Шэй Джина

Мой бывший бывший

Мой бывший бывший

Джина Шэй

Цикл: Чувства без тормозов

1. Золушка vs Принц

Бывший муж — человек похуже бывшей тещи, коллектора и черного кота вместе взятых. Встречается в самый неподходящий момент, портит настроение, приносит несчастье и… разоблачает тайны. Те самые тайны, которые лично я предпочла бы с ним не делить…

Впрочем, меня — еще не разоблачили, погодите! Сейчас я просто стою и пытаюсь ровно дышать. И не показывать даже виду, насколько глубоко у меня сейчас рвануло давно забытой, и я надеялась, что к черту сгнившей, бомбой.

Боже, восемь лет прошло… Я его уже давно не люблю. Ненавижу — это да. Вот, Вика, помни про это, и выдыхай. Выдыхай!

Никто не говорит, слава богу. Яр молчит, разглядывая меня, я — выдыхаю из себя горький табачный дым и смотрю на него. Увы, мне есть на что попялиться. На его фоне ужасно легко ощутить собственную ущербность, ведь там, где у него плюс — у меня минус.

Я стою перед дверью, за которой грохочет свадьба. Не моя свадьба. Какая жалость, что не моя…

Он — на последних ступеньках лестницы, и там за его спиной, в люксовом ресторане этажом выше бушует какой-то корпоратив.

Рестораны рядом друг с другом, буквально стенка к стенке, но наш — отстаёт на класс. Ровно на одну мишленовскую звездочку.

Первый гол…

У Ветрова — стильная стрижка, идеально выровненные виски.

У меня — абсолютно никакой укладки, просто распущенные волосы, секущиеся концы которых я чуть-чуть подвила на плойку, но они уже распустились. А потому что… Вы видели вообще цены на укладки? Нет, у меня, конечно, будет зарплатка за два месяца, и деньги типа есть, но ключевое слово тут “зарплатка”. Тратиться на парикмахера — задавила жаба. А самой — было некогда возиться с укладкой: Маруське нужно было погладить блузку для школы с утра. Ну и сама, дура, виновата, что теперь стою тут лохудрой. Надо было гладить вечером.

Ах, да, я отвлеклась, мы же не закончили наш сеанс зрительного садо-мазо…

От меня несет сигаретами и пробником, которым я побрызгалась в Летуале, чтобы идти на свадьбу к Алине хотя бы с каким-то парфюмом. И надо хотя бы выкинуть сигарету, шевелится такое интуитивное желание, я же помню, как Яр воевал с этой моей привычкой. Даже сейчас, глядя на меня, он молчит и укоризненно хмурится. Но сейчас меня меньше всего волнует его мнение, поэтому я только демонстративно затягиваюсь и продолжаю свой мазохистский безмолвный анализ.

От него за два шага пахнет элитным Хьюго Босс. Запах потрясающий настолько, что вдохнешь один раз — и можно ненароком получить оргазм.

У него — восхитительная небритость, плюс сто очков к мужественности.

У меня — самолично сделанный мейк, минус сто очков к естественности. И вообще не важно, что я, совершенно случайно, визажистом подрабатываю. Вы же знаете эту поговорку, про сапожника без сапог? Так вот, с макияжем то же самое. Можно творить на лицах клиенток чертову магию, быть мастером своего дела, но иметь проблемы с тем, как ровно себе нарисовать стрелки.

К нему подходит симпатичная блондинка, в облегающем атласном красном платье с прекрасным видом на третий размер груди. Мисс Горячая Цыпочка— на её ленте написано что-то иное, что-то там про лучшего кадровика года, но я читаю именно так.

А от меня пару минут назад сбежал мой “плюс один” — соблазнился глубоким декольте Алинкиной свидетельницы. Мне сказано — “один танец”. Но мы же взрослые люди, все понимаем. Сейчас — один танец, а потом эти двое вырулят из туалета, растрепанные и отводящие друг от дружки глаза, типа они не знакомы. Нет, я не параною, я видела, как именно Руслан лапал ту девицу. И в какую сторону они рулили — я тоже видела.

На мне — синее прошлогоднее платье подруги, которое застегивать пришлось на выдохе и с маминой помощью.

На нем — идеальный, черный как ночь костюмчик, на котором муха не сидела, белоснежная рубашечка, шелковый узкий галстучек и, боже, кажется — платиновые запонки. Господи, вот за что прям так-то со мной?

Запонки — это же как последний гвоздь в крышку моего гроба.

Потому что у меня даже серьги — дешевые, серебряные, хотя я презрительно морщу нос и говорю, что золото, платина, изумруды, там, всякое — это вот мещанство. Хорошая мина при плохой игре? Да — это мое любимое, как вы угадали?

Итак, подведем итог: Ярослав Ветров — сто баллов из ста. Виктория Титова…. Эх! Больше и не скажешь!

Разница сквозит во всем, абсолютно каждая деталь работает на то, чтобы подчеркнуть разницу между нами. Золушка и принц, только фея-крестная на мой вызов не ответила.

Ну, что я могу сказать. Про себя. Только про себя.

Зато, у меня есть Маруська! А у Ветрова… А у Ветрова деньги, да!

И все-таки, я сюда вышла покурить и дождаться такси, которое увезет меня куда-нибудь подальше, лишь бы не натыкаться взглядом на Руслана, “танцующего” раскрасневшуюся свидетельницу и лапающую её гораздо ниже зоны приличия.

А Яр — спустился сверху, из ресторана со второго этажа, где празднует победу в каком-то деле какая-то фирма. И его блондиночка, прижимаясь к нему, выдыхает: “Милый, куда ты ушел? Там сейчас тебя награждать будут”.

Селяви.

Награждать, да? Меня сократили, а его награждают. Его, когда-то изгадившего мне адвокатскую карьеру. Его, мудака, из-за которого я, с красным дипломом юрфака, перебиваюсь на зарплату занюханной переводчицы в музее, а по выходным крашу девочек на свадьбы и выпускные.

Вы еще сомневались в том, что жизнь — несправедливая стерва?

— Я через пять минут буду, — бросает Яр блондинке. — Возвращайся наверх, Кристина.

О, да, властный господин всех моих кошмаров — тон у Яра такой повелительный, что Мисс Горячая Цыпочка испаряется во мгновение ока. Чует кошка, что если не сгинет — останется сегодня без горяченького.

— Послушная она у тебя, — не удерживаюсь я, ухмыляясь уголком губ, — сахарок не зажимай ей вечером.

Ну не могу я заткнуться, вот правда. Еще чуть-чуть, и я захлебнусь собственным ядом. Это слишком драматичная судьба, даже для меня.

Он шлепает ладонями по карманам, вытаскивает из кармана смятую пачку сигарет — блин, она же стоит столько, сколько я денег за день трачу на еду…

Вика, прекрати уже анализировать! Тебе это все не важно! Ты не завидуешь! Вообще! У него деньги есть. А у тебя… У тебя — Маруська. Все? Отлегло?

Ну, почти!

— Огонька не дашь? — лениво уточняет Яр, обращаясь ко мне. Ну вот, всю картину мира мне порушил. А я думала, что сейчас сам директор Газпрома этому властелину мира прикуривать придет.

— Не дам, — фыркаю я ядовито, — я не подкуриваю невоспитанным мужчинкам.

Да-да, мужчинка. Пусть у него покерфейс на лице, я знаю, что внутренне его корежит. Он терпеть не может все эти “уменьшительно-ласкательные”. Слишком оскорбительно для его заоблачного эго.

— Это в чем это я невоспитанный, — брови Яра взлетают вверх. Ну, вот и эго оскорбилось, а я вам что говорила?

— В том, что ты даже не поздоровался, — я пожимаю плечами.

— Здравствуй, Вика, — с фальшивой лаской улыбается Яр, — так не найдется ли у тебя огонька?

— Поздно, я помню, что ты невоспитанный, — я отвечаю ему еще язвительней, чем раньше. Хотя на самом деле мне просто не хочется вынимать из клатча зажигалку. Нет, не потому что она дешевая. Вы не поверите, сколько я знаю бизнесменов средней руки с дешевыми зажигалками. Проблема совсем в другом. В том, что эта зажигалка слишком дорогая! И вообще-то не совсем моя! Очень мне сомнительно, что даже восемь лет спустя Ветров не опознает один из экземпляров его коллекции.

Хотя, разве ему не было на него плевать?

— Ты не можешь по-нормальному, да? — хмуро интересуется Яр.

— Расскажи мне, что значит для тебя нормально, Ярик? — я насмешливо кривлю губы и досадливо кошусь на парковку.

Где такси? Где это чертово такси?

Я уже устала смотреть на этого чертова успешного ублюдка и ощущать себя никчемной. Ну и… И кое-что еще за моей спиной тихонько покашливает. И пусть Ветров совершенно точно не разоблачит меня, с чего — столько лет не интересоваться моей жизнью, как получил свидетельство о разводе — так вообще поди забыл, кто я такая и как меня зовут. Все равно покашливает.

Яр щурится. У него глаза цвета ультрамарина. Настолько яркие, что это просто неприлично — иметь такие вызывающе броские глаза. Впрочем, не я одна пала их жертвой, я точно знаю.

Он косится на стеклянные двери нижнего зала ресторана, за которыми беснуются в каком-то идиотском конкурсе с шариками Алинкины гости.

— Там, кажется, весело. Не рано уезжаешь? — Яр бросает взгляд на часы. Этот жест, выставляющий платиновый браслет ролекса на сухом запястье — такой пижонский, что мне хочется закатить глаза.

— У меня жених ревнивый, — беззаботно вру я, — велел, чтобы к его приезду с работы я была дома.

— Это кем он у тебя по субботам работает? — насмешливо хмыкает Яр.

— Летчиком, — я с демонстративным равнодушием пожимаю плечами, — у него рейс перенесли, должен вот-вот приехать домой, чтобы выкроить еще одну ночку напоследок.

Что-что, а врать не моргнув и глазом я умею. Сохранилась привычка из моей короткой адвокатской практики.

Вот только умение врать не всегда согласуется с реальностью. Из дверей ресторана вываливается Руслан.

Боже, про меня вспомнили.

Как никогда не вовремя!

— Зая, ну куда ты ушла? — обиженно тянет Руслан. Рожа виноватая — со свидетельницей явно уже управился. Вон и рубашка из штанов торчит. Ну черт. Что, так быстро? Хотя… Да, я помню его "успехи". Тогда другой вопрос. Почему так долго? Второй вопрос — боже, я вот с этим встречалась два месяца? Решила, блин, послушать маму и "завести дома мужика". Лучше б развела тараканов.

Руслана ощутимо ведет, он чуть не падает на меня всей своей пьяной тушей. Падает, прихватывает пониже талии, мнет мне подол платья. Отпихивать его под ехидным взглядом ультрамариновых глаз Яра — омерзительно.

Черт, куда там пропал таксист, обещали же подать машину через четыре минуты?

— Иди к черту, козел, Аллу иди лапай, — зло шиплю я, выпутываясь из его хватки, — ты хоть руки после неё помыл, прежде чем ко мне лезть?

— Злая ты, зая, — огрызается Руслан, но видимо, “романтические” порывы я все-таки обломала, и он, пошатываясь, бредет обратно в ресторан.

— Зая? — выдыхает Яр, с издевательским хмыканьем, сверкая белоснежной улыбкой. — Это и был твой летчик?

— Это был мой любовник, — медово улыбаюсь я, — не могу сказать, что мой летчик ревнует меня зря.

Быть стервой с любовником и женихом всяко лучше, чем неудачницей, которая расстается с любовником из-за его измены. С так-себе-любовником, но Ветрову я об этом не скажу…

Яр мне не верит, это видно по лицу. Ну, да, мой флеш-рояль весь из крапленых карт, но играть я все равно буду с гордо поднятой головой.

— Впрочем, вакантное место моего любовника, как видишь, недавно освободилось. Хочешь подать свое резюме? Не трать время, Яр, сразу скажу, ты не подходишь.

— Это еще почему… — Яр не успевает договорить, его перебивают.

— Ветров, твою мать, где ты шляешься?!

От этого рыка я чудом не наворачиваюсь со своих каблуков.

На нашей сцене новое лицо — высокий блондин в сером костюме спускается по лестнице и с каждым шагов вниз будто взглядом вбивает Яра на еще один дюйм в твердый кафель.

Фактурный мальчик. Был бы стриптизером в каталоге — заказала бы его на днюху. В том мире, в котором я могла себе позволить стриптизера, а не встретить его дома в компании трех человек.

Ну и что, что трех, зато — самых важных! И ни одной фальшивой лицемерной рожи! А тортик — был вкусный.

Корни у блондинчика темные. Мой взгляд недовизажистки отмечает это как-то сам по себе. Он что, красится, что ли? Хотя плевать, пусть красится, ему идет.

На роже Яра проступает пришибленность. Боже, да неужели? У властного господина Ветрова есть босс? Есть справедливость в этой жизни. Наверное, рули он какой-нибудь даже не очень большой фирмой лично, мне было бы более обидно…



Хотя я тоже хочу такого крутого босса, чтобы давал мне не менее крутую зарплату.

Чтобы хватило и на ролексы, и на платиновые запонки.

Хотя… Неудачницам такое не полагается, я же знаю.

— Эдуард Александрович, я…

— Нет, это я, — блондинчик умудряется оборвать Яра одним движением подбородка, — я там толкаю речь о том, как нам с тобой повезло, бесценный ты мой сотрудничек, о том, какая это была победа и сколько там твоих заслуг. А ты, самка собаки, не выходишь и не берешь эту чертову благодарность. Премию получил — рожей торговать необязательно? Спасибо тебе, дорогой, но корпоративный дух в этот раз мы продолбали.

— Он не самка собаки, он — самец, — занудно замечаю я. Знаю, бородатый прикол, но не могу удержаться. Тем более, что в тему.

О, меня заметили. Темные глаза босса Ветрова останавливаются на мне.

“Что еще за фифа?” — я прям вижу субтитрами в его глазах.

— А вы проверяли нашего Ярослава на наличие самцовых признаков, да? — насмешливо уточняет Эдуард Александрович склоняя голову набок. — Как полагается?

Да-да, сейчас речь о той идиотской пошлой шуточке, которую знает всякий девятиклассник, разумеется. Я понимаю намек. И Ветров понимает, расцветает пакостной ухмылочкой. Думает, мне духу не хватит на откровенность?

Я наконец затягиваюсь, приканчивая сигарету, отправляю окурок в ближайшую урну.

— Случались такие ошибки в моей молодости, — хладнокровно отзываюсь я, а в глазах моего собеседника пляшут заинтересованные искры.

— Эдуард Александрович, это… — Ветров пытается перехватить ситуацию в свои руки. Интересно, почему это у него глазки такие злые стали?

— Ты еще тут? — блондин смотрит на него. — У тебя пять секунд, чтобы исчезнуть и выступить перед коллективом, вдохновить на свершения, и все такое, пока там еще не все спились.

— Она… — Ветров смотрит на меня яростно, пытаясь взглядом заставить испариться. И вот нет бы представить!

— Я сам с ней разберусь, — насмешливо отрезает Эдуард Александрович, продолжая сверлить меня пристальным взором. Да ладно. Что, правда? Может, и телефон спросишь, красивый? Вот это была бы победа. Особенно если Яр потом об этом узнает…

Яр все-таки исчезает. Видимо, спорить с авторитетом босса ему не хочется. Напоследок он лишний раз испепеляет меня укоризненным взглядом, укоряя непонятно в чем. Во флирте с его боссом? Даже не пыталась. Тут удивительно, что меня вообще отличили от стены. Мальчики такого класса на девочек вроде меня обращают внимание только в одном случае — если им надо принести счет или сделать заказ.

— Сигареты не найдется? — вдруг спрашивает меня Эдуард.

— Вы такую дрянь не курите, — я качаю головой, потому что в уме уже взвесила и его. Совокупный ценник — почти тот же, что и у Яра, с одной только разницей — у этого блондина есть пара дополнительных ноликов с конца. Босс боссов.

— У меня жена сегодня родила сына, — фыркает Эдуард, — оцените уровень моего отчаянья — я девять месяцев в завязке. И еще лет десять буду курить только в курилках на работе. Так что давайте сюда вашу дрянь, я сейчас даже на Приму соглашусь.

— О-о-о, понимаю, — я вытаскиваю пачку сигарет из сумочки, — сама завязывала почти на три года. Сейчас курю только не дома.

— Ребенок? — понимающе уточняет мой собеседник. Я же бросаю взгляд на лестницу, вороватый такой взгляд, лишь бы убедиться, что Яр там не спускается.

Нет, нету. Ну, можно и ответить.

— Дочь, — на губах расползается удовлетворенная улыбка, как и всегда, когда я говорю про Маруську.

— Стоит любых лишений, — блондинчик кивает, и недовольно шарится по карманам. Ну ясно. Завязавший!

Я достаю и зажигалку.

— Антикварная? Серебро? — Эдуард удивленно косится на вещицу в моих руках. — А курите Винстон? Это же почти то же самое, что в лабутенах ходить работать на кассу в Пятерочку.

— У меня очень своеобразные фетиши, — я улыбаюсь и пожимаю плечами.

Можно подумать — это мои “лабутены”. Можно подумать, я не назло пользуюсь именно этой зажигалкой для таких паршивых сигарет. Не-е-ет, всякий раз чиркаю и думаю, что если бы кое-кто знал, насколько варварски я обращаюсь с этой цацкой — сдох бы на месте. Коллекционер же. Не зря я тогда сперла эту зажигалку. Именно эту, самую дорогую. Надеялась, что хотя бы ради этой ерунды он мне позвонит. Хотя бы позвонит. Плевать, что будет угрожать судом. Плевать на все… Я верила, что произойдет чудо… Я верила, что мы с ним встретимся и все починится, срастется, и то, что он сделал — вдруг окажется не его подставой. А слова его отца вдруг перестанут быть жгучей и неприятной истиной.

Не позвонил… А “лабутены” от него остались у меня. И не только они…

— И кто же вы, отважная фетишистка? — ухмыляется Эдуард.

— Японский переводчик, — брякаю я, потому что вредность мама зачем-то родила вперед меня, и представляться именно сейчас я не хочу. А вот повыпендриваться… Почему бы и нет? Сколько лет я занимаюсь языком? Это же чего-то да стоит! Ну, не визажными навыками ж хвастаться…

— Да ладно? — брови у Эдуарда взлетают куда-то к его мажорской челочке — к этим вот боковым прядям, и тут же босс Ветрова брякает практически без запинки: — Ana ta ha moto no bushi no meiyo no kodo o satoru nda koto ga ari masu ka?

“Может, вы и бусидо в оригинале читали?”

Глаза у моего собеседника сверкают, будто он приготовился разоблачить обманщицу.

Можно подумать, я на собеседовании, и меня тестируют, не наврала ли я в резюме…



2. Самый главный враг

— Кто это была такая?

Я всегда поражаюсь тому, насколько Кристина чутко реагирует на потенциальных соперниц. Мир полон женщин, которые ходят мимо меня и мимо которых я хожу, но Крис реагирует именно на тех, кто мог с ней посоперничать.

Вот и сейчас — не успел я закончить свою речь, которую все равно слушали только мои прямые подчиненные — и то, потому что «кто не слушает начальство — тот сидит без премии», не успел приземлиться за наш столик, а Крис уже подается ко мне, смотрит вроде без злости, но так… С каким-то укоризненным интересом.

Видимо — это была её эйчарская интуиция.

Правда, в этом случае её "система защиты" зря орет тревогу. Викки — пройденный этап. Я уже не настолько плохо разбираюсь в женщинах, чтобы соглашаться, на что попало.

И тем не менее — Кристина смотрит на меня, барабанит ногтем по ножке бокала.

— Никто, — я чуть улыбаюсь, — уже никто, Крис, не переживай.

— Уже? — идеальные бровки Кристины чуть вздрагивают — она никогда не позволяет себе проявлять действительно много эмоций, и я всегда находил это её достоинством.

И это так не похоже на Викки — слава всем богам на свете.

Она была буйная. Эмоциональная. Яркая. На это я запал когда-то — она меня разжигала. И на этом же я прогорел — поэтому сейчас выбираю менее темпераментных женщин.

— Мы развелись восемь лет назад, — максимально сухо отвечаю я Кристине, потому что её вопрос так и повис в воздухе.

Восемь лет — большой срок. Восемь лет — достаточно, чтобы переболеть, убить в себе последние росточки того, что тянулось к ней — вечному июльскому солнцу.

И нас уже ничего не связывает, совершенно.

— Почему развелись? — Кристина насмешливо щурится. — Эта растрепушка не выдержала конкуренции?

В первые секунд двадцать я очень хочу попросить Кристину заткнуться. А желательно — и забрать свои слова назад. Но вообще-то — зачем мне это? В конце концов, это насмешливое замечание вполне себе соответствует истине. Особенной ухоженностью Викки не отличается.

Она вообще выглядела усталой и похудевшей, по сравнению с теми временами, какой её помню я.

Я помню её вообще блондинкой — она красилась в этот цвет все студенческие годы, сейчас — от этого цвета ни следа. Впрочем, какая разница, если её длинные волосы все равно хотелось растрепать сильнее. Сначало разложить эту занозу на простыне, потом — растрепать. Как следует!

А после — положить пальцы на высокую красивую шею Викки и немного их сжать… А может — не немного!

Потому что — сколько еще пальцев касались её волос? Кожи? Этих язвительных губ? Сколько еще мужчин её трепали?

— Ну, так что? — мурлычет Крис и пробегается по моему плечу наманикюренными острыми коготками. — Признавайся, Ветров, ты был плохим мальчиком и не смог обойтись одной женой, а?

— Нет, — я раздраженно морщусь, — это она не смогла.

Вот теперь Кристина действительно удивлена.

— Ты серьезно? — Крис окидывает меня удивленным взглядом. — Она что, настолько дура?

На эпитеты наш кадровый директор никогда не скупилась. А мне второй раз за пять минут хочется попросить её прикусить язычок. И только по одной причине я этого не делаю — потому что рациональный я с Кристиной согласен.

Потому что тогда — все вопросы, что у меня были, это: «Чего тебе не хватало, Вик?». Не шикарно жили, да, но не бедствовали. Вместе работали. Она — работала со мной в отцовской же фирме.

Красивая, лучистая, вечно улыбающаяся. Открытая. Казалось бы — что плохого? Но…

Она же флиртовала, чуть ли не со всеми подряд. Любезничала. Стреляла глазками. А потом — возмущалась, что я ревную. Мол, это всего лишь вежливость. С клиентами!

Да, да, я знаю эту вежливость, видел фотки… И даже подслушивал — насколько она была любезна с одним таким «клиентом».

И все-таки.

Чего тебе не хватало, Вик?

Я не стал спрашивать, мне не хотелось настолько перед ней унижаться. Просто подал на развод, просто съехал из нашей квартиры.

Просто — угробил ей карьеру.

Это было лишнее, наверное. Но я не хотел сталкиваться с ней в судах, не хотел вообще жить с ней на одной планете, но, увы — другой планеты не завезли, а вот удалить её из среды юристов при моих связях и отцовских оказалось не сложно. Не дешево, конечно, но я не разорился.

Зато какое чувство удовлетворения тогда было… Ух! Жаль — ненадолго хватило.

— Ну ладно тебе, не грузись, — Крис прижимается к моему плечу, — она наверняка себе уже все локти сгрызла, что тебя упустила.

Ну, да, сейчас, как же!

Даже не пытайся, Ветров, ты не подходишь! Почему эта фраза меня так задела?

— Ты издеваешься, да, Крис, — я спокойно делаю глоток из своего бокала, — похоже, что я гружусь по этому поводу?

Кристина разглядывает меня критично, будто действительно разыскивая разнывшегося, очень нуждающегося в пинке, сопляка. Смеется.

— Нет, Ветров, не похоже, — наконец выписывает она мне мой диагноз, — но кто тебя знает, может, ты тайком её фоточки в инстаграме по ночам лайкаешь с анонимного профиля.

— У Вики нет инстаграма, — я фыркаю и делаю страшные глаза — вроде как спалился, что слежу за бывшей.

Не следил. Не искал по соцсетям — совсем. Перестал общаться с теми однокурсниками, кто дружил с нами обоими, остались только те, кто выбрал меня. А на встречи выпуска Вике хватало гордости — не ходить самой.

Видимо, не хотелось чувствовать себя неудачницей на фоне успешных однокурсников. Она же у нас была звезда курса, отличница, краснодипломница…

Кто мог мне предсказать, что скромная улыбчивая девчонка, что натаскивала меня по языку, окажется такой дрянью?

Отец — мог. Отец мне предсказывал. Говорил, что мы слишком быстро женимся, что я пожалею. И он в итоге оказался прав. Это до сих пор меня бесило.

Как я тогда с ним собачился — чтобы он оставил Вику в покое. Ведь он пытался от неё избавиться, чтобы она мне «не мешала учиться»… До сих пор неловко. Ведь старик был прав! Во всем, черт возьми, прав!

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— Давай на брудершафт, Ветров, — Кристина придвигается ко мне ближе, — только, чур, тут мы целоваться не будем. Слишком много народу.

— А где, по-твоему, народу не слишком много? — с ленцой выдыхаю я, позволяя Крис продеть свою руку с бокалом в сгиб моей руки. Придвигаюсь к ней и сам, вдыхая терпкий аромат дорогих духов.

— Ну-у, — Кристина невозмутимо улыбается, — у тебя дома, например.

Непрозрачный намек.

Соскучилась.

Процесс был сложный, мне было совершенно ни до чего, Крис уже вторую неделю не получала от меня никаких знаков внимания. И дулась страшно, но вот сегодня — кажется, отошла.

— Кто меня знает? — иронично откликаюсь я. — Вдруг я не только по ночам фотки бывшей в инстаграме лайкаю, но и гарем из двадцати наложниц развел.

— Я просто обязана потребовать место любимой жены, — хохочет Крис, а потом мы с ней все-таки склоняемся ближе, глядя друг другу в глаза.

Кристина — ухоженная, яркая, состоявшаяся женщина. Мы вместе — два года, и я точно знаю, что она мне — ровня. Из хорошей семьи. В постели она неплоха. И репутация у неё — безупречная. Даже когда я на две-три недели выпадаю из жизни на время подготовки к особо сложным процессам — Крис не дает мне ни малейшего повода для ревности.

С ней все хорошо.

Осталось только понять, почему на ней сейчас так сложно сосредоточиться.

Мои губы касаются прохладного стекла бокала.

— Ветров, — за моим плечом вырастает Эд, я аж вздрагиваю.

— Эдуард Александрович? — фразу «ну какого черта, Эд!» я придержу на языке. Тут у нас вроде как субординация, мы тут не старые друзья, а я — так и вовсе проштрафился, застоявшись и засмотревшись на Вику.

Было бы на что смотреть… Ведь не на что же. Она — не мой класс. Никогда им не была.

— Та девчонка, — Эд прихватывает мое плечо, — у тебя есть её контакты? Я её хочу!

Мне будто бьет в глаза прожектором — я даже перестаю видеть секунд на двадцать. Разряд на двести двадцать мне сейчас показался бы невинным щекотаньем, до того вскипела яростно в венах кровь.

И с ним тоже? С ним она тоже флиртовала?! И ведь сработало же!

Я это видел и до того, как Эд меня послал. Но видимо, после моего ухода Вика развернулась вовсю. Её дела настолько плохи? Ведь Эд женат и абсолютно своего статуса не скрывает. Я бы даже сказал, что он это обычно только нарочно подчеркивает.

Обычно…

К самому Эду у меня тоже есть ряд вопросов.

Ведь сегодня мы корпоративим отнюдь не в честь выигранного процесса — это так, повод. Сегодня Рафарм обмывает наследника фармакологической империи. Родившегося в первом часу ночи. Кто сказал, что нельзя устроить корпоратив за полдня? Наш кадровый отлично справился. Нет, они, конечно на низком старте стояли, на последних неделях срока. Но все равно точное число тут обычно предсказать сложно. Все основное соображалось прямо сегодня. А все эти наградки, церемонии, речь — это все так. Все мы знаем, за кого пьем шампанское. За те самые три килограмма девятьсот граммов Козыря-младшего.

И вот пожалуйста, у него жена еще поди от схваток не оклемалась, а Эд хочет уже мою бывшую жену.

— Ну и чего ты завис, — Эд хлопает меня по плечу, приводя в чувство, — номер её гони, адрес. Переводчики такого класса на дороге не валяются.

— Пере… водчики? — недоуменно повторяю я. Мне светлеет, самую малость, и с трудом, но все-таки получается дышать.

— Ветров, ты перетрудился? — Эд щурится, придирчиво меня разглядывая. — Так может тебе отпуск взять? Уехать куда-нибудь, где массажисты приличные? Да, переводчики. С японского. Ты же знаешь, насколько большая у нас текучка в переводческом отделе.

Да, не без этого. В последние полтора года этот отдел был будто проклятым. Люди в нем просто не задерживались. Сменили руководителя — стало еще хуже, через месяц были сданы два контракта с неточностями в формулировках.

Эти неточности стоили нам дорого. И не со всеми мы еще разобрались.

— Эдуард Александрович, я приносила вам резюме кандидатов, — подает голос Кристина, — есть очень хорошие варианты.

Зря она влезает на самом деле… Я это понимаю. Меньше всего Эдуард Козырь любит обосновывать причины своих решений и что-то кому-то доказывать. Как он решил — так и должно быть. И разбираться с кадровым директором, зачем именно ему приспичило взять конкретную кандидатуру переводчика в обход всех собеседований и аудирования Козырь не будет.

— Ветров, — тон Эда повышается на десятую долю децибела, но это уже означает, что он выходит из себя, — номер телефона той девушки. Вы с ней мило общались, я видел. Не заставляй меня тратить мои ресурсы на её розыски.

Ну, спасибо, приятель. Выручил, так выручил — Кристина при словах «мило общались» только больше хмурится. Но ведь ни черта не мило мы с Викки разговаривали. Так — она очень старалась меня доконать.

Хватало же наглости иметь ко мне претензии.

Но Эду на это все наплевать — он явно закусил удила и не намерен слезать с меня, ни с живого, ни с мертвого. И если ему нужна Викки — он её и вправду найдет. А ссориться с Козырем мне вообще не с руки.

— Я знаю только старый её номер, — хмуро произношу я, доставая из кармана телефон, — она могла его сменить.

— Ничего, если что пробьем новый, — Эд бросает взгляд на телефон, распаковывая сообщение с контактами Викки, — отлично.

Ему шибануло. Что такого Титова успела ему наболтать, чтобы настолько запасть именно Козырю, который вообще-то много видел в жизни посредственностей?

— Гудок идет.

Я смотрю на Эда, который уже прижимает к уху смартфон. Взгляд у него уже отвлеченный — он глубоко в своих мыслях, ему не до нас.

— Виктория? — на лице Козыря расцветает обольстительная улыбка — да, Вика с той стороны трубки точно её не увидит, но эта улыбка всегда отражается на тональности голоса. — Виктория, вы готовы услышать самое непристойное предложение в своей жизни?



Естественно — это ирония, естественно — он имеет в виду зарплату, но не сто процентов меня в этом уверены. Есть те пять процентов, что сомневаются. Или — пятьдесят…

Дальше Эд переходит на японский — и это потому, что на самом деле собеседование у Викки продолжается!

Но судя потому, что улыбка Эда не гаснет ни на секунду, и на его лице все больше проступает удовлетворения — Вика его прошла. Прошла!

Она будет работать в одной фирме со мной.

Эта мысль пронзает меня, встряхивает подобно еще одному удару тока. И сразу до тошноты резко накатывает отвращение.

Она! Будет! Работать! Со мной!

Да черта с два я это допущу!

3. На подступах к новым высотам

Я…

Я что сейчас делаю?

Я иду вперед. Разорилась на новую блузку и жакет по старой нищебродской привычке «покупай приличный костюм перед тем как выйти на новую работу». Слава богу, мне дали несколько дней «на решение своих проблем».

Да, я не буду выглядеть как-то «по статусу» этой фирме, но новая блузка — она и в Африке новая блузка. Не “плюс сто” к статусности, но хотя бы десяточку прибавить можно.

И все-таки, а-а-а!

Я иду вперед. К машине, которая должна отвезти меня на мою внезапную новую работу.

Это напоминало какой-то обкуренный сон.

Ну, а где ещё, по-вашему, вам лично звонил глава крупного концерна и брал на работу, тебя, позавчерашнюю сокращенку. Вот так просто, без собеседования.

Господи, я прогуглила Рафарм, да туда же даже уборщицами устраивают только своих! А мне вроде предложили должность штатного переводчика. И… И водителя прислали «на первый раз». Что, серьезно, так бывает? И не только в киношечках?

Честно скажем, морда водителя, встречавшего меня у подъезда, была далека от вдохновенной. Наше окраинное гетто, хоть и очень старательно бодрилось на фоне новеньких многоэтажек, но своего неожиданного гостя явно настраивало на очень… Приземленный лад.

Нет, ну не девяностые, конечно, колеса с его выпендрежного джипа не снимут, но магнитолу увести могут… Случались такие эксцессы в нашем районе.

— Виктория? — водителя зовут Марат, и он ужасно ответственно носит бейджик на правой стороне груди.

— Только по воскресеньям, — я чуть улыбаюсь, — в обычные дни недели — просто Вика.

Нет, я не флиртую, вам показалось. Просто я и полная форма моего имени как-то не очень любим друг друга.

В конце концов, все до дыр уже затерли, что Виктория — это победа. А я на победительницу редко похожу, а сегодня — тем более. Ни в анфас, ни в профиль. На задолбанную амазонку — может быть. Ну, после двухчасового разбирательства в школе «кто виноват и что делать» — кто бы выглядел иначе?

Маруська опять подралась. Второй раз за полугодие. И нам уже вынесли замечание, что третий раз и "будем решать вопрос об отчислении".

А у меня руки уже опускались от этого всего. Потому что орать на всю школу и топать ногами было вроде неэтично. Но кого особо волнует, что Оля Маскарадова сама нарывается? Вот серьезно. Меня бы кто-то в классе дразнил ненуженкой — я бы тоже втащила. Независимо от возраста.

Но ведь «драка — это не способ решения проблемы». А что способ? Что закроет Оле рот?

Причем это ведь не Маруська сказала Оле Маскарадовой, что у неё нет папы, это мама этой Оли рассказала. Ну, она мужу поохала — даже догадываюсь, в какой тональности задела меня, а её «очень восприимчивая дочка» — которой очень не хватало ремня, взяла и восприняла.

И придумала эту свою "ненуженку".

А мне — хоть в другую школу ребенка переводи, потому что в этой с начала года все нервы уже измотали. Это ведь только в книжках фантастических можно из себя не пойми что строить и при этом быть правой. Увы, в жизни все из себя что-то строят.

Мама Оли Маскарадовой, например, строит из себя мать «невинно обиженного зайчика». Ну и пусть теперь «зайчик» ходит в школу с фонарем под глазом. Авось, подумает, как к нам лезть впредь. Интересно, насколько её хватит?

Господи, двадцать первый век, мир принимает три сотни видов гендерной идентичности, а в школах происходит все тот же ад и дедовщина, как веке в восемнадцатом. Вся и разница, что вместо пони деточки меряются смартфонами. Дерутся и травят — точно так же. Причем такая приличная школа на вид была… Проверенные преподаватели, современная база для школы, отбор по показателям интеллектуальных тестов, но как мое проклятие отдельно — стоимость формы, учебников, тетрадей…

И ведь попробуй отвертеться, завуч непрозрачно намекнула, что вот если мы хотим что-то более дешевое — мы вполне можем подать документы в школу по месту прописки. А у них, мол, восемь человек на одно место.

И я уже подозревала, что моя старая школа, которая полагалась нам по месту прописки — не самое худшее зло. Но мы еще держались. И у Маруськи тут так хорошо складывалось с учительницей по английскому… Боже, я такой кайф ловила от того, как Маруська треплется на английском. Напевает песенки…

Моя дочь, моя! Я тоже в детстве обожала языки.

И почему не пошла на инъяз? Надо ж было, поддавшись идиотскому порыву, рвануть в юридический. Сколько проблем я бы решила одним махом. Не встретила бы Ветрова, например…

Он как мой камень преткновения. Да, я знаю, что нельзя все валить на другого человека, и если ты много лет не успешен, то, возможно, дело не в ком-нибудь, дело в тебе, но…

Но мне хотелось думать, что это — не мой случай.

Что не умудрись я влюбиться по своему восемнадцатилетнему идиотизму в Ярослава Ветрова — моя жизнь сейчас была бы несколько полегче.

Но… В этом случае в моей жизни не было бы Маруськи. И вот дочь — это то мое, от чего я точно не откажусь, ни ради чего.

Моя. Я так решила еще в роддоме, когда смотрела на тонюсенькие темные волосенки на её лобике. Ветров поучавствовал в её зачатии, спасибо. То, что благодаря ему я не могу устроиться в Москве по специальности — больно, конечно, но выжить можно.

Ну, на тот момент у меня прошло почти восемь месяцев с момента нашего с Ветровым развода.

Когда я получала повестку из суда — я настолько категорична не была.

И в суд не пошла — не знаю, на что надеялась. На чудо? Что позвонит сам? Передумает? Приедет, а я тут — беременная?

Водитель Рафарма оказывается молчаливым парнем и я ему на самом деле благодарна. Потому что мне, по крайней мере, удается это все обдумать и мысленно подготовиться к тому, что все-таки с Ветровым я буду сталкиваться.

Нет, серьезно. Я не готова отказываться от такого предложения, которое мне сделали. Когда я слушала охмуряющий бархатистый голос Эдуарда Александровича, описывающий зарплату и корпоративные бонусы — я уже готова была что-нибудь подписать. И щипала себя за запястье.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Нет, не может такого быть. Вот так? Без собеседования?

— Вы всегда так сотрудников на работу берете? — спросила я тогда. — Вот так, без резюме?

Позже я пришла к выводу, что вот так, о моих проблемных сторонах лучше было все-таки не рассказывать. Но меня это, слава богу, не утопило.

— Только тех, кто может обсуждать творчество Ёсано Акико* на её родном языке, — серьезным тоном сообщил мне Эдуард Александрович, и я чуть не покраснела.

Ну, случайно вышло. Брякнула же, что в оригинале предпочитаю читать не бусидо, а сборники японской поэзии. И как-то вдруг вышло, что мы с боссом Ветрова все на том же японском обсуждали серебряный век и его представителей, до тех самых пор, пока мне водитель такси не начал сигналить.

Истеричка!

Головной офис Рафарма — в бизнес-зоне Москвы, в которую я сама не ездила уже лет восемь. Как раз с той поры, как Олег Германович Ветров, мой тогда еще свекр, уволил меня из своей адвокатской конторы. По статье. По криво приклеенной статье, но у меня, тогда раздавленной повесткой о разводе, не хватило сил от этой статьи отбрыкаться.

И глядя на высоченную башню, у которой меня высадили, я только плотнее вцепляюсь пальцами в свою сумочку и выдыхаю.

Ну, с богом. Хорошо бы именно сегодня наконец оказаться именно Викторией!

В чем нельзя было отказать Рафарму — так это в умении пускать золотую пыль в глаза. Уровень чувствовался во всем — начиная от того, что за простым штатным переводчиком они прислали черный, сверкающий монструозный джип, и до…

До всего остального.

За Маратом, который вел меня по коридору кадрового отдела, я шагала, украдкой озираясь по сторонам.

Кожа. Гибкий камень. Стекло. Светлое дерево. Много света и лоск-лоск-лоск… Во всем! Даже в шейных платках корпоративного синего цвета на шеях у сотрудниц. Никакой пестроты в форме одежды, сотрудники, что попадаются мне на пути — в форме одной тональности серого. В черном — только охрана. А рубашки — настолько белые, что еще чуть-чуть — и будут резать глаза.

За нарушения дресс-кода здесь явно жучили гораздо сильнее, чем у нас в школе за отклонения от формы.

Синдром самозванца покашливал за моей спиной все сильнее.

Что я тут забыла? Сейчас точно кто-нибудь выйдет и спросит — что я тут делаю и каким образом просочилась сквозь охрану. Ну не могут меня взять сюда. Это даже не прыжок через пару ступенек на карьерной лестнице — это прыжок через всю лестницу. А если не через всю, то через добрую половину…

И все-таки… Мне становится чуточку спокойнее. Есть вероятность, что с Ветровым я вообще пересекаться не буду. Он у нас кто? Юрист. Наверняка тут какой-нибудь глава юридического отдела, если я правильно понимаю расстановку сил.

Ну и какое ему дело до какой-то там мелкой переводчицы?

Скепсис поскабливает, намекая, что, ну, было же ему дело, испортил же он мне перспективы на юридическом поприще, но…

Восемь лет прошло. Он еще не перебесился?

— Вам сюда, — Марат останавливается в широкой приемной. Здесь светло, и на ресепшене стоят сразу две симпатичные брюнетки. Только подходя ближе я понимаю, что они не близняшки, и даже не двойняшки — просто очень похожего типажа подобрали. Причем явно нарочно.

На меня смотрят с плохо скрываемым удивлением — видимо, не я одна ощущаю, как резко выделяюсь в этом жутко пафосном и дорогом месте. Ну, девочки вообще в первую очередь встречают по одежке. От мужчин я это как-то чуть поменьше встречала. Хотя… Хотя и у них это неслабо выражается.

И все-таки одна из девочек, та, у которой на бейджике значится «Воронцова Юлия», приветливо мне улыбается. Приветливость та искусственная, но я не в обиде.

— Чем я могу вам помочь?

— Виктория Титова. Мне должно быть назначено, — приходится приложить усилия, чтобы сомнения мои не прорывались наружу. Пусть моя неуверенность останется где-то внутри меня. Обычно я с этим справлялась. Справлюсь и сейчас.

Несколько мягких нажатий клавиш на невидимой мне клавиатуре, и Юлия кивает.

— Да, все верно. Собеседование на должность переводчика. Подождите.

Видимо, все-таки я что-то поняла не так, в том, что на работу меня берут прям сразу. Мне казалось, что речь шла уже о том, чтобы я получила оффер и оформилась.

Но перезванивать и уточнять…

Увы, я уже успела оценить, с кем по случайности умудрилась потрепаться. И понять, что вообще в любой другой ситуации лично позубоскалить с Эдуардом Козырем это, ну… Малореалистично.

Мне как-то совершенно случайно улыбнулась удача. Сейчас мне как-то неловко отрывать настолько важного человека от его дел по своим дурацким вопросам.

— Проходите, Виктория, — голос Юлии застает меня в расплох, — Кристина Сергеевна вас ожидает.

Я поднимаюсь и сразу начинаю ощущать эту странную слабость в ногах, как перед экзаменом.

Взрослая тетенька, тридцать, мать его, лет!

И все-таки, говорят же, наглость берет города, с чего бы мне не рискнуть? В конце концов, единственное, что я потеряла — клиентка сегодня на половину одиннадцатого. Не стоит и расстраиваться. В конце концов, вечно красить девчонок, имея красный диплом — это, ну… Немного не по моим амбициям. Должно же хоть когда-то хоть что-то соответствовать моим вложенным усилиям.

На двери кабинета, на который мне указали, табличка, именная.

Кристина Сергеевна Лемешева, начальник кадрового отдела.

Начальник? Прям сразу для скромной меня? Вот это, видимо, и есть то особое отношение, когда не надо ходить к мелким эйчарам, потому что на тебя обратил внимание аж владелец корпорации.

Я иду и стараюсь не запутаться в своих все еще боящихся ногах. Заставлять эйчара ждать — идея неважная. Заставлять ждать начальника кадрового отдела — идея с замашкой на суицид.

Ну, я уже говорила же — в конторы такого типа даже уборщицами устраиваются через друзей. А кто у меня тут друг? Ветров?



Ха-ха! Три раза!

Он бы, наверное, даже трех раз бы не посмеялся.

Мир тесен. В кабинете меня ожидает не кто-нибудь — а та самая Кристина, которая выходила к Ветрову. Я мужественно ей улыбаюсь, в уме отклеивая ярлык, приклеенный в ресторане. В конце концов, ну спит она с Ветровым — это её беда. Я ей даже сочувствую по этому поводу.

— Присаживайтесь, Виктория, — Кристина хладнокровно указывает мне на кресло у её стола.

Таких кресел два, в одном сидит высокий худой мужик в поблескивающих очочках. Без бейджика. Судя по взгляду и осанке — какой-то начальник.

— Это Николай Андреевич, директор переводческого отдела, — тем временем спокойно улыбается мне Кристина Сергеевна, — он будет вас аудировать.

Черт, я не успела еще устроиться, а уже ощущение, что меня вызвали на ковер… Но это просто аудирование. Это то, что мне вполне по силам.

— Ну что ж, приступим? — и почему улыбка Кристины мне кажется будто бы кровожадной?

____________________________

*Есано Акико — японская поэтесса, одна из поэтов Серебряного Века японской поэзии

4. Собеседование

Аудирование — штука в общем-то не сложная. Другое дело, что на предыдущем месте работы — и единственном месте, где я вообще работала переводчиком, собеседование отличалось от этого не на класс. На десять полных классов средней школы. Поэтому у меня сейчас тряслись пальцы, поджилки и вообще — все. Внутри!

Снаружи же — обаятельная улыбка, пальцы, переплетенные на коленях, и мелодичный, сладкий японский язык, обволакивающий мои мысли.

Поначалу вопросы стандартные — расскажите о себе, кем себя видите через пять лет в нашей компании, как справляетесь со стрессом и волнением…

Я знаю прекрасно, что особенно эта информация Николаю Андреевичу ни за чем не пригодится, кроме моей оценки как сотрудника и как переводчика.

Я действительно хочу эту работу?

Я — очень хочу. Очень-очень-очень, можно продолжать до вечера, и то не опишешь, как я хочу эту вакансию. Фортуна, решившая подбросить мне в кои-то веки что-то толковое — леди непостоянная, вряд ли подобное предложение мне еще поступит в ближайшие пять лет.

Вот реально, это тот случай, когда ты согласен почти на все — на переработки, на сверхурочные, на посредственных коллег, хотя нет, я не верю, что тут держат подобных. По ощущениям от «допроса», который мне устраивает сейчас Николай Андреевич — сюда вообще берут только японцев, выучивших русский. Хотя владение языком у моего будущего непосредственного — превосходнейшее. Я даже немного завидую.

Про работу мне рассказывать не очень хочется — небольшой опыт, не та должность, о которой следует рассказывать в крупной компании. Но… Но это хотя бы какой-то опыт. До этого несчастного, закрытого сейчас на ремонт музея у меня был опыт только переводов текстов на биржах фриланса.

Когда я совершаю чистосердечное признание, что лингвистического образования у меня как бы нет — у Николая брови взлетают чуть не до уровня роста волос.

— Где же вы учили язык? — удивленно спрашивает он, и интонации у него чуть менее бесстрастные, чем были до этого.

— Самостоятельно, — я чуть пожимаю плечами. Николай же смотрит на меня недоверчиво. Ну да, самоучка… Обкуренная, долбанутая самоучка, которая нарочно выбрала себе один из сложнейших языков для изучения, просто потому что легкие задачи были совсем не про неё.

— У вас отличное произношение для человека, который обучался сам.

— Мне немного повезло в этом вопросе, — я позволяю себе легкую улыбку, — мне достался японец в наставники.

Точнее — новоиспеченный муж моей подруги, её же тренер, приехавший к ней из Японии — пять лет назад не выдержал того насилия над его барабанными перепонками, которое я тогда совершала своим адским акцентом.

Выправлял. Мучился. Педагог, как и тренер, из Акура Йошито, вышел чрезвычайно жесткий, но безумно крутой.

— Вы мне сейчас не сказку рассказываете? — Николай смотрит на меня с любопытством. — При самостоятельном изучении добиться первой категории по Нихонго норёку сикэн*…

— Второй, — поправляю я, максимально осторожно перебивая будущего начальника, — экзамен на первую я собиралась сдавать в этом году, но категория мной еще все-таки не получена.

— Не уверены в знании иероглифики? — уточняет Николай. — Потому что понимание при аудировании у вас прекрасное.

— Уверена, — вздыхаю я, — читаю я тоже хорошо, но в прошлом декабре у меня не было лишних денег на экзаменационный взнос. Я ждала июля.

Увы, две тысячи рублей для некоторых — это деньги, да. А взнос на экзаменацию по первой категории обошелся бы мне примерно во столько. А под прошлый Новый Год заболела мама. Все свободные деньги пошли на её процедуры.

И потом…

Я же не знала, что у меня будет это собеседование столь внезапно. И да, за эту несчастную вторую категорию мне немного стыдно, будто за облупившийся лак на ногтях. Я же понимаю, что Рафарм на второй сорт размениваться не будет.

Одна надежда — на то, что мои практические навыки по каким-то волшебным причинам будут оценены высоко. Выше, чем у остальных соискателей.

— Наш разговор, кажется, зашел на личное поле, — замечаю я со слегка виноватой улыбкой.

— Меня здесь интересуют только ваши языковые данные, — ухмыляется Николай, — так что не волнуйтесь, госпоже кадровому директору я об этой нашей вольности не расскажу.

— Arigatou gozaimasu**, — сдержанно благодарю я. На самом деле — перед эйчарами лучше этим не палиться. Ну, если верить форумам в интернете.

Николай кажется вполне искренним. И слово «кажется» тут не уместно, Николай и вправду выглядит настроенным весьма доброжелательно.

Приятный мужик. И под его начальством работать внезапно хочется. Да, первое впечатление может быть обманчивым, а моя интуиция — это не то, на что можно положиться. Ну, Ветрова же она в свое время сочла очень приятным юношей.

— Расскажете мне о коллективе, с которым я буду работать? — я все-таки стараюсь вернуть разговор в деловую стезю.

— Коллектив в меру слаженный, — Николай кивает, и никакого возмущения в его лице я не вижу. Это хорошо. Это обнадеживает. Если он не испытывает никакого негатива на мысль, что я буду работать с его коллективом — значит, я зря заморачиваюсь насчет всего остального. — Но имеются свободные единицы, поэтому иногда нам приходится перерабатывать из-за срочных переводов. Нам обещают, что закроют свободные вакансии и количество авралов снизятся, но это вряд ли произойдет в ближайшее время. Так что будьте готовы, Виктория, к тому, что работы мало не будет.

— Я уже готова, — я чуть улыбаюсь, — особенно если сверхурочные хорошо оплачиваются.

— О, не волнуйтесь, весьма неплохо, — Николай менее формально, чем до этого, округляет глаза, намекая, что размер сверхурочных действительно достойный и компенсирует весь моральный ущерб за переработки.

— Волшебная перспектива.

— Волшебная, да, — Николай энергично кивает и разворачивается к Кристине.

Мое аудирование явно окончено.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Ну и что ты скажешь, Николай Андреевич, — за время нашего разговора на японском Кристина не понимала ровным счетом ничего. Может быть, поэтому у неё такой до странности недовольный вид.

— Язык хороший, — Николай хлопает ладонью по колену, — весьма достойный.

Он, кажется, хотел сказать что-то еще, но Кристина коротко кивает, останавливая его. Это непонятное недовольство с её лица никуда не исчезает.

— Что ж, хорошо, тогда я тебя не задерживаю, — Николай на этой фразе поднимается и шагает к двери.

— До встречи, Виктория, — замечает он мне напоследок снова на японском. Ну, я же имею право ответить, да? Так-то это невежливо — под носом у человека разговаривать на непонятном для него языке. Но все-таки, это не я начала, а мой будущий начальник.

— Пожелаете мне удачи? — нахально улыбаюсь я, чтобы понять — действительно ли у меня есть надежда.

— Да, пожалуй, — Николай кивает и выходит, закрывая за собой дверь. Есть! Все-таки есть!

— Что ж, Виктория, — холодно, будто напоминая мне о своем существовании, произносит Кристина, когда я разворачиваюсь к ней, — давайте поговорим о вас, и я вынесу вам окончательный вердикт, подходите ли вы для работы в Рафарме.

Моя надежда, только-только расправившая маленькие крылышки за спинкой, вновь складывает их, и ищет взглядом утес, в который можно спрятать и голову, и лапы, и хвост заодно.

Мне по-прежнему не нравится выражение лица Кристины. Это паранойя?

Мне казалось, что меня начнут допрашивать.

Что прямо сейчас вырубится свет, в глаза шибанет лампа яркого света и Кристина замогильным голосом начнет выпытывать у меня, с чего же это я взяла, что подхожу для работы в их компании.

Ни с чего не взяла.

Мне не казалось, что я сюда подхожу.

Что я могла ответить на этот вопрос? Что их владелец с чего-то решил, что взять меня в штат будет забавно? Ему показалось, что это — хорошая идея. В ходе бурной корпоративной попойки…

И она — первоклассный управленец, а иные тут работать просто не могли, сейчас тратит на меня, взбалмошную придурь своего шефа, свое очень ценное время…

Хорошо было там, у ресторана, когда Кристина Лемешева была для меня никем, и я могла относиться к ней с равнодушным цинизмом.

Святая ж женщина, спит с Ветровым.

Но сейчас-то я прям ощущала, сколько стоит каждая её минута, и не была уверена, что потяну счет за это собеседование.

Слава богу — обошлось без всего того, что подпихнуло мне мое живое воображение.

Не слава богу было то, что Кристина замолкает, уткнувшись в мои документы. Совсем замолкает, да.

Минуты текут, почти ползут, мне хочется кашлянуть, привлечь к себе её внимание, но…

Но вот к этому меня жизнь не готовила.

И что это? Проверка на стрессоустойчивость? И какой метод реакции самый правильный? Обратить на себя внимание?

Я чуть покашливаю — ноль внимания. Раздраженная гримасска пробегает по лицу Кристины. Типа, «что, подождать так сложно?».

Ну, ясно…

Что я там говорила Николаю, как справляюсь со стрессом?

Склоняю по таблице спряжений японские глаголы, ага.

Универсальное средство для тренировки памяти и потрясающий метод не подохнуть от тоски в очереди в поликлинике.

Ну, окей, я подожду. Какой глагол я возьму для начала?

Shinu — умереть — драматично, но вполне подходит ситуации. Ожидая, пока на меня обратят внимание можно именно это. Или пожелать испытывающему мое терпение эйчару это самое. Короче, подходит. Поехали!

Shinimasu. Shinubeki. Shinubekirazu…

Когда Кристина наконец обращает на меня свое императорское внимание я успеваю прогнать по двенадцати строкам таблицы японских спряжений не только глагол «умереть», но и «придушить», «отравить», «выбросить», «закопать» и «четвертовать».

Добралась до четвертой строчки со словосочетанием «выдернуть волосы».

Кто мне скажет, что это слишком — тот не слышал про комнаты отдыха в крупных японских компаниях. Ну, те самые, где боксерские груши с фотопринтами «любимого» начальничка.

Как хочу — так и релаксирую. Я — только в уме, в конце концов!

— У вас ребенок, я вижу, — Кристина кривится, будто у нее сводит лицо, будто это отягчающее мою вину обстоятельство. О да, сколько раз я видела на лицах потенциальных работодателей это выражение.

У вас ребенок. Вы не будете вылезать с больничных. А нам нужен человек, который будет работать.

— С ребенком мне помогает мама, — максимально спокойно сообщаю я, — на мою работоспособность это никак не повлияет.

— Все вы так говорите, — Кристина произносит это краем рта. Недовольно. И с очевидным намеком на то, что слово сдерживают далеко не все.

Мне всегда было интересно, что в голове у таких вот девочек. Ну, она же наверняка планирует рождение ребенка, декрет, больничные эти. Или что, няня с малых лет? Ну, наверное. Она может себе позволить.

— Как вы вообще собираетесь до нас добираться, из ваших-то… окраин, — Кристина все так же неприятно морщится, — вы знаете, насколько жесткая у нас политика к опаздывающим?

Я не успеваю ответить.

— И, Виктория, вы вообще как думаете, вашего образования достаточно для работы в нашей компании?

Прямо! Практически в лоб! И в ушах у меня звенит от этой меткости.

Она будто вытащила из головы мою же мысль. Какое образование… По той специальности, на которую я претендую — никакого. И я ведь знаю обычный комплект требований на должность переводчика.

Высшее лингвистическое. От трех до пяти лет работы на аналогичной вакансии. Опыт перевода медицинской или деловой документации.

И чем круче компания — тем длиннее список этих требований. Зачем нам "или"? Нам нужно сразу все!

Эта компания имела право послать меня к чертовой бабушке и попросить оттуда не возвращаться.

— У меня хороший практический языковой навык, — твердо возражаю я, — большой опыт работы с японскими текстами самого разного типа.



— И вторая категория владения языком, — небрежно замечает Кристина, разом обнуляя все, что я считаю своими достоинством, — вторая. Вы понимаете, что мы не всякого лингвиста с первой берем?

Тональность голоса у Кристины — абсолютно презрительная. С ядовитой квакшей она и то разговаривала бы с большим удовольствием.

Я уже не говорю, что пока я склоняла в уме японские глаголы — мне открывался дивный вид на лицо госпожи кадрового директора, и оно вообще ни разу не было нейтральным.

С каким брезгливым видом она рассматривала мое резюме — это вообще никак не описать, было ощущение, что её заставили смотреть на что-то зашкаливающе жалкое.

И все-таки это почему-то кажется именно что личным. Или я это сама себе придумала?

Давай, Вика, соображай, как выкрутиться из этой ситуации. В конце концов, тебе и вправду нужна эта работа. Нужна. Очень. Твоей дочери нужна. Маме, которая снова жаловалась на боли в правой ноге. Ради них и ради себя ты же можешь сейчас стиснуть зубы и как-нибудь отбрехаться?

Я снова не успеваю — эта дамочка, кажется, вообще не намерена дать мне ответить ни на один её вопрос.

— Ну же, Виктория, давайте будем откровенны хоть пять минут, — Кристина откидывается в кресле, глядя на меня уничижительно, — наша компания для вас отличное место подцепить сносного мужика. Сотрудники у нас весьма и весьма перспективны в этом плане. Вам ведь и среднее звено сойдет, так?

Меня будто холодным душем окатывает с головы до ног. А вот это уже перебор!

______________________________________

*Нихонго норёку сикэн — экзамен по определению уровня владения японским языком, проводимый среди лиц, для которых японский язык не является родным. Экзамен представляет собой стандартизированный тест и содержит пять уровней сложности. Пятый уровень, самый лёгкий, в то время как первый, наиболее трудный, подразумевает свободное владение языком.

**Arigatou gozaimasu — спасибо. Формальная форма. Яп.



5. Стеклянный потолок

— А что, девочки сюда только для поиска мужика устраиваются? — сладко уточняю я, выпрямляя спину еще сильнее. — Или это вы по себе судите, Кристина Сергеевна? А список сносных мужиков вы при трудоустройстве предоставляете? Всех самых вкусных уже разобрали? До вас, я так понимаю?

Язва обостряется мгновенно. Для этого много времени не надо.

Лицо Кристины дергается — и это самый верный признак того, что она мне тут не эйчар, а соперничающая за руку, сердце и прочие органы одного конкретного мудака, ревнивая гадина.

Я практически слышу, как со свистом смываются в унитаз мои перспективы в этой компании. Ну, их, получается, и не было вовсе, раз тут столько личного примешалось.

Боже, нашла за что воевать, этого дерьма по улице ходит… Выходи да тыкни пальцем. С одной только разницей — обычный среднестатистический инфантил тебе максимум «Стерва» напишет на стене в подъезде. И то вряд ли. Ну, пришлет счет за все совместные свидания с требованием "вернуть деньги". Над этим можно хотя бы поржать.

Ветров же мудит не мелочась. И по принципу «потому что захотелось». И это совершенно не смешно…

Ведь сам на развод подал. Сам! Не объяснив мне причин, не удостоив даже разговором. А потом…

А потом — испорченная карьера от него самого, «ты не ровня моему сыну, так, девочка для сброса напряжения» — от его папочки, и все прочие постразводные бонусы, о которых меня при замужестве никто не предупреждал.

Описать бы это Кристине, вот только не хочу портить ей сюрприз. Пусть Ветров как-нибудь бросит и её. И вот так же вычеркнет её из своей жизни, по одному только своему капризу.

— Ну что ж, так и запишем, что стрессоустойчивость у вас отвратительная, — ядовито хмыкает Кристина, делая красную пометку прямо поверх распечатки моего резюме, — потому что стресс-интервью вы адекватно выдержать не смогли.

Как мило. Это типа проверка такая была? А границы у этой проверки имелись? Что-то мне сомнительно.

Я ощущаю — она врет, и выражение неясного удовлетворения на лице Кристины Лемешевой мне совсем не мерещится. Она — хотела меня слить. И она меня слила. И Козырю она расскажет, вот эту всю чушь: про отсутствующую стрессоустойчивость и игнорирование правил субординации.

Ну и катись оно все…

— Не представляю, насколько же много Эдуард Александрович развел гадин в своей фирме, что для того, чтобы работать тут, нужно обладать ядоустойчивостью мамонта, — я поднимаюсь из кресла и, сейчас уже абсолютно положив на этику очень большой овощ максимально анатомической формы, собираю мои документы в ту папку, в которой я их принесла.

Все уже понятно. Еще не работай в кадровом любовницы Ветрова — я бы могла полелеять свои надежды, а так… А так глупо, да.

И, получается — нет. Восемь лет прошло, а милейшему Ярославу Олеговичу не надоело мудить.

Потому что вот это — пахнет так же паршиво, как и все, к чему прикасается Ветров. Не может быть, чтобы Кристина была не в курсе.

Господи, Ярик, оставил бы ты уже меня в покое… Ничего от тебя не нужно, только это.

— И карьероориентированность у вас тоже никакая, Виктория, — тем временем продолжает доканывать меня эта стервозина, — очень легко сдаетесь. Вы просто будете бросать поставленные задачи в условиях дедлайна и жесткого стресса.

По всей видимости, она решила напоследок мне поездить по ушам. Оставить от моей самооценки еще более мокрое место, чем там у меня было.

Впрочем, это она обломается. Заморачиваться словами любовницы Ветрова я не буду.

Нет, правда, отличная подружка у Яра. Ему под стать. Надеюсь, он с ней тоже расплюется и они устроят одну маленькую войну друг с дружкой. Желательно — с взаимной аннигиляцией. Я готова заплатить за билет в первом ряду, чтобы полюбоваться на ядерный гриб, что вырастет на том святом месте. И буду раз в год туда ходить в паломничества.

Резюме я тоже пытаюсь забрать, но Кристина с ядовитой ухмылочкой его от меня отодвигает. Ну, точно, потом принесет Козырю и вытрет об меня ноги напоследок. Ну и…

Ну и ничего я с этим сделать не смогу.

Идея работать с Ветровым в одной фирме изначально была сомнительной. Особенно с учетом тех моих тайн, которыми я с бывшим мужем делиться не собиралась.

Нет, у меня был запас дезинформации если что, у Маруськи даже отчество было в честь её прадеда нарисовано. В честь единственного папаши за пять поколений, который действительно выполнял родитльские обязанности. Но, в конце концов, Ветров же мог озадачиться, да?

Хотя, с чего бы. Не интересовался же он моей жизнью до этого.

Либо ему было фиолетово на то, что у трех лет семейной жизни могли возникнуть последствия, либо… Либо ему было фиолетово на Маруську. Ну а что?

Я ему не ровня, так ведь его папочка заявил? Ну и дочь от меня Ярославу Олеговичу вообще не нужна. Нестатусный ребенок. Их-то дети, «голубой крови», поди, еще в утробе на трех языках мира разговаривают…

Честно говоря, незнание Ветрова меня устраивало больше, чем вот эта версия, в которой он решил, что его дочь ему не интересна, раз уж она от меня.

Нет, не за себя мне было обидно. За Маруську. Я бы хотела чтобы никто в мире ей не пренебрегал. Никогда!

Даже Ветров…

В любом случае, я не хотела менять абсолютно ничего.

Была я, была Маруська, была мама на подхвате — и боже, дай бог ей здоровья, не знаю, чтобы я без неё делала.

Ветров в этой системе координат был лишний.

— До свидания, Виктория, — насмешливо бросает мне в спину Кристина.

— И вам приятного аппетита, — ядовито откликаюсь я и еле удерживаюсь от того, чтобы не хлопнуть ей дверью напоследок.

Пусть всем плевать, но хотя бы перед собой я лица не потеряю.

Девушки на ресепшене оборачиваются ко мне, и Юля даже открывает рот, видимо, чтобы что-то предложить, но я ловлю её взгляд и отрицательно качаю головой.

Ничего мне не надо. До лифта я дойду сама.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Иду и хочу крови. Много крови. Очень-очень много крови.

Так и хочется сделать запрос моей фортуне: «Дорогая, тебе не надоело в меня сморкаться?». А я-то сдуру решила, что в моей жизни среди серых и черных полос внезапно забрезжило что-то беленькое. А это, оказывается, чтобы напомнить мне, что потолок вот он, тут, над моей голове — и никакой не стеклянный, а самый что ни на есть мраморный.

Обойдешься, Вика, выше головы не прыгнешь…

У лифтов прорывается невроз, я нервно жму на кнопку несколько раз и хоть и вижу — лифт спускается, но… Но хочется нажать еще один, для верности.

Наконец, двери лифта бесшумно открываются и я шагаю…

Никуда я не шагаю. Так и замираю в полушаге, потому что из кабины с невозмутимым видом выходит Эдуард Козырь собственной персоной.

И со всеми претензиями к его долбанутой кадровичке — внаглую отпихнуть главу корпорации с дороги у меня не хватает ни наглости, ни злости. Вот этого маневра я точно могу не пережить!

— Ну, надо же, я думал, мне вас в розыск объявлять придется, — От Эдуарда Александровича за три метра несет недовольством, и опасностью, а я — в зоне поражения, меня от моего несостоявшегося босса отделяют шага два, — девушка-победа, где вас носит?

Я хлопаю глазами. Натурально так, как самая, что ни на есть блондинка. Девушка-победа? Миленько, конечно, но… В каком это смысле где меня носит? Собеседуюсь я!

— Идемте, — Эдуард прихватывает меня за запястье и тянет меня к лифту, — я покажу вам ваш отдел. И представлю коллегам. Только давайте в этот раз без задержек, мое свободное время уже на исходе.

Он… Он думает, что я прошла собеседование? Черт, вот ужасно обидно, что его придется разочаровать. На меня на данном этапе жизни ставят столь немногие, а настолько высоко летящие птицы — меня обычно даже не замечали.

Но все-таки нельзя отнимать его время…

— Эдуард Александрович, — это я почти пищу, до того оглушена его напором, — не нужно меня никому представлять.

— Виктория, не говорите мне ерунды, — отмахивается Козырь, — вы еще не слышали правило, что «начальник всегда прав»? Так вот можете быть уверены, выше меня начальника у вас не будет. И ваша истина в последней инстанции — это я. И если я хочу представить вас моим сотрудникам, это из разряда «нужно». Необходимо. Потому, что я так решил. Вы еще хотите со мной поспорить? Сохраниться не забыли?

Ему явно нравится практиковать навык японского разговора. Потому что, кажется, после того как я ему в первый раз ответила — на русском он со мной и тремя фразами не обменялся. А на японском — болтает с таким удовольствием, будто большего кайфа не знает. Сомневаюсь, что говори он на русском — его ответ был бы настолько развернутым… Зачем время тратить, если можно просто сказать «мне виднее», и все?

Мне аж пальчики на ногах поджать хочется от того, насколько зашкаливает его мнение о себе. Кажется, при раздаче личных качеств самоуверенности Эдуарду Козырю насыпали за четверых.

И вот же ему заняться нечем, еще тратить время на меня!

— Я не прошла собеседование, — скрестив руки на груди, буквально спрятавшись за ними, сообщаю я, — поэтому…

— Какое собеседование? — Эдуард недоуменно хмурится. — Вы? Не прошли?

— Моя стрессоустойчивость вашего эйчара не устроила, — под пристальным взглядом этих темных глаз мне лично хочется скукожиться, — и карьеро-ориентированность тоже. Я не выдержала стресс-интервью.

Подробности я зажимаю. Озвучивать эту грязь вслух? Нет, увольте, я не хочу в этом пачкаться.

Лицо у Козыря становится более жестким.

— Кто? — сухо спрашивает Эдуард Александрович, будто переходя в режим экономии слов. — Кто вас собеседовал?

Становится очевидно, что рубахой-парнем он прикидывался для меня, и то по каким-то своим, личным причинам. А сейчас… Сейчас большой и важный человек, которому не дали расслабиться, очень-очень недоволен..

— К-кристина Сергеевна, — я аж начинаю заикаться. Нет, серьезно, мне хочется отойти куда-нибудь подальше, потому что энергетика у этого парня невозможная. Я будто кожей ощущаю, как вскипает от его ярости воздух.

Козырь шагает в обратную сторону — в кадровый отдел. Быстро, будто голодный гепард, почуявший кровь.

Его сотрудники шарахаются с его дороги — вот это все ощущаю не только я.

— За мной, Виктория, — голос раздражен до крайности, и в трех этих словах уже заложено все, включая обещание, что за побег, отступление, да хотя бы шаг в сторону полагается расстрел, четвертование и похороны в безымянной могиле.

Козырь шагает вперед, через приемную с двумя девочками, и я прям вижу, как белеют они обе. А потом он резко толкает дверь кабинета Кристины Лемешевой.

Она — разговаривала по телефону, стоя у окна.

Впрочем — это недолго. Смартфон буквально выскальзывает из её пальчиков, как только Кристина видит Эдуарда Александровича.

А я — тихонько закрываю за своей спиной дверь.

Мне вообще хочется сейчас оказаться где-нибудь подальше отсюда, потому что почему-то кажется, что сейчас здесь произойдет убийство.

— Стресс-интервью? — Козырь практически падает на стол своей подчиненной ладонями. — По-вашему, Кристина, мы можем себе позволить выставлять стрессоустойчивость для переводчика выше знания языка?

Он вроде бы не повышал тона, а все равно ощущение, что рычит. И от этого мороз по коже. В то, что происходит, я верю очень смутно.

Он и вправду натягивает своего кадрового директора? Из-за меня? Боже, да неужели эта работа нуждается во мне не меньше, чем я в ней?

— Эдуард Александрович, я… — заикаться начинает и Кристина. Она же вцепляется пальцами в подоконник, явно пытаясь найти в нем опору. Нет, все-таки я не одна такая, кто в таком режиме Эдуарда Козыря хочет оказаться где-нибудь подальше от него. Но сейчас Эдуарду Александровичу не очень нужны оправдания Кристины.

— Я не приказывал вам собеседовать Викторию, Кристина, — свистяще выдыхает он, чуть подается вперед, — это сделал я сам! Я сам сделал за вас вашу работу, потому что вы — не справляетесь, Кристина. Вы набираете мне откровенно слабых переводчиков. И, кажется, я понял почему. Потому что вам важнее стрессоустойчивость! У переводчиков! Что это, Кристина? Некомпетентность? Неисполнительность?



Желание оказаться где-то подальше от этой сцены, очень похожей на публичную порку, где я выступаю за всех зрителей разом, только усугубляется.

Не сказать, что мне хотелось видеть Кристину такой — бледной, напуганной, с красными пятнами на щеках.

— Э… Эдуард Александрович… — снова заикается она и снова оказывается перебита одним только резким движением подбородка.

— Виктория, ваши документы, — Козырь протягивает руку назад, и я ватными руками вкладываю в его пальцы папочку с моим скромным пакетом документов. Господи, как трясет-то… И это ведь он не на меня рычит… Я бы ему сейчас, наверное, и квартиру последнюю отписала, лишь бы откупиться и чтобы он отвел от меня свой жгуче-кислотный взгляд.

— Оформляйте, — Козырь буквально швыряет эту папку на стол, — договор принесете Виктории уже на рабочее место. Лично. С извинениями. Ясно?

— Д-да! — Кристина торопливо кивает, а Эдуард Александрович выпрямляется.

— И скажите спасибо, Кристина, что я дал себе слово после рождения сына три дня никого не увольнять, — роняет он, разворачиваясь ко мне, — вы должны знать, как я отношусь к неисполнению моих поручений. Идемте, Виктория, — суше и чуточку теплее кивает мне Козырь, будто я пыталась сбежать.

Я буквально шмыгаю за ним. Мышкой. Я не смотрю на Кристину, мне не хочется наслаждаться зрелищем поверженного врага — я просто не из таких.

Я и так сомневаюсь, что Кристина Лемешева забудет мне эту сцену… Это минус! Не хотелось бы иметь в своих врагах такую противницу. Немного не моя весовая категория. Но что уж тут сделаешь?

Плюсы… Плюсы есть! Внезапно.

Кажется, у меня все-таки есть эта работа!

__________________________________

Для всех очарованных харизматичным боссом — отличная новость. Про Эдуарда Козыря и его жену написан роман "Только на одну ночь"

6. В трех шагах от правды

Когда я захожу — Кристина сидит в рабочем кресле и в прострации смотрит в никуда. Бледная, оглушенная… Телефон так и валяется за её спиной — про него она еще не вспомнила.

Все-таки правильно я сделал, что не стал дожидаться, пока она оклемается и снова возьмет трубку — после катка «Разъяренный Козырь» некоторые особо чувствительные просто сразу увольняются и уходят в запой. Ну, или в острую фазу депрессии. Хотя это вообще-то почти одно и то же.

— Я же тебе говорил, что не надо так нарываться, — ворчу я, поднимая телефон и опуская его на стол перед Кристиной, — сказал Эд тебе её оформить — оформляй. Ведь не факт, что он бы тебя стал слушать, даже если бы все сложилось, как ты планировала.

Нет, конечно, попытка была отважная и дерзкая, как обрисовывала мне свой план Крис — у неё все складывалось. В теории…

В теории и Николай должен был не вдохновиться языковыми навыками Викки. А он… Он нашел язык моей бывшей «достойным». Ольшанский — и такой приговор в моем уме не сочетались абсолютно. Уж я-то знал въедливый характер Ника, который был ужасно переборчив в плане тех, кто должен был ходить в его подчинении.

Ни одного из кандидатов, которых предлагала ему Кристина, Ник, пять лет проработавший в Японии и знавшим японский даже лучше русского, так не оценивал. В лучшем случае было «терпимо», обычно же было «не впечатлили». А после того, как Ника уволили, а после еле уболтали его вернуться обратно и спасти результативность работы переводческого отдела — Ольшанский и вовсе задрал планку.

Так что вполне закономерно, что мы рассчитывали, что откажет Вике именно он, но в этом плане Кристине пришлось соображать на ходу, чем вывести Викки из себя.

Правдой. Лучше всего человек выводится из себя правдой. И это сработало, разумеется!

Кристина дышит неровно и разъяренно.

— У нее вообще ничего нет, — шипит она, — ни профильного образования, ни нормального опыта работы. Она работала переводчицей в каком-то задрипанном музее, который еле-еле сводит концы с концами. Её сократили вот только что — они решили, что слишком роскошно для них держать лишнюю единицу японского переводчика, лучше, мол, оставить пару английских. И тут, разумеется, твоя Вика наткнулась на Козыря, который на неё залип. Везучая дрянь…

— Уймись, — не удерживаюсь я, тем временем обрабатывая информацию. Занятно. Неужели Завьялов не мог помочь любовнице хоть с каким-то приличным трудоустройством? Он же был у нас хозяин заводов, газет, пароходов.

По-крайней мере, когда явился в отцовскую адвокатскую контору — вел себя тот мудак именно так. Нагло, нахально, будто весь мир должен был целовать ему ноги.

Но все это время я предполагал, что да, лицензии Вику лишили, но «папик» у неё по-крайней мере обеспеченный. Да, наша звездочка не работает адвокатом, как мечтала, работает где-нибудь там секретаршей, таскает Андрею Викторовичу кофе и обеспечивает его интимный досуг — да, это не по ее амбициям, но все-таки. Она сама это выбрала! Она сама выбрала его, предав меня.

Но какой-то там музей… С чего все оказалось настолько плохо?

Завьялов бросил её? Разорился? Надо будет навести о нем справки. Позлорадствовать над ублюдком, разрушившим мой брак. Нет, формально он меня спас, открыл глаза, что верность — это не про мою жену, но…

Но боже, с каким удовольствием я бы раздавил и его. Только отцовская просьба и остановила меня от этого. У него с этим утырком были свои дела. Поэтому… Поэтому мне оказалось проще уйти самому из отцовской адвокатской конторы.

Впрочем, от этого я только выиграл. Место в Рафарме было местом под солнцем. В первом ряду.

— Он хотел меня уволить, — Кристина отпивает из стакана, что я ей подал, глоток воды, — из-за какой-то выскочки. Меня! Я на него пять лет пашу!

Первый раз вижу Кристину в таком раздрае. Впрочем, она и неудовольствие Эда огребает впервые, до этого он к её работе претензий не имел.

Да, это было очень неожиданно. Эд обычно ценил верность. Но… И исполнительность он тоже ценил…

— Тебе лучше сейчас успокоиться, — замечаю я, — и не нарываться. Сейчас — ты в зоне риска, еще раз подставляться тебе нельзя. Я сам разберусь с Викой.

— Этого я и боюсь, Ветров, — взгляд Кристины обжигающе резкий, — что ты сам начнешь с ней разбираться и увлечешься разбирательством. А потом и ею. Милые бранятся, только тешатся, а?

Ревность Кристины раздражает немыслимо. Умеет же выдуть слона из мухи.

Увлекусь? Я? Викой?! Той самой, что по-прежнему флиртует со всем и каждым, той самой, на которую самым позорным образом залип женатый Козырь.

Странно. Я никогда не думал, что Эд выставит дело ниже бабы, хотя… Хотя я помню, что у него было с Клингер. Там он вполне забил на дела и спустил часть собственного состояния просто на то, чтобы пустить пыль в глаза будущей жене.

Ну, вот и сейчас — он разделал Кристину при Вике, будто пытаясь впечатлить последнюю.

Нет, это ни в какие ворота не лезет. Пусть Викки тратит свое очарование на всякого мимо проходящего мужика, я до неё больше не опущусь.

— Уймись, — я говорю это чуть суше и чуть раздосадованней, — тебя уже совершенно заносит, Крис!

— Ну, а что? Скажешь, нереальный вариант? — раздраженно огрызается Кристина. — Помучаешь её еще чуть-чуть, потом она упадет тебе в ноги, ты её простишь, удочеришь её дитятко и снова женишься. Хэппи-энд. Все счастливы. Ну, кроме меня, но кто я для тебя, а?

Хорошая попытка, Крис, но я же говорил, что никуда спешить в этот раз не собираюсь. И обостряйся, не обостряйся этим своим «все люди, как люди, а я — не замужем» — бесполезно.

Так, стоп!

Дитятко?!

— У неё ребенок есть? — я спрашиваю это настолько буднично, что даже Крис чуть расслабляется, не ощущая в моем голосе подлинного любопытства.

Юля — одна из секретарш Крис, притаскивает нам чай. Один зеленый, второй черный — все как по нотам. И есть чем занять руки. Так кстати. Мне нужно это сейчас — хотя больше хочется не сжимать тонкую фарфоровую ручку чашечки, а швырнуть этой несчастной посудиной в стену.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

А лучше — в голову Викки.

— У неё дочка, — фыркает Кристина раздраженно, — совсем малявка. Мария Андреевна Титова. И нам ведь сказано — мамашек с маленькими детьми рассматривать в самую последнюю очередь. Это же и идиоту ясно, что работницы из них никакие.

— Ну, в переводческом четыре единицы не набраны. Для них уже и последняя очередь покатит, если они язык знают, — я пожимаю плечами. Казаться хладнокровным внезапно оказывается очень непросто — внутри лихорадит в шторме кровавое море.

— Ну, так что, — Кристина скрещивает руки на груди, и глядит на меня с вызовом, — значит, мы можем брать кого попало с улицы? А ты, наверное, спишь и видишь, как удочеришь чужую малявку, а, Ветров?

— Всю жизнь мечтал, — саркастично откликаюсь я. В оправдания я ударяться не намерен — делать мне нечего, еще поощрять ревность Кристины.

Хотя… Не сказать, что у неё нет поводов для ревности сейчас…

Андреевна.

Ан-дре-е-вна!

Она не только спала с Завьяловым. Она еще от него и родила.

Вот почему она в такой паршивой ситуации с работой — немногие папики, вроде Завьялова, согласятся, чтобы любовница от них рожала. Он ведь был женат. Причем женат он был не сколько на женщине, сколько на деньгах её отца. У Завьялова был свой официальный наследник. На кой черт ему еще и на стороне дети?

И на кой черт его жене те, кто могут отпилить от завьяловского наследства хоть даже лишнюю крошечку?

Обычно таких вот залетных дурынд заставляли сделать аборт. Чтобы надежно, чтобы никто потом не явился и не потребовал наследства, денег, чего угодно. Делить капитал никто не любит.

Вика же осмелилась родить. И, судя по всему, алименты ей Завьялов не выплачивал. Ребенку от папочки досталось только отчество.

Викки не хватило пороху явиться к нему с требованием признать отцовство? Или она оказалась слишком гордая для этого?

Да, это походит на правду. Моя Викки такой и была. Её послали, вышвырнули, ну, максимум деньжат на дорожку кинули. А она и обиделась.

Ушла, порвала с любовником и со всем миром впридачу, родила ребенка для себя и тянула вопреки всему.

Тянула, как лямку. Хотя все могло быть и по-другому!

Это мог быть наш ребенок. Наша с ней дочь! Моя дочь, в конце концов.

Моя девочка, за которую я порвал бы в клочья любого. Отрывал бы по пальчику, вырывал бы глотки.

Моя маленькая принцесса, которая точно бы никогда и ни в чем не нуждалась.

И которую вряд ли уж очень баловала переводчица в задрипанном музее.

Но не моя.

Андреевна!

Господи, как не пойти и не придушить эту?..

Хочется — прямо сейчас, благо между нами всего пара секунд на лифте.

Сжать руки на высокой шее и придушить, к чертовой матери!

Стоило оно того, Вик? Стоило меня предавать?

Хотя… Какое мне сейчас до неё дело? Её ребенок — её проблемы. Но боже, как же бесит…

От него она родила. От него — решилась. А я… А я два года из трех нашей семейной жизни её уговаривал обдумать вопрос рождения детей. И слушал отмазки, что нужно закончить учебу, нужно разобраться с работой… Вот эту всю ерунду.

Так и выходит, что просто — она не хотела детей от меня. От кого угодно, только не от меня!

Нет, смертельно необходимо выжить мою бывшую жену из Рафарма в скором темпе. А на прощанье — пожелать ей катиться к Завьялову.

Пусть, в конце концов, этот мудак хоть что-то для неё сделает. Раз уж он настолько запал ей в душу, что от него она даже ребенка родила!

И, слава богу, что есть эта чашка чая, которую можно с нейтральной рожей, медленно опустошать. Иначе Крис наверняка бы напрягло мое молчание.

В кармане вибрирует телефон — уже по звукам труб, поставленным на звонок, я понимаю — звонит Эд. Труба зовет, да! Меня потеряли?

— Где ты, Ветров? — сухо интересуется Козырь, когда я беру трубку. — На месте?

Необходимость вернуться к работе успокаивает. Отключиться от эмоций — иногда бывает спасением. Жизненно необходимым спасательным кругом. Кажется, я сейчас с ума сойду от этого бешенства.

— Почти, — честно откликаюсь я, успокаивающе проводя Крис по скуле. Успокаиваю я больше себя.

Вот она — моя женщина. Не какая-то там вертихвостка, а моя Кристина. И вот с ней у меня и будет и дочь, и сын, и все остальное.

Может, и вправду не стоит затягивать с женитьбой…

— Ну, окей, пусть твое «почти» решит, наконец, кадровые проблемы в переводческом, — небрежно бросает Эд, — потому что я теряю терпение.

— Я передам, Эдуард Александрович, — киваю я, хотя нет необходимости. Кристина это слышит — громкость у моего телефона на максимуме — и зябко ежится, а потом будто встряхивается, сбрасывает с себя напряженность и лишние эмоции. — Что-то еще?

— Смотрел уже иски, которые с утра прислали? Есть что-то серьезное?

— Да, — я хмурюсь, припоминая, — пожалуй, есть.

— Подтягивайся в курилку, обсудим, — Эд, разумеется, тут же сбрасывает.

Меня аж потряхивает от досады. Вот потерять черт его знает сколько времени, бегая вокруг моей бывшей жены — Козырь может. Выделить чуть больше времени на деловой разговор…

Впрочем, ладно, курилка так курилка.

Я как раз хочу накуриться до тошноты. Чтобы хотя бы было оправдание этой непонятной горечи в груди.



7. Фортуна обещает потепление

— Тук-тук…

Я аж вздрагиваю, отрываясь от листа с переводом. Это был контракт — пока небольшой, незначительный, но все равно рабочий. И налажать с первым же проектом для Рафарма, особенно тем, который Козырь лично сунул мне в руки и даже обещал сам проверить… Мне не хотелось, вообще никак! Поэтому ушла в себя.

За моей спиной стоит Николай. Опирается плечом о дверной косяк.

— Можно? — лукаво улыбается мой шеф, и я даже удивляюсь такому контрасту.

Во время рабочего дня он был в образе этакого сухого мрачного типа, от грозного взгляда которого сразу отказывало желание сходить покурить, и ты сразу вспоминала, что у тебя вообще-то ужасно мало сделано.

— Вы уже вошли вообще-то, Николай Андреевич, — я чувствую себя странно под пристальным взглядом серых глаз драгоценного начальства.

— Ну, я стучал, — Николай чуть пожимает одним плечом, — вы не ответили, Виктория.

А еще я не заметила, как он вошел в наш мини-мирок на четверых переводчиков. А кстати, почему больше никого нет на месте?

— Да, я… Заработалась… — я бросаю взгляд на часы. Круто. Сорок минут как закончился мой первый рабочий день в Рафарме. Я его пережила! И меня даже не подняли на вилы, и не сожгли на костре как ведьму, околдовавшую главу компании.

— В следующий раз учтите, что сверхурочные оформляются отдельно, — Николай проходит в кабинет и присаживается на край соседнего со мной стола. Тот стол — моего официального куратора до конца испытательного срока. Впрочем, сейчас Алисы уже нет, ну и хорошо.

— Ну, как прошел первый рабочий день? — со вполне искренним любопытством интересуется Николай. Я аж теряюсь слегка. Это он так контакт с новой сотрудницей налаживает или что-то еще?

И как прошел мой рабочий день? Честно? Я чуть тушуюсь, чтобы подобрать описание моих впечатлений так, чтобы его можно было подать на блюдечке непосредственному руководству.

— Виктория, ну не молчите, — Николай смеется, чуть склоняя голову набок, — в конце концов, вы не преступница, а я — не полицейский. И все что вы скажете — не будет использовано против вас.

Надо же. Мужик и с чувством юмора — редкий зверь. А этот — еще и симпатичный. Ох-хо, джекпот? Судьба решила в кои-то веки выкинуть мне три семерки?

Ну, это вряд ли. Я-то со своим везением уже тридцать лет живу. И все про себя знаю. Но поводов обостряться паранойей у меня вроде как нет.

— Хотите откровенности? — я чуть потягиваюсь и замечаю, как заинтересованный взгляд Николая скользит чуть ниже линии моих ключиц. На секунду, на мгновение, но скользит.

Ай-яй-яй, Николай Андреевич! Мои глаза в другом месте расположены!

И все же приятно, блин…

Нет, чисто теоретически я должна бы переживать из-за недавнего расставания с Русланом, но как-то… Стало легче, когда у меня появился повод не отвечать на его звонки. Он встретил меня позавчера у подъезда моего дома, попытался покаяться, включить самца и полезть обжиматься, но слился, как только услышал обещание вызвать полицию и обвинить его в домогательствах.

Руслан меня раздражал. Слишком назойливый, слишком требовательный, слишком обидчивый.

Я не познакомила его с дочерью — я ему не доверяю!

Я не вожу его к себе — у меня, наверное, уже мужик есть!

Я не могу носиться к нему по первому свистку этого горячего восточного юноши — все, капец, я к нему равнодушна, да таких, как я — у него как грязи, а я не ценю внимание его божественного сиятельства.

Поэтому на свадьбе — да, я выбесилась. Еще бы не выбесилась — имеет же наглость, при мне тискать левую бабу. Ты уж честно скажи, что вот оно — твое. Ты это хочешь! От меня отвали, раз уж так!

Зато сейчас, несколько дней спустя — мне уже ровно. Я будто выдавила прыщик. Оно поболело, но мы же знаем, что в прыщиках нет ни пользы, ни красоты…

Это, наверное, возрастное — не разбиваться сердцем из-за всякого мудака. Какая жалость, что когда меня бросил Ветров — у меня такого навыка не было…

А вот внимание Николая мне внезапно льстит. Тем более, что как успели мне наболтать разговорчивые девчонки — он аболютно свободен. И сидит тут. Таращится на меня. Пусть это далеко от мечтательного “он полюбил меня за мою бескрайнюю душу”, но не все же сразу.

Мы пока что просто разговариваем.

— Откровенность — это замечательно, — Николай кивает, чуть поправляя на носу очки, — да, Виктория, я с удовольствием бы услышал ваши искренние впечатление от нашего… — он заминается, но больше для проформы, — дурдома.

Так ласково говорит… Вообще я уже поняла, что тот костяк переводчиков, что в Рафарме упорно держится — это фавориты Николая Ольшанского. Он упрямо не дает в обиду именно своих. А на новичков еще смотрит. Пристально! Он не очень доволен подбором Кристины, как я поняла…

— Не знаю, доживу ли я тут до конца недели, — я немного смущенно опускаю ресницы, — сегодня чуть мозг не взорвался. Море инструкций. Задание от Эдуарда Александровича. Анжела Леонидовна только за сегодня сделала мне три замечания…

Анжела — заместитель Николая, менеджер нашего отдела — или просто “бестия с таймером”, которой всегда и до всего есть дело.

Кто тут явился в одежде не по форме и очень хочет штраф?

Кто сколько раз сходил на перекур — и что важно, курил дольше установленного регламентом времени перерыва.

Кто ушел на обед раньше срока? Опоздал на минуту? На две? Боже, да вы что, вам настолько не нужна эта работа?

— У Анжелы стиль жизни такой, — Николай смеется, передергивая плечами, намекая, что я зря заморачиваюсь, — если хоть кто-то из сотрудников день без замечаний проходил — это значит, что он на работу не вышел.

— Или не вышла Анжела Леонидовна?

— Ну, в теории Анжела, конечно, может не выйти на работу, — Николай задумчиво щурит свои светло-серые глаза, — на практике — у неё за три года ни одного больничного не было. И отгулы она тоже не берет.

— Может, она киборг? — неосторожно срывается у меня с языка. Впрочем, пенять на субординацию мне никто не спешит.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Как в Терминаторе? — у Николая в глазах начинают приплясывать чертята, или мне мерещится? — Чур, в расплавленной стали мы её топить не будем. У нашего отдела без неё был ниже коэффициент эффективности.

— Ну, раз вы просите, Николай Андреевич, так и быть, давайте не будем, — драматично вздыхаю я.

И все же, до чего приятный мужик…

Долгий взгляд, загадочное молчание. Мне кажется, или что-то терпкое разлито в воздухе? Что-то, что даже мешает нам моргать.

— Я очень форсирую события, — Николай на минуту прикрывает глаза, а потом смотрит на меня цепко, будто не желая выпускать из виду ни на секунду, — но, Виктория, может, мы поужинаем? Хотел дождаться до конца вашего испытательного срока, но… Сейчас ощущаю, что ждать не хочу.

Звучит как «хочу съесть вас прямо сейчас».

Фортуна, прекрати! Я ведь могу принять твою улыбку за чистую монету.

Ладно, напомним о реальности. И себе, и фортуне. Тем более что служебный роман с новым начальником — это точно не то, что мне нужно в первый рабочий день.

— Мне жаль, Николай Андреевич, — я чуть качаю головой, без особого удовольствия, наблюдая, как улыбка на мужском лице слабеет, — меня ждет дома дочь, и я хочу приехать до того, как она ляжет спать. Я на ночь всегда ей читаю.

Возможно — это неразумно, и портить отношения с этим самым начальником — идея неважная, откуда я знаю, может, он меня завалит во время испытательного срока. Но… Вообще-то девчонки, в кабинете с которыми теперь сижу я, говорили, что он — лютейший профи, и по минимуму смешивает личное и рабочее. Кажется, одним из переводчиков инструкций к медтехнике работал новый муж его бывшей жены.

Нормально работал… Года два уже, кажется!

Так что… Так что нет, мне сейчас более-менее спокойно. Лучше сразу очертить условия моей задачи.

— Дочь, значит, — Николай произносит это задумчиво, будто разбирая слово на вкус, — да, это веский повод для отказа. Значит, все-таки в другой раз.

Надо же… Он серьезно не намерен сливаться?

— Тогда позвольте вас подвезти, Виктория, — невозмутимо заканчивает Николай, — вы же не посмеете мне отказать второй раз за вечер?

— Как грозно звучит, — я смеюсь, — а если я осмелюсь? Вы прикуете меня к батарее и будете пытать меня, пока я не соглашусь?

— К батарее? — Николай хмурится, будто прикидывая. — Черт, кажется я забыл наручники.

— Дома?

— Виктория, вы меня обижаете, — Николай качает головой все с той же насмешливой улыбкой, — в подвале. Где томится уже четырнадцать невинно похищенных жертв. Будете пятнадцатой? Я буду навещать вас чаще прочих. В конце концов, другие жертвы на японском и пары слов не свяжут.

— Какая честь, — я откидываюсь на спинку моего стула, разглядывая этот дивный образчик остроумия, — но пожалуй — я все-таки откажусь. Вы ужасно безответственны и забыли наручники. Это непростительно!

— Согласен, — Николай разводит руками, — тогда возвращаемся к вашему плану. Батарея, пытки. Или, может, будет достаточно вас скотчем к стулу привязать? Скотча у нас тут завались…

— Вопрос пыток уже определен, я так понимаю? — фыркаю я. — Метод тоже выбрали?

— Ну, конечно, — Николай округляет глаза, будто спрашивая, как это я могла в нем усомниться, — я буду петь вам, Виктория. Миллион алых роз. На японском. Поверьте — более жестокой пытки мир еще не придумал.

Черт. Черт, черт, черт.

Давно мне не попадался настолько юморной мужик…

— Так что, Виктория? — Николай чуть подбрасывает в ладони брелок с ключами от машины. — Позволите вас подвезти?

— Я живу в Люберцах, — если бы Николай был спринтером, а я — финишной линией — это был бы выстрел ему в голень.

— Ну что ж, должно же быть в моей жизни место подвигу… — Николай разводит руками и делает физиономию в духе «я же сам напросился».

Нет, ну как отказать ему еще раз после такого?

А уж тем более, что мне становится немножко плохо, когда я думаю о том, что после метро придется еще и на автобусе трястись…

А Маруська все-таки ждет. И новостей о том, как мама устроилась на крутую работу, она тоже ждет. Мой самый главный, самый важный болельщик!

— Туше, — я поднимаю вверх ладошки, — совершенно не представляю, чем еще смогу вам отбить желание ехать в такую даль.

— Вот и чудненько, — Николай кивает, — тогда поехали. Иначе сказку на ночь вы будете читать мне, Виктория. Где-нибудь на Зенинском шоссе.

Такое ощущение, что никто из нас не может остановиться в этой бесконечной пикировке.

Это как партия в теннис, и никто не хочет быть тем, кому все-таки забьют.

Весело.

Никогда не думала, что вот так буду перешучиваться аж со своим начальником. Но это — тепло. А я уже очень давно не помню, чтобы мне было тепло…

Конечно, в сказочной сказке хотелось бы, чтобы было жарко. Как в первый раз. Но тот раз… Тот раз плохо закончился. И может быть, какая-нибудь романтичная идиотка и станет тупить и желать снова обжечься — я не хочу. Больше не хочу.

Мне — достаточно и этого легкого, такого мартовского тепла. Когда можно в спокойном ритме шагать совсем рядышком с мужчиной, иногда задевая его локоть своим и безобидно перешучиваться.

Дойти до лифта — что может быть приятнее в таких условиях задачи?

Мы не одни поздние пташки — из дверей юридического отдела, расположенного с переводческим на одном этаже — да, да, мне везет как утопленнице в этом вопросе — как раз когда мы с Николаем останавливаемся у лифтов, выплетается стайка уставших парней.

Они — шумные, обсуждают детали какого-то скандального процесса, и их много. И когда они появляются — Николай будто придвигается ко мне ближе, опуская ладонь мне на плечо.

Вроде и не сексуально окрашенный жест, но, но… Но все равно, будто обозначающий «территорию». А мне немного неловко даже…

Немного… До тех самых пор, пока я не замечаю — вслед за теми младшими сотрудниками к лифтам неторопливой походкой шагает и Ветров. И смотрит на меня. И на руку Николая на моем плече…



Нет, я не хочу её стряхнуть.

Я только хочу, чтобы эта рука лежала где-нибудь пониже…

8. Вкус сумасшествия

Какого черта, а?

Я останавливаюсь напротив лифта и хочу каким-нибудь магическим образом найти в кармане топор. Ну, или хотя бы удавку. Потому что…

Имеет же наглость! Прямо при мне! И при прочем «честном народе» стоять так близко к своему начальнику, что, уже не приглядываясь, видно, сколько видов друг на дружку они имеют.

Какая жалость, что в Рафарме нет запретов на служебные романы. Потому что Викки его явно не хватает. И дня её тут не прошло, а она уже подцепила Ольшанского. Чертова вертихвостка!

От меня и моих подчиненных Викки отворачивается, как только замечает меня.

Будто это я — прокаженный, неверный, предатель, не достойный даже её взгляда.

Я вроде перекурил, забил работой утреннее удушающе паршивое настроение, но вот сейчас все крепче желание дотянуться уже наконец до этой наглой дряни. И хотя бы встряхнуть! Сбить с неё вот эту высокомерную спесь, на которую она совершенно не имеет права. И оттащить её подальше от Ольшанского… Километра, скажем, на два, чтобы точно не дотянулся до неё.

Вот уж чего не ожидал, того не ожидал — так это увидеть их вдвоем и настолько близко друг к другу. Наш Николай Андреевич обычно на работе не искал себе подружек, да и вообще он был мужик обстоятельный, на всяких одноразовых девочек не разменивался…

А нет, они останавливаются рядом друг с дружкой и пока мы ждем эти несколько секунд взлёта лифта — эти двое о чем-то треплются на японском. Начинает Викки, а Николай Андреевич, тут же выкрутив обаятельную улыбку на полную, отзывается.

Этикет? Ну, тот деловой этикет, который прохладно относится к вот такой вот болтовне на иностранном языке «при честном народе». В него высморкались, а потом сунули в шредер и распустили на полосочки.

Для нас будто нарочно подчеркивается, что у этих двоих свои темы для разговоров, которые они не хотят делить с какими-то там юристами.

Для меня подчеркивается…

Моя же подчиненная — Вера Смирнова — встает рядышком с Викки, нетерпеливо гипнотизируя взглядом дисплейчик над лифтом.

Викки смотрится контрастно. И дело даже не в отсутствии типовой рафармовской формы — в черном Викки смотрится как этакая ласточка среди серых мышей. И все же дело не в этом.

На ней почти нет макияжа. Это не заметно, если не приглядываться, и если не с чем сравнивать. Одна только помада нежно-клубничного цвета, и все…

Вера же — типичная презентабельная рафармовская девочка, а так как регулярно контактирует то с клиентами, то еще с кем — выхолощенная, ухоженная, не хуже Кристины.

Вообще-то я затевал этот анализ для того, чтобы сделать вывод не в пользу Викки…

А мне же только хочется посоветовать Вере умыться. Потому что да, оказывается, можно быть яркой даже без этого сантиметрового слоя штукатурки на лице.

Все-таки естественность — всегда с головой разнесет искусственность. Лишь бы были данные!

У Вики они есть…

Хочется чертыхаться так, чтобы в аду повзрывались все котлы сразу.

Я не должен на неё смотреть. Не должен! Особенно так пристально, втайне желая придушить Ольшанского.

Викки смеется. То и дело глядит на Николая из-под ресниц, совершенно отчетливо флиртуя. Три раза за одну минуту проходится пальцем по волосам.

Викки, Викки, а как же твой летчик, о котором ты мне пела песни перед рестораном? Сдулся? Кавалер, имеющий возможность чуть что оказаться рядом, тебе актуальнее? Или ты просто нашла Ника более выгодным?

Хотя о чем это я, она ж сама спалилась тогда, что жениха дивным образом сочетает с любовником.

Хочется только фыркнуть и отвернуться. А получается только смотреть и слышать, как все громче шумит ярость за спиной. И замечать… Замечать!

Замечать, как Ольшанский осторожно спускается пальцами чуть ниже по обтянутому черной тканью плечику Викки, и уже это кажется неприемлемым. Непристойным!

Они бы еще прямо тут раздеваться начали!

Я снова чувствую себя оленем. Ослепленным. Оглушенным. Окостеневшим. Не шелохнешься, не выдохнешь, не отведешь глаза…

А я-то надеялся, что это дерьмо оставил за спиной после развода… Те времена, когда мне хотелось кровавой расправы для тех, кто хотя бы сидел с ней рядом на парах. Ну, до того, как это место на постоянной основе занял я.

Хорошо, что Кристина уехала. Не стала меня дожидаться и отправилась домой лечить нервы после разноса Козыря.

Сейчас я бы заработал себе такой компромат, что даже сам свои интересы защищать бы не взялся. А уж меня-то на уголовных процессах прокуроры терпеть не могли. Отмазывал даже… Много кого отмазывал, короче говоря.

Но сейчас… Сейчас я даже не особенно слышу, о чем болтают мои подчиненные. Обратись сейчас ко мне кто-то по имени, я бы и то расслышал не сразу.

И тысячу раз повторив в уме имя Кристины, я все равно не могу перестать прожигать Викки взглядом.

Не помогает. И это бесит! Она — меня бесит. Она — нарочно отвернувшаяся от меня, она — так лучезарно улыбающаяся Николаю, что мне хочется проломить ему голову, она…

— Боже, ну наконец-то, — ворчит Смирнова, когда двери в лифте наконец-то разъезжаться. Ну, а что поделать. В нашей башне рабочие дни заканчиваются в разное время, лифты носятся туда-сюда, почти постоянно заняты в это время.

Ненавижу давку в лифтах. Вообще терпеть не могу, когда в лифте больше четырех человек. И, в общем и целом я почти готов подождать более свободной кабины, но…

Ольшанский тянет Викки в лифт, куда грузятся и мои подчиненные.

Черт, ну мне же нет до неё никакого дела. Вообще!

После того, что я узнал про её ребенка — я только еще сильнее не хочу её видеть, и еще меньше — находиться с ней рядом, но…

В лифт я шагаю самым последним.

Будто бы я всерьез намерен подкараулить Викки и уже придушить её наконец!

Нет. Но… Оставлять этих двоих наедине я вообще не хочу.

Мне удается протиснуться к левой стене кабины. Туда куда мне и нужно.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Собственно к Николаю, который в кои-то веки меня замечает и даже удостаивает меня кивка. Мы уже виделись в течении дня, здороваться тут бессмысленно. Тем более, что Ольшанского занимаю сейчас вообще не я.

Николай по-прежнему приобнимает мою бывшую за плечо, осторожно её по нему поглаживая. Викки же — от меня отворачивается, как только замечает. Снова выражает это свое отчаянное отвращение от моей персоны.

Или, может быть, этой дряни все-таки совестно глядеть мне в глаза? Стыдно?

Ветров, да ты мечтатель!

Это форменный трэш. Но воздух, который я вдыхаю, медленно вскипает, когда я понимаю ситуацию целиком.

Она — рядом. Рядом со мной! Настолько, что я ощущаю жар её тела.

На меня накатывает духота. Хочется растянуть удавку галстука, но я все-таки удерживаюсь от этого. Это — слабость, я точно знаю. И миру я её не явлю.

Удерживаюсь. Но жадно втягиваю носом воздух, незаметно придвигаясь к Викки чуть ближе.

Кофе и сигареты. Именно ими пахнет от волос. Крепко так пахнет, я ощущаю этот запах даже в полушаге от неё. Ничего не изменилось. Все как и тогда.

— Закройте двери, — пишит зажатая парнями в угол Вера Смирнова — лифт подвисает. С ним это бывает, когда нагрузка очень близка к предельной, но еще не достигла этой цифры.

Интересно, сколько времени эту ерунду будут ремонтировать? Второй месяц уже разобраться не могут. Только и слышно от техдиректора нашей башни, что «в мозгах где-то проблема».

Не сомневаюсь. Только вряд ли речь об электронных чипах лифта. Куда вероятнее — в кривых глазах работников, что не могут найти баг.

К панели управления лифтом я ближе всех. Ну, после Викки, конечно, но она стоит ко мне спиной, в сторону Ольшанского повернувшись только улыбкой.

Какая отличная возможность…

Еще до того как я успеваю сообразить — я таки тянусь к кнопке закрывания дверей, заодно убеждаясь, что на первый этаж лифт уже направляется.

Это не необходимость. Это повод. Повод «на обратном пути» чуть задеть пальцами талию Викки, коснуться её ладонью, ощутить, как она вздрагивает, разворачиваясь ко мне.

В кои-то веки она разворачивается ко мне лицом.

— Ветров, ты совсем? — я читаю по губам и поднимаю брови. Типа я не понимаю, о чем это она. Типа и не пылает у меня правая ладонь, та самая, которой я прикасался к Викки, будто я искупал её в кипящем масле.

Одно только прикосновение и вот он — результат.

Хочу еще. Хочу больше её. Нельзя, не стоит она того, но никто в мире мне сейчас не запретит хотеть!

А Викки возмущенно смотрит на меня своими огромными светло-карими глазами, будто ожидая, что я уступлю и отодвинусь.

Вот вроде обычный у неё цвет глаз. Совершенно — мне с нашим семейным ультрамариновым синим есть с чем сравнивать. Карий — обычный. Тем более такой не ясный, застрявший между карим и светло-зеленым.

Так почему же в эти её глаза хочется только смотреть и смотреть? Мне! Мне, который знает всю правду об этой конкретной женщине.

Снова отворачивается, взглядом будто отвесив мне пощечину.

И снова раздражение разъяренно сталкивает тучи в моей душе. Снова раздражение.

По-прежнему хочется большего, до сухости во рту — оторвать эту наглую фифу от Николая, прижать к этой чертовой стенке лифта и взять с неё все. Все, что она мне задолжала! С процентами!

— Ура! — восклицает кто-то из моих новичков, когда створки кабинки лифта наконец разъезжаются.

Свобода! Ну, по крайней мере от части народа — а наш путь — на второй уровень подземной парковки. Наш, да. У Николая парковочное место тоже там. На одном уровне со мной.

Викки отодвигается от меня и кажется — чуть прижимается к Ольшанскому. Прижимается!

Еще не вплотную, но… Но до этого не так и долго.

И почему у меня нет личного вертолета, а? Глядишь, и не пришлось бы с неудовольствием шагать за бывшей и любоваться, как бесстыже она держит за локоть моего же коллегу по работе. С которым я постоянно пересекаюсь, между прочим, на тех же переговорах, во время подготовки к ним, и так далее!

Нет, это никуда не годится.

Я не хочу постоянно окунаться вот в это. Как не хотел после развода.

Потому что знал, знал! Потому, что даже просто не придушить её за предательство, а молча уйти мне было сложно. А сталкиваться на регулярной основе… Снова и снова думать, каково бы было, если бы эта конкретная женщина принадлежала мне?

Вот почему из всех женщин мира я умудрился настолько сильно зациклиться именно на этой? На ветреной, легкомысленной и безумно взрывной занозе!

Она не была первой, не была и последней. Цепляться было не за что. Но только Викки я слишком долгое время хотел именовать своей единственной. Ну, во времена юношеского идиотизма, когда пойти в ЗАГС было чем-то вроде испытания на смелость.

Я помню, как убеждал Вик. Помню, что встречались мы с самого первого курса, и на втором я наконец сумел спланировать маршрут прогулки так, чтобы мы оказались у ЗАГСа в рабочее время. И дождь ливанул так вовремя — что мы прятались от него под козырьком этого самого заведения.

А потом мне и пришлось шепнуть Викки в самое ушко, что это просто знак судьбы. Она брыкалась. Пришлось затаскивать на плече.

Регистраторши — эти престарелые старые девы долго ругались и даже пытались не принимать у нас заявления, но у меня и тогда был отлично подвешен язык.

И я очень хотел именовать ту несносную девчонку своей женщиной.

И сейчас хочу. Вопреки всей логике и остаткам выдержки.

Не добил я эту романтичную придурь, ох, не добил!

Ну, уж нет. Я не буду подбирать её с её обочины, я не буду давать ей никаких вторых шансов.

Ничего незаменимого в ней нет, в конце концов.

Осталось только понять, почему не получается не впиваться пальцами в руль, глядя как Ольшанский открывает перед Викки дверь своей тачки.



— Не смей, — я понимаю, что шепчу эти два слова раз за разом, не затыкаясь, глядя как Вика без лишней спешки, грациозно опускается на кресло рядом с водителем.

Ну твою ж мать, Викки!

Она в чертовой узкой юбке. В юбке!

У Николая Андреевича будет даже слишком хороший вид на её колени.

Нет. Это нереально — то, как она влияет на меня. Вот так, чтобы я уже ненавидел привычного мне коллегу по работе, который — я точно знаю — нормальный мужик.

Но вот со вкусом на баб ему не подфартило! Как и мне когда-то. Но дальше так продолжаться не может.

Я уже натурально готов ей заплатить. Любые деньги — за заявление об уходе.

Лишь бы только сгинула прямо сейчас и больше никогда не появлялась на моем горизонте, мое чертово проклятие. Не появлялась, не будоражила, не выбивала из колеи. Не нарушала никаких моих планов.

И это кстати идея…

9. Не все коту масленица

— Признавайтесь, Виктория, там в лифте, я наступил вам на ногу? — уже притормаживая у моего подъезда, интересуется Николай. — Испортил туфли и жизнь заодно?

— С чего у вас возникли такие мысли? — я пытаюсь выглядеть удивленно, но мои актерские способности мне внезапно отказывают.

Николай пожимает плечами, проницательно глядя на меня.

Мол, все элементарно, Ватсон.

— На вас лица не было с того времени, — все-таки поясняет Николай, — и нет, вы, конечно, пытались сделать вид, что все нормально, но ключевое тут слово «пытались».

Гр-р-р! Я смотрю на этого нахала исподлобья, пытаясь испарить его на месте. Что это за гнусные намеки на мой паршивый артистизм?

Нет, я знаю, что на театральном поприще мне даже карьеру портить бы было необязательно, меня б хватило только на то, чтобы выдавать какое-нибудь: «Кушать подано, садитесь жрать, пожалуйста», — но напоминать-то мне об этом зачем?

— Ужасно страшно, — Ольшанский угорает, чем дальше, тем сильнее, — спасибо, отлегло, я-то думал, вы злитесь на меня, а вот как оно бы выглядело!

— И может быть, даже страшнее, — многообещающе тяну я, а потом вздыхаю и отстегиваюсь. Все это весело, конечно, но Маруська, наверное, уже на окне сидит и ждет — когда же мама появится у дома.

Николай ловит меня за пальцы, заставляя остановиться.

— Меня ждут, — улыбаюсь я самую чуточку виновато, — спасибо за то, что подвезли, Николай Андреевич.

— Пожалуйста, — Ник смотрит на меня прямо, не отводя глаз, — я хочу повторить завтра. А как вы на это смотрите?

Как, как… Вот сейчас, стоя на машине у моего дома — далеко не свежей застройки — точно зная, что у меня есть ребенок, осознавая мое материальное положение и продолжая оказывать мне знаки внимания — он серьезно вообще?

Ведь ему я такая же «не ровня» как и Ветрову.

Если бы он был замечен в течении дня в какой-нибудь мужской тусовке, если бы обхаживал меня не только он — я бы заподозрила, что пара идиотов поспорила, «кто быстрей завалит эту олениху», но… Он один. И нарочито дистанцируется от рядовых сотрудников. Да и с руководством на какой-то слишком фривольной ноте не общался.

А вот меня Николай так настырно пытается смешить и отогревать, что мне даже совестно, что во время этой поездки я плоховато маскировала собственные эмоции.

— Есть менее времязатратные и более интересные варианты хобби, — замечаю я, давая ему шанс соскочить, если вдруг он предлагает мне это из вежливости.

— Ну, не скажите, — Николай качает головой, — мне вот смерть как интересно возить вас домой. Давно я не был в Люберцах. Почти экстрим. А ведь мне еще обратно ехать!

— Ну что ж, дайте мне время обдумать ваше неприличное предложение, — я округляю глаза, — я же приличная девушка, а вы так торопите наши отношения…

— Я бы и еще немного поторопил, — это Николай говорит чуть глуше, и очень пристально глядя в мои глаза. И сразу становится понятно, о чем это он — становится чуточку жарче. Но потом он нахально улыбается, и эта интимная напряженность сходит на нет, — я бы неприлично настоял на том, чтоб в нерабочее время у нас с вами было только «ты» и ничего больше.

Волшебное. Нет, тому же водителю я это предложила спокойно, он все-таки болтался на одном уровне со мной. А вот подкатить к начальнику с предложением отказаться от субординации…

Нет, лично мне не хватило наглости.

— Я у мамы спрошу, можно ли? — я округляю глаза и делаю такое лицо, будто мне сделали самое непристойное предложение в жизни.

— Мама — это святое, — Николай кивает, соглашаясь, что конечно, куда в таком вопросе без веского родительского слова. Все-таки его веселые глаза — это отдельное произведение искусства. И мне нравится, когда он улыбается.

Но мне уже точно пора.

— И все же, Вика, если вас что-то беспокоит — я буду рад помочь, — произносит Николай, вылезая из машины, когда вылезаю и я.

В его мимике четкое обещание — он явно отвечает за свои слова. Вот только в беспокоящем меня сейчас вопросе Николай Ольшанский мне не поможет.

Не поможет понять, что происходит в мозгах у Ярослава Ветрова. И какого черта сначала его любовница нарочно валит меня на собеседовании, а сам он — спустя восемь лет после развода пытается меня облапать. Какого черта вообще?!! Он точно обычные сигареты курит, а не что покрепче?

Впрочем, чему я удивляюсь, яблоко от яблоньки. Ветров ничем не лучше своего шибанутого на голову папаши…

И все-таки, какая жалость, что я не могу натурально вырвать Ветрову руки! Средние века, вот скажите, зачем вы закончились? Цивилизация предусматривает именно что «цивилизованные» решения проблем.

— До завтра, Николай Андреевич, — я все-таки ставлю точку в этом разговоре. Не надо спасать меня сейчас. Да и не такой у нас с ним уровень доверия, чтоб я сейчас позволила себя спасать.

И все-таки — вечер был хорош. Это невозможно отрицать. Не будь рядом Николая, который будто отрывался за свой рабочий день, шутил и шутил, как завязавший, но сорвавшийся стендапер, мне было бы всяко хуже. И паранойя моя сожрала бы меня с костями. Она ведь обострилась настолько, что готова была видеть во всякой тачке, что отражалась в боковом зеркале с моей стороны, машину Ветрова.

Ему незачем за мной ехать.

Он не знает.

Да, Кристина видела мои документы, знает, что я мать-одиночка, но еще она видела и отчество моей дочери. И уж вряд ли она соотнесет моего ребенка с Ветровым. А если бы соотнесла — вряд ли бы открыла рот. Не тот тип барышни, чтобы говорить об абсолютной честности в отношениях.

И все-таки: а вдруг?

Вот такое, да! Только в подъезд зашла и забрала почту из ящика, а уже сожрала себя на пустом месте.

Я поднимаюсь на наш девятый этаж под зловещее скрежетание лифта. Пытаюсь выдохнуть. Все было хорошо, меня вон даже довез до дома приятный мужик, мне было весело и тепло.

Сейчас я выйду из лифта, зайду домой, и мое теплое солнце повиснет у меня на шее еще до того, как я успею снять с ног туфли. Вечер сегодняшнего дня закочится хорошо!

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Программа составлена — приступаем к исполнению.

— Ага, сейчас, — неслышно откликается Вселенная. Правда, про этот ответ я еще не в курсе.

Лифт доброжелательно — пожалуй, даже слишком — раздвигает створки. В ад, как я понимаю минутой позже, как только выхожу на площадку. Потому что у окна, рядом с дверью моей квартиры, стоит Ярослав Олегович Ветров, собственной персоной.

Стоит и курит, игнорируя запрет на курение в местах общего пользования, так же, как наш китайский датчик задымлений игорит его.

Встреча на Эльбе. Не прошло и восьми лет.

Кажется, моя паранойя была не так уж не права…

Ужасно хочу, чтобы мне было на него плевать. Хоть письмо деду Морозу пиши, ну а что, он же у нас волшебник, что ему стоит?

Что стоит сделать так, чтоб я могла, не заметив Ветрова, пройти в свою квартиру.

Я же не хочу приближаться к нему и на пару метров. И не потому, что боюсь того, что он снова полезет ко мне и будет распускать руки. Здесь, на моей территории, я вполне себе легко двину господину именитому адвокату в третьем поколении по свербящему месту, а после — пожелаю ему поскорей воссоединиться с его второй половиной. И после собеседования я той второй половине даже не сочувствую.

В общем, нет. Я его не боюсь. Но меня от него тошнит. Настолько, что вот уже сейчас сводит желудок.

Из-за Ветрова я только что подъезды не мыла в самые тяжелые моменты.

Из-за этого ублюдка мой диплом превратился в обычную бумажку в красной картоночке. На неё всем плевать. А вот на наличие меня в черном списке адвокатов, на отсутствие лицензии, на увольнение по статье — неа. Не плевать.

И он — явился сюда. Смотрит на меня еще с этой своей высокомерной улыбочкой. Так и хочется быть не мной, а помесью гопника и алкоголички, чтобы этот аристократ московского разлива побыстрей отсюда свалил, пряча нос в надушенный платочек.

— Ветров, каким ветром в нашем гетто? — быть хладнокровной с ним — легче легкого. Эмоции — для тех, кто мне важен. Для тех — кто мне нравится. Ему — не полагается ни капли моих чувств. Вот только… Ненависть тоже чувство. Увы. Я бы очень хотела, чтобы мне было на него плевать.

А еще лучше — чтобы его не было в моей жизни. Маруська, вот, чтоб была, а Ветрова — чтоб не было. И почему мы до сих пор не научились размножаться почкованием?

— Долго вы прощались, — скучающе замечает Ветров и топит недокуренную сигарету в блюдечке под подъездным кактусом. Уже даже за это я хочу выслать Ветрова куда-нибудь, где вечная мерзлота и даже пингвины не бегают.

Это мой кактус. Я его холю, лелею, он у меня даже цветет. Иногда. Раз в два года! Но всяко он мне дороже Ярослава Ветрова, со всеми его потрохами.

— Это не твое дело, — сухо произношу я, а затем повторяю: — на кой черт ты приперся?

— Не догадываешься? — Яр улыбается чуть не с издевкой, а у меня аж дыхание перехватывает.

Был ли Штирлиц хоть на секунду так близок к провалу, как я сейчас?

Ну, навряд ли Мюллера от радистки Кэт отделяла одна только двойная дверь.

Он не знает. Он просто не может знать наверняка.

— Ты должна уволиться, — равнодушно бросает Ветров, глядя куда-то сквозь меня, — тебе не место в Рафарме.

Я очень надеюсь, что сейчас я выдыхаю незаметно. Есть еще шанс по-быстрому послать его к черту.

— Это решать не тебе, — господи, вот скажи, где берутся такие моральные уроды? Наверное, там же, где и такие дуры, как я. — Это и решал не ты, Ярик.

У него сводит лицо — от моего приторно-холодного тона, от слишком интимного обращения, возвращающего нас к «тогда». К прошлому, которому лучше было бы не быть. Прошлое, которое для обоих из нас оскорбительно одним лишь фактом своего существования.

И все-таки, что у Ветрова в голове? Я совершенно не понимаю его логические цепочки. Ему вообще не должно быть до меня дела, я — занюханная переводчица, он — светило юротдела. Я с ним и встречаться буду только в лифте, потому что даже обедает наша светлость не в обычной столовой «для холопов», неа. В ресторане этажом выше. А он — весь вечер сегодня ведет себя как чертов психопат, сначала распуская руки, потом — являясь ко мне и чего-то требуя. Требуя!

Он ушел от меня. Молча, без слов, хотя по последней нашей ночи и нельзя было сказать, что он думает об этом. Напротив. Он будто совершенно сорвался с катушек тогда… Это была одна из тех ночей, в ходе которых поспать не удавалось совершенно. И которые не получится забыть, даже если потом ты возненавидишь этого своего безумного любовника. Потому что вот так, как с ним, потом уже ни с кем не будет. Это самый неприятный факт.

Я бы хотела, чтоб было. Желательно — чтоб было даже лучше.

Но всю ту ночь он молчал, терзая меня с неустанным упрямством, как мне казалось потом — даже с ненавистью, но в тишине. Будто пытаясь мне что-то доказать. Но что? Я так и не поняла. Приняла как факт — я ему надоела. Он и сам перестал видеть во мне ценность. Наигрался в игру «золушка и мажор», ускакал на белом коне в поисках своей ровни. Той самой, которую так отчаянно хотел с ним видеть мой драгоценный тесть.

Ну и напоследок — сделал мне «подарочек». Даже два. О втором Ветров, слава богу, не в курсе, но именно второй подарок и оказался настоящим.

— Твое место — здесь, на этой помойке, — Яр брезгливо окидывает взглядом нашу сумрачную лестничную площадку, — а еще — ты меня раздражаешь. Так что лучше просто сгинь. Я тебе готов даже заплатить за это. Только сумму назови.

Я недоверчиво качаю головой.

А я-то думала, дно Ветровым уже пробито.

А нет! Он побил собственный рекорд. Дорогу чемпиону!

Ну, а что ты хотела, Вик? Чтобы он упал на колени и попросил прощенья? Ты серьезно?

— Ветров, проваливай к чертовой матери, — устало произношу я, — и лучше — обратись к психиатру, у тебя точно что-то не в порядке с головой. Потому что я лично не представляю, насколько нужно бредить, чтобы предлагать вот это. Мне!



— Очень интересно, — Яр ядовито кривит губы и шагает ко мне, — а что же тебе нужно предлагать?

— Иди к черту, — я отступаю на два шага, — можно дальше. Как можно дальше от меня.

И побыстрее. Только это пожелание я придержу при себе, чтобы Яр ничего не заподозрил.

— Я бы с удовольствием, — эта улыбка у Ветрова похожа только на оскал, — но ты устроилась в мою фирму.

— Интересно, Эдуард Александрович будет рад, что ты считаешь его фирму своей?

— Я и эту планету своей назову, только толку-то? Ты же с неё не исчезнешь, — шипит Ветров, глядя на меня сверху вниз. И это не только из-за того, что он выше меня, это еще и эмоциональный посыл.

Вот это самомнение у этого мачо. Все ли его бывшие должны уходить в небытие после расставания или мне оказана особая честь?

Место для отступления у меня заканчивается — я натыкаюсь спиной на стену. Черт…

Ветров же радостно щерится и роняет ладони по бокам от моей головы. Между моей грудной клеткой и его — сантиметров пятнадцать. Твою же… А со стороны, наверное, смотрится жутко химично — Алинка наверняка нашла бы это о-о-очень горячим жестом. Меня же тошнит все сильнее.

— Ну, же, Вик, — со все той же издевкой шепчет Ветров, склоняясь ко мне еще ближе, — назови мне цену. Сколько хочешь, чтобы исчезнуть из Рафарма по собственному желанию?

Я не успеваю ничего — ни придумать ему особенно заковыристый посыл, ни сообразить, как вывернуться и ускользнуть в мою квартиру, не устроив драки на лестничной клетке. Знаю я — руки сейчас по нервяку будут трястись сильнее, чем у героя триллера, за которым гонится убийца.

— Мам, это ты? — звучит за моей спиной голос Маруськи. И эта её фраза сопровождается характерным дверным скрипом.

Нет! Нет-нет-нет!

Господи, я же говорила ей не выползать из квартиры, как только на лестничной площадке начинают шуметь. Козявка моя любопытная, что же ты натворила!

Ветров вздрагивает.

Ветров оборачивается.

И этому я помешать не в силах…



10. Рано или поздно, так или иначе

Она стоит в дверях, тревожно переминаясь с ноги на ногу.

Розовая футболка, джинсовый комбинезончик, два хвостика — «как уши у лисички». Отдельный шедевр — тапки-единорожки. Розовые тоже, да…

Обычная девчонка, обычная второклассница. Могли бы быть первоклашками, но мы ужасно торопились!

И я бы на самом деле не переживала. Потому что, ну, мало ли сколько лет моей дочери, кто его знает, как я переживала постразводную депрессию, может, ушла в большой и долгий загул и сама не помню, кто наш папочка.

Даже такой трэшовый вариант меня бы устроил на самом деле. Моей любви к дочери от этого меньше бы не стало.

И будь все так, не будь у меня повода — я бы послала Ветрова лесом, отказала бы ему в праве на генетическую экспертизу, и точно б знала — он бы спрыгнул. Не стал бы добиваться признания отцовства у ребенка, который может быть и не его.

Он же у нас чертов собственник. Он не будет претендовать на игрушку, если будет не уверен, что эта игрушка — только его и ничья больше.

Но… Повод у меня для беспокойства имеется! Налицо, так сказать.

Еще первокурсником Яр заливал мне, что это, мол, у его семейства доминантный ген такой. Что уже поколений восемь все Ветровы с этим цветом глаз.

Цветом, который я пыталась ненавидеть те девять месяцев после развода.

Цветом глаз моей дочери, красивей которых нет ни в одном уголке этой планеты.

Зашкаливающе-ярким, ультрамариново-синим…

— Мам, — Маруське неуютно и страшно. Еще бы, всякие стремные дядьки тут шляются и как будто бы даже обижают маму. Вряд ли вся эта ситуация со стороны выглядит хотя бы мило.

Моя дочь боится. И подойти к ней мне не сможет помешать никакой Ветров — особенно тот, что сейчас замер бледным призраком и ловит воздух ртом. И смотрит на Маруську, не выпуская её из поля зрения ни на секунду.

Я шагаю мимо него. Маруська вцепляется в меня обеими ручонками, я отвечаю ей взаимностью, глажу дочь по спине.

Сердце мое непоседливое, вот что ж тебе не сиделось дома? Стольких неприятностей нам с тобой удалось бы избежать, потерпи ты самую чуточку.

Почему неприятностей? А вы всерьез верите, что Ярослав Ветров, узнав о том, что семь лет назад я не сообщила ему о рождении дочери, принесет мне пятьсот эскимо от радости? Это только крокодилу Гене такие ништяки обламывались.

— Бабушка спит, бусинка моя? — шепотом в самое ушко Маруськи. Она кивает торопливо и быстро. Ну, ясно. Когда бабушка спит, в тишине нам становится тревожнее всего. Нет, я не злюсь. Это бесполезно, в конце концов.

Тем более что в чем виновата Маруська? В том, что не очень любит тишину? Она настолько не любит тишину, что до сих пор приходит по ночам спать ко мне. Повышенная тревожность, ага!

— Пять минут подождешь? — ласково спрашиваю я.

— А можно две? — моя маленькая лиса, конечно, тут же начинает торговаться.

— Четыре, — улыбаюсь я, — но сегодня прочитаем на главу больше. Договорились?

— Ага, — Маруська вздыхает, еще три секунды пыхтит мне на ухо, а потом — выскальзывает из моих рук.

— Стоп, — я перехватываю дочь за подбородок, вглядываюсь в лицо.

Царапина на лице. Во всю скулу, от виска к подбородку. Утром её не было.

— Это что? — тихо спрашиваю, касаясь пальцем кожи, рядом с болячкой.

Маруська мрачнеет. Ну, ясно. Это снова Маскарадова или кто-то из её подпевал?

Если бы еще были гарантии, что в другой школе будет как-то иначе… Гарантий нет, но и выбора тоже. Если завуч и дальше будет игнорировать нашу проблему — из этой гимназии мы уйдем. Без особых сожалений. Ну, почти. Гимназия новая, крутая. И фонд у неё отличный…

— Ты ей хорошо наподдала? — заговорщическим тоном уточняю я. Непедагогично — да. Но я не буду прививать моей дочери привычку пасовать, когда её обижают. Маруська снова улыбается, на этот раз — кровожадно. Ой, не завидую я той принцесске, что к ней полезла.

В конце концов, тапки-единорожки на последний Новый Год лежали под елочкой от меня.

А у Деда Мороза моя дочь заказала боксерскую грушу. И гантели.

Дедушка Мороз, разумеется, исполнил её мечту.

Эй, я знаю, что «девочки не дерутся», вот только, ой, сколько вы не знаете, о некоторых девочках. Увы, я не могу оплачивать Маруське занятия верховой ездой — а она грезит о лошадях. Но на боксерскую грушу денег я заработала. Сама иногда подумываю, что полупить по груше — отличный антистресс. Жаль, у её перчаток — не мой размерчик.

И, кстати, когда я дарила Маруське этот подарок, у нас этих проблем не было. Мы вроде даже дружили с этой Олей. Это все в этом году началось…

— Четыре минуты, — напоминаю я и закрываю за Маруськой дверь. Напоминаю ей. Проговариваю для Ветрова. Уж он-то точно не заставит меня нарушить слово, данное дочери.

Вообще, круто было бы сейчас нырнуть в квартиру и захлопнуть за собой дверь. Сказать проблемам: «Не хочу». Сделать вид, что их не существует.

— Сколько ей лет? — это первые слова Ветрова, после того, как Маруська приговорила все мое, так тщательно хранимое — её инкогнито. Он смотрит немигающим взглядом в дверь, захлопнувшуюся за Маруськой.

Может, соврать? А сколько у меня шансов, что он поверит в мое вранье? Яр не идиот, в конце концов. Маруська — стройная как кузнечик, вытянулась за последний год. Отличить семилетку от пятилетней пухляши легко. Даже тот, кто в жизни не видел детей — угадает.

И потом — он видел её глаза. Его глаза — и на лице Маруськи. Никакой чертовой генетической экспертизы не надо.

Блин. Вот угораздило меня залипнуть на эти его глаза когда-то. Вот, пожалуйста — до сих пор они мне аукаются. Надо было мутить с отличником Горбачевым. Ну, да, он был нудный, но хотя бы не такая тварь, как некоторые. И никаких «доминантных» особых примет у него не имелось.

Я отвечаю на вопрос Ветрова. Честно отвечаю.

И все, что остается на этой лестничной клетке — это глухая тишина, разбавленная только его хриплыми рваными выдохами.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Я всем седалищным нервом чую — неприятности уже красят губы и готовятся к новому свиданию со мной.

А я-то надеялась, что у нас с ними перерыв в отношениях…

Почему-то сейчас мне кажется, что этот момент был неизбежен. Предрешен на уровне судьбы. Просто потому, что я же знаю — никогда моя жизнь не была простой.

У меня есть секунд пять, чтоб найти нужные слова для Ветрова. Мне нужно его выставить. Нужно, чтобы он не вздумал качать права.

Миссия действительно невыполнима, с этим не справился бы и Итан Хант.

— Значит, у меня есть дочь, — мне по-настоящему страшно от его спокойного тона, — и я узнаю об этом только сейчас?

Еще по семейной жизни я помню — если Ветров молчит — это угроза катастрофы. Если Ветров говорит с таким вот демонстративным спокойствием — можно готовиться к кровавой бане. И я тут — жертва номер один, первая в расстрельном списке.

Господи, лучше бы сразу взорвался, реально. Тогда не было бы необходимости морально готовиться к марафону ветровского гадства. Я ведь знаю, что он может слишком многое. И его беспринципность делает Ветрова слишком опасным врагом.

Мне отчаянно хочется закурить и сбросить этот ступор, выдохнуть его вместе с дымом. Но… У меня четыре минуты, и я никогда не курю дома. Придется справляться с этим всем внутренними силами.

— Ты ведь не будешь спорить с тем, что она от меня, да, Викки? — от этой лицемерной доброжелательности Яра становится только хуже. И тошнит чуть сильнее.

— Какая тебе разница, Ветров? — скупо отзываюсь я, разворачиваясь и напрямую встречая взгляд холодных глаз бывшего. — Какая тебе разница, от кого у меня дочь?

Столкновение наших взглядов подобно лобовому столковению двух поездов. Тормозить никто не намерен. Особенно — я!

В конце концов — зачем бы ему ребенок от меня? Разве не поэтому он свалил в закат, потому что наигрался? Удивительно, как у него еще не завелось статусной женушки и статусных наследничков.

— Ты должна была мне сообщить, — Яр говорит, едва шевеля губами, будто находя оскорбительным тратить силы на разговор со мной.

— Ветров, давай ты не будешь прикидываться невинно пострадавшим, — огрызаюсь я с максимальной агрессией, которую достаю из глубины своей души, — с чего я тебе должна была хоть что-то сообщать? После всего того, что ты сделал для меня?

После всего того, есть ли вообще вопросы почему я так с ним разговариваю? Тем более — я знаю, вежливость тут не поможет от слова совсем.

— Законы распространяются на всех, — Яр склоняет голову набок, разглядывая меня все с большей отрешенностью, — и ты вправду считаешь, что ты имеешь право лишать меня моих отцовских прав? Решать, имею ли я право знать о моем ребенке? Не слишком ли много ты на себя берешь, Викки?

Он вроде бы ничего не сказал, но в воздухе будто уже прозвучали тысячи угроз.

— Ветров, чего тебе надо? — устало повторяю я, скрещивая руки на груди, чтобы хоть чуть-чуть почувствовать себя комфортнее. — Я не спрашивала с тебя алиментов, не претендую на твое наследство, мне от тебя вообще ничего не надо. Да и тебе не нужно подтвержденное отцовство над моей дочерью.

— Не тебе это решать, — его глаза свирепеют все сильнее. Надо же. Властному господину смеют диктовать условия?

Мне уже даже не страшно. Мне нужно только, чтобы он от меня отвязался.

— А разве я что-то решала в этом вопросе? — я поднимаю брови. — Ветров, восемь лет прошло. Может, у тебя провалы в памяти, но я тебе напомню, — это ты от меня ушел. И мы оба знаем, почему.

— Да, мы оба это знаем, — Яр снова скалится, только теперь меня действительно пробирает, — и тем не менее, ты должна была мне сообщить. Или что? Сколько времени ты не знала, что твой ребенок от меня? Когда проявился мой цвет глаз? В год? В два? Не вчера же!

Судя по выражению его лица — я должна немедленно упасть на колени и разрыдаться горючими слезами раскаянья. Я же, даже если поскребу скребком — и горсточкой чувства вины не разживусь.

И все-таки, как добиться того, чтобы он от меня отвалил? В идеале — чтобы я смогла спокойно работать на новой работе. Я не претендую на самоосознаночку "дай мне кормить нашу с тобой дочь нормально". Мне наоборот нужно, чтобы Ветров не видел смысла в ребенке от меня. Пусть заводит себе статусных потомков, которых не стыдно показывать статусным приятелям.

— Ну и что твоя дочь знает о папочке? — едко уточняет Яр. — Кто я по твоей легенде? Космонавт? Летчик-испытатель?

Дебильный разговор. И я меньше всего хочу быть его участником. И уж точно не хочу отчитываться перед Ярославом Ветровым о нюансах своего общения с дочерью.

— Ветров, ты от меня ушел, — напоминаю я для особо одаренных, — и ты как-то жил восемь лет, не придавая никакого значения тому, что мы с тобой не очень-то активно предохранялись. Мы оба знаем, что ты ищешь жену из хорошей семьи, с хорошей генетикой. Ровню для тебя. Так все-таки чего-то хочешь от меня и от моей дочери?

— Ну, получается, что дочь у тебя не твоя, а наша, — холодно поправляет меня Ветров. Он не унимается. Все очень плохо!

— Нет, Ярик, она — моя, — я скупо и фальшиво улыбаюсь, — в графе «отец» у моей дочери стоит прочерк. И отчество я ей указывала не в честь тебя.

Судя по выражению лица Яра — это отдельная строчка, за что он хочет меня прикончить.

Эго просто космическое — как же так — его дочь и без его отчества? То, что он слился с моего горизонта и даже о дочери узнал вот так, случайно — не имеет значения.

С отчеством — это была моя мелкая месть, но больше — все-таки страховка. Страховка, что даже если Яр и узнает, что у меня есть ребенок — споткнется об отчество и не полезет проверять глубоко. Слабенькая страховка, на самом деле, но как-то же работало до этого.

Я бросаю взгляд на часы. Все. Время вышло. К черту Ветрова, меня ждет Маруська. Я еще подумаю, что с этим делать. Буду рыть себе окоп уже по факту.



Я открываю дверь своими ключами.

На мое плечо падает тяжелая ладонь.

— Мы с тобой не договорили, — шипит Ветров раздраженно. А мне все еще не страшно. Я смертельно утомлена общением с «его светлостью».

— Меня ждет моя дочь, Ветров, — холодно откликаюсь я, сбрасывая его руку, — сформулируй уже, чего ты от меня хочешь, кратко и приходи. А лучше — просто забудь. Мне не было от тебя ничего нужно, не нужно и сейчас. У меня есть моя дочь, у тебя — Кристина, которая наверняка будет рада родить тебе игрушечку ваших голубых кровей. Нас оставь в покое.

Шагаю внутрь своей квартиры, захлопываю дверь за собой, медленно стекаю на пол.

Маруська высовывается из кухни с печенькой в руках — поймана на месте преступления, — с легкой тревогой смотрит на меня. Но уличать дочь я сейчас не в состоянии.

В голове звенит, и пальцы мелко трясутся.

Такое ощущение, что только что провела боксерский спарринг.

Я сижу на полу в ожидании звонка. Или стука. Или в конце концов — что Ветров что-нибудь рыкнет мне через дверь.

Ничего.

Тишина.

И когда я встаю и заглядываю в глазок — вижу только пустую площадку.

Ушел. Просто ушел?

Если бы я была оптимисткой — я бы поверила, что он согласился «забыть и оставить в покое». И даст мне спокойно работать в Рафарме, наконец.

Я — реалистка!

Под ложечкой у меня посасывает…



11. Маленькие шаги к большой цели

— Яр, ты в курсе, что вообще-то приемное время у меня начинается с одиннадцати утра. И заканчивается в семь?

— Просто налей чего-нибудь покрепче, — я падаю в кресло напротив рабочего стола Влада и жмурюсь, — не читай мне морали. Я же знаю, что дома ты ночуешь одну ночь из пяти. И ту — если она выпадает на воскресенье.

— И то одно из двух, — Владислав Каримович Ветров — мой сводный брат — разводит руками, типа я его подловил.

Генеалогия семейства Ветровых достаточно занимательна, с какой стороны ни взгляни. А моя мать так и вообще была всесторонне занятной дамой, которая как единственная дочь своего отца обоих своих мужей «приняла под свою фамилию».

Это было выгодно, особенно моему отцу, который получал известность как член семьи, что была очень известна в широких кругах. Восемь поколений дельцов — последние три из них — юристы и дипломаты.

Но со стороны — лично я над этим только угорал. Силу характера матери я, конечно, знал. Как и размах её закидонов. Теперь даже жаль, что моя дочь с бабушкой так и не познакомится. Хотя… Может и нет. Мать могла отчудить что-нибудь еще. Тем более, что Титова матери нравилась. С интуицией на людей у неё было совсем плохо.

— Ну, рассказывай, — Влад с интересом щурится на меня, а сам выдвигает ящик стола, в котором у него лежит бутылка виски «для особых случаев», — почему ты здесь и посреди ночи? Есть ведь места в Москве, где виски повкуснее и кресло потеплее. И все-таки ты здесь. Признаться, чего я ждал меньше всего сегодня — так это твоего звонка и в это время.

— Можно подумать, для него нужны причины, — я морщусь, прикидывая, с чего мне начать. Тут на самом деле такая форма дела, что так сразу и не поймешь, с какой стороны начать давать задачу.

Лучше начать сразу со всех сторон.

И как всегда, результаты нужны были вчера.

А лучше — лет восемь назад, но кто же знал?

Вот так мне и аукнулось нежелание касаться жизни бывшей жены. Как-то по умолчанию казалось, что уж о таком-то она мне скажет! Не смолчит. Я бы даже дал ей шанс…

Нет, настолько необдуманно я бы во второй раз не женился, но шанс снова стать для меня женщиной, которую я не ненавижу, не презираю, у Титовой был. Только она решила, что он ей не нужен.

А у меня до сих пор стоит перед глазами тоненькая девчонка с моими глазами. Растерянная, напуганная, смотрящая на меня как на чужого. Считающая меня чужим.

Моя дочь, которую у меня попросту украли.

Сколько других «пап» у неё было? Скольких еще Титова приводила к моей дочери, сколько ублюдков строили невесть что перед моей дочерью?

Думаю об этом — а лучше не стоит. Нужно выстроить цепочку приоритетов, а у меня в голове чертов хаос и кипучая ярость.

"Оставь нас в покое!" — так и звенит в голове голос Титовой.

Больше не Викки, по-крайней мере про себя. Она была для меня Викки, когда была для меня слишком многим. Сейчас она для меня — только дрянь, укравшая у меня семь лет с дочерью. И даже обращения по фамилии для нее слишком много.

Оставь нас в покое.

Вот оно — то объяснение, почему Завьялов не стал вытаскивать любовницу. Возможно даже, он был не против ребенка, просто сделал генетическую экспертизу, и вышиб любовницу с чужим ребенком за дверь. Отправил "к тому, от кого залетела".

А Вика ко мне не пошла. Обиделась, что я не счел её измену невинным проступком, который можно взять и забыть.

Ей было мало разрушить то, что у нас с ней было. Нужно было и лишить меня того, чего я действительно хотел. Того, на что я имел право.

— И все-таки, тебе нужен был тот, кто тебе нальет? — Влад прикашливает, возвращая меня к реальности.

— О нет, но почему бы не совокупить приятное с полезным? — я поднимаю одну бровь. — Кто же ищет собутыльника в твоем кабинете, Влад? Самоубийца?

Пить в компании моего братца — только зря переводить алкоголь. Он просто не пьянеет, но при этом его талант выбалтывать из тебя все самое важное, иногда — даже сокровенное, не слабеет ни на секунду. За один покерный стол с ним лучше не садиться, если только денег лишних не завелось.

Дело еще и в том, что Влад — весь в своего отца, первого мужа моей матери, редкостного трудоголика — влюблен в свою работу настолько, что только ограничениями физического мира с ней не спит. Но спит на работе, через раз вспоминая, что зачем-то же он выкупал квартиру двумя этажами ниже своего же офиса.

Его отца, Карима Давидовича, можно было тысячу раз подозревать в леваках, но его работа была у него и первой, и второй, и самой любимой женой вместе взятыми.

В какой-то момент мать просто перестала требовать от Карима того, что он ей дать не мог — того внимания, что он уделял работе. Тогда в её поле зрения и попал мой отец.

— Сильно ты подвисаешь сегодня, — задумчиво тянет Влад, а я морщусь и сжимаю пальцами переносицу. И вправду — не в форме. Слишком много эмоций.

Это магия Титовой — выбивать меня из колеи. Выбивать меня из колеи настолько далеко, что я с трудом возвращаюсь на привычные для меня рельсы.

— Представь, что ты встречаешь бывшую жену, — я брезгливо морщусь, мне на самом деле все это озвучивать неприятно, — а после — встречаешь её дочь. Взрослую. Похожую на тебя. О которой ты ни слухом, ни духом — потому что росла она в клоповнике бывшей. Под чужим отчеством. Под отчеством того ублюдка, с которым моя женушка ветвила мне рога. Еще есть вопросы, почему я подвисаю?

Влад присвистывает, а потом подливает мне в стакан еще виски.

— Ну, и насколько крепкое тебе нужно подготовить алиби? — самое забавное, что он говорит это ужасно не всерьез, но глаза при этом внимательные и серьезные. Потому что да — если что, Влад может помочь и с этим.

Хоть это и не то, что мне необходимо.

Да — я самым алчным образом хочу крови Титовой. Но не убийством утолится моя жажда, абсолютно нет. Этого мало!

Но большая моя цель не достигается мгновенно. Я слишком давно в этом кручусь, я знаю — что слишком многое играет не в мою пользу, слишком многое уже потеряло актуальность. Придется идти к цели маленькими шажочками.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Я отхожу к панорамному окну офиса Влада. Смотрю вниз на разноцветный человеческий муравейник, состоящий из цветных огней.

У меня есть дочь. У меня! Маленькая хрупкая девчоночка с моими глазами.

Впрочем — она пока не у меня. Пока! И вот на этом мы возвращаемся к тому, зачем я приехал к своему брату посреди ночи. К тому, в чем он профи, в чем он не знает себе равных.

— Мне нужен компромат, Влад, — отстраненно произношу я, все так же глядя вниз, — на мою бывшую жену. Самый свежий, самый актуальный, все, что ты сможешь найти.

— Хочешь отсудить её? — негромко уточняет брат. — Мелкую?

Все слишком просто, для того, кто понимает, как делаются эти дела.

Я не знаю, почему мир не замер, боясь дышать, чтобы не спугнуть это хрупкое ощущение. Вкус озвученного намеренья, установленной цели…

— Да, — отстраненно откликаюсь я, снова вспоминая бледное личико с распахнутыми встревоженными синими глазенками, — я очень хочу.

— Давай уточним на старте, — Влад деловито покашливает, и я слышу, как его пальцы за моей спиной начинают тихонько постукивать по клавиатуре ноутбука, — мы фабрикуем компромат или роем настоящий? Сам понимаешь, первое — это иной уровень усилий и затрат. И если нам нужно организовать такое… Ну, короче, проще прямо сейчас начать. А то упустим время и выйдет то, что на экспертизе сдуется как воздушный шарик. Сомневаюсь, что тебя устроит подобная эффективность.

И правильно делаешь, что сомневаешься, братец.

— Там не надо ничего фабриковать, — вот вроде глотаю виски, а все равно не чувствую его вкуса, — там все что нужно — в принципе имеется. Жених — она сама им хвасталась. Летчик. Бывший любовник. Кандидат в новые любовники с новой работы. Этого уже хватит, чтобы испортить ей образ перед судом. Утаила ребенка — это она тоже молодец. Как обеспечивается уход за ребенком — не очень понятно, у девочки была какая-то царапина на лице. У Маши…

Маша.

Даже произносить про себя имя дочери непривычно. Оно странно ложится на язык, так и хочется произнести его вслух еще раз. Ощутить, как в кровь проникает еще одна крохотная капля странного тепла.

С того самого момента, как я услышал, что у Вики есть дочь — я хотел, чтобы малышка вдруг оказалась моей. Иррационально, игнорируя любой здравый смысл и доводы, что незачем.

Все равно хотел.

— Побои? — Влад оживляется, будто почуяв дичь. — Если так, то рыть можно недолго, опека и без компромата будет на нашей стороне. Они там, сам знаешь, какие фанатики.

Знаю. Пока носом не ткнешь, рвать не начнут, а уж если ткнул — на ниточки распустят, ни клочка не оставят.

— Нет, вряд ли это Титова, — я качаю головой, — хотя, покопай. Вряд ли, конечно, но черт знает… Не хотелось бы.

Окажись, что у Титовой такой грешок за душой — и этого она реально может не пережить.

И пусть это дало бы мне огромное преимущество, пусть в этом случае кое-кто бы остался без родительских прав намертво, и уж точно сгинул с моего горизонта, но я не хочу для своей дочери ничего подобного.

— Адрес, телефон…

Я диктую, Влад пишет. С той самой поры как я ушел «в свободное плаванье» из отцовской фирмы — с братом мы работали на регулярной основе. И я знаю и его исполнительность, и его хватку. Уж он-то мне на бывшую жену накопает столько, что на три иска хватит. С моральным ущербом в придачу.

И все-таки почему Титова не сказала?

Почему не воспользовалась беременностью как поводом уклониться от развода?

Рассчитывала, что беременна от Завьялова? Или попросту ей совершенно не хотелось спасать наш брак?

Я бы мог предположить, что информация о том, от кого беременна моя жена, стала известна её любовнику поздно. Скажем — именно тогда, когда проявился цвет глаз. Но нет. Не логично. ДНК-тесты и семь лет назад можно было делать во время беременности. И предположить, что залететь любовница могла не от любовника, а от тогда еще вполне законного мужа — можно легко и никаких семи пядей не надо.

Значит, делали сразу. Или после родов.

Но почему же, раздери тебя тысяча чертей, Титова, ты не пришла ко мне сразу? Папика ты лишилась, кормить тебя было некому, так почему отказалась от идеи спасти свою утопающую лодку и не поиметь с меня хотя бы алиментов?

Не логично. Вообще не логично, Вика никогда не была настолько дурой.

И тогда её ставка была бы выше, чем сейчас. Ведь инициатором развода был я, и эта карта на моих руках козырной не была. Вика это понимала, в конце концов, она же тоже юрист. Была им по крайней мере. В то время — еще была.

Так какого черта? С чего она вообще так рьяно огрызалась на меня с этим своим «нам от тебя ничего не нужно». С чего эта чертова фальшивая гордость, если мы оба знаем, какова истинная цена моей бывшей женушки, променявшей меня на кошелек потолще?

Или что, она реально предполагает, что я не в курсе? Спустя столько лет?

Надо было теми фотографиями стену в нашей кухне оклеить. Устроить ей «марафон откровений» напоследок.

— Какие у меня сроки? — Влад снова возвращает меня к реальности. — Как всегда «должно было быть готово вчера»? Ты хочешь подать иск в сжатые сроки или у меня есть хоть чуть-чуть времени развернуться?

— Этот вопрос зависит не от меня, — с трудом получается не цедить сквозь зубы. — Тут есть подводные камни. Но несколько недель у тебя есть.

— Что ты задумал? — в голосе Влада слышится любопытство. — Ведь не только иск, так?

— Не только, — я спокойно пожимаю плечами, — пока у меня есть время — я хочу наладить контакт с дочерью. Чтобы не было такого, что она только после суда обо мне узнает. Сам знаешь, психологи с опеки этого не оценят. Лучше, если дочь будет ко мне лояльна.

— Ты не сможешь этого сделать без разрешения матери, — деловито напоминает Влад, — и мы не знаем, насколько сложно будет вообще добиться лояльности ребенка. В конце концов, твоя бывшая жена могла рассказывать про тебя одни только гадости. Какой ты мудак, как тебе не нужен был ребенок, и ты сам ушел, растоптав мамочку напоследок. Сам знаешь, мстительные мамаши чего только не наговорят после того, как их бросишь.



Очевидное и неприятное!

Маша и вправду может быть уже настроена против меня. Меня не было в её жизни семь лет. Уж слишком по-голливудски предполагать, что после такого она бросится мне на шею и разрыдается от счастья.

И Вика может упереться рогами и заявить, что до подтверждения отцовства я дочери никто, звать меня никак, и не стоит мне соваться к ней в принципе. Ладно. Это разрешимый вопрос, в случае положительно разрешенного иска на установление отцовства — я все равно с Машей встречусь, сомневаюсь что у Титовой хватит пороха препятствовать нашим встречам.

Одно плохо — этот вариант для меня предполагает отсрочку в знакомстве с дочерью. Отсрочку и того момента, когда я смогу её забрать.

В личных вопросах я не отличался терпеливостью, а уж тут — так и вовсе, от нетерпения сводит все нутро. Хочу увидеть Машу снова. Как можно быстрее.

А значит, мне придется заставить Титову согласиться на мои условия и разрешить мне встречи с дочерью еще до суда. Любой ценой.

12. Вспомнишь заразу — появится сразу

Что очень кстати — это то, что уроки в Маруськиной школе начинаются в восемь-пятнадцать, а мой рабочий день в Рафарме — с десяти-тридцати. Я успеваю проводить дочь в школу самостоятельно.

Нет, мама предлагала оставить эту привилегию за ней, чтобы я поспала лишние полчасика, но — это из разряда труднореализуемого. Поди-ка поспи, когда у тебя по квартире носится топотучее создание семи лет от роду. И пытается найти — то резиночки с сердечками, то точилку для карандашей, то ластики, которые мы опять растеряли.

Да и не хочется мне еще и так напрягать маму, она опять жаловалась на боли в ногах. Не хочу я, чтобы она снова улеглась в больницу. А есть ощущение, что это все-таки неизбежно.

— Бусинка, ты мне так вчера и не рассказала, кто тебя обидел, — осторожно замечаю я, сжимая ладонь дочери на пешеходном переходе, — я поняла, что не Оля, но кто тогда?

Иногда мне очень не хватало, чтобы дочь росла ябедой. Потому что какими средствами я узнавала имена её обидчиков — никакими словами не опишешь. А случалось, что эта информация до меня вообще доходила через завуча, которая пеняла мне на плохое поведение моей дочери.

— Мам, а давай я буду учиться дома, — выдает Маруська с хмурым выражением на лице.

И вот что с этим делать? Что на это отвечать? Хватать документы и бежать? Кажется, эта необходимость все острее. И никакая клевая учительница не стоит вот этого.

Лишь бы в другой школе эта история не повторилась…

Но я все еще верю, что это все можно разрешить. Но как? Путем диверсии и партизанских игр? Задружиться с мамой Маскарадовой и пытаться воздействовать на неё жалобным голосом и укоризной. Так увы… Она меня обходит за километр. Ходят слухи, что ужасно боится, что какая-нибудь ушлая разведенка у неё мужа уведет.

Но мне что делать?

Чисто теоретически — я должна знать ответ на этот вопрос. Практически же ничего не приходит на ум, кроме как позвонить классной руководительнице и попросить присмотреться к тому, что происходит вокруг моего ребенка.

Еще бы я была на хорошем счету в школе…

Но я все равно позвоню. В конце концов, кто должен обеспечивать безопасность моего ребенка в школе, если не учителя?

Мы прощаемся у школьных ворот. Вся эта неприятная фигня, что происходит вокруг Маруськи, влияет на мое настроение настолько сильно, что каждый раз — я обнимаю её так, будто в последний путь провожаю.

— До вечера, бусинка? — я отстраняюсь, а Маруська молча кивает, как-то печально глядя за мое плечо. Пусто. Будто человек, который видит что-то, что ему не светит по умолчанию. Выражение лица настолько несвойственное ребенку ее возраста, что я не удерживаюсь и оборачиваюсь, чтобы увидеть, что же настолько выбивает мою дочь из колеи. Ну — и меня, как только я это наблюдаю.

Оля Маскарадова, держащаяся за руки одновременно и мамы, и папы. У папы-Маскарадова в руках рюкзак, у мамы — мешок со сменкой.

Я бы и хотела сказать, что возможно Маруська расстраивается из-за того, что рассорилась с прошлогодней подружкой, но…

Но я вижу именно то бревно, что давит мне на самую больную мозоль.

Папа.

Супер-папа, что провожает свою дочь до школы в компании с мамой, тогда как большая часть родителей все-таки это делают поодиночке. Из-за него Оля настолько высоко задирает нос, что кажется — у неё даже банты от гордости топорщятся сильнее. Никого больше не провожают и мама, и папа сразу. А вот её — да!

Еще не тот возраст, чтобы комплексовать из-за «телячьих нежностей» и любви своих родителей, демонстрируемой напоказ. Пусть даже и чересчур.

Обнимаю Маруську еще раз, еще крепче.

— Удачи в школе, Марушка, — шепчу я ей тихонько. Дочь немного оттаивает и тоже жалит меня в щеку теплыми губешками, а потом торопливо шагает к школе — там уже вышла их встречать классный руководитель. Да и мне тоже пора. Еще надо настраиваться на работу, а хочется — только скукожиться дома под одеялком и поныть, осознавая собственное бессилие.

Я ведь обещала себе, что буду любить свою дочь за двоих. Тогда, когда принимала решение, что оставлю её вопреки сложному положению, вопреки разводу, вопреки гадской «мести» Ветрова.

И ни черта-то я не справляюсь с поставленной задачей!

Второй рабочий день проходит, не особенно отличаясь от первого. Хотя, сегодня я хотя бы не получаю замечания, что одета «не по установленной форме» — слава Алинке, позволившей снова покопаться в её гардеробе и пожертвовавшей мне платье-футляр нужного оттенка серого. Платье хорошее, политически-правильное, с закрытыми руками, даже педантичная Анджела Леонидовна не находит к чему в нем придраться.

Я ухожу в перевод с головой. Хотелось бы сегодня закончить его и сдаться на милость Эдуарда Александровича, который не шутя угрожал лично его проверить.

Отвлекаюсь только на звонок учителю, слушаю клятвенное обещание «обязательно проследить», пытаюсь не врубать пессимиста и не отвлекаться на проскрёбывающуюся в мою дверь совесть, со всеми её тридцатью килограммами угрызений.

В конце концов, суть того, что я в разводе, не изменить, а вопрос хоть какой-нибудь мужской фигуры рядом с Маруськой — разрешается сложно. Наверное, я слишком высоко задираю планку, но все-таки не хочется тащить в дом кого попало.

Мама охает, ворчит, говорит, что вот что я буду делать, когда останусь без нее и без мужского плеча, на которое можно опереться, а я — только скрещиваю пальцы за спиной и прошу маму сплюнуть.

Что я буду делать?

Пахать еще больше? Какие еще варианты?

И страдать и угрызаться совестью тут бесполезно. Только лишку сил потратишь на то, что разрешить не можешь. И работа пострадает — вожделенная, классная работа, на которой я очень хочу продержаться. Вопреки капризам Ветрова и всему остальному.

— Здравствуйте, Ярослав Олегович, — раздается слегка удивленный голос Алисы над моим плечом — и по колебанию воздуха от двери, я понимаю, кто-то пришел.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Кто-то!

Ох, зря я вообще помянула его фамилию всуе. Пусть в мыслях, но все равно зря. Как показывает жизнь, правило «вспомнишь заразу — появится сразу» работает безотказно!

И что может забыть глава юридического отдела в переводческом? Сколько шансов, что он пришел не ко мне? Эй, ну хоть кто-нибудь поставит на то, что ему от меня ничего не нужно? Ну, хоть одну ставочку! Должна же я верить в лучшее…

Тщетно.

Когда я разворачиваюсь к Ветрову — он стоит и смотрит на меня. Даже не смотрит — дырку на моем месте пытается высверлить. Сквозную.

Алиса смотрит на него, и боже, чуть слюной на пол не капает. Так и хочется сказать: «Ну, хватит этим соблазняться, детка, не все то золото, что блестит!»

Этому вот персонажу даже платиновое напыление на ролексах не поможет. Хотя, пирожок со стороны, конечно, такой дорогой, и даже кажется вкусненьким… А на вкус… Ну не шоколад, да. Хоть начинка и коричневенькая.

— Пойдем, покурим, — вопреки своему выражению лица Яр обращается ко мне спокойно и дергает головой в сторону стеклянной двери, которую придерживает рукой.

Деликатнее поболтать меня еще никто не предлагал.

— Я не хочу, — отбиваюсь я. Но — не очень уверенно. Потому что, если честно, я не очень понимаю, чего он от меня хочет. По тому лишь разговору, что произошел у нас вчера — так сразу и не скажешь, что ему надо.

Снова наорать на меня, что я не сказала ему про Маруську?

Снова потребовать от меня, чтобы я немедленно уволилась из Рафарма?

— Хочешь, — эту подачу Ветров сопровождает настолько убийственным взглядом, что будь я чуть чувствительней — упала бы на пол, истекая кровью, — ты очень хочешь покурить. Прямо сейчас умрешь, если не покуришь.

— Это угроза, Ярослав Олегович? — со сладкой улыбочкой «отличницы с юридического» интересуюсь я. Привычку везде и во всем видеть статью не отшибешь даже двадцатью годами без практики. Ну и… Ну и не зря же у меня диплом на полочке пыль собирает, да?

У меня по-прежнему пригорает, да, хотя, казалось бы, тысячу раз уже могла бы забыть!

— Ну что ты, это беспокойство о твоей жизни, Виктория, — ой, как нежно он улыбается. Ой, да, верю-верю. Хотя нет. Я помню, с каким гадом имею дело.

Пару секунд мы с Ветровым выпускаем друг из друга кровь, только скрестившись взглядами. Только потом я понимаю — девчонки в кабинете таращатся на меня. Все втроем. И еще двое людей в коридоре залипают на эту дивную беседу.

И Николай, стоящий в холле у стола Анджелы Самохиной — тоже. Стоит и явно пытается понять, что тут у нас происходит.

Судя по всему — сценка представляется им настолько непривычная, что глаз на нее с каждой минутой устремляется все больше. Ветров тут за небожителя считается, не иначе.

Блин, вот честно вам говорю — может, стеклянные стены и супер-стильно, но в плане защиты личной жизни — совершенный отстой.

Так, ладно, курить — так курить. Дальше развлекать мой отдел в мои планы не входит. Не то чтобы я не уважала профессию клоуна, но все-таки — стать им не было мечтой всей моей жизни.

Я выбираюсь из кресла. Яр же позволяет себе нацепить на губы одобрительную ухмылочку. Прям всем выражением лица говорит: «Молодец, хорошая девочка».

Господи, так бы и дала по этой наглой морде… Тоже мне, хозяин жизни.

Ненавижу, когда у него получается получать то, что ему нужно. Ненавижу и сама участвовать в процессе получения Ветровым желаемого.

Ненавижу и за то, что когда-то я тоже была вот такой же целью. Тем, что он захотел и получил в результате.

И вышвырнул, как только наигрался.

Пока душа ядовито сплевывает от этого зашкаливающего раздражения, я блокирую свой компьютер и собираю со стола листы исходника для перевода, чтобы убрать их в сейф — да, тут такие порядки, даже если покурить отходишь. Секретность несусветная, даже если инструкцию от простого кардиографа переводишь.

Но, увы — пока я не прошла испытательный срок, код от сейфа мне знать не полагается.

— Алиса, открой, пожалуйста, — тихо прошу я своего куратора, и она — приходит в себя из этого ступора, когда «ничего не понимаю, но ужасно интересно». Выражение лица, впрочем, остается все таким же заинтересованным.

Чувствую — когда приду, будет мне допрос с пристрастием, по всем правилам пыточного дела.

Я иду за Ветровым. Чувствую на себе взгляды моих упрямых зрителей. Жаль, цветов диве сцены никто не кинет.

— Я покурить, — предупреждаю Анджелу Леонидовну, и она подторможено кивает, бросая взгляд на часы. Просто фанатик хронометража… Даже офигев от внимания к ничтожному переводчику целого главы юротдела, она бдит!

— Ярослав Олегович, может, я вам помогу, — все-таки не удерживается Николай, наблюдающий всю эту сцену с недоверчиво-непонимающим лицом. Кажется, меня пытаются спасти? Нет, я бы не отказалась, но, увы, некоторые вопросы лучше меня никто не разрешит.

Яр же только оборачивается, и его брови взлетают выше, являя миру выражение лица «небеса удивляются». Как меня тошнит от этого высокомерия — кто б знал…

— Я сомневаюсь, Николай Андреевич, что вы мне поможете, — холодно откликается Ветров, выкрутив тональность вежливого хамства на максимум, — с моей бывшей женой вопросы, касающегося нашего с ней ребенка, я могу решить самостоятельно.

У Анджелы отвисает челюсть. У Николая… В общем-то тоже.

Кажется, я знаю, кто будет главным героем свежих офисных сплетен…

Твою ж мать, Ветров… Вот менее подходящего момента для того, чтобы «сорвать маски», ты не мог выбрать, да?



13. Желаемое и получаемое

Наблюдать за ошалевшим лицом Ольшанского — бесценно.

Да, да, выкуси, Ник, если хочешь за мной донашивать — всегда пожалуйста. Ты ведь не хочешь?

Мимоходом задеваю взглядом лицо Титовой, наблюдаю на нем такое выражение лица, будто её сейчас стошнит.

А потом меня догоняет осознание.

Черт…

Я ведь реально сказал это вслух… Как пацан сопливый, которому ужасно хочется очертить, что вот этой вот отличнице я ношу портфель. Носил…

Ох, Ольшанский, вот зачем вообще ты рот открыл? Вот не полез бы на защиту своей подчиненной — мне и не пришлось бы обозначать, что эта территория — моя.

Была!

С Викторией Титовой — все уже в прошлом. В настоящем у меня другое все. Другая женщина, другая ситуация, другие цели…

И почему этот факт мне приходится раз за разом напоминать самому себе? Давно пора уже вырубить это глубокими буквами на гранитной глыбе сознания и вышвырнуть из мыслей все это, лишнее, что так и рвется наружу. Когда она близко…

Как же просто держать все детали мной задуманного в голове, когда Титовой нет рядом. Все очевидно, прозрачно и кристально ясно. Но стоит ей появиться в поле моего зрения — и раз за разом я ощущаю приливы эмоций, то, от чего мне по роду занятий надлежит избавляться.

Ничего. Сейчас эти эмоции мне не повредят на самом деле. В конце концов, я должен выглядеть достаточно искренне и без лишней враждебности.

Я почему-то жду, что она мне сделает замечание. Что это, мол, было лишнее — я и сам понимаю, что да, было. И все-таки так и хочется спросить — неужели она стала бы это скрывать от своего кавалера? Ай-яй-яй, Викки, разве на правду пеняют?

Но — она молчит. Все что мне полагается — стук её каблуков по паркету коридора.

В курилке Вика умудряется успеть закурить, пока я закрываю дверь. Я к ней только подошел, а она уже прячет зажигалку в свою микросумочку, я только и успеваю заметить серебристый блеск металла под тонкими пальчиками.

Что-то меня в этом всем напрягает. Какое-то уж очень вороватое было это движение. Будто что-то Титова от меня скрывает. Я не успеваю как-то на это среагировать, Вика разворачивает плечи, будто напоминая мне, что её время ограничено.

Она! Напоминает это мне! При том, что разница у нас в положении абсолютно противоположная.

Это должно быть смешно, но почему-то бесит.

— Ну что, — холодно произносит Титова, затягиваясь и глядя на меня все с тем же брезгливым раздражением, — ты сформулировал, чего от меня хочешь, Ярик? Сразу предупреждаю, увольняться я не буду. Мне нужна эта работа.

Зря ты подставляешь мне это свое слабое место, Вик, ох, зря… Хотя, ладно, пока что я не буду касаться этого вопроса.

— Я более чем сформулировал, — я пожимаю плечами и закуриваю сам — мне нужно сейчас чуть расслабиться и прочистить мысли, — я подаю иск об установлении отцовства твоей дочери в самом ближайшем времени.

У Вики замирает лицо. Да, это не то, что она хотела бы услышать.

— Ветров, ну вот зачем тебе это? — скорбно интересуется она, выдыхая дым. — Просто объясни. Ты сам понимаешь — наши отношения настолько в прошлом, что о них уже даже вспоминать стыдно. Не говоря уже ни о чем другом.

С одной стороны — это ведь правда.

С другой стороны, мне хочется выдрать этот наглый язык.

Потому что — даже сейчас она для меня значит больше, чем я для неё. Как и тогда. Хотя казалось бы, уж у меня все поводы для того, чтобы перестать вот так вот глохнуть, при одной только мысли о ней.

А для неё все — в прошлом. И стыдно вспоминать.

И какая жалость, что я не могу сейчас разделаться с этой хладнокровной дрянью окончательно. Пока — не могу. Пока с ней нужно решать проблемы мирно.

Пока!

Утешает, что у всего есть конец, и у этой неприятной необходимости есть финишная линия. Я доберусь до неё, а потом — вернусь к спокойной жизни с минимумом Титовой.

— Если ты не в курсе, у меня еще детей нет, — в максимально спокойной интонации замечаю я, — кроме твоей дочери, получается.

— Ну, что я могу сказать, Ярик, старайся лучше, — Вика пожимает плечами, — ну, или к врачу сходи. В твоем возрасте таких проблем быть не должно.

С-стерва. Как вино с каждым годом набирает крепости, так и эта язва за восемь лет набралась только больше ехидства.

— Есть законы, Вик, — я терпеливо разглядываю бывшую жену. Пытаюсь не пялиться. Не знаю, что я ищу в её глазах. Может быть, хоть след того, что моя нежная Викки не сгинула бесследно. Может быть, ей все-таки жаль, что она меня предала? Ну, хоть чуть-чуть. Не знаю, зачем мне это.

Вот только нет. Ничего в ней нет, из того, на что я рассчитываю. Держаться и цепляться мне просто не за что.

— Есть законы, — продолжаю я невозмутимо, — ты об этом знаешь. И мне не нужно тебе объяснять, что я имею право на установление отцовства. И отцовские права у меня имеются.

— Права ты имеешь, конечно, — Вика болезненно кривится, будто одна только мысль, что я причастен к рождению её дочери на свет, причиняет ей немыслимую муку, — вот только к чему это тебе сейчас, Ярик? Разве этому обрадуется твоя де-е-евушка?

Она тянет это с ехидцей, глядя на меня снисходительно. Будто подкалывая.

— С Кристиной я разберусь без твоего участия, — я прохладно улыбаюсь, — и в общем-то твое мнение на счет моего иска меня не особенно волнует. Я тебя о нем предупреждаю. Ему быть. Это жест доброй воли с моей стороны, ничего больше.

У Вики обостряется все — скулы, подбородок, губы, взгляд. Девочка-скальпель, на которую невозможно глядеть и не порезаться. И я прям невооруженным взглядом наблюдаю на её лице направление, в котором мне надо послать посылочку с этими моими «жестами доброй воли».

Вика молчит, явно прикидывает, как ей не дать мне выиграть процесс, но… Но мы оба знаем эту сторону вопроса. Я мог даже не быть на ней женат, было бы достаточно совместного проживания. Генетическая экспертиза, разрешения на которую мать может не давать — не особенно и нужна. То, что Маша — именно моя дочь, очевидно с первого же взгляда. А со второго можно найти и менее очевидные черты сходства.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Да, Вика может апеллировать. Долго, нудно, упорно. Вот только вечно тянуть ей не получится. И денег, и связей не хватит — судиться со мной столько времени.

И вот чего ты кочевряжишься, Титова? По идее, ты же должна видеть финансовые плюсы от моего иска. Ведь меня обяжут выплачивать алименты.

Ну, могли бы обязать, если бы мой иск касался именно установления отцовства. Он же будет касаться большего.

— Тогда о чем ты, в этом случае, хотел поговорить сейчас? — тихо произносит Вика. По ней вообще не ясно, что она решила по обсуждаемой теме, будто она отложила её на полочку «обдумать потом».

— Я хочу познакомиться с дочерью до суда, — сухо откликаюсь я, — и ты должна разрешить мне регулярные встречи.

— Должна? — прохладно повторяет Титова и одной глубокой затяжкой выписывает своей сигарете смертельный приговор. — С каких пор я тебе что-то должна, Ветров?

— С тех пор, как отняла у меня семь лет общения с дочерью? Или с тех пор, как лишила свою дочь общения с отцом? Какой вариант тебя больше устраивает? — к своему удивлению я вижу, как едва уловимо вздрагивает лицо Вики. Что-то вполне человеческое прорывается сквозь эту её маску ледяного спокойствия. И все же мой взгляд она выдерживает довольно спокойно.

В курилку заглядывает один из сотрудников моего отдела, но одного моего убийственного взгляда ему хватает, чтобы он вообще задумался о том, стоит ли продолжать растрату рабочего времени и здоровья на такую вредную привычку как курение.

Мне не нужны свидетели для этого разговора.

— Мы разошлись отнюдь не друзьями, Ярик, — Титова улыбается одними губами, — и ты, видимо, не очень интересовался моей жизнью, раз был не в курсе.

Не интересовался — это сказано некорректно.

Существуй возможность стирания памяти — я бы и вовсе вытер Викторию Титову из всех моих воспоминаний.

— Ты же знаешь, что интересоваться я и не обязан, — и все же, вопреки одолевающему меня раздражению, выдержать линию невозмутимого разговора мне удается без проблем, — а вот ты о беременности сообщить должна была. И о том, что ты решила родить — тоже. За сокрытие информации такого рода даже административная ответственность полагается. Ты вроде должна быть в курсе юридических норм.

— Я не отслеживаю их обновления, — голосом Титовой можно осушить пару небольших озер, — видишь ли, Ярик, не возникало у меня в последние лет восемь подобной необходимости.

Ее ненависть звучит в каждом слове. И она настолько неподдельная, настолько искренняя, что от этого даже перехватывает дыхание. Означает она только одно — мой давний удар достиг своей цели. И это хорошо… Будь эта ярость Викки сиропом — я бы облизал пальцы, лишь бы на лишнюю секунду насладиться её вкусом. Но сейчас это демонстрировать мне попросту нельзя.

— Незнание законов не освобождает от ответственности, ведь этот постулат ты знаешь?

Викки тянется к пепельнице, бросает взгляд на часы.

— Шесть минут до конца моего перекура, Ветров, — она невозмутимо пожимает плечиками, и меня безумно бесит, что она настолько быстро взяла себя в руки. В универе она не была такой невозмутимой. Сейчас — она дала бы фору Кристине. И я — я ведь знаю, что это фальшь. Ту бурю эмоций, что я помню — так легко не укротишь, не выжгешь.

— Да, ты прав, Ярик, — Вика плавным, даже слегка завораживающим, движением отбрасывает длинные волосы с плеч, — я нарушила закон, я тебе не сказала. Я — ужасная преступница, растила свою дочь и не беспокоила тебя. Вот только есть и другая сторона у этого вопроса. Я не обязана знакомить тебя с дочерью до суда. Пока не подтверждено твое отцовство — не обязана. А там — мы же можем потянуть время апелляциями. Через годик-другой — глядишь, и познакомишься. Если не передумаешь, конечно, поддерживать контакты с дочерью от нищебродки.

— Значит, все-таки хочешь потянуть время? — я протягиваю эту фразу со вкусом, будто смакую и предвкушаю. — Ты и вправду хочешь злить меня еще сильнее, чем я зол сейчас?

— Ветров, я не вижу пряника в твоих руках, — Титова уже с откровенным нетерпением поглядывает на часики на своем тонком запястье, будто пытаясь поторопить секундную стрелку, — только кнут и угрозы. Все что я тебе должна, я себе прощаю. У тебя все, капризы закончились? В суде увидимся?

Моя отважная мышка. Ведь не надоедает же тебе дергать меня за усы, даже зная, что я могу с тобой сделать. Это даже забавно! А я думал — будет бесить.

— Ты уже придумала речь, которой будешь оправдываться перед дочерью? — я чуть склоняю голову, обводя Викки изучающим взглядом. — Или она уже настроена против меня?

И как бы то ни было, сколько бы усилий я ни прилагал, ужесточая себе рамки, я все равно срываюсь на «Викки». Черт!

— А если да? — Титова запрокидывает голову, глядя на меня с зашкаливающим вызовом. — Если настроена? Если ей нафиг не нужно знакомство с тобой, Ветров, то что?

То ты даже не представляешь, насколько быстро я сотру тебя в порошок, дорогая… Еще одного предательства ты попросту не переживешь.

— Если? — я вздергиваю бровь, ужесточая взгляд. Викки держится, упрямо поджимая губы, и на самом деле — делает только хуже. Сильней всего меня всегда заводило в ней только её упрямство.

Непередаваемый адреналин — схлестнуться с ней вот так, в немом беззвучном поединке и добиться того, чтобы она сдалась. Отвела глаза. Проиграла. Вот как сейчас, когда она отворачивается от меня, скрещивая руки на груди.

— Если? — я повторяю в той же интонации. — Что Маша обо мне знает? Что ты ей обо мне говорила?

— Ничего я ей о тебе не говорила, Ветров, — у Викки такая усталость в голосе, будто моя Золушка разгрузила три вагона с углем, не меньше, — ничего. Папа разлюбил маму и свалил в закат. Все. Стоило рассказать больше, да только я не хотела травмировать своего ребенка правдой о тебе, Ветров.

— И правдой о себе заодно? — не удерживаюсь я.



Титова же чуть покачивает головой, будто даже слегка недоумевая — о чем это я. Занятно. Нет, я слышал, что со временем люди склонны вытирать из памяти собственные косяки, но все-таки надеялся, что Вика не настолько безнадежна.

Ладно. Сейчас не об этом.

Маша не настроена против меня. С этим будет проще работать.

Осталось только дожать Титову. Что она там говорила про отстутствие пряников в моих руках?

— Я не буду тебя трогать, — неохотно произношу я, — не буду даже пытаться добиться твоего увольнения.

В конце концов — мать моего ребенка — этот статус стоит многого. Я могу и потерпеть.

— Иными словами, мне предлагается познакомить мою дочь с мудаком-папашей, иначе он добьется того, чтобы мне было не на что мою дочь кормить? — саркастично усмехается Титова. — Дипломат года, Ветров, ты умеешь стимулировать так, чтобы все прям горели исполнением твоих хотелок.

— Возьмешь деньгами? — ядовито откликаюсь я. — И почем продашь свиданку с дочкой? Давай, Вик, назови мне цену, я тебе сегодня же чек пришлю.

— Какая же ты меркантильная тварь, Ветров, — она предсказуемо вспыхивает и дергается, разворачиваясь к двери, — знаешь, куда себе запихни свои деньги?

Я перехватываю тонкие запястья раньше, чем успеваю сообразить, что прикосновения к Вике — не самая лучшая идея. И я прав — мир вздрагивает и останавливается на секунду.

На два вдоха ровно.

Какие же все-таки красивые у этой дряни глаза… Это даже больно.

— Отпусти, — свистяще выдыхает Титова, дергаясь, а мои пальцы только сильнее стискиваются на её коже, будто пытаясь оставить на ней свои отпечатки. Следы того преступления, которое я сейчас совершаю мысленно…

— Я пошутил, — выдерживать ровный тон мне удается путем титанических усилий, — просто, вот скажи, что я могу тебе предложить, кроме того, чтобы дать тебе спокойно работать? Есть ли смысл вообще хоть что-то предлагать? Ты возьмешь?

Она молчит и тихо дышит, пытаясь вытянуть запястья из моей хватки. А я — пытаюсь не делать эту самую хватку еще крепче. Я не то что отпускать её не хочу. Я хочу столько всего, что мне хотеть нельзя, что это даже осознавать страшно, не то что реализовывать. Господи, только бы это не было очевидно.

— Я просто хочу встретиться с дочерью, слышишь, Вик? — это получается произнести тихо и без напора. — По-нормальному, а не как вчера на пару секунд.

— Тогда жди до суда, — Титова тянет еще сильнее. Еще чуть-чуть, и больше спалиться будет невозможно. Пока все еще трактуется как нежелание прекращать разговор. Пока что! Так и должно остаться.

Но как, черт тебя раздери, Титова, мне разжать пальцы?

— А ты бы захотела ждать? Если бы точно знала, что где-то там ходит твой ребенок, которого ты не видела в глаза?

Она не то чтобы замирает, но останавливается, но смотрит на меня так, будто впервые видит.

Снова щелкает дверь нашей «комнаты для курения», приоткрываясь, снова заглядывает кто-то.

Кто на этот раз?

Я бросаю взгляд в ту сторону, чуть морщусь — наблюдая там Анджелу. Кажется — мы все-таки задержались на перекуре. Плохо! И не то, что мы задержались, плохо — хотя и это неважно, конечно.

Куда хуже, что именно Анджела плотно дружит с Кристиной. Они даже на фитнес какой-то вместе ходят.

И сейчас она в ступоре глядит на меня и Вику — именно сейчас, когда я держу её за руки. Удерживаю. Слишком откровенно удерживаю.

Твою ж мать… Кажется, откровенного разговора с Кристиной мне не избежать…

Под хлопанье двери я разжимаю пальцы, и Вика, наконец, получает свою долгожданную свободу. Поздно, конечно, все всё уже увидели.

Титова отступает сначала на шаг, потом еще на один, а потом уже откровенно торопливо разворачивается, чтобы уйти, растирая кожу на запястьях, будто после меня на них остались синяки. И прячет взгляд…

— Вик… — окликаю я. Даю ей последний шанс.

С Крис-то я разберусь, но и упускать момент с Викой мне сейчас нельзя.

— Я тебе позвоню после работы, Ветров, — тихо произносит Титова, останавливаясь у двери и уже стиснув пальцы на ручке, — мы это обсудим. Я не могу вот так вот взять и устроить тебе встречу с дочерью. Её к этому нужно хотя бы подготовить.

Враг пал неожиданно скоро…



14. Своя душа — потемки

Из крана течет вода. Теплая такая, жахлая вода, усилиями местных смесителей доведенная до действительно комфортной для кожи температуры.

А мне бы так хотелось, чтобы она была ледяной… Чтобы кожу на моих запястьях окатило холодом, чтобы она онемела и вовсе перестала что-то ощущать, чтобы она сошла, вместе с этими незаметными следами прикосновений. Прикосновений пальцев Ветрова…

Он хватал меня за руки нагло, бесцеремонно, будто и не исчезал на чертовы восемь лет, будто не вышвырнул меня из жизни как потускневшую, застиранную футболку, будто этот спор о встречах с дочерью — происходил не в рабочей курилке, а на нашей с ним кухне. Той самой, которая какого только разврата не видела во времена наших с Ветровым скандалов и примирений.

Бр-р!

Самое неуместное, что можно вспомнить сейчас — это все вот это. Нет, это не заводит, не дурманит мне разум, не заставляет сердце таять от «сокровенных воспоминаний» — или как там еще бы написали в дешевых любовных романчиках?

Нет, ничего из этого я не чувствую.

В моей крови кипит только ненависть. Чистая, концентрированная, обжигающая — и если бы она вырвалась на свободу — это было бы полноценное кислотное цунами, и оно бы точно смыло с лица земли пару маленьких приморских городов. Бесследно!

Самое паршивое в этой ситуации — я дала согласие. Согласилась удовлетворить идиотскую прихоть Ветрова. Черт возьми, для него же это просто каприз! Ничего более.

Нет, так нельзя. Надо взять себя в руки. Надо вытереть наглость Ветрова из памяти, надо унять зуд в ладонях, просто умоляющие меня дать ему по морде за это — и за все остальное.

Надо придумать, как цивильно послать его к чертовой матери и избавиться от этого неосторожно сорвавшегося с моего языка обещания организовать ему встречу с Маруськой.

Это слишком. Все-таки — слишком… Я знаю, что ей это нужно, вопросы про папу — самые частые у нас. Но в чем я искренне сомневаюсь, так это в том, что Ветров способен дать моей дочери хоть каплю необходимого ей тепла.

Она будет искать в нем то, что никогда не найдет…

За моей спиной хлопает дверь туалета — и это на самом деле работает как напоминание о реальности.

Я на работе.

На очень важной для меня работе, с жестким рабочим регламентом. Я встряхиваю руки и разворачиваюсь, чтобы порезвее вернуться в наш отдел, под бдительное око Анджелы Леонидовна.

Они сошлись — волна и камень…

Анджела стоит за моей спиной, у самой двери, так что мимо неё нельзя пройти и не задеть. Разве что боком протиснуться…

И, о боже, какой у неё испепеляющий взгляд. Она его перед зеркалом репетирует? А крыс она этим взглядом убивать умеет?

Это я настолько задержалась с перерыва, что она решила на меня вот так подавить?

— Я уже возвращаюсь, Анджела Леонидовна, — я неловко улыбаюсь, — я обойдусь без перекуров сегодня, раз сейчас задержалась.

— Оставь его в покое, — цедит Анджела неожиданно гневно. Настолько, что ясно — в её уме она уже сожгла меня заживо не меньше чем четыре раза подряд.

— Кого? — я даже не сразу догоняю, о чем она, а потом припоминаю, что, кажется, именно она заглядывала к нам в курилку в последний раз.

— Ярослава Олеговича, — Анджела опасно сужает глаза, изображая из себя яростную хищницу, главную львицу прайда. — У него очень прочные отношения с Кристиной. Ты — даже не дыши в его сторону.

В воздухе пахнет лютым непрофессионализмом…

И все-таки, своим «деаноном» и последующим распусканием своих лапающих конечностей Ветров подложил мне даже не свинью, а полноценного кабана. Килограммов в шестьдесят пять. Или сколько там наш менеджер весит вообще?

— Это насколько прочные у них отношения, что в их сторону даже дышать нельзя? — не удерживаюсь я, потому что лингвистическая конструкция Анджелой выстроена ужасно смешно.

А вот ей не смешно… И зря я тут блещу остроумием — не стэндап, не оценят. Даже наоборот, Анджела еще больше свирепеет.

Нет, нет, надо что-то другое, мне ж с этой мегерой еще работать. И выдерживать прессинг местного терминатора от трудовой дисциплины мне совсем не улыбается.

Надо как-то разъяснить этой ретивой болельщице с трибуны Кристины Лемешевой, что я не зря восемь лет вообще не контактировала с бывшим мужем.

Боже, да я бы сама доплатила Кристине за то, что она принимает на себя этот удар. И если бы она открыла «сбор средств на вечную нейтрализацию Ярослава Ветрова», то я последние десять тысяч из заначки на новый ноут бы вытащила, лишь бы сей голубокровный господин наслаждался отношениями со своей породистой кобылкой, а от моего гетто держался подальше.

Вот и как это объяснить Анджеле, чтобы не нарушить субординацию слишком большим количеством нецензурных слов? Я не супервумен, но мне придется совершить этот подвиг!

— Я боюсь, вы не расслышали Ярослава Олеговича, Анджела Леонидовна, — с максимальной нейтральностью, на которую я вообще способна, проговариваю я, — я ему не девушка, не любовница, не соперница в борьбе за его руку, сердце и прочие органы. Я — бывшая жена. Быв-ша-я! У нас есть общий ребенок, и это все, что у нас с ним общего. Я не собираюсь хоть как-то рушить его отношения с Кристиной Сергеевной, потому что сама я в нем совершенно не заинтересована. Я бы вообще только обрадовалась, если бы они прожили долго и счастливо. Они могут даже умереть в один день, только пусть их похоронят на том кладбище, которое будет как можно дальше от моего. А теперь, если вы не возражаете, я вернусь к моей работе!

Мимо Анджелы я все-таки протискиваюсь и она отодвигается от меня — будто бы даже с легкой брезгливостью, избегая даже случайных прикосновений.

Еще одна принцесса!

Ну и пусть она катится в свою принцессную тусовку. И лобызает Ветрову руки!

Я все равно уйду. Тем более, что я сказала все, что могла и хотела сказать.

Хотя выражение лица Анджелы мне все равно не нравится. Кажется — я её не убедила…

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Разговор с Анджелой настраивает меня на такой лад, что, даже входя в свой, ну, точнее, общий на четверых переводчиц, кабинет, я ожидаю подвоха. Что вот сейчас кто-то как выпрыгнет из-под стола, с ножом к горлу подскочит и тоже потребует немедленно оставить божественную парочку Ветрова и его девушки в покое.

Нет. Все чинно, спокойно, все даже работают! Удивительно.

Девчонки поглядывают на меня заинтересованно, они, конечно, не в курсе, что у меня происходило в последние двадцать минут, но они точно уже в курсе, кто тут кому бывший муж и от кого у меня ребенок.

Ох-х…

— Успокойся, Вик, — с миролюбивой улыбкой советует мне Алиса, — допрашивать мы тебя не будем. Не в рабочее время! — добавляет она, заметив упрямо поджатые губы Наташи, которая вроде как колдует над переводом методички, но при этом — все равно бдит.

— А вот в обе-е-ед, — опасно тянет Таня из угла, — обед же за рабочее время не считается, да, Алис?

Тут даже я хихикаю.

— Не считается, — коварно подтверждает эту мысль Алиса и многообещающе округляет глаза, глядя на меня.

— Все, запугали, так запугали, допрашивайте, дайте мне только поработать спокойно, — вздыхаю я, будто соглашаясь с моим приговором.

Эти хотя бы адекватные… Ну, я надеюсь. Надеюсь, что из них мне никто никакой подлянки не подложит, а то что-то обостряется паранойя. В конце концов, уж если даже человек, который уверял меня в своей любви, мне выписал волчий билет для занятий тем, чем мне действительно хотелось заниматься — то кто мешает чужим мне в общем-то девчонкам как-то меня подставить…

Ох-х. Опять, да!

Нет, с таким настроением я тут долго не проработаю…

Интересно, как вообще перенес все эти новости Николай. Неожиданно — мне это и вправду интересно, но, увы — его мне не попалось по пути, когда я возвращалась в наш отдел. Поговорить и объясниться с ним мне не удалось.

Нет, конечно, если его интерес ко мне можно отшибить так просто, то и черт бы с ним, но… Но все-таки обидно.

Наверное, стоило вчера очертить все детали моей «задачи». Тогда не было бы сейчас такого ощущения, будто я его обманула. Хоть и не обманывала я его вовсе!

В перевод я ухожу с головой, настолько глубоко, что кроме этой вот деловой переписки одного из рафармовских менджеров с менеджером японским, у меня в голове ничего не остается. И это хорошо. В конце концов, я не хочу, чтобы Кристина оказалась права насчет меня. Я сюда пришла не глазки Николаю строить. А работать!

Тем более, что отвлечься от мыслей, которые так и норовят свернуть к теме Ветрова и «что нам с ним делать» — мне в радость.

Тем более, что сделать я с ним ничего не могу. Наше положение и восемь лет назад не было равным, а сейчас я гораздо уязвимей, потому что отвечаю за Маруську. И только поэтому я не отказалась от места в Рафарме, хоть на старте и понимала, что рискую моей собственной тайной. Это место обещало мне ту финансовую стабильность, которой в моей жизни и в жизни моей дочери очень не хватало. Только бы тут удержаться…

Пусть карьера на юридическом поприще мне уже особо и не светит — все упустила, что только можно, зато переводческая… Тут можно и помечтать. Ну, после того как поработаю.

На самом деле — меня слегка заносит.

Потому что я начинаю видеть, где тот переводчик, что составлял тексты писем для нашего продажника, налажал, где понял формулировки неправильно. А это в паре мест было довольно… Критично.

Меня не особо просили — но я все равно отслеживаю эти моменты, и помечаю их на тексте своей копии оригинала желтым маркером. Вряд ли Козырь за это спросит, но самой позже хочется еще раз перечитать, и подумать — все ли я перевела правильно. Но на самом деле оговорки иногда странные…

— Земля вызывает Викторию, — суфлерский шепот Алисы — это точно её секретное оружие. С его помощью можно перекричать пять галдящих первоклашек, а я знаю — это действительно сложно.

— А? — Я отвлекаюсь и разворачиваюсь к соседке.

— Обед, — Алиска показывает глазами на часы на стене, — а ты в курсе, что ты за два часа даже не поерзала ни разу? Ты плохо на нас влияешь, мы тоже станем из-за тебя настолько помешаны на работе.

— А вы еще нет? — я чуть тру виски. Глаза от двух часов непрерывной работы с текстом такие сухие, что хочется утопить их в чашке с водой.

— Пока нет, — Алиса хмыкает и открывает мне сейф, — нас жизнь помиловала.

— Не надо, я с собой документы возьму, — я чуть морщусь, — там осталось два абзаца, я добью их за обедом. А после уже отредактирую и сдам. Хочу добить это задание сегодня.

— Ведьма, — грозно шипит из-за моей спины Наташа, а Алиса закрывает сейф обратно и ржет.

Я не ведьма, я — трудоголик!

— Ты себя в первый день тут вспомни, — насмешливо смеется тем временем Алиса, косо поглядывая на Наташу, — ты тогда даже на обед не пошла, лишь бы побыстрее закончить задание. Ты ж тогда была еще не в курсе, что за это не доплачивают.

— У Вики уже второй день, — педантично напоминает Наташа, — и она теперь в курсе. И все еще не передумала!

— Девочки, не сжигайте меня, я исправлюсь, — покаянно обещаю я, — когда-нибудь. Может быть.

В конце концов, коллектив коллективом, а Николай мне говорил, что тут хорошие доплаты за сверхурочные. Нет, я не собираюсь ими злоупотреблять, в конце концов, хочу хоть по вечерам видеться с Маруськой, но…

Но на начальном этапе, может, это и не было бы лишним… Маруське как раз нужна новая осенняя куртка. Уж слишком быстро растет мой козленок, вырастает из любой одежды в самые кратчайшие сроки.

Да, сейчас речь не о сверхурочных, я просто хочу скорее выполнить задание Эдуарда Александровича. Почему-то мне кажется, что лишний бонус его расположения мне не помешает.

— Не бойтесь, дамы, мы будем допрашивать Вику про Ярослава Олеговича, — тут же напоминает Таня, — мы собирались. Так что ей просто не хватит времени на то, чтобы капать нам на совесть своим рабочим рвением.



— Все, идемте жрать, — Алиса даже топает ногой от нетерпения. С учетом её каблуков выходит забавно. — А не пойдете, я сожру вас. Начну с Вики, может, это пойдет на пользу моему рабочему настроению?

Я издаю тихий стон и все-таки убираю листы в сумку. Я верю, что все-таки успею добить… Ветров — это та тема для разговора, на которую я могу разговаривать максимально кратко.

И потом — всего два абзаца же!

Кто тут неисправимая оптимистка?

С какого раза угадаете?

15. Щепотка приключений в маленьком офисе

— Давайте поставим ей памятник! — насмешливо тянет Наташа. — Ей ведь мало того, что мы на обед позже Анджелы Леонидовны ушли. Она ведь не останавливается!

Все это происходит уже в кафешке для сотрудников, когда я, отбиваясь краткими ответами, что там у нас было с Ветровым и как — добиваю несчастный последний абзац перевода.

Как следствие — съедено всего полобеда, но когда остался один абзац — я просто перестала хотеть жрать, как явление.

— Золотой или платиновый? В полный рост или в два? — тут же вскидывается Алиса на Наташино предложение.

Любопытство своих коллег я не утолила, они явно хотят перемыть кости потщательнее, но поняв, что с меня где сядешь, там и слезешь, и делиться интимными подробностями восьмилетней давности я не собираюсь — девочки быстро находят себе занятие, и оглашают мне краткий топ рафармовских холостяков, на которых облизываются практически все незамужние сотрудницы этой фирмы.

Это — интересная тема, девчонки даже слишком вдохновляются этой темой, но, слава богу — обсуждают её шепотом, тихонько похихикивая.

А вот их, кажется, Кристина Сергеевна, про матримониальные порывы не спрашивала!

— Да какой Канев, нет, нет, нет, он же гей, его нельзя в список, — шепотом возвещает Алиса приговор финансовому директору, — все же это знают.

— Ну, он же все равно не женат, — хихикает Таня, — а вдруг найдется та смелая женщина, что наставит его на путь истинный.

Я не удерживаюсь — тихонько фыркаю.

На секундочку — это вот все озвучивают профессиональные переводчицы. С первой степенью по нихонго нореку сикэн, с высшим лингвистическим образованием какого-нибудь крутого московского или питерского вуза, и это — минимум. Каждая не меньше пяти лет работает на переводах.

А в обеденный перерыв обсуждают, как перевоспитать гея в гетеросексуала. На полном серьезе, ага!

В нерабочее время мы иногда бываем такие дуры…

Как мне теперь жить дальше? Разве что надеясь, что я никогда в своей жизни не встречу нашего финансового директора, и не вспомню, как три отбитые на всю башку переводчицы обсуждали способы его «перевоспитания».

— Ладно, тогда первое место точно у Артемьева, — с видом знатока приговаривает Наташа, — и попробуйте назвать кого-нибудь круче топ-менеджера. А еще Артем Антонович самый симпатичный в отделе продаж.

Девчонки хихикают, перешептываются, но не спорят.

Слава богу, никто не предлагает Ветрова… Мне, наверное, было б грустно, если бы у этого небожителя тут собралась секта поклонников. Пусть пасется где-нибудь в хвосте топа, а не на его вершине.

Последнее предложение своего задания я приканчиваю с подлинным зверством, а потом — первым делом дотягиваюсь до чашки с кофе, и залпом её выхлебываю. Кажется, у моего мозга было обезвоживание…

Ну, по крайней мере — от кофе моя жизнь становится светлее.

— Это был мой кофе, — замечает Алиса, смотрит на меня и ржет. Я — забавная клоунская рабочая лошадк? Ну и ладно, я все равно посмеюсь последней.

— А, тогда это мой? — я дотягиваюсь до второй чашки и опустошаю и её, а потом улыбаюсь сама. — Я возьму тебе другой. Только не вноси меня в расстрельный список.

— Да забей, — Алиса отмахивается и передергивает плечами, — а со списком — поздно, детка, ты там на самой верхней строчке отныне. Сожгу при первом же удобном случае.

Я собираю листы — обнаружив попутно, что я, оказывается, в своем немыслимом рабочем порыве заняла чуть ли не половину того столика, на котором мы умещаемся все вчетвером. А девочки вежливо разместили свои тарелки по краям и наблюдали за моим бардаком чуть ли не с умилением.

— Поражаюсь вашему мужеству, — я самокритично вздыхаю, — а если бы я захватила весь стол, вы бы тоже вытерпели?

— Ну, это вряд ли, — судя по выражению лица Наташи, в этом случае моей судьбе не позавидовал бы ни один японский самурай, сделавший себе харакири, — но ты, видимо, знала. Отличные инстинкты самосохранения, Викки, ставим пять.

Я с трудом ловлю себя на том, чтобы не замереть деревянным истуканчиком.

Просто слово.

Она же не знает…

— Просто Вика, окей? — моя улыбка выходит не очень-то естественной, но внезапно ставший нервным голос — спасает положение.

Боже, позорище какое… Восемь лет прошло, а для меня одна простая производная от моего имени до сих пор — как обухом по голове.

И движения сразу становятся неуклюжими, и жрать — снова перестает хотеться.

К счастью, это не выглядит настолько неадекватно, чтобы девчонки вдруг напрягались. Тем более, что внезапно выруливший откуда-то симпатичный парень, плюхнувшийся на стул рядом с Татьяной, всех отвлек на себя.

— Дамы, простите, я опоздал сегодня, — обаятельно улыбается это дивное виденье и плюхает свой подбородок Тане на плечо, — пришлось ездить в ювелирный, черт пойми куда. Еле успел.

— Это Тим, Танюшкин жених, — своим любимым тоном «суфлера-чемпиона» комментирует специально для меня Алиса, — работает у нас курьером. Вообще-то ездит по корпоративным нуждам, но шишки покрупнее гоняют его за чем только не лень.

— Ну нет, за резинками в аптеку меня еще не посылали.

Я без понятия, что там у этих людей в головах, сколько у них там двойных, тройных доньев, но одно я знаю точно — чувство юмора у них есть. Так что работать, если что, мне будет весело… Даже если недолго…

Меня немного попускает после «Викки» — этого ядерного оружия. До конца обеда двадцать минут. Я могу, в конце концов, пообедать?

Увы — стоит только придвинуть к себе тарелку с несчастным, уже почти плесневеющим без моего внимания салатиком, как в моей сумке начинает вовсю драть горло Беонсе. И кто там?

Мама?

Завуч?

Мой батюшка-космонавт вернулся наконец с освоения глубокого космоса?

Номер незнаком… Но звонящий более чем настырен.

Очень интересно, давно я не посылала никого из банков по известному адресу…

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Значит — берем трубку, время поразвлекаться у меня вполне себе есть.

— Вика, — обломчик, абонент с незнакомого номера — Николай, я узнаю его по голосу. И он внезапно ко мне на ты? Куда мы успели пропить субординацию? Ладно, он мой шеф, ему можно. Прощу на первый раз.

Но, почему голос такой… встревоженный?

— Я вас слушаю, Николай Андреевич? — тоном ужасно ответственной сотрудницы возвещаю я.

— Скажи мне, что ты точно соблюдала регламент по информационной безопасности и оставила свое задание в сейфе, и тому есть свидетели, — пугающе спокойно просит меня Николай.

— Эм-м-м… — я запинаюсь, а в душе — начинаю принюхиваться. Кажется, что-то горит…

Кажется, это — мой хвост…

— Вика! — в голосе у Николая все — и мольба, и напряжение, и давление авторитетом непосредственного руководства.

— Я… Нет, я этого не скажу… — тихонько выдыхаю я, отруливая подальше от столика с болтливыми девчонками, — я не убирала…

Николай с той стороны телефонной трубки изощренно чертыхается.

— Ну, тогда спускайся в отдел поскорее, — измученно требует он, — только по пути обязательно напиши завещание. Здесь Козырь. И он рвет и мечет.

Так и хочется сказать: "Вот, умеете вы, Николай Андреевич, взять и накрутить. Вот так, чтобы до нервяка, до трясущихся поджилок, до того, чтобы в лифте не с первого раза по нужной кнопке попасть".

Слава богу, еще девчонки за мной не увязываются, остаются в кафе — потому что по их расписанию у них еще обед. И они не готовы становиться адептками секты сознательных трудоголиков и перерабатывать за просто так — тоже.

А вот я не смогла вот так ответить недовольному шефу, тем более, что мне и так, кажется, прямо сейчас будут отрывать голову.

Но блин… Я же только закончить хотела. Побыстрее! Вот она — дурная привычка фрилансера, есть работа — делай работу «прям щас», пока глаза, пересохшие от напряжения, не выпадут из орбит, пока желудок не прилипнет к позвоночнику и не устанет плакаться ему на свою несправедливую, полную лишений жизнь.

Как-то надо приводить это в график, не таскать работу на обед, и — еще бы пережить это все.

В нашем отделе почти что пусто — реально нет таких придурковатых трудоголиков, что отказались бы от оплачиваемого компанией обеда. Лишь в одном кабинете я замечаю одного такого — но дрыхнущего на офисном диванчике в кабинете сисадмина нашего отдела. Не работающего.

Солдат спит — служба идет. Хотя, платят же в какой-то фирме компьютерщикам за то время, когда специалист отдыхает — то есть за безаварийную работу всех систем.

Эх, хотела бы я так же. Вот только в моем кабинете сиеста — тут тебе и Анджела Леонидовна, и Николай Андреевич, и Эдуард Александрович — хотя о присутствии последнего я узнаю еще на подходах, потому что он очень бодренько кого-то натягивает. На этот раз — не на японском, а на таком чистом и не очень цензурном английском, что у меня аж глаз дергаться начинает.

Нереальный мужик. И, кажется, знание языка полировал общением с его носителями. Это американский акцент или английский? Кажется, все-таки американский.

Нет, я в курсе, что бывают такие большие боссы, у которых в голове еще и финансовый калькулятор, и переводчик на три языка мира, но существование такого экземпляра в поле моего зрения — вот это реально заоблачная крутизна. Хотя… Чего я вообще ожидала от владельца настолько крупной корпорации? Что он будет сидеть на Ибице, пока его директора за него прибыль делят? Кажется, этот персонаж не из таких больших боссов. Этот сам держит руку на пульсе. У всего…

Но блин, нафига вот такая внезапная проверка посреди обеда. Он зашел узнать, как у меня дела с выполнением его задания? Неожиданно… Я-то думала в электронной форме сначала отчитаться.

При виде меня Эдуард Александрович очень красноречиво сатанеет лицом, и за три реплики обрывает диалог, пообещав перезвонить и продолжить свою расправу.

Он решил из меню проштрафившихся идиотов выбрать именно меня!

Спасите!

А можно мне запросить политическое убежище где-нибудь в Китае?

— Виктория, у вас есть только один шанс на реабилитацию, — меж тем тоном уже подготовив мне приговор с медленной и мучительной казнью, сообщает мне Эдуард Александрович, — если вы мне прямо сейчас скажете, кому именно из сотрудников этого отдела вы сболтнули, что именно вы переводите.

На этой реплике я зависаю.

Кому?

Да никому…

А что, кто-то что-то сказал? Тут есть телепаты, которые все за меня поняли?

— Виктория, соображайте скорее, — тон у Эдуарда Александровича становится суше с каждой секундой, — я и так потратил на вас слишком много времени. Больше, чем стоило — однозначно.

— Я здесь работаю второй день, — пальцы впиваются в ремешок сумки крепче, — я даже с девочками из этого кабинета толком не познакомилась.

— То есть в курсе были только сотрудницы из этого кабинета? — у Козыря вспыхивают глаза, и он разворачивается к Николаю, — И что ты мне на это скажешь, Ник?

— Я скажу то же, что и обычно, — хмуро откликается Николай, — нужно начинать с тех, кто взламывает систему видеонаблюдения и вырубает нам камеры. А здесь работают только мои проверенные.

— Третий слив за последние полгода, — Эдуард Александрович говорит резко, будто рубит своим голосом что-то очень жесткое, — и каждый раз я слышу твои истории про проверенных сотрудников. Ник, один раз ты у меня уже вылетел. Я предполагал, что это мое решение было поспешным, но сейчас все больше в этом сомневаюсь.

У Николая обостряются скулы. Он вообще становится острый и напряженный, будто клинок, приплясывающий в руках опытного фехтовальщика — он готов ринуться в бой. И сделает это вот-вот сейчас…

— Погодите, Эдуард Александрович, — хоть и говорят, что нельзя мешать начальству, особенно, когда оно отвлеклось и имеются шансы, что пар спустят не на тебе, но я все-таки открываю рот. Отважная мышка-камикадзе, которой не терпится побыть на амбразуре. — Какой слив?



Козырь в первую секунду вообще явно размышляет — стоит ли ему вообще брать в расчет мою реплику или списать её как информационный шум. А потом все-таки чуть кривит губы и разворачивается ко мне.

Такое ощущение, что ко мне повернулось «лицом» узкое, но убийственно красноречивое дуло танка.

— А вы не поняли, Виктория? — едко уточняет он. — Серьезно, два и два сложить не можете? Я получил уведомление о выполненной вами задаче. Я пришел её проверить, я вас об этом предупреждал. Но ни перевода, ни оригинальных файлов в вашем сейфе нет. Вы не убирали документы в сейф, вы забыли их на столе. А кто-то решил приделать им ноги. Это называется слив. Они у нас, знаете ли, происходят. Иногда мне кажется, что легче просто под ноль разогнать этот крысятник, да только нет никаких гарантий, что с улицы не придут новые. А тут все-таки есть… Неплохие специалисты.

— Подождите, — я умудряюсь запутаться пальцами даже в молнии собственной сумки, — никто ноги ничему не делал.

— То есть? — брови у Козыря подлетают куда-то к линии роста волос, к тем самым его темным корням, которые выдают, что блондин он липовый…

Ох, Вика, не о том ты думаешь. Думай о своих грехах в этой жизни. И кайся. Перед смертью лучше бы именно этим и заниматься, да?

— Я забирала документы с собой, — шепотом каюсь я, — заканчивала перевод во время обеденного перерыва.

Шепотом — потому что на то, чтобы сделать чистосердечное признание в полный голос, мне не хватает смелости. И хочется, на самом деле, вообще не говорить, а спрятаться и промолчать, желательно — оказавшись от разъяренного Козыря подальше.

Но как тут молчать? Когда все уже всё решили, и как всегда, самое паршивое. Нет документов — значит, слив, украли, и вообще вот-вот готовы половину отдела уволить. Из-за того лишь, что я немножко дура… Интересно, меня будут больно убивать?

Или просто выгонят к чертовой матери, чтобы неповадно было выставлять большое и умное начальство идиотами?

Даже не знаю, какой вариант лучше…



16. Каждому — по делам его

Тишина… Мне кажется, другие мои «товарищи по несчастью» в лице Николая и Анджелы даже затаили дыхание, лишь бы не колыхать лишний раз воздух.

Я затаила, по крайней мере. Еще бы это меня спасло…

У Козыря просто не двигается лицо, пока я не протягиваю ему листы. Все. Оригинал, копия оригинала, мой черновой перевод… Все мои прегрешения в аккуратной стопочке.

Самым краем глаза я замечаю, как Николай, стоящий у стола Наташи, прикрывает лицо ладонью и… едва слышно выдыхает. Та часть его лица, что не прикрыта широкой ладонью, выражает настолько бескрайний фейспалм, что мне становится еще более неловко.

Анджелу мне не видно… Жаль, наверное. Мне не хватает штрихов. Хочу, чтобы картина «Глубокий абсолютнейший капец» врезалась в мою память целиком. До самой последней детали. Зачем? Ну, на вечную память и все такое прочее…

Эдуард Александрович все с тем же неподвижным лицом вытягивает из моих ладоней документы. Выбирает из них те несколько листов, где конкретно мой перевод — последние абзацы аж от руки написаны.

— Это черновик, — мой отважный писк затыкается на подлете одним только резким и коротким движением подбородка. От этого движения хочется прикусить кончик языка до крови, потому что… Ну вот просто потому.

Не надо лезть к своему палачу, пока он подтягивает ремни на своей гильотине. Как-нибудь в житейских мелочах он разберется сам.

— Что за пометки? — тихо спрашивает Козырь, и я не то чтобы слышу в этом тоне обещание помилования, но… Палач задумчиво стоит и смотрит на блестящую, новенькую гильотину. Будто размышляя, стоит ли пачкать сие совершенное орудие казни кровью каких-то идиотов.

— Я отмечала участки некорректного перевода того переводчика, что составлял ответы, — вот почему я не черепаха, а? Я бы и руки в плечи втянула, и голову. Хоть как-то бы спряталась от этого обжигающего взгляда, который, даже касаясь тебя мимоходом, умудряется содрать с тебя кожу.

Господи, нафига мне вообще сдались эти пометки? Что я вообще о себе возомнила, со своей-то второй степенью и никакой лингвистикой?

За моей спиной приоткрывается дверь — это закончился обеденный перерыв, вернулись девочки, но они так и застряют на пороге при виде великого и ужасного генерального директора, почтившего своим присутствием наш скромный отдел.

Эдуард Александрович же все еще смотрит на лист, испещренный желтым маркером так, будто мои пометки режут ему глаза. Смотрит в оригинал, снова на мой лист с пометками, снова в оригинал… А потом все так же молча, с еще более напряженным лицом, снова собирает листы в одну стопку.

— Анджела, личное дело Шевченко ко мне на стол в течении получаса. Ник — с тебя его характеристика. Самая честная, насколько это возможно.

Мир вздрагивает, приходит в движение, еще ничего толком не осознав.

Шевченко? И кто такой Шевченко?

— Я поняла, Эдуард Александрович, — тоненько и как-то растерянно откликается Анджела Леонидовна. Я не удерживаюсь, все-таки бросаю на неё взгляд, и вижу на лице подруги Кристины непонимание и… Разочарование?

Может, оно мне мерещится? Я, в конце концов, уже предвзятое лицо.

Но хорошо так мерещится, крепко…

Эдуард Александрович же повернулся к Николаю и продолжает выдачу своих указаний.

— Натаскаешь её на переговоры, — резко дергает в сторону меня подбородком, — как можно быстрее. Вся деловая переписка с сегодняшнего дня должна проходить только через Викторию. Не переводом, так проверкой.

— Я понял, — Николай кивает, и Эдуард Александрович наконец разворачивается ко мне. Наконец-то. А я-то уже забеспокоилась, что настолько потеряла ценность в его глазах, что мое увольнение даже озвучивать не будут, оставив другим почетную обязанность проводить меня до пункта охраны и забрать у меня новенький пропуск.

— Ну, я вас поздравляю, Виктория, — ехидно проговаривает Козырь, глядя на меня с очень угрожающей улыбкой.

— С чем? — пищит мой внутренний отважный портняжка.

— С самым коротким испытательным сроком в вашей жизни, — в голосе Эдуарда Александровича причудливым образом смешиваются и одобрение, и недовольство, — с понедельника у вас начинается веселая жизнь. Вы еще попросите у меня помилования, но сразу скажу — его вам не полагается…

Только этот человек может выписывать какие-то бонусы настолько легко и вот с этим убийственным выражением лица, будто в уме он меня уже высек у столба посреди своей приемной. Хотя, там же нет столба…

— За что это? — тихонько выдаю я, хотя вообще-то это вроде как поощрение. Поощрение, которое я вообще-то не заслужила.

Козырь же секунду медлит, будто прикидывая, достойна ли я пояснений, а потом невозмутимо пожимает плечами.

— За бдительность, — емко подводит он черту в этом разговоре, и тут же шагает к выходу из кабинета, а девочки и я — почтительно сторонимся, освобождая ему дорогу.

Он… Он оценил мои заметки? Серьезно?

И пороть меня никто не будет?

— Только один момент, Виктория, — у самой двери Козырь оборачивается, и его взгляд снова становится действительно недовольным, — больше никогда не отмечайте мои задания выполненными, если они у вас только еще в процессе завершения. Для меня «выполнено» — значит «выполнено уже сейчас», а не «через час», «после обеда», «в конце рабочего дня». Еще один такой фортель, и ваша дочь может остаться сиротой. В прямом смысле. Вы меня поняли?

— Д-да, — я аж заикаться начинаю, потому что да — пробирает, до мурашек абсолютно везде. С одной стороны — понятно, что это шутка, но все равно — тембр голоса и взгляд будто заставляют в этом сомневаться.

И плевать, что я вообще-то ничего не отмечала выполненным, я же еще отредактировать хотела… Слушать это сейчас Эдуард Александрович явно не будет…

— Тогда приступайте к работе, господа, — в голосе Козыря будто щелкает хлыст, и его сотрудники, заинтересованно косящиеся в сторону нашего кабинета, все-таки возвращаются к делам.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Козырь уходит. Можно выдыхать? А в обморок упасть можно? Мне очень-очень нужно! У меня тут три мешка с цементом с плеч упали…

— Виктория, извольте зайти ко мне на ковер, — медовым и очень многозначительным тоном Николай возвращает меня на грешную землю, — немедленно.

Кажется, обморок откладывается по техническим обстоятельствам…

Я неожиданно обнаруживаю, что в моей крови веселыми пузырьками побулькивает оптимизм.

Все будет хорошо. Меня пока не уволили. Должна же я еще немного помучиться — согласно коварным планам Эдуарда Александровича. Хотя, по его лицу, он был уверен, что и вечного рабства для меня будет маловато…

Но ведь он меня оставил же?

Черт возьми, но как же вовремя я закончила черновик перевода… Я ведь могла и не успеть. И вряд ли я бы отделалась так легко, если бы не законченная работа, с теми ремарками, что произвели на Козыря такое впечатление, что он меня даже натянул чисто символически.

Ведь по регламенту той же информационной безопасности — вынося из своего кабинета бумаги, я уже нарушала пару пунктов…

Больше таких промахов допускать нельзя, мне и так чертовски повезло. Мало того, что меня не покарали, так мне еще и выписали поощрение…

— Николай Андреевич, сразу скажите, вы планируете меня убивать?

— А вы думаете, не стоит, Виктория? — все тем же медовым и опасным тоном уточняет Николай.

Я думаю, что семенить за мужиком с широким шагом в платье с узкой юбкой и на каблуках — это то еще сомнительное удовольствие.

— А как же мои трудовые подвиги? Если вы меня убьете, кто их будет совершать?

— И правда, куда же мы без ваших подвигов… Придется убивать вас не до конца, Виктория, — опечаленно вздыхает мой собеседник, и его пальцы легонько порхают над панелью электронного замка, набирая код открывания двери.

Я помню двери на предыдущем месте работы — в том скромном музейчике — закрывались даже не на два замка: второй все время заедал, и Катя, администратор музея, постоянно на это ворчала.

На фоне этого Рафарм с его электронными замками у каждого кабинета мне напоминал в первый день какую-то тайную базу ФБР из боевиков про Итана Ханта. Я не очень догоняла, зачем такие заморочки… Думала, что, может быть, дело просто в статусе, и небесно-крутому Рафарму совсем не по статусу пользоваться морально устаревшими металлическими ключиками, но, оказывается, дело было не только в этом. Но и во вполне обоснованной паранойе местного руководства.

— И этого, оказывается, недостаточно, да, — заметив мой взгляд и проявив чудеса телепатии, отмечает Николай, — у меня есть ощущение, что скоро нас всех запрут в бункер, впускать будут только по сканерам сетчатки, а за утечки — расстреливать на месте. Провинившегося и еще десятерых его коллег. По законам Орды.

Самое забавное в этой шутке была именно доля шутки…

Я не успеваю даже дойти до того самого бежевого ковра, на который меня вызывали.

Мой желудок вдруг решает, что самое время зайтись в слишком громкой истерике…

— Ты вообще обедала? — Николай, уже склонившийся над своим рабочим столом, поднимает на меня взгляд. Услышал, блин!

— Ну, — я кошусь на собственные ногти, — я добивала текст… А потом вы позвонили, Николай Андреевич.

Будто и не заметила, что он сорвался на «ты». Если серьезно — я еще не готова вот так просто сокращать дистанцию с этим мужчиной. Да и… Я сейчас ощущаю себя еще более неловко, чем утром, когда Ветров так внезапно «расставил точки над i».

— Окей, значит, идем обедать, — неожиданно кивает Николай. А вот это неожиданный прием…

— У меня перерыв закончился, — опешив, выдаю я.

В любом голливудском фильме в этот момент девушка бы обязательно брякнула «ты приглашаешь меня на свидание» — у них с этим проще, хочешь покормить девушку — точно ухаживаешь за ней. Я вот почему-то не очень нуждаюсь в очевидных пояснениях.

— Строго говоря, у тебя его не было, — мой шеф чуть покачивает головой, — мы тут серьезно относимся к тому, чтобы сотрудники соблюдали верный рабочий график. Так что обедать, Вика, обедать. С надсмотрщиком, раз сама о себе ты заботишься паршиво.

Упрямый какой, так ведь и талдычит… Ну ладно, я тоже та еще коза…

— Я бы не хотела вас отвлекать, Николай Андреевич.

— Ну, так и не спорь с начальством на пустом месте, — криво ухмыляется Николай, — тем более, что и меня на половине перерыва выдернули этими дебильными камерами, будь они неладны. Так что я тоже поесть нормально не успел и могу случайно съесть свою секретаршу. Ты готова взять на себя подобные человеческие жертвы?

— Ох, ни в коем случае…

И все равно неловко. Но… Но все так же приятно. И той легкой эйфории от удачного разрешения всей этой ситуации с переводом в моей крови становится больше.

Обломитесь, Ярослав Олегович, вашего выхода с «моей бывшей женой» оказалось недостаточно, чтобы отбить интерес Николая ко мне.

— Вас всегда вызывают, когда камеры выключаются? — осторожно уточняю я, пользуясь случаем, чтобы выстроить картинку всей этой истории в голове.

Все-таки мне непонятно, каким ветром занесло в наш отдел Козыря и каким глюком в системе электронного контроля висящая на мне задача вдруг оказалась отмеченной как «готовая».

Мне ведь объясняли порядок, я ведь не страдаю маразмом, сама я ничего не отмечала.

— Меня, Анджелу, да, — Николай кивает, — после первого же слива и сообщения от службы безопасности об информационной уязвимости их систем наблюдения, такой установили регламент. Вызывают нас, Анджела проверяет сейфы тех, кому документы выданы на руки.

— А у неё случайно нет удаленного доступа к системам сотрудников? — этот неосторожный вопрос у меня вырывается уже в лифте, который, к счастью, в это послеобеденное время приходит пустой — подслушивать некому.

— Случайно есть, — Николай сначала отвечает, нажимая на кнопку лифта, а потом бросает на меня косой взгляд. — Вика, ты в чем-то её обвиняешь?



— Я… Нет. Наверное, нет… — я мотаю головой. Почему нет? Не знаю, почему на самом деле. Просто то, что я прокручиваю в голове… Это ведь надуманно, да?

— Козырь пришел потому, что получил уведомление от тебя о выполненном задании, — тихо проговаривает Николай, своим пристальным взглядом будто приковывая меня к месту, — ты хочешь сказать, что это она сбросила твое задание? Через удаленный доступ?

— Я его не сбрасывала, — тихо отвечаю я, прямо глядя на Николая, — вот это — я хочу сказать. Насчет остального… У меня нет никаких доказательств.

Тихо звякает динамик в лифте, уведомляя нас о прибытии. Разъезжаются створки.

Николай молча пропускает меня вперед и выходит следом, опуская свою ладонь мне на талию.

Упс. Я не в столовой для сотрудников младшего звена. Это ресторан, пятью этажами выше, здесь обедают только руководители, в основном. Для рядовых сотрудников даже Рафарма тут дороговато.

Может, мне сбежать? Сказать, что вот тут для меня слишком небюджетно и обедать водой как-то не очень питательно, а на большее содержимого моего кошелька точно не хватит.

— Ты же не думаешь, что я позволю тебе платить за обед? — Николаю точно пора на битву экстрасенсов, уж больно легко он считывает мои мысли с моего лица.

Я поворачиваюсь, лишь для того, чтобы видеть его лицо. Чтобы осознать, что между нами и шага нет, настолько близко ко мне стоит мой начальник, и то, что взгляд свой он от меня по-прежнему не отводит.

Дистанция и субординация в эту секунду решают, кому из них первому прыгать в костер, скидываясь на «цу-е-фа».

Может, мне уйти? Отказаться и вернуться к работе, например.

— Займи нам столик, — мягко просит Николай, сжимая пальцы чуть крепче, чем это допускала бы дистанция. Хотя, какая дистанция — при дистанции ниже плеч вообще прикосновения под запретом.

— А ты? — я неосторожно срываюсь, но тут же поправляюсь. — А вы?

В глазах Николая приплясывают все те же черти, которых я видела в них вчера. Он, кажется, доволен моим срывом.

— Мне нужно позвонить, — в его улыбке — коварство и ликование, кажется, он намерен доканывать меня до последнего, пока я снова не сорвусь, — и не вздумай сбежать, я ведь знаю, где ты работаешь. Я найду тебя и притащу обратно. На плече. Вот картина будет — весь отдел смотреть сбежится.

— Какой бессовестный шантаж, Николай Андреевич! — возмущаюсь я, а он кивает, но покаянную физиономию строить не спешит. Такой восхитительный прощелыга — хоть картины с него пиши.

— Столик у окна? — я сдаюсь, неожиданно даже для самой себя. В конце концов — ну, что мне с ним делать? Отказываться из вежливости?

— Это будет просто прекрасно, — Николай кивает, и его ладонь исчезает с того места, где она лежала. Я испытываю смутное недовольство по этому поводу.

Ну ладно. Занять столик — так занять столик.

Надеюсь, народу тут не много?

Немного.

Ровно одна парочка тут и прохлаждается в рабочее время.

Нет, мне, конечно, везет сегодня, но что-то как утопленнику. Это ж надо было явиться в этот ресторан пообедать в одно время с Ветровым и его Кристиной…

17. Испорченный аппетит и скандал в придачу

— Что она вообще тут забыла? — тихо шипит Крис и смотрит куда-то за мое плечо. Раздраженно шипит, это на неё вообще не похоже.

Я поворачиваюсь, чтобы увидеть, кто это так вывел Кристину из себя.

Лучше бы она промолчала, ей богу. Это бы смотрелось повыигрышнее.

Глаза в глаза я взглядами сталкиваюсь с Викой. Будто еще одна оплеуха… Еще один камень ударяет в мой колокол. И жажда крови — крови Виктории Титовой, что постоянно маячит в поле моего зрения — снова поднимает голову…

Так, стоп. Мне нужна встреча с Машей, а значит, до поры до времени я должен наступить своей ненависти на горло.

Я максимально нейтрально улыбаюсь Титовой, и разворачиваюсь обратно. Эту войну я закончу несколько позже.

Влад, только не подкачай…

Надеюсь, к понедельнику мы уже будем иметь хоть какие-то результаты его деятельности. А там — сможем определиться с вектором дальнейшей работы, и я примерно прикину, сколько встреч с дочерью мне имеет смысл выбить до суда. Идеально не будет, но, в конце концов — все козыри в моих руках.

— На чем мы с тобой закончили? — Кристина чуть вздрагивает, когда я возвращаю её к нашему разговору — она так и смотрела на Вику с неприкрытой враждебностью.

А тонкие каблучки Викки цокают по паркету мимо. В сторону окна…

— На твоих объяснениях? — скептически хмыкает Крис, чуть откидываясь в ресторанном кресле. — Там, где ты мне рассказываешь, Ветров, за каким чертом ты лапал свою бывшую посреди белого дня?

За её плечом Викки на секунду останавливается, косится на нас, и я болезненно кривлюсь. Меньше всего я бы хотел, чтобы именно она слышала даже краешек этой разборки. Слава богу, Вику перехватывает официант, уводит её к окну, и больше она не слышит — все-таки в ресторане играет музыка, а мы выбрали один из угловых столиков.

— Лапал? — я хладнокровно задираю бровь и пристально разглядываю Крис, добиваясь того, чтобы она обдумала, что именно сказала.

Пусть она отчасти права. Лучшая защита — это нападение, и признание — самый последний шаг навстречу правосудию, который следует допускать.

Я находил нецелесообразным признаваться Кристине, в том, что буквально выворачивало меня наизнанку.

В том, что даже сейчас, делая глоток своего горького как смерть кофе из фарфоровой чашки, я глядел вроде и на Кристину, но на самом деле — на изящный женский силуэт, что опустился за стол возле окна.

И все-таки, правда, что она тут забыла? Разве у неё не должен был закончиться обеденный перерыв? Я-то свой намеренно сместил, мне не хотелось разрешать свои проблемы с Кристиной в полном зале, да и сама Крис увлеклась и освободилась, только когда половина рабочего перерыва на обед уже закончилась.

Почему же здесь Вика? Почему настолько спокойно игнорирует рабочий распорядок? Да еще и тут, с учетом всего, что я знаю — вряд ли она может себе позволить обед в этом ресторане.

В какой-то момент я ловлю взгляд Викки — она внезапно все так же смотрит на нас, только с любопытством.

Теперь мы оба друг на друга пялимся, разница лишь в том, что я — втихомолку, прикидывась, что меня очень занимает, где там официант с нашим обедом. Вика же смотрит на меня откровенно, нахально, будто наблюдая хоть и немую, но ужасно интересную мелодраму. Предложи ей ведерко попкорна — кажется, эта ехидна его бы взяла. Назло мне!

Уходить — затея паршивая, это было бы слишком откровенное бегство.

Спасибо, что хоть слышать она нас не может — музыка не дает, да и далековато она от нас.

Кристина тем временем возится на своем кресле при моем выжидающем молчании и потихоньку сворачивает свои нападки. Как и всегда.

— Ну, может ты её и не лапал, — наконец-то неохотно признает она, выкладывая мне на стол единственный свой козырь, — но за руки ты её хватал в курилке. Анджела видела. Хочешь сказать, что не было этого и ей показалось?

Хочу сказать, что линия нападения у тебя, дорогая, как всегда паршивая, и построена черт знает как. Могла бы и покрепче обоснования для претензий формулировать. С юристом все-таки спишь.

— Не хватал, а держал, — сухо поправляю я, — еще вернее — удерживал. Мы не закончили разговор, Титова пыталась уйти. Я удерживал.

Мое демонстративное хладнокровие и насмешливое обращение к моей бывшей по фамилии оказывают самый нужный эффект — напряженное лицо Кристины чуть разглаживается.

Викки же за её спиной покачивает головой. И судя по ехидной улыбке на её губах — лично она моей актерской игре бы не поверила. Нет, ну какого черта она о себе возомнила?

Желание подняться, выволочь эту стерву из зала ресторана и напомнить ей её место крепнет все сильнее. Но нет, нельзя, ради встреч с дочерью — мне сейчас вообще нужно вести себя с Титовой потише, поспокойнее.

Никаких больше резких выволочек посреди рабочего дня, никаких интриг с её выдворением из Рафарма — пока никаких и уж точно — ничего, ни слова, что может сыграть против меня.

Она должна сказать дочери обо мне.

Должна разрешить и назначить эту встречу. Хотя бы одну — а там мы посмотрим. Но я уже сейчас ощущаю, что одной мне будет мало.

Я совершенно не знаю дочь. Она для меня сейчас — маленький незнакомый человек с другой планеты. Чем она увлекается, чем горит, какие феечки на тетрадях ей больше нравятся — все это то, чего я не знаю. А надо узнать.

И не только потому, что мне нужно убеждать опеку в своем интересе к дочери.

Я просто хочу.

— И о чем же вы разговаривали, — в мимике Кристины забавным образом смешивается некоторое облегчение, но все та же идиотская ревность, что является её основным недостатком, — что такого важного ты ей говорил, что было ужасно нужно хватать её за руки?

Ответ, в принципе, давно готов, самым выигрышным образом сформулирован, но выдать его в нужной интонации я не успеваю.

— Нет, нет, не надо мне показывать столик, меня уже ждут.

Голос Ольшанского — звонкий, энергичный, и — такой для меня сейчас неприятный, внезапно, раздается за моим плечом. Я снова оборачиваюсь, чтобы увидеть, как Ник отмахивается от администратора, ловит мой взгляд — совершенно откровенно и очень пакостно ухмыляется, а потом — прямой наводкой шагает в сторону Вики.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Мои пальцы сами по себе стискиваются на первой попавшейся вилке…

В улыбке этого ублюдка мне мерещится сразу все, от: «Пошел ты, Ярослав Олегович», до клятвенного обещания обеспечить моей бывшей весь тот насыщенный эротический досуг, что не могу ей обеспечить я.

Хочу, Ольшанский это прекрасно понимает, но не могу.

А он может…

Тело — само скручивается в пружину, будто пытаясь донести до меня — самый удачный момент для удара — вот он, сейчас, когда мой враг проходит мимо.

Не напрягаться. Ни в коем случае нельзя напрягаться.

В конце концов, напротив меня сидит Крис и перед ней себя вот так зарывать мне не хочется.

Раскрутить себя обратно, расслабить пальцы, выпуская из рук вилку, заставить принять расслабленную позу, и самое главное — не смотреть, не смотреть в сторону окна — да еще и удержать спокойное выражение лица при этом…

Я сам не знаю, как это у меня получается.

Дело еще и в везении — Кристина сама отвлекается на Ольшанского, смотрит на то, как Ник приземляется за столик рядом с Викки, и только после этого поворачивается ко мне, с непонимающей гримаской на кукольном личике.

— Никогда не думала, что Ник может повестись на такую дешевку…

Дорогая, закрой рот, тебе так идет гораздо больше.

А я ведь должен быть с ней согласен…

Этот контраст эмоционального и скептичного — вот что сильнее всего выводит меня из себя. Я и вправду должен быть согласен с Кристиной. Ведь я-то цену Вике знаю. А мне настойчиво хочется встать из-за стола и вернуться на рабочее место.

Чтобы не видеть Вику и не тратить на Кристину свое время. С бабами мне везет так, будто на мне вся семейная ветровская удача взяла и закончилась. И ведь с Кристиной я не торопился, приглядывался, взвешивал… Были ведь и другие неплохие варианты.

— Думаешь, он повелся? — я скептически задираю бровь, изображая сомнения. Изображая, да… Но тут нужно начать хоть какой-то диалог.

Пусть вопрос и бессмысленный. Да, я знаю, что Ник очень даже «повелся». И кажется, попыткой обозначить Вику своей территорией я всего лишь положил начало активным боевым действиям.

— Ну, вытащил же он её на аудировании, — Кристина улыбается, будто что-то в её мыслях встает на своё место, — теперь понятно, почему он вдруг снизил планку.

Снизил ли?

Ведь в этой всей истории, начавшейся со случайной встречи у ресторана, моя бывшая сначала зацепила Эда, с его чертовым Гарвардом за плечами, который спокойно разговаривает на трех языках, помимо русского. И как бы я не хотел признавать за Викой хоть какие-то достоинства — Эд хорошо отличает посредственность от таланта. И если Козырь в кого вцепляется, — а он вцепился, это очевидно, — значит, он ощущает, что этот человек может принести ему деньги. И перспективу в Вике он видит явно дальше, чем в обычном, рядовом переводчике…

Для меня это ничерта хорошего не значит, на самом деле. Но, если бы не блажь Эда, я бы не узнал о Маше… Не вертись Титова в поле моего зрения, черта с два я бы поехал к ней хоть за чем-нибудь.

Пусть. Пока она нужна мне неподалеку, и условно-нормальные отношения с ней тоже нужны, пока официального установления за мной отцовских прав не произошло. Так и пусть будет.

Осталось только научиться не реагировать на то, что рядом с Викки постоянно трутся какие-то мужики. Это ведь неплохо, что они есть, все эти летящие на Титову мухи, это все пойдет в копилочку доказательств компрометирующего образа моей бывшей.

Кто же смотрится выигрышнее — преуспевающий юрист с невестой из хорошей семьи или Титова с её паршивым послужным списком, шатким материальным положением, сокрытым фактом рождения нашего с ней общего ребенка и двумя-тремя любовниками вместо нормального мужа?

Вот только…

Их трое… Или все-таки только двое?

Принципиальная разница, да…

Даже тому ублюдку у ресторана, что лез к Вике с «заей» и чересчур наглыми клешнями, я тогда чуть не дал по морде, хотя вот уж там-то с чего бы мне было вмешиваться? Но хотелось. Очень сильно хотелось. Чтоб не смел мять ладонями это платье, эту кожу, и особенно — эту женщину.

А уж сколько всего хорошего и радужного я желаю упрямому барану Ольшанскому… От этих мыслей хочется сложить большой костер, сжечь на нем Титову, а потом — сигануть в огонь следом. Потому что я уже и самому себе кажусь безнадежным в вопросе исцеления от одержимости этой ведьмой.

Есть ли хоть один шанс на наше совместное существование в одних координатах, чтобы я не хотел прикончить всякого, кому улыбаются эти наглые губы?

Занятное в настоящем — Вика и Ольшанский по отдельности вполне себе замечали остальной мир. Она поглядывала на нас с Кристиной, он — позволил себе издевательскую ухмылочку в мой адрес, но сейчас — сейчас они о чем-то шепчутся, низко склонив головы друг к дружке. И до нас им дела нет, будто мы исчерпали лимит их внимания.

Еще бы они мой лимит исчерпали…

— Ветров, ты что, завис? — в тоне Кристины прибавляется возмущенных ноток. — Вообще-то это ты меня на этот обед пригласил. Может, тебе стоило подойти с этим вопросом к своей бывшей, раз она так тебя занимает?

Все-таки заметила. И, ох, не вовремя её понесло в эту степь…

— Крис, прекрати, ты сама о них заговорила, — раздраженно выдыхаю я, практически принудительно фокусируясь на лице моей спутницы.

— То есть я еще и виновата? — совершенно ледяным шепотом бросает Кристина, скрещивая руки на груди. — Ты даже сейчас пялишься на неё. А я должна делать вид, что ничего не происходит?

Она все-таки это заметила и наш с ней разговор все-таки заносит в самое неприемлемое русло из всех возможных.

— Крис, успокойся и сядь. Пожалуйста, — сквозь зубы шиплю я.

За спиной Кристины Ольшанский склоняется к Викки — типа для того, чтобы помочь ей выбрать какое-то блюдо из меню, а на самом деле — чтобы вдохнуть запах её духов. Он настолько близко к ней наклонился, что еще чуть-чуть — и их можно будет штрафовать за непристойное поведение в общественном месте. А этот ублюдок даже жмурится от удовольствия, как будто гурман, предвкушающий, как будет смаковать это блюдо.



Мои пальцы, лежащие на колене, с озверением комкают тканевую салфетку. Еще чуть-чуть — и затрещит ткань

Ох, с каким удовольствием, я бы сейчас выписал Ольшанскому направление к стоматологу…

Мое лицо внезапно обжигает ледяной водой.

Что за?..

Когда промаргиваюсь, имею удовольствие лицезреть Кристину Лемешеву с пустым стаканом из-под воды в руке. Она заказывала эту воду как аперитив перед обедом… Ну и вот, пожалуйста, сейчас именно эта жидкость стекает мне под воротник. Волшебно. Спасибо, что не водка, дорогая!

Я поднимаюсь на ноги, стирая салфеткой капли с подбородка и промакивая воду на галстуке.

Абсолютно беззвучно достаю из бокового кармана черную коробочку с кольцом, опускаю его ровно посередине стола.

— Вот это была тема нашего разговора, — едва слышно выдыхаю в лицо враз побелевшей Кристине, — вот это и тот факт, что у меня есть ребенок от бывшей жены, наличие которого нам надо учитывать в дальнейшей жизни.

— Н-но… — Крис заикается, на большее её просто не хватает, — ты…

Я обрываю её вялые попытки заговорить резким движением подбородка. Она меня уже достаточно выставила идиотом — я не настроен сейчас слушать её бессмысленные извинения.

— У меня есть куда более веские причины смотреть глазами, чем ты сама себе надумала, Крис, — сухо бросаю я и отправляю коробочку с обручальным кольцом обратно в карман, хотя у меня и возникает спонтанное желание оставить его официантке на чай, чтобы проучить Кристину. Хотя слишком дорогие чаевые и слишком дорогой урок, обе перебьются.

Крис тихонько тянется ко мне, пытаясь удержать, но я делаю вид, что этого не заметил.

Пойду поработаю — подальше от этой дуры, да и от Титовой тоже. Еще пара минут в этом цирке — и даже мой самоконтроль разойдется по швам, и я все-таки кого-нибудь убью. Может, даже не кого-нибудь одного. А всех!



18. Три попытки для пытки

Клик. Клик. Клик.

Мышка клацает так мерно, будто строго по таймеру отмеряет капли в пытке водой.

Эффект у того, чем я занимаюсь, практически такой же. С одной только разницей — сомневаюсь я, что в застенки европейской инквизиции кто-то шел добровольно, в рамках «психотерапии».

Рабочий день уже закончился, моя ассистентка уже и попрощалась, и даже кофе мне напоследок принесла, и свинтила на очередное свидание. У меня же имеется официальный повод для того, чтобы задержаться на работе, а потом влупить Эду заявление на оплату сверхурочных.

В конце концов, дождаться от одного из британских клиентов ответа с поправками по контракту — дело святое. Сегодня я гляну на те поправки, послезавтра Эд уже сможет подписать этот контракт и спустить с англичан тридцать три шкуры, он это любит и умеет. И ни за что не откажется.

Ответа пока нет, но мне обещали «в течение часа» — вот я сижу, жду, «занимаюсь терапией» и пытаюсь убедить самого себя, что нет, дело не в том, что я не хочу даже случайно пересечься с Титовой и Ольшанским у чертовых лифтов.

Нет, так продолжаться дальше просто не может. Еще чуть-чуть — и я сам себя перестану уважать за такие вот «маневры».

Клик, клик, клик…

Я листаю фотографии.

Те самые фотографии, что стали причиной того, что я подал на развод. Я же помню, насколько сквозную дыру эти фотки во мне прожигали. Хотя бы одна из них, а тут их больше полусотни. Неплохо было бы освежить те ощущения.

Чтобы рубильник «Я хочу Титову» заклинило намертво в выключенном положении.

Ведь я её хочу…

Самым лютым образом хочу, в любую секунду, как только её наблюдаю. Загнать в угол, сгрести в охапку, вмять в себя и никуда на сторону не давать даже шевельнуться…

И это никуда не годится.

Принять это и осознать было равносильно тому, чтобы капитулировать перед самим собой и решить — проблему надо купировать. Срочно!

Я не хочу так подыхать. Я хочу, чтобы мне снова при взгляде на Титову хотелось вымыть глаза от брезгливости.

Лекарство у меня есть — фотографии. Семьдесят шесть штук. Для того я их и хранил все это время.

Вот как приперли мне их тогда те молодцы, которых я нанимал на слежку за женой, так и хранил. И цифровой оригинал, и копии.

Фотки были разные — и в основном сделанные с неудачных ракурсов, не очень-то льстящим, ни Викки, ни Завьялову, ни даже интерьерам тех ресторанов, куда Андрей Викторович её таскал, перед гостиницами, в которых он обкатывал мою жену по полной программе.

Смертельно хотелось курить, но я с мазохистким удовольствием листал фотки дальше, прожигая в моем обострении очередную сквозную дырку.

Я не хочу её хотеть.

Я не хочу опускаться до этой дешевки.

А значит — я буду сидеть. И смотреть. Как для обычного денежного мешка она улыбается так же, как для меня когда-то.

Увы, но я помню это «когда-то». Лучше, чем мне бы хотелось.

Я помню, как она прикрывает глаза, когда смеется.

Помню, как морщит нос, когда уходит глубоко в свои мысли, и как именно ложатся её волосы, когда она запускает в них пальцы.

Помню даже, какой именно палец она импульсивно начинает покусывать, когда волнуется.

Все это было для меня чертову тысячу лет назад.

И для Завьялова тоже было. Примерно в то же время.

Фотки — разной степени непристойности. Есть условно невинные, где парочка просто сидит за столиком ресторана, и Викки, кокетничая, просто улыбается собеседнику. Но были и пойманные в промежутках между «приличным» моменты. Поцелуи. Чересчур откровенные прикосновения.

Если честно, даже там, где «просто улыбается» — мне уже хочется кровавого убийства. Когда дело доходит до большего — убийство, происходящее в моем воображении, становится групповым.

Есть и еще большее…

Есть видео, слитое с гостиничной камеры одного дорогого отеля, с помощью одного заоблачно крутого хакера, и оно тоже работало на самом деле. Этакий порнофильм паршивого качества и разрешения…

Жесткое средство, самое что ни на есть действенное, уже проверено — после него у меня довольно долгое время либидо отказывает на всех баб типажа Титовой.

Вот после его просмотра я уже не смогу вести с бывшей женой мирных переговоров. И ходить с ней рядом по одной работе — тоже. А этого пока нельзя.

Телефон справа от моей руки начинает чуть вибрировать.

Кристина.

Третий раз за пятнадцать минут. Знает, что я еще не уехал и явно напрашивается «поговорить». Мне же «потребность в извинениях» никуда в данный момент не упиралась.

Упиралось кое-что другое и по адресу, далекому от фешенебельной улочки Кристины Лемешевой.

И вот от этого хотелось только минут десять выражаться настолько непечатно, чтобы из Академии Русского Мата пришли бы ко мне за мастер-классом.

Что делать с Кристиной в глобальном смысле — я пока не решил.

Самолюбие настойчиво советовало порвать с истеричкой окончательно. Практичность намекала, что, возможно, не стоит так резко.

На её счастье — ресторан был почти пустой, но… Были и официанты, была и Титова с её ухажером, так что шанс, что завтра по Рафарму будут летать сплетни о моем скандале с пассией, не так уж и малы, как мне бы хотелось.

В общем и целом, на сплетни мне было плевать. А вот на «подмоченную репутацию» уже не очень.

Вроде, выходка Кристины была мелкая, хоть и идиотская, а все равно она меня бесит одним только фактом своего существования. Настолько бесит, что даже фотки действуют вполсилы. Когда я отрешенно разглядываю Титову, ослепительно улыбавшуюся чертовому денежному мешку, мысли крутятся не убийственные, а почему-то о вечном…

Формально, кроме денег у Завьялова не было ни черта. Он уже тогда был в возрасте, фактурой и внешностью же даже в молодости прихвастнуть не мог. Сверстник моего отца и его же приятель… Паскуда… Последнее вымораживает до сих пор.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Но все-таки, что он мог предложить юной, горячей, как чертов вулкан, Викки?

Ничего не мог, поэтому она родила, потому что особо на продолжение рода от Завьялова не рассчитывала?

Как-то паршиво сходится с тем образом циничной стервы, променявшей меня на кошелек потолще, что я пестовал все эти годы.

Серьезно выбрала ребенка, а не деньги? Просветление озарило? На секундочку или на две? Если б на две — может, додумалась бы все-таки позвонить мне.

На столе снова вибрирует телефон. Снова Кристина? Серьезно не понимает, что есть таки в моей жизни моменты, когда я слишком занят, чтобы выслушивать еще один виток её претензий?

Нет. Звонит не Кристина. Звонит Влад. Сутки прошли. В принципе — достаточный срок, чтобы получить первые результаты.

Это отлично, на самом деле. Слов нет, как я задолбался сегодня получать от фортуны оплеухи. Жизненно необходимы хоть какие-то хорошие новости.

— Ну, и сколько благих вестей ты принес мне, братец? — устало выдыхаю я, сворачивая открытую фотографию, чтобы не отвлекаться на неё.

Уж я-то знаю, в какой кровавый катарсис меня отправляют эти «свидетельства давно минувших дней». Иногда я даже перестаю слышать, ограничивая восприятие одним только зрением, сфокусировав взгляд на какой-нибудь мелкой детали снимка.

Никогда не предполагал, что смогу сдвинуться на бабе вот так. Что даже восемь лет спустя не отсохнет, и факт того, что она тогда меня предала, будет по-прежнему выедать меня изнутри.

Влад неловко покашливает, и я слегка напрягаюсь. На него это непохоже, это так явно свидетельствует о его замешательстве, что мне даже странно.

Ну, ведь плевая задача была, так? Что может настолько сбить моего брата, самоуверенного ублюдка, коим он всегда был с его твердой позиции?

— Яр, тут такое дело… — Влад говорит медленно, лишний раз подтверждая мне собственное нахождение где-то вне колеи, — вообще-то я звоню уточнить данные. Потому что, кажется, мои идиоты где-то напутали с целью.

— В смысле «они напутали»? — я немного зависаю, пытаясь понять, почему картинка моего мира так внезапно заколыхалась. — Ведь ты же записывал. И адрес, и телефон, и данные…

— Значит, напутал я, — замогильным тоном сообщает мне Влад, — обнови мне все это, Яр, и сегодняшний день тебе оплачивать не нужно.

Цирк какой-то…

— Ладно, записывай еще раз, — я чуть поскрипываю зубами. Отсрочка в таком вопросе… Нет, конечно, частные ищейки работают без выходных, но все-таки… Основной сыск происходит, когда цель находится вне дома, чтобы свести к минимуму вероятность раскрытия.

Мне не нужно, чтобы Титова узнала о моих планах раньше времени. Она ведь тоже может спохватиться, перестать встречаться с любовниками, и компромат для службы опеки собрать уже не удастся.

Я диктую, Влад молча слушает. Лишь когда я заканчиваю с адресом Титовой, он все-также недоуменно хмыкает.

— Странно…

— Что странного? — уже раздраженно уточняю я.

— Все сходится, вот что, — Влад по интонации — задумчиво таращится на листы своего блокнота, играя любимую детскую игру «найди пять отличий» с собственными записями, — слушай, а фотографии бывшей нет у тебя?

— Есть, восьмилетней давности, — хмуро откликаюсь я. Такому удивительному «совпадению» я не очень рад, — она не очень изменилась с того времени, только волосы перестала красить.

— Скинь мне на почту, я сейчас своих спрошу, эту ли бабу они пробивали, — Влад кривится, — потому что либо с адресом прописки что-то не то, либо…

— С адресом все так, — отрезаю я, прикрепляя относительно приличный кадр с хорошим ракурсом Викки, — сам к ней ездил, вот буквально на днях.

— Я перезвоню, — Влад сбрасывает тут же, оставляя меня в легком ступоре.

Нет, я ровным счетом ни черта не понимаю в происходящем бардаке.

Перезванивает Влад через пятнадцать минут. И в этот раз он звучит куда более уверенно, чем до этого. Сразу слышно — Владислав Каримович наконец встал на привычные для него рельсы, и теперь-то все именно так, как нужно.

— Я разобрался, — подтверждает мой старший братец, — у меня для тебя две плохие новости, Яр, с какой начать?

— Даже две? — мрачно уточняю я. — Теряюсь в догадках, начинай по-порядку.

— Новость первая, за день работы ты мне все-таки должен, — бодро рапортует этот дивный родственничек, — ошибки не было, объект был именно тот, что нужно.

Нет, я даже не рассчитывал, что работать мой брат будет бесплатно. Высокие семейные отношения всегда идут отдельно от финансовых.

— Тогда что за партию принимающей яд Джульетты ты мне до этого устроил?

— А вот тут и кроется моя вторая плохая новость на сегодня, — в тоне Влада все-таки звучат легкие сочувственные нотки, — я, конечно, могу ошибаться. Но девочка эта… Как бы тебе сказать…

— Прямо, Влад, прямо.

Первый раз вижу, чтобы братец вот так вот с трудом подбирал слова, чтобы охарактеризовать очередную цель, на которую он собирал информацию.

— Глухо с ней все, — наконец выдает Влад, — даже с учетом того, что мы только начали — результатов, что могли бы тебе пригодиться — нету, и особых надежд на горизонте тоже не имеется.

— Ты ничего не нашел? — удивленно переспрашиваю я.

— Ты же знаешь, как мы работаем? — спокойно откликается мой брат. — Мои люди пробивали звонки, контакты по соцсетям, выезжали на место, чтобы аккуратно поспрашивать соседей о каких-то гостях. Спрашивали не о цели, а о том, кого пробивали по звонкам. Честно говоря уже там начались проблемы. Имелся персонаж «Руслан Валиев», по твоим приметам подходил на роль нерегулярного любовника. И до прошлой недели он регулярно контактировал с нашей целью. Но, ребята пробивали передвижения — за месяц цель с Валиевым в одних координатах пересекалась два раза. Причем не дома у цели. На его территории.

— С Валиевым говорили?

— О да-а, — Влад тянет чуть ли не смакуя, — он, конечно, наговорил три вагона гадостей о нашей цели. Вот только гадости те… Знаешь, такие специфичные, как у любого мудака, которого баба к черту на рога за счастьем послала. С дочкой не знакомила, не доверяла, и фригидная — по первому свистку к нашему Ромео не летела. И еще — звонки его цели прекратились неделю назад. Ни смс, ничего. Если бы твоя бывшая была уголовным делом, а я — не приведи Аллах, полицейским следаком — это был бы колоритный глухарь, повисший на моем горбу. Если бы вы с ней не были в разводе, я бы тебе послал поздравительную открытку, потому что тебе повезло и попалась та самая порядочная женщина, которых в этом мире меньше, чем живых амурских тигров.



Честно говоря, теперь уже моя очередь впадать в ступор.

Я вправду услышал вот это все? От Влада?

Он же мастер своего дела, он умеет разыскивать в короткие сроки те хвосты, что очень тщательно закапывали. Он даже ржет на каждой нашей семейной пьянке, что нет таких людей, на которых у него не получится собрать компромат.

И он мне говорит про порядочную? И про глухарь?

— Слушай, братец, — Влад снова покашливает, на этот раз — уже напоминая мне о себе, — вот эта фотка. Это то, из-за чего вы развелись? И мужик этот — он кто вообще?

Хороший вопрос. Уж больно странным эхом во мне результаты поисков компромата аукаются. Вопрос Влада помогает выдохнуть, собраться и снова помертветь всем нутром.

— Отцовский партнер, — глухо откликаюсь я, — падла редкостная…

— А еще фотки есть? — заинтересованно продолжает отвлекаться от своего основного дела братец.

— Семьдесят шесть штук по описи, и хоум-порно в паршивом разрешении, — сквозь зубы шиплю я, — тебе-то какое дело сейчас?

— Ну, о причинах развода ты же ни черта не говорил никогда, — насмешливо хмыкает Влад, — а кто это собирал? Люди твоего отца?

— Один отцовский крот и один частный, — я чуть морщусь.

— Воу, — брат удивленно хмыкает, — почему двое?

— Потому что отцовскому я не доверял, — этот разговор заходит все дальше в ненужную сторону, — он слишком много наезжал на Вику. Только результат все равно был одинаковый. Ты ж, собака, в это время в Питере работал. Да и не те у тебя тогда были возможности.

Влад молчит пару минут, а затем продолжает марафон дебильных вопросов.

— А на подлинность проверял?

— Ты меня совсем за идиота держишь? — тихо выдыхаю я. — Проверял. Три раза.

И все три частных конторы, занимавшихся экспертизой, выдали мне три сочинения на одну и ту же тему "Следов подделки не обнаружено". Только разными словами написанных.

— Почему даже три? — кажется, я тоже сегодня озадачиваю старшего брата, хорошо, а то не люблю невзаимные отношения.

— Потому что параноил, говорю же, — уже на предельной стадии раздражения откликаюсь я, — говорю же, меня напрягало отношение отца к Вике. Зря напрягало, как оказалось.

Влад как-то задумчиво хмыкает.

— А можешь мне оригиналы подогнать?

— Это-то зачем? Ты вообще чем занимаешься — сбором компромата или?.. — я даже теряюсь.

— Мне интересно, — отрезает Влад емко, — не волнуйся, порнушку в сеть не солью, все материалы приму по описи и под подписку о нераспространении.

— Займись делом, — цежу я сквозь зубы, — найди жениха Титовой. Она о нем говорила. В конце концов, плачу я тебе за это.

— Ищем, ищем, — Влад откликается рассеянно, будто мыслями уже в другой стороне, — а материалы все-таки завези. Мне они нужны. И контакты тех, кто тебе экспертизу делал.

— Хорошо, завезу сегодня, — сдаюсь я, — только за эту вольную деятельность я тебе платить не буду.

— А это мы еще посмотрим, — ухмыляется в трубку брат и сбрасывает, так и оставив последнее слово за собой.

Иметь дело я могу с кем угодно, кроме своих же. Вот и Влад унаследовал от породы Ветровых эту упертую цепкость, когда проще ногу отрубить, чем разжать зубы вцепившейся в неё ищейки.

Понятия не имею, на кой черт Владу понадобился этот старый компромат. Он слишком старый, как ни крути. Объясняет, почему я подал на развод, но сейчас — уже бесполезен.

Как-то не срастается с хорошими новостями у меня сегодня.



19. Как оса, лезет в глаза

— До понедельника?

— Может, все-таки до завтра?

— Я буду рассматривать конкретные предложения, — фыркаю я, выпутываясь из ремня безопасности, — сформулируете — пишите, Николай Андреевич.

Да, Николай снова меня подвозит, да, я не смогла от этого отбиться, стыд мне и позор, но… Но я вообще-то дома на час раньше — это хорошо, за это вам спасибо, Николай Андреевич. Кажется, я даже это вслух говорила минут пятнадцать назад, как только он вывернул на мою улицу.

Николай ловит меня за плечо, когда я уже касаюсь было ручки на автомобильной двери, ловит и настолько быстро атакует, что я даже охнуть не успеваю.

— Ник, просто Ник, — шепчет настойчиво, уже отодвигаясь, — хотя бы не на работе уймись со своим выканьем.

— Рассмотрю ваш вопрос на досуге, Николай Андреевич, — хихикаю я отчаянно, и ускользаю из машины до того, как возмущенный моим упрямством полководец не провернул еще один маневр.

В конце концов, пусть заслужит свою победу, нет? А то ишь, пару раз подвез, один раз пообедал, и уже «Ник, просто Ник». Да я только из вредности еще не согласна!

— Вика! — голос Николая настигает меня спустя два шага от его машины. Я даже оборачиваюсь.

И все-таки он смертельно очарователен — волосы растрепаны, взъерошены ветром вот только что, и улыбка бесстыжая сияет во всю морду лица. Этакий нахальный шаловливый кот.

— У тебя помада смазалась, — фыркает мне Николай, самую чуточку самодовольно, — поправь, а то мама заругает.

— Да тебе тоже бы следы бурных похождений до возвращения к жене смыть, — смеюсь я.

Нет никакой жены — я знаю, и мама не будет ругать взрослую меня — это знает он. Но безумно сложно не поддаваться его обаянию. Еще бы я не торопилась к Маруське — наверное, зацепилась бы сейчас языком с Ником покрепче. В самых разных значениях этого слова.

Господи, и о чем я думаю вообще?!

— До понедельника, — все-таки подвожу черту я.

— Я все-таки надеюсь, что до завтра, — откликается Ник, и я не успеваю даже развести руками, чтобы напомнить свои условия, — как насчет кино?

— Кино — это интересно, — я задумчиво покусываю губу.

— О, женщины, — стонет нетерпеливый Николай, — только не говори, что тебе нужно подумать.

— Такое судьбоносное предложение, как тут без «подумать»? — отбиваюсь я и пячусь к двери. Хочется растянуть это прощание, хочется подольше полюбоваться на эту теплую улыбку.

— Я буду ждать твоего решения, — тоном великомученика откликается Николай.

Мы все-таки расходимся, и я взлетаю на наш с Маруськой седьмой этаж не иначе как на крыльях, потому что всякими там заплеванными лифтами портить свое настроение не хочется.

Есть какой-то легкий дискомфорт от того, что сейчас происходит между мной и Ником. Будто я позволяю ему слишком много, да и вообще — битая же уже, знаю, что связываться с мужчинами из той среды, в которой ты планируешь строить карьеру — затея паршивая.

Когда захожу в квартиру — мимоходом гляжу в зеркало. Ну, точно, смазал мне помаду. Паразит! Какое ему кино после этого? Ему после этого только аниме какое-нибудь обкуренное, чтоб страдал все сто восемьдесят минут экранного времени, взрослый состоявшийся мужчина.

Маруська пулей вылетает из нашей с ней комнаты и виснет у меня на шее еще до того, как я успеваю снять сапоги. Ох, ты мой теплый ураган… Какая ты у меня сногсшибательная, в прямом смысле этого слова.

— Как дела? — уже привычно мурлычу я, обнимая дочь. Так соскучилась по ней за день — нет сил сопротивляться.

— Я получила две пятерки, — тут же деловито сообщает Маруська, — Галина Сергеевна даже два плюса мне на английском поставила.

— Ну, еще бы, — я чуть улыбаюсь, — если уж кто-то в вашем классе и достоин плюсов за английский — то это ты, моя плюшка.

Я помню, как еще воспитатели в детском садике до меня докапывались. Вы слишком хвалите ребенка, вы её испортите! Вот, посмотрите, она на детском утреннике расплакалась, убежала к вам и не выступила со стишком, это, по-вашему, нормально?

Не знаю, что за роботов воспитывают в тех садиках. Если четырехлетняя малявка не имеет права напугаться кучи незнакомого народа в зале и убежать к маме.

Я тогда со скандалом выбила себе место в другой группе, у другого воспитателя, и там все было хорошо.

И черное дело «порчи своего ребенка» я продолжаю. И хвалю, и говорю прилюдно о наших маленьких победах, и вообще…

Ребенок почему-то не портится. Даже вот сейчас — не проявляет ни малейших симптомов этого, только стоит, покачиваясь на пятках из стороны в сторону, глядя, как я раздеваюсь.

Ладно, надо для проформы хоть бдительность проявить.

— Плюшка, ты всю домашку сделала?

— Математику на продленке порешила, — сообщает мне Маруська, и я даже фыркаю, от этих дивных детских формулировок. Порешила она.

— А чтение? — судя по очень честным глазкам Маруськи — вот тут у нас собака зарыта. — Ну хорошо, почитаешь мне, бусинка?

Она радостно кивает, читать мне она любит не меньше, чем когда я читаю ей. На том мы и договариваемся.

— Ужин на столе, давайте пока не остыло, — ворчит мама из кухни, и Маруська кузнечиком скачет туда, к дымящимся тарелкам с пловом. А я — увы, переодеваться. Хотя жрать ужасно хочется…

Я уже привычно вглядываюсь в мамино лицо — не выглядит ли бледной, усталой, нездоровой? Последний раз она отмалчивалась до последнего, а потом легла в больницу аж на месяц. В онкологию! На операцию!!!

Как я лезла тогда на стену — кто бы знал.

— Ну, как второй день на новой работе? — когда я умывшаяся и переодевшаяся падаю за стол в кухне, интересуется мама. Она за меня переживает. Даже с учетом того, что она не очень представляет, что такое Рафарм — но это реально хорошее место работы в её глазах. Она понимает, насколько для меня это важно…

Мама у меня мировая. По-крайней мере — не из тех мам, что выедают мозг чайной ложечкой на какие-нибудь темы, вроде «сколько ты будешь сидеть на моем горбу», «не взваливай на меня своих детей, я хочу отдохнуть на пенсии», «сама развелась — сама и разбирайся».

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

И меньше всего мне хочется, чтобы она себя загоняла.

С ответом на вопрос я немножко теряюсь. Сказать, что все круто и идеально — нельзя, день оказался напряженнее, чем я ожидала — а мама всегда безошибочно чувствует мое вранье, а сказать правду — ну… Нет. Мама еще распереживается, накрутит себя, представляя тысячу злобных коллег, что мечтают меня подставить.

— Непросто, — выкручиваюсь я, — я никогда не работала в фирме такого уровня.

— Но ты со всем справишься, солнышко, — гордо приговаривает мне мама, и все — у меня нет выбора, я должна справиться, это ведь мама так сказала…

Не я одна в нашем семействе «портила ребенка» частыми похвалами. Хотя… Сколько себя помню, получить мамину хорошую оценку было сложно. Затем и тянулись, и старались…

— Вика, тебе звонят, кажется, — мама возвращает задумчивую меня к действительности. И вправду — в прихожей, в кармане моего плаща забытой Беонсе надрывается телефон. И кто это не дает мне пожрать после трудного рабочего будня? Снова Николай? Нет ему прощения!

И все же я улыбаюсь и откладываю вилку. Трубку беру даже не глядя, кто там. Ну, не так уж много у меня вариантов, на самом деле.

— Ник, тебе настолько не терпится узнать, что я решила насчет кино? — хихикаю я, уже сама замечая, что флиртую даже тоном.

— Вообще-то ты обещала мне перезвонить и сообщить о встрече с Машей, — убийственно холодно откликается Ветров.

Ох, зря я на номер звонящего не посмотрела…

Первое, что ложится на мой язык — это матерный посыл. Заковыристый такой. Но у меня дома женщины и дети, поэтому я воровато и бочком отчаливаю в Маруськину комнату — она дальше от кухни, и только потом выдаю отцензуренный вариант ответа, вполовину убавив громкость голоса.

— Ветров, а не пошел бы ты на хутор, молочко прямо из-под коровы употреблять.

— Ты мне пообещала, — ядовито напоминает мне Ветров. Это я его так бешу или тут что-то другое? — Сегодня это было. У тебя настолько короткая память?

— У меня было слишком много ярких впечатлений в течение дня, — парирую я, — например, то, как мне устроили диверсию и попытались подставить перед Козырем… Кстати, ты не помнишь, кто мне обещал, что больше никаких подстав мне не будет? Не припомнишь?

Ветров с той стороны трубки пару раз шумно выдыхает, будто пытаясь выпустить пар.

— Что за подстава? — наконец тоном святого, обвиненного во всех смертных грехах разом, спрашивает Яр. Вроде как и не в курсе.

Ах, какая прелесть, Ветров, вот только я тебе не верю. Да и грех мне отказываться от такого повода послать моего бывшего куда подальше. Ведь слово-то он не сдержал. И кодлу своей красотки — тоже.

Я не торопясь обрисовываю и про выключенные камеры, и про то, что Козырю отбили мое задание выполненным, и убедили, что я нарушила регламент техбезопасности.

— Ты ведь мне обещал, что ты и твоя восхитительная пассия оставите меня в покое и не будете мешать мне работать? Или это ты уже забыл? — сладким голосочком напоминаю я. — Или у тебя тоже было много ярких впечатлений, и в головушку такие мелочи просто не поместились? Ну, я понимаю, не каждый день твоя мадемуазель тебя прилюдно умывает. Вы бы хоть свои предварительные ласки в менее публичное место унесли.

— Я обещал только насчет себя, — уклончиво откликается Яр, игнорируя подкол про сцену в ресторане. Хотя я, признаться, немного ему в тот момент посочувствовала. Истерила Кристина Сергеевна некрасиво.

Но вы посмотрите — он обещал только насчет себя.

Адвокат, одно слово, в любое время дня и ночи найдутся оправдания. Правда, приемчик на самом деле дурацкий и малоэффективный. Его цель не в том, чтоб меня убедить, а в том, чтоб выиграть Яру время. Он явно сбит с толку и пытается сообразить, какой именно путь для наступления ему выбрать.

Тем более, что я вполне резонно не могу удержаться от ответа.

— То есть, по-твоему, я позволю тебе встречаться с моей дочерью, пока милейшая Кристина Сергеевна выживает меня с работы? Ветров, ты серьезно думаешь, что я настолько дура? Поговорим после суда. Чао.

— Стоп, — Яр успевает поймать мое внимание до того, как я бросила трубку, — давай честно — я не был в курсе никакой диверсии. Я разберусь. Это было в последний раз. Кристина тоже тебя больше не тронет.

— Не Кристина, так какая-нибудь из её подруг, — фыркаю я насмешливо, — Анджела Леонидовна, например. Или еще кто, за кого ты не отвечаешь.

— Я разберусь со всем, — настырно давит Яр, — ты сама не налажай в работе, а все сторонние помехи я устраню.

— Ветров, это всего лишь твои обещания, — я чуть прикрываю глаза, — и ты снова мне будешь лепить, что не был в курсе, но я тебе при этом уже буду должна. Тем более, если я сейчас скажу Маруське про возвращение блудного папы…

— Какого папы? Моего папы? — раздается нерешительный писк из-за моей спины.

Твою ма-а-ать…

Моя торопыжка как всегда поела за пять минут…

У меня в ушах свистит так, будто я ухаю в какую-то бездонную пропасть.

Господи, почему я в подъезд не вышла разговаривать? А еще лучше к подъезду. А в идеале — вообще было не брать трубку, и поговорить с Ветровым, только когда Маруська упадет спать. А теперь…

— Вика, — Ветров еще не в курсе, как я влетела, у него там новые убедительные доводы сформировались. Только я сейчас вообще не о нем думаю.

— Я перезвоню, — тихо выдыхаю я, сбрасываю и тут же вырубаю телефон к чертовой матери. Если и начнет перезванивать — мне не помешает. А самому Ветрову побиться об стену «Абонент временно недоступен» даже полезно.

Самое обидное в этой ситуации даже не то, что он меня обставил, нет.

Я сама себя подставила…

Могла бы еще потянуть время, а нифига, обратного пути уже нету.

Моя козявка стоит за моей спиной и таращится на меня глазами, что те плошки. Она даже не покачивается, она замерла, будто боится спугнуть что-то эфемерное, что еще даже не осознала толком, но не так уж далека от этого.



А в глазах такая надежда, что мне уже хочется пустить себе пулю в висок.

Я стекаю на её софу и, не находя никаких слов, хлопаю себя по коленям, приглашая Маруську на них усесться. Может, не по возрасту, но это нужно мне. Гораздо больше мне, чем моей малявке.

Маруська доверчиво устраивается на моих коленях, а я обнимаю её худенькие плечики. Убираю с мордашки прядь волос, выбившуюся из растрепавшейся косички. Понимаю, что у меня трясутся пальцы.

Я боюсь.

Я настолько боюсь, что меня трясет как в лихорадке.

Но она ведь ждет ответа на свой вопрос, моих исчерпывающих объяснений. И она… Она имеет на них все права, я не могу вцепиться в неё как Скрудж МакДак в золото. Она не моя вещь — а живая малявка, и просто хочет познакомиться с папой…

Но какой из Ветрова вообще может быть отец?

Я даже «воскресным папой» его не представляю…

Вот только это не представляю я.

Я ведь понятия не имею, каким он может быть в отношении Маруськи. Он видел её один раз и хочет познакомиться. Хочет установления отцовства, встреч, прочей фигни, кажется, что-то даже про алименты заговаривал. Ну, не я о них заговаривала, точно. Я к его деньгам добровольно бы не прикоснулась. И не заговорила бы о них. Нет, он сам о них заговаривал сегодня. И о встречах — тоже сам. Это…

Это ведь чего-то стоит, да?

— Солнышко, помнишь дядю, который приходил ко мне вчера? — неловко начинаю я. Ох, не предполагала я, что мне придется вести такие разговоры.

Маруська — человечек «сто тысяч вопросов» — кивает, слушает мои сбивчивые объяснения и атакует меня сначала одним сомнительным вопросом, потом другим.

И приходится находить ответы, такие, чтобы она мне поверила, такими, чтобы она поняла, и… Не возненавидела меня. Ни сейчас. Ни потом. Ни в принципе.

Ветрову я перезваниваю через сорок минут. Для надежности — все-таки выхожу в подъезд, а то есть у меня подозрение, что моя лиса все-таки будет подслушивать.

— Встреча завтра в час, — говорю тоном «официальных уведомлений», не терпящим никаких споров. Для начала — просто пообедаем. Место можешь выбрать сам, но не рекомендую никаких ресторанов. У Маруськи шило… Везде у неё шило, где только можно. Посочувствуй себе и официантам, вам её не поймать. А я дам Маруське вас хорошенько помучить, я слишком на тебя злая, Ветров, чтобы спасать тебя от трудной доли.

— Может быть, тогда встретимся в воскресенье? — судя по тону, Ветров не ожидал, что я возьму и сдамся вот так просто. — Ты успокоишься заодно. Или безнадежно, без двадцати уколов в живот тебе не полегчает?

— В воскресенье у Маруськиной подруги день рожденья, и я в гробу видела после такого стресса еще и наблюдать твою физиономию, — устало отрезаю я, — или завтра, или можешь подождать до суда.

— В час так в час. За вами заехать? — мой тон Яр понимает верно и тут же вцепляется в то, что дают.

— Лучше не надо, мы доберемся сами, — емко выдыхаю я и сбрасываю. Ни одной лишней секунды слушать Ветрова у меня нет никаких лишних сил.

В голове блаженная пустота — и одна только мысль — ну, ты и налажала, Виктория Андреевна. Но… Тут ничего не попишешь. Встреча назначена. Отвертеться от неё — себе дороже. Зная Ветрова — он ведь назло мне припрется к моему дому и будет караулить нас тут.

Для знакомства. Да — незаконного, но даже если я вздумаю повозражать, на суде он все равно меня переспорит. Ну, или просто оплатит штраф, ужасно фальшиво раскаиваясь.

Осталось только понять, как согласуются эти планы с кино и Ником.

20. Ни минуты покоя

Признаться честно, я надеялась, что в выходной день, и без того испорченный перспективой встречи с Ветровым, смогу хотя бы выспаться.

Была своя прелесть в том, чтобы просыпаться в девять утра, в обнимку с теплой Маруськой — а по пятницам она регулярно засыпает у меня — и никуда-никуда не вставать.

Размечталась!

Просыпаясь под Беонсе, я ловлю за хвост мысль, что если это Ветров — я пошлю часов до одиннадцати сегодня — не цензуря ни слова. Потому что, ну обурел же, скажите? Звонит в семь утра, батюшку б его, да расстрелять без суда и следствия. Вот то-то и оно, что обурел!

— С добрым утром, Виктория!

Бодрый голос начальства, причем того самого невозможного начальства, что взяло тебя на работу без собеседования — вот что бодрит эффективнее любого кофе и холодного душа вместе взятых.

— Э-эдуард Александрович? — голос все-таки удерживается в приглушенных тонах — Маруська под моей рукой сонно возится, но еще не проснулась.

— Какие у вас планы на выходные? — Козырь вообще не разводит реверансов, ему точно плевать, как я не удерживаюсь и зеваю в трубку.

— В каком смысле? — зевок, кстати, заклинивает от удивления. Какой-то слегка компрометирующий вопрос от непосредственного начальства.

— В прямом, Вика, в самом что ни на есть прямом, — вздыхает Козырь, явно недовольный моим удивлением, — ладно, я объясню. В четверг приезжают японцы, а Ника я отправляю на пару дней в Лондон. Так что ассистировать нашим юристам на переговорах будете вы. И вас надо переодеть.

— А? — я зависаю настолько, что эта красноречивая буква все-таки прорывается вслух. — Пере… что?

— Переодеть, Вика, переодеть, — терпеливо поясняет Козырь, — я работаю с этой фирмой уже четвертый год. И если к ним на переговоры явится девушка в платьишке за пару тысяч рублей — меня очень неправильно поймут.

— Как лабутены на кассире Пятерочки? — припоминаю я его же сравнение.

Платьишко за пару тысяч… Ну, это вы меня переоценили Эдуард Александрович. Я с тех пары тысяч еще и распродажи подожду… Ну, ладно. Не будем выдавать моих нищебродских тайн.

— Как пакет из пятерочки вместо скафандра на дайвере-профи, — откликается Козырь, — вы не волнуйтесь, представительские расходы ложатся на фирму, вас я разорять даже не собирался. Даже сверхурочные оплачу, раз такое дело.

Почему у меня в голове крутится фильм «Красотка» с его «Просыпайся, пора идти по магазинам»?

Нет, нет, нет, уйди, ассоциация, ты обкурена сегодня. Не проснулась и не соображаешь нифига. Эдуард Александрович и женаты, и даже не собирались со мной флиртовать.

— Так что, Вика, вы свободны сегодня? — не унимается Козырь. — Нужно или сегодня, или завтра.

— Лучше сегодня, в первой половине дня, — соображаю я, вспоминая про день рожденья Маруськиной подруги. Там мне будет вообще не до этого, там мне надо будет завить принцессу, да так, чтобы не развилось, отгладить её празднично-выгребное платьишко, упаковать с ней подарок, да потом еще успеть везде и сразу… Ох…

Сегодня, честно говоря, не лучше, потому что Ветров-Москва и Ник-кино, в наличии тоже имеются. Ну, и я хотела позавтракать с мелкой.

А что теперь? Будить её прямо сейчас, чтобы позавтракать и тащить по магазинам?

— Отлично, значит, через два часа вас заберет мой водитель, отвезет куда нужно. Вас там встретят.

— Вы встретите? — недоуменно уточняю я. Просто — ну зачем?

— О, нет, волей богов мне есть кому делегировать такие вопросы, — Эдуард Александрович удовлетворенно смеется, — вас встретит моя жена. Она поможет вам подобрать одежду.

— Может, я сама? — неловко мне быть девочкой, которую водят в магазин за ручку. Тем более — жены больших начальников. Я и вправду могу сама разобраться с тем, что мне нужно. И даже особенно не обнаглею!

— О нет, Света уже настроилась на шоппинг, и переключить её с этого режима не под силу даже мне, — немного другим, куда менее деловым тоном откликается Козырь, а потом добавляет, — Вика, не переживайте, вы справитесь за пару часов. И Света хорошо понимает, чего я хочу от внешнего вида моих представителей. И вкус у неё отличный. Можете представить, что вы попали в «Снимите это немедленно», только без съемок и с большим бюджетом.

Где-то фоном раздается: «Не сравнивай меня с этими безвкусными курицами», — звонкое, звучное, настолько близко, что я догоняю — вообще-то Козырь еще сам из постели не вылез. И жена его — тоже. Сидит на его поясничке, делает массажик? Миленько!

— Я возьму с собой ребенка, — это я говорю уже твердо и непреклонно, потому что… Я понятия не имею, как мне успеть с этим всем и встретиться с Ветровым в час. Вряд ли он поедет в Люберцы, встречаться будем в Москве, нужно, кстати, будет с ним созвониться по этому поводу. Так и какой смысл мне болтаться с ребенком туда-сюда. Да еще и в метро. Позавтракаем дома, перекусим по пути, а обедать будем уже с Ветровым. Все — не вылезая из Москвы.

Хотя Маруську мне жалко, она, наверное, устанет за столько времени.

— Не вопрос, — откликается Козырь, без особой ломки, кажется — если бы я попросила, он бы прислал мне какого-нибудь бэбиситтера, — собирайтесь, Вика, Марат уже выехал. Я его еще полчаса назад к вам отправил.

Отправил еще до того, как я сказала, что могу?

Интересно, а я вообще имела право отказаться?

Собраться за полтора часа, причем и себя, и ребенка — задача сложная, но выполнимая. И Маруська вообще не очень хотела просыпаться, но стоило сказать волшебное слово «магазины» — как одеяло тут же было брошено на произвол судьбы, а Мария Андреевна встала у зеркала, явно пытаясь решить, что ей больше интересно — два хвоста «как ушки белочки» или все-таки косичка.

Магазины предполагались для меня, но я дала себе слово, что все-таки до Ветрова залечу-таки с Маруськой ей за день-рожденным платьем. Я собиралась, да. И деньги уже отложены…

Марат все такой же похоронно-мрачный, как и в первое наше знакомство — он явно не скучал все это время по Люберцам. Однако на этот раз он оказывается просто обязан осознать — я не самая болтливая женщина в семье.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Маруська успевает задать вопросы про все. Вот просто абсолютно про все, на что только падает её взгляд!

А куда мы едем? А почему мы здесь сменили полосу движения? А что значит вон тот знак? А это что, авария? А кто виноват, они что, ехали на красный?

У Марата не остается ни малейшего шанса. И если моей болтливости он все-таки сопротивлялся, то с четвертой минуты разливающейся канарейкой Маруськи, он все-таки начинает отвечать. Сначала неохотно, а потом — все более подробно.

Глядя правде в глаза — не я в нашей семье самая обаятельная. И я этим горжусь, на самом деле. Утро субботы начинается тепло. Два с лишним часа дороги проходят незаметно.

Под конец, притормозив на каком-то светофоре, он даже вытаскивает из бумажного пакета, лежавшего на боковом кресле, какой-то пончик и, протянув его Маруське, бросает на меня вопросительный взгляд.

— Можно угостить мелкую? — к его взгляду сразу добавляется еще и Маруськин. Которая вообще-то не голодная, но кто ж отказывается от вкусняшки?

— Можно, — великодушно киваю я, сдавшись напору двух пар глаз сразу. Ну, и тому, как изящно прикладывает зависшего на светофоре Марата какой-то водитель.

Честно говоря, когда мои мысли касались жены Козыря — мне почему-то представлялась какая-то шаблонная обитательница салонов красоты. Этакая фитоняшка, с идеальным всем — от выровненных ботоксом скул, до бразильской, накачанной попы. Не знаю, почему мне рисовалась именно эта картинка. Стереотипы «жены богатых выглядят вот так» отчаянно мне натирали везде, где только возможно.

Ну, и ветровская Кристина, тайком окрещенная девчонками из переводческого отдела Мисс Силиконовой Долиной, мне, конечно, подмахивала в этом представлении. Про силикон — это правда не я придумала. Но девчонки успели мне сболтнуть, что пару лет назад размеры у Кристины Сергеевны были гораздо менее впечатляющие…

Вот только когда мы с Маруськой выгружаемся у какого-то бутика, на название которого мне даже смотреть страшно было, ожидает меня до странного приятное разочарование. Но перепутать просто невозможно, стоит на ступенях бутика именно эта худенькая брюнетка. Стоит, никуда не торопится, ждет.

Стиль, стиль, стиль… С одной стороны — кажется, она встала и надела первое, что ей попалось в шкафу. С другой — это настолько идеально сочетается, такой небрежный шик сквозит во всем ее облике, позе, даже выражении лица, что я только тихонько восхищаюсь.

Косметики на лице и нет совсем. Ей будто это и не надо — свои данные обеспечивают её всем нужным. Только помада на губах режет глаза своей яркостью.

— Какая красивая тетя, — без лишних реверансов выдает Маруська, тут же обращая на себя внимание этой девушки.

— Ну, с термином «тетя» я не очень согласна, но общая оценка мне очень нравится, — подмигивает моей дочери она, а затем склоняет голову и переводит взгляд уже на меня, — вы наверняка Виктория.

Это даже не вопрос, почти утверждение. Будто у меня на лбу написано мое имя, но написано не разборчиво — с первого раза не прочитаешь.

— А вы — Светлана?

Она неторопливо кивает, все с той же непринужденной самоуверенностью, которой мне иногда не хватает.

Темные глаза моей собеседницы с интересом проходятся по мне. Я ожидаю чего угодно, хоть даже презрения, в конце концов — у жены Козыря одни лодочки стоят дороже, чем содержимое всего моего гардероба, но… Нет.

Меня взвешивают, измеряют, прикидывают размер, кивают. Я признана достойной внимания. Почему мне так лестно?

Затем взгляд Светланы падает на Маруську, которую я держу за лапу. Без раздражения, враждебности, которые часто бывают у гламурных львиц при взгляде на чужих детей.

К моей дочери жена Козыря даже шагает навстречу.

— А это у нас… — многозначительно тянет Светлана. Маруська будто разворачивается в плечиках — ну еще бы, «красивая тетя» спрашивает, как её зовут! Лично!

— Мария Андреевна Титова, — ужасно важничая, выдает моя актриса. У нас всегда так. Это для сверстников «Я — Маша», а для взрослых только «Мария Андреевна». Тайное «Маруся» — кстати, позволено только маме! За особые заслуги перед отечеством.

— Пойдемте, дамы, — Светлана чуть улыбается, — у меня три часа, потом я должна вернуться домой. Пред светлые очи моего патриарха, каяться в том, что я спустила на шмотки все его состояние. Причем даже не на свои шмотки.

Она говорит это так многозначно, с легкой иронией, но все равно, с таким глубоким отношением, что ясно — она это всерьез. И к Эдуарду Александровичу она очень привязана. И это мягко сказано.

Даже на взгляд жена Козыря кажется ведьмой. Она вроде родила совсем недавно, но при этом на мой критичный взгляд, ни единого лишнего килограмма. Да, ей, конечно, помогает спрятать некоторые мелкие секретики широкий светлый свитер грубой вязки, но все таки!

— А я ведь вас знаю, — отстраненно припоминаю я, уже в бутике, когда нам предлагают снять верхнюю одежду, — я читаю ваш блог.

Вот что не давало мне покоя с самого начала, я ведь и правда её знаю. Даже если ты не супер-модница, если ты хоть какое-то отношение имеешь к женскому полу, ты волей-неволей, но слышишь о своих, отечественных иконах стиля. И скорей всего — знаешь их хотя бы внешне.

— Автограф не дам, — ухмыляется Светлана, — разве что помадой через всю спину твоего жакетика. Отлично ляжет. И можешь вкатить его на аукционе, лет через пять, и сразу садись за книжку «Как я заработала свой первый миллион».

— Ну, прямо миллион, — фыркаю я, не удерживаясь от ответа, — кто же столько заплатит?

— Козырь, конечно, — очень уверенно откликается Светлана, — и если он купит мой автограф за меньшую сумму, я … буду очень в нем разочарована.

Нет, все-таки это что-то удивительное.

Козырь женат на Светлане Клингер…

Нет, стоит проговорить это мысленно, и все действительно встает на свои места. А на ком еще он может быть женат? С его-то сумасшедшей энергетикой, способной раскатать по полу нерадивого подчиненного за один только лишний вяк. Лишь вот такая, ехидная, самоуверенная ведьма и может быть его женой. Другие бы его просто не вытянули.



Этот бутик… Я замираю на подступах, потому что немного страшно оглядываться. Оно тут все такое дорогое, даже на вид…

Мне потом этот магазин в кошмарах сниться будет!

Если останусь в Рафарме — можно и привыкнуть, на самом деле. Но вдруг я не останусь? Сама как-нибудь фатально налажаю или Ветров не сдержит слова? Страшно…

— Не надо нас консультировать, я сама разберусь, — Светлана отмахивается от подскочивших к нам консультантов. Достаточно веско, чтобы они отвяли.

Я таки снова ожидаю тех взглядов, которыми смотрели на героиню Джулии Робертс в «Красотке», когда она зашла в такой люкс-магазинчик одна, но… То ли все в этом мире смотрели «Красотку», то ли это магия Светланы Клингер, что сейчас задумчиво окидывает взглядом манекены и вешалки. Всем до лампочки, что там на мне надето. Ведь важно то, что я могу купить… Ну, или для меня, не суть важно.

Нет, все-таки мою самооценку надо немножечко лечить… Сама ощущаю, что комплексую слишком много.

— Ну что ж, приступим, — Светлана многозначительно похрустывает костяшками, будто предвкушая захватывающую драку, а никакой не шоппинг. Речь вроде бы всего лишь о покупке нескольких платьев. Но почему-то голос моего “личного байера на сегодня” звучит так, что мне все равно становится жутковато…

21. Пусти козу в огород…

— Света, хвати-и-ит, — это я уже тихонько выстанываю, потому что это чудовище уже вытащило откуда-то из вешалок очередную — на этот раз с темно-винным жакетом и задумчиво блуждает, явно разыскивая подходящую блузку.

— Женщина, не спорь со мной, мне не хватит, — отмахивается Света, и Маруська, сидящая на пуфике, радостно хихикает. Ей весело. Тут её мать до смерти сейчас замеряют, а ей весело!

Она уже даже не рисует, она так и шныряет под руками у Светы, у консультантов, которых гоняют то за юбкой нужного размера, то за черными туфлями, и даже лезет с вопросами. Самое парадоксальное, что Света даже отвечает.

Если Марат — этот рыцарь мрачного образа, еще понятно, почему пал жертвой обаяния моей дочери, он был просто не готов, то аналогичная реакция от ехидной и прожженной стервочки Светланы Клингер — это что-то с чем-то.

Стервочка. И не спорьте со мной! Я, в конце концов, с ней разговаривала…

И все же вот она охотно рассказывает моей дочери какие-то базисы цветосочетаний, составления базового гардероба, а моя принцесса слушает с ужасно умным видом.

Апасна! Но прикольно. Если Маруське интересно — то пусть мотает себе на ус. Будет чем перед одноклассницами выпендриться.

Бутик выглядит так, будто по нему прошлось стихийное бедствие. Хотя почему будто? Светлана Клингер — оно и есть. И торнадо, и цунами, и песчаная буря в одном лице.

Два платья. Ха!

Все мои тщетные надежды были растерты в порошок этим безжалостным монстром. Кажется, даже если я буду на каждые рафармовские переговоры являться в новом образе — мне на год хватит этого всего.

— Ну не перебарщивай, — отмахивается Света на мои возражения, — никакой не год. Все что я подобрала — это просто базовый гардероб, комплектуй как хочешь, но ты же пред-ста-ви-тель. Ты не можешь явиться на переговоры в приличных туфлях, но с дешевой сумкой. Понимаешь смысл?

Относительно.

Но ужасно боюсь смотреть в сторону стойки с кассой, там уже «отложена» внушительная кучка фирменных пакетов.

Ценники я вообще стараюсь игнорировать, там вообще сплошные ужастики сплошь от лучших производителей триллеров. Я ведь девочка умная, складывать в уме вполне себе умею…

— Это уже седьмое платье, которое я меряю, — тихонько поскуливаю я, когда Света кивает мне на уже ожидающую меня вешалку, — зачем столько? Платья вообще не предусмотрены будничным дресс-кодом.

— Зато предусмотрены парадно-выгребным, — парирует Света, все-таки находя блузку, её устраивающую, но ранее почему-то ускользавшую от её взгляда, — Эд говорил, что через месяц японцы затевают какую-то то ли конференцию, то ли презентацию, и вот там будет пара деловых вечеринок. Так что, детка, не спорь с мнением начальства, а то я ему на тебя нажалуюсь. Он тебя… в угол поставит.

Глаза у Светы бесстыже ржут надо мной, над моими возражениями, и вообще…

Боже, Эдуард Александрович, скажите честно, вы просто хотели поделиться с кем-нибудь вот этим? Еретичные мысли, на самом деле, но правда же!

— Это гнусный шантаж, — бурчу я и неохотно все-таки ползу в примерочную под Светин красноречивый хохот типичной победившей злодейки. Зар-раза, одним словом.

Нет, я на самом деле демонизирую, мне просто и вправду неловко представлять те размеры трат, что лягут в графу «представительские расходы». Света уже три раза посоветовала мне «расслабиться и получать удовольствие», меня же все еще подергивает.

На самом деле то, что сейчас происходит — это какое-то сумасшествие, заполняющее мою кровь кипящей эйфорией. Дело совсем не в шмотках, дело в Свете. Ей и стараться не нужно было, чтобы расположить меня к себе, а с учетом того, что она все-таки старается — мне остается только сложить лапки на груди и вякнуть что-то типа: «Ваня, я ваша навеки».

Что-то мерещится мне в Светином лице, какая-то заинтересованность, она иногда слишком пристально в меня вглядывается, но уловить что-то конкретное я не успеваю, все это быстро испаряется с её лица.

При всем при этом она умудряется быть сразу везде, и шмотки мне подсовывать, и в то же время болтать про все и про всех. И даже про меня…

Оп, и она уже знает, на какой именно должности я работаю, вытягивает из меня рассказ про пятничную «диверсию», в курсе, и что сегодня я встречаюсь с бывшим мужем, знакомлю с ним дочь, и даже убалтывает меня приехать к ней во вторник на интервью с каким-то японским дизайнером. Оно, мол, безумно важное, но та японка на английском ни бельмеса толком не свяжет.

— У меня же рабочий день, — я пытаюсь сопротивляться, а сама смотрю на себя в зеркало и пытаюсь понять, как именно мне это темно-синее платье.

— Ты не переживай, Козыря я уломаю поделиться переводчиком, — подмигивает мне Света, — сними эту гадость, она тебя портит.

— Сама мне её дала, — ворчу я, но в принципе — с вердиктом насчет платья я согласна.

— Я для сравнения! — невозмутимо возражает Света. — Хотя ты все равно ведьма, на тебе даже эта гадость отлично сидит.

Кто бы говорил про ведьму…

Из холла бутика к нам является одна из консультанток, на вытянутых руках приносит мое пальто. Там в кармане надрывается телефон.

Ветров… Черт возьми, я ему так и не позвонила, а уже… А уже без пятнадцати час. И семь пропущенных от него за последние сорок минут. Упс!

Как быстро, однако, пролетает время. Вот уж и вравду, не пускай козу в огород, а бабу — в магазин…

— Где вы, — мрачно покашливает его демоничное величество, тоном выписывая мне выговор, — я надеюсь, уже в Москве?

— Я… Да, мы в Москве, — нервно откликаюсь я, пытаясь придумать, где найти телепортатор, чтобы быстренько оказаться где-то неподалеку от названного Ветровым адреса, — мы просто еще в магазине одном… Я еще тут не закончила…

— Давай мне адрес, я вас заберу, — сухо требует Ветров и тут уже я не нахожу, как мне от него отбиться. В конце концов, я тут и вправду не уследила за временем, которое сама же ему и назначила.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Адрес я называю. К моему удивлению, вопроса «что я тут забыла» Ветров не задает, молчит только с минуту, явно прикидывая, насколько он далеко.

— Буду через пятнадцать минут, — бросает он и тут же сбрасывается. Мне почему-то хочется сказать, что это было довольно по-хамски с его стороны. Хотя… Просто поговорили… Чего я вообще хотела?

— Вик, что-то случилось? — Света внимательно смотрит на меня. — Ты как-то побледнела резко.

— Бывший сейчас сюда приедет, — я строю красноречивую гримасску, — побледнеешь тут. Вот бы мне молоко за вредность давали за общение с ним. Хоть какая-то польза для нервов.

- Нервы молоком не лечатся, — хихикает Света, — для нервов надо выдавать мартини, а девочкам — ликерчик. Поверь моему опыту. Значит, говоришь, бывший? Ну, что ж, бывший — это очень неплохо.

— Почему неплохо? — недоуменно уточняю я, глядя на все более отчетливую коварную улыбку на губах у моей собеседницы.

— Должен же кто-то оценить результат моих усилий, — хмыкает Света, скрещивая руки на груди, — и поверь мне на слово, бывшие мужья для оценки женского имиджа — то, что доктор прописал.

Я бы и хотела запротестовать. Но у меня почему-то не получается…

Идея диверсии «сделать бывшему красиво» увлекает не только Свету. Девочки-консультантки тоже начинают как-то активнее суетиться, и глаза у них то и дело радостно поблескивают. И тут же находятся всякие мелочи, про которые мы забыли — и чулки нужного размера, и брошь для шарфа — «это в подарок от магазина, не переживайте»…

Я же, наблюдая это, ловлю за хвост мысль, что у каждой из нас есть тот самый бывший, перед которым хочется сверкнуть только похудевшей, посвежевшей, сияющей и желательно — замужней. Кажется, сейчас Ветрову очень хотят отомстить за них за всех.

Ох, ну вот я же знаю, что зря они на это рассчитывают…

Больно есть разница мудаку, который даже денег мне предлагал, лишь бы я с его горизонта свалила, какое именно платье на мне надето.

Как ни наряжай Золушку — она все равно останется девочкой с кухни.

— Да зря ты это вообще, — замечаю несколько сбивчиво, когда Света все-таки определяется с тем, что именно мне надевать сейчас, — у нас не те отношения, он меня на дух не переваривает.

— Цыц, — ухмыляется эта зараза, — твоя задача в чем? Твоя задача сиять и улыбаться. Все остальное — мой промысел и моя жатва. Быстро надевай платье!

Улыбаться…

Нафига мне улыбаться Ветрову? Но как стереть вот эту идиотскую улыбку с лица? Как девчонка, ей богу…

Улыбка упрямая, она не стирается. Даже когда я подкрашиваю губы, освежая съеденную во время всего примерочного марафона, помаду. А классно она под платье подошла… Нет, вишневый — почти универсальный цвет, но все-таки — конкретно сейчас отлично вписался в общий образ. И я… Вполне ничего. Завтра, если успею — сгоняю, обновлю стрижку. Но даже и так — очень даже. Только и остается, что пальцами волосы взбить. И какая все-таки жалость, что сегодня мне не до кино, и завтра — увы, тоже.

Когда я выхожу из примерочной, смахивая несуществующие пылинки с черных рукавов жакета, Света смотрит на меня как художник на свой свежеоконченный шедевр. Не меньше!

— Ну, как думаете, Мария Андреевна, кто красивее, я или твоя мама? — коварно улыбаясь, жена Эдуарда Александровича оборачивается к Маруське.

Моя актриса делает вид, что терзается муками выбора, а потом — твердо тыкает в меня пальчиком.

— Да у вас тут все куплено, — трагично ворчит Света.

— Ну, прости, Светик, этот рефери суров, но справедлив, — смеюсь я, поймав какую-то сумасшедшую волну, когда хочется обманываться и считать, что я имею право так обращаться к Светлане Клингер, которая мало того, что фешн-журналист и медиа-персона, у которой на профиле в инстаграмм два миллиона подписчиков, так еще и жена моего мега-босса, перед которой мне надо также трепещать, как и перед ним. По инерции!

Света же на мою легкую фамильярность не обращает ни грамма внимания — это самое удивительное. Только фыркает одобрительно, засчитывая за мной победу в этом раунде дружелюбных пикировок, а сама делает знак продавщицам, чтобы уже заканчивали сборы моих покупок и тащили ей чек, которым она потом будет Козыря до кондратия доводить.

А… А сам виноват! Кто его просил включать режим феи-крестной?

Мне приносят новенький тренч, шарф, подобранный к нему бдительной Светой, а то пальто, в котором я приехала, уже пакуют отдельно…

Я все равно не очень верю, что не сплю. Ну, где там та фея и её секундомер, блин? Сколько времени у моей кареты до обращения в тыквенную запеканку? Ну не может же все это происходить в реальности, да?

А нет. Оно происходит. Весь мой «представительский арсенал» выносят из бутика и сгружают в багажник уже подъехавшего Марата, после чего он получает инструкцию — забрать меня вместе с мелкой часа через три и отвезти домой. Когда я ему позвоню!

И Марат даже не возражает, что его гоняют сегодня только по моим делам. На Свету уже выжидающе косится другой водитель, с другого края парковки, но она безмятежно стоит возле меня — сама чего-то ждет.

И я вдруг понимаю, что и сама этого ожидаю. Явления Ветрова, в смысле…

Что будет вообще? Мазнет ли его светлость по моей персоне равнодушным взглядом, презрительно ли скривит рот, когда узнает, кто именно оплачивал мои покупки, или…

А что или?

Я не знаю, что может быть еще. И запрещаю себе даже думать на тему, что Ветров может как-то иначе на меня посмотреть. Мне вообще плевать на его оценку, если уж на то пошло.

Просто — зачем?

Зачем весь этот азарт и желание сверкнуть именно перед его глазами?

Я ведь помню, что такое Ярослав Ветров, так чего тут вообще?..

Маруськина ладошка в моей руке сжимается сильнее, и это приводит меня в чувство. Я опускаю взгляд на дочь и сразу же замечаю, насколько она бледная на самом деле.

Да что там — она бы уже по стенам бегала, если бы я её за лапу не держала.



Солнышко мое… Прямо поперек мордочки крупным шрифтом напечатано: "А-а-а!" На неё невозможно смотреть равнодушно.

— Плюшка, — я приседаю напротив и сжимаю ладонями щеки дочери, — все будет хорошо, слышишь? Не бойся. Он очень хочет с тобой познакомиться.

Уж если Ветров изволил лично ко мне явиться и даже почти по-человечески попросить — встречи с Маруськой он и вправду хочет. А там… А там посмотрим. Очень вероятно — я его просто убью. Раньше надо было, конечно, но лучше поздно, чем никогда, так ведь?

— А если, — Маруська морщит нос, явно удерживая в себе тревожные слезки, — если я ему не понравлюсь?

— Пф, — громко фыркает за моим плечом Света, — как ты можешь не понравиться, Мария Андреевна? Ты даже мне с первого взгляда понравилась, так я тебе не папа. И не мама.

Маруська на Свету смотрит недоверчиво, и с сомнением. Мол, знаю я вас, взрослых, врете вы все, лишь бы правду не говорить…

Я не настраивала её против теоретического папы, мне казалось, что я сама в этом случае буду выглядеть дурой. Той самой дурой, что сначала сама связалась с мудаком, а потом рассказывает дочери страшилки…

И вот сейчас она стоит на ступеньках у магазина. Через пять минут к ней — именно к ней приедет её папа.

Она его ждет.

Боже, да если бы не она — черта с два бы я сдалась вот так просто капризу Ветрова увидеться с Маруськой до суда.

Моя дочь и так слишком часто начала хандрить из-за чертовой Оли Маскарадовой. И вот…

Стоит тут, напряженная как струнка. Трепещет!

— Плюшка, все будет хорошо, — повторяю я твердо. Я, в конце концов, мать или кто? Кто, если не я, пообещает несбыточное, пообещает то, за что не отвечает, свято надеясь на пресловутый авось.

— А если… — Маруська снова упрямо хмурит бровки. Козочка моя…

— А если ты не понравишься папе — я лично дам ему в нос, — мрачно обещаю я, — настрою ему зрение, и он сразу передумает.

— Но когда он передумает — будет уже поздно, потому что твоим папой стану я, — тут же бурчит от машины Марат, и вот после этого Света начинает ржать в голос.

Это на самом деле совершенно неожиданная подводная торпеда рванула! Кажется, Маруська и вправду оставила след в его сердце. Но-но, я девушка приличная! Развелись тут, понимаешь ли, папочки, ни тебе в кино сходить, ни два слова приятных сказать, а туда же — набиваются!

— Эй-эй, молодой человек, такие вопросы без меня не решаются, — хихикаю я и только собираюсь попенять нашему водителю, что нефиг подслушивать, как девочки шепчутся, но именно в этот момент мне становится не до смеха — на парковке заявляется Ветров. Ну, точнее — его черный, траурно-мрачный дороженный Lexus LS.

Умеет же, гад, настроение испортить. Одним только своим появлением.

Я подбираюсь как львица, стискивая пальцы Маруськи крепче. Пусть вот только этот пресветлый император попробует обидеть мою дочь. Я его точно убью, не помилую!

Яр вылезает из машины. И ни секунды мне не дает, сразу шагает к нам, как только видит.

Как жаль, что поздно отступать, я б с удовольствием сбежала…

— Хоу-хоу-хоу, — задумчиво тянет Света за моим плечом тоном Санты, что в голодный год нежданно нашел заначку с конфетами, — так вот кто у нас папочка! А я-то думаю, почему мне у малявки глаза кажутся такими знакомыми…

22. Дурману полная чаша

— Какие люди, Ветров! — устами Светланы Клингер можно травить малые города и села, до того ядовита была эта восхитительная кобра. Я восхищался ею больше с профессиональной точки зрения, потому что из многих моих знакомых только она абсолютно во всем, в каждом своем жесте и слове была только собой, без всякой фальши и масок.

Да и в принципе опасно для жизни было враждовать с человеком, кто действительно держал в своих изящных, идеально наманикюренных коготках самое нутро Эдуарда Козыря.

Ох и весело же было в Москве все девять месяцев её беременности. Причем у меня вообще было подозрение, что Светочка особо и не страдала от токсикоза и перепадов настроения, она просто развлекалась, проверяя, на сколь многое Эд пойдет ради её капризов. Спасибо, что хотя бы тушеные сердца врагов на обед не требовала. С неё бы сталось.

— Чудесно выглядишь, Светлана, — дежурно улыбаюсь я, — вот уж кого я не ожидал встретить сегодня.

Я много чего не ожидал. И то, что Вика мне скинет адрес элитного бутика в центре Москвы, в том числе. Но сейчас потихоньку все встает на свои места… Хотя и очень медленно.

— Эд посетовал, что его новую переводчицу нужно срочно одеть для переговоров, — сахарным тоном откликается Светочка, и еще один пазлик у меня встает на месте. Представительские расходы, Викки готовят для переговоров… Все-таки сильное впечатление она произвела на Эда… Он никогда вот так сходу не выпускал на переговоры переводчиков, которых выбирала Крис. Они еще вникали, нарабатывали опыт, в общем — пара месяцев проходила точно.

Впрочем, личных заданий Эд тоже никому из них не давал…

— Кстати, что скажешь про мою жертву? — Светочка таращится на меня настолько ехидно, будто уже видит насквозь. — Как думаешь, я справилась?

— Более чем, — срывается с моего языка неосторожное. Я даже обдумать это не успел.

Платье цвета марсала… Что можно сказать о нем?

Оно отчаянно пытается соответствовать той, на кого его надели.

Благороднейший, глубокий цвет, строгий покрой, хорошая ткань — линия юбки проходится как раз по коленям. Да гори оно пропадом — платье это…

Нет, оно потрясающе смотрится на Викки, и покрой у него не простой, какие-то басочки очень красиво подчеркивают тонкую талию моей бывшей жены.

Не в платье дело. Дело в глазах. Которыми она смотрит на меня! Прямо. И молча. Это вообще противозаконно — иметь такие дурманящие глаза. Никаких исков не хватит на оплату морального ущерба, что они мне наносят. В который раз в груди истекает кровью тот зверь, что хочет, алчно хочет, чтобы эта женщина принадлежала только ему.

И все же мое дело — платье. От меня вроде как даже ждут оценки. И я пользуюсь случаем, провожу по нему, и по той, на кого оно надето внимательным взглядом. Спасибо, Светочка! Как я рад, что мне предоставили такую возможность «оценить образ» Викки, уделить ей столь пристальное внимание. И рад, и не рад разом. Много всего радует взгляд…

Красивые ножки в темных ботильонах из мягкой кожи, выставляющих напоказ изящные щиколотки… Я даже помню, какая тонкая на этих лодыжках кожа, и какая она на вкус.

Ох, Ветров, стой… Все плохо… Все настолько плохо, что хуже просто уже некуда. Тебе еще в присутствии Викки с дочерью сегодня знакомиться, а ты — того и гляди, слюной захлебнешься, глядя на бывшую жену.

Мне нужно выдать оценку, а я не хочу говорить. И делать вид, что мне «просто нравится», я тоже не хочу. Да боже, у меня даже моргать получается через раз, а дышать… Нет, я бы с удовольствием затаил дыхание, если бы это меня настолько не компрометировало.

Дело ведь даже не в том, что смена имиджа Викки у Светланы более чем получилась. Она получилась, на тысячу процентов, теперь-то уж точно Викки не будет ощущаться белой вороной среди сотрудников Рафарма.

Хотя, конечно, несколько странно, что Света занимается вот этим. Не менее странно, что сам Эд ей это поручил, но если его жена страдала от скуки, то он вполне мог таким образом убить двух зайцев сразу… При Светиной неукротимой натуре долго «наслаждаться декретным отпуском» без обожаемой работы наверняка непривычно, вот она и пытается развлекаться, чем получается. А Эд никогда ей не откажет в маленьких капризах. Да и в немаленьких откажет вряд ли…

— Да, я вижу, тебе и вправду нравится результат моей работы, — едким насмешливым тоном все больше травит мое самолюбие Светлана. Выражение лица у жены Эда настолько удовлетворенное, что можно подумать, она только что получила оргазм, не меньше.

А уж какая у неё на губах язвительная улыбка…

Ох и стерва, право слово. Она ведь все видит… Клингер вообще отлично разбирается в людях, это была одна из сильнейших её сторон. Она видит все… Особенно то, что я очень стараюсь, формируя слова в предложения, хотя при Светлане я никогда не терял профессионального красноречия. Сейчас же я почти косноязычен и с трудом связываю слова друг с дружкой…

— Я не буду говорить, что ты превзошла саму себя, ты просто не опустила планку, — негромко откликаюсь я, — но все-таки некоторые бриллианты хороши сами по себе. Без всяких излишеств. Их невозможно испортить, и украсит их что угодно.

Похоронить посыл в витиеватых фразах — мое любимое занятие. Самое честное — краткость. Самое честное — фраза из трех слов, которую я бы с удовольствием шепнул в самое ушко бывшей жены. Три слова… Только три! А потом — держись, Красная шапочка…

Впрочем, Викки сложно обмануть глубоко похороненным смыслом, у неё округляются глаза.

Она настолько потешно реагирует на мои слова, что хочется только усмехнуться. Да, моя дорогая, ты все правильно поняла.

— Ветров, ты только что сделал мне комплимент? — тихим шепотом, будто сообщая мне о том, что я только что совершил смертный грех, то ли спрашивает, то ли сообщает мне бывшая жена.

— Если это вдруг стало преступлением, я даже не буду отрицать своей вины, — фыркаю я, любуясь тем, что удивления в глазах Викки становится больше.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Ох, дурман мой нежный, я бы сказал тебе больше, куда больше. Если бы это еще было возможно…

Я сам себе тебя запретил, просто потому, что было невозможно быть для тебя даже одним из двух, а всегда было ощущение, что мужчин у Викки гораздо больше. Они постоянно крутились рядом, как чертов Ольшанский, который с самого первого дня красноречиво пасется в недозволительной близости от моей бывшей жены.

Вот и приходится все то кипящее восхищение, что так просится наружу, похоронить внутри себя и безжалостно жечь, как непотребную ересь. Как меня жарит изнутри — никакими словами не описать.

На самом деле вести себя вот так, продолжать удерживать лицо — мне безумно сложно. Это всегда выходит паршиво, когда дело касается Титовой. А сейчас…

Если бы не было других дел…

Если бы не было свидетелей…

Господи, да я бы сам затащил бы её в машину, а вытащил бы только основательно измотанную, растрепанную — и столько раз мою, что она сама бы замучилась считать.

Исцеловать бы эту красивую шею, содрать с тела Викки все эти тряпки, подвести к зеркалу и показать — в каком именно виде она прекраснее всего… К черту платье, к черту чулки и все то, что мешает мне добраться до сладкой светлой кожи…

Твою ж мать… Опять! Меня ведет… Меня так ведет, что только присутствие Светы и Маши и помогает мне держать себя в руках. Необходимость отвести от Викки взгляд, кажется, прожигает меня насквозь, но все же мысль о Маше спасает, вытягивает меня из этого пожара.

Дочь! Я должен подумать о дочери! А что она, кстати?

А она стоит сбоку, спрятавшись лицом в мамин темный тренч, вцепившись в него так отчаянно, как цепляются в опору стоящие на краю бездны. И новое, незнакомое тепло осторожно шевелится у меня под сердцем. Она такая беззащитная — моя малышка. И все что хочется сейчас — это чтобы она не боялась. По крайней мере, меня ей бояться точно не стоит.

— Можно я?.. — объяснить, что именно я хочу сказать Маше, у меня не получается. Словами — по крайней мере. Мне кажется, в кратком столкновении взглядов мы с Титовой в эту секунду обмениваемся всей нужной информацией.

Она кивает. Кивает?! Вот так просто?

Направляясь на эту встречу я предвкушал войну. Что Викки будет огрызаться на каждом шагу, будет оборонять то, что считает «своей территорией». Но нет никакой войны, Вика уступает без боя, спокойно, при этом то, что она вчера потребовала с меня — настолько смехотворно, что даже не считается за бонус.

Я выбил встречи — она могла бы потребовать с меня и материальных вливаний, по типу «алименты по личной договоренности» — раз уж мы затеяли всю эту досудебную возню.

Я этого ожидал, если честно… И снова ничего, ей будто от меня ничего не надо. Но почему-то же она на эти встречи согласилась. Причем даже проще, чем я вообще ожидал. А ладно… К черту это все…

Я осторожно опускаюсь на корточки, касаюсь тонких девчоночьих пальчиков. Вот тут я перестаю дышать с чистой совестью. Кто меня осудит — тот послан будет…

Мир становится каким-то хрупким, хрустальным, и все что я ощущаю — как подрагивает под моими пальцами маленькая ладошка моей дочери. Но она все еще на меня не смотрит. Только сильнее вжимается личиком в полу плаща матери.

— Маша… — осторожно произношу её имя. Первый раз — обращаюсь к ней сам… — Посмотри на меня, солнышко…

Больших слов у меня сейчас просто не находится.

— Ну, давай, Плюшка, ты же хотела познакомиться с папой, — самое неожиданное в этой истории — это поддержка Титовой. Чего не ожидал, того не ожидал.

Плюшка… Это звучит ужасно уютно, на самом деле. Я тоже так хочу называть свою малышку.

Маша осторожно и очень постепенно отрывает лицо от плаща, в котором пытается спрятаться. Смотрит на меня сначала одним своим ярко-синим глазиком, будто пытаясь понять, насколько сильно страшный дядька к ней приперся.

Боже, сколько всего я хотел бы ей сейчас сказать, и как деревенеет язык, при одном только взгляде. На кой черт ей мои извинения, что не был рядом все это время? Да и обещания «оставаться с ней дальше»

Я бы сам себя на её месте завалил одним прицельным: «Где ты шлялся восемь лет, папочка?»

Да, я не знал. Но как это «не знал»? Уж я-то сам знаю собственные возможности. Я даже не подумал, что Титова может не сказать что-то такое… И нет удобоваримой легенды, которую лично я бы счел достойной и достаточно честной для вопроса моей дочери. Того, которого она еще не задала.

Задаст, я уверен!

— Это тебе, солнышко, — я осторожно протягиваю вперед руку. В ней — маленькая белая корзиночка с синими, как глаза Маши, васильками.

Мне не хотелось идти с пустыми руками, и я вообще не знал с чего начать. Я пока ничего не знаю о ней, моей родной синеглазой инопланетянке. Решил начать с цветов, а весь остальной мир я положу к ногам дочери самую чуточку позже. Пусть только ткнет мне пальчиком, с какой части мира начать.

Маша смущается, по крайней мере, видная мне щечка приятно розовеет. Но пальчики тянутся вперед и осторожно касаются тонких синих лепестков.

— Ветров, ты разбиваешь даже мое сердечко, — хихикает над моим плечом Светлана, и мне хочется дернуть плечом, чтобы эта языкастая леди мне не мешала. Сейчас весь мир слишком громко шумит. Он ужасно мешает тому космосу, что сейчас разворачивается между мной и моей дочерью.

Наверное, только сделай мне замечание собственно Вика — я бы поторопился, не стал так упрямо молчать и бояться спугнуть дочь случайным движением. Но Вика чутко молчит и ободряюще поглаживает Машу по плечу, будто даже слегка подталкивая ко мне навстречу. Очень нежно, но настойчиво…

Поводов сказать бывшей жене спасибо у меня становится все больше. С ума сойти. Никогда бы не подумал, что подобный случай возникнет хоть раз в моей жизни…

Наконец-то Маша отрывается от Вики и на полшажочка приближается ко мне, рассматривая меня с не меньшим любопытством, чем я рассматриваю её.



— Мой папа — это ты? — недоверчиво переспрашивает малышка, и это на самом деле жуть — я перед ней начинаю робеть. Взрослый состоятельный дядечка с положением и всем остальным.

— Да, солнышко, — с трудом удержавшись от того, чтобы прибавить к этой фразе какое-нибудь «кажется». Нет, мне не кажется. Нет никакой необходимости в генетической экспертизе, чтобы понять — вот эта безумно красивая, синеглазая девочка — именно моя, моя!

Нет, мы её, конечно, сделаем — эту экспертизу, просто чтобы в суде не возникало вопросов, с чего я собственно взял, но это не для меня.

Я-то знаю, что передо мной стоит именно моя дочь.

— Мы собирались пообедать, — тихо покашливает Вика, все-таки напоминая мне о реальности. Внутри меня же начинает подпрыгивать беспокойство.

Обед…

Обед — это в лучшем случае пара часов. Мало! Ужасно мало!

Что можно придумать? Отвезти их после обеда домой? Если Маша меня поддержит — ей вроде не с чего, но все-таки вдруг — может, Титова и согласится?

Я не успеваю прикинуть других вариантов. За плечом Вики тихонько вздыхает Светлана. Она с досадой смотрит на часы и разводит руками.

— Так, господа, вы безумно интересные все, но еще чуть-чуть, и я опоздаю к своим мужчинам.

Я даже не скажу так и рвущееся из меня «наконец-то». Клингер не то чтобы мешала, но в данный момент все-таки была лишней.

— Ветров, была рада увидеть твою физиономию и убедиться, что ты все такой же хитрый черт, каким я тебя помню, — я только киваю в ответ на это, а Света оборачивается к Титовой, — Вика, до вторника?

— А? — моя бывшая жена дергается, явно пытаясь сообразить, о чем ведется речь. — До вторника?

Она выглядит ужасно растерянной, но вспомнить ей так и не удается. Светлана смотрит на неё с укором секунд пятнадцать, а потом все-таки решает выписать помилование и поясняет:

— Дизайнер Тадаши Мияке. Интервью. Ты обещала выступить переводчиком.

Вот оно что… С каких пор в бюджете «Estilo» нет бюджета на найм переводчиков? Нет, им нет потребности держать целый штат переводчиков на все языки мира, но можно же взять частного со стороны…

Что-то Клингер мутит…

— Ну, если Эдуард Александрович отпустит… — Вика чуть пожимает плечами

— Этот вопрос я решу. И машину за тобой пришлю, — кивает Света, и они с Викой как две прожжённые феминистки жмут друг другу руки.

Потом Светлана любезно прощается с Машей, селфится с ней на память и обещает прислать фотки Вике, и уж потом шагает в сторону ожидающего её водителя. Останавливается шагов через пять и развернувшись окликает меня.

— Ветров!

Я гляжу на неё с очень красноречивым посылом. Я уже хочу остаться с Машей, ну… И с Викой — тоже. Наедине и так, что она не будет бежать и выворачиваться.

И все-таки, как мне протянуть время встречи с дочерью?

— В этом бутике есть восхитительный отдел одежды для девочек, — вдруг мягко хмыкает Светлана, будто спасительный круг мне бросая, когда я почти утоп, — и, если я верно успела провести разведку, у Марии завтра вечеринка. Куда уж тут без нового платья? Ты меня понимаешь?

Да уж куда тут не понять. Клингер, все-таки иногда ты бываешь просто бесценна…

— Спасибо, — с подлинной благодарностью киваю я, а Светлана делает нам всем ручкой «Чао» и отчаливает.

Выбор платья — лишний час с Машей. Если же не обходиться одним платьем — то и два, и три!

Осталось только уломать Титову. Потому что она, судя по упрямо поджавшимся губам — намерена поспорить…



23. Забота, забота, перейди на субботу

— Ветров, мы так не договаривались…

Судьба моя явно приняла решение довести меня сегодня до кондратия, а потом — оставить стенающим приведением в стенах вот этого самого бутика. А еще пары соседних, потому что одним Ветров не ограничился…

Мне удалось выбить только наше право на нормальный обед, и то, только при прямом шантаже и с установкой, что у ребенка с завтрака нормальной еды в желудке не было. И при клятвенном обещании, что я разрешаю Ветрову после таки продолжить этот шоп-тур…

Конечно, при моем непосредственном участии…

— Да ладно тебе, купим мы пару-тройку джинс, ну ботинки новые, — увещевал меня Ветров, и даже не походил на того высокомерного ублюдка, что предлагал мне денег, лишь бы я свалила из «его фирмы», а потом добавил, — ведь Маше нужно же?

Увы… Моя практичность была с ним согласна… Нужно было, и еще как, да…

Но… Пара-тройка вещей? Кто вообще поверил, что он ограничится только этим? Я? Никогда не ожидала, что сама лично поставлю себе диагноз «наивная дура»…

Ох, Клингер, чтоб тебе за это вероломное предательство до конца жизни кредитку заблокировали…

К этой очаровательной миледи, которая так долго прикидывалась милым котиком, у меня имеются претензии чисто дуэльного характера. Вот только дайте мне пистолеты, поставьте меня с ней спиной к спине, и там — «на шесть и по хлопку», и моя рука не дрогнет…

Это же надо было подставить меня именно так! Не оставить мне абсолютно никакого выбора на эту субботу, как ходить по магазинам вместе с Ветровым…

Нет, я обожаю ходить по магазинам с Маруськой. Особенно когда деньги есть, и не заканчиваются, и когда можно позволить себе чуточку маневров в виде какой-нибудь безумной толстовки, особенно запавшей моей плюшке на душу, но…

Но Ветров…

Эта бочка дегтя мне умудряется портить настроение, даже вопреки примерному поведению. Бесит! Просто бесит! И я действительно стараюсь ни о чем из моего списка претензий не думать, пока он тут, но…

Оно зудит. Так отчаянно зудит, что хочется стесать себе в этом месте кожу в кровь.

Я терпеливо стискиваю зубы. Я мужественно мила и вежлива — как и заказывал этот «джентльмен» — я с ним «по-нормальному».

Ради Маруськи…

Плюшка скачет козой. Обещанное ей платьишко для дня рождения подружки — бирюзовое, с прикрытыми глазками, и розовым единорожьим рожком, который внезапно «авторский дизайнерский рисунок», и с совершенно сумасшедшей отделкой из пушистых перышек по подолу — уже заброшено в багажник ветровского Лексуса и точно греет моей дочери душу даже дистанционно. Так же, как и все прочие пакеты и с новыми джинсами, и с ботиночками, и с…

С чем только нет.

А сейчас у нас примерка какой-то серебристой курточки, третьей или четвертой на этой позиции.

Продавщицы же ужасно умиляются на мужественного папу, который выносит уже четвертый магазин, наблюдая, как Маруська веселым вихрем носится между вешалок и тыкает пальчиком в те шмотки, что ей понравились — а хитрыеконсультантки тут же притаскивают «шарфик к курточке», «брошку к шарфику», «джинсы к брошке».

Чеки продавщицы складывают мне в ладошки — они уверены, что я тут за все отвечаю, как всякая мать семейства, хотя мое дело — только тихонько подвывать голодным и отчаявшимся привидением. Чеки я не смотрю и тихо прячу в сумочку. Потом ужаснусь. Сейчас меня, наверное, точно инфаркт хватит.

— Да брось ты, — лениво фырчит Ветров, — это всего лишь тряпки. Или у тебя шкафа подходящего нет? Так можем прямо сегодня и заказать. С доставкой. Из Икеи или из более приличной конторы?

— Ты совершенно точно выжил из ума, раз пытаешься столь изощренным способом разориться, — уверенно замечаю я. Нет, ну я же видела те чеки… Мельком!

Вы вообще представляете, во сколько может вылиться полная смена гардероба для девочки семи лет?

А если одежда покупается не в магазине эконом-класса?

Нет, я понимаю, он зрелый и состоявшийся, и уж точно последнюю корочку без соли завтра доедать не будет, но так нельзя же…

— Как ты меня недооцениваешь, дорогая.

Тон у Ветрова благодушный, сам он сидит, расслабленно развалившись на диванчике напротив примерочной, ждет явления оттуда Маруськи. Галстук развязан, валяется где-то рядом. Морда лица у него такая довольная, будто он все детство проходил в резиновых сапогах, покупал себе новую рубашку один раз в год и тот на день рождения — а сейчас отрывается за все годы этих суровых лишений.

Я сижу на самом краешке того же дивана. На самом деле я хотела постоять, но потом поняла, что это как-то уж совсем уязвимо, да и ноги уже подустали от каблуков.

Мне надо бы остановить весь этот цирк, но счастливые глаза Маруськи — это самое совершенное оружие на свете.

И то, как она между магазинами шла с Ветровым за ручку, да еще и вприпрыжку…

Боже, я даже не ревновала к нему Маруську. Я смертельно за неё радовалась…

Я понятия не имею, что шибанет Ветрову в голову дальше и насколько надолго его так хватит, но сейчас — он будто мартовский кот, накачавшийся валерьянкой. Флегматичный, довольный…

Из примерочной таки вылезает Маруська. Она уже сменила джинсы — к курточке — и теперь вертится перед нами счастливой юлой.

— Мамочка, папочка, я самая красивая?

Господи, эти сияющие глаза… Я душу дьяволу могу продать ради них, а Ветрову — могу даже скостить пару грехов из его списка. Самых простеньких. Но даже это — великая уступка с моей стороны.

— Ты у меня самая лучшая, бусинка, — вздыхаю я, и Маруська падает между мной и Яром, попеременно прибиваясь лбом то к моему плечу, то к папиному… Да, к папиному. Я все-таки пытаюсь именовать Ветрова в уме именно папой моей дочери. Надо! Раз уж не удержала тайну в своих руках… Хотя… Может, так и лучше?

По крайней мере этот день, когда моя дочь чувствует себя принцессой, не иначе, он ей все-таки устроил.

Моя паранойя тихонько повякивает и требует немедленно найти подвох. А лучше — два. Ну, я же знаю, что Ветров врет — как дышит. Что ему отыграть вот этого расслабленного типа. Сколько он со мной влюбленным прикидывался? Чтоб потом молча уйти и даже не позвонить после этого ни разу.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Но он так мягко смотрит на Маруську, так осторожно, даже в чем-то несмело гладит её по плечику… Мне даже говорить ничего не хочется, чтобы нечаянно не спугнуть…

Может, у него кризис среднего возраста? Смысла, там, в жизни не хватает?

Ох, нет, это как-то слишком просто и не очень убедительно… Ну, по-крайней мере мне не верится.

А говорить и спугивать все равно не хочется…

— Курточку берете? — высовывается из-за вешалки бдительная продавщица.

— Все берем, — невозмутимо откликается Ветров, — и джинсы, и футболку, и что там мы еще вас просили на кассу отнести?

В глазах девушки явственно отражается премия за хорошие продажи, которую она в этом месяце гарантированно получит…

А вот ликующего писка со стороны Маруськи я почему-то не слышу. Она вроде только что вертелась перед нами, неужели совсем не рада? Голос потеряла от стольких восторгов?

Я оглядываюсь на дочь, и вдруг понимаю, что она натурально вырубается на плече Ветрова.

Если смотреть правде в глаза — за окошком уже даже смеркается… Наш маленький Энерджайзер разрядился мгновенно, окончательно вымотанный таким количеством ярких эмоций.

Ну и… Что с этим делать вообще? Сразу скажу — будить жалко!

— Яр, — от того, что я произношу его имя шепотом, Ветров как-то странно дергается, а его взгляд, острый, как опасная бритва, вообще непонятно как не оставляет на моей щеке глубокий порез. — Тише, — я указываю ему взглядом на Маруську. Нет, её можно разбудить и…

Ветров осторожно сдвигается, позволяя Маруське сползти ему на другое плечо. Он явно хочет поднять её на руки, но двигается несколько неуклюже, а когда Маруська начинает сонно копошиться, пытаясь то ли вынырнуть из дремы, то ли заявить свой протест против нас, её тормошащих, — Ветров и вообще замирает, боясь спугнуть. И вглядывается в Маруську как в темную воду, пытаясь рассмотреть там, в глубине, золотых рыбок…

Мне кажется — я вижу его лицо. Нет, не то, где глаза, рот и прочие важные для человека биологические гаджеты, а настоящее лицо Ярослава Ветрова. То, которое он никогда не являет миру, то, что прячется под добрым десятком масок.

Как в ту секунду, когда он просил нашу с ним дочь посмотреть на него, так и сейчас — когда Яр смотрит на нашу все крепче засыпающую Плюшку, как на сакральную святыню. И даже лишний раз не дышит. Смотрится таким искренним…

Интересно, как быстро ему надоест?

Можно ли вообще надеяться, что вот это свое отношение Ветров сможет сохранить хотя бы год? Хотя, если они там сообразят с Кристиной ему кошерного наследничка, так моя дочь уже и потеряет для него ценность.

Больно… Настолько, что уже хочется вцепиться ногтями Ветрову в морду, чтобы покарать его за это предательство. Ведь это знакомство — его каприз!

Я не хотела, чтобы он знал.

Я была уверена — моя дочь будет ему так же не нужна, как и я… Не чувствовать боль за себя — я научилась. А за неё — нет. Тут я не справляюсь.

— Помоги, — тихо и даже кротко просит Яр, поднимая на меня глаза. Он так и сидит, замерев в неудобной позе, и явно не понимает, как ему лучше перехватить Маруську, чтобы не потревожить её.

Я тихонько выдыхаю, напоминаю себе о презумпции невиновности и сама двигаюсь ближе, осторожно разворачивая дочь так, чтобы Ветров мог подхватить её под колени и поднять.

В какой-то момент случайно задеваю плечо Яра, обтянутое тонкой тканью сорочки, и совершенно точно ощущаю, как он напрягается. Будто я его укусила пальцами, и никак иначе.

Да ну его к черту…

Даже смотреть в его напряженную физиономию не хочется.

Персонал в магазинчике проявляет чудеса воспитания, когда видит Маруську на руках у папы — сразу выключает звук. Куртку и еще не оплаченные джинсы пробивают по биркам, даже не снимая их. Маленькие магнитные маячки снимают тоже тут же.

— Вика…

Мне все-таки приходится глянуть Ветрову в лицо. Что-то нужно?

— Телефон из кармана достань, чтоб расплатиться, — едва размыкая губы, шепчет Яр, по-прежнему затаивая один вдох из двух, чтобы не будить мелкую.

Ну точно, нужно расплатиться… Как-то я сегодня совершенно потеряла связь с реальностью, что забываю о таких жизненных мелочах.

Избежать нового соприкосновения с Ветровым не получается. И он снова заметно вздрагивает. Да что за черт? Я ж не электричеством бьюсь, так чего Ветров постоянно так дергается. Злится, что лапаю его светлость немытыми руками?

Телефончик явно настроен на NFC, послушно бздынькает, когда его подносят к терминалу, но для проведения требует код разблокировки экрана.

— Твой старый номер, последние шесть цифр, — роняет Ветров и отчаливает, а я моргаю и пытаюсь въехать, с чего такие подкаты вообще. Мой номер? Ну… Он у меня не то чтобы старый, он у меня вечный, но… Почему вдруг мой?

Господи, Ветров, что ты куришь? И есть ли вообще возможность понять, что происходит в твоей голове?

— У вас такой муж замечательный, — одна из девочек-консультанток вздыхает, а её коллеги сразу начинают на неё шикать за некорректные замечания. То есть да, их-таки тут дрессируют.

А Ветров — умеет производить не то впечатление, которое нужно.

— Он мне бывший муж, — как-то по инерции откликаюсь я, забирая три пакета, ожидавшие нас на кассе.

— Но он на вас та-а-ак смотрит, — удивленный шепот догоняет уже мою спину.

— Типичная собака на сене, — я пожимаю плечами и чувствую себя безмерно уставшей. Ветров и вправду из такой породы — «самому вообще не нужно, но и другому не уступлю ни дюйма своей земли».

Вот только я ему — не его территория!

На улице я наблюдаю дивную картину — Ветров стоит у собственного Лексуса, зарывшись в карманы брюк и ожидая меня. И того, что было еще минуту назад, того, что напоминало живое тепло, уже нету. Ветров снова “в маске”.

— Маруська…

— В машине, — ровно откликается Яр, — загружайся и ты. Я отвезу вас домой.



— Не надо, — я покачиваю головой, — я позвоню водителю Эдуарда Александровича. Тем более у него — мои вещи.

— Он, что, без тебя не найдет дорогу до твоего дома? — Яр саркастично изгибает бровь. — Так на эти тяжелые случаи дырявой памяти есть навигатор.

— Ветров… — его брови взлетают еще выше, будто разом разнося все мои аргументы. Ну и ладно, значит, я просто скажу самое честное, что могу.

— Я от тебя устала сегодня. И хотела бы поскорее остаться без твоей компании.

В конце концов, не прикидываться же, что я тут ужасно расстроюсь, если останусь без его компании. Он меня нервирует. И пытаться не пускать это напряжение наружу, чтобы Маруська ничего не заметила — на самом деле сложно.

Ей ведь не объяснишь, почему её мама настолько до одури не переваривает папу. Она просто не поймет эту правду.

— Это у нас взаимно, я тоже от тебя устал, — Ветров разводит руками, — но, увы, нам многое следует обсудить. Выплаты с моей стороны. Частоту встреч. Вопрос смены отчества. И лучше сделать это сейчас.

Идея не только доехать с Ветровым до моего дома, но еще и разговаривать с ним — совершенный кошмар. Можно я лучше сразу отдамся на волю святой инквизиции? Даже они как-то попроще с ведьмами обращались…

— Да что нам обсуждать? — вымученно выдыхаю я. — Мне ничего от тебя не нужно. Я говорила. А график встреч можем согласовать и позже.

— Тебе — не нужно. Ей — нужно, — Ветров кивает в сторону своей машины, явно имея в виду Маруську, — ты ведь думаешь об интересах дочери, или своя гордость, — это слово он выделяет с глубоким презрением, — тебе дороже?

Ну, вот тебе и твоя полночь, Золушка! Только не твоя карета превратилась в тыкву. А «принц»! Нужно сказать, он долго продержался. Целый день!

Он ведь с меня не слезет… Я его слишком хорошо знаю. И… Есть в его словах какое-то рациональное зерно. Хотя, именно его деньги мне и нужны в самую последнюю очередь. Но я ведь хотела обозначить какие-то точки соприкосновения до суда… Все равно, все это неизбежно! И запихнуть мою гордость куда-нибудь придется, раз уж Ветров уже про все знает.

Господи, ну вот почему единственным подарком судьбы мне вдруг выписали поворотную встречу именно с боссом Ярослава Ветрова? Вот, пожалуйста, недели не прошло, и я уже на этой удочке, должна подыгрывать этому мудаку, чтобы он не сделал мне хуже. Он ведь может… Уж мне ли не знать…

Я стискиваю зубы и сажусь в машину Ветрова. Он наблюдает за этим с саркастичным одобрением, будто хвалит за послушание. Ладошки так и чешутся, чтобы залепить по этой самоуверенной физиономии пощечину.

Я не буду ничего говорить. Послушаю, что он хочет мне сказать.

Воскресенье… День без Ярослава Ветрова… Наступай скорее!



24. Преступление без срока давности

— Ты?!

Я, если честно, вполне прожил бы без такого сомнительного счастья, как встреча с бывшей тещей сегодня. Увы, но Машутка, в дороге уснувшая еще крепче, поставила меня в более безвыходное положение. Отступать мне некуда, надо уже донести дочь до постели…

А тут Титова-старшая — замерла в дверях кухни, держится за косяк. По настроению — где-то промеж состояния «надо упасть в обморок от возмущения» и «надо вытолкать этого подлеца взашей из моей прихожей». Судя по всему, от последнего варианта останавливает мою бывшую тещу только одно — её спящая внучка на моих руках.

— И вам здравствуйте, Ольга Артемовна, — с любезной холодностью отзываюсь я.

Ну, а что я сейчас ей могу сказать?

Говорил «спасибо за дочь» когда-то, отчаянно пытался ей понравиться, она же меня, кажется, просто терпела, ради дочери. Интересно, кого еще она терпела после меня? И скольких? Да-да, я бы не отказался от полного списка подлежащих самой мучительной экзекуции.

Самое бесценное в этой ситуации — выражение лица «оскорбленной святости». Типичная мать, оскорбленная за свою кровиночку. А кто эту кровиночку учил хвостом крутить? Я?

Ладно, к черту это все. Не буду я даже грузить себя этим всем, пока Маша у меня на руках.

— Куда Машу отнести? — я оборачиваюсь к Вике. Ну, надеюсь, теперь-то она закончит свою чертову молчанку? Заколебала уже. Молчала же всю дорогу, демонстративно, нарочито, просто скрестив руки на груди. Типа у неё возражений не имеется против всего, что я ей предлагаю. Надо было предложить график встреч с мелкой через день — и как я сразу не догадался? Точно бы среагировала.

— У неё большая комната, — сдается со своей молчанкой моя бывшая жена, а потом тянется ко мне, — подожди, я сейчас сниму обувь…

Нет, надо сваливать побыстрее. Чем дальше, тем сильнее меня кроет и тем сильнее хочется загнать Титову в ближайший темный угол, а там… Ох, сколько в голове вариаций на тему «а там» крутится в моей голове…

Вот сейчас — она рядом. Мягкие волосы отброшены на левое плечо, та сторона, что развернута ко мне — открыта. Обнажена!

Плавный изгиб шеи, манящее сладкое ушко…

Только от мочки и до ключиц на этой высокой шее я помню три особенно нежных точки. Интересно, сохранилась ли их чувственность до сей поры?

Господи, зачем я вообще об этом думаю.

Вот просто, мать моя японка, какого дьявола вообще?

— Готово, — Вика делает шаг назад, и мне удается сморгнуть, — заноси в комнату, сейчас я её раздену.

Ну, курточку я и сам снять могу… Машутка разлепляет реснички, как только я её опускаю на покрывало, и её теплые ладошки обвиваются крепче вокруг моей шеи, заставив меня замереть в глубоком наклоне. Впрочем, ради моего солнышка я точно потерплю…

— Папочка… — жаркий шепот моей малышки опаляет мое ухо, и я хочу зажмуриться от того тепла, что во мне отдается эхом, — не уходи.

Хочется сжать руки сильнее, чтобы она ощутила, насколько сильно мне и самому не хочется с ней расставаться.

Так мало было времени с ней… Просто чудовищно быстро взял и закончился этот день.

— Прости, зайка, но я не могу остаться, — виновато шепчу я, а руки тем временем выпутывают дочь из куртки.

— Потому что ты не любишь маму? — грустно спрашивает дочь, и мне хочется только стиснуть зубы крепче.

Не люблю. Ненавижу. И, кажется — совсем поехал крышей. И все по ней…

— Но ты еще придешь? — мне выписывают помилование, снимая необходимость ответа на последний вопрос.

— Приду, солнышко, разумеется… — отрывисто обещаю я, — раз ты захочешь.

— Ветров, ну все, брысь, — надсмотрщица Титова, явно все это время стоящая в дверях комнаты и ожидающая, когда я возымею совесть — совершенно зря ожидающая, кстати, — напоминает мне, что мое время вышло.

Я почти ненавижу её за то, что мне приходится высвободиться из теплых объятий Машутки. Она — совершенное чудо, и как, по мнению Титовой, я должен с ней расстаться?

Я отступаю, не в силах уйти, но все-таки уступаю место у девчоночьей кровати Вике. Оглядываюсь, цепляясь взглядом за каждую деталь интерьера, пытаясь врезать её в память.

Это — комната моей дочери. Важное место, как ни крути. И все здесь интересно, от боксерской груши в углу и до ночника-полумесяца, заполняющего комнатку сейчас золотистым приглушенным светом.

Много же здесь переменилось.

Эту комнатку я помню, еще когда здесь обитала Викки. Тогда здесь половина стены была заклеена фотографиями японских рокеров, на подоконнике художественным бонсаем вяла герань, а диван был ужасно скрипучий. Ну, если на нем не спать, конечно…

Сейчас все исчезло бесследно, комната переделана «под девочку», и вместо демона Когурэ с фотообоев на гостей комнаты кокетливо поглядывает серебристо-буланая, черногривая ахалтекинка. Очень интересно. Это случайный декор или…

— Маша любит лошадей? — вполголоса спрашиваю я, а Вика, уже закутавшая переодевшуюся в пижаму Машутку в одеяло, поднимается на ноги. Дочь настолько устала, что даже сама на этот вопрос не отвечает.

— Грезит верховой ездой, — сухим шепотом откликается Вика, — Ветров, ты уже подзадержался. Смилуйся и сгинь. Твои условия я обдумаю завтра. Ответ дам в понедельник.

— Долговато, — скептично откликаюсь я, а Вика морщится и разводит руками.

Ладно. И вправду пора. Даже не представляю, в каком часу сегодня вернусь домой. Но день… День того всяко стоил. Каждой своей секундой.

— Спустишься со мной? — ровно спрашиваю я, возвращаясь в прихожую и поворачиваясь к Титовой. — От твоих и Машиных вещей нужно разгрузить багажник. Дверку мне подержишь и все такое.

На самом деле — это добровольное продление моей агонии. Еще в прошлый раз я убедился, что входной код на двери подъезда никто так и не поменял. И если бы я хотел — я бы обошелся без помощи.

Я — к своему собственному позору — не хочу.

Вика без лишних слов обувает простые светлые кроссовки. С платьем они смотрятся занятно, хотя так, кажется, сейчас тоже носят.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Выражение лица у Вики самое что ни на есть равнодушное. Бесит. Бесит до лютой дрожи, до выкручивающей желудок ярости.

У нас общая дочь. Общее прошлое, которое она предала. Я чуть не подыхаю, находясь рядом с ней. И хоть бы один намек на чувство вины, на сожаление…

Мечтать не вредно!

Ей плевать. Просто плевать. Хотя о чем я вообще? Это же девочка-сто-тысяч-запасных вариантов, которая сегодня очень мило общалась даже с тем водилой, у которого мы забирали её вещи. И только меня, космического идиота, которого на ней смертельно заклинило, она игнорирует более чем полностью.

Бесит…

Настолько, что даже выходя к подъезду я вытягиваю из кармана брюк сигареты. Вика останавливается, смотрит на меня возмущенно.

Ничего не знаю, я весь день не курил. Имею право на законный перекур.

— Отключи сигнализацию, я сама вещи заберу, — требует Вика, упрямо поджимая губы.

— И надорвешься по дороге? — бесстрастно изгибаю бровь. — И я, по-твоему, должен это допустить?

А еще там столько пакетов, что даже мне придется делать три полноценных ходки загруженным по самые уши.

И я разошелся сегодня, да и Клингер, одевая Вику, тоже не отставала.

— По-моему, тебе должно быть глубоко фиолетово, что со мной, — елейным голоском сообщает Викки, скрещивая руки на груди, — как мне насчет тебя.

— Подождешь минуточку, не скончаешься, — я пожимаю плечами и глубоко затягиваюсь. У этого удовлетворения глубокий, табачно-горьковатый вкус…

По глазам вижу — Вика вскипает. Так бесится от пары лишних минут в моей компании, что так и хочется накинуть ей еще десяток.

Ну, хоть эта злость у нас с тобой будет взаимна, киса.

— Ладно, — Титова раздраженно кривит губы и ныряет ладошкой в карман тренча, явно тоже в поисках сигарет, — ты ведь не возражаешь, если я тоже?..

— Спрашиваешь моего разрешения? — не удерживаюсь от смешка. — Хорошая девочка. А если я возражаю?

Судя по её глазам — свои возражения я могу себе запихнуть в очень темное и тесное место в моем организме. Но я все равно доволен.

Сигареты Вика достает спокойно, а вот потом…

Потом снова начинается какой-то цирк. Ладонь Вики снова рыскает в кармане, явно разыскивая что-то нужное, а потом Титова отворачивается. От меня отворачивается. Опять?

Да что ты там прячешь, в конце концов?!

Всего один шаг сделать — это и безумно, и просто одновременно.

Безумно, потому что я вдруг оказываюсь вплотную к Викки. К мягким, пропахших малиновым шампунем волосам, в которые так хочется зарыться лицом. Вечная моя ловушка… У меня нет ни единого шанса в неё не попасть.

— Ветров, что ты… — Вика задыхается на полуслове, когда я перехватываю ту её руку, что она от меня прячет.

Нужно остановиться. Нужно, черт меня возьми, убрать от неё руки…

Я не могу.

Столько лет… Столько лет не ощущал её трепет. Не дышал ею. Не был так близко…

С ней хочется немедленно срастись, чтобы не дать больше ни шанса на побег. На то, чтобы снова принадлежать хоть кому-то кроме меня!

Трепещет. И вправду. Я вижу, как она замирает, чувствую мелкую дрожь, слышу — участившееся от моего прикосновения дыхания. И уже моя кровь окончательно закипает.

Нас окутывает поздний вечер, и мы как будто все те же идиоты, что не могли нацеловаться до часу ночи у этого самого подъезда. Отмечаю эту мысль и понимаю, насколько сухо на языке. А пальцы свободной руки, полусогнутые, голодные, еле-еле скользят вниз по открытой шее, безошибочно отмечая, как Викки вздрагивает и едва заметно тянется к ним навстречу.

Тянется…

Ни слова… Столько слов зудит на кончике языка, такие разные — от крепкого мата, до чувственного бреда, что хочется нести возбужденным шепотом в это сладкое ушко. И ничему я не дам ход, не дам нарушить эту пьяную, обжигающую тишину.

Спугну Вик, спугну себя, лишу нас обоих этой медовой агонии, которую хочется растянуть подольше. Хотя… Нам ли обоим хочется?

— Что тут у нас? — мягким шепотом интересуюсь я, а пальцы, что держат Викки за руку, скользят выше — к сжатой в кулак ладошке. — Давай показывай, киса.

— Отпусти…

Как я и думал — мой голос, даже тихий, даже доброжелательный, приводит Викки в чувство, будто хлесткая оплеуха. И она напрягается, дергается, вот только я уже всю свою ладонь опускаю на её шею.

Работает…

Самое парадоксальное — это то, что спустя восемь лет эти трюки все еще работают. Даже будто бы эффективнее.

Моя отрава, мой дурман, самая невозможная и истинная моя одержимость — дрожит в моих руках, но никуда не ускользает. И малого достаточно, чтобы пресечь её слабые, такие неуверенные попытки сопротивления.

Засуха запускает свои зубы глубже, выпивая из меня последние капли сока. Нет, надо разобраться с этим скорее. Меня уже унесло за буйки, еще чуть-чуть, и берегов, на которых все понятно и так, как мне нужно, будет уже невозможно достичь.

— Я не отпущу тебя, пока не покажешь, — выдыхаю я, а сам… А сам даже хочу, чтобы она еще чуть-чуть побрыкалась. Самую малость. Если уступит сразу — придется тут же её отпускать. И вот от этой необходимости хочется только рычать.

Она — моя! Моя! Я её еще не распробовал. Даже не начал! Так… Все еще прижимаюсь лицом к её волосам, вот только так и тянет спуститься вниз, туда где под светлой кожей бьется тревожная венка…

— Покажи, ну же, — это шипение — попытка самоконтроля взять ситуацию в свои руки. Дернуть за пластырь быстро и отодрать его от себя. Или меня отодрать от этого “пластыря”— в этой ситуации, куда более уместен последний вариант.

Я ощущаю, как Вика начинает дрожать сильнее. Язык приходится прикусить. Он так и норовит начать пришептывать на ушко бывшей какую-нибудь ласковую, успокаивающую ерунду. Не могу я пасть настолько низко. После её предательства даже то, что я сейчас делаю — оскорбительно для самолюбия, а все, что зайдет дальше за границы одного только обостренного желания, это и вовсе…



— Ну, смотри, — свистяще, с глубокой досадой выдыхает Вика, будто принимая какое-то неизбежное зло, и разжимает пальцы. Оторваться от её волос и посмотреть туда оказывается сложно. Это оказывается не так уж и важно…

А нет…

Внезапно важно…

Вот эту вещь, что лежит на маленькой ладони, я не могу не опознать. Как не сможет любой другой, даже завязавший коллекционер один из самых ценных экземпляров, что у него когда-то самым наглым образом стянули!

Номер шестнадцать, серебро, восемнадцатый век, с эксклюзивной гравировкой. Если напрячь память — я даже вспомню, какому послу при российском царском дворе она принадлежала, и в каком месте у неё стоит клеймо мастера.

Она не продала её? Серьезно? Я-то предполагал… А для чего она её тогда уперла?

Что-то где-то щелкает, когда я вглядываюсь более придирчиво в свою вещицу в руках Викки. Маленькие царапинки, которых не было. Светлое, явно регулярно зачищаемое серебро. Обращение — вандальное для коллекционной редкости, бережное — для вещи регулярного пользования. Не скажешь, что этой зажигалкой активно пользовались несколько лет. А еще её ведь нужно отдельно заправлять…

Куда проще купить одноразовую…

— Руки убери уже, — Викки дергается, и я понимаю, что задумался и еще крепче стиснул свои пальцы на её запястье.

Поверить в то, что сейчас упрямо подпихивает мне моя логика, просто невозможно… Но… Доводы-то веские…

Неужели все-таки жалела? Поняла, что с Завьяловым ошиблась и… Надеялась? Ждала меня?

— Ты обещал меня отпустить, Ветров, — Викки все упрямее пытается высвободиться, — или твое слово по-прежнему ни черта не стоит?

— По-прежнему? — я разжимаю пальцы, даю своей рыбке свободу — на секунду всего лишь, потому что тут же шагаю к Викки, прижимая к стене за её спиной. Так-то лучше. Я хочу видеть её глаза.

Вика вздрагивает, пытается скользнуть в сторону.

Ну, спасибо, дорогая, такой шанс прижаться к тебе всем телом, чтобы лишить всякой возможности побега, я упустить не могу.

Не сбежишь, мой дурман, не сейчас. Я хочу получить большие доказательства собственных гипотез.

Очень большая откровенность, на самом деле, потому что… Довольно легко прочувствовать направление моих мыслей. Твердое такое направление… Скрыть подобные секреты при таком тесном соприкосновении тел просто нереально…

Вскрываемся, да! Да куда уж больше, я сегодня на стольком прокололся, столько ошибок допустил. Это уже просто белый флаг даже перед самим собой.

Я её хочу — отступать мне некуда, позади столица. И одолеть эту одержимость нет никакой возможности.

Вика вздрагивает, ощущая, и впивается в меня огромными глазами. Что я в них вообще вижу? Шок?

— Ты с ума сошел? — тихонько пищит моя мышка. Ну, не так уж ты ошибаешься, дорогая, я почти сошел… Самую малость еще соображаю. Но… Совсем чуть-чуть.

— Я поймал преступницу, — фыркаю я, даже сам не задумываясь над тем, какую чушь несу, — требую чистосердечного признания.

Большой и указательный палец ложатся на подбородок Викки, буквально обнимают его, удерживая в одном положении. Хотя она и не пытается отворачиваться. Сама смотрит на меня, а зрачки в её глазах с каждой секундой только шире.

— Девушка, так вы раскаиваться собираетесь? — опасно, но мягко шепчу я, склоняясь ближе к её лицу.

До падения осталось всего-то полшага…

Эта упрямая коза кривит свои нахальные губы.

— Вот еще, — фыркает она, пытаясь быть надменной, — про срок давности у преступлений не слышал? Так вот восемь лет прошло. Так что…

— У некоторых преступлений нет сроков давности, дорогая, — снисходительно напоминаю я, а потом вздыхаю, будто сожалея, хотя на самом деле — её ответ отдается во мне только одним бесконечным ликованием, — ну, раз раскаиваться ты не хочешь — значит, и избежать наказания тебе не получится.

— Наказания? — Викки вздрагивает и будто бы пытается попятиться — но за спиной только стена, и бежать ей некуда.

На этом её время заканчивается. И последняя ниточка, что удерживала меня над бездной, лопается, осознав тщетность своей работы.

Ох, Викки…

Все такая же нежная… Такая живительная… На вкус…



25. Не те слова, не те решенья

Земли под ногами нет…

Совсем нет. Ни клочка, ни квадратного дюйма, нет даже пары пылинок. Моя душа — кипит и задыхается.

Широкая ладонь лежит на моем горле, жестко так лежит, чтоб ощущалась хватка. А я — впиваюсь ногтями в кожу на сильной мужской шее, потому что… Не хочу, не хочу, чтобы он останавливался. Кожу бы сейчас с него содрала за одну только попытку отстраниться.

Кажется, будто что-то встало на место, заработало именно так, как и следует, потому что…

Господи, что за черт?

Это же Ветров, Ветров!

Именно его длинный язык хозяйничает в моем рту, заставляя меня вздрагивать будто от ударов тока.

Именно он жмется ко мне всем телом, пытаясь впечатать в кирпичную стену за моей спиной. Еще и порыкивает, недовольно, как голодный кот, защищающий от других претендентов свой кусок мяса.

И мать его, именно Ветровские фамильные реликвии, уже готовые «к труду и обороне», трутся об мой живот, игнорируя три слоя ткани, что им мешают. А вторая его обнаглевшая лапища мнет мне подол платья в районе бедра. Еще чуть-чуть, и подол поползет вверх, и это уже из ряда вон.

Я понимаю. Я все это понимаю. Но при всем при этом — голова кружится, будто после трех бутылок шампанского.

Нужно остановиться. Нужно отпихнуть его, а после — послать к его чертовой Кристине, но…

Может, еще секундочку? Одну! Или две… Ох, нет, мамочки…

Это я — дура, которой до крови больно, мучительно то, что сейчас происходит, но тем не менее — этот поцелуй хочется растянуть еще. И еще. И еще…

Ветрову не так. Ему просто опять приспичило «сбросить напряжение». Я ему что, аналог шлюхи? С ребенком погулять дала, могу заодно и по-другому «разнообразить досуг»?

К Кристине, я сказала!!!

Гнев дает мне силы, гнев подсказывает выход. Грязный такой выход, зато действенный…

— Твою ж мать, — тихонько выдыхает Ветров, складываясь пополам от прицельного удара коленом.

Простите, но мне совсем не жаль…

Я отпрыгиваю шага на два и тяжело дышу, пытаясь унять сердце, что пытается выскочить из-под ребер. Пальцы суетливо порхают у лица, пытаясь стереть с губ следы, его вкус, запах, все, включая отпечатки пальцев на шее…

Ужасно, все это — ужасно, кажется, будто на мне тысяча маленьких свежих клейм, и каждое — пылает и болит.

Ветров шипит что-то нечленораздельное, но совершенно нецензурное. Вообще-то женщинам и детям такое лучше не слушать. Но я ж за женщину не считаюсь, да? Вот рядом со своей Кристиночкой он, поди, так бы не выражался. Ну, и целовался бы с ней, а не лез ко мне.

Больно.

Будто одним сильным рывком из меня выдрали клок мяса. И опять не там где надо — выдрали б сердце, оно все равно совершенно безмозглое. И не надо со мной спорить, я ведь помню ту ламбаду, что творилась в моей груди пять минут назад. Я могу написать целую многотомную новеллу «Это тупое сердце, или Как не надо себя вести с бывшим».

Яр тем временем медленно разгибается, явно пытаясь заключить с болью мирное соглашение. Его глаза… Супермен может уходить на покой, в этом мире есть кому оставлять две сквозные оплавленные дырки в человеческих черепушках.

Выглядит… Ох, как он выглядит…

В темных волосах моими пальцами устроен такой бедлам, что кажется — между нами все было, и даже не один раз.

На шее — три длинные царапины, сантиметров по пять, как пума приложила.

И следы моей помады на его лице, как последний выстрел мне в голову.

Боже, я и вправду… Целовалась с Ветровым… И как мне теперь отвечать за это преступление против самой себя? Где взять солдатскую роту, чтоб меня расстреляли на пустыре за домом?

Яр делает шаг вперед, явно намереваясь снова зажать меня у стены. Вот ничему-то его жизнь не учит. Что, правильных детишек от правильной женушки ему уже не надо? Среди фамильных ценностей нашлись те, которыми пожертвовать не жалко?

— Не подходи, — я отшатываюсь еще на шаг назад, пытаясь припомнить, как нужно действовать по инструкциям во всяких роликах по самообороне, которых, разумеется, было просмотрено тысяча штук, но когда это помогало?

Кажется, самый главный совет подобных роликов — вырвись и беги.

Я вырвалась. Так, и куда бежать? Я пока до двери доберусь — он же снова найдет, как меня поймать. Он же у этой же двери стоит, и уж точно дернется мне наперерез, если я резко сорвусь с места.

На мое счастье, Ветров все-таки останавливается. Кажется, понимает, что вот сейчас со мной уже не прокатит проехать за счет неожиданности, а на полном серьезе со мной сцепляться, у него явно настроения нет. Счастье-то какое, не передать словами!

— Ответь мне на один вопрос, Вик, — сухо и недовольно выдыхает Ветров, и я ощущаю болезненность в его голосе — и нет, мне совсем не стыдно, — ты совсем больная?

— Это я больная? — У меня аж горло сводит от возмущения. Это… Это уже совсем за краешком! — Это я тебя спрошу, Ветров, — яростно сплевываю я, — что ты о себе вообще возомнил? Какого дьявола ты лезешь ко мне? Ты что-то попутал? Так давай я тебе разъясню, от меня тебе стоит держаться как можно дальше. Тебе ясно?

— Очень интересно, — тем временем неприятно кривя губы шипит Ветров, — почему это для меня — и такое исключение. Чем это я плох для тебя, киса? Расскажешь?

О-о-о, мне весь список претензий огласить можно? Так мы можем до утра не управиться!

— Ты от меня ушел!

Господи, зачем я брякнула именно это? Ведь восемь лет прошло, должно было отсохнуть, мне должны были уже давно отболеть именно эти претензии, и куда важнее было другое — то, что он сделал для моей карьеры напоследок.

Я все это понимаю. Но наступать продолжаю именно с этим, наступать и с каждой фразой — вновь и вновь пытаться проткнуть в груди Ветрова сквозную дырку. А он молча смотрит на меня, пытаясь вырубить мой звук одним только раздраженным взглядом. Вот только — нет, это не работает!

— Ты ушел молча, не сказав мне ни слова. Ни звонка, ни сообщения, ни черта, кроме повестки из суда, гласящей о том, что твоя светлость в меня наигралась. И вот теперь ты ко мне лезешь? Что, со своей породистой скучно стало? Так найди себе проститутку, а от меня держись подальше.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Я почти задыхаюсь, пытаясь заткнуть именно это, компрометирующее, но…

Кажется, я слишком долго загоняла его в самую глубину сознания. Слишком долго прикидывалась, что мне стало безразлично. Нет. Не стало. Спасибо, что сейчас из меня плещется только яд. Могли бы плескаться слезы…

— Уймись сейчас же, — Ветров перехватывает ту мою руку, которой я тыкаю в его рубашку заставляя отступать. И я замираю, потому что любое его прикосновение — как удар дефибриллятора.

И как после удара дефибриллятора, сердце в моей груди тоже резко подпрыгивает, вскрикивает, пытается начать биться. А я хочу, чтобы оно сдохло наконец и уже не подавало ни малейших признаков жизни. Раз уж оно совершенно не умеет делать выбор!

— Вот так-то лучше, — раздраженно бросает Ветров, пока у меня все нутро сводит этой острой судорогой, — ты вообще хоть на секунду понимаешь, насколько большой шаг тебе навстречу я делаю?

Спасибо, милый, так помог, так помог… Вот правда!

Я делаю только один шаг вперед. У Ветрова, кажется, проступает на физиономии что-то удовлетворенное, вроде как «молодец, одумалась, иди к папочке», и я с удовольствием стираю эту мысль с его лица. С размаху так стираю…

Боже, как давно я хотела двинуть ему по морде…

В эту пощечину я вкладываю всю душу, и ладонь тут же немеет, а у Ветрова дергается голова — будто я его кулаком ударила.

А как глаза-то у моего бывшего благоверного сатанеют — видимо, давненько его светлости не сообщали, что он зарвался, именно таким способом. Но я не собираюсь думать о том, что не дай бог меня отправят в опалу снова. К черту!

— Сделай одолжение — сделай сейчас шаг обратно, Ветров, — у меня не выходит не рычать, — и впредь, если захочешь снова сделать шаг в мою сторону — отруби себе ногу. Или обе. Здесь тебе не рады. Кому угодно, только не тебе.

Самое главное в этой ситуации — не оглядываться внутрь себя. Но… Это я худо-бедно научилась.

Пальцы Ветрова на моем запястье стискиваются только сильнее, а глаза — они и вовсе превращаются в два ярких синих костра, и у меня даже нет сомнений в том, кого именно на тех кострах сжигают. Но пошел он все-таки…

Если восемь лет спустя все, что может он мне сказать — это вот эту чушь про чудовищные усилия на один только шаг ко мне, то пусть он катится туда, где на один шаг не стоит тратить столько усилий. К своей блондинистой ро-о-овне, которую я сейчас ненавижу не меньше, чем его самого.

— Вика! — этот рык перехватывает меня у самой двери. И, наверное, я бы не обернулась, если бы не сформулировала то, что все-таки следует сказать.

Я не любила, когда он злится. Совсем. Он становился слишком чужой, слишком молчаливый. Вытянуть из него причину его обиды было можно, но — чертовски сложно. Выцеловать, выпытать, вымолить. Это осталось в прошлом, а привычка не дышать, когда он вот так убийственно на меня смотрит — осталась. Кажется, безнадежно. Меня проще усыпить, чем перестать так трепетать перед этим мудаком.

— Я не хочу шантажировать тебя ребенком, — сухо и как можно более деловито произношу я, — но если еще хоть раз ты ко мне полезешь — мы вернемся к тому варианту, в котором ты ничего просто не получаешь. Будем общаться только исками и апелляциями. Устраивает такой вариант?

Конечно, не устраивает. Вон как стиснулись кулаки, и как явственно заскрипели зубы — отсюда слышу.

— Вот и чудненько, — я улыбаюсь самой фальшивой из моих улыбок и ухожу в подъезд. Мне не хочется. Меня будто рвет напополам, и одна часть хочет, чтоб меня немедленно остановили, а вторая — умная, все-таки требует, чтобы я даже не шла, а бежала, и чтоб никаких полутонов и предупреждений. Больше я Маруську к этому придурку не подпускаю, но…

Я ведь помню, как она его обнимала и просила с ней остаться…

Дам ему последний шанс… Самый-самый распоследний… Я мазохистка или просто дура?

До двери квартиры дохожу на автопилоте, а когда захожу — вижу обеспокоенные глаза мамы. Она, кажется, караулила у двери со сковородкой, будто чувствуя, что меня придется оборонять.

— Вик, на тебе лица нет, это все он? — мама умеет в одно короткое местоимение вложить такое отношение, что сразу ясно, меньше чем за младшего брата дьявола, она Ветрова и не держит. И она права…

— Что он сделал, зайка? Кричал? Угрожал? Ударил?! — во всем, что касается Ветрова, мама всегда ожидает самого худшего. Не того, что произошло… Но сковородку свою она поднимает повыше: еще чуть-чуть — и вправду ринется меня защищать. Надеюсь, Ветров уже уехал…

— Ох, мамочка, это неважно, правда… — я останавливаюсь у двери и опираюсь на неё спиной. Глупо отрицать очевидное, но все-таки…

Не Ветров причина моего раздрая. А я, я и только я!

Это у меня, когда он меня поцеловал, подкосились ноги.

Это я готова была изгрызть его до крови, спустить с него шкуру, но не отпускать, ни за что, и ни за какие коврижки.

Это у меня до сих пор не выходят из головы его глаза, темные от ярости, но такие голодные, что невозможно было трактовать никак иначе.

За моей спиной раздается краткий стук. Негромкий такой, будто тот, кто стучит, точно знает, что ты его услышишь даже при таком минимуме усилий. У меня же в груди будто вытягивается в столбик напуганный суслик. Он знает, что я тут стою? И что дальше?

— Вещи забери, — раздается куда более приемлемый, антарктически-спокойный голос Ветрова из-за двери, а потом я слышу его шаги и даже попискивание лифта, прибывшего на этаж.

Самоубийственно высовываю нос на лестничную площадку, и вправду — ничего кроме пакетов из магазинов не нахожу. А нет, нахожу — корзиночку с Маруськиными васильками, о которой я даже забыла за это время. Но Ветров меня тут не караулит, не зажимает, его тут вообще нет.

Он услышал меня и ушел? Ушел!

Я должна бы радоваться.

А хочется только с досады хлопнуть дверью, да так, чтобы посыпалась штукатурка.



26. Последствия военных действий

— Милы-ы-ый…

Воскресенье. Не спал до четырех. Не испытываю никакого желания просыпаться до самого вечера, но восторженный писк Кристины просто не оставляет мне выбора. И какой черт меня вообще к ней принес?

А, помню того черта… Чертовку, если точнее. Ту самую, что шипела: «Здесь тебе не рады, кому угодно, только не тебе».

Вот же, Ярослав Олегович… Повел себя как импульсивный кретин, приехал к Кристине. Но эмоций вчера я себе позволил слишком много, и вот он — результат…

— Милый, милый, — кровать начинает ходить ходуном, а Кристина, пять минут назад вылезшая из-под одеяла, снова ласточкой ныряет ко мне. Рука чисто автоматически сгребает её за талию, пытаясь унять, а мой медленно просыпающийся мозг педантично замечает — не то. Слишком много несоответствий.

Черт возьми, за восемь лет без Титовой я все еще не привык находить с утра в моей постели другую женщину. Хотя, если честно и откровенно — постель-то как раз вообще не моя. Но — не то. Увы. А с учетом того, что вчера я «освежил» свою базу данных — несоответствия ощущаются острее.

— Спасибо, спасибо, — продолжает зудеть Крис, выпутываясь из-под моей руки, а я с трудом удерживаюсь от того, чтобы не накрыть её голову подушкой и чуток её так подержать… С усилием… Пока ноги дергаться не перестанут.

Нет, спать надо больше. Думать о Титовой — меньше. Что-то делать назло ей — так и вовсе лучше не стоит.

Глаза все-таки приходится разлепить. Крис сидит на коленях и любуется колечком на безымянном пальце. Ох, надо было вчера еще подумать. Хотя, черт с ним, обдумал же…

И все равно, почему-то никак меня не радует то, что вчера эту чертову коробочку я оставил на тумбочке, как раз напротив лица уснувшей Кристины. Она чуть на кровати от восторга не прыгает, а я — бревно бревном. И морда лица — прям чувствую, совсем не довольная.

— Милый, ты просто невозможен, — Кристина сияет белоснежной улыбкой так старательно, будто устроилась утренним светилом на полставки, — ты позвонил сам. Приехал! И кольцо еще… Я думала, ты страшно злишься на меня.

Злюсь — не то слово. Досадую — да. Недоволен — еще как. А злость — это слишком сильная эмоция, зол я в настоящее время только на Титову, с её закидонами.

Любому, кроме меня, значит — она рада, да?

Плевать! Хочет она стелиться под кого угодно — ее воля. В конце концов, можно подумать, она — последняя женщина на планете, а я — прям самый паршивый вариант из всех возможных.

Хотя, с кольцом — все равно чувствую дискомфорт. Вот странное — я не сомневался ни секунды, что хочу затащить в ЗАГС упрямую козу Титову. А с Кристиной — внезапно возникают сомнения.

— Я решил, что не стоит впутывать мою бывшую в наши отношения, — произношу я, отвечая Кристине, и надеюсь, что мой недовольный тон сейчас можно списать на то, что я еще спросонья, — надеюсь, сцен, подобных последней, больше не повторится?

— Нет-нет-нет, — тараторит Крис, прижимая руки к груди, а потом вдруг странно замирает лицом, глядя на меня.

— Что-то не так? — я поднимаю брови, а Кристина морщится и качает головой.

— Нет, наверное, просто… — она тянется вперед, касаясь моей шеи длинными пальцами, — я не помню, чтоб царапала тебя здесь…

В том месте и вправду находятся царапины. Черт! Забыл. Знал бы — точно бы поостерегся от поспешных поездок и решений.

— Кто же еще мог поцарапать меня, если не ты? — фыркаю я, подаваясь вперед, и опрокидывая Кристину на простыню, — лучше скажи, согласна ли ты?

Лучшая защита — это нападение, ага…

— Да, да, — Крис тихонько постанывает, когда я целую её в шею, — конечно, какие могут быть варианты?

Ох, не надо меня спрашивать про варианты. Я тут же вспоминаю свои имеющиеся…

И все-таки, не то… И вкус не тот, и запах. С Титовой вчера было достаточно скользящего прикосновения пальцев, и во мне уже восторженно вскипали гормоны, готовые в любом месте, лишь бы с ней, а тут — раскочегариваюсь как старый паравоз. Это что, возрастное?

На моей тумбочке начинает вибрировать телефон. Я тянусь к нему, но Крис пытается меня удержать.

— Да плюнь ты на него, — шепчет она жарко, — давай лучше первую брачную ночь порепетируем.

Меж тем мелодия-то именно та, которую я ставил на звонки Влада…

— Потом порепетируем, обязательно, — обещаю я, а сам тянусь за телефоном и выпутываюсь из-под одеяла. Этих новостей я жду слишком долго.

— Ну и что ты мне скажешь, братец? Нашел летчика? — говорю, пробираясь в ванную, перешагивая через разбросанные вчера вечером вещи. Хотя, если я верно помню — я был в таком бешенстве, что удивительно, что я Кристиной не снес никакой вазы или тумбочки.

— С летчиком твоим труба, — тоном «я даже не сомневался» сообщает Влад, — есть подходящий под эти показатели контакт. Но он просроченный, годичной давности. Нет, там есть что-то, напоминавшее отношения, звонки и боле-менее трепетные СМС-ки с «зайками», «кисками» и прочей ванильной требухой, но финал — тот же, что и с Валиевым, разрыв со стороны твоей бывшей, от летчика — ворох гневных сообщений, счет за три похода в кафе-мороженое и тюльпаны на восьмое марта, постскриптумом — вопли про «и в постели ты бревно неструганное». Слушай, младшенький, а расскажи мне по секрету, Виктория-таки реально такое бревно, как тут мне пропагандируют?

И ты, Брут, туда же? Только я выпихнул Титову из мыслей, как у братца вопросики зачесались. Подлые… В уме сонно потягиваются картинки вчерашнего вечера. Теплая, отзывчивая женщина, что откликалась на всякое случайное прикосновение. До того, как её сорвало с катушек…

Неверная, фальшивая — это да. Но чувственность такая, что отрицать её невозможно.

И все-таки мне показалось, или вопрос Влад задал пусть и в шутку, но с намечающимся интересом?

— Тебе-то зачем эта информация? — раздраженно интересуюсь я, осознавая, что воскресенье начинается из ряда вон паршиво.

— Я, может, в детстве обожал кружок резьбы по дереву, и до сих пор неровно дышу к симпатичным бревнышкам, — ржет Влад внаглую, — ну, давай, колись, я, может, хочу подкатить со своим рубанком и прочим инструментарием.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Кровь в моих венах начинает медленно закипать. И вообще у меня постепенно крепчает ощущение, что я впервые влип в ситуацию, когда мой брат оказывается не на моей стороне.

— Придется тебе обломаться, старшенький, — драматично вздыхаю я, — рубанок свой зачехли обратно и поищи бревнышко в другом месте. Я в этом вопросе претензий к нашему объекту не имею.

— Ну, я так и думал, что это стенания брошенного придурка, — без всяких сожалений откликается Влад, явно что-то свое держа в уме.

Вику держа в уме? У него нос давно не ломанный?

И все равно я её ревную… До чертиков. На любую невинную шутку реагирую вот так. Это ведь шутка была, да? Хорошо бы…

Но с ревностью надо что-то делать. Мне должно быть плевать на личную жизнь Титовой. Глубоко и полностью.

— У Завьялова спроси про перспективы резьбы по дереву, — мрачно советую я брату, тоном намекая, что все-таки лучше вернуться к нашим делам, — Андрей Викторович, поди, поможет тебе в твоих изысканиях.

— Да, кстати, о Завьялове… — Влад тут же сильно теряет в шутливости интонаций, — скажи, ты не можешь подъехать ко мне сегодня? Мы тут возимся с твоими фотками, и есть вопросы.

— Какие там могут быть вопросы, вообще? — я с трудом вспоминаю про те фотки, которые сам же завозил в агентство брата в пятницу. Столько всего напроисходило, что они просто вылетели из моей головы.

— Вопросы возникают такие, которые по телефону обсуждать не стоит, — тон Влада мрачнеет еще сильнее, — Яр, экспертизу мои закончат только после обеда, предварительные результаты я тебе просто не дам. Если мои ошибаются — я тебя просто дезинформирую. Но там все… Непросто. Заедешь?

— Вечером, — я подвожу черту в разговоре и сбрасываю. Смотрю на себя в зеркало, любуюсь на царапины, которые — я точно знаю — были оставлены именно Викой, никем другим. Я могу задурить голову Кристине, но себя-то я не обману.

Я же помню…

Её вкус помню. Её тело в своих пальцах — помню, как никто. И слова — их вообще все, до самого последнего.

Так и звенит в ушах: «Ты от меня ушел».

Взял и ушел. Молча.

Конечно, у меня ж не было повода. Надо было дождаться, пока рогами начну цеплять провода.

Нет, хватало же наглости смотреть мне в лицо и строить вот эту оскорбленную невинность, набивать себе цену. Так и хотелось рявкнуть, что я все знаю, знаю! Вот только зачем? Чтобы она снова округляла глазки, делая вид, что она не понимает, о чем я?

Ничего не поменялось, она — не поменялась, и я зря пытаюсь разглядеть в ней хоть на полпальца сожалений или раскаянья.

Жениться на ней второй раз, при том что ни черта не поменялось — смысла нет, а держать в любовницах, ну… Не тот вариант, который может быть.

На кого-то кроме неё меня не хватит.

В этом вопросе лучше «никак», чем «хоть как-то».

Спасибо, что дочь родила, ну и все на этом. Больше с Титовой мне спрашивать нечего.

Кстати, о дочери — на экране телефона мигает конвертик непрочитанного сообщения. И да — самые оптимистичные мои прогнозы оправдываются, когда я его открываю.

«Папа, это ты?» — с незнакомого номера. Утро начинает налаживаться. Диверсионная работа дает свои плоды.

«С добрым утром, солнышко».

Сначала хотел написать «малышка», потом вспомнил, что дети не особенно любят, когда их держат за маленьких. Ладно, это оставим для себя.

Я чуть улыбаюсь и сохраняю номер. Таки сыграла визитка, заныканная мной в корзиночку с васильками — обычный белый прямоугольник, на котором только десять цифр, и крупным красным шрифтом набрано «ПАПА». Чуть более мелким пояснение «Писать по любой причине. Звонить — если случилась беда».

Я боялся, что намудрил. Нет… Моя маленькая умница все поняла верно. И даже умеет писать СМС — это вообще отлично. Будем поддерживать тайную связь, уж этому Титова уже не помешает.

Над ответом Маша раздумывает, или просто занята.

А я как последний балбес набиваю: «Чем занимаешься?»

«Мама делает мне прическу».

Переписываться под самым носом у Титовой — внезапно оказывается слегка экстремально. Как давно я не чувствовал себя нарушителем закона…

«А можешь сфоткать прическу, пока мама не видит?»

Пока мама не видит — это принципиальное уточнение. До поры до времени Титовой не стоит знать, что я наладил контакт с дочерью у неё под носом.

У Машутки простенький, но все-таки смартфон — «мама с бабушкой подарили» — это я успел узнать еще вчера, сделать на этот аппарат селфи вполне себе можно.

Фотку я получаю через полчасика — то ли мама все видела, то ли они там эти кудри докручивали.

Смущенная улыбка Машутки — ничего красивей природа придумать не могла. Темные крупные волны ей очень идут, ровно как и какая-то заколочка с единорогом, что держит челку.

«Солнышко, ты самая красивая».

«Я еще и умная», — важно прилетает мне в ответ, и я фыркаю. Происходит это, когда я пью кофе за одним столом с Крис, и она… Как всегда…

— С кем это ты там переписываешься?

С одной стороны — хорошо, что я знаю её как облупленную, с другой — это раздражает. Бес-ко-неч-но!

— С дочерью, — невозмутимо отвечаю я, срезая все дальнейшие вопросы, — с этой женщиной даже не пытайся соперничать, Крис, безнадежно. Не светит даже тебе.

— Ну, с ней у тебя свидания будут раз в неделю, так чего уж тут, — Кристина пожимает плечиками, заставляя меня замереть. Неприятная мысль. Раз в неделю — это возмутительно мало…

— Это пока раз в неделю, — спокойно проговариваю я предупреждающе, — я собираюсь пободаться за опекунство.

— А… — Кристина хватает ртом воздух, зависая, — твоя бывшая об этом знает?

— А ей стоит? — я поднимаю брови. — Узнает, и про встречи с дочерью мне на время придется забыть. Это терпит. Но иск я уже составил.

Кристина молчит с минуту, а потом раздраженно отворачивается к кофеварке, накапавшей ей уже чашку кофе. Напряжение повисает в воздухе.



— Какие-то проблемы?

— Ну конечно! — Крис просто взрывается, будто её подожгли. — Ветров, ты не мог сказать, что ты собираешься притащить своего ребенка в наш с тобой дом до того, как сделал мне предложение.

— До того какие могли быть речи о нашем с тобой доме? — спокойно парирую я. — Но окей, Крис, я могу повторить свой вопрос. Передумала выходить за меня замуж?

В течении пяти секунд Кристина сначала бледнеет, потом краснеет, потом — снова отворачивается, упрямо поджимая губы.

— Так передумала? — повторяю я. — Прости-прощай, давай дружить по переписке?

— Нет, — Кристина раздраженно ежится, так, будто ей зябко, — точнее, я подумаю. Ты не находишь, что вопросы такого рода все-таки нужно обсуждать заранее?

— А сейчас по твоему не «заранее»? — устало переспрашиваю я, уже и не надеясь, что под этими светлыми волосами зашевелятся мозги. — «Не заранее» — это если бы я привел Машу в дом и сказал тебе что-то вроде «это моя дочь, дорогая, отныне она будет жить у нас». А так — я даже документы в суд еще не подал.

— Так может, обдумаем этот вопрос? — Крис тут же вскидывается, будто услышав что-то обнадеживающее.

— Обдумай, — я пожимаю плечами и встаю из-за стола, — я выслушаю твои предложения.

Вообще в памяти шевелится вчерашнее — как Машутка жалась к Вике, ища в ней защиты, то, что говорил Влад, про то, что не все так разнообразно в личной жизни моей бывшей жены, как она говорит, и…

«Я не хочу шантажировать тебя ребенком» — фраза, сказанная Титовой напоследок. Она не кажется фальшивой.

Вика может быть плохой женой. Но мать из неё не такая плохая, как мне хотелось бы думать. Машутка её очень любит, это заметно.

Но что отменит факт того, что семь лет жизни моей дочери Титова у меня попросту украла? Что её оправдает за это?

— Ты куда? — Кристина, бдительная, как сторожевая овчарка, тут же напрягается, стоит только мне шевельнуться в сторону двери. — Я думала, мы весь день проведем вместе…

— У меня есть дела, — неторопливо откликаюсь я, завязывая. Раньше подобного ответа всегда хватало, но сейчас Крис почему-то не успокаивается. Колечко уже начинает жать на мозги?

— Что за дела?

Я оборачиваюсь к ней, скептично поднимая бровь. Как быстро она забывает, что приехав к ней вчера — я вообще-то сделал одолжение. И я никогда перед ней не отчитывался, с чего бы должен начинать сейчас?

— Важные дела, Крис, — невозмутимо отрезаю я, не желая пускаться в разъяснения. Моей теперь уже невесте приходится успокоиться на этом.

Я не особенно ей соврал. Даже вообще не соврал.

В конце концов, для меня сейчас ничего важнее общения с моей дочерью и нет. Я даже на деловые звонки и сообщения с меньшей охотой отвечаю.

А так… Нет, это важные дела, и пусть кто-то только посмеет вякнуть что-то против.

Мне очень нужно незаметно выпытать у мелкой адрес кафешки, в которой ее подружка отмечает День Рожденья. В Москве кстати отмечают, какое удачное стечение обстоятельств!

Заехать и выбрать детское автокресло подходящего размера и закрепить его — тоже важное дело, кто хочет поспорить — у того точно завелся лишний язык.

Найти неподалеку от кафе, в котором совершенно точно развлекается моя дочь, приличный ресторан — и сидеть, терпеливо дожидаясь примерного времени завершения детского банкета — это вообще миссия дня. Задуманная чуть ли не с пятницы, как только я услышал про Машуткину вечеринку.

Титова, конечно, наверняка не обрадуется.

Когда она вообще радовалась моему появлению?

Но я приеду к дочери, в конце концов, этого она пока не запрещала. Нет, вот если запретит…

Вот тогда мне и не нужно будет доказательств, что мать из неё паршивая.

И все-таки звонок от дочери застает меня врасплох, но трубку я все равно беру прям сразу, до того как понимаю, что это все неспроста… Она должна быть на дне рождения, она не писала мне часа полтора, ей вообще должно быть не до меня.

— Папочка-а-а, — Маруська надрывно хнычет в трубку, — па-а-ап? Ты меня слышишь?

Есть в её голосе что-то отчаянное, такое, что сразу ясно — случилось что-то ужасное для моей малышки. А где-то фоном слышится музыка. А у меня на затылке начинают дыбом вставать от бешенства.

— Да, зайка, я тебя слышу. Что-то случилось? Тебя кто-то обидел? — вопрос «кому надо оторвать ноги» я сдерживаю с большим трудом.

— Тут беда-а-а, — тихонько пищит Машутка, явно не особенно понимая, что ей нужно сказать. Беда! Я же писал, что в случае беды — звонить.

— Ты на празднике сейчас, солнышко?

— Угу, — моя дочь тихонько всхлипывает, — тут… Тут…

Не хватает у неё слов для объяснений… Ей вообще, судя по всему, и грустно, и страшно!

— Я буду через пять минут, солнышко, ничего не бойся, — бросаю я быстрее, чем успеваю прикинуть, что могло произойти на одном дне рождения, черт возьми? И куда там вообще смотрит Титова? Это все неважно.

Я понятия не имею, кто довел мою дочь до слез, но жить ему осталось те самые пять минут, что я добираюсь до кафешки.



27. Два врага в одной банке

— Регина, вот, я принесла лед, — голос Натальи, мамочки юной именинницы усталый, она явно устала перекрикивать глумящихся в соседнем зале аниматоров.

— Ну, наконец-то, — Регина Маскарадова театрально всплескивает руками, — у Олечки снова будет синяк. Наташа, когда я вам предлагала свои услуги, я не рассчитывала, что мой ребенок на вашем празднике пострадает.

— То есть все-таки вы изначально рассчитывали, что ваш ребенок на этом празднике будет? — едко уточняю я. — А говорили же, что няня только сегодня заболела, бабушка на даче, оставить Олечку не с кем вообще…

Увы, ответом мне служит только осуждающе поджатые губы Наташи Полищук, и выражение оскорбленной в лучших намереньях «святой» Регины Маскарадовой.

Нет, не бывает в моей жизни по-нормальному.

Только я определилась с тем, что источник всех моих проблем — Ветров. Только встала утром в отличном настроении, потому что это же отлично — провести целый день без того, чтобы понаблюдать высокомерную физиономию его светлости.

Ох, и еще один повод для того, чтоб день прошел хорошо — Ник обещал забрать нас с праздника вечером. Я странно себя чувствую после того, что произошло вчера, и не очень понимаю, как мне теперь продолжать себя вести с Ольшанским, но…

Но какой смысл поддаваться обостряющимся в сторону Ветрова эмоциям? Это тоска, невысказанные обиды, переизбыток стресса, слишком затянувшийся личный кризис — вот и тянет меня туда, где, казалось, все было «по-настоящему». Мозг — штука не во всем логичная. Он любит «сгладить острые углы», выставить недостатки достоинствами, когда ему больше заняться нечем.

Я точно знаю, что мне не нравятся «огромные одолжения» со стороны Ветрова и его внимание в любой форме. Его напор, его претензии, его виденье меня как его собственности — это за гранью.

Теплый спокойный Ник мне нравится куда больше. Да, когда он меня целовал — так меня не трясло, как… вчера. Но это и хорошо, так ведь?

Да! Нет других вариантов ответа!

И я принимаю это, как и уверенность — это воскресенье пройдет отлично, хотя и к вечеру я и буду хотеть отбросить каблуки вместо копыт. Главное — Ветрова сегодня не будет!

Увы. Жизнь решила, что не будет мне хорошо вот так вот просто. Снова!

Когда мы получили приглашение на День Рождения Светы Полищук, ничто не предвещало неприятностей. Это была девочка из параллельного потока, но она вместе с Маруськой занималась в кружке театрального искусства, и они крепко дружили. Я не переживала и вела свою дочь на этот праздник в твердой уверенности, что уж здесь-то у нас будет хорошо. С Олей Маскарадовой Света нигде не пересекалась, даже вроде не особенно знала её.

Так каким ветром ее сюда занесло?

Ну, как же!

Большое мероприятие, Регина Маскарадова не может упустить такого шанса для форса. С Натальей Полищук они пересекались в родительском комитете, и, как мне успели рассказать — Маскарадова предложила Наташе свои услуги как профи-фотографа на празднике «просто так, по дружбе». Ну, а Олю с собой взяла так… В довесок. Оставить было не с кем. Да-да-да! Кто-то еще в это верит?

Выгонять Олю и уличать её мамашку, конечно, никто не стал. Мне уже успели рассказать, что такой фортель Регина проворачивает регулярно, когда её «Лёлечка» пролетает мимо «выхода в свет». И чем грандиозней выход в свет — тем больше шансов, что Регина туда юзом, в мыле — но пролезет. Ей надо! У неё же такая общительная дочечка!

Жаль, что я не знала об этом раньше…

Что произошло дальше? Кто угадает с первого раза?

Есть оптимисты, твердо уверенные, что Оля Маскарадова сможет провести три часа на празднике и ни разу не подловить в моем углу мою Маруську? Тем более когда моя принцесса в супер-платье, и постоянно крутится в центре внимания, её даже именинница в «каравае» больше всех отлюбила?

Я полтора часа ходила за Маруськой тенью, надеясь послужить ужасно страшным пугалом для маленькой гадкой вороны, и все равно упустила этот момент. Тот самый момент, когда Маруська в слезах и в испачканном тортом новом платье вцепилась Оле в волосы… Снова…

Я снова не могу ругать Маруську. Вообще. Если бы мне впечатали кусок торта в праздничное платье — я бы тоже патлы выдергала. А тут еще и Платье, Которое Папа Купил!

Маруська же даже с ним всю ночь в обнимку спала, тайком вытащив из пакета. А я с утра отпаривала это все, и невесело вздыхала.

Маруська не особенно понимала ценники, сомневаюсь, что она понимала, сколько стоит это платье. Она, как и многие дети, не особенно понимала, что такое цена, кроме примерной циферки на бирке. Ей важен был факт того, что именно свежеобъявившийся папа подарил ей эту красоту.

Господи, как мне за неё страшно. Она так по-детски глубоко, по-настоящему обрадовалась «вернувшемуся папе», пребывает в такой эйфории, что просто, боже… А если Ветров разобьет и её сердечко? Она ведь еще такая маленькая, моя бусинка…

Ладно, мы сейчас не о том, как я про себя исхожу на мыло.

А о том, что визг получившей за дело Оли Маскарадовой стоял на всю кафешку…

Растащили девчонок тут же, моя дочь метнулась в туалет — отмывать платье, а я — осталась прикрывать её тылы. И вот!

Регина Маскарадова носится вокруг Олечки так, будто её дочь получила четыре смертельных ранения. И те — в героическом и неравном бою с какими-нибудь врагами отечества.

У Наташи Полищук позиция простая — кто начал драку, тот и виноват. И вот тут сложно. Официантка, убирающая со стола, видела, что Оля именно нарочно кинула в Маруську тортом. За что собственно и огребла. Все решено, скажете вы?

Увы, нет!

— А чего она вре-е-ет, — воет Олечка с надрывом, — чего она врет, что ей платье папа купил? Все же знают, что нету у Титовой папы-ы-ы…

Занавес, пожалуйста, и можно не поднимать его больше этим вечером.

Все знают, да. И Наташа тоже знает, потому и выражение лица у неё сейчас для меня — только укоряющее, мол, ну так-то зачем? Как на вашей стороне стоять, если вы вот так подставляете?

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Я очень рада, что у вас выправилось материальное положение, — елейно улыбается Регина, и я понимаю — были сегодня на празднике люди, понимающие, сколько может стоить такое платье на Маруське, — но разве это повод обманывать ребенка, рассказывая ей про подарки давно ушедшего папы? Вам бы лучше к психологу сходить, проработать с девочкой её проблемы… И только потом претендовать на место рядом с нормальными детьми.

Нет у меня слов, осталось одно только желание отодрать этой стерве её накладные волосы. Без лишних аргументов.

Господи, какая же фееричная дура. Из какого Дома-2 её выпустили? И почему? Разве там полагается амнистия до полного выздоровления?

Я ведь не поспешила, теряя тапки, рассказывать родительскому комитету про Ветрова, про то, что он-таки претендует на то, чтоб я подтвердила его отцовство над моей дочерью, про встречи и про вот это все. Я и сейчас не знаю, как это объяснять адекватно. Но объяснить нужно, по одной простой причине.

Если промолчу сейчас — меня с дочерью могут просто выставить с праздника, как нарушителей спокойствия. И это праздник, на который Маруська была приглашена, не навязалась, у неё здесь подружка, и не дай бог, еще Свете начнут запрещать с ней дружить. Мы же не виноваты вообще ни в чем! Неужели Маруське нужно было реветь в уголочке, непонятой и обиженной? Да вот еще!

Только по этой причине я не хочу оставлять поле боя Регине Маскарадовой. Нужно срезать ее сейчас, чтобы захлопнула ротик.

Правда при этом свой имидж «сильной и независимой» я тоже пролюблю, но что уж тут сделаешь… Платьишко это Маруське и вправду не я купила.

Впрочем, открыть рот и выдать ехидную тираду, насчет того, кому нужно идти к психологу, я не успеваю.

— Папочка, — за моей спиной вскрикивает Маруська, перекрывая музыку, перекрикивая аниматоров. Настолько искреннее ликование просто не может не привлечь внимание.

Папочка?!

Я бы с удовольствием полюбовалась детальнее, как перекашивает Регину, наискось, от уха до уха — вот-вот макияж посыплется, но все-таки моя дочь меня занимает сильнее. Я разворачиваюсь к ней. И вправду, папочка…

А его-то каким ветром сюда занесло?

Мои глаза цепляются за сумочку из серебряных пайеток, висящую на плечике у моей лисы. Там точно лежит телефон… И из туалета она выскочила подозрительно вовремя…

А еще она утром чудила немного… В ванной торчала минут на десять больше обычного… Я списала на волнение, но… Ой, ли?!

Ну, Ветров…

Нет, я не буду орать. Надо было догадаться, что он додумается дать Маруське свой номер телефона. Предугадать этот маневр и разрешить его самостоятельно. Что уж тут сделаешь, что сама не догадалась? Разрешу постфактум. Нет ничего криминального в том, что у них будет линия связи. Кажется, даже польза есть — вот сейчас, по крайней мере…

Маруська уже вистит «у папочки» на шее, а он, не особенно обращая внимание на её еще влажное платье, подхватывает мою плюшку на руки. Нашу с ним плюшку… К «нашей» мне нужно уже начать привыкать.

— Это твой бывший муж? — тихо спрашивает у меня Наташа вполголоса. — Отец Маши?

Все-таки умение Ветрова произвести впечатление бывает полезно… Будь он каким-нибудь пьяненьким придурком в тельняшке — такого уважения в голосе Наташи было бы меньше. Правда, что тут уважать? Муж-то бывший…

— Иногда они возвращаются, — невесело откликаюсь я, наблюдая, как Ветров и шагает к нам, не отпуская Маруську с рук.

Хотя… Почему невесело?

Судя по тону Наташи, вопрос того, кого именно принимать за виноватого, все-таки решен и в нашу пользу.

У Ветрова такие глаза, что на месте мамы Маскарадовой я бы уже бежала куда-нибудь к границе Китая. Ну а что, зря он приехал? Хочет поиграть в папочку и защитить дочь? Так мне совершенно не лень ткнуть в кого надо пальчиком и сказать "Фас".

А уж ради того, чтобы Регину еще раз перекосило вот так, по диагонали — я готова Ветрову даже улыбнуться. Возможно, даже приветливо…

Увы, заветное «Фас» мне сказать не удается. Все говорит Ветрову Маруська — докладывает «на ушко», причем явно — очень подробно, и ужасно экспрессивно. Короче говоря, когда Яр подходит к нам, он без лишних вопросов сухо кивает мне, а двух остальных дев за столиком обводит холодным взглядом.

— И кто тут Маскарадовы?

— Я! — Регина вскидывается, будто готова уже грудью и амбразуру закрыть, и чего только ни сделать, а потом вцепляется в плечи Оли. — Точнее мы. Регина Александровна.

Ой, боже. Ой, нету папы Маскарадова здесь, какая ж жалость. Ему, наверное, стоило бы услышать это томное «Регина Александровна».

— Пойдемте поболтаем, — Яр игнорирует и намек на то, чтобы ему представиться, и просто деловито кивает в сторону стеклянных дверей кафе, — и возьмите своего ребенка с собой. Не дай ей бог еще раз довести до слез мою дочь…

Эй-эй, ну так не честно.

Мало того, что меня не берут с собой, мне еще и головой отрицательно покачивают, прямо намекая, что ходить на казнь Регины мне официально запрещается.

— Папа… — Маруська ловит Ветрова за рукав, будто не хочет отпускать.

— Развлекайся, солнышко, — Ветров мягко ей улыбается, а потом острым взглядом задевает и Наташу Полищук, — к нам ведь нет никаких претензий?

Магия Ветрова в том, что Наташа Полищук, та самая, что пять минут назад стояла в раздумьях, чью же сторону ей принимать нервно кивает. Впрочем, поздно. Приговор ей выписан. С её дочкой я запрещать Маруське дружить не буду, но с самой Наташей у нас не срастется. При том, что даже я за ручку притащила к ней ту официантку — Наташа слишком откровенно склонялась не на нашу сторону.

Вот что значит быть белой вороной в этой чертовой гимназии… Вот ведь… Понесло же меня именно туда!

Ветров уводит Регину и Олю, оставляя мне единственную возможность хоть как-то насладиться победой над Маскарадовыми — попялиться сквозь стеклянную дверь.



Жаль.

Это ведь не боксерский спарринг, зрелищность боя никакая, оружие Ветрова — слова. И я их не слышу. Только вижу, как крепче впивается в плечи дочери Регина, как она все сильнее краснеет, один раз — даже отступает на шажочек назад, будто боится находиться к Ветрову уж очень близко.

Ладно, скажем честно — это все равно кайф. Мне даже жаль, что праздник детский, потому что от мартини под эту медленную, исключительно вербальную казнь, происходящую “за стеклом”, я бы сейчас не отказалась.

28. Война — болезнь, и оба мы — больные

Семь минут спустя и Регина, и Оля торопливо упаковываются в машину и «покидают поле боя». Дивно. Вот сейчас можно и покурить, ощущения даже очень катарсические.

Маруська веселой козой прискакивает ко мне и сообщает, что она устала и «может, мы уже домой поедем?».

На всякий случай я вглядываюсь в улыбку дочери, пытаясь найти там фальшь и подавленную обиду. Нету. Видимо, «явление папы» сработало как мощный антидепрессант, да и победа над злополучной Олей все-таки состоялась, это и моя Плюшка понимает. Есть повод ходить по школе задрав нос ближайшую неделю.

Ну, а что, в принципе, почему бы и не уехать. Мы-то никуда не бежим. Мы просто устали от слишком большого количества впечатлений.

— Пока поиграй, Плюшка, я на улице подожду и напишу дяде, который нас подвезет, — киваю я, доставая из кармана телефон. Ник обещался быть недалеко, надеюсь, сильно не задержится…

Как-то неуютно мне выходить на улицу, туда, где невозмутимо курит Ветров, кажется — ожидавший именно моего явления. Я даже телефон прячу, будто он сможет догадаться, что я сейчас вызывала Ника.

Боженька, а можно, чтобы Ветров не сверкал на меня вот так триумфально глазищами своими? Я точно не с ним поболтать вышла. Я просто покурить хочу! Так сильно хочу, что готова даже делать это в присутствии Ветрова.

В первую же минуту этого матча я пропускаю очко. А все чертова зажигалка! Опять, черт возьми, она, будто прилипла к пальцам. Я же специально утром купила одноразовую, и выложила эту из сумочки, на полочку в прихожей. Чтобы не дай бог — еще раз не спалиться, ну, и чтобы пальцы уже отвыкали. Отвыкли, как же. Похоже — так и сгребла её на автопилоте, проходя мимо полки. Будто я и эта чертова ветровская зажигалка срослись в неразрывный симбиоз, и без неё я и пары шагов не пройду.

Зажигалку замечает и Ветров, и я с максимально возможным равнодушием покачиваю ладонью. Надо? Пусть забирает и может не возвращать. Яр же криво ухмыляется и чуть покачивает головой. И… вот что мне теперь делать? Не силком же в руки впихивать, матерясь и требуя немедленно забрать у меня его, ветровское, имущество. По почте послать? Так ведь я и адреса его не знаю, увы.

Ладно.

Я с невозмутимым выражением лица убираю зажигалку в карман. Там пальцы по привычке находят бархатный мешочек от этой ерунды, распускают завязки, убирают туда зажигалку. Да, все это можно делать одной рукой. Если привыкнуть. Мда… Не такой уж и слабый у нас тут симбиоз, как мне бы хотелось думать.

— Ты меня обокрал, между прочим, — скептически замечаю я, кивая вслед только-только выехавшим с парковки, — я бы тоже глотнула крови Регины, мне она больше нервов вымотала, чем тебе.

Ветров самодовольно улыбается и пожимает плечами. Мол, ну что поделать, ему первому удалось впиться в горло этой гадюки. Самодовольство явно помогает ему держать себя в руках. По крайней мере враждебности я на его морде лица не вижу.

— Почему не сказала, что у Маши в школе проблемы? Это ведь легко излечимо одним моим визитом, — тихо и абсолютно спокойно спрашивает Яр.

— И как кто ты придешь в школу? — я поднимаю брови. — Ты по документам Маруське никто. У неё даже отчество не твое. И как ты представляешь свое явление в школу на данном этапе?

На фразу про отчество Ветров неприязненно щурится, но все-таки оставляет это без комментария. И правда, это вопросы, решаемые через суд. Лаяться еще и по этому поводу сейчас не место и не время. Мы говорим о другом.

— Могу прийти как семейный адвокат хотя бы, — даже эту дивную чушь Ветров рождает на свет с настолько уверенным выражением лица, что это даже неплохо звучит.

— Ярослав Ветров! Мой адвокат! — повторяю я медленно, со вкусом растягивая каждое слово. Ей богу — оно того стоит.

— Ну, не твой, Машин, — Ветров поправляет меня, и на самом деле эта поправка меня бесит, — ты не волнуйся, счет я тебе не выставлю, не разоришься. Договоримся по-семейному.

— Такие одолжения, такие одолжения… Можно я не буду падать в обморок? — мои губы досадливо кривятся. — Твоя щедрость не знает границ, Ярик.

— Ну почему же, знает, — Ветров красноречиво окидывает меня взглядом, будто намекая, что я свой лимит щедрости исчерпала. Ох, ты, божечки, обиделся? Обиделся, что вчера получил по морде и не только по ней?

О, боже мой, какое горе! Могу еще насыпать «колокольного звона», если это так помогает от проблем с Ветровским дефицитом конкретно моего внимания.

Впрочем, сейчас я, кажется, вдула всухую, не желая отвечать на последнюю реплику Ветрова. По крайней мере, у нашего неприязненного молчания именно такой вкус — моего намечающегося поражения.

Понятия не имею, как общаться с ним дальше. На раннем этапе я должна бы присутствовать при его встречах с Маруськой, чтобы не возникало никаких сложностей, но… Но боже, как же он меня бесит.

Нет, все-таки мутная эта идея — менять шило на мыло, и одного врага на другого. Регина или Ветров, Ветров или Регина, с кем из них я бы точно не хотела оказаться на необитаемом острове?

Пат. Я даже не знаю, что тут выбрать. Оба варианта такие вкусные!

А можно их на остров друг с дружкой, а меня оставить в моих Люберцах? Мне сойдет!

Я и сейчас хочу оказаться где угодно, только не тут, когда под едким взглядом Ветрова у меня чуть не слезает кожа. Плевать на него, плевать, пусть смотрит на меня как угодно, мне не будет больно. И горько тоже не будет. Он — не имеет значения. Он же фальшивый насквозь, сначала лезет целоваться, потом — лепит гадости про «я делаю тебе одолжение».

И сейчас — нарочно ведь издевается, бьет в самое больное, то, что сам же для меня и перечеркнул когда-то. По-семейному. Не разоришься!

Не-на-ви-жу!

И вот-вот задохнусь этой ненавистью.

Серая бэха Ника — о, мой спаситель — выруливает на парковку. Ишь ты! И вправду неподалеку был! Иначе объяснить его появление меньше чем за пятнадцать минут я просто не могу.

Боже, как же мне не хватает фанфар сейчас. И да, боже — спасибо! Это чудесно. И опешившая морда Ветрова, который точно узнал машину Ника и сейчас провожает её взглядом — просто восхитительно.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Ну что ж, я его добью!

— Солнышко, одень курточку и выходи, за нами приехали, — улыбаюсь я, когда Маруська берет трубку.

— Это что значит, Вика? — немного же Ветрову нужно, чтобы снова превратиться в бешеного придурка. Даже по морде бить не обязательно. Покажи ему, что не один он в этом мире может оказывать мне внимание — хоть в чем-то, и вот! Уже цедит сквозь зубы. А глаза-то, глаза… Как я еще от этого жгучего бешенства пеплом по ветру не разлетелась — понятия не имею.

— Что это может значить? — я поднимаю брови. — Что я предпочитаю мужчин, которые не делают мне одолжений? По секрету скажу, целоваться с такими гораздо приятнее.

Яр багровеет. Настолько, что я даже начинаю опасаться, что вот сейчас этот недоделанный Отелло меня придушит к чертовой бабушке.

Ник вылезает из машины, видит меня и Ветрова рядом, останавливается у машины, вроде как давая нам закончить разговор. Ладно, авось, если меня начнут душить — вступится. Ну, я надеюсь.

— Очень интересно, а целуясь с ним ты тоже постанываешь так, как будто вот-вот оргазм получишь? — тихо шипит Ветров, и вот это — очень острый вопрос. Как гарпун. Пробивает глубоко этой убийственной откровенностью.

Я даже не сразу нахожусь с ответом, и Ветров это замечает. Он и по жизни-то не упускает деталей, а в таком вот боевом режиме заметит даже пятисекундное замешательство.

— Нет? — на его губах расползается удовлетворенная улыбка. — Не со всеми тебя так штормит, да, Викки? Только со мной? Ну, хоть какое-то утешение.

Почти достает до чувствительной точки. Почти!

— Знаешь, может, и нет, — бесстрастно откликаюсь я, метким движением отправляя останки моей сигареты в последний полет, — может, с ним меня и не штормит. Зато и восемь лет из дерьма после отношений с Ником мне выбираться не придется. И думать, где бы заработать лишнюю копеечку на зимнюю обувь для моего ребенка. Да и вообще… Кто его знает, может, «после» у нас с Ником и не будет. И все у нас впереди, и штормы, и постанывания… Я не буду загадывать.

— Вика… — Ветров шипит это сквозь зубы, еле слышно.

— Иди к черту, пожалуйста, — загадываю я ему свое самое главное желание сокровенным шепотом и шагаю к Маруське, уже надевшей курточку и выскочившей из кафе. Сжимаю в своих пальцах любимую теплую ладошку. Вот теперь — очень хорошо. Супер-хорошо. Сколько бы Ветров у меня ни выигрывал, мое главное сокровище он у меня не отнимет.

А ослепительно улыбающийся Ник у машины — это просто вишенка на моем кексике.

— Скажи папе «до свидания», Плюшка.

— Пока, папочка, — Маруська недовольно морщит носик — наверняка хотела «как вчера» доехать до дома с папой, но все-таки слушается. Я ж сказала «воскресенье без Ветрова», и я не собираюсь менять ничего в этих планах. Я от вчерашнего «такой большой шаг навстречу делаю» не отошла еще.

— Мы с тобой еще спишемся, солнышко, — ласково улыбается Яр — и это хотя бы смотрится искренно. Со мной-то все равно есть какая-то брезгливость в его взгляде, то, из-за чего меж лопатками так и свербит ощущение «не ровня», так обостряющее во мне комплексы. Хорошо хоть с Маруськой он не такой, иначе… Ох, иначе не смотреть бы ему на свет своими глазами.

— Машуня, это Ник, мамин друг с новой работы, Ник, это Маша…

— Самая красивая девочка на планете? — Ольшанский бесстыже начинает знакомство с моей дочери с бесхитростной, но, чего греха таить — абсолютно честной лести. Маруська от комплимента смущенно розовеет и начинает ковырять пальцем пуговицу. Ну, вот и чудно, а то я уже переживала.

Против «друга с работы» Николай не возражает, это еще чудесней. Очертим наши отношения пока так.

Черт, а ведь он первый, с кем я знакомлю Маруську так быстро…

— Ну, наконец-то просто Ник, — мурлычет Николай украдкой, когда Маруська залезает в его машину, — наконец-то прорыв в отношениях. А я-то думал, так без малейшего шансика на просветление и помру Николай Андреичем.

— Так это для Маруськи вы будете Ником, Николай Андреевич, — я не удерживаюсь от этой маленькой подколки.

— Ледышка, — ухмыляется Ник, пробегаясь пальцами по моим волосам. — Знаешь, я давно не ждал понедельников настолько сильно, как в эти выходные.

— Трудоголизм — это серьезная проблема, Николай Андреевич, — тоном очень обеспокоенной медсестры сообщаю я.

— Он тут ни при чем, — Ник ухмыляется и соскакивает пальцами мне на подбородок, — а вот твоя улыбка совершенно не идет у меня из головы.

Господи, он такой волшебный, что в него хочется завернуться как в пледик.

Почему же мне так неловко сейчас? А… Точно. Ветров. За спиной. Шагах в двенадцати. Я вспоминаю об этом, и дискомфорт становится абсолютно объяснимым. Он меня бесит, да. Но все равно происходящее с Ником кажется чересчур откровенным, будто мы тут целуемся взасос, да еще и порываемся заняться грязными делишками на багажнике машины.

— Может, уже поедем? — неловко улыбаюсь я. Маруська на заднем сиденье уже пристегнулась и теперь с любопытством таращится на нас в окно.

— Ага. Поедем. — Ник кивает, затем бросает взгляд за мое плечо, широко улыбается — и быстро меня целует. Мимолетно, не глубоко, но так демонстративно, а уже после — шагает к боковой дверце машины, чтобы распахнуть её для меня.

У… Упырь! Редкостный! Это ж надо… Нарочно! При Ветрове!

— Я тебя сожру, — мрачно обещаю я перед тем, как плюхнуться на сиденье его машины, — такое поведение — против правил.

— Он первый начал, — Ник разводит руками, — а насчет сожрать… Очень жду. Не задерживай с исполнением угрозы, а то проценты накапают.

Мило. Смешно. И даже почти весело.

Вот бы еще не чувствовать на собственных лопатка взгляд Ветрова, прожигающий насквозь…



29. Лучше поздно, чем никогда

— Яр?! — физиономию многоуважаемого Владислава Каримовича аж перекашивает при моем появлении. Объективно — есть причины. И не такие уж и незаметные…

— Не ори, — бросаю я раздраженно, — лучше скажи, пусть лед мне принесут.

— Ведро? — скептически уточняет Влад, явно пытаясь казаться саркастичным. Вот только я сейчас совсем не в форме, чтобы воспринимать юмор.

— А есть?

Влад закатывает глаза и через селектор требует у секретарши принести лед. Я же нахожу в его кабинете зеркало, останавливаюсь у него, любуюсь. Нет, пиджак в топку, однозначно… Ребра ноют, на скуле — длинное красное пятно, а правый кулак рассажен в хлам, ну, спасибо что обошлось без серьезных фингалов. В конце концов, переговоры в четверг. И являться на них со следами драки на лице… Нет, этого мне точно не простит ни Рафарм, ни моя собственная гордость. А эта фигня на скуле — должна сойти за пару дней.

— И с кем это ты сцепился? — с интересом спрашивает Влад, и я болезненно кривлюсь. — И где тебя столько носило, вроде час назад звонил, что подъезжаешь.

— Да был тут у тебя один. Попробовал в меня въехать. Вот мы и разбирались. Договаривались еще. После того как нас твоя охрана растащила…

— Погоди, — Влад косится на часы, — это случайно не тот, который вышел сорок минут назад? Мордатый такой? С армянским носом и шрамом на подбородке?

— Ну, вроде, — я с досадой жму плечами. Мусолить эту тему однозначно не хочется. Весь день и так окончательно скурвился, особенно с этим недо-ДТП.

— Ох, блин, Прозоровский, — Влад тихонько стонет, прикрывая глаза рукой.

— Ну, да, фамилию спросил бы, так было б проще, — я раздраженно барабаню пальцами об подлокотник кресла, — я ж протокол с ним оформлял.

Помяли меня на самом деле чуть-чуть, а пропыхтевшись, мы поняли, что инспекцию ждать не хочется ни мне, ни этому, который «с армянским носом». Нет, он вообще предлагал «без протокола» договориться, но вот тут у меня уже обострилась юридическая паранойя.

Влад сильно мрачнеет, глядя на меня поверх сжатых пальцев.

— Ты хоть завещание напиши, если у тебя настолько обострилось желание срочно умереть. А просто я очень сомневаюсь, что переживешь еще один наезд на депутата. Особенно, если я тебя не отмажу. А я не отмажу, если завещание будет не в мою пользу.

Занятно. И никакого «да ты знаешь, кто я», которым часто решают проблемы люди такого положения. Видимо, щепетильная у этого Прозоровского тема для визита. Хотя я в это не полезу, Влад не будет обрисовывать нюансы своих дел, а я и правда жить хочу.

— Могу повторить по буквам, это он в меня въехал, — огрызаюсь я и пытаюсь выдохнуть, — и мы разобрались вообще-то.

— Именно это я и закажу выбить на твоем могильном камне, — Влад энергично закивал, — «он был ни в чем не виноват, просто по морде двинул кому не надо». Прозоровский — человек злопамятный. Вроде и разобрались, а ну как потом дорожки пересекутся и расклад будет уже не в твою пользу? Ну, ты ведь знаешь, что у меня простых клиентов нет. Что ты устроил-то?

Я выдыхаю через нос и не говорю ни слова. Марина притаскивает мне пакет со льдом, который я прикладываю к лицу.

— Мне перед ним извиниться? — сухо интересуюсь я. В этой ситуации действительно получается не очень корректно. И портить брату карму в его работе с клиентами я точно не хочу.

Всех этих страшилок от Влада я не очень боюсь, как-нибудь найду путь разрешения конфликта, если этот его Прозоровский все-таки обострится. Приезжал-то он сюда в частном порядке, без охраны и даже без водителя.

— Нет уж, тут лучше я сам ему позвоню, уточню, нет ли у него претензий, — Влад качает головой, — в конце концов, это я его делами занимаюсь. Яр, случилось что? Я первый раз вижу тебя настолько взвинченным.

Я и сам себя не припомню в таком остром состоянии. Обычно подобные эмоциональные выплески удается держать в себе. А чтоб меня сорвало из-за слегка помятого бампера, как пацана, у которого побили самую первую тачку…

Нет, не из-за машины это все произошло на самом деле. И это очевидно не только мне, но и моему брату. Потому он и спрашивает.

На пару минут в кабинете наступает такая тишина, что за неё успевает родиться даже не один мент, а целое отделение.

— Я не хочу об этом, — устало откликаюсь я, сжимая пальцами свободной руки переносицу. Просто нереально это озвучивать. Даже думать тошно.

Титова…

И больше никаких слов не надо, никаких ругательств, в одной только этой фамилии — сразу все.

Хотя нет.

Титова и Ольшанский — так, пожалуй, конкретнее.

На данный момент я даже не особенно жалею, что все-таки подрался. Бесит только одно — подрался я не с тем. Вот если бы удалось двинуть по физиономии уважаемому Николаю Андреевичу — вот тогда да. Тогда было бы правильно… А так, сорвался на левом мужике, воспользовавшись самым маловразумительным поводом…

Мантры уже не помогают. Никак не укладываются в твердую и четкую картинку мысли о том, что я все решил, женюсь на Кристине, оставляю Титову в покое, пусть разбирается со своей жизнью как ей вздумается.

В теории — это работает.

На практике — вижу Титову и хочу только придушить. Хотя нет, не только, с прелюдией. Долгой такой прелюдией. А потом уже придушить, да!

А после того, как её на моих глазах поцеловал Ольшанский…

Интересно, как долго он рассчитывает прожить после этого?

Ведь не всегда в его машине будет сидеть моя дочь. И в какой-то момент останавливать меня будет некому.

— Ты просил приехать, — мрачно произношу я, отстраняясь от кипящих мыслей, — что-то накопал? Что-то полезное, я надеюсь? Про Титову?

— Ты уверен, что адекватно воспримешь информацию?

Ничего не отвечаю, просто мрачно смотрю на брата. Как я могу воспринять? Я адекватно даже протокол заполнял.

— Ладно, ладно, — Влад поднимает ладони, а затем поднимается из-за стола, — тогда пошли ко мне в лабораторию, там мы будем наглядно тебе все показывать.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Вкратце нельзя?

Увы, нет, старшенький разводит руками. Ну, в лабораторию, так в лабораторию…

Если в Москве и есть лаборатория современнее лаборатории в агентстве Владислава Ветрова, да еще с такими специалистами, каждый из которых из категории «незаменимых», то я о такой просто не знаю. Может, у ФСБ-шников круче. Но это не доказанный факт.

— Так, господа, сходите перекусите, все, кроме Сергея.

Влад зачищает кабинет очень спокойно, и его сотрудники явно понимают, почему их сейчас выставляют, и невозмутимо и довольно резво сохраняют результаты своей работы и сваливают.

Вышеупомянутый Сергей — растрепанный, тощий, с глазами голодного до информации человека парень. Новенький? По крайней мере, я его раньше здесь не видел. Хотя, я не был в гостях у лаборантов Влада уже месяцев восемь. Все-таки в моей нынешней работе выяснения обстоятельств такого рода пригождаются нечасто. Хотя — бывает…

Сергей не выглядит подавленным неожиданным вниманием начальства. Даже будто бы слегка подпрыгивает в нетерпении, встряхивая растрепанной головой.

— Выводите нам на экран ваши наглядности, Сергей, — Влад кивает мне на широкое пустующее офисное кресло, — присаживайся, братец.

Странный у него тон. Именно таким и сообщают новости о крупной раковой опухоли и о том, что жить осталось пару месяцев максимум. И сказать «спасибо, я постою» как-то не хочется.

— А почему не на распечатках? — терпеливо интересуюсь я, ожидая, пока включится экран проектора, а Влад пододвинет второе кресло и сядет рядом.

— Разрешение у фотографий меньше, — вместо Влада отвечает мне Сергей, — можно, конечно, фотку на целый ватман напечатать, но нафига?

Дивный юноша. Я кошусь на брата — он невозмутимо кивает.

— Яр, уточни мне еще разик, когда были сделаны фотки? — Влад начинает издалека. Это на него не похоже. Он обычно сразу говорит в лоб, сейчас же он будто настроен на то, что ему все равно придется доказывать то, что он собирается до меня донести. И явно решил сэкономить себе время и доказать прямо с первого раза, миновав крюк, где он озвучивает мне результат гипотезы, а я его посылаю. Но что в этом случае он собирается мне сказать. Не может же быть, что…

— Ну, получается, лет восемь назад, — я пожимаю плечами, вглядываясь в лицо Влада. Какая жалость, что он настолько же не читаем, насколько и я…

— И экспертизы на подлинность ты делал тогда же? — он говорит осторожно, пытливо, будто ступает по тонкому льду, к проруби. Мне хочется посоветовать ему не мутить воду и сказать прямо, но в текущий момент времени я знаю своего брата очень неплохо, так же как и он меня. И если он начинает издалека, значит, у него есть все основания считать, что это необходимо.

— Да, тогда.

Я вижу не только лицо Влада, но и лицо того парня, что колдует над выводом информации на экран — Сергея, кажется? И вот по нему читать легко. У подобных гиков любая мысль отражается на лице крупными печатными буквами. И кривится он презрительно, как и всякий типичный представитель современного поколения, для которого технология пятилетней давности — уже динозавр, и место ей — на свалке истории.

А ведь мальчик уже имеет ту информацию, которой еще не имею я. Интересно…

На экране появляется лицо Титовой. Много лица Титовой. Те самые фотки из компромат-архива, что как кислота — вечно оставляют после себя ожоги на сетчатке. Отличное средство индивидуального поражения — если хочешь прикончить, скажем, меня… Ну, если говорить про эмоциональность. Остальная живучесть у меня повыше.

Сейчас на каждой фотографии, открытой через спецприложение, лежит алая сетка, вымеряющая лицевую симметрию, и на каждой фотографии стоят мелкие цифры замеров, проведены кривые линии вдоль скул и так далее. А еще фотографии отсортированы в две неравные группы…

Я приглядываюсь, пытаясь понять принцип сортировки. И на первый взгляд — отсортированы по степени компрометивности, потому что в выборке «2» те кадры, которые еще худо-бедно можно трактовать как попытку деловой беседы, а вот в той, что с номером «1»… Там никаких полутонов. Приглядываюсь и ставлю самому себе галочку. Так и есть.

Откуда-то успели раздобыть и свежую фотку Титовой, и Сергей её тут же открывает. Интересно, когда они успели её сделать? Судя по внешнему виду Титовой — еще в субботу. Кажется, я даже вижу в кадре плечо Клингер, рядом с которой стоит Вика.

Фотка в ракурсе «на три четверти», и чему-то там Вика улыбается. Она вообще так часто улыбается, если рядом не я…

— Вы делали лицевое сличение? — уточняю я, отвлекаясь от досадливых мыслей. — То есть никто здесь не хочет мне сказать, что это все монтаж, и я — самый большой лох на свете?

Неужели я со своей гипотезой ошибся?

— Следов монтажа найти не удалось, — Влад отвечает спокойно, но лицо у него все равно напряженное, мой брат явно «предвкушает» дальнейшую нашу с ним беседу, — мы проверяли свет, зубы, формы мочек, искали артефакты от ретуши. Не нашли. Вообще ничего не нашли. А вот сличение дало результаты.

— К чему тебе это вообще понадобилось? — я недоуменно поворачиваюсь к брату. — Ведь я тебя заказывал добыть мне совсем другую информацию.

- Ты заказал у меня правду, — Влад жестко щурится, намекая на самый первый наш с ним разговор, — и я эту правду для тебя нашел. Сергей, начинайте.

Он выдыхает это до того, как я успеваю ему возразить. Кажется, он в который раз напоминает себе, что спорить со мной не собирался. Ладно, послушаем. Все равно день насмарку идет.

Пришел звездный час Сергея Михайлюка. Он даже мышкой двигает так «четко», что ясно без слов — парень рисуется. Открывает по две фотографий из обеих выборок «1» и «2», поверх них — открывает пятую, ту самую, свежую.

И все фотки — в ракурсе на три четверти слева. Все отмасштабированы в нужный размер, чтобы можно было правильно оценивать геометрию лиц на всех фотографиях и сравнивать их между собой.



— Мы имеем фотографии, сделанные вроде бы в одном месте и в одно время, — неторопливо произносит Влад, — на счет одного места — мы вроде не сомневаемся. Ретуши не было, монтажа — тоже. Ресторан был один и тот же. Вот только время съемки были разные. И одни — тянут на переговоры. Вторые… На что тянут, на то и тянут. Ты и сам все видишь.

— Я понял, — я задумчиво прикидываю, какие вообще могли бы быть у Влада выгоды в том, чтобы сейчас водить меня за нос. Деньги его вряд ли заинтересовали, в конце концов, у нас нормальные родственные отношения, да и кто ему мог заплатить за оправдание Титовой. Она сама? И что она продала, чтобы оплатить его услуги? Девственность? И кого так жестоко поимели с продажей того, чего нет?

Может, Вика, все-таки заинтересовала Влада сама по себе, но и в этом случае — выгода оправдания мне не понятна. Можно же и без этого всего. Развести руками, сказать: «Компромата нет — вертись как хошь», — а самому тихой сапой познакомиться с Викой. Она вряд ли откажется от такого состоятельного «знакомства».

Я все прочнее начинаю верить в какой-то розыгрыш, и что братец перепутал этот не в меру теплый октябрь с апрелем.

— Тут, конечно, вечно есть какие-то побочные объекты, которые помогали расстроить кадр, — торопливо тем временем тараторит Сергей, тыкая пальцем в официанта, — но мы все равно нашли зацепки.

— Мочки ушей на всех фотографиях идентичны, вы же не будете спорить? — невесело отмечаю я, не испытывая особого желания прикидываться дураком. Я ведь знаю, на что в этих случаях обращают внимание. Гримом можно сделать иллюзию «похожей» формы глаз, скул, цвет волос и их форма — тоже не гарантия, в таких вещах важны мелочи. Мочки ушей, родинки, линия носа…

Снимали сидя в том же ресторане, тайком, но с удобного ракурса, когда «побочных объектов» все-таки был минимум. Можем поискать и родинки. Я даже помню на каких они местах.

Сам смотрел, сам искал, помню. Нашел. Потому потом и проверял на монтаж, потому что очень надеялся, что глаза обманывают.

— Любая форма корректируется, — задумчиво возражает Влад, но продолжать мысль не спешит, отдавая «соло» Сергею.

— Да, если судить по форме тех же ушных мочек — то различия не очевидны, — наш спец будто только и ожидал повод завязать дискуссию, — но если мерять, например, высоту ушного пика… Или смотреть на форму кривой от кончика носа до мочки уха… Тут начинаются отклонения.

Он тут же дергает мышкой, отмечая на каждой фотографии нужные точки. Разница незначительная. Миллиметр тут, миллиметр там…

Но на свежей фотке Вик и на той, которая «условно невинна» параметры все-таки сходятся.

Кривая — немного иная, но это могут быть возрастные изменения.

— Пока что ваши мысли не очень убедительны, товарищи, — я покачиваю головой, — это допустимая погрешность при анализе.

Влад тихо закатывает глаза, а вот для Сергея эти мои слова будто служат сигналом к атаке. Он обрушивается на мою голову целым водопадом информации и мелькающих фотографий.

Одно измерение, второе, третье… Пятая фотка. Седьмая. Семнадцатая…

Миллиметр тут, миллиметр там. Их набегает неожиданно много. И с каждой — гудеть в моей голове начинает все сильнее. Но ведь этого просто не может быть. Не может…

Что они мне впаривают вообще? Что где-то по Москве ходит двойняшка моей бывшей жены? И в одно и то же время Завьялов спал с этой «Зитой», и работал с моей женой по иску?

Я аж морщусь от осознания идиотизма этой версии.

— Сергей, выключи линию скул и включи мне линию отросших корней волос, — раздраженно брякает Влад, даже срываясь с подчиненным на «ты». Он явно недоволен моим упрямством.

Новые красные линии снова ложатся на поверх старых фотографий. Там, где Викки еще блондинка…

— Ты ведь знаешь, что подделать окрас волос сложно? — Влад смотрит на меня так, будто я его заколебал уже вкраешек.

— Теоретически, — откликаюсь я, припоминая такие прецеденты — как раз в случаях с близняшками, когда различали их именно по тому, насколько по-разному у них отросли волосы. Внешнее сходство ведь не гарантирует того, что организм развивается одинаково. И волосы могут расти с разной скоростью.

— Знаешь, — Влад удовлетворенно кивает, — так вот, эта девушка — он указывает на фотку, где Завъялов в алчном поцелуе аж закусывает губу моей жены, — красилась позже, чем эта — указующий перст Влада касается и «невинной фотки», где Вика просто заправляет прядь волос за ухо и смотрит на что-то, что в кадр не попало. — У неё успели отрасти волосы. У первой покрас двухдневный, у второй — около полутора недель. Видишь неровную линию?

— Вижу, — медленно тяну я, задумчиво разглядывая эти детали.

— Они разные, — Влад хлопает ладонями по коленям, — что хочешь с этим делай, Яр. Можешь мне не платить за эти проверки, я их сам устроил. Можешь не верить. Но они разные. Одну подогнали под вторую. Причем, кажется — аж до пластики дошло. По крайней мере, иного объяснения такого сходства я не вижу. Разве что у нашего объекта есть двойняшка. Есть?

— Меня не знакомили, — сам не понимая почему, я сижу и барабаню пальцами по подлокотнику кресла.

— Мы тебя по-прежнему не убедили, да? — Влад сердито щурится на меня. Кажется, у него галочка такая — втянуть меня в их коллективное помешательство.

Я бы хотел сказать, что даже не начали, но что-то внутри меня… Не может сбросить расхождения параметров в топку. Восемьдесят процентов сходства между фотками, сделанными в одном и том же ресторане в одно и то же время. А между фотографией вчерашней и восьмилетней давности — девяносто два. Потому что программа смотрит не на цвет волос, или что-то другое, а на неизменяемые параметры лица. Те, что даже время изменить не в силах.

Черт возьми, неужели я всерьез рассматриваю эту версию?

Что восемь лет назад кто-то затеял огромную аферу, чтобы подставить мою жену? И зачем? Я ведь детективам не за факт вскрытой измены платил, и вроде как за это никаких дополнительных премий не было…



Это же чушь! Как в это верить?

— Ну, окей. — Влад раздраженно хлопает по коленям ладонями и вскакивает на ноги, Сергей, откройте мне папку Антона и откройте нам результаты анализа голосовых шаблонов видео и нашего объекта.

Интересно. Значит, и там есть до чего докопаться?

30. Прозрения всегда запаздывают

В кабинете у Влада тихо как в морге. Я стою у панорамного окна молча. Гляжу вниз, на мельтешащих людей, принимаю как факт — мир движется. Весь остальной мир — движется. И только я — встал на месте. Да и встал ли? Под ногами совершенно никакой опоры нет.

Слышу я сейчас только одно — как сам мой братец нетерпеливо постукивает ногтем по стеклу стакана с виски. Нетерпеливо — не потому, что его напрягает затянувшееся молчание. Он уже просто хочет домой. Я заколебал даже этого конченого трудоголика своей дотошностью.

Виски есть и у меня — разливал Влад на обоих. Вот только в меня не влезло ни капли. Не хочу мутить разум.

Я безумно давно не смотрел на мир настолько трезво.

Шесть часов! Мы возились с его «добычей» шесть часов, я какими только средствами не цеплялся за ту версию бытия, к которой прирос. Даже настоял на том, чтобы мне сделали «чистый и свежий» оригинал голоса для сличения, мы даже использовали для записи мой телефон.

Прости меня, Викки, ты даже звучала устало, а тут еще и этот звонок…

А ведь Вика терпеливо выслушала про забытую Машей в машине неведомую ерунду, которой и не было, но теперь придется купить чтобы не рушить мне легенду. А могла бы послать далеко и надолго за такой поздний звонок. И за все остальное…

Господи, за все остальное всех посылов мира не было бы достаточно.

Меня не спасли мои маневры. Мой брат не оставил мне ни шанса своей правдой. Ну, и техника — судья самый непредвзятый. Анализ проводили при мне. Получили те же результаты…

Голос был не тот. Голос принадлежал хорошей актрисе, которая не один день занималась с собственным голосом, и явно не один день тренировалась подражать голосу моей жены. Восемь лет назад у неё получилось обмануть меня — когда я слышал её из-за двери номера, и на видео. Но современная техника судила не «на слух». И её приговор был сух и жесток.

Липа. Дорогая, качественная, но все-таки липа!

Меня развели. И я сам развелся.

Господи, почему я тогда просто не выбил ту чертову дверь? Ведь увидев её с близкого расстояния, я бы понял, что это не она, не моя Викки… Хотя… На фотки я в упор смотрел. Не понимал… Но голос… Хотелось бы верить, что у меня была хоть какая-то возможность раскусить этот развод…

Была, на самом деле… Не нанимать детектива. Не давать даже возможности оболгать мою жену… И… Поговорить с ней.

— Яр…

Я просто качаю головой, останавливая все эти оклики. Я сейчас совершенно не способен к диалогу. Надувной человечек — ткни пальцем, и я даже не лопну, просто сдуюсь, потому что воздуха внутри почти нет. Не на чем стоять, не за что держаться.

Как просто себя было оправдывать, пока был повод. А сейчас…Сейчас я будто стою у зеркала. Смотрю на себя. Хочу отвернуться. Хочу не понимать, что именно я там наблюдаю. Но…

Какое право я на это имею? Я и так слишком, непозволительно долго отводил глаза. От правды — и от самого себя заодно.

Но все-таки я спохватился слишком поздно. Именно тогда, когда вернуть все — уже совсем нельзя, непонятно за что цепляться, от чего отталкиваться. Под ногами только вода. Но вода — не пустота, в воде можно попытаться выплыть…

— Ты сможешь найти мне организатора? — тихо интересуюсь я. Есть пределы у всего, даже у возможностей моего брата. И если есть такой человек, который настолько заморочился с тем, чтобы вот так сильно подставить Вику в моих глазах, значит, скорей всего, все следы, что можно было — уже заметены. За восемь лет можно похоронить и не такого слона. Особенно, если замешан Завьялов. А он замешан — как минимум, участвовал в обеих фотосессиях, это для меня уже проверили.

— Я не могу дать гарантий результата, я детектив, а не волшебник, а тут уже восемь лет прошло, — буднично замечает Влад, практически озвучивая мне мои же мысли. А мои пальцы только крепче стискивают стакан с моей порцией виски.

Восемь лет.

Восемь…

Три тысячи дней.

Три тысячи дней я ношу табличку «Конченый кретин» на собственной шее.

Три тысячи дней, как я, именно я, предал собственную жену. Я, я, именно я! Поверил чужой лжи, да, мастерской — но все-таки лжи. А был уверен — чужое вранье чую на подлете, скольких клиентов так раскусил…

— Яр! — только вскрик Влада и приводит меня в себя. Что-то произошло? Я брата и слышу-то, будто ватой уши заложили.

— Ой, придурок, — тихонько рычит Влад, перехватывая меня за запястье, — давить стаканы голыми руками… Ты кого из себя корчишь? Сталлоне?

Я с недоумением замечаю слабую боль в правой ладони. Разжимаю её и на пол сыплются осколки, запах виски становится еще сильнее.

— Переводи на таких нормальный виски, — раздраженно ворчит брат и тянет меня к своему столу, выуживая аптечку из ящика, — да аккуратнее ты, бумаги мне кровью не заляпай. Ну и какого врача поднимаем, твоего или моего?

— Да забей ты, — устало откликаюсь я, — там ничего серьезного, пара порезов на пальцах, один неглубокий на ладони. Ничего страшного.

Боль вроде и есть, но какая-то бессмысленная, мелкая. На неё даже обращать внимание стыдно.

— Ничего страшного, — Влад передразнивает меня недовольно, хотя видит — я прав, — пара порезов. Чего ты вообще тут устроил? Ну, подумаешь, подлог. Ты ведь с бывшей своей всего лишь развелся, не убил же!

Отчасти хорошо, что я сейчас стою к Владу именно спиной. Потому что он даже и близко не понимает, что второй раз за пять минут бьет меня по сломанной ноге.

Если бы я действительно только развелся…

Да, не убил. Почти не убил. Отнял будущее. То, о котором она мечтала. Интересно, для неё есть разница?

Тишина снова начинает капать на голову, будто прожигая в моей черепной коробке сквозную дыру. Влад наскоро бинтует мне ладонь, чтобы перекрыть самый длинный порез, все с тем же молчаливым осуждением. Я даже понимаю. Я давно не был в таком раздрае.

И как это вообще объяснить, как обосновать? Я не уверен, что найдутся такие слова.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Я помню те песенки, под которые она готовила ужин, — тихо произношу я, особенно даже не осознавая, что вообще сейчас несу, — сколько родинок у неё на правой лопатке и сколько — пониже спины. Сколько шерстяных носков она надевает зимой, потому что даже в квартире с теплыми полами у неё мерзнут ноги. И все это я помню до сих пор. И вообще не помню, какой любимый цвет у Крис, хотя… Я ведь с ней ничуть не меньше. Понимаешь, в чем беда?

— К психиатру тебе надо, — тихонько, но сочувствующе вздыхает брат, а сам тем временем себе подливает, — или в запой.

Посоветовал, так посоветовал. Осталось только понять, чего именно я в этих откровениях не знаю. Вот только — какой запой? Разве могу я сейчас себе его позволить?

Психиатра — могу. Только разве это поможет? От того, что сейчас выворачивает меня наизнанку, просто нельзя искать никакого исцеления. Пусть пропечет посильнее. Я должен это прочувствовать.

Восемь лет…

— Это ведь не все, братец, — улыбка выходит вымученной, как никогда. Впрочем, мне и не доводилось особенно каяться в своей жизни, а моя дальнейшая откровенность — ни на что иное, как на исповедь, и не тянет.

Но сил удерживать это внутри просто нет. Хотя бы он должен знать, что я не просто развелся с женой.

Слушает Влад молча. Даже не прикладывается к виски, так и стоит, задумчиво постукивая указательным пальцем по стеклу стакана, и внимает — буквально впитывая каждое мое слово.

— Мда, — и это все, чем он реагирует на мое чистосердечное признание.

— Ты мог бы мне хоть в морду плюнуть, — кисло откликаюсь я.

— Тебе полегчает? — невозмутимо уточняет Влад, все-таки присаживаясь за свой стол, все такой же, явно что-то прикидывающий в уме.

Я едва покачиваю головой. Да я и не хочу, чтоб мне сейчас легчало…

— Значит, придется тебе сейчас пережить без этого, — фыркает Влад и все-таки прикладывается к виски, глядя куда-то мимо меня, — слушай, а твой батюшка… Ты не думаешь, что он может быть причастен? Ты вроде говорил, что ему не нравилась твоя жена.

— Ему много чего не нравилось, — я отстраненно пожимаю плечами, без особой охоты вспоминая некоторые подробности, — Вика — да. Он и на работу её устраивал без особой охоты, правда она себя неплохо показывала, и он перестал наезжать на это.

— Но ты все-таки параноил из-за него, — напоминает Влад, — три экспертизы, два детектива, на перекрестной слежке…

— Ты ведь знаешь его, — я чуть покачиваю головой, — без особых причин он с деньгами не расстанется. Я могу себе допустить, что он все-таки воспользуется поводом избавиться от Вики, но чтобы еще и потратиться на пластику… Это довольно дорого, не находишь? И к чему бы ему тратить такие деньги на то, чтобы избавить меня от жены? И потом, на кой черт ему бы это вообще понадобилось? Он ведь знает, что с «выгодной» невестой я сходиться попросту не буду. Да и не было с его стороны подобных инициатив…

Влад задумчиво морщится, но, тем не менее, кивает.

— Меня вообще смущает размах аферы и незначительность той цели, что была достигнута, — тянет он медленно, тщательно выбирая каждое слово для этой фразы, — деньги потрачены немаленькие. Купили ведь не только девочку, которую подгоняли под твою жену, купили и твоих следаков. Обоих! А в результате — только твой развод. Как будто — только он. Ты — живой, она — живая. Кому вы настолько мешали, когда были вместе, и чем именно? Какой вообще во всем этом был смысл? Мотив?

— Тебе интересно? — фыркаю я, глядя на брата искоса. Да, наживку он заглотил — кажется, до самой глотки уже достал. — Возьмешься? Или мне найти другого детектива?

— Только попробуй, — Влад теряет всю свою задумчивость и смотрит на меня с тем самым желанием плюнуть мне в морду, которое я так ждал пятью минутами ранее. Будто ему — лет двенадцать, и я у него нашел заначку с чипсами и выпотрошил её, ему не оставив ни пачки. С учетом нашей матушки, которая до чрезвычайности была помешана на здоровом питании — это было действительно страшное преступление по нашим детским меркам.

Значит — возьмется. И найдет. Если он не найдет — никто не сможет.

В конце концов — что такое его обычные дела? Рутина. Те же самые кто кому изменил, кто где подделал, кто где потерял родственника…

А тут… История, как в каком-то криминальном фильме, причем не простом, а каком-нибудь голливудском, с размахом…

— А ведь наверняка пластических хирургов восемь лет назад в Москве было не столько, чтобы найти среди них того самого было нереально, — задумчиво тянет Влад, — есть с чего начать…

— Сообщай мне о любой продвижке, окей? — я поднимаюсь, морщусь — порезанные пальцы мелко ноют.

— Может, тебе машину вызвать? — Влад хмурится, глядя на меня, будто это я у него половину бутылки виски употребил, не закусывая.

— Все нормально, — я невесело дергаю уголком рта, — не расшибусь. Мне нужно сейчас побыть одному.

Влад смотрит на меня скептически, но я ему не даю ни одной зацепки, чтобы придраться.

Мне на самом деле нужно. Остаться наедине со свежеоткопанной правдой и решить, что именно с ней делать. Как дальше жить? Как смотреть в глаза бывшей жене, своей же дочери?

Я не особенно отдаю себе отчет, куда я еду, вроде бы собирался ехать домой, а прихожу в себя, когда уже выворачиваю к ярко-рыжей высотке хрущевского разлива. В Люберцах.

Приехал, блин. Домой!

И опустошение, вымораживающее меня изнутри, одолевает еще сильнее. Только и получается, что задрать голову и нашарить взглядом знакомые окна. Темные.

Ну, еще бы не темные — пятый час утра. На улице уже светлее, чем там — в квартирке, в которой досыпают мои девочки. Преданные мной мои девочки.

Подойти к подъезду просто. Еще проще занести пальцы, чтобы набрать на панели домофона давно врезавшийся в память код — да так и замереть, не смея заканчивать это движение.

Ну… Зайду я. И что? Поднимусь на этаж Викки, позвоню, разбужу, а что потом? Сгребу в охапку, прижму к себе, жадно вдыхая запах, что гарантированно снесет меня с катушек? И что я ей скажу?



Знаешь, дорогая, я тут случайно узнал, ты мне не изменяла восемь лет назад, и жизнь тебе я сломал совершенно зря. Без повода. Ах, да, извини, я тут собрался жениться и отнять у тебя дочь. Но я в твоем присутствии забываю, каково это — дышать. Представляешь?

Я вот представляю, как едко скривятся губы Викки, и как далеко она меня пошлет. С подробностями так пошлет… Попутно со вкусом и смаком растерев меня в такую пыль, чтоб точно не получилось подняться.

Пока были причины её ненавидеть, считать её предательницей — было так просто. Даже оправдывать себя, на самом деле.

Больше причин нет.

Все, на что меня хватает — вернуться в машину и сесть, откинувшись на спинку водительского кресла. Что называется, прочувствуй себя идиотом, Ярослав Олегович.

Имею желание — подняться наверх, но не имею возможности.

Имею возможность свалить домой, но…

От этой мысли хочется только сдохнуть.

Нужно. Нужно найти силы уехать, подумать, как я могу исправить сложившуюся ситуацию. И могу ли? И нужно ли это хоть кому-то, кроме меня самого?

Пальцы только отчаяннее стискивают кожаную оплетку руля. Глаза закрываются, отрезая меня от мира.

Да, я все это сделаю. Уеду, обдумаю, решу, только…

Не сейчас…

Сейчас я еще чуть-чуть побуду здесь. Хоть чуть-чуть ближе к Викки.

Главное — успеть уехать до того, как меня тут заметят…



31. Понедельник — день тяжелый

— Папа?

Когда раздается этот радостный вскрик Маруськи, я нахожусь у подъездной двери и пытаюсь, без вытряхивания сумки на асфальт, найти в этой проклятой бездне белый магнитный рабочий пропуск, дезертировавший у меня из кошелька.

Являться без пропуска уже на третий официальный рабочий день мне как-то не хотелось. Расхлябанность жуткая же, ни разу не лестная даже для опытного сотрудника, не то, что зелёному новичку. Я ведь наверняка схлопочу от кого-нибудь какой-нибудь выговор.

Нет, вряд ли от Козыря, слишком велика та птица, чтобы обращать внимание на какие-то пропуски. И вряд ли от Ника, он хоть и педант, но все-таки вряд ли покарает меня всерьез, лишь получив себе новый повод для подшучиваний. Но даже так перед ним выставляться не хотелось. На моей светлой репутации образцовой сотрудницы и так красовалась клякса взятого в неурочный обед перевода.

Но ладно, подколки Ника я легко переживу, если понадобится. Куда меньше хочется, чтобы об этом моем промахе узнала именно Анджела. А она — непременно узнает. Она ж занималась контролем рабочего времени сотрудников нашего отдела, ей приносили отчеты о том, когда именно был зарегистрирован тот или иной пропуск, чтобы фиксировать опоздания и слишком ранние побеги с работы.

Именно поэтому, пока я спохватилась сейчас, у дома, еще был шанс вернуться и найти злополучный пропуск. Для этого нужно было только потерять пару минут. Вдобавок к тем трем, что я уже потеряла, пока рылась в сумке. Тьфу ты, пропасть, все будет впритык, ненавижу! Так и опоздать недолго, а этого мне хочется ничуть не меньше, чем организовывать себе новый пропуск. А уж сочетание этих дивных промахов — точно не то, что пожелаешь себе для утра понедельника.

Есть! Белая карточка таки нашлась, заблудившейся глубоко в недрах моего паспорта. Эх, надо было сразу его проверить…

Вот именно тут и грянуло!

— Папочка! — Маруська, которой неведомый черт на хвост наступил, и все это время чинно вертевшаяся у скамейки рядом, задумчиво поглядывая на остановку троллейбусов, вдруг подскакивает как коза и бросается к стоящей третьей от нас машине.

— Плюшка! — блин, ну что это такое, спрашивается, мы и так опаздываем. А она еще и начинает барабанить в стекло машины кулачком. М-мать. У меня аж в глазах плывет от предвкушения общения с «радостным» водилой, который наверняка сейчас высунется с балкона на сработавшую сигналку.

— Маруська, брысь от чужой машины, немедленно, — я шагаю к дочери, чтобы для плодотворности требования — прихватить её за локоток или шарф, до чего дотянусь, и потянуть в сторону.

— Но это папина машина, — Маруська оборачивается ко мне с огромными, убежденными в своей правоте глазами, — и там папа…

Оба восклицания до этого как-то не очень отпечатались в моих суетящихся мыслях, когда в голове билась только лихорадочная мысль найти дурацкий пропуск, и туда просто не влезало то, что говорили вокруг. Вот эти слова моей дочери до меня наконец-то доходят. И я — уже почти дотянувшись до вожделенного шарфа моей маленькой нахалки, соскальзываю глазами на водительское сиденье, просто для того, чтобы убедиться — нет, Маруська что-то путает, этого не может быть, и будто грудью налетаю на стену.

Маруська не ошибается. Это совершенно невозможно, но она не ошибается. Уж эти-то глаза сложно хоть с чем-то перепутать… Такие ошалелые глаза, будто у застуканного на месте преступления грабителя. Ну, или даже кота… Один черт!

Боже, скажи, за что? Нет, я понимаю, что понедельник — день тяжелый, но такие сюрпризы он мне преподносит впервые…

И что он тут забыл?

Я делаю шаг назад, за ранец оттягивая Маруську за собой. Почему-то именно сейчас мне отчаянно хочется сбежать — я знала, что сегодня наверняка с ним пересекусь, но на работе же, не у моего дома. Это уже совершенный перебор!

Ветров, оцепеневший, как только мы с ним столкнулись глазами сквозь стекло, вздрагивает, дергается — и сдавленно матерится, запутавшись в водительском ремне. Но я не успеваю сделать еще пару шагов до того, как он вылезает из машины и окликает меня.

— Вика…

Наверное, копьем в спину и то не получилось бы пригвоздить к месту так же эффективно, как он меня — одним только обращением по имени. И до меня доходит — я ведь реально отступаю, пытаясь от него сбежать, а Маруська, которую я утягиваю от неожиданно найденного у подъезда папы — недовольно попискивает. Нет, стоп. Не буду я от него бежать.

— Что ты тут делаешь?

Ветров отвечает не сразу, он будто еще не до конца проснулся, и за это время я успеваю его получше разглядеть. И недоверчиво сощуриться…

Вчерашний костюм, свежая небритость, общая бледность, красные с недосыпа глаза… В общем видок у Яра настолько помятый, что очевидно — он дома не был со вчерашней нашей встречи в детском кафе. И… Спал тут, в машине? Вон и отпечаток запонки на щеке имеется. И ладонь забинтована. Что с ним вообще стряслось такое? Кристина выгнала из дома? И конечно — кроме меня ему приехать не к кому оказалась?

Что, всю остальную его жилплощадь сожгли, взорвали, опечатали?

— Я тут… Вас жду, — врет Ветров неубедительно. Настолько, что даже замечать это не очень-то лестно. Уж слишком откровенно заметно то, что он эту чушь на ходу придумал.

И, тем не менее, Маруська радостно подскакивает, выскальзывает из моих рук и бросается к Ветрову, чтобы пообниматься. И он её обнимает, охотно, с очевидной радостью, но как-то… Скованно?

Нет, тут что-то не то… Совсем не то! Даже вчера мне в глаза смотрела привычная самоуверенная сволочь, а сейчас… Сейчас он так несмело касается шапочки на голове Маруськи, будто я за это должна отгрызть ему руку, не меньше.

Нас он ждет. Легенда — глупее не придумаешь. Можно подумать он мне — муж, которого я во время ссоры выставила из дома, и вот он тут явился — глядит на меня глазами виноватого пса, будто намекая — время зарыть топор войны. И наверное, со стороны именно так мы и выглядим. Вот только он мне уже не муж. И у нас тут не топор, у нас тут атомная подлодка, такое не закопаешь.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

А за плечом радостным шелестом шин просвистывает мимо троллейбус, и мое лицо сводит досадой, будто приступом острой зубной боли, когда я замечаю его номер. Это был последний из тех, что давали нам шанс обойтись без опозданий.

— Вас подвезти? — негромко, нерешительно покашливает Ветров, когда я оборачиваюсь к нему с настолько недовольным взглядом, что он аж голову в плечи втягивает.

Как бы его послать так, чтобы при Маруське было не стыдно и чтоб сразу понятно, как далеко и безвозвратно ему следует отчалить?

Лучше уж опоздать, чем…

Маруська… Я снова спотыкаюсь об её просиявшую мордашку взглядом. Ей-то предложение Ветрова очень по душе. Поди оторви её сейчас от папочки, которого она с трех лет в письмах к Деду Морозу загадывала. Ох, козявка ты моя…

Ладно, в последний раз я на это ведусь. Уж больно не хочется портить Маруське утро перед школой. А дальше — установлю строгое расписание встреч и не дай бог Ветрову еще раз вот так припереться ко мне с утра…

И все-таки зачем он явился? Какая жалость, что нет времени это выяснять.

— Сделай такое одолжение, — ради Маруськи получается даже выдавить сносную по расположению улыбку.

Только потом, когда Маруська, уже болтая ногами, устраивается в своем автокресле, и Ветров закрывает за ней дверь, я ловлю его за рукав, заставляя обернуться ко мне. И оцепенеть. Снова. Да что с ним такое?

— Это только ради нее, — шиплю я, удерживая на губах улыбку, потому что Маруська с интересом таращится на нас сквозь стекло.

— Я понимаю, — глухо роняет Ветров, впервые на моей памяти уводя от меня взгляд.

Понимает он. Как же!

Мое испорченное явлением Ветрова настроение самую малость компенсируется бледной и явно напуганной физиономией Регины Маскарадовой. Проявляется сие чудо из чудес сразу, стоит только Ветрову вслед за нами выйти из машины. Регина тут же торопливо наклоняется к ушку своей Олечки и начинает ей торопливо что-то говорить. Судя по выражению лица самой Оли — ничего особо радостного ей сейчас не рассказывают.

Инструктирует держаться от Маруськи подальше? И то хлеб. А то ведь я с удовольствием воспользуюсь Ветровым для защиты дочери. Ну, я ж не знаю, что он там за кары небесные Регине наобещал. Так что пусть сам и реализует, не все ему пыль в глаза пускать…

Маруська выскакивает из машины радостной стрекозой, цепляется за руку Ветрова. Я даже расстроиться не успеваю, потому что теплая ладошка хватается и за мои пальцы. Выходит этакая цепочка из двух взрослых и одного ребенка, как с картинки «идеальная семья».

— Так здорово, что мы тут все вместе, — глубокомысленно возвещает Маруська, старательно крутя головой, чтобы видеть выражение и моего лица, и папино тоже, — правда, папочка?

— Конечно, солнышко, — хриплый, глухой голос Ветрова будто наждаком мне по голой спине проходится. Такое ощущение, что он и вправду так думает. Ну, что ж, он еще не наигрался, я не буду ему мешать.

— Ма-а-ам?

— Марусенция, урок начнется через три минуты, — поторапливаю я, уходя от прямого ответа. Расстраивать дочь своим категоричным «ничего хорошего» я точно не хочу, а так, можно прикинуться, что не расслышала вопроса и вообще — очень беспокоюсь о школе.

Еще бы не чувствовать этого прожигающего, пристального взгляда Ветрова на своей щеке.

— Хочешь что-то сказать — говори, — проговариваю вполголоса, когда Маруська, весело подпрыгивая, уже несется к школе через аллею. Да, пожалуй, её настроение все-таки этого стоило. Но нужно дать Ветрову понять, что еще один раз в обозримом будущем состояться не должен.

— Марусенция? — Яр проговаривает это слово осторожно, будто только-только выцепил крупинку золота из кучки золы и сейчас отчаянно боится уронить её обратно. — Ты зовешь Машу Марусей?

— Имею право, — холодно отрезаю я, — Марией Андреевной я её зову, только когда она не хочет делать уроки.

— Почему все-таки Андреевной? — хрипло интересуется Яр, тоже глядя на подскакивающий Маруськин ранец. Надо же. А я думала, ему и не интересно.

— Семейная традиция, еще от мамы пошла, — моя улыбка выходит ядовитой, — я Андреевна, моя дочь — Андреевна. Оба отчества в равной степени липовые. Но хоть дед у меня был не мудак, вот его можно и в свидетельство о рождении вписать.

Яр дышит не то чтобы недовольно, но напряженно. Ну и черт с ним. Я ведь знаю, что через суд отчество Маруськи придется уступать. Это я переживу.

— Ты ведь не рада, что я приехал, — тихо замечает Яр, открывая передо мной дверь машины. В гробу бы я видела такой сервис, да только ругаться с ним перед школой мне не хочется.

— Надо же, ты и вправду меня понимаешь, — я строю удивленную гримаску, — а я-то думала.

— Я не хотел портить тебе утро, — то ли Ветров сегодня тестирует новую линию поведения, то ли где-то сдох какой-то краснокнижный зверь, потому что он звучит так убедительно подавленно, что мне аж приходится встряхнуть головой, чтобы передумать начать расспрашивать, что там у него случилось.

Нет. Мне не интересно. Я за него не переживаю. У него хватает переживальщиц.

— Тогда каким лешим тебя занесло в нашу глухомань? — раздраженно огрызаюсь я и обреченно падаю на заднее сиденье его машины. На автобус все равно не успеваю. Пусть довезет меня до метро. До работы с ним ехать — точно выше моих сил, а если он где-нибудь еще и Кристину свою подхватит… И она мне вряд ли обрадуется, да и я — сегодняшнее утро начинать с неё не готова.

— Вчера был очень… сложный вечер, — отрывисто поясняет Ветров, хотя это вообще ничего мне не объясняет. Я останавливаюсь взглядом на той его ладони на руле, которая криво обмотана бинтом. Вижу красные ссаженые костяшки…

— Надеюсь, ты не таскался к Нику, чтобы устроить с ним разборку, — мне аж подпрыгнуть хочется от этой догадки, — Ветров, когда уже до тебя дойдет…

— Нет, это не с ним, — кратко откликается Яр, не давая мне договорить. Ну, уф-ф. Хотя… И чего я психанула? Я ж вчера до ночи с Ником переписывалась. Нет, конечно, вряд ли бы он стал мне жаловаться на психованного бывшего, но наверняка бы как-то это на тональности общения бы в любом случае сказалось.



— А с кем? — спрашиваю и недовольно прикусываю кончик языка. Зачем? Мне ведь не интересно. Совсем!

Ветров морщится, будто припоминая.

— Да задел меня вчера один… Я сорвался.

Я зябко ежусь, забираясь глубже в пальто. Он сорвался.

Как это ни удивительно, но для меня это звучит не радостно. Значит, все-таки я и Ник сильно покачнули самоконтроль Ветрова, а я ведь знаю, что вывести его из себя очень сложно. Он ведь умеет держать мину в любом случае, даже когда внутри его самого может рвать на кусочки от гнева. И то, что он сорвался — ни черта меня не радует. Так ведь и вправду к Нику приедет. Или… Снова ударит по мне. Не кулаком, так возможностями.

— У тебя настроение плохое из-за меня или из-за понедельника? — Ветров будто отчаянно пытается завязать беседу, только говорит почему-то обо всякой ерунде.

— Из-за понедельников настроение может быть плохое, если у тебя рабочее выгорание и работа не нравится, — отвечаю я без особой охоты, — я в Рафарме недавно, выгорать мне рано. И работа меня более чем устраивает. Додумывай сам, чем я недовольна. Ну, или кем…

— То есть это меня ты сейчас боишься? — негромко спрашивает Яр, а мне только хочется спрятать лицо подальше от его цепкого взгляда. Надо же, вроде всего лишь на светофоре глазами мазнул, а рассмотрел ведь…

Боюсь. Это правда. Гораздо сильнее, чем мне бы хотелось.

— Ты ведешь себя неадекватно, — напряженно отрезаю я, — сегодня аж караулил у дома. Да и… Другие поводы для напряжения у меня ведь тоже имеются… Ты считаешь, что нет? В конце концов, уж не в Рафармовском ли совете директоров ты случайно состоишь? И то, что мое рабочее место зависит от твоего нестабильного настроения, меня не радует.

— Я ведь обещал, что не буду тебе вредить.

Я точно знаю, что Ветров не может увидеть меня — он всецело поглощен дорогой, но ощущение его пристального взгляда все равно не отпускает. Ага, обещал он!

— Ну, это пока, — ядовито откликаюсь я, — пока ты не наигрался в хорошего папочку.

— Я не… — Яр снова бросает на меня скользящий взгляд, — ты думаешь, я наиграюсь?

— В мужа же наигрался, — еле слышно откликаюсь я и замолкаю, теперь уже до крови прокусывая себе язык. Слишком много ненужных слов сказано. Уж слишком они предательские — эти слова. Все-таки меня смущает эта деревянность Ветрова, когда он будто в ступоре. Отчаянно силится выглядеть таким, как обычно, будто склеивает себя из осколков, только клей паршивый, и осколки все равно не скрепляются между собой.

А в ответ на эти слова Ветров предсказуемо молчит. Как-то странно молчит, даже не обращая внимания на помигивающий в беззвучном вызове телефон.

— Ты зря волнуешься, — наконец произносит Ветров, когда уже половина пути из Люберец остается позади, — ты понравилась Эду. Он в тебе явно заинтересован. Как в сотруднике, конечно. А с Козырем спорить невозможно. Если ты, конечно, не финансовый директор. А я — все-таки не он. Внутренние вопросы — не в моей компетенции, тут мое мнение особо никому не интересно.

Ну, это пока он во мне заинтересован. Пока я не провалила ему переговоры или как-то по-другому не налажала. Вряд ли пятничная подстава не сказалась на моем реноме, так что…

Нет, это я точно Ветрову не скажу. Лучше красноречиво промолчу, и пусть сам додумывает, в каком направлении ему нужно идти.

Будем надеяться, эта поездка с Ветровым — последнее мое паршивое событие на сегодня.



32. Изыди, бес, не береди мне душу

— Ветров, мы так не договаривались. Останови хотя бы здесь.

Я, уже окончательно потеряв терпение, прихватываю Ветрова за рукав повыше локтя, чтоб точно услышал, хотя… Сложно вообще представить, как можно не услышать с водительского кресла, что тебе там говорят с заднего.

— Если я тебя высажу здесь, ты опоздаешь, — ровно отрезает Яр, — отсюда до офиса десять минут пешком. А рабочий день начинается через семь. Доедем через три. Что выгоднее?

— Тебе-то какое дело до моих опозданий? — ядовито огрызаюсь я, но уже поняв, что он все равно мне не уступит, откидываюсь на спинку кресла, лишний раз обнимая себя руками.

Яр красноречиво молчит, будто подчеркивая, что дело ему действительно есть и прям ужасно его волнует, чтобы я не отклонилась от рабочего графика.

Да чтоб я еще раз поверила ему на слово!

Три станции метро мы проехали, потому что «тут перестраиваться неудобно».

Еще четыре — тут длинные переходы, ты на них время потеряешь.

Остальные… Ну, короче во всех случаях у Ветрова нашелся повод не останавливаться. А выпрыгивать из машины на ходу я не собираюсь. Я у Маруськи единственная мать, второй ей по причине идиотизма первой не выдадут.

Как итог — на переходы я, конечно, времени не потратила. Зато утренних пробок мы собрали целую коллекцию, и сильно пунктуальнее я от того, что предпочла частный транспорт общественному — не стала.

Ладно хоть мы уже подъезжаем, и Ветров уже выворачивает к нашему офисному центру.

У меня смутное ощущение, что Ветров тянет время. Будто есть ему выгода в том, что я останусь в его тачке, будто что-то он намерен мне сообщить, важное, или не очень. Будь это так, коснись он вопросом своего иска об установлении отцовства, заикнись о каких-то своих условиях — возможно, мне бы было проще. Хотя бы эти несколько часов моей жизни прошли не настолько бессмысленно и беспощадно.

Ветров же молчит. Как будто ему губы прошили грубой и крепкой капроновой ниткой. Даже повторное «хочешь что-то сказать — говори» — не помогает. Причем, я могу поклясться — я замечаю, как болезненно он морщится, будто сетуя, что он бы сказал, да не может…

Тьфу-ты…

Надо было в писатели-фантасты идти, раз из нервного дерганья уголка рта могу придумать целую недосказанную мысленную цепочку. Это ведь Ветров. Ветров! Тот самый, что вышиб меня из своей жизни, как только я ему надоела. Тот самый, которому я — нестатусная дешевка, иметь которую в женах для его величества — лютейший позор. Ту, которую можно вышвырнуть «из приличного общества», решив, что мои усилия, приложенные для достижения цели, ничего не стоят.

Меня отпускает. На самом деле то, как я чуть что начинаю изучать Ветрова, мне не нравится. Да — это изучение моего врага с целью пресечения возможных гадостей, которые он может мне устроить. Но отдается оно мне… не тем, что нужно!

Например, я отмечаю его достоинства. То, как он ведет себя с Маруськой, хотя бы.

Или — вот как сейчас, пытаюсь если не отметить его достоинства, то — взять и придумать их на пустом месте. Роковую причину, что не дает ему заговорить.

А что потом я еще придумаю? Оправдание для него? Роковую страсть? Ага, может, еще и подвиг, который он ради меня совершит?

Кому это надо? Мне? Мне надо только, чтобы он высадил меня поскорее, и, желательно, чтобы никто не увидел меня, вылезающей из тачки Ярослава Олеговича. Я не хочу давать даже мизерный повод его Мисс Силиконовой Долине. Она и в текущей-то ситуации мешает мне нормально устроиться на рабочем месте, к чему мне еще и усугублять этот конфликт?

Да, Ветров обещал, но это «обещал» — может так и остаться пылью в глаза, пущенной мне ради одних только встреч с Маруськой, которые Ветрову приспичило получить прямо здесь и сейчас.

Увы, как бы мне ни хотелось, но Ветров решает не разбивать мою высадку и свою парковку на два отдельных события. И на подземную парковку не укатывает, находя себе место у самого центра. И из машины мы вылезаем вместе. И ко входу идем… Спасибо, что не под руку! А то не обошлось бы сегодня без нанесения тяжких телесных…

— Ну, что ж, спасибо большое за такое немыслимое одолжение, — едко благодарю я, — но больше, пожалуйста, таких не надо. А то я по счетам не расплачусь.

Нет, это совершенно ни в какие ворота. Ветров не только не ухмыляется по-паскудски, но еще и сильнее мрачнеет, будто это по его больному месту я сейчас прошлась. Да что с ним вообще происходит? Его цистерну яда завезли на соседнюю улицу?

Я все-таки его слегка обгоняю, чтобы не было ощущения, что мы вместе приехали. Тот, кто в курсе наших взаимоотношений — точно не предположит, что мы с Ветровым, встретившись на парковке, вдруг решили задушевно обменяться впечатлениями от выходных. Правда Ветров так же, как и я, ускоряется, идет прямо за мной, в одном только шаге. Блин, есть у него хоть какие-то берега? Нельзя так близко! Нельзя!

За моим плечом раздается звучное мужское: «Здравствуйте, Ярослав Олегович, можно вас на пару минут», — а затем Яр что-то недовольно рычит сквозь зубы — и отстает. Ура. Свобода!

Поднося к датчику пропуск я снова замираю, как и в первый день. Наверное, рано или поздно это станет рутиной, и через пару недель я уже перестану с таким удовольствием шагать по этому светлому холлу, ощущая удовлетворение от самого только факта, что я здесь работаю. Но не сейчас. Сейчас я все-таки ощущаю себя… Достойной этого места. Офигенное ощущение.

У лифтов меня как и всегда в этот час встречает столпотворение. Своеобразный «час пик», когда сотрудников точно больше, и приходится ждать, пока хотя бы один из лифтов освободится и спустится к нам. Я даже плащ успеваю снять и повесить его на локоть. В нем будет душно в лифте. Уже проверяла.

Ветров меня догоняет. Опять. Ох…

Его пальцы — горячие, жесткие, касаются моей ладони. Без грубости и напора, как это было в субботу, но настойчиво. Правда, тут же разжимаются, будто прихватил Ветров головню. Ну, или прокаженную. Точно! Еще поди и руку потом помоет…

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Я оборачиваюсь, пытаясь взглядом дать Ветрову по рукам.

— Вам что-то нужно, Ярослав Олегович?

— Нам, — отрывисто проговаривает Ветров, — нам нужно поговорить. Это важно.

Самое первое, что приходит мне на ум: «Нет». Емкое такое, красноречивое. И прибавить: «Не о чем нам с тобой разговаривать!»

Вот только… Это слишком по-детски. Это не мои мысли, а некогда брошенной, так и не повзрослевшей девчонки.

Да, он меня бросил. Да, он — редкостный мудак. Но именно от этого мудака я родила дочь. И последствия этого решения я вполне осознавала. И потом, разве я — это только глупая брошенная девочка? Болячки остаются за спиной, я — двигаюсь дальше.

— Зачем? — я скептически задираю бровь. — Есть телефон, и пока наши общие вопросы решаются через него.

— Этот — не решить, — Яр все так же старательно уводит от меня глаза, — Вик, это точно не тема для обсуждения здесь.

Пока я раздумываю над формулировкой посыла — зависаю на пару секунд, Ветров деловито прихватывает меня за локоть, и до того, как я успеваю что-то пискнуть — втаскивает вслед за собой в вернувшийся лифт. И даже успевает занять место.

— На следующем точно опоздаем, — поясняет он, рассеянно поглядывая на часы. Все-то у него по секундам спланировано.

Я даже руку вырвать соображаю не сразу, до того ошалела от этого жеста. Что… Что вообще происходит? И как назло ничего колкого не приходит на ум, а надо бы обозначить, что ничего подобного Ветрову не дозволялось.

— Так что насчет разговора? — вполголоса уточняет Ветров, бросая взгляд на наших соседей по кабине и невозмутимо чему-то кивая. Видимо — не «Рафармовские» сотрудники, а кого-то из соседей, если судить по зеленым галстукам вместо синих шейных платков, — может быть, мы сможем поужинать на неделе? Или пообедать? Если… Это не противоречит твоим планам.

«Нет» снова скребется в дверь, просясь наружу. На этот раз настойчивей.

Не хочу я с ним ни ужинать, ни обедать, ни, не дай бог, завтракать.

Вот только я упрямо снова не произношу это короткое слово, только зацепившись за глаза Ветрова. Растерянные такие глаза… И ведь тон у него был такой же.

Это все — моя злость и мое раздражение. Его стало слишком много в моей жизни, так мне кажется, но к этому следует привыкнуть. И к тому, что иногда он будет приезжать, чтобы отвезти Маруську в школу — тоже. График у встреч ведь не обязательно «раз в неделю». Может, и стоит уже успокоиться и поменьше беситься? Держать дистанцию можно и с меньшим напряжением. И если я буду так трястись от его присутствия рядом — долго я в Рафарме не вытяну. А я хочу! Даже очень! Как можно дольше.

— Я подумаю, — я отвечаю более-менее нейтрально, не вырывая руку, а осторожно её высвобождая, — ничего я тебе сейчас обещать не буду.

— Как скажешь, — негромко откликается Яр, и между нами, с любопытством косясь на нас, проскальзывает невысокая девушка в стильном жилете.

А я думала, он будет выбивать этот ужин любыми средствами… Как встречи с Маруськой выбивал, не гнушаясь и шантажом. А он будто бы даже выдыхает, принимая отсрочку моего решения как спасительную возможность что-то еще успеть.

Почему-то мне становится немыслимо хорошо, когда лифт, наконец, останавливается на нашем с юристами этаже. Наконец-то… Можно избавиться от нервирующего Ветровского присутствия, можно заставить себя отстраниться от покалывания в тех местах моей руки, где он меня коснулся.

— Я буду ждать ответа, Вик, — догоняет меня голос Яра. Этот новый, незнакомый мне Ветров — непонятная, непознанная смиренность — и это его состояние настолько мне непонятно, что по инерции хочется оскалиться как голодной волчице.

Не верю. Что-то тут нечисто. Не иначе как новую гадость мне готовит.

Или я слишком тороплюсь с выводами?

Может быть и так. И все же к дверям переводческого отдела я почти бегу. Потому что хочется спрятаться как можно дальше от этого всего. От жгучего, пристального взгляда Яра, который я чувствую даже затылком. Или мне мерещится? Даже если так. Все равно — спрятаться хочется поскорее.

Знала бы я только, что за «сюрприз» меня там ожидает, пожалуй — так бы не торопилась. Я же — тороплюсь. И конечно же, замираю в дверях переводческого отдела, как зажатый между Сциллой и Харибдой корабль Одиссея. Назад нельзя — там Ветров, а впереди — Кристина.

Понедельник становится все волшебнее с каждой секундой.

Кто, скажите мне на милость, занес Кристину Лемешеву, эту невыносимую и неприятную стервозину именно в наш отдел? Именно с утра пораньше. Боже, ну почему нельзя обойтись вот без этого обмена шила на мыло?

Обогнуть этот айсберг по дуге — невозможно, разве что боком и вдоль стеночки, но многовато чести для Кристины Сергеевны.

Один только вопрос — почему вокруг нее с такими радостными улыбками крутятся наши девчонки, переводчицы, хотя вроде бы дружит Кристина у нас только с Анджелой, остальные к ней относятся с терпением, как к неизлечимой, но не причиняющей невыносимого дискомфорта, болячке.

И корзиночка еще эта — с какими-то пирожными стоит на столе у Анджелы, и Кристина их всеми угощает. Новый год наступил раньше срока? У неё День Рождения, и она ошиблась отделом, или зашла угостить подругу и из вежливости расщедрилась и на всех остальных переводчиков?

Последний вариант кажется не таким уж и плохим, потому что я точно слышу «Поздравляю еще раз» от шмыгнувшей мимо Кристины Алисы.

— Виктория… Доброе утро!

Если Ветров меня сегодня шокирует своей растерянностью, то Кристина — настойчивым благодушием.

— Доброе, Кристина Сергеевна, — киваю я и пытаюсь пройти мимо, но девушка Ветрова шагает ко мне навстречу, усложняя мне маневры.

— Не проходите мимо, угощайтесь, — мило улыбается она, протягивая вперед свою корзинку, — я тут пришла поделиться радостью с Анджелой и попить с ней чаю, но и от других девочек скрывать свое счастье не буду. Надеюсь, вы не на диете. Порадуетесь за меня тоже?

Нет, сегодня точно Новый Год. Или фестиваль доброты. Ну, или в пирожных особый яд, который точно траванет меня. Только меня — ведь и другие девчонки с этими пирожными мной уже были замечены.

— И с чем поздравлять? Сколько вам лет исполнилось? — интересуюсь я, осторожно протискиваясь мимо корзинки. Удивительное у Кристины мужество. А я-то думала, дамочки, что настолько заморочены на внешности, Дни Рождения черным в календаре закрашивают.

— О нет, — Кристина машет на меня ладонью, будто удивляясь моей непонятливости, — мое счастье иного рода. Мы с Ярославом обручились. Мы к этому давно шли. И вот наконец-то…

Она не договаривает, встряхивая свободной рукой, будто её переполняют эмоции. И наступает пауза.

Пауза, во время которой я гляжу Кристине в глаза и вижу ликование.

А ладошкой-то она не абы какой трясет. А правой…

Нет, не ради этой сомнительной благотворительности Кристина сюда явилась. А ради вот этого самого момента, который она предвкушала с самого утра. На пироженки, вон, даже расщедрилась, ради такой-то возможности окончательно и бесповоротно обозначить территорию. Ну, и пнуть «неудачницу бывшую», раз уж избавиться от неё на собеседовании и с помощью Анджелы не получилось. Ха-ха!

— Ярослав сделал вам предложение?

Привычка держать лицо даже в проигрышной ситуации меня спасает в очередной раз. Мне удается выдержать и нейтрально-одобрительный тон, и даже улыбнуться, когда пальцы берут пирожное из корзинки.

В голубых глазах Кристины явственно плещется разочарование. Господи, как она вытягивает Ветрова? Её даже я могу задурить — или она и вправду верила, что я тут прямо сейчас расплачусь.

— Сделал, да? — Кристина восторженно округляет глаза. — Такой романтичный. Впрочем, вы, наверное, знаете. А хотите, я вам кольцо обручальное покажу?

Взрослая женщина, активно косящая под восторженную девушку, опьяненную грядущей свадьбой — это тот еще спектакль.

— Да нет, спасибо, Кристина Сергеевна, — хмыкаю я и все-таки шагаю к своему кабинету, — синий сапфир в центре, десять бриллиантов в окантовке. Золотое. Фамильное. Его я тоже знаю. И поздравляю вас. С Ярославом, с кольцом, и с вашим счастьем…

Не без удовольствия вижу, как замирает лицо Кристины. Что ж, я попала…

Донашивай — раз так хочется.

Любой удар можно вернуть обратно. Особенно если противник вот так бездумно взял и выставил самое уязвимое свое место напоказ. Не явись она сегодня — я бы подумала, что это Ветров её против меня настроил на собеседовании. А тут… Нет. Не Ветров. Кристину я раздражаю просто как явление. Я — бывшая её настоящего. А кто любит бывших? Правильно, никто. Вот только кто сказал, что я позволю вытирать об себя ноги? А она еще и прилюдно попыталась это сделать.

В кабинете пирожное, взятое из корзинки Кристины, отправляется в мусорку, и плевать мне на стеклянные стены. Пусть видит, перемирие с Кристиной Лемешевой у меня не было объявлено. Пока включается мой рабочий компьютер я набираю СМС-ку Ветрову: «Я подумала и решила, что совместный ужин — это не то, что нам нужно».

Яр, конечно же, тут же начинает мне названивать. Ну конечно же, это «неправильный ответ». Не тот, который он хотел услышать. Вот только я не дам ему иного.

Говорить со мной о своей женитьбе — это… Нет, спасибо, не стоит.

Приговор моего телефона — беззвучный режим, до конца этого дня. Надеюсь, у Ветрова хватит мозгов не звонить мне по рабочему.

За мной со смеющимися глазами в кабинет заходит Алиса. Хихикает, только когда закрывается дверь — видимо, не желая, чтобы Кристина её слышала.

— Викуля, — Алиса шлепается на свой стул и оборачивается ко мне, — скажи-ка, а про фамильное кольцо… Это им тебя кольцевали? И ты его возвращала?

— Да, оно в их семье от еще какой-то там пра-пра-дворянки, — без особого любопытства уточняю я. Вообще-то я помню от какой. И фамилию, и родовитость, и титул. Просто не хочу выдавать, что я столько помню о бывшем муже и его «благородном» семействе. — И да, я кольцо вернула при разводе. А что?

— Ну… — Алиса хихикает снова, и на неё оборачиваются и другие наши соседки по кабинету, — видишь ли… Кольцо у Кристины Сергеевны не то. Новодел. Нет, дорогое, конечно, но… Не то. Не прабабкино. И рядом не стояло. Ну, если я, конечно, правильно оцениваю. Ох, как Кристину Сергеевну от этого перекосило… Жаль, ты не видела.

Бедная Кристиночка, такие клещи. Донашивать за мной, поди, неприятно такой шикарной стервочке, а отказаться от передаваемого из поколения в поколение колечка — душит жаба. Поди разберись, в каком случае урон для самолюбия больше.

Я пожимаю плечами, делая вид, что пофиг мне на гримаски Кристины Сергеевны, на самом деле призадумываясь. Кольцо-то я Ветрову и вправду вернула, оставила в футляре от взятой как трофей зажигалки, чтобы точно знал, где если что искать свою коллекционную редкость. Уж я-то знала, что коллекцию он свою регулярно перебирает. Не найти он просто не мог. А не нашел бы — уж за семейную реликвию точно бы меня сожрал. Не гоже всяким девочкам для развлечений фамильное достояние растаскивать.

И сейчас он дарит своей невесте другое кольцо? Развод ведь не повод игнорировать семейные традиции. Хотя… Может, просто решил «начать с чистой страницы»? Его Кристиночка, поди, выше того, чтобы носить обручальные кольца за бывшей женой. Тем более — за той бывшей женой, которая никак статусу Ярослава Олеговича не способствовала.

Господи, мне ведь на них плевать. На Кристину, эту редкостную стерву, на Ветрова, с его разбродом и шатанием. Пусть себе женятся, размножаются, лишь бы меня трогали как можно реже.

Один вопрос — почему так больно? Будто гарпуном в спину попали, и я так прошла, оставляя за собой широкий кровавый след от самой приемной.

Надеюсь, работы сегодня будет много. Очень много!



33. Откровенность за откровенность

— Позвоните, когда освободитесь, Виктория, — бурчит мне Марат, прежде, чем я успеваю задать ему вопрос — заберет ли он меня после интервью.

— Вы дождетесь или уедете? — на всякий случай уточняю я.

— Дождусь, — откликается Марат, а потом улыбается, как заискивающий пацан, — но, быть может, отойду выпить кофе. Вы не будете против?

Против кофе я ничего не имею. Тем более, что я тут часа на два зависну, так мне обещали.

От офисного центра, в котором расположился офис «Рафарма» до офисного центра, в котором находится редакция журнала «Estilo», всего три квартала. При желании, я бы и пешком сюда быстро добралась.

Выхожу из машины — и тут же вижу Свету, которая с изяществом дьяволицы шагает с другого края парковки на тонких черных шпильках. Она замечает меня и даже приостанавливается, дожидаясь, пока я её догоню.

— Доброе утро, — Света кивает мне с милостью истинной королевы, а потом улыбается — куда более приземленно, как девчонка, которой только что удалась шалость, — я же говорила, что выпрошу тебя у Козыря. А ты сомневалась.

— Ну, не так уж сильно я в тебе сомневалась, — хмыкаю я.

Я не особенно удивилась, но сегодня утром Козырь сам позвонил мне и напомнил, что я договорилась с его женой помочь с интервью, и нет, он не против, ему даже интересно, выдержу ли я подобное испытание.

— Я думала, ты уже тут с утра…

— Ну да, — Света фыркает и встряхивает длинными гладкими волосами, — кто ж меня сейчас с утра на работу отпустит, когда Александру Эдуардовичу еще и месяца нет. Так… На три часа вырвалась, потом надо будет возвращаться. Мы сейчас даже живем в этом районе, чтобы я хоть пару раз в неделю успевала добраться до редакции. Эд все советует мне взять другого директора, управленца, только… Это как дать своей собственной руке жить отдельно от тела. Черт её знает, куда её вообще занесет таким образом. Нет, если прижмет, я, понятное дело, кого-нибудь выберу, но… Пока надеюсь вытянуть.

— Титановые у тебя жилы все-таки, — невольно восхищаюсь я. На моей памяти я знала только одну такую девочку — родившую на третьем курсе и метавшуюся между домом и лекциями, пока с мелким сидела бабушка. Анжеличка вечно была растрепанная, с квадратными от впечатлений глазами, но… Но зато счастливой, что обошлось без академа и нудного восстановления.

— Ну, многое я все-таки могу делать дистанционно, — спокойно откликается Света, — но иногда появляться мне все-таки нужно. Вик, скажи, у тебя что-то случилось?

— А? — Вопрос застает меня врасплох, я даже удивленно кошусь на Свету.

Мне казалось, что Света глянула на меня не пристально, даже вскользь, не настолько, чтобы углядеть что-то на моем лице.

Мне казалось, что и я сама выгляжу в достаточной мере хладнокровно, чтобы вот так с лету кто-то мог предположить, что со мной что-то не в порядке.

— Глаза у тебя измученные, — все с той же непрошибаемой невозмутимостью поясняет Света, — в субботу ты была гораздо бодрее. Это рабочая неделя на тебя так влияет или все-таки что-то случилось?

Что у меня могло случиться? Мой бывший муж решил жениться!

Разве ж это повод для того, чтобы переживать? Я же тысячу раз себе клялась, что буду только рада, что хоть кто-то кроме меня насладится таким "счастьем" как Ярослав Ветров в семейной жизни.

И пусть девчонки на работе и уверены, что я вообще долбанутая, раз никак на это все не реагирую, они-то, мол, бы точно расстроились, ну, хотя бы чуточку, а мне — будто и вправду плевать. Тут ключевое уточнение — внешне. Внешне мне плевать. А вот внутренне… Уж сколькими словами себя ни называла, а заткнуть эту жгучую горечь никак не могу.

В субботу целовался со мной. Делал шаг навстречу. А потом — поскакал к Кристине с кольцом. Даже новенькое колечко для любимой прикупил. В новую жизнь с чистой страницы, с породистой женушкой. Ну-ну, Ветров, ну-ну…

Как хорошо, что он не настолько зорок, чтобы разглядеть во мне то, что увидела Света. Она-то ведьма, ей можно…

— Кофе с утра выпила мало, — по взгляду Светы видно — она не очень-то поверила в мою наспех сочиненную отговорку, но, видимо, решает меня пощадить и не допрашивать.

В редакции Свете и вправду просто необходимо появляться. По-крайней мере, стоит ей оказаться в здании — как на неё тут же набрасываются её же сотрудники. У них явно скопились вопросы, которые нужно разрешить прямо сейчас. Без Клингер эти шестеренки не крутятся. Справляется с этим Света виртуозно, видно, что этот часовой механизм выверен ею до последнего винтика и настраивается как родной. И четверти часа не проходит, как она разгребает основную массу дел, мне за этот перерыв удается только две чашки капучино себе выторговать у местной секретарши.

А потом Свете докладывают, что Мияке все-таки приехал, и все ищущие внимания Светланы Клингер вылетают из её кабинета с такой поспешностью, будто их там ледяной водой окатили.

Меня усаживают в Светином кабинете, в какой-то момент мне даже мерещится, что на меня она смотрит в сомнении, но все меняется, когда приходит японец, и мы обмениваемся с ним стандартными приветствиями. Светино лицо выглаживается, все будто становится на свои места.

Тадаши Мияке оказывается чрезвычайно улыбчивым мужчиной с узкими губами и серыми, пронзительными глазами. Волосы короткие, и вроде как уложены, но пребывают при этом настолько в виртуозном бардаке, что будь мне лет восемнадцать, я бы глаз от него оторвать не смогла. Рассказывает о себе Тадаши весьма охотно, даже многословно, я едва успеваю его переводить. Но успеваю. Каверзные Светины вопросы — тоже.

Если бы это была очередная проверка на профпригодность — я бы, пожалуй, даже грамоту попросила, за отличную работу.

— Флирт надо переводить? — спрашиваю я после третьего комплимента Тадаши в адрес Клингер.

— А не надо, я знаю, что он ни одно предложение без него не закончит, — ухмыляется Света, — мы с ним уже третий раз пересекаемся, и один раз он уже даже чуть от Козыря не схлопотал. Потому что Козырь, в отличие от меня, знает японский и все слишком хорошо понял… Но я успела спасти мировое достояние в области дизайна аксессуаров. Просто Тадаши иначе общаться не умеет. Был бы любовником всему миру, если бы ему позволили. И это не переводи, будь так любезна.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Интервью проходит спокойно и захватывающе. Я настолько увлекаюсь этой работой, что когда Света наконец закрывает блокнот на своих коленях и выключает диктофон — я понимаю, у меня затекла спина. Полтора часа как с куста, просидела не шевелясь, и воздух-то втягивая только для того, чтобы говорить получалось.

— Ну, что ж, идем обедать, — наобнимавшись и заселфившись с Тадаши напоследок, Света разворачивается ко мне.

— Я думала, потом…

— Нет-нет, обедать, — Клингер протестующе качает головой, — голодной я тебя не отпущу. Идем. Там поболтаем.

А вот это уже звучит опасно. Или мне только так кажется?

— Свет, ну не надо, — иногда я кажусь себе какой-то супердивой, иначе почему все подряд норовят за меня заплатить. Ладно, Ник еще, едва отбилась вчера от его обеда, тем более что аппетита все равно не было, так теперь еще и Клингер. Так изящно и незаметно оплатила мою часть заказа, что мне хочется спрятать стыдливо краснеющие щеки за меню. Нашлась, блин, девочка-содержанка.

— Забей, это командировочные, — повелительно роняет Света и — пока нам ничего не принесли, вытряхивает на стол свою косметичку. Лучшего способа отвлечь меня, чем занять ловлей укатывающейся помады, кажется, еще просто не придумали.

— Что ж мне с вами делать? — глубокомысленно и риторически тянет Света, разглядывая рассыпанный перед ней бьюти-арсенал. Ох, сколько там всего, и все какое. Я половину этих брендов даже не знаю. А кисти для макияжа в отдельных расшитых каким-то дизайнером шелковых футлярах… Ох и красота же.

— А что нужно? — заинтересованно уточняю я.

— Что-нибудь! — Света фыркает и щелчком идеально отполированного ногтя отправляет помаду в длительное путешествие до стоящей на столике сахарницы. — Новый вариант мейка для глаз, например. Мой визажист в последнее время то ли хандрит, то ли я на своих гормонах окончательно скурвилась и требую от неё чего-то невозможного. Классический цветоподбор меня немножко притомил.

— А можно мне попробовать? — я нерешительно скольжу взглядом по рассыпанным по скатерти коробочкам и тюбикам. Белым, золотистым, черным. — Я, конечно, не профи, но поиграть цветами люблю…

Это немножко личное, немножко дерзкое. Но почему бы не спросить, да? Интересно же! И с люксовой косметикой поработать любопытно, я её в руках не держала до этого.

— Ты умеешь? — Света заинтересованно смотрит на меня. — Училась визажу?

«Немного», что так и просилось наружу, я на языке все-таки удерживаю. Пусть я немножко сошла с ума и предлагаю свои лапки в аренду иконе московской моды, но я хотя бы не буду при этом выглядеть как закомплексованная первоклашка.

— Я визажом практически жила последние лет пять, — улыбаюсь я, — когда зарплаты музейной переводчицы не хватало.

Её почти всегда не хватало, увы.

Света скептически измеряет меня взглядом, я явственно вижу, как этот самый скепсис в ней борется с заинтересованностью. А я, спрятав руку под скатертью, скрещиваю пальчики.

— Ну, давай, — наконец хмыкает она и двигается ко мне, — распишешь меня под матрешку — я приеду в таком виде к Козырю и скажу, что это ты виновата. Глядишь, больше ему краситься и не придется, сам поседеет.

— Договорились, — я довольно явно представляю эту картину, пока тянусь к заветным кистям.

Судя по заинтересованным взглядам официантов, вот таким непотребством в их ресторане еще никто не занимался. Но все для нас за наши, точнее Светины, деньги.

— Итак, визаж, японский язык, — тянет Света, самолично протирая веки маленькой очищающей салфеточкой, — скажи-ка, Вика, может, ты случайно еще и на машинке вышивать умеешь, как кот Матроскин? Есть еще строчки в списке твоих умений? Давай, колись, вгоняй меня в личностный кризис, я ведь всего лишь в шмотье разбираюсь.

— Ну, по диплому я еще юрист, — я улыбаюсь, строя из себя ту еще скромницу. Вгонишь её в кризис, ага… И «всего лишь в шмотье» — ну-ну. При том, что со Светланы Клингер можно было писать учебники на тему «Как продать себя» — мне было смешно. Куда уж там моему скромному невостребованному диплому.

— Красота, — Света коротко кивает, — а почему ж ты по диплому не работаешь? Визаж тебя больше штырит? Осознала на полпути, что пошла не туда и раскаялась? Хорошо же тебя плющило, при таком-то разбросе интересов.

Вопрос у неё получился, как говорится, не в глаз — а по темечку. Бутылкой.

Томность и легкость у нашего разговора теряются тут же.

— У меня… есть причины, — осторожно растушевывая базу под мейк на веках, откликаюсь я. А текстура-то восхитительная. Интересно, какова эта косметика на стойкость.

— А, так ты с Ветровым пересекаться не захотела после развода? — королева метких и некорректных вопросов продолжает свое черное дело выведения меня из равновесия. Интуиция у неё на уровне телепатии. Может, она что-то знает?

— Я тебе сейчас глаза накрашу неровно, — недовольно ворчу я, надеясь, что Света все-таки от меня отстанет.

Ага, размечталась. У Светы, кажется, в крови забурлил папарацци, почуявший интересную жилу.

— Так все-таки, что у нас получается. Он юрист, ты юрист, вы с универа, что ли, стр… поженились? — настырно продолжает свой допрос Света.

— Когда еще делать ошибки, если не в молодости?

— Ну, сколько лет вашей ошибке? Лет восемь?

— В декабре восемь будет, — вздыхаю я, — и не надо называть Маруську ошибкой. Только ею и оправдывается Ветровское существование.

— Ясно-ясно, — елейно откликается зараза Клингер, — ну, окей. Так что там сделал Яр, что ты впечатлилась и решила, что юриспруденция — это не твое?

Она зовет его Яром. Небрежно, по-приятельски, как минимум, как старого знакомого. А может, и вправду что-то знает. Но какой тогда в этом допросе вообще смысл?

— Кто сказал, что я сама решила, что юриспруденция — это не мое?

— А, так все-таки тебе помогли…

Я запоздало прикусываю кончик языка, потому что вырвалось совсем не то, чем я собиралась делиться. Есть какая-то магия в языке Светланы Клингер. Она умеет добиваться откровенных ответов на свои откровенные вопросы.



Света же выглядит не то чтобы удивленной. Скорее задумчивой, будто что-то для неё стало четче.

— Вика, не молчи, а то я начну кусаться, — алчно улыбается Света. Нет, точно нарисую ей косые стрелки, и пусть и вправду пугает мужа, — нельзя же оставлять меня без подробностей, я так могу умереть от любопытства.

Вот как ей сказать, что это несколько личное? Что я попросту не делюсь этим со всеми подряд, особенно, если знаю их несколько дней. Вот только именно Клингер называть «всеми подряд» именно что и не хочется.

— А если я тебе скажу, что вкратце в курсе? — хмыкает Света, приоткрывая один глаз и глядя на меня с ехидцей. — И теперь хочу узнать твою версию. Заговоришь уже наконец?

— Вкратце в курсе чего именно? — хмуро уточняю я, не желая попасть в банальнейшую из ловушек «я все знаю», постороенную на голом блефе.

— Того, что Ветров перекрыл тебе воздух на твоем поприще, — невозмутимо откликается Света, — они вчера с Эдом весь вечер трепались под бильярд, весь вискарь у нас из бара выхлебали. О тебе тоже речь заходила. Причем не раз.

Честно говоря, у меня аж сердце обрывается от этих новостей. Я даже не думала, что у Ветрова могут быть настолько близкие контакты с нашим генеральным, чтобы запросто потрепаться с ним под виски, да еще и партию в бильярд разыграть.

Вот почему и Света его так по-свойски называет…

Хотя оно и понятно, дельцу юрист — первый приятель.

Черт! Черт-черт-черт!!!

Если так — то очень вероятно, что Яр все-таки больше имеет возможности выжить меня из Рафарма? Хотя… Козырь не кажется ведомым от слова совсем. И пока я ему нужна. Пока! Вот если возьму и потеряю нужность…

Нет, терять эту самую нужность нельзя ни в коем случае!

— О чем же они говорили? — с деланным безразличием уточняю я. Я понимаю, обмануть этой бесстрастностью я здесь не могу никого, ни себя, ни Свету, но спрашивать с большим интересом — не позволяет мое собственное самоуважение. Лицо нужно держать всегда!

— Ну, не зна-а-аю, — задумчиво тянет Света, — я мельком слышала, и вообще, с ними не сидела, так, заходила пару раз…

Улыбается эта зараза коварно. Ну, ясно, сама по себе она мне ничего говорить не будет.

— Ну и чего же ты от меня хочешь? — сдаюсь я, растушевывая ей тени с внешней стороны левого века. — Какая уже разница, что там у меня и как в прошлом осталось.

— Детка, я, конечно, ценю мужскую лаконичность, но я уже говорила — я только заходила. И когда я заходила, Эд на меня отвлекался. Официального повода посидеть с ними и расспросить Ветрова поподробнее у меня не было. Опять-таки, в этом доме есть куда более интересный для меня мужчина, нежели Ветров, и даже Эд.

Я на секундочку аж зависаю от подобной откровенности.

— Я про сына, если что, — Света хихикает, даже с закрытыми глазами безошибочно определяя причины моего замешательства.

Ну, точно. И как я сама не додумалась?

Я чуть отодвигаюсь, закончив свое «черное дело». Впрочем, я результатом очень довольна, переход из бирюзовых теней в серебристые мне особенно удался, как и угольно черные внешние уголки. Света же задумчиво изучает собственные глаза в зеркальце, заинтересованно щурится, а потом вытаскивает из косметички еще одну салфетку, на этот раз, чтобы стереть с губ помаду. Да, тут лучше другой оттенок, более глубокий.

— И все-то у неё первоклассно получается, ведьма чистой воды… — задумчиво бормочет Света, а я тем временем раскладываю кисти по их мешочкам, покусывая губу. Даже такой небрежный комплимент от Светланы Клингер стоит безумно много. Жаль, что я карьеристка, а то сейчас витала бы где-то под потолком.

— Ну, давай колись уже, — подкрасившая губы Света дергает меня за рукав, — в конце концов, что я тебе сделаю? Я же не из желтой прессы, твою историю никому пересказывать не собираюсь. Мне правда интересно, что и как у вас с ним вышло. Что он сделал?

Прямой взгляд «глаза в глаза» она выдерживает невозмутимо. Ну, что ж… Раз она так просит…

Все равно ж не поверит…



34. Это сложное дело — союз

Когда я стучу согнутым пальцем в дверь домашнего кабинета Козыря— она на самом деле уже открыта нараспашку. И Светлана сидит здесь, непосредственно перед Эдом, прямо на его рабочем столе, яркая, как птица из джунглей Амазонки, в деловом костюмчике цвета малахита, с узлом из гладких волос на затылке. Сидит себе, закинув ногу на ногу, покачивая носком туфли, а Козырь ведет пальцами по её ноге, от колена к бедру, неотрывно глядя при этом в глаза жене. Так смотрит, что ей богу, я не позавидую тому, кто посмеет даже чихнуть в сторону Клингер.

— Я не вовремя? — задумчиво уточняю я, глядя, как эти двое чуть вздрагивают и интимность между ними испаряется.

Вопрос риторический, о том, что я приеду, знали они оба, вчера это было обговорено. Да и охранник Эда наверняка ему доложил, что я приехал. Так что вряд ли я что-то испортил, но ощущение все равно такое.

— Ну, ты уже приехал, — Эд невозмутимо пожимает плечами и легким хлопком по бедру сгоняет Светлану со столешницы, — ты по делу или как вчера?

— По делу, — я пытливо уставляюсь на Клингер, присевшую на подлокотник Эдова кресла. Она выглядит невозмутимой и ерошит Козырю волосы тонкими пальцами. На самом деле приехал-то я сегодня к ней. Потому что по телефону эта коза со мной разговаривать отказалась. А могла бы сэкономить мне уйму времени.

Вообще-то я и вчера приезжал "по делу", только у этого дела была длинная прелюдия.

— Второй раз за два дня ты являешься с делами к моей жене, — Эд угрожающе хмурится, — Ветров, ты хочешь, чтобы я начал вас в чем-то подозревать?

Светлана насмешливо фыркает.

— А ты только сейчас начал? Ай-яй-яй, какой ты все-таки раззява, Козырь. У тебя под носом можно гарем развести, а ты и не заметишь.

Эд многозначительно хмыкает, затем поднимается из кресла.

— Пойду посмотрю на наследничка, а то, может, у него уши не мои, — все с той же мрачной угрозой откликается он и направляется к двери.

— Мог бы сказать, мы бы сами могли свалить, — ворчит Светлана ему в спину.

— Ты не хочешь, чтобы я тебя разоблачил и покарал, неверная? — ухмыляется Эд в ответ.

Шутники, чтоб их… Хотя, это все мое нетерпение, хочется поскорее обговорить ту тему, ради которой я сюда приехал. Из-за него любое сказанное этими двоими слово кажется лишним мгновением моей голодной пытки.

— Дождешься от тебя, чтоб ты покарал, на голодном пайке ведь держишь, — с некоторой горечью вздыхает Светлана, а Козырь издает многозначительный смешок, типа «Терпи», и наконец закрывает за собой дверь, заставляя меня пройти глубже внутрь. Впрочем — больше чем на пару шагов меня не хватает. Так и останавливаюсь, глядя на Светлану, надеясь, что у неё есть нужные мне ответы.

А она соскальзывает с подлокотника уже в само кресло, подбирается, как змея, сбрасывая с себя шкуру примерной и иногда даже покорной жены. Этот эксклюзив она носит только для Козыря, для большинства же смертных в этом мире Светлана Клингер — вот такая как сейчас. Насмешливая, жесткая, видящая людей насквозь. Я многих женщин видел, что пытались выглядеть так. Одна только Света не пыталась. Она такой была.

— Присаживайся, Ветров, чего ты мнешься как девственник, вызвавший путану? — с вкрадчивой ядовитостью тянет Светлана, опираясь локтями на рабочий стол Эда и опуская подбородок на переплетенные пальцы. Можно подумать, она и вправду меня ждала. С нетерпением.

В любой другой день я бы, наверное, её срезал, ну, по крайней мере, попытался, сейчас… В другое время я, увы, не зависел бы от кого попало. Сейчас я только обреченно падаю на кресло напротив стола и нетерпеливо уставляюсь на Клингер. Вчера я решился довериться её талантам, и вот теперь очень интересно — не зря ли я это сделал.

Светлана же молчит, не торопясь начинать разговор, будто выпуская из меня жилы одна за одной. И ведь судя по ехидной, все шире расползающейся на её лице улыбочке — мое нетерпение она видит. И наслаждается им. Стерва, одним словом. Что ж, будем надеяться — она оправдает мои ожидания.

— Ты ведь поговорила с Викой? — наконец спрашиваю я, когда молчание между мной и Светланой затягивается.

— Нет, конечно, зачем мне с ней говорить, работать вместе можно без лишней болтовни, — Светлана ехидно улыбается и откидывается на спинку кресла с истинно королевским видом. Шальная императрица, чтоб её… Иногда мне даже жаль, что Эд не выбрал себе жену попроще, выбрал эту, с другой стороны — иная и не смогла бы мне помочь. Она была необходима именно вот такой.

— Ну, так я пойду тогда, раз миссию ты провалила? — скептически уточняю я, ведь она типичная карьеристка, никогда не признает свое поражение перед кем попало. Надо было сразу на это давить, тогда быстрее бы добился от неё толку.

— Конечно, я поговорила с Викой, как ты и просил, — Светлана недовольно морщится, явно недовольная, что я все-таки не даю ей играть по её правилам, — стала бы я вызывать тебя сюда, если бы у меня не получилось.

— Ну и… — нетерпеливо спрашиваю я, пытаясь наконец-то подвести этот разговор к нужной мне теме.

— Не спеши, — Светлана жестко щурится, снова напоминая мне о том, кто тут хозяйка положения. — Для начала ты доходчиво расскажешь мне, почему именно я должна тебе помогать, Ветров. Ведь ты в этой истории отнюдь не рыцарь без страха и упрека. А мне Вика нравится, и я не собираюсь помогать тебе испортить ей жизнь снова.

— Вижу, пообщались вы не только на нужную тему, но и на пару свободных дополнительно, — невесело откликаюсь я, прямо глядя в темные глаза Клингер. Внутри не то чтоб холодеет. Но мороз только потрескивает, напоминая о себе. Впрочем — напоминать не нужно. Я и сам все это помню…

— Не люблю жесткие рамки… — с ядовитой мягкостью соглашается Светлана, насмешливо склоняя голову набок и улыбаясь так, чтобы у меня возникло очень достоверное ощущение того, как с моего черепа не торопясь снимают скальп, — так я тебя слушаю, Ветров. Докажи мне, что действительно заслуживаешь моей помощи.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Стерва ты, Светлана, — задумчиво озвучиваю я давно известный диагноз Клингер, а она только с ехидной улыбкой на лице разводит ручками. Мол, что есть, то есть, спасибо маме и папе, что породили на свет такое совершенство.

Она ведь могла помочь мне просто так. Без всяких условий. Просто по старому знакомству. Но разве ж Светочка хоть что-нибудь делает «просто так»?

На самом деле — это первый случай в моей практике, когда я не нахожусь, чем занять эту долгую паузу. Просто нету у меня никаких убедительных доводов. Да и земли под ногами по-прежнему нет. Есть только примерный вектор движения, в направлении которого я должен хоть как-то шевелиться.

— Я ведь сам тебе рассказал основную часть моей проблемы, — начинаю я неловко, хотя, если честно, эта неловкость меня волнует мало. Лишь бы Клингер все-таки выдала мне нужную информацию. А ей есть что сказать, по глазам вижу.

— Ветров, я же осознаю, что как всякий стратег ты выдал мне только ту часть исходных данных, которая тебе была выгодна, — Света меланхолично разводит руками, — как я могла на этом успокоиться? Я, в конце концов, журналист. Мне интересна полная картинка. И теперь я в курсе… подробностей.

— Например, в курсе каких подробностей? — мороз внутри потрескивает снова. Глаза вчерашней Викки, напуганной, пятящейся от меня, будто снова впиваются в мое лицо. Ничего хуже этого взгляда вселенная придумать не могла.

Света щурится, разглядывая меня пристальнее, а затем пожимает плечиками.

— Ну, например, сколько раз она ходила на собеседования простым юристом, и сколько раз её не брали. Как приходила к вашим общим знакомым, обещавшим трудоустройство, и они разводили руками и мычали, что против тебя и твоего отца не пойдут. Как пыталась начать свою практику, но не срасталось даже на этапе аренды офиса. Хозяева тех площадей соскакивали в самый последний момент. Пересдавали, передумывали, «сомневались в беременной арендаторше». Как раз за разом Вика билась об стену, которую ты для неё построил.

Инстинктивно мне хочется отвести глаза от лица Клингер. Но вот этого я как раз не делаю, не позволяя себе отворачиваться. Это ведь еще даже не подробности. В любом из предложений Светланы — история о десятке поражений. Поражений моей Викки… Я ведь её знаю. Она никогда не сдается после пары неудач. По крайней мере — тогда она не сдавалась. Впрочем, даже сейчас ведь… Она зубами вцепилась в улыбнувшуюся ей с Эдом удачу, и вопреки неприятностям, да и что уж там скрывать, вопреки мне, пытается удержаться в «Рафарме».

Кто бы ни устроил мне тот развод с подделкой фотографий — я очень постараюсь, чтобы ему перестало хотеться жить.

— Ты сломал способной девчонке жизнь, Ветров, — между тем подводит черту Светлана, — так что теперь уже мне интересно, чем ты себя можешь оправдать? Что такого можешь сказать, чтобы я передумала с тем, что не хочу пачкать свои руки о помощь тебе?

Она ведь серьезно. Я по глазам вижу. Даже этот разговор все сильнее стремится перевернуться во что-то радикальное. Светлана ведь сама из тех, кто сделал себя сам. Никто не посмеет про неё сказать, что без мужа она ноль без палочки. И сейчас она наверняка взвешивает, насколько трепетно бы относилась к человеку, кто бы обошелся с её перспективами как я с Викиными. И вряд ли её приговор хоть на каплю ко мне милосерден. Клингер даже не станет обращать внимание на то, что я работаю на её мужа, слишком уж она независима. И она — единственная женщина в жизни Эда, ради которой он может поступиться вопросами бизнеса. Концерн не продаст за пять копеек, конечно, но выпереть пусть даже хорошего друга из совета директоров — очень даже может.

Впрочем, это меня не особенно страшит сейчас. А вот то, что Света мне не поможет…

Вика ведь не станет со мной разговаривать сама. И уж точно не воспримет эту тему для разговора всерьез, только рассмеется, решив, что я снова хочу как-то ей навредить. Все, что исходит от меня, она воспринимает в штыки. И это неудивительно…

Вот только как сделать хоть что-то для нее, если я не знаю, что ей сейчас нужно?

— У меня нет таких слов, Свет, — невесело произношу я, роняя руку на подлокотник кресла, и моя собеседница даже заинтересованно поднимает брови, будто вот этих слов она от меня не ожидала. — Можно было бы придумать тысячу оправданий, конечно, — с горечью произношу я, глядя за плечо Светланы, — что я не знал, что меня ввели в заблуждение, что я был молодой и совершенно не думал о последствиях своих действий, я думал, у неё есть кому о ней позаботиться, только… Это все было бы одним только бредом. Да и дело не в возрасте вовсе. Неделю назад я был очень даже не против, если бы Вика снова как можно быстрее исчезла с моего горизонта. Я позволил ввести себя в заблуждение. Я обошелся со своей женщиной как мстительная тварь, прекрасно понимая последствия этих действий. А сейчас я знаю, что все то, чем я себя оправдывал эти годы — фальшивка. Мыльный пузырь, в который я не додумался ткнуть пальцем. Это меня оправдает? Да я сам в это не верю, так что не поверишь и ты.

— Она ведь уже не твоя женщина, — невозмутимо напоминает мне Светлана, по какой-то неведомой причине все еще меня слушая. На это мне остается только скрипнуть зубами. Не моя, да. Верно.

Вот это — самый сложный для принятия факт. Что моя Викки перестала быть моей. Благодаря мне же. И я не должен к ней лезть, не должен ей мешать, вот только…

Нет, я не буду сейчас об этом думать…

— Восемь лет, Свет, — эти слова стали настоящим моим проклятием за последние пару дней, — я отнял у Вики восемь лет. Попросту украл. У неё сейчас нет того, чего она могла бы добиться. У моей дочери тоже могла быть совсем другая жизнь, если бы не я. И ничего не изменится, если я ничего не сделаю. Есть ли этому хоть какое-то оправдание? Даже если и есть, я не буду его искать и придумывать. Я не хочу, чтобы у меня был хоть какой-то шанс спрятаться от этого.



Мы со Светланой пристально разглядываем друг друга. Она — будто пытаясь выглядеть во мне что-то интересное, я — пытаясь понять, каким все-таки способом мне уболтать её в сторону нужной темы. Нет, я знаю, что с ней подобные трюки не проходят, но все-таки, не сдаваться же…

— Я предложила ей место юриста в «Estilo», — Светлана откидывается на спинку кресла, прокручивая в пальцах найденную на столе у Эда ручку. А я не могу поверить своим ушам. Да, мне нужно было, чтобы Света очертила для меня круг целей Викки, но чтоб вот так, аж с предложением работы… Об этом и речи не было. Да и Клингер никогда не бросается обещаниями, раз предложила — значит, обязательно дала бы.

— И?.. — нетерпеливо выдыхаю я.

— Вика отказалась, — Светлана пожимает плечами, — сказала, что сейчас несколько пересмотрела свои приоритеты на жизнь, и хочет реализовывать свои перспективы на языковом поприще, раз уж она выучила японский. Вот так вот, Ветров…

Ну что ж… Относительно легкий и несколько сомнительный вариант продвижения все-таки отпадает. Хотя, я вообще не уверен, что она согласилась бы работать со мной, но — на этот счет были у меня свои рабочие планы. Ладно. Это все пустое.

Двигать мою девочку мне предстоит все равно в другом направлении.

— Ветров, — Светлана невозмутимо покашливает, намекая, что наш с ней разговор не закончен.

— Спасибо, Свет, — благодарю я, сжимая пальцами переносицу. Она все-таки дала мне необходимое, хотя в том, что я сказал хоть что-то, что её убедило — лично я сомневаюсь. Впрочем, моя благодарность явно не то, что нужно Светлане, по крайней мере смотрит она на меня все с тем же жестким прищуром.

— Мне и вправду нравится Вика, — спокойно сообщает она, — хотя, нужно сказать, меня пытались настроить против неё. Но я всегда верю только своим глазам, ты знаешь это, Ветров, не так ли?

— Да уж догадываюсь, — я дергаю уголком губы. На улыбку это выходит не особенно похоже.

— Так вот, сейчас я тебе поверила, — Светлана все также мучает в своих пальцах несчастную ручку, — поверила, что ты хочешь попытаться исправить, понадеялась, что человек в тебе еще не до конца издох. Но, Ветров… — на этих словах Светлана напрягается и еще сильнее всверливается в меня своим прямым пронизывающим взглядом, — не дай тебе бог сейчас меня обмануть.

— Свет…

— А-а, — Светлана дергает подбородком, останавливая меня, — я тебя знаю уже четвертый год, Ветров. Я знаю, что ты скользкий тип, который выкручивается из любой ситуации. Да я вообще много чего о тебе знаю, только вслух не скажу, потому что козыри так просто не сдают. Так вот сейчас ты чуть-чуть похож на человека. Этому я дам шанс. Зря, наверное, но все-таки дам. Но просто знай… Я пригляжу за Викой. И я не люблю, когда обижают моих подруг. А больше всего на свете я не люблю ошибаться. И если вдруг окажется, что я ошиблась, что ты снова сделал Вике больно… — моя собеседница многозначительно улыбается, одним только этим договаривая больше, чем она могла сказать словами, — и учти, Ветров, если для того, чтобы поставить тебя на место, мне придется злоупотребить его, — кивок в сторону двери, закрывшейся за Эдом, — возможностями, даже не сомневайся. Я злоупотреблю!

Даже не сомневаюсь. Я ведь тоже знаю Клингер — и она совершенно не умеет тормозить.

Я поднимаюсь из кресла, шагаю вперед, протягивая Светлане раскрытую ладонь. Здесь и сейчас мне просто незачем предлагать иное или угрожать. Эти условия для нашего союза меня устраивают.



35. Серьезный разговор

— Ярослав Олегович, к вам Кристина Сергеевна, без записи, — деловито сообщает мне из селектора секретарша.

По голосу Зои понятно, что лично она костьми бы легла, а без записи никого бы ко мне не пустила. Оно и правильно, только не в этом случае.

— Пусть зайдет.

Честно говоря — Кристина решает меня навестить не вовремя. В данный момент времени у меня почти дымится голова. Но я не уверен, что в ближайшую пару недель будет хоть минуточка «вовремя». А на пару недель такую проблему как Кристина Лемешева откладывать нельзя.

— Ну, надо же, — Крис заходит, но останавливается у самой двери, скрещивая руки на груди, — а я думала, мне и вправду нужно записаться на прием к жениху, чтобы узнать хотя бы примерную дату нашей свадьбы.

Режет по живому. Еще и помолвка эта… Господи, вот умею я нарисовать себе проблемы. Все было бы гораздо проще, если бы я не поддался собственным эмоциям. Нет, надо ж было усложнить!

— Присядь, — я киваю Крис на кресло и слегка тру виски, — у меня было много дел, Крис. Завтра приезжает Такахаси с сыновьями, мне вести переговоры и проверять документы. Сама понимаешь…

Про все остальное Кристине знать необязательно. Особенно про ту часть моих планов, что выходит за рабочие границы.

Садится Крис не сразу. Еще с минуту вот так выстаивает, изображая обиженную и оскорбленную в лучших чувствах. Имеет право, если так задуматься. Правда, меня все равно это раздражает.

— Кстати выглядишь отлично, — дежурно замечаю я, и это помогает сгладить ситуацию. Крис чуть улыбается, проходясь по отлично сидящему на её фигурке новому платью, а потом — наконец проходит и не торопясь приземляется в кресло. Глядит на меня «сурово, но благосклонно». Сносно.

Я же — все еще размышляю, что мне с этим всем делать, в какой форме это обставлять и когда. Чем быстрее я с этим вопросом разберусь — тем лучше, а то у самой Крис сложится впечатление, что я от неё бегаю.

— Я ждала тебя на ужин, еще в воскресенье, — сухо напоминает мне Кристина, а я только морщусь, припоминая, чем именно для меня закончилось то воскресенье. Нет, к черту те объяснения, я не давал тогда никаких гарантий, что приеду. Слишком много дел оказалось.

— До меня дошли слухи, что кое-кто хвастался нашей помолвкой в переводческом отделе, — невозмутимо произношу я, откидываясь на спинку кресла.

— Это запрещено? — Кристина сильнее хмурится, хотя я-то вижу, что это её недовольство не самое искреннее. — Мы с тобой поженимся тихо и незаметно, так, что ли? А детей заведем тоже тайно от твоей бывшей?

Я скептически изгибаю одну бровь, и Кристина досадливо прикусывает губу, понимая, что проговорилась.

— Я ведь уже просил тебя оставить Вику в покое, — ровно замечаю я, — мы с ней развелись не на хорошей ноте, да и события моей личной жизни — это точно последнее, о чем она хочет узнавать.

— С тех пор, как она в Рафарме, все идет кувырком, — Кристина чуть покачивает головой, — я знаю про твою занятость, поверь, я очень ценю твое время, но Яр… Даже по сравнению с тобой обычным — прошлая неделя прошла совершенно непреемлемо.

— Крис, я узнал, что у меня есть дочь, — меланхолично замечаю я, вытягивая из ящика бумаги, подготовленные мной лично для нотариуса, — ты не находишь, что иногда случаются такие казусы? И что теперь делать? Отказываться от общения с Машей, потому, что ты против того, чтобы я контактировал с Викой? Мне, может, тоже нашему безопаснику морду набить за то, что он к тебе на каждом корпоративе подкатывает?

— Знаешь, было бы неплохо, — Кристина вспыхивает так, что мне становится ясно — у неё этот вопрос наболел, — по крайней мере, я была бы уверена, что тебе точно не плевать на меня.

Ох, зря она эту тему завела вообще. Я хотел именно это обсудить несколько позже. Обставить это хоть чуточку лучше или — дернуть эту застрявшую в моей спине стрелу сейчас. Хочется уже… Терпеть не могу провисших вопросов, но все-таки…

— Ладно, Яр, я повела себя импульсивно, — сдается Кристина, пока я отмалчиваюсь, выбирая дальнейший вектор для разговора, — просто я расстроилась, когда ты в воскресенье не приехал, испугалась, что ты был у неё…

И ты даже не представляешь, насколько ты права, Крис.

Нет, все-таки дальнейшие беседы на эту тему — это заведомое введение в заблуждение. Крис ведь уверена — у нас все нормально, у нас, вон, даже свадьба маячит на горизонте. Для нее — все яснее некуда.

— Зоя, не пускай ко мне никого пока.

Я специально не обозначаю временных интервалов, не уверен, что мы уложимся хоть в те же «пятнадцать минут» допустимого перерыва. Хотя устраивать подобные беседы в рабочее время — идея паршивая, но все-таки… Ладно, я все равно сегодня собирался задержаться, чтобы подготовиться к переговорам.

Кристина удивленно поднимает брови, услышав это мое распоряжение секретарю. А потом её лицо даже слегка светлеет, а взгляд становится томным.

— И что это мы задумали? — это Крис почти мурлычет, потягиваясь в кресле и склоняя голову набок. — Неужели решил компенсировать мне прогул в воскресенье? Прямо здесь? В рабочее время? Ветров, неужели ты не настолько зануда, как мне казалось все это время. Ой, прости-прости, не зануда. Педант. Так действительно лучше звучит.

Если бы эта женщина была моей мигренью — то вот сейчас, наверное, я бы ослеп от очередного спазма боли в висках. Что ни говори, а она умеет усложнить мне задачу.

— Нам нужно поговорить, Крис, — ровно произношу я, пытаясь тоном обозначить, что она поняла меня в корне неправильно, — и я не хочу, чтобы нам помешали.

— А уж я-то как не хочу, чтоб нам помешали, — охотно кивает Кристина, будто соглашаясь на правила моей игры.

Ладно, обозначим проблему в лоб.

— Я на тебе не женюсь, Крис, — сухо проговариваю я, глядя девушке в глаза, — да и вообще, нам с тобой нужно расстаться. Извини, что отнял у тебя два года.

Сказал — и стало проще дышать. Речь вышла максимально краткая, и довольно жесткая. Мне не хотелось мяться с этим слишком долго, подбирать какие-то завуалированные намеки. В конце концов — мы взрослые люди. Мы уже можем обойтись без всей этой ерунды. Теперь осталось дождаться от Крис её реакцией, получить заслуженное, и можно будет сказать, что хотя бы что-то в моей жизни приведено в порядок.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Можно было бы, конечно, оформить все это лучше, выделить для Кристины отдельный вечер, но для этого пришлось бы сейчас ей врать в глаза или увиливать от прямых ответов. Возможно, и очень просто, но — неприятно по сути. Да и ради чего это все делать? Ради того, чтобы у неё не было повода считать меня мудаком? Пусть считает. Правда ведь…

У Крис — прямая спина, да и само выражение лица такое, что ясно — она все еще пропускает мои слова через себя. Ну, да, есть что переварить…

Первое, что слетает с её губ — нервный смешок. Да и после него что-то говорить Крис не торопится, предпочитая пытливо вглядеться в меня, видимо, пытаясь понять — серьезно ли я. Я же терпеливо жду, никак не меняя ни позы, ни выражения лица.

— Ты не шутишь, — медленно произносит Крис и произносит она это так, что ясно — она только начала разогреваться. Кажется — это будет надолго. Или — взрывоопасно. В любом случае, отступать мне некуда.

— Да, я не шучу, Крис, — я чуть постукиваю по столу кончиками пальцев, — и это взвешенное решение. Назад отыгрывать не будем.

— Да, если уж отыгрывать, то только свадьбы, да? — Кристина ядовито кривится.

И все-таки с ней все выходит очень паршиво. Бросать женщину через три дня после того, как сделал ей предложение — затея этически не одобряемая даже мной. Но если выбирать между «больно и резко порвать» и «оставить все как есть, просто из трепета перед этикой и моралью», ответ становится очевиден очень быстро. Помиловать нельзя, можно только казнить.

Нельзя дальше продолжать этот фарс, когда я продолжаю встречаться с Крис лишь в пику собственной одержимости. Свадьба стала бы просто вишенкой на торте абсурда. Как бы я ни представлял Крис рядом с собой на долговременной основе, от перспективы семейной жизни с ней меня отвращает абсолютно все.

И уж точно она не заслуживает вот такого отношения.

— Мне правда жаль, Крис, — я говорю это вполне искренне, — да, сейчас ситуация выглядит плохо, но в иных случаях все бы закончилось только хуже.

— Хуже — это как? — Кристина ядовито фыркает. — Что может быть хуже того, что после двух лет отношений меня бросают из-за бывшей жены?

Я даю себе пару секунд на паузу. Незачем вскидываться прямо сейчас, это слишком явно выдаст мое отношение к этой теме.

— Кристина…

— Что, хочешь сказать, чтобы я её сюда не приплетала? — вскидывается Крис, перебивая меня. — Ветров, только за дуру меня не держи. Ты пялишься на неё в любой удобный момент, постоянно к ней таскаешься по любому самому идиотскому поводу, отираешься с ней по курилкам, по парковкам. Что, думал, мне некому было сказать, с кем именно ты приехал на работу в понедельник? Кого за ручку заводил в лифт?

— Даже не сомневался в твоей широкой сети осведомителей, — я пожимаю плечами. В понедельник я вообще не особенно думал о хоть какой-то маскировке. Хотя я вообще о ней думаю редко. В конце концов, Кристина у нас ведущий специалист по кадровым вопросам. У неё со многими сотрудниками Рафарма если не хорошие, то хотя бы уважительные отношения. И в любом отделе найдется кто-то, кто с Крис дружит, в той или иной степени. Так что — да, найдутся, скажут, обязательно. Только из-за этого обходить мать моего ребенка по дуге я не собираюсь.

Да и сейчас — сколько времени пройдет прежде, чем Крис узнает, что я намерен тихой сапой ускорить продвижение Вики как переводчика? Ведь это возможно — пусть и окольными путями. В конце концов, возможности у меня есть не только, чтобы испортить человеку жизнь.

Крис ведь может узнать. И у неё обязательно будут вопросы. А у меня — не будет таких ответов, что её смогли бы успокоить.

Да — хочу помочь бывшей жене. Очень хочу.

Зачем?

Интересный вопрос. Я ведь знаю, что восемь лет я не верну — ни нам с Викой, ни ей лично. Все, что можно было упустить — упущено безвозвратно.

Но, может, хоть так тошнить от самого себя перестанет. Может быть, хоть чуть-чуть подзарастет эта дыра в моей груди. Или — хотя бы пусть прекратит расти.

— Даже сейчас, перед тем как меня бросить, — тем временем продолжает разоряться Крис, — что ты сделал? Отчитал меня за то, что я сообщила твоей бывшей о твоем предложении. Хотя я его из тебя не тянула! Ты сам притащился ко мне с кольцом!

Она, конечно, кривит душой. Разговоры заводились, только ни к чему конкретному они не приводили.

И все-таки она хочет устроить скандал. Нет, нужно увести её от этих мыслей в сторону, не хотелось бы, чтобы все это ударило по Вике.

— Все это зрело куда дольше, чем тебе кажется, Крис.

— Мило, — Кристина кривит губы, — спать со мной два года и созревать на тему того, что тебе нужно меня бросить — очень мило с твоей стороны, спасибо, Ветров.

— Ты ведь знала, что святым меня нельзя назвать, Крис, — невозмутимо напоминаю я, — и сходились мы без установки на любовь до старости и хоть какой-нибудь брак. Просто вместе было интереснее. О любви даже речи не шло.

— Интереснее, — Кристина встряхивает головой и остреет чертами лица, сразу становясь похожей на хищницу, — действительно, ужасно интересно — держать девушку за любовницу, позвать её замуж, подождать, пока она этим поделится с друзьями и коллегами, а потом — адью, дорогая, прощай. И правда — очень интересно, очень весело. Особенно весело то, как после всего этого буду выглядеть я. Брошенкой?

— Крис, никто не заставляет тебя говорить им правду, — замечаю я бесстрастно, — можешь придумать свой повод для расставания. Сказать, что у меня паршивый характер, и это будет правдой, что жить со мной невыносимо или что-то еще. Пусть инициатива исходит от тебя, мне не жалко.

— Это-то и обидно, что тебе не жалко, — с горечью откликается Кристина, — мы два года вместе, а тебе — совсем не жалко все это рвать, Ветров.

Наверное, она ждет каких-то эмоций, но в данный момент времени я на них просто не способен. Весь ресурс сожаления для этого разговора я уже исчерпал. И эта молчаливая пауза, что сейчас разделяет меня и Кристину, становится все более натянутой.



Крис будто высыхает с каждой секундой. И я все жду взрыв, подсознательно мне хочется, чтобы она что-то устроила — попыталась разнести мне кабинет, хотя бы. Но Крис сидит, барабаня ноготками по подлокотнику кресла, а потом — с холодной улыбкой поднимается на ноги.

— Хорошо, Ветров, будь по твоему. Расходимся — так расходимся. Навязываться тебе и умолять взять меня в жены — как-то ниже моего достоинства. А насчет инициативы… — Крис чуть приподнимает руку с кольцом, — я воспользуюсь твоим предложением, Ветров. Только пусть официальное расставание состоится хотя бы завтра. Не принципиально для тебя?

— Нет, — я пожимаю плечами, — отсрочки такого рода для меня не принципиальны.

Хоть и непонятны. Но если ей нужно придумать повод для расставания — пусть у неё будет этот вечер.

— Ну, и чудненько, — Кристина кивает чему-то в своих мыслях, — кольцо верну после. Иначе у девочек будут вопросы.

Смешно признаться, но вот об этой ерунде я думал в самую последнюю очередь.

Мне это удивительно, но Кристина и вправду уходит. И даже дверью не хлопает напоследок. Скандал не состоялся.

С одной стороны — хорошо, что все обошлось так просто. С другой — что-то в этом всем меня тревожит. Очень сильно.

36. Мысли не о том

— До сих пор не могу поверить, что ты меня на это развел, — задумчиво произношу я, постукивая пальцами по столу и пытаясь изобразить не абы что, а хотя бы Марсельезу. Увы. Медведь на моих ушах плясал лезгинку, иногда переходя в канкан.

— На что? На обращение без «вы»? — Ник смотрит на меня с иронией. — Это для меня большая победа, между прочим, я даже горжусь этой звездочкой на моем фюзеляже.

— Вообще-то я про ужин, Николай Андреевич, — лукаво улыбаюсь я, намекая, что с «вы» он еще не до конца выиграл. Хотя это я вредничаю уже по инерции.

— Ну, знаешь, завтра в четыре утра я улетаю в Лондон. Так что без ужина я тебя оставить просто не мог, — Ник покачивает головой, чуть морщась при мысли о своей командировке, — как рыбак со стажем, я точно знаю — нельзя так надолго бросать золотую рыбку неприкормленной. А то она уплывет к другому рыбаку.

Балбес. Ну куда я поплыву-то? При том, что он и без этих ужинов все так же хорош. Лучший из всех возможных вариантов. Я это понимаю.

Жаль, что не все мои органы со мной согласны.

— Точно, — фыркаю я и притягиваю к себе свой бокал с мохито, — после прикармливания-то рыбка растолстеет и по крайней мере на некоторое время будет плавать не по рыбакам, а только чтобы похудеть.

Держать маску и флиртовать мне сейчас получается ценой настолько больших усилий, будто я вписалась в лыжный забег с температурой под сорок. Сил нет совершенно. Ну, еще бы — основную часть же оттягивает себе лютая, необъяснимая тоска, не отпускающая меня с понедельника.

— Так вот в чем истинный смысл моего коварного плана, точно, — Ник смотрит на меня чуть ли не с восторгом, — даже не думал, что я настолько гениальный злодей.

— Это ты зря, злодей из тебя выходит восхитительный, глаз не оторвешь, — выдавая этот скромный комплимент, я совсем не кривлю душой. Смеющимися глазами Ника можно любоваться несколько часов. А уютные широкие пальцы, что накрывают мою ладонь — то самое лекарство, лучше которого доктор ничего прописать не мог. Неплохо обезбаливает. Я даже кажусь себе слегка живой.

И ведь не отлет Ника тому причиной…

Господи, какая же я дура! Никаких слов нет. Мне не должно быть дела. Не должно! Нашла из-за чего трепать себе нервы. Ну, женится он на этой силиконовой кикиморе — это же его проблема. И её — тоже!

Вот только дело, увы, есть.

Кажется, восемь лет прошли, а мои попытки выселить Ветрова из головы — так и не увенчались никаким успехом. А он ведь мудак, ему там не место!

— Я сам очень рад, что ты приняла это приглашение, — меж тем с теплом замечает Ник, — все-таки у тебя дочь, я понимаю, что личная жизнь при наличии ребенка очень затруднена.

— Ну, не проводить тебя я все-таки не могла, — фыркаю я и сама удивляюсь, насколько легко мне дается эта ложь. Дело ведь было совсем не в вежливости. Мне нужен был этот вечер, вечер теплого смешного Ника, чтобы дожить до конца недели и пережить выходные. Именно им я сейчас разбавляю кислотную горечь, что поплескивается у меня в груди.

Впрочем, какая разница? Восемь лет без него прожила и еще восемь раз по восемь проживу. И буду счастлива — ему и себе назло.

У дверей ресторана мелодично позвякивает музыка ветра — Ник притащил меня в какой-то оазис паназиатской кухни, и я бросаю туда взгляд и замираю при взгляде на нового посетителя.

Темные волосы, жесткий подбородок. Зачем он приехал? Как его сюда вообще занесло?

Лишь моргнув, я понимаю — нет, это вообще другой мужчина. Совсем другой. Ниже ростом, шире в плечах. Только глаза похожие, ярко-синие, я успеваю заметить когда этот самый мужик проходит мимо и бросает на меня заинтересованный взгляд.

Это уже совершеннейшая шиза. Почему я везде пытаюсь увидеть Ветрова, даже в случайном человеке, который почти и не похож на него совсем? Его здесь нет. И близко даже не проезжал!

И все-таки похож… Или мне мерещится?

— Вика, ты так засмотрелась на того парня, мне уже можно вызвать его на дуэль? — мурлычет Ник, напоминая мне о себе. Умница. Это мне и нужно. Спаситель просто. И сокровище! Чего мне надо-то?

— Ты настолько ревнив? — я поднимаю брови, заставляя себя перевести взгляд именно на Ника, — А меня подушкой не придушишь? Мне можно начинать репетировать партию Дездемоны?

— Увы, — мой кавалер разводит руками, — я не додумался подобрать для этого ужина более интимное место, с подушками. Нужно было. Но это слишком сильно выдало бы мои непристойные намеренья.

— Может, это было бы не так уж плохо? — я гляжу на Ника со смешинкой. — В конце концов, у нас тут с тобой первая разлука намечается, а ну как я её не переживу, не дождусь тебя?

— Четыре дня не дождешься? — Ник фыркает в свой кофе и отставляет его, со вновь пробудившимся интересом разглядывая меня. — Да, это долгий срок, понимаю. У меня совершенно нет надежды?

— Даже не знаю, — задумчиво тяну я, окидывая Ника оценивающим взглядом, — а у тебя действительно есть в мой адрес непристойные намеренья?

— О да… — Ник придвигается ко мне ближе, склоняясь к моему уху и переходя на шепот, — непристойней просто некуда.

— Ну, так и быть, заинтересовал, я, может, тебя и дождусь, — милосердно киваю я, а сама с досадой отмечаю отмечаю, что нет — даже не искрит. Хотя должно ведь.

Ник — замечательный, привлекательный и его совсем не назовешь закомплексованным, в нужной степени обходителен, в нужной — остер на язык. И все сейчас как надо, и взгляд, неторопливо скользящий по моей шее вниз, и тон — достаточно откровенный. Должно искрить.

Но не искрит.

А ведь еще в прошлую пятницу искрило. Пусть слегка, но ведь было же. А сейчас — нет совсем ничего. Ни искорки. И просто будь ты проклят, Ветров, что ты сделал? Что ты во мне сломал? Почему ты в конце концов?

Госпожи, даже переклиниться на Джордже Клуни и то было бы более преемлемо и достижимо, чем Ярослав Ветров, со всеми его благородными замашками.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Снова звенит музыка ветра у входа — снова кто-то пришел. И мои беспутные глаза снова бросаются в ту сторону. А вдруг на этот раз это все-таки будет он? На этот раз — настоящий?

Господи, но я ведь не хочу, совершенно не хочу его видеть! И не хочу хотеть!

Тем более — зачем ему ехать куда-то там? Ради меня? Смешно. У него невеста — породистая и горячая штучка, вот ей он сейчас и занимается. И я ведь очень хотела, чтобы он оставил меня в покое. Хотела? Ну вот! Оставил. Спасибо ему большое.

И все-таки — шиза. Невозможно дать мне то, чего я хочу, потому что я хочу слишком противоречивых вещей.

— Вика… — тихонько покашливает Ник, и я понимаю, что снова зависла, и кажется — проигнорила несколько адресованных мне вопросов. А Ник смотрит на меня так пристально и вдумчиво, что мне под его взглядом становится неловко.

Он ведь не может прочитать мои мысли, так ведь? А кажется, что может.

По крайней мере, пока он смотрит на меня, я ощущаю себя террористом, под одеждой со всех сторон обвешанным оружием, которого сняли с посадки и загнали в рентген-кабинет.

Все крамольные мыслишки в панике носятся по моей голове, пытаясь найти уголок поукромнее, потемнее.

Ох, Ник, не надо так на меня молчать, пожалуйста…

Каждая секунда такого молчания — как капелька раскаленного масла, падающая мне на кожу и сбегающая вниз, вдоль по позвоночнику. Прожигающая насквозь своей откровенностью.

Ну, точно, он все понимает. У меня все наверняка на лбу написано, да еще и подчеркнуто красным. Сейчас как скажет, что, пожалуй, ужин со мной был плохой идеей, и не могла бы я катиться к тому, кем именно заняты мои мысли.

Не дай бог!

— Ты зря волнуешься, — наконец тепло замечает Ник, а я лишь только чудом удерживаюсь от непонимающего взгляда.

Волнуюсь? Я? Но о чем мне собственно волноваться?

— Ты прекрасный переводчик, и к переговорам ты готова, — Ник говорит это мне настолько безапелляционно, будто я уже готова себя зарыть под толстый слой песка и самокопаний.

Переговоры. Точно. Они уже завтра!

На самом деле — я волновалась. Холодной, ворочащейся в желудке ледяным ежом боязнью провала, потому что ей богу — любой шаг на этой работе для меня казался шагом по тонкому льду. Сейчас… Вот сейчас кто-то ворвется и рявкнет, что я — не настоящий переводчик и ужасно подвела компанию…

Кто это может сделать как не японский партнер Рафарма, который раздумывает — а не инвестировать ли в русскую кампанию еще деньжат. Все-таки это носители языка, это даже не обрусевший Акур, что меня обучал…

Кто может налажать в этой ситуации? Ну, кто еще кроме меня? Только этот страх и вполовину не так выматывает, как все остальные мои глупости. Впрочем — это все равно, у меня есть отличный повод чуть потянуться к Нику, опустить лоб ему на плечо и закрыть глаза. Спрятаться. От мыслей, этих непонятных, не замолкающих пчел. В этом теплом озере, будто прокаленном солнечными лучами до самого дна.

— Ты волшебный, ты знаешь? — интересуюсь я, уютнее пряча свою ладонь в его широкой. Как в колыбельке.

— Ага, только письмо из Хогвартса мне все-таки зажали, — фыркает Ник, ободряюще обнимая меня за плечи.

Я сгорю в аду. Для меня черти приготовят самую большую сковородку. На ней будет написано «она использовала хорошего мужика, чтобы не думать о бывшем мудаке». А еще у этой сковородки будут ужасно высокие бортики и плотная крышка, чтобы я не дай бог не сбежала и не разнесла по остальной преисподней свой идиотизм.

Ник внимательный, умный — просто волшебный. Вот что мне еще надо? Что, что, что, кто скажет? Почему сейчас мне настолько паршиво?

Вот дал боженька талант к языкам, спасибо ему за это! Жаль только, что умение выбирать мужчин насыпать позабыл. Кажется, у меня что-то переклинило внутри. Но, боже, ведь так нельзя… Мне — так точно нельзя. Я ведь не мазохистка, и не девочка, что после того, как её ударили по щеке — пойдет и подставит другую.

И в чем я сейчас отличаюсь от того же Ветрова? Ведь он твердо уверен, что все женщины, что бывали в его постели, больше ни с кем быть не могут, и желательно, чтобы даже после расставания они вспоминали его как единственного и божественного, после которого другие мужчины просто не впечатляют.

Увы мне, я вспоминаю…

Мазохистка. Однозначно, махозистка.

Я ведь ему не нужна. Я для него одна из наскучивших игрушек. Отправленная на помойку.

Отвратительные слова. Почему они мне не помогают? Почему даже моя ненависть к этому ублюдку сейчас будто против меня самой и играет?

Хочу быть безразличной. Хочу вообще ничего не испытывать даже при одной мысли о Ветрове. Исцелиться б от него навсегда…

— Отвезти тебя домой? — шепчет Ник, вытягивая меня из этого тошнотворного уныния, и я кошусь на часы.

— Да, пожалуй, — не особенно весело отмечаю я, — не дай бог Маруське взбрендит не ложиться спать, пока я не приеду.

— Она может? — Ник заинтригованно смотрит на меня. Вот сразу видно, что от первой жены у него детей не было. Он не очень понимает уровень возможностей маленького ребенка,

— Она может и не такое, — я на это даже не жалуюсь, только констатирую факты, — если бабушка уснет раньше нее, моя плюшка может вычудить что угодно. Никогда не забуду, как «сбегала в кино» на ночной сеанс, пришла домой в полночь, а там мое чудо из кровати выпрыгивает мне навстречу… Тревожный сон и все такое прочее.

— С кем это ты по ночным киносеансам шастала? — Ник ревниво хмурится, а мне хочется рассмеяться, до того у него забавное выходит это грозно-шутливое выражение лица.

— С тем, кто меня плохо прикармливал, конечно, — откликаюсь я и касаюсь губами колкой щеки, — вот ты хорошо постарался, так что из Лондона я тебя буду очень ждать. Могу даже без тебя не есть, и даже отказываться работать.

— Ну, нет, таких жертв ради меня приносить не надо, — Ник протестующе мотает головой, — все-таки я очень хочу, чтобы мне тоже было к кому вернуться. И потом — если сделка с Такахедой состоится, всему отделу обещана премия, так что… Так что постарайся там, есть ради чего. Ну, и Такахеда жуткий педант, ему легко не понравиться.



Ну, вот, а теперь можно начинать волноваться. В конце концов, когда речь только о моей ответственности — тут не так страшно. А тут премия аж на весь отдел. И на кого будут обиженно шипеть подружки-соседки по кабинету, если все сорвется?

— А сделка будет обсуждаться какая-нибудь небольшая? — спрашиваю я, пытаясь отвлечься от неприятных назойливых мыслей. Пальцы привычно находят клипсу ремня безопасности. Ник меня совершенно избаловал за эту неделю, подвозит и подвозит…

— Ну, как сказать, небольшая, — Ник жмет плечами и заводит двигатель, — Такахеда полмиллиарда в нас собирается инвестировать. Собираются строить третью фабрику. Для Рафарма это очень крупное вложение.

— Сколько-сколько? — я аж присвистываю — Вот зачем ты мне это сказал? Я же теперь всю ночь не усну, буду бояться налажать еще сильнее…

— Вик, — Николай поворачивается ко мне, — ты не волнуйся, там будет Ветров, он знает, как именно общаться с Такахедой. Так что — просто переводи. Больше от тебя ничего не зависит.

Успокоил, так успокоил.

Педантичный японец, которому «легко не понравиться», сделка на астрономическую сумму и как вишенка на торте — мой бывший, которого я сейчас хочу только придушить — в качестве ситуационного начальства.

Действительно, о чем же мне волноваться?

37. Войны без расписания

Если сравнивать Эдуарда Козыря с каким-нибудь стихийным явлением, то сложно подобрать одно конкретное сравнение.

За два часа до переговоров он врывается ко мне в режиме «цунами», все сметая на своем пути. Судя по взгляду — остро желает кого-нибудь убить, и только возможные последствия со стороны закона ему и мешают — отвлекаться на их устранение не хочется.

— У нас все готово, — невозмутимо сообщаю я, отвлекаясь от прилетевших из Лондона бумаг на рассмотрение. По виду Эда точно можно сказать только одно — хорошие новости ему не помешают. А у нас все и вправду — протекает в штатном режиме. И бумаги уже все подготовлены, и мой зам на низком старте, готов хоть сейчас идти в конференц-зал.

— Такахеда просит перенести переговоры на час раньше, — Эд досадливо кривится, — и не у нас, ему до нас ехать некогда.

Ну, как обычно. Никогда с этим японцем не бывает просто. Впрочем, именно поэтому мы всегда готовы заранее. Тем более, что Такахеда как раз из тех, кто может диктовать Козырю условия. По крайней мере — в последний год, когда из-за косяков в переводе некоторых контрактов мы перед этими японцами крупно налажали. Деньги потеряли с обеих сторон, но виноваты оказались именно мы… Эд немало усилий приложил для того, чтобы удержать Такахеду от отказа от сотрудничества с Рафармом, да еще и на инвестиции соблазнил — но это уже за гранью объяснимого. Таланты Козыря в дипломатии и изворотливости поражали даже меня.

Но, как следствие, перед Такахедой нам полагалось бегать на задних лапах, как те медведи с балалайками.

— Когда выезжать? — сухо интересуюсь я, поднимаясь из-за стола.

— Сейчас, когда же еще? — Эд раздраженно передергивает плечами, одним только выражением лица договаривая, как он относится к подобным переносам. — Прихватите переводчицу и стартуйте. Водитель вас уже дожидается.

— Вику? — на всякий случай уточняю я, в основном для проформы. На самом деле — вот сейчас, когда вплотную подходит необходимость оказаться рядом с бывшей женой — у меня начинают отниматься внутренности.

Ох, не её стрессоустойчивость должна бы волновать Кристину. Это мне надо сосредоточиться и не прощелкать плывущую в зубы выгоду.

— Вику, Вику, — Эд поторапливает меня, — и порезвее, вас уже ждут.

Что ж, генеральный директор всегда прав и все такое. Захар Максимовский, мой зам, хоть и суетливый, но все-таки весьма обнадеживающий парень, придерживается той же точки зрения, поэтому прилетает по первому же звонку, со свежими распечатками наперевес.

— Все поправки внес?

Вопрос больше риторический, я все равно просмотрю все документы подробно, но все-таки. Захар торопливо кивает. Эх, все-таки какая жалость, что Вику не заинтересовало продвижение как юриста. Восстановить старые навыки она могла и за год, а дальше — походила бы у меня заместителем, Захар же уже пару раз порывался уйти в свободное плаванье. Ему не помешает — хотя бы на несколько лет. Есть повод дать парню расправить крылья…

Хотя, окажись Викки настолько близко ко мне, сколько времени бы я продержался на расстоянии? Для меня даже сегодняшние переговоры представляются чем-то вроде вдумчивой, заслуженной пытки, которую мне предстоит вынести, а проводи она рядом больше времени?

Так и свихнуться недолго.

У лифтов я внезапно догоняю Эда. Он стоит, прихватив за локоток Кристину и что-то ядовитым шепотом ей растолковывает. Кристина выглядит бледненько и явно мечтает о побеге. Интересно, каким ветром и в разгар рабочего дня сюда занесло мою бывшую невесту? И я надеюсь, она там дозрела уже до официального разрыва? Хотя, сейчас мне и не до этого, но даже пару лишних дней ходить в её женихах и принимать поздравления мне не улыбается.

— Подожди здесь, — я киваю Захару, останавливая его у лифта, — я схожу за переводчицей.

У моего ассистента глаза удивленно расширяются — ну, да, обычно по таким поручениям я гонял его. Что поделать, именно с Викой я бы хотел встретиться все-таки сам. Желательно — без лишних ушей, но вот это как раз сложно выполнимо — в переводческом отделе даже при недокомплекте достаточно народу.

— Ярослав Олегович, не желаете ли кофе? — навстречу мне с неожиданно радостной улыбкой подскакивает Анджела. А я-то думал, что она из женской солидарности предпочтет не видеть мудака, что бросил её подругу, продинамив её с замужеством. Ан-нет. Даже кофе предложила за компанию, отставив свою чашку.

— Нет, я очень тороплюсь, Анджела, — я покачиваю головой и бросаю взгляд в сторону кабинета, в котором устроили Вику, — я пришел за переводчицей. Виктория на месте?

Увы — я уже вижу, что нет, никто не сидит на стуле Викки, и не о чей нежный профиль мне зацепиться взглядом.

— Ну, конечно же, она на месте, — с таким видом, будто это именно её заслуга, сообщает мне Анджела, — только Виктория сейчас сдает переводы деловой переписки, подождите пару минут.

Пара минут затягивается почти на десять, с учетом того, что все это время — время ожидания и нашего гендиректора, и его партнера — это начинает скручивать напряжением. Я аж постукиваю свернутыми в цилиндр распечатками по ладони. Да, знаю, рабочие моменты, но если что — свалят все потом именно на Вику, это ведь за ней я пошел, а для неё последствий не хочется. Черт, её же должны были предупредить, кто вообще нагрузил её сегодня работой — при наличии-то переговоров в штатном расписании?

Наконец и Викки выныривает «из недр» отдела, и, заметив меня — прибавляет шагу. Выглядит она при этом — мрачнее тучи. Интересно, что мне нужно продать дьяволу, чтобы выражение этих прекрасных глаз хоть чуточку потеплело?

Все бы отдал. Только мало же будет…

— Ты за мной? — негромко спрашивает Вика, подходя ко мне ближе. — Пора ехать?

— Вы! — Анджела со своей субординацией влезает как всегда невовремя.

— Вы, да, — Викки морщится и поправляется. Черт, вот и кто просил Анджелу влезать.

— Нас уже ждут, — я киваю на дверь отдела — поехали. А то Козырь нас перевешает всех.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Да-да, пошли, — Вика торопливо шагает к двери, а потом…

— Да что за!..

— Ой, простите, Виктория, я такая неуклюжая, — ахает Анджела.

Неуклюжая — это слабо сказано. Это же надо было так дернуться к телефону и с размаху задеть чашку с кофе так, чтобы оно долетело и до Викки, стоящей в шаге от стола Анджелы. Хорошо так долетело…

На светло-синей юбке сбоку расползается темное пятно.

— Да вы совсем, что ли, с ума сошли, — свистяще выдыхает Вика, оборачиваясь к Анджеле, — у меня ведь переговоры. Как я теперь поеду?

— Ну… Я могу оплатить химчистку, — Анджела драмтично разводит руками. Я щурюсь, разглядывая её фальшиво-виноватую улыбку. Не верю. Не верю и все тут. Уж я-то знаю, как выглядят лжецы и саботажники.

Интересно, к чему сейчас вся эта подрывная деятельность?

Либо Крис ей ничего не сказала, либо…

Эд ведь не обрадуется, если задержка будет по вине переводчицы. Талант талантом, а трудовая дисциплина для него святое. И не знать этого не может ни Анджела, ни Кристина. Значит, решили выжить Вику любой ценой?

Так, ладно, я разберусь с этими двумя курицами после переговоров, а сейчас…

— Ой, какой я неловкий, — даже не тратя силы на актерское мастерство печально вздыхаю я, глядя, как на подготовленных для переговоров документах расползается все тот же злополучный Анджелин кофе. Еще бы, я ж шлепнул их прямо в лужицу на столе, — придется теперь распечатывать заново.

Анджела ловит ртом воздух, а я — прихватываю пальцем локоток опешившей Викки.

— Переодеться есть во что?

У неё есть, я её знаю. Даже в бытность работы в отцовской конторе она держала в офисе две смены одежды, с расчетам вот на такие неловкие ситуации. Правда, без расчета, что их будут подстраивать нарочно, но все-таки.

Вот и сейчас — она кивает. Умница моя.

— Ты должна оказаться внизу раньше меня, поняла? — это я шепчу, склоняясь к самому ушку Викки.

Вика смотрит на меня недоверчиво и быстро кивает. Лишних слов у неё не находится. Впрочем, вариантов, видимо, тоже.

— Тогда давай бегом, — хмыкаю я, и моя бывшая жена тут же испаряется. А я разворачиваюсь к Анджеле, подбираю с её стола испорченные бумаги, склоняюсь ближе к бледной девушке. Какая понятливая. А сама по себе предположить не могла, что безнаказанно ей вот это все никто не позволит творить?

— Я не предупреждаю дважды, Анджела, — холодно и так, чтобы слышала только она, произношу я, — вам не нужен такой враг как я. И без работы на пару лет вы ведь остаться не хотите, не так ли?

Она трясет головой, стискивая стол побелевшими от напряжения пальцами.

— Значит, впредь вы не будете… столь неуклюжи, — сквозь зубы шиплю я, — иначе…

Договаривать нет нужды — Анджела все понимает и так, и белеет еще сильнее. По всей видимости, меньше всего она сейчас ожидала именно моего заступничества в адрес Викки.

— Ну и чудно, — напоследок я улыбаюсь с подлинной кровожадностью. С Крис тоже надо будет разобраться. Если она надеется на какие-то льготы с моей стороны, ей придется обломаться. Я не прошу дважды.

Я же шагаю обратно, к выходу из переводческого отдела. Сейчас огребу от Эда, и миссию "Спасение Викки" можно считать выполненной.

Под мат генерального директора, стоящего над душой, можно не только оперативно распечатать заново все нужные документы, но и решить в корне перемениться как личность. А если генеральный директор матерится с такой же душой, как это делает Козырь — то можно замечтаться о смене пола и поиске политического убежища где-нибудь в Тайланде.

Это не мои мысли, конечно, а вот Захар сейчас подумывает о чем-то подобном. Про себя, конечно, подумывает, но это хорошо отражается у него на лице. Нет, судебная практика этому парню очень нужна. Отличный теоретик, в законодательстве знает каждую лазейку и щель, но с контролем эмоций все же есть проблемы.

— Поувольняю вас к собачьим чертям, — заканчивает свою речь Эд, — когда я забираю из принтера нужные нам листы, — всех. Тебя, Кристину твою и еще человек двадцать, задолбали тянуть меня на дно.

Это он невсереьез, увольняет Козырь совсем по-другому, поэтому я даже не начинаю беспокоиться. В конце концов, основную причину для аврала нам организовал Такахеда, перенесший переговоры и отказавшийся ехать к нам.

А мы так — мы еще оперативно работаем. Тем более, что никто от нас и не ждет, что мы возьмем и телепортируемся к ожидающим нас партнерам.

— Крис сейчас не моя, Крис сейчас рыбка в вольном плаваньи, — спокойно замечаю я, пробегаясь взглядом по листам, проверяя, все ли на месте. Да, все, можно ехать. — А кстати её-то за что увольнять?

— Если кадровый директор не занимается в рабочее время процессом отбора кандидатов на открытые вакансии компании, а шляется по делам своей личной жизни, на кой черт мне такой кадровый директор? — Эд презрительно морщится, а потом смотрит на меня, задумчиво приподняв брови, — только мне совершенно непонятно, на кой черт она приперлась на ваш этаж, если вы разбежались? Вы разбежались же, я правильно понял?

Я утверждающе киваю, вчитываясь в документ пристальнее.

— Захар, простой комплект бумаг с собой возьми, незаполненный, — замечаю я наконец, — есть у меня ощущение, что все равно придется часть условий пересматривать.

Викки оказывается настолько понятливой, что мы не сталкиваемся в лифте, она сразу находится на парковке, у нужной машины, да еще и с выражением лица «я уже успела соскучиться ожидаючи». Хотя, судя по всему, пришла она минуты за три до нас, но кто это докажет? Водитель? Так его никто и не спрашивают.

— Ну, хоть кто-то в этой компании кроме меня работает, — фыркает Эд не без удовлетворения и шагает к своей машине.

Это удобно, потому что под его треп я вряд ли смогу адекватно просмотреть документы еще раз. Ну, и кое почему еще.

— Захар, садись вперед, — бросаю я небрежно, чем снова рву парню шаблон. Он зависает, вытаращившись на меня. Знает, что сбоку от водителя обычно сажусь я, терпеть не могу этих общаков на задних сиденьях.



— Ну, и чего ты замер? — я приподнимаю бровь, и Максимовский торопливо бросается к машине.

— Прошу, — я открываю дверь перед Викки, снова сталкиваясь с ней взглядами. Снова наблюдая на её лице удивление.

— Ветров, тебя покусал какой-нибудь мушкетер? — хрипло интересуется Вика, лишь на секунду замирая у машины, глядя мне в глаза с короткого расстояния. От этого хочется только немедленно сдохнуть, прямо сейчас, у её ног, в судорогах. Или поцеловать её в эти красивые, поджавшиеся в сухой улыбке губы. Жаль, не выкроишь сейчас ни секунды наедине для этого. И нельзя…

Но от этого желания, несмотря на все «нельзя», у меня сводит все внутри…

Пять секунд Викки выдерживает под таким моим взглядом. А потом гневно фыркает и все-таки садится в машину. Сбегает?

— Я не успел тебе сказать, что так даже лучше, чем в том костюме, — я успеваю это шепнуть Викки до того, как она отодвинулась от меня, забившись в самый угол кресла.

— Невесте комплименты говори, — на пределе слышимости советует Вика и отворачивается от меня. И губы кусает раздраженно. Такое зрелище — глаза невозможно отвести.

Ей и вправду больше идет это платье, светло-горчичное, стильное, идеально сидящее на изящной фигурке, для делового тона — скрашенное черным жакетом. Хотя и тот синий костюмчик был что надо. Обтягивал, по крайней мере, так, что можно было захлебнуться слюной.

Она так близко, что до конца даже недолгой поездки я вполне могу успеть свихнуться. Такой искус — протянуть руку, скользнуть пальцами по этому напряженному плечику. Но к этому не будет лояльна ни ситуация, ни сама Викки.

И все же она — действительно мое проклятие. Чертово, не слабеющее, даже наоборот — становящееся с каждым годом все более крепким проклятие.

Жаль только, я еще не знаю, кто «помог» мне с личной жизнью.

Ох, я бы с ним побеседовал…

Спасибо бы сказал от всей моей безграничной души.

Потому что и сейчас я могу только смотреть на неё и подыхать. Я уже отказался от этой женщины. Испортил ей жизнь. Из-за меня ей пришлось круто менять и свои цели, и себя саму. Из-за меня она стала такой недоверчивой, что видит подвох даже в маленьком, ни к чему не обязывающем жесте. Это я её сломал. Из-за меня она сейчас тревожно кусает губы и сидит, скрестив руки на груди, пытаясь защититься от меня хоть как-то. И это меня она боится.

А я даже ей сказать не могу, что не причиню ей вреда, просто не посмею — она не поверит. И правильно сделает, в общем-то.

Вот только для меня все это — медленная смерть и долгая агония. Тишина и пустота, что пробираются в кровь, наполняют все существо каким-то отчаянным бессилием.

И хоть что я могу сделать со своей правдой, она ровным счетом ничего не поменяет. Только молчи и давись всем этим. Все уже сделано. Наворочано столько — за всю жизнь не исправишь, не вернешь.

Хотя я ведь все равно попробую. Сделать для неё, что могу сделать. С этих переговоров и начну…

38. Игра с неизвестными правилами

— Приехали, — объявляет водитель, и я с трудом удерживаюсь от того, чтобы не выскочить из машины сию же секунду.

Так хочется оказаться подальше от раскаленного взгляда Ветрова, прожигающего даже сквозь пальто и жакет, будто оставляющего на моей коже обширные, пылающие жаром узоры. Так хочется взвыть: «Прекрати!» Потребовать, чтобы он на меня не смотрел. Но рядом люди, рафармовские же сотрудники, и меньше всего я хочу, чтобы сплетни обо мне и Ветрове получили для своего распространения более чем крепкую почву.

А они могут.

Он рядом. Рядом со мной. И смотрит на меня так, будто и нет у него никакой породистой невесты, будто нет у нас ни препон, ни свидетельства о разводе, будто медовый месяц закончился только вчера, и он страстно желает продлить его еще на столько же времени.

Не-воз-мож-но! Невозможно это не видеть и не хотеть от этого сбежать.

Уж слишком больно думать, что он в который раз решил развлечься за мой счет. Позволить себе этакий левак перед свадьбой. Поводить меня за нос, еще раз. А что, один же раз я повелась на эти яркие глаза и зашкаливающую наглость, почему не повестись второй, да?

Ох, я бы ответила, почему Ярославу Олеговичу стоит закатать свои хотелки… Жаль, что никто не спросит.

Я медлю, как мне кажется, всего мгновение, а Яр за это время успевает вылезти из машины, обогнуть её сзади и снова открыть передо мной дверь. И даже предложить руку. Обычный этикет — по крайней мере, выражение его лица уверяет меня в этом.

Он сегодня вообще какой-то… Слишком обходительный. Такой весь из себя милый пушистый щеночек, что у меня аж глаз дергается. С Анджелой, вон, меня даже выручил, оттянул внимание Козыря от моей задержки…

Впрочем, в любом случае, нет, спасибо — у него для такого этикета невеста есть. А я не хочу прикасаться к его ладони. Я точно знаю, что это ничем хорошим для меня не закончится. Если уж сидя в одной машине с ним, причем даже без тесного соседства, я умудрялась с трудом скручивать в себе приступы болезненной горечи, то что будет, если соприкосновение все-таки состоится?

Вылезаю я сама. Яр недовольно поджимает губы, но никак это дело не комментирует. Вряд ли у нас есть для этого время и место.

Нас привезли к ресторану. Хороший, роскошный ресторан, у входа отираются четыре парня азиатской наружности.

— Такахеда нас уже ждет, — замечает Козырь, совершенно неожиданно оказываясь за моим плечом, — ну, что ж, Виктория, я надеюсь, сегодня мы с вами победим этого старого дракона.

Ему-то хорошо. У него, вон, и глаза горят, и сам он явно предвкушает эти переговоры как интересную схватку.

А у меня язык отказывается шевелиться…

Давненько у меня не было настолько ответственных поручений на работе.

Козырь шагает вперед, а мне не хватает дыхания, да и сил — ноги будто приросли к плитке, которой облицованы ступеньки ресторана.

— Помнишь свой первый суд? — вдруг раздается над моим ухом вкрадчивый голос Ветрова. Свято место пусто не бывает, Козырь ушел, но сейчас за моим плечом стоит Яр, и так близко стоит, что до меня даже доносится тепло его дыхания.

Смотреть с такого расстояния ему прямо в глаза оказывается жестким испытанием. А не смотреть — слабость, которую я себе не позволю сейчас.

— Смутно, — эта ложь дается мне легко. Вытереть из памяти это воспоминание было довольно сложно. Как меня трясло от паники, потому что как же я смогу первый раз выйти в суд как адвокат, я же не справлюсь. И как именно мой тогда еще совсем недавний муж добивался того, чтобы я расслабилась…

Добился. Способ был… Универсальный.

Мы любили решать проблемы именно им.

Молодые были. Дурные и озабоченные.

Если бы все это закончилось не так, как оно закончилось — я бы, наверное, любила это воспоминание. Смаковала бы его время от времени.

— А я хорошо помню, — тихонько замечает Яр, все так же неотрывно глядя на меня, — и что сказал тебе утром помню прекрасно.

У меня вспыхивают щеки. Да, это сложно забыть.

Справилась со мной, справишься и с этим дурацким делом.

Он был самоуверенным нахалом, убежденным, что этот мир ест у него с ладони, и когда-то я тоже считала так.

— Ты справилась гораздо с большим в своей жизни, Вик, — улыбается тем временем Яр, — справишься и с каким-то японцем.

— Сделка на полмиллиарда, — тихонько выдыхаю я самый страшный факт, что меня сейчас прижигает. Ну, хоть говорить нашла в себе силы.

— Это не твои полмиллиарда, — фыркает Ветров, — так что не нервничай. Их с тебя в любом случае никто не спросит. Да и повода ты не дашь.

Он говорит с такой уверенностью, что у меня аж екает в груди, себя приходится только осаживать.

Это Ветров. Ему, наверное, тоже очень выгодны эти переговоры, потому он и делает сейчас все, чтобы они прошли удачно. И психующая заикающаяся переводчица ему сейчас не нужна. Так что и эта похвала — не более чем формальность. Ветров хорошо умеет использовать и манипулировать, что для него пара неискренних комплиментов?

И все же, когда Ветров увлекает меня за собой — я уже не ощущаю никакой неуклюжести в языке. Козырь считает, что я готова к этим переговорам. Ник — с ним согласен. Даже Ветров — и тот во мне уверен. Чего же психую я, которая точно знает свои языковые данные?

Нас действительно уже ждут, причем ресторан забронирован полностью, господин Такахеда не очень любит шумные места.

Вышеупомянутый господин, он же Кадзу-сан — имя я узнала, когда Козырь с ним раскланялся, оказывается совсем не пожилым, я бы сказала даже — зрелым японцем, на чьем лице накрепко отпечаталось точное знание цены его самого и всего его окружения. Улыбается этот японец очень любезно, даже кажется веселым, но глаза у него ни на секунду не теряют своей цепкости и проницательности. От одного такого взгляда сразу начинаешь вспоминать — а все ли нормально у тебя с внешним видом? Не размазалась ли помада? На меня Кадзу-сан взгляд бросает заинтересованный, но в основном потому, что, кажется, только меня он в этой компании и не знает.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— Это у нас Виктория, Кадзу-сан, — тут же представляет меня Козырь, — мой новый переводчик, самое ценное мое кадровое приобретение за последние полгода.

Когда такие вещи в твоем присутствии говорит генеральный директор компании, в которой ты только-только начала работать — это всегда очень смутительно.

— Посмотрим-посмотрим, — взгляд Такахеды, обращенный ко мне, становится все более пристальным, — надеюсь, эксцессов, подобных прошлогоднему, по вине этого очаровательного создания не состоится.

А уж я-то как надеюсь…

Переводить приходится много.

Сам Такахеда отсаживается с Эдуардом Александровичем за отдельный столик, и за нами они оба только наблюдают, попутно обсуждая что-то свое.

Нам с Яром достается личный поверенный Такахеды и два его ассистента. Еще один парень тоже сидит за нашим столиком, но он почему-то молчит. Впрочем, если честно, мне за глаза хватает и этих троих.

На первых порах японцы делали мне «скидку» на неопытность, но как только поняли, что темп перевода у меня довольно беглый — количество задаваемых вопросов удвоилось. Заместитель Яра строчит за мной как опытный стенографист.

Несколько раз мне приходится правда задержаться с переводом и уточнить конкретные формулировки вопросов или предложений — потому что лажать с переводом некоторых принципиальных деталей мне не хочется. Уж лучше пусть пояснят, что имеют в виду. А то в менталитете у японцев прям заложено, что если ты не задаешь вопросы — значит, все сам как надо понял.

Четвертый японец при моих вопросах заинтересованно щурится, но по-прежнему сидит, не вступая в диалог. Слушает. Я так понимаю — меня и слушает, но цель у этого слушанья мне не ясна. Впрочем, господину Такахеде, конечно, виднее. Говорили, вроде, что он приедет с сыновьями. Кто из четверых является родственником нашему инвестору — лично мне опознать не удается.

Все трое тех, кто с нами «переговаривает», одинаково цепкие, напористые, каждый — профи в своем деле. Да и четвертого — этого темного молчаливого коника, тоже со счетов сбрасывать не стоит. Он может быть «на обучении», и его таким своеобразным способом могут знакомить с бизнес-этикетом, особенностями ведения переговоров с русскими или что-то еще в этом роде.

Мы заканчиваем только через два часа. К концу этого обсуждения у меня настолько сухо в горле, будто я только-только пробежала марафон. Хотя я ведь прерывалась на то, чтобы выпить воды, ага…

Нам дают вольную, и подчиненные Такахеды переключаются уже на своего шефа, излагая ему, к чему мы, собственно, за это время пришли.

И вот тут внезапно начинает говорить четвертый японец. И о чем — я расслышать просто не могу, но манера речи у него… Довольно уверенная. Он словно диагноз ставит кому-то…

— Старый черт, — тихонько шепчет сбоку Козырь, переходя на английский, — все-таки притащил своего наблюдателя.

Я удивленно оглядываюсь на Эдуарда Александровича, вопросительно поднимая брови. Если он настроен на беседу — то он пояснит, о чем он. Эдуард Александрович оказывается настроен.

— В прошлом году мы попали на деньги с Такахедой, — неохотно поясняет он мне, все так же на английском, — оба. Но он — больше. И как выяснилось позже — по нашей вине, потому что наш переводчик не учел некоторых нюансов при переводе.

— Случайно? — уточняю я осторожно.

— Очень в этом сомневаюсь, — хмуро откликается Козырь, а сам гипнотизирует взглядом японцев, устроившихся за два стола от нас, — особенно с учетом того, что в этом году мы едва не влетели в аналогичную ситуацию с другим, казалось бы, более квалифицированным переводчиком. Недавно.

— Это вы про Шевченко? — тут же спохватываюсь я, припоминая те косяки в переводе, что мной были найдены.

— Это я про Шевченко, — кивает Козырь, щурясь, явно вглядываясь в лица японцев пристальней, — видите, какая вы умница, Виктория, все схватываете на лету, не зря я решил сделать на вас ставку. Вот и наблюдателю Такахеды вы понравились. Вы вообще умеете не нравиться?

— Нет, она не умеет, — ехидно хмыкает Ветров, напоминая, что он вообще-то тут, ну и что не зря я в свое время занималась с ним английским.

Ох-х… Божечки, можно я его укушу? Вот что во фразе «Говори комплименты своей чертовой невесте» он не понял?

— А зачем был нужен наблюдатель? — спрашиваю я, пытаясь не пускать Ветрова в свои мысли. Вот еще не хватало, и так-то еле-еле переключилась на рабочий лад.

— Я так понимаю, этот парень знает русский на хорошем уровне, — меланхолично откликается Козырь, — он слушал наши ответы и ваши переводы. Сличал корректность.

— Но зачем?

На мой взгляд, Такахеде куда проще было предоставить своего переводчика, раз уж он в нем так уверен.

— А вы не понимаете, Виктория? — Козырь косится на меня насмешливо. — Я же говорю, старый черт так меня проверял. Достаточно ли я постарался, чтобы ликвидировать причину прошлогоднего провала. Достоин ли я его бесценных вложений?

Ох-хо. Я тут же припоминаю те несколько уточняющих вопросов, что задавала, и начинаю уже сама себе казаться некомпетентной…

Или все-таки не очень? Промолчать ведь — гораздо хуже…

— Есть! — триумфальным шепотом шипит Козырь, незаметно стискивая кулак. — Сделка наша.

Я удивленно перевожу взгляд за столик японцев — они по-прежнему еще что-то там обсуждают, но все-таки Такахеда уже придвинул к себе принесенные ему бумаги на подпись… Но откуда Козырь это знает? Ведь нам же еще совсем ничего не сказано…

— Чтение по губам, Виктория, — хмыкает Эдуард Александрович, явно угорая от моей вопросительной физиономии, — не скажу, что все мои юношеские увлечения были столь полезны, как сурдоперевод, но это мне иногда приносит много приятных новостей раньше, чем они до меня официально доходят. Ну, и правду кое о ком из моего окружения это умение мне тоже помогало раскрыть. Хотя, в некоторых случаях, мне и сурдоперевод не нужен. Вот вы, например, очень красноречиво удивляетесь…



— Эдуард Александрович, я вас боюсь, — честно сознаюсь я, а Такахеда тем временем милостиво кивает своим подчиненным, и они быстренько уходят из-за его столика.

— Это правильно, — Козырь невозмутимо кивает, — это очень здравое ощущение, Виктория. За плюшевого мишку меня держать не надо. Впрочем, если выбирать между трепетом и верностью, я все-таки выберу второе. И верность мне оплачивается куда как лучше, сразу скажу.

Намек у него выходит довольно прозрачный, на самом деле. Можно подумать, кто-то уже спешит меня у Козыря перекупить. Впрочем, даже если бы кто-то и спешил… Эдуард Александрович человек, давший мне удивительный шанс в моем паршивом положении. Моя верность им уже оплачена сполна.

Тот самый четвертый японец подходит к нам и с вежливым поклоном передает Эдуарду Александровичу просьбу присоединиться к господину Такахеде для завершения сделки. На русском. Козырь был абсолютно прав.

— Можете пока выдохнуть, господа, — Козырь произносит это, обращаясь ко всем нам, — мы с Кадзу обсудим еще пару нюансов, а потом — пообедаем. Далеко не теряйтесь, вы будете мне нужны через десять минут.

Пользуясь предоставившейся минуткой, я ухожу во второй — пустой — зал ресторана, где из живых людей только бармен, протирающий бокалы, и звоню Маруське. Она как раз должна была вернуться из школы, и я надеюсь — уже села за чтение.

Плюшка, по всей видимости, разрядила телефон, потому что дозвониться до неё мне не удается. И стою я у окна, слушаю историю про «абонент временно не доступен» и думаю — возьмет ли трубку мама. Тем более, что она просила меня рассказать про результат переговоров, будто это была её сделка.

— Вы уже уезжаете? — ровный, незнакомый мне голос раздается за моей спиной.

Молодой японец, тот самый, который отмалчивался во время переговоров, вдруг находится на этом самом месте. Стоит, утопив руки в карманы и с любопытством таращится на меня.

— Извините, от меня что-то нужно? — я с удивлением гляжу на это внезапное явленье. Пожалуй, даже Ветрову за моей спиной я бы удивилась поменьше.

— Ох, простите, — японец морщится, будто сетуя на собственную несообразительность, — меня не представляли вам. Ютака. Ютака Такахеда.

И все-таки сын…

Я задумчиво ставлю себе галочку в уме — угадала же — и представляюсь сама. Пока что, кажется, ему, как и нам, выдали пять минут на личные дела, и он от скуки решил поболтать с отбившейся от стада, кхм, мной.

Умею я обратить на себя внимание, ничего не скажешь. Надо было остаться в том зале, с Ветровым и его помощником.

— Так вы что-то хотели, Ютака-сан? — повторяю я, после того как процедура выяснения имен остается позади. — Мне нужно вернуться в зал? Господин Такахеда велел прояснить еще какие-то детали?

— О, нет, — японец покачивает головой, все так же изучая меня взглядом, — мой отец и ваш начальник прекрасно развлекают друг друга. Просто мне показалось, что вы собираетесь уехать. Вы останетесь на обед? Отец вряд ли поймет, если не останетесь.

О, да это почти шантаж… Впрочем, как я могу уехать? Я, во-первых, никуда не собиралась и, во-вторых, без разрешения Козыря и шагу с территории ресторана не сделаю. А уж он-то наверняка точно знает, что его партнер может понять неправильно.

— Да, конечно, я останусь, не буду расстраивать господина Такахеда, — я пожимаю плечами и в ожидании продолжения этой беседы смотрю на Ютаку. Пока что я совсем не понимаю его интерес к моей персоне.

— А может быть, вы согласитесь и на ужин? Приватный, чтобы нам никто не помешал… — вот тут этот интерес японца все-таки проясняется. Да и его русский оказывается достаточно хорош, чтобы я поняла — со мной флиртуют. Причем довольно откровенно, если брать в расчет японский, очень закрытый склад характера.

Я задумчиво провожу по нему взглядом. Достаточно молодой, достаточно симпатичный. В виду того, что он в наших краях "экзотика", и денег в кармане явно достаточно — а этот мальчик даже выглядит дорого — на него должен быть очень высокий спрос, и у него, скорей всего, хороший выбор. А знаки внимания он оказывает мне. Лестно, конечно…

Ох, не вовремя ты это затеял, мальчик. Мне бы с текущей личной жизнью разобраться, не то что уровень сложности для неё накручивать.

— Мне очень льстит такое предложение, Ютака-сан, — я чуть покачиваю головой, — но принять его я не могу.

— Может, не будете так скоро отказывать? — мой собеседник доброжелательно улыбается. — В конце концов, нам есть что праздновать, мы стали соучастниками отличной сделки, так может…

— А может, вы поймете значение слова «нет», Ютака-сан? — доносится от входа в зал холодный голос Ветрова. М-да, и как это я не заметила, что он пришел?



39. Наедине с врагом

Ютака поочередно разглядывает то меня, то Ветрова, и длится это изучение не меньше трех минут. Взгляд у этого молодого бизнес-самурая такой цепкий, что яснее некуда — он сейчас прикидывает риски, продолжать ли ему настаивать, или все-таки не стоит.

Признаться, физиономия у Яра настолько мрачная, что даже мне становится слегка жутковато на неё смотреть. Кажется, если сейчас японец скажет хоть что-то — это будет признано нарушением закона и он за это немедленно схлопочет высшую меру. Ну, или как минимум — окажется участником драки.

Вот ведь чертов суицидник, хоть бы как-то покорректней оформил собственные мысли. Сейчас сын Такахеды обидится на такую явную агрессию в свой адрес, и заплачет сделка Эдуарда Александровича кровавыми слезками по своей преждевременной гибели…

— Возможно, я выбрал неверное время, чтобы к вам подойти, — взгляд Ютаки тем временем снова останавливается на мне. Задевает он и мою правую руку, явно ищет там обручальное кольцо. Не находит — и на лице у японца проступает хорошо концентрированное снисхождение. Кажется, не ко мне.

— Так и есть, — хрипло и зло констатирует Ветров, и лицо у него леденеет еще сильнее. Кажется, взгляд в «зону политической границы» был замечен и моим бывшим мужем. И… Да нет, мне мерещится досада на его лице… Ну, чем он может быть недоволен? Что я не его? Пф-ф-ф! У него же все в ажуре, невеста по статусу, он и тут-то непонятно с чего решил впилиться.

Вот как его послать без скандала? И Козырь, и старший Такахеда сидят в соседнем зале, посмей я даже рявкнуть на Ветрова — это будет расценено как не профессионализм и игнорирование правил делового этикета. Ох, Ярослав Олегович, куда же ты нас закапываешь…

— Я приношу свои извинения, — спокойно произносит Ютака, все это время не отрывавший от меня своих темных глаз, — но я буду надеяться, что более подходящее время у вас найдется, Виктория-сан.

В последней фразе он переходит на японский, и этого уже достаточно, чтобы ледяной ярости на лице Ветрова проступило больше. Да, это точно издевка со стороны японца, Яр все понимает правильно.

— Я не могу вам ничего такого обещать, Ютака-сан, — я чуть покачиваю головой, заворачивая свою «горькую пилюлю» в фантик помягче, но настойчиво говоря именно на русском, чтобы не поддерживать с этим японцем никакой личной игры.

— Ну, хотя бы обдумайте мое приглашение, — наконец сдается Ютака, а затем вытаскивает из кармана серебристую визитницу.

От визитки из рук в руки я не отказываюсь — так японца можно ненароком и оскорбить. Да и потом, нужно же мне получить в свои алчные лапки доказательства, что мне пытался назначить свидание действительно Ютака Такахеда, а не какой-нибудь представляющийся сыном крупного мецената проходимец.

На Ветрова в эту минуту я стараюсь не смотреть. Я понятия не имею, как визитка в моих руках не загорелась от его пылающего взгляда.

— Еще увидимся, — многозначно улыбается мне Ютака и разворачивается к выходу из зала. Мимо Ветрова проходит, не стирая все той же улыбки с лица. Да и Ветров тоже абсолютно игнорирует прошедшего мимо соперника. Ни звука, ни смешка — будто два клинка отпрянули друг от дружки, едва соприкоснувшись. Главный бой сейчас не состоится…

Все-таки профи — он и в Японии профи. По-крайней мере, мой приступ паники успокаивается — Ютака точно не намерен срывать заключение контракта. Да и эта сделка же и в их интересах, не была бы японцам она так выгодна — так и не пытались они во время этих переговоров и сами из своих шкур выскочить, и наши заодно снять.

Черт, наверное, надо было сказать, что Ветров совершенно попутал берега и зря корчит из себя ревнивого мужа, но мне не хотелось начинать этот разговор. Еще, не дай бог, Ютака бы решил, что я перед ним оправдываюсь и вообще заинтересована в его приглашении. Сейчас — точно нет. Разгребу творящийся в голове кавардак — вот тогда можно и подумать.

А сейчас — у меня и с имеющимся в распоряжении Ником все слишком запутанно.

Интересно, что Ютака имел в виду, говоря, что мы «увидимся»? Был уверен, что мое решение будет положительным? Или что-то еще?

— У нас еще пять минут есть, — тихо произносит Ветров, напоминая мне о себе. Ох, зря он это делает на самом деле. По крайней мере, мне так кажется — у меня от осознания того, что мы тут одни, и даже бармен от барной стойки куда-то свалил, в груди что-то будто накрепко защемляет. Будто снова вскрывается едва-едва прикрывшаяся рубцом рана.

— Ну и катись на эти пять минут куда-нибудь подальше, — ядовито фыркаю я и отворачиваюсь от Ветрова, надеясь, что выгляжу достаточно раздосадованной, чтобы он проникся наконец и свалил, как его и просят. Тем более, что так и дышать проще — когда не обжигают лицо яркие глаза, которые каждым взглядом в мою сторону выжимают из моего сердца лишнюю чашку крови.

Какого черта он приперся? Какого черта он влез? Какого черта он ведет себя так, будто я — его собственность?

Я не просила! Мне даром не нужно этого вранья! У него вообще невеста есть! Вот с ней рядом пусть и изображает самца. А со мной — спасибо, не надо.

Ох, зря я надеюсь, что Ветров услышит зов моей души и уйдет. Ботинки за моей спиной тихонько поскрипывают, но, не удаляясь, а приближаясь. И останавливается Яр в каком-то шаге от меня, в совершенно неприемлемой близости.

Ненавижу его. Ненавижу! Ненавижу за то, что сейчас хочу только закрыть глаза и сделать шаг назад, нашаривая его лопатками…

— Я вам помешал? — голос Яра звучит глухо, а слова так, будто он их из себя силой выдавливает. — Если помешал — прости. Это случайно вышло. Я никак не могу научиться не реагировать на мужчин рядом с тобой.

За то, что сейчас столько сил уходит на то, чтобы ему не верить. Ведь верить нельзя ни в коем случае.

— Реагируй на мужчин рядом со своей невестой, — огрызаюсь я, — не понимаю, зачем ты вообще прикидываешься, что я тебе зачем-нибудь нужна. Скучно стало?

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Прикидываюсь? — сипло и со смешком переспрашивает Ветров. — Я прикидываюсь, по-твоему?

Я вздрагиваю, потому что моей шеи вдруг касаются твердые костяшки согнутых мужских пальцев. Касаются и ползут вниз, заставляя меня задохнуться от кипятка, опалившего мои легкие изнутри.

— Ветров… — у меня сводит горло. Мне надо его послать. Подальше. И чтобы руки свои запихнул куда-нибудь в…

— Вик, я такой идиот, — тихонько сообщает мне Ветров, и голос у него покаянный, — ты даже себе не представляешь, насколько…

Я? Не представляю? Ох-хо, кто в этом мире разбирается в данном факте лучше, чем я?

— Ты отлично справилась, — отмечает Яр, — и совершенно зря волновалась. Очаровала всех. Как и всегда.

— Я знаю, что справилась, — огрызаюсь я недовольно. Недовольно — потому что хоть я и хочу, чтоб мне было плевать на его оценку, но на самом деле внутри меня сейчас вытянулась девочка-отличница, которая была как на наркотиках — на одобрении этого конкретного мужчины.

Только зря он тратит на меня свое вранье. Я ведь ему не верю. И расслабляться не собираюсь. В этой новой жизни у меня промахов не будет.

И снова тишина, будто катящаяся в какую-то непонятную сторону, обнимает нас.

— Ветров, чего ты хочешь? — не удерживаюсь я.

— Вик, ты ведь не пойдешь с ним? — хрипло выдыхает Яр так, будто именно это сейчас и занимает больше всего на свете. — Не будешь с ним ужинать?

Я отчаянно впиваюсь ногтями в предплечья и пытаюсь выдохнуть эту алчную жару, накрывающую меня все плотнее. Пять минут… Кто мог представить, что они растянутся вот так, превратившись практически в бесконечный, раскаленный ад?

— Возьму и пойду, — огрызаюсь я раздраженно, — и на ужин, и на завтрак с ним останусь, твое какое дело?

Это ужасно идиотская привычка — всегда и во всем стремиться пнуть Ветрова побольнее. Ну, я же знаю, что его бесит, что в моей вселенной существуют и другие мужчины. Так почему бы и нет?

— Не сме… — Ветров будто закусывает себе язык, не договорив от этой своей наглой фразы всего одной буквы.

— Ты что-то там хотел сказать? — ядовито переспрашиваю я и пытаюсь найти в себе силы на лишь один шажочек вперед. Чтобы стряхнуть его пальцы с моей шеи. Он ведь сейчас дыру в моей коже прожжет…

Не получается. Но и я не сдаюсь. Плохо, когда твоим врагом в такой ситуации являешься ты сама. Та дура, у которой подкашивались ноги от одного его поцелуя…

— Не надо, Вик, — уже совсем по-другому просит Яр. И придвигается еще ближе, склоняется к той стороне лица, с которой убраны волосы, — пожалуйста. Не надо…

Просит? Он меня просит? И как вообще он смеет меня просить?

Даже больше скажу, как смеет он сейчас касаться меня? Хоть даже и своим дыханием, мне плевать, пусть дышит в другую сторону.

Пока он дышит в мою — я того и гляди рухну в обморок. При чем на него же и рухну! И нет, вот это — точно нельзя допустить. Ни в коем случае.

— Викки, — губы Яра почти касаются моей скулы, но останавливаются в паре миллиметров от кожи, он, кажется, и сам не осознает, что именно он несет, — девочка моя… Господи, как же я по тебе скучал.

Никакая я не твоя девочка! Вот бы еще это вслух сказать. А у меня язык отнимается так, будто я от рождения косноязычная. И весь этот надсадный отчаянный вой — это все остается внутри, эхом рассыпаясь по пустой душе. А в голове только гул, шум и горечь.

Я разворачиваюсь к нему довольно резко, он аж вздрагивает от внезапности моего движения. Это слишком опасно, но куда уж опаснее, я и так будто нахожусь в самом сердце яростного пожара. Сталкиваюсь с Ветровым взглядом, и он снова замирает. Как тогда, в понедельник, цепенея всем телом, так, что это невозможно не заметить. Яр даже не моргает, лишь смотрит на меня, в мои глаза, и чуточку ниже. И… Какого черта?!

— Уйди, уйди… — должны требовать мои глаза, — проваливай к своей чертовой невесте.

По идее, я выгляжу достаточно выразительно, и любому другому мужчине всего этого должно быть достаточно, чтобы понять — ничего не светит, нужно сменить цель.

Но Ветров никогда не понимал мою невербалику. Не понимает и сейчас. И смотрит он на меня, будто неделю голодавший, внезапно увидевший перед собой отлично прожаренный стейк. По глазам его видно, что еще чуть-чуть, и он сорвется, упадет на меня со всеми своими губами, руками и прочим своим имуществом.

Только почему-то не падает…

Смотрит Ветров на меня не отрываясь, не моргая, и сжимает и разжимает кулаки, будто пытаясь сбросить напряжение в ладонях. Будто хочет ко мне прикоснуться, но что-то ему мешает.

Что, недостаточно хороша, да, Ярик?

Господи, да что за чушь я думаю? Я не хочу быть хороша для него. Не хочу.

— Ветров, — каждое мое слово пропитано ядом насквозь, — я повторю тебе по слогам, раз одним словом ты не понимаешь. От-ва-ли! Оставь меня в покое! Навсегда!

Если вы когда-нибудь рычали шепотом — потому что привлекать к себе внимание не хотели, то вы поймете, каким именно тоном это было сказано. И — на этот тон ушли, кажется, все остатки моих сил. Впрочем, теперь ведь главное — не менять выражения лица и крепче сжать скрещенные на груди руки. А для новой вспышки злости мне будет достаточно его ответа!

— Я не могу, — сипло выдает Яр, все так же пожирая меня своим ненасытным взглядом, — я не могу оставить тебя, Вик. Не могу.

— Восемь лет назад у тебя это прекрасно получилось!

Глядеть в глаза Ветрова в упор оказывается жутким испытанием. Вопреки всему самообладанию, вопреки тому, как я вцепилась всеми зубами собственного разума за то, что этот мудак оставил мне «на добрую память». Все равно — больно, будто кожу с меня содрали.

А Ветров в ответ…

Опускается на колени!

Ярослав Ветров! Гордый до заносчивости! Высокомерная сволочь! Встает на колени! Передо мной!



Обморок… Сейчас, еще секундочку — и я буду вся твоя…

— Яр… — полузадушенно выдыхаю я, от неожиданности забыв, что так его вслух не называю.

Все-таки было куда опаснее… Сейчас я это понимаю, потому что оказываюсь в том самом углу, из которого нет выхода.

Его ладони — на моей талии. Ниже не опускаются. А сам он зарывается лицом в блузку на моем животе и тихонько стонет. Глухо. Сдавленно.

— Викки… — его исступленье проникает в мою кровь и шумит там лютой отравой. Заставляет вспомнить то, что я так хотела забыть все это время.

Что я страшно любила, когда именно он так меня называл. Вот именно так, этим практически пьяным, взбудораженным тоном. Будто я — все, что ему нужно. Будто я — самая первая его потребность, необходимая для жизни. Важнее воздуха и прочих банальностей. И я ведь в это верила. Давно верила!

— Что это за цирк? — шиплю я, стискивая пальцы на его плечах. — Встань немедленно…

Если сюда хоть кто-нибудь войдет…

Черт, чем он вообще думает?

— Нет, — Яр с видимым усилием отрывает свое лицо от моей блузки — боже, спасибо, мне стало самую чуточку свободнее дышать — и поднимает на меня темные, уверенные, но будто пьяные глаза, — я должен попросить у тебя прощенья так.

С ним всегда было ужасно сложно спорить…

— Думаешь, я прощу?

Яр медлит с ответом. И за это его краткое молчание я успеваю прочитать «А вдруг?» в его глазах. Но вслух он произносит другое.

— Нет, — наконец невесело произносит Яр, и трезвости в его глазах становится чуть больше, — я бы не простил на твоем месте. Но попросить прощения я должен…

Мне отчаянно хочется сгрести его за воротник и встряхнуть как можно сильнее, чтобы вернуть мне привычного мудака на место. Его и ненавидеть в разы проще, чем вот этого, непонятного Яра, который смотрит меня с такой мукой. Этому Ветрову я даже не нахожусь что сказать…

— Извините, что прерываю вас, господа. Но я не уверен, что вы разрешите вопросы вашей мелодрамы сегодня. И я бы предпочел, чтобы вы это делали в нерабочее время.

Голос Козыря — спокойный до возмущения — заставляет меня подпрыгнуть, а Яра — вздрогнуть от неожиданности.

Да, мы тут… Забылись…

Козырь находится у самой арки-входа в соседний зал, опирающимся плечом на стену. Слава богу, он один…

Он и один оказывается способен испепелить меня одним только недовольным взглядом.

— И-извините, Эдуард Александрович, — лепечу я, выпутываясь из рук Ветрова — он-то не додумался сам меня отпустить.

Привычка Ветрова держать лицо в любой ситуации вызывает у меня легкую зависть. Встает Яр на ноги с такой невозмутимой рожей, что это мне даже становится обидно. Такое ощущение, что для него на колени встать так обычно, как зубы почистить Хотя легкая виноватость на физиономии Ветрова все-таки находится, но она больше формальная. Для начальства!

— Я не увидел ничего неожиданного для себя, — сухо роняет Козырь, явно понимающий уровень искренности ветровского раскаянья — правда, я не думал, что для того, чтобы поделиться с вами информацией о расторжении своей помолвки Ярославу придется принимать столь интересную позу. Впрочем, вам виднее, как именно решать ваши вопросы. Только решайте их в нерабочее время, господа. А здесь вы — для дела. Не отвлекайтесь!

— Больше не будем, — негромко обещает Яр за нас обоих.

Козырь только в сомнении косится на него, а потом красноречиво указывает нам подбородком на дверь в соседний зал. На выход, мол, пора работать!

Идем, идем!

Лишь почти дошагав до нашего столика в соседнем зале я догоняю, что именно мне сказал Козырь.

Ветров расторг помолвку?!



40. Чужие поражения, неожиданные победы

— Говорят, хороший аппетит — это выражение страсти в акте еды, — вкрадчиво и на русском произносит младший Такахеда, склоняя голову и с любопытством глядя на сидящую напротив него Викки, — что вы насчет этого думаете, Виктория-сан?

И кто такой умный именно так рассадил нас, что японцы оказались с одной стороны столика, а мы — с другой?

Мне повезло гораздо меньше — между мной и Викой сидит Захар. Японцы вроде как сажали нас «по весу должности». И согласно этой логике, сидеть-то Ютака должен напротив меня, но — выходит как раз наоборот. И, судя по кривой ухмылке сына нашего многоуважаемого инвестора — таблички с именами переставили в самый последний момент, специально, чтобы Вика оказалась напротив него.

Не исключено, что происходило это все именно в то время, как я отчаянно злоупотреблял лишними пятью минутами рядом с Викки, не в силах от них отказаться.

Вот только спорить с такими вещами как порядок размещения за столиком на данном этапе — нарушение делового этикета, а японцы в таких вопросах очень педантичны. Они не потерпят такого вопиющего проявления неуважения. В общем, влезать в разборку сейчас — значит наглядно узнать самый легкий способ, как накрыть, казалось бы, уже согласованную сделку.

И ничего тут не скажешь — маленькая месть посланного мной молодого японского петуха удалась на славу.

Впрочем, я могу потерпеть этот гребаный час. Пусть мне и хочется двинуть этому улыбчивому сопляку по зубам, контракт нам все-таки важен.

Тем более, что воевать мне все равно не за что.

Все, что могло быть у меня с Викки — давно уже убито мной самим, похоронено и истлело до мелкого праха. Один только я как какой-то китайский болванчик талдычу об одном и том же.

На Викки я кошусь с беспокойством. В своих наблюдениях младший Такахеда прав — моя запретная обедает без особого аппетита, а если судить по выражению её лица — Вика сейчас где-то очень далеко отсюда. И мысли её заняты точно не этим обедом.

Колкий намек японца Викки игнорирует с уже привычной мне бесстрастностью. Никогда бы не подумал, что она умеет настолько умело манипулировать эмоциями. Хотя, я и знал-то её близко только девчонкой…

— Я слышала поговорку, что аппетит приходит во время еды, лишний вес — позже, Ютака-сан, — скупо улыбается она и снова опускает взгляд в тарелку со своим салатом, — и я не спешу встречаться с первым, чтобы не знакомиться и со вторым.

Японец задумчиво хмурится, ничего в ответ не говорит, но продолжает все так же откровенно таращиться на мою жену, снова и снова обостряя зуд в костяшках моих пальцев.

Нет, драка сейчас — худшее из всех решений. Тем более, что жена-то Викки мне бывшая — и мне покамест даже спасибо сказать за это некому, кроме самого себя. Да и не стоит лишний раз вызывать недовольство Эда.

Пусть из-за сделки, которую мы ему принесли в зубах, он не стал хоть как-то карать нас за нашу «мелодраму».

Пусть они и по-прежнему сидят сейчас отдельно, и травят со старшим Такахедой такие вдохновенные байки, будто два не видевшихся с армии однополчанина.

Это не значит, что он мне спустит срыв той сделки, которая уже вот сейчас находится в его руках. Вопрос слишком больших денег, чтобы тут закрывать глаза и вспоминать про дружеские отношения.

Вот только совсем недавно Вика была рядом со мной. Так близко, что можно было схватить её и присвоить себе, если бы, конечно, я имел на то право. И после этого предлагаете мне спокойно наблюдать, как за ней упорно ухлестывает этот наглый тип? Ага, сейчас! Бесит он меня. С каждой секундой — все сильнее.

И все же — даже дураку заметно, что Викки этого настырного хлыща упорно игнорирует. А ему это не нравится, но переломить ситуацию Ютака-сан не может. Хоть и пытается.

Один, два, три раза он пытается с ней заговорить, и получает только деловитый, исключительно формальный ответ, к которому сложно придраться с точки зрения делового этикета, но когда рассчитываешь на что-то большее — в таких ситуациях ощущаешь себя кораблем, что брюхом садится на мель, в месте, где думал нестись на всех парусах.

Я знаю это ощущение. Викки практикует такие штучки, кажется, с той самой поры, как вылезла из пеленок.

И вроде как я должен радоваться, что моей запретной этот японец не интересен, но я-то прекрасно помню, как выводит из себя, когда из раза в раз эти ироничные глаза с тебя соскальзывают на что-нибудь другое. Или — на кого-нибудь другого. Лично для меня это в свое время только послужило поводом закусить удила и добиться того, чтобы эта упрямая язва посмотрела на меня. Я добился! И это ж надо было — это потерять! Впрочем, речь сейчас не об этом.

Если добился один — сможет добиться и другой. А ведь японец примерно на это сейчас настраивается — я это по его все сильнее напрягающейся физиономии вижу. Проигрывать он не умеет. И он для Викки — чистый лист…

Даже Ольшанский не вызывает у меня столь глубоких опасений, как этот молодой узкоглазый мажор.

Короче говоря, под все эти мысли — аппетит за обедом у меня отмирает тоже. И когда Эд, наконец, встает из-за столика с Такахедой — приходится приложить усилия, чтобы и самому не вскочить на ноги, как мальчишке.

Эд раскланивается с Такахедой, ожидает, пока и мы попрощаемся с остальными представителями господина Такахеды, а потом красноречиво кивает нам, указывая на выход. Наконец-то!

Наконец-то можно вернуться на работу, где точно нет этого раздражающего мое внимание щенка…

Пальцы Эда сжимаются на моем локте. Вряд ли он собирается меня снова отчитывать — Козырь вообще обычно не лезет в личную жизнь сотрудников, если она не мешает выполнению работы, поэтому я оглядываюсь на него заинтересованно.

Эд же молчит ровно до той поры, пока мы не выходим из ресторана. Будто опасается, что нас подслушают.

— Ну и как тебе младший Такахеда? — задумчиво интересуется он, когда мы уже подходим к оставленным на парковке машинам.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Ну… — признаться, мне приходится взять паузу, перед тем как дать четкий ответ на поставленный вопрос. В конце концов, в моем отношении к упомянутому типу очень много личного, и это еще надо отделить. — Хватка у него определенно имеется…

— Кадзу требует, чтобы мы приняли Ютаку здесь как его представителя в Совете Директоров, — невесело произносит Эд.

Кратко даже не описать, насколько мне не по вкусу эта новость. Так и припоминается его нахальное обещание моей Викки.

Еще увидимся.

Интересно, он это сходу у отца выпросил, или так и было задумано сначала? Зная Такахеду — скорее второе. Он не склонен к поспешным решениям.

— И почему не Кэтсеро? — мрачно интересуюсь я, почти с ностальгией вспоминая старшего сына Такахеды. Два года с ним работали. До того самого эпизода с некорректными переводами, когда Такахеда сразу же сменил представителя. Но мы ждали обоих его сыновей на этих переговорах. А приехал только Ютака.

— Он себя скомпрометировал, допустив заключение того контракта, — Эд с сожалением морщится, — хотя, я спрашивал, почему Кэтсеро не приехал. У него нарисовались какие-то проблемы со здоровьем. Подробностей мне добиться от Кадзу не удалось. Он вообще скуп на личную на информацию.

— И надолго нам это счастье?

— На полгода, а там — «по обстоятельствам», — Эд хмурится, будто уже предвкушая это сомнительное удовольствие. По всей видимости, Ютака не нравится и ему. И уж тут точно ни при чем личное отношение. А вот интуиция Козыря — это повод лишний раз поставить себе зачет. Все-таки дело не только в том, что японский мажорчик решил приударить за моей Викки.

— Принято, — хмуро киваю я. Если на это прискорбное обстоятельство согласился Козырь — значит, и мне не с руки спорить. С Ютаку надо будет как-то жить.

Надеюсь — ни черта-то у него не выйдет!

Взгляд цепляется за стоящую у машины Викки. Она снова стоит, погруженная глубоко в себя, зябко кутается в пальто, прячась от ветра. Малышка моя… Сколько же я тебе еще должен…

— Захар, — вдруг повышая тон, окликает моего зама Эд, — а садитесь-ка ко мне, есть к вам пара вопросов.

— Какие еще вопросы?

Иногда Козырь ставит в тупик даже меня. У Максимовского же такое выражение лица, будто он припоминает — какой именно его косяк мог дойти до гендиректора. Впрочем, меня тоже одолевает легкий ступор.

Эд смотрит на меня как на идиота. Долго так смотрит. Так, что даже до меня доходит.

— Зря ты это, — тихо произношу я, снова касаясь взглядом нахохлившейся Викки.

Все равно это все бесполезно. Разве что выкроить лишние сорок минут в её компании. В её невыносимо желанной компании, когда каждый вздох превращается в добровольно принятый глоток кислоты.

И убрать одни лишние уши из двоих — это классный маневр, на самом деле, тому же Максимовскому я бы не рисковал подбрасывать такой пищи для ума, как моя личная жизнь.

— На работе ты должен быть в форме, — бесстрастно отрезает Эд, — и она кстати тоже.

На самом деле — будь наша история попроще, я бы воспользовался этой оказией, чтобы поговорить с Викки. Уболтать её… На что-нибудь.

Но условия у нас другие.

Поэтому первые десять минут мы едем в тишине все на том же заднем сиденье рафармовского служебного джипа. И ехали бы и дальше, только Вика заговаривает со мной сама. Точнее — задает вопрос.

— Ты и вправду разбежался со своей… Кристиной?

В первую секунду я не особенно и понимаю, что этот вопрос действительно правильно мной расслышан. А эта дивная многозначительная пауза, во время которой становится понятно, что Викки точно сглотнула какой-то неприятный эпитет в адрес моей бывшей невесты.

Неожиданность этого вопроса дает мне повод повернуться к Викки — до того я очень старательно этого избегал. Не хотелось смущать её еще сильнее, я и так совсем потерял берега в ресторане, возвращаться на землю пришлось в принудительном порядке.

Как хорошо, что есть этот повод — полюбоваться на красивый, чувственный профиль. Пусть снова сводит все нутро голодной жаждой, можно перетерпеть, но Викки стоит всякой секунды этого любования. Пусть даже она сейчас и предпочла бы мою компанию чьей угодно.

— Да, мы разошлись, — спокойно киваю я. Хоть и не особенно мне хотелось поднимать эту тему до того, как Крис сама объявит о нашем разрыве — в конце концов, такой был уговор, но сейчас смысла отрицать я не вижу.

— Почему ты сразу мне не сказал? — сухо уточняет Викки и так выразительно прожигает взглядом спинку водительского кресла, будто хочет прожечь дыру в обивке. — Я ведь три раза тебя к невесте посылала.

Я пожимаю плечами, не особенно находясь со словами.

Сложно на самом деле найти моему молчанию объяснение. Мой слух будто смазывал слово «невеста» из уст Викки. Кристина уже не имела значения. Все что мне нужно было от Лемешевой — чтобы она как можно быстрее обнародовала наш с ней разрыв. А там… Там Викки узнала бы сама.

А еще — я не уверен, что она бы мне поверила, озвучь я информацию о разрыве сам. У Эда лимит доверия оказался выше.

— И почему же вы разошлись? — Викки ехидно кривит свои красивые губы, снова заставляя сухость шевельнуться у меня на языке. — Такое сокровище. В рот тебе смотрит. Папа и мама, поди, приличнее учительницы из люберецкой школы. И вообще… Куда ни плюнь — одни достоинства. Пусть и не все те достоинства её родные…

Этого просто не может быть!

Не может быть, чтобы она говорила о моей бывшей с такой… Горечью? Ревностью!

Другой вопрос — почему она об этом спрашивает…

— Вик…

— Нет, не отвечай, — огрызается Викки, с досадой кусая губы, — слишком много подробностей твоей личной жизни на меня выливается. Слишком многое мне мешает в моей работе. Сделай уже с этим что-нибудь, Ветров…

Снова и снова, раз за разом, он клеймит меня моей фамилией, будто вытягивает ремнем по больному месту. Лишь один раз сегодня я услышал от неё «Яр». Только один… И как бы хотел услышать снова…



Значит, спохватилась, что выдала лищку информации — и тут же придумала отмазку?

Заметь я это до того, как узнал про то, что её подставили в моих глазах, я бы этим немедленно злоупотребил. Придвинулся бы ближе, переложил бы ладонь на колено, посмотрел бы, как меняется выражение её лица. Отметил бы самые маленькие зачатки волнения, спрятанные за возмущением. Если бы…

Я и так сижу слишком близко к Вике — в этот раз я двинулся ближе к середине кресла, и вместо колена — осторожно касаюсь кончиками пальцев опущенной на темную кожу кресла маленькой ладошки Викки. Уже от этого хочется перестать дышать.

— Просто она — не то, что мне нужно, — негромко отвечаю я на вопрос Вики, — я это понял и больше не отнимаю её время.

Крис сразу была не тем, я это знал и принимал. Просто убеждал себя в том, что нужно мне абсолютно не то, что хочется. И с тех пор, как я понял, что подобные убеждения построены на одной только лжи, привнесенной в мою жизнь — вести с собой дальнейшую агитационную работу "за Кристину Лемешеву" не нашлось никаких ресурсов.

— С ума сойти, кто же пройдет твой кастинг, если не она? — саркастично усмехается Викки.

— Ты ведь знаешь ответ на этот вопрос, — не удерживаюсь я от тяжелого вздоха.

Все это — по-прежнему пустое и бессмысленное.

Вика коротко фыркает. Все так же ядовито, и все с той же глубокой горечью, в которую мне так сложно поверить.

— Ветров, мне уже не задуришь голову такими сомнительными комплиментами, — жестко чеканит моя запретная, — так что придержи их при себе, сэкономь для другой девочки для развлечений.

Вика так выделяет эти слова, что остро ощущается, насколько сильно она их ненавидит. Будто долгое время она повторяла их себе три раза в день, врезая в душу.

Мне ужасно хочется расспросить её подробнее, вытянуть, почему именно она сказала эти слова сейчас, почему вдруг она — и «девочка для развлечений»? Что это? Её фантазии на тему того, почему я от неё ушел?

Жаль только, что водитель все-таки мешает. Я не хочу выставлять уязвимости Викки перед кем бы то ни было.

Ох, малышка… Такая искренняя, такая страстная, с такой экспрессией — и совсем юная, когда я её… Бросил. Будем смотреть правде в глаза — все было именно так.

Сколько всего она могла придумать в объяснение…

Господи, какой же я был идиот — не устану себе повторять.

— Ты позволишь тебя сегодня отвезти домой? — негромко и мирно спрашиваю я, припоминая, что раз нет Ольшанского — значит, некому и доставлять Викки с работы. — Обсудим эти выходные и встречу с Машей…

Хотя бы их…

Викки молчит.

Очень долго молчит, я уже даже начинаю представлять, насколько изощренный посыл она для меня сочинила. Не согласится. С чего бы ей соглашаться?

— Хорошо, — положительный ответ даже застает меня врасплох. Я снова вглядываюсь в её лицо, чтобы увидеть, как истаивает на нем краткое мучительное недовольство. Будто она сама не хочет соглашаться, но губы и язык её взяли и предали.

— Но только для урегулирования встречи, — тут же добавляет Вика, будто спасаясь за этим, как за своей причиной.

— Только для этого, конечно, — торопливо киваю я, будто имея надежды, что мне хоть кто-то поверит. Мне и без того слишком повезло.



41. Последний потерянный шанс

Остаток поездки проходит в мертвой тишине. Я боюсь спугнуть Викки, будто бы она не разрешила довезти себя до дома, а дала шанс моей одержимости ею.

Она же…

Она просто молчит. Будто этим коротким разговором вымоталась насмерть. И в том же молчании она вылезает, снова игнорируя предложенную ей руку, уходит в свой отдел на нашем этаже.

Хватит с меня побед — это явственно читается в её упрямых глазах. И тех что есть — гораздо больше, чем я заслуживаю.

Нет никакого вопроса в том — поверила ли она мне. Не поверила. Наверное, я слишком поддался эмоциям…

Викки, Викки, Викки…

Будь моя воля — я бы не встал с колен так быстро. Я бы каялся тебе гораздо дольше, лелея невозможные надежды и карая себя за них.

У меня будет еще на это время.

Я надеюсь, что его будет как можно больше. Чтобы я смог обеспечить Викки все необходимые тылы.

Захар приезжает с Козырем на полчаса позже меня и является ко мне загруженным — все-таки Эд не стал ронять своего лица и действительно вытянул Максимовскому мозг мелкими рабочими вопросами.

Остаток дня проходит продуктивно, но мучительно долго. Я жду.

Жду.

Жду!

Когда уже, наконец, появится возможность выйти из кабинета, пройти небольшой холл, разделяющий юридический отдел с переводческим и постучать костяшками пальцев в стеклянную дверь её кабинета?

У времени оказывается совершенно неисчерпаемый запас растяжимости, и каждые четверть часа рабочего дня кажутся одной маленькой вечностью. В каждую из которых я жду одной короткой СМС.

«Я передумала», — больше и не нужно, чтобы снова двинуть мне в поддых.

Я очень заслуживаю этого сообщения, но я его не получаю. Ни в 15–30, ни в 16–45, ни в 17–52…

Ну, наконец-то можно!

Обычно я редко ухожу минуту в минуту с концом рабочего дня — либо уезжаю раньше, решать деловые вопросы, либо уезжаю позже. Когда на двадцать минут, когда на час — вопросы иногда требуют…

Сегодня я выхожу из своего кабинета ровно через минуту после окончания рабочего дня. И буквально заставляю себя не спешить. Хорош я буду, если явлюсь к Викки взбудораженным и запыхавшимся после короткой пробежки между отделами…

Хотя азарт и предвкушение в крови шумят, требуют именно этого мальчишества.

В какой-то момент я замечаю, что меня провожают какими-то непривычными взглядами. Не такими как обычно. Причем почему-то только женщины. Вот в их мимике превалирует острая неприязнь, которую они даже не особенно стараются скрывать.

Моя секретарша. Подчиненные из моего отдела. Переводчицы — из переводческого…

Меня не особенно занимают их мнения, тем более, что Крис, судя по всему, поведала им о нашем расставании — и если она, как мы и договаривались, свалила на меня всех собак, доброжелательных взглядов я и не ждал.

И все-таки, что-то не так! Только останавливаться и допрашивать хоть одну из бегающих мимо дамочек мне не хочется — любая лишняя секунда кажется растратой времени.

А вдруг Викки за это время возьмет и уйдет домой?

И все-таки я опаздываю…

Перед её кабинетом я останавливаюсь, недоверчиво глядя сквозь стеклянную стену.

Нет, Викки не ушла, она здесь.

А еще — здесь находится Кристина. Сидит напротив моей бывшей жены и что-то неторопливо ей разъясняет. А Викки — бледная как смерть, со стопкой каких-то бумажек в руках…

Нет, эта курица, кажется, совсем не понимает, куда ей соваться не стоит. Инстинкт самосохранения отсутствует напрочь. Я ведь ей говорил, чтобы она оставила Вику в покое!

К стеклянной двери я даже не шагаю, я к ней бросаюсь.

— Какого черта ты тут забыла? — рычу, примерно прикидывая, что такого она могла навешать на уши Вике, что она выглядит вот так.

Кристина же… Невозмутимо откидывает светлые волосы за плечо и скрестив руки на груди надменно смотрит на меня.

— У вас нет права разговаривать со мной в подобном тоне, — надменно сообщает она, — и я здесь для того, чтобы ваши мерзкие намеренья перестали быть тайной.

Мои мерзкие… Что?

Я перевожу взгляд на Вику, на листки в её руке… В дрожащей руке…

Никогда в жизни я её такой не видел… А ведь это она еще не поднимает на меня глаз.

— Я не буду вам мешать, Вика, — с выражением лица истинной леди чеканит Крис, поднимаясь со стула, и демонстративно огибая меня за несколько шагов, — самое главное вы теперь знаете и обмануть себя не дадите. Нам с вами делить нечего!

Лицемерная дрянь — уходит с такой удовлетворенной улыбкой на губах, что яснее некуда — она просто счастлива.

Осталось только понять, что именно она сделала.

Я остаюсь наедине с Викки — такой неожиданно устрашающей на вид, что мороз продирает насквозь. И это ощущение — когда притяжение становится только сильнее, когда хочется сделать что угодно, лишь бы это лицо вновь ожило, а эти губы — хотя бы еле-еле улыбнулись…

Коснуться бы сжимающихся пальцев, заглянуть в эти мертвые глаза, принять все положенное сполна…

Только все это так и останется голодным желанием. Я чувствую: Викки мне не позволит ничего сейчас. Отдернется, только потянись к ней.

Вика все еще молчит. Молчит и не смотрит на меня. Да что вообще случилось-то?

— Викки, что она тебе наплела? — осторожно спрашиваю я, пытаясь осознать масштабы катастрофы и примерные границы залегания проблем.

Что бы это ни было — я в любом случае должен смочь оправдаться. Уж неужели если выбирать между моим словом и словом Кристины — Вика выберет Лемешеву? Она ведь её тоже на дух не переносит.

— Плетешь тут только ты, Ветров… — я слышу в голосе Викки первый гром лютого тайфуна. Смертоносного. — А она… Она всего лишь сказала мне правду.

Мне требуется ровно три секунды, чтобы до меня дошло, какую именно «правду» Кристина могла сообщить. Ту, что я сам ей дал, потому что считал правильным обговорить это сразу. У меня ведь не было ни единой мысли, что я передумаю, что Вика окажется не такой, какой я о ней думаю, что и Кристине я дам от ворот поворот…

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

А она — решила воспользоваться. Действительно, какой отличный повод уйти от жениха — если он намерен привести домой чужую для тебя девчонку…

Господи, и чем я думал?

Я опускаю взгляд на лист бумаги в пальцах Вики.

Так и есть.

Мой иск. Я доставал его в квартире Кристины в чертово воскресенье — и даже на некоторое время оставлял без присмотра. И первый его лист оказалось легко снять на телефон… И распечатать.

Какая все-таки продуманная стерва…

Вряд ли она ожидала разрыва помолвки, но точно собиралась использовать этот компромат по назначению — она ведь не очень обрадовалась моей идее.

А сейчас — она еще и выглядит этакой благородной кобылицей в белом пальто.

— Вик… — тихо начинаю я, и запинаюсь. Что тут скажешь? Что это не мое? Что это подделка? Да тут даже подпись моя — размашистая, витиеватая, которую сложно взять и скопировать. Да — подделать можно. Но не так уж просто… И за вечер не состряпаешь.

— Значит, хочешь забрать у меня мою дочь, да, Ветров? — Вика все так же смотрит мимо, будто и не со мной разговаривая, а с урной для бумаг.

— Хотел, — автоматически поправляю я, и это — именно то, чего делать не стоило.

А может — и стоило…

Все равно соврать ей сейчас я бы просто не смог.

И так слишком во многом виновен, чтобы еще и усугублять свою вину. Хотел. И по всей видимости, судьба очень хочет, чтобы я за это желание ответил…

— Только «хотел», значит, — сжав в кулаке бумажку с копией иска, произносит Вика, — что ж, это в корне меняет дело. И я тебе, конечно, верю… Как же иначе?

Я не думал, что мне будет так страшно. Только от того, что моя бывшая жена будет сидеть в трех шагах от меня, бледная и разъяренная, не поднимающая взгляда — возможно, потому, что именно от него меня и хватит инфаркт. Но сейчас мне — именно так.

— Вик, может, ты позволишь мне объяснить?

Я спрашиваю это без особенной надежды. И соответственно своим ожиданиям получаю едва заметное отрицательное покачивание головой. Правильно… Я бы тоже не позволил.

— Тебе было мало, что ты лишил меня будущего, да? — в каждом слове Вики концентрированная боль, такая — что уже сейчас хочется найти пистолет и застрелиться, чтобы избавить мир от такой конченой сволочи как я. — Ты решил отнять у меня и Маруську? Ты всегда хочешь забрать все одному себе, и никак иначе?

И все-таки как же проще было бы, если бы она сейчас меня ударила, сорвалась, чем-нибудь швырнула. Нет. Она даже не плачет — ни единой слезинки нет на бледных щеках, хотя глаза и красные.

— Что ж, по-хорошему мы не нашли общего языка, — Вика встает, и я наконец-то вижу её взгляд — ледяной, промораживающий насквозь и глядящий сквозь меня, будто я — несущественная деталь в картине мира, — значит, мы с тобой будем только по-плохому, Ветров.

Я даже не успеваю прикинуть, о чем это она… Достаточно уже того, что это ни разу не шутка.

Вика уходит.

Так же как и Кристина — огибая меня по дуге. Шарахнувшись как от прокаженного, когда я пытаюсь к ней потянуться, чтобы задержать.

Мне не остается ничего.

Ни-че-го. Абсолютно!

Никуда она со мной не поедет. Ничего уже не будет обсуждать.

И как все это исправить? Вот это все, вместе с тем, что я уже сделал?

Господи, вот умею же я натворить…

Конец

Content

Шэй Джина Мой бывший бывший

Мой бывший бывший Джина Шэй Цикл: Чувства без тормозов

1. Золушка vs Принц

2. Самый главный враг

3. На подступах к новым высотам

4. Собеседование

5. Стеклянный потолок

6. В трех шагах от правды

7. Фортуна обещает потепление

8. Вкус сумасшествия

9. Не все коту масленица

10. Рано или поздно, так или иначе

11. Маленькие шаги к большой цели

12. Вспомнишь заразу — появится сразу

13. Желаемое и получаемое

14. Своя душа — потемки

15. Щепотка приключений в маленьком офисе

16. Каждому — по делам его

17. Испорченный аппетит и скандал в придачу

18. Три попытки для пытки

19. Как оса, лезет в глаза

20. Ни минуты покоя

21. Пусти козу в огород…

22. Дурману полная чаша

23. Забота, забота, перейди на субботу

24. Преступление без срока давности

25. Не те слова, не те решенья

26. Последствия военных действий

27. Два врага в одной банке

28. Война — болезнь, и оба мы — больные

29. Лучше поздно, чем никогда

30. Прозрения всегда запаздывают

31. Понедельник — день тяжелый

32. Изыди, бес, не береди мне душу

33. Откровенность за откровенность

34. Это сложное дело — союз

35. Серьезный разговор

36. Мысли не о том

37. Войны без расписания

38. Игра с неизвестными правилами

39. Наедине с врагом

40. Чужие поражения, неожиданные победы

41. Последний потерянный шанс