будет как у нормальных людей. Да, он не завяжет с изменами, но перестанет делать это так открыто. Начнет чаще ездить в Оренбург и наконец исполнит старую мечту Ольги – отвезет ее в Каппадокию смотреть на парад воздушных шаров на рассвете, даже закажет private jet для этого.

Когда Игорь подъехал к пятиэтажному кирпичному дому, что похож на многие в центре Оренбурга, его охватила нежность – есть в провинциальных городках что-то теплое и для души родное, домашнее, пахнущее сдобой. Запотевшие оконца маленьких кухонек, дань вождю пролетариата в виде монумента, бабушки в белесых пуховых платках, сплетничающие после утренней службы в храме Святой Троицы. Поэтому он и женился, сначала на Лене, а потом на Оле – они одной крови, из одного теста, нет в них столичной спеси, что отравила Алису.

Игорь перебудил одутловатых продавщиц цветочных палаток, скупил все чайные розы, что нашел в городе, и радостно несся по лестнице подъезда. Открыл ключом дверь, не разуваясь, забежал в спальню – кровать застелена, Ольги нет. В коридоре две миски с кормом для Руфуса – они так делали, если уезжали на выходные. У родителей, выдохнул он. И стремглав помчался туда, бежал со всех ног, так что цветы вылетали из охапки и падали наземь. В квартире у родителей Ольги он тоже не застал: мать что-то виновато лепетала, а отец воровато уткнулся в телевизор. Стало ясно: от Игоря что-то скрывают. И когда Ольга ворвалась с проработанным алиби, что ночевала у подруги, Игорь схватил исколотыми шипами до крови пальцами ее мобильный, а потом абсолютно спокойным голосом обронил:

– Ты бы хоть сообщения стирала. – Он начал истерически смеяться и сел на корточки, схватив голову руками.

– Игорь, я оступилась, знаю. Прости меня. Не знаю, гормоны видимо, сглупила, – присела она рядом и дергала его за рукав.

– Ну-ну…

– Я просто так скучала по тебе… – Ольга заплакала, руки ее дрожали и не слушались, она то начинала кричать, то шепотом умоляла его простить ее…

– Оль, хорош. Ну встретила и встретила. Я не самый идеальный муж, у самого рыльце в пушку, – собрался с мужеством Игорь. – Можешь оставить себе квартиру в Оренбурге, а из нашей московской возьми все, что сможешь увезти.

– Ты меня теперь ненавидишь, да? – взяла Ольга одну из роз, что валялись на полу в прихожей.

– Да нет.

Оказалось, все женщины, что встречались Игорю в жизни, его обманывали…

Игорь и Ольга подали документы на развод, и им дали положенный по закону месяц на примирение. Мириться они не собирались, хотя бы потому, что не ссорились.

Ольга достаточно быстро, кажется, в течение пары недель после подачи заявления, съехалась с молодым опером из соседнего отделения полиции, что выступал за любительскую областную сборную по хоккею. Она какое-то время переживала, не выгонет ли Игорь их из квартиры. Но, если честно, счастье Ольги с другим его ни капли не волновало.

* * *

Сложно смириться с тем, что тебя не любили.

Иногда Игорю казалось: его действия и есть цинизм. Знать, что женщина тебя не любит, обманывает, откровенно тобой пользуется, но позволять ей все это, лишь бы иметь возможность проводить с ней время, чувствовать, как содрогаются ее скулы, перед тем как кончить. И думать, кого она там себе представляет, не имитирует ли оргазм. А потом улыбаться и понимать: нет никакой разницы, кого она представляет и имитирует ли оргазм. Потому что даже при своем потребительском отношении Алиса классная и ему с ней здорово. И отказывать себе в этом удовольствии Игорь не собирался.

Несколько раз в неделю Игорь все так же оставался у Алисы ночевать. Его радовало, что последнее время она практически не общалась со своим Костиком – по крайней мере никаких звонков друг другу они не совершали и его хождения в Алисину квартиру прекратились. Денег на поездки она не клянчила, была мила, услужлива, если говорила, что едет в университет, то действительно там и оказывалась. Тапочки Игорь находил ровно на том месте, на котором оставлял. И это вызывало у него неподдельную ребяческую улыбку. Алиса все никак не могла понять, чему он так радуется, когда приходит. Может, Игорь почувствовал, что она наконец сделала выбор? Отправила Костика туда, куда давно следовало.

И все могло бы быть складно и ладно, если бы одним утром Игорь не расслабился и не забыл документы на тумбочке в спальне Алисы, выложив их из заднего кармана джинсов. Алиса пролистала его паспорт без злого умысла – просто интересно было посмотреть, где же он на самом деле прописан. Он же никогда не водил ее домой, оправдываясь ремонтом. Однако наткнуться на печать о том, что он женат уже три года, Алиса никак не рассчитывала. Изрядно разозлившись, Алиса нашла на антресолях заначку алкоголя, к которой сама себе дала обещание не притрагиваться до конца семестра. Вылакав полбутылки приторного ликера, она принялась ходить из угла в угол. Возвращение Игоря за документами не заставило себя долго ждать.

Как только Игорь пересек порог квартиры, сразу получил тяжелой тарелкой прямо по лицу. От удивления он даже не успел сгруппироваться.

– Лживый гондон! Так вот чего домой не водил? Ремонт делаешь?

Игорь даже не успел понять, что происходит, и увернуться, как в него полетела вторая тарелка. А затем третья, четвертая.

– Алиса! Прекрати истерику! – пытался он пробраться сквозь снаряды и урезонить ее.

– Если подойдешь ближе, я начну метать ножи! – Алиса выдвинула ящик кухонного гарнитура со столовыми приборами. – Ты вообще собирался сказать, что женат?

– Я тебе клянусь, мы разводимся. – Игорь тихо делал шаги в сторону Алисы. В детстве он так на спор подкрадывался к соседскому цепному псу, дабы украсть кость. В итоге три шва. – Заявление уже подали. Это раз. А два – неужели ты не понимаешь, почему я молчал?

– И почему же? – стала фертом Алиса, уперев руки в бока.

– Если бы я сказал тебе, что женат, у нас никогда не случился бы роман.

– Какой ты проницательный! – схватилась она за рукоятку.

– Алиса, представь: я бы тихо развелся, и ты никогда про нее не узнала бы. Или узнала, когда мы с тобой воспитывали бы троих детей. Что бы эта правда изменила?

– Я бы не бро… – слетала с языка фраза «я бы не бросила ради тебя Костика», но Алиса вовремя сделала вид, что поперхнулась.

– Практически сразу как тебя встретил, – продолжал наступление Игорь, – я отправил жену жить в Оренбург. И поверь мне, ты получала максимум эмоций и времени – все, что мог, я тебе давал.

– Если все действительно так, женись на мне! Прямо завтра. Ты человек небедный, сможешь решить вопрос, чтобы развод оформили быстрее. И кольцо купим помолвочное, чтобы вот прям каратов пять, не меньше! – Алиса гневалась и шла ва-банк.

Третий раз жениться Игорь не собирался. Да и Алисе не верил, чувствовал, как ему заламывают руки. А сила давления всегда равна силе сопротивления.

– Алис, я так не могу… Должно пройти время…

– Тогда убирайся вон. Исчезни из моей жизни! Слышишь? ИС-ЧЕЗ-НИ!!! – принялась она в ярости выталкивать за дверь, и через порог прошипела: – Ольге привет!

И Игорь исчез. Он всегда выполнял просьбы Алисы.

Если бы можно было переродиться и стать другим человеком, Игорь точно в юности жил бы в самом центре Москве, в интеллигентной семье. Лет в шестнадцать влюбился бы… в представительницу местного бомонда. Даже с большой радостью страдал бы, но изысканно – ловил чисто столичный сплин…

Вера

Многоточие бифуркации

Должен на этой земле испытать каждый любовную пытку.

Анна Ахматова

В середине 80-х прошлого века, моего деда, Максима Максимовича Ефимова, видного инженера, специализирующегося на боеголовках, этапировали (сам он артачился и как мог пытался избежать поездки) в Балаклаву, спасать построенный во времена холодной войны по приказу Сталина подземный завод по ремонту подводных лодок. Бабушка Таисия Егоровна, в прошлом учитель сольфеджио, как верная декабристка, отправилась вместе с ним, а заодно и меня прихватила. Считала, что лучшее средство избежать рахита и проблем с щитовидкой – чаще бывать на море.

Изначально деда командировали на пять месяцев, поселили в балаклавской бухте, в небольшом двухэтажном доме на шестнадцать квартир, выдали машину и даже талоны на водку, которые бабушка предприимчиво обменяла. По выходным мы ездили на мыс Фиолент фотографировать виды и есть кулебяку с капустой, запивая квасом, гуляли по природным заповедникам и рассматривали обветшалые памятники архитектуры.

В итоге мы остались в Крыму на ПМЖ: то ли деду там понравилось, то ли он приглянулся высшему руководству, но все порешали быстро. Так что до 1995 года я учился не в Москве – меня возили в севастопольскую школу. И дабы не отставал по программе и не пропускал дополнительные по английскому, дед постоянно вешал морковку мне перед носом – обещал организовать экскурсию на склад ракетного оружия и показать, где хранилище ядерных боеприпасов. Хотя знал, что даже бабушку на территорию завода не пропустят.

Родители мои, лингвисты по образованию, устроились переводчиками после выпуска из ИСАА. Да, я ранний ребенок – корнеплод любви, случившейся во время студенческой поездки «на картошку». Отчасти поэтому родители спокойно отдали годовалого меня на попечение Максимыча и Егоровны, чтобы я не мешал писать сначала курсовые, а потом дипломы. Позже, положив болт на аспирантуру, пока я грезил экспроприировать себе ласточкино гнездо для игры в зарницу, они возили постсоветских воротил легкой промышленности (которая подминала под себя точки на рынках вроде Черкизовского и Лужников) в Индию и Китай. Мама, владеющая хинди в совершенстве, и отец-китаист оказались востребованы и больше недели на одном месте не сидели, да и английский тогда «торговцы текстилем» не знали, так что позже ареал их путешествий разросся до СНГ и Балкан. Еще до кризиса 1998 года мои родители практически на коленке организовали с узбеком, Джамилем Джангировым, логистическую компанию, поставляющую товары из Китая и Европы напрямую в бывшие страны Советского Союза, минуя Москву.

Когда в 1995 году завод в Балаклаве забросили, дед пустил скупую мужскую слезу, распивая пиво с рыбаками на прощанье, и мы вернулись в Москву. Родители только въехали квартиру в Милютинском переулке, бывшую коммуналку, которую мой отец выменял на три подержанных опеля и один микроавтобус. А я по старой памяти решил жить с бабушкой и дедом на Рочдельской улице, где вместо соседки Клавдии Васильевны обнаружил свою комнату, с собственным телевизором и приставкой Nintendo, а главное – c видом на Белый дом. Просыпался без будильника и запрыгивал на подоконник с биноклем изучать лопасти вертолетов, высаживающих толстопузых политиканов с кожаными портфелями.

На пенсии дед повеселел и впал в старческую юность – мы все время клеили модели самолетов и резались в карты, правда не на деньги, а на то, кто мусор выносит, а кто за картохой идет. Бабушка оказалась тем еще шулером, и знала, какую лампу включить, чтобы в очках Максимыча отражались карты.

Дед заменил мне отца.

Я любил слушать их с бабушкой. «Юсь, – начинал он, сокращая Таюсь до Юсь, – а с какого ляду я тебе это кольцо подарил?» – вдруг засматривался он на ее морщинистые руки в перстнях. «Ах ты, старый маразматик! Забыл, как я с аппендицитом в больнице лежала, а ты к Райке отправился Новый год встречать?» – «Всего-то?», – шутил дед. И бабушка отвешивала ему подзатыльник, а он щипал ее за ляжку. А еще они много читали. Бабушка – Гумилева, Блока, раннюю Ахматову, обязательно в кресле с широкими подлокотниками, на которые ставила кофейную пару. Дед же перечитывал Жюля Верна, Конан Дойла и Дюма, расслабляя мозги. Телевизор включали раз в день – узнать прогноз погоды. Даже «Иронию судьбы» 31 декабря не смотрели – как-то мимо нас прошло.

Как только я поступил в финансовый университет и не вылетел после первой сессии, мои родители неожиданно для всех переехали в северный Гоа. Приобрели надел, возвели там разноцветные гестхаусы и потчевали туристов йогой, панчакармой и экскурсиями по святыням. Мама боготворила Рериха с Блаватской и грезила Индией с юных лет. Правда, ее манили Гималаи, но отец поставил условие, что Гималаи – хорошо, но жить будем у океана. На том и сошлись.

Бабушка приняла Веру как родную. И хоть я едва закончил второй курс, они не восприняли ее как бабочку-однодневку, а отнеслись со всей серьезностью. Дед уверял, что я весь в него – однолюб, хоть и обрамлял это определение матерными междометиями.

Бабушка разрешила Вере называть ее Юсей, а дед – именовать себя Максимычем. Вера часто заходила к ним просто так – без повода, обнять. Если мы ссорились, они принимали ее сторону, а со мной неделями играли в молчанку.

На следующий день после того, как мы с Верой распивали шампанское, лежа в ванне валетом, наступила моя точка бифуркации, когда все пошло не так и не туда. Огромная комната в доме сталинской постройки напоминала коробку с карандашами, мы спали до трех часов дня, отключив звук на мобильных. Сквозь расщелину штор протискивалось солнце и резало помещение на две одинаковые половины.

Ничто не предвещало беды. Кроме звонка по городскому телефону.

– Илья Валерьевич Ефимов здесь проживает? – послышалось в трубке. Вера изменилась в лице и не могла из себя выдавить и слово. – Вы меня слышите? Алло?

– Тебя.

Я сразу сопоставил события прошлых дней: сет шведского диджея, парень с передозом в туалете, скорая, менты. Точно ГНК.

Лучше бы был ГНК. Я бы многое за это отдал.

Звонил реаниматолог бригады скорой помощи. Бабушку забирали с мерцательной аритмией в больницу, а деда – в морг. Тромб оторвался внезапно. Максимыч шел по коридору в комнату, потому что забыл очки – Юся не могла разобрать, что такое 39 по вертикали в кроссворде, и упал.

Юся услышала грохот, надеялась, что просто потерял сознание, подносила одеколон к носу, потому что нашатыря не держала. Обтирала лицо мокрым полотенцем. Тщетно.

Пока ехала скорая, у нее начало шалить сердце – синусовый узел перестал координировать ритм, и кровь качалась желудочками невпопад. Уже в палате интенсивной терапии к фибрилляции предсердий добавилась мономорфная желудочковая тахикардия. К вечеру, ровно когда я привез ей ночнушку, халат и зубную щетку, Юси не стало. Так в один день при живых родителях я осиротел.

Вера держала меня за руку и молчала.

– Я нужна тебе сейчас? – спросила она, принеся кофе из автомата, пока мы ждали бумаги, чтобы тело направили в тот же морг, что и Максимыча.

Не то чтобы Вера хотела бросить меня наедине с драмой, просто знала, что плакать при свидетелях я не умею, а если не выпущу из себя гнетущую скорбь, меня разорвет к хренам.

Поэтому я не нашел ничего лучше, как отрицательно покачать головой.

– Давай я тогда уеду на несколько дней к подруге, если ты хочешь побыть один.

– Не надо. Я поживу какое-то время на Рочдельской. Да и с вещами надо разобраться.

– На случай, если понадоблюсь, просто шепни. И я тебя услышу. – Вера поцеловала меня в висок и поднялась со скамейки.

– Вер, я знаю, что сейчас не время. Но прости меня.

– В смысле? Ты чего? – опешила она от такого поворота.

– Я знал про онкологию твоего отца. Знал, но ничего тебе не сказал.

– В смысле? – походила она на заезженную пластинку.

– Тебя перемкнуло, что ли? – рассвирепел я. – Он сказал мне за несколько месяцев до смерти, я предлагал врачей, но он хотел дожить свою жизнь, как жил. Думал, так правильно. Да и он с меня слово взял…

– Ублюдок, – присела обратно Вера и наклонила голову назад, чтобы удержать слезы в «глазных кратерах» – так она объясняла это действие. – Знаешь, сколько раз я крутила в голове, что не успела обнять отца, узнать больше про предков, сказать спасибо за музыку, которую мы слушали вечерами, да в конце концов, поржать над историей, как он водил к себе мою одноклассницу. И не успела. Я винила себя, что не успела.

– Ну что же. Теперь можешь винить меня! – мне хотелось расставить все точки над i.

Вера бросилась бежать по коридору подальше от меня.

– Вер, ты бы все равно ничего не изменила… – зря колыхал я воздух.

* * *

На панихиду Вера пришла как ни в чем не бывало. Положила возле деревянных крестов подарки в последний путь: Юсе – томик Ахматовой и белые лилии, а Максимычу – колоду игральных карт и путеводитель по Крыму.

Прошел месяц. Другой. Я не брался ни за какие концерты и фестивали, запустил историю со сдачей в аренду подвалов и чердаков. Шатался со знакомыми студентами ВГИКа, пил с ними водку после показа дипломных работ в Доме кино.

Денег становилось все меньше и меньше, как и моих перспектив в глазах Веры. Как-то я пришел домой под утро и увидел, что Вера, одетая, сидит в темноте в коридоре. То ли собиралась уходить и присела на дорожку, то ли пришла невесть откуда. Вроде трезвая, правда, глаза стеклянные – смотрит в одну точку.

– От тебя пахнет ментоловыми сигаретами, – вдруг принюхалась Вера, но даже не повела взглядом, – Ты с телками был?

– Да так, сидели компанией, – принялся я разуваться.

– А меня почему не взял с собой? – устроила она допрос с пристрастием.

– Да как-то не думал, что тебе будет интересно.

– Ты мне изменяешь? – В этом плане я был чист, поэтому вопрос меня удивил.

– Нет. – Я понимал, что последствия умалчивания диагноза И.В. не останутся без санкций. – Ты мне не веришь?

– У меня стадия великих сомнений, – покрутила она книгой перед носом. – Читала в учебнике по философии про буддизм, чтобы с ума не сойти, пока тебя ждала, – снова уколола она меня рапирой.

– А дальше по этому учебному плану что? Великие умозаключения?

– Великое отчаяние. – Вера наконец поднялась с пола, и я заметил собранный чемодан позади нее.

– И все? – спрашивал я больше про нас с ней, чем про буддистов.

– И все. Скорее всего. Но может и озарение прийти. А может не прийти. Фиг знает.

– А с нами что? – решился я прояснить ситуацию.

– Я не вижу нашего совместного «дальше». Пытаюсь представить, но не вижу. Черный экран. – Она взялась за ручку чемодана, но так и не двинулась с места. – А ты видишь?

И правда, как мы с ней будем жить дальше? Забавно, но я об этом никогда не задумывался. Жил сегодня. А вчера и завтра – черт с ними, перебьются. Я жил и знал, что вечером, посреди ночи или даже под утро, я ввалюсь домой, заберусь к ней под одеяло или в ванну, и мне будет спокойно. Вера будет рядом, ждать меня. Утром она сделает творожную запеканку или яичницу, сварит сосиски и разогреет горошек, и этот завтрак так и будет до скончания века. Для меня «сегодня» и есть всегда. А ее все тянуло в «завтра».

Я смотрел с грустью на ее тонкие пальцы, перепачканные в пепле, на каштановые волосы, забранные в небрежный пучок, на белый шерстяной свитер, на светлые обтягивающие джинсы, на ноги – одну в сапоге, другую в тапочке, на веки, чуть подрагивающие от желания заплакать, на уши без сережек и запястья без часов. Я смотрел на чуть сутулые от утра плечи, на худые лопатки, на пухлые губы, широкий лоб, на родинки на ее щеках и лбу, на пушистые брови. Я просто смотрел. Дотронуться не имел позволения от самого себя.

Мы решили расстаться. И расставались еще несколько недель. Ежедневно занимаясь сексом, как в последний раз, будто наутро обрывается жизнь.

Ее вещи стояли собранными. Она иногда расстегивала чемодан. Доставала оттуда чистое белье. И мы оставались еще на одну ночь. И в какой-то момент мне начало казаться, что все вернется, что она никогда не уйдет. Но однажды, возвращаясь с первого фестиваля, который организовал после смерти Юси и Максимыча, я увидел темные окна, даже ночник не горел. Не было ни вещей Веры, ни самой Веры, ни записки – ничего сопутствующего драме.

Я не стал звонить – узнавать, как она. Она не стала мне об этом сообщать. По драматизму это было самое странное расставание – без скандалов, истерик, битья стаканов. Люди просто расстались и пошли дальше. Каждый в свою сторону.

* * *

Я часто завидовал офисному планктону – у них имелись четкие градации: будни, выходные, в ожидании которых проходила неделя. Они знали, ради чего живут. Пятница – рай на земле. Понедельник – ад. Не с девятью, но с пятью его кругами.

Мы же с Верой прожили несколько лет в незнании дней недели – были будничные выходные и выходные будни. Иногда мы узнавали, что сегодня понедельник, но это ровным счетом не имело никакого значения.

Дом опустел.

Он опустел еще до того, как за Верой закрылась дверь. Еще за несколько недель до нашего расставания. Просто нечто – называйте это любовью, близостью, родством – ушло. Нечто неосязаемое, без вкуса, без запаха… Оно еще не умеет открывать дверь, но уже умеет уходить. Какое талантливое нечто.

Знаете, пустой дом – это самая странная субстанция. Она не поддается понятному описанию. Витиеватое покачивание немых штор. Усталый скрип, иногда даже кряхтение паркетных досок. Засохшие нелепыми кругами следы от чашек на стеклянном кухонном столе. Бумажка, которую Вера ежечасно подкладывала под ножку стола, чтобы тот не качался, ютящаяся в углу кухни. Пара еще не успевших перегореть лампочек на вытяжке. «Спать!» – сказал я самому себе и не сдвинулся с места. «Зачем?» – задал я следующий вопрос и моментально оставил без ответа. Молчит ли пустота? Да нет, никто не отменял удары ветра по открытому окну, раскачивание штор от сквозняка, шипение окурка в пепельнице, грохот закрывающегося холодильника, капли, спускающиеся друг за другом из крана в ванной.

Да. Пропала еда из холодильника. Не включается музыка по утрам, точнее, в то, что мы определяли утром (часто это был вечер). Нет баночек, скляночек – выброшенных денег, расставленных по полочкам. Нет каштановых волос в раковине.

А ложки-вилки те же. Даже ножи.

Когда Вера ушла, я испытал какую-то скрытую радость. Она приходила спонтанная, нарядная, живая. Радость звали Ирой. И соитие с этой радостью не вызывало чувства вины. Мы познакомились в Доме кино – она заканчивала актерский факультет и сыграла в футуристичной короткометражке андрогина.

Ее тело было слишком худым и мальчишеским. Лопатки топорщились, как у узника Освенцима. Ключица выпирали так сильно, что на них можно было повесить крючки для кухонных полотенец. У нее была ровная кожа, без зазоринки – без единой родинки, конопушки, расширенной поры. Когда она красила ногти на ногах, я садился сзади и рассматривал лопатки, напоминающие в этой позе крылья. Я проводил по ровным, но в этом положении выпирающим позвонкам языком. Она делала вид, что не замечает этого. Что это само собой разумеющееся действие. Такое ощущение, что она существовала в астральном мире, лишь изредка обращая внимания на событийный ряд реальности.

Носила короткую мальчишескую прическу. И сколько бы ни обещала мне отрастить их хотя бы пару сантиметров, не выдерживала и стриглась под десять миллиметров. Сама. Машинкой. И это было самым сексуальным, что довелось мне видеть. Не успела она добрить висок, как я уже пристроился сзади, стянул с нее джинсы и впечатал лицом в зеркало. Жужжала машинка, лилась вода в раковину – я не слышал и не замечал. Очутился целиком в ней – по крайней мере физически. В темноте, когда ее лицо теряло свои очертания и лишь глаза переливались и влажно поблескивали, я различал ее ледяной шакалистый взгляд.

Ира наведывалась ко мне не бесплатно. С первого курса брала деньги. За съемки. За съем. Говорила, что не любит ничего бесплатного, даже бесплатной любви, но плата за ее время и молодость не отменяла искренности, с которой она подходила к процессу. Любому.

Как-то во время жаркого секса, прыгая на мне, она вдруг начала читать монолог из фильма «На игле»:

– Выбирай жизнь. Выбирай работу. Выбирай карьеру. Выбирай семью. Выбирай большие телевизоры, стиральные машины… – На электрических ножах, которые надо было выбрать, я скинул ее с себя и отошел к окну. Ира повалилась с кровати и локтем ударилась о тумбу. – Ты в себе вообще? – ядовито прошипел она.

– Прости. Просто подцепила ты меня.

– Чем? – находилась в прострации Ира.

– Выбирай семью, говоришь? – вдруг вспомнил я, как любили мы завалиться с Верой на поздний завтрак к бабушке с дедушкой. Юся делала яичницу с сулугуни, а Максимыч уводил меня курить на балкон и советовал ценить Веру.

– Это цитата из фильма, просто вспомнилась, – терла локоть Ира. – У тебя троксевазин есть? Или лед?

– Пачка замороженных пельменей подойдет?

Ира была удивительная. В чем-то еще более удивительная и особенная, чем Вера. Но Иру я не любил. Да и не старался. Мне хватало пару раз в неделю. Примотав замороженные пельмени скотчем к локтю, Ира засобиралась домой, учуяв наэлектризованность в воздухе. Я даже не вышел в прихожую ее проводить.

– Илюх, – послышалось из дверей, – к тебе тут, кажись, очередь выстроилась. Следующая пришла. Принимай гостей.

Вера стояла на пороге и колким взглядом водила по Ире, будто пытаясь содрать кожу или хотя бы снять скальп.

– Это Вера, я тебе рассказывал, – представил я их друг другу, выйдя в неглиже из комнаты.

– Нас теперь трое, – сообщила она.

– Э, нет, вы как хотите, но я на групповуху не подписывалась. – Ира выскочила, потеребила кнопку лифта и ринулась вниз пешком.

– Не понял, ты о чем? – уставился я на Веру. – Мы вроде как расстались, имею право стресс снять, как хочу, – отчего-то оправдывался я.

– Идиот, я беременна! – перешла на ультразвук Вера и наворачивала круги по комнате так, что даже меня начинало подташнивать.

– Мы же с тобой больше двух месяцев не спали. От кого ты беременна? – вдруг накрыло меня праведным гневом.

Вера достала из сумки бумаги и кинула мне в лицо.

– Срок – одиннадцать недель. Твою мать, уже не сделаешь ничего. – Она взяла подушку и начала шпынять ногами. – Все твои ушлые сперматозоиды.

– И чего ты только на одиннадцатой неделе опомнилась?

– Да у меня месячные были, тебе календарь показать?

– Как месячные? – не вязалось у меня в голове. Я тогда не знал, что в редких случаях во время цикла могут созреть несколько яйцеклеток, и оплодотвориться только одна из них.

– Вот так. А тошнота и слабость – думала, что стрессую. Или гастрит на нервной почве. Потом задержка, но поскольку после менструации я ни с кем не спала, списала опять же на наше с тобой расставание. А тут грудь начала наливаться, пошла к врачу, и вуаля.

Спустя неделю, взяв справку от врача, мы поженились и въехали в квартиру моих родителей в Милютинском переулке, что оказалось роковой ошибкой.

* * *

Рвать руками лакомые куски, увиливать от ответственности, сочинять байки и мечты. Просачиваться в душу незнакомым женщинам, чтобы впоследствии, не ощущая внутри ни толики эмпатии, стирать их телефонные номера из записной книжки. Я был другим. Я и телефоны-то никогда не записывал.

И, пока Вера была беременна, ни разу ей не изменил. Не столько потому, что боялся подцепить заразу и усложнить роды, а просто потому, что начал пахать как проклятый.

Мы с бурятом, чей дед распоряжался недвижимостью ЦАО, наконец провернули несколько феерических афер, и в нашем распоряжении оказался особняк в переулках Маросейки и здание бывшего НИИ на Таганке. Позже мы по откатанной схеме заграбастали чердачные помещения на Малой Дмитровке, ангары завода недалеко от Курского вокзала, ну и так, по мелочи. Понятное дело, что мы орудовали чужими деньгами, но брали нехилый процент за свои услуги, знакомя рестораторов и арт-директоров с недоступными простым смертным помещениями. Нам фартило – мы беспрестанно оказывались в нужное время в нужном месте. Про мечту собрать рокеров под открытым небом и выпустить под занавес группу Metallica я вскоре позабыл. Потому что когда я понял, что этот головастик внутри Веры – мой сын, приоритеты сразу поменялись местами, и трехчасовой сон казался мне нормой – в иное время я носился по городу, как саранча по кукурузному полю. Из роддома Вера со Степой отправились в мою квартиру в Милютинском переулке. Мы могли больше ничего не сдавать, чтобы выкрутиться в финансовом плане. Когда мать Веры вернулась из Вильнюса, чтобы помогать с ребенком, мы ей выделили квартиру И.В. из «жилищного фонда».

Другое дело, что Вера даже не заметила, что я пахал как лошадь. Она искренне была уверена, что ночами я гульбаню, и верить мне отказывалась. С одной стороны, я понимал, что многими своими поступками подорвал доверие, с другой – невозможно же каждый день оправдываться. Если какой урок я и выучил из прошлого, так это «что бы ни происходило, как бы тебя ни разводили словами «я все знаю», даже если стоят с горячим паяльником возле глаза, никогда не сознавайся в измене». Ничего глупее быть не может. Ибо ни одна честность не останется безнаказанной. Аминь.

Степа меж тем лепетал первые невнятные слова. А я, наивный идиот, все время ждал, когда же он повзрослеет и с ним можно будет поговорить по-человечески. Все эти «аки дада» (не надо) и «синёник» (синий слоник) меня раздражали. Почему не придумали переводчика с младенческого лепета на наш человеческий? Как всегда, ни черта не ценил.

С Верой мы ссорились ежедневно. Обычно женщины после рождения детей мякнут, как хлебный мякиш, брошенный уткам в воду, а Вера, наоборот, почерствела. Как-то мы поехали выгуливать Степу к Новодевичьим прудам и шли по Большой Пироговской.

– Хорош толочь воду в ступе! – рявкнула она на мои рассуждения о том, стоит или не стоит растить ребенка в центре Москвы и не хотят ли они уехать в Литву к Вериной маме. – Одно и то же по кругу! Бу-бу-бу! Я городская девчонка, и смог мне слаще кислорода! – отбрыкивалась она, пока ловко не сменила тему. – Ты, кстати, знал, что памятник великому Пирогову – профанация? – замерла она возле восседающего в кресле врачевателя. – На самом деле скульптор хотел изобразить Пигмалиона, в руках которого скальпель и череп. Потому что он сотворил Галатею из кости.

– Ты что, двадцать пятым кадром канал «Культура» смотришь, когда Степе мультики включаешь? – Я потянул ее в сторону парка.

– Чтоб ты знал, – переключилась на новую тему Вера, – двадцать пятый кадр – миф, афера Джеймса Викери. Он развел компании на четыре миллиона долларов и отчалил к островам Зеленого Мыса.

– Вер, – посмотрел я на монастырь в отдалении, – ты только в храм не иди рассказывать, что свет в конце туннеля – это поезд. Там за такое и побить могут, – иронизировал я над ее всезнайством.

– Кстати, свет в конце туннеля – действие вещества диметилтриптамин – иначе D.M.T. Защитная галлюцинация головного мозга, а вовсе не отделение души от тела.

– А любовь тогда что? – схватил я ее за капюшон балахона и притянул к себе.

– Нейромедиаторы. Не более того, – продолжала она умничать.

– Вер, ты вообще во что-нибудь еще веришь?

– Верю, – остановилась она и с грустью заглянула мне в глаза. Я замер в искренности, у меня была ломка, срочно требовалась доза старой Веры. – Верю, что разум когда-нибудь победит! – Скривив зубы в едкой гримасе, она взяла меня под руку возле пешеходного перехода.

– Ты циник!

– Были хорошие учителя. – Она имела в виду то ли меня, то ли И.В., то ли всех разом. – А в уроках цинизма и жестокости ученик всегда превосходит своего учителя.

– Надеюсь, что нет, – поежился я.

Вера ненавидела звук, когда смычок смазывают канифолью, вареный лук и слово «нет».

Только спустя десять лет я понимаю, как счастливы мы были в этих диспутах и мелочных ссорах. Вера всегда говорила, что я довел ее до ручки, поэтому она начала писать. Книги. Что я занимался творческим подстрекательством. И вообще сломал ей всю жизнь. Хотя по факту мы оба переломили хребты друг другу. Просто я по глупости, а она – сам не знаю…

* * *

А потом появился Выхухоль, вырос как шампиньон после дождя. Нарисовался, хрен сотрешь.

Я как всегда работал в ночь, потом выпивал с бурятом, точнее как – бурят алкоголя избегал, помня истории, что генетически у них не хватает какого-то фермента, как у эскимосов, и чуть глотнул – все, привет. Поэтому он выступал трезвым водителем и по совместительству психотерапевтом. Я склеивал для него юных нимфеток, а позже удалялся, оставляя ему даму на выбор. В ту ночь мы в очередной раз зависли в ресторане, открытию которого поспособствовали, за что нам дали большой депозит. Мы поили девок «Дом Периньоном» и учили есть морских ежей.

Вера, как всегда, звонила мне несколько раз и, наткнувшись на длинные гудки, шла самостоятельно укладывать Степку. Зубы уже все прорезались, и ее мама с чистой совестью отбыла в Литву, а я – в привычную жизнь.

Она закончила кормить грудью и уже второй вечер подряд позволяла себе пригубить алкоголь. Забралась с ногами на широкий, золоченый своими руками и аэрозольной краской подоконник, налила бокал амаретто и, чокаясь с оконным стеклом, включала и выключала торшер пальцами ноги.

Ветер полоскал кроны деревьев.

Свинцовые тучи набухали над городом, напоминая взлохмаченный войлок.

Кто бы мог подумать, что в окне напротив в идентичной позе на подоконнике расположится угрюмый Выхухоль, будет вдыхать в легкие липкую московскую предгрозовую ночь и заметит растерянную девушку в соседнем доме.

– Эй! – ринется он в бой, надрывая связки. – Вы долго еще светом будете мне подмигивать?

– У меня муж загулял, а я стресс снимаю, – хамовито ответит ему Вера.

– Не хотите прогуляться по бульвару и выпить вина? – сделает он еще один заход.

– Я не могу. У меня ребенок спит, – сразу обозначит Вера, что она теперь, как выражаются, с прицепом. – Но, если у вас есть вино, можете зайти ко мне.

И он пришел. Охамел настолько, что заявился в мою квартиру, нацепил мои тапочки и пил из моего любимого (ну ладно, такого же, как и все остальные) бокала с моей женой. Разве что в утреннюю кашу не насрал.

А буквально через неделю Вера собрала свои пожитки и перебралась к нему. Без предупреждений и объявления войны, нанеся точечный удар своей армадой по моей скромной флотилии человеческих чувств.

Тогда я не выдержал, шустро прошмыгнул вслед за грузчиками, что перетаскивали детскую кроватку и громоздкие стопки книг, поднялся на этаж и замер у золотистых цифр квартиры № 41. Я закрыл тыльной стороной ладони глазок и нажал на звонок. Уверенная, что принесли очередную коробку, Вера открыла дверь.

– Давай поговорим, – поставил я ногу в дверной проход, чтобы не захлопнула и не захлопнулась. – Вер, я не понимаю, ты чего хочешь? Чтобы я за тебя сражался, отвоевывал?

– Да нет, я просто взяла и ушла. Ты же не хотел на мне жениться, и ребенка ты не хотел. Нет, ты любишь Степу. Но свою жизнь без нас ты любишь не меньше, давай начистоту! – трезво рассуждала она.

– Ты права. Не спорю, я хреновый муж, не самый заботливый отец. Но когда ты ушла, я понял, что хочу все обратно. Вер, я конченый циник и мудак. Но я люблю тебя.

– Вот и люби себе дальше. Я же тебе любить себя не запрещаю. – Вера не видела никакой драмы в происходящем.

– А как же Степа? – попробовал я надавить на больное.

– Да ему вообще по барабану. Он толком тебя и не видел. Ты же раньше часа ночи домой не приходишь, – сделала она меня всухую.

– Я не знаю, что сказать, Вер. Все так… Но… – пытался подобрать я слова, но нужные предательски исчезли из лексикона. – Я же ради вас…

– Нет, – она отрицательно покачала головой, – ты всегда ради себя.

– И что теперь будет? – чувствовал я, как почва ускользает из-под ног и я лечу спиной назад в бездну.

– Все будет хорошо: у тебя и у меня. Просто я больше в любовь без чувства самосохранения не играю. Прости, пока еще муж, но я выжила. Спаслась с летящего на айсберг «Титаника». И да, мы будем жить теперь окна в окна – и, просыпаясь каждый день, ты сможешь видеть, как я наконец счастлива. Или закажи плотные шторы. Тоже неплохой вариант.

Вера всегда хотела стать разумной. При этом не строить дубовых рамок и не быть категоричной. В жизни же она была оголенным кабелем с большим напряжением – уязвимой, ранимой и живой. Да и сам Выхухоль – это не столько счастье, сколько эвакуация. Или извращенная форма любви ко мне, черт его знает.

А дальше была череда каких-то женщин с похожими лицами.

Обидчивые, зацикленные на себе, чересчур восприимчивые к критике и качеству постельного белья, эти женщины наводили на меня тоску. Да и я для них был не самым ходовым товаром. Не франт. Не льстец. Хочешь – приезжай. Нет – будет другая. Не будет другой – у меня всегда под рукой бутылка виски и самобытное циничное чтиво вроде Чака Паланика.

Из всех, кто меня терпел и терпит до сих пор, – по-прежнему стриженная под пацана Ира.

Когда я понял, что Вера ушла с концами, не мог заснуть и прошел пешком пол-Москвы. Угрюмо пошаркивая, я брел по мрачным улицам, пока не оказался за пределами центра: вниз по Русаковской улице стояла, чуть нахохлившись, пожарная каланча, за ней – метрах в трехстах заброшенная психиатрическая больница, чуть дальше дом, где тогда жила Ира. Я трезвонил ей в дверь посреди ночи, и она меня впустила, налила высокую кружку горячего чая, и мы долго молчали обо всем на свете, пока я наконец не расплакался на ее плече.

Ирка – друг, который вырос из секса. Персонаж, перекочевавший прямиком из объятий смятых простыней в реальную жизнь.

Теперь она прилетает в Москву пару раз в году – на съемки. У нее просторные апартаменты в Майами с видом на океан, муж – алюминиевый магнат, две дочки-близняшки и уколы ботокса каждое Рождество. К слову, я крестный отец Евы и Саванны, хоть и не протестант. И муж ее знает, что мы по молодости трахались без всякого чувства стыда. Он оказался человеком адекватным. Понимающим. Передает мне приветы, когда мы часами треплемся по скайпу обо всякой ерунде.

Из нее получилась хорошая мать, лучше, чем из меня отец. Ира старалась заниматься актерской карьерой в сжатые сроки и, собрав наличные в косметичку, снова отчаливала на побережье Флориды рассматривать океан в поисках изъяна, пока дочки строят песочные и воздушные замки.

Я часто скучаю по ее хищному шакалистому взгляду, по выпирающим лопаткам и сжатому крохотному пупку.

Тают воск, шоколад и снег. А Ирка – никогда.

Алиса

– Простите, – переспросила Алиса, растерявшись.

– Я не обиделся, – отвечал Шалтай-Болтай. – Можешь не извиняться.

Льюис Кэрролл

Спустя полгода Алиса пригласила Игоря на примирительный завтрак. Извиниться за летающие тарелки, а схватившись за рукоятку ножа, она вообще пережестила. Игорь подумал, что реноме взбалмошной девицы ей претит, и это просто акт вежливости, потому не ждал подвоха, заходя в лифт, чтобы на пятьдесят шестом этаже небоскреба, где даже троллейбус кажется личинкой, посмотреть свысока на случившееся и перековать мечи на орала.

Однако, увидев Алису чересчур приветливой, жизнерадостной и воздушной, Игорь слегка напрягся, почуял неладное. Неладное громоздилось у нее на безымянном пальце и сверкало на солнце: добрые три карата в форме сердца смотрели на него в упор.

– Я замуж выхожу! – выпустила заготовленную пулю Алиса.

– Ничего себе Костик раскошелился. Настоящее? – Оказалось, что Игорь успел надеть эмоциональный бронежилет.

– Какой еще Костик? – пыталась откреститься Алиса.

– А что, еще кто-то третий вместе с нами был? Браво! – Игорь похлопал в ладоши и по-доброму рассмеялся.

– В смысле? – Она побагровела и вжалась в спинку кресла.

– Алис, неужели ты думаешь, что я про Костика не знал, и как ты к нему в Ригу летала? Ты же с первого дня понимала, что я тот еще фрукт.

– Хм… – Она пыталась собрать мысли в кучу и заикаясь, допытывалась. – А почему ты тогда сразу не сказал? Ну или когда я в тебя тарелками кидалась? Был бы баш на баш. Я от Костика ушла, ты от жены, обнулились бы и жили нормально.

– Да не смеши меня, никакого «нормально» у нас не вышло бы. А получилось ровно то, что мы с тобой сделали для этих отношений, – мягко и как-то по-отечески высказался Игорь и дотронулся до ее руки, чтобы Алиса перестала нервно стучать ей по столу, а не из нежности. – Так замуж-то за кого собралась?

Алиса сидела молча, вылупившись на Игоря, как истукан. Заготовленная характеристика будущего мужа мигом вылетела из головы и обратно приземляться не собиралась. Ей пришлось выдумать какую-то несуразицу и ретироваться с поля битвы, дабы окончательно не выглядеть дурой. Скомканно распрощавшись, она трусцой бежала от стыда по подземному паркингу в сторону своей машины, которой планировала похвастаться в качестве финального аккорда.

К замужеству Алисы, о котором она раструбила на весь интернет, Игорь отнесся по-конфуциански. А именно – сел на берегу реки и тихо выжидал, когда мимо него проплывет труп его врага. Естественно, в ментальном аспекте.

Поскольку Игорь никогда ни на кого не обижался (что, конечно же, поддается сомнению), их общение с Алисой продолжалось уже не в спящем, а в кофейно-дружеском режиме. Но всякий раз, когда Игорь брал Алису за руку и натыкался на обручальное кольцо, в нем на физиологическом уровне включалась генетическая программа самца, которую подавить с каждым разом становилось все сложнее. Но несмотря на внутренние противоречия, он умело отыгрывал партию доброго друга. Алиса же каждую встречу ждала, что пройдет эта жажда – добиться, чтобы Игорю стало больно, чтобы он разозлился, рассвирепел, раскричался – проявил хоть какие-то эмоции. Не может же он быть роботом. Рано или поздно она нащупает его болевую точку, прицелится и спустит курок.

Несколько лет Алиса с Игорем продолжали дружить. Она безутешно хвасталась перед ним золотыми часами, твидовыми нарядами и прочими подарками мужа, тщетно теребила кольцо на пальце и роняла тонкие лямки шелковых платьев с плеч – никакой ответной реакции. Игорь не кололся, что продолжает любить, но по привычке скрывал от нее фотографии и имена любовниц, что менялись в его жизни с завидным постоянством. Он жил согласно своим врожденным приоритетам: практически круглосуточно занимался работой, иногда зазывая к себе блондинок с влажными глазами, чтобы кровать не остывала. Они не мешали ему трудиться, он никоим образом не усложнял жизнь им.

Игорь, конечно, был не железным. Иногда он ехидно подтрунивал над Алисой: «Ну же… Где подвох в твоем замужестве?»

Подвох действительно имелся. И серьезный. И, естественно, Игорю она о нем не рассказывала.

Как ни пыталась Алиса родить ребенка, беременности заканчивались выкидышами.

Она с раннего детства занималась спортом – от художественной гимнастики до волейбола. Не выкурила ни одной сигареты. Алкоголь практически не употребляла. На холодном не сидела. Витамины принимала, делала ежегодный чек-ап организма и активно практиковала биохакинг. Почему у абсолютно здоровой женщины была уже вторая замершая беременность подряд? Никаких хронических инфекций не наблюдалось, иммунограмма отличная, все показатели позволяли лететь в космос. А выносить ребенка – нет.

Алиса бесконечно искала причину своей неудачи. Обладательница золотой медали, красного диплома и стольких спортивных наград не могла смириться с тем, что есть вещи, которые ей не даны… Например, материнство.

Когда Алиса вернулась из больницы после второго выкидыша, муж встретил ее достаточно прохладно. Александр был вежлив, почтителен, даже украсил дом ранункулюсами к ее приезду, но Алиса прекрасно понимала, что пахнет его уходом. Сначала она думала выждать. Он же не бросит ее сразу после «чистки», не оставит один на один с драмой, а значит, у нее есть время что-то исправить, выкрутиться.

Любила ли она Александра? Вряд ли. Страшно ли ей было остаться одной? Бесспорно. В такие моменты Алиса всегда рисовала в голове шкалу приоритетов – что для нее важнее. Сохранить брак, лицо, образ идеальной семьи перед знакомыми, которые так восторгались умением Алисы добиваться всех целей? Или же быть честной и поговорить с мужем? Возможно, потерять его. Но потерять по-человечески и явно, а не продолжать семейную жизнь со скрытыми конфронтациями в атмосфере холодной войны.

Всю жизнь Алиса жила с ощущением, что она самка. Самка породистая, красивая, здоровая, умная… что она альфа. А тут котировки ее акций стремились вниз со скоростью звука и света, который включился в гостиной, где они с Александром сели за стол переговоров.

– Алис, я подонок. Правда. Я негодяй и никогда от тебя этого не скрывал. Я, честно, третий раз не смогу пройти через все это, да и… я больше не хочу тебя. Ты красивая и сексуальная до потери сознания, но во мне что-то погасло. Не знаю, может, это физиологическая хрень, что ты теряешь детей от меня, и я не могу тебе этого простить. Или мы несовместимы. Но жить вот просто так, для себя, я уже не хочу, мне сорок три, понимаешь? Мне дети нужны.

Почва уходила из-под ног Алисы, ей вдруг показалось, что пол и правда двигается. Она вцепилась в столешницу, чтобы хоть как-то удержаться в реальности и не поплыть. Внизу живота все было напряжено и кололось копьями. На нервной почве. Возможно, второй выкидыш – это просто потому что она себя накрутила? Что ждала подвоха и повторения истории? А чаще всего мы получаем то, на что изначально настроены, ведь вселенная не слышит отрицания «не» и молитву «Господи, только не выкидыш» воспринимает как «Господи, только выкидыш». Может, если бы у Алисы была третья попытка все исправить, она справилась бы на пятерку? Точнее, на девятку по шкале Апгар.

– Как так, ты меня правда больше не хочешь как женщину? – ощутила она удар ниже пояса.

– Алиса, прости меня, урода. Проси все, что ты хочешь. Я все всегда для тебя сделаю, но только давай разъедемся. Не могу тебя видеть.

– Какой же ты урод. – Алиса взяла со стола стакан и зашвырнула его в стену, он разбился о полотно Войцеха Бабски[2], что висело над камином. – Виски налей мне.

– Ты только что разбила свой стакан.

– Принеси другой! – В Алисе вдруг заговорила Снежная королева, разгневанная и суровая. – Я сказала, принеси мне стакан, ты не расслышал, что ли?! – повысила она голос.

– Ты уверена, что тебе можно? Вроде антибиотики с этим делом не мешают, – немного равнодушно, но проявил заботу Александр.

– Плевать, не на психотропных же. И сигарету дай мне.

– Ты же никогда не курила.

– А теперь-то какая разница? Я же никудышная свиноматка, бесплодная смоковница. Да и как показывает практика, вредные привычки никак не влияют на то, как протекает беременность. – Внутри Алисы все клокотало и бушевало. Ее голова напоминала блендер, перемалывающий мысли, как шпинат с авокадо.

Выпив залпом сто граммов и раскашлявшись от крепости алкоголя, она поднялась и гордо отправилась паковать вещи.

Если бы нужно было выделить жизненный принцип, Алиса твердо ответила бы: «Тяжело идти – переходи на бег». Так она и поступила…

Через несколько дней, несмотря на запреты врачей, она уже бежала с утра по Тропаревскому лесопарку с плеером в ушах. Александр дал ей двести тысяч долларов отступных, которыми Алиса собиралась распорядиться с умом. Отдать их в доверительное управление – слишком просто, не зря же она столько корпела над диссертацией и сменила юридическое амплуа на экономическое. Машину муж ей оставил, квартира у нее была, да и с ее дипломами работу найти не проблема. На втором круге пробежки Алиса удивилась: прощаться с мифическими Костиками и Алисочками было намного труднее, чем с реальными Алисочками и Сашечками. Интересно, а что было бы с Алисочками и Игоречками? Она никогда не спрашивала, почему у него нет детей. А вдруг есть, просто он скрывал от нее?

Алиса несколько раз набрала Игоря, но тот не поднял трубку, позже отписался, что в Вене – вернется, перезвонит.

И тут Алиса вспомнила, что Игорь всегда учил ее признавать свои неудачи, не пасовать перед фактами, а принимать их и сразу же начинать с ними бороться. «Я имею то, что я имею» – именно так звучал его лозунг. Отрицая очевидное, ты лишаешь себя механизмов для преодоления трудностей. На третьем круге до нее дошло, что она по факту имеет: разрушенный брак, трудности с деторождением, необходимость идти работать. Теперь-то ей придется карьерой оправдывать отсутствие детей.

Маскировать душевные увечья – это как затягивать колено эластичным бинтом. Алиса занималась бальными танцами и даже выступала на городских соревнованиях, и потому улыбаться, когда больно, умела. Она смиренно дождалась возвращения Игоря из Европы и пошла в наступление. Устроилась на работу, скупала в обеденный перерыв акции, закончив онлайн-курсы для начинающих брокеров, приобрела карту в спортклуб, который посещал Игорь, и ходила туда каждый день в разное время, чтобы увеличить шансы на случайно неслучайную встречу. Спустя несколько недель она случилась. Вылезая из бассейна, он услышал Алисин голос. Та выбралась из теплого джакузи, что располагался рядом с дорожками для плавания, и пошла к нему навстречу, заворачиваясь в пушистое полотенце.

Они отправились пить морковный сок в диетическое кафе спортивного клуба.

Игорь старательно делал вид, что после шести не ест, а тем более в дни, когда тренировки, однако спустя полчаса не выдержал и заказал полный арсенал продуктового допинга.

– Ты не меняешься. Всегда говоришь, что рот на замок, а потом сметаешь все, что жуется! – Алиса смотрела, как он ест, и ловила себя на том, что это ее не раздражает. Практически все мужчины раздражали ее тем, как они потребляли пищу – чавкали, хрустели челюстью, говорили с набитым ртом или были настолько брезгливы, что, завидев куриную кожу, морщились и срезали ее с особой скрупулезностью. Даже Костя… Алиса любила его до потери самообладания, но терпеть не могла, как он скоблил ножом по тарелке, и, если нужно было порезать кусок мяса и он уже заносил нож, Алиса находила любой предлог, чтобы выбраться за пределы помещения и не слышать скрежета.

– Ты сама как?

– Работаю в международном холдинге, который занимается медицинским оборудованием, в отделе стратегического планирования.

– Ничего себе. Кандидатскую защитила? – поинтересовался Игорь.

– А как же. Ты же знаешь, я всегда довожу до конца то, что задумала! – Ответив на поставленный вопрос, Алиса поняла, что снова его обманывает. Не все, что задумала. Счастливое замужество и ребенок так и остались в папке «Нереализованное».

– Прости, что ты только что сказала? – Игорь отвлекся на двух худощавых официанток. Одна из них пританцовывала возле барной стойки, а вторая поднимала с пола нефритовый браслет, рассыпавшийся на множество поблескивающих бусинок.

У Игоря имелась одна отвратительная привычка. Ему самому она вовсе не казалась таковой, однако женщинам, имевшим с ним отношения, всегда доставляла массу неудобств. Дело в том, что Игорь всегда посматривал на других женщин, не мог он пропустить длинноногую незнакомку и не заострить на ней внимание хотя бы на пару секунд. Он легко отвлекался в разговоре от собеседницы, если мимо столика в ресторане, например, проходила девушка в короткой юбке. И более того, делал это настолько неприкрыто, поворачивая не только взгляд, но и голову, а иногда и корпус, что его пассии порой устраивали сцены ревности и обиженно выказывали недовольство.

– Ты когда-нибудь перестанешь пялиться на других женщин, когда я с тобой разговариваю? – пощелкала пальцами перед его носом Алиса, чтобы вернуть в беседу.

– Алис, ты же знаешь, что это у меня врожденное, не могу с этим совладать. Правда, как ни пытался. – Игорь старался отшутиться. За свою жизнь он выслушал немало подобных претензий и объяснять что-либо ему порядком надоело.

– Скажи, а ты никогда не боялся застыть в этом состоянии? – осторожной поступью приближалась она к кульминации разговора. – Сейчас тебе тридцать восемь. Ты женился в двадцать с небольшим на той, которой было двадцать с небольшим. Потом ты развелся, стал старше, но снова женился на той, которой было двадцать с небольшим. В тридцать пять ты развелся. Но все так же продолжаешь спать с двадцатилетними. Очнись. Тебе скоро сорок и не за горами тот день, когда твои любовницы начнут годиться тебе в дочери, и однажды на отдыхе, куда ты обязательно с ней отправишься, тебя спросят: «Простите, помочь с чемоданом вашей дочери?» А настоящих дочерей у тебя как не было, так и нет, и с таким образом жизни вряд ли появятся. – Тут она блефовала, но тем и пыталась вывести его на чистую воду, вдруг и правда у него в каждом порту по внебрачному ребенку.

– И хорошо, что дочерей нет, я сына хочу! – Игорь снова перевел взгляд на барную стойку, но, не завидев там официанток приятной наружности, сфокусировался на Алисе. – Я тут, кстати, познакомился с одной девушкой, женщиной… Короче, ей тридцать с гаком, представляешь?

Внутри Алисы что-то, напоминающее сердце, свернулось в упругую черносливину. И не хотело разворачиваться. Как тридцатилетнюю? Почему так быстро?

– Не представляю. Тебя с ней тем более. Я думала, что эти показатели тебя отпугивают. Жениться, может, в третий раз собираешься? – Последний вопрос Алиса задала, набрав столько воздуха в грудь, сколько было возможно.

– Нет, не собираюсь. А как твое замужество? – перевел стрелки Игорь.

– Поехали куда-нибудь, где мы никогда не были вместе, и проведем там ночь, – увильнув от вопроса, предложила Алиса. – Не в мою квартиру, где я кидалась в тебя тарелками. И не к тебе домой – где призрак твоего последнего брака. Куда-нибудь, где сотрутся имена и забудется прошлое… – Алиса совершила ход конем – схватила его за палец и не разжимала ладонь.

Сначала Игорь думал отказаться, но не смог… Не умел он отказывать Алисе, когда она о чем-то просила… Тем более если брала его за палец – как в ту ночь в Питере: он больше часа сидел возле больной Алисы, не двигаясь, и все ждал, когда же она его отпустит. Но Алиса крепко спала, ей было нужно чувствовать тепло человеческого тела и знать, что Игорь рядом. Возможно, та ночь – результат действия снотворного, но мышечная память возвращала Игорю ощущение нежности, с которой он сидел тогда возле Алисы. Те эмоции, радость, что он испытывал, приезжая к Алисе, – как ему нравилось валяться с ней на диване, греть руки у нее под кофтой, кусать за ухо, посмеиваться над подгоревшей яичницей и подпаленными тостами. Ее манера опаздывать и вечно придумывать сто миллиардов причин умиляла Игоря. Хотя непунктуальных людей, за исключением Алисы, в его жизни никогда не было. Не терпел он это в людях. А в ней нравились даже опоздания.

Игорь привез ее в гостиницу, чтобы в безопасном пространстве вновь вспомнить того себя, что прощал хищной вертихвостке все, лишь бы она просто засыпала рядом.

Алиса неприлично всхуднула после больницы, перестала эпилировать руки и ярко красить глаза. Но вместе с тем осталась в ней былая шелковистая мягкость, которую ощутили его пальцы, скользя вниз по ее спине. Она стояла перед ним без одежды, прижималась, ластилась, обнимала, руками проводила по лицу и взглядом пыталась нырнуть на дно его глаз.

– Слушай, я так не могу! – Игорь вдруг понял, что его организм отказывается заниматься с ней сексом. Ступор, и все. – Давай, может, вина выпьем? Я, видимо, еще не переключился как-то после дня. – Он будто бы оправдывался за отсутствие эрекции.

– Ты боишься меня?

Если говорить по-честному, Игорь ее и вправду боялся. Не мог он переступить через страх и снова раствориться в ней – даже на десять минут. Даже на минуту. Как он может ей верить? Наверняка на уме у Алисы очередной хитроумный план.

– Да нет, просто правда устал и хочу полежать, прийти в себя! Ты лучше скажи, с каких это пор ты мужу изменять начала? – пытался он докопаться до мотивации ее поступка.

А Алиса вдруг поняла, что нага не только телом, но и всем, что в ней есть, – мыслями, чувствами. И была честна… Говорила как на духу. Будто Игорь – священник, а она – блудница, решившаяся на покаяние.

– Я не живу больше с мужем. Кольцо надела, чтобы ты лишних вопросов не задавал.

Услышав эти слова, рациональное в Игоре взяло верх: все ясно, с мужем разругалась, нужен запасной аэродром, помощь. А он ведь чуть снова не повелся.

– Чем я могу тебе помочь? – поинтересовался он, привыкший, что подобные беседы сводятся именно к этому. Проще самому предложить – так хоть не будешь ощущать, как из тебя вытягивают ресурсы.

– У меня есть все, кроме тебя… Игорь, я люблю тебя. Прости меня за все, что я сделала. – Алиса накинула халат и встала на колени возле кровати. – За то, что обманывала тебя, что в какие-то периоды использовала… Звучит как бред, но я даже замуж вышла, чтобы тебе насолить. Я не знаю, когда я в тебя влюбилась и как это произошло. Но факт остается фактом. Прошла будто целая жизнь, а я все еще люблю тебя!

– Когда-то для тебя были важнее твой молодой горе-самбист, учеба в аспирантуре. Ты играла со мной в первый же вечер, как с сотнями других, которые у тебя были или могли бы быть. И ты права: у твоих ног может ползать любой мужчина, стоит тебе только захотеть.

– Прости меня! – Алиса склонила голову возле его руки, схватив за палец.

– Солнце, я тебя давно простил. То, что я не был тебе нужен, не делает из тебя преступника или маньяка-душегуба. Я же сам терпел, верил и ждал. Ты тут ни при чем.

– Знаешь, я же потребитель по жизни, люблю получать – заботу, подарки, зарплату, оценки, внимание. А тебе я хочу отдавать. Вернуть хоть часть того, что ты для меня делал. – Алиса уткнулась головой в подушку и принялась всхлипывать.

– Эй, ты мне ничего не должна. Ну что ты… Успокойся, прошу тебя!

Пока Алиса прятала свои слезы под подушкой, Игорь украдкой отвлекся наконец на мобильный телефон, который моргал весь вечер.

– Да вы что, все сговорились сегодня? – Было видно, что Игорь обескуражен и сильно удручен происходящим.

– Игорь! Прости меня, я тебя умоляю… Что мне нужно сделать, чтобы ты мне поверил? – перебралась Алиса с ногами на кровать.

– А что, если мне все это уже не нужно? Алис, я завязал с браками и сожительством. Ты пойми, у меня сейчас есть женщина. Мне супер, если она рядом. Но если ее и нет рядом, я не страдаю.

– Ты врешь. Ты просто не веришь больше женщинам. И прикрываешься этой своей теорией самодостаточности. Нет на свете ни одного человека, который сознательно хочет быть одиноким…

Игорь не успел ничего ответить, так как в номер постучали. В блестящем ведерке, наполненном льдом, принесли белое вино. И записку, которую передали Игорю прямо в руки, – как-то воровато, возле двери, чтобы не привлекать внимание Алисы, которая сидела растрепанная и обесточенная. С далекого расстояния она не смогла разобрать, что было в записке. Игорь наспех надел серый кашемировый джемпер, сказал, что ему нужно срочно отъехать, чтобы Алиса ложилась спать, а с утра они поговорят.

Алиса выглянула в окно, увидела, что машина так и стоит припаркованная у входа… Почувствовав обман, она спустилась в фойе отеля и увидела, что Игорь сидит с рыжеволосой женщиной с острым подбородком и опухшими усталыми глазами.

Раньше он никогда не бросил бы Алису в номере, чтобы просто с кем-то поговорить.

Алиса почувствовала, что потеряла Игоря, а рыжеволосая… точнее, Надя – что от Игоря пахнет другой женщиной. Обеих скрутила обида до спазмов в груди. Обе хотели, чтобы кто-то хорошенько его отмутузил за женские слезы, что множили воды мирового океана, но потом вспоминали: Игорь давно снял с себя ответственность за чувства других людей. В тот вечер он пытался донести до Нади, что ее обиды – это исключительно ее обиды, и к нему, Игорю, как и к любому другому мужчине, не имеют никакого отношения. Точно так же, как чувство предательства и обиды, которое он ощутил, когда Алиса сидела напротив него с большим бриллиантом на безымянном пальце, было исключительно его чувством и к Алисе имело весьма посредственное отношение.

Как и запоздалое раскаяние Алисы… Ему это уже было не нужно, он давно за все ее простил.

Удивительным было другое: желчь и горечь от увиденного быстро покинули Алису, она не могла, как ни пыталась, разозлиться на Игоря. Даже увидев его с другой, Алиса испытывала нежность. А любовь? Кто сказал, что для того, чтобы любить, обязательно быть вместе?

Надя

Неявленное

Надя никак не могла нащупать, что скрывалось за автономностью Игоря – трусость, жестокость, безразличие или маленький ранимый мальчишка, который нашел механизм, который позволяет ему оставаться неуязвимым. Тотальная ответственность за эмоции – ценный навык. Но не возомнил ли он себя богом, не решил ли наивно, что способен управлять любовью?

Мы можем выбирать, обидеться нам на конкретного человека или спустить ситуацию на тормозах, мы можем контролировать реакции, настроение, но мы не можем выбрать, кого полюбить, а кого пропустить по касательной. Иногда кто-то западает нам в сердце без спроса и разрешения. И сопротивляться этому бесполезно.

Представьте себе мир, где не существует обид, упреков, раздражения, гнева. Мир, где люди не перекладывают вину за собственное опоздание на пробки. Мир, где люди сами берут ответственность за все, что с ними происходит, без поисков козла отпущения. Игорь до последнего верил, что в конце концов окружит себя сверхлюдьми, мыслящими одними категориями. Только любовь не вписывалась в эту систему. Несовершенная модель идеальной вселенной.

Разговор Алисы с Надей имел форму исповеди. Непонятно, для кого он имел большее значение. Для Нади, которая вдруг осознала, что, в отличие от Алисы, не готова желать счастья Игорю с другой и хочет его попросту потреблять – не расчетливо, а эмоционально. Или для Алисы, которая в попытках защитить Игоря от очередного обмана вдруг выпустила из себя историю своих коварных манипуляций, о которых даже психологу стыдилась поведать в красках.

Надя укутала Алису в теплый плед из верблюжьей шерсти, и та, наконец отогревшись, перестала дрожать.

– Знаешь, что самое противное в жизни? Единственное, за что, возможно, я никогда не прощу жизнь? – Алиса роняла слезы в бокал с вином. – За череду невзаимностей. За то, что любовь в наше время – это вроде эстафеты: передаем олимпийский огонь от одного к другому, а пламя тухнет. Только представь, если бы я сразу влюбилась в Игоря, что было бы?

– Ты быстро перегорела бы и вряд ли его оценила. – Наде вдруг открылась тайна мироздания – все случившееся было дано им в виде испытаний, а не проклятья. Что Надя, что Алиса – всю жизнь они бежали трусцой от любви, перебиваясь вязкими влюбленностями, страстями, тягами, которые создают зависимости, но не дарят никакой свободы.

– Слушай, он тебя в свои тренинги втянул, что ли? Тоже теперь видишь возможности в несправедливости? – Алиса даже перестала плакать и насупила брови.

– Нет, хотя, ты знаешь, не исключено, что и я однажды отправлюсь за просветлением к какому-нибудь шаману! – Вдруг ей открылась ограниченность собственного мышления, а вместе с ней и пространство вариантов. – Иногда мне кажется, что Игорь все наше с ним общение пытался донести до меня что-то важное, что я никак не могла услышать. И сейчас я начинаю понимать, что меня губило и чего я хочу. Я хочу любить.

– Тебе не больно, что я тебе о нем рассказываю? – вдруг поняла Алиса, что переборщила с подробностями.

– Больно? Ты знаешь, я догадывалась, что в его жизни была «поворотная», роковая женщина. Я, конечно, думала, что это будет хищная и цепкая брюнетка и что голос у тебя будет ниже и грубее, но в целом я давно мечтала с тобой познакомиться. Понять, почему он такой, какой он есть.

– Я сильно его изменила? – грустно произнесла Алиса, страшась своей возможной причастности к переменам внутри Игоря.

– Нет, изменился он сам.

– Нет, вы точно с ним едите какие-то волшебные таблетки спокойствия, – глотнула Алиса вина и скривила губы.

– Спасибо тебе!

– За что? – удивилась Алиса.

– За то, что я его поняла… И за то, что я поняла себя. Если бы не Игорь, я бы так и жила с нелюбимым мужем, который трахал бы мою нелюбимую сестру. Если бы не ты, я бы не задумалась о том, что всю жизнь ждала проявлений любви от человека, вместо того чтобы начать любить самой. И что за манипуляциями, колкостями, обидами и масками – живые люди, ранимые, испуганные, чувствующие. – Надя расплакалась и теперь сама вытирала слезы бумажной салфеткой. – Давай ты останешься у меня ночевать, не отпущу я тебя обратно на мороз! Только у меня кот с характером.

– Тот, которого Игорь тебе подарил? – с едва различимой ревностью в голосе уточнила Алиса.

– Тот самый. Бегемотом зовут.

– Как у Булгакова?

– Именно.

Наутро Алиса вышла к завтраку настороженная, долго подбирала слова, хотела задать мучивший ее вопрос так, чтобы не задеть Надю. Все же она проявила гостеприимство, и высказываться о доме нужно с осторожностью.

– Слушай, а ты в привидения веришь? Я все время чувствую, будто у тебя дома кто-то находится, – поделилась странными ощущениями Алиса, наливая себе полную кружку кофе и разбавляя его молоком.

– Разве что в Каспера, – вспомнила Надя любимый мультик из детства.

– А я верю. Представляешь, сколько людей здесь жили за сто с лишним лет! Сколько здесь всего происходило! Если очень долго смотреть на воду с ненавистью и гневом, а потом выпить – будет плохо с желудком. Так и с домом – у стен есть энергетическая память на события, – делилась увиденным в документальном фильме Алиса. – Ты почистить квартиру не думала?

– Нет, – абсолютно спокойно ответила Надя, ловя выпрыгивающие из тостера хлебцы на тарелку. – Звать сюда спирита или колдуна? Ты вообще представляешь, какой это стресс для Бегемота? – расхохоталась она. – Да и зачем? Меня в этой квартире вполне устраивает мое душевное состояние. И мне почему-то кажется, что здесь было много любви.

– Ты не сочтешь меня сумасшедшей? – поинтересовалась Алиса, прежде чем продолжить, хотя догадывалась, что после ее вчерашнего приезда и исповеди другого определения к ней не подобрать. – Мне посреди ночи, когда я проснулась пойти в туалет, померещилась темноволосая женщина с длинным каре в зеркале.

– У меня тоже бывает, что приснится что-нибудь, и я потом не могу понять, было это на самом деле или привиделось. Не бери в голову, тем более разговор вчера был непростой. – Надя намазала сливочным сыром тосты, положила сверху по кусочку лосося и протянула Алисе.

– А кто здесь жил до тебя? – жуя, полюбопытствовала она.

– Писательница по имени Вера с сыном и мужем.

– Забавно, Вера… Надежда… Любви только не хватает, – иронизировала Алиса и жалела, что подняла сумятицу. Может, действительно приснилось?

– Любви всем не хватает. Но думаю, в этой квартире еще будет много любви.

– Ладно, если вдруг ты съедешь, я обязательно сниму у тебя эту квартиру, – решила Алиса.

– Договорились! – Они чокнулись тостами с рыбой.

На прощание крепко обнялись. Нет, дружбы их встреча не предполагала. Они, скорее, были духовными проводниками друг для друга, пересеклись в одной точке, чтобы направить на истинный путь.

– И прошу, не обманывай Игоря, – напомнила о своей просьбе Алиса, надевая ботинки.

– Даю тебе слово, что я никогда его не потревожу. – Надя поухаживала за ней и помогла надеть куртку.

– В плане? – Алиса замерла в дверях, не понимая ее реакции. За ночь она уже смирилась с тем, что Игорь в надежных руках, прониклась к Наде симпатией. И была уверена, что желание любви у нее – это желание полюбить Игоря. Это Алиса должна была с пеной у рта доказывать, что не потревожит Игоря.

– Я все тебе когда-нибудь объясню. Ты, главное, не переставай любить, как ты научилась.

После ухода Алисы Надя еще долго думала о любви… О том, почему одни люди, вроде того, кто написал рукопись, способны на нее… А другие, вроде нее, всю жизнь шарахаются от чувств, с которыми не в силах совладать.

Вера

Крымское укрытие

Море – великий примиритель.

Фазиль Искандер

Швыряясь деньгами направо и налево в конце 90-х, мой отец построил скромную фазенду недалеко от Севастополя в поселке Кацивели – на территории кипарисового заповедника. Уж очень Максимыч эти места расхваливал.

Без изысков, с удобствами, в пяти минутах ходьбы от галечного пляжа. Дом был одинок и ветшал день ото дня. После смерти Юси и деда я не решился туда приезжать, переводил соседу деньги на коммунальные платежи, просил время от времени прогревать батареи или же спускать из них воду по осени – частили снегопады, случались и морозы до -15 зимой. Вера часто слышала от меня про фазенду Максимыча: но сначала мы были молодые и было не до Крыма, потом Степка маленький, а дальше мы развелись.

На галечном пляже мне не доводилось купаться с института. Я уже и забыл, как это – наступать голыми чумазыми пятками на разогретые, иногда колющиеся камни… Садиться на редкой кромке насыпного песка, закидывать голову и щуриться от солнца, поспешно сбегающего в ночь.

Решение взять сына и улететь из Москвы оказалось спонтанным. Без разрешения от Веры вывезти за границу я его не мог, несмотря на усеянные визами паспорта, а торчать в душном городе не хотелось.

Тем более Вера оставила мне Степу на четыре дня, включая выходные – акт невиданной щедрости, обычно ребенка мне больше чем на сутки не доверяли.

Однажды годовалый Степа упал со стула, стоило мне только отвернуться к холодильнику из лучших побуждений – достать йогурт. Для Степы, холодильника и стула все обошлось. Только для меня вышло боком – и мое общение с сыном тет-а-тет прекратилось до наступления лучших времен.

И оно наступило, когда ему стукнуло три года. Однако и тут я оплошал: во то время, как я с боем отгонял залетного сенбернара без поводка с детской площадки, Степа умудрился шандарахнуться с горки и получить сотрясение мозга. И снова наложили вето и объявили эмбарго. И до того момента, как Степан отправился в первый класс, Вера просила раз в час звонить и давать трубку сыну, дабы удостовериться, что он в целости и сохранности. Сам факт возможной ночевки Степы вместе со мной приводил Веру в состояние, близкое к панической атаке, но няня со скарлатиной и сдача книги в верстку заставили ее пойти на уступки.

Сразу после четвертого урока я забрал Степу из школы, и мы направились в аэропорт до пробок. Я предварительно собрал вещи – те, что Вера выдала ему на три дня, взял свои плавки, сланцы, а еще пантенол на всякий пожарный. По пути купил сыну пляжную амуницию, а вместе с ней он выпросил удочку, кепку, плюшевого медведя, которого выпускал автомобильный бренд Ferrari, несколько радиоуправляемых машинок и ласты.

Я любил проводить время со Степой вдвоем – наверное, еще ни с кем, даже с самыми близкими друзьями, я не ощущал себя так комфортно. Когда Степа был совсем мелким, я не понимал сути отцовства. Нет, я ощущал ответственность, купал его, умел менять памперсы и даже гулял с ним, когда Вера подцепила от соседских детей ветрянку, но какого-то физиологически родственного контакта не чувствовал. Видимо, от отсутствия пролактина. Все изменилось, когда Степа начал делать первые шаги. Мы с Верой уже не жили вместе, но когда однажды она позвонила мне с криками: «Степа пошел!», я вылетел из квартиры в трусах и футболке и помчался смотреть на сына. Меня так распирало от гордости, что стало дико: подумаешь – первый шаг, все дети его совершают, он не получил олимпийское золото, не доказал теорему Ферма и не вскарабкался на Эверест, мой ребенок просто без помощи дошел от манежа до табуретки. Несмотря на то что я не присутствовал в его жизни ежечасно, территориальная близость позволяла нам частенько прогуливаться вместе. С его пяти лет мы посмеивались над ортодоксальными иудеями, что шествовали после субботней молитвы от хоральной Синагоги, кормили уток на Чистых прудах и худых воробьев, а в толстых голубей кидались сухарями, – у нас появились свои фишки. Не каждый отец с сыном, выходя на улицу, решают, «к иудеям» или «тренировать пернатых, чтобы не жирнели». Я никогда не наказывал Степу, не критиковал и не ругал. А он на удивление никогда не совершал того, что могло бы меня расстроить.

Перед вылетом я по привычке купил себе бутылку односолодового виски и колу. Но пить не стал, кинул в ручную кладь, следуя распоряжениям авиакомпаний. И вовсе не потому, что из Степки вышел бы фиговый собутыльник. Во мне впервые за долгие годы зажглось чувство ответственности. Нет, я не боялся, что Вера со своим благоверным сдерет с меня семь, а то и восемь шкур, если что-то случится. Или что меня долгие годы будут попрекать за содеянное. Просто, сбегая вдвоем с сыном из Москвы, я был не просто я, а отец. Не Выхухоль, так прекрасно справлявшийся с возложенной на него миссией быть заботливым отчимом, а я – светский гопник, бездарь, бездельник и выпивоха. Да что там скрывать – абсолютный шалопай. Но я – отец. А Степка – мой единственный сын.

Вряд ли я когда-либо решусь завести еще одного ребенка. Да и, скорее всего, мне не представится такая возможность. Те женщины, что у меня бывают, хотят секса, приключений, курить в пять утра в постели, пить коньяк на рассвете – но не заменять все это на токсикозный блев и вечное самобичевание.

Верин звонок застал нас на посадке. Я не решился взять трубку. Струсил или знал, что если отвечу сейчас, то она словом и взглядом, который я чувствую даже по телефону, заставит вернуться. Или вконец испортит отдых. Поэтому я отправил короткое сообщение: «Мы в кино. Что-то срочное?» И моментально получил ответ: «Нет, что ты. Просто хотела вас увидеть. Соскучилась. Что смотрите?»

Соскучилась. По мне или по ребенку? Конечно же, по ребенку.

– Степан! – подозвал я сына.

– Чего? – Он уже потерял из вида машинку, которой неуклюже управлял, то и дело сбивая с ног вечно стремящихся к своим гейтам пассажиров.

– Ты не знаешь, что сейчас в кино идет? – решил я проработать алиби.

– Знаю. Фильм про осьминогов-убийц, – вспомнила он трейлер, увиденный в кинотеатре.

– А как называется, помнишь?

– Неа, – он покачал головой и принялся искать свою машинку.

Пришлось так и отчитаться: «Какой-то фильм про осьминогов-убийц». «А ты по кому соскучилась? По Степе или по мне?» – отправил я вдогонку.

Мы уже отыскали в салоне свои места, когда я получил от Веры ответ: «По обоим. Вы где? Можно я подъеду?».

Я уже думал развернуться. Догадывался, насколько опасна моя затея. И когда вскроется, что я увез Степу за несколько тысяч километров, второго «Скучаю» я уже вряд ли дождусь.

А потому я повел себя как истинный мужик, а именно – выключил телефон. И взяв сына за руку, готовился к взлету. Впервые в жизни переживая, как бы не оказалось шахида на борту. До появления сына я никогда не боялся смерти, даже иногда порывался поиграть с ее косой.

Погода в Москве была мрачная, душная, дымная. Солнца мы не видели несколько недель. Но уже на взлете его лучи начали стучать нам в окно – Степка щурился и театрально надевал солнцезащитные очки, что я ему купил. Самые дорогие из тех, что были. В самом дорогом детском магазине из тех, что я знал. Это чтобы вы все же поняли, что, несмотря на то что с женщинами я полный мудвин, на сына это не распространяется.

По прилету я включил телефон, и он тут же сообщил мне о тех, кто пытался дозвониться. Трубку я не брал. И не перезванивал, тем более Вере. Мало ли, фильм затянулся. Взяв напрокат машину в здании симферопольского аэропорта, мы быстро добрались до Кацивели и сели перекусить в прибрежном кафе. Там я сознался в содеянном: «Мы в Крыму. Приехали проведать фазенду Максимыча. Последний рейс в 20:45 из Внуково. Если хочешь – прилетай». Отправил. Выдохнул.

Степа постоянно пытался угостить меня чем-то из своей тарелки. Это в Вериной семье так принято – в местах, где они были впервые, все пробовали первыми взрослые. Эту традицию положил отец И.В., про него даже ходила байка: «Первым все ел дедушка. Если он не умирал, то ели все остальные».

– Степ, ты же взрослый человек! – решил я подготовить сына к возможному урагану по имени Вера.

– Я – нет, – открещивался он.

– То есть с тобой, как со взрослым, поговорить нельзя?

– Поговорить можно. Но ответственности на меня ты не переложишь. Так что колись, пап! Чего ты натворил? – Я долго пытался понять, кто же из нас с ним на деле «пап».

– Может звонить мама и просить тебя, – начал я издалека. – Вполне вероятно, что настроение у нее будет не ахти. И она даже начнет ругаться. Злится она, конечно, на меня, но достаться может и тебе.

– И? – отложил в сторону десерт Степа и сосредоточился.

– Тебе тут хорошо? Домой проситься не будешь?

– Зачем? Тут весело, – успокоил он меня. – А может, маму тоже позовем? Только без Выхухоля, – дополнил Степа, отчетливо произнеся сложное для выговаривания слово, потому что Славой я его называть не разрешал.

– Да я уже позвал. Пока ничего не ответила, – доложил я ему обстановку.

– Она обиделась, что мы улетели без нее? – пытался Степка понять, чем мы провинились.

– Не знаю. Твоя мама сама себя не всегда понимает.

На этой фразе телефон завибрировал.

– Это мама? – поинтересовался жующий хомяк напротив.

– Сейчас узнаем.

«Скинь мне точный адрес, приеду».

Я от неожиданности поперхнулся, громко хрюкнул и даже отошел от Степы на несколько метров, закурил и позвонил Вере. Он сидел и подражал моим жестам, используя вместо сигареты трубочку от сока. Учился пародировать и сам смеялся над собой.

– Вер, а почему ты не кричишь? Не ругаешься? Не высказываешь мне, какой я неказистый отец? – выразил я свое удивление.

– Не знаю.

Я слышал шум дорог и грусть ее голоса. Это было окно в параллельный мир.

– Ты где сейчас? – спешно поинтересовался я, что звуковые волны уже утопают в каком-то тоннеле.

– Я в городе, где счастье – лишь иллюзия. И я хочу бежать, – с тоской в голосе изрекла она.

– Так беги! Кто тебя останавливает?

– Ты сам знаешь, кто. – Я не расслышал, как она назвала Выхухоля, но вскоре связь восстановилась, выбралась, видимо, из-под земли. – Знаешь, что я сейчас делаю? – вдруг донеслось из телефонной трубки.

– Что?

– Еду за купальником, – отчиталась она.

– Только не говори мне, что ты…

– Да, – разобрал я в этом старую Веру. Мою Веру.

– Ты правда сама приедешь, а не пришлешь борт МЧС за Степой? – решил я удостовериться, не ослышался ли я.

– Правда приеду.

– Тебя встретить?

– Если я приеду, то доберусь сама. Если ты поедешь меня встречать – по закону подлости не долечу до вас. Не заставляй его работать, – почему-то вдруг остерегалась она суеверий. – Просто не запирай дверь и пришли мне адрес.

В тот полдень Вера вышла с невероятно душной по всем параметрам встречи в издательстве на Новую Басманную, где присела на бордюр. Несколько раз ей казалось, что она вот-вот потеряет сознание – дышать нечем. Причем уже давно.

После меня Вера всегда поступала правильно. Как следовало. И вроде вот она, женская мудрость, – тут ужать себя, тут промолчать, в итоге сорвать куш. Но то ли куш оказался пресный и безвкусный, то ли поняла, что проживает чужую жизнь.

Сев в машину, она испытала необъяснимое желание расстегнуть пуговицы на рубашке, собрать волосы в хвост, бросить все и убежать от всего, что ее сковывало. А тут я со своим чистосердечным приглашением в Крым. И ей вдруг снова захотелось стать молодой девчонкой, читавшей книги в оригинале под дождем на пристани, слушать Тома Уэйтса и донашивать за папиными любовницами браслеты и шарфы.

* * *

Дом пах дедом. Даже остался разложенным диван в гостиной, на котором он любил пережидать послеобеденный зной с книгой в руках. Мы поднялись на второй этаж, чтобы проветрить – окна были потные, похожие на бутылочное стекло. Фотографии на стенах – мутные и блеклые. А бабушкин лунный календарь с отрывными листами застыл в прошлом. Выше располагался чердак, куда Степка отправился на разведку с особым заданием скинуть подушки и одеяла. Мне же пришлось караулить его возле лестницы и ловить еще и прочий скарб, показавшийся ему занятным. Одеял он, правда, так и не нашел, зато простыней и пододеяльников – четыре штуки.

Закатный солнечный свет едва сочился сквозь ставни, душно орошая помещение жарким летом. Степа шарился на чердаке с настороженно-восхищенным лицом кладоискателя. Ему рыболовные снасти и резные абажуры казались таинственными артефактами, мне – пыльными анахронизмами.

– Думаю, нам нехило влетит от мамы, когда она приедет, – сказал я, когда Степа наконец спустился и принялся отряхиваться от пыли. – Странно вообще, что до сих пор не влетело по телефону! – начал я делиться своими опасениями.

– Пап, вот вы с мамой вроде взрослые люди, а так глупо себя ведете. Вы обижаетесь друг на друга, хотя смысла в этом нет, – философствовал мальчуган. Видимо беременная Вера не на мамских форумах сидела, а в читальном зале Ленинской библиотеки. – Что я, не вижу, что ли, что вы до сих пор любите друг друга?

– С чего ты решил, что до сих пор любим? – отбрыкивался я.

– Ну, хотя бы потому что если не любишь, то не злишься. По себе знаю, – вспомнил он соседку по парте, Милану, которая не делилась с ним карандашами, и он негодовал. Хотя пожадничай любой другой, ему было бы параллельно.

Чуть позже Степка закорефанился с соседским парнишкой, родители которого уволокли их играть в пинг-понг на заднем дворе. А я вытащил кресла на балкон и изучал скалистый берег и дикий пляж в отдалении и высматривал пролетающие над морем самолеты.

Я знал, что Вера в одном из них. Нутром чуял.

Ближе к двенадцати мы со Степкой уснули. Когда я открыл глаза, на часах было около трех. Вера спала в гамаке, ничем не укрывшись, – видимо, решила нас не будить.

Я присел возле нее на землю, подложив сланцы, а потом и опустил голову ей на колени. Вера проснулась.

– Ты чего не спишь? – прошептала она спросонья.

– Проснулся. Сам не знаю, почему уснул. Вроде собирался тебя дождаться.

– Именно поэтому я и приехала, – потерла она глаза.

– Потому что знала, что я усну? – снова прикрывался я беззащитной маской в лице иронии.

– Если бы ты ждал – я бы не приехала. – Вера присела и помотала шеей в разные стороны, чтобы размяться. – Если чего-то очень сильно ждешь – оно не приходит. Нужно отпустить желаемое.

И вдруг Вера меня обняла.

– Зачем все это? – задался я вопросом, не понимая, как реагировать на происходящее.

– Зачем что? Зачем я приехала? Зачем я тебя обнимаю? – все так же прижималась она щекой к моей шее.

– Все это.

– Я не знаю. А ты? – Она расцепила руки, поднялась с гамака и запрокинула голову, изучая звездное полотно неба.

– И я. – Я положил подбородок ей на плечо.

Вера уткнулась мне в подмышку.

– У тебя есть вино или виски? – решила она воскресить себя двадцатилетнюю.

– Есть. Тебе что? – направился я в дом.

– А ты сам что будешь?

– Виски, – сказал я с ехидной улыбкой.

– Тогда и мне.

– Хотя, – замер я в дверях, – погоди, я обещал Степке, что в шесть утра пойдем с ним на рыбалку. После вискаря я так рано не встану.

– Не волнуйся, – зевнула Вера, – он по выходным раньше одиннадцати не просыпается.

Мы молча выпили по несколько бокалов, внимая оглушающей тишине. Иногда касались друг друга предплечьями. Ловили взгляды. Понимающие.

– Можно я буду спать с тобой? Не люблю спать одна в незнакомых домах, – вдруг сделала она странный заход.

– Легко.

– Мы такие родные и такие чужие, – склонила она голову к моему плечу.

– Мы и те, и другие. Мы просто никак выбрать не можем, – озвучил я версию, что мы много лет стоим на перепутье, но так и не сдвинулись с мертвой точки.

– У меня прекрасный брак, сын, работа. Почему я здесь? И почему я здесь счастлива? – разбавила она колой очередной бокал.

– Помнится мне, когда мы были вместе, ты все время кричала, какая ты несчастная, – не мог я не подцепить Веру.

– Было дело. Я действительно такой себя и чувствовала. А теперь я ей, кажется, стала по-настоящему, – вдруг открылась мне она.

– Ты можешь ответить только на один вопрос. Ты здесь, потому что я – это я или потому что я – отец твоего ребенка? Или потому что любишь меня? – решил я, что терять уже нечего.

– Ты просил ответить на один вопрос, – увиливала Вера.

– Ответь хотя бы на один! – настаивал я.

– Какой тебе важнее?

– Второй.

– Ты же знаешь, что я никогда не переставала тебя любить, – озвучила она то, во что я практически перестал верить.

От внезапной искренности я разнервничался и закурил. Но стоило мне это сделать, Вера разом, вытянув указательный и средний пальцы, увела сигарету у меня изо рта. Она всегда так делала в молодости, и я вытаскивал по две штуки разом, чтобы прикурить.

– А как же Выхухоль? – выпустил я кольцо дыма, похожее на питерскую пышку.

– Перестань его так называть. У него есть имя, – одернула она меня.

– Имена не имеют никакого значения. Ты назвала нашего сына Степаном. Я же смирился, – снова отшучивался я.

– Его я тоже по-своему, но люблю, – ударила мне под дых словами Вера. – Она выросла из благодарности, уважения. Не сразу вызрела, но тем не менее…

– А меня ты как любишь?

– Как ни странно, – процитировала она мем из Сети, запрокинув голову и высчитывая, где располагаются созвездия Андромеды и Гончих Псов. – Пойдем спать. – Вера снова начала зевать.

В спальню прокрался лунный свет под руку с прохладой. Шторы танцевали школьный медляк. Поскольку Вера приехала в том, в чем ездила на встречу, зацепив по дороге лишь купальник и шлепанцы, она надела мои трусы и футболку как пижаму и забралась под простыню (одеяла я так и не нашел, хоть и рыскал по всему дому). Мы смотрели друг на друга с соседних подушек, как делали это в прошлой жизни.

– Мы так и не стали циниками, хотя планировали! – Я укрыл ее плечо, осторожно убрав шаловливую прядь волос с лица и заправив ее за ухо.

– Хотя иногда казалось, что так оно все и вышло, – придвинула она свою подушку ближе ко мне и вдруг произнесла: – Сплю на новом месте, приснись жених невесте!

– Вера, твою мать, у тебя и так два мужика и молодой любовник еще в придачу! Не много?

– Да не мешай ты, – рявкнула она и в считаные секунды провалилась в сон.

Когда я проснулся, Вера со Степой готовили завтрак. Степа раскладывал столовые приборы и чашки, а Вера стояла у плиты, но, увидев меня, вдруг смутилась. И еще плотнее прикрыла крышкой сковородку.

– Ну и что там мама такое делает? – спросил я довольного Степу.

– Мое любимое.

– Что именно?

– Яичницу с сулугуни. – Я потрепал Степку по голове, вспомнив коронное блюдо Юси.

– А на меня найдется порция?

– Хочешь, будем есть из одной тарелки? – поинтересовался Степа.

– Мы можем все вместе есть из сковородки. Хотите? – предложила похулиганить Вера и поставила яичницу в центр стола.

* * *

После позднего завтрака мы запрыгнули в машину и отправились вдоль побережья к мысу Фиолент на яшмовый пляж.

Вера отошла переодеться в купальник, а Степа, предусмотрительно натянув плавки еще дома, уже прыгал по пене косматых волн. Ему не шло это имя, да и мне никогда не нравилось. Но Степа – единственный, кого я не боюсь любить всем сердцем. И это нелепое имя идет бок о бок с моей любовью. Он вырастет. Перестанет понимать. Начнет упрекать. Скорее меня, чем Веру. Ей, если мне удастся его правильно воспитать, он будет благодарен. А я боюсь, что так и буду идти по кромке его жизни: ни там, ни сям. Но это будет после. Потом. Когда-то.

– Ты чего там выискиваешь? – крикнул я с берега, не понимая, чего он топчется на мелководье.

– Золотых рыбок ищу! Хочу аквариум из Юсиной вазы сделать. Не волнуйся, я потом их обратно в море выпущу.

– Да тут такие не водятся. Давай лучше зимой на твои каникулы поедем куда-нибудь на Мальдивы, закажем лодку с прозрачным дном и будем изучать скатов?

Степка подбежал ко мне с грудой камней. Он вечно вынимал их из воды и сравнивал с лежащими на пляже. Сколько бы я ни объяснял, ему было невдомек, почему мокрые камни другого цвета.

– Давай лучше весной. – Он виновато посмотрел на меня. – Зимой я с мамой и с тем, кого ты не любишь и просишь не называть по имени, в Швейцарию кататься еду. На лыжах, – тоскливо дополнил он сказанное. – А я так хочу на доске… А они все лыжи да лыжи…

Солнце уже метило за горизонт, но пока дислоцировалось строго за макушкой Степы. Он морщился, ожидая услышать от меня едкую ремарку.

– Давай весной. А доску я тебе на Новый год подарю. Не волнуйся. Какую ты хочешь?

Вера спустилась к воде босиком, неся сланцы в руках. Как будто сошла с итальянской киноленты 1960-х годов на крымскую гальку. И только обгоревшие плечи выдавали отсутствие грима. Время замирало. Секунды вместе с отливом уходили в невесомость. Вера присела рядом. Степка положил ей в ноги очередную порцию камешков и побежал собирать новые.

– Хорошо, – сказала она как по слогам.

– Да.

– Мы же всегда будем рядом? – Вера убрала из моей руки камень, что я теребил, и вложила свою руку.

– Рядом-то будем, – вспоминал я наши дома напротив, – но не вместе…

– А сейчас мы вместе или рядом? – лезла она прямо в душу.

– Я вообще понятия не имею, что сейчас происходит. – С одной стороны, я вроде как и не хотел ясности, ибо «сейчас» меня полностью устраивало, но с другой стороны – от жизни в невесомости я порядком устал, меня в космонавты не готовили. – Вер, – набрался я смелости, – вернись, а? Пусть все будет как раньше: я, ты, Степка. Заведем двух мохнатых собак, я справлюсь и с аллергией, ты только вернись.

Вера разразилась хохотом. Не гомерическим. Не злым. Просто хохотала, завалившись на спину и болтая ногами, как майский жук.

– Вер, – растерялся я, – что в этом такого смешного?

– Когда ушла к Славе, я же ждала, что ты меня возвращать будешь. Тот твой приход, когда я вещи переносила, не в счет. Что изменишься, хоть морду Выхухолю набьешь, – соскочила она на мой сленг, – но ты не боролся. А сейчас ты ждешь, что после одного «вернись» я сломаю все, что строила годами? Чтобы ты снова положил на меня с прибором?

– Нет. Теперь будет все иначе!

Степа выбежал из воды и поставил на паузу наш разговор. Мокрый и холодный. Весь в мурашках. Он набросился на нас с влажными объятиями, и мы втроем катались по колючей гальке, а потом он потянул меня в воду прямо в одежде, разрешив оставить на берегу телефон и мелкие деньги. Дорогие бумажки уносило ветром и разбрасывало по гальке. Они действительно не имели никакого значения.

А чуть позже началась гроза. Южная. Абсолютная.

– Я у кого-то вычитала, что гром – это сердцебиение бога, – шепнула Вера, глядя на сизые облака.

– Ну, ничего – пульс у него в порядке. Жить будет. А откуда такие резкие приступы романтизма?

– Не знаю. – Вера выстукивала пальцами какой-то до боли знакомый мотив. Но я так и не смог вспомнить, что это было.

– Я правда хочу, чтобы ты вернулась. Мне потребовался один день, чтобы вас потерять, и шесть лет, чтобы мы вот так сидели рядом у моря… Слишком дорогая экономика, чтобы терять дважды.

– Вот именно поэтому я никогда к тебе не вернусь… Стоит мне вернуться, я навсегда тебя потеряю… – И Вера меня поцеловала.

А потом, когда гроза ушла куда-то на северо-восток, мы, мокрые, легли на теплую гальку, оставив в прохладной июньской воде только ноги, и пятки качались в такт волнам.

Надя

Пересечение параллельных судеб

На этом книга обрывалась…

Странной природы ощущение причастности к истории Веры и Ильи давило на грудь и не покидало Надю с момента переезда в квартиру № 41 и нахождения рукописи. Как будто Вселенная отправила ей задачу, которую непременно надо решить. Пазл, что нужно собрать в единую картину: она, Игорь, Алиса, Вера, рукопись, загадочный автор текста. Все мистическим образом пересекались в этой квартире.

Надя понимала, что пора действовать. Но как? Каждое утро она просыпалась и принималась за поиски героев книги, но все концы сводились к темным, плотно зашторенным окнам напротив и выключенному телефону Веры. Все остальные зацепки, которые поначалу казались чем-то значимым, протаптывали знакомую дорожку обратно в квартиру № 41. Когда же? Когда хоть одна зацепка приблизит ее хоть на толику к источнику этого конверта?

Маниакальная жажда распутать клубок загадок, обилие благовоний, привезенных подругой из Непала, личный кризис с сопутствующей концентрацией на черной точке, нарисованной кем-то на стене до ее появления в квартире, – все это и правда начинало напоминать Наде депрессивный психоз. Лишь весна и Бегемот казались чем-то, что удерживало на плаву и в реальности.

Чтобы хоть как-то разгрузить голову, Надя решила изменить образ жизни. Просыпалась с рассветом, рассаживалась на шелковом ковре с этническими мотивами в позе лотоса и пыталась дышать ноющими частями тела, концентрируя дыхание в болевой точке. Выбросить мысли из головы – это не прибраться в чулане, посложнее будет.

И поскольку все в этой квартире – трещинки на потолке, истории каждой комнаты, даже скрип дубового паркета – напоминало о загадочном авторе и жителе дома напротив, Надя решила, что раз она все равно не в состоянии найти первопричину появления конверта в своей квартире, то вполне может на месяц-другой уехать путешествовать. Тем более один знакомый экспат предлагал арендовать квартиру на три месяца за неплохие деньги, которых было бы достаточно, чтобы с волей и ветерком прокатиться по весенней Европе и взять у самой себя неоплачиваемый отпуск.

Надя решила размять затекшие от медитации конечности и выбралась в весеннее утро, глотая свежий воздух, как воду после спринтерского забега. Казалось, она научилась дышать кожей. Как вдруг… прямо посреди улицы ее накрыла волна беззаботности и тщетности, что ей показалась (наивно-то как?!) окончанием мучительных поисков. Не может найти – значит, и не надо. Ровно как ты имеешь то, что имеешь, со слов Игоря. Точно так же ты не имеешь того, чего не имеешь. И с этим пора смириться.

Надя прогуливалась по только открывающимся с утра книжным и скупала издания, которые давно хотела прочесть. «Путь мирного воина» Миллмэна, даже «Силу настоящего» Экхарта Толле, «Сказать жизни «да» Виктора Франкла, а возле стойки с красочными путеводителями и журналами и вовсе потеряла над собой контроль.

Войдя в квартиру со стопкой журналов и путеводителей, уже в красках представляя, как они с Бегемотом отправятся в евротурне по Трансильвании (там им и место), о которой ей напомнила рукопись, Надя замерла на месте.

На кухне, вид на которую открывался еще из прихожей, сидел восьмилетний малец и, причавкивая, лопал бутерброды. Он был одет в школьную форму, шерстяные брючки со стрелками, белую рубашку и темно-синюю вязаную жилетку с эмблемой школы.

– Простите, я съел весь ваш сыр. – Мальчуган поднялся со стула и робко посмотрел в Надину сторону.

– Ничего страшного! – Надя обомлела. Перед ней стоял мальчик с телефона Веры. Тот самый. Она запомнила его лицо, потому что сотни раз перебирала по осколкам все, что знала про Веру, в попытках ее найти. И вот ее ребенок оказался у Нади в квартире. Ровно в тот момент, когда она решила не продолжать поиски.

– Я еще и кота вашего покормил. В этом тоже нет ничего страшного? – решил он сознаться сразу во всех злодеяниях.

– Думаю, он переживет, – ответила Надя, будучи не в силах опомниться и хотя бы снять шарф. Она покрылась испариной и чувствовала, как на лбу и под волосами образуются капельки пота.

– А у меня никогда не было животных. Можно я буду приходить к вам в гости с ним играть? – Степа подошел к Наде, протянул руки, чтобы взять пакеты и стопки книг, та послушно передала ему путеводители и, наконец, присела разуться.

– Конечно, можно. Коты вообще не любят гостей, но тебя, по-моему, он неплохо принял.

Надя была настолько ошарашена произошедшим, что, если бы мальчик не предложил свою помощь, она так и стояла бы с огромной стопкой журналов в руках, не чувствуя их тяжести. Спустя пару секунд Надя наконец скинула пышный вязаный шарф, глубоко вздохнула, но никак не могла сообразить, как ей реагировать на Степино присутствие в квартире.

– Ты как тут оказался? – задала Надя первый мучающий ее вопрос.

– Я тут раньше жил. А вы замки не поменяли. Это зря. – Он как джентльмен помог Наде раздеться и отправился обратно на кухню. – Ладно я, но мало ли у кого еще дубликаты были. – Степа по-хозяйски нашел чашки и поставил чайник. Тот медленно забулькал.

– Я как-то привыкла доверять людям. – Надя села за стол и с любопытством изучала мальчишку.

– Доверяй, но проверяй. Так мама говорила. Меня, кстати, Степа зовут. – Он положил пакетик ромашкового чая в кружку, как будто прочитав Надины мысли, и далее протянул ей ладонь для рукопожатия.

– Надя, – представилась она, пригубив чай. – А где твоя мама?

– Мама сегодня утром умерла. – Степа опустил глаза.

В этот момент Надя поставила чашку на стол, понимая, что пройдет секунда-другая, и руки начнут ходить ходуном. Та легкость, которую она приняла за окончание поисков, оказалась разрывом нити, связывающей ее с Верой.

Пока Вера была жива, Надей что-то двигало, что-то заставляло идти искать, пытаться понять Степиного отца. А этим утром нить оборвалась. Но Степа? Почему здесь? И почему сейчас он оказался в ее квартире? Именно в то утро, когда умерла Вера.

А может, это Надя виновата? Тем, что опоздала на один день. Еще сутки назад что-то можно было сделать, показать ей текст. Наверное, Надя плохо искала. Хреновый из нее исполнитель заказов Вселенной.

– Мне очень жаль, – выдала Надя банальные сожаления спустя несколько минут после мысленной прострации.

– А тут нужно спасибо сказать или просто кивнуть? Я не знаю, как правильно, – как-то по-настоящему и очень искренне реагировал на все Степа.

– Где твой папа?

– Я не могу до него дозвониться. Он еще спит – почти до утра был у мамы в больнице. Я сегодня вместо школы сам туда пошел, просился в палату, но доктор сказал, что сейчас нельзя, суетился, кому-то звонил… И я все понял… По их виноватым взглядам. А когда я увидел, что приехал Выхухоль, то убежал… Выхухоль – это мой отчим.

– А твой отец знает? – В этот момент Надя поняла, почему с момента переезда ее не покидало ощущение, что рано или поздно она окажется в этой истории не просто сторонним наблюдателем. Возможно, если бы Надя не открыла конверт, сейчас ей было бы легче. Это был бы просто мальчик, который пришел в свой старый дом, потому что ему некуда было больше идти. Возможно, если бы Надя переборола свое любопытство, смогла бы совладать со своей природой понять всех и вся, сейчас не пропускала бы через себя тонны человеческой боли, не мучилась бы от чувства вины, что не нашла Веру раньше. Но Надя открыла конверт. И именно она оказалась жильцом квартиры № 41. Не сороковой и не сорок второй, что через стенку, а именно этой.

– Я не знаю, как ему сказать. Я боюсь. Поэтому и пришел сюда. Нашел в кармане ключи от старой квартиры и решил, что если они подойдут к замку, то посижу здесь, пока не решу, что делать дальше.

– Сиди сколько тебе нужно. Правда, у меня нет ни мультиков, ни даже настольных игр. – Тут Надя подумала, как страшно потерять маму весной. Можно на всю жизнь перестать любить весну. А весна – самое прекрасное, что есть в нашей жизни.

– Зато у вас кот. Как его зовут, кстати?

Бегемот сидел на соседнем от Степы стуле, что было ему несвойственно. Надин кот был типичным мизантропом и людей любого возраста, мягко говоря, недолюбливал. Надя до этого момента думала, что и ее-то он подпускает к себе только потому, что она умеет открывать пакетики с кормом и варить яйца вкрутую.

– Бегемот.

– Почему Бегемот? – Степе правда было интересно. Казалось, за утро, что он провел наедине с котом, Бегемот был единственным, кто его понимал и слышал.

– Потому что похож и потому что так звали кота в моей любимой книге.

– А какая у вас любимая книга?

– «Мастер и Маргарита» Булгакова. Он, кстати, работал в этом здании, – чуть не бросилась она рассказывать второклашке про Главполитпросвет Народного комиссариата просвещения. – Хочешь взять себе Бегемота? – Надя никогда не думала, что решится кому-то отдать кота.

После развода Бегемот – ее все. Надя вообще не была уверена, что в ее жизни сможет появиться кто-то близкий мужского пола, кроме Бегемота. И тут она была готова отдать его мальчику, которого видела второй раз в жизни, при этом вживую – первый. В некоторые моменты ей казалось, что она взяла на себя Степино болевое тело, и сама не понимала, как после всего случившегося с ними они оба смогут любить весну. Лучше сразу вырывать страницу марта из откидного календаря.

– Нет, я так не могу. Приходить, если позволите, буду! А взять – нет, – демонстрировал он идеальное воспитание. – Да и папа, наверное, не разрешит.

– Я попробую поговорить с твоим отцом, а Бегемота будешь ко мне в гости водить. А я всегда буду держать для вас сыр.

– Нет, лучше вы просто держите сыр и Бегемота, а я буду в гости захаживать. По субботам. Сразу после плавания.

Степа говорил о плавании так, как будто ничего в его жизни не изменилось. Суббота. Плавание. Будет ли отец возить его в бассейн? Как они будут просыпаться, кто первым услышит будильник? У Степы впереди была жизнь, полная неопределенности, но он отчаянно цеплялся за буйки, которые могут удержать на плаву. Расписание и план спасают от драм, заговорили Надины мысли стихами.

– Ты меня прости, но как ты так стойко держишься? Если хочешь кричать, плакать или бить посуду, то делай все, что тебе хочется. – Надя присела на корточки возле Степы и пыталась заглянуть к нему в душу, а еще лучше – забрать себе все его страдания. Она же без пяти минут ведьма, она же хозяйка кота Бегемота. У нее обязательно получится хоть как-то помочь, раз передать конверт она так и не успела.

– Мы были в Швейцарских Альпах. Катались на лыжах, а я заболел. Пока был здоров, мама с Выхухолем катались на зеленой трассе – вместе со мной. А когда я простудился, решили вспомнить молодость и прокатиться по черной. Маму занесло, и она сильно ударилась головой об опору подъемника. Это столб такой железный на склоне, – поведал Степа. – Папа заложил бабушкину квартиру, отправил за ней самолет с медиками на борту, потому что в Швейцарии сказали, что травма была несовместимая с жизнью. Привезли в Москву. Казалось, что мама просто уснула. Я приходил к ней в больницу и рассказывал о своих успехах, переживаниях, читал детские сказки, те, что она мне писала… Но она никак не реагировала. Выхухолю, то есть моему отчиму, несколько раз предлагали отключить аппараты жизнеобеспечения, но папа отказывался, дрался с ним… Сказал, что если есть хоть один шанс, что мама поправится, то его надо использовать. Я догадывался, что чудес не бывает. А папа в них верил. Хотя мама всегда говорила, что он циник.

– Как ты со всем этим справляешься? – спросила Надя, не переставая удивляться, как мальчуган вроде Степы может вообще знать значение слова «циник».

– Ну, – почесал глаза Степа, – я знаю, что рано или поздно все люди засыпают, чтобы потом проснуться в следующей жизни. Когда-нибудь и я усну. И мы с мамой встретимся. Лет через пятьдесят или семьдесят. Но разве для Вселенной, существующей миллиарды тысячеллионов лет, это большая цифра? – Степа сосредоточенно дышал носом, чтобы не расплакаться. – Да и папа говорил, что я должен быть сильным ради мамы. А сам плакал.

– Твоя мама была удивительной женщиной. Я видела ее один раз в жизни, когда забирала ключи от квартиры, но никогда не забуду. – Надя осторожно положила свою ладонь на Степину. – А почему вы переехали? Прости, если задаю много вопросов.

– Вроде как мама устала жить в центре, пробки, дышать нечем. Но я знаю правду… Дело в том, что моя мама любила папу, а жить напротив него больше не могла. Я видел, как она вечерами боится подходить к окнам. Особенно после того, как мы на море вместе были в прошлом году, – напомнил он Наде события только дочитанной главы.

– Прости, а какого числа твоя мама разбилась?

– Тридцать первого декабря…

И тут Наде стало первый раз в жизни нечеловечески страшно. Сотрясение мозга, полученное от удара о спинку кровати, совпадало по дате с травмой Веры… Как будто у них была одна судьба на двоих, и та просто передала ей эстафету. Понимая, что для взрослого человека этот поступок нелогичен и крайне иррационален, но не имея моральных сил с собой совладать, Надя быстрым шагом направилась в ванную комнату, не включая света, плюхнулась на пол и горько заплакала. В ней рыдали сразу все: маленькая девочка, что боялась темноты и гуляла по Воронежу с перочинным ножиком для защиты, обиженная разведенка, которой минуло тридцать и которая, вместо того чтобы любить на протяжении последних лет десяти, занималась моральным онанизмом, возможно, будущая мать, и в какой-то момент Наде казалось, что в ней плакал даже сам Степа.

– Эй, можно к тебе? Я тоже обычно плачу в темноте. – Степа аккуратно приоткрыл дверь в ванную.

Наде стало до безобразия стыдно – маленький ребенок держится, а она расклеилась и рыдает от жалости ко всем сразу. Хотя прекрасно знала: даже в явной скорби по кому-то, в сущности, мы плачем по самому себе. У Нади даже не нашлось голоса ответить «да», она просто кивнула. И Степа, несмотря на темноту, ее понял. Он присел рядом с ней, а потом уткнулся носом в Надин рукав и заплакал. Надя обнимала его так крепко, как могла, чтобы он смог в ней спрятаться. Иногда она пыталась вытирать с его щек слезы, а Степа хватался за нее так, как будто она могла действительно его защитить. Так они и просидели до самого вечера. А когда темнота пришла с улицы во все остальные комнаты квартиры и больше не надо было бояться света, они решились выйти.

– Можно мы с тобой оставим в секрете нашу дружбу и я буду приходить к тебе раз в неделю? Мне правда нужно место, где меня никто не сможет найти, – наконец успокоился Степа.

– Ты можешь приходить чаще. Так часто, как тебе понадобится. – Надя же никак не могла сдерживать слезы.

– Пойду обниму Бегемота перед уходом… А то папа, наверное, уже полицию поднял на уши, чтобы меня нашли…

Боль неизбежна. Страдания – твой выбор

После приезда Алисы и знакомства со Степой Надя пряталась от Игоря как только могла. Шарахалась, как черт от ладана. Ну не могла она найти в себе силы с ним поговорить. Да и не знала, стоит ли это делать.

С одной стороны, Надя его не забыла. Часть ее еще питала к нему страсть и жажду всецелого обладания. Чтобы жадно, терпко и непременно в губы. При этом до конца боль и горечь от ночи в отеле и его равнодушия простить так и не смогла. Права была Алиса, когда говорила, что любовь – это когда не возникает вопроса, простить или не простить. Ты делаешь это настолько без сопротивления, что только удивляешься, как на подобное способна.

Наде было жаль, что она не Алиса, что не вызывает в Игоре той гаммы эмоций и переживаний. И, схвати она его за палец, он не просидел бы до утра, не шелохнувшись, лишь бы не спугнуть сон. Почему обманывающей Алисе досталось столько нежности от Игоря? Почему она? Не Надя, которая никогда его не обманывала.

Их отношения – история с неограниченным прошлым, но без всякого будущего. Игорь не предложит ей совместный дом, детей, не будет рядом ежедневно, не даст ей чувствовать себя единственной и не будет утруждаться обманывать настолько замаскированно и четко, чтобы Надя никогда не почувствовала измен. Не было у Игоря потребности в Наде, и за это она тоже не могла его до конца простить.

Долгое время Наде казалось, что Игорь – цель ее жизни, беспрестанно надеялась, что он одумается, оценит ее, станет таким, каким она его себе придумала. Вот пробраться бы в его прошлое, протиснуться сквозь календарные даты и оказаться вместо Алисы на Ленинском проспекте морозным вечером, чуть покачиваясь на высоких каблуках от ветра… Но у жизни нет сослагательного наклонения. Увы.

А еще Надя боялась себе признаться, что Игоря она не любила. Раз не могла простить до конца… Раз до сих пор одна только мысль, что там, в своей забитой работой и командировками жизни, он думает об Алисе, да и засыпает с другими женщинами, коробила и оставляла занозы на самолюбии.

Не брать трубку и не открывать входную дверь было, конечно, глупостью. Надя роняла слезы на мигающий телефон, гасила вечерами свет в квартире: пусть думает, что она спит. Как бы, правда, Надя ни старалась, спустя некоторое время Игорь все же поймал ее возле подъезда.

Степа ворвался в Надину жизнь стихийно и сразу стал тем, с кем Надю абсолютно не напрягало видеться ежедневно. Все началось с малого: Степе лечили бронхит, и он боялся один посещать спелеокамеру. Соляная пещера, что ему прописали, как и любое замкнутое пространство с плотно закрытой дверью, вызывала приступ паники в случае, если он находился в ней в одиночестве, поэтому Надя отвлекала его разговорами о загадочных монастырях, где люди постигают ничто, вглядываясь в черную точку, или живут рука об руку с тиграми, и те ни разу не укусили никого из монахов.

Надя со Степой ставили кресла, похожие на пляжные лежаки, вплотную друг к дружке и укрывались одним полотенцем. Несколько раз они хулиганили: сковыривали белый налет на стене (декор подразумевал, чтобы соляная комната выглядела как иглу, шалаш, сотворенный из снега) и пробовали на вкус, соль это или так, для антуража, и «соляная пещера» – это просто название.

Бегемот чувствовал приходы Степы и иногда ложился спать прямо в прихожей, чтобы не пропустить гостя. Почти каждый день после школы Степа приходил к Наде делать уроки, а отцу говорил, что отправился к однокласснику. Он боялся, что, если расскажет Илье правду, тот может обидеться, что Степа предпочитает ему общество Нади.

Как-то Надя вышла на улицу, чтобы отправиться к Чистым прудам – кормить со Степой уток картошкой из «Макдоналдса», но ее практически за шкирку поймал Игорь.

– Надя! Ты меня пугаешь. Который месяц не берешь трубку, у тебя все нормально? – Игорь проезжал мимо, увидел из окна машины Надю, стоящую возле подъезда, и выскочил, чтобы с ней поговорить. Игорь выглядел по-деловому: черный костюм, белая рубашка, телефон без перерыва трезвонил в кармане.

– Я просто больше не хочу тебя видеть. – Надя набралась мужества и посмотрела на Игоря. Как долго она плела это кружево из слов, готовила плацдарм для своей женской истерики. И вот настал ее черед быть честной. – Я правда долго ждала, что ты одумаешься. Что твое «люблю» превратится в ежедневные объятия, а не в редкие приезды, когда тебе это удобно. Мне было так больно и страшно без тебя, это было что-то животное, нелогичное, казалось, мне не выжить без твоих прикосновений и что я не смогу дышать. Было ли это любовью? Наверное, не до конца. Раз я до сих пор дышу и злюсь. Просто я нормальный человек из плоти и крови. Я не сектант, как ты. И не умею не обижаться. Я не знаю, что такое самодостаточность, и для меня одиночество – это временный период, а не стиль жизни. И, возможно, я никогда не постигну, что такое любовь без жажды обладания, так что нам с тобой не по пути. – Надя говорила и говорила, а в голове крутилось, что просто она не Алиса, иначе они давно были бы вместе. И это была причина причин. – Я не буду больше выкручивать тебе руки, манипулировать, давить. Свободен, – отшутилась она, а потом добавила: – Знаешь, я тут молиться начала… – Надя вдруг притихла, понимая, что дальше в этой беседе не ускользнуть от кровоточащей правды, не спрятаться под дряхлым навесом от дождя безразличия, который может политься из Игоря.

– О чем молилась? – Игорь хоть и был сектантом, но монолог Нади изрядно полоснул душу, и его пробрало. Он же тоже не железный, каким хотел казаться, и иногда сам был способен на сантименты.

– О том, чтобы ты больше не появлялся. – Надя раскрыла карты, издала сигнал к капитуляции. – Чтобы исчез. Не возникал на горизонте, стоит мне только начать приходить в себя. Чтобы не мечтать и не додумывать лишнего, – сыпала она откровения, будто сахар в чай.

– Надя! – произнес Игорь с новоявленной нежностью, так мягко и с бархатом в голосе, что Надя поежилась, скрестила руки и сделала шаг назад, чтобы сохранить дистанцию. – Прости меня. Прости, что я не соответствовал твоим ожиданиям. Прости меня за то, что я сделал, и особенно за то, чего я не сделал. Я же не враг и никогда не желал тебе зла. Просто я не могу дать то, чего ты хочешь. И чего на самом деле заслуживаешь! – Игорь несколько раз подумывал взять Надю за потную ладошку, но останавливал себя. – Я не могу больше видеть, как ты из-за меня плачешь. С одной стороны, я вроде как ни при чем и плачешь ты из жалости к себе, но, Надя, я прошу тебя, хватит… Я тебя правда люблю. Люблю, как умею. Но если в твоей душе нет спокойствия, то постарайся меня забыть. И, как бы там ни было, я всегда буду рядом и все для тебя сделаю.

– Неужели правда все для меня сделаешь? – Надя подошла совсем близко к Игорю, так, что их носы практически соприкасались кончиками, обхватила его за щеки и нежно провела пальцами за ушами. – Если ты меня действительно любишь, пообещай, а еще лучше поклянись мне в одном… Один раз выполни мою просьбу до конца, не так, как ты считаешь для меня правильным, а ровно то, о чем я тебя попрошу.

– Хорошо. – Он обнял Надю и поцеловал в висок, понимая, как сильно ему не хочется ее отпускать, как хочется забрать к себе и будь что будет, но Игорь уже слишком хорошо изучил жизнь и знал, что дать сейчас Наде надежду на семейную жизнь с ним – апофеоз жестокости.

– Ты даешь мне слово сектанта? – Надя и Игорь соприкоснулись лбами.

– Да. Я же поклялся.

И Надя, обняв его в последний раз, шепнула Игорю на ухо:

– Ты исчезнешь из моей жизни навсегда. И как бы тебе плохо или хорошо ни было, ты больше никогда не объявишься. Ты не рухнешь первоапрельским снегом мне на голову, не напишешь в новогоднюю ночь и не пришлешь подснежники на Восьмое марта. Ты не будешь следить за мной в интернете, ты сотрешь прямо сейчас мой телефонный номер, а если успел запомнить его, вычеркнешь из памяти. И прямо сейчас ты пожелаешь мне от чистого сердца, чтобы я научилась быть счастливой без тебя и встретила настоящую любовь, глупую, наивную, без расстояний, без недоверия, чтобы просто два живых человека встретились и полюбили.

– Надя, ну я же мужчина… И все равно собственник!

– А я женщина… – Надя отвела взгляд. – …которая хочет любить и чтобы ее любили. Пока.

Надя развернулась и пошла по улице. Метров через пятьдесят к ней присоединился мальчишка невысокого роста. В маленьких цепких ручонках он держал пакет из «Макдоналдса» и два стакана с молочными коктейлями. Он с такой неподдельной гордостью делился купленным с Надей, что Игорь, не зная, кто это, чуть не подумал, что все это время Надя скрывала от него сына. Правда, потом порадовался: о Наде есть кому позаботиться, будь это сын или просто соседский мальчишка… Игорь вряд ли бы поделился с ней картофелем фри, а этот… последний чизбургер отдаст, судя по виду.

Игорь всегда знал, что все в этой жизни скоротечно и временно, что рано или поздно Надя плюнет на все и уйдет от него семимильными шагами, распрощавшись со странным наваждением, облюбует какое-нибудь сырое и промозглое стрельбище, будет выпускать злобу и обиду вместе с пулями из ружья, начнет нагишом ходить по дому, есть курабье, облокотившись на секретер, и вдруг в этой обыденности заметит, что забыла про него. Это произойдет так внезапно, что сладкое ощущение освобождения ударит в голову как бокал Rose в лучистом закатном зареве Канн.

Птицы расселись на краешке мышьяково-серой крыши дома страхового общества «Россия», как на жердочке, расположившись по размеру, в иерархическом порядке, и жадно поглощали взглядом весну. Эти посиделки-сборы были полны молчаливой надежды.

Птицам никогда не понять людей. Да и не нужно это.

Игорь сидел на грязной, еще не покрашенной после сырой зимы лавке посреди Сретенского бульвара, не боясь испачкать костюм. Уставший, сонный… Он придумывал, куда могла Надя отправиться с этим мальчишкой, и в красках представлял, как они дурачатся и о чем беседуют.

А может, Надя и была именно той женщиной, которая родила бы ему сына? Хотя что уж теперь. Сожалеть об утраченном…

Игорь еще с тренингов запомнил мудрые слова: боль неизбежна, но страдания – личный выбор. Страдать из-за ухода Нади он не собирался, хотя больно было.

Игорь ощущал, как его неприкаянная нежность стекает вместе с начинающимся дождем по крышам домов и иногда падает на нахохлившихся птиц. За эту нежность он много лет и не мог себя простить.

А о нем, кроме Нади, как он считал, никто в мире по-настоящему не плакал.

Нежданные квартирой № 41 гости

Бегемот никогда не попрошайничал. Он горделиво помахивал хвостом, делая вид, что уходит прочь, а сам высокомерно оглядывался, понуждая всех вокруг чувствовать себя жестокими виновниками вселенского мора. «Нелюди, йеху!» – различалось в его мурлыкании со скрежетом и обидой. На артистическом поприще его эмоциональный развод произвел бы фурор.

– Может, на тебе деньги зарабатывать? А то ходишь бесполезный, даже мышей-полевок ловить не умеешь. – Надя с появлением Степы совсем разучилась бывать одна дома и, когда он отправился к бабушке в Вильнюс на майские праздники, чтобы не разговаривать сама с собой, вела постоянные беседы с котом.

От нравоучений Надю отвлек звонок в дверь.

– Простите, у вас не будет луковицы? – На пороге стояла миловидная, чуть полноватая женщина с одутловатым лицом и немного опухшими веками. Волосы цвета воронова крыла были забраны в хвост, темные глаза выражали спокойствие и негу, а голос звучал маслянисто и как-то по-доброму. Надя пару раз встречалась с ней в лифте, но определить, из какой она квартиры, так и не смогла. Да и возраст ее с ходу бы не назвала – бывает такой типаж женщин, кому может быть в диапазоне от тридцати до пятидесяти.

– Будет. Проходите, я пока принесу из холодильника. – Надя была отзывчива и не умела отказывать людям в помощи. Тем более в такой мелочи, как луковица.

– Кстати, огромное спасибо, – проговорила женщина, едва переступив порог и чуть замявшись.

– Да не стоит благодарности, это же всего лишь луковица, – начала отнекиваться Надя.

– Нет, я благодарю вас за то, что последние месяцы мой сын засыпает не под «Игру престолов», а читая «Белую гвардию» Булгакова и «Войну и мир» Толстого. А еще пересмотрел всего Дэвида Линча.

– Послушайте, я правда не знала, что ему семнадцать лет! – начала оправдываться Надя, поняв, что перед ней стоит Колина мать.

– Меня, кстати, Валентина зовут. И я вам не враг! – улыбнулась она, заметив, как смутила Надю своей благодарностью. – Не переживайте, я спокойно отношусь к тому, что между вами произошло. Сама замуж вышла в семнадцать лет, когда моему мужу было тридцать восемь. Так что не мне вас судить. А я смотрю, вы ничего не стали переделывать после Веры? – Валентина, оказавшись за порогом, сразу цепким хозяйственным взглядом оглядела квартиру.

– Может, хотите чаю? – решила проявить гостеприимство Надя. Особенно после того, как в ходе разговора выяснилось, что Валентина не только знала Веру, но и бывала в ее доме.

– Не откажусь.

Наде были симпатичны женщины вроде Валентины – своей прямотой, любопытством, хозяйственностью, нерасторопностью и мягкостью взгляда.

– А я ни единого дня в своей жизни не жила одна. Всегда кто-то был под боком. Так что я вам даже немного завидую, – произнесла Валентина, после того как сделала пару глотков горячего травяного чая.

– А мне иногда хочется, чтобы вокруг был галдеж, грохот на кухне по выходным – как в детстве, когда все гремят и ругаются, а потом дружно, перебив всю посуду, чистят картошку, – поделилась Надя.

– А для меня воскресная тишина переулков – космос. Пустой бульвар, редкие прохожие. Вчера видела потрясающую еврейскую процессию, кстати. – Из уст Валентины это звучало примерно как «вчера видела очень недорогую докторскую колбасу в мясном отделе».

Надя хихикнула, но вовремя взяла себя в руки.

– Жаль, что ветхие старушечки со снежно-белой сединой и тряпичными зонтиками от солнца вымирают как класс! – по-старчески вздохнула Надя и тут же в мыслях отругала себя за подобное нытье.

– Мне нравятся переулки Таганки и Чистых прудов, там меньше помпезности, чем в арбатских переулках. И нет туристов, что тянутся за шапками-ушанками и матрешками. – Валентина выглянула в окно. – А как Вера поживает, не знаете?

– А Вера Ефимова умерла несколько месяцев назад.

– Да вы что! – Валентина испуганно сложила руки на груди и побледнела. – А сын теперь где живет и с кем?

– С отцом живет, в соседнем доме. Держится молодцом. А вы хорошо знали Веру? – И почему Надя раньше не догадалась, еще перед Новым годом, попросить Колю разузнать у матери про Веру.

– Не очень. Вера мало рассказывала о своей жизни. Даже интернетом практически не пользовалась.

– Как в наше время можно жить без интернета? – удивилась Надя, доставая из холодильника абрикосовый пирог, который пекла для Степы перед его отъездом и который они так и не осилили.

– А зачем он ей? Друзей у нее практически не было. Был муж. Его она и так почти каждый день видела. Был бывший муж. С ним она, по-моему, встречалась еще чаще. Сколько мы с ней ни выбирались выпить по чашке кофе в забегаловку напротив, он всегда тут как тут – сидит за соседним столиком. Были у Веры какие-то любовники мимоходом. Но она даже их телефоны в адресную книгу не записывала. А вы насчет интернета удивляетесь. Она еще года два назад перестала писать книги, иногда выступала на литературных вечерах, книжных ярмарках, и все. А в остальное время занималась сыном, домом и, как я любила их называть, двумя своими мужьями.

– В смысле перестала писать книги? – вдруг опешила Надя.

– В прямом, год назад только отправила в переиздание свои ранние романы и завязала с литературой. Сказала, что больше не хочет торговать своей жизнью. Даже ноутбук на помойку вынесла. Я еще ругалась на нее – ну могла бы и продать. А, ладно, черт с ее ноутбуком. – Валентина отрезала себе еще кусок пирога. – Я знаешь, чего думаю… Она не просто так умерла, – вновь ошарашила сказанным она Надю.

– Чего? – вытянулась та в струну.

– Не выдержала душа ее мук выбора. Осталась бы со Славой, бывшего мужа жалела бы всю жизнь. – Она причмокивала, когда жевала, и вечно останавливалась в разговоре, чтобы положить в рот кусок. – Любила она его. Бывшего. Да и Славу любила. Эх, – махнула она рукой, – вот думаешь иногда, как хочется любви книжной, чтобы кровь бурлила, а потом насмотришься на людские истории и подумаешь, слава богу, что замуж по залету вышла. Никакой головной боли зато.

После разговора с Валентиной Надя в очередной раз убедилась, что рукопись написана не Верой.

Жизнь и планы на нее

Еще давно великий Джон Леннон сказал, что жизнь – это то, что происходит, пока ты строишь планы.

Начало мая оказалось промозглое – дождь стеной отделял жителей соседних домов друг от друга, за его пеленой было не разглядеть прохожих. Люди прятались под зонтами, навесами и одевали детей в цветастые резиновые сапоги.

До приезда Степы из Вильнюса оставалось два дня, и Надя решила его порадовать, купив билеты на представление «Цирк дю Солей». Она по телефону сделала бронь и чуть не проворонила последнюю дату, когда можно было выкупить билеты в кассе. Надя уже забралась в машину и собиралась тронуться, как ее остановили.

– Девушка, помогите мне! – Надя оторопела от стука кулаком по стеклу пассажирской двери. Сквозь дождевые капли лицо незнакомки казалось акварельным и смазанным.

Темноволосая, коротко стриженая, взъерошенная и усталая, она смотрела своими серыми глазами так, что пробирало до костей.

Может, правда что-то случилось? Надя опустила стекло и опознала в ней незнакомку, что нарушила однажды их предновогоднюю беседу с мужчиной с седыми висками. Он сочувствовал Наде, когда та поняла, что переспала со школьником.

– А что делать-то надо? – спросила Надя, выбираясь из машины под дождь.

– Помогите мне донести друга до квартиры! Я вас очень прошу. Я одна не справляюсь.

– А что с ним? – заторопилась Надя и выскочила без зонта.

– Выпил лишнего и отключился, – потянула она Надю в подвальное заведение напротив, – я два часа ждала, пока он проснется, но никак. А мне на съемки надо, я актриса, смена уже началась. – Незнакомка крутила наручные часы на запястье и заметно нервничала. – Что делать, вообще ума не приложу. Кафе уже закрыто до двенадцати утра. Менеджер оставил мне ключи, попросил вечером ему вернуть. Но не могу же я там его оставить. – Незнакомка сразу Надю не признала. Не у всех же фотографическая память на лица.

– Я помогу, но если что, я не триатлет и не спортсменка. – Надя не представляла, как технически они справятся.

– Слушайте, я вас откуда-то помню! – воскликнула вдруг коротко стриженая актриса.

– И я вас помню!

Мужчина, что приглянулся Наде незадолго до Нового года, лежал на кожаном диване в подсобке. Сутулый, небритый, помятый.

Актриса несколько раз наклонялась и делала попытки его разбудить, и Надя, всматриваясь в ее прическу под пять миллиметров, вдруг вспомнила рукопись. Нет, не может быть такого совпадения.

В несколько подходов им все же удалось вынести мужчину из помещения на улицу.

– Дальше куда? – спросила Надя, надеясь, что где-то рядом припаркована машина актрисы.

– Надо в арку, и там уже подъезд! Потащили…

Возле лифта не обошлось без случайного падения: актриса зацепилась каблуком за ступеньку, и все трое звонко грохнулись на скользкий кафельный пол. Однако мужчина так и не проснулся.

– Он живой вообще? – испугалась Надя и начала нащупывать пульс на его шее. Тот пару раз прокряхтел что-то нечленораздельное, чем всех успокоил.

Актриса нашарила в кармане его куртки ключи и ловко открыла входную дверь. Надя была настолько сосредоточена на процессе, что не заметила детскую обувь в прихожей. Сами женщины не разувались, а донеся пьяное тело до дивана, сели прямо на полу, чтобы отдышаться и отдохнуть.

– Вы не могли бы его раздеть? – озвучила не до конца корректную просьбу актриса.

– Вы что, с ума сошли? – встала на дыбы Надя. Он, конечно, ей приглянулся, но не до такой же степени. Тем более он лежал мертвецки пьяный, неповоротливый и больше напоминал мешок с картошкой.

– Ну, девушка, хоть пледом его укройте! Я правда не могу, меня продюсеры убьют, если я еще хоть на десять минут опоздаю.

Надя сделала несколько кругов по комнате, нашла плед в первом же шкафу, но, прежде чем укрыть, все же сняла с мужчины куртку.

Из внутреннего кармана выпал массивный кошелек из грубой кожи. Наде было стыдно рыться в кошельке незнакомца, но любопытство взяло верх. На кредитке же должны быть написаны имя и фамилия. А то как ей иначе записать случившееся в список добрых дел, что она совершила за год. Надя любила вести списки в своих дневниках и обзывала их по-разному: «Доска почета за глупость», «Баснословные глупости», «Маленькие добрые дела». Последний она открывала, когда начинала корить себя за очередную сухость по отношению к людям, чтобы вспомнить, что и в ней содержится ген добродетели.

Илья Ефимов.

Сердце стучало, будто кулаком по грудной клетке. Как Илья Ефимов? Надя начала рыться в карманах куртки, пока не наткнулась на записку, которую она написала полгода назад и передала официанту Марку. Она не поленилась обойти всю квартиру, нашла Степину комнату, принюхалась к вязаным свитерам, поняла, что пахнем именно Степой, пролистала его тетради, сравнила почерк, зашла в спальню Ильи, окна которой выходили на дом страхового общества «Россия».

В своих окнах Надя заметила Бегемота, поедающего цветущую гортензию на подоконнике. Так вот чем он занимается, когда ее нет дома.

Не может быть, все это время она была знакома с автором рукописи, сидела рука об руку с человеком, которого мечтала найти, и даже не почувствовала, что это он.

Все вдруг стало понятным: Степа у бабушки в Вильнюсе, Илья впервые со смерти Веры смог расслабиться, не неся круглосуточную ответственность за сына, потерял бдительность и выпил лишнего.

Вообще, Надя терпеть не могла пьяных. Еще и храпящих. А этот был красивым. Она ловила себя на том, что доносящийся от него перегар не портит впечатления, ею не овладевает чувство брезгливости. Как учил ее Игорь: позволь тому, что есть, быть тем, что оно есть, не сопротивляйся обстоятельствам и помни, что проявления человека не есть сам человек. Да, мертвецки пьяный, но что это меняет? Надя улыбнулась своим открытиям.

А если Илья сейчас проснется? Как ему все рассказать? Про квартиру, про Бегемота, про рукопись, про Степу, который просил оставить их дружбу в тайне, про сотрясение мозга в тот же час, когда разбилась Вера, про несовершеннолетнего любовника, про ту встречу и ее поиски. Он же примет Надю за сумасшедшую. Права была Катька, надо было вовремя пойти к психиатру за таблетками.

Надя так испугалась, что не сможет рационально объяснить Илье ситуацию, что смяла записку и спрятала у себя в кармане брюк. Может, он так и не успел ее прочитать.

Наде было настолько страшно рисковать отношениями со Степой, что она решила не дожидаться пробуждения Ильи, а покинуть квартиру как можно скорее. Уже в дверях она уронила оловянную статую ацтека, стоящую возле входа. Илья проснулся, и они встретились взглядами. Изображение в его глазах было мутным, и он еще сквозь сон промямлил:

– Простите, а что вы здесь делаете? И кто вы?

– Вы спите, а меня не существует! Я просто сон! – Надя испуганно захлопнула входную дверь и, перепрыгивая через несколько ступенек разом, выбежала во двор.

Надя пробежала через двор и, спрятавшись под навесом далекого подъезда, прислонилась к двери. Она дышала на восемь тактов, пока наконец не почувствовала себя в безопасности.

После возвращения из Вильнюса Степа обмолвился, что ему не терпится познакомить Надю с отцом, и искренне не понимал, почему та всеми правдами и неправдами пытается оттянуть момент знакомства.

Надя понимала, что это неизбежно, но все надеялась, что рано или поздно она будет к этому готова, сможет подобрать слова, чтобы рассказать правду обо всем, что произошло с того момента, как она поселилась в квартире № 41.

Случившееся, что было неизбежно

Как-то вечером раздался телефонный звонок. Просто цифры, без имени на экране. Обычно Надя не брала трубку в выходные дни на незнакомые номера, но с появлением в ее жизни Степы она всегда волновалась и поднимала трубку не глядя, а на ночь даже не отключала звук.

– Надя! Это Илья, отец Степы. Мой сын все мне рассказал. И про вас, и про Бегемота. Сколько вы для него сделали, пока я в себя приходил.

– Я ничего особенного не сделала! – У Нади во рту пересохло. Случилось то, чего она ждала с той минуты, как вскрыла конверт с рукописью, и чего так боялась с того дня, как Степа переступил порог ее квартиры.

– Я могу вас как-то увидеть? Познакомиться?

Пан или пропал. Сейчас у Нади был выбор: отложить встречу, придумав массу причин, или повернуться лицом к неизбежному и встретить его с улыбкой. Надя поднялась из глубокого кресла, отложила с колен «Шагреневую кожу» Бальзака, чуть не споткнувшись о Бегемота, подлетела к окну и резким движением, будто дирижерским взмахом, расшторила окна.

– Подойдите к окну, которое выходит на Милютинский переулок, и посмотрите на дом напротив.

Надя высунулась в знакомое ему окно… И Илья узнал ее… Вспомнил их первую встречу под Новый год, когда она жаловалась на малолетнего беса, понял, что в один из запойных дней после смерти Веры сквозь сон видел именно Надю. Вспомнил, как они еще в первую встречу перешли на «ты» и перестал осторожничать.

– Пойдем выпьем по бокалу вина! Степа уже заснул, да и он очень хотел, чтобы мы с тобой увиделись. Не догадываясь, что уже знакомы. Да уж, чудеса!

– И банку кофе Марку оставим! – внезапно сорвалось с языка.

– Какому Марку? – Илья не сразу понял, в чем дело.

– Ну как же, Марку, официанту, вместо чаевых. – Только сказав это, Надя вдруг поняла, что спалилась, что читала рукопись.

– Так кофе же нельзя! – Он рассмеялся, вспоминая, как дерзко всегда обходился с Марком.

– Если нельзя, но очень хочется, то можно. – Надя достала банку растворимого кофе.

Ведь как знала, что пригодится.

Они встретились на углу дома. Надя стояла в драных на коленках джинсах и майке с черепами, без косметики, каблуков и всякой спеси. Илья встретил ее в шортах, футболке с застиранным принтом Metallica и несуразных сандалиях. Казалось, они столкнулись в небольшом курортном городке и их спонтанный променад – часть расслабленного отдыха. Все было просто: ни один из них не хотел тратить ни минуты времени на то, чтобы казаться тем, кем не является. Им не терпелось увидеть друг друга. Ему – женщину, которая спасла его сына от страха и одиночества, ей – мужчину, что помог поверить в существование любви.

Марка в кафе они, правда, не нашли, точнее того, кого привыкли называть Марком, купили бутылку белого вина навынос, выпросили пластиковые стаканчики и штопор у бармена и, не торопясь, спустились по бульвару в сторону Таганки и Москвы-реки.

Горячий воздух липкой пленкой обволакивал тело.

Надя и Илья расположились на лавочке, касаясь плечами друг друга. С бутылкой вина и двумя пластиковыми стаканчиками они были похожи на студентов, отмечающих конец сессии, и бесшумно чокались, выпивая за знакомство. А седина его висков и чуть заметные морщинки в уголках глаз Нади – это такие мелочи.

Каждый раз, когда возле них, шаркая и крайне медленно передвигаясь, оказывались влюбленные парочки, Надя улыбалась. Рассматривала аляповато выряженных школьников со скейтами в руках, что важничали перед одноклассницами и выделывали грэбы и прочие трюки. Если прохожие вдруг переводили взгляд на Надю, она, не стесняясь, махала им рукой или открыто дарила улыбку. Даже человеку, грустно прислонившемуся к стеклу трамвая, что ехал в сторону метро «Чистые пруды» и носил номер «39».

– Ты настолько улыбчива и жизнерадостна, что с тобой не хочется расставаться, – вдруг обронил Илья. – Если бы ты знала, как я устал за эту жизнь от сложных женщин. – Он подлил ей еще вина. – Как тебе это удается?

– Что именно?

– Быть настолько легкой, смотреть на мир широко открытыми глазами и не вешать никаких ярлыков. – Илья вдруг понял, почему его сын так восторженно говорил, что им с Надей обязательно надо познакомиться. И даже сказал, что без нее отдыхать не поедет. И лучше проведет лето в Москве с Надей и Бегемотом.

– Видел бы ты меня год назад… – призналась Надя. – Ты бы сразу отнес меня к категории сложных женщин.

– А что было год назад? – поинтересовался Илья.

– Я была замужем, а брак часто трансформирует прекрасную незнакомку в сварливого беса.

– Я не могу представить, что ты могла быть сварливым бесом. – Илья жестом спросил разрешения закурить. Надя кивнула.

– Еще каким, – она закатила глаза и поежилась, – ухххх, вспоминать страшно.

– И что случилось потом?

– Мне попались неплохие учителя, один из них твой сын, кстати. – Надя только сейчас начала понимать, какой длинной дорогой шла к этому периоду своей жизни. Как долго она смотрела на мир, навешивая один за другим ярлыки. Еще пару лет назад она не могла бы отделаться от смущения, что сидит возле памятника и распивает алкоголь прямо на улице, она бы додумывала за Илью причины сказанных слов. А теперь она просто слышала слова, приятно ловила на себе скользящий ветер, чесала переносицу и иногда откидывала голову назад, чтобы оглядеть московское небо даже без намека на звезды.

Мальчишка, что случайно оказался на ее кухне в самом начале весны, за несколько месяцев стал ей самым близким человеком на земле. Просыпаясь, она выглядывала в окно, чтобы увидеть, как он, нацепив свой ярко-желтый рюкзак в форме машины, отправляется в школу. Ждала его после уроков, чтобы вместе пообедать, делила с ним Бегемота и делала уроки. Она брала Степу с собой на работу – того завораживали вышивальный станок и механический складыватель постельного белья. Резко ворвавшись в Надину жизнь, Степа наполнил ее смыслом.

– Мне кажется, мой сын очень привязался и действительно полюбил тебя. – Илья был бесконечно благодарен Наде. Признаться, после смерти Веры первые месяцы он не мог оправиться от шока и часто не уделял сыну должного внимания. Его захлестнули бытовые проблемы, с которыми он не понимал, как справиться. Даже такие мелочи, как не проспать школу, проследить, все ли Степа собрал, и приготовить завтрак, не повторяясь изо дня в день, – все это было диким и непонятным. Илья не понимал, как женщины справляются с бытом и как все держат под контролем, с легкостью лавируя по жизни. Надя, о которой он изначально даже не догадывался, послужила страховочным тросом, что делает безопасным свободное падение, и не дала его сыну нырнуть в бездну одиночества, обидеться на жизнь или искать виноватых…

– Знаешь, мне иногда кажется, что твой сын – единственный, кто меня любит.

– Не может такого быть! – Илья не верил Надиным словам.

– Я тоже много лет думала, что такого быть не может.

– Надя, ты очень добрый человек. Ты правда самый добрый человек из всех, кого я встречал. Расскажи, как это: быть добрым? – Илья выпустил кольцо дыма, похожее на надувной круг. Наде нравилось смотреть, как во время затяжки на его небритых щеках проступают ямочки в форме повернутых на бок смайликов.

– Знаешь, мне однажды рассказали историю про доброту: мужик в Иркутске, браток такой, под Новый год ехал в магазин – жена попросила купить торт, забыла совсем про него. И вот он стоит около прилавка и видит, что остался один торт. А рядом бабулечка считает копеечки, выспрашивая, сколько стоят крохотные заветренные пирожные. В соседнем отделе дед ее картошку покупал, все время перекрикиваясь с ней, сколько килограммов брать. А мужик стоит и понимает, что ком к горлу подкатывает. Но дома-то жена и дочь ждут торт – он покупает его, уже выходит из магазина, садится в машину и понимает, что так не может. Новый год, бабулька с дедулькой, чужие, к слову, бабулька с дедулькой, не факт, что добрые и хорошие люди, абсолютно незнакомые, не могут наскрести на торт. И в итоге мужик выскакивает из машины, залетает в магазин, видит, те еще возле прилавка стоят, подходит к ним и просто протягивает торт. Потом смущенно выпаливает: «С Новым годом!» и убегает. Убегает, как нашкодивший пацан. Приезжает домой. Жена и дочь не могут понять, почему на нем лица нет. Ну, без торта вернулся. Казалось бы, мелочь. Мир-то не рухнул. Он садится за стол и срывается, рассказывает все, что произошло, практически в слезах: «Ну не понимаю я, что это со мной?». «Пап, – послышалось от дочери, – может, это просто доброта?»

– Я не пущу тебя перед Новым годом в магазин, иначе ты точно вернешься без торта. И еще, ты прости меня, если взбудоражу или напугаю словами, но лучше я сразу поставлю тебя перед фактом: Новый год мы будем встречать вместе.

– Ты знаком со мной всего несколько часов, – смутилась Надя.

– Во-первых, мы знакомы уже почти год. А во-вторых, я просто тебя не отпущу, да и Степка, уверен, будет сражаться за тебя с боем.

– Тогда за тортом для новогоднего стола отправитесь вы с ним. У тебя есть аллергия на кошек? – Надя сразу подумала, что Степа, скорее всего, откажется встречать Новый год без Бегемота.

– Нет, только на собак, – успокоил ее Илья.

– Странно, обычно бывает наоборот, – не могла нарадоваться Надя.

– В жизни вообще много странного случается… Например, как-то подозрительно быстро наступает рассвет. Пошли до реки все же прогуляемся?

Уже возле реки, опираясь локтями на шероховатый бортик, Илья скинул с себя тягостное бремя любопытства:

– Слушай, а о какой рукописи ты говорила в своей записке?

– О той, что ты написал и отправил Вере.

– Но я никогда ничего не писал и не отправлял Вере. Я и в сообщениях, если отключить Т9, умудряюсь допускать по три орфографических ошибки в слове. У меня врожденная неграмотность. Что-то вроде медицинского отклонения от нормы, – поделился практически юношеской тайной Игорь. – Кажется, это называется дислексия.

Значит, Вера и правда выполнила мою просьбу и оставила одну из своих книг в подарок.

– На самом деле все это абсолютно не важно… – Надя улыбнулась болотной мути воды.

Булгаковская Москва затянула ее в себя подобно воронке, вековые дубы и ели, подмосковное Переделкино и лай собак вдруг показались далеким миражом, прошлым, которого как будто и не было вовсе.

Наверняка где-то в своей шамбале живет какой-нибудь оракул, жрец или прорицатель, которому все было известно заранее. Для Нади же с Ильей их встреча была сюрпризом, что преподнесла жизнь. Казалось, в ту ночь они заключили негласное соглашение, пакт о непричинении друг другу боли.

Любовь

Любовь долготерпит, милосердствует,

любовь не завидует, любовь не превозносится,

не гордится, не бесчинствует, не ищет своего,

не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде,

а сорадуется истине; все покрывает, всему верит,

всего надеется, все переносит.

Первое послание святого апостола Павла к Коринфянам

Забавно, когда в тридцать пять вся жизнь умещается в несколько небольших картонных коробок.

Кот, любимая пара джинсов, изодранная когтями Бегемота мандала, настольная лампа с потускневшей отделкой из лазури, рукопись в белом конверте и стопка фильмов о загадках Азии. Зато в первый раз за целую жизнь с Надей не было ничего лишнего. Даже обид. Со скотчем в зубах, пытаясь заклеить коробку с надписью «Хрупкие вещи», Надя смотрелась достаточно курьезно. Иногда она прерывала сборы на то, чтобы еще раз обойти квартиру, провести пальцами по стенам, будто поглаживает нечто живое.

Илья и Надя, подтрунивая друг над другом, таскали вещи из одной квартиры в другую, Степе же досталась самая ответственная задача – перенести Бегемота.

Бегемот отнесся к переезду с буддистским спокойствием: под кровать не забился, территорию не пометил и даже помогал со сборами, выкатывая из-под дивана вещи, которые Надя давно считала бесследно утерянными. За полдня сборов перед ее глазами пронеслась вся жизнь, подобно кадрам киноленты. Надя с иронией взглянула на запылившийся тюбик темно-бордовой помады на трюмо и небольшой полиэтиленовый пакетик со шпильками, которые она использовала последнее время исключительно для того, чтобы открывать тугую дверцу антикварного шкафа, ключ от которого давно потерялся, а ручка на двери почему-то не была предусмотрена.

Наверное, первый шаг на пути к просветлению – это чувство безмерной благодарности ко всем сложностям, что довелось испытать в жизни. Только сейчас Надя поняла, как часто черная полоса оказывается взлетной.

– Ты уже знаешь, кто поселится в твоей квартире? – поинтересовался Степа, запуская Бегемота в его новый дом. Тот поначалу осторожничал, но, завидев миску, в которой уже лежали ароматные розоватые куски крабового мяса, оглядел кухню с улыбкой Чеширского кота. Верно написано в «Алисе в Стране чудес», что бывают коты без улыбок, но вот улыбки без котов…

– Я догадываюсь, кто это будет… – с интригой в голосе ответила Надя, как будто вспомнив про кого-то знакомого. – У этой квартиры определенно есть какая-то колдовская сила.

Когда ты счастлив, время перестает иметь смысл: нет никакой разницы, что за окном – красочный пятнистый сентябрь, чуть грузный октябрь с бордовыми прожилками на портрете города, долговязый ноябрь с первыми заморозками и паутиной облаков, пушистый декабрь с неоновой подсветкой проспектов. Так, незаметно, для счастливой Нади наступила пора новогодних праздников.

Вечером тридцать первого декабря Степа с Ильей отправились играть в хоккей в ледовый дворец в Сокольниках. Наде нравились их мальчишеские забавы, часто она составляла компанию, располагаясь на зрительской трибуне. Однако этот день ей хотелось посвятить людям, которые помогли ей встретить Степу с Ильей.

Незадолго до Нового года Коля попросил ее об услуге, и Наде было очень приятно ему помочь. Она достала из ящика платяного шкафа подарочную коробку с пижамой, на которой были вышитые незнакомые для нее инициалы «Л.З.». Еще раз проследив, аккуратно ли сложена пижама, Надя перевязала коробку шелковой лентой цвета молочного шоколада, с гордостью осмотрела качество подарочной упаковки, накинула на себя куртку и вышла во двор.

Коля встретил ее на углу дома, из-под куртки выглядывала выглаженная и лоснящаяся белая рубашка. Коля был начисто выбрит, несмотря на то что многим нравилась его мягкая подростковая щетина.

– С наступающим! – Надя не удержалась и несколько раз поцеловала Колю, а потом старательно стерла светлой пушистой варежкой помаду с его щеки. – Я сделала то, что ты просил! Вот пижама для твоей девушки.

– И что, инициалы вышиты и никакого подвоха? – в шутку поинтересовался Коля.

– Все на высшем уровне, мой король и господин! – Надя смотрела на Колю с благодарностью и нежностью. – Ты похорошел за этот год. Становишься мужчиной, а не юношей!

– Скажи мне, ты счастлива? – Коля чуть нахохлился и раскраснелся от лучистого взгляда Нади и ее комплиментов.

– Конечно, я счастлива.

– Тогда это тебе. – Коля протянул Наде небольшой подарочный пакет.

– Что это? – заглянула в него Надя и сразу не разобрала, что там находилось.

– Это ошейник для котов с GPS-навигатором. Чтобы не терялся твой зловредный комок шерсти! – сострил Коля, за что сразу же получил шуточный подзатыльник.

– Спасибо тебе за все, что было! И за ошейник!

А потом они минут пять стояли, обнявшись, окруженные тишиной московских переулков, объединенные добрыми воспоминаниями о счастье в отсутствие любви…

Чуть ближе к вечеру Надя лежала на бархатистой селадоновой кушетке возле окна и битый час рассматривала острый наконечник перьевой ручки. Она знала, что словом можно ранить. А перьевой ручкой, возможно, даже убить, но целью задалась обратной.

Она наконец собралась с мыслями и решила написать письмо своему любимому отрицательному персонажу – Игорю. Он ей помог, как Воланд Маргарите. Не случись его в жизни Нади, она никогда не обрела бы семью – мужчину, сына и кота, которого считала вторым ребенком. Игорь, как Орфей, выводящий Эвридику из Аида, за руку вытащил Надю из мира мертвых. Из мира мертвых сердцем.

Осознав разницу между «люблю» и «думаю, что люблю», Надя вдруг поняла, почему все бывшие женщины вспоминали об Игоре с нежностью и ни за что не винили. Именно Игорь дарил женщинам душевный покой, несмотря на бурю эмоций и шквал обид, которые были в начале их истории.

«Мой бесконечно родной человек! Спасибо тебе за то, что я теперь счастлива. За Бегемота. За то, что спустя три года я наконец тебя услышала и поняла. Поняла, что, если человек не соответствует твоим ожиданиям, это не делает его плохим или тебя идиотом, что ждал чего-то несбыточного. Каждый день, находясь со своей новой семьей, я понимаю, что люблю их не потому, что они оправдывают мои надежды. А просто потому, что я их люблю. Как ты любил говорить, потому что гладиолус.

Знаешь, когда-нибудь я достигну просветления, и мы сможем встречаться с тобой за завтраком. Ты не думай, я уже давно тебя за все простила и не злюсь. Ты же подарил мне Бегемота и новую жизнь, полную удивительных открытий.

Единственное, чего мне по-настоящему не хватает, – это весны. Я даже готова сжечь языческое чучело на Масленицу, дабы завлечь оттепель и закаты с ароматом миндаля, мятной жвачки, угарного газа и терпкого мужского одеколона. Но она скоро придет.

И знаешь, я очень хочу, чтобы ты был счастлив. И верил… Верил нам, женщинам. Ты же сам прекрасно знаешь, веришь ты нам или нет, результат не меняется. Просто с верой жить проще. А чем проще – тем оно проще.

Я поздравляю тебя с Новым годом и очень надеюсь, что в твоей жизни появятся две заветные стихии: вера и любовь. А если что, я рядом и всегда тебе помогу. Сильно не смейся, читая мое письмо, и, наверное, не отвечай. Иногда подглядывай за моей жизнью, мне будет приятно.

Твоя Надежда (веры и любви, правда, для созвучия не хватает).

Глядя на то, как Бегемот снова повадился лапой срывать шарики и мишуру с елки, Надя вспомнила прошлую новогоднюю ночь – щемящую головную боль, как прикладывала лед к затылку и как малолетний бес поил ее дымчатым варевом. Порадовалась, что он счастлив. Где-то и с другой. Она бы и за Игоря порадовалась… Если бы знала, что с ним… Интересно, он ее вспоминает?

– Ты не поверишь… – послышалось с порога сквозь грохот, с которым Степа и Илья уронили хоккейные клюшки, войдя в квартиру.

Эта какофония звуков моментально выдернула Надю из воспоминаний и размышлений. У Ильи была привычка, еще не разувшись, начинать рассказывать о случившемся. Степа же, когда Надя вышла из комнаты, ворчал, видимо, желая сам поведать историю.

– Что, вы забыли купить торт, который я отложила по телефону? – ухмыльнулась Надя. Ведь знала же, что нельзя доверять Илье и Степе подготовку праздничного стола, как бы те ни рвались выполнить эту миссию. Они даже до кулинарии «Прага» не могут добраться без приключений.

– Нет, мы-то не забыли. Правда торт не купили! – стыдливо начал оправдываться Степа. – Но мы не виноваты.

– Вы что, повторили опыт того мужика из Иркутска? – Надя смотрела на Илью с выражением: «Эх ты, знала я, что так оно и будет». – А сам говорил: не пущу тебя за тортом…

– Да нет… – пожал плечами Илья. – Нашего торта просто не было, то ли потеряли его, то ли продали кому-то ненароком. Пришлось покупать пирожные. – Он поставил на стол картонную коробку, на которой шариковой ручкой было написано «Картошка».

– Будем надеяться, что это правда пирожные, а торт, который мы откладывали, постигла какая-нибудь благородная участь. – Надя понесла пирожные на кухню и, что уже вошло в привычку, несколько раз споткнулась о Бегемота в коридоре. Тот сам не на шутку перепугался и прошмыгнул в гостиную, где снова разлегся под елкой, разглядывая в шариках свое отражение.

– Бегемот! Ну сколько можно заниматься самолюбованием? Ты же в этом шарике похож на Чеширского кота, – рассмеялся Степа и погасил в комнате свет, так что единственным, что освещало происходящее, была разноцветная мигающая гирлянда.

Степа вспомнил о маме. О том, что спустя лет пятьдесят или семьдесят он, как и Вера, заснет, они встретятся в одной из параллельных реальностей, где, возможно, не будет пушистых елок и мишуры, а Новый год будут отмечать в мае. Что такое каких-то семьдесят лет в рамках вечности? Он прислонился лбом к оконному стеклу и, окунаясь взглядом в уличный вечер, тихо сказал: «С Новым годом, мама». Ему даже показалось, что где-то в окнах квартиры 41 он увидел Верин силуэт…

Но потом Степа перевел взгляд на настенные часы и заметил, что всего полдевятого. «Как долго еще ждать Нового года», – мелькнула у него мысль, хотя еще секунду назад и вековой временной предел казался ему плевой задачей. На кухне что-то шкварчало, Илья гремел тарелками, Бегемот бросался на ноги всем попеременно и иногда заглядывал в миску с крайним недовольством. Степе же просто захотелось обнять Надю безо всяких причин.

Так в свои восемь лет он понял, что можно любить двух женщин. И это не делает его предателем.

Поздравив маму с Новым годом, Степа вспомнил, что уже год хранит конверт, который отдала ему как-то Вера. На нем было аккуратно написано: «Если когда-нибудь твой отец встретит женщину, отдай ему в руки». Он поднес конверт к лицу и принюхался, не сохранился ли запах матери, поймал себя на том, что слезы предательски струятся по щекам. Дождавшись, когда лицо высохнет, он подошел к отцу и молча передал письмо.

Илья за новогодним столом вскрыл конверт, несколько минут вчитывался, улыбаясь. Для него вдруг все стало ясно: квартира, Надя, Бегемот, слова, что Вера хочет написать про него книгу. И то, какой новогодний подарок она ему сделала. Будто заранее чувствуя свою смерть, она определила их со Степой дальнейшую жизни, размотала клубок и оставила после себя нить Ариадны.

– Надя! Подойди на минуту! – крикнул он. – Тут окончание рукописи, которую написала Вера: «Спустя год я встретил Надю – по иронии судьбы она въехала в квартиру, в которой жила Вера до переезда в подмосковную Малаховку. К тому моменту Надя была уже достаточно цинична, лицемерна, самодовольна, успешна в своем деле, что не могло пагубно не отразиться на ее характере. Эгоистичная, жесткая, она к тому же увлекалась историей магии и колдовства. Любила темноту, зеркала, и ей нравилось разглядывать грустные покосившиеся памятники на заросших валежником могилах. В меру асоциальна, худа, надменна, никогда не носила очки и в прошлом кандидат в мастера спорта. Во многом Надю погубила ее независимость: она всегда знала, что на хлеб с маслом заработает, и эта независимость отрезала ее колючей проволокой от слияния с мужчиной. А те думали, что она не способна на человеческие проявления чувств. Но потом она влюбилась, и все пошло наперекосяк – или, наконец, в нужную сторону.

В квартире № 41 всегда было много любви, никто и никогда не уходил оттуда с пустыми руками. Так и она собрала свои пожитки и переехала в дом напротив. Ко мне.

Мы встретились и полюбили. Уже не той сумасшедшей юношеской любовью, иначе… Значит ли это, что я перестал любить Веру? Да нет, любовь – это не эксклюзив, который ты подписываешь с подрядчиком, а воля чего-то большего, чем мы.

Если что и держит мир на плаву, так это вера в любовь и надежда на лучшее…»

– А что это за звуки, вон там? – спросила Алиса, кивнув на весьма укромные заросли какой-то симпатичной растительности на краю сада.

– А это чудеса, – равнодушно пояснил Чеширский кот.

– И… И что же они там делают? – поинтересовалась девочка, неминуемо краснея.

– Как и положено, – зевнул кот. – Случаются…

Льюис Кэрролл

Тридцать первого декабря того года Игорь, как всегда, поздравлял всех бывших и настоящих любовниц с наступающим Новым годом, такова была традиция уже много лет подряд. Единственная, кого в этот день Игорь решил не навещать, – Алиса.

По значимости он должен был бы приехать к ней последней и во что бы то ни стало слушать бой кремлевских курантов, зажимая ее у себя подмышкой, но именно этого Игорь сделать не мог. Сначала ее замужество, потом та странная ночь в гостинице и запоздалое раскаяние. Алиса даже как-то прислала сообщение, что собирается лететь в Америку проходить тренинг «Эст», что нашла самую аутентичную версию и решила рискнуть поработать с сознанием, но Игорь ей не поверил. Они виделись раз пять за год – за обедом. Алиса интересовалась, как его тридцатилетняя и работа. Игорь не скупился в подробностях докладывать о захвате мира, а когда речь заходила о Наде, снисходительно улыбался и переводил тему.

Алиса знала, что ее любви хватит им двоим с головою, но Игорь не был готов принять ни ее саму, ни тем более ее странную запоздалую любовь. Их дружба, а именно так Игорь называл для себя происходящее, носила странный характер: она была чересчур тактильна. Ну не могли они сдержаться и отказать себе в удовольствии касаться друг друга, на прощание целовались в губы – но шустро и поверхностно, чтобы не захлестнуло.

Игорь часто сравнивал Надю и Алису. Первая была меланхолична, холодна, в каких-то вопросах въедлива и напориста, внешне напоминала благородную пантеру, но хищной ее Игорь не считал. Алиса же со всей своей простотой и жизнерадостностью, со всей своей энергичностью и вечной жаждой весны и приключений казалась ему коварной анакондой.

Наверняка у Алисы кто-то есть, раз она до сих пор не отправила ему сообщение «С наступающим». Да и странно, что подарок в этом году не попросила. Обычно она еще в середине декабря начинала намекать, что хотела бы увидеть под елкой. Так рассуждал про себя Игорь. Даже когда была замужем, Алиса как-то попросила подарить прогулку на лошадях и серебристый горнолыжный комбинезон, в котором она напоминала пришельца.

В этом году Игорь ездил из одних гостей в другие какой-то опустошенный. На пути домой Игорь наконец признался сам себе, что после истории с Алисой и второй женой ему иногда хотелось, чтобы о нем кто-то плакал. Неистово. Содрогаясь. С потрясывающимися губами, прижимая кулак ко рту, чтобы не застонать в голос. Чтобы сочилось нечто искреннее из его любимых женщин, а не просто план манипуляций и капитуляции из одного замужества в другое. А еще Игорю часто не верилось, что в свои почти сорок, старея, лысея и становясь все более занудным с каждым годом, он смог позволить себе получить женщин такого уровня, как Алиса и Надя. Породистые и высокомерные. Каждая из них в разный период наступала на свою гордость, на желание не потерять лицо и достоинство и раскрывалась, как слабая, местами испуганная и наивная девочка, что замерла в незнании, как жить дальше, и искала в нем спасение. Он часто думал, что скрывалось за их искренностью? Не топкое ли это болото, наступив в которое, обратного пути уже не будет?

Забавно, Надя не сделала Игорю ничего дурного, даже ни разу пощечину не залепила от эмоций и растерянности, а он вел себя с ней наиболее жестоко. Да, она позволяла ему так с собой обращаться, но все же… Почему он так с ней обходился? Действительно ли руководствовался тем, что иногда своими действиями наглядно демонстрировал, что реакции человека не должны напрямую зависеть от поступков других людей? Хотел ли он для Нади блага, или добивался того, что она станет податливой, комфортной и, главное, будет говорить с ним на одном языке?

Когда они только познакомились, Надя скрывалась от жизни под саркофагом обид. А потом будто посветлела и продышалась. Игорю нравились те перемены, которые в ней произошли за последние полтора года, как удалось содрать панцирь надменности. И еще забавно то, что Надя его никогда не обманывала. Хотя изначально он меньше всех ей доверял.

Город стоял в предновогодней пробке, укутанный снегом, будто шалью. Водитель, не скрывая недовольства, считал минуты, чтобы скорее доставить Игоря в пункт назначения и отправиться домой – к жене, оливье и шампанскому.

Игорь поглядывал в окно, иногда дышал на него так, чтобы оно изрядно запотело, а потом от скуки рисовал пальцем свастику. За свастикой Игорь и разглядел вдалеке дом страхового общества «Россия». Ему и в голову не приходило, что водитель повезет его в сторону дома через центр. Игорь приоткрыл окно и начал привычно высчитывать Надины окна. В них горел свет. Квартира походила на рождественский пряничный домик, внутри которого горит свечка.

И Игорь решил зайти. Поздравить с Новым годом. Посмеяться над тем, как прошлый год она встречала с пакетом льда на голове и сотрясением мозга. Почесать за ухом Бегемота. Игорь сам над собой смеялся. Он, сектант со стажем, и ищет причины. Потому что Новый год. Потому что Бегемот. Да блин, потому что гладиолус и алоэ на подоконнике. Не хочет он сдерживать свое слово. И не будет. Его выбор.

Он пролистал у себя в телефоне всю их с Надей многокилометровую переписку, отыскал в ней код от домофона и улыбнулся своей страсти ничего не стирать и не удалять. На всякий случай.

– Слушай, давай ты остановишь машину и на метро доберешься до дома, а я дальше как-нибудь сам, – предложил Игорь водителю.

– Как скажешь, шеф. С наступающим!

Снег не успел растаять на его макушке, как он добежал от машины до подъезда и проник внутрь. Не вызывая лифта, с легкостью одолел три пролета и только у двери решил отдышаться. Закрыв рукой дверной глазок, позвонил. Спустя несколько мгновений женский голос спросил: «Кто там?», и Игорь быстро выпалил: «Это я», даже заметив, что голос чуть отличался от Надиного.

– А это я! – Алиса открыла входную дверь.

Игорь стоял ошалевший и огорошенный. Он никак не мог понять, как Алиса оказалась в Надиной квартире, и не знал, какими словами прервать молчание.

– Ты без арбуза… – подметила Алиса.

– Вот видишь как – не всегда результат соответствует ожиданиям. – Игорь мялся, не зная, заходить ему в квартиру или нет. – Я даже не буду спрашивать, что ты тут делаешь…

– Жду тебя уже почти полгода, – сказала она так спокойно, как будто знала, что он появится.

– Но ты же не могла знать точно, что я приду? – Удивлению Игоря не было предела.

– Да, но это не мешало мне тебя ждать.

Алиса стояла в нарядном переливающемся черном платье в пол, с кудрявыми локонами и филигранно подведенными глазами.

– Ты что, правда меня ждала? – Игорь еще раз просканировал ее взглядом, выискивая подвох или обручальное кольцо.

– Правда тебя ждала. Может, ты зайдешь уже в квартиру? – Алиса чуть отошла в сторону, чтобы Игорь мог пройти.

– Хочешь, я съезжу за арбузом? – Ему вдруг захотелось повторить первую встречу, щеки с мороза, свечи на полу, он даже был готов попросить Алису надеть халат.

– Да не нужен мне арбуз. Мне ты нужен. Я знаю, что обманывала тебя и что наворотила столько, что вряд ли мне есть прощение. И я догадываюсь, что о многом ты был осведомлен. И я знаю, что вряд ли поверишь мне, но… Сейчас Новый год… У меня нет никаких мужчин или ухажеров, никаких резервных вариантов. Никто не вломится ко мне пьяный под утро, и единственный человек, о приходе которого я мечтала, – это ты… Да, я абсолютно не умею готовить и гладить рубашки… И жена из меня весьма посредственная. Но если ты все же пустишь меня в свою жизнь, я даю тебе слово, что больше никогда не сделаю того, что может тебя огорчить. Я не предам тебя ни в мыслях, ни на деле.

– Не обещай того, чего ты не сможешь выполнить. – Игорь стоял возле наряженной елки, удивляясь, как Алиса умудрилась навесить на нее столько игрушек, что ветки провисали под их тяжестью практически до пола. Но и это его умилило. И он снова перевел взгляд на Алису, растерянную и бесконечно родную.

– Не веришь, что я тебя не предам? – выдавила из себя она вопрос.

– Нет, я не верю, что ты научишься гладить рубашки, и это меня огорчает! – показался старый Игорь, тот, что отказывался брать телефон и снимал соседний номер, а потом жадно рассматривал коленки. – И заживем мы с тобой… Как Израиль с Палестиной! – выпускал Игорь сарказм на волю, разливая шампанское.

– Я, кстати, недавно летала в Сан-Франциско. – Алиса загадочно улыбалась. Игорь догадывался, к чему она клонит, но не хотел перебивать ее своими предположениями. – Нашла компанию, которая продвигает наследие Вернера Эрхарда, – Landmark education, и постигла свое «ничто».

– И с чего это вдруг ты предпочла Landmark традиционным формам обучения?

– Я же почти год пыталась отговорить себя от любви к тебе. Я находила причины, поводы, почему любовь – это бессмысленно! Кстати, – Алиса сделала глоток шампанского, чуть зарделась и добавила, – ты бы поучился конспирации, когда у тебя несколько женщин попеременно! Знаешь, как я узнала про твою Надю?

Игорь, естественно, присутствием Алисы в квартире № 41 был поставлен перед фактом их знакомства с Надей, но о деталях даже не догадывался. Тем более что Алиса, заметив странную активность в своей электронной почте, давно раскусила, что Игорь за ней следит, и не попадалась под камеры наблюдения и не маячила в списке набранных звонков у Нади.

– Ну и как ты ее вычислила? – открыто выразил свое любопытство Игорь.

– А вот так… – Надя сняла с новогодней елки блестящий серебристый шарик и положила Игорь в руку. – По отражению в елочном шарике.

– В плане? – Игорь даже сел поровнее, не понимая, что имеет в виду Алиса.

– Когда я увидела тебя с рыжеволосой женщиной в фойе отеля, лицо которой разглядеть мне особо не удалось, я сразу не стала делать выводы. Мне нужны были факты. Помнишь, ты в конце января присылал мне сообщение, что находишься в Вене по работе? Еще фотографию потом отправил – себя на фоне ратуши? Мы тогда с тобой находились в одном поцелуе от повторения романа и я страшно переживала, что ты часто уезжаешь по делам…

– Помню. – Игоря никогда не мучила совесть за параллельные романы с Алисой и Надей. Он успокаивал себе тем, что Надя после истории с ее уходом от мужа не проявляла никаких инициатив в общении, не задавала вопросов и ничего не требовала, а Алиса имела такой тяжеловесный багаж прошлого, что верность в их ситуации была необязательна. Тем более что каждую встречу с Алисой Игорь воспринимал как последнюю, будучи все время готовым к тому, что сверкнет очередное кольцо на ее безымянном пальце, или зазвучит просьба оплатить операцию по пересадке ресниц, или что-нибудь курьезно-изменчивое. И только сейчас до Игоря вдруг дошло, что, уверенный в неверности своих женщин, он даже не допустил возможности, что все не так, как ему казалось. Опытный сектант забыл основное положение: «Есть то, что есть. Нет того, чего нет» и убористым почерком записывал свою историю жизни, далекую от реальности.

– Тогда ты сам открыл все карты, – продолжала Алиса подробный рассказ, где же прокололся Игорь. – Я проштудировала всех твоих друзей в социальных сетях, нашла пять рыжеволосых женщин. И у одной из них были выложены фото из Австрии. Ты, конечно, на фото не светился, а стоял по ту сторону объектива. Так вот, первая зацепка – это каток Weiner Eistraum на площади Фридриха Шмидта возле Венской ратуши. На заднем плане совпадали и положение железных ограждений, и даже реклама T-mobile, UniCredit и Bank Austrian. Каток работает всего полтора месяца, а значит, вы были примерно в одно и то же время. Потом я заметила рукав твоего полосатого серо-фиолетового шерстяного свитера. А дальше нужно было просто приглядываться к фотографиям – невозможно не оставить следов. Будет тень, отражение в очках или стекле. А ты попался на елочном шарике – я узнала тебя по форме залысины в крохотном отражении.

– И что ты почувствовала, когда поняла, что я с другой женщиной в Вене? – Игорь отчетливо видел в поступках Алисы самого себя. Правду говорят, что проявления большинства людей, которых мы встречаем по ходу жизни, – зеркальное отражение наших субличностей. Тех, в которых мы отказываемся себе признаваться.

– Царапающую горло ревность. Я сразу представила вас двоих на фоне белоснежного убранства отеля Sacher на Филармоникештрассе.

Алиса в деталях нарисовала в воображении, как Надя поглядывает на хрустальную люстру, когда Игорь кладет ее на спину на кровать, как смятый белый пододеяльник оставляет на коже узоры из вмятин. Как по утрам они завтракают в номере, сидя на голубом диване с серыми атласными декоративными подушками, и листают газеты на немецком, не понимая ни слова, а лишь разглядывая черно-белые фотографии. Как Игорь посматривает в зеркала, которыми отделаны стены от пола до потолка, и видит ее, обнаженную, сидящую на кровати, вытянув ногу, и надевающую чулки.

Так Алиса пыталась отговорить себя от любви к Игорю. Сначала она думала, что если долго будет представлять его с Надей на пляже Индийского океана, гуляющих по Сантьяго или томящихся в аэропорте Куала-Лумпур, какой-нибудь из этих кадров воображения вызовет в ней сопротивление, несовместимое с жизнью, и она избавится наконец от этой странной неэгоистичной любви.

Алиса все время пыталась ответить на какие-то вопросы, вроде «почему после меня она», хоть и знала, что эти размышления жалят похлеще крапивы.

– Так как ты с Надей познакомилась? – не унимался Игорь.

– Я подсматривала за Надей на протяжении года, пытаясь в каких-то жестах и фотографиях узреть, что ты теперь свободен. Хотела думать, что она – сиюминутная блажь. А потом влезла в твой телефон и прочитала сообщение про черного кота, там был ее адрес, – открыла карты Алиса. – Мне ты никогда не дарил кота. Вроде бы и не нужен мне черный кот, на кой черт он мне сдался? Но ей ты подарил что-то живое, а со мной все ограничивалось деньгами. И чтобы заглушить боль, я отправилась в Сан-Франциско. Пришла в зал, где, обращаясь, чаще называли не имена, а «Слышь, ты, жопа»… Надеялась, что сейчас меня научат справляться с любовью, обидами и достичь кресла премьер-министра одной левой… Но…

– Но что?

– Оказалось, что все бессмысленно. Все мое сопротивление тоже бессмысленно. Что нет никакого смысла в причинах. Какая разница, от погоды у тебя болит голова или просто. Хочешь избавиться от нее – смирись или выпей таблетку. Поиск причин чаще всего уводит нас дальше всего от цели. Если бы я поняла причины, почему ты стал мне нужен спустя несколько лет после знакомства, что бы это изменило? – Алиса залпом допила бокал. – Ощущение бессмысленности всего происходящего – это прекрасно. Какая разница, почему я здесь и жду тебя, если я здесь и ждала тебя?

– Как тебе Надя, кстати? – Игоря ничуть не обидел подобный поворот событий. Где-то ему было бесконечно лестно, что Алисы рыскала, ревновала, искала, ждала.

– Она мне понравилась, – поделилась Алиса. – Я все выискивала в ней шероховатости, колкости и недостатки, чтобы успокоить свое самолюбие, но, увы, не нашла.

– Ты же понимаешь, что нам придется договориться на берегу, сохраняем ли мы верность друг другу. Похоже, нет ничего тайного, что мы с тобой не раскопали бы друг о друге. И сейчас нам придется принять решение, выбрав один из двух вариантов: или мы не выходим за некоторые границы, не выискиваем, изменяем мы друг другу или нет, не ревнуем, не требуем верности. Или же даем слово не изменять. – Игорю было важно определить вектор.

– Если мы дадим друг другу слово не изменять и потом кто-то из нас оступится, мы разрушим то, что строили много лет. Я не хочу знать, верен ты мне или нет, потому что это ничего не меняет… Мне бы хотелось быть одной и единственной, но если все будет иначе, я не уйду… Давай просто быть вместе. Каждый день или почти. Пусти меня в пределы своего одиночества.

– Заходи! – Игорь развел руки, собираясь заключить ее в свои объятия.

Алиса набросилась на него с детской непосредственностью – запрыгнула сверху и вцепилась руками и ногами, будто щупальцами. Игорь чувствовал плечом ее сердцебиение, щекой – как слезы вытекают аккуратными ручейками из ее глаз. И вдруг все, что было, показалось ему настолько далеким и незначительным: пушистая зима, его ночи в машине, когда он первый раз увидел ее с Костей, слежки, распечатки, сомнения, последующие годы, когда женщины сменяли одна другую, все это померкло и потускнело, даже Надя – и та поблекла.

Алиса вдруг стала той, которую он себе придумал в их первую встречу, – непосредственной, наивной, доброй девчонкой с точеным личиком и острыми коленками.

– Ты представляешь, я обнимаю тебя и признаюсь тебе в любви, зная, что ты приехал поздравить с Новым годом другую женщину. И мне это не причиняет боли. Наверное, я правда тебя люблю!

– Помнишь, я отымел тебе все мозги, как важно держать слово? – Игорь присел на диван, не выпуская Алису из рук.

– Как же такое забудешь. Помню.

– Так вот, выкинь это из головы. Иногда все самое интересное и удивительное происходит, когда перестаешь его держать. – Игоря самого удивило, с какой легкостью он нарушил данное Наде обещание никогда не заявляться.

– Есть еще кое-что, ты должен это знать… Я не уверена, что смогу родить тебе ребенка. – Алиса не хотела, чтобы секреты перешли в новый календарный год.

– Можешь ты родить или нет, я все равно тебя люблю. И любил все эти годы. Дура ты, обманщица, выпороть тебя надо, а еще лучше поставить в угол на горох… Но я же сектант и прекрасно понимаю, что ты в этом мире не для того, чтобы соответствовать моим представлениям.

– Но я действительно хочу оправдать твои ожидания!

– Приготовить борщ на рассвете и погладить мне рубашку? – Игорь еще крепче обнял Алису и поцеловал в темечко.

– Нет, родить тебе сына, например.

Игорь всегда говорил Алисе, что хочет сына, и что вообще все мужчины на белом свете хотят сыновей, и что дочерей они в итоге любят сильнее – миф, придуманный женщинами.

– У тебя же наверняка нет ничего на завтрак… – сыпал умозаключениями Игорь. – Ладно, поедим где-нибудь по дороге в Оренбург. Пора наконец отвезти тебя в места моего детства, познакомить с братьями и мамой.

– А я тебя буду развлекать во время дороги чтением дзенских коанов. И да… Есть вишневое повидло будем прямо из банки. Одной ложкой на двоих.

У Игоря было много традиций: например, каждое утро первого января стартовать на машине в Оренбург к родителям. А у Алисы – есть джем из банки.

– Алиса, я тебе серьезно говорю, родишь мне дочь – выгоню из дома и алименты буду по почте присылать! – нарочито суровым тоном высказался Игорь в 23:59.

Так они встретили Новый год, лежа на диване напротив зажженной елки и сверяясь по часам на телефоне. Алиса крепко вцепилась в его палец, а Игорь вслух отсчитывал секунды до боя курантов. Впервые в жизни она забыла про газель, льва и солнце и с рассветом не собиралась никуда бежать.

В конце сентября следующего года у Игоря и Алисы родилась девочка. Спустя два года – еще одна. Алиса каждую выписку из роддома торжественно клялась Игорю, что в следующий раз обязательно будет мальчик, но, как показывает практика и результаты, держать слово ни Игорь, ни Алиса не умели.

* * *

Некоторые события хочется запечатлеть на скрижалях истории. Вроде в них нет ничего особенного: постамент памятника, бутылка вина и двое людей, которые много лет шли навстречу друг другу параллельными судьбами, или диван, перетянутый темно-красным дамаском, на котором, свернувшись калачиком, лежит белокурая синеглазая нимфа, держит за указательный палец мужчину, а он острым подбородком утыкается ей в плечо.

Так наших героев окончательно захватила колдовская булгаковская Москва в свои, возможно, темные, но радушные сети. Есть версия, что в их истории не было никакой чертовщины и магии, а случившиеся совпадения – лишь огрехи теории вероятностей, но как приятно думать, что жилистые ветви их судеб, соединившиеся в одной точке, были прописаны невидимой мудрой сущностью. Хотя в конечном счете нет никакой разницы, почему все вышло так, как оно вышло, а не иначе. Ведь вам теперь известно: если что-то случилось, поверьте, оно действительно было неизбежно.

В квартире № 41, прячась от глаз простых обывателей, просыпались черные коты и вальяжно потягивались на ковре. Ведьмы скрывались в комнатах, складывая метлы за буфет из красного дерева вечерами, им же с утра в совет федерации работать. Аннушка, правда, в последние годы перешла с подсолнечного масла на оливковое, чем сильно удивила.

Если бы существовал Воланд XXI века, думаю, он расхаживал бы не по Патриаршим прудам, а по Чистопрудному бульвару в образе Вернера Эрхарда и открыто издевался бы над прохожими, обращаясь к ним исключительно «Эй, задница! Хочешь познать свое ничто?».

Вместе с ним по переулкам прогуливался бы Мартин Хайдеггер и какой-нибудь толстый сопящий бульдог по кличке Ницше. Как докучливые свидетели Иеговы, они бы с юношеским задором проповедовали бессмысленность.

Их проповеди страшили бы и пугали людей, переворачивали бы жизнь с ног на голову. Или с головы на ноги?

Люди набрасывались бы на них, агрессивно отстаивая свои заблуждения, с напором брызгали слюной и с пеной у рта доказывали истинность своих суждений. С особым озорством, заливаясь журчащим хохотом, Хайдеггер с Эрхардом наверняка вгрызались бы словами в тех случайных прохожих, кто чаще других употреблял слова «жертва», «обидели», «жестоко» и фразы вроде «я не хотел, меня жизнь заставила». Другим они рассказывали бы байки про шабаш нечисти в совете федерации и по пути от центра каббалы на Мясницкой до самого католического костела в районе Китай-Города советовали бы людям не открывать газет и новостей на «Яндексе» до бизнес-ланча, предлагая заменить их на дзенские коаны.

Наверняка какой-нибудь расторопный и неопрятный юноша в хлопковой майке с надписью о свободе и воле, получив странные советы незнакомцев, увязался бы за Вернером и принялся докучливо вопрошать о смысле жизни:

– Я все равно хочу понять, зачем все это?

А Эрхард обернулся бы и, насмехаясь, произнес:

– Понимание – это утешительный приз для дураков. – И добавил бы: – Жопа.

Примечания

1

Вернер Эрхард – основатель крупнейшего движения, получившего название EST (Erhard Seminars Training), оказавшее серьезное воздействие на развитие человеческих возможностей.

2

Современный польский художник (прим. авт.).

Content

Мария Свешникова
Квартира № 41

Надя

Жизнь с застиранного листа

Ломая стержни

«Сектантское» прошлое

Женщина из порнофильма Эндрю Блейка

Непреодолимая жестокость

Помещения с душой и люди, живущие без сердца

Бегемот

Вера

Исповедь клоуна

Надя

А кофе можно? А кофе нельзя

Контролируемая близость

Неконтролируемая близость

Неуместные открытия и странные удары

Вера

Заметки на полях и тротуарах пьяного купидона

Надя

Неизменное родство мыслей

Одержимые

Алиса

Вера

Многоточие бифуркации

Алиса

Надя

Неявленное

Вера

Крымское укрытие

Надя

Пересечение параллельных судеб

Боль неизбежна. Страдания – твой выбор

Нежданные квартирой № 41 гости

Жизнь и планы на нее

Случившееся, что было неизбежно

Любовь

Примечания