Лариса Шкатула

Жизнь под маской

Глава первая

Венчалась Катерина с Чёрным Пашой, в миру Дмитрием Гапоненко, солнечным июльским днем в небольшой церквушке на Тамани.

Невеста выглядела по-довоенному роскошно: платье из дорогого шелка, фата – белое облако вокруг темных вьющихся волос, на шее колье – состояние! А что грустна молодая, так многие невесты грустят, хотя такой красавице грех печалиться! Сама хороша, и идёт не за старика или урода колченогого. Жених – ей под стать! Стройный, чернявый, глаз орлиный; костью не широк, но сила чувствуется – чуть повернулся, мышцы под пиджаком забурились. Богатый, видать! Золотая серьга в ухе, на руке перстень массивный, золотой…

Так шептались немногочисленные прихожане, зашедшие поглазеть на странную свадьбу. Не то чтобы уж совсем необычную – до войны и побогаче видели, – но теперь люди от такого отвыкли, вот и дивятся…

Дружки у жениха тоже вызывали интерес: кто такие, откуда? Одеты небедно, а всё будто вразнобой. Будто наспех похватали кто что, да и напялили на себя. Плечами украдкой поводят – непривычно им, может, в такой одежде? А тот, что постарше, ещё и рожей на каторжника смахивает, так и зыркает по сторонам, словно не в церкви, а на большой дороге…

Ещё к этой компании парнишка не подходил. Тот, что норовил к невесте поближе держаться. Видно, брат. Невеста нет-нет, да и взглянет на него, а он ровно старше её, а не пацан сопливый. Похлопывает её по плечу: мол, не бойся, я с тобой!

А был это Алька. Юный цирковой акробат Арнольд Аренский, которого они с Катериной договорились выдавать за младшего брата. Но за два месяца жизни в лагере Чёрного Паши, а потом и в дороге – опять в дороге! – они так привыкли держаться друг друга, что и впрямь стали родными.

Контрабандист Батя добился-таки своего: уговорил атамана снарядить отряд на поиски месторождения алмазов, которые тайком от правительства разрабатывала где-то в горах секта духоборов, добывая средства на самое широкое распространение своей религии.

Чёрный Паша долго не соглашался идти неизвестно куда, но точно известно – в осиное гнездо каких-то сектантов.

– Что за духоборы?!  кричал он. – Даже точно не знаешь, кто они такие? Бабник рассказывал, будто это солнцепоклонники, а Синбат вроде от Флинта слышал, что они называют себя – слуги Арала.

– Вот видишь, дыма без огня не бывает! Значит, есть они на самом деле, а как себя называют – нам один черт! Ты лучше на алмазы взгляни! На них не то что лодку – флотилию купить можно.

Разговор о лодке возник у них не случайно: отправленная в Стамбул с товаром фелюга сгинула в море. Вроде уже турки рассказывали, что за сопротивление команды военным – то ли немцам, то ли англичанам, пытавшимся остановить лодку, – её экипаж был расстрелян в упор. Только двух женщин-пленниц на борт подняли…

Жалко было, конечно, ребят, но Чёрный Паша порадовался, что сгинул с ними и ненавистный ему хахаль Катерины, из-за которого у них никак не налаживалась жизнь.

Первая большая любовь Чёрного Паши всё больше затягивала его в свой омут. Если говорить откровенно, ему вовсе не нужны были эти стекляшки! У него уже сейчас имелось достаточно, чтобы безбедно прожить с Катериной всю оставшуюся жизнь. Он никогда не был жадным, но раньше, когда богатство само плыло ему в руки, грех было не брать. Теперь же в жизни у него было нечто куда важнее любого богатства…

Чёрный Паша согласился на уговоры Бати в надежде, что Катю это отвлечёт, заставит забыть о том… бывшем. И она наконец перестанет сопротивляться и откроет для него свою душу! Вот как, волк заговорил о душе? Или это вовсе не его шкура?

Никому не удавалось переубедить Батю в том, что Ян не знает место, где цветные алмазы добывают. Вот почему хлопец не хочет об этом говорить, вопрос!

– Не знаю я! – тщетно твердил ему тот. – Сам случайно нашёл, в детскую куклу были зашиты.

Но кто из посторонних стал бы искать что-нибудь… в детской кукле?! Тем более, он сам рассказывает, слуги Арала переворошили у убитых ими все вещи!

– Хорошо, где ты нашёл этих убитых? Вот карта, покажи!

– Да не разбираюсь я в картах! – отталкивал его руку Ян, всерьёз начиная злиться. – У кого бы я спросил, как это место называется? Лес и лес! Шли с Марго куда глаза глядят…

– Везёт же дуракам! – сплёвывал Батя.

– Отстань от него, Батя, – вмешивался Чёрный Паша. – Не понимаешь, какая опасная у тебя затея? Мы с тобой всякое видели, да и сами не ангелы, но чтобы вот так: оставить за собой двенадцать трупов, и даже грудного младенца не пожалеть!.. Может, на них надо дивизию снаряжать?

– Не думаю, что ты боишься, – упрямо твердил Батя. – И вряд ли они такие уж страшные! Оружие в руки не берут – грех. Для таких дел, говорят, из самой Индии какой-то редкий яд привозят. Это как бы гневные слезы ихнего бога. Убивает в один момент! А перед смертью человека такое блаженство охватывает! Мол, радость от встречи с богом. Так что убийство они вовсе убийством не считают. Всего лишь наказание за непослушание…

– Чёрт побери, Батя, рассказываешь какие-то сказки, а я, дурак, тебя слушаю. Ну подумай, если они никого не оставляют в живых, то откуда о них такие подробности известны?

Похоже, у любителя алмазов был на всё готов ответ:

– А случилось так, что двоих человек посылали в Индию за слезой Арала. Один – самый что ни на есть преданный сектант, а другой – обычный человек, рудознатец; он раньше на прииске работал, так его сектанты выкрали и к себе увезли. А по тем местам, где они шли, чума свирепствовала. Мор людей как косой косил! Сектант и заразился. А мужик обрадовался и – дай бог ноги! Бежал без оглядки до самого Екатеринодара – там у него сестра жила. Недолго, правда, задержался, чтобы слуг Арала на неё не наводить, и дальше побежал. Больше она ничего о нём не слышала. А мы с нею соседями были, вот она и поделилась…

– Хорошо, допустим. Теперь объясни, как можно убить двенадцать человек, чтобы никто не проснулся и за оружие не схватился? Ведь они нападения ждали… Может, в погоню за беглецами целый отряд отправляют?

– Всего трех человек. У каждого – пузырёк с ядом, и в нём золотая игла. Все, что сектанты зарабатывают, принадлежит богу Аралу, потому тот, кто на эту собственность покушается, должен умереть!.. Слуг Арала, богатства ихнего бога охраняющих, с детства учат бесшумно передвигаться. Так к тебе подкрадётся – сучок под ногой не треснет! Кольнул иглой и исчез. А ты и не заметил, как умер…

– Ну и пакость! Катя, ты слышишь? И он ещё предлагает нам идти в этот гадюшник!

– Нелюди они, – хмуро вымолвила Катерина, близко к сердцу принимавшая всякую несправедливость. – У них, видать, много горемык в неволе мается, раз для свободы жизни не жалеют! Если мы сможем из бесовского плена христианские души вызволить, думаю, нам зачтётся на том свете!

"Вот ведь как повернула! Чёрного Пашу в освободители готовит, – неприязненно подумал Батя, в очередной раз дивясь тому, что смогла сделать с таким кремень-мужиком, как атаман, слабая женщина… – Ну да какая разница, кто с какой целью отправится в этот путь? Конец – делу венец! Главное, что согласилась". Потому своё недовольство Батя спрятал глубоко на дно души…

Алька, который в последнее время больше слушал, чем говорил, наконец не выдержал собственного молчания. Его уязвляла строгость Чёрного Паши, который не терпел панибратства и не делал исключения даже для брата своей любимой. Атаман считал: младшие должны помалкивать, а если и говорить, то лишь тогда, когда старшие их об этом попросят. Но Алька всё же встрял:

– Думаю, если мы этих христиан на свободу отпустим, нас вполне могут в святые записать…

Ну и выдал! Чёрный Паша как раз из глечика молоко пил – чуть не подавился: ещё один рыцарь.

С насиженного места в азовских плавнях всё-таки стронулись. Команду собрали небольшую – Батя считал, что большой отряд будет вызывать подозрение у всяких воюющих сторон, война-то продолжалась! – а заодно и попытки с их стороны пустить подозрительных в расход.

Чёрный Паша, как атаман, само собой разумеется, возглавлял экспедицию. Против Катерины Батя в любом другом случае стал бы возражать – с женщиной в походе лишняя морока, – но не посмел. Да она и оказалась проворной, работящей, хорошо готовила и вскоре стала по-своему незаменимой.

Алька пользовался особой симпатией Бати: малец вел себя куда мужественней многих взрослых – не ныл от усталости, был сообразительный, всегда трудился рядом со взрослыми и умел так хорошо упаковывать вещи в дорогу, что к нему за консультацией обращался даже сам Чёрный Паша. Алька с полуслова понимал охотничьи премудрости, которым в свободное время учил его старый следопыт, а потом стал даже таскать Батю на свои "разминки".

– Отец говорил, что без физических упражнений мышцы теряют упругость, а кровь застаивается, природа создала человека для движения, – говорил Алька, заставляя заниматься зарядкой и своего старшего товарища.

Батя потихоньку втянулся. Он поднимал руками огромные валуны; если их не было – крутил над головою тяжелые лесные валежины; стоял, боясь пошевелиться, когда Алька вскакивал ему на плечи, и даже пытался держать юного акробата в стойке на вытянутых руках. У Бати никогда не было своих детей…

Яна взяли с собой в поход, нимало не интересуясь, хочет ли он этого. Само собой разумелось, что иначе и быть не может. Пока он был единственным свидетелем существования духоборов и, по мнению Бати, единственным, кто мог привести к их логову. Если бы Батя только мог догадываться, насколько он был близок к истине!

Постоянные разговоры об алмазах, сектантах, золотых иглах с ядом не могли не разбудить воображение молодого ясновидящего. Однажды он долго смотрел на камни, и опять, как когда-то в замке, в голове его что-то щёлкнуло и возникла не видимая им прежде картина.

Высокая сырая пещера – по стенам кое-где стекали ручейки воды или блестели капли влаги – вела вглубь к мерцающему десятками свечей алтарю, на котором возвышалась огромная скульптура из гладкого белого камня. Бог Арал, догадался Ян.

Голову бога украшала золотая корона с расходящимися в разные стороны золотыми лучами, сплошь украшенная искрящимися цветными алмазами. У подножия скульптуры сгибались в поклонах люди в белых одеждах. Их было немного; гораздо меньше, чем людей, стоявших на коленях несколько поодаль. На этих одежды были серые, ветхие, лица – изможденные, с нездоровым блеском глаз. "Серые" стояли друг к другу неестественно близко, что объяснялось короткой цепью, которой они были скованы между собой. В открытых глазу многочисленных нишах за спиной бога были сложены несметные сокровища, зловеще поблёскивающие в неверном свете пещеры. Дальше Ян смотреть не захотел. Представить себе блага, которые сулили эти сокровища, он не мог, потому что просто о них не знал. Зрелище измученных, скованных людей тоже не радовало…

Следующим участником экспедиции был помощник капитана Флинта Синбат, по собственному выражению, временно списанный на берег за пьянку. Его судно – фелюга – из рейса не вернулось, и Синбат действительно остался не у дел. Никто, кроме самого капитана Флинта, не подозревал, что своим происхождением эта кличка обязана герою арабских сказок Синдбаду-мореходу, да его товарищи и не утруждали себя раздумьями на эту тему. Звали его, как слышали – Синбат. При необходимости говорили: "Позови Синбата!"

Поначалу ещё Алька приставал к моряку:

– А почему тебя так странно зовут – Синбат?

– Кто его разберет, Флинта, – пожимал тот плечами, – обзовёт кого, как приклеит! Сам-то он никакой не Флинт, Сашка Романов – мы с ним вместе у Костадинова работали, капитан такой в Одессе был; а как лодку купил, так себе Флинта и выдумал!

Синбат никак не хотел верить, что Флинта больше нет в живых.

– Что ему сделается, Сашке-то? – горячо доказывал он, заглядывая слушателю в глаза. – Он же сирота, а у сирот, сказывают, такой ангел-хранитель – куда другим!

Последнего участника похода все звали Аполлон. Это был невысокий жилистый мужичок лет тридцати, на первый взгляд без особых достоинств, за которые его можно было бы предпочесть другим.

– Что это его так кличут? – спросила Дмитрия Катерина.

– Уж как назвали! – почему-то сердито буркнул Черный Паша. – Мать была проституткой, что с неё взять?! Всё о богатом клиенте мечтала, вот и мальчишку не по-людски назвала! Умерла в нищете, да и Аполлон в детстве, небось, часто с голоду пух…

– Вряд ли ты взял его с собой из жалости, – предположила Катерина, уже немного разбиравшаяся в своем неугомонном возлюбленном.

Чёрный Паша хмыкнул – ему было приятно её участие.

– Этот парень – золото, он десятка других стоит! Веришь, в порту любое судно по гудку определял, слух прямо нечеловеческий. Ребята на спор пытались к нему спящему подкрасться – не удалось! А как он ножи метает, ты бы видела! За двадцать шагов попадает точно в горло.

Катерина содрогнулась.

– С таким душегубом жить-то рядом страшно!

– Аполлон – не душегуб. Он зазря мухи не тронет, но и себя в обиду не даст. В драке его здоровенные мужики побаивались: в кого вцепится, можно было только с мясом оторвать… Да и те, на которых мы идём, – не овечки безобидные. Вишь, чего выдумали: золотые иглы с ядом!

Катерина не сразу стала своей в команде алмазоискателей. Ей казалось, что товарищи Чёрного Паши презирают её, считают падшей женщиной. Но здоровая сельская натура и руки, не привыкшие оставаться без работы, взяли верх. Дело ей находилось всегда.

Первое время она ещё вздрагивала, когда поблизости оказывался Чёрный Паша: то ли он обращался к ней с вопросом, то ли просто трогал за руку. Потом привыкла. С каждым днём образ Герасима всё сильнее терял свою отчётливость, как ни пыталась Катерина за него ухватиться.

Она всё время сравнивала двух мужчин, и не всегда в пользу Герасима. Даже если его облик всплывал в памяти Катерины достаточно отчетливо, он всё равно имел руки Дмитрия, губы Дмитрия, и шептал тоже его слова… Она смутно подозревала, что с Герасимом всю жизнь была бы желанной, но не желающей…

И с тех пор, как Катерина стала принимать деятельное участие в дорожных сборах, у неё всё меньше времени оставалось на подобные размышления. Потом потянулась дорога, и когда наконец Чёрный Паша объявил, что завтра они венчаются, Катерина уже не прекословила.

Остановились они в небольшой, тихой станице, в стороне от военных дорог, и сняли на постой целое подворье, за которым в отсутствие хозяев присматривал дальний родственник.

В отличие от предыдущего путешествия Катерины, деньги на пропитание зарабатывать им не приходилось. Скорее, наоборот: теперь все ими встречаемые пытались что-то заработать на них – то ли продать, то ли предложить свои услуги. Так, посланный Чёрным Пашой на поиски Батя легко раздобыл и подвенечное платье, и фату… Нашлись желающие и помочь невесте одеться, и приготовить угощение гостям…

Нашлись и гости – станичный атаман с родственниками, любопытные соседи. Селяне, признаться, уже устали от войны, идущей по всей Кубанской области.

Каждая новая власть требовала от мирных жителей беспрекословного подчинения, забирала в свои войска молодых и сильных, подбирала всё, что по неосторожности осталось на виду, и была в глазах станичников глупа своей непредсказуемостью: по ошибке ли, по злому наговору завтра мог погибнуть любой из них! То ли дело свадьба… Отчего же не погулять, если есть возможность?!

Катерина с Алькой загодя договорились устроить на свадьбе небольшое представление. Альке сшили трико из старой тельняшки Черного Паши. К сожалению, указание атамана сжечь захваченное цирковое имущество контрабандисты выполнили дотошно – сожгли все! Чудом уцелел только черный ящик иллюзиониста, который Батя приспособил под инструменты. Катерина, увидев, отобрала его и до поры до времени упрятала: мало ли, вдруг понадобится?

Станичники не зря ждали от свадьбы развлечений. Просьба невесты достать гармонь всех приятно удивила, и какой-то быстроногий хлопец обернулся, доставил ей гармонь. Конечно, по-хорошему невесте бы мирно сидеть подле жениха и только подставлять губы для поцелуя. Но сейчас никто не возражал против нарушения свадебного этикета. И когда она взяла в руки гармонь, по рядам гостей пронесся радостный вздох: музыка будет!

Катерина заиграла медленный вальс, и на середину комнаты выскочил Алька. Его тело, с детства привыкшее к акробатике, словно застоявшийся жеребенок, радостно вырвалось на свободу и будто жило отдельно от хозяина. Он подпрыгивал вверх, крутился волчком, ходил на руках, садился на шпагат, а в конце выступления шепнул переживающему за своего любимца Бате:

– Замри!

И в несколько секунд оказался в стойке на его плечах. Батя замер и даже взмок от напряжения, пока Алька нахально использовал его плечи.

Чёрный Паша вместе с гостями хлопал в ладоши, а после Алькиного выступления вдруг спросил у Катерины:

– "Ничь яка мисячна" – играешь?

Та кивнула и заиграла, а жених – запел! Никто из гостей не удивился на Кубани любили и умели петь, – и стали подпевать потихоньку, чтобы не заглушить чудесный голос поющего. У Чёрного Паши оказался просто-таки чарующий баритон. И только Катерина была потрясена до глубины души, как если бы вдруг запело дерево у ворот, она и не заметила, как тоже стала подпевать, как деликатно смолкли гости – номер жениха и невесты! Песня закончилась, гости закричали "Горько!", и жених с невестой прильнули друг к другу; они оба вдруг поняли: сегодня их души наконец соединились!

Свадьбу отгуляли. На другой день путешественники стали собираться в дорогу. Станичники – то один, то другой – под разными предлогами заглядывали к ним во двор. Предлагали помощь, приставали с расспросами: кто они всё же такие, куда идут? Чёрный Паша и его товарищи на все вопросы отвечали скупо. Кто такие – обычные люди. Куда идут – к родственникам на Урал. Эти уклончивые ответы после их ухода породили в станице немало слухов. Рассказывали, что бандиты напали на цирк, всех артистов перебили, только брата с сестрой в живых оставили с условием, что она выйдет замуж за их атамана… Ходила и другая история. Вроде он увез её из хорошей семьи. Венчались без родительского благословения, а теперь бегут от её братьев, которых разгневанный отец отправил в погоню… Чего только не придумают глупые бабы!

Во время сборов в дорогу Ян старался держаться на заднем плане. Он не отлынивал от работы, выполнял все распоряжения и Бати, и Черного Паши, а сам все-таки попробовал разок-другой отлучиться – не хватятся ли? Один раз Батя отлучку заметил:

– Где был?

– Ходил к соседям договариваться насчет молока; говорят, у них – самое жирное.

Все знали, что атаман молоко любит, потому такой поступок Батю не удивил. Он даже не поинтересовался, посылал ли его кто-нибудь узнавать?

Между тем Ян твердо решил бежать. Он не хотел идти на Урал, ни вообще куда-нибудь на поиски солнцепоклонников – на что они ему сдались? Спасибо, насмотрелся: живых людей, точно скотину, на цепь сажают! От них на много верст воняет мертвечиной!

Батя с компанией собирался теперь на север, а Ян хотел идти совсем в другую сторону – в город Екатеринодар, куда поначалу хотела идти Ольга.. И там искать себе работу. Надо же на что-то жить! Лучше на деньги, заработанные своим трудом, а не на бандитские!

Ни к Катерине, ни к Альке Ян не успел привыкнуть, а потому особо теплых чувств к ним не испытывал; ничто его здесь не удерживало. Из разговоров контрабандистов он понял, что Марго везли продавать в гарем. И что лодка до порта не дошла.

Отправили её в рабство те самые люди, с которыми теперь ему надо было делить хлеб-соль в дальней дороге. Избави бог! Кстати, на этой самой лодке вместе с Марго погиб бывший возлюбленный Катерины – то ли рыбак, то ли матрос. А она живет с его погубителем. И даже замуж за него вышла! Коротка, оказывается, женская память!

Ян потихоньку вызнал, в каком направлении находится город Екатеринодар, и стал собираться в дорогу. Проще всего запастись продуктами можно было во время свадьбы. Тогда же Ян собирался и улизнуть, принимая во внимание любовь Бати к крепким напиткам. Но тот словно почуял что-то обезопасил себя, усадив Яна рядом, чтобы подозрительный хлопец всё время был на глазах.

Наутро Яна послали вместе с Аполлоном пригнать лошадь с повозкой, о цене на которую договорились загодя. Маленько ещё поторговались, и, спрятав деньги, старый казак хлопнул по крупу молодого меринка, прогоняя его со двора.

– Отдаю дёшево, да хоть не даром. Всё равно отберут, он как раз в силу входит! Конники Покровского уже поглядывали.

От Аполлона Ян бежать не решился – наслышан был о его способностях. Он мог бы использовать свою способность внушать другим приказы, напускать дурман на их рассудок, но что-то никак не мог собраться с мыслями. То ли ему не хватало злости, то ли страха. Он просто не хотел общества Чёрного Паши, и всё. Наверное, потому что впереди его ждала (не худшая ли?) неизвестность…

Участники экспедиции стали складывать вещи на повозку, и Ян пристроил свой узел с краю так, чтобы его в любую минуту можно было снять. Но возле телеги постоянно кто-то крутился, и возможности для побега никакой не было. Сама того не зная, выручила Яна Катерина. Она как раз вышла во двор и оглядела наполовину загруженную телегу.

– А идэ намэт? Дывытэсь, якы хмары, а колы – хлющ? Путь дальний…

Нет-нет, да начинала она говорить на родном украинском! Не было рядом её учителя Вадима Зацепина, чтобы напомнить: среди русских – только по-русски!

Батя согласно кивнул. Чем дольше он общался с Катериной, тем лучше понимал Чёрного Пашу – какая женщина! Ему самому такая не попалась.

Синбату велел принести из телеги кусок парусины, а сам Батя с Аполлоном и Алькой отправился мастерить каркас. Катерина вернулась в хату к Чёрному Паше, где он тоже что-то упаковывал. Словом, все оказались заняты работой и предоставили Яна самому себе, чем он немедленно воспользовался.

С околицы в сторону города вели две дороги. По какой из них идти в Екатеринодар? Ян рассудил: по самой наезженной.

Ян шёл по обочине дороги, и сердце его холодила тревога: успеет ли отойти на приличное расстояние, пока его не хватятся? А если хватятся станут ли высылать погоню? Ко всему прочему, ему совершенно не нравился окружающий пейзаж – куда ни взгляни, вокруг сплошная степь! А ты посреди как на ладони, виден со всех сторон. Куда прятаться? Ещё этот противный стук! Он опять оглянулся. Прямо по дороге пылила телега, запряженная парой лошадей.

Глава вторая

Ольга изо всех сил вцепилась в штурвал, хотя Флинт и говорил, что достаточно просто править: удерживать его по курсу норд-ост.

В другое время девушка пришла бы в восторг: слово-то какое! Оно пахло приключениями, романтикой дальних морей… Наяву было и само приключение молодой флибустьер с соответствующим именем и прекрасная пленница, хрупкая, нежная (закрыв глаза, можно было представить себе и это!), волей провидения спасенная от позорного рабства. Вдвоем в лодке посреди бушующего моря… Вот только сам флибустьер не подходил на роль благородного героя, море не было бушующим, а прекрасная героиня с прибинтованным к бедру браунингом вовсе не чувствовала себя слабой и беззащитной. К тому же, судя по стрелке компаса, держала направление, как бывалый моряк.

Флинт никак не хотел отдавать ей управление фелюгой, но, простояв на холодном ветру четыре часа, он почувствовал такой озноб, что и сейчас, лежа на носу под парусиной, дрожал и выстукивал зубами, как кастаньетами. Ольга не выдержала: закрепила руль, как он ей показывал, и стала поспешно развязывать узел с теплыми вещами, переданный ей заботливыми французскими моряками. Не обращая внимания на протесты Флинта, она укрыла его двумя шерстяными одеялами и заставила хлебнуть пару глотков из фляжки доктора.

Она, между прочим, отметила его отвращение к спирту, хотя такой грубый и беспринципный тип должен был бы любить крепкие напитки.

– Это спирт! – военный эскулап-француз, как и весь экипаж, не остался равнодушным к спасенной русской красавице и старался ей хоть чем-нибудь помочь. – Как это "не надо"? Девочка, у вас на руках раненый! Мало ли: рана откроется, замёрзнет, простудится. После ранения он сильно ослаб. Берите, не сомневайтесь, ещё вспомните старого доктора!

Он был прав: Ольга отказывалась сгоряча. Хоть Флинт от неожиданности и закашлялся, но дрожать перестал, даже на лице появился румянец. Но ни теплоты, ни простого дружеского участия между ними так и не появилось. Капитан-работорговец принял от Ольги необходимую помощь как должное. Только буркнул:

– Руль!

Ольга безропотно отошла. В отличие от Флинта, ей было не холодно. Офицерский прорезиненный плащ с капюшоном надежно защищал её от пронизывающего морского ветра, а толстый водолазный свитер хранил тепло. Возможно, со стороны её фигура в этом облачении казалась бесформенной, но сей факт настроения девушке не портил. Она нахлобучила поглубже козырек капюшона и даже замурлыкала что-то маршевое: бум-бум-бумбурум, бумбум-бумбурум!.. Вот только раздражение против Флинта не проходило. Она, можно сказать, спасла его от гильотины и вот благодарность! Каторжник! Агнию, видите ли, любил! Давно умершую. Кажется, он даже огорчился, что возлюбленная умерла, а не вышла замуж за другого, – не оказалась предательницей! Как же, цель всей его жизни – мстить женщинам – теряла смысл…

Интересно, есть ли у него хоть какое-то понятие о чести, долге, любви к Родине? Как он различает плохое и хорошее? Только как то, что хорошо или плохо для него самого? А если он нападёт на неё, спящую? Господи, кому она доверилась?!

Сменив в очередной раз Флинта у руля, Ольга с удивлением обнаружила, что он не улегся на свое "спальное" место, а стал для чего-то натягивать поперек лодки парусину.

– Что вы делаете? – спросила она.

– Готовлю вам отдельную каюту. Ведь аристократка не станет спать рядом с грязным работорговцем? И вы наверняка захотите заняться собственным туалетом без посторонних глаз.

Больше он ничего не сказал и по-прежнему отделывался в общении с нею лишь однозначными фразами. Лишь однажды разразился целой речью, когда поинтересовался, куда они идут.

– Как я понимаю, вы спасли меня от французского правосудия, чтобы в обмен на свободу я доставил вас домой. Куда?

– Мы возвращаемся назад, – сказала Ольга, не глядя на него.

– И куда это – назад?

– Назад, к вашему Чёрному Паше! К вашему хозяину, которому вы прислуживаете! В его грязную нору, где он прячет свои жертвы! – выкрикивала Ольга в лицо Флинту.

– У меня нет хозяина, – хладнокровно отпарировал он, по-прежнему глядя на море, будто девушка и не существовала вовсе. – Я – сам себе хозяин.

Он бесцеремонно оглядел её и усмехнулся.

– Небось, кажетесь себе героиней? Эдаким Спартаком в юбке? Восстание рабов, ха-ха! Что вы забыли в лагере Чёрного Паши?

– Там остались мои друзья.

– Какое романтическое благородство! Умеете представлять, ничего не скажешь! Я, когда вас впервые увидел, тоже чуть было на удочку не попался: так вы казались непохожей на других! Но прав был Шекспир: "Когда чертям чернейший нужен грех, они сперва нам шлют небесный образ…"

– Да что я вам плохого сделала?!

– Вы – такая же, как все женщины, подлые и гнусные создания… Кто вам рассказал о моей любви к Агнии? Кто дал вам право так жестоко шутить надо мной? Сообщить о её мнимой смерти… Вы видели её могилу?

– Я? Нет… – растерялась Ольга. – Я просто знаю… Знаю, и всё!

– Откуда? Я мог бы ещё поверить в предчувствия близкого человека. Но постороннего?! Вы лжёте!

Ольга не нашлась, что ответить. "Действительно, откуда ко мне вдруг пришла мысль об Агнии? – попыталась разобраться она в происшедшем. Я посмотрела на Флинта и подумала: что с ним такое случилось? И я увидела вначале их двоих – влюбленных и счастливых, а потом её, лежащую в гробу, и чей-то шёпот: "Умерла от скарлатины". Ну как это объяснить ему? Любой нормальный человек на его месте заподозрил бы неладное. Знала Агнию? Не знала. Видела могилу? Не видела".

Княжной овладело глубокое уныние: ну что она такая невезучая?! Такая к жизни неприспособленная! Дядю – единственного близкого человека – потеряла. Замужем побыла всего один час. Казалось бы, чудесный дар в себе открыла: предвидеть будущее, заглядывать в прошлое. А что это дало людям, кроме неприятностей? Гельмуту предсказала смерть, Флинту – могилу любимой… Она забралась с ногами на скамью в корме лодки. Кругом вода, ветер, волны, опасность, а там, на дне, тихо, спокойно. Перегнись через борт – несколько мгновений, – и всё кончится!

У неё закружилась голова. Показалось, в воде что-то мелькнуло. Оттуда, из самой глубины моря, будто что-то поднималось. И вот вначале смутный, а потом всё более отчетливый возник крест над чьей-то могилой.

– Флинт, идите сюда! – крикнула она, и моряк, закрепив руль, не спеша подошел.

– Посмотрите на воду, – шепотом сказала Ольга.

Флинт хмыкнул и повернулся было, чтобы отойти, но она схватила его за руку.

– Подождите, вы же сами спрашивали… Про могилу Агнии… Смотрите!

– Но я ничего не вижу!

– А вы не спешите. Вспомните Агнию, какая она была. Думайте и смотрите на воду. Видите, белый крест над могилой? Какая-то надпись и ниже – год смерти…

– Агния Мелешко, – прошептал Флинт. – Тысяча девятьсот семнадцатый год… Значит, это правда!

Флинт покачнулся и вдруг сполз вниз, уткнувшись Ольге в колени. Плечи его затряслись от рыданий. Сердце девушки дрогнуло от жалости к его горю. Она гладила его по голове, а он целовал её руки и что-то бормотал…

Она не сразу заметила, как стали сухи и горячи его поцелуи, как всё крепче обнимали сильные цепкие его пальцы; как Флинт поднялся с колен и вдруг поцеловал Ольгу в губы коротким жгучим поцелуем.

– Агния!

Девушка с силой оттолкнула его от себя.

– Успокойся, Флинт, я не Агния. Агния умерла.

Он резко отшатнулся и недоуменно провел рукой по глазам.

– Что это со мной было? Я словно заглянул в бездонную пропасть…

– Вы обвинили меня в нечестности и даже в подлости. Я не смогла бы по-другому объяснить вам, откуда узнала про могилу Агнии. Просто увидела, и всё!

Флинт вернулся на своё место у руля, но это уже был другой человек. Как если бы вдруг с него содрали ухмыляющуюся, презрительную маску, под которой оказалось нормальное человеческое лицо. Он долго молчал, а потом повернулся к Ольге.

– Как вы это сделали? Вы что – ведьма?

– Наверное… Немножко. По крайней мере, мою прабабушку так называли.

– Странно, раньше я считал, будто все ведьмы – седые, сгорбленные старухи.

– Вы не правы, моя прабабушка была красавицей.

– Можно подумать, вы её видели!

– Остался портрет. И семейная легенда… Несомненно, была красавицей. Иначе, думаю, её бы не увезли из-под венца!

– Везет аристократам! Всегда у них есть что-нибудь этакое: замок, легенды, привидения – не то что у простых смертных!

– Откуда вы знаете, что я – аристократка?

– Просто знаю, и всё! – передразнил он Ольгу и добавил уже обычным тоном. – Документик имеется!

– Мой диплом? Он не сохранился.

– Отнюдь! – капитан явно над ней посмеивался. – Видно, вы – совсем слабенькая ведьма, если даже не почувствовали, что он – рядом!

Флинт приподнял одну из досок обшивки фелюги и передал Ольге… её диплом.

– Вы… сохранили его для меня, – начала она растроганно и тут же осеклась. – С таким документом я становилась дороже?

– Конечно, ведь не у каждого султана есть дипломированная наложница!

– Негодяй!

– Наконец-то опять всё стало на свои места… А я только собрался просить вас рассказать о прабабке-ведьме, такая жалость!

– И не подумаю!

Ольга прямо кипела от возмущения. Она заскочила в свою "каюту" и с треском задёрнула полог. Вылила из кружки на ладонь немного воды, чтобы обмыть разгорячённое лицо. Этот странный человек, с которым столкнула её судьба при столь неблаговидных для него обстоятельствах, всего за сутки сумел так позаботиться о ней, что девушка почти не ощущала неудобств совместного проживания. Взять хотя бы пресную воду – это Флинт настоял, чтобы Ольга пользовалась ею для умывания. Мол, он привык к морской воде, а её нежная кожа такого не выдержит. Её ложе было приподнято над днищем лодки и накрыто сверху парусиновым навесом, так что брызги волн не мешали ей спать. Сам же капитан на ночь просто завернулся в одеяло.

Так кто же он такой – грубый мужлан или романтик? Любитель наживы или просто безразличный ко всему человек? Невежественным его не назовёшь – он на память цитирует Шекспира… Нахватался от кого-нибудь!.. Наверное, Флинт – любимец женщин; ведь не могут же они не видеть, как ярко светят его синие глаза на бронзовом от загара лице. И какие у него губы…

Ольга покраснела, будто кто-то мог подслушивать её мысли. Никогда ни к одному мужчине не испытывала она таких противоречивых чувств… Вчера он натягивал для неё перегородку, крепко закусив губу. У него ведь прострелено плечо! А она ни разу даже не попытались облегчить его боль. Недаром он так презрительно относится к аристократам – они привыкли заботиться только о себе! Это Ольга додумывала, уже выходя наружу.

– Решили проветриться? – подчеркнуто приветливо спросил он.

– Я хочу вас перевязать, – сказала Ольга так, как она разговаривала в госпитале с капризными больными.

– Разве я могу доверить постороннему человеку своё плечо? На нём всё-таки рука крепится, рабочий инструмент!

– Я не просто посторонний человек, я – сестра милосердия!

– А где тогда ваши медикаменты?

– Омниа мэа мэкум порто! – ответила она. – Всё своё ношу с собой.

– А-а, понятно, – сказал он, хотя не совсем понял, но почему-то после Ольгиной фразы успокоился и перестал задираться. Только пробурчал: – Что у вас с собой? Лягушачья лапка или корень мандрагоры? Наколдуете – когти на руках вырастут или кабанья щетина…

– Помолчите! – она разбинтовала рану.

Господи, как он терпел, ни разу даже не застонал – повязка же промокла от крови! Конечно, он натрудился, устраивая Ольгу в лодке. Вот только опять губу закусил. Она и не заметила, как заговорила над ним, зачастила, как сердобольные госпитальные сестры:

– Потерпи, миленький, потерпи, родимый!

А медикаментов-то у неё с собой – только йод и бинты. Это при воспалившейся ране! У неё дрогнули руки.

– Не собираешься же ты лить йод в открытую рану! – ехидно сказал чей-то женский голос у неё за плечом.

Ольга испуганно оглянулась. Никого. Голос звучал у неё в голове!.. Других лекарств же нет!

– А на что тебе руки? Уже забыла? Ну и бестолковые у меня внуки… Жар сними – он с минуты на минуту в беспамятство впадёт, что одна делать будешь?!

Ольга поднесла руки к ране.

– Двигай заразу – пусть наружу выходит. Да не спеши! Рану закроешь, внутри что-нибудь останется – болеть долго будет! – продолжал командовать голос.

И действительно, из раны стала выходить кровь вперемешку с гноем, а края раны стягивались, как по волшебству.

– Ну я пошла! – сказал голос. – Дальше ты и сама справишься…

Не прикасаясь к больному месту, Ольга сдвинула края раны ещё больше, шов медленно затянулся, соединенный её руками. Она наконец вытерла вспотевший лоб.

– С кем это вы разговаривали? – спросил её Флинт: боль отпустила его, и в последние мгновения он с интересом наблюдал за её манипуляциями.

– Ни с кем, – смутилась Ольга.

– Сами с собой, понятно… с кем ещё здесь можно поговорить?

– Ладно, разрешаю вам надо мной посмеяться – в интересах лечения.

– Мы с курса не сбились? – он заглянул ей в глаза.

Сердце девушки зачастило. Она поспешила к компасу и тотчас вернулась.

– Идём по курсу.

Он кивнул.

– Ещё неделька – и вы станете заправским моряком… Я могу встать?

– Ни в коем случае!

– Я хорошо себя чувствую.

– Полежите хоть пару часиков!

Дожили: сестра милосердия просит раненого как об одолжении – поберечь себя!

– С одним условием: вы расскажете мне о своей прабабушке. Ветер нам в спину – будем на компас поглядывать, и все дела!

– Но это длинная история.

– А я как раз никуда не тороплюсь.

– Хорошо, слушайте…

Было это давно. По Петербургу бешено мчалась закрытая карета, в которой, ни жива, ни мертва, в подвенечном платье сидела юная Лизонька Астахова. Кучер, закутанный до глаз, нахлёстывал лошадей, торопясь домчать до окраины города, где его ждала подстава

Там он соскочил с козел, снял с головы шарф, распахнул дверцу кареты и с поклоном предложил руку юной невесте.

Как вы уже догадались, это был лишь переодетый кучером Лизонькин воздыхатель – молодой польский князь Станислав Поплавский. А невеста была вовсе не его невестой, но Станислав не привык видеть хоть в чём-то отказа своим желаниям. В тот момент он хотел во что бы то ни стало обладать Лизой и своего добился!

Он не остановился ни перед чем – жених Лизы был его дальним родственником, а его самого в Кракове ждала девушка, которую он соблазнил и на которой поклялся жениться. Ева – так звали соблазнённую – происходила из семьи польских шляхтичей, которые отличались не богатством, но гордым и мстительным нравом. Поплавскому пришлось венчаться тайно. Но тайное всегда становится явным, и, хотя первое время молодые жили в фамильном замке Поплавских под Жешувом, недвусмысленные угрозы Евиных родственников донеслись и сюда.

Уже в медовый месяц Лизонька поняла, что чувство к Станиславу, похожее на взрыв, на сумасшествие, на колдовство, мало напоминает ту любовь, о которой она мечтала. Почему отец, такой умный и всевидящий, не смог уберечь дочь от опрометчивого шага?! И тут же она честно призналась себе, что тогда не послушалась бы никого, и ничто не смогло бы её удержать!

Отношения между молодыми супругами становились всё более натянутыми. Привыкший к набожности и смирению краковских барышень, Станислав не мог простить жене её независимости. У Лизы на всё имелось свое мнение. Она позволяла себе спорить с мужчинами! Не привыкший задумываться и размышлять, Станислав так и не смог разобраться в характере своей жены: чувство достоинства княгини он принимал за высокомерие, а её веселый смешливый нрав – за низменное кокетство.

После одного из великосветских балов, на котором княгиня Поплавская как всегда блистала – вокруг неё толпились мужчины, жаждущие общения с красивой и утонченно умной женщиной, что в те времена было редкостью, князь Станислав в самой категорической форме потребовал от жены впредь быть более скромной и не бросать тень на славное имя Поплавских! Лиза на это отвечала:

– Имя Астаховых – не менее славное, и всё же сам пан Станислав сумел бросить на него тень…

– Перестань со мной спорить, покорись, – в последний раз потребовал он.

Княгиня лишь отрицательно покачала головой.

– Тогда ты умрешь! – вскричал князь, выхватил кинжал и кинулся на жену.

– Стой! – спокойно сказала она; не вздрогнула, не рванулась убегать, просто выдвинула вперед ладонь и будто припечатала Станислава к полу только нож выпал со стуком из его ослабевших вдруг рук.

– Ведьма! – изумленно прошептал он.

Так впервые на польской земле было произнесено это слово, чтобы потом повторяться сначала вслух, а спустя много лет – в легендах и преданиях…

– Что? И это все?! – спросил разочарованный Флинт, видя, что Ольга не собирается продолжать рассказ.

– А потом наступило утро, и Шахерезада прекратила дозволенные речи, – пошутила девушка.

– Понимаю… Хотите сказать, что я и так получил больше, чем заслуживал, – он неожиданно резко вскочил на ноги и удивился, не почувствовав ставшей уже привычной боли. – Наверное, судьба чересчур добра ко мне; спасла от французского правосудия – и всё для того, чтобы обречь на пожизненное презрение к самому себе?!

Княжна промолчала. Она и сама не разобралась, почему ей вдруг расхотелось что-то рассказывать ему… Ольга почувствовала, что между ними зарождаются не просто доверительные, а как бы интимно-дружеские отношения, и испугалась этого. До сих пор люди, с которыми она встречалась, так неудачно выпав из семейного гнезда, были гражданами законопослушными. Они зарабатывали на жизнь честным трудом и не вызвали у неё тревоги…

Но Флинт!.. Этот изгой и разбойник… Обстоятельства, при которых они встретились, не говорили в его пользу. Тогда откуда эта симпатия к нему? Неужели она разучилась отличать хороших людей от плохих, неужели её принципы оказались такими хрупкими и нежизнеспособными?

Но больше всего напугали Ольгу ощущения, прежде ею не испытываемые: его запах, например! Но она ведь не животное – женщина, привыкшая к чистоте и хорошему мылу… Неужели цивилизация лишь позолота человечества, которая отшелушивается от первой хорошей царапины?

Так вот: Ольгу взволновал запах Флинта. Он пах морем, соленым ветром и ещё чем-то неуловимо мужским… Ей захотелось, чтобы этот флибустьер её поцеловал. У неё даже губы дрогнули в предчувствии поцелуя.

Напрасно она ругала себя последними словами, напрасно напоминала, что она – замужняя женщина, она боялась поднять на него глаза, потому что он всё мог в них прочесть!

Она попыталась думать о Вадиме, но у неё ничего не получалось. Почему-то помнилось не всё его лицо, а только светлая прядь, которая падала на глаза, когда он-склонялся над своим черным ящиком… Как же так: она ухитрилась обвенчаться с человеком, которого не только не любила, но даже как следует не знала! Думала, муж сможет вытащить её из жизненного водоворота, защитит, всё решит за неё? Вот тебе и принципы! В чем тогда она может обвинять Флинта?

Женщина без имени. Кто она – Лиговская, Зацепина, Соловьева? Впрочем, у неё ведь есть документ: капитан французского крейсера выдал справку, что она – цирковая артистка Наталья Соловьева, поднятая на борт при проведении спасательных работ на месте крушения судна "Георг III". Капитан русским владел плохо, и Ольга диктовала ему текст по буквам. А что она делала на этом "Георге III"? Плыла из Франции в Россию. Возвращалась домой с гастролей. Не поверят: все из России, а она в Россию… Увы, более правдоподобного рассказа она придумать не смогла. И то пошли впрок уроки её покойного учителя – Василия Аренского. Раньше о каком-то там документе она даже не подумала бы…

Флинт между тем занялся привычным делом: постоял на руле – ветер направления не менял, и судно, поймав его парусом, бойко скользило по волнам. День клонился к вечеру, и потому молодой капитан стал сооружать навес для себя – прошлой ночью от волн ему таки досталось; к утру одеяло как следует промокло…

Если бы Ольга могла прочесть мысли Флинта, она бы очень удивилась, потому что не знала его ещё с другой стороны – капитан фелюги был неисправимым романтиком. Плавание на лодке – вместе с княжной! – он воспринимал как очередное захватывающее приключение…

Александр Романов – Флинт – был сыном морского офицера, погибшего в революцию 1905 года. Мальчик жил с матерью на мизерную пенсию, потому о высшем образовании мог лишь мечтать и только в мечтах видеть себя на мостике какого-либо линкора или эсминца. Его капитанство на фелюге выглядело бы как насмешка судьбы, если бы не бескорыстная любовь к морю, отблеск которого навеки отпечатался в синих глазах мореходов рода Романовых.

Другой всепоглощающей страстью Флинта были книги. Он читал их без разбора в огромном количестве и оттого, наверное, воспринимал мир несколько искривленным. Ко всему происходящему с ним он относился как к приключению и не видел разницы, какую роль в нём играть: сегодня – злодея, завтра героя!

Правда, он не мог не понимать, что его связей с Чёрным Пашой не одобрит никакая власть. Потому утешал себя словами Шекспировского Макбета:

Все средства хороши для человека,

Который погрузился в кровь, как в реку.

Чрез эту кровь назад вернуться вброд

Труднее, чем по ней пройти вперед.

Это не означало, что на руках Флинта была кровь, им самим пролитая, но и участие в грязном промысле контрабандистов на весах Жизни весило не так уж мало! Безотцовщина или отсутствие доброй женской руки – его мать пережила отца всего на пять лет – способствовали перерождению доброго честного мальчика в морского волка с сомнительными моральными принципами. Встретившаяся ненадолго на его жизненном пути кроткая и чистая Агния получила власть лишь над небольшим кусочком души, куда её впустили, потеснившись, Айвенго и леди Ровена..

Глава третья

Сборы в дорогу "артели искателей", как в шутку назвал их Чёрный Паша, неожиданно затянулись. Навес на телегу ладили часа три. Катерина с помощью Альки – в этот день он был буквально на побегушках, потому что полдня гонял с поручениями из хаты в сарай и обратно, – уже укладывала последние вещи, а Чёрный Паша связывал и относил их в повозку, как к ним с выпученными от испуга глазами ворвался Батя:

– Дмитро, беда, хлопец сбежал! Ян! С утра его видели – под ногами крутился, а потом не до него было, он и воспользовался…

– И что я могу сделать? – пожал плечами тот. – Разве не ты должен был следить за ним?

– Я! – каялся Батя. – Я подлый пес и раззява! Я совсем забыл о нём! Как же мы теперь без него до алмазов доберёмся?!

– Говорю тебе: он всё равно ничего не знал.

– Знал! От других скрывал. Думал сам поближе подобраться! Кто ж такие сокровища чужому отдаст!

– Батя, я думал, ты умный, ей-богу. Ты и вправду веришь, что найди мы логово этих солнцепоклонников, они нам так сразу всё и отдадут?! Это смертельно опасно! И насколько мы знаем, пока ещё никому не удавалось. Про слуг Арала не забыл? Про их иголочки золотые?! А что мальчишка сбежал, так, может, оно и к лучшему. В таких опасных делах надо и по сторонам глядеть, да и себе под ноги, чтобы в какую ловушку или засаду не угодить. А пришлось бы вместо этого за ним приглядывать… Иди-иди, Альку с собой возьми, пусть тоже поглядит, что и как, у хлопца взгляд верный…

Алька прямо расцвёл от неожиданной похвалы атамана – тот прежде никак не хотел признавать его полноправным членом артели!

– А ежели мы Аполлона… это… следом пошлём?

– Что – Аполлона?! Батя, ты спятил! Уйди с глаз долой! За три часа, знаешь, куда этот Ян мог удрать?

Батя, расстроенный, тяжело ступая, поплёлся с Алькой к сараю. Чёрный Паша, улыбаясь, повернулся к Катерине и заметил мелькнувшую на её лице тень тревоги.

– Что с тобой, Кать? Чего испугалась? Мы теперь с тобой муж и жена, церковью благословенные быть вместе в горе и радости…

– Уж не знаю, горе это или радость, а только… – она помедлила. – Такое дело, Митя, тяжелая я…

Чёрный Паша замер. Митя! Впервые по имени, господи! Он даже не думал, что в жизни может быть такое счастье: Митя! И она ждёт ребёнка! Его жена. Катюша! Он схватил её как одержимый, стал целовать, но тут же вспомнил: ребёнок! Нельзя её так… Катерина засмеялась. Тихо и с удовольствием. А он вгляделся в её черные глаза: в них больше не было этого амбала Герасима. Не было! Теперь в её глазах отражался только он – Дмитрий Гапоненко, её муж…

– Ну что ты заметался? – улыбнулась она. – Я же селянка, не забыл? У нас в селе бабы и корову доят, и сено косят – до самых родов!

Чёрный Паша ничего ей на это не сказал, только руки губами коснулся, а про себя подумал: "То у вас в селе… А я не позволю своему первенцу на дороге родиться! Что мне теперь эти алмазы! Того золота, что я про запас отложил, и нам с Катей, и нашим детям хватит! Будем идти, пока идётся, а там… Надо от Азова подальше уйти, выбрать место поспокойнее, купить домик, а то и самим какую хатёнку срубить, да и начать всё сначала".

Так получилось, что браконьер и контрабандист Митрофан Филиппович Батя, вдохновитель их экспедиции, одержимый болезненной идеей найти, отобрать у нечестивых сектантов спрятанные сокровища, даже не подозревал, что его кампания потерпела поражение, едва тронувшись с места. А пока он метал громы и молнии в адрес исчезнувшего Яна и успокаивал себя: зато остались самые надёжные и проверенные! Возьми хоть самых слабых из них. Катерина из ружья палит – под стать хорошему стрелку. Алька, хоть и малец ещё, а при случае не подведёт. На днях боролись – уж неизвестно и каким приемом так перебросил через себя растерявшегося Батю, что тот, будто рыба, воздух ртом хватал – не мог отдышаться!..

Ещё неделю они шли по земле Кубанской и вот теперь стояли на кургане, окидывая пройденный путь, насколько хватало глаз. Одинокий ветряк на окраине села вздёрнул навстречу ветру ладонь со скрюченными пальцами и, никому не нужный, медленно перебирал ими воздух.

Кубань – настороженная и затаившаяся – утонула в дорожной пыли. Только верхушки тополей то здесь, то там торчали, точно слушали: не идёт ли опять какая напасть?!

Проведя последнюю ночь в станице, до которой не доносилось ни пушечных выстрелов, ни ружейной стрельбы, "артель искателей" чуть было не поверила в то, что Россия наконец успокоилась и перестала кипеть кровавым варевом.

Теперь они ехали в своей повозке по степи, которую ещё не выжег летний зной. Поля не зеленели повсюду, как в былые добрые времена, молодой пшеницей и рожью, а заросли полевыми цветами: маками, ромашками, васильками, что для городского человека являло пеструю картину цветения земли, а на душу селянина наводило уныние…

Пообедав в тени развесистой ивы, путешественники доехали до большого, но странно пустого селения. Судя по всему, недавно через него прошли чьи-то войска: поваленные плетни; сбитые с них шашками, валяющиеся в пыли глиняные макитры; сорванные с петель двери; следы сотен лошадей.

Дорога и вороний грай привели их на майдан, где они наткнулись на шесть свежесрубленных виселиц, на которых качались трупы в одном исподнем белье. Заслышав стук колес, вороны с карканьем было взлетели, но тут же уселись обратно продолжать свою жуткую трапезу. Катерина вскрикнула. Алька уткнулся Бате в плечо. Даже бесстрашному Чёрному Паше стало не по себе, и он, вырвав у Бати кнут, хлестнул лошадей, которые быстро затрусили мимо страшного места.

Ещё сутки спустя они сидели ночью в степи у костра и пекли картошку. Только что поели приготовленный Катериной вкусный борщ и теперь закидали угольями картошку – сучья отодвинули, чтобы не привлекать лихих людей, в слабом неверном свете костра их лица были какие-то по-домашнему спокойные и добрые.

Катерина полулежала на плече мужа, который украдкой поглаживал её по спине и, зная, как она боится щекотки, жарко дышал в ухо, отчего у неё по телу бегали мурашки. Она посмеивалась и щелкала его по лбу, впрочем, стараясь делать это не очень наглядно. Она часто ловила соболезнующие взгляды Бати на своего атамана, который на его глазах превращался в беспечного влюбленного мальчишку; Дмитрия радовало даже то, что время от времени его жена, зажав рот, бежала в ближайшие кусты. Ребенка ждёт! "Какой он теперь Чёрный Паша! – с сожалением вздыхал Батя. – Подкаблучник, да и только!"

Алька лежал, подняв ноги на колесо – отец учил, что, приподнятые, они лучше отдыхают. Он лежал и слушал, как жуют траву стреноженные лошади; мечтал: когда они с Батей найдут сокровища, купит себе хорошую лошадь и станет обучать её ходить по арене – тогда он сможет стать акробатом на лошади – вольтижировщиком!

Аполлон лежал ногами к костру и перебирал пальцами чётки, подаренные ему накануне Синбатом – тому, в свою очередь, они достались от одного турецкого купца, которому Синбат, кстати, привёз столь дорогой сердцу русский табак. Синбат не видел в чётках никакой пользы и расстался с ними безо всякого сожаления.

Сам Синбат сидел по-турецки, поджав под себя ноги, и смотрел на угли: он любил печёную картошку и в долгом плавании по морям всегда мечтал, как он сойдёт на берег, разожжёт костер и…

– Мир вам, люди добрые! – вдруг услышали они поблизости чей-то голос. – Не разрешите ли погреться?

Просьба погреться летом выглядела бы смешной, если бы ещё смешнее не казалась фигура человека, вступившего в освещенный слабым светом догорающего костра круг. Он был одет в вечерний костюм, брюки которого, закатанные до колен, открывали худые босые ноги. На плече человек держал палку, к концу которой носовым платком были привязаны, по-видимому, дорогие туфли. Батя при взгляде на незнакомца закашлял в кулак, а Алька, не выдержав, прыснул.

Катерина от мужа не отодвинулась, даже головы с плеча не убрала; раньше бы постеснялась, засуетилась, сейчас – совсем другая стала. Хотела было, как и прежде, волосы под платок прятать, Дмитрий не согласился: зачем красоту скрывать? Так она, на его плече полулежа и косу расплетая, пропела грудным голосом:

– Проходьте, сидайте, гость дорогой!

На мужа глянула – угостить бы? Он поощрительно подтолкнул её:

– Давай!

– Мы недавно пойилы, – подошла к незнакомцу Катерина, – а вы не захотите борща моего отведать?

– С удовольствием, хозяюшка, – сглотнул тот голодную слюну. – Мне бы только руки сполоснуть!

– Сразу видно культурного человека, – съехидничал Аполлон, прикрывая своё смущение – как же это он так забылся, что подошедшего чужого человека не услышал?!

Алька опять хихикнул, но получил тычок в спину от Бати:

– Ну-ка, подойди, слей на руки человеку!

Молодой человек тщательно вымыл руки, лицо, вытер их поданным Катериной рушником, надел туфли, опустил штанины и облегченно вздохнул; благородно принял у Катерины миску с деревянной ложкой и присел у костра. Он старался есть аккуратно, отламывал небольшие кусочки хлеба, но по тому, как судорожно глотал борщ, чувствовалось, что незнакомец голоден зверски и от сдерживаемого нетерпения у него даже дрожат руки. Наконец с видимой неохотой он оторвался от миски, которую Катерина наполнила до краев второй раз.

– Простите, господа, за дурные манеры, – повинился он, – но вторые сутки я не имел во рту маковой росинки!.. Увы, человек от голода теряет цивилизованный облик – теперь я испытал это на себе.

Он блаженно откинулся на локоть и от удовольствия прикрыл глаза; было видно, что молодому человеку не больше двадцати пяти лет…

– Тю, мы же картошку печем! – спохватился Синбат, выкатывая из углей закопченные комочки. – Батя наш как чуял – ох, голова! – ты, говорит, картошки побольше положи, вдруг кого в гости чёрт прине…

Он осекся. "Искатели" захохотали.

– Кто у нас манеры приличные имеет, так это – Синбат, – сказал, отсмеявшись, Чёрный Паша, – всегда рад хорошему человеку доброе слово сказать!

– Да я не обижаюсь, – махнул рукой незнакомец, смеявшийся вместе со всеми. – Потому что, если разобраться, и вправду: черти напали на поезд, черти отобрали все вещи, и черти чуть было не поставили меня к стенке, но бог опередил их, отпустив мне быстрые ноги…

Он поднялся.

– Константин Аристархович Первенцев – можно просто Костя. Ехал в поезде из Германии. На поезд напал летучий отряд генерала Покровского "Освободители России". Правда, чем отличаются освободители от обычных бандитов, я разобраться не успел. – Он расстроенно опустился на землю. – Ох, и достанется мне на орехи от Георгия Васильевича! Они же у меня портфель с бумагами отобрали!

– Очень важные бумаги? – сочувственно спросила Катерина.

– Для кого-то, возможно, мелочи. Подумаешь, договор на поставку Наркомату иностранных дел двух легковых автомобилей! Как сказал бы repp Дитц: "Эрстэ швальбэ махт кайне фрюлинг!" Первая ласточка не делает весны! А для меня это – крах всей карьеры!

Константин удивленно замолк, слыша, как Катерина шепотом повторяет произнесенную им немецкую пословицу.

– Вы изучаете немецкий?

– Она всё изучает! – снисходительно пояснил Чёрный Паша, – Мне за морем бывать доводилось, кой-какие языки знаю. Веришь, замучила меня: как по-турецки то, как по-гречески это? С первого раза всё запоминает!

– И вы поняли, что я сказал? – спросил её ночной гость.

– Я не знаю, что такое – швальбе.

– Швальбе – это ласточка… Вам же учиться надо!

– Була в мене такая мрия, але я зараз одружена жинка.

– Ну и что же, что замужняя! – заволновался Константин. – Ведь мрия по-украински – мечта? Революция освободила женщину, поставила её в один ряд с мужчиной. Никакого домостроя! Только равноправие. Теперь женщине открыт доступ в любое учебное заведение России! И никто не посмеет отказать вам в приеме только потому, что вы дочь рабочего или крестьянина. Главным мерилом будет только талант!

Чёрный Паша мог бы согласиться с ним: если Катерина талантлива – пусть учится, но слишком неравнодушный, по его мнению, тон молодого человека вызвал у него нешуточную ревность. Его, как человека, накормили, приютили, а он… Неизвестно, чем бы закончилось "закипание" Чёрного Паши, но тут вмешался терпеливо ждущий Синбат:

– Будем мы, в конце концов, есть картошку, или пусть тоже в уголья превратится?!

Константин ловко очистил горячую картофелину, перебрасывая её с руки на руку и продолжая говорить – видно, эти мысли не давали ему покоя.

– Конечно, нам привыкнуть к этому будет нелегко, ведь почти всю историю развития человечества мужчина старался держать женщину на коротком поводке, приписывая себе исключительное право решать, что для неё хорошо и что плохо. Теперь женщина сможет работать наравне с мужчиной, станет его подругой и соратницей в борьбе…

– А если она не захочет? – спросила Катерина, глядя на вспыхивающие последним светом угольки.

– Чего не захочет? – ошарашенно спросил оратор, прерванный в самом апофеозе своего выступления.

– Не захочет быть… соратником, а захочет быть просто женщиной беззащитной, слабой?

– Умница! – Чёрный Паша опять чмокнул её в ухо и стал потихоньку кормить очищенной картошкой.

Катерина очень хотела бы учиться, но её и вправду не привлекала возможность работать наравне с мужчиной. Может, потому что сельские женщины всегда так и работали – наравне! Это было нелегко, старило женщину прежде времени, и потому сейчас, с любовью Дмитрия почувствовав себя истинно женщиной, она вдруг захотела, чтобы её берегли, за нею ухаживали, ласкали, чтобы она не убивалась на работе, а жила в радость…

– Вы тоже со мной не согласны? – спросил Константин внешне безучастного Чёрного Пашу.

– Ну почему же, – пожал тот плечами, – просто вы слишком горячитесь, а то, что звучит громко, вовсе не всегда правильно… А ещё я думаю, может, иной раз нужно спрашивать и самих женщин?

Молодой человек смутился.

– Георгий Васильевич – мой начальник – тоже говорит, что дипломат должен иметь холодную голову…

– Мы все должны иметь холодную голову, – сказал Чёрный Паша, – ведь именно из-за горячих голов сейчас по всей России идет кровавая бойня! Именно горячие головы перевернули мир вверх дном. Сейчас, оказывается, не главное, хороший ты человек или плохой. А главное, какую идею ты поддерживаешь? Кто ты: большевик, меньшевик, анархист или монархист… Ты вот наверняка большевик!

– Да, и горжусь этим! Только большевики смогут дать счастье трудовому народу, потому что они сами – плоть от плоти народа!

– Мы все – плоть от плоти. Но у любой матери могут рождаться разные дети. Один становится жандармом, а другой – вором…

– Как вы можете сравнивать! – возмутился Константин. – Революция открыла простому народу двери в светлое будущее, и совершили её большевики!

– Видишь ли, паренёк, – задумчиво проговорил Чёрный Паша, – я думаю, не может быть светлого будущего без справедливости и закона. Почему вы, большевики, решили, что вам можно то, что другим нельзя?.. Вот смотри: я убью какого-то своего обидчика. Власть меня будет судить и, может, тоже убьёт. Вы убьете сто человек, которые с вами не согласны, и не будете за это отвечать. Объясните народу, что они мешали вам двигаться вперёд, и всё… Мы прошли половину Кубанской области, сейчас идём по Ростовской везде люди убивают друг друга. Убийство стало привычным делом. Я – старый стреляный волк, но я никого не мог бы убить просто так. Борьба за идею – это хорошо, но жизнь-то у человека одна, и когда её у него забирают, объясняя, что так надо, зато другим будет хорошо, – я с этим не согласен!

Катерина окинула взглядом своих товарищей. Синбат жевал картошку, думая о чём-то своём. Алька лежал на спине, смотрел в звездное небо и вряд ли слышал, о чём так горячо спорят двое взрослых. Аполлон спал, привалившись к колесу телеги. И только Батя во все глаза смотрел на своего друга: как складно закручивает! Сам он частенько страдал косноязычием и не мог понять, откуда Чёрный Паша, окончивший всего три класса церковно-приходской школы, набрался стольких слов и так ладно связывает их между собой!

Воспользовавшись моментом, когда их гость примолк, сраженный доводами Чёрного Паши, Катерина предложила:

– Дмитро, давай заспиваем! Дуже мени нравится твий голос, – и обратилась уже к гостю. – Вы такого не чуялы!

Аполлону снился сон из действительного происшествия, случившегося с ним недавно. Он был вообще человеком дела, и от лишних слов, а тем более споров, его клонило в сон. Вот он спал и видел…

Плыл он на своей плоскодонке по лиману. Протока среди камышей была мелкой, и он отталкивался шестом. Чёрный Паша заказал для ребят свежей рыбки. В другое время этим занимался в основном Батя, но он был в отъезде, и Аполлона послали проверить перемёты. Уже на обратном пути услышал он женский крик.

Он никогда не мог спокойно слышать, как кричат женщины. Наверное, из-за матери. В последние годы жизни она стала попивать, да и вид уже имела не тот, что прежде, так что мужики у неё были – одна шваль. То пьяницы горькие, то бродяги беспризорные, а такие люди, как известно, норовят хоть кого-то под себя подмять, чтоб чувствовать: есть на свете кто и похуже тебя – скотина безответная.

Аполлон в лодчонке-то и поспешил на крик. Картина ему открылась неприглядная. Двое парней в красноармейских шапках – эти ни с какими другими не спутаешь! – тащили в камыши девку. И была она такая красотка, глаз не оторвать! Потом-то Аполлон понял, что кричала она не столько от страха, сколько от злости. Тогда же кровь ему в голову кинулась. Деваха упирается, волосы белокурые по плечам рассыпались, – сами насильники в теплых шинелях, а она в легком платьице, да ещё на груди разорванном…

Солдаты эти Аполлона шибко разозлили, но он исподтишка никогда не нападал. Причалил к берегу, на твердую землю ступил и сказал без всякой злобы, для завязки разговора:

– Бог в помощь, мужики!

Те поначалу вздрогнули, – что за черт, откуда взялся? – потом рассмотрели: какой-то мужичонка невидный. Сила кое-какая чувствуется, а только всё одному против двоих не сдюжить. И оружия с собой никакого. Откуда же им было знать, что Аполлон без ножей и спать не ложится, что мечет он их в любую цель с обеих рук, и на всем Азове в этом искусстве ему равных нет!

– Отпустите! – предложил им спокойно Аполлон.

Тем временем девка на руках у того, что её держал, совсем обмякла должно быть, придушили её, чтоб не кричала.

Второй красноармеец был помоложе; его старший товарищ пойманную птичку в укромное местечко волок, а он следом их ружья нес – обстоятельный мужик! Этот второй и стал Аполлону объяснять:

– Ты за кого вступаться хочешь? Неужто бы мы хорошую-то девку сильничать стали? А такую дрянь! Она ж – немецкая подстилка!.. Всё равно её в расход пускать – чего напоследок не попользоваться?!

Может, любой другой и поверил бы, отступился – только не Аполлон. Он с детства жил среди таких женщин, какой якобы была та, которую сейчас тащили в камыши. Если она такая – чего же ей сопротивляться? Станет она разве кричать да побои переносить? Если они ей и вовсе противны – смирится и будет терпеть, пока насильники тешиться станут, – ей не привыкать! Потому Аполлон сказал ещё раз, но уже построже:

– Отпустите!

Старшой на его строгость хмыкнул, девку опять потащил, а напарнику через плечо бросил:

– Кешка, пристрели его, он мне надоел!

Названный Кешкой снял с плеча ружье, но не успел и передёрнуть затвор, как случилось невероятное: в воздухе что-то легко просвистело, и его старший друг споткнулся, грузно рухнув на свою жертву.

Кешка побледнел – из шеи товарища торчала рукоятка ножа, но бежать не стал и пощады не запросил. Аккуратно прицелился, но Аполлон уже в азарт вошёл. На землю кинулся и снизу, в падении, второй нож метнул. Пуля над ним, лежащим, таки свистнула, но сам стрелок уже завалился навзничь с предсмертным хрипом.

Во сне, правда, всё было не так: насильники никак не хотели помирать, а с ножами в горле стреляли в него, стреляли… Аполлон не знал, что в выстрелы его сна превращались звуки споров у костра; а когда Чёрный Паша с Катериной запели и над землей поплыла тихая чарующая песнь – петь громко не решились, чтоб не накликать какое лихо, а не петь уже не могли, – Аполлону стала сниться спасенная им девица.

Спасённая целовала его, заглядывая прямо в душу небесными очами, и говорила:

– Юлией меня зовут, запомни! Злой рок вырвал меня из родительского дома – я была богата и знатна, но я ещё поднимусь, и я не забуду своего спасителя. Сначала я думала, что, назвав тебя именем Аполлона, кто-то хотел над тобой посмеяться, но теперь я знаю: ты – Аполлон, и тебе есть чем гордиться…

Аполлон не понимал и половины из того, что твердила ему эта красивая, горячая девка. Он просто смотрел на неё во все глаза, боясь прикоснуться, точно она могла от его прикосновения разбиться или ещё как-то испортиться. Она сама, в лодке, притянула его к себе и сказала:

– Люби меня!

Он и любил. Со всей силой своей одинокой искореженной души, где теперь до самой смерти будет ножом вырезано её имя:

– Юлия!

Глава четвёртая

– Агния… – начал Флинт и, заметив, как на лбу Ольги появилась недоуменная морщинка, упрямо продолжил: – Агния сейчас бы в революцию кинулась. Начнет, бывало, рассказывать, какая жизнь будет на земле, когда не станет богатеев, – заслушаешься! Мне странно было это слышать, ведь её семья – не из бедных. Но Агния говорила, что когда богатые с лица земли исчезнут, то их, женщин, перестанут покупать за деньги.

– Она имела в виду наше время?

– Конечно. К ней посватался сын богатого судовладельца Федорова, и потому её родители запретили нам впредь встречаться. Мол, её жениху может это не понравиться. Вот Агния и говорила, что её родители свою дочь за деньги отдают. Мы решили бежать с нею в Одессу и там обвенчаться. До вокзала собрались добираться порознь, а там встретиться. Накануне она уже чувствовала себя неважно, но мы думали – от волнения. В день отъезда я прождал её на вокзале до глубокой ночи, она так и не появилась. Что я мог подумать? Предала! Тем более что этот Федоров был мужчина на зависть! Мало того, что богатый, он ещё считался одним из самых красивых мужчин нашего города. Женщины по нему с ума сходили. Такой молоденькой девчонке должно было быть лестно его внимание… Я уехал в Одессу один. Кем только не приходилось работать, чтобы постичь нелегкую науку мореплавания! Какие унижения приходилось терпеть! Но я должен был всё перебороть, чтобы вылезти из нищеты, чтобы добиться положения в обществе, при котором со мной бы считались и меня бы уважали… Женщины для меня не существовали. Казалось тогда, всё самое плохое в жизни связано с ними. Женщины разоряли богатых мужчин и пускали их по миру! Сильные мужчины спивались и опускались на самое дно жизни! Храбрые мужчины дрались из-за своих самок и убивали друг друга в угоду им!

– Но не из-за женщин же вы стали работать с Чёрным Пашой? – нетерпеливо перебила его Ольга.

– Ах, вот вы, о чем… – он усмехнулся. – Чего уж скрывать: прежде чем я стал хозяином этой лодки, пришлось мне и от таможенников побегать, и каторжников от гнева властей спасать, и с Исмаил-беем подружиться…

– А кто это – Исмаил-бей?

– Так… Один неразборчивый в средствах турок. Казалось бы, богатства у него – на несколько поколений хватит! Огромный гарем, земля, влияние среди своих – всё ему мало!

– Я, признаться, раньше думала, что гаремы остались только в сказках "Тысяча и одной ночи".

– Не только. Богатые сластолюбцы и сейчас могут позволить себе иметь много женщин. Большинство из них держат в гаремах насильно – для этого тоже люди нужны. Словом, Исмаил-бей предложил Чёрному Паше большие деньги за рабов. Сам-то он имеет на этом деле намного больше, но не бычками же и камбалой торговать Чёрному Паше!.. Я-то в его команде не состою, а подряжаюсь отдельно на каждый рейс. Месяц назад капитан Костадинов в перестрелке с пограничником погиб, вот и пришлось мне в очередной рейс везти живой товар. Он, кстати, оказывается намного выгоднее…

– Как вы просто говорите – живой товар! – обиделась Ольга. – Почему, скажите, я должна быть товаром? Разве я – рабыня, а не свободная гражданка своей страны?

– Но как-то же вы попались! – возразил ей Флинт. – На больших дорогах Чёрный Паша не промышляет, в города не суется. Он – человек храбрый, но осторожный, без надобности не станет рисковать. В азовских плавнях он создал целую империю! Обычно при нём людей немного – только особо приближённые, но появится необходимость – и Чёрный Паша соберёт армию сорвиголов!

– Можно подумать, вы им восхищаетесь!

– Восхищаюсь! Немало мне приходилось видеть людей, которые бледнели при одном упоминании его имени… А как он укрощает женщин! Тех самых, перед которыми другие мужчины ходят на задних лапках!

– Как говорил мой дядя: и на старуху бывает проруха.

– Может случиться, кто-то из собратьев вонзит ему нож в спину; возможно, жандармы набросят на него, наконец, веревки; в крайнем случае, таможенник захватят с товаром, но ещё не родилась на свет женщина, которая окрутит Чёрного Пашу!

Этот разговор происходил между ними на третье утро пути. Спали они по-прежнему каждый в своем углу. Ели – как придётся, потому что это был сухой паёк. В остальном отчужденность Флинта и оскорбленное самолюбие Ольги удерживали их на расстоянии друг от друга. Впрочем, Флинт чувствовал интерес к жизни Ольги, ведь он прежде не сталкивался воочию с аристократами. А сама Ольга… она просто терялась в догадках: как себя вести? Как те самые женщины-хищницы, о которых Флинт с таким негодованием говорил, которые сводят мужчин с ума? Какие применяют для этого уловки? Ей некому было преподать эту науку. Если не считать учебы в Смольном, когда любовные увлечения институток не шли дальше легкого кокетства и обмена записками… Знакомясь с молодыми людьми, Ольга прежде всегда видела их интерес к ней, принимала как должное ухаживания и комплименты и привыкла считать себя если не красавицей, то, по крайней мере, достаточно интересной. Равнодушие Флинта поколебало в ней эту уверенность…

– Ну как, вы узнали обо мне все, что хотели? – прервал её размышления Флинт.

"Не всё! – хотелось закричать ей. – Конечно, не всё! Неужели в ваших глазах я настолько непривлекательна как женщина?!" А вслух она сказала:

– Да, всё!

– А вот я узнал не всё. Например, продолжение вчерашней истории о вашей прабабке. Что случилось дальше? Надеюсь, за это время я не оскорбил вас ничем, чтобы наказывать меня умолчанием?

Ольга вздохнула: ну что ж, раз умершая прабабка интересует его больше, чем живая внучка…

– Слушайте…

Какое-то время после случившегося молодые люди ещё продолжали вместе выезжать в свет. Во всем Кракове не было красивее семейной пары – так они внешне подходили друг другу. Но только внешне… После того случая с ножом Станислав остерегался не то что поднять на жену руку, а просто повысить голос. Но теперь Лиза заметила у него тщательно скрываемое чувство брезгливости к ней, как если бы она была сумасшедшая или прокаженная… Потому вскоре молодая княгиня пригласила мужа для серьезного разговора.

– Возможно, ты предпочел бы вовсе со мной не видеться, – грустно улыбнулась она, – но случилось событие, о котором ты должен знать: я беременна… Почему ты молчишь?

– А что я могу сказать? На ком я женился? В Петербурге ходили слухи, что в вашем роду не все чисто, но я не поверил… Наверняка ты знаешь, кто родится?

– Знаю. Это не очень сложно. Сын. Твой единственный наследник. Даже если ты женишься на Еве – ведь вы по-прежнему видитесь? – она родит тебе дочь.

– Сын. Наследник… И он тоже будет знаться с нечистой силой?!

– Господи, какой ты тёмный! Станислав, неужели ты всерьез веришь в эту ерунду?!

– А как иначе объяснить все твои штучки? Откуда ты знаешь то, что другим неизвестно? Почему умеешь лишать мужчину силы одним взглядом?

– Трудно рассказать о движении планет человеку, еле научившемуся складывать буквы… Не забивай себе голову пустяками – ты к этому не привык. Лучше пообещай выполнить мою просьбу.

Станислав вопросительно поднял брови.

– Построй мне дом.

В его безразличных глазах загорелся зловещий огонёк.

– У тебя есть любовник!

– Никого у меня нет… Помнишь, на охоте мы были с тобой у Змеиной пустоши? Там на пригорке есть сухая открытая солнцу поляна. К поляне ведёт только узкая тропинка. С двух сторон – болото, с третьей – непроходимый лес. Можешь для своего спокойствия поставить на тропе кордон, чтобы без твоего ведома к дому никто не смог проехать. Когда мне понадобится повитуха, пришлю за ней Василису – она согласна жить вместе со мной. Пусть повитухе глаза завяжут, чтобы за собой никого не привела…

Она помолчала и посмотрела на него, будто прощаясь.

– Что делать, раз мы оба ошиблись? Я оставлю тебе все свои деньги, но обещай, что наш сын получит и титул, и необходимое образование, и наследство – как положено князю… Можешь не переживать: он будет самым обычным человеком, таким же, как ты.

Станислав был беспутным малым, но он был также мужественным человеком и склонил голову перед поступком жены.

– Когда родится сын, пришлёшь за ним, а всем сообщи, что я умерла при родах… Если позволишь, сына назову сама.

Другой мужчина не понял бы столь странного решения жены, но Станислав сам был странным, потому и сказал на прощание странные слова:

– Как жаль, Лиза, что мы не можем больше любить друг друга. Мне нравятся женщины слабые, покорные, а ты сама создана, чтобы покорять… Сделаю всё, как ты просишь. Для защиты и помощи по хозяйству дам тебе Игнаца. Он полжизни прожил в лесу, ему тесно в замке. Раз в неделю буду посылать телегу с продуктами, и чтобы правил ею глухонемой Любомир… Если со мной что случится, сестре накажу. Она никому не проговорится.

Княгиня Елизавета Поплавская перестала выезжать в свет. Говорили, она болеет, а некоторое время спустя Поплавские объявили, что она умерла при родах. Похороны были скромны, гроб закрытый. Сына назвали Данилой. Мол, так хотела его мать. Станислав выглядел задумчивым и меланхоличным: траур очень шёл к его бледному лицу, но не мог же он продолжаться вечно?! Высший свет Кракова надеялся, что теперь будут наконец соблюдены приличия и князь женится на Еве, тем более что после долгого её отсутствия – она гостила у тетушки в Италии – Ева удивительно похорошела и стала ещё стройнее и свежее. Станиславу сообщили, разумеется, тайно, что в одном из итальянских монастырей растёт его дочь.

Но когда для брака, как считали все, уже не было никаких препятствий, Станислав вдруг охладел к предмету своей страсти и стал регулярно наведываться в один скромный домик на окраине Кракова. Такого оскорбления родственники Евы снести не могли и однажды темным осенним вечером осуществили свою давнюю угрозу: князь Поплавский был заколот кинжалом наемного убийцы на пороге дома своей новой пассии.

Видно, он предчувствовал гибель, потому что в банк на имя Игнаца была положена приличная сумма, и несколько раз в год старомодно одетый человек средних лет снимал со счета деньги…

Ольга замолкла.

– Ну, а дальше? – затормошил её Флинт.

– Дальше я не знаю.

С таким концом истории Флинт не хотел соглашаться.

– Неужели ваша прабабка всю жизнь прожила одна?

– Почему одна? С нею были Игнац и Василиса.

– И никогда – любимого мужчины? Я бы дорисовал ваш рассказ: однажды к домику на болоте, несколько суток проблуждав в лесу, вышел больной, измождённый человек. Он застрелил оскорбившего женщину подлеца и теперь скрывался от властей…

– Фантазия у вас! – подивилась Ольга. – А ведь с прабабкой действительно произошла какая-то история. К сожалению, подробности мне неизвестны… Знаю только, что среди местных жителей ходили слухи, будто на болоте живет ведьма, и они пугали ею своих детей…

– А кто был отец вашей прабабушки, не знаете? Может, он тоже занимался магией?

– Не хотите сказать – колдовал? Тоже. Про чудачества с его исчезновениями, переодеваниями до сих пор рассказывают, но, думаю, дед умел кое-что и посерьёзнее…

– А дед вашего деда?

– Вы слишком многого от меня хотите, Флинт!

– Но это же интересно: целый род колдунов! Значит, такие способности передаются по наследству?

– Выходит… Иной раз даже через поколения.

– А ваши братья, сестры?

– У меня их нет. Род Астаховых прервётся со смертью дяди Николя – ему уже сорок лет!

– Дряхлый старик… Да у него ещё может быть не один ребенок!

– К сожалению, дядя всегда был женоненавистником.

– Бог с ним! А род Поплавских?

– Я о них почти ничего не знаю. Кстати, у Чёрного Паши остался один парень – Ян Поплавский… Бывает же так?! Он оказался моим родственником как раз по той линии.

– А он случайно не колдун?

– Да, и гораздо сильнее меня.

– Тогда о нём волноваться нечего: превратит всех контрабандистов в свиней и уйдёт, куда глаза глядят!

– Вы не понимаете… Наши способности – это совсем не то, о чем вы читали в сказках. Здесь нет никакого волшебства – только умение.

– А откуда оно появилось, умение? У кого вы учились? Молчите? Хорошо, зайдём с другой стороны: с кем вы разговаривали в тот день, когда лечили моё плечо?

– Я говорила вслух? – удивилась Ольга.

– Нет, но вы шевелили шубами.

– Мало ли… Во сне вы тоже шевелили губами…

– Не хотите говорить?

– Вы не поверите или, как Станислав, будете сторониться меня.

– А разве вам не безразличны мои чувства?

– Не безразличны! To есть, конечно, мне всё равно, какие чувства я у вас вызываю… Для меня главное – благополучно добраться до России…

– Да, и опять попасть в лапы Чёрного Паши!.. Понравилось путешествовать в гарем?

– Послушайте, Флинт, вы постоянно грубите, вызываете на ссору; вы вообще ненавидите женщин или только меня? Может, вы хотели умереть от гангрены или поближе познакомиться с гильотиной, а я вас лишила этого удовольствия?!

Молодой капитан, не ожидавший от неё подобного взрыва, смутился.

– А зачем вы вообще меня лечили?

– То есть как это – зачем? Такая вещь, как милосердие, вам неизвестна? И этот человек цитирует Шекспира!

– Видите ли, госпожа как вас там, трогательной истории о мальчиках-сиротах, повстречавших добрых дядь-самаритян и теть-самаритянок со мной не случилось. Оставшись один-одинёшенек в четырнадцать лет, я прошёл жестокую школу жизни, где подростков бьют смертным боем якобы для их собственного блага; где горькие пьяницы-матросы заставляют их пить стаканами водку, а потом держат пари: упадет ли опоённый ими ребенок за борт или останется на плаву; где стареющие проститутки, чтобы потешить себя и подруг, лишают обездоленных мальчишек целомудрия…

Ольга почувствовала, будто кто-то ледяной рукой сжал её сердце и, не думая больше о себе, о своей гордости, о приличиях – какой там моветон! – она порывисто шагнула к Флинту и обняла его:

– Сашенька, бедный ты мой!

И заплакала. Может, сказалось напряжение последних дней, может, иссякло её по-женски хрупкое мужество, но она плакала так отчаянно, так горько, словно этим слезами хотела исторгнуть из себя всю горечь и муть, мешавшие ей жить и дышать…

Но и Флинт не оказался тем кремнем-мужчиной, каким хотел выглядеть. Он обнял свою нечаянную подругу по несчастью, гладил её по спине, и предательские слезы чертили мокрые дорожки на его загорелых щеках.

Девушка всё никак не могла успокоиться; всхлипывала, вздрагивала и прижималась к нему не как к возлюбленному, а как к товарищу, который может ей посочувствовать, потому что и у неё никого нет, и она – сирота, одна на белом свете! Бедный Вадим! В эту минуту Ольга о нем даже не вспомнила! А дядя Николя был так недосягаемо далек, что представлялся ей теперь лищь фотографией в семейном альбоме…

– Ну-ну, будет! – успокаивал её Флинт, тронутый неподдельным сочувствием.

Он поднял Ольгин подбородок, чтобы вытереть её мокрое от слез лицо, и замер: на него смотрели ясные зеленые глаза – как листья кувшинок на воде: нет, как зеленые сливы после дождя в саду его детства… Почему он раньше не замечал, какие у неё удивительные глаза? И как их взгляд может проникнуть в самую душу! Но ведь там, в его душе, уже ничего нет! Она вымерзла. Закаменела. И эта нежная зелень лишь сломается о её твердую корку. Из глаз Ольги будто пролились лучи; тронули каменистую корку и легко разломили её. А оттуда вырвалась горячая, обжигающая лавина и затопила его с головы до пят.

Как больно и сладко это освобождение! Как долго ждал он её! Всё-таки пришла. Спасла. От болезни, разъедающей душу, точно проказа. От злобы и ненависти. От грязи. Вытащила!..

– Оля! – попробовал он на язык. Имя легло уютно, как в гнёздышко.

– Что? – шепотом спросила она.

– Ты знаешь, что случилось?

– Хочу знать… и боюсь!

– Я влюбился… в тебя.

– И я – в тебя.

– Что же мы будем делать?

– Топиться, – сказала она без улыбки. И вздохнула.

– Ты жалеешь? – нахмурился он.

– Что ты, разве такое возможно?

– Тогда я не понимаю…

– Я замужем! – выпалила она, точно бросаясь в прорубь.

– Как? – он все ещё держал её за плечи, боясь отпустить – вдруг она тут же улетит или просто исчезнет. – Разве ты замужем? Давно?

– Второй месяц.

– Я не могу в это поверить… После того, как мы нашли друг друга?!

Он бессильно опустил руки.

– Ты его любишь…

– Я думала, раз он меня любит, то и я… со временем… полюблю его!

– Как же он мог… отпустить тебя одну? В такое время!

– Наверное, не отпустил бы, но от него это уже не зависело: белые забрали его в контрразведку… через час после нашего венчания в церкви.

– И что с ним случилось?

– Не знаю. Больше мы не виделись.

Флинт изумленно всмотрелся в её лицо.

– Не знаешь? Хочешь сказать, и не пыталась узнать? О собственном муже?!

– Вадима вели по улице под конвоем, и он крикнул: срочно уезжайте! Мы уехали и уже не вернулись…

– Но ты же могла узнать… по-своему. Так, как узнала о смерти Агнии!

– Боже! – Ольга застонала. – А я ведь даже ни разу об этом не вспомнила!

Она села на дно лодки и закрыла лицо руками.

– Лучше бы мне погибнуть вместо Герасима! Я не имею права жить на свете!

– Перестань сейчас же! – Флинт рывком поднял её и провел ладонью по щеке. – Просто ты – маленькая глупышка. То, что пришлось тебе пережить, лишило бы рассудка любого мужчину… Ты ведь всё равно не могла ему помочь, правда?

– Правда…

– Вот и успокойся! – он опять стал к штурвалу. – Ветер крепчает, как бы шторма не надул… Поди сюда, сядь возле меня. Ты будешь молчать, а я стану рассказывать, как думал о тебе в одинокие вечера, когда не было рядом родной души. Как валялся в беспамятстве в лазарете, а твои прохладные пальчики прикасались к моему пылающему лбу… нет, не хочу больше вспоминать – это слишком безрадостно! Давай лучше поговорим о тебе. Когда ты сказала, что хочешь вернуться и спасти друзей, я, честно говоря, не поверил тебе. И терялся в догадках, какова же истинная причина? Наверняка у тебя есть за границей родственники, ты имела бы привычную обеспеченную жизнь… А если такая возможность больше не представится? Ты ехала в страну, которая могла обещать тебе гибель только за твоё происхождение!

– Тогда я не думала о себе. Наверное, потому, что я уже не была оранжерейным цветком, Ольгой Лиговской, которая считала, что народ – тёмная неграмотная толпа, которой недоступны высокие чувства и светлые идеалы. А всего за три месяца жизни среди этого народа я узнала и пережила столько, сколько хватило бы на две моих прежних жизни… А главное, я стала человеком, который заслужил уважение товарищей по ремеслу, я стала цирковой артисткой!

– А как же ты не побоялась выйти в море с человеком, который по твоим меркам вовсе не должен был иметь каких-либо моральных принципов… А если бы я не сдержал слова и не привез тебя туда, куда обещал? А если бы я стал приставать с домогательствами?

– Я пустила бы тебе пулю в лоб!

У Флинта от удивления расширились глаза.

– Выстрелила бы из весла?

– Выстрелила бы из браунинга, который прибинтован к моему бедру.

– Вот это да! – восхитился моряк. – Однако, как обманчива бывает внешность! На борт ступило легкое, нежное существо – взрослый эльф, да и только, а оказалось, что это – сама Артемида! А богиня хоть стрелять умеет?

Ольга засмеялась. Всё-таки, когда есть, чем похвастаться, чувствуешь себя куда лучше!

– Знаешь, с каким номером я выступала в нашей труппе?..

– Я первый раз слышу, чтобы аристократка была циркачкой!

– Видимо, тебе повезло, я – единственная… Так вот, я стреляла с завязанными глазами, из-за плеча, на звук… Тушила выстрелом зажженную свечу… Анархисты меня очень любили!

– Я представляю! – опять помрачнел Флинт.

Ольга вздохнула.

– Теперь я понимаю, как страдала бедная прабабушка от ревности Станислава!

– Если и твоя прабабушка стреляла с завязанными глазами, я сочувствую бедному Станиславу!

Дело шло к вечеру. Солнце валилось в море, окрашивая облака вокруг последними багровыми мазками. Флинт закрепил руль. Приспустил парус и стал помогать Ольге устраиваться на ночлег.

Они оба разом замолчали, боясь нарушить хрупкое равновесие в отношениях – их одинаково пугало то, что могло последовать за обоюдным признанием. Флинт боялся, что не сможет сдержать себя, находясь в такой опасной близости от Ольги. Стоило ему случайно локтем коснуться её груди, как у него бешено заколотилось сердце и пересохло во рту.

Ольга боялась, что не сможет противостоять Флинту, если он захочет её обнять. Она вся задрожала, когда он, поворачиваясь, случайно её задел…

– Спокойной ночи! – сказал ей Флинт и хотел поцеловать в щеку, ведь в этом ничего не было особенного – просто братский поцелуй, но тут лодку качнуло – или на миг потеряла равновесие Ольга? – и "братский" поцелуй пришёлся как раз на её полуоткрытые губы.

Поцелуй будто ожёг Ольгу – она замерла. Да что же это творится? Что говорит в таких случаях Шекспир? Руки Флинта скользнули по её телу и коснулись какой-то выпуклости на её бедре. Фу, да это же пистолет! На Флинта точно вылили ушат холодной воды: спятил! Определенно, это сумасшествие, причём, заразное – девчонку будто паралич разбил! Стоит, ни слова не говорит, кажется, даже дышать перестала!

– Спокойной ночи! – пожелал он ещё раз и пошёл укладываться. Вот только постелил себе не на корме, а поближе к Ольге – мало ли, среди ночи привидится что дурное?

Он как в воду глядел! Ольга долго не могла уснуть. Ворочалась на своем жестком ложе, словно на угольях, грудь её теснили дурные предчувствия, сердце колотилось… Когда наконец она заснула, то увидела во сне Вадима. Он сидел на полу комнаты, похожей на тюремную камеру, под глазом его чернел огромный синяк, а рубашка была разодрана в клочья. Рядом с ним на полу сидели ещё несколько человек в таком же плачевном состоянии; один вообще лежал, не в силах подняться.

Дверь камеры открылась, и в проеме возник вооруженный человек, который стал по списку читать фамилии. Ольга услышала одну: Зацепин. Другие остались в её голове многоточиями. Арестантов по коридору вывели в широкий, залитый солнцем двор. Там их поставили у стены, сплошь выщербленной пулями. Ольга увидела и стоящего напротив, рядом с вооруженными солдатами, белогвардейца с неприятным ржущим смехом. "Ямщиков, – вспомнила она. – Вадим называл его Жеребой".

– Зацепин, подумай, в последний раз тебе предлагаю! – крикнул Ямщиков.

Видно, его предложение воспринималось Вадимом как недостойное, потому что, по-мальчишески свистнув, он скрутил Ямщикову фигу. Белогвардеец махнул рукой, грянул залп, и фигура Ольгиного мужа, надломившись, медленно осела на землю.

Наверное, Ольга кричала. Потому что пришла она в себя от того, что Флинт обмывал её лицо холодной водой и приговаривал:

– Успокойся, Оленька, успокойся!

– Вадима убили! – сказала ему Ольга и разрыдалась.

Глава пятая

"Уж не погоня ли?" – испугался было Ян, но телега подъехала поближе, и юноша увидел на ней двух незнакомых казаков в форменных фуражках и выгоревших гимнастерках без знаков отличия.

– Хлопчик, далеко путь держишь?

– В город, – объяснил Ян.

Они переглянулись.

– Сидай, пидвизем трохи… Яка тебе у городе надобность, колы не секрет?

– Работу ищу.

– Работу у городе? Ты звидкиль такый взявся?

– С Украины.

– А там шо, своей работы нема?

– Так вышло.

– Ось, дывысь, Грицко, яка смила людына! Аж с самой Украины!

Казаки балагурили и вроде добродушно посмеивались над Яном, но в том, как они переглядывались между собой, не было и намека на шутливость.

– А бумага у тебя имеется: кто ты, откуда? Может, разбойник какой…

– Что вы, дяденьки, у меня метрика есть…

Метрику – свой единственный документ – Ян берег как зеницу ока. Он догадывался, что в такое смутное время, когда никто никому не верит, бумажка с печатью, выданная ещё в то время, когда в России был закон, должна вызывать уважение. Потому старался в чужие руки её надолго не отдавать. Когда писарь в отряде у красных взял метрику, чтобы записать сведения из неё в какие-то списки, Ян терпеливо сидел рядом и ждал, когда его драгоценная бумага освободится.

Белые метрику, правда, не забрали – они собирались извести Яна со всем его содержимым.

А контрабандисты и не подумали искать документ за подкладкой.

Казаки тоже спросили про документ… Дался он им!

– А говор-то у тебя, хлопчик, не хохляцкий…

Янек замолчал и ушёл в себя: взялись подвезти, так везите! А то устраивают допросы, точно жандармы! Но казаки и не подумали оставлять его в покое, так наперебой и забрасывая вопросами.

– Как же батько с мамкой такого молодого видпустылы неведомо куда?

– Батька давно погиб, ещё в армии – так и не узнал, что я родился. А мамка… она недавно померла.

Янек тяжело вздохнул, опять ощутив своё одиночество.

– Так ты – сирота? Не переживай, мир не без добрых людей! – участливо сказал один из казаков.

Оба они были не старые, лет тридцати с небольшим. Может, даже друзья детства – такой между ними был привычно дружеский настрой. Причём, как определился Ян, один так и остался "чистым" селянином, а второй уже пообтесался в городе и мог быть с одинаковым успехом принят и за сельского, и за городского. Вот он как раз и задал Яну каверзный вопрос:

– А ты, хлопчик, знаешь, кто такие красные? Кто такие белые?

– Знаю… Только я ни за кого не хочу воевать… Мне не нравится убивать людей.

– Кому ж таке любо? – воскликнул казак. – А якщо надо?

– Надо убивать?! Не знаю… Я так думаю, что можно договориться по-хорошему. Никто не хочет умирать, но всё равно воюют – каждый почему-то считает, что всех вокруг перестреляют, а он один останется жив… Когда я похоронил на войне своего лучшего друга – а он умер и не успел ничего, даже ни разу не поцеловал девушку, – я сказал себе: Ян, ты не должен больше брать в руки ружье…

– А с чего ты взял, что мы тебе воевать предлагаем?

– Зачем тогда спрашиваете: за кого? А разве не может человек быть ни за кого? Сам за себя?

– Не может!.. Ты дывысь, Грицко, як вин миркуе! Не хочу воеваты, и усе!

– Значит, пусть за тебя другие воюют? Кровь проливают? А ты на сеновале будешь девок тискать?

– Не надо, дядько Григорий, за меня воевать! Я ни у кого ничего не прошу и ни на кого не в обиде! Что заработаю – то и моё… Как ты говоришь, чужих девок я тоже не тискаю!

– Гляди, Андрюха, какой хитрун – со всех сторон закрылся: я – не я, и лошадь не моя, и я – не извозчик!.. Ox, уж эти хохлы упрямые! Заберут что себе в голову – хоть кол на ней теши!

– А сам-то ты хто?

– Кто-кто… всё же казаки, я тебе скажу, не такие отсталые!

– Слухай, Грицко, а мабуть хлопчик саме то, шо мы шукаем? На хуторе его не бачылы…

– Посмотри, какой он тощий. Может, больной?

– Сам ты больной! – огрызнулся Ян.

– Ось, вин каже – здоровый. А мы ему ще бумагу дадим, шо у его туберкулёз…

Яну наконец надоело, что в его присутствии казаки говорят о своих видах на него, будто его самого это не касается или он уже дал на всё согласие. Будто он принадлежит им, как какая-нибудь вещь!

– Ладно, дядьки, вы тут промеж собой поговорите, а я пошёл!

– Куда это ты пошёл? Сиди и молчи, когда старшие говорят… Туберкулёз, говоришь? Молодец, Андрюха, его и мобилизовывать не станут, и репрессии применять не будут… Одно слово, больной. И ничей!

– Я тороплюсь, спасибо, что подвезли! – ещё раз попытался вывернуться Ян, чувствуя смутное беспокойство от этих разговоров.

– Не бойся, хлопчик! – стукнул его по колену Григорий. – Ещё спасибо скажешь, что нас встретил! Екатеринодар-то, куда ты так торопишься, второй раз из рук в руки переходит. Там такая мясорубка – трупы с улиц не успевают убирать! Не одни к стенке поставят, так другие… А мы тебя в тихое место определим, где тебя и кормить, и поить станут, и краля рядом будет такая, глаз не оторвать!

Внезапно из добродушного его тон стал угрожающим:

– Смотри у меня, только попробуй к ней сунуться!

И поднес к носу Яна огромный кулак.

– Ты, Грицко, то лаской, то таской… – Андрюха поцокал языком. – Зовсим залякал!

– Извини, хлопчик, не удержался! Для кого – краля, а для меня сестренка младшая… Одним словом, мы хотим предложить тебе работу!

Они замолчали. Может, ждали, что Ян к ним с благодарностями кинется? Но те дни и недели, что он провел вдали от своего хутора, среди незнакомых людей и неожиданных событий, приучили его к осторожности. Он подумал и спокойно спросил:

– А что это будет за работа?

– Для начала – смотреть и запоминать.

– И все?!. Только за это меня станут кормить и поить?

– За это тебе ещё и платить будут!

Ян вдруг заметил, что простоватый, сельского вида парень Андрюха уже не балакает, а разговаривает "городским" грамотным языком. Оба казака подобрались, посерьёзнели и даже посуровели.

– А вы кто такие? – робко спросил юноша; не то чтобы он их боялся, а как-то неожиданно для себя почувствовал к ним уважение и уже знал, что на их предложение он согласится.

– Вопрос правильный, – сказал казак по имени Григорий. – А ты, значит, и не за белых, и не за красных?.. Не беспокойся, с нами ты можешь говорить откровенно!

– Я думаю… – начал Ян и осёкся: всё ж таки незнакомые люди…

С некоторых пор, встречаясь с человеком впервые, Ян стал слушать свой внутренний голос, который проявил странную способность; незримые внешние ощущения стали превращаться внутри в ощущения физические. Например, при встрече с Чёрным Пашой он ощутил в себе легкое покалывание – как сигнал "берегись!" Сейчас "я" его как бы поглаживало: "успокойся!" И Ян решился.

– Я думаю – белые, красные – это всё пройдёт. Один человек отличается от другого добротой, а не цветом мысли. А ещё мне не нравится, как легко отнимают у человека жизнь… Разве не один бог, который нам её дал, может ею и распоряжаться?

– Вот тебе, и сельский хлопец! – радостно воскликнул Андрюха. – Это уже, мой друг, мировая философия! Действительно, жизнь человека – ценность, которой могут распоряжаться лишь бог и сам человек!.. К сожалению, таких разумных людей в России раз-два и обчёлся. Кровь бросилась в голову! Сменяются правители – один другого кровожадней! "На белый террор ответим красным террором!" "Око за око, зуб за зуб!" А есть ещё кровожадные бандиты рангом помельче: ни за белых, ни за красных – бьют и тех, и других, как бешеные псы… Страшно?

– Страшно, – дрогнув, сказал Ян.

– Вот потому и должны быть в мире люди в противовес волкам. Они не приемлют лозунга: "Все пути хороши, если они ведут к цели!" К достойной жизни нужно идти лишь достойным путем. Согласен?

– Согласен.

– Для начала этого хватит. Главное, что мы – единомышленники!

Телега повернула на одну из проселочных дорог, и пейзаж вокруг понемногу стал меняться. То там, то здесь окрестные станицы начали взбираться на пригорки, а дорога, по которой они ехали, устремилась навстречу цепи синеющих вдали гор. Оттуда уже тянуло прохладой, и Ян мысленно похвалил себя за то, что, увязывая в дорогу свой нехитрый скарб, прихватил и полушубок.

Лошади, должно быть, почувствовали близость дома, прибавили шагу, и телега бодро застучала колесами. Андрюха было заикнулся спросить что-то, но Грицко остановил его.

– Погодь! До дому доберёмся, сядем за стол, а тогда и поговорим.

Ян расслабился, чего давно уже не мог себе позволить: лёг на спину, положил руки под голову и стал смотреть на облака, плывущие к горам. Смотрел и думал: "Красивая всё же земля – Кубань, почти такая же красивая, как Украина!.."

Наверное, под мысли об Украине Янек и задремал, потому не заметил, как телега въехала в одинокий хутор и лошади подкатили её к старому, но добротному дому. Видно, жил здесь когда-то выходец из страны лесов, вот и завёз бревна для родного сердцу сруба. На Кубани так не строят. Кубань – это хаты-мазанки, снаружи побеленные, из самана или турлучные – на какой материал у хозяина средств хватило. А у хозяев побогаче дома каменные, кирпичные…

На крыльце дома их встретила невысокая девушка, похожая на подростка, с задорным веснушчатым лицом. В простеньком платке, повязанном низко на глаза, в потёртой безрукавке – этакая невидная сельская дивчинка. Она молча посторонилась, пропуская их в хату, только на мгновение молча прильнула к брату. Ян посмеялся про себя выражению Григория про то, какая она краля! Или, может, здесь есть другая краля? Ян сложил на лавку свои вещи, повернулся и обмер. Посреди хаты тонкой березкой стояла юная красавица которая успела снять и платок, и потертую безрукавку. Толстая русая коса, скрываемая платком, змеилась теперь по высокой груди и падала на гибкую талию. Глаза, прежде прикрытые пушистыми ресницами, распахнулись, открыв Яну два прозрачных озера хрустальной синевы, и исчезли куда-то прежние веснушки…

– Вот, Олеся, жениха тебе привезли, – подтолкнул Яна к девушке Андрей.

– Скажете тоже, дядя Андрей, – улыбнулась, ничуть не смутившись, девушка и предложила: – Вы пока руки мойте, а я буду на стол накрывать. Борщ в печке вас уже час дожидается!

– Мы, Лесинька, послезавтра опять уезжаем. В Новороссийск. Посланник должен туда приехать. Если, конечно, через кольцо прорвётся… А завтра край! – надо будет вас обвенчать. Тогда уж с легким сердцем будем тебя здесь оставлять!

У Яна язык прилип к гортани: вот так работа – с незнакомой дивчиной под венец идти! Из огня да в полымя!

– Хлопчик, как видно, ещё ничего не знает, – правильно истолковала его замешательство Оксана. – Опять ты, Грицко, о человеке не думаешь! Я же тебе объясняла, что человечество состоит из отдельных людей. Нельзя заботиться обо всех и не заботиться о каждом!.. А вы, дядя Андрей, куда смотрели?

– Да я хотел сказать, – стал оправдываться тот, – так ты же знаешь Грицко: чего о серьёзном деле в дороге говорить! Рта мне не дал открыть.

– Олеся, ты как наш магистр, начнешь ругаться – хоть со стыда сгорай! Паренек с дороги уставший, борща твоего поест, подумает… Мы ж его на цепь не посадим! Не захочет – отвезём обратно на то место, откуда взяли, а хоть и в сам Новороссийск…

– Опять выкручиваешься!.. Хоть бы познакомил для начала…

Ян благодарно посмотрел на свою заступницу: и правда, чего он испугался? Это дело добровольное.

Девушка протянула ему руку с тонкими длинными пальцами.

– Олеся Расторгуева.

– Ян Поплавский, – он осторожно пожал её пальцы.

– Так ты – поляк? – спросил Андрей.

Олеся расхохоталась.

– Дядьки! Вы, когда ума-разума наберетесь?! Жениха мне привезли. Ни он сам об этом не догадывался, ни вы о нём ничего не знали.

– У меня отец был поляком, а мама – украинка. С Прикарпатья мы…

Ян рассказал Олесе о себе, не переставая любоваться её руками – они ни минуты не оставались без работы. Пока они говорили да мыли руки, она успела накрыть на стол. Катерина вкусно готовила борщ, но и запах, который поплыл по хате, когда из русской печки достали чугунок, тоже был непередаваемо хорош!

– Быстро за стол! – скомандовала Олеся.

– От таке умно дитя из колыбели! – шутливо пожаловался Григорий. – Бачь, своего старого брата, как мальчишку – крапивой!

Олеся поставила на стол запотевшую бутылку.

– Неужели и нальешь? – спросил брат.

– Трошечки! – передразнила она.

Сели за стол.

– За знакомство! – предложил Андрей, и они выпили чистый, как ключевая вода, самогон.

Борщ ели молча.

– О, цэ… произведение искусства! – сказал Григорий.

Ян с ним согласился и подумал, что на такой борщ можно приманивать женихов и менее красивым девкам…

– Теперь попробуем, что сварит нам наш гость! – протянул Григорий, когда они блаженно расслабились и давали себе передых перед новым Олесиным блюдом – картошкой с курицей.

– Расскажи о себе, – поспешил объяснить Андрей, заметив укоризненный взгляд Олеси: опять её брат дурачится, как маленький!

Ян стал рассказывать, что произошло с тех пор, как он покинул родительский дом: как подорвался на мине, как познакомился с графом Головиным…

– Его случайно не Федором звали? – не выдержав, прервал его рассказ Андрей.

– Федором.

– Как тесен мир! Мы же с ним вместе в лагере у немцев сидели! Я, может, благодаря ему и жив-то остался!.. Только его вроде убили… Нам сказали – при попытке к бегству.

– Думали, что убили. Я вот этим самыми руками у него пулю из головы вытаскивал!

Только теперь Ян осознал, сколько событий произошло с ним всего за три месяца! Недаром так недоверчиво поглядывает на него Григорий. Думает, сочиняет хлопец! И он-таки прервал рассказ Яна.

– Хлопчик, а ты не любитель сказки рассказывать?

Ян насупился.

– Понимаю, тебе обидно, но ты послушай, Андрей Евгеньевич, что наш попутчик говорит! Будто он смог убить своего врага взглядом!

– А я раньше слышал про такое. Тибетские монахи, например…

– Погоди ты со своими тибетскими монахами. Ты вдумайся, наш простоватый с виду, полуграмотный хлопец…

– Как это – полуграмотный?! – возмутился Ян. – Да я всему хутору прошения писал. И письма!

– Еще и горячий такой, совсем не умеет собой владеть. В разговоре со старшими!

Юноша смутился.

– Так вот, Ян Поплавский, если ты говоришь правду, то откуда у тебя такое умение? Кто тебя научил?

– Никто! Понимаете, этот Епифан – он зверь был. Он… мою знакомую девушку железом жёг. Я его так не полюбил, так он мне ненавистен стал, что я его как бы ударил. Прямо в сердце! А получилось – по-настоящему!

Андрей присвистнул.

– Не свистите в хате! – строго сказала Олеся. – Денег не будет!

– Извини, Лесинька, но такие дела творятся! Выходит, тебе никакое оружие не нужно? Что ж ты доказывал, что не любишь убивать?!

– Так это же точно был враг! А на войне? Может, я хорошего человека убиваю? А у него жена, дети… Или только папка с мамкой… А он мне ничего плохого и не сделал!

– Вы как хотите, – решительно произнес Григорий, – но Ян – не тибетский монах! А после таких рассказов я вообще стал сомневаться, что у него все в порядке с головой!

– Курица стынет! – сердито сказала Олеся, и по её тону Ян понял, что она мнения брата не разделяет.

– Ладно, Григорий, – в запальчивости по сельской привычке переходя на "ты", предложил Ян. – Давай мы на тебе и испробуем, сказки это или нет? Не бойся, я убивать тебя не стану, так, легонько стукну!

– Благодарю покорно! – шутливо воздел руки тот. – Андрейка любит у нас опыты ставить, вот пусть он и пробует!

– Опыты, мил друг, ставят на сомневающихся, – растягивая слова и странно "акая", проговорил Андрей.

Ян смотрел на своих новых знакомых во все глаза и не переставал удивляться их многоликости. Они будто разыгрывали перед Яном целый спектакль, будто показывали, каким разным может казаться человек. Или они уже учили его правилам игры?

– Грицко! – с досадой стукнула по столу Олеся. – Ты же сам предлагал – рассказать всё! А Янек только начал говорить, как ты со своим – верю-не верю! Пусть человек выскажется, а тогда и решать будем.

– Человек… Из него человека ещё делать придется… Ладно, продолжай.

Ян вкратце рассказал, как выбрался из замка, как встретился с Марго, как пристали они к цирковым артистам и, когда добрался до встречи с Чёрным Пашой, был опять остановлен Григорием.

– А вот теперь не спеши и набросай мне подробный портрет этого Черного Паши – прямо не человек, а динозавр какой-то!

Что это за слово, Ян не знал и спрашивать постеснялся, но в который раз отметил про себя: ему надо учиться! Видно, "динозавр" – это что-то древнее…

– Чёрным его прозвали потому, что он всегда в чёрной одежде ходит, цвет этот любит…

– Или отчаянным головорезом хочет казаться, – предположил Андрей.

– А почему Паша? – спросила Олеся.

– Он с турками дружбу водит: товар им русский возит, девушек для гарема…

– Какой ужас! В наше-то время… – вздрогнула Олеся.

– Меня ругала, а сама второй раз перебиваешь! – возмутился Григорий. – Какой он со своим товарищем? Его уважают? Боятся?

– Кто уважает, кто боится, но против него идти никто не осмеливается. При мне, правда, он никого не убивал, но, думаю, если понадобится, у него рука не дрогнет. И ещё: если он чего-то захочет – ни перед чем не остановится, чтобы это получить. Среди циркачей была одна женщина Катерина. Красивая такая…

– Вам она нравилась? – спросила Олеся.

– Нет, есть девушки намного краше!

Хозяйка смущенно улыбнулась.

– Нашла время – на похвалу напрашиваться! – рассердился брат. – Красавица южная, никому не нужная.

Олеся гневно закусила губу.

– Но-но, – примиряюще заговорил Андрей, – ещё не хватало вам поссориться!.. Продолжай, Янек, что там с этой Катериной?

– Её для себя контрабандист по кличке Бабник хотел оставить, большие деньги за неё предлагал. Но Чёрному Паше она тоже приглянулась, и последнее слово осталось за ним! Услал Бабника в море, где тот, говорят, погиб в перестрелке с военными.

– Да, мужик не промах! Что потом с этой женщиной случилось?

– Он на ней женился!

– Значит, и сильным мира ничто человеческое не чуждо… Теперь сядет возле женушки, будет детей растить!

– А вот тут-то вы и ошиблись. Теперь он с дружками решил к духоборам сунуться: богатство сектантов им спать не даёт! Это надо ж – из-за цветных камешков жизнью рисковать! А у духоборов-то этих иглы золотые с ядом!..

В хате повисло молчание. Увлеченный своим рассказом, Ян и не заметил, как вежливое внимание на лицах слушателей сменилось откровенным интересом.

– Как, ты сказал, зовут этих сектантов?

– Черный Паша и сам точно не знает: то ли духоборы, то ли солнцепоклонники…

– Что я тебе говорил! – попенял товарищу Андрей. – А ты: не может быть! Выходит, может! И сокровища, судя по всему, несметные. Представь, получи мы такие средства, какой порядок в России могли бы навести вольные каменщики!. Эти разговоры насчёт того, что кухарка сможет управлять государством… Ещё дедушка Крылов говорил: беда, коль пироги начнёт печи сапожник!

– Осадите назад, господин казак! Вы опять увлеклись! На этот раз сладкими речами юного рассказчика. Разговоры, разговоры… Кто их видел, сокровища? А если их попросту на свете нет?

Григорий вскочил и нервно заходил по комнате.

– Есть! И я их видел! – выкрикнул Ян.

На этот раз из-за стола выскочил Андрей.

– Как видел? Где?! – они вдвоем склонились перед сидящим Яном.

– В пещере… Их так много, что они просто сложены грудами в нишах, выдолбленных в камне.

– А где находятся эти пещеры? Как туда попасть?

– Не знаю.

– Интересно, в пещере был, а где она находится, – не знаешь?

– Я не сказал, что был в пещере, я сказал, что их там видел…

– А разве это не одно и то же?

Ну вот опять! Опять Яну нужно объяснять другим то, что он сам не очень хорошо понимает!

Глава шестая

– Вы – самая удивительная пара, с которой мне когда-либо приходилось сталкиваться, – проговорил Константин, когда затихли последние звуки песен, вполголоса напеваемых Дмитрием и Катериной. – Такие талантливые оба! Вы пока не понимаете, как вам повезло, что свершилась большевистская революция! Разве при царизме кто-нибудь заинтересовался бы вашим пением или вашими способностями к языкам? А большевики открывают талантам из народа двери в большую жизнь, в новую пролетарскую культуру!.. Хотите, поедем со мной в Москву? Георгий Васильевич – старый большевик, с ним считаются; он и с жильем поможет, и с работой… Вы оба будете учиться!

Все остальные члены артели уже спали. Альку Катерина примостила повыше, чтоб не продуло с земли: весна – штука коварная. Синбат, наевшись картошки, заснул прямо у костра. Аполлон спал под телегой. Последним улёгся Батя.

– Совсем вы меня своими песнями убаюкали, – пожаловался он и пошёл устраиваться спать в телегу.

Оставшиеся бодрствовать могли теперь разговаривать без помех, но Чёрный Паша был слегка обескуражен предложением молодого дипломата. Он не привык принимать скоропалительных решений, ему нужно было подумать. Не отвечая на предложение москвича, он распорядился:

– Катюш, ты бы поискала нашему гостю одежонку похуже. Не ложиться же ему спать в таком костюме!

– Не стоит беспокоиться, – сконфузился тот, – я уж как-нибудь…

– Зачем же как-нибудь, если можно как следует, – пошутил Чёрный Паша. – Утро вечера мудренее. Идёт?

Он уже приготовил себя к мысли, что рано или поздно с товарищами придётся расстаться. Но чтобы вот так, сразу, отказаться от всего, что прежде составляло его жизнь? От захватывающего ощущения опасности? От власти над другими?

С другой стороны, где лучше затеряться, как не в большом городе, и где лучше начинать новую жизнь, как не в столице? А насчет власти… Так кому её брать в руки, как не человеку опытному, привыкшему командовать. Впрочем, чего гадать? Надо присмотреться к большевикам получше: если они удержат власть, то, скорее всего, верных людей станут поощрять… Вот тут-то и откроются возможности для Дмитрия Гапоненко!

С теми мыслями и уснул Чёрный Паша, обняв свою дорогую любимую жену, носящую под сердцем ребёнка. Постелили они себе ложе поодаль от костра атаман не любил устраиваться на ночлег в общей куче. Даже здесь, в чистом поле, он остерегался: лучше чуть холоднее, но зато больше простора для возможного бегства.

Спал он тревожно. От беспокойства за то, что придётся объясняться с Батей – товарищем, с которым они много лет делили хлеб-соль, и с кем грудью встречали опасность. С Батей, который в трудные минуты не единожды закрывал его собой…

Никогда прежде Черный Паша не думал, что ему придется выбирать между другом и любимой женщиной. И никогда не поверил бы, что, случись такое, он выберет женщину!..

Он проснулся чуть свет, но и Батя уже не спал – задавал лошадям овёс. На поднявшуюся было Катерину тихонько цыкнул:

– Спи-спи, мне с Батей надо покалякать!

– Такое дело, Митрофан, – подошел к нему Чёрный Паша. – Переговорить надо.

– Давно пора, – ничуть не удивился Батя. – Поведем коней напоить, а там и побалакаем.

Друзья пошли в обход небольшого пригорка, с другой стороны которого по балке тек неширокий, но бурный ручей – туда и повели лошадей.

Напоив, они стреножили их – пусть попасутся – и сели на сухую валежину у самой воды. От ручья тянуло сыростью. Серая туча на востоке небосвода окрасилась по краям в багровый цвет. Снизу, словно из недр земли, ещё не видимое, поднималось солнце.

– Надо поторапливаться, – пробормотал Батя, – как бы в дороге гроза не застала, а нам и укрыться будет негде… Хочешь с этим молодым хлыщом в Москву ехать? – спросил он почти без перехода.

– Катя ребенка ждёт, – стал оправдываться Чёрный Паша, – куда ей путешествовать?

– А ты?

– Что – я? Бросить Катю одну? У неё ж на всем свете никого из родни… Только я.

– Не думал, – тяжело бросил Батя, – что баба может стать между нами…

Никому другому Чёрный Паша не спустил бы подобного тона, но Батя имел право так говорить. Действительно, его жена стала между ними, но атаман даже перед лицом столь очевидных фактов не собирался ничего менять.

– Альку… тоже с собой возьмёте? – внезапно дрогнувшим голосом спросил Батя.

Чёрный Паша удивленно уставился на друга. Всецело занятый лишь своими переживаниями, он давно ничего не замечал…

– Дак… это… он же её брат!

– Ну так что? Вы сами не знаете, где голову преклоните.

– Об этом ты с Катериной разговаривай… Слушай, Батя, а может, и ты с нами?

– Нет, Дмитро, я уже пробовал: в городе мне не житьё!

– Честно говоря, Митрофан, я не верю, что вы найдете этих духоборов. А камешки… пусть они останутся у тебя! Не заладятся дела – продашь. Их должно надолго хватить… Я вот что думаю: мало ли, что может случиться: сегодня одна власть, завтра – другая. Может, придётся ноги в руки, и бегом! Давай через годик сговоримся встретиться где-то в городе помельче. Скажем, в Перми или Уфе. Пусть это будет 9 июня – день твоего рождения. Я запомню, да и ты не забудешь. На центральной площади возле главного памятника. В полдень. За год много воды утечёт, но ничего другого насчёт будущей встречи мне в голову не приходит. Не хотелось бы расставаться навсегда…

– Это ты хорошо придумал: не дело нам навек расставаться! Давай встречаться в Уфе. У меня там вроде родственник по матери жил…

Они посидели ещё некоторое время, поглядывая на разрастающуюся на востоке тучу, и Чёрный Паша сказал:

– Пожалуй, Батя, ты прав: туча грозовая, как бы ещё и не с градом!.. Решим так: до железной дороги идём вместе, а там разделимся: вы возьмете лошадей, повозку и – на восток, а мы сядем в поезд!

Когда они вернулись в свой лагерь, все его обитатели проснулись и занимались каждый своим делом. Закопченный казан висел над потрескивающим костром, а бывалые люди Синбат, и Аполлон споро укладывали вещи в повозку. Между ними суетился Алька и покрикивал:

– Синбат, этот угол у тебя совсем пустой.

– Так ещё продукты не сложили, вот я место и оставил!

– Продукты с краю положим, а сюда слона ещё можно втиснуть!

Батя с гордостью кивнул другу на Альку.

– Погляди, какой смекалистый, работящий хлопчик, и ребята его любят.

– Слушай мальца, Синбат, – между тем советовал Аполлон, – его сам Батя главным по упаковке назначил.

С некоторых пор Алька стал пользоваться симпатией и Аполлона, когда тот увидел, как тщательно хлопец разминает свои мышцы. А услышав, что Аполлон жалуется, как у него временами сводит пальцы – сказывалось его рыболовецкое прошлое, – мальчик предложил товарищу упражнение, снимающее боль; потом и сам стал массировать ему руки. Контрабандист, не привыкший к вниманию и заботе, и вовсе растрогался. Теперь он незаметно держался к Альке поближе на случай, если славного парнишку кто попробует обидеть.

А Синбат в лице Альки обрел своего единственного благодарного слушателя. Уставшие от его россказней старшие товарищи махали руками и сплевывали после первой же фразы Синбата: "Когда мы с Флинтом…" Чёрный Паша обычно, выслушав красочное вступление, рубил коротко: "Брехня!" Синбат смертельно обижался, потому что в его рассказах основная идея всегда была правдивой, а то, что он украшал повествование разными красивостями, по его разумению, только добавляло интереса. Алька единственный дослушивал истории до конца и уж вовсе лил бальзам на раны Синбата-рассказчика просьбами: "А что дальше?" За это он даже научил мальчишку некоторым своим любимым песням и теперь, улыбаясь, слушал, как пацан вяжет узлы и напевает:

В Неапольском порту

С пробоиной в борту

"Жанетта" починяла такелаж…

Хозяйственный Батя окинул взглядом работящую артель и остался доволен, но тут он повёл глазами чуть в сторону и увидел вопиющее безобразие: их московский гость Константин Первенцев спал сном младенца и блаженно улыбался во сне! Видно, легендарный Георгий Васильевич не только прощал ему потерю ценных бумаг, но и благодарил за проявленное мужество…

– Та нехай ще поспыть! – остановила Катерина решительно зашагавшего к соне Батю. – Вин якого лыха натерпився вид тих билых!

– Чем он нам поможет? – солидно поддержал её и Алька, на минутку прислоняясь к Бате и любовно поглядывая на него снизу-вверх. – Только в ногах путаться будет… Небось, зарядку не делал?

– Не до зарядки тут! – вздохнул его старший товарищ и тоскливым взглядом окинул Альку. – Значит, тоже с ними, в Москву?

– Какую Москву? – спросил продолжавший безмятежно ему улыбаться Алька.

– Значит, ещё ничего не знаешь? Не волнуйся, скажут! И разойдёмся мы с тобой в разные стороны, как в море корабли!

– Батя, я не хочу, слышишь, не хочу с тобой расставаться! – губы Альки задрожали, хотя он всё время помнил слова отца о том, что мужчины не плачут.

– Чёрный Паша сказал: как твоя сестра решит, так и будет! – Батя был расстроен ничуть не меньше своего любимца.

– Никакая она мне не сестра! – закричал Алька.

Катерина, неподалеку достававшая из мешка ложки, вздрогнула, как от удара кнутом.

– Алька!

– Да, ты мне не сестра, не сестра! – повторял он, ещё не осознавая, что, будучи всего лишь подростком, уже по-мужски отказывается от неё ради друзей.

Катерина беспомощно оглянулась на мужа. Тот, не зная, в чём дело, но видя её глаза, полные горя, кинулся на помощь.

– Алька… каже… не сестра! – захлебываясь от рыданий, еле выговорила она.

– Ты что делаешь, змеёныш, она же ребёнка ждёт! – Чёрный Паша замахнулся для удара.

Катерина перехватила его руку.

– Подожди, Митя, он прав! – казалось, что обращение к родному украинскому языку размягчает её и потому вызывает слезы, а русская речь успокаивает. – Я ему не сестра.

– Но ты же сама говорила! – растерялся Черный Паша, который никак не мог понять, что вызвало эту бурю в стакане воды.

– Говорила, – кивнула Катерина, – спасти хотела: ребенок ведь!..

Чёрный Паша опустил голову: долго ещё придётся ему отхаркивать куски "славного" прошлого!

– Я не поеду в Москву! – продолжал выкрикивать Алька, чувствуя, что сейчас его "буза" сойдет ему с рук… – Я с Батей останусь!

Теперь недоумевать настала очередь Катерины, которой муж просто не успел ничего рассказать. Синбат и Аполлон тоже прекратили работу и сгрудились вокруг Бати и Альки. В конце концов, что здесь происходит?!

– Хозяюшка, – оторвал их от выяснений голос Константина. – Не подскажете, где я могу умыться?

Артельщики молча расступились, и Катерина, украдкой вытерев глаза, подошла к нему.

– Долго спите, господин хороший, – крикнул гостю издали Батя.

Привычным жестом коснувшись жилетного кармана, молодой дипломат вспомнил, что он одет в ситцевую рубашку и мягкие брюки наподобие шаровар эту одежонку подобрала ему Катерина. Перед сном он аккуратно сложил свой вечерний костюм на один из тюков в телеге. Пред светлые очи наркома надо предстать в приличном виде – он терпеть не может нерях! Константин достал наконец из глубокого кармана непривычных штанов свои швейцарские часы и щелкнул крышкой.

– Отнюдь, товарищ, сейчас только семь часов утра, я всегда вовремя просыпаюсь!

– Если хотите холодной воды умыться, за пригорком – чистый ручей, предложила Катерина, протягивая гостю рушник. – Нет – я вам теплой солью…

Люди образованные, как полагала она, умываются теплой водой, потому что кожа у них нежная…

Однако молодой дипломат лихо повел плечами.

– Ручей, говорите? Я выбираю ручей!

И добавил, обращаясь к Бате:

– Большевики вычеркнули из обращения слово "господин". Новый мир, который мы выстроим на "обломках самовластья", не будет иметь ни слуг, ни господ. Потому нам всем надо привыкать к хорошему русскому слову – товарищ! Вы слышите, товарищ?

– Слышу, – хмуро отозвался Батя; он не любил никаких новшеств, и всю жизнь положил именно на то, чтобы накопить достаточно денег и получить право именоваться господином; низведение его до одного уровня со всеми напоминало старому контрабандисту лихое время, когда он два года отсидел за бандитизм и был вынужден не только терпеть соседство всяких ничтожных людишек, но и считаться их товарищем!

Константин, напевая, упругой походкой отправился к ручью.

– И всё-таки я не поняла, – Катерина остановила взгляд на Дмитрии. – Почему вдруг зашла речь о Москве?

– Разве Константин вчера не предложил нам ехать с ним в столицу?

– Вроде говорил… Ну и что?

– А то, что я решил: пора нам с тобой к берегу прибиваться. Негоже наследника в дороге рожать, не бродяги какие!.. Думал, Алька с нами поедет, а он уперся: хочу с Батей, и всё!

Чёрный Паша говорил с некоторым раздражением, потому что и сам не до конца был уверен в правильности принимаемого решения, и ждал от Катерины обычного, как он считал, бабьего взрыва: мол, не спросил, всё сам решил… Он вообще после свадьбы ждал, что молодая жена, почувствовав свою власть над ним, начнёт чего-то требовать, скандалить – уж он насмотрелся, какими сварливыми женами бывают кроткие и тихие невесты! Иную хоть смертным боем бей, всё равно на своем стоять будет! Но ничего такого не произошло. Катерина по-прежнему собиралась в дорогу, мелькали сноровистые руки, и только в голове шла усиленная работа, но вовсе не такая, о которой подозревал её муж…

Прежняя их цель – искать какое-то неслыханное богатство – казалась ей ненастоящей, как если бы взрослые люди вдруг стали играть в детскую игру. Поездка в столицу могла бы привести к тому, что у них появился свой дом и может, прав Константин – появилась бы возможность учиться! Впереди, точно заря, заалела полоска рассвета новой жизни. Теперь ей было лишь жаль Альку…

Для Аполлона и Синбата новость тоже оказалась неожиданной. Они переглянулись и отошли посовещаться.

– Трое нас остаётся, – подытожил Аполлон. – Трое и малец. Не маловата ли гвардия для такого большого дела?

– Мне всё одно податься некуда, – грустно заметил Синбат. – Флинт погиб. Кому я нужен? Что на месте стоять, что идти… Не найдём этих сектантов, так думаю, и не пропадём. Нам бы только к речке поближе, да чтоб рыба в ней ловилась! Лодку сделаем, дом поставим – чего не жить!

"Еще хорошо бы Юлию опять встретить! – вдруг подумал Аполлон. – Да чтоб она в такой избе жить согласилась!" Белокурый образ, тщательно отмытый и отглаженный, тихо засиял ему из глубины души…

Между тем Батя неуклюже – как с женщинами обращаться, кто их знает? – пытался утешить Катерину:

– Не беспокойся, не с чужим человеком пацан останется! Разве ж я его обижу, он же мне давно как сын родной!

Алька понял, что не очень красиво поступил с названой сестрой, которая, возможно, спасла ему жизнь, и пытался, как мог, загладить свою вину.

– Не обижайся, Катя, ладно? Подумай, у тебя муж есть, скоро и маленький появится, а у Бати? Кто о нём позаботится, кроме меня? Ты же знаешь этих взрослых – они как малые дети! Не из-за сокровищ я пойду – бог с ними! Может, и не найдём мы их вовсе, а держаться лучше вместе… Ну, улыбнись! Ты же знаешь, я не пропаду. А когда деньги кончатся – выступать сможем… Зря, что ли, я Батю тренировал! Видела бы ты, как он меня в стойке держит! А Аполлон ножи метает! Почти как Ольга стреляла…

Он вздохнул.

– Мне почему-то кажется, что мы ещё увидимся с нею… Я хотел тебя попросить, – Алька понизил голос, – если мальчишка родится, назови Василием в честь папы, а?

– Хорошо, – Катерина потрепала его за вихры. – Береги себя! Помни, у тебя есть хоть и названая, а старшая сестра. А для меня ты – брат. Я тебя всегда ждать буду!

Отдаленные раскаты грома вернули их к действительности. Чёрный Паша обеспокоенно глянул на небо, почти сплошь затянутое тучами; на юго-востоке его уже прочерчивали золотые зигзаги молний.

– Мне кажется, скоро пойдёт дождь, – тревожно проговорил подошедший к ним дипломат; впрочем, тревога звучала только в его голосе; умытое холодной водой лицо раскраснелось, глаза сияли, точно он с водой смыл с себя последние остатки пережитого страха.

– Пойдёт! – кивнул Батя, вместе с Алькой запрягавший лошадей. – И пойдёт скорее, чем хотелось бы…

Аполлон и Синбат поспешно складывали узлы на повозку, а Чёрный Паша помогал жене разлить кулеш в три котелка.

– Придётся есть в дороге! – пояснил он и махнул рукой. – Сворачивайтесь, едем!

Через несколько минут отдохнувшие сытые лошади бодро тащили телегу по дороге. Далеко на горизонте виднелись деревья: лес или роща, и там им можно было бы укрыться.

– Я ваш костюм рядном прикрыла, – сказала Константину Катя, – чтобы дождем не забрызгало.

– Спасибо, – благодарно улыбнулся тот и вздрогнул: ему на лицо упала одна капля, другая…

Дождь, словно беря разгон, вначале попробовал их на промокаемость. Там несколько капель, тут… Резкий порыв ветра навел было на мысль, что тучу пронесёт, но нет: вмиг словно разверзлись хляби небесные, полилось!

– Батя, давай! – успел крикнуть Чёрный Паша, и повозка понеслась стрелой, погоняемая умелой рукой.

– Эх, дорогу бы мощеную! – в сердцах бросил Аполлон. – Эта же в момент раскиснет, выбирайся потом. Поглядите, одна глина!

– Скажи, что у меня неумная жена! – подтолкнул Константина локтем Чёрный Паша. – Не заставь она мужиков навес над телегой сделать, мокли бы сейчас, как курята!

Действительно, седоки ехали в сухой повозке, но управлявший лошадьми Батя был снаружи… Катерина, цепляясь за товарищей и узлы, пробралась к нему и бросила на плечи резиновую рыбачью накидку Аполлона. Возница, не оборачиваясь, буркнул слова благодарности. Мимолетное чувство обиды за то, что он мокнет, а они там сидят сухие, сменилось теплым чувством к Катерине – всё же неплохая она баба! Позаботилась. Да и товарищи, небось, переживают. А что ему какой-то там дождь! И не такое переживали! От избытка чувств он даже запел: "Из-за острова на стрежень".

– Чего он так кричит? – спросил Чёрный Паша у Альки, сидевшего к вознице ближе других.

– Песню поёт, – хмыкнул мальчишка.

– Ты что, выпить ему дала? – подозрительно покосился на жену Чёрный Паша.

– Чи своей дури не хватает! – отмахнулась Катерина.

Все засмеялись.

Когда добрались наконец до первых деревьев, дождь лил уже сплошным потоком, но сюда, сквозь густую листву могучего дуба, долетали лишь редкие капли. Мокрый, несмотря на накидку, Батя залез, отдуваясь, внутрь повозки и был ещё раз приятно удивлен: Катерина приготовила ему сухую рубашку, Алька тщательно вытер старшего друга полотенцем, а Чёрный Паша украдкой протянул фляжку с самогоном:

– Хлебни, а то заболеешь!

Катерина раздала котелки с уже остывшим кулешом – каждый на двоих.

– А мы уж Константина возьмем третьим.

Они стали есть и как-то само собой получилось, что четверо артельщиков слушали байки Синбата, а Чёрный Паша решил поговорить с дипломатом.

– Может, ты, парень, вчера пошутил насчет нашего приезда в Москву? – поинтересовался он как бы между прочим.

– Что вы! – сразу оживился Первенцев, чувствующий стеснение оттого, что пристроился к чужим людям, которые не только одели его в свою одежду, но и кормят вот так, "за здорово живёшь".

– Мы-то недавно перебрались в Москву, но нашему наркомату выделили жилье для сотрудников. Главное, чтобы нашли себе работу по душе. Чем вы, к примеру, интересуетесь? – Он посмотрел на Дмитрия. – Хотя что я говорю? С таким голосом…

– Нет-нет, – покачал головой тот, – я бы хотел работать с техникой… Мне только немного подучиться, и я разберусь!

– Знаете, что, а мне пришла в голову удачная мысль: пока немцы заказанные "оппели" изготовят, вы сможете выучиться на шофёра. У нас один уже есть, опытный механик, вот он вам свои знания и передаст!.. Если вы, Дмитрий…

– Просто – Дмитрий!

– Если вы, Дмитрий, к технике талант имеете, освоите эту профессию! А там… Может, самого Георгия Васильевича возить придётся – это великий человек!.. Ему после заключения Брестского мира тяжело приходится. Другие партии обвиняют большевиков в связях с немцами… Да ещё машины заказали в Германии! Зато Оппель уступает их нам куда дешевле, чем те же англичане…

– Но ведь я – беспартийный, – подчеркнуто несмело начал Чёрный Паша: для выбранной им роли скромного трудового парня как раз подходил такой тон.

– Вы сможете вступить в нашу партию!

– А меня… примут? Я ведь всю жизнь на море – кочегаром, рыбаком. Если что спросят – толком и сказать не смогу!

– О, я вам с удовольствием помогу! – воодушевился Первенцев. Международное положение расскажу, устав подучим. Партии нужны верные, надежные люди! А если товарищи узнают, что вы меня от белых спасли, приютили, это тоже произведёт хорошее впечатление…

Катерина с изумлением наблюдала превращение своего властного решительного мужа чуть ли не в робкого просителя. Зачем ему это нужно, Катерина могла только догадываться: от молодого дипломата в полной мере зависело их будущее. А значит, и будущее их ребёнка! Дмитрий сказал, что родится мальчик, и Катерина уже не сомневалась – так и будет! Они по очереди ложками хлебали из котелка кулеш, а она вся превратилась в слух: жить в большом городе, в Москве, в столице! Ей, простой крестьянке, которая раньше вообще никуда не выезжала из своего села! Сердце в груди замирало от предчувствия великих событий.

А их товарищи в это время на другом конце телеги говорили о чём-то своём, и это маленькое пространство между ними с каждой минутой расширялось, разводя их в разные стороны, чтобы уже не соединить никогда!

Глава седьмая

– Тебе просто привиделся дурной сон! – успокаивал Ольгу Флинт. Накануне мы о твоём муже вспоминали, вот он и приснился!

– Нет, его действительно убили, я чувствую… Наверное, я потому и боялась о нём думать, что предчувствовала самое страшное!.. Это ничего бы не изменило, но когда я только глянула на Ямщикова, то сразу поняла: встреча с ним – не к добру!

– А кто такой Ямщиков?

– Начальник белой контрразведки. Когда-то, видимо, между ними что-то произошло, в чём-то Вадим уличил его при всех – он был честнейший человек! А Ямщиков, будучи злопамятным, не мог не отомстить!

– Наверное; ему это было нетрудно. В военное время заподозрить человека в шпионаже…

– Или в дезертирстве!.. И вот я стала вдовой, не будучи женой! Можно подумать, что любовь, семейное счастье – не для женщин нашего рода!

Фонарь "летучая мышь" раскачивался на мачте и бросал причудливые мрачные блики на маленький клочок их жизненного пространства. Со всех сторон фелюга была зажата непроницаемой тьмой, а рокот моря за бортом добавлял краску жути в скупую ночную палитру.

Как-то само собой получилось, что, успокаивая Ольгу, Флинт присел на краешек её ложа, а она, вскочившая на колени и дрожащая, как в ознобе, прижалась лицом к его груди. Он замер, боясь пошевелиться.

– Княжна и простой моряк – русская народная сказка, – сказал он в темноту.

– Я об этом никогда не думала, – удивилась Ольга его горькому тону. – Мне казалось, мы прежде всего – товарищи по несчастью…

– Не думала, но чувствовала. И презирала, да?

Ей показалось, глаза его сверкнули в темноте. Что это с ним? Отчего срывается его голос и так отяжелела лежащая на её плечах его рука?

– И вовсе не простого моряка стала бы я презирать!.. Но работорговца… Или ты считаешь приличным такое занятие?

Флинт нехотя отодвинулся от неё.

– Наверное, в глазах порядочного человека это выглядит мерзко… Я вел себя как последний идиот! Подумать только, обиделся на судьбу: мол, не погибни отец-дворянин, и я мог бы не беспокоиться о своем будущем. Династия морских офицеров Романовых! Казалось, это решено раз и навсегда… И вдруг чистый горизонт затянуло мглой – я оказался за бортом жизни и даже не сделал попытки выплыть. Опускался всё ниже и ниже, будто мстил своему ангелу-хранителю за чудовищный недосмотр! Притом ещё и хотел уважения от других!

Флинт почувствовал, что она улыбается в темноте.

– Ты смеёшься надо мной?!

– Подожди! – Ольга схватила за локоть вскочившего Флинта. – Просто наши судьбы схожи… Вряд ли кому-нибудь из моих родственников могло прийти в голову, что я стану цирковой артисткой. Только, в отличие от тебя, я никому не мстила, а просто зарабатывала на хлеб. Это были мои первые трудовые деньги, и они мне дороже всех фамильных сокровищ!

Они молчали.

– Ты изменил курс? – как бы между прочим, спросила Ольга и почувствовала, что он тоже улыбается.

– Значит, заметила? Ну и выдержка! А сказала только сейчас!

Действительно, ближе к вечеру Флинт вдруг засуетился, стал поворачивать парус, и Ольга отметила, что на компасе курс норд-ост сменился на норд.

– Ждала, что ты сам объяснишь.

– Пистолет-то тебе все равно долго доставать! Пока отвяжешь… Скажу, чего уж там! Я поначалу вовсе не собирался везти тебя на Азов. Во-первых, это было глупо и опасно: в одиночку такие дела заведомо обречены на провал. Думал, отвезу в Новороссийск, и с глаз долой! Там тебе легче будет устроиться. В крайнем случае, до Екатеринодара рукой подать. Я ведь не думал, что захочу… быть рядом с тобой!

– А теперь?

– А теперь – хочу! – он пододвинулся к Ольге и положил её голову себе на плечо. – Теперь пусть только кто посмеет к тебе притронуться – горло перегрызу!

– Только насчет пистолета ты зря сомневался! – Ольга приставила браунинг к виску Флинта. – Не так уж много времени мне понадобилось!

Она убрала пистолет.

– Да, ощущение не из приятных. Смерть у виска. И глаза, бьюсь об заклад, – сейчас они у тебя вовсе не зелёные, а серые.

– И тебе я больше нравлюсь безоружная, – пошутила Ольга, и слова эти пришлись прямо ему в ухо, потому что Флинт всё крепче прижимал её к себе, так что их головы в конце концов соприкоснулись.

– Мне двадцать два года, – шептал Флинт, как будто среди ночного безбрежного моря кто-то мог их подслушать, – у меня за душой – ни гроша, только эта лодка! Но я клянусь тебе, Ольга, слышишь, что костьми лягу, а сделаю всё, чтобы ты жила, как и положено княжне, – кто бы ни победил в этой войне!.. Одно меня пугает: а вдруг, как и с Вадимом, твоё чувство ко мне – только мираж, и ты внушила себе то, чего вовсе не чувствуешь?

Ольга растерялась. Неужели она производит впечатление человека легкомысленного, способного менять свои привязанности, как перчатки? Что делать? Никаких примеров из жизни или романов она вспомнить не могла. Одна Татьяна Ларина пришла на ум со своим письмом: "Другой! Нет, никому на свете не отдала бы сердце я… То воля неба – я твоя!" Флинт, пожалуй, ещё обидится насчет "воли неба".

– Разве у нас нет времени обоим в этом убедиться? – спросила она.

– Есть, – легко согласился он, – потому я, пожалуй, подожду, тем более что у нас начнутся великие события… Ты не передумала ехать к Чёрному Паше?

– Нет. Там же Катя! Алька!

– А если он и их переправил в Стамбул?

– Давай сначала узнаем, где они, а потом будем думать, что дальше…

– Тогда вот что: завтра мы будем на месте. Остановимся в одном закуточке – ты будешь сидеть тихо, как мышка, а я схожу на разведку.

Он бережно укрыл её и нежно, без страсти, поцеловал.

– Я подожду. Столько, сколько нужно…

Утром Ольга проснулась оттого, что к привычному уже шуму волн стал примешиваться посторонний шорох, как если бы кто-то за бортом ломал стебли сухой травы. Она выглянула из-под парусины и увидела сосредоточенное лицо Флинта, а чуть пониже бортов целое море… зеленого, вперемешку с сухим, камыша! Парус был спущен, а моряк двигал лодку шестом.

– Мы приплыли? – потянулась к нему Ольга. – Это уже земля?

– Не совсем, – улыбнулся он. – Разве что под лодкой. Но до земли уже рукой подать…

Наконец фелюга во что-то ткнулась и остановилась.

– Вот теперь – земля! – Флинт повел перед собой рукой. – И потому первым делом надо узнать, не вражеский ли это берег? Не скучай! – Он спустил вниз небольшой трап и поцеловал её. – Не бойся, тебя здесь никто не найдёт. Я постараюсь управиться побыстрее.

– А мне можно спуститься вниз? На земле постоять, – жалобно попросила Ольга.

Флинт рассмеялся.

–Постоять – постой, но по сторонам поглядывай… И пистолетик всё-таки в руке держи, а не на ноге!

Ольга покраснела, а почувствовав это, смутилась ещё больше: когда она отвыкнет от своей глупой привычки!

Впрочем, Флинт был совсем другого мнения. Румянец так красиво подчеркивал искристую зелень её глаз! Он с сожалением отвел от неё взгляд и уже снизу, из камышей, приглушенным голосом предупредил:

– Будь осторожна! – потом со смешком добавил: – Жизнь в гареме не так романтична, как ты думаешь.

Своё возмущение высказать было уже некому, и Ольга не торопясь огляделась вокруг. Было настоящее летнее утро. Легкий ветерок шевелил камыш, будто кто-то невесомый прогуливался по его верхушкам. Впрочем, никаких романтических эмоций у Ольги это колыхание не вызвало – ей было тревожно и одиноко. Стоять на земле расхотелось. Теперь уже фелюга казалась ей если не крепостью, то домом, за стенами которого можно спрятаться. На всякий случай она втащила трап на борт, а браунинг взяла в руку. Потом, посмеявшись над своими страхами, решила заняться своим туалетом.

Прежде всего, надо было наконец решить, что делать с длинными волосами? Ухаживать за ними в дороге, где о ванной приходилось только мечтать, становилось всё труднее и труднее. В ящике с инструментами Флинта она нашла большие ножницы, наточенные достаточно остро. Ими моряк легко резал даже толстую парусину. Ольга взялась за них поудобнее, перекрестилась на восток, за неимением иконы, и одним движением – чтобы не передумать отчекрыжила свои прекрасные вьющиеся волосы под самый корень. Господи! Она взглянула в маленькое кругленькое зеркальце и чуть не заплакала: мальчишка, да и только.

Впрочем, в любом деле можно было найти свои преимущества: теперь ей понадобится совсем немного пресной воды и французского мыла, кусок которого так истончал с того времени, как она покинула крейсер.

Ольга тщательно вымыла волосы холодной водой. Потом ведром вытащила морскую воду, которая оказалась намного теплее и преснее, чем черноморская. Разделась и с удовольствием, не спеша, искупалась. Ощущение удивительной легкости и здоровья пришло к ней: каждая клеточка тела пела и радовалась жизни. Она позволила себе даже немного понежиться под лучами тёплого летнего солнца и переоделась в столь дорогое серое платьице. Голове было легко, шею приятно холодил ветерок и – ещё одно преимущество – волосы были почти сухими! Ольга уже привычно простирнула свое бельишко и тельняшку Флинта, которую он небрежно бросил на корме. Она даже украдкой понюхала тельняшку: Сашей пахнет!

С чувством некоторой приятной усталости после домашних забот Ольга прилегла на свое деревянное ложе и задремала.

Во сне она шла по дремучему тёмному лесу. Где-то вверху, за густым темным шатром ветвей, угадывалось солнце, но здесь было сыро, пахло прелыми листьями и грибами. Тропинка была узенькой и почти скрывалась в траве. Куда она шла, княжна не знала, но во сне чувствовала, что ей непременно нужно туда попасть.

Тропинка привела её к домику на краю болота. Он открылся глазам как-то вдруг: блеснул солнечный свет, и мрак сырого леса остался позади. Домик не был какой-то избушкой на курьих ножках, а выглядел как весёлый легкий теремок, будто страшная сказка именно здесь обретала свой счастливый конец.

На невысокое резное крылечко вышла стройная красавица, одетая по старинной моде в платье на кринолине.

– Раз пришла, заходи, – сказала она остановившейся в нерешительности Ольге. – Сказывай, что за нужда привела тебя ко мне?

– Узнать хочу: тот мой избранник или не тот?

– А зачем тебе?

– Чтобы больше не ошибиться.

Красавица звонко расхохоталась.

– Хочешь, значит, жить без ошибок?.. Разве ты – святая?

– Нет, я – обычная женщина.

– Обычная женщина, дорогая внученька, своё сердце спрашивает, а не к гадалке идёт.

– Но вы же всё знаете!

– Знаю… А ты, выходит, судьбу обмануть хочешь? Увы, простым смертным это не дано… Я сама, слышала, ошибалась, но тем и прекрасна жизнь чувственная, что отличается она от холодного знания…

– Эй, на судне, спустить трап капитану! – разбудил её голос Флинта. – Спишь на вахте, разгильдяй!

Ольга поспешно спустила трап. Флинт легко взбежал по нему, сбросил в лодку большой мешок и спрыгнул следом. И замер.

– Тебе не нравится? – дрогнувшим голосом спросила Ольга.

– "Во всех ты, душенька, нарядах хороша!" – успокоил её Флинт, но не сдержал вздоха: – А волосы всё-таки жалко!

Она стояла перед ним такая юная, со стрижеными волосами выглядевшая не больше, чем на шестнадцать лет, – у него даже сердце затрепетало от нежности и любви. Он подошёл, обнял её за плечи, и она откликнулась на его порыв, подставив губы для поцелуя.

– Оленька!

Он погрустнел.

– Удивительное совпадение: мою маму тоже звали Ольгой. А папа называл Лелькой… Они очень любили друг друга. Наверное, поэтому я всегда тосковал по чувству высокому, чистому, но ни до Агнии, ни после неё я не встречал женщины, которую мог бы полюбить и которой мог отдать своё пылающее сердце. К сожалению, прекрасные женщины любили отважных, честных героев только в книгах… Вот я и почитывал сказочки, как маленький мальчик!.. А сказка, оказывается, рядом была. Так бы и прошёл мимо, если бы судьба не взяла за шиворот и не ткнула носом: "Смотри!"

Он опять поцеловал её, но тут же легонько отодвинул от себя.

– Не время расслабляться, моя дорогая!.. Жизнь торопит, требует принимать решение и потому вначале я вынужден спросить тебя: готова ли ты доверить мне свою честь, жизнь, идти за мной, куда бы я ни пошёл, быть моим другом, соратником, женой в горе и радости?

Ольга вздрогнула от торжественности его тона, но, не колеблясь более, ответила:

– Согласна.

– Тогда прочитай это, – Флинт протянул ей грязный, помятый конверт.

Княжна осторожно открыла его и тут же протянула обратно.

– Письмо адресовано тебе.

– Читай!

Она пробежала глазами письмо.

– Подписано – твой дядя Всеволод Романов. Ты же говорил, что у тебя нет родственников!

– Я и сам так думал: папа погиб в Новороссийске в 1905 году; дядя командовал кораблем, который не поддержал восставших. С тех пор мама его имени никогда не упоминала, и я решил, что дяди тоже нет в живых… Конечно, наша семейная история не такая романтичная, как у тебя, но тоже дошла до меня в искаженном виде. Романовы всегда были военными моряками. Из двух братьев дядя Всеволод считался самым разумным, и папе – горячей голове! – его всегда ставили в пример… Я только позже понял, что в тот вечер приезжал он…

– О чем ты?

– Однажды поздно вечером, спустя месяц со дня гибели папы, я услышал из гостиной громкие голоса. Моя тихая, спокойная мама в истерике кричала кому-то: "Убирайся прочь, мне от тебя ничего не нужно!" Незнакомый мужской голос пытался успокоить ее: "Оля, ты же не сможешь в одиночку прокормить себя и Сашку!" Но мама продолжала кричать, а когда я попытался выйти из детской, закрыла дверь своим телом и не выпустила меня. Утром я спросил её, кто это был. Она зло отмахнулась: "Так, один дрянной человечишка!"

Флинт задумался, вспоминая.

– Позже я не раз заговаривал с нею о дяде, но мама ничего не хотела слышать, одержимая мыслью, что отец погиб из-за своего брата, который предал его, не поддержал в трудную минуту. Мне моряки потом рассказали, что дядя оказался дальновиднее отца и знал, что Новороссийская республика долго не продержится. Он пытался отговорить и отца, но это ему не удалось…

– А что это за Костадинов, о котором пишет дядя?

– Разбойник с большой дороги… только морской. Когда-то он начинал учиться в училище вместе с дядей, но его выгнали за неспособность к наукам.

– И дядя с ним встречается?

– Не встречается, а встретился… Случайно спросил, не видел ли он на своих путях-дорогах Сашку Романова? А Костадинов – приятель Чёрного Паши конечно, знал, где меня можно найти… Потом он погиб.

– Как странно все получается! Дядя пишет, что он со всем экипажем эсминца перешёл на сторону большевиков…

– Вот и хорошо! Большевики в Москве удерживают власть, в Петербурге тоже, теснят белых в Сибири. Это власть народа! Дядя предлагал мне свою помощь: я смогу учиться на курсах морских офицеров!.. Подумать только, сколько раз я бывал в Новороссийске, а мысли не возникало, что дядя Сева может быть где-то рядом!

Флинт в упоении говорил и говорил.

– Наконец-то судьба решила мне улыбнуться! И я смогу рассчитывать на чью-то помощь! Сколько лет – всё один!

– Поздравляю, теперь ты сможешь быть вместе с дядей! – обидчиво проговорила Ольга.

– Но я имею в виду нас с тобой, – опомнился Флинт, – ты же согласилась повсюду следовать за мной!

– Ничего не получится! Разве ты не знаешь, я – недорезанная буржуйка!

– Кто тебе это сказал?

– Друзья-анархисты… Наверняка с княжной они не стали бы и разговаривать, а с бедной циркачкой, детдомовкой, они откровенничали вовсю: "Всех этих князей, графов, баронов, всех недорезанных буржуев, что пили кровь трудового народа, мы вырубим под самый корень! А понадобится, и корни выкорчуем!" Не понимаю, что во мне изменилось от того, что в моем документе стояло другое происхождение? Почему меня, но Соловьеву, могли все любить, а меня – Лиговскую – только поставить к стенке?!

Флинт обнял её.

– Успокойся, родная! Видимо, все революции по своей сути кровавые. Вспомни французскую: Робеспьер, Сен-Жюст – народные герои, а у них руки по локоть в крови! Разве можно обижаться на народ? Хочешь, чтобы бедные любили богатых?.. Ничего, может, мы с тобой ещё доживем до того времени, когда будут смотреть на самого человека, а не на его происхождение. А пока… раз ты решила остаться на родине, придётся приспосабливаться к новой жизни. Побудешь бедной детдомовкой, а потом опять поменяешь фамилию…. И не просто на аристократическую – на царскую!

Ольга неуверенно улыбнулась и тут же спохватилась.

– Ой, Саша, что же это мы всё о себе? Ты не сказал, как там Катерина, Алька… Что ты узнал о них?

– Увы, тут я тебя обрадовать не смогу… Ушли они. Куда – никто не знает. Вроде какие-то сокровища искать. Катерину и мальчишку с собой взяли… Подруга твоя теперь всё время при Чёрном Паше. Как жена. Он её от себя никуда не отпускает.

– А ты говорил, будто Чёрный Паша…

– Говорил! – досадливо кивнул Флинт и примиряюще поднял руки. – Я и о себе всякого наговорил. Каких обетов только не давал: ни за что! Никогда! А тебя увидел и всё забыл. Видно, женщины – это такая сила, которая мужчинами по достоинству не оценена. И мы, думаю, ещё поплатимся за своё легкомыслие!

Он хмыкнул и заговорил о другом.

– Друзья-приятели меня уже похоронили. Кое-кого пришлось даже убеждать, что я не призрак… Вот и твоя Катя, видимо, не знает, что ты жива, и отыскать её вряд ли теперь возможно…

– Всё равно нужно попытаться! – заупрямилась Ольга. – Неужели она с твоим Чёрным Пашой по доброй воле пошла? Она Герасима любила.

– Каждый из нас кого-то когда-то любил, – безжалостно напомнил Флинт. – Война!.. Давай начнём с того, что попытаемся проложить свой собственный курс.

Ольга с трудом скрывала разочарование. Ей казалось, что Флинт, признавшись в любви, сразу станет другим человеком: нежным, ласковым, будет стоять перед нею на коленях, исполнять любое желание… Ей приходилось порой видеть, как глупели от любви и мужественные воины, и государственные люди… Флинт же так и остался собранным, жёстким, сухим реалистом. Кажется, он способен прикрикнуть на неё и даже отвесить затрещину! Впрочем, последнее она домыслила явно сгоряча.

Девушка и не подозревала, насколько она ошибается в отношении своего любимого. Он просто привык с самоограничению и дисциплине. В глубине души оставшись романтиком, он много лет старательно соскабливал с себя все внешние проявления идеализма и сентиментальности. Он с четырнадцати лет приучал себя рассчитывать только на собственные силы, а иначе бы пропал; его первая работа – юнгой на барже – чуть было не окончилась для мальчишки печально.

Команда баржи как на подбор состояла из горьких пьяниц, которых на другие корабли попросту не брали. Им доставляло удовольствие издеваться над беззащитным юнгой, заставляя его пить вместе с ними. Он сопротивлялся как мог, и когда им все-таки удавалось залить водку в его горло, вырывался от мучителей и, сопровождаемый их гнусным хохотом, бежал на корму, чтобы там потихоньку стравить всё за борт. В конце концов его организм привык опустошать желудок по первому сигналу хозяина.

Его первый опыт общения с женщинами тоже пришёлся на четырнадцать лет и тоже был произведён с ним насильно. К сожалению, от отравления души он не мог избавляться так же легко, как от алкоголя, и долго жил презрением ко всем женщинам вообще.

Другой подросток на его месте давно бы сломался, но он, точно волчонок, рычал и огрызался, пытаясь под общий смех укусить обидчика. Держал себя в руках. Учился "властвовать собою", как сказал один поэт. И упорно лепил свой характер.

Ольгу он полюбил. Сразу. Навсегда. Саша Романов был из семьи однолюбов. Но по привычке самое святое спрятал глубоко внутри, и только сияние его глаз выдавало отблеск этого огня, а княжна, занятая своим переживаниями, не могла – или не хотела! – его увидеть.

В общем, Ольга была занята собой: она чувствовала себя глубоко несчастной. Друзей, к которым она спешила, забыв об опасности, на месте не оказалось; человек, которого любила, был от неё далек, как звезда; родина в ней не нуждалась! Что могло быть хуже?.. Прежде в такие минуты она валялась на диване, уставившись в одну точку, и ни с кем не хотела разговаривать. Агнесса старалась ходить мимо неё на цыпочках, а рациональный и деятельный дядя Николя, сам таким приступам не подверженный, тихо злился на неё и бурчал себе под нос:

– Княжна в прострации, у них мерихлюндия!

Флинт отнес её меланхолию к разряду обычных женских штучек и потакать ей не стал. Он ткнул пальцем в принесенный мешок и сказал приказным тоном:

– Матросу разобрать продукты и приготовить завтрак. Отход назначаю через час!

Посмеявшись про себя над её округлившимися от возмущения глазами, он строго спросил:

– Хочешь остаться на берегу?

– Нет, – растерянно протянула девушка, в момент позабыв свою хандру.

– Тогда в чем дело?

"Все-таки Флинту подходит его кличка, – ожесточенно думала Ольга, нарезая кусками хлеб. – Он – настоящий пират! Грубый и неотесанный…"

К вечеру они добрались до места без каких-либо приключений, лишь однажды где-то на горизонте увидели эскадру явно военных кораблей, идущих куда-то на запад. Вряд ли на этих судах обратили внимание на лодку Флинта.

Моряк, видимо, вовремя прикрикнул на Ольгу. Теперь она больше не размышляла о собственном несчастье, а занималась укладыванием вещей в узлы, чему её научили Аренские. Флинт, впрочем, время от времени помогал ей увязать потуже тот или иной тюк, а то и отбросить его в сторону.

Тамань оказалась просто степью без конца и края; вместо обычной на Кубани пшеницы здесь выращивали в основном виноград. Начинаясь у моря, ряды виноградников убегали куда-то в безбрежную даль.

Покупатель уже ждал их на берегу, добравшись, как объяснил Флинт, на небольшом пароходике, принадлежащем рыбацкой артели. Он оказался совсем молодым загорелым парнем, одетым в тельняшку и парусиновые брюки. Эта нехитрая одежонка придавала ему неожиданный шарм, который княжна каждый раз с удивлением отмечала в простых людях.

– Тимоха! – обменявшись с Флинтом рукопожатием, представился он Ольге и одобрительно, но совсем не обидно оглядел её с головы до ног. – Завидую!

Правда, он тут же отвернулся от неё и забегал по фелюге, заглядывая в каждый её уголок.

– Пойдёт! – сказал он наконец, ни к кому не обращаясь и выжидающе поглядывая на Флинта с Ольгой: мол, когда же наконец они уберутся с его лодки?

– Постой, Тимоха, – возмутился Флинт. – Мы договаривались, что с трапа перейдём только на телегу!

– Момент! – Тимоха соскочил на берег и помчался в сторону небольшого полуразрушенного сарая, где рыбаки, видимо, хранили свои снасти. Послышался стук колес, и перед изумленными Флинтом и Ольгой предстала… обычная дорожная карета!

Глава восьмая

– Я же вам говорил, – терпеливо, как обычно втолковывают непонятное малышам, пояснил Ян. – Если что-нибудь захочу увидеть, то и вижу, как будто рядом стою…

– И как ты это делаешь? – с замиранием в голосе спросил Андрей.

– Не знаю, – пожал плечами юноша. – Как будто в голове что-то щёлкает, и вот оно, рядом…

Григорий покрутил пальцем у виска.

– По-моему, мы все скоро станем видеть что-нибудь этакое! Представьте, как бы я стал рассказывать о таком магистру. "Откуда узнал?" спросит он. – "У моего знакомого парня – видения!"

Он передразнил сам себя.

– Ну вот, за разговорами и не заметил, что ночь на дворе, – вмешалась Олеся, чувствуя, что разговор принимает затяжной, но никуда не ведущий характер. – А ты, Грицко, обещал мне плетень починить!.. Свиньи вчера уже в капусту залезли. Разбужу чуть свет, учти!

– Мы тебе этого паренька как раз для хлопот по хозяйству и привезли. Теперь уже одна оставаться не будешь, какая-никакая, а защита. Для людей муж, церковью венчанный… Завтра поп вас поженит, и будете жить-поживать… плетень починять.

Олеся резко поднялась из-за стола.

– Не люблю, Грицко, когда ты серьезными вещами шутишь! Ты хоть самому парню рассказал, для чего вы его сюда привезли? С незнакомой девицей под венец идти – дело нешуточное! Может, это ему не понравится?

– Так венчание же будет ненастоящее!

– Как – ненастоящее? – ужаснулся Ян: одно дело – иметь жену по бумажке, грех небольшой, и совсем другое – перед алтарем стоять. – Бога обманывать я не согласен!

– Видите! – всплеснула руками Олеся. – Он не хочет! Ничего не рассказал, не объяснил! За что ему, такому молодому, сиднем сидеть в глухом хуторе, если он даже идей наших не знает!

– Не хочет, потому что глупый! – рассердился Григорий. – Я же сказал: кормить-поить будем, деньги платить! Работа нетрудная, другой бы на его месте от радости прыгал…

– А я работы не боюсь! – возмутился в свою очередь Ян. – И никогда не искал, что полегче. Свои деньги я зарабатывать привык!

– Так что же ты хочешь? – спросил Андрей.

– Если венчаться, то – по-настоящему, – тихо ответил Ян.

– Я так и знал! – забегал по комнате Григорий.

– Видал, какую плату захотел? Жену-красавицу! Да мы таких, как ты, сотню найдём!

– Такого, как я, больше нет…

– Грицко… ты это… может, Олесю спросишь? – попытался вмешаться Андрей.

– Чего её спрашивать? Девчонка! Ей самой только на Троицу семнадцать исполнилось…

– Конечно! – неожиданно выкрикнула Олеся. – Как одну неделями оставлять, так я – уже взрослая, а как согласия спросить – девчонка?! Зимой сидишь одна в хате, берданку, будто маму родную, обнимаешь, а под окном волки воют! И Чалый за перегородкой от страха бьётся…

– Тебе что, понравился этот заморыш?

– Понравился! И он лучше тебя!

– Что он о себе возомнил? Да неужто я родную сестру за чужака без роду, без племени отдам?

Такого оскорбления, да ещё перед лицом девушки, так ему понравившейся, Ян снести не мог. Он тоже встал и подошел к расходившемуся Григорию.

– Посмотри на меня!

Казак, улыбаясь, глянул, но тут же улыбка сползла с его лица. Стоявший перед ним юноша будто вдруг вырос, раздался в плечах; огненные черные глаза его смотрели величественно и строго.

– Ты виноват передо мной, – сказал он.

Григорий почувствовал, как в его прежде такое мужественное сердце холодной змеей вполз страх. Колени его подогнулись, и только огромным усилием воли ему удалось устоять на ногах. Он хотел что-то сказать, но не смог произнести и слова, хотел поднять руку, но рука повисла, как плеть. И Андрей, и Олеся во все глаза глядела на друга и брата, который раньше ни в каких ситуациях не выказывал подобной слабости. Когда же Григорий жалобно попросил: "Прости, Ян, я больше не буду!", удивлению их не было границ.

– То-то же! – хмуро сказал хлопец. Он вовсе не хотел наслаждаться унижением брата в глазах сестры.

С горла Григория будто сняли удавку – он смог облегченно вздохнуть.

– Да, ощущение не из приятных, – признался он. – Что ж, так мне и надо! Захотел сделать счастливым весь мир, а родной сестре решил дорогу загородить…

Он пристально посмотрел в глаза Яну, торжественно спросил:

– Понимаешь ли ты, юноша, какая сила таится в тебе? Во зло её обратить или в добро?

– Понимаю. – кажется, Ян вовсе не собирался настраиваться на серьезный лад. – Только это я уже слышал. Граф Головин всё расспросами меня донимал про добро и зло. Как я от вас устал!

Ян, не спрашивая хозяев, уселся за стол и отхлебнул из своей кружки недопитый квас.

– Для чего, говоришь, мне нужна моя сила? Для защиты. Пока себя. Будет жена – жены. Появятся дети – их буду защищать. А больше мне ни до кого нет дела!

Казаки обалдело уставились на парня. Олеся опустила голову, скрывая улыбку. Этот хлопец нравился ей всё больше. Как он поставил на место её самоуверенного братца!

Идеи вольных каменщиков о единении всего человечества, о самосовершенствовании личности имели приверженца в лице Олеси лишь потому, что с малых лет она воспитывалась старшим братом в послушании, привыкла не только ему подчиняться, а и думать его мыслями. Такое не могло продолжаться вечно. Девочка росла сообразительной, была начитанной и уже могла потихоньку сама расставлять по местам человеческие ценности. Горячие черные очи Яна не оставили её равнодушной, незаметно отодвинув мечты обо всём человечестве на второй план. Масоны с некоторых пор с тревогой наблюдали за развитием событий в России, где совершившаяся революция, словно брошенный в воду камень, вызвала по всему миру такие круги, привлекла к себе стольких людей, что стала серьезно угрожать не только идеями франкмасонства, но и существованию самой масонской ложи. К сожалению, вольные каменщики не сразу смогли оценить серьезность происходящего, а когда наконец оценили, не смогли противопоставить ему что-то более сильное. Большевики выдвинули масонский лозунг, издавна понятный всему человечеству – свобода, равенство, братство – как свой. Перед таким лозунгом неизбежно должны были померкнуть любые другие.

Теперь оставалось лишь уйти на дно, затаиться, наблюдать, собирать сведения, посадить своих людей в разных точках этой дикой непонятной страны, в которой вечно кипело какое-нибудь варево…

Ни Андрей, ни Григорий на одном месте сидеть не могли, да и не хотели – здесь достаточно было преданных делу рядовых исполнителей. В верности Олеси они не сомневались, а вот Ян недвусмысленно дал понять, что совершенно не интересуется их идеями. Значит, надо было либо отправлять его на все четыре стороны и искать своих сторонников – где их найдешь среди архаичных, узко мыслящих казаков! – либо выдавать за него Олесю, чтобы под влиянием жены они могли получить в этом жизненно важном краю России своего надёжного человека.

От таких мыслей голова шла кругом.

– Андрюха, – предложил товарищу Григорий, – давай выйдем на крыльцо, покурим.

– Дядя Андрей не курит, – съехидничала Олеся, и брат удивился, как быстро эта неблагодарная девчонка обо всём забыла! Ишь как зыркает на хлопца – одно слово, женщина: волосы длинные, ум короткий!

– Ничего, мне одному будет скучно, пусть рядом постоит.

Мужчины вышли, а Ян взглянул на Олесю. Он не мог объяснить себе, почему предложение Григория о женитьбе на его сестре так сразу легло на душу? Судьба щедро дарила ему встречи с девушками-красавицами – Беатой, Юлией, Марго… Но ведь ни одна из них не вызывала у парня такого горячего желания быть рядом с нею всю жизнь! Во всех предыдущих встречах он видел девушек только глазами, а Олесю – сердцем! Будто он ждал её. Будто знал, что Олеся рождена для него!

– Не обращай на них внимания, Янек, – проговорила между тем Олеся, по-своему истолковав его молчание – конечно, ей было обидно, но она тоже гордая! – Никто тебя жениться не заставит, не рабство у нас! А то наговорили тут чего ни попадя, будто я в девках засиделась! За меня они опасаются, вот и всё. Хотя, чего бояться: глухой хутор, сюда никто и не заглядывает. Ежели что – горы рядом, лес; есть где спрятаться…

– А ты? – не отвечая на её пылкие речи, спросил вдруг Ян.

– Что – я? – остановилась на полуслове Олеся.

– Ты вышла бы за меня замуж?

– Вышла бы, – опустила голову девушка, вспыхнув до корней волос.

– У меня ничего нет, – Ян не то чтобы отступался от своих слов, он хотел убедиться, что её намерение серьёзно. – Я гол как сокол!

Они встретились взглядами.

– Это ничего, – твердо сказала девушка, – мы – молодые, заработаем.

– Я работы не боюсь! И насчет здоровья – не беспокойся, ничем не болею.

– Знаю. Ты – не толстый, но жилистый!

Она расхохоталась.

– Здесь тебе может скучно показаться, но это не так. Я в эти места сразу влюбилась, как только Грицко мне хутор купил…

– Так этот хутор – твой? – помрачнел Ян. – Значит, ты – богатая? Тогда твой брат может тебе и богатея сосватать, а не такого голодранца, как я!

Олеся от возмущения даже руками всплеснула.

– Что ты говоришь! Чтобы я за деньги вышла, а не за человека? Ты мне приглянулся, и никого другого я не хочу! Не нравится тебе, что у меня хутор есть – Бог с ним! Я пойду с тобой, куда скажешь, хоть пешком!

"Совсем ребенок! – нежно подумал Ян, от её слов чувствуя себя зрелым мужчиной – ему немедленно захотелось оберечь её и защищать. – Пешком она пойдёт, с такими-то ножками!"

Он скосил глаза на её маленькую узкую ногу, обутую в вязаные из толстой шерсти домашние башмачки. Ходила она в них легко и бесшумно и, видно, сама связала, добавив по верху узор из разноцветной пряжи. Вообще, по убранству хаты чувствовалось, что Олеся была рукодельницей: занавески на окнах краснели задорными хвостатыми петухами, а над печкой висел забавный вязаный поросенок. Эти милые сердцу подробности Ян отмечал про себя с удовольствием, как если бы уже жил со славной улыбчивой девчонкой в хате, куда не доносились ни канонада, ни одиночные выстрелы… Неужели дорога привела его наконец в такой уголок, о котором он мечтал всё это время? Тихий, уютный, где не стреляют, не грабят, не заставляют человека делать то, что ему не хочется?!

А в это время друзья-масоны тоже вели на крыльце разговоры.

– Видал? – запальчиво кивнул на дверь Григорий. – Мы всю жизнь положили на то, чтобы другие были счастливы, а эти думают только о себе!

– Что поделаешь, молодежь! – улыбнулся менее категоричный Андрей. – Для них главное чувства, а не идеи…

– Не скажи, – не согласился с ним Григорий. – Мы тоже были молодыми, но думать только о себе!.. Кто идёт нам на смену – самовлюбленные, суетные люди?

– Как бы то ни было, для нас это – выход. Несмотря на внешнюю хрупкость, этот парнишка не даст в обиду ни себя, ни Олесю.

Григорий скрипнул зубами.

– Прости меня, братка, – толкнул его в плечо Андрей, – но я никогда не верил в твою идею поддельного брака. Подумай, какой молодой человек согласится жить в медвежьем углу рядом с красивой девушкой, возможно, не один месяц – кто знает, когда мы сможем вернуться из Италии, да и вернёмся ли? – и, не прикасаясь к ней, жить как брат с сестрой? При том, что его брак освящен церковью!

– Могу тебе открыться, – Григорий затянулся, и самокрутка красным глазом мигнула в темноте, – для меня было не так важно наблюдателя оставить, как сестре защиту и заботу обеспечить. Какая очередная случайность закроет наш пограничный коридор? Какому недоноску наши физиономии покажутся подозрительными? Как разобраться в том, что сейчас происходит, какие случайности можно предусмотреть?

– Ну-ну, барон, вы повторяетесь! Это всё и так ясно.

– Тебе ясно, а мне впервые страшно. Что бы ни случилось в России, здесь моя родина! Я не хочу – да и не смогу! – жить в Италии или во Франции… Говорят, так болезненно и неистово сыновья любят своих матерей-проституток…

– Ты, Грицко, у нас всегда был фантазером. И меня втянул: счастье людей всего мира, единый бог для всех… Достижима ли наша цель?

– Андрюха, ты меня не дразни, я человек преданный, а вот сомневающийся для вольных каменщиков – точно паршивая овца в стаде!

– Успокойся, мне всё равно отступать некуда. И если я изредка ещё мыслю вслух, то только при тебе, а ты у нас – парень-кремень!

Они ещё некоторое время постояли, глядя на чистое, усыпанное звездами небо – здесь, в предгорье, звезды казались особенно крупными, – и Григорий уже хотел открыть дверь, но всё же заглянул, по привычке осторожничать, в незакрытое занавеской окно.

– Чёрт!

– Что случилось?

– Да они же целуются!

Андрей расхохотался так громко, что взлаял дремавший у крыльца дворовый пес Трезор, а Ян и Олеся отпрянули друг от друга. Когда же Григорий с другом вошли в хату, молодые люди как ни в чем не бывало сидели за столом, так что старшим пришлось делать вид, что они ни о чем не подозревают…

– Я так думаю, Олеся, – Григорий подчеркнуто безразлично взглянул на Яна, – он нам не подходит.

И злорадно отметил, как напрягся Ян и блеснули слезой глаза Олеси, но тут же устыдился своего порыва: родная сестра!

– Ты со мной не согласна?

– Знаешь, Грицко… Мы с Яном решили… Он женится на мне и будет наблюдателем.

– Подумай, Лесинька, я решил отступиться: не слишком ли большую жертву я от тебя требую – выходить замуж за незнакомого человека?!

– Как это – незнакомого? – разволновалась Олеся: она не подумала, что брат её просто испытывает. – Я уже о нем почти все знаю. Правда, Янек? У него недавно мама умерла, он один на всём свете…

– А если он пьёт? Или бить тебя станет?

Григорий уже откровенно посмеивался, и Олеся наконец это поняла. Она вдруг выпрямилась во весь рост и сухо сказала:

– Григорий! Я всегда тебе подчинялась и во всём тебя слушала. Ты меня воспитал, в то время как родная мать передавала приветы из Италии, но я не думала, что ты злой и жестокий человек! Оказывается, ты меня не любил, а просто выращивал для… своего наблюдения!

В голосе девушки зазвенели слезы.

– Будет, будет, Олеся. – Григорий даже испугался прозвучавшего в её голосе отчаяния, – прости меня, дурака этакого! А ты, Ян, смотри, ежели что…

– Ещё лучше, – вздохнула Олеся, чувствуя, что всё решилось в их с Яном пользу, – теперь на Яна навалился? В общем, Грицко, перестань разговаривать с нами как с маленькими!

Она ласково посмотрела на жениха.

– Я не успела. Янек, тебе все объяснить – почему такая спешка с моим замужеством: завтра в Италию пароход идет с грузом. Брат с дядей Андрюхой на него матросами устроились. Заплатили, конечно, капитану – какие из них матросы?

– Олеся! – грозно прикрикнул Андрей.

– Да ладно, дядя Андрей, зачем нам от Янека секреты иметь, ему о них и рассказывать-то некому! Поездка им предстоит опасная, обратно морем вернуться не смогут, придется по суше добираться… Вот и боязно им меня одну оставлять надолго…

– Все я понял, дядько Григорий, можете мне свои кулаки больше не показывать, я так Олесю не обижу. Зачем вы только про какой-то туберкулёз говорили?

– По нашим деревенским понятиям, – пояснил Андрей, – ты маленько… худой, как бы болезненный, а в Новороссийске у нас врач знакомый есть. Напишет справку, что у тебя туберкулёз – с такой болезнью в армию не берут. А то, не дай бог, в хутор кого нелегкая принесет, начнут тебя в свое воинство мобилизовывать, справка для такого дела и сгодится… Времени у нас и вправду мало. А мне надо ещё тебе всё объяснить, как да что мы на хуторе устроили, где тайники для оружия – на крайний случай тут можно серьезную оборону держать! Завтра Григорий поедет насчёт свадьбы со священником договариваться, а я тебя должен успеть шифру научить – как послания в Италию составлять. Если с нами что-то случится, наше дело не должно заглохнуть. А сейчас нам лучше начать укладываться. Олеся права, ночь на дворе!

Ян слушал Андрея вполуха, потому что думал об Олесе. Вспоминал только что случившийся поцелуй – это ему вдруг захотелось её поцеловать, и он не задумался, как бывало прежде, хочет ли этого она? Но даже небогатого опыта общения с девушками хватило Яну на то, чтобы понять: целоваться она не умеет! Вообще! Она с изумлением смотрела на Яна, приближавшего к ней свое лицо – что ему надо?

Он понимал, что хутор находится в стороне от других селений, но ведь друзья обосновались здесь недавно? Где же они жили прежде, что девчонка не знает того, в чём давно разобрались её сельские сверстницы, не говоря уже о городских?

В прикарпатском хуторе, где прежде жил Ян, было всего двадцать дворов, но молодых хлопцев и девчат достаточно, чтобы они могли встречаться на посиделках в субботу и по праздникам, прогуливаться под гармошку… А уж пообниматься да поцеловаться – сам бог велел! Ян с матерью жил уединенно, и со сверстниками ему удавалось видеться редко, но ведь Олеся – девушка грамотная, не такая темная, как он сам! Случалось так, что прежде девушки учили его премудростям любви, и в глубине души Ян считал, что знает пока недостаточно, чтобы обучать самому. И потому, вместо радости от предстоящей брачной ночи, он побаивался только, что не вполне к этому готов…

Олеся же, занимаясь привычными домашними делами, существовала как бы отдельно от своей оболочки, потому что вся была во власти нарождающегося чувства. Ей всё время хотелось трогать губы, которые поцеловал Ян, – они горели и дрожали при одном только воспоминании о поцелуе. Вот, оказывается, как любят друг друга мужчины и женщины! Ей хотелось побыстрее загасить свет и лечь в постель, чтобы остаться наедине со своим счастьем. Ей почему-то не приходило в голову, что уже завтра она сможет остаться наедине с Яном!

Наутро Олеся поднялась с петухами. Она долго не могла уснуть, всё ворочалась с боку на бок, вспоминая события минувшего вечера. И она ещё предсказывала своему брату Григорию его привычную бессонницу! Дядька Андрей правильно сказал: лечь нужно пораньше, но её неугомонный братец всё рассказывал Яну о том, какая она, Олеся, необыкновенная девушка, как она ездила с ними по всему свету и некогда ей было дружить с подругами или встречаться с парнями…

– Грицко! – попыталась остановить его Олеся. – Опять разволновался, спать не сможешь, будешь бродить по хате, как привидение, а наутро с красными, как у кролика, глазами будешь рычать на всех…

– Что же это с тобой такое, дядька Григорий? – поинтересовался Ян.

– Нервный он, – объяснила, как считала верным, Олеся, – раньше-то он всё по ночам работал, вот и испортил своё здоровье. Теперь чуть поволнуется – ночами не спит.

– Этому я мог бы помочь, – предложил Ян, который, хоть и не всё ещё знал о своих недавно открывшихся способностях, но почему-то чувствовал себя гораздо увереннее, чем в вопросах любви.

По просьбе юного лекаря Олеся и Андрей помогли устроить Григория на кровати в дальней комнате и с великой неохотой оставили наедине с Яном. Не то, чтобы он не мог усыпить больного в их присутствии, но юноше не хотелось, чтобы они были свидетелями его возможной неудачи – Ян ещё не настолько верил в себя…

С чего начать? Посмотреть, нет ли у него в голове какой-нибудь болячки? Ян подержал руки над головой Григория – ладони жгло, как будто в голове казака пылал костер; так взметаются вверх языки пламени или в сильный шторм вздыбливаются волны. Но отчего Григорий так неспокоен? Ян ещё раз повел руками над головой и обнаружил пониже, у горла, холодное место его чуткие пальцы именно так определяли больной орган. Он, конечно, не мог знать, что это – щитовидная железа, и опять пожалел о нехватке грамоты: неизвестно, что лечит… Ян решил идти по привычному пути – посмотрел в глаза Григорию и, когда увидел, что тот ему полностью подчиняется, приказал:

– Спи!

Он ещё некоторое время подержал руку над больным органом, всем сердцем желая больному исцелиться. Олеся и Андрей ждали его в большой комнате даже с некоторым страхом. Словно колдуна какого, чье колдовство неизвестно чем может кончиться!

– Ну что? – выдохнули они в один голос.

– Спит.

– Спит? – недоверчиво переспросил Андрей и чикнул себя ладонью по горлу. – А ты ему ничего не сделал?

Ян осуждающе покачал головой.

– Я думал, вы умный, дядька Андрей, – такое обо мне…

Олеся не выдержала и в своих бесшумных тапоточках пробежала в спальню. Вернулась тотчас озадаченная, но успела бросить восхищенный взгляд на Яна.

– Неужели ты всё можешь?!

– Скажешь тоже, – смутился Ян и вздохнул. – Мне знаний не хватает. Например, я чувствую, какое у человека место болит, а как оно называется?.. Какое должно быть здоровое?.. Вот и приходится заставлять человека самостоятельно или самого себя лечить, вроде как подталкивать; мол, работай, гони врага в шею… болезнь, значит.

Ян даже взопрел от усилий, подыскивая для объяснений нужные слова, но, заметив неверящие глаза своих слушателей, решил сослаться на авторитет:

– Не придумываю я! Меня вон, и прадед учил: душа сама знает, что человеку надо…

Олеся с Андреем переглянулись.

– О каком прадеде ты говоришь, Янек? Разве он ещё жив?

– Какое там – жив! Он лет сто назад жил. Или двести, – юноша подивился на неразумность своих товарищей и ещё бы рассказывал им о своем необыкновенном прадеде, если бы не заметил в глазах Олеси растущую тревогу. – Что вы на меня так смотрите?.. А-а… думаете, я умом больной? С умершим дедом знаюсь? Какие же вы тёмные люди!

Олеся хихикнула. Не выдержав, улыбнулся и Андрей.

– Куда уж нам до тебя!.. Ты, хлопец, больно не заносись, лучше расскажи нам без спешки – как да что? Может, и поймём.

– Так вы спать хотели!

– Ради такого случая – повременим. А если бессонница нагрянет, что ж, лекарство вот оно, под рукой!

Глава девятая

Поезд покачивался на рельсах, и Катерина, засыпая, нет-нет, да и стукалась головой о деревянную перегородку, пока увлеченный разговором с Первенцевым Дмитрий наконец не заметил её мук и не положил голову жены себе на плечо, придерживая рукой.

С некоторых пор на молодую женщину навалилась странная для её деятельной натуры сонливость. Стоило Кате на минутку присесть, как голова непроизвольно начинала клониться на грудь, а веки наливались тяжестью – не поднять!

А ещё ей хотелось есть. Она очень стеснялась этого своего желания, но организм настойчиво требовал: дай!

Дмитрий, впрочем, этому ничуть не удивлялся и на каждой станции охотно выбегал на перрон, чтобы принести жене очередной "гостинчик". Катерину до слез трогала его забота, а Константин со вздохом зависти повторял:

– Глядя на вас, мне смертельно хочется жениться!

Сочетание слов "смертельно" и "жениться" очень их всех смешило.

В эту пору против ожидания вагоны не были переполнены. Сказывалось начало лета. Уже лезла из земли всяческая зелень. Воспряли духом тощие коровёнки. Селянки могли хоть как-то разнообразить стол. Начинались сельские хлопоты, потому в вагонах ехали или беженцы, или порученцы.

На одной станции из вагона вышла семья с многочисленными ребятишками, так что Дмитрий смог уложить Катерину на освободившуюся лавку, где она незамедлительно уснула.

Мужчины понизили голос, но продолжали увлеченно разговаривать. Причем Дмитрий жадно расспрашивал Константина обо всём, что касалось новой власти: кто такой Ленин, где живёт, какие у него привычки, кто ещё стоит у власти, чего они хотят? Вопросам не было числа, и Первенцев мог только удивляться, до чего ещё в глубокой провинции отсталые люди! Они даже не слышали о таком великом человеке, как Георгий Васильевич Чичерин!

Он не подозревал, что Дмитрий Ильич Гапоненко – кличку Чёрный Паша он решил навеки схоронить в азовских плавнях – заново учился быть законопослушным гражданином после того, как много лет власти охотились за ним в надежде разгромить его контрабандистскую империю.

На Рождество Дмитрию исполнилось тридцать три года. Он был деятелен, полон сил и, в отличие от совсем юных россиян, знал, чего в жизни хочет и как этого добиваться. Трудности его не пугали.

Главное, Дмитрий был уверен, что никакая власть не изменит человека настолько, что к нему нельзя будет подобрать ключи. Соратники не понаслышке считали Черного Пашу волком. Он и был зверем, готовым, впрочем, в любое время возглавить волчью же стаю. Или подавить жесткой хваткой тех, кто ропщет, если они были из овечьего стада. А поскольку подавлять в своей жизни ему приходилось часто, то все привычки овечьей натуры он знал до мелочей и при необходимости вполне овечкой мог прикинуться. Что он сейчас и делал в общении с Константином. Молодой человек был открытым, искренним и, как многие истинные революционеры, бессребреником.

Чёрный Паша сразу отнес его к овцам, ибо не понимал бескорыстия. К таким людям он относился снисходительно, как к юродивым – что с них взять?! Вот он сидел сейчас напротив и с упоением расписывал, как хорошо будет всем жить, когда наступит коммунизм.

– И скоро это будет? – наивно спрашивал Дмитрий: что с него взять, простой рыбак с церковно-приходской школой!

Первенцев морщил лоб, прикидывая.

– Думаю, лет через десять. Всё-таки года два-три уйдёт на подавление контрреволюции…

Оказывается, у революции есть и контрреволюция! Подавят тех, кто выступит открыто, кого найдут. А тех, кто в плавни уйдёт? В смысле, затаится?

Константин Первенцев упивался своим разговором с Дмитрием – честным наивным рыбаком, как он определил его мысленно. Ведь Гапоненко был старше Константина на восемь лет, а слушал его объяснения с почтением, присущим только простому люду. Такой благодарный слушатель имел право на самую обширную информацию. И Костя рассказывал, рассказывал… Правду, известную, большинству, правду, известную лишь немногим, и даже откровенные слухи. А от кого ему скрываться? Разве комиссариат, в котором он служит, не называется народным?

Костя с детства рос среди коммунистов-подпольщиков. Окружающие его тёти и дяди, включая родителей, делали работу архиважную и опасную, а оттого ещё более привлекательную. Светлое будущее, счастье всех людей – под этими знаменами он вырос, а когда смог вступить в коммунистическую партию, стал не просто большевиком, он стал фанатиком.

У него даже девушки никогда не было. Вначале этому мешала учеба в мужской гимназии. Позже, в университете, он с головой ушёл в учебу, попутно помогая родителям и их друзьям в партийной работе…

"Губошлеп!" – снисходительно окрестил его про себя Дмитрий.

Если бы Константин только мог подслушать его мысли! Но он и представить себе не мог, кем станет через десять лет в предсказанном светлом будущем тот самый наивный севастопольский рыбак, которого Костя вёз с собой в Москву, чтобы походатайствовать за него в устройстве на шоферские курсы, а позже на работу в Наркоминдел. Считая, что он всё высветил в этой простой открытой душе, Первенцев сделал вывод: такие люди нам нужны! Кому нам? Большевикам! Конечно, Гапоненко ещё многому предстоит учиться, но глаза у него умные, возраст – подходящий, не мальчик! Такой и в науки станет вгрызаться, и дело своё никогда не предаст. Примут его в партию, и укрепится она ещё одним верным человеком!

Константин очень гордился своим умением разбираться в людях. Для таких, как Дмитрий, считал он, главное – принять к сердцу идею, а дальше… Некоторых не то что подталкивать не нужно, сдерживать приходится, чтобы не слишком вырывались вперёд…

Катерина спала. Вторые сутки они ехали в Москву, и молодая женщина не то чтобы очень устала, но была переполнена чувствами и впечатлениями. За три с небольшим месяца в её жизни произошло столько событий, перемен, её натуре непривычных, что перегруженный впечатлениями и мыслями мозг стал как бы опускать шторки перед дальнейшим наполнением – сонливостью и отрешенностью он как бы защищал будущую мать и растущую в её чреве жизнь от дальнейших потрясений. Возможно, поэтому Катерина сравнительно легко перенесла уход Альки – последнего человека, связывающего её с той жизнью.

Она при расставании обняла мальчика, по-женски всплакнула, но это было уже не трагедией, не шоком, а ещё одним событием, которые Катя будто раскладывала по кучкам: здесь – плохие, там – хорошие… Энергичная прежде, рвавшаяся к жизни женщина, подобно спящей красавице, опять укрылась в своём замке, зараставшем потихоньку дикими розами и плющом её с Дмитрием быта…

Впрочем, Дмитрия это состояние жены вполне устраивало: она не жила сейчас одними с ним мыслями, одним дыханием, но в её жизни уже не было и никого другого. В том, что она проснется, он не сомневался, но сейчас нужно было, чтобы ему никто не мешал. В том хрупком коридоре, по которому Чёрный Паша шёл, не нужны были резкие движения, всплески и взрывы. Пусть Катя спит. Пусть с нею спит и растет их будущий ребёнок. Он сам всё приготовит, и тогда скажет – вставайте, беритесь за дело: мне нужна ваша помощь!

Чёрный Паша перенёс расставание с Батей гораздо тяжелее, чем Катерина с Алькой. Столько лет изо дня в день они жили рядом, работали, рисковали и вот… именно он, начинатель и организатор всех их предприятий, впервые не пошёл до конца, бросил дело на полпути! Чтобы хоть как-то успокоить свою совесть, Дмитрий отдал своей артели почти всё, что они брали с собой. Отдал бы и всё, но Батя грубовато прикрикнул:

– Хватит! Разошёлся!

Старый товарищ понимал его состояние и уже смирился с тем, что эта женщина развела-таки их. Что поделаешь, жизнь есть жизнь! Не всем же кочевать по свету, чать не цыгане…

Алька отнесся к разлуке легче, чем все прочие. Его детская привязанность к названой сестре померкла при одной мысли о будущих захватывающих событиях – ведь они шли на поиски сокровищ! Выросший в обществе взрослых и перенявший их знания и привычки, юный акробат остался, как и был по возрасту, ребенком – он не думал об опасности такого пути, о трудностях и лишениях… Всё меркло перед приключением!

Как ни долго тянется дорога, а, к счастью, и ей наступает конец. Поезд пришёл в Москву, и супруги Гапоненко вместе со своим проводником Константином ступили на перрон. От нахлынувшего на неё чувства растерянности Катерина даже зажмурилась. Ещё на подъезде к городу она видела кое-где большие дома, видела остающиеся за окнами вагона толпы людей, но обилие в одном месте и домов, и пестро одетых гомонящих людей кружило голову. Она вцепилась в руку мужа, который, в отличие от неё, вовсе не потерял присутствия духа.

– Смотри, ртом-то какую пичужку не поймай – в язык клюнет, как разговаривать станешь! – посмеивался он над нею, чувствуя себя в этом содоме как рыба в воде: по крайней мере, он не показывал вида, что чем-то смущен. Увидев его спокойную реакцию на незнакомую обстановку, Первенцев на миг усомнился: а так ли уж прост этот рыбак? Но тут же объяснил для себя, что Дмитрий просто чересчур наивен…

Чёрный Паша был, однако, спокоен только внешне. Внутренне он был напряжён и собран, а когда поймал удивленный взгляд Первенцева – "ясно, хочет, чтобы и я ходил по его Москве с разинутым ртом!" – на всякий случай пояснил ему:

– Я же не раз в Одессе бывал и в Стамбуле – мне большие города не в диковинку… Вот Катюша у меня деревенская, ей всё странно…

Катерина, смутившись, рот, конечно, прикрыла, но глаза так и разбегались в разные стороны! Она раньше и не подозревала, что в одном городе может быть так много высоких домов и так много народу!

Костя Первенцев вёл своих новых друзей к себе домой. Он знал, что мама – Руфина Марковна – примет их с обычным гостеприимством, а отец наверняка подскажет, к кому лучше обратиться, чтобы за Дмитрия замолвить словечко.

Первенцевы жили в большом особняке, принадлежавшем прежде какому-то купцу, фамилию которого Катерина тут же забыла. Она не могла налюбоваться высокими белыми колоннами, мраморными ступенями, какими-то каменными фигурами, поддерживающими крышу.

– Вот, Катерина Остаповна, что дала людям революция! – гордо пояснял молодой дипломат, будто революцией и был он. – Раньше здесь жила всего одна семья, а теперь – четырнадцать. Всем места хватает! Посмотрите, какие высокие лепные потолки! Теперь и простой народ может пожить в дворцах, не всё аристократии, награбленным пользоваться!

– А мы сможем? – робко спросила Катерина, боясь даже подумать о таком счастье для себя и Дмитрия.

– Конечно! – от обуревавших его чувств Константин не мог идти рядом, а мчался впереди по широкой лестнице. – Как только ваш муж устроится на работу, так и получит жильё. Даже у нас в доме, по-моему, была свободная комната!

В прихожей квартиры их встретила миловидная женщина средних лет, которая никак не могла наглядеться на Константина и всё приговаривала:

– Живой, какая радость, живой! То-то обрадуются маменька с папенькой! Уж они и думать боялись: белые, сказывали, на поезд напали, всех перебили. Руфина Марковна какую ночь не спит, всё бром пьет… Я, говорит, Нюша, людям не верю: мало ли о чём они болтают! Сердцем чую, жив наш Костик! Сердце материнское, оно вещее! Я уж в церковь ходила, свечку поставила, помолилась, чтоб господь спас и сохранил…

– Нюша! – простонал Константин. – Я же тебе говорил, бога нет!

– Говорил, – нехотя согласилась женщина, – но я всё же помолилась! Кто знает…

Она многозначительно замолчала.

– Нюша! – просительно тронул её за руку Первенцев. – Очнись, я не один! Благодаря этим людям я жив, здоров и до сих пор не умер с голоду. Понимаешь? А теперь их нужно накормить, напоить, дать помыться… Мы неделю в дороге!

– Лучше сначала помыться, – поправил его Дмитрий, оглядываясь на жену, которая робко присела на краешек дивана. – Мы же пообедали в вагоне-ресторане…

– Господи! – всплеснула руками Нюша и куда-то убежала.

Катерина украдкой огляделась. Комната, куда ввел их Константин, была высокой и светлой. С потолка, расписанного крылатыми голыми младенцами, спускался светильник с несколькими стеклянными рожками, в которые были вставлены не свечи, а большие стеклянные груши.

– У нас электричество, – пояснил хозяин.

Но Катерина уже встречалась с таким освещением. Однажды у анархистов они выступали в доме, в котором горело электричество. Вадим Зацепин даже объяснил ей что-то про ток…

Через несколько минут прибежала Нюша и поманила Катерину.

– Пойдём за мной, – сказала она. – Я вам ванну приготовила. Мужчинам придется помыться попозже.

– А мы пока с дороги причастимся. – Константин направился к изящному резному шкафу и достал причудливую бутылку темного стекла.

– Ямайский ром? – спросил Дмитрий.

– Да… отец из Лондона привез, – растерянно подтвердил молодой дипломат: а он-то хотел поразить провинциального рыбака заморским напитком!

Он поспешил на кухню и вскоре принес оттуда тарелку с мелко нарезанными ломтиками хлеба, между которыми виднелась какая-то белая прослойка.

– Сандвичи, – не без удовольствия пояснил Константин.

Оказывается, странный южанин не всё знает, хотя его безразличное спокойствие удивляет. Люди, до него приезжавшие из глубинки, восторженно ахали при виде их квартиры, обстановки, иностранных напитков, собираемых отцом, и подчеркнуто англизированной кухни, культивируемой матерью…

Дмитрий всё равно не запомнил, как называется эта закуска; не обращая внимания на вилки, он пальцами взял сандвич, подбросил в воздух и ловко поймал ртом. Константин завистливо вздохнул: он так не умел! Дмитрий ему всё больше нравился – своей уверенностью, независимостью, даже безразличием к их благосостоянию, стремление к которому его родителей, после долгих лет прозябания и жестокой экономии, сына тревожило – он считал, что родители "сползают в мещанское болото" и всего за полгода работы в аппарате большевистского государства – отец возглавлял отдел в том же наркомате, в котором работал Дмитрий, а мать была делопроизводителем у Луначарского они натаскали в квартиру столько барахла, сколько вовсе не было нужно нормальной большевистской семье!

Романтик и идеалист Константин считал лозунг "Грабь награбленное!" позорящим идеалы революции, а коммунистов, заботящихся о личных благах – псевдокоммунистами. Осознание, что именно его родители не соответствуют эталону истинного коммуниста, было самой большой его болью. В довершение ко всему мать завела домработницу – дальнюю родственницу из голодных поволжских краев, – иными словами, использовала наемный труд! Впрочем, сама работница была этому несказанно рада: попала из голодного ада в сытый рай, в благополучную обеспеченную семью, члены которой и дома-то почти не обедали, так что Нюша могла ещё и помогать своей дочери, оставшейся в деревне.

Сама Нюша тоже не хотела следовать идеалам Костиного аскетизма и любила поесть-попить "что бог послал". Молодой человек стеснялся приглашать к себе в гости друзей и сотрудников из менее обеспеченных семей, хотя многие из них относились к таким вещам философски и цитировали народную поговорку: "У кого власть, у того и сласть"!..

А Катя впервые в жизни сидела в господской ванне, воду в которой она, беспокоясь о ребенке, сделала попрохладней. В другое время налила бы такую горячую, чтоб не только грязь – кожа слезла!

Она не могла оторвать глаз от стен, покрытых белыми изразцами, от зеркал, от всевозможных красивых пузырьков с кремами и одеколонами. Нюша дала ей диковинную вещь – жидкое мыло, так что впервые за много дней пути Катя смогла как следует промыть свои длинные густые волосы. С ними всегда была морока, но отрезать косу на манер городских модниц? Дмитрий даже думать об этом запретил!

Чтобы достигнуть желаемой чистоты, Катерине пришлось дважды поменять воду – спасибо Нюше, показала, что и как… Хотя особой хитрости нет: кран горячей воды, кран холодной воды… Почему селяне себе такого не делают? Баня, конечно, лучше ванной: парная, веник – исхлещешь себя, кожа точно у новорожденной, дышится легко, ещё чуть – и полетела бы! Но баню каждый день топить не станешь, а тут только краны открыл – и вс готово!

От пришедшей после ванны чистоты и легкости взгрустнулось вдруг Кате о доме, и захотела она не платье надеть, что покупал ей муж, впервые в жизни испытывая удовольствие от приобретения женских вещей, а свое домашнее, что лежало чистым в отдельном узелке с той поры, как она ушла из родного села. Она надела юбку домотканую и белую сорочку, узор на которой сама вышила крестом…

Одно плохо – волосы никак не хотели сохнуть. Не станешь же по чужому дому расхаживать с полотенцем на голове! Кое-как заплела мокрую косу не туго, чтобы высохла побыстрее, да и вышла в гостиную. С удовольствием подметила радостное удивление в глазах мужа: до чего же хороша у него Катюша, всякий раз по-новому! Скосил глаза на Константина – тот аж привстал от восхищения. То-то же, знай наших!

Выход Кати совпал с появлением другого лица – главы семейства Первенцевых Аристарха Викторовича. Нюша успела позвонить ему, что нашёлся сын, живой и невредимый, что зря они боялись… Первенцев-старший срочно отменил совещание и помчался домой – он чуть было не поверил в худшее. Из разных дверей они вошли в комнату: Катерина и какой-то незнакомый ей человек с усами и бородкой клинышком.

– Здравствуйте, – сказал человек, не сводя с Катерины изумленного взгляда. – Вы… кто?

– Папа, это мои спасители – Катерина и Дмитрий Гапоненко! – поспешил к нему Константин.

Отец с сыном обнялись.

– Друзья, – обернул к гостям сияющее лицо младший Первенцев. – Познакомьтесь, мой отец – Аристарх Викторович. Имя, конечно, редкое, но благодаря ему они и познакомились с мамой, у неё тоже редкое имя – Руфина.

Аристарх Викторович пожал руки супругам.

– Вы уж простите меня за то, что так беспардонно глазел на вашу жену, – повинился он перед Дмитрием. – но в какой-то момент мне показалось, что она – вылитая Стеша. Была у меня в молодости одна знакомая украиночка. Удивительная женщина! Тоже, можно сказать, спасла меня: в её доме от жандармов прятался…

– Наверное, это совпадение, – сказала тихо Катерина. – но мою маму тоже звали Стеша.

Первенцев-старший замер.

– Такое трудно себе даже представить… Постойте, как же называлось то село?.. Курени! Да, Курени. А фамилия Стеши была Кулиш. Я ещё смеялся – два "ку"!

Теперь Катерина больше не сомневалась: это была её мать.

Глава десятая

От возмущения Флинт сразу пришёл в себя. Он схватился за висевший у пояса морской кортик – наследство отца! – и зло прошипел:

– Издеваешься?!

Тимоха испуганно отшатнулся.

– Ты че, Флинт, нормальная телега, я проверял! Колеса надежные, сама закрытая – по всей Кубани дожди. Далеко ты уедешь на линейке? А эта не потечёт – в дождь ехал, нутро всё сухое осталось… Лошадь четырехлетка, крепкая. Глянь, бабки какие! А зубы… – он открыл лошади рот. Думал, спасибо скажешь, а ты – с ножом!

Он обиженно шмыгнул носом.

– Я её, можно сказать, с риском для жизни добывал. Учителка наша всякое старье на своем подворье собирает, так эту повозку никак отдавать не хотела. Кинулась, ровно кошка – как глаза только не выцарапала. Давал ей денег, не берёт. Кричит: это раритет!.. Гляди-ка, думал, слово никогда не выучу… Запомнил!

Он гордо приосанился.

– Небось, я не проходимец какой, чтобы на друге наживаться! Я тебе в дорогу и поесть купил, и у бабки Ткаченчихи две бутыли самогона. Тут и самим хватит выпить, и сменяете на что нужное…

– Сменять… – Флинт растерянно присел на подножку кареты. – Повесить бы тебя на рее! Нашел, с кем связываться – с Тимохой-балоболкой! Это же карета! Куда мы на ней доедем? До ближайшей стенки?

Тимоха, чувствуя, что гроза проносится мимо, принялся его успокаивать.

– Доедете вы до Новороссийска – тут же рукой подать! Я со станицы ехал – ни одна зараза не остановила.

– Со станицы… – повторил Флинт. – Пятнадцать верст или сто пятнадцать?

Он стукнул кулаком по колену.

– Не хочу я брать твою карету! Был бы ещё один – рискнул. А со мной невеста.

– Красивая у тебя невеста, – заискивающе улыбнулся Тимоха. Он тоже был расстроен: ухлопать столько денег и зазря? Коня купил, мясо, сало, самогон – конечно, ничего не пропадёт, а как же лодка?.. Где ещё он купит лодку по такой хорошей цене?!

– Слышь, Флинт, я тебе в эту карету даже пулемет положил. Маленький, с руки стрелять можно. А удобный!

– Зачем же мне пулемет, если ты говоришь, что ни одна зараза не остановит?

– Кто же их знает? – вздохнул Тимоха. – Время такое. Ложишься спать, не знаешь, проснёшься назавтра или нет?

– Оля! – крикнул Флинт в сторону фелюги. – Иди сюда!

Ольга, заждавшись, легко вспорхнула с лодки.

– Как ты думаешь, – спросил он у девушки без улыбки, – доедем мы в этой карете до Новороссийска?

– Обычная дорожная карета, на вид вполне крепкая, – определила Ольга, не задумываясь, почему он её об этом спрашивает.

– Понял?! – радостно выкрикнул Тимоха. – Невеста разбирается, что к чему!

– Разбирается! – Флинт не знал, плакать ему или смеяться. – Оля, а тебя не смущает… вид этой повозки?

– Карета как карета.

– Та-ак – протянул моряк, – либо у меня не все дома, либо ты чего-то не понимаешь… Скажи, только сначала подумай, как отнеслись бы твои друзья-анархисты к людям, едущим в карете?

– Наверное, расстреляли бы…

– Почему?

– Раньше в каретах только богатые ездили, буржуи, значит. А для анархистов буржуи – все враги!

– Но мы могли купить карету.

– Раз карету купили – значит, деньги есть.

– Правильно рассуждаешь. – кивнул Флинт. – Только почему-то не связываешь с нами. Ведь это мы собираемся ехать в карете. Мы!.. А как, думаешь, отнеслись бы к таким людям красные?

– Не знаю, – растерялась девушка, спустившись с небес логических рассуждений на землю реальности. – Наверное, тоже расстреляли бы…

– А белые?

Ольга жалобно посмотрела на него, уже готовая заплакать.

– Сначала подумали бы, что, может, свои, а потом тоже расстреляли…

– То-то и оно. По нашим расчетам выходит: опасны любые встречные!

– Флинт! – вмешался не выдерживающий напряжения Тимоха. – Я – не трус, но у меня внутри прямо всё похолодело: торчим здесь битый час, видны со всех сторон, как вошь на лысине. Наверняка принесёт кого-нибудь! В Екатеринодаре навроде большевики к власти опять пришли, а только и белые с Кубани никуда не ушли – по хуторам да станицам расползлись. Попомни мое слово: опять на город полезут. А значит, достанется всем – паны дерутся, а у холопов чубы трещат!.. Если и правда тебе в Новороссийск надо, поторопись!

– Ладно, авось бог не выдаст, свинья не съест! Забирайся на лодку будешь мне узлы бросать. Сейчас только карету поближе подгоню, начнем грузиться.

Сразу повеселевший Тимоха помчался на фелюгу. Вдвоем они быстро перегрузили с лодки вещи, и вскоре взметнувшийся по ветру парус повлек судно в море.

– Счастливого пути! – прокричал им Тимоха.

– Семь футов под килем! – откликнулся Флинт. Ольга помогала товарищу уложить в карете последний тюк, когда, случайно оглянувшись, замерла от ужаса: от горизонта в их сторону двигался отряд всадников, а с моря, увеличиваясь в размерах, подходил какой-то пароход.

– Не-е-ет! – закричала она.

Флинт от неожиданности уронил наземь пулемет, который подтянул к себе, чтобы получше рассмотреть.

– Ты чего… – начал он, но проследив за её остановившимся взглядом, скомандовал: – Быстро в карету! Уходим!

Он вскочил на облучок и хлестнул лошадь, даже не обернувшись, чтобы посмотреть, успела ли сесть Ольга. Но она успела. Лошадка, поначалу медленно вытаскивавшая карету из песка, ступила наконец на твердую, из ракушечника, дорогу, и повозка понеслась. Они не услышали, как командир подъехавшего отряда выкрикнул фамилии нескольких человек и приказал им:

– Догнать!

А Ольгой овладел страх. Прямо-таки животный ужас! Никогда она прежде так не боялась. Ни попав в плен к анархистам, ни в лагере у Черного Паши, ни в море, когда страх пытался овладеть ею в первую ночь, – тогда девушка просто отмахнулась от него, словно происходило это не с самой княжной, а с кем-то другим, отдаленно её напоминающим. Но теперь… В этой закрытой качающейся коробке она была беспомощна, как младенец. Пулемет она не успела изучить, а её маленький браунинг был в этих условиях не страшнее детского пугача. Она выглянула из окошка кареты – всадников было семеро, и они приближались с пугающей быстротой.

– Всё! – закрыла лицо руками Ольга, – услужливое воображение тотчас нарисовало ей картину: мёртвый растерзанный Флинт и она, убитая пулей в голову, лежит на дороге восковой куклой. – Даже до двадцати не дотянула…

"Ай-яй-яй! – сказал у неё в голове насмешливый женский голос. Какая трогательная картина! Умирать приготовилась. Нет, внученька, так просто у тебя это не получится!.."

Неожиданно сбоку из камышей, мимо которых пронеслась карета, раздалась пулеметная очередь. Что-то тяжело плюхнулось на землю, и истошный голос закричал:

– Поворачивай назад, засада!

Вслед за тем послышался удаляющийся цокот копыт. Карета остановилась, Ольга выскочила из неё и побежала к Флинту.

– Саша, ты не ранен?! Почему мы остановились?

– Как это – почему? Вовсе я не ранен, но нужно хотя бы поблагодарить наших спасителей!

– Постой, разве ты не сам говорил, что нам опасны любые встречные?

– Говорил… Но, наверное, не те, что спасают тебе жизнь! Со мной пойдёшь или в карете подождёшь?

– С тобой!

Они некоторое время шли назад и чуть было не проскочили мимо, но чей-то веселый голос окликнул их из камышей:

– Случайно не нас ищете?

– Вас, – отозвался Флинт. – Вот… поблагодарить пришли.

–-Вишь, какие вежливые! Это можно, – согласился голос. – Жизнь-то у каждого одна…

Камыши раздвинулись, и Ольга с Флинтом увидели двух мужчин, курящих на корме вытащенной на берег лодки рядом со станковым пулеметом. Один из них совсем молодой, тощий, долговязый, судя по свешивающимся с лодки ногам. Второй – постарше, кряжистый, усатый. Оба были одеты в кожаные куртки поверх тельняшек.

– Гляди-ка, Митрич, свой брат моряк! – воскликнул юноша, кивнув на тельняшку Флинта, с которой тот никогда не расставался.

– Получим теперь от Гойды на орехи! – хмуро бросил второй. – Он же предупреждал: стрелять только в крайнем случае!

– А это разве не крайний?

– Да пойми ты, дурья башка, негоже разведке себя по всякому поводу обнаруживать!

Они говорили между собой так, словно Ольги с Флинтом рядом не было, и спасение их жизни – так, ничего не значащий пустяк!

– По-моему, мы здесь лишние! – сказала Ольга, уязвленная их равнодушием. – Пошли, Саша, может, их Гойда запретил им с посторонними разговаривать.

– Достукался? Теперь они имя командира знают!

– Достукался? – передразнил Флинт. – Теперь мы ещё и знаем, что Гойда – командир!

Усатый побагровел.

– Парнишка, я тебе жизнь спас, но я ведь тебя и шлепнуть могу. Патроны, слава богу, ещё остались!

Он взялся за пулеметную ленту.

– Стойте! – Ольга протянула навстречу им руку – точь-в-точь как, по рассказам, сделала когда-то её прабабка; она не знала, чего хочет и как вести себя дальше, но губы её сами говорили, а голос стал певучим и завораживающим. – Ваш путь был долгим, трудным, вы устали, вам хочется спать. Вы спите…

Незнакомцы медленно закрыли глаза и тут же уснули. Флинт от неожиданности несколько мгновений не мог вымолвить ни слова. Узнавать подробности не было времени, и он только коротко спросил:

– Они крепко спят?

– Не знаю! – Ольга и сама была поражена воздействием на них её самых обычных слов – не магия же это!

– По-моему, ты поторопилась их убаюкать. Может, они шутили? – махнул рукой Флинт: он медленно приблизился и обыскал спящих. – Вот так находка!

Он вытащил из внутреннего кармана старшего бумагу с большой фиолетовой печатью и прочел вслух:

– Всероссийская чрезвычайная комиссия – сотрудник отдела… борьбы с контрреволюцией и саботажем… Маточка – ну и фамилия! – Александр Дмитриевич. Смотри-ка ты, тезка!

– Саша, положи на место! – Ольгу покоробило поведение жениха – залезть в чужой карман!

– Пустяки! – отмахнулся Флинт. – Нам может пригодиться, а ему товарищи новый документ выпишут!.. Теперь быстро назад, в карету и ещё быстрее – в Новороссийск! Столько времени потеряли, а и двух верст не проехали!

– Мне кажется, их нужно разбудить, – предложила Ольга и прислушалась: у неё в голове никто не смеется?

Зато насмешливо хмыкнул Флинт.

– Ты что, не поняла? Они – чекисты. Люди, которые с подозрительными церемонятся ещё меньше, чем другие… А теперь, когда я у старшего документ забрал – это вообще глупо!

– Белые могут найти их здесь, спящих, и вряд ли пощадят!

– Приятно осознавать, что твоя будущая жена – добрый человек, но хотелось бы, чтобы ещё и умный…

Ольга обиженно отвернулась: опять он обращается с нею бесцеремонно!

– И нечего фыркать! Ты, конечно, многое умеешь, я видел, но в современной жизни до сих пор не разобралась. Так что слушай старших и делай, как они говорят.

Смягчившись, он добавил уже на ходу:

– Ничего с ними не сделается, разве что комары маленько погрызут… А насчет белых… я вообще не понял, чего они за нами кинулись? Должно быть, в запале. Они ж на пароход собрались грузиться!

– Там убитый ещё лежать остался, – заметила Ольга, поняв всю несвоевременность своих обид.

– Я подумал, что хорошо бы его обыскать, но этот усатый со своим пулеметом все мысли отшиб.

Они подошли к своей колеснице, впопыхах неразумно оставленной посреди дороги – другая лошадь могла бы и не стоять так спокойно. Ольга села в карету, а Флинт взобрался на облучок. Неожиданно послышался его смех. Девушка выглянула.

– Что там у тебя?

– Тимоха, оказывается, записку оставил – я только сейчас заметил: "Иё звать Таня". Представляешь, лошадь назвал Таней! Этого шута горохового только могила исправит. Поехали, Таня!

Карета опять тронулась в путь. К вечеру камышовый ландшафт сменился лесным и гористым. Таня заметно устала и бежала уже не так резво, потому Флинт решил искать место для ночлега. Справа от дороги теперь всё время синело море, а слева тянулись горы в зелени лесов, так что Флинт, заметив еле различимую среди деревьев дорогу, видимо, изредка по ней ездили, свернул налево и углубился в лес.

За выступом скалы они нашли небольшую, но удобную поляну. С дороги её не было видно. От поляны вверх поднималась отвесная скала, с одной стороны вниз уходил крутой обрыв, с другой – всё заплел дикий колючий кустарник: многолетние острые шипы его охраняли тропу надежнее любой проволоки. Чуть поодаль, со скалы, уходящей в обрыв, струился прозрачный ручей. Флинт выпряг Таню и, стреножив, пустил пастись. Ольга стала доставать котелок, продукты, Флинт взял её за руку.

– Подожди! Давай сходим, берег осмотрим – где удобнее будет входить в море. Согласись, в темноте это будет трудновато.

– В темноте? Разве в море купаются не днем?

Флинт тихо засмеялся.

– Господи, Оленька, как ты мало знаешь! Тебя учить – одно удовольствие… Да если ты хоть раз поплаваешь ночью!.. Не буду рассказывать, сама увидишь.

Они спустились к морю. Не было ни души, будто вдруг они остались одни на всём белом свете. Впрочем, это ощущение длилось недолго. Послышалось тарахтение мотора, лязг металла. Флинт подтолкнул Ольгу за скалу и сам осторожно выглянул. По дороге полз броневик, за которым ехала грузовая машина, полная вооруженных матросов.

– Вид у них грозный, – задумчиво сказал Флинт.

– Как бы нам не влипнуть со своей каретой…

– Что же делать? – заволновалась Ольга.

– Спокойнее! Для начала думать будем… – он выглянул из-за скалы. – Кажется, больше никого нет. Вот здесь чистое местечко, отсюда в воду можно входить.

Он подтащил к отметке выброшенное прибоем бревно.

– Теперь срочно в лагерь! Я так проголодался, что быка могу съесть!

Флинт схватил Ольгу за руку и быстро перешёл с нею через дорогу. Некоторое время спустя они уже занимались каждый своим делом: Флинт разжег костер и взялся сооружать лежанку, Ольга готовила ужин. Она как-то и не заметила, когда от полной беспомощности в житейских делах перешла к их знанию и умению. Как говорил Вадим, глаза боятся – руки делают! Вот и Вадима вспомнила. Мелькнул он в её жизни, как падающая звезда по небу… Катя… Ведь это она научила Ольгу готовить. Каждый из её друзей хоть чему-нибудь, но учил. Теперь княжна многое умеет и, если до сих пор не пропала, то только благодаря друзьям!.. Она чистила картошку, и слезы падали в воду – Алька тайком от других объяснил, как чистить картошку, чтобы после кожуры хоть что-то оставалось. Он ещё сначала подумал, что она балуется, ведь картошку, по его мнению, умели чистить все!

– Оля… – подошел к ней с каким-то вопросом Флинт, но, заметив мокрые бороздки у неё на щеках, приподнял подбородок. – Я тебя чем-нибудь… обидел?

Она отрицательно качнула головой. Моряк обнял её.

– Конечно, ты устала. Это тяжело, моя дорогая! Тут и здоровый мужик в голос заревет… Наверное, дома картошку не чистила? И не готовила. Я тебе помогу. А поужинаем, я тебя к морю отведу: морские ванны и не таких запущенных излечивали!

Он снял губами слезинки с её глаз и шутливо прикрикнул:

– Матросу прекратить разводить сырость!

– Есть прекратить! – шепнула Ольга, устыдившись своей слабости: чего это она в самый неподходящий момент в сантименты ударилась!

На ужин Ольга приготовила гречневую кашу с мясом. Мясо получилось жестковатым, но Флинт мужественно ел и даже похваливал:

– Далеко не каждая княжна сумеет так!

И хотя его похвала была простой лестью, Ольга улыбалась – всё, сделанное её руками, пусть пока не самое удачное, приобщало княжну к племени людей труда и наполняло гордостью: значит, и она чего-то да стоит!

Флинт помог ей убрать остатки ужина, вымыл котелок. Ольгу умиляла в нём готовность делать любую работу, даже если она откровенно женская. По крайней мере, Герасим на его месте давно бы сказал: не мужское это дело!

Когда они управились, совсем стемнело, и Флинт повесил на сук любимую "летучую мышь", почти до предела убрав фитиль – вдруг заблудятся?

– Сейчас я поведу тебя к морю. – объявил он, – на ночное купание, а перед сном ты за это расскажешь мне очередную семейную легенду.

– Но я больше ничего не знаю!

– Знаешь. Может, маленько забыла, так в море поплаваешь и вспомнишь: кто твои родители, когда умерли или погибли? Почему не женился дядя?

– Зачем это тебе?

– Ты меня удивляешь! – Флинт стряхнул с брюк сухие листья. – Не могу же я жениться неизвестно на ком?!

Ольга рванулась в сторону, и моряк со смехом поймал и развернул её лицом к себе.

– Ну и порох! Я же шучу. Считаешь такие шутки грубыми? Но вспомни, с четырнадцати лет меня никто не воспитывал! Ты ведь научишь меня. как вести себя в обществе? А я научу тебя, как выжить. Равноценный обмен?

Он опять взял её за руку.

– Пошли к морю, моя райская птичка! Говорят, изредка птицеловам везёт – в их силки вместо щеглов и синиц попадает жар-птица… И мне повезло! Вот только не улетела бы!

Пока они шли к морю, темнота сгустилась настолько, что Ольга не видела перед собой и на метр, не могла разглядеть ни тропинки, ни дороги, а Флинт, оказывается, видел в темноте, как кошка, и когда Ольга в очередной раз споткнулась, взял её на руки и донес до самой воды.

– Тебе сегодня можно плавать? – спросил он, как о самой обыденной вещи.

– Можно, – прошептала Ольга: к счастью, в этой кромешной темноте не было видно, как мучительно она покраснела. Разве мужчины о таком спрашивают?!

– Тогда вот наше бревнышко. Раздевайся и вещички на него складывай.

– Как – раздевайся? А разве ты не отойдёшь?

– Я отвернусь, – успокоил он, – а как только разденусь, войду в море и отплыву подальше…

Молодой капитан лукавил. Он действительно вошел в море, даже отплыл подальше, но фигуру девушки видел совершенно отчетливо. Любовался. И в его любовании не было ничего похотливого – так можно смотреть на ангела: грустно и нежно. На всякий случай он сунул голову под воду и подержал подольше – охладить. Чтобы никакие другие мысли и не приходили…

Вода оказалась неожиданно теплой, так что Ольга нежилась в этих мягких легких струях, омывающих её тело. Она чувствовала себя серебристой рыбешкой: светились руки, плечи…

Саша! – крикнула она.

– Я здесь, – отозвался Флинт совсем рядом.

– Меня будто серебром облили.

– Это проделки ночи. Тебе нравится?

– Ещё как нравится! – она почти освоилась с тем, что плавают голыми так близко друг от друга, но временами инстинкт самосохранения, замешанный на правилах этикета и стыда обнаженного тела, напоминал о себе, зажимая мышцы и не давая расслабиться. Флинту, будто по фосфоресцирующей дорожке, передалось её напряжение. Он как на свету увидел руки Ольги, тянущиеся прикрыть наготу…

– Чего ты боишься, Оля? Неужели меня?

– Мне стыдно… страшно… непривычно.

– Вот и привыкай: к воде, к своему телу, к свободе…

– Привыкать к свободе или к тебе? – подозрительно спросила она.

Флинт не ответил. Он вовсе не был искушен в вопросах воспитания, но интуитивно чувствовал: чтобы приучить её к себе, не надо торопиться. Эта девушка, сумевшая лишить силы разозлённого мужика одним движением руки, выступавшая в цирке с совсем неожиданным номером, оказалась закованной в условности и оттого до боли уязвимой. Она напоминала хрупкую игрушку, которую без терпения и знания можно было только сломать!

Какой ни теплой ощущалась вода, а Ольга вскоре замерзла. Она начала стучать зубами так, что Флинт приказал:

– Немедленно на берег!

– Нет, сначала ты.

– Трусиха… Хорошо, я пошёл!

– Подожди, лучше я первая…

Она выскочила на берег и, дрожа от холода, хотела надеть своё платье.

– Подожди, – Флинт спокойно подошёл и достал из своих вещей тельняшку. – Вот, возьми, в неё можно завернуть двух таких боязливых девиц, как ты. Бери, бери, платье может до утра не высохнуть, придётся в мокром ходить!

– А как же ты? – она с благодарностью влезла в теплую тельняшку.

– У меня – своя.

– Значит, подумал обо мне? – растроганно спросила Ольга.

– Ну а кто ещё о тебе позаботится, кроме меня?!

Они обнялись.

Глава одиннадцатая

– Хорошо, – согласился Ян, – что смогу – объясню, а вы уж сами решайте, нормальный я или нет? Был бы я маленько пограмотней, может, и сам бы разобрался, что к чему, а так… Читать и писать меня батюшка учил. Мама ему за это отрабатывала по-всякому: то постирает, то рушники золотом разошьёт… Она очень красиво вышивала, только вот денег на нитки у неё не было, а найдет какую копейку – долг надо отдавать. Так мы с нею и жили: займём – отработаем!

– Неужели у вас родственников не было?

– Были. Только мама ни к кому обращаться не хотела – гордая была и красивая. Её на хуторе за это не любили: ни девки, ни бабы. Она им укором гляделась – минутки лишней не поспит, а своё платье отгладит, отчистит. На новое денег нет, так она вместо заплатки цветок вышьет, а где дырка образуется, такой узор придумает – бабы от зависти только ахают. Говорю вам о ней, и всё перед глазами проходит, а рядом с нею жил – не замечал… Очень мы бедствовали, а могли бы за отца, в армии погибшего, хоть какое пособие получать. Мать один раз в уезд съездила, а военный чиновник, что этими делами занимался, увидел её и влюбился. Всё, говорит, отдам! Такое пособие назначу – королевой жить будешь, только внимание мне окажи! Сам-то он женатый был. А мама ему сказала: подавись ты этими деньгами, ноги моей здесь больше не будет! И опять к себе на хутор уехала. Сама-то она мне об этом не рассказывала, я от батюшки случайно услышал: он своей работнице рассказывал, не знал, что я в соседней комнате сижу…

– Паря, – вмешался Андрей, – не слишком ли издалека ты начал?

– Не мешайте, дядька Андрей! – возмутилась Олеся. – Спать хотите, так идите – я вам постелила.

– Граф Головин, – вы, будто, тоже его знаете, – говорил: что хочет женщина, то хочет бог! – нисколько не обиделся Ян.

Андрей даже рот открыл от удивления: вот тебе, и малограмотный парень!

– Я вас долго не задержу, – успокоил его Ян. – Так вот: мама мне часто говорила, будто мой отец Георгий Поплавский – из княжеского рода; а его бабка – княгиня Елизавета – была ведьма, отец Елизаветы – колдуном… Я её рассказам не верил, уж очень они на сказки походили, что она же мне и читала. Знать бы раньше, что это не сказки, я бы держал ушки на макушке…

– Как же ты определил, что мать твоя правду говорила?

– Из жизни… Когда я подорвался на мине и меня контузило…

– А мина, видимо, из коровьей лепешки была, – ехидно заметил Андрей.

– Был бы я поглупее – обиделся, – спокойно сказал Ян. – А так – не хочу с вами на одну доску становиться!

– Да что ты с ним говоришь, Янек! – всерьез рассердилась Олеся. Пусть он – такой умный! – в хате остается, а мы с тобой пойдём, на крыльце посидим!

Она первой выскочила из комнаты.

– И ты ему веришь, Олеся?! – крикнул ей вслед Андрей.

Ян, выходя следом, сорвал с гвоздя старенький кожушок – с гор тянуло холодом – и показал казаку язык.

"Чего это я как с цепи сорвался? – дивился сам себе Андрей. – Ян неплохой парень. Ежели что и сочиняет, так это же от молодости – перед девчонкой хочет покрасоваться. Может, меня выводит из себя его самоуверенность?.. Неужели я ему завидую? Завидую, что на моих глазах у этих детей начинается любовь? Что наверняка в эту минуту они целуются на крыльце?.. А я? Мне уже тридцать один! Ни жены, ни детей… Прежде я никогда не задумывался: стоит ли идея всеобщей любви хотя бы одной человеческой жизни?.. Что же это получается? Я отдам свою жизнь на алтарь, где уже лежат сотни других жизней, а спустя сто… да что там сто – двадцать лет никто и не вспомнит мою фамилию?!"

В одном он был прав: Ян с Олесей целовались. Девчонке понравилось, как после поцелуя кружится голова и сладко замирает сердце. Когда же хлопец попытался скользнуть руками к её груди, Олеся, сразу вынырнув из голубого тумана, отвесила ему здоровую затрещину, аж в шее у него что-то хрустнуло. В этой хрупкой на вид девушке таилась такая сила, что начни они бороться, хлопец, пожалуй, и не одолел бы.

Он сразу убрал руки и отодвинулся.

– Янек, ты обиделся? – робко спросила Олеся. – Я нечаянно… так сильно!

– Нечаянно… чуть голова не оторвалась!

– А ты рукам воли не давай!

– Всё равно же завтра поженимся!

– Поженимся, а ты мне и скажешь: моя жена до свадьбы каждому себя лапать дозволяла!

– Я – не каждый, – обиделся юноша.

– Янек, – примиряюще проговорила Олеся, – давай не будем ссориться? Что тебе стоит денечек подождать… Не сердись!

– Что делать, подожду, – он поцеловал её в прямой изящный носик. – Кажется, твой подзатыльник вернул на место мои мозги… Пойдем спать, ласточка моя. И видеть сны про завтрашний день…

Утром его чуть свет разбудила Олеся.

– Янек, вставай, с Григорием беда!

– Что случилось? – хлопец подскочил с набитого соломой матроса.

– Он не просыпается! – плача, закричала Олеся. – Раньше чуть до него дотронешься – глаза открывает, а тут… И трясла, и по щекам била – как кукла, только голова мотается!

"Господи, лишь бы он не умер!" – от этой мысли Ян даже похолодел и поспешил к своему подопечному. Тот лежал и крепко спал молодой лекарь приложил ухо к груди: сердце билось ровно и спокойно.

Он попробовал, как и Олеся, растолкать спящего – бесполезно! Тогда решил позвать:

– Григорий! Гриша, ты меня слышишь?

– Слышу, – отозвался он, продолжая спать.

– Просыпайся, уже утро!

Григорий открыл глаза.

– Ты почему плачешь, тебя кто-нибудь обидел? – он легко сел на постели, обеспокоенно вглядываясь в залитое слезами лицо сестры.

– Никто не обидел! – вытерла глаза Олеся. – Я тебя будила, будила, а ты не встаешь…

– Эх, Леська, глупая ты девка! Я ж так сладко спал! И сны мне снились легкие, светлые – мы с мамой в Италии, а ты – совсем крошечка… Папа подносит тебя к водопаду, ты жмуришься от брызг и хохочешь! Кажется, с детства я не видел таких снов!

Он перевёл взгляд на Яна.

– Хлопец, тебе надо на врача учиться! Это скольким же людям ты сможешь счастье подарить!

– Без учебы, я понял, можно и вреда сколько наделать! Тут страху натерпелся: не уснул ли ты на веки вечные? Не знал, как тебя и разбудить, пока не позвал…

Григорий фыркнул.

– Размечтался! Боишься, что придется моих кулаков отведать?

– Опять за рыбу гроши! – прикрикнула на брата Олеся. – Неужели до седых волос не повзрослеешь? Что ты всё кулаками хвастаешься, когда Янек тебя одним взглядом уложить может!

– Может, это точно! Колдун, видно. Раньше его бы на костре сожгли, а теперь, видишь ты, сестру за него отдаю!

– Ты в сторону-то не уводи, – шутливо схватила его за ухо Олеся.

– Смотри, Ян, на ком жениться хочешь! Чуть что – и за ухо… А что я тебе обещал? К священнику съездить?

– Плетень починить!

– А где Андрюха?

– Спит ещё.

– Буди! Вот он пусть хозяйством и займется, а я за батюшкой в станицу… Жениху-то, чать, не терпится! Проведи его по хутору, приданое покажи… Да, хлопец, ты у нас вроде с сельским трудом знаком? Пока я буду умываться да завтракать, Гнедка мне запряги. Олеся объяснит, что и где!

Он взял из рук сестры рушник и заорал на всю горницу:

– Андрюха, подъём!

Потом, посмеиваясь, пошел из хаты, напевая на ходу: "Ты не вейся, черный ворон, над моею головой!"

Олеся любовно глянула в глаза Яну:

– Знаешь, как я напугалась?

– Я и сам, честно сказать, труса праздновал. Голова кругом пошла: Олеся ж, думаю, мне этого не простит!

– А я думала, не дай бог, что случится, я и Янека потеряю!

Они, не сговаривясь, взялись за руки.

– Вы не со вчерашнего вечера так стоите? – послышался насмешливый голос Андрея.

В другое время Олеся засмущалась бы, отпрянула, а сейчас на насмешника только глаз скосила.

– Нет, ночью мы немного спали!

– Не знаешь, что с Григорием? Он зараз так орал… Я думал, может, живот у него болит?

– Он выспался.

– Слава те господи! – Андрей перекрестился и зевнул. – А меня чего звал?

– Плетень чинить.

– Вот захребетник! Так я и знал, что от работы он открутится. Небось, дело всем нашёл! Что Яну поручил?

– Гнедка запрягать.

– А тебе?

– Его завтраком кормить.

– Великих достоинств человек твой брат, Олеся!.. Пойду ему доброго утра пожелаю.

Через несколько минут с улицы донесся рев двух мужских глоток.

– Чего это они? – недоуменно поинтересовался Ян, пытаясь через маленькое оконце разглядеть, почему полуголые друзья-товарищи орут и носятся по двору?

– Холодной водой друг друга обливают, – определила Олеся, продолжая накрывать на стол.

– Пожилые люди, а бегают, как мальчишки, – неодобрительно пожал плечами Ян.

– Какие же они пожилые? Им всего по тридцать лет!

– Тридцать!.. Ни детей, ни плетей… Плакать надо, а они хохочут.

Олеся обернулась и посмотрела на хлопца: не шутит? Нет, он говорил серьезно. Впервые в её душу закралось сомнение: а не торопится ли она выйти замуж за незнакомого человека? Второй день он живёт с ними бок о бок и ни разу за это время не то что засмеялся – не улыбнулся!

"Это потому, что раньше его никто не любил! – решила Олеся, по извечной женской привычке дорисовывая предмету своей любви несуществующие достоинства. – Перенесённые лишения выстудили его душу, она замерзла… Но ничего, я её отогрею! Она ещё запоет, как весенняя птаха…"

Олеся жалела его так, как жалеют инвалида, лишенного какого-то важного органа, снисходительно прощая: что с него взять! А сам Ян и не подозревал, что обделён. Чувствовал себя прекрасно и терпеливо ждал, когда его невеста накроет на стол и поведёт его показывать хозяйство.

– Сядешь с мужиками завтракать? – предложила она.

– Нет, нет, – замотал головой хлопец, – нам ещё Гнедка запрягать!

На самом деле он хотел посмотреть: чем же они вместе с Олесей будут владеть? Сначала, разозлившись на Григория, он было подумывал вообще отказаться от всякого приданого и увезти девушку куда-нибудь… Не важно, куда, но доказать её важному братцу, что он, Ян, не нуждается во всяких куркульских подачках!.. Легко было так подумать и даже отчётливо это себе представить, но как отказаться прежде ничего не имеющему, нищему крестьянину от идущего ему в руки нешуточного богатства?

– Пойдём! – прервал его размышления голос Олеси. – Посмотришь мой хутор.

А хутор был большой. Почти как Янеков родимый, только на одного хозяина. Даже горы были рядом, правда, пониже Карпат.

– Как же ты со всем этим управляешься? – не мог надивиться Ян, рассматривая поля с пшеницей, кукурузой, овсом…

– А на дальнем лугу у нас клевер с люцерной, – похвасталась Олеся. – Григорий с дядей Андреем работников нанимают. Если они где задержатся, я это делаю – деньги они мне оставляют.

Она с улыбкой посмотрела на Яна.

– Ты побоялся, что теперь всё придется делать тебе? Нет, они тебя привезли, чтоб меня охранял – время-то тревожное! А вообще, мы станичным сено продаем, овес. В страду должники сами приезжают долги отрабатывать. Я им только обед готовлю. Мы с ними уже не один год знакомы. Они знают: если голодно или скот нечем кормить, мы всегда выручим…

Девушка помолчала и гордо сообщила:

– А ещё я самогонку научилась варить. Есть время – нагоню несколько четвертей, так, веришь, станичники деньги не берут, а просят: "Леся, дай твоей слезы!"

Она гордо подбоченилась, давая собой полюбоваться; заметила в Янековых глазах вспыхнувший огонь и довольная, что нравится ему, открыла дверь конюшни, к которой они к тому времени подошли.

Янек заглянул в стойла и мысленно ахнул: лошади были – одна другой лучше. Олеся медленно провела его мимо них.

– Это Гнедок – на нём Гриша поедет. Конь молодой, выносливый и такой добрый: ему разочек сахару принесёшь – никогда не забудет. А уж ходкий какой! Если куда верхом надо поехать, да побыстрее, – всегда его берём… Кобыла Мушка… Ох, и кусачая, зараза! Чуть что не по ней – зубами. А уж хитрая! Гришку попробовала куснуть – он её плеткой отходил. И что ты думаешь? С ним – как шелковая стала! Только что по земле не стелется. Мне её жалко бить, она и пользуется. Всё время с синяками хожу: то плечо, то рука…

– Ничего, – похлопал лошадь по холке Ян – Мушка было рванула мордой, но парень задержал на спине руку, и лошадь испуганно отступила. – Мы её приучим: будет знать, как хозяйку обижать!.. А это что за красавец?

– Это – Чалый, – погрустнела Олеся. – Он у нас первогодок, какой-то редкой породы. Гришкина мечта – коней разводить. Вот и привёз! Только когда ему? Так и стоит породистое животное, и некому им заняться…

– Ничего, что-нибудь придумаем, – обнял её Ян.

– Гришку мне жалко, – вздохнула Олеся. – Бродит по свету, как неприкаянный! Я-то ему помогаю, чем могу, мать меня уговаривала в Италии вместе с нею остаться, но я не согласилась: как же, любимый братик без женского глазу останется! Он всё-таки иной раз меня слушает, из-за меня и рисковать лишний раз боится – кто без него за маленькой сестричкой присмотрит?! Только, как бы я его ни любила, а старой девой ради Гриши остаться не хочу. Мне нужна семья, детишки… Разве бог не для того женщину создал? Да и брату бы семья не помешала. Что он сейчас – перекати-поле!.. Давай я тебе лучше свою корову – Зорьку покажу. Пока я её доить научилась, столько молока разлила! А уж наревелась, что она меня признавать не хочет… Зато теперь мы с Зорькой – лучшие друзья!

Она закрыла двери конюшни.

– Подожди, а как же… Гнедка запрягать?

– Сам запряжёт! – махнула рукой Олеся. – Это братик все шутки шутит.

Когда молодые люди вернулись наконец к дому, там уже всё было готово: стояла запряженная повозка-бричка, как пояснила Олеся. Колеса её были обиты резиной, а над сиденьем возчика и того, кто сядет рядом, красовался навес из толстой грубой материи.

– Тент, – опять шепнула Олеся, – это всё Андрюхины выдумки, он такое в Париже видел.

Янек благодарно взглянул на неё: эта девушка ни разу не поставила его в глупое положение, а ведь он так мало знает. Но здесь, на хуторе, Ян постоянно чувствовал её ненавязчивое присутствие, её объяснения были всегда кстати. Олеся учила его незаметно и понимала с полуслова. Он всё больше начинал ценить свою будущую жену и склоняться к мысли, что Олеся счастливый подарок судьбы…

– Часа через четыре буду, готовьтесь, – распорядился Григорий и бросил насмешливо сестре: – Леська, жениха-то причесать не забудь! Вон солома в голове, да и сама юбку отряхни!

– Ах, ты, охальник! – возмутилась Олеся и взмахнула хворостиной, которой отгоняла мух от Зорьки.

Григорий ловко увернулся и прыгнул в бричку.

Гнедок с ходу взял рысью, и повозка легко покатилась по дороге.

– Мы вчера в станицу заезжали, – нарушил молчание Андрей. – Светлана к тебе собирается: соскучилась, говорит, да и по хозяйству тебе нужно помочь. Отец её не возражал: подруга она подругой, а батя её уж больно нам задолжал!

– У них десять человек детей!

– Знаем. Потому его и не торопим. Но мы и сами – не Ротшильды, чтобы кормить его детей, которых он без устали строгает!

– Говоришь, Григорий Светку привезёт? – равнодушно спросила Олеся.

– Привезёт, – Андрей удивленно посмотрел на девушку. – Что-то ты будто не рада…

Олеся пожала плечами. Она не хотела признаться себе, что, вдруг представив себе подругу, вспомнила, какая она красавица. Как рассыпается по её плечам целый водопад рыжих пушистых волос, едва прихваченных лентой! Мать ругает её за это, но Светка уверяет всех, будто волосы никак не хотят лежать в косе, вот и распускает – мужиков дразнит. Волосы у неё действительно редкого оттенка, с медным отливом, блестят на солнце… И глаза зеленые, кошачьи, так и горят! И смотрит Светка на людей, не пряча взгляда, как другие девушки; даже опытные мужчины от такого взгляда смущаются и глаза отводят. Разве сможет устоять перед этой бестией Янек?

Олеся поймала себя на этой мысли и ужаснулась: она ревнует к Яну свою единственную подругу! Которую он даже не видел! От смущения у девушки слезы навернулись на глаза. Андрей, внимательно наблюдавший за ней, сразу всё понял: их девочка выросла! Влюбилась. И уже мучается, как настоящая женщина! Он деловито сказал, чтобы отвлечь её от глупых размышлений:

– Вот что, Леся, давай мы тебя командиром выберем? Будешь распоряжаться, что нам делать?

Посмотрел на Яна – тот ничего не заметил. Продолжал жадно осматриваться вокруг, всё ещё не веря, что это ему не снится.

– Тогда слушайте меня, – Олеся уже справилась с собой, для слабости не было времени, и потребовала: – Плетень наконец почините: я-то дыру как могла закрыла, да что для свиней какие-то палки!

– Что ты так носишься с этим плетнем? – недовольно пробурчал Андрей.

– Еще один! – подбоченилась Олеся. – И оба на язык бойкие, руки бы такими были!.. Раз командиром выбрали, подчиняйтесь, а то ведь я не посмотрю, что здоровые мужики, плетка в конюшне висит…

Андрей расхохотался, Ян недоуменно посмотрел на него: чуть что – и хохочет. Он всегда считал, что смешливость больше к лицу девушкам, но никак не мужчинам на четвертом десятке… А Олеся между тем продолжала:

– Плетень почините, возьмёте Мушку, косилку – и на дальний луг закончить люцерну!

– Там уже косить немного осталось…

– Да, и Чалого с собой возьмите. Совсем застоялся жеребец! Я – в лес, ненадолго, опят на жарёху наберу… И не забудьте, – крикнула она им вслед, – что вы на свадьбу приглашены!

Дыра в плетне оказалась-таки приличной… Андрей повёл Яна в сарай там лежали заготовленные с осени жерди – и попутно объяснял, где какой инструмент лежит.

– Ты, дядька Андрей, так всё показываешь, словно вот сейчас на коня сядешь и уедешь.

– Не сейчас, конечно. Ночь переночуем. За свадебным столом посидим. "Горько" покричим, на счастье молодых полюбуемся, а уж утром – в путь-дорогу!

Он грустно улыбнулся. Яну это показалось странным.

– Дядька Андрей, а ты сам, случайно, того… не любишь её?

Тот взглянул на хлопца как на несмышленыша.

– Любишь!.. Люблю. Только не так, как ты своим глупым умом напридумывал! Она же на моих руках выросла! Я её и люблю, как родную дочь… Впервые-то Олесю я увидел, когда мне только восемнадцать лет стукнуло. А твоей невесте – четыре… Григорий её тогда в Россию привёз. И вот помню, как сейчас: спрашиваю у этой крохи с огромными синими глазами: "Лесинька, тебе здесь нравится?" А она улыбнулась и отвечает: "Тутто бене!» То есть по-русски она понимала, но не говорила. Всё по-итальянски. Мол, очень хорошо. Мне и пришлось её родному языку учить. У Григория-то – заметил? – шило в заднице! Ни минуты на месте не сидел! Какое там – учить кого-то! Где терпения взять? Вот мы и поделили обязанности: он – брат, а я – отец и учитель. Правда, учить Лесю было сплошным удовольствием, на лету схватывала. С женой тебе повезло, можешь не сомневаться: в её красивой головке, как в хозяйском сундуке, столько знаний – на вас обоих хватит!..

Плетень они починили быстро. Андрей только похваливал Яна за ловкие руки.

– Теперь вижу, хлопец, не пропадёт с тобой моя дочка: и хватка есть, и желание работать! Вот сейчас ещё на косьбе попробую, а тогда и решу отдавать за тебя Олесю или нет?

Они вернулись к сараю. Андрей достал косу и стал её точить, а Яну наказал:

– Ты пока Мушку выводи. Станет кусаться, бей по зубам, не жалей!

Ян уже шёл к конюшне, как совсем рядом из леса донесся истошный девичий крик. Андрей, как был с косой в руках, помчался в ту сторону, крикнув на бегу Яну:

– Ружье возьми, в спальне над кроватью висит!

Глава двенадцатая

Катерина после смерти родителей часто корила себя за бессердечие. Дело было не в том, любила она или не любила своих "батькив", а в том, что не проявила должного интереса к их жизни. То есть ей казалось, что никакого интереса и не было… Даже смерть матери она истолковала по-своему: рано померла от тоски по мужу. Значит, крепко любила? А вдруг её что-то мучило? Почему никогда не рассказывала дочери о скрывавшемся в доме революционере?..

Впрочем, однажды, Катя вспомнила, мать начала говорить странные вещи: что отец всю жизнь болел, что судьба лишила её самого главного, и что не будь у неё Катерины, давно бы в петлю полезла… Она тогда оборвала мать: мол, чего причитать, отец её так любит, а что с палочкой ходит, так это ничего, не то, что Севастьян, который бездвижный лежит после того, как медведь его заломал… В кои веки мать хотела душу открыть, а доченька, черствая, только отмахнулась!..

– Катя! Катя, очнись! – Дмитрий крепко сжал её руку: Катерина так задумалась, что не заметила, как в комнату вошла женщина, видимо мать Константина, и доброжелательно улыбается ей. – Вы уж извините мою жену, устала с дороги!

– Ничего страшного, – женщина приблизилась к сидящей Катерине, и та сконфуженно вскочила. – Красавица! Замечательная красавица! Я всегда говорила, что только в провинции могут произрастать подобные самородки, правда, Аристарх Викторович?

Катерина было откликнулась на её доброжелательный тон, но, вглядевшись попристальнее в лицо Руфины Марковны, как та представилась, увидела, что её глаза вовсе не выражают тех чувств, о которых женщина говорит, а, скорее, холодно её изучают. Зато как засияли они, когда Первенцева обратила взгляд на сына.

– Костик!

– Мама!

– Я знала, я чувствовала, что ты жив! Судьба не могла так жестоко со мной обойтись!

Сын тоже непритворно обрадовался, подбежал, обнял её и, как старые товарищи, голова к голове, они вышли в другую комнату. Только на пороге, полуобернувшись, Руфина Марковна произнесла:

– Извините, товарищи, мы вас покинем ненадолго!

Едва за нею закрылась дверь, как у Аристарха Викторовича непроизвольно вырвался вздох облегчения. В наступившей тишине он прозвучал так отчетливо, что Первенцев смутился. Обстановку разрядила появившаяся в дверях Нюша:

– Подавать, что ли?

– Конечно, – засуетился хозяин, – ты же видишь, Руфина Марковна пришла!

Нюша исчезла на кухне, а Аристарх Викторович повернулся к гостям с самой дружелюбной улыбкой, как если бы ничего не произошло, но Дмитрий уже успел увидеть то, что хотел: этот человек боялся своей жены!

Из чего проистекала эта боязнь, трудно было сказать. Руфина Марковна не била тарелок, не устраивала истерик, но и к сорока пяти годам Аристарх Викторович столбенел и заикался, стоило жене сурово сказать:

– Аристарх!

Известный экономист и ученый, – он стал таким не без помощи жены, Аристарх Викторович, полностью разделявший идеи коммунизма, не смог закалиться в политической борьбе настолько, чтобы обрести вместо кожи и нервов некий стальной щит, о который разбивались бы мелкие житейские неприятности и низменные чувства. Такие, к примеру, как плотская любовь…

Аристарх был на пять лет моложе своей жены, а к двадцати годам вдруг оказался женатым на своей бывшей наставнице. Руфина отбывала ссылку как политзаключенная в тех далеких сибирских местах, откуда родом был Первенцев. Она учила провинциального парня азам политической борьбы…

Обманутый подчеркнутым вниманием девушки к его скромной персоне, румянцем, загоравшимся на её бледных щеках, когда она вещала о братстве и справедливости, Аристарх принял Руфину за человека тонкого, глубоко чувствующего и, главное, к нему неравнодушного. Он и представить не мог, что она одинаково внимательно относится ко всем, кто способен разделить её взгляды…

После свадьбы Аристарх попробовал разбудить в жене тот же неистовый огонь к интимной жизни, каким она горела к революции, но натолкнулся сперва на недоумение, а потом и на негодование:

– Да ты просто развратник!

Хорошо ещё, хоть она согласилась рожать Константина, которого, впрочем, любила так же горячо, как Маркса и Энгельса… Это не помешало впоследствии прятать в его кроватке запрещенную литературу, а мужа с первых дней совместной жизни превратить в курьера, который возил из Швейцарии прокламации и газеты…

Однажды с целым чемоданом листовок Аристарх вынужден был сойти с поезда на первом же глухом полустанке – в вагон нагрянули жандармы. Искали они Первенцева или кого другого – неизвестно, но на всякий случай, следуя инструкциям, молодой революционер решил по пути отсидеться в одном украинском селе. Он попросился на постой в стоящий на отшибе дом. Отсюда было видно всё село и в случае опасности легче удалось бы скрыться.

А в доме этом жило горе: уже два года молодой хозяин не вставал с постели: зимой он вместе с лошадью провалился в полынью, и вывернутой оглоблей ему повредило позвоночник.

Хозяйка – это и была Стеша – обрадовалась постояльцу. Уже давно подворье нуждалось в хорошей мужской руке, а те копейки, что он заплатил за жилье, оказались ей настоящим подспорьем.

Аристарх работать умел. В их большом доме в Сибири главенствовал дед, который не давал ни сыновьям, ни невесткам, ни внукам сидеть без дела. Кроме того, что он был мастером на все руки, дед помаленьку ещё и знахарствовал: вправлял вывихи, сращивал переломы и внешне неуклюжими, но чуткими, каждую косточку знающими пальцами находил больные позвонки и суставы… Кое-чему успел научиться у него внук, и однажды предложил хозяйке полечить её мужа. Авось полегчает! Терять-то нечего. Стеша согласилась, и постоялец стал делать Остапу массаж. Через две недели тот признался, что стал чувствовать пальцы на ногах…

Стеша самоотверженно ухаживала за мужем. Клятву, произнесенную перед алтарем, она чтила свято: это был её крест!

Аристарх и не заметил, как влюбился. Его приводила в сердечный трепет даже прядь, выбившаяся у Стеши из-под платка. От нежности к ней у него на глазах наворачивались слезы, ему хотелось целовать её руки, которые не знали ни минуты покоя… А однажды их взгляды встретились, и Аристарх понял, что их чувства взаимны. Ночью Стеша пришла в летнюю кухню, в которой он спал…

Что было делать двум влюбленным? В Петербурге жена Первенцева ждала ребенка, а у Стеши на руках был больной муж, которого она не могла бросить.

Неделю спустя рано утром он зашёл к Остапу попрощаться. Его пациент уже мог самостоятельно садиться на постели.

– Вот, костыль тебе вырезал, пора начинать ходить! Я больше не могу оставаться, но Стеше всё рассказал…

Остап молчал. Аристарх подошел к нему как мог близко и встал на колени.

– Ударь меня! Хоть рукой, хоть костылем – всё стерплю, а только люблю я твою жену, и ничего с собой не могу поделать!

Рука Остапа сжалась в кулак, но так и осталась лежать на одеяле, лишь по щеке поползла одинокая мутная слеза.

Первенцев бросился из комнаты: он хотел попрощаться со Стешей, но у двери услышал, как безнадежно и страшно рыдает она, давясь и захлебываясь слезами, и побрёл прочь, еле переставляя ноги, будто и ему, как Остапу, перебило хребет…

Аристарх благополучно добрался до Петербурга, где друзья уже не чаяли его увидеть. Жена приезду обрадовалась; она даже успела мимоходом потрепать его по щеке. За время отсутствия Первенцева родился сын, которому Руфина вот счастье-то! – смогла найти кормилицу, у неё самой не было молока. Но главное, товарищи раздобыли печатный станок, который собрали в подвале какого-то дома, так что жена теперь все время была занята – печатала листовки…

Перемена, произошедшая с мужем, Руфину обрадовала: больше он её не домогался, не сюсюкал о каких-то там чувствах и, как подобает настоящим мужчинам, наконец занялся делом: стал учиться сразу в двух институтах и с блеском выполнял задания партии.

Только чуткая, любящая женщина могла бы заметить, что у Аристарха будто кто-то вынул душу, но Руфина Станкевич, в замужестве Первенцева, к таким женщинам не относилась…

– Аристарх! – задремавшего было Первенцева разбудил голос жены; она переодевалась в ночную рубашку за дверцей шкафа, так и не привыкнув за четверть века супружества представать перед мужем обнаженной. Они спали на одной широкой кровати, но под разными одеялами, не касаясь друг друга – о том, чтобы спать обнявшись, не могло быть и речи! – Мне нужно с тобой поговорить… Неужели Катерина действительно дочь той Стеши, о которой ты рассказывал?!

– Действительно. Она тоже из Куреней, и фамилия у неё та же – ошибки быть не может, село не очень большое…

–Ты её любил?

– Руфа, она всё равно умерла!

– Зря ты так раздражаешься, я вовсе не собираюсь закатывать тебе истерику… Неужели ты ничего не заметил?

– А что я должен заметить?

– На кого Катерина похожа?

– Не знаю. Просто в первый момент мне показалось: она так повернула голову… Я подумал, совсем как Стеша…

– Да-а… а ведь не увидеть может только слепой: она же вылитая твоя мать. В молодости!

– Но я не помню свою мать в молодости!

Руфина Марковна встала и порылась в шкафу.

– Где же этот альбом? Вот! Посмотри, кто на фотографии?

– Моя мать… Господи, да это же Катерина!

– Убедился? То-то же. У вас даже уши одинаковой формы, не спутаешь!

– Ты хочешь сказать, что…

– Боишься произнести вслух? Тогда это сделаю я: да, Катерина – твоя дочь!

– Но ведь Стеша… никогда не пыталась… я оставил ей адрес… на всякий случай!

– Значит, и людям из народа не чуждо благородство.

– А разве я сам – не из народа?

– Хочешь сказать, тебе это чувство незнакомо?

Первенцев вздрогнул и посмотрел на жену: Руфина шутила. Даже юмор у неё был твердый, как обложка "Капитала" Маркса.

– Я был женат, Стеша – замужем…

– Ради бога, Первенцев, меня вовсе не интересует, что тобой в тот момент двигало. Главное, ты поступил порядочно: не бросил жену с ребенком, не стал поддерживать связь на стороне… В двадцать лет ты ещё был такой телок!

– Что же мне теперь делать?

Руфина Марковна пожала плечами.

– Тебе решать. Думаю, Катерина тоже ничего не знает, так что лучше пока не спешить…

Чете Гапоненко москвичи выделили отдельную комнату. Казалось бы, теперь они наконец могли отдохнуть с дороги и заснуть, едва коснувшись подушки, но продолжали шепотом разговаривать – их переполняли впечатления, впрочем, каждого свои. Дмитрий о своих планах предпочел пока молчать. Он ещё не был уверен, что Катерина их поймёт и оценит. А если поймёт, то не проговорится ли однажды кому-нибудь. Потому он просто лежал и слушал, что говорила Катерина.

– Мить, а ты заметил, какая у Аристарха Викторовича жена старая? Он против неё как младший брат…

– Я думаю, по годам она не так уж и стара. Просто не обращает внимания на свою наружность. Есть такие женщины…

– А я-то всегда думала, что барские жены как куклы разнаряжены. При прическе, при помаде…

– Какая же Руфина барская жена? Она – большевичка. Иными словами, своему мужу товарищ.

– А я тебе кто? Не товарищ? – как и многие другие женщины, Катерина случавшееся с окружающими всегда примеряла на себя.

– Сравнила! Товарищ! Фу, гадость какая! Ты – моя любимая женщина, самая красивая… самая желанная, – он в момент загорелся от одного этого слова, но тут же себя одёрнул: нельзя, а ну как скинет?

– Пашка ещё не шевелится?

Он приложил руку к её животу.

– А почему Пашка? – поддразнила его Катерина. – А если – Павлина?

– Что? Девка?! Мы тогда её не выпустим! Пусть там и остается… Нет, сначала мужика.

Он попытался слегка отодвинуться – Я ж за маленького беспокоюсь!

И услышал, как она смеется.

– Если думаешь, что там мальчишка, так ничего ему не сделается!

Катерина поднялась по привычке рано утром. Расчесала пушистые от хорошего мыла волосы, заплела косу, уложила короной. Платье надела из купленных Дмитрием, чтобы выглядеть понаряднее. То, что вчера пообещал ей Аристарх Викторович, показалось Катерине невозможным счастьем! Услышав от Дмитрия о ненормальной, как считал тот, мечте жены выучить несколько иностранных языков, он отнесся к этому неожиданно серьезно.

– Вам повезло, Катя, – сообщил он. – Как раз на этой неделе начинается набор на курсы переводчиков. Языки – те, кого примут, будут выбирать по своему усмотрению. А директор этих курсов – мой хороший товарищ.

– Нельзя ли пойти туда завтра? – спросила Катерина с замиранием сердца, умоляюще глядя на мужа – только бы не стал протестовать!

– Завтра? – слегка растерялся Первенцев, но потом подумал и сказал: – Отчего же нельзя? Можно и завтра.

– Митя! – Катерина глянула на мужа – тот снисходительно улыбнулся.

– Что ж, иди, попробуй, раз я сам тебя подбил…

Он пока не знал, как в своих планах на будущее употребит познания Катерины, но уже чувствовал, что они не помешают. Сам он тоже собирался на следующий день идти с Первенцевым-младшим. Его интересовали обещанные Константином курсы шофёров… Перед тем, как заснуть, Дмитрий посоветовал жене:

– Оденься получше. Думаю, внешность на этих курсах тоже не последнее дело. Что с тобой? – удивился он, почувствовав, что Катерина дрожит.

– Мне так страшно! А вдруг они откажут? Мол, сельская, малограмотная…

– Малограмотная? Пусть учат. Власть народная, у неё всякие школы, ликбезы… А будешь так нервничать, я тебя никуда не пущу! Ещё не хватало, чтоб из-за этих курсов ты Пашку не доносила!

– Я уже спокойна, Митенька! Всё прошло. Я не дрожу, вот посмотри!

Он удовлетворенно кивнул, и через минуту уже спал, а Катерина ещё часа два ворочалась с боку на бок…

За утюгом Катерине пришлось сходить на кухню. Все остальные в доме ещё спали, а Нюша уже вовсю хлопотала. Нагрела ей утюг на плитке, так что гостья и себе платье погладила, и мужу новую рубашку приготовила – чать, не чухонцы какие! Походила по комнате. Кроме неё, больше никто не проснулся. Катерина опять отправилась на кухню: она решила помочь Нюше. Та не столько помощи предлагаемой обрадовалась, сколько забеспокоилась:

– Руфина Марковна заругают!

– А когда она встаёт?

– Раньше восьми они не встают.

– А до восьми мы вдвоём всё и переделаем!

Заметив, что Нюша колеблется, сама взялась за нож – чистить картошку. Нюша заохала:

– Вы в таком платье! Я щас!

Она принесла Катерине белый кружевной фартук – такой красивый, впору в гости ходить – и заставила его повязать. Работать они принялись споро, а вот с разговором никак не получалось. То есть Катерина спрашивала, а Нюша отвечала односложно: "да" или "нет". В конце концов, молодая женщина решила, что Нюша просто молчунья и пытаться разговорить её – напрасный труд. А молчала Нюша совсем по другой причине: вдруг взболтнет что лишнее, – чужой человек, что у неё на уме? – да и потеряет такое хлебное тёплое место!

Ещё в начале пребывания Нюши в доме Первенцевых состоялся у неё с Руфиной Марковной серьёзный разговор.

– Если будут спрашивать, не домработница ли ты, – поучала её хозяйка, – ни в коем случае не говори "да". Пусть знают – а это так и есть, – что ты наша родня. Мы не можем использовать наёмный труд. Сразу поползут слухи, что я тебя эксплуатирую… Впрочем, смотри сама, я тебя не держу!

– Господь с вами! – испугалась Нюша. – Кому такое скажу – вырвите мне язык! Домработница… Придумают же! Это ли работа? Когда-никогда приготовить да бельишко постирать… Да и убирать нечего, вы же днями на работе…

Она так считала вполне искренне. Разве можно было сравнить этот домашний труд с работой в поле? А в сельском доме? Когда у Нюши был свой дом, она и на минутку присесть не могла. С малых лет корову доила. Замуж вышла – того больше, у мужниных родителей две коровы. А мама прихварывает, ей приходилось помогать. Бывало, ночью так руки закрутит – заснуть не можешь! А у Первенцевых? Дела переделай и сиди у окна, на улицу гляди. А то и носки вяжи. Правда, поначалу у Нюши не всё получалось. Сервировку стола не знала, как закуски всякие чудные делать, но потом Руфина Марковна попросила знакомых, чтобы их повар с Нюшей позанимался. Теперь, когда у тех много гостей бывает, они у Первенцевых Нюшу просят, но она не возражает: хоть и трудно, а всё разнообразие, да и Рудольф Бенедиктович, повар ихний, очень интересный, знающий мужчина…

– Э, да тут работа кипит! – весело воскликнул появившийся в дверях Аристарх Викторович; Нюша от неожиданности вздрогнула, а Катерина приветливо улыбнулась. Ей нравился отец Константина: подтянутый, моложавый, аккуратный, не то что его Руфина… Вот, оказывается, кто тот таинственный постоялец, о котором вскользь упомянул как-то её отец – мать никогда о нем не говорила, – что поставил его на ноги. Правда, до конца её батьке оправиться не удалось, но хоть с палочкой мог ковылять…

Аристарх Викторович плохо спал ночью. Жена ввергла его в пучину сомнений и воспоминаний, а сама спокойно похрапывала рядом.

"Стешина дочь! Моя дочь! Наша дочь!" – колоколом бухало в голове Первенцева. Он забылся лишь под утро, но тотчас вынырнул из сна, заслышав легкие шаги Катерины. Теперь он украдкой любовался ею, наблюдая, как ловко она, совсем как мать, чистит картошку…

Дмитрий заснул сразу, а среди ночи вдруг проснулся и долго не мог заснуть. Разве до сна, когда мысли, будто муравьи, грызут тебя изнутри? Верным ли было его решение бросить Азов и начинать всё сначала в Москве? Судя по размаху, управлять страной взялись вовсе не безобидные кухарки… Большевики говорят, что пролетариату нечего терять, кроме своих цепей, но в такой игре крупные ставки. Можно потерять и жизнь! А что выиграешь в случае победы? Власть! Ради неё можно и рискнуть…

Он вышел из спальни в отличном расположении духа и позвал:

– Катюша!

Она тотчас пришла из кухни в его любимом платье, с косой вокруг головы, такая свежая, красивая, что он не удержался, крепко прижал к себе и поцеловал, не обращая внимания на её слабые протесты: "Неудобно, а вдруг увидят!" Взял из рук жены полотенце и, напевая, пошёл в ванную комнату: "Ты постой, посто-о-о-ой, краса-ви-и-ца мо-я-а…"

Аристарх Викторович удивленно выглянул из кухни и спросил у Катерины:

– Неужели это Дмитрий так поёт?

– Он, – улыбнулась Катерина и подумала, что могла бы, наверное, полюбить его за один только голос…

Руфина Марковна одобрительно оглядела наряд Катерины: без претензий, ладно и к лицу. При том, что своей внешности Первенцева внимания не уделяла, она любила, чтобы другие выглядели аккуратно и достойно. Тем более если это члены её семьи, к которой она мысленно причислила и Катерину – дочь Аристарха не должна выглядеть замарашкой… Она ушла на работу в свой Наркомпрос, уже решив для себя, что, если Катерина окажется способной ученицей и успешно окончит курсы, она сама устроит её на какое-нибудь тёплое местечко…

Константин повел Дмитрия знакомиться со своим начальником, чтобы договориться с ним насчёт работы и жилья своему новому товарищу, а Аристарх Викторович с Катериной ещё задержались дома в ожидании машины, которая должна была прийти за ними и отвезти на курсы.

Ездить в легковых машинах Катерине прежде не доводилось, и когда Первенцев распахнул перед нею дверцу авто, она слегка растерялась. Но как ей теперь пригодились уроки Вадима Зацепина! Смутилась? Что-то неожиданное увидела? Не подавай виду. Пересиль себя, – и посмеивался: а перво-наперво закрой рот! Это были его "цирковые" советы, но Катерина вспомнила их, уверенно села в машину, незаметно поправила платье.

Первенцев заметил одобрительный взгляд на неё шофера, и ему вдруг стало тепло при мысли, что Катерина – его дочь, и что она нравится мужчинам…

Аристарх Викторович специально посадил Катерину на переднее сиденье, чтобы она могла лучше видеть Москву. Она все же недолго помнила заповедь Вадима насчёт необходимости не подавать виду: восхищались бегущими мимо домами и мостами, испуганно ахала, когда автомобиль обгонял дребезжащий на рельсах трамвай, и даже вцепилась в руку шофера, когда ей показалось, что спешащий через дорогу мужчина не успеет добежать до тротуара. Она сконфузилась и тут же стала извиняться, на что шофёр, сверкнув глазами, сказал:

– Я не возражал бы, чтобы такие красотки держали меня за руки хоть весь день!

Начальник курсов оказался человеком немолодым, но весёлым и энергичным. Он шумно приветствовал Первенцева и шутливо сощурился на Катерину.

– Случайно, это не твоя дочь?

– Нет, – отчаянно смутился Аристарх Викторович, не поняв его ёрничанья. – Это… дочь моей старой знакомой.

– Надо же, – хлопнул по плечу тот, – а как на тебя похожа!

Это была его обычная шутка, но Первенцев до конца дня на все лады проговаривал в уме его фразу.

Приём на курсы осуществлялся на удивление просто. Будущий слушатель проходил собеседование с преподавателем, с которым их и познакомил начальник.

– Наш замечательный российский полиглот профессор Исаев Борис Юрьевич. Знает восемнадцать языков.

Катерина тихонько ахнула и влюбленно посмотрела на профессора.

– Шпрехен зи дойч?  – с места в карьер спросил он. (Вы говорите по-немецки?)

– Ихь шпрехе нихт! – дрожа, ответила Катерина. (Я не говорю.)

– Парле ву франсе? – (Вы говорите по-французски?)

– Нон, же нэ парль па! (Нет, не говорю).

– Ду ю спик инглиш? (Вы говорите по-английски?)

– Ай донт ноу! (Я не говорю) – она уже чуть не плакала – большему научиться у Вадима и Ольги она просто не успела, но заучила эти фразы на всякий случай: вдруг немец или англичанин встретятся ей и спросят что-нибудь на своем языке? На курсы с такими "знаниями" её наверняка не примут!

– Бьютифул! – воскликнул профессор, посмеиваясь. – Значит, вы никакого иностранного языка не знаете?

– Я размовляю на украинской мове! – отчаянно воскликнула Катерина.

– Превосходно! У вас неплохие данные, – профессор успокаивающе погладил её по руке. – Вы, наверное, поёте? У вас должен быть хороший музыкальный слух. Признаться, мне давно не попадался такой способный абитуриент… Какие языки вы бы хотели изучать?

– Все, какие знаете вы! – выпалила Катерина.

– Честно говоря, прежде я никогда не доверял хорошеньким женщинам – их желания всегда служат какой-нибудь мелочной цели, вроде: путешествовать по разным странам, флиртовать с иностранцами… Неужели вы хотите изучать языки из любви к ним? Неужели вас тоже завораживает слово? Что ж, время покажет! Завтра прошу вас к восьми часам утра на занятия.

Он пожал всем руки и ушёл.

Почти в одно и то же с женой время проходил собеседование Дмитрий Гапоненко. Георгий Васильевич, которому представил его Первенцев, произвел на него впечатление человека незаурядного. Внешне спокойный и будто мягкий, он был собран и сжат, как пружина. Он говорил, добродушно улыбаясь, но глаза его внимательно рассматривали собеседника. Дмитрий понял, что с ним притворяться нельзя: раскусит в момент и почувствует недоверие. Сведи их судьба на одной тропе – это был бы достойный противник.

– А что вы умеете делать? – спросил Дмитрия нарком.

– Я не умею только водить автомобиль.

– Вполне по-одесски! – хмыкнул тот. – Когда вы приехали в Москву?

– Вчера.

– И сразу хотите получить работу?

– У меня – молодая жена.

– Набегался? Семейного уюта захотелось? – проницательно глянул Георгий Васильевич. – Жена красивая или умная?

– И то, и другое, – сухо ответил Дмитрий; он не любил разговоров о Катерине в подобном тоне.

– Повезло!.. Впрочем, это я шучу, и шутка, кажется, не слишком удачная… Прошу прощения!

Георгий Васильевич и сам не понимал, почему этот незнакомец – Костя сказал, севастопольский рыбак – вызывает в нём какое-то беспокойство; кажется, даже в его присутствии он впервые почувствовал себя неуверенно, но, как человек честный, тут же устыдился странного чувства и решил, что протеже Первенцева нужно помочь.

Возникшую паузу Константин истолковал как нежелательную – Дмитрий так надеялся получить у них работу, а Георгий Васильевич почему-то колеблется, и поспешил вмешаться:

– Товарищ Гапоненко мог бы работать у нас шофёром, это его давняя мечта. Пока мы получим машины, он как раз закончит курсы!

– Понимаю, Костя, понимаю, – улыбнулся его горячности нарком, – но ведь супругам, кажется, ещё и негде жить?

– Как раз в нашем доме свободна одна комната, – заторопился Первенцев. – Правда, она совсем маленькая…

– Это ничего, – решил сказать слово и Дмитрий, – нам пока хватит, если решите, что я вам пригожусь.

Дипломаты с улыбкой переглянулись в ответ на его "пока". Мол, волнуется рыбак, не понимает, какое счастье ему привалило – жить в центре Москвы!

Они даже представить себе не могли, что Гапоненко – Чёрный Паша вовсе не считает это счастьем, а лишь первой ступенькой лестницы, по которой он собирается взобраться!

Глава тринадцатая

Ольга с Флинтом возвращались к своему бивуаку почти в полной темноте. Моряк уверенно скользил вперёд, а девушка постоянно цеплялась за какие-то корни и камни. Они перешли дорогу и стали подниматься по тропинке. Таня паслась недалеко от кареты, изредка пофыркивая. Свет фонаря придавал окружающему таинственности.

– Будем беречь керосин? – Флинт потушил фонарь.

Ольга молча кивнула. У неё почему-то вдруг пересохло горло, а Флинт вздрогнул… Звёзды глазасто смотрели с небес на две замершие друг подле друга фигуры… Как люди узнают о таинствах любви, ещё не прикоснувшись друг к другу? Какие флюиды испускают их влюбленные трепещущие души?

Флинт пришёл в себя быстрее. Он не только взял Ольгу на руки, но и успел подхватить с одного из тюков теплое одеяло. Девушка прильнула к его груди и закрыла глаза. Сердце её билось в такт: шаг – стук, шаг – стук. Чуть повыше, на теплом сухом пригорке, моряк заметил мягкую густую траву, бросил на неё одеяло и осторожно опустил свою драгоценную ношу. Она покорно подавалась навстречу его рукам, когда он раздевал её, а потом разделся сам и прилег рядом.

Боже, каким чувственным стало её тело! Как один сплошной нерв под его ласковыми руками. Каждая клеточка, каждый кусочек кожи жаждали прикосновения! Она даже застонала от переполнявших её чувств, когда он прикоснулся губами к её груди.

Свои прежние представления о таком вот именно моменте Ольга черпала из рассказов институток о грубых мужчинах, которые набрасываются на беззащитных девушек, терзают их и давят своим мощными телами, причиняя жуткую боль. Почему же тогда женщины рвутся замуж? Привыкают, объясняли ей. Разве можно привыкнуть к насилию? Женщины ко всему могут привыкнуть! А как же падшие женщины – они тоже привыкают? О, эти твари от совокупления получают даже удовольствие!..

– Подожди, – попросила Флинта Ольга, – я хочу посмотреть!

В сумеречном свете звезд она увидела его вздыбленное естество – так вот чем пугают невинных девушек! В госпитале, где работал дядя, ей доводилось видеть обнаженных мужчин, но никогда это их украшение не выглядело так гордо и… красиво!

Ольга осторожно прикоснулась к нему. Флинт вздрогнул, и она испуганно отдернула руку.

– Тебе неприятно?

– Нет, – изумленно сказал он. – Мне хорошо.

Александр тоже открывал для себя новый мир. В его прежних связях с женщинами было только животное начало. Минутная вспышка страсти, и опять ощущение брезгливости. Его первый насильственный опыт наложил отпечаток на все то, что было прежде. "Грязь! – шептал он про себя. – Женщины – это грязь!" И вдруг – ангел! Разве сможет теперь он не запачкать её? Потому сейчас несчастный Флинт только целовал любимое тело, борясь с сидящим в нём самом демоном.

"Возьми ее! – горячо шептал тот. – Возьми! Покажи силу! Так, чтобы она кричала и извивалась от боли!"

"Нет, – решил он, – я не хочу причинять боль любимой женщине!"

– А ты не спеши, – посоветовала она интуитивно; Ольга не привыкла останавливаться на полдороге и, раз решалась на что-либо, пусть даже пугающее, всё равно шла по этому пути до конца. – Если ты будешь осторожен, то, может, я тоже помогу тебе и перестану бояться.

Легко сказать! Она до боли закусила губу и пустила его в себя.

"Легко сказать, осторожней, – думал он, двигаясь в ней. – Угомони его, привыкшего рычать и кусать, заставь любить… О, Оля! Оленька! Лелька!"

Ольга лежала и прислушивалась к себе: вот и кончилось то, чего она ждала и боялась. Боль? Не составило труда её перетерпеть. Удовольствие? Она его не ощутила. Тогда откуда это ощущение нежности и близости к Флинту – Саше! – какого она не ощущала даже к дяде Николя. Словно её бывшая девственность породнила их. Словно часть его, перелившаяся в неё, связала их жизни. Она любовно оглядела лежащего в изнеможении Флинта.

– Сейчас я принесу воды.

Ощущая в теле непривычную неловкость, она спустилась к тюкам, нашла фляжку с водой, обмылась сама и поднялась к нему. Почему-то ни за что не зацепившись.

– Иди сюда! – позвала она возлюбленного.

Он посмотрел на фляжку в её руках.

– Там же, у горы, ручей!

– В ручье вода холодная, а твой маленький братец такой горячий, ещё простудится, – пошутила она и стала мыть причинившее ей боль, точно отдельно от него живущее существо, чувствуя, как оно опять растёт под её руками…

Флинт был счастлив, каким чувствует себя выздоравливающий человек, избавившийся наконец от ночных кошмаров или удушающего кашля.

Они спустились к карете и устроились на ночлег подле нее, сделав ложе из веток, сухой, травы и шерстяных одеял. Флинт ухаживал за Ольгой, как за маленьким ребенком. Он сам одел её потеплее, хотя она утверждала, что ей жарко. Молодой моряк не слушал её – у моря так обманчиво ночное тепло! Девушка сразу заснула на его плече, а он ещё долго лежал без сна, смотрел на низко висящие звезды. Ольга вдруг застонала во сне, и он испуганно прижал её к себе – все же не надо было торопиться! – и стал укачивать… Сон начал медленно подкрадываться к нему, как вдруг Флинту показалось, что где-то вверху, на горе, хрустнул сучок. Таня паслась совсем в другой стороне, и чуткий юноша слышал даже, как она прядает ушами. Он приподнялся, вслушиваясь: под чьей-то неосторожной ногой посыпались с тропинки вниз мелкие камешки. Флинт понял: чуть правее места, где они расположились на ночлег, кто-то крадучись спускался с горы.

Флинт разбудил возлюбленную:

– Оленька, вставай!

– Саша, – она сонно обняла его, – а мне приснилась наша лодка!

– Тише, Оленька, тише, как бы нам этот штиль штормом не показался; там кто-то идёт! Где твой револьвер?

– В саквояже, в карете.

– Постарайся не шуметь. Осторожно возьми его и стань за дерево у тропинки. Мой кортик со мной, хотя оружие может и не понадобиться. Бог даст, они пройдут мимо. Послушай, может, они о чем-нибудь будут говорить. Я иду к Тане: не дай бог, заржёт!

Теперь и Ольга услышала: с горы спускались люди. Вот один из них зацепился за камень и с шумом поскользнулся.

– Жереба, ты – неуклюжий медведь! – прикрикнул на него кто-то другой.

Ещё один презрительно фыркнул:

– Одно слово – штабной! Пытать да расстреливать, больше ничего не умеет!

– А вы любите бравых вояк из себя разыгрывать! – огрызнулся споткнувшийся. – Крысы окопные… Чего здесь-то, в глуши, хорониться? Целый день по горам шли – никого не встретили. Так нет, и ночью крадутся… Следопыты! Да я бы вас по запаху нашёл! Месяц не моетесь, скунсы вонючие!

– Что ты сказал? – идущий впереди так резко остановился, что тот, кого называли Жеребой, с разбегу налетел на него. – Что ты сказал?!

– Да это же и ко мне относится! – заюлил тот и сказал в сторону, словно специально для затаившей дыхание Ольги: – Попался бы ты мне пару месяцев назад!

– Господи, – тихо простонал ещё кто-то из них, – доберёмся ли мы до этого проклятого Новороссийска…

Фигуры медленно продвигались по тропинке. Ольга насчитала восемь человек. Вскоре их шаги затихли…

– Саша! – кинулась назад Ольга. – Это белые, и один из них – Ямщиков, тот самый контрразведчик, что расстрелял Вадима.

– А если ты все-таки ошиблась? – мягко спросил Флинт.

– Тогда это означает, что я – замужем и не могу быть твоей женой! – твердо сказала Ольга.

– Нам надо их догнать, – решил Флинт.

– Но их же восемь! – простонала Ольга.

– Многовато, – согласился он. – Вступать с ними в бой нет никакого резона…

Моряк на миг задумался и шутливо боднул Ольгу головой в плечо.

– Да и не нужны они нам, все восемь! Значит, правильно! Надо украсть этого Ямщикова. Взять в плен!

– Правильно! – воскликнула потрясенная девушка. – Неужели я могла о таком хотя бы подумать? Это чистейшее безумие!.. Что же нам, красться следом за ними?

– Зачем красться? У нас есть карета, мы поедем…

– Но ты же сам сказал, что в карете нам всех следует опасаться!

Флинт вздохнул.

– Давай договоримся: ты мне веришь и не задаешь больше никаких вопросов!.. Сейчас нам можно ещё часика три поспать. Начнет светать – я тебя разбужу… Да, и попрошу: меня не обнимать!

– Почему?

– Потому, что тогда мы не заснём!

Ольга смутилась.

– У вас, Александр Романов, одни глупости на уме!

– И не уговаривай! Спать и только спать! – он надолго приник к её губам и оторвавшись, чтобы скрыть нахлынувшее желание, легонько хлопнул её пониже спины.

Княжна Лиговская стремительно повернулась, чтобы отвесить ему затрещину, но Флинт быстро отбежал в сторону и вспрыгнул на их постель.

– Лежачего не бьют!

Ну что с ним поделаешь!

Утро выдалось прохладным. От низких облаков веяло сыростью, а невидимое за деревьями море с шумом штурмовало берег.

Они наскоро позавтракали и уложили вещи в карету. Таня – тихая, незлобивая лошадь – покорно позволила себя запрячь. Флинт не пожалел для неё овса, а Ольга расчесала гриву. Девушка полезла было в карету, но Флинт её остановил.

– Придется тебе сегодня, как и мне, ехать снаружи.

– Сидеть рядом с тобой?

– Нет. Я уже вытащил из кареты сиденье и приспособлю его на запятках.

Его устройство стало напоминать дачный стул. По крайней мере, сидеть Ольге было удобно. Флинт даже веревки поперек натянул, чтобы она от толчка не свалилась.

– Ты у нас будешь назадсмотрящий! – моряк дал ей в руки кусок веревки. – А это – сигнальный конец. Чуть что подозрительное увидишь – дергай, я сразу с дороги съеду… Знаешь, как солдаты по пристрелянному месту передвигаются? Короткими перебежками. Вот и мы по дороге с оглядкой поедем: возникнет опасность – в кусты, и нет нас!..

Автомобиль вынырнул из-за дальнего выступа дороги так неожиданно, что Ольга испугалась и задергала веревку: скорей, опасность! К счастью, дорога на Новороссийск вилась у подножья гор, так что вся никак не просматривалась, только от выступа до выступа. Всё же Флинту, чтобы завернуть за скалу, пришлось ещё некоторое время ехать по открытому месту, так что Ольга вконец извелась от страха. Но её возлюбленный съехал с дороги в лес, и через несколько минут, замаскировав свою колесницу, они могли услышать, а потом и увидеть, как по дороге пылит автомобиль, полный матросов.

Водитель вёл машину после долгой бессонной ночи: он тоже принимал участие в боевой операции – в Верхнебаканском взбунтовались казаки… Теперь он боялся, как бы не заснуть за рулем; тем более что сидевший рядом с ним матрос Бойко бессовестно храпел, вместо того чтобы помогать шоферу бороться с охватывающей его дремотой…

Он изо всех сил старался смотреть на дорогу, но она всё больше теряла отчетливость, превращаясь в сплошную серо-коричневую ленту… Что же там такое темнеет впереди? Да это же карета! Водитель тряхнул головой, чтобы отогнать наваждение, но карета не исчезала. Она медленно и нахально завернула за поворот и скрылась из виду. Водитель резко надавил на тормоза. Дремавшие в кузове матросы встрепенулись, а бравый, подтянутый, несмотря на усталость, старшина перегнулся через борт и строго спросил:

– Нечипоренко, почему стоим?!

– Да понимаешь, там, на дороге, карета…

– С гербом?

– Чего?!

– С гербом, я спрашиваю?

– Дак разве ж видно? Так далеко-то?

Старшина глянул вдаль.

– Ну и куда она делась?

– За угол завернула…

– За угол!.. Ребята, у кого во фляжке есть вода? А то на нашего Нечипоренко блажь находит – карета ему, видишь ты, мнится!

– Может, спирту ему?

– Окстись, тады и вовсе начнет бесов видеть!

– Да была карета, была, я её видел, вот как вас! – слабо отбивался от них водитель.

– Карета или броневик?

– Карета!

– Так чего ж ты тогда остановился? Догнал бы её, вот и разобрались: взаправду али не взаправду?

– Я подумал – мерещится!

Матросы расхохотались.

– Осталось-то всего два часа езды, – посетовал старшина. – Ты как, Сеня, потерпишь, или Сидорчук пусть заместо тебя сядет?

– Что, Сидорчук? Да он за руль, как за коровий хвост держится, каждого поворота пугается… Дайте воду!

Из кузова ему бросили фляжку с водой. Нечипоренко умылся и крепко потер лицо.

– Все, товарищи, больше никаких карет! Едем до места без остановок!

Водитель снова сел за руль, проклиная невесть откуда взявшуюся карету. Правда, чувствовал он себя теперь намного лучше: дорога больше не расплывалась, а проснувшийся Бойко, ощущая свою вину, с удвоенным вниманием глядел теперь по сторонам.

Он первый и заметил засаду. Выглянувшее из-за гор солнце осветило торчащий из кустов ствол винтовки.

– Там, смотри, – успел крикнуть Бойко.

Нечипоренко в момент пригнулся, и предназначавшаяся ему пуля впилась в висок нерасторопного Бойко. Водитель резко затормозил, но матросы уже и сами поняли, в чём дело, и, как горох, посыпались из кузова. Низко пригибаясь, они побежали к горе, на которой засели стрелки.

Мысль о засаде, по иронии судьбы, пришла в голову именно Ямщикову. С рассветом их маленький отряд опять сошёл с дороги и полез в горы. Только они успели устроиться и взяться за бинокль, как на дороге появился автомобиль с матросами. Офицеры хорошо разглядели и таращившегося на дорогу водителя, и спящего рядом с ним товарища, и подремывающих в кузове матросов. Последних, несомненно, было больше, чем сидевших в засаде, но они знали, что внезапность нападения могла решить исход схватки в их пользу. Выехавшая на дорогу карета оказалась вне зоны видимости, а скрывшийся за выступом скалы автомобиль тоже с их позиции временно не просматривался.

Если бы не случай с каретой, засада белым, определенно, удалась бы. План – снять водителя и расстрелять не ожидающих нападения матросов казался удачным. Тогда им не пришлось бы больше скрываться по горам, и в матросской одежде, снятой с убитых, – пока разобрались бы! – можно спокойно войти в Новороссийск…

В ответ на поднятую Ольгой тревогу карета свернула в лес, где путешественники затаились до выяснения их опасений – проедет автомобиль мимо или карету будут искать? Привязав Таню к дереву, Ольга с Флинтом подобрались поближе к дороге и тоже рассмотрели из-за кустов машину с матросами. Они не знали, что видят уже другую картину. Как ни насмехались моряки над своим товарищем и его "видениями", а на всякий случай взяли оружие на изготовку. Да и сам Нечипоренко сосредоточился: его первый раз в жизни обвинили в том, что у него неладно с головой…

Беспорядочная стрельба, начавшаяся, лишь только автомобиль свернул за поворот, озадачила притаившихся юношу и девушку: не могут же матросы стрелять друг в друга!

– Так это же наши ночные визитеры! – догадался Флинт. – Говоришь, их было восемь? Матросов-то поболе. И пулемет у них вон стучит! Чего ж тогда эти белые сунулись? Решиться на такое – форменное самоубийство! Столько дней оберегаться: проезжих путей сторониться, по горам идти, и так глупо влипнуть!

– А если б они напали на нас?.. – содрогнулась Ольга.

– Да уж, бог отвёл! – согласился Флинт.

– Нечипоренко! – кричал в это время водителю матрос-пулеметчик. – Поставь машину напротив, я их в упор уложу! Пока ребята до них доберутся… У нас лишних нет!

Водитель, стараясь не поднимать голову из-за руля, подогнал автомобиль, как просил пулеметчик, и тот дал очередь по стрелявшим из засады. Нечипоренко воспользовался моментом, выскользнул из-за приоткрытой дверцы – нахождение в автомобиле при такой перестрелке напоминало сидение в клетке: жди, пока тебя подстрелят, уж лучше смерть в бою! Он кинулся за бегущими и стреляющими на ходу товарищами, как вдруг понял, что не слышит звука пулемета. Матрос оглянулся: голова стрелка неподвижно лежала на лафете.

– Вашу мать! – разъярился Нечипоренко и бросился назад, к машине.

А подстрелил пулеметчика капитан царской армии Изосимов – лучший стрелок части, Георгиевский кавалер, чье имя стало легендой ещё в войне с немцами в 1914 году. Теперь он и сам погибал в неравной схватке.

Рассвирепев от наглости врага и потери товарищей, матросы, закусив зубами ленточки бескозырок, упрямо лезли наверх, выщелкивая по одному напавших, как стреляные патроны из обоймы…

Заметив, что пулемет опять оживает, Изосимов прицелился в стрелка, но тот сквозь прорезь прицела нашел его раньше…

Под пулями полегли все восемь. Двоих, что ещё шевелились, матросы прикончили штыками. Трупы так и оставили лежать там, где застала их смерть, только с собой забрали все, что могло иметь какую-либо ценность. Старшине достались именные часы какого-то поручика. С груди Изосимова сорвали Георгиевский крест – меж солдат эта награда ещё ценилась. Продуктов у убитых не осталось, как и спирта. Так что матросы не задержались.

Когда стихли выстрелы, Флинт перекрестился, Ольга последовала его примеру.

– Еще одни отмучились!

– Господи! – вдруг вспомнила Ольга. – Там же Ямщиков!

Она так стремительно рванулась из-за дерева, что Флинт еле успел её удержать:

– Погоди!

Через некоторое время послышалось фырчание отъезжающего автомобиля.

– Стой здесь, – наказал Флинт, сбегая вниз к дороге.

Вскоре он вернулся.

– Уехали. Пойдём смотреть, что нам осталось? Мертвецов не боишься?

– Не боюсь, – сжала зубы девушка.

Они вывели Таню из укрытия и проехали до того места, откуда только что доносилась стрельба. Снизу ничего не было видно, но Флинт снова загнал карету под деревья и по каким-то одному ему известным приметам стал уверенно карабкаться наверх.

Ольга полезла за ним.

Открывшееся зрелище было не для слабонервных: восемь залитых кровью неподвижных тел!

– Который из них Ямщиков? – полушепотом спросил Флинт, словно боясь их разбудить.

Ольга подавила в себе желание зажмуриться.

Ямщиков отыскался не сразу. Пуля попала ему в спину: он лежал вниз лицом поодаль от других, как если бы собрался убегать и на бегу был подстрелен.

– Но его ранение не смертельно, – растерянно сказала Ольга.

– Сейчас узнаем, – Флинт приподнял тело и перевернул его на спину. Действительно, только ранен, – подтвердил он, щупая пульс. – Хорошие люди погибают, а такие мерзавцы…

Ольга осмотрела рану.

– Ранение все же нелегкое. Если оставить его здесь, истечет кровью, а спасать убийцу своего мужа – не чересчур ли гуманно?

– Прежде чем решать, давай попробуем привести его в чувство, – предложил Флинт.

– Но у нас нет даже воды, – беспомощно оглянулась вокруг девушка.

– Сейчас я принесу! – вызвался Флинт, и Ольга услышала, как он сбегает по тропинке, видимо, протоптанной уже матросами.

Перед Ольгой, раненый и беспомощный, но от этого не ставший лучше, лежал враг: не только убивший близкого княжне человека, – в отличие от Флинта, она в этом не сомневалась! – но и перевернувший всю её жизнь. Она была уверена: Ямщиков не простил Вадиму какую-то давнюю обиду. Но, во-первых, Ольга верила в порядочность Вадима – это не могло быть подлостью к товарищу по офицерскому училищу. Во-вторых, никакая обида не стоила человеческой жизни. Видимо, Жереба был просто мелочным, мстительным человеком…

Ресницы раненого затрепетали. Он увидел выплывавшее из тумана откуда-то знакомое женское лицо и выдохнул вопрос:

– Где я?

– На земле, – сухо обронила Ольга.

– Что со мной?

– Вас ранило в спину.

– Изосимов, сволочь! – проскрежетал зубами Ямщиков. – Кричал: "Вернись!" Куда? На погибель? Привыкли к идеалам: за веру, царя и отечество… Отстреливаться до последнего патрона!.. Кто вы?

– Не узнаёте?

Запыхавшийся Флинт сунул Ольге фляжку с водой. Она с трудом преодолела в себе гадливость и напоила раненого.

– Теперь я вас узнал, – облегченно перевел дыхание тот. – Вы – жена Вадима… Зацепина. Вернее, уже вдова. Вам пойдёт чёрный цвет!.. Четвертый, последний! Но главный зачинщик…

Ольга предупредительно сжала руку Флинта, хотевшего что-то сказать.

– …Устроили мне суд чести… За год до выпуска из училища! Идеалисты хреновы!

– Так это вы убили Вадима?

Ямщиков довольно покашлял, но кашель у него получился какой-то стариковский: "Кхе-кхе!"

– Он же шёл ко мне в руки! Грех было упустить!.. Я даже не стал брать его под стражу, не правда ли?.. Он не захотел подвергать опасности вашу жизнь: "Сам погибай, а товарища выручай!".. Кхе-кхе!

– Значит, если бы он к вам не пришёл, то все мы…

– Да уж из города бы не выехали!

Ольга поднялась на ноги, поймав себя на желании всадить обойму браунинга до последнего патрона в эту довольную кхекающую рожу!

– У меня нет никакого настроения возиться с такой дрянью! – пожаловалась она Флинту.

– У меня – тем более, – пожал плечами тот.

– Постойте, – забеспокоился Ямщиков, – вы же не оставите меня одного… истекать кровью?!

– Почему одного? – развел руками Флинт. – Здесь ещё семеро ваших товарищей!

– Нет! – испуганно закричал тот. – Я не могу лежать рядом с мертвецами!.. Вы – кто: большевики, анархисты?

– Просто люди, – сказала Ольга.

– Заберите меня отсюда, я заплачу!

– Керенками? – осведомился Флинт.

– Золотом! У меня много золота, драгоценностей… Их носили богатейшие женщины России…

– Вдобавок краденые! – хмыкнула Ольга.

– Этих людей нет в живых! – Ямщиков умоляюще посмотрел на них. – Я никого не убивал, но контрразведка… Поступали сведения о найденных сокровищах… Реквизировали награбленное у дезертиров, мародеров… в казну государства… А где государство?

– Спрятаны они, конечно, на необитаемом острове, карта потерялась… – откровенно смеялся над ним Флинт.

– Нет, мы успели вывезти их на Кубань… Красные напали. Пришлось закопать… Смешно, закопали в Копанской… Правда, хозяйку пришлось пустить в расход. Женщины… Их губит любопытство. Матрена… она догадалась… просила… нельзя было оставлять.

Его речь становилась бессвязной.

– Он бредит, – пробормотал Флинт, – ты по-прежнему уверена, что его рана не смертельна?

Ольга задумалась.

– Крови он потерял немного… Интересно: портупея сыграла роль тугой повязки и вместо бинта гимнастеркой зажала рану…

Раненый опять заговорил.

– Неужели не суждено… попользоваться… всю жизнь мечтал… такое богатство!.. Бог наказал… Зацепин… если бы он попросил прощения!.. Фигу показал, дурак!.. Никто их них не просил… донкихоты паршивые… Мадам!

Ольга наклонилась к нему.

– Фамилия Матрены была – Гречко. Легко запоминается… Может, найдёте… в огороде… в левом дальнем углу… Бог призывает на суд…

– Перестаньте, – поморщилась Ольга, – вы ещё нас переживёте!

Лицо Ямщикова исказила полуулыбка-полугримаса.

– Изосимов, сволочь!.. Простите… Пулю подпилил, хвастался: для злейшего врага придержу!..

Он закрыл глаза, дернулся и затих. Из уголка рта показалась струйка крови.

– Умер, – Ольга посмотрела на Флинта. – О какой подпиленной пуле он говорил?

– Военные сами изготавливают. Входное отверстие у неё маленькое, зато внутри у человека она все разворачивает! – он махнул рукой. – Зачем тебе такие подробности?

– А с убитыми что будем делать? – Ольга повернула к нему бледное лицо.

– Люди похоронят, – вздохнул Флинт. – У нас и лопаты-то нет… Пойдем, дорогой мой человек, дорога зовет!..

…Дядя Всеволод оказался среднего роста худощавым человеком с неожиданно густым басом. Ольга и Флинт столкнулись с ним на пороге его квартиры. Одетый в черную морскую форму с нашивками капитана первого ранга, Всеволод Александрович обрадовался им чрезвычайно.

– Какой сюрприз! А я уже и не чаял свидеться! Сашка! Совсем взрослый мужик! Это кто с тобой – невеста? Очень рад! Как, тоже Оленька?! – он мял и тискал племянника, то отодвигая его от себя и критически осматривая, то опять бросаясь обнимать. – Встреть я тебя на улице, ни за что не узнал бы!

Он спохватился.

– Как жаль, мне нужно идти! Вот вам ключ, располагайтесь! Гулять по улицам пока не советую. Посмотрю, что у вас за документы, может, надо будет новые справить… В девятнадцать ноль-ноль буду дома как штык, тогда и поговорим!

Он быстро ушел. Ольга с Флинтом вошли в его небольшую, но исключительно чистую комнатку. Это было жилище холостяка, которого, впрочем, иной раз навещает женщина, добавляя от себя для уюта белые занавесочки, скатерть на столе и взбитую пуховую подушку с кружевным покрывалом на железной солдатской кровати. Не вписывался в обстановку и диван, обтянутый кожей, с резной деревянной спинкой. Ольга с удовольствием на него опустилась.

– Как я устала! – пожаловалась она, вытягивая ноги. – В этих ботинках, однако, жарко…

Флинт встал перед девушкой на колени и стал расшнуровывать ботинки: один, потом другой… Какая у неё изящная ножка! Ольга сидела, прикрыв глаза, и юноша решил, что это от предвкушения удовольствия. Каково же было его разочарование, когда он увидел, что возлюбленная просто-напросто спит!

Он вздохнул, уложил дорогие сердцу ножки на диван и присел рядом, дожидаясь, пока она проснется – сам он никогда так бы не поступил! Заснуть в ту самую минуту, когда он… когда…

Разбудил их обоих щелчок выключателя и заливший комнату яркий свет.

– Подумать только, они спят! – притворно возмущался дядя Всеволод, стоя посреди комнаты со свертками в руках. – А я бегу, себя ругая – на полтора часа опаздываю, портовики митинг устроили…

– Ты хочешь сказать, что… – начал Флинт.

– Вот именно, сейчас половина девятого!

– Если бы ты знал, дядя, что нам пришлось пережить прошлой ночью, а потом и днем…

– Ни слова больше! – Всеволод Александрович свалил свертки на стол. За ужином расскажете мне все, я не люблю тянуть кота за хвост. Оленька разбирает свертки, а мы – чистим картошку. Потом садимся ужинать, и я только слушаю!

– Где вы готовите, дядя Сева? – удивилась Ольга, оглядывая комнату.

– К слову сказать, я и не готовлю, – вздохнул тот, – хотя на общей кухне у меня есть даже свой стол… Мой дом – пароход! Так что мы приготовим все здесь, а потом я отнесу на кухню кастрюлю с картошкой, по возможности не задерживаясь, дабы избежать расспросов любопытных соседей…

В свертке с продуктами чего только не было! От австрийской тушенки до горячих пирожков с ливером. Ольга разломила один пополам, и они с Флинтом проглотили его, почти не жуя.

Стол получился почти как довоенный. У Всеволода Александровича нашлись даже хрустальные бокалы и туго накрахмаленная белая скатерть взамен покрывавшей стол цветной бархатной.

Хозяин ничего не ел, а лишь с улыбкой наблюдал, как еда исчезает со стола, поглощаемая его гостями. Наконец он не выдержал.

– Я услышу сегодня что-нибудь, кроме хруста челюстей?

Ольга прыснула. Флинт поперхнулся.

– Извини, дядя, но мы две недели ели, что и как придется!

– Ладно, шучу… Просто вы можете не торопиться, я ничего со стола не убираю… Оленька, попробуйте малагу – самое сладкое в мире вино, я привез его из Испании.

Ольга отпила глоток. Вино – словно нектар, собравший в себя все ароматы лета, – живительным огнем разбежалось по всем её жилкам и зажгло на щеках яркий румянец. Всеволод Романов залюбовался девушкой.

– Эх, Сашка, лет пятнадцать бы сбросил, увел бы я у тебя невесту, только бы ты её и видел!

– А мне кажется, вам нисколько не надо сбрасывать! – улыбнулась ему Ольга.

– Благодарю на добром слове! Только для меня в жизни существовала одна единственная женщина, которая ушла из жизни, так и не поверив, что я перед ней ни в чем не виноват! – взгляд капитана будто заволокло дымкой, но усилием воли он пришел в себя.

– Так кто из вас будет рассказывать?

– Конечно, Оля, – решил Флинт, – я ещё не наелся!

– Рассказывать ВСЕ? – уточнила девушка.

– Давай! – обреченно вздохнул Александр.

Ольга улыбнулась про себя и начала рассказ по-своему.

– А случилось так, что мы с Флин… Сашей оказались вдвоем на фелюге посреди Черного моря и должны были возвращаться в Россию…

Мужчины слушали, не перебивая. Только однажды Всеволод Александрович спросил:

– Разве вашу карету не заметил военный пост у въезда в Новороссийск?

– Тут Саша придумал интересный выход. Мы свели Таню в сторону от дороги и подошли к посту пешком. Он рассказал матросам, что мы нашли брошенную карету и немного проехали на ней, потому что устали. Теперь хотели бы сдать её властям. Матросы на карете подвезли нас прямо к вашему дому, а потом забрали её вместе с Таней.

– А кто такая – Таня?

– Так звали нашу лошадь.

Всеволод Романов помолчал.

– Надо отдать должное твоей девушке, Саша, ничего компрометирующего она о тебе не рассказала. Между тем моряки поведали мне такое, что я даже засомневался: из рода ли ты Романовых? Потомственных мореходов, ничем не запятнавших свою честь!

– Дядя! – закричал Флинт, мучительно краснея. – Выслушай меня…

– Нет, это ты меня выслушай! Извини, что стану говорить при твоей невесте, но, если она тебя по-настоящему любит… К сожалению, детей у меня нет и вряд ли уже будут. Твой отец погиб, а другие ветви Романовых пресекли войны или просто забрало море. Ты остался один. И на тебя, как на последнюю надежду, смотрят предки, служившие ещё во флотилии Петра Великого! Надеются они на честного и порядочного моряка, а не на прислужника Черного Паши или Костадинова… И что это у тебя за собачья кличка – Флинт?!

– Дядя, так звали знаменитого пирата!

– Возможно, история и повторяется, но, как сказал кто-то из великих, первый раз – как трагедия, второй раз – как фарс!

Голос Всеволода Александровича стал глуше.

– Смутное время досталось нам для жизни. Моральные ценности уничтожены, к власти пришли жестокие люди, которые ради призрачной идеи не щадят никого. Я вынужден был принять их правила игры, но только ради тебя, который один ещё может поднять наш поникший романовский стяг… У меня появилась возможность послать тебя на учебу в военно-морское училище. В Москву. Тебе придется присягать на верность новой власти и служить ей, не щадя живота своего. Я должен быть уверен, что передам наше дело в надежные руки.

Взволнованный Флинт вскочил из-за стола и вытянулся в струнку.

– Дядя! – сказал он торжественно. – Я клянусь тебе памятью отца и матери, памятью всех моряков Романовых, что не посрамлю их славного имени! Что всегда буду следовать чувству долга, совести и любви к Отечеству!

По щекам Ольги катились слезы, но она не замечала их, потрясенная произошедшим на её глазах преображением возлюбленного.

– Не плачьте, Оленька, все будет хорошо. – Романов-старший ласково погладил её по руке и спросил у племянника: – Ты ещё не рассказал мне, кто твоя невеста?

– С Ольгиным происхождением, дядя, боюсь, будут осложнения. Она ведь княжна, а ты знаешь, как большевики относятся к голубой крови!

– Да-а, кстати, твой прадедушка Евгений Романов был женат на княгине Муромской, мужа которой, каперанга, смыло за борт во время шторма… Пожалуй, это вовсе не кстати…

Ольга порылась в вещах и достала паспорт Натальи Соловьевой.

– Вот какой документ у меня есть. Умерла одна цирковая артистка, которая ехала вместе с нами, и друзья мне его отдали.

– А это выход! – оживился Всеволод Александрович. – Завтра вы сможете расписаться. Так это теперь называется. Печать в паспорт поставят, и вы муж и жена! Оля возьмет твою фамилию, и никто не узнает о её княжеском происхождении… Конечно, имя Ольга вам придется забыть. Да, я и сам его люблю, но что поделать! Отныне она – Наташа, и должна жить с этим именем, как будто её заново окрестили!

Глава четырнадцатая

Ян вбежал в комнату, схватил со стены ружье, проверил на ходу: заряжено! – и тоже помчался к лесу. Он услышал с той стороны звук выстрела и побежал ещё быстрее, насколько это было возможно. Его сердце, будто колокол, вызванивало: "Беда! Беда!"

Он не добежал до первых деревьев всего два шага, как ему навстречу вышел Андрей с Олесей на руках. Волосы девушки, прежде заплетенные в косу или упрятанные под платок, теперь русой волной спадали с руки Андрея, на которой покоилась голова девушки.

– Дай, я понесу! – бросился к нему Ян.

– Нет! – покачал головой Андрей, глядя перед собой безжизненными глазами. – Я сам.

Он на миг остановился подле Яна – юноша с ужасом увидел рукоятку ножа, торчащего из груди Олеси – и, еле шевеля губами, произнес:

– Там в лесу коса наша осталась, забери.

И понес дальше свою страшную ношу, не обращая внимания на кровь, сочившуюся из правой руки, – видимо, её задела пуля, вырвав и клок рубашки…

Что делать? До оставленной косы ли теперь? Так ничего и не придумав, Ян поплелся в лес. Он нашел место, где лежала погибшая Олеся. Примятая трава и сломанные ветки указали путь, по которому бежал Андрей. Юноша не знал, долго ли он шел, но косы все не было и приходилось идти, пока он не споткнулся о… чью-то отрезанную голову! Голова и в смерти скалилась от ужаса, а её глаза почти выкатились из орбит.

В мозгу Яна возникла картина: убегающие бандиты, за которыми воплощенным ночным кошмаром гонится с косой в руке обезумевший Андрей. Первый, кому острой косой снесло голову, успел лишь оглянуться. Зато второй успел выстрелить. Видимо, страх застил ему глаза – выстрел в упор только оцарапал Андрею руку. Коса проткнула бандита насквозь и пришпилила к земле, точно булавка бабочку…

Юноша не стал выдергивать из трупа косу, а просто побрел назад. То, что Олеси больше нет в живых, никак не укладывалось в его голове.

Андрей положил Олесю на кровать и теперь стоял перед нею на коленях, в безумной надежде вглядываясь в её лицо.

– Доченька, – шептал он, – доченька!

Увидев вошедшего Яна, он попросил:

– Янек, вытащи кинжал! У меня никак не получается, а ей ведь больно!..

Ян хотел это сделать, но никак не мог заставить себя потянуть за рукоятку. Ему казалось, что Олеся не умерла, а просто крепко спит, и если вытащить кинжал, кровь из неё выльется и тогда уже точно она не проснется… Он будто попал в другой мир, где обычные вещи приобрели другую, не присущую им жуткую сущность и даже звук его собственного голоса звучал приглушенно, точно издалека.

Теперь все вокруг Ян видел не целой картиной, а разрозненными кусками. Мертвые глаза Олеси, – их надо закрыть, подумал он, – пустые остановившиеся глаза Андрея, кинжал, будто вросший в тело девушки, муха, назойливо бьющаяся о стекло и, наконец, звук подъехавшей брички, разорвавший замкнутый круг глухого тяжелого сна наяву…

– Выйди, это Григорий приехал, – сказал Андрей, почти не разжимая губ.

– Что такое, почему нас не встречает невеста?! – радостно кричал Григорий, помогая вылезти из повозки священнику и какой-то бедно одетой рыжеволосой девушке. – Почему она не встречает гостей, неужто все перед зеркалом вертится?!

– Григорий… – попытался остановить его Ян, но тот уже взбегал на крыльцо.

– Где моя дорогая сестренка?!

Несколько мгновений спустя из хаты донесся его отчаянный крик.

– Нет, господи, только не это! Ты не можешь отнять её у меня!

Священник, уже было поставивший ногу на крыльцо, удивленно посмотрел на Яна.

– Олесю убили, – с трудом выдавил тот.

Идущая за священником девушка испуганно вскрикнула:

– Кто убил? Когда? Меня ведь привезли молодых обвенчать!

– В лесу. Только что. Видимо, дезертиры.

– Упокой, господи, её душу, – перекрестился священник и решительно поднялся на крыльцо.

Приезжая девушка торопливо последовала за ним, будто не поверив сообщению Яна.

Григорий неподвижно стоял на коленях и молился. Он тоже не смог дотронуться до кинжала. Казалось, это должен сделать кто-то знающий, чтобы не повредить девушке невзначай…

– Отец Феодосий, – поднял глаза на священника Григорий, – бог карает меня. За неверие. Так жестоко… Вместо свадьбы – похороны. Она ведь совсем ребенок! Ее-то за что?!

Священник бережно поднял Григория с колен.

– Гроб надо ладить. Пойди, распорядись!

Видимо, отец Феодосий заметил нездоровый блеск в глазах Григория и решил, что только труд поможет ему не сойти с ума от горя и отчаяния.

Григорий побрел к выходу, а батюшка подошел к Олесе и осторожно стал вытаскивать кинжал – для убийства хрупкой девушки вовсе не нужна была такая сила, которую убийца вложил в удар – кинжал вошел в грудь по рукоятку. Наконец он вытащил орудие убийства и бросил его на пол, потом закрыл Олесе глаза. Лицо девушки, сведенное предсмертной мукой, разгладилось – это продолжала свою работу смерть, но окружающим казалось, что именно кинжал в груди мешал Олесе расслабиться и успокоиться.

– Обмыть надо покойницу, – сказал отец Феодосий и посмотрел на приехавшую с ним. – Светлана, ты сможешь?

Та, сглотнув что-то, застрявшее в горле, медленно кивнула. Мужчины вышли на крыльцо, а Ян задержался у двери на случай, если ей что-нибудь понадобится. Но услышал только, как она возится с кастрюлями и тазами и тихонько причитает:

– Подруженька любимая, единственная ты у меня была, свет в окошке, что я теперь стану делать одна-одинешенька, кто пожалеет, кто успокоит, кто уму-разуму научит! Не мне ли этим ножом, что лишил тебя жизни, себя порешить, да с тобой в одной могиле успокоиться…

Ян, услышав такое, чуть было не вернулся в комнату, но, видимо, здоровое начало в девушке пересилило…

Андрей безучастно сидел на крыльце. Он хотел было помочь Светлане, но девушка выпроводила его.

– Нельзя, дядя Андрей, не положено!

Ян принес лопаты из сарая, подле которого трудились Григорий и отец Феодосий, и позвал с собой Андрея. Тот покорно пошел за юношей, но двигался и отвечал на вопросы, как сомнамбула: медленно и невпопад, так что Яну самому пришлось выбирать место для Олесиной могилы. Выкопали они её на небольшом пригорке под молодым дубом, чуть поодаль от тропинки, по которой бегала в лес юная италороссиянка и где нашла погибель в день своей свадьбы…

– Хватит, дядя Андрей, хватит! – пришлось прикрикнуть Яну на казака, который копал с таким ожесточением, точно хотел дорыть до центра земли. Помогая выбраться из ямы Андрею, Ян заглянул в нее, будто в глаза самой смерти. Он вздохнул и невольно повторил любимую присказку Беаты:

– Цо то бендзе! [1]

Они вернулись к дому, возле которого священник с Григорием что-то горячо обсуждали, Ян прислушался и обомлел: родной брат торопил его с похоронами сестры!

– По христианскому обычаю покойная должна лежать дома три дня! – не соглашался отец Феодосий. – На третий день положено отпевать и хоронить!

– Да поймите же, – горячился Григорий, – если мы завтра не уедем, то и нас придется отпевать и хоронить!

"Что же это за работа такая? – подумал Ян. – Ради неё на такой грех идет! Неужели можно кого-то бояться пуще гнева господнего?"

– Завтра – последний срок – нам с Андреем надо быть в Новоросийске, а я сам должен похоронить сестру! Как мне уехать, не бросив горсточки земли на её могилу?! Что я скажу матери?!

– У неё есть мать? И она не приедет на похороны дочери? – изумился отец Феодосии.

– Из Италии? Да она и в месяц не доберется! Мать ещё ничего не знает. Я убедил её, что здесь Олесе будет безопаснее, – Григорий всхлипнул. – Теперь уже ей нечего бояться!

– Хорошо, – нехотя согласился священник, – хотя это не по-христиански!

– А война – это по-христиански? А молодые гибнут ни за что – это по-христиански?!

– Еще во время смуты 1905 года великий праведник отец Иоанн Кронштадтский предостерегал русских людей, чтобы готовились к принятию грядущих бед и испытаний. Но слаб человек, не верит речам святым… – отец Феодосий открыл небольшой, похожий на докторский, чемоданчик, достал из него церковные книги, небольшую икону, тяжелый серебряный крест, зажег свечи и стал читать над Олесей.

Ян и Андрей слушали его монотонное чтение, недоверчиво вглядываясь в лежащую Олесю. Обоим казалось, что вот сейчас она встанет и весело скажет:

– И вы поверили, что я умерла? Разве можно умирать так рано?!

Григорий немного постоял у гроба, но горе находило у него свой выход в чем угодно, только не в смирении и бездействии. Ему хотелось закричать, побиться головой о стену, схватить топор, бежать куда-то и там крушить все, что ни попадя… Если бы он не держал себя в руках, то, наверное, стал бы выть и кататься по полу, точно раненый зверь…

Он и другим не давал стоять спокойно. Отправил Светлану искать полотенца – на чем опускать гроб в могилу? – потом отозвал в сторону Яна.

– Послушай, Янек, на дворе лето, а у Олеси и цветочка нет. Пойди, нарви. Хоть ромашки какие или маки… А мне ещё крест надо достругать.

Оставшись один, Ян в растерянности потоптался посреди двора, куда увлек его из комнаты Григорий, и пошел искать цветы. Он и прежде чувствовал себя среди этих людей не в своей тарелке, а тут и вовсе растерялся: привык, чтобы к смерти относились с должным уважением и уж не спорили со священником, который наверняка знает больше других!

Он брел по тропинке от дома, пока не вышел на луг, которого прежде не видел. Один участок его был распахан и засеян люцерной, а вся остальная земля вокруг пестрела ромашками, васильками и даже колосками ржи, горстку которой здесь кто-то рассыпал. Янек собирал цветы, а сердце его мучительно сжималось от тоски и печали: один, опять один! Вместо того, чтобы дарить цветы невесте, он положит их к ней на могилу…

Когда он вернулся обратно, отец Феодосий стоял на крыльце, будто поджидая кого-то. Ян попросил разрешения поговорить с ним наедине.

– Слушаю тебя, сын мой!

– Это для Олеси, – смущенно пояснил Ян, думая, что священник может неправильно понять, почему в такое время он ходит с букетом…

– Я знаю, – кивнул тот, – не переживай, она увидит и возрадуется любви твоей… Но ты ведь хотел поговорить не об этом?

– Не об этом. Бандиты… ну те, что убили Олесю, они не ушли от возмездия, но хорошо ли, что они лежат сейчас там, в лесу, без погребения?

– Григорий? – только и спросил отец Феодосий.

– Андрей.

– Он понес большую утрату, – покачал головой священник. – Хороший человек, добрый, а позволил, чтобы злоба затмила разум. Мы должны прощать врагам своим, как прощал их Всевышний… Хорошо, сын мой, я обо всем позабочусь.

Подошло время выносить гроб. Присутствовавшие в доме мужчины взялись за три его угла, а к четвертому подбежала было Светлана, но отец Феодосий отстранил её.

– Батюшка, но вы же не должны, – робко начала она.

– Бог простит! – с достоинством сказал священник.

Было часа три пополудни одного из лучших дней лета. Небо ярко синело. В воздухе стоял густой аромат свежескошенных трав, пели птицы, порхали бабочки и мимо всего этого буйства жизни на руках мужчин плыл гроб с юным, так рано увядшим цветком…

Гроб поставили у края могилы. Отец Феодосий стал говорить о том, как сейчас страшно и одиноко там, наверху, Олесиной душе, которую могут поддержать лишь молитвы её близких, когда Светлана вдруг покачнулась и стала медленно падать на гроб. То есть для всех остальных это произошло мгновенно, а для Яна время как бы остановилось, и в его вязкой тягучести он увидел, как девушка клонится вниз. Он подхватил Светлану и отнес поодаль на траву…

У ямы, которая должна была послужить последним прибежищем Олеси, с Андреем вдруг случилось то, что старый знакомый Яна граф Головин назвал бы нервным припадком или истерикой.

Пока Олесю отпевали, пока священник говорил прощальную речь, он покорно следовал за всеми, но когда Григорий взялся за молоток и гвозди и потянулся за крышкой гроба, Андрей закрыл тело Олеси собой.

– Не дам! – закричал он страшным голосом и погрозил небу кулаком. Отомстил, да? Двадцать веков держишь нас сгорбленными под твоим ярмом и решил, что тебе все можно?!.. Она была такая маленькая, хрупкая, а ты лишил её жизни! Ты не Всевышний, распятый, ты ничтожный и мстительный, хуже любого смертного…

Григорий крепко обхватил его, пытаясь успокоить, но тот кричал и бился, точно птица в клетке; изо рта его показалась пена.

– Беса изгонять надо, – печально подытожил отец Феодосий. – Подстерегает он слабых и грешных. Бог учит: не убий, а сатана говорит: отомсти!

Он забормотал над Андреем какую-то молитву и поднес к его лицу серебряный крест. Тот схватился за крест рукой, как утопающий за соломинку, и рухнул на колени. Пришедшая в себя Светлана подползла к нему и тоже стала рядом на колени, не отводя глаз от гроба, который на полотенцах медленно спустился в могилу. Ян и Григорий взялись за лопаты.

"Второй раз, – думал Ян, – второй раз я хороню близкого человека, который и пожить-то как следует не успел! И ничем не могу помочь! Как легко лишить человека жизни!.. Но неужели нельзя вырвать его из рук смерти? Как мало я умею, даже получив от судьбы такой дар!"

Андрея, точно безжизненную куклу, мужчины подвели к могиле и его рукой бросили в неё горсть земли. Сами бросили по горстке, перекрестились и взялись за лопаты. Светлана без кровинки в лице не отводила глаз от закрывающей гроб земли и беззвучно шептала: "Прощай, подруженька, прощай!"

Они подровняли насыпанный на могилу холмик, поставили крест, и отец Феодосий подошел к Светлане.

– Возьми, дочь моя, дядю Андрея и сведи его в дом. Мы тоже скоро будем.

Он сунул лопату в руку недоумевающего Григория – ему так и не успели рассказать подробности, – сам взял другую и скомандовал Яну:

– Веди!

Место, где разыгралась трагедия, все ещё хранило её следы. Поломанные кусты, смятая трава. Голова одного из трупов так и лежала в стороне от тела, а из другого по-прежнему торчала обычная деревенская коса. Над трупами вовсю роились мухи – в целом зрелище было отвратительным. Отец Феодосий торопливо перекрестился, а Григорий с трудом подавил приступ рвоты и недоуменно оглянулся на Яна:

– Это ты?!

Юноша отрицательно покачал головой.

– Бедный Андрей! Он же за свою жизнь и мухи не убил!

В голосе Григория зазвенели слезы. Ян в который раз удивился: сестру в могилу опустил – слезы не проронил, а тут над живым другом убивается!.. Но надо было делать дело.

– Не время, дядя Григорий! – твердо сказал Ян и подтолкнул его к зарослям ежевики.

– Будем копать здесь!

Он решительно отобрал лопату у отца Феодосия, и вместе с Григорием они выкопали неглубокую яму. Убитых попросту столкнули в нее, а голову пододвинули к туловищу. Вопросительно посмотрел на священника. Тот перекрестил трупы и кивнул:

– Зарывай!

И все. Убийц обыскивать не стали. Так они и остались безвестными, и вскоре их могила должна была зарасти травой и скрыться от людских глаз навсегда.

Отец Феодосий на поминки не остался. Ему предстояла дальняя дорога, ночное бдение у постели смертельно больного… Отправили его домой на бричке, которой батюшка сам правил.

Четверо людей сидели за поминальным ужином. Андрей казался погруженным в свои думы и ко всему безучастным; Григорий наконец осознал, что Олеся действительно умерла, и теперь пил рюмку за рюмкой, но никак не мог опьянеть и забыться; Светлана ничего не ела, только время от времени вытирала набегавшие на глаза слезы; Ян, которому весь день кусок не лез в горло, вдруг проголодался и никак не мог наесться, глотал украдкой кусок за куском, чего, впрочем, никто и не замечал…

Григорий, что-то вспомнив, обратился к Яну:

– Янек, пока совсем не стемнело, пойдем, я покажу тебе, где лежат ключи, расскажу, как вести записи, кому и сколько нужно отдать сена. Завтра познакомлю тебя с мужиками, как нового хозяина хутора. Ты не думай, что, раз Олеся умерла, так мы тебя на улицу выбросим. Будешь жить здесь, сколько захочешь! Вникнешь в дела – хозяином тебя сделаем…

– Дядя Григорий, как вы думаете, где лучше всего учат на врача? – не отвечая на его пламенную речь, спросил Ян.

– В Берлине, наверное, – пожал тот плечами. – А в России… Теперь в Москве, как в новой столице.

– Тогда в Москву я и поеду!

– Как это… – растерялся Григорий. – Хочешь сказать, что отказываешься от такого богатства?

Светлана подняла голову и с интересом посмотрела на юношу.

– Я хочу быть врачом, – упрямо сказал Ян. – Может, и самым лучшим. Таким, чтоб от любой болезни мог вылечить!

И добавил тихо, больше для себя:

– Чтобы даже со смертью мог потягаться и умершего человека с того света вытащить!

– Да-а, – протянул Григорий, – от скромности ты не умрешь!.. Что ж, тебе виднее! – он помолчал. – А кто тогда на хуторе останется? Такое добро без присмотра бросать?.. А лошади, а коровы… Да что я говорю? Собаку, и ту каждый день кормить надо! Ты меня, хлопец, без ножа зарезал!

Ян задумался.

– Послушайте, вы говорили, что её отец, а то и сама Светлана, подолгу у вас работают и живут?

– Правда, – оживился тот, – Семенчуки у нас все знают!

– Вот и предложите её отцу у вас пожить да за хозяйством присмотреть. Если он, конечно, согласится…

– Чего бы ему не согласиться! Хатенка у них маленькая. старенькая, окнами в землю смотрит, дети на соломе вповалку спят. Пашни – с гулькин нос, да и ту постоянно водой заливает… Небось последнюю курицу давно съели? Так согласится отец или нет, а, Света?

– Вин ноги вам цылуваты буде! – тихо сказала девушка.

– Положим, мне это ни к чему, но мысль поселить здесь вашу семью, пожалуй, удачна. Павел Семенчук любит делать детей, и работать он умеет не хуже!

– Олеся говорила, – заметил Ян, – сегодня вроде уходит ваш пароход.

– Сегодня он становится под разгрузку и мы, хоть только числимся матросами, должны были бы при этом присутствовать… Давай, наверное, Андрюха, ко сну готовиться. Кто знает, как завтра день сложится…

Андрей будто очнулся от глубокого сна и посмотрел на друга:

– Многое на тебя сегодня свалилось, Грицко, да уж лучше тебе все сразу узнать… Я с тобой не поеду!

– Что-о? – казалось, Григорий не верит своим ушам. – Столько лет вместе, и теперь ты меня бросаешь? А как же твоя клятва? Что я скажу Великому Магистру?!

– Скажешь, отныне мое дело – служить богу!

– Разве ты не знаешь, что от Ордена уйти невозможно? Забыл, что стало с моими родителями? Что только благодаря моей верной службе и преданности они до сих пор живы? Тебя не пощадят!

– Знаю. И все-таки мое решение останется неизменным.

– Куда же ты пойдешь?

– В мужской монастырь, на гору Афон.

– Наши деньги… Разделим поровну, – заторопился Григорий.

– Не надо поровну. Я возьму немного, чтобы внести свою долю в монастырский кошт… Тебе они больше понадобятся!

Друзья бросились друг другу в объятия.

– Ну-ну, Грицко, – похлопал его по плечу Андрей, – когда-нибудь всему приходит конец… Я буду молиться за твою удачу!

Выехали они чуть рассвело, на телеге, запряженной Мушкой. У поворота на станицу спрыгнул с телеги и распрощался с ними Андрей. В последний момент он вдруг что-то вспомнил и подозвал к себе Яна. Полез под рубаху и снял с груди ладанку.

– Вот возьми, это Олесина. Она очень верила в её чудотворную силу, а в лес пошла и надеть забыла… Бери, – потребовал он, видя нерешительность Яна, – у меня ещё медальон с её локоном остался… Прощайте все, не поминайте лихом!

Он повернулся и, не оглядываясь, зашагал по дороге.

В станице уже все знали. Отец Светланы – Павел Семенчук – кинулся к Григорию с соболезнованиями. Бричка, на которой приехал священник, стояла в его дворе. Мужчины смахнули слезы и сразу приступили к деловому разговору.

Григорий ещё делал распоряжения по хозяйству, а маленькая хатенка Семенчуков уже наполнилась радостными детскими криками. Целая ватага ребятишек высыпала во двор и стала укладывать вещи на телегу. Отец слушал хозяина.

– …Гнедка из Новороссийска Алексей пригонит – он сейчас в порту амбалит. Не забудь забрать!

– Хлопчик едет с тобой?

– Только до большака, дальше ему в другую сторону…

У большака Ян спрыгнул с брички, Григорий стегнул Гнедка, и некоторое время спустя только взметнувшаяся дорожная пыль ещё напоминала о нем… Янек привычно забросил на плечи нехитрые пожитки и ступил на путь к своей заветной мечте.

– Янек! Янек! – вдруг услышал он позади далекий девичий голос.

Он недоуменно оглянулся – его догоняла… Светлана!

– Янек, – она запыхалась от бега и тяжело дышала. – Хоть и коротким путем бегла, а уж думала, не догоню… Визьми меня из собою у Москву!

– Зачем тебе Москва?

– Учителкой хочу буты.

– А папка-мамка тебя отпустили?

– Не-а… Я Ваньку просыла – ему щисть рокив – шоб батькам усе переказав.

– Глупая ты девчонка! У меня ж там ни друзей, ни родных – голову преклонить негде!.. А до Москвы, может, сто дней придется добираться!

– Так гуртом и веселей! Ага? А шо хутор? Из тоски задушитыся! Диты выросли! Я у их лета вже колыски качала, пускай и воны пороблють! Визьмешь, а?

– Что мне с тобой делать? – вздохнул Ян, хотя в глубине души был рад и правда, вдвоем веселее!

– Хорошо, только чтоб никаких слез и жалоб! Будешь хныкать, обратно отправлю! Поняла?

– Ага!

Глава пятнадцатая

Наташа Романова держала в руках фотографию девушки, едва достигшей возраста, позволявшего её так называть. В манере, с которой она облокотилась на тумбу в форме греческой колонны, ещё сквозило явное подражание взрослым женщинам, а губы едва сдерживали рвущийся наружу смех. На холсте позади неё виднелось море, сбоку – развалины Колизея, что, видимо, по задумке фотографа должно было напоминать отдых в Греции.

Фотопортрет, вне сомнения, удался. Девушка не успела – или не захотела? – выпрямиться и застыть, изобразив заученную улыбку; она – вся движение, вся – свежая, чистая юность. На обратной стороне снимка пометка фотографа: "Кн. Лиговская, 1915 год". "Кн." – значит княжна.

Три года назад, прогуливаясь по Петрограду – тогда Наташа ждала ребенка и врач посоветовал ей побольше гулять, – она проходила мимо дома, в витрине которого на первом этаже красовалась когда-то эта самая фотография. Теперь здесь не было никакой вывески (что-то вроде "ателье Самойлова"); дверь оказалась наглухо закрытой, и не было ничего, что указывало на присутствие за нею живого существа. Наташа для верности все же толкнула: заперто! Она разочарованно отошла прочь, как вдруг дверь отворилась, и, сверкнув стеклами пенсне, из неё выглянул какой-то старик.

– Барышня, что вы хотели? – сипло спросил он и, увидев живот, поправился: – Пардон, мадам!

– Может, я зря пришла, это было так давно… – замялась Наташа. – Видите ли, раньше здесь было фотоателье, и пять лет назад в витрине висела одна фотография…

Лицо старика осветила радостная улыбка.

– Ax, мадам, как я рад! – он галантно отступил в сторону, широко открывая перед нею дверь. – Сейчас никого не интересуют фотографии. Люди хотят есть, но я надеюсь, вы не пожалеете о своем приходе!.. В витрине висели лучшие мои работы! У меня не поднялась рука их уничтожить…

Старый фотограф – правда, пять лет назад он вовсе не выглядел стариком! – все говорил и говорил, словно вырвавшийся из камеры-одиночки пленник, между тем бросая мимолетные изучающие взгляды на её лицо.

– Мне кажется… Вы у меня не снимались?

– Нет… Я проходила мимо… Запомнила, потому что наш цирк гастролировал тогда в вашем городе. Подруга сказала про тот снимок, что мы похожи…

Наташа лепетала наспех придуманную историю, уже раскаиваясь в своей неосторожности: ведь Саша предупреждал! Он просто запретил ей отыскивать кого бы то ни было из знакомых, а если найдутся сами, уйти от любых попыток сблизиться, как будто они обознались… Фотограф почувствовал её растерянность и смятение и подчеркнуто безразлично отвел глаза.

– Мадам хочет купить фотографию? Сейчас поищем!

Старик прошел за перегородку, и Наташе было слышно, как он передвигает коробки, шуршит какими-то бумагами и повторяет:

– Тысяча девятьсот пятнадцатый… Тысяча девятьсот пятнадцатый… Вот он, голубчик!

Он вынес большую картонную коробку с фотографиями.

– Сами будете искать или помочь?

– Сама!

Наташа действительно нашла её почти сразу. Торопясь уйти, она сунула старому фотографу крупную ассигнацию. Тот нерешительно взял деньги. Чувствовалось: он борется с собой, но голод в его глазах и царящее в мастерской запустение говорили о его крайней нищете. Он проводил посетительницу до двери и сказал в её прямую напряженную спину:

– Не беспокойтесь… княжна, я никому не скажу!

Муж Наташи, однако, этим вовсе не успокоился. За два года их жизни в Петербурге он успел понять, как мало ценит человеческие жизни новая власть. Запущенная ещё в 17-м году огромная жестокая машина без напряжения перемалывала людской поток, захватывая острыми зубьями всякого, кто осмеливался подойти поближе и заглянуть в её зияющее ненасытное нутро. Не было ни правых, ни виноватых: были неосторожные. И Александр не хотел видеть среди них свою жену. Любимую жену!

Училище морских офицеров для нужд республики производило ускоренный выпуск командиров боевых кораблей, так что к этому времени Романов уже служил на судне, получал паек и вполне мог обеспечить беременную супругу. Оставалось только поместить её в безопасное место. По возможности безопасное… Сегодня её узнал фотограф, а завтра – какой-нибудь дворник, благодаря служебному рвению доросший до управдома.

Романовы из Петербурга переехали в Москву. Собственно, переехала одна Наташа. Александр продолжал жить на судне, где он служил капитаном второго ранга – высокая должность для двадцатичетырехлетнего моряка. Большевиков не пугала молодость своих бойцов, заботила чистота рядов; если бы кто-то из них мог только предположить, что жена кавторанга с крейсера "Смелый" Наталья Сергеевна Романова не сирота, выросшая в детском приюте, а княжна Ольга Владимировна Лиговская… Александр боялся об этом даже подумать!

Причина их переезда выглядела вполне уважительной: предполагаемые роды молодой жены Романова ожидались тяжелыми, и в Москве её взялся наблюдать лучший в России врач-педиатр. В конце концов, за что бьются большевики? За то, чтобы каждый гражданин страны Советов мог иметь всё самое лучшее!

Как ни странно, переезд в столицу благоприятно отразился на частоте встреч молодого моряка с его женой. Теперь при необходимости ехать в столицу с документами или по другой служебной надобности командир крейсера отправлял с поручением Романова, добавляя оправдание – кому бы понравились эти постоянные визиты к начальству! – словно невзначай:

– А заодно и с женой повидаешься!

Неожиданно "штатного вестника из Петербурга" заметили в Реввоенсовете: военкому по морскому флоту срочно требовался помощник. Он устал от дилетантов, которых товарищи по партии подсовывали ему словно документы с пометкой "надёжно". Но даже самые надёжные и преданные делу большевики не могли руководить флотом без специальных знаний. Военком заприметил знающего, расторопного морского офицера Романова и затребовал его в свое распоряжение, не слушая возражений молодого кавторанга о полной неспособности к кабинетной работе.

Семье Романовых выделили огромную, с их точки зрения, квартиру из двух комнат с высокими потолками и камином, ванной комнатой и кухонькой, очевидно, перестроенной бывшими хозяевами из кладовой.

К тому времени дочери Романовых Оленьке исполнилось два месяца. Комната, которую они прежде снимали, была крохотной, а на кухне с утра до позднего вечера толклись по очереди восемнадцать хозяек. Если бы можно было никогда не выходить на эту кухню…

Сообщение Александра о новой работе и о своём – наконец-то! – жилье всколыхнуло Наташу до глубины души. Одна мысль билась в её уставшей от убогой коллективной жизни голове: "Не может быть!"

– Может! – смеялся её муж, пока она лихорадочно одевалась, чтобы тут же бежать и смотреть эту самую квартиру!

Теперь главным в заботе Романова о семье было раздобыть дрова для камина. В "тёплой" комнате они спали, ели, растили Оленьку и долго не замечали взглядов, какие бросали на них соседи по дому. Правда раскрылась Александру случайно в разговоре с сослуживцем – офицером Реввоенсовета Василием Альтфатером. Молодые люди с первого взгляда почувствовали друг к другу симпатию, переросшую в приятельские отношения. Однажды Василий отвел его в сторонку и сообщил звенящим от волнения шепотом:

– Я сегодня изучал документы по Кронштадтскому мятежу. Представь себе, Антоненко расстреляли совершенно незаслуженно, он не виноват!

– Мы на судне спорили об этом… Ходили слухи, что он просто попался прокурору Данишевскому под горячую руку!

– Ты его знал? – Альтфатер изучающе глянул на Александра.

– Откуда? – удивился тот. – Я впервые услышал о нём, когда подавляли мятеж и первая попытка закончилась провалом…

– Однако не было бы счастья… – хмыкнул Василий.

– Какое тут может быть счастье?! – рассердился Александр. – Человек безвинно погиб!

– А разве у вас плохая квартира?

– При чем здесь… Хочешь сказать, что в ней жила его семья?

– Хочешь сказать, что ты об этом не знал?

– Не знал… Мне дали направление, я зашёл за ключами…

– А наши-то до сих пор уверены, что ты знал. И по углам шушукаются: мол, из молодых, да ранний, живет в квартире Антоненко как ни в чем не бывало! Уж не сам ли поспособствовал?..

Романов ужаснулся и надолго расстроился: неужели люди настолько привыкли к подлости, что считают её чуть ли не обычным свойством человеческой натуры?! Наташе он решил ничего не говорить, чтобы её зря не расстраивать, и не знал, что почти в это же время одна из "сердобольных" соседок тоже просветила молодую женщину, как злы вокруг люди и как они несправедливы к такой симпатичной семейной паре. Мол, разве они виноваты, что за бывшим хозяином пришли среди ночи – она видела черную машину! – а потом исчезла и его жена с детьми… Наташа тоже решила об этом Саше не рассказывать, побаиваясь, как бы он в своем стремлении к справедливости не попытался отказаться от квартиры. Вряд ли ещё раз им так повезёт!

Сиденье дома возле маленькой дочери быстро утомило Наташу. Ее энергичная натура требовала действий. Она не сидела дома и те два года, что Александр учился в Петрограде. Уже через неделю устроилась учетчиком в судоремонтные мастерские.

Почему не в цирк? Ведь цирк на Фонтанке, несмотря на голодное военное время, продолжал давать представления. На одно из них как-то повел её Александр… В цирке было холодно. Вместо привычной для мирной жизни пестро разодетой толпы на скамьях сидели красноармейцы и матросы, а рядом с ними их подруги в шалях или красных платках. Над рядами зрителей плавал сизый махорочный дым, стоял топот бьющих друг о друга мерзнущих ног.

Артисты тоже мерзли и даже под густым ярким гримом выглядели худыми и голодными, но это были мастера своего дела и творили они ИСКУССТВО!

Собственное умение показалось Наташе нестоящим, а приемы и репризы, которым обучали её некогда циркачи Василий и Арнольд Аренские, – наивными. Она ничего не знала о цирке, его традициях, приемах, обо всём том, что передается из поколения в поколение и достигается усиленной тренировкой…

Цирк, возможно, так и остался бы Наташиной безответной любовью, если бы она случайно не узнала, что на Пятой улице Ямского поля действует цирковое училище и как раз сейчас туда идёт приём…

Александр поддержал идею жены. Но если Наташа мечтала стать артисткой цирка, то его больше беспокоила её безопасность. На манеже, под гримом, кто станет искать княжну Ольгу Лиговскую? Как говорят французы, если хочешь спрятаться, стань под фонарём!

И легенду для Наташи придумали сообща: мол, прибилась случайно к бродячим артистам, зарабатывала на хлеб, вот и научилась кое-чему. Мечтает получить настоящую цирковую профессию. Теперь она могла не бояться встреч ни с бывшими анархистами, ни с селянами, перед которыми прежде выступала, все они знали её как Наташу.

Готовиться к поступлению в училище, ещё не зная об этом, она начала, поступив на работу в Петрограде…

Судоремонтные мастерские выполняли в первую очередь заказы для фронта. И за своевременностью их исполнения следил комиссар Балтфлота Боря Исаев. Второй его любовью после революции был спорт. Все виды без исключения: всё, что так или иначе способствовало развитию человеческих способностей.

Наташа давно не встречала Исаева, а со времени переезда в Москву вообще о нём не слышала, но именно благодаря Бориной увлеченности она научилась регулярно ходить в тир, зимой бегать на лыжах, летом плавать, каждый день заниматься гимнастикой и в конце концов смогла поступить в Московское цирковое училище. Сегодня Романовы отмечали третью годовщину со дня рождения дочери и получение её матерью диплома об окончании этого училища.

В московском цирке остались немногие из выпускников, – но о том, где работать Романовой, вопроса даже не возникало: конечно, в столице, ведь она получила диплом с отличием и была гордостью училища! Оставили и Наташину подругу – Анечку Труцци, её мужа Федора Красавина и ещё несколько человек, с которыми, впрочем, Романова близких отношений не поддерживала.

Кроме этой симпатичной цирковой пары остальные гости были людьми военными. Прежде всего Вася Альтфатер с женой Липой, которая за полгода до революции окончила Фребелевские курсы, готовившие воспитательниц для детских дошкольных заведений и состоятельных семей, и теперь работала в системе образования.

Рядом с ними за столом сидел недавно вернувшийся с Южного фронта Андрей Гойда. Умный, начитанный, эмоциональный, он во время разговора так горячо жестикулировал, что успел взмахом руки сбросить на колени жене рюмку с вином, но сконфузился ненадолго. Гораздо дольше извинялась и волновалась его супруга Елена, тихая и скромная женщина, будто выбранная Андреем по контрасту с самим собой.

Военврач Николай Крутько был несколько старше своих товарищей, ему недавно исполнилось тридцать два года, и именно на дне его рождения Наталья познакомилась с Николаем и его женой Светланой. Познакомилась недавно, а кажется – всю жизнь знала этих жизнерадостных, хлебосольных людей, у которых в разное время перебывал в гостях чуть ли не весь Реввоенсовет. Секрет был в том, что и муж, и жена любили и умели готовить, но, поскольку Светлана происходила из кубанских мест, а Николай – из Вологодчины, кулинарные школы у них очень отличались. Ссоры между супругами случались только на этой почве.

Нередки были случаи, когда в разгар трудового дня кто-то из офицеров штаба откидывался на спинку стула, закрывал глаза и мечтательно говорил:

– Я вчера у Крутько ел заливное из телячьих хвостов… Пальчики оближешь!

Казалось бы, визиты товарищей должны были задолго до зарплаты опустошать семейную кассу гостеприимных хозяев. Но воистину рука дающего не оскудеет! Почти каждый приходящий к ним на трапезу приносил что-то и с собой, так что приходилось у Крутько есть не только хвосты, воблу и ребра, но и форель, вырезку, а то и черную икру. Все это немедленно выставлялось на стол и съедалось с одинаковым аппетитом.

Детям для праздника Романовы выделили "теплую" комнату, а взрослых гостей решили "греть" изнутри. Тем более что по календарю зима закончилась, хотя холодный март 1923 года пытался опровергнуть этот документальный факт.

Гостям Романовых, уже разгоряченным вином и спорами, вовсе не было холодно. К холоду они давно привыкли. Судьба раздвигала перед ними невиданные прежде горизонты, будущее представлялось светлым, контрреволюция оставляла последние рубежи: их била и гнала прочь молодая Красная Армия. Правда, нет-нет, то там, то здесь кого-то арестовывали, расстреливали, ссылали в далекую Сибирь… Но большевиков можно было понять: даже в тылу постоянно раскрывались мятежные группы, выявлялись саботажи и прочие белогвардейские штучки, мешавшие идти вперёд. Некогда было нянчиться с оступившимися или выяснять степень вины каждого: лес рубят ё щепки летят!

Александр Романов не успел произнести тост в честь любимой жены, как из соседней комнаты раздался рев маленькой именинницы, которая тут же влетела в комнату взрослых и уткнулась в колени матери.

– Не ве-е-лят! – захлебываясь плачем, выговаривала девочка. – Сто лев молковку ел! Говолят, влунья!

Оля выговаривала пока не все буквы, но Наташа поняла горе дочери и, взяв её за руку, пошла к детям.

Семилетний Толя Альтфатер, красный, взъерошенный, отчаянно жестикулируя, доказывал остальным ребятам:

– Лев не может есть морковку! Он – хищник! Морковку едят травоядные животные!

Он посмотрел на вошедшую Романову.

– Скажите, тетя Наташа, разве я не прав?

– Конечно, прав, – улыбнулась ему Олина мама. – Лев действительно хищник, но в жизни случаются и чудеса. Мне рассказывал известный цирковой артист: однажды молодому льву в час обеда бросили в клетку живого кролика. Ждали, что он разорвёт его и съест. Но лев только облизал белого ушастика и прилёг рядом с ним. Льву не давали есть. Он фыркал, рычал, скреб когтями клетку, но кролика не трогал. Потом ему подбросили ещё несколько кроликов их он тоже не стал есть. Кроликам дали морковку, и с удивлением увидели, как лев аппетитно хрупает её вместе со своими новыми друзьями…

– И он больше не ел мяса? – разочарованно спросил юный эрудит.

– Почему не ел? – рассмеялась Наташа. – Конечно, ел! Но с тех пор никогда не трогал кроликов.

Она вернулась к своим гостям. За столом Анечка Труцци жаловалась соседям на мужа:

– Поймите, товарищи, Федя – прирожденный силовой акробат! Я-то мечтала: окончим училище, в паре будем работать…

– Анна и Федор Труцци! – ехидно поддел её муж.

– Злится на меня, – вздохнула Анечка. – Я при регистрации не стала его фамилию брать. Труцци – старинная цирковая династия, потомственные акробаты! А Красавины? Слышал кто-нибудь прежде такую фамилию?

– Как раз сейчас акробаты Крамаренко зовут тебя в свой номер – у них "верхней" нет. И будешь ты Крамаренко, как они все! А вовсе не Труцци!.. Хорошо хоть советская власть на стороне отцов: сын мою фамилию носить будет.

– А дочь – мою! – запальчиво выкрикнула Анечка и смешалась от своей горячности. – Если, конечно, захочет…

– Нашли, о чем спорить, о фамилиях, – добродушно пожурил молодых товарищей Крутько.

– Если б только в фамилии было дело, – опять вздохнула Анечка, – он же в своих медведях души не чает. А Гошку так точно больше меня любит! На акробата учился, а чуть поманили – в дрессировщики сбежал! Знай я, что с этого всё начнётся, никогда бы на рынок не пошла…

Она потупилась и умолкла.

– Простите меня, товарищи, Федя всегда ругается, что я рот не закрываю. Пугает: кто меня раз в гости позовет, в другой уже не пригласит!

– Расскажи, Анечка, расскажи, – попросила Наташа, уже знавшая историю про Гошу, и с улыбкой посмотрела на подругу: и в училище, и в цирке её звали только Анечкой – такая она была тоненькая и гибкая, маленькая, будто девочка-подросток; рядом с нею Федор смотрелся медведем, как и его мохнатые питомцы.

– Да что тут рассказывать! Пошли мы с Федей на рынок какой-нибудь еды купить. Федя перед тем на пристани помог морякам лодку разгрузить, разжились мы маленько деньгами. Проходим мимо одной старушки, а она и привязалась: "Возьмите да возьмите". Как почуяла! "Задёшево отдам", – кричит. Я вначале думала, это щенок. Пригляделись медвежонок! Господи, думаю, самим есть нечего! Так Федю разве убедишь, уж если упрется! Могли бы выступать на бамбуке или с першем …

Она махнула рукой, нечаянно перевела взгляд на Лину Альтфатер и замерла с полуоткрытым ртом. Лицо молодой женщины исказилось от боли, а руками она судорожно сжимала живот. Анечка хотела обратить внимание других на страдания Лины, но та предостерегающе поднесла палец ко рту. Давала себя знать холодная архангельская ссылка: там Лина застудилась, и с тех пор временами на неё накатывали приступы обжигающей боли. Недомогание Лина скрывала даже от мужа и тайком принимала небольшими порциями опиум…

А в соседней комнате дети играли в салочки. Олю Романову, как самую тихоходную бегунью, "салили" чаще всех, и малышка решила схитрить. Она забежала к взрослым и с разбегу ткнулась в живот Лины. Женщина закусила губу, чтобы не закричать от боли. Она попыталась отстранить от себя девочку, но та подняла на неё огромные зелёные глазищи и заявила во всеуслышание:

– А у тети Лины животик болит!

Взрослые засмеялись. Лина покраснела и мысленно приготовилась встретить следующие волну боли, но её не было. Маленькие ладошки Оленьки вдруг стали горячими, и это благодатное тепло мягким облаком обволокло больные места, будто впитывая в себя болезнь и куда-то испаряясь вместе с нею.

– Я тетю Лину полечила и тепель она болеть не будет! – торжественно произнесла малышка. – Я лечила няне головку, и у неё тоже ничего не болит!

Гости всё ещё воспринимали происходящее как шутку, не замечая непонятного волнения Романовых-старших: Наташа вздрогнула, а её муж смертельно побледнел. Он так надеялся, что любимая дочурка избежит дурной, как он считал, наследственности жены.

Все пять лет совместной жизни они не вспоминали о феноменальных способностях Наташи, но боязнь, что "ведьмачество" рано или поздно вылезет наружу, заставляла его постоянно быть настороже. Неужели их дочь, Оленька, тоже этим отмечена?!

Наташа не любила слова "ведьма": да, она умела видеть на расстоянии, предчувствовать несчастья или избавлять от хвори, но кому от этого было плохо? Боязнь Александра была сродни страху первобытного человека перед темнотой. И в то же время, когда Наташа его, спящего, избавила от фурункула на шее, он о способностях жены даже не подумал. Обрадовался:

– Ну вот, всё само собой и прошло! А то наши эскулапы сразу с приговором: резать, и точка!

В это время за столом шел нешуточный спор о том, надо ли крестить детей и что такое религия в стране, строящей социализм. А когда Оленька, отойдя от Лины, вдруг покачнулась и упала на пол, никто из присутствующих, кроме её родителей, не связал обморок девочки с осуществленным ею лечением. Женщины засуетились:

– Накурили мужики, хоть топор вешай, вот ребёнок и угорел!

Оленьку отнесли на широкую родительскую кровать, отгороженную от остальной комнаты огромным шифоньером, и ею как врач занялся Николай Крутько, разрешив остаться рядом только Наташе.

– Иди-иди, – чуть ли не вытолкал он Александра, – займись гостями. Ежели что, Наташа мне поможет!

Он стал считать Оленькин пульс, удивленно хмурясь.

– Честно говоря, я подумал, ребенок перевозбудился: волнение, беготня. У неё же пульс замедленный, как после болезни, слабость, испарина… У ребенка ангины не было?

– Не было, – пожала плечами Наташа. – Оля с рождения ничем не болела.

Девочка открыла глаза.

– Мамочка, у меня всё прошло.

Врач, всё ещё щупающий её пульс, недоуменно выпрямился.

– Ничего не понимаю! Только что ребенок был болезненно слаб, сейчас у неё нормальный здоровый пульс, кожа сухая, на щеках румянец… Пусть вс- же для верности немного полежит…

– Я посижу с нею, Коля, – ласково сказала Наташа. – Скажи друзьям, чтобы не волновались.

Она проводила взглядом Крутько и строго посмотрела на дочь.

– Оля, ты должна мне пообещать, что делать этого больше не будешь!.. Когда ты лечила няню, тебе тоже было плохо?

– Нисколечко, – простодушно ответила девчушка. – Няня болела чуть-чуть, а тетя Лина сильно!

– Вот именно, – Наталья прижала малышку к себе. – Тебе ещё рано лечить людей. Ты маленькая и можешь не заметить, как отдашь другому всё своё тепло…

– И буду лезать холодная, как баба Глуня? – спросила Оля, а Наташа не сразу вспомнила, что речь идёт об умершей на днях соседке, чей гроб в ожидании катафалка выносили во двор.

Больше Оленька болеть ни в какую не захотела. Наташа и сама понимала, что держать ребенка в постели нет необходимости.

– Значит, мы с тобой договорились? – поправив дочери бант, спросила Наташа.

– Зелезно, – сказала девчушка и залихватски ткнула пальцем в зуб.

"Ох уж мне этот Флинт, разберусь я с его воспитанием!" – мысленно пригрозила мужу Наташа.

– Ну что? – с замиранием в голосе спросила её вышедшая из-за стола Лина. Она, так и не поняв, что произошло, почему-то чувствовала себя виноватой.

– Смотри сама, – кивнула Романова в сторону скачущей вприпрыжку дочери. – По-моему, она чувствует себя прекрасно!

– Я-то свою Светланку в медицинском институте нашёл, – рассказывал между тем Крутько, обретя внимательных слушателей в лице "новичков" Анечки и Федора: остальные сидящие за столом слышали эту историю много раз и, зная, как трепетно любит свою молодую жену Николай, позволяли всё же подшучивать над ним – это называлось "завести Коляныча". – Накануне у студентов Коллонтай буйствовала, к свободной любви призывала, вот Наркомпрос и попросил меня лекцию прочитать, как бы в противовес: "О вреде случайных связей".

– Значит, ваша жена – будущий врач?

– Нет, это Ян – будущий врач, – вмешался Альтфатер.

– Ну и что. Светланка пришла к Яну, как к брату.

– Единоутробному, – внес лепту и Гойда.

– А Светланка у меня – учительница, – делая вид, будто не слышит подшучивания товарищей, продолжал Николай. – Можно сказать, божьей милостью. Ученики в ней души не чают!

– Коляша, – кокетливо протянула Светлана, – не преувеличивай!

Она совершенно спокойно относилась к поддразниваниям Колиных товарищей, потому что и вправду относилась к студенту-медику Яну Поплавскому, как к брату. Светлана происходила из многодетной крестьянской семьи и была девушкой практичной. После гибели своей невесты – Олеси – Ян сделался равнодушным ко всем девушкам вообще, и Света решила не тратить своё время на хлопца, который смотрит не на неё, а как бы сквозь неё, в отличие от других юношей, которые пожирают её глазами. Вообще Светлану не влекли юноши. Будущая жизнь с ними обещала нищенское существование, пока он встанет на ноги: скитания по убогим углам. Её не приводили в восторг комнатки с папиросными перегородками, за которыми невозможно было спрятаться от соседей. Не нравилась ей и жизнь в коммуне. Родилась девушка в бедной крестьянской семье и ещё в детстве распрощалась с верой в сказки. Нищеты Светлана боялась панически и терпеть не могла поговорку: "С милым рай в шалаше!"

– До первого дождя! – добавляла она зло, на что идиллически настроенные студентки так же неприязненно реагировали: "Мещанка! Она и замуж-то вышла по-мещански! За человека на десять лет старше её! Разве можно говорить о любви к тому, у кого уже лысина на макушке! Польстилась, что солидный, военврач!" Так судачили студентки.

Но они ошибались: Светлана своего мужа преданно любила. Всю жизнь она заботилась о других – старшая дочь в многодетной семье, с трех лет слышавшая о себе: "Ты уже большая! Подумай о младших!" И вдруг в её жизни появился кто-то, заботившийся о ней! Это было ново и приятно, и от умиления хотелось плакать. Мужа она называла Коляша, но по привычке сразу стала им командовать. Впрочем, он подчинялся без возражений, потому что был хирургом, начальником госпиталя, и ему до чертиков надоедало командовать на работе…

Сейчас она, посмеиваясь, слушала сетования мужа на её нежелание иметь детей.

– Пока, Коляша, пока не хочу. Дай мне ещё хоть немножко отдохнуть от пелёнок, плача и бессонных ночей! Вот встанем на ноги…

– Светланка, – жалобно тянул он, – ну хоть одного!

– Встанем на ноги, – повторяла она, – не одного, двоих рожу: мальчика и девочку! На большее, конечно, не рассчитывай, свою мать я повторять не собираюсь: что ни год, то ребёнок. Вначале родит, а потом причитает: чем же их кормить?!

Она смотрела на окружающих горящими желто-зелеными глазами.

– Революция освободила женщину, дала ей возможность стать рядом с мужчиной, находить счастье в работе… А насчёт детей, Коляша… ты пока на Ваньке потренируйся, тогда и посмотрим!

Недавно из поездки на Кубань к Светиным родственникам они привезли в Москву её младшего брата, предпоследнего, но самого болезненного. Николай ухаживал за ним, как любящий отец, и Ванька платил ему горячей любовью.

Несмотря на свои категорические высказывания, Светлана детей любила. Своих учеников опекала: голодных тайком подкармливала, для малоимущих выбивала помощь.

Гости расходились неохотно, но время было позднее, а уставшие дети хотели спать и потому капризничали. Ванька, очутившись на руках у Крутько, моментально заснул. Его примеру последовал и маленький Алеша Гойда. Мужественный Толя Альтфатер крепился из последних сил. Самой стойкой оказалась именинница. Она не запросилась в постель, пока не проводили последнего гостя.

Уборка посуды и комнаты в четыре руки заняла у Романовых немного времени, а потом они начали ритуал подготовки ко сну. Александр тщательно мылся и брился. Наташа, капнув на ладонь французские духи, слегка втерла их во влажную после ванны кожу. Даже через пять лет семейной жизни их отношения в постели продолжали оставаться праздником…

Наташа скользнула к мужу под одеяло – он ложился раньше, согревал постель – и уже приготовилась нырнуть в пахучие волны близости, как услышала его прерывающийся шепот:

– Сегодня в Наркоминделе я встретил Чёрного Пашу!

Глава шестнадцатая

– Знаешь, Катюша, кого я сегодня в наркомате видел? – Дмитрий Гапоненко остановился перед женой, сидящей в кресле с книгой в руках, и в очередной раз мысленно поздравил себя с удачей, благодаря которой лучшая женщина мира стала и вот уже пять лет остается его женой. – Ни за что не догадаешься: Флинта! Прошёл мимо меня, даже не взглянул. Такой важный, в форме капитана второго ранга… Высоко взлетают друзья-товарищи!

Во взгляде Катерины промелькнула попытка вспомнить.

– Разве я знакома с кем-то по имени Флинт?

– Ах да… гм, – скрывая смущение, хмыкнул Дмитрий. – Ну конечно, откуда ты можешь его знать? Тогда я и тебя-то не знал…

"Даже дома нельзя расслабляться, – попенял он самому себе, привыкши за пять лет совместной жизни, что Катерина не только всё время рядом, но и в курсе большинства его дел. – Ничего, о моей дурацкой оговорке она через пять минут забудет!"

Но Катерина не забыла. Она как ни в чём не бывало продолжала держать на коленях книгу, но мысли её были далеко. В том дне, когда она впервые услышала это странное имя. Или кличку?

Тогда контрабандисты Чёрного Паши взяли их в плен. Они спешно убегали от белой контрразведки, чтобы быть пойманными… морскими разбойниками. Тогда же Катерина стала любовницей их атамана, а её друзей, с кем она два месяца бродила по Украине, давая цирковые представления, должны были продать в рабство в Турцию… Неужели когда-то она была цирковой артисткой? Ассистенткой иллюзиониста! Катерина пошевелила пальцами… А ведь она умела заряжать чёрный ящик! Помогала Вадиму Зацепину придумывать новые фокусы… Учила Ольгу, ставшую потом его женой, стирать, шить… Ольгу-аристократку, княжну. Вот как раз её-то и повез Флинт на своей лодке продавать в Стамбул! Её и Марго. Была такая хорошенькая синеглазая девушка. Она вместе с Яном попросила их подвезти… И был Герасим… Катерина вздрогнула, будто Дмитрий мог подслушать её мысли.

Почему с того дня она ни разу не попыталась бежать? Почему не убила своего… насильника, когда он лежал рядом обнаженный, сонный, весь в её власти? Почему не отомстила ему за гибель друзей? Почему в конце концов вышла за него замуж? Её мысли заметались… Потому что зло было в ней! Не было никакого насилия! Не было! Была развратная похотливая женщина, которая отдалась своему похитителю добровольно!

Катерина всхлипнула и испуганно огляделась, её взгляд остановился на детской вязаной шапочке и сразу потеплел, оттаял: Пашенька, сынок! Опять вышло так, как захотел он, её муж Дмитрий. Только сын, никаких дочерей! Но и для неё этот маленький любознательный человечек стал дороже всех на свете.

Не на что жаловаться Катерине в своей нынешней жизни!

Оттого, наверное, так мучает её прошлое, что не заслужила она хорошей судьбы!

Катерина поспешно поднялась и подошла к зеркалу: нельзя так раскисать, она всегда держит себя в руках. Если Дмитрий заметит её смятение, жилы вытянет, допытываясь причины. Он считает, что у жены нет и не может быть от него никаких секретов!

Скоро Евдокия Петровна приведёт с прогулки Павлушу. Ужин готов, Катерина решила подать его сама. Домработница устраивает их своей добропорядочностью, чистоплотностью, чувствуется, она из хорошей семьи, но о прошлом рассказывать не любит. Единственное условие, которое она поставила при первой их встрече: ночевать будет дома. Катерина уже знала, что она войдёт в прихожую, подтолкнет Павлика к матери и, переминаясь с ноги на ногу у порога, скажет:

– Так я пойду, Катерина Остаповна? Завтра буду в шесть, как обычно.

Утром она откроет своим ключом дверь и, тихонько позвякивая посудой, станет готовить завтрак.

Дмитрий ушёл переодеваться в домашнее – это всегда были роскошные черные халаты. Обычно он сам их покупал. В таком виде муж казался Катерине неким восточным владыкой, хотя в родне его – она уже знала – не было выходцев с Востока.

Гапоненко никого не копировал, он сам был настолько многообразен, что скорее мог послужить примером другому оригиналу… Он никогда в одежде не следовал слепо моде, но всегда находил для себя в ней наиболее удобную и практичную вещь, носил её легко и непринужденно и оттого казался вполне современным человеком.

Недавно ему исполнилось тридцать восемь лет. Начав работать в Наркоминделе шофером, за пять лет он превратился в консультанта по Ближнему Востоку, потому что хоть и не испытывал особого желания учиться, тем не менее не отказывался ни от каких курсов и школ, в которые ему по разнарядке случалось попадать, и все их успешно оканчивал.

Вторым его пристрастием были одеколоны! Нет, он не выливал их на себя литрами, но каплю-другую для колорита непременно использовал, отчего всегда источал некий восточный аромат, а секретарши Наркоминдела вслед ему закатывали глаза и шептали:

– Ах, как экзотично пахнет Дмитрий Ильич!

Дмитрий склонился над Катериной и коснулся губами её губ. После ванны – чистый и благоухающий – он всегда так напоминал о себе.

– Павлика ещё не привели?

Катерина взглянула на напольные часы, выполненные в форме длинного узкого шкафа – они били каждые полчаса, благо дверь в их спальню закрывалась плотно…

– Через три минуты Евдокия Петровна приведёт его с прогулки.

– Как на службе! – хмыкнул он, усаживаясь с кипой газет в другое кресло.

Вообще, у Дмитрия Гапоненко было три жизни: две – видимых глазу, одна – невидимая.

Первая жизнь – жизнь большевика Гапоненко, преданного делу партии выходца из простого народа. За пять лет, проведённых в Москве, он никого не обидел, не подсидел, ни на кого не написал жалобы или доноса, и тем не менее его боялись. Медленно, но уверенно он поднимался по служебной лестнице. Нисколько не беспокоясь о тех, кого он оставлял позади. Это был загадочный человек – вещь в себе у всех на виду…

Вторая жизнь – жизнь мужа и отца – была диаметрально противоположна первой, ибо в семье его никто не боялся. И меньше всех пятилетний Павлик. Дмитрий часами возился с сыном, не переставая удивляться чуду, которого в жизни прежде и не ждал: на его глазах рос человек, плоть от плоти Гапоненко!

Почти с тем же удивлением он наблюдал за женой – в ней не осталось и следа простоватой, неуверенной в себе селянки. Она подмечала все нюансы быта в семьях его высокопоставленных коллег и незаметно для других перенимала их для себя, так что через некоторое время её нововведение таковым уже не казалось.

За пять лет она стала одним из лучших переводчиков Наркоминдела, а профессор-лингвист, обучавший её когда-то ещё на курсах иностранных языков, предложил Катерине заниматься наукой. Успехи, которых она достигла – восемь иностранных языков за пять лет, – нуждались в изучении и распространении приобретённых ею приемов среди других лингвистов.

Прежняя девическая смешливость Катерины, озорство и порывистость будто сгорели в камышах Азова вместе с цирковой кибиткой, и только постель превращала её в страстную, темпераментную жрицу любви. Этот контраст волновал Дмитрия тем больше, что такой знал её только он.

Третья жизнь Дмитрия Гапоненко, скрытая от посторонних глаз, никогда не прекращалась. Это была его внутренняя жизнь, та, о которой никто не догадывался. Он не знал немецкий язык так же блестяще, как его жена, но одну немецкую пословицу запомнил навечно: "Вас виссен цвай, кеннт дас швайн!" (Что знают двое, знает и свинья!)

Теперь Гапоненко из третьей жизни собирался изменить судьбу Гапоненко из первой жизни. Кое-кому он сделал одолжение, другому намекнул, третьему, самому честному, "признался" в своей мечте "делать настоящее дело", и вскоре ему предложили перейти работать в другое ведомство ОГПУ. Скромное название управления, сменившего чересчур прямолинейную, жестокую, порой неразборчивую в средствах ВЧК, скрывало огромные права и возможности, которыми могли пользоваться его сотрудники.

Это был очередной шаг на пути к его цели – большой, огромной власти, не той, которую дает непосредственное управление страной, а властью тайного правителя, человека-невидимки. Смог же он в свое время добиться на первый взгляд невозможного: создать под самым носом у властей собственную контрабандистскую империю!

Если бы кто из руководства Совнаркома подслушал его мысли – вот смеху-то было бы: наполеоновские планы у мелкого чиновника!

Гапоненко никогда не был прожектёром и теперь свои планы отстроил на уязвимости многих членов большевистского правительства. Честных и бескорыстных среди них оказалось не очень много. В основном среди верхов царил настрой, который можно было выразить одним словом: "Дорвались!" Это вовсе не означало, что каждый из пришедших к большой власти тут же начинал обогащаться. Отнюдь. Но каждый начинал ею упиваться и доказывать своим друзьям, женам, любовницам, каким всемогущим стал их в прошлом гонимый, презираемый, недооценённый друг, муж или любовник… Власть оказалась лакмусовой бумажкой для выявления слабостей и скрытых пороков, и Дмитрий стал потихоньку записывать такие сведения. Когда-то, лет пятнадцать тому назад, они с Батей по глупости попали в каталажку. Ненадолго, но хватило впредь заречься. Тогда они и выдумали для переписки свои секретные значки, которые ему сейчас пригодились…

Задумавшись, он не услышал, как стукнула входная дверь. Дмитрий не терпел, когда двери скрипят, первым делом их подгонял и смазывал, так что они, бесшумные, порой его самого заставали врасплох.

Катерина, однако, услышала и в прихожую выскочила. Евдокия Петровна, действительно, помявшись, предложила:

– Если что, Катерина Остаповна, скажите, я задержусь… А так – всё на плите, приготовлено, укрыла как следует, разогревать не придется…

– Не беспокойтесь, идите, мужчин своих сама покормлю!

Домработница неслышно прикрыла за собой дверь. Павлик прижался к матери, помогавшей ему раздеваться.

– Папа дома! – утвердительно крикнул он, попутно пытаясь влезть в туфли отца.

– Ай донт ноу! – подняла брови Катерина: она старалась, чтобы дома Павлик говорил на каком-то иностранном языке – он успешно осваивал английский, французский, немецкий.

– Дэди из хоум? – покорно спросил сын, косясь на приоткрытую дверь: что же медлит его спаситель?!

– Дома! – закричал Дмитрий, появляясь в дверном проеме с игрушечной шашкой в руке.

– Мой бледнолицый брат! – торжествующе завопил Павлик и с разбегу прыгнул на руки отцу.

Катерина с сожалением вздохнула: какие уж тут занятия! К счастью, Евдокия Петровна вполне прилично владела французским, так что на долю матери приходились немецкий и английский.

Как не похож был сейчас Дмитрий Гапоненко на сурового, безжалостного атамана, каким знали его товарищи по Азову! Он ползал с сыном по ковру – своему пристрастию к коврам он не изменил и в Москве, – возил его на спине, гудел, хрюкал и ржал, в зависимости от того, какая роль ему отводилось.

Катерина не раз говорила, что по разговору между отцом и сыном ни за что не догадаешься, кто из них старше.

В вопросах воспитания Павлика и вообще в домашнем режиме главной была Катерина. Любящий отец оказался своему сыну негодным воспитателем: он жалел его так, как никого не жалел в жизни. У него даже сердце щемило, когда сын, отказываясь идти спать, начинал хлюпать носом. Но с матерью спорить было бесполезно, а Дмитрий робко пытался защитить любимца.

– Катюша, он же ещё маленький!

– Маленький, а ревёт как большой… Ви шпэт ист эс?

– Эс ист нойн ур, – буркнул Павлик. И побрёл в ванную комнату чистить зубы и умываться перед сном

– Я тебе такую сказку сегодня расскажу! – пообещал ему Дмитрий

– Правда? – глаза мальчонки заблестели от радости, и он помчался в ванную вприпрыжку.

Разрешение на сказку перед сном было небольшой уступкой Катерины. Ей и самой хотелось приласкать сына, расцеловать, побаловать, но она считала, что такое изнеженное воспитание окажет ему в предстоящем суровом будущем плохую службу. Неженка и маменькин сынок будет страдать больше других. Катерина даже подумывала о том, не записать ли сына в кружок фехтования при цирке – она прочла на столбе объявление. Кружок – вот она, примета новой жизни! – вела женщина…

Дмитрий Гапоненко сидел в кабинете и листал документы ещё "вэчэковских" дел. Для начала в первый день работы ему предложили ознакомиться с архивами…

"Серьезные товарищи здесь работают, – думал Дмитрий, читая скупые строчки протоколов. – Я и раньше не считал их мягкотелыми, а теперь лишний раз убеждаюсь: большевик – не звание, – состояние души… А я – шмель в их паутине, тот самый, погибель для паука, шмель, прикинувшийся мухой…"

Гапоненко уже три года был членом коммунистической партии, но внутренне никак не отождествлял себя с большевиками.

"А вот и наш героический Яков Христофорович! За один день отрядами ВЧК прихлопнул восемнадцать центров анархистов! Уж очень они большевикам досаждали: то разбой мирным гражданам учинят, то машину у американского посланника сопрут, а то кричат на всех углах, что большевики предали революцию. Так что ВЧК одним махом и порядок навела, и товарищей от целой противоборствующей партии избавила. Правда, Москву просто кровью залили, но товарищ Петерс так объяснял желающим знать: некогда большевикам производить судебное следствие и вообще ставить – как пьесу в театре – всю комедию законного судопроизводства! Слишком много врагов у Советской власти, и лучше их приканчивать на месте!"

Чета Гапоненко среди своих знакомых считалась идеальной. Никто никогда не слышал, чтобы они кричали друг на друга или высказывали несогласие поведением своей половины. Оба ровные в обращении, оба вежливые: настоящие представители новой советской интеллигенции, хотя и вышедшие из самых низов. Катерина с Дмитрием и сами верили в то, что семья их – лучше быть не может, и ошибочно полагали оба, что каждый из них не имеет секретов от другого. Да к тому и поводов не было вроде… Дмитрий с работы всегда спешил домой, с крайней неохотой ходил в гости. Только однажды, ещё четыре года назад, он уезжал куда-то, ничего ей не объяснив. Вернулся оттуда мрачнее тучи. Катерина догадалась, что это как-то связано с его пропавшей "артелью", возглавлял которую лучший друг Дмитрия – Батя. Он мечтал найти путь к сокровищам солнцепоклонников. Бог с ним, Батей, этим пиратом-идеалистом! Но с ним кроме двух чужих Катерине людей пропал и её названый брат Алька, тринадцатилетний подросток. Если сейчас он жив, ему уже восемнадцать.

Спокойствие Катерины, её удивительная работоспособность, так восхищавшие её мужа, были не чем иным, как бронёй, в которую она сама себя заковала. Работала до одурения, чтобы не иметь времени думать о прошлом, а холодная ровность в обращении с окружающими создавала невидимую преграду для желающих сойтись с нею поближе и узнать: о чём это она там думает?!

Вдруг среди дня Катерина поняла, что не дает ей покоя с самого утра сообщенная Дмитрием новость: он видел Флинта! Но если Флинт жив, значит, он знает, что случилось с Ольгой? Довез ли он её до Турции? Как вернулся обратно, если лодка погибла? Господи, почему же это она сразу не сообразила?!

Как назло, именно сегодня у неё было много работы: вначале она сопровождала в медицинский институт группу берлинских медиков. Диалоги переводила машинально, это у неё постепенно выработалось: реплика – перевод, реплика – перевод. Будто кто-то другой за неё перекладывал немецкие фразы на русские и обратно. Катерина так погрузилась в свои мысли, что не заметила, как из толпы студентов старшего курса в её лицо изумленно всматривался красивый черноглазый и чернобровый хлопец…

Делегацию перехватил один из профессоров-медиков, учившийся в Берлине и в совершенстве владевший немецким. Он пообещал Катерине сопроводить иностранных коллег до гостиницы. Но только Катерина вернулась в Наркоминдел, как её затребовал к себе в кабинет сам Чичерин. На прием к нему прибыли два английских дипломата, так что Катерина опять оказалась занятой…

Как только выдалась свободная минутка, она сразу стала звонить в ОГПУ. Дмитрий работал там первый день, его ещё никто не знал, а Катерина не смогла назвать даже отдел, в котором муж работал. Ее расспросы и ответы невпопад так насторожили дежурного, что он стал допытываться, откуда Катерина звонит…

В конце концов её нашёл сам Дмитрий.

– Говорят, ты меня разыскивала?

– Митя, нам нужно срочно увидеться!

– Что-нибудь случилось? – встревожился он.

– Нет… Ничего не случилось, но ты мне очень нужен, – залепетала она, сама не понимая причину своей поспешности.

– Но до конца работы остался час! Ты не сможешь подождать?

– Смогу, – разочарованно вздохнула она и дома весь вечер не находила себе места, потому что Дмитрий, как назло, надолго задержался…

Катерина никогда до конца не верила, что Чёрный Паша умер и вместо него родился большевик. Она чувствовала: он просто затаился. До поры до времени. Потому подспудно боялась разбудить спящего льва. Одно время ей пришлось работать в контакте с Чичериным, и тот намекнул, что имеет на неё виды. Катерина прикинулась, что намека не поняла и впоследствии продолжала разыгрывать дурочку. Мужу сказать о домогательствах начальника она и не подумала: боялась за Чичерина. Она знала лучше других: никто бы его не спас! Хотя, казалось бы, что мог сделать народному комиссару простой служащий?..

Когда Дмитрий наконец пришёл домой, Евдокии Петровны уже не было, а Павлик заснул в слезах. Катерине пришлось его нашлепать, потому что он непременно хотел дождаться отца. Тот, конечно же, в детскую заглянул, любовно посмотрел на спящего наследника и погладил по кудрявым – в мамочку! – волосам. На кухне его уже ждал разогретый ужин и взволнованная долгим ожиданием Катерина. Она научила Евдокию Петровну готовить украинский борщ, который Дмитрий обожал, и теперь, когда прошли времена конины и воблы, а государственные чиновники – работники аппарата власти – снабжались по особой системе распределения, семья Гапоненко в питании себе не отказывала.

И Дмитрий, и Катерина принимали как должное, что государство снабжает их лучшим, что имеется в стране. Значит, их работа настолько важна для народа! Этим успокаивали себя многие большевики ещё с 1918 года, когда в России свирепствовал голод: если не им, то, кому? Раз уж на всех всё равно не хватает, нечего и стараться делить поровну! Кому будет польза, если от голода перемрут те, кто кует счастье для своего народа?

Управленцы привыкли вещать от имени народа и отделяли себя от него лишь в таких случаях, как распределение материальных благ. Тут они скромно опускали глаза: в самом деле, разве есть у них время стоять в очередях, питаться в дешевых столовых, а потом страдать от несварения желудка? Носить дешевые немодные вещи? А разве не представляют они в своем лице великую страну, народу которой небезразлично, что они носят и какой у них цвет лица?!

Катерина приоткрыла крышку кастрюли, и по квартире поплыл аромат наваристого борща. Дмитрий в предвкушении вкусной еды потер руки, но только съев первую ложку, почувствовал, насколько голоден. Наконец он оторвался от тарелки и подбодрил жену:

– Что же ты молчишь? Говори, я тебя слушаю!

– Ты сказал, что в наркомате видел Флинта.

– А разве не ты говорила, что прежде о нем ничего не слышала?

– Но потом я вспомнила. Флинт – это капитан лодки, которая повезла моих товарищей в Турцию.

Дмитрий помрачнел и стукнул ложкой об стол.

– О старом дружке затосковала?!

Ни одна черточка не дрогнула в лице Катерины.

– Ты не дослушал. С ними была моя подруга.

Дмитрий смутился. Он словно со стороны посмотрел на себя взбешённого: с чего это вдруг?

Лукавил старый контрабандист: всё это было далеко не "вдруг". Пять лет назад его молодцы, которые кроме контрабанды время от времени совершали набеги на одиноких путников и неплохо зарабатывали на продаже "живого товара" в Турцию, захватили цирковую кибитку с шестью её обитателями: тремя женщинами, двумя мужчинами и мальчишкой-подростком. Среди них оказалась Катерина. Один из мужчин – Герасим – был её любовником…

Тогда Дмитрий из-за неё даже схватился со своим товарищем Бабником, царство ему небесное! А этот Герасим со связанными руками кинулся на них как зверь и всё кричал: "Катя, Катя!"… Неужели Катерина его не забыла?.. Зря он сейчас накричал на неё?

– Извини, я погорячился!

– Ничего, я понимаю.

Что она понимает? Что все эти пять лет он не знал покоя? Ждал, что взбунтуется, всё бросит, хлопнет дверью, а он… Он уже не сможет без неё жить!.. Какая там подруга! Незачем по прошествии стольких лет расковыривать рану! А вслух он спросил:

– Которая из них – синеглазая или аристократка?

– Если хочешь, аристократка, её Ольгой звали…

– Предлагаешь найти Флинта и расспросить?

– А разве для тебя это невозможно?

Что-то этакое прозвучало в её голосе: недоверие, сомнение или пренебрежение? Ох, не любил он в женщинах подобных неясностей! В них всё должно быть просто: скромность, преклонение перед мужчиной, покорность и… некоторая глуповатость, которая умиляет и вызывает желание их защищать…

Главное, Дмитрий пока не решил для себя, нужна ли ему вообще встреча с Флинтом? А если Сашка донесёт на него? Вряд ли, у самого рыльце в пушку. Они друг с другом крепкой веревкой связаны… Судя по настроению Катерины, она не отстанет, пока о своей Ольге подробности не разузнает. Может, просто сказать, что она погибла? Случайная пуля? Не поверит… К тому же он просто не помнит фамилию Флинта. Флинт и есть Флинт… Вспомнил: друзья смеялись, что Сашка – внебрачный сын царя, его фамилия Романов…

Первое дело Дмитрию вручил сам Петерс.

– Разберитесь, Дмитрий Ильич. Молодая учительница, 22 года, читает ученикам запрещенного поэта. Может, конечно, по глупости. А если за нею кто-то стоит? Заговор лучше подавить в самом зародыше. Узнайте, нет ли в её окружении бывших эсеров или монархистов? Муж – офицер, преданный делу партии большевик, на десять лет старше жены. Влюблен в неё без памяти, какая уж тут бдительность. Думаю, ничего сложного здесь для вас не будет. Не знать она не могла, так что налицо умысел. Разложение подрастающего поколения? Провокация? Почитайте аналогичные дела, которые вели более опытные товарищи. Словом, дерзайте!

Глава семнадцатая

В студенческом общежитии медицинского института было голодно, но весело. Ян Поплавский, по кличке Монах, только что вернулся с заработков. И, конечно, не с пустыми руками.

Время наступило другое: если у человека были деньги, он уже не боялся остаться на ночь голодным.

– На прилавках – НЭП. У студентов – хлеб! – это сочинил его друг Светозар Петров по кличке Поэт. Все восемь обитателей комнаты имели клички, все в недалеком будущем должны были получить дипломы врачей-хирургов и все они, кроме самого Монаха, вожделенно смотрели на его пакет, который этот садист нарочно медлил открывать.

Монахом Яна прозвали за пристрастие к тибетской медицине. Однажды, ещё на первом курсе, ему в руки попала книга о случаях излечения тибетскими монахами безнадёжных больных. Правда, книга была написана дилетантом, больше упиравшим на экзотическую сторону обрядов и способов излечения, чем на медицинскую, но ещё долго Ян ходил под её впечатлением и при каждом удобном случае вставлял: "А говорят, тибетские монахи…" Дальше шёл пример из поразившей его книжки. Когда же Ян стал вещать о пользе воздержания для юношей, дабы накапливать впрок энергию и мудрость, студенты дружно поставили диагноз: "Монах!" Светозар, как всегда, отреагировал стихами:

– Нам проповедует Монах: спать с женщиной и грех, и "ах"!

"Ах" было признано недоработкой Поэта, и ему в обязанность вменили пояснить населению значение нового слова, но служитель музы поэзии не любил работать над своими шедеврами, и они всю свою недолгую жизнь так и порхали в воздухе то с одним крылом, то с двумя головами. В конце концов, главное – вовремя откликнуться!

– Открывай, Монах, пакет, ждать у нас терпенья нет! – Поэт фальцетом выкрикнул стих, остальные засмеялись и кинулись к Яну.

– Я сам, я сам! – заторопился он: эти голодные шакалы могли испортить ему всё представление.

Пальцами, точно фокусник, Ян приоткрыл пакет и вытащил кольцо колбасы.

– О! – выдохнула комната и сделала шаг вперед. Следующим был батон белого хлеба.

– У! – потянули носами студенты.

Банка американской тушёнки.

– А!

Голландский сыр.

– Хватит, есть давай, не на выставке!

– А больше ничего и нет, – Ян сделал вид, что собирается ещё потеребить пакет. – Минуточку, кажется, в уголок что-то завалилось.

Он вытащил сверток с какими-то желтыми полосками.

– Сушеные дыни из Туркестана. Теперь и правда всё!

Он показал пакет с двух сторон медленно, как в цирке, но будущие медики не стали досматривать до конца, а поспешили к столу. Один резал хлеб, другой чистил колбасу, третий сыр, и всё это аккуратно складывали на единственную большую тарелку. Поэт стал расставлять кружки.

– А кружки зачем? Разве Монах принёс что-нибудь жидкое?

– Кто из вас помнит мою "Балладу о патологоанатоме?" – торжественно спросил Поэт.

–"Он режет всё и режет, а трупы всё везут!" – продекламировал Суслик, не отрывая глаз от стола – для придумывания ему клички особых усилий затрачивать не пришлось, студенты просто исказили фамилию Суслов.

– Ты издеваешься, – не обиделся Поэт, – а в газете и стих напечатали вот, можете почитать, – и гонорар сразу дали, как голодающему советскому студенту!

Он вытащил из-за спины бутылку вина.

– Что же ты молчал, негодник этакий, словно язык тебе удалили?! – воскликнул студент Иволгин по кличке Скальпель.

– Закуску ждал, – гордо ответил тот. – Вам сколько ни дай, выпьете и тараканом закусите, а я люблю, чтоб красиво…

Ян незаметно оглядел своих товарищей. Пятый год он живёт вместе с ними в одной комнате, а будто в один миг обрёл семерых братьев – такие они ему родные и близкие…

Светлана его всеохватной любви не понимала.

– Поэт, я ещё могу согласиться, симпатяга. Фокусник – душа-человек, а Суслик? Злой, ехидный, яд из него так и каплет! Не Суслик он, а змей ядовитый…

– Суслик, – улыбался Ян, – вовсе не змей, просто он из-за своего роста переживает, думает, что такого маленького никто не полюбит, а случается у кого из нас неприятность, первым на помощь бросается. Фокусник – сперва подумает. Скальпель – тот действительно злой. Он в глаза тебе улыбается, слова хорошие говорит, но не дай бог к нему спиной повернуться…

– Вот видишь, а ты, небось, его тоже любишь!

– Люблю. Скальпель – талант. Такие хирурги, как он, может, раз в сто лет рождаются. Ты просто людей не любишь!

– Ты, Янек, не рос в многодетной семье, а мои многочисленные братишки и сестренки странным образом на меня подействовали: детей я люблю, охотно с ними занимаюсь, но только ограниченное время; потом начинаю уставать, нервничать, мне хочется побыть одной…

– Выходит, и Крутько тебе надоедает?

– Крутько не надоедает! Во-первых, я его люблю, во-вторых, мы видимся с ним гораздо реже, чем мне бы хотелось, в-третьих, мой муж удивительно деликатный и ненавязчивый человек.

– Всё-всё, – замахал руками Ян, – наши споры заканчиваются одинаково воспеванием достоинств твоего супруга.

– Что поделаешь, Коляша – человек необыкновенный…

– Куда уж нам, обыкновенным!

– И ты – необыкновенный, – Светлана шутливо потрепала его по плечу. – Кто из твоих друзей смог вместо трех лет пройти рабфак за полгода? Кто лучший студент на курсе? Ты ещё институт не закончил, а уже пол-Москвы к тебе на приём в очередь записывается!

– Не преувеличивай.

– Тут как бы не преуменьшить – куда ни приду, одни славословия: "Такой молоденький, а просто чародей, людей со смертного одра поднимает!" Некоторые утверждают – заметь, вполне серьезно! – что от твоих рук исходит сияние…

– Светка, опять насмехаешься? Смотри, заболеешь, я к тебе и на версту не подойду!

– А я не заболею! Я всю жизнь буду здоровой и умру в глубокой старости.

"Тьфу-тьфу!" – как человек суеверный, Ян сплюнул. Разве можно говорить о всей жизни, когда не знаешь, что будет завтра?

Чего это вдруг он в воспоминания ударился? Можно подумать, Светка уехала в дальнюю даль, а не живет в двух минутах ходьбы отсюда! Живёт благополучно и счастливо, не скитается по углам, чего всегда боялась…

– Монах, Монах, небось опять о женском монастыре размечтался?!

Поэт волнуется. Сказал, как бы между прочим, что напечатали его балладу, о гонораре упомянул вскользь, а сам ведь недаром бутылку держал. Яна дожидался! Определенно, сегодняшний вечер надо сделать праздником для Поэта…

"Спасибо, друг!" – мысленно поблагодарил Ян, а Поэт ошарашенно уставился на него: вроде вслух ничего не было сказано, а в голове прозвучало так отчетливо! "От голода мерещится!" – подумал он.

– Приступим к трапезе, – наконец скомандовал Ян. Восемь молодых рук дружно потянулись к лежащему на столе богатству.

Ночью Ян проснулся оттого, что показалось, как с мучительным стоном позвала его Светлана:

– Я-а-нек!

На лбу его выступил холодный пот, а сердце громко застучало посреди мерного храпа семи здоровых носоглоток… Откуда пришёл этот страх? Не за себя, за неё, за Светку?! Брат – не брат, а так, как приросла к его сердцу эта девчонка, не с чем было и сравнить. Разве не ей он обязан своими знаниями, своей учебой? Разве не она надоумила пользоваться своей памятью? Разве не Светка научила его смеяться, когда уже Ян думал, что вовек этого не постигнет.

Она до сих пор его опекает, заботится… Чего это Ян начал перечислять её заслуги? Будто на похоронах речь говорит… Светлана, где ты?!

И как когда-то давно, в замке Головина, опять в его мозгу что-то щелкнуло, а время наполнилось образами и звуками. Возникло бледное Светкино лицо в обрамлении беспорядочно разметавшихся рыжих волос, раскрывшиеся от ужаса полубезумные глаза: какой-то мужчина в форме, который приближался к ней, на ходу расстегивая брюки. Наконец кусочки мозаики сложились в цельную картину. Это была камера, в которой на нарах сидела Светлана, а мужчина скорей всего был охранником в тюрьме или ДОПРе.

"Что делать? Что же делать?!" – застучало в голове Яна. Увиденная им картина стала расплываться, и юноше пришлось сделать усилие, чтобы вернуть её.

– Шо ты боисси? – приговаривал в это время Светлане охранник. – Всё одно в расход пустют, отсель никто не выходит! А так перед смертью индо разговеесся!

Она потеряла сознание. "Я не смогу туда пройти, просто не успею!" Ян увидел, как без чувств сползла на нары Светлана, но это не остановило насильника.

И тогда от страха за Светлану, от всепоглощающего желания ей помочь, Ян вдруг отчетливо представил себя там, в камере. И будто вправду в ней оказался. Продолжал оставаться в общежитии лишь какой-то одной своей частью, а другая была в камере! Он стал на пути охранника и ударил ладонью его в грудь. В область сердца. Он не хотел его убивать, понимая, что может ещё больше пострадать Светлана, но не рассчитал: удар получился мощнее, чем нужно… Тут же какая-то сила отбросила его назад. Ян покачнулся и рухнул на кровать, больше не сумев вызвать в памяти образ Светланы. Ян забылся тяжелым давящим сном и проснулся чуть свет почти без сил, ощущая слабость во всём теле…

Он заставил себя подняться, обмылся холодной водой – полегчало, – и вышел из общежития с намерением разузнать о Светлане всё, что можно.

Дверь в квартире Крутько ему открыла незнакомая пожилая женщина. На вопрос Яна, где хозяева, она замотала головой:

– Ничего не знаю, Николай Иваныч прибежал заполошный: "Баба Люба, посиди с Ванюшей!" А на нём, батюшка мой, и лица не было!

Она тут же спохватилась, не сказала ли лишнего, и повторила, закрывая дверь:

– Ничего не знаю, мил человек!

Во дворе школы, где Светлана работала учителем русского языка и литературы, слышался мерный топот десятков ног и командный голос:

– Левой! Левой! Левой!

Ян подошел ближе. По двору ровными рядами, с красными галстуками на шее, маршировали дети.

– Левой! Левой! Левой!

Молодой человек в выцветшей гимнастерке некоторое время наблюдал за их маршем, а потом скомандовал:

– Запевай!

Ян невольно задержал шаг. Пионерская организация была создана всего год назад, но юные пионеры уже маршировали по всей России.

"Смена растёт!" – тепло подумал Ян: он сам был комсомольцем и приветствовал идею коммунизма, которая вот так начинает свой победный путь – с юных голов и сердец! Он поднялся по ступенькам на крыльцо, а вслед ему неслось: "Белая армия, черный барон снова готовят нам царский трон…"

Уроки уже начались, и из-за одной двери слышалось хоровое: "Мы не рабы! Рабы – не мы!" За другой дверью тоже хором зубрили таблицу умножения.

Директора школы он нашёл в маленьком кабинетике под лестницей. Судя по гимнастерке, и он был из военных. Идею полной ликвидации безграмотности большевики упорно проводили в жизнь, даже отзывая учителей из воинских частей.

Директор читал какую-то бумагу, шевеля губами и хмуря брови. Наконец он оторвался от чтения и посмотрел на Яна.

– Я вас слушаю.

Вроде слова, которые он произнес, были самые обычные и сказаны спокойным тоном, но Яну показалось, что отзвуки марширующих детских ног слышатся и здесь, в кабинете.

– Дело в том, что я – брат Светланы Крутько.

Когда-то давно смерть Олеси, которая была невестой Яна и подругой Светланы, породнила их. Общая цель – учеба в Москве, долгий путь, который они вдвоем прошли к этой цели, сблизили молодых, но без какого бы то ни было оттенка страсти или любовного влечения. Они, бывшие такими разными, казались теперь окружающим по-родственному похожими и не вызывали у них сомнения, что Ян со Светланой – брат и сестра. Директор вначале задержал взгляд на лице Яна, но тут же подчеркнуто безразлично спросил:

– И что вы от меня хотите?

– Узнать, где Светлана.

– Разве вы с нею не видитесь?

– Видимся, но я живу в общежитии, а она с мужем – в квартире…

– А почему вдруг вы пришли в школу?

– Потому что Светлана здесь работает!

– Но раньше я вас почему-то не видел. Появилась причина?

Глаза директора как два буравчика впились в лицо Яна. Весь их диалог выглядел более чем странным: ни на один вопрос юноши этот школьный администратор не ответил, а в свою очередь забросал вопросами Яна.

– Ни Светланы, ни её мужа не оказалось дома, и я, естественно, зашел в школу, – Ян ещё пытался направить разговор в нужное русло.

– А что это вы так разволновались, молодой человек?! Хотите, я скажу, в чём дело? Никакой вы Крутько не родственник! Скорее, сообщник! И в настоящий момент скрываетесь от правосудия!

Во время своей обличительной речи он так распалился, что даже приподнялся со стула, а забывшись, рухнул обратно и скривился от боли. "У него – геморрой! – мысленно поставил диагноз Ян. – Поделом, бог шельму метит! А детишек жалко…"

– Крутько арестована! – чуть ли не по слогам произнес директор, и опять его тонкие губы раздвинулись в злой усмешке, точно наружу изо рта просилось жало.

Ян смерил его презрительным взглядом и пошёл прочь. Он уже взялся за ручку двери, как услышал: директор поднял трубку телефона и попросил:

– Барышня, дайте ОГПУ!

Юноша повернулся и, глядя ему в глаза, потребовал:

– Немедленно положите трубку!

Директор странно хрюкнул и быстро положил трубку на рычаг.

– Вы меня не знаете, – Ян не спускал с него глаз.

– Не знаю…

– К вам никто не приходил.

– Не приходил…

Ян не задумывался о последствиях своего поступка, хотя и считал себя без пяти минут врачом. Да и нужна ли хирургу психология, в которую он заглядывал лишь для общего развития. Сейчас его единственным желанием было закрыть этот злой опасный рот. Он так и поступил: директор стал не опасен, а юноша со спокойной совестью покинул школу. Его редкостный дар требовал изучения и осторожного обращения, а попал в руки человека молодого, импульсивного, что должно было когда-нибудь привести к непредсказуемым последствиям…

Директор был психически нездоров, и для него Янеково воздействие оказалось необратимо роковым. Впрочем, причины этого никто и никогда не узнал.

А военрук, которого директор накануне вызывал к себе, зайдя в кабинет, увидел картину, долго стоявшую потом у него перед глазами: мстительный и жестокий человек, гордящийся тем, что перед ним одинаково трепещут и учителя, и ученики, сидел бесчувственным болваном и на все вопросы военрука тянул:

– Не знаю.

Вызванная карета "скорой помощи" увезла директора из школы навсегда.

Ян шел по улице, ничего не видя вокруг: кому нужны такие сиюминутные фокусы, когда настоящее, большое несчастье оказывается тебе не по плечу!

Вдруг кто-то дернул его за рукав.

– Здравствуйте, Ян. Вы меня не помните? Мы учились со Светланой на одном факультете, а теперь с вашей сестрой работаем в одной школе…

Перед ним действительно стояла Светина однокурсница…

"Зоя!" – вспомнил Ян. Ее студенты звали Зайкой за узкие миндалевидные – как они говорили, косые, – глаза.

– Вернее, работали… Я знаю. Свету арестовали. Это всё директор подстроил, Федор Борисович. Он в армии комиссаром был, вот его к нам и прислали. Говорят, командира полка, в котором Федор Борисович служил, судил Ревтрибунал. Он этого и не скрывает. "Я, – говорит, – самого командира под трибунал отдал!"

Наверное, думал Ян, ему просто не везёт: второй комиссар, встретившийся на его жизненном пути, оказался, мягко говоря, не лучшим представителем человеческого рода…

– Что же это я всё про Федора Борисовича рассказываю? – спохватилась Зоя. – Вы же о Светлане волнуетесь! – Она беспокойно оглянулась по сторонам. – Это он, больше некому, на Светлану донёс! Он под дверями подслушивает!

– Под какими дверями? – не сразу понял Ян.

– Под дверями классов. Что говорят учителя, как ведут урок… У него целая армия осведомителей. Из детей. Представляете, какая гадость?! Буквально через минуту ему становится всё известно, что бы в школе ни случилось! Дети наперегонки спешат к нему с сообщениями: каждый хочет, не пошевелив пальцем, получить пятерку по истории…

– А почему именно по истории?

– Федор Борисович преподает историю после того, как одного из учителей этого предмета арестовало ОГПУ за умышленное искажение исторической действительности… Вот видите, опять. Только о нём! Это наша боль… – она тронула Яна за рукав. – А насчет Светы не беспокойтесь, разберутся и её отпустят! Разве может быть иначе? Прошло время, когда царские жандармы бросали людей в тюрьму без суда и следствия! В республике рабочих и крестьян всё должно быть по закону! Светлана ещё так молода, она может ошибиться, должны же там понять!.. Не представляю, как ей в руки мог попасть этот сборник!

Ян уже ничего не понимал.

– Подождите, Зайка… Зоя, давайте с вами дойдем до сквера и посидим на скамейке. Вы мне не спеша вс- расскажете.

– Вообще-то у меня скоро урок, но если недолго, минут пять…

– Понимаете, Зоя, – проговорил Ян, когда они разместились на скамейке подальше от людских глаз, – я знаю только, что Светлана арестована. Почему и за что – расскажите вы.

Зоя понимающе взглянула на парня.

– Тогда, конечно, вам непонятно… Света читала детям стихотворение Гумилёва.

– И всё? – изумился Ян.

– Гумилёв – поэт, чьи книги были уничтожены, а он сам расстрелян за участие в контрреволюционном заговоре.

– Ну и что же?

– Как вы не понимаете! Гумилёв – запрещённый поэт. Читать его ученикам – это как бы не соглашаться с мнением правительства… Это рассматривается как распространение среди учеников вредного влияния буржуазной идеологии…

– А вы сами Гумилёва читали?

– Что вы? – её рука дрогнула в попытке перекреститься. – Я бы побоялась. Я в Москву-то из такой глухой деревни приехала! Месяц добиралась, думала, вовек не доеду! Как глянула на дома да на проспекты широкие, умных людей послушала… Эх, думаю, Зоя, какая тут учёба? В таком городе тебе и улицы подметать не доверят. А поглядите: институт закончила, в Москве работаю. У нас в деревне говорили: живи тихо – не увидишь лиха. Раз запрещено, значит, нельзя! Сверху легко плевать, попробуй, снизу плюнь…

Ян поднялся со скамейки, не дожидаясь, пока это сделает сама девушка.

– Извините, Зоя, что задержал так долго. Вы торопитесь, а пять минут давно прошли.

Она с сожалением взглянула на парня, но тут же поднялась и распрощалась.

– Поверьте, всё будет хорошо!

"Хорошо! – передразнивал её про себя Ян, шагая к общежитию. – Дура наивная! Тебя бы в ту камеру!"

Он и сам не понимал, отчего так распалился. Действительно наивная, да разве только она одна? Сколько раз он слышал от своих же товарищей-студентов, что невиновных не сажают, а если и расстреливают, так только врагов… Ну и какой же враг Светка?.. У этой Зайки только одно на уме. Посмотрела на него так, как и многие девушки до неё: мол, вместо того, чтобы оценить её красоту, он мудрствует и попусту тратит время.

Теперь пришла пора посоветоваться со Знахарем (или со студентом Петром Алексеевым). Петр был их ровесником, а казался умудрённым опытом седым старцем по манере ходить не спеша, говорить медленно и весомо, ничему не удивляться и, выслушав любую, самую невероятную историю, пробормотать:

– Знамо дело!

Кличку ему долго придумать не могли. Даже сам Поэт, который ввел эту традицию, ломал голову, пока на очередное алексеевское "знамо дело" он не разозлился:

– Ничего тебе не знамо! Тоже, знахарь нашёлся!

Кличка прижилась ещё и потому, что Знахарь был приверженцем народной медицины и в его большом деревянном чемодане имелся уголок с травами в полотняных мешочках: от простуды, от зубной боли, от изжоги…

– Зачем ты в хирурги пошел? – приставал к нему Скальпель. – Посмотри, у терапевтов какие девушки красивые!

– Трава-то не всяку болезнь берёт, порой и резать приходится. Зато что лучше травушки раны заживляет?

– Для этого у медицины лекарства есть!

– Лекарства больному человеку кровь засоряют, выздоравливает он куда медленнее…

– Господи, – стонал Скальпель, – да ты же дремучий мужик, а не передовой советский врач! И правда Знахарь!

– Я согласен, чтоб ты был передовым, а я уж в народных лекарях похожу!

Несмотря на внешнюю простоватость, Знахарь был вовсе не прост и, провоевав три года в Красной Армии, знал много такого, что другим студентам и не снилось!

Полгода назад Знахарь побывал на допросе в ОГПУ. Арестовали профессора, у которого тот учился, по обвинению в умышленно неправильном лечении какого-то военачальника. Знахарь после рассказывал Яну в лицах, как он изображал из себя тупого забитого студента, так и не понявшего, что от него хотят. Ян, нахохотавшись, посетовал, что Знахарь не в ту область направил свои способности – театр терял великого актера, – а Петр вдруг расплакался как маленький: ему было жалко любимого учителя, который пропадал по наговору ни за понюх табаку…

Больше Яну посоветоваться было не с кем. Знахарь сидел на лекции, благо в большой аудитории и с краю. Ян подкрался к нему на корточках, и они вдвоём, так же пригнувшись, в коридор и вылезли.

– Скажи спасибо, Корецкий свой учебник слово в слово пересказывает, а то так бы я тебе и вышел, – ворчал Знахарь. – Когда ты видел, чтобы я с лекции удирал? Это ты всё утро где-то шлялся…

– Светлану арестовали.

Знахарь замер на полуслове, в его глазах мелькнуло отчаяние.

– Опять!

Студенты шутили, что Знахарь тайно влюблён в сестру Яна, но тот не обращал внимания. Выходит, правда.

– Да-а, заведутся злыдни на три дни, а до веку не выживешь, – как показалось, невпопад сказал Знахарь. – Убила кого, ограбила?

– Запрещенные стихи детям читала.

– Раньше революционеры за запрещенную литературу сидели, теперь других за то же сажают?

– Выходит.

– И что ты решил?

– Хочу на Лубянку сходить. Может, удастся её вызволить?

– Как?

– Ещё сам не знаю.

– Дай бог нашему теляти волка поймати! А если и тебя возьмут?

– Меня-то за что?

– За то, что поддерживал с нею связь. Разделял её убеждения. Помогал распространять среди студентов чуждую нам литературу… Мало ли!

– Что же, у меня выхода нет?

– Нас всех приговорили к счастью.

– Как ты не понимаешь: если я не пойду, всю жизнь буду чувствовать себя подлецом!

– Я тебя понимаю, – Знахарь будто сник весь. – Мне самому всё время кажется, что я мог сделать что-то для Михаила Ивановича… Иди. Бог не выдаст, свинья не съест!

– Спасибо. Если что, книги мои, рубаху новую себе бери. Завещаю.

– Будет-то раньше смерти умирать!

Ян думал, что пройти в ОГПУ ему сразу не удастся, но едва юноша назвал свою фамилию, как его тут же пропустили. Дежурный подробно объяснил, где пятый кабинет, в котором его ждёт следователь Гапоненко. Ян легко нашёл дверь и постучал. Какой-то военный, стоявший спиной к нему, запирал сейф.

– Моя фамилия – Поплавский, – сказал он военному.

– Надо же, как мне сегодня везёт! А ведь я только что отдал приказ о твоем аресте!

Он повернулся, и Ян вздрогнул. Перед ним стоял Чёрный Паша.

Глава восемнадцатая

Наташа Романова стояла в прихожей и никак не могла застегнуть кнопку резинового ботика. Когда торопишься, всегда что-нибудь мешает! К тому же купленный накануне белый пуховый берет оказался большим, и стоило ей наклониться, как он тут же сползал на глаза. И это в тот день, когда они начинают репетицию нового аттракциона! В сердцах Наташа выдохнула: "Черт!" и опять склонилась над ботиком. Если и сейчас не застегнется, она просто снимет и зашвырнет его под вешалку! Пусть валяется там хоть до следующего сезона!

Над дверью звякнул вместо звонка колокол: Саша смастерил его из старого судового. Романова выпрямилась и, ещё не притронувшись к замку, поняла: за дверью – БЕДА! Вдруг стали непослушными пальцы, потянувшиеся к задвижке.

Перед нею в мокром черном плаще с потемневшим от горя лицом стоял Николай Крутько. Он смотрел на Наташу и как бы сквозь неё, и звуки из его искривленного рта вылетали как бы сами собой.

– Я не знал, к кому идти… У нас так много друзей, а кроме вас пойти не к кому, – бормотал он словно во сне.

– Зайдите в квартиру! – Наташа силком втащила его в прихожую.

– Я не могу… Это опасно… Я не должен был вас подвергать… Я прокажённый, которого надо гнать от двери.

Наташа сбросила капризные боты и повела Николая за собой.

– Подождите! – он снял галоши. – А то ещё и пол запачкаю!

В кухне она усадила Крутько за стол и налила горячего ещё чаю. Он покорно выпил и впервые посмотрел Наташе в глаза.

– Светлану арестовали.

– За что? – изумилась она.

– Гумилёва детям читала!

К своему стыду, Наталья не могла вспомнить, кто это.

– Поэт, – пояснил Крутько. – Его расстреляли два года назад. Кстати, мой тезка. Он писал удивительные стихи, но, как многие поэты, был не в ладу с действительностью. Объявил себя монархистом… в большевистском государстве! Не могу знать, действительно ли он участвовал в контрреволюционном заговоре или хотел выглядеть заговорщиком… Говорят, следователь, который вёл его дело, оказался настолько грамотным, что вошёл в доверие к этому наивному романтику и читал Гумилеву его собственные стихи… Поэт так растрогался, что подписал бы, наверное, свой собственный смертный приговор. Впрочем, и других подписанных бумаг для этого хватило…

Он обхватил голову руками.

– Если бы я знал! Если бы только мог предположить! Началось-то все с ерунды. Я рассказывал Ванюшке на память стихотворение. Может, слышали?

Мой добрый кот, мой кот учёный,

Печальный подавляет вздох

И лапкой белой и точёной,

Сердясь, вычёсывает блох.

Светлана услышала и говорит: "Какой прелестный стишок! А кто это написал? " Мне бы насторожиться, вспомнить, какая она дотошная. Считает, что учитель должен знать, как можно больше и не краснеть перед учениками. Я рассказал, что знал: за что расстреляли, почему его книги сожгли… А она вдруг ужасно разволновалась: "Разве можно жечь книги?" Выходит, не все книги Гумилёва сожгли. Где-то же она раздобыла его сборник!

– Какая смелая женщина, – задумчиво проговорила Наташа.

– Она глупая! – вдруг закричал Крутько и добавил совсем тихо: – А как же я? Она обо мне подумала?!

Наталья Романова была ошеломлена: эта молодая красивая женщина, как показалось ей, не очень развитая, осмелилась выступить против своего государства. Она, плоть от плоти народа! Разве большевики не народную власть установили? Её муж сетует, что она о нём не подумала. Да могла ли бедная учительница знать, что в стране, строящей социализм, человека могут арестовать… за стихи?

– Я пойду, – превратно истолковал её задумчивость Крутько, и Наталья спохватилась: у человека горе, а она в философию ударилась. – Следователь, конечно, и сам меня вызовет, но я не хочу ждать, сейчас же пойду к нему!

После ухода Крутько Наташа приготовилась сражаться с коварным ботиком, но он застегнулся на удивление легко. Вот только с мыслями было труднее – они в беспорядке вертелись, опережая одна другую: что она могла сделать, как помочь Светлане? Впрочем, завтра из командировки в Астрахань должен был вернуться Александр, может быть, он чего-нибудь придумает?

Александр Романов вычитал как-то в старом календаре, что Ольга по-древнескандинавски "святая", а Наталья по-латински "родная", и решил, что судьба ничего не делает зря. Время святых прошло. Имело ли это значение для Ольги Лиговской? Приняв другое имя, она как будто сама изменилась. Не только внутренне, но и внешне: прежде холодноватые серо-зеленые глаза её потеплели и потеряли стальной отблеск, угловатость скул сгладилась, а губы приобрели более четкий рисунок. Волосы в короткой стрижке стали казаться гуще и пышнее. Могло быть и другое объяснение: Наташа стала матерью, расцвела как женщина, но всё равно это совпало с её новым именем и потому выглядело как новое рождение. Рождение образа современной молодой женщины, жены советского моряка и большевика. Она уже ничем не напоминала растерянную, не приспособленную к жизни аристократку, которая по несчастливой случайности осталась в негостеприимной для её класса России.

Распрощавшись с Николаем Крутько, Наташа поспешила в цирк и не переставала удивляться себе: неужели она очерствела настолько, что была неспособна на сопереживание? Или она постепенно обросла такой толстой бронёй, что через неё не пробиваются чужие несчастья? Сейчас её ждала репетиция, и Наташа временно отодвинула эти мысли на задворки своего сознания: ведь она всё равно ничем не могла помочь Светлане.

Советский цирк создавал свою собственную школу, ещё многие цирковые программы представляли артистов зарубежных: итальянских, немецких, но уже всё больше молодых, свежих сил появлялось на манеже. Они приходили не только из циркового училища, но и со спортивных площадок, из клубов и обществ.

Прежде цирк был традиционно семейственным: многие поколения акробатов, клоунов, иллюзионистов рождались и умирали в цирке, передавая по наследству знания, приемы, секреты. Старые артисты настороженно встретили новичков, но энтузиазм молодых, их бескорыстный труд, уважение к профессионалам растопили лед отчуждения и недоверия.

К сожалению, для роста и обновления цирка требовались средства, которых у молодой республики было очень мало. Приходилось искать выход самим артистам: выступать на предприятиях, в воинских частях или, как Наталья Романова, вести платные уроки. Она учила желающих… фехтовать! А поскольку деньги от её преподавания шли на изготовление оборудования для нового аттракциона "Амазонки революции", директор цирка, скрепя сердце, дал разрешение на использование в свободное время небольшого зальчика при цирке. Тем более что рапиры и маски Романова купила сама, усмотрев их в небольшой лавчонке на Тверской. Из-за её покупок семейный бюджет Натальи и Александра дрогнул, пошатнулся, но всё-таки удержался на ногах.

Александр не препятствовал увлечениям Наташи, хотя предпочел бы видеть её сидящей дома. Он даже стеснялся говорить сослуживцам, что его жена в цирке стреляет из пистолета и фехтует. Эти занятия никак не соответствовали её образу женщины хрупкой и изящной. Он и сам не мог объяснить, как её воинственность уживалась с нежностью, от которой у него кружилась голова, и её полуобморочной боязнью, например, мышей? Когда в первый раз он услышал её крик и прибежал на кухню, где Наташа, поджав ноги, сидела прямо на столе, а у ножки шкафа резвился крохотный серый мышонок, он не поверил своим глазам. И эта трусиха участвовала в бою против кровожадной атаманши?! Поистине, ему в жены досталась женщина-загадка.

Они теперь виделись всё реже, но от этого их чувства обострились ещё больше. Чуть выдавалась свободная минутка, супруги бросались в объятия друг друга, точно не было у них пяти лет семейной жизни, и частенько ходили с красными от недосыпания, но сияющими глазами…

На манеже будущие участники аттракциона "Амазонки революции" рассматривали не очень умелый, но красочный рисунок, выполненный воздушными акробатами сестрами Холодовыми, которые пришли в цирк из недавно организованного самим Феликсом Дзержинским спортивного общества "Динамо". На одном из праздников сестры для своего выступления использовали аэроплан, чем покорили не только многотысячных зрителей стадиона и окрестностей, но и присутствовавшего на представлении директора цирка.

Сестрам Холодовым в аттракционе отводилась роль амазонок революции, что должно было подчеркиваться красными костюмами. Федор Красавин и Станислав Закревский – акробат, оставшийся без партнерши: та не вернулась из гастролей по Франции – изображали белую гвардию; им полагались белые трико с золотыми погонами. Наташе Романовой отводилась роль этакой богини войны в костюме, смахивающем на гусарский, но черном с золотом. Она должна была поочередно стрелять то в картонного голубя в одной руке Анечки Труцци, то в двуглавого орла в её другой руке в зависимости от того, чья сторона по сценарию предпринимала очередную атаку. Анечка – воплощение свободы единственная имела соответствующий голубого цвета костюм, перешедший к ней по наследству от матери.

Акробаты понимали, что труднее всех на первых порах придется Наташе. Ей не только нужно привыкнуть к высоте, но и научиться стрелять в цель из самых невероятных положений: например, уцепившись ногами за перекладину и повиснув вниз головой.

Артисты подробно обсуждали место и очередность каждого трюка по сценарию, разработанному сообща всеми его участниками. Как говорил Стас Закревский, проводили "привязку к местности".

– Наталья, о чем ты думаешь? – прикрикнул на Романову Стас. – Народ обсуждает дело своей жизни, а она где-то витает!

А витала она совсем низко над землей, не в состоянии отрешиться от мысли: почему именно к ним домой пришёл со своим горем Николай Крутько? Ведь они знакомы совсем недавно! Надеялся на поддержку? Но чем могла ему помочь Наташа? И тут её вдруг осенило: Александр! Он ведь работает в Реввоенсовете! Николай вспомнил об этом, а сказать ей постеснялся.

Почему Наташе ни разу в голову не приходило поинтересоваться у мужа, как он относится к тем, кого арестовывает ОГПУ? Считает Александр их врагами? Попытается кого-нибудь защитить – Светлану, например? Или скажет, что это дело властей?

А она сама почему не задумывалась? Пули свистели слишком далеко? А если и с нею случится что-нибудь подобное, сможет кто-нибудь её защитить? Или решат, как обычно, что у нас зря не арестовывают, и в глазах общества приговорят её без суда и следствия? Впрочем, без разговора с Сашей это лишь монолог. Глас вопиющего в пустыне. Она, пожалуй, подождёт с этими размышлениями до его возвращения из командировки. Решить-то решила, но заноза в душе всё равно торчала и саднила, не давая покоя…

Прав Стас, никак она не может настроиться на работу, так выбил её из колеи приход Крутько. Вот, даже к Эмме не заглянула. Бедная обезьяна, наверное, опять решила, что её бросили.

Эмма – двухлетняя самка шимпанзе. Гастролировавшие две недели назад немецкие дрессировщики – чета Бутман – оставили её в Москве. Эмма простудилась в нетопленом цирке, по выражению хозяев, "дишаль на ладан": кашляла, ничего не ела, а потом и вовсе слегла от "инфлюэнц". Бутманы договорились с директором цирка, заплатили ветеринару, чтобы он сделал укол "бедний Эмма", а они в следующий приезд зайдут на "могилка любимый обезьянка".

Московские циркачи считали Эмму злобным животным. Она кусала и царапала всякого, кто пытался к ней приблизиться. Собственно, до обреченного шимпанзе уже никому не было дела, но Наташа всё же, проходя каждый раз мимо её клетки, пыталась Эмму чем-нибудь покормить или просто ласково поговорить – всё тщетно. В ответ на все её попытки обезьяна только злобно скалила зубы и из последних сил все же пыталась укусить. В тот день, когда должен был прийти ветеринар, Эмму даже не покормили. Наташа решила в последний раз приблизиться к её клетке.

Бедное животное, свернувшись в клубок, дрожало мелкой дрожью, но при звуке шагов Наташи обезьяна с трудом приподняла голову, и в глазах её отразилось такое горе, что сердце молодой артистки дрогнуло. Не решаясь подойти к самому директору цирка, она кинулась к шпрехшталмейстеру, в просторечье шпреху, у которого была оригинальная фамилия Принц. Он работал в цирке много лет, был знаком с самыми знаменитыми артистами и всегда охотно приходил на помощь молодежи.

– Пожалуйста, Эдуард Филиппович, попросите директора, чтобы Эмму не усыпляли, а разрешили мне за нею немножко поухаживать. Может, её удастся спасти?

– Как ты будешь с нею общаться? – сочувственно посмотрел на Наталью шпрех. – Она же злая, как плохая жена! Никого к себе не подпускает.

– Вы только попросите, чтоб разрешил, а я постараюсь!

Вернулся Принц минут через пять улыбающийся и поманил Наташу.

– Разрешил. Дал две недели. Не будет улучшения – не обессудь!

Вообще-то Наталья Романова совершенно не представляла себе, как обращаются с обезьянами, но решила, что раз они так похожи на людей… Для начала она попросила служителей убрать клетку со сквозняка. Эмму, которая уже почти не двигалась, приподняли, положили под неё набитый соломой старый матрасик – его где-то разыскала Анечка Труцци – и укрыли старым шерстяным свитером Саши Романова. На другой день Наташа принесла под пальто бутылочку ещё горячего молока и решительно вошла в клетку к Эмме. У больной обезьяны хватило сил лишь на слабое шипение. Молодая женщина положила руку ей на голову и почувствовала, как Эмма напряглась будто в ожидании. Чего? Кнута? Вот оно что! Шимпанзе просто никогда не видела от человека ласки. Наташа поднесла к её морде бутылочку.

– Пей, глупенькая! Ты должна выздороветь!

Эмма шевельнула ушами: как, ей предлагают лакомство, которое она ещё не заработала?

– Пей!

Эмма опять шевельнула ушами, пытаясь в речи человека уловить нотки приказа или раздражения, и несмело открыла рот…

Улучшение наступило незаметно. Наташа увидела в один из дней, что Эмма уже не дрожит и в клетке лежит не скрючившись, а как бы угнездившись. Она ещё вздрагивала, когда Наташа гладила её, но укусить не пыталась. Однажды по настоянию Романовой Эмму осмотрел ветеринар, нашел некоторое улучшение и сделал укол, но вовсе не тот, который заказывали Бутманы…

Отдельной грим-уборной у Наташи не было: всем участникам аттракциона досталась одна большая комната, которую молодые артисты разделили ширмой на мужскую и женскую половины. Как-то, переодеваясь перед репетицией, Наташа пожаловалась подругам, что у Эммы никак не проходит кашель. На другой день с мужской половины послышалось условное "тук-тук", и в символическую дверь просунулась рука с каким-то пузырьком.

– Что это? – поинтересовалась Наташа.

– Настойка от кашля. Бабушка делает, – пояснил Станислав, – на травах. Мне помогает.

– А чем ты от обезьяны отличаешься? – неуклюже пошутил Федор Красавин. – Значит, и Эмме поможет!

За ширмой раздался шлепок.

– Я тебя научу уважать начальство!

Как более опытного акробата артисты единогласно выбрали руководителем аттракциона Станислава.

– Я забыл предупредить, – раздался немного погодя его голос, – бабушка травы на водке настаивает.

– Спасибо! – Наташа быстро оделась и побежала поить Эмму настойкой.

К её удивлению, Эмма, понюхав лекарство, не только охотно выпила его, но даже облизала ложку и подняла голову, ожидая добавки.

– Нельзя этого пить много, – сказала начинающая укротительница, закручивая пробку, – ещё опьянеешь.

Она представить не могла, что Бутманы "для куражу" иной раз поили Эмму водкой и покатывались со смеху, наблюдая за её кренделями. Правда, однажды они, видимо, передозировали алкоголь: обезьяна пришла в неистово-злобное состояние и кинулась на хозяина – герра Макса, разодрав в клочья выходную куртку и расцарапав до крови. Свои забавы Бутманы всё же не прекратили, но держались настороже и не иначе, как с бичом в руках…

То ли помогло снадобье бабушки Закревской, то ли забота и участие Наташи, а скорее, то и другое вместе, но в один прекрасный момент Эмма, выпив очередную ложку настойки, поднялась, отошла в глубь клетки и стала на передние лапы в стойку. Потом подпрыгнула и кувыркнулась в воздухе.

– Ах ты, моя умница! – растрогалась Наташа.

Обезьяна подошла к ней и ткнулась головой в руку: мол, погладь! И когда Наташа погладила её, шимпанзе не вздрогнула, как обычно, а с видимым удовольствием прижалась к своей спасительнице. Та была счастлива до слез.

– И что ты теперь с Эммой будешь делать? – услышала она голос подошедшего шпреха.

– Я об этом не думала, Эдуард Филиппович!

– А надо подумать. Эмма должна работать: она артистка, а в цирке дармоедов нет.

– Вы хотите, чтобы я стала дрессировщицей?!

– Ну а почему нет? Сумела же ты укротить эту злючку?

Молодая артистка остолбенело взглянула на Принца.

– Я и не собиралась специально её укрощать. Просто мне стало жалко обезьяну, как любой из нас пожалел бы больного ребёнка.

– Положим, не любой… – шпрех взял Наташу за руку. – Поверь, девочка, старому циркачу: ты рождена для дрессуры. Спокойна, терпелива, добра, настойчива – звери это ценят.

– Вы точно о людях…

– Увы, дорогая, я встречал людей, сравнение которых со зверями обидно для последних… Впрочем, это не к месту! – он оборвал себя, ещё раз вглядевшись в лицо Натальи, словно проверял себя: не пропустил ли он чего-нибудь?

– Много ли можно сделать с одной обезьяной? – задумчиво проговорила начинающая укротительница, в душе уже соглашаясь с доводами шпреха: почему бы не попробовать?

– Вот об этом я и хотел с тобой поговорить.

Романова поняла, что у него есть "кое-что в рукаве".

– Сегодня директор собирается в Наркоминдел… поговорить о закупке в Африке животных: львов, тигров, пантер. А что если попытаться расширить его заявку?

– На парочку обезьян?

– Зачем же парочку? Для начала попросим пять!

– Нет, Эдуард Филиппович! – Наташа даже отпрянула, представив себе такую перспективу.

– Не трусь, девочка, я познакомлю тебя с одним человеком… О, это великий человек! Он тоже начинал с нуля и такого добился!

– Кто же это? – заинтересовалась молодая артистка.

– Секрет! – шпрех приложил к губам палец, – возьмем своих супругов, коньячку и нагрянем к нему!

Глава девятнадцатая

Чёрный Паша подошел к неподвижно стоящему Яну и заглянул в лицо.

– Двойная удача! Беглец вернулся. Я-то прежде твоей фамилии не знал, так что и думать не думал… Мир тесен, мой мальчик! Земля круглая, если ты хорошо учился и знаешь об этом. Можно обойти её вокруг и вернуться на то же место. О чём ты хотел со мной поговорить: об арестованной Крутько или о сокровищах духоборов? Ты случайно не нашёл их?

– Неужели вы до сих пор думаете об этом? Я, честно говоря, давно забыл. Некогда заниматься игрушками!

Чёрный Паша усмехнулся.

– Хочешь меня разозлить? Грубишь старшему… Ты же пришёл сестру выручать, или я ошибаюсь? Придётся, видимо, вызвать охранника и отправить тебя в камеру… Не боишься?

Ян побледнел. Он действительно испугался, представив себе последствия его мальчишеского ёрничанья. Вообразил, что знание о прошлом огэпэушника даст ему какое-то преимущество! Да его и слушать никто не станет. Поклеп на майора ОГПУ!.. Почему-то в присутствии этого человека он даже не вспоминал о своих необычных способностях. Сила духа Чёрного Паши не шла ни в какое сравнение с теми, что встречались ему прежде, и если в свое время Ян не убоялся даже магистра чёрных колдунов Зигмунда Бека, то его нынешний противник был окружен такой мощной внутренней защитой, что юноша терялся. Спасало одно: кажется, сам он о своей мощи не подозревал. Вернее, он видел, как сила его взгляда лишает других самообладания, но тем и ограничивался.

– Образумился? – довольно кивнул следователь, отметив смятение Яна. – Не бойся, я не зверь какой-нибудь. Твоя вина пока не доказана, так что давай побеседуем, как старые знакомые… Можешь звать меня просто Дмитрий Ильич. Или товарищ майор. Сначала о деле: почему ты всем говорил, что Светлана Крутько – твоя сестра?

Юноша смутился.

– Да как-то само собой получилось. Вначале шутили. Мы же с ней вместе в Москву приехали, вместе учиться начали. А потом все привыкли, да и мы сами…

– Молодо-зелено, – с притворным сожалением вздохнул хозяин кабинета. – Пойми ты, если Крутько осудят, и тебя как брата не пощадят.

– А кто это будет решать? – поинтересовался Ян.

– Видимо, я, – пожал плечами Черный Паша и вдруг со всей отчетливостью понял, какую власть над людьми имеют его коллеги: граница между осознанным и неосознанным проступком так хрупка, что может трактоваться и как тягчайшее преступление, и как невинная ошибка молодости – там, где вместо буквы закона властвуют человеческие эмоции, для справедливости остается мало места! Вот она, первая ступень к абсолютной власти! Только круглый дурак не станет этим пользоваться! – Тебя, возможно, накажут не слишком сурово: сошлют куда-нибудь посевернее… Правда, диплома врача тебе не увидеть…

– Нет! – испуганно выкрикнул Ян.

– Это будет неприятно, – согласился его мучитель, – ну да советская власть разберётся, кто прав, кто виноват…

И дал понять, что и сам знает, как неубедительно это звучит.

– Светлана ни в чем не виновата!

Утверждение Яна выглядело по-мальчишески запальчивым.

Разве он мог знать наверняка? А если она действительно попала в лапы каких-нибудь заговорщиков? Иначе разве стали бы её, безвинную, арестовывать? Она такая доверчивая, её могли обмануть!

– Конечно, её могли обмануть, – точно в ответ на его мысли медленно проговорил Чёрный Паша, следя за выражением лица юноши: ему нужен был его страх за Светлану, готовность Яна пожертвовать всем ради неё. Насколько дорога Поплавскому арестованная учительница? Ибо Гапоненко пришла в голову мысль простая до гениальности: как следователю в условиях беззакония и вседозволенности в самом центре столицы создать целую армию безусловно преданных ему людей, для которых станет законом одно его слово.

– Товарищ майор! – заглянул в кабинет дежурный старшина. – К вам на прием муж Крутько просится.

– Скажи, пусть минуту подождет, – распорядился Гапоненко и повернулся к Яну: -Посиди пока в коридоре, подумай, как вести себя, чтобы твою названую сестру из-за тебя не расстреляли.

Ян вышел, столкнувшись в дверях с Николаем, который от волнения ничего вокруг не видел…

Вопреки утверждению Петерса, что дело окажется несложным, уже на второй день после ареста Крутько в её камере произошло ЧП.

Охранник, дежуривший в ночь, вдруг исчез из поля зрения караула. Была объявлена тревога, начались поиски. Оказалась приоткрытой дверь в камеру Крутько. Глазам вошедших представилась странная картина. Заключенная, полностью одетая, скрючилась на нарах в глубоком обмороке, а рядом, на полу, с расстегнутыми брюками лежал охранник: он был в сознании, но не мог выговорить ни слова, ни пошевелиться. Вызванный тюремный врач поставил диагноз: инсульт…

Что делал в камере молодой женщины охранник, можно было догадаться, но внезапная болезнь здорового тридцатилетнего мужчины Дмитрия насторожила. Впрочем, только его одного. Остальные сотрудники этого строгого учреждения привыкли к разным сюрпризам судьбы: в этих стенах не один здоровый человек в несколько дней становился дряхлой развалиной, а самые волевые на вид мужчины на допросах ломались и плакали как младенцы. То, что болезнь поразила одного из работников политуправления, говорило о том, какой это тяжкий труд – борьба с врагами народа.

– Садитесь, товарищ Крутько, – услышал муж Светланы голос майора и присел на краешек стула.

– Заметьте, я все ещё считаю вас товарищем, хотя ваша жена обвиняется в принадлежности к монархической организации.

– Господи! – ахнул он и побледнел при мысли о том, как было получено такое признание. – Ее пытали?

– Пока нет, – Гапоненко внимательно посмотрел в лицо военврача; он намеренно сказал "пока", чтобы выбить его из колеи – именно в таком взбудораженном состоянии люди проявляются наиболее полно.

– Пока, – растерянно повторил за ним Крутько, – но ведь она такая юная!

– А уже выступает против государства.

– Послушайте, товарищ Гапоненко, я не стану доказывать невиновность Светланы – вы мне всё равно не поверите, хотя более чистого и честного человека, чем моя жена, я не встречал… Но, может быть, моя жизнь государству нужнее?

– Странные вопросы задает советский офицер! Разве ваша жизнь не принадлежит целиком и полностью стране победившего пролетариата?

– Может, я не так выразился… Но дороже жизни у меня ведь ничего нет… Что ещё я мог бы вам предложить?

– Пожалуй, все остальное можно было бы квалифицировать как взятку… Значит, вы готовы принять любое наказание вместо вашей жены вплоть до расстрела?

– Готов!

"Да, теперь он действительно созрел, – удовлетворенно подумал Гапоненко. – Видимо, душу дьяволу продают в такие вот моменты… Слаб мужчина любящий. И одновременно силен. А смог бы я ради Катерины пожертвовать жизнью? Ради Катюши и Пашки? Смог бы?"

Он подал Крутько бумагу и ручку.

– Пишите: я – фамилия, имя, отчество – являюсь членом монархистской организации, – следователь помедлил, подбирая слова: – "За веру, царя и отечество". Пойдёт?

Он хотел пошутить, но увидел, что Крутько отложил ручку и застыл весь сплошной вопрос.

– Вы предлагаете мне это написать?

– Я не предлагаю, я требую, – сухо уточнил Гапоненко.

– Да после такого признания и меня арестуют, и Светлану отсюда не выпустят! – военврач с отчаянием взглянул на него. – Это ловушка? Вы хотите нас извести? Но за что? Может, когда-то я не смог вылечить вашего близкого родственника? Мы прежде где-нибудь встречались? Вы за что-то мне мстите?!

Следователь поморщился:

– Однако, Николай Иванович, не ожидал от вас такого примитивного мышления!

– А что я ещё могу подумать? Написать поклеп на самого себя и ждать за это награды? Что вы хотите?!

Тот, кого он так отчаянно вопрошал, обошёл стол с другой стороны и, присев на краешек, шепнул ему в самое ухо:

– Вашу душу.

– Что-о?!

– Если вас пугает такая формулировка, тогда – беспрекословное повиновение в случае необходимости, а такая бумага сможет его гарантировать. Как только понадобится, вас об этом известят и, не задавая вопросов, вы будете делать, что прикажут! Условная фраза будет, скажем, такая: "Вам нравится в одежде черный цвет?" Ответите: "Только в отдельных случаях!"

– Только, если Светлана…

– И никаких условий, слышите, никакой торговли! Слепая вера, и всё!

Крутько опять взялся за ручку.

– Как, вы сказали, писать дальше?

Хозяин кабинета смягчился.

– А вашу жену мы непременно освободим. К сожалению, это нельзя сделать немедленно – машина уже закрутилась. Чтобы её остановить, понадобиться денёк-другой. В ОГПУ не любят признавать ошибки… Видите, как я с вами откровенен? Это потому, что я знаю: написанное вами заявление свяжет нас крепче кровного родства!

– Предлагаете мне всю оставшуюся жизнь прожить с дамокловым мечом над головой? – он сгорбился и как-то съежился, как будто из него выпустили весь воздух.

– А у вас есть выбор? Впрочем, есть: лишить жизни и себя, и жену… Могу вас успокоить – этот самый меч уже висит над всей Россией, причем большинство граждан об этом даже не подозревает!

Какая-то мысль пришла в голову Крутько: он оживился, поднял голову и посмотрел в глаза следователя.

– Кто знает, может, я буду ждать слов вашего пароля с нетерпением?

– Такое настроение мне больше нравится!

Чёрный Паша мысленно поздравил себя: первый воин его гвардии вызывал уважение и надежду, что со временем он обретет верного соратника. Однако каких преданных гвардейцев он себе ни подберет, для нужд гвардии генералу требуются деньги. И немалые.

Гапоненко распрощался с военврачом и вызвал из коридора изнывающего от долгого ожидания Яна Поплавского.

– Продолжим нашу дружескую беседу, – бывший разбойник и контрабандист, поднявшийся до немыслимых для простого студента высот, указал ему на стул. – Дела-дела, некогда поговорить, расспросить… Например, почему ты, Ян Георгиевич, не побоялся прийти в наше скромное заведение? Насколько я знаю, большой популярностью у населения оно не пользуется. Вознамерился освободить свою названую сестру Светлану? Не поделишься своими планами каким образом? Не мог же ты вот так, без рассуждений, по первому движению души сунуть голову в петлю?!

– Не знаю, – Ян повесил нос, только сейчас осознав безнадежность своего прихода: желания отдать жизнь за Светлану у него не возникало. Что же тогда делать? Эта мысль так взволновала юношу, что он произнес её вслух.

– Вопрос вполне своевременный, – хмыкнул Гапоненко и посерьёзнел: Давай пока, друг мой, вернемся на пять лет назад к нашей первой встрече. Тогда Батя – мой друг и помощник – обнаружил в твоих вещах цветные алмазы. Помнишь?

Ян вздрогнул. Зрелище, открывшееся им с Марго на далекой лесной поляне, даже теперь, спустя столько лет, леденило кровь при одном воспоминании. Двенадцать трупов: взрослые, дети – таинственные убийцы не пощадили никого. Там, в тряпичной детской кукле, он и нашел эти самые алмазы…

– Кое-кто из моих высказывал предположение, что это сделали солнцепоклонники – они всегда наказывали смертью беглецов, – продолжал допытываться следователь, который вместо расспросов о Светлане вдруг вспомнил о каких-то сокровищах!

– Не знаю, солнцепоклонники или как там их зовут, но знак солнца на стенах и на их одежде я действительно видел.

– Ну вот, а ты говоришь, что не знаешь, где их искать!

– Я и правда не знаю, – устало проговорил Ян, настраиваясь на непонимание и бесплодные объяснения. – Видел их издалека, на расстоянии… Если я захочу, то у меня это получается. Как? Долго рассказывать!

– Я и не тороплюсь, – спокойный, доброжелательный майор на глазах юноши превратился в сурового и жестокого Чёрного Пашу, – так что давай не спеша, по порядку, рассказывай о себе и о том, что у тебя получается, если захочешь!

Слушал он молча, не прерывая Яна вопросами, только однажды уточнил:

– Много, говоришь, золота у них?

– Бездна! И камни, которые на свету блестят и переливаются. Такого богатства я даже в музее не видел!

Юноша закончил рассказ и некоторое время ждал, пока слушатель переварит его в голове.

– Н-да-а… Видеть видел, а где находятся – не знаешь?

– Не знаю.

– Может, помнишь подробности: особенности пейзажа, лес, степь…

– Вспомнил! Гора… Подземелье, где они молятся и сокровища прячут, под горой!

– Гора? Тоже мне, ориентир! Постой, а ты чувствуешь, когда отдаляешься от такого места или приближаешься к нему?

– Конечно, чувствую. Я уже пробовал: когда я иду в другую сторону, например, от грибного места, то мне его труднее видеть, понимаете? Для ясности образа больше напряжения нужно. И ещё. Я потом опять пробовал этих солнцепоклонников увидеть – не получилось. Как будто мешал кто-то. Как бы мысленный щит выставил, чтобы другой ничего увидеть не мог…

– Сам не знаю, почему я тебе верю, – задумчиво проговорил Черный Паша. – Со стороны посмотреть, такого и быть не может, а поди ж ты…

– Мы с вами все о солнцепоклонниках, Дмитрий Ильич, а что будет со Светланой?

– Ничего с нею не сделается, она же в камере. Сама виновата. Могла бы вести себя поосторожнее. Пусть посидит, подумает…

– Но это опасно! В вашей конторе с нею что угодно могут сделать! Была одна попытка, будет и другая. Такая-то красавица! У нас студенты, на неё глядя, дара речи лишались.

– Что же ты такую кралю упустил? Считаешь, братом быть лучше?

– У меня другие планы.

– Ну хорошо, другие так другие… А откуда ты всё же узнал?

– О чём?

– Не притворяйся. О том, что была попытка! Хочешь сказать, охранника… Как же ты пробрался в камеру? Отвечай!

– Я же вам объяснял: я могу видеть сквозь стены и большие расстояния.

– Видеть… Но кто-то же его… ударил?

– Как бы я смог? – соврал Ян; ему вовсе не хотелось признаваться в нападении на охранника.

– Мне надо подумать, – Гапоненко почти упал на стул. Какое страшное оружие можно получить, имея несколько таких Поплавских… – Ты никогда не встречал людей… с такими же способностями?

– Встречал.

Следователь опять вскочил со стула.

– Где? Когда?

– Пять лет назад. В цирковой кибитке, которую ваши ребята потом сожгли.

– И кто это был? Тот здоровый атлет? Аристократка? Синеглазая?

– Её звали Ольга. Как оказалось, мы с нею были дальними родственниками. Надо думать, сейчас она в каком-нибудь гареме?

– Получается, что до гарема её не довезли, а тот, кого я все эти годы считал погибшим, живёт и здравствует в Москве! Неужели Флинт – предатель? Думает уйти от возмездия?..

Чёрный Паша продолжал разговаривать сам с собой, так что Ян даже обеспокоился: здоров ли он?

– Дмитрий Ильич!

– Не мешай! – он сел за стол и стал быстро писать. – Поставь свою подпись вот здесь… Да не бойся, я написал, что ни в чем предосудительном Светлану Крутько ты не замечал. Думаю, её завтра выпустят, если, конечно, что-нибудь новенькое не откроется… Послушай, а её директора школы случайно не ты… того?

– Его убили?

– Нет, он сам вроде как с ума сошел. Ни с того ни с сего…

Он посмотрел на юношу.

– Раз не ты, так что и говорить на эту тему? Видишь, какие странные вещи случаются в этом деле! Правда, никто не связывает их между собой, но, по-моему, всё неспроста. Директор написал на Светлану донос, а теперь так кстати с катушек съехал! Получается, единственный свидетель был, да и тот, как выясняется, сумасшедший… Ты, конечно, ничем мне помочь не можешь? Ладно, не делай такое невинное лицо, всё равно не поверю… Так и быть: иди пока, учись! Стране нужны хорошие врачи, а ты, как я узнавал, учишься на "отлично".

Едва за Поплавским закрылась дверь, майор приказал дежурному привести к нему арестованную Крутько. До сих пор он знал её только по материалам дела, теперь нужно было познакомиться воочию.

– Товарищ майор, арестованная Крутько доставлена, – проговорил охранник, пропуская в кабинет женщину неописуемой красоты: Гапоненко от неожиданности даже привстал, его привел в чувство лишь вид топтавшегося у двери охранника.

– Спасибо, идите, – отпустил его следователь и предложил женщине, указывая на стул: – Садитесь!

Несомненно, двое суток ареста сказались на внешности Светланы Крутько не лучшим образом, но её яркую, какую-то дикую красоту стереть было невозможно. Темные круги под глазами от перенесенных страданий и бессонницы – после попытки охранника изнасиловать её она боялась закрыть глаза – ещё больше увеличивали их. Необычной миндалевидной формы, но не как у кореянок или башкирок, а широкие желто-зеленые глаза степной кошки. Волосы её, даже без расчески, почти не примялись, а пушистым медным облаком обрамляли её усталое осунувшееся лицо. Курносый нос придавал ему несвойственную обстановке задорность, а великоватый, с точки зрения знатока классической красоты, рот был по-девически припухлым и свежим. Давно Черный Паша не получал такого удовольствия от созерцания красивого женского лица! И в Наркомате иностранных дел, и здесь, в ОГПУ, женщины чаще всего старались походить на мужчин: были строгими, деловитыми, беспощадно уничтожали в себе даже намеки на женственность; многие курили папиросы, отчего выглядели лишь товарищами по работе, а никак не представительницами прекрасного пола.

Оказывается, он подсознательно тосковал по женственности. Прежде Дмитрий находил её в Катерине, жене и любимой женщине, но постоянная занятость сделала и её сухой, и неэмоциональной. Теперь, чтобы добраться до ещё тлеющего внутри огонька, ему приходилось сгребать сверху всё больше пепла…

"Интересно, – вдруг подумал он, – согласилась бы эта красавица стать моей любовницей в обмен на свободу?"

Представил её в своих объятиях и тут же устыдился: дожил! Покупать женскую признательность, точно низкий торговец. Или он сам как мужчина уже и неинтересен? Потому только спросил её, странно неподвижную и безучастную:

– Вам плохо?

Она подняла на него полный душевной муки взгляд:

– А разве в этих стенах кому-нибудь бывает хорошо?

Он порадовался за неё: не сломалась, держится, но уже устала. Дорогая хрупкая игрушка попала в равнодушные жестокие руки!

Между тем Светлана, почувствовав его интерес, решила, что её опять ждёт унижение. Страх было взялся за неё, но она до крови закусила губу, чтобы прийти в себя и приготовиться дать отпор.

– Я читал протокол вашего первого допроса, – спокойным будничным голосом сказал следователь без всякого намека на флирт. – Вы сказали, что прочли ученикам всего одно стихотворение, которое нашли в каком-то старом журнале, и не знали, что этот поэт запрещён.

– Да, я так говорила, – кивнула Светлана, удивлённо глядя на него: она представляла себе всех огэпэушников такими, как допрашивающий её прежде капитан – наглый и самоуверенный; он делал ей всяческие грязные намеки, уверенный в своей полной безнаказанности. Неужели этот следователь не будет вести себя так же? Собственно, про старый журнал она придумала уже на допросе и про то, что не знала, кто такой Гумилёв… Она повнимательнее взглянула на сидящего по другую сторону стола мужчину. Говорят, у неё кошачьи глаза, но и у этого майора глаза такие же дикие, желто-карие, блестящие, той же породы, что и у неё… Он смотрит и ничего не говорит, но Светлана уже отразилась в его зрачках – почему это вдруг её обрадовало? Впервые за всю жизнь её взволновал взгляд не мужа, а постороннего мужчины!

– Как мне вас называть? – запинаясь, спросила она.

Её волнение передалось и ему. Он хотел сказать сурово: "Гражданин следователь", а сказал мягко:

– Дмитрий Ильич.

– Дмитрий Ильич, – молодая женщина помедлила, прежде чем задать ему вопрос, – вы тоже считаете меня виноватой?

Следователь пожал плечами.

– Разберёмся, – он твердо решил держаться.

– Вот что… напишите-ка на бумаге это самое стихотворение.

– Полностью? – изумилась она.

– Полностью.

Он уже знал, что ему делать. Скрепя сердце отправил Светлану в камеру – до ночи ей вряд ли что-нибудь угрожает! – и поспешил в кабинет самого Петерса, оправдываясь своей неопытностью: потревожил такого человека! Подробно доложил ему обстоятельства дела. Так, как он его видел. Директор школы подслушивал под дверью класса… То, что он сошёл с ума, Гапоненко придержал на крайний случай.

– Под дверью? – брезгливо переспросил Потере.

– Видимо, учительница ему нравилась, а взаимности он от неё не дождался, вот и решил отомстить. Услышал фамилию – Гумилёв. Знал, что она из запрещенного списка, и настрочил донос… А Крутько рассказывала детям о пиратах и в качестве иллюстрации прочла стихотворение, увиденное ею накануне в каком-то старом журнале.

– Что за стихотворение? – спросил Потере.

Майор молча подал ему листок. Тот быстро пробежал его глазами.

– И только-то? Это я и сам знаю наизусть.

Он выразительно продекламировал:

…И взойдя на трепещущий мостик,

Вспоминает покинутый порт,

Отряхая ударами трости

Клочья пены с высоких ботфорт.

Или, бунт на борту обнаружив,

Из-за пояса рвет пистолет

Так, что сыпется золото с кружев,

С розоватых брабантских манжет…

– Теперь я понимаю: молодая идеалистка, романтик, что ей какой-то там запрещённый список… Освободите немедленно, я сам распоряжусь! Кстати, Совнарком на последнем заседании рекомендовал нам бережнее относиться к интеллигенции, разъяснять непонимающим нашу точку зрения, беречь таланты… – он довольно усмехнулся. – В таких случаях на помощь должна приходить интуиция. К примеру, года два назад одна молодая поэтесса Ирина Одоевцева написала "Балладу о толченом стекле". Наша революционерка и блистательная журналистка Лариса Рейснер выпустила об этой балладе фельетон – мол, "изящнейшая поэтесса" возвела клевету на красноармейца, обвиняя его в подмешивании стекла к соли, а попутно и в мешочничестве. Кое-кто из наших товарищей предлагал Одоевцеву арестовать, чтобы прекратить её вредную деятельность, но я распорядился не трогать и теперь с гордостью могу сказать, что спас для мира хорошего поэта!

Гапоненко шёл домой пешком. День выдался напряжённый, даже в теле ощущалась усталость, как если бы он работал физически… Осенний воздух московских улиц струей вливался в его будто свернувшиеся от душной накуренной атмосферы управления легкие – даже ощутил слабое покалывание в груди.

Решение об освобождении Светланы ему захотелось сообщить ей лично. Что он и сделал, опять с трепетом почувствовав, как забилось сердце…

Обычно он не допускал себе поблажек в области чувств. Всякому движению души он давал определение, отчего флёр таинственного и туман романтики рассеивались на ярком свету реальности. Но сейчас… "На старости лет!" – усмехнулся он.

Первый раз это случилось с ним пять лет назад. В его жизнь вошла Катя. Чувство к ней на первых порах напоминало безумие – тут уж не до определений, когда сердце не слушает доводов рассудка. Он видел в её глазах отчуждение, страх, протест, и ему хотелось сломать её защиту, заставить нырнуть с головой в кипящий котел эмоций, в котором барахтался он сам. Случались моменты, когда он был готов схватить её за горло и душить до тех пор, пока она не запросит пощады. Конечно, это были моменты неуверенности и отчаяния, но в конце концов он заставил её кричать, стонать и извиваться поневоле в его руках, позабыв обо всём на свете, даже о бывшем любовнике. Заставил понять, что она бессильна перед такой стихией, как страсть. Но, видимо, не вечно то, чего добиваешься силой. Даже силой страсти.

Зарождавшееся чувство к Светлане никак не напоминало пламя, буйство, ярость. Это было теплое мягкое горение костра в степи, дуновение весеннего ветра или нежность к спящему ребенку. Оно было легким и невесомым, как мечта.

Дмитрий снова и снова повторял в памяти картину: он сообщает ей, что она свободна, а она, не отрываясь, смотрит на него, шевеля губами, будто повторяет про себя его слова. Он не выдержал и проводил её до ворот господи, это уже ни на что не было похоже! Светлана вложила ему в руку свою маленькую ладонь, и она, прохладная, точно огнем опалила его.

– Спасибо, – прошептала Светлана и застучала каблучками по тротуару.

Чтобы не смотреть ей вслед, он резко повернулся и пошёл к себе, но в ушах её каблучки всё равно цокали, пока она не завернула за угол.

"Дмитрий, ты сошёл с ума!  мысленно одёрнул он себя. – Ты женат, у неё муж, у тебя уже сыну пять лет, а ты все на молоденьких засматриваешься? Ей двадцать два, а тебе – тридцать восемь…"

Он зашел в коммерческий магазин и купил банку греческих маслин – Катя их любила, а Пашке – большого шоколадного зайца: то-то радости будет! И пошёл домой, как всякий приличный семьянин, но теперь глубоко, на самом дне его души, лежал маленький золотой ключик от дверцы к мечте…

Глава двадцатая

Ян Поплавский вышел на улицу и некоторое время жадно вдыхал свежий осенний воздух. Уже пахло зимой, и его легкое пальтишко, купленное на отложенные в результате жесткой экономии деньги, продувалось всеми ветрами, но юноша, разгоряченный впечатлениями, не замечал холода.

Он был одновременно и зол, и растерян, и расстроен: он больше не принадлежал самому себе! Земля вправду была круглой. Он вернулся на то же место, только на этот раз бежать было некуда.

Все пять прошедших голодных, но веселых студенческих лет Ян старался быть осторожным и избегать каких бы то ни было приключений или необдуманных поступков. Ему вовсе не нравилось, как он начал когда-то знакомство с миром, что лежал вне привычного с детства хутора. Средневековые замки, скрывающиеся под маской слуг графы, коварные паны, красивые девушки со странными характерами, контрабандисты, мечтающие о сокровищах каких-то сектантов, – всё это было не для него! Он и в комсомол вступил в надежде, что эта молодежная атеистическая организация отведёт от него подобную напасть.

Юноша хотел быть обычным врачом, лечить простых людей, но судьба словно смеялась над ним: благодаря то ли его учителю профессору Подорожанскому, то ли зловредной фортуне в последнее время его всё чаще приглашали в Кремль к высокопоставленным большевикам или их домочадцам.

Ян и не подозревал, что хитроумный профессор, в трудных случаях побаиваясь за свою жизнь, рекомендовал им услуги талантливого студента. Не то что он подставлял его голову под топор сознательно, он наивно надеялся, что с ученика и спрос малый…

Поначалу Ян робел перед именами и повелительными замашками высоких пациентов, но потом научился успокаивать самых заносчивых одним взглядом, о чём, впрочем, они потом не помнили. Ян лечил их от бессонницы, избавлял от ночных кошмаров и тяжести в желудке. Это было делом терапевта, а не хирурга, но то, что перепадало ему за труды, помогало выжить и прилично питаться всей их восьмерке.

Эти его подработки потихоньку формировали у Яна убеждение, что большинство человеческих болезней имеют нервное, как он говорил, происхождение.

Способности Яна к гипнозу профессор Подорожанский называл магнетизмом и сетовал порой, что рядом с Яном чувствует себя мясником. В эти способности он поверил сразу, после того как Поплавский присутствовал как-то на его операции и на глазах профессора усыпил больного, для которого доза анестезии оказалась недостаточной.

И вот, будто чёрт из табакерки, в его жизни возник Чёрный Паша…

В состоянии безнадежности и покорности судьбе Ян дошагал до общежития медицинского института. Он уже взялся за ручку входной двери, как его окликнул дрожащий женский голос. Он обернулся и увидел выходящую из-за высокого, давно не стриженного самшитового куста знакомую хрупкую фигуру.

– Зоя?

Девушка несмело приблизилась. От долгого ожидания её насквозь пробрало холодом и слова из её замерзшего рта вылетали толчками.

– Из-звините, Ян, ноя нем… могла неп… прийти…

– Господи, да вы же вконец замерзли! Почему вы не стали ждать в вестибюле?

– Н… не… удобно… эт… то же… муж… жское…

– Какие мелочи! Никто бы вас не осудил. К нам в гости часто приходят девушки, – успокаивал он, пропуская девушку в открытую дверь.

– Час… сто? – подняла к нему Зоя бледное лицо с замерзшими синими губами.

– Может, не очень часто, но случается.

Некоторые студенты уже вернулись с занятий, и в их комнате у стола за чаем сидели Поэт и Знахарь.

– Я не свожу сияющего взора, узрев ваш лик, прекрасная синьора! – не мог не отреагировать Поэт. Любовь к поэзии занимала у него много свободного времени, но любовь к медицине перевешивала и, как Знахарь и Ян, то бишь Монах, он был одним из лучших студентов на курсе. Кроме того, Поэт из них был самым галантным кавалером. Он тут же подскочил к Зое, чтобы помочь ей раздеться. А вот Знахарь был самым наблюдательным.

– Где же ты, Поплавский, держал эту девушку, что заморозил её почти до бесчувствия?

Он тут же усадил Зою на стул и вручил кружку с чаем.

– Как чуял, что замороженные появятся, травку заварил, – приговаривал Знахарь, набрасывая на плечи девушки овчинный тулуп.

Ян, посмеиваясь про себя их суете, меж тем разделся и причесывался у зеркала.

– Тебе записка на подушке, – сообщил Поэт. Рукой Скальпеля на листке бумаги было написано: "Тебя разыскивает профессор Подорожанский". И время – 15 часов. Час назад. Алексей Алексеевич зря искать его не станет.

– Зоя, вы не торопитесь? – с долей сожаления спросил Ян, сворачивая в шарик записку.

– Часа два у меня в запасе есть.

– Вот и хорошо. Меня профессор срочно вызывает, а вы пока с ребятами посидите, отогрейтесь, они вас не обидят.

– Уходите? Какая жалость! Добро, хоть девушка осталась! – патетически воскликнул Поэт, смотавшийся за очередною порцией кипятка.

Ян нарочито поморщился:

– Слабовато! Впрочем, если вы так расстроены, я могу остаться, – он сделал вид, что расстегивает пуговицу пальто.

– Иди-иди, раз долг тебя зовёт! А наш удел – оплакать твой уход.

Ян обернулся на пороге и поймал обращенный на Зою взгляд Знахаря. Ну вот, ещё один влюбился. Поэт не в счёт, он – балаболка, до высоких чувств пока не дорос… Кстати, а что хотела сказать ему Зоя?

Профессора Ян застал на пороге его квартиры: тот собирался уходить куда-то с неизменным кожаным чемоданчиком.

– Что же ты, дружок, на полдня исчезаешь, – укоризненно заметил Подорожанский. – Никто не знает, где ты, что с тобой.

Скажи Ян учителю, где он был, тот наверняка шарахнулся бы от него, как от чумного. Профессор панически боялся советской "машины подавления". Пять лет назад в связи с убийством Урицкого попали под революционный топор все его родственники, знакомые, все, кто имел несчастье работать с Моисеем Соломоновичем, знать его или просто знать тех, кто знал его. К счастью, Алексей Алексеевич был слишком крупным авторитетом в хирургии, а большевики болели, как и самые простые смертные…

Его ученик Поплавский был единственным, перед кем Подорожанский ещё рисковал оставаться самим собой. Когда Алексей Алексеевич узнал, что у Яна, как и у него самого, отец – поляк, он посмеялся, что, скорее всего, их влекут друг к другу общие корни. Окружающие видели в профессоре добродушного чудака, совершенно не разбиравшегося в политике и далекого от реальной жизни. Между тем именно он посоветовал ему вступить в комсомол, мотивируя свой совет обывательским:

– Все вступают!

И добавлял, словно по-латыни его мысль звучала понятнее:

– Тэмпора мутантур эт нос мутамур ин иллис. Времена меняются, и мы меняемся в них.

– Что же вы сами не вступаете в партию? – спрашивал его Ян, хотя и предполагал услышать в ответ:

– Стар я, друг мой, а в моем возрасте, как говорится, "фастина лэнтэ"! Торопись медленно!

Насчет старости профессор преувеличивал: он выглядел значительно моложе своих пятидесяти, но привычка жаловаться на жизнь, жалеть себя постепенно становилась его второй натурой, свойственной многим старым холостякам.

– Смотри на меня, Янек, и делай выводы, – приговаривал он в такие минуты, – мужчина должен жениться на женщине, а не на науке, и производить на свет не диссертации, а крепких, здоровых детей – ей-богу, больше пользы!

В одной квартире с профессором жила его кормилица – шустрая своенравная старушка семидесяти с лишним лет. Она считала и берегла профессорскую копейку и потому недолюбливала вечно голодных студентов, которые подъедали у хлебосольного Подорожанского "все до последней крошки"! За глаза Поэт звал кормилицу Виринею Егоровну Ведьмея Помидоровна. И за столом поначалу всегда ел так мало, что Егоровна даже пугалась и начинала его усиленно потчевать.

– Кушай, Светик, аль невкусно? Сей Сеич баял, каша удалась, а ты нос воротишь!

Когда же в конце концов Поэт не выдерживал соблазна и налегал на еду, старушка расцветала от удовольствия и приговаривала, что Светозар "чистый антилигент"!..

Алексей Алексеевич протянул Яну чемоданчик и, повязывая кашне, делился "семейными" проблемами.

– Егоровна-то моя вознамерилась грамоте учиться. Газеты хочет сама читать, а то меня "не допросишься". При доме нашем ликбез открыли, так она туда ходить стесняется, а просит, чтобы я для неё учительницу нанял. Мол, она для этого дела даже отложила кое-чего. У тебя случайно нет знакомой учительницы, чтобы с нею позанималась? Я заплачу!

– Есть! – Ян кстати вспомнил о Зое и решил, что девушка отказываться не станет.

– Ты ей объясни, что Егоровна только с виду зловредная, а так она добрая. Ежели к ней с лаской – в доску расшибётся, чтобы угодить!

– Объясню, – кивнул Ян; мысли его от Зои перебежали к Светлане: освободят её или старый знакомый обманул? На этот раз импульсы, которые посылал его встревоженный мозг, легко проникли сквозь расстояние – Светлана оказалась неожиданно близко, в своем доме, и как раз в эту минуту радостно тискала брата Ванюшку. Небось муж не знает, какая радость его ждёт! Ян улыбнулся.

– Да ты и не слушаешь меня вовсе, – вернул его к действительности голос Подорожанского.

– Почему не слушаю? Слушаю и слышу, какие вы хорошие слова про кормилицу говорите… Вот только не сказали до сих пор, куда мы идем?

– В Кремль идем мы, Янек, в Кремль!

– Вы же знаете, как я не люблю там бывать! Давят на меня эти стены!

– А кто любит? И на меня они давят. Каждый раз хожу туда, как в последний, понимаешь? Такое чувство, что домой уже не вернусь…

Ян пустился чуть ли не бегом и оказался на тротуаре прямо перед профессором.

– Алексей Алексеевич, посмотрите на меня! В глаза! Вы никого не боитесь, вы сильнее всех, вы – свободный человек! Никто не властен над вашей жизнью…

Профессор облегчённо вздохнул, точно охватывающий его голову железный обруч вдруг разлетелся на куски. Он весело взглянул на Яна.

– Выучил тебя на свою голову! Станешь теперь моими методами пользоваться, пятерки получать ни за что…

– Алексей Алексеевич!

– Ладно, спасибо. Чувство страха действительно исчезло. Вот бы научиться твой импульс многократно увеличивать и людей сразу сотнями, тысячами от страха излечивать!

– Профессор, мы начали строить новое общество, где каждый будет свободен, чувство страха просто исчезнет за ненадобностью, а для зла не станет места.

– Блажен, кто верует, тепло ему на свете!

– Вы не верите в коммунистическое общество?

– Коммунизм – светлая мечта человечества, идеальное общество… Скажи, есть идеальные люди?

– Думаю, нет!

– Правильно. Тех, кто приближается к идеалу, возводят в ранг святых. А разве святой станет убивать себе подобных только за идейные убеждения? Люди вовсе не делятся на коммунистов, эсеров и прочая… Люди состоят лишь из мужчин и женщин – так распорядилась природа!.. А вообще, не дело учителя сеять семена недоверия в юные неокрепшие души!

– Нет уж, договаривайте! – потребовал Ян. – Сказали "а", говорите и "б"!

– Чего тут договаривать? – вздохнул тот. – Не слушай меня, я ведь что твой поп-расстрига: от бога отошёл, а к атеистам не прибился…

– Да вы не волнуйтесь, профессор, я ведь на веру не каждое слово принимаю. Если всех подряд слушать – голова треснет! Один говорит одно, другой – другое…

– Вот спасибо, милок, успокоил! – рассмеялся профессор. – Мол, мели, Емеля, твоя неделя, а я послушаю да подумаю…

– Сами же говорили… про неокрепшие души… – смутился Ян. – Я и сам могу объяснить, почему народ за большевиками потянулся. Они выдвинули новую идею – строительство самого совершенного в мире общества.

– Эх, Янек, во всем могу с тобой согласиться, но в том, что идея большевиков нова… ей никак не меньше четырехсот лет, а если взять дату рождения христианства – все девятнадцать веков набежит!

– При чем здесь религия? – даже остановился Ян. – Разве вы не знаете, что большевики, а значит, и комсомольцы – атеисты! Религия – опиум для народа! Карл Маркс писал, что по мере развития социализма религия будет исчезать…

– Да-а, говоришь, что душа у тебя крепкая, а ринулся в бой, даже не дослушав как следует! Разве я агитирую тебя за религию? Я только говорю, что коммунистическая партия в качестве основ своей идеологии опирается на догматы христианства…

– Не может быть! – воскликнул поражённый студент.

– Извини, не знал, что это тебя так потрясёт, – профессор даже расстроился. – Веришь ли, постоянно попадаю впросак. Кажется, что говорю общеизвестные вещи, а получается, открываю для других Америку… – Подорожанский развёл руками. – Коли хочешь, могу дать почитать тебе Библию. Ну-ну, не хмурься! Разве не большевики призывают: если хочешь победить врага, изучи его слабости и недостатки…

– Хотите сказать, что и это какое-то древнее изречение?

– Не обращай внимания! Давно известно: новое – это хорошо забытое старое…

Ян решил сменить тему. Казалось, ещё немного, и они разругаются, а в его глазах никакой спор не стоил того, чтобы ради него жертвовать дружбой с учителем!

– Алексей Алексеевич, раз вы взяли меня с собой, значит, случай не только для хирурга?

– Вот именно, для хирурга там всё – яснее ясного. Но к этой девушке за три месяца меня приглашают второй раз. В первый я лечил сотрясение мозга. Упала, ударилась затылком. Сейчас опять упала – сломала ключицу.

– Может, просто совпадение?

– А может, родители просто не знают, почему она падает?

– Подозреваете эпилепсию?

– Девушка раздражительна, несобранна, взгляд отсутствующий, аппетит плохой; словом, полный набор… Согласен, современная медицина эпилепсию не лечит, но я уже привык к чудесам, которые ты проделываешь.

– Смог бы я делать эти чудеса, если бы вы не объясняли каждый мой шаг с научной точки зрения мне же самому… Но вы же понимаете, ничего нельзя обещать наверняка.

– Хуже ей уже не будет, но, если удастся, в твоем активе прибавится ещё один здоровый человек. А вдруг в мозгу у неё опухоль? Тогда можно будет с чистой совестью браться за нож.

Лишь они подошли к воротам, как из будки выглянул вооруженный охранник.

– Профессор Подорожанский с ассистентом? – спросил он, заглядывая в какую-то бумажку. – Документик какой-нибудь имеется?

Профессор протянул заранее приготовленный паспорт.

– Вас сопроводить? – козырнул тот.

– Спасибо, мы знаем дорогу.

На пороге огромной квартиры с высокими потолками их встретила пожилая рыхлая женщина без следов косметики на лице, отчего оно выглядело ещё более тусклым и невыразительным.

– Как чувствует себя больная, а, Саломея Гавриловна? – бодро осведомился профессор, снимая галоши.

Ян нерешительно топтался у порога в ботинках – на левом носке у него была дыра, которую он не успел зашить.

– Если хотите, молодой человек, можете надеть вот эти шлепанцы, кивнула хозяйка; как бы она ни выглядела, чувство собственной значимости, отразившееся в этом кивке, было явно гипертрофированным.

Юноша снял правый ботинок, сунул в тапочек правую ногу и, только бдительное око женщины оторвалось от его ног, быстро надел и левый.

– Доктор Левин прописал Надюше днем бром, а на ночь – люминал, рассказывала между тем Саломея Гавриловна. – Теперь она всё время дремлет. Хорошо ли это?

– Посмотрим, Саломея Гаврииловна, посмотрим. Хотя, согласитесь, домашнему врачу виднее… Надя в спальне?

– В спальне, – вздохнула её мать.

Ян вслед за профессором вошёл в комнату. На кровати в подушках полусидя-полулежа покоилось юное хрупкое создание – то ли человек, то ли эльф. На бледном худеньком личике застыли отрешённые карие глаза; крошечный носик и тонкие бескровные губы дополняли ощущение того, что жизнь в этой девушке не бьет ключом, как в других её сверстниках, а чуть теплится. Она являла собой такую иллюстрацию беспомощности и покорности судьбе, что у Яна защемило сердце.

Подорожанский подошел к кровати и откинул одеяло.

– Повязка наложена вполне грамотно, – определил он. – Молодец этот ваш доктор Левин!.. Ну а теперь, голубушка, нам бы хотелось остаться с больной наедине!

– Но, профессор…

– В чём дело? Вы мне не доверяете?

– Доверяю.

– Вот и ладненько. Распорядитесь пока насчет чаю, на улице вконец похолодало!

Женщина вышла, неслышно прикрыв за собой дверь.

– Давай! – кивнул Яну Подорожанский. – Перевязка подождёт!

Юноша приблизился к лежащей, её взгляд не отразил никакого интереса. Девушка как будто смотрела сквозь него, куда-то за пределы комнаты и вообще разумного мира. Ян простёр руки над её головой. Импульсы привычно сбежали с рук и проникли под черепную коробку. Он стал рассказывать профессору, что "видели" его руки.

– Опухоли нет, но есть рубец, ещё свежий, недавно образовался. Может, кто-то ударил её по голове или на голову что-то тяжелое упало…

– Попробуй разгладить этот рубец. Сосредоточься!

Ян закрыл глаза и мысленно, пальцами стал разглаживать уплотнение. Тонкие нервы в мозгу шевелились будто живые. Они уже приросли к шраму и теперь пульсировали, разыскивая свои прерванные концы. На лбу целителя выступил пот. Профессор, будучи наготове, промокнул ему лоб марлевой салфеткой.

– Кажется, всё, – выдохнул Ян. – Нет у неё больше никакого рубца.

Он покачнулся, и профессор поспешно подвинул ему стул.

– Посиди.

– Надо вам помочь.

– Не надо. Отдохни. Я сделаю укол болеутоляющего и сам перебинтую ключицу… Как жаль, что эта девочка так и не узнает, кто подарил ей полноценную жизнь!

Саломея Гаврииловна робко поскреблась у двери.

– Заканчиваю, голубушка, заканчиваю, – проговорил, как пропел, Подорожанский: радость буквально распирала его.

– Что-то она глаза не открывает, – обеспокоился Ян.

Профессор привычно приподнял девушке веко.

– Не переживай, хлопчик-горобчик, девочка заснула. И проснётся почти здоровой: ключица, конечно, ещё поболит!

Они вышли в гостиную.

– Доктору Левину передайте, – проговорил профессор, – что я запретил давать и бром, и люминал. Надя теперь и без таблеток будет хорошо спать. Если он в чём-то сомневается, пусть на кафедре меня найдёт, я ему все объясню… Да, и ещё: проснется Надя, попросит есть, давайте ей всё без ограничений. Не бойтесь, если покажется, что ест много – значит, организм требует!

– Думаете, Надюша выздоровеет? – спросила их хозяйка квартиры, в тревоге за дочь растеряв всё свое превосходство.

– Непременно! Будет опять подвижной, веселой, привычной Наденькой.

– А что же с нею такое было?

Алексей Алексеевич добродушно похлопал её по руке.

– Пусть это останется моей врачебной тайной.

Ян обувался в прихожей и не думал больше о дырявом носке. Подарить человеку жизнь – это вам не носок заштопать!

– Зайдём ко мне, – предложил профессор, – Егоровна какую-то необыкновенную кашу сварганила. А заодно и пакет разделим!

Пакет, врученный им благодарной Саломеей, был каких-то невероятно больших размеров.

– Я бы с удовольствием, – вздохнул Ян, – только меня в общежитии девушка ждёт.

– Девушка – это хорошо, – мечтательно произнес Подорожанский. – Где мои двадцать два? Я бы не вздыхал, как некоторые глупые юноши… Бери-ка ты весь пакет, покормишь свою девушку!

– Вообще-то она не моя. Это – подруга Светки.

– Сегодня подруга Светы, завтра – твоя.

– Мне, Алексей Алексеевич, нынче не до девушек, я хочу настоящим врачом стать… А пока всё же на минутку к вам заглянем, разделим нашу добычу?

– Добычу… Чать, не разбойники с большой дороги – так, работники острого ножа.

Уйти без пресловутой каши Яну всё равно не удалось – Егоровна прямо в дверях путь преградила.

– Посмотри на себя в зеркало, Янек: лицо – точно вурдалаки всю кровь выпили! Не позволю Алешиному любимцу голодным по Москве расхаживать!

Когда Ян добрался до своей комнаты, Зоя уже стояла у вешалки и с помощью Знахаря надевала пальто.

– Куда же вы, Зоя, разве два часа прошло?

– Ушел посол и утонул в рассол, коли не удавится – назад явится! – съехидничал Знахарь.

– Три часа минули, как вы нас покинули! – это поддакнул Поэт. Ян оглядел комнату, в которой собрались уже все её обитатели.

– Вот как вы встречаете человека, вернувшегося с заработков! – возмутился Ян. – Может, мне этот пакет назад отнести?

– Не слушай ты их, Янек, – вмешался Скальпель, – не хотят есть, так нам больше достанется!

– Одумайтесь, Зоинька, – уговаривал между тем Знахарь молодую учительницу. – У нас сейчас такой пир начнется!

– Не могу, – с сожалением отказалась та, – мне столько тетрадей надо проверить, к утру бы успеть!

Ян быстро развернул на кровати пакет, выбрал из него банку консервов, кусок колбасы, отрезал хлеб и, завернув все это, вручил Зое.

– Зачем, не надо! – покраснела девушка.

– Берите! –дружно закричали студенты. – Монах ещё заработает.

Ян погрозил им кулаком.

– Смотрите, без меня не начинайте! Провожу девушку и вернусь!

Он распахнул дверь перед Зоей. Мимо них по коридору промчался Поэт.

– Я – за кипятком! – крикнул он на бегу.

– Не обижайтесь, они вас любят, – мягко сказала ему Зоя.

– Я знаю. И вовсе не обижаюсь. Даже на эту глупую кличку: Монах – так Монах!

– А за что они вас так прозвали?

– За то, что я с девушками не встречаюсь. Моя любовь на веки вечные медицина!

– Вот оно что, – как показалось Яну, разочарованно проговорила девушка и, помолчав, добавила: – Я ведь, Ян, перед вами повиниться пришла.

– Передо мной?! – не поверил своим ушам юноша. – А за что?

– За тот наш с вами разговор. Я вела себя… подло, как последняя мещанка… Предала подругу… Вчера я хотела высказать всё директору школы, но его увезли в больницу. Говорят, надолго… В общем, я решила: завтра же с утра пойду в ОГПУ и заявлю, что Светлана ни в чем не виновата!

– Не нужно этого делать, – покачал головой Ян.

– Почему?

– Потому, что её уже выпустили. Разобрались, что она и вправду не виновата.

Зоя горько заплакала.

– Я не знала! Поверьте, я не знала! Теперь вы подумаете, что я специально хотела пойти в это заведение, когда отпала надобность! Неужели я похожа на такую двуличную дрянь?!

– Значит, вы не рады, что Светлану отпустили?

– Я? Не рада?

Девушка подняла голову, слезы её моментально высохли.

– Ну вот вы и перестали плакать. Это называется "шоковая терапия". Жестковато, но эффект моментальный… А я, между прочим, работу вам нашёл!

– Зачем? У меня есть работа.

– Это – небольшая работа. Два-три раза в неделю.

– Вы говорите загадками.

– Одну симпатичную старушку надо научить читать. Согласны? Лишний заработок вам не помешает.

– Я согласна, но вовсе не собираюсь брать с неё плату!

– Думаю, у вас это не получится, – улыбнулся Ян. – Старушка кормилица моего знакомого профессора, живет у него всю жизнь. Так они ссорятся между собой, кто будет платить вам за работу: каждый из них хочет делать это сам!

У дверей дома, где Зоя снимала комнату, Ян пожал её руку и сказал:

– Я очень рад, что рядом со Светой работает такой хороший человек, как вы!

А Зоя вдруг поцеловала его и, пока Ян приходил в себя, скрылась за дверью.

Глава двадцать первая

Наталья Романова второй день не находила себе места: её муж Александр, не успев отдохнуть от командировки в Астрахань, теперь собирался в поездку на Кубань. Дурные предчувствия мучили молодую женщину, хотя она и держала слово, данное когда-то мужу – не пытаться впредь заглядывать в будущее и вообще использовать как бы то ни было свои удивительные способности. Мол, кому что на роду написано… Вот так, её ругал, а сам верил в судьбу, как будто её нельзя обмануть. Можно, если знать, чего стоит опасаться!

Надобность в поездке Александра возникла после его случайной неофициальной встречи в компании офицеров штаба Реввоенсовета с самим Троцким. Хороший рассказчик Романов завладел вниманием офицеров, живописуя путешествие с будущей женой вначале в лодке по морю – тут в Александре проснулся Флинт, который и дал волю воображению. Он рассказал, как подобрал её в море, где она плавала после того, как поблизости затонуло английское судно. Она держалась за обломок мачты – факт, достойный хорошего "пиратского" романа! – вторые сутки без еды и питья, так что была почти без сил, но он (скромный рыбак!) выловил её и еле оторвал пальцы девушки от этого обломка… Потом следовал эпизод с обменом лодки на карету – здесь почти все было правдой… И как они заблудились в лесу и наткнулись на расстрелянную матросами небольшую группу белых офицеров… Откуда он знает, что именно матросами? Если его не будут перебивать, Романов объяснит, что один из беляков оказался только раненым и в обмен на то, что его довезут до ближайшего госпиталя, рассказал о закопанных на одном из кубанских подворий каких-то драгоценностях и золоте…

Внимательно слушавший Лев Давидович попенял морскому офицеру на ординарность мышления. Молодая советская республика задыхается без средств к существованию – ведь только золото заставит промышленников Запада согласиться на поставки России промышленного оборудования, автомобилей и паровозов. И в это время где-то на юге лежит клад, который может существенно облегчить россиянам выход на европейский рынок!

– А если эти драгоценности – сплошная фикция? – пожал плечами Романов. – Я об этом Ямщикове-то вспомнил больше для антуража. Он, якобы, ради этого богатства даже хозяйку дома, которая была его любовницей, убил. Только потому, что она увидела его с лопатой в руках…

Но мысль о закопанных драгоценностях уже запала в душу Троцкому так, что на следующий день он вызвал капитана второго ранга Романова к себе.

– Направляю вас, товарищ Романов, на Кубань. Можете взять с собой кого хотите. Человека три-четыре. Вряд ли следует привлекать внимание к своей миссии более многочисленным отрядом. Вы получите письмо к властям Краснодара – они надежные, проверенные люди и всегда помогут, если будет в том необходимость. Руководить операцией лучше человеку более опытному, знакомому со спецификой края. У нас есть на примете такой: партия поручала ему самые трудные, самые деликатные дела – он не провалил ни одного! Надеюсь, вам будет легко с ним работать.

Александр Романов был беззаветно предан молодой советской республике: она дала ему все, о чем он только мог мечтать! Большевики учли, что его отец пострадал за правое дело ещё в 1905 году, и оказывали сыну большое доверие. Ему, сироте! И вот теперь представилась возможность отплатить государству за заботу о нем. Неужели он мог бы отказаться? Слабые протесты жены: "Не езди, я тебя умоляю!" – вначале смешили его, а потом стали раздражать. Дурные предчувствия? Его посылает на ответственное дело сам Троцкий – революционер и народный герой, а ему, что же, отказываться по причине её предчувствий?!

Романов предложил поехать с ним Василию Альтфатеру и Андрею Гойде. Приятели с радостью согласились. Что ни говори, а поменять каждодневные, хоть и насыщенные работой будни на приключение, пусть и не сулящее особо захватывающих впечатлений – кто ж от такого откажется?! Особенно, если результатом его может оказаться найденный клад!

Четвертый член команды кладоискателей был неизвестен остальным товарищам вплоть до последнего дня. Даже на вокзале он не объявился, а на вопрос Александра, где же их руководитель, Троцкий беспечно ответил:

– Он сам вас найдёт!

Поскольку задачи небольшого коллектива широко не афишировались, провожающих на вокзале было немного: только самые близкие и родные. Жены офицеров, отъезжавших на Кубань, пришли на вокзал с детьми, которые теперь весело гомонили и задирали друг друга. Непривычно тихой выглядела лишь Оля Романова. Она вяло помахала отцу, сияющему радостной улыбкой, и не отзывалась ни на какие попытки её растормошить.

– Ничего, развеселится – она просто устала от поездки, – объяснил по-своему её состояние Александр.

– Оленька, ты не заболела? – оторвалась наконец от собственных тревожных мыслей Наташа и затеребила дочь. – Ты почему такая грустная? Папа едет ненадолго, он скоро вернется – ты и соскучиться не успеешь!

– Папа не вернётся, – тихо сказала девочка.

– Что ты такое говоришь?! – закричала Наташа, в глубине души с ужасом понимая, что дочь права.

Господи, останови его! Чего это он так радостно улыбается? Неужели сам ничего не чувствует?!

Но уже покатились по рельсам колеса паровоза, замелькали вагоны с махавшими руками пассажирами, последний раз свистнул гудок, и поезд втянулся в горизонт.

Посланники Троцкого ехали втроем в отдельном купе. Впрочем, недолго. Они даже не успели устроиться как следует, а просто сидели и смотрели в окно, как дверь купе открылась и в её проеме возник бравый рослый полковник в новеньком, с иголочки, мундире, чисто выбритый и пахнущий одеколоном. Полковник выглядел так, как будто его только что сделали. Даже небольшой кожаный чемоданчик, который он держал в руках, был абсолютно новым. Офицеры поспешно вскочили и вытянулись в струнку.

– Сидите, сидите, товарищи, к чему такие церемонии? – белозубо улыбаясь, запротестовал он и представился: – Рагозин Савелий Николаевич. Так сказать, ваш четвёртый.

"Слишком всё новое, чтобы быть настоящим!" – подумал вдруг Александр. Рагозин перехватил его оценивающий взгляд.

– И вы правы, товарищ… Романов? Не правда ли? Разве можно доверять на слово первому встречному? Вот мои документы, предписание, письмо с моими полномочиями, подписанное Троцким… Видимо, вас смущает, что я весь такой… новый? Судите сами, товарищи! Только вчера я приехал с фронта. Можно сказать, весь завшивленный, грязный, а тут мне говорят: срочно собирайся! Спасибо, друзья выручили, а то у меня, как у латыша: только хрен да душа.

Андрей Гойда поморщился его казарменной шутке. Полковник мог бы и не играть в демократию. Альтфатер примолк, и казалось, что он мучительно пытается что-то вспомнить. Рагозин почувствовал повисшее в воздухе напряжение и тотчас постарался разрядить его.

– Ехать нам, друзья мои, двое суток, так что сейчас я переоденусь в штатское – что и вам предлагаю – и мы сразу перестанем чувствовать смущение. Честно признаюсь, я и сам не всегда люблю своё начальство, а уж чужое и подавно.

Попутчики с удовольствием стали переодеваться, а увидев Савелия Николаевича в легких спортивных брюках и тенниске, поняли, что разница в возрасте между ними не так уж велика: отсутствие знаков отличия стирало и их разницу в званиях… Чтобы товарищи почувствовали его своим, оставалось устранить последнее препятствие. И когда Рагозин достал из чемодана бутылку хорошего коньяка, эта проблема решилась сама собой.

Их новый товарищ оказался на редкость неутомимым рассказчиком. Как выяснилось, его жизнь прямо-таки изобиловала всевозможными приключениями. Правда, в какой-то момент всем троим поочередно пришла в голову мысль, что эти истории они когда-то уже слышали от других людей и в другой интерпретации, но сила обаяния Рагозина была неизмеримо больше их неясных подозрений. Молодые офицеры даже не заметили, что из всего обилия сообщенных им о себе сведений они при желании не смогли бы выделить ничего конкретного…

Всё же при подъезде к Краснодару они считали Рагозина своим другом и даже уговорились называть друг друга по имени-отчеству или званию только в присутствии посторонних. Между собой же – только по имени. В конце концов, они же не какие-нибудь там белогвардейцы!

Станица, в которой когда-то жил белый офицер Ямщиков, где он убил свою любовницу и якобы закопал клад, была совсем маленькой. Даже не станица, а хутор. Хутор Копанской. И располагался он всего в нескольких верстах от Краснодара.

Подворье Матрены Гречко они нашли тоже довольно быстро. В другое время более опытных кладоискателей насторожила бы легкость, с которой богатство буквально плыло им в руки. Офицеры же, охваченные эйфорией, напоминающей золотую лихорадку Аляски, не успевали анализировать ситуацию. Они думали лишь о том, какой триумф их будет ждать в Москве.

– Не спешите, – увещевал разгоряченных товарищей Рагозин. – Дело у нас серьезное, а сорваться может из-за пустяка! Подумайте, вряд ли этот Ямщиков смог бы собрать и удержать в руках эти сокровища без посторонней помощи. Скорее всего, их было двое-трое, и, возможно, этот контрразведчик своих товарищей обманул… Кто может утверждать наверняка, что они погибли или куда-то ушли, а не затаились где-нибудь поблизости?

Из них четверых Савелий Николаевич оказался самым спокойным и предусмотрительным. У руководителей края он запасся документами, что они геологи, посланные на разведку на хуторе месторождений глины, необходимой для будущего кирпичного завода. Пробы грунта геологам разрешалось брать во всех дворах, на которые они укажут, а Копанскому сельсовету предписывалось не чинить геологам препятствий.

Дом Матрёны Гречко уже несколько лет стоял заколоченный. Некоторые измученные квартирной теснотой краснодарцы приезжали на хутор и селились в нём, а вот Матрёниного подворья сторонились, как чёрт ладана! Покупатели быстро узнавали историю заколоченного дома. О том, что его хозяйка была зверски убита на собственной кровати какими-то заезжими бандитами. Не приведи господь, ещё начнёт по ночам являться!

Дом ветшал, приходил в негодность, и, когда присланные из Краснодара геологи порешили свою глину сначала в Матрёнином огороде искать, копанчане даже обрадовались. У Матрёны начнут, авось, у неё и закончат? Как в воду глядели.

А приезжие мужики остановились у Глашки – солдатской вдовы. Глашка Рубайло – чистюля известная; покойный Семен у неё точно с рубанком родился. Дом для молодой жены и будущих детей отгрохал – не дом, а терем расписной. Погиб Семён, детей не дождался, а дом его по сей день считается лучшим в хуторе, и важных гостей председатель сельсовета всегда старается у Глашки поселить, чтобы добрее от красоты становились. Да и борщи у Глафиры – тут бабы скрепя сердце признавали – лучше, чем у других. Когда председатель вызвал её и предложил взять геологов на постой, хитрая Глашка согласилась, конечно, не без выгоды для себя – да и что ей терять, ни детей, ни плетей. Словом, выторговала-таки она у председателя послабление – не сдавать по продналогу свою единственную овцу…

А в глубине души Глашка была рада. Какое-никакое, а развлечение. Мужики, конечно, все женатые, тут ей искать нечего, но в доме как бы хозяйская рука появилась, журавль колодезный починили, на крыльце трухлявую доску заменили, покосившуюся дверь поправили. Покойного хозяина похвалили: с умом материал выбирал, с любовью строил – сто лет дом простоит!

Два дня геологи на Матренином огороде копались, а к вечеру второго дня ввалились в хату веселые и довольные. Мол, что искали, то нашли!

А борщ Глафире в этот день удался как никогда! Начальник их, Савелий Николаевич, даже руку ей поцеловал. Сказал, за высокое кулинарное искусство. Глашка не очень поняла, что это такое, но погордилась; высокое, оно и есть высокое! Вообще-то, мужики эти самогонку не жаловали, а в тот вечер сами попросили – мол, попробуем, что за первач такой? За окончание работы и выпили. Когда спать уходили, попросили хозяйку разбудить их чуть рассветет. Вот как корову в четыре часа доить пойдёт, так пусть и разбудит!

Утро выдалось серое, туманное, в двух шагах ничего не видно, а тут один из геологов – Андрей – вдруг больным оказался. Только с постели встал, и на пол упал, так его скрутило. В животе колики начались, что твои схватки. Лицо позеленело, на лбу пот выступил.

Глашка перепугалась, задрожала: ещё подумают, что это от её борща! Всё ж бросала свежее, борщ и полчаса не стоял… Побежала она за бабкой Вивчарихой – та всему хутору животы лечила. Геологи возле Андрея постояли, увидели, что бабы суетятся и им там как бы места нет, говорят:

– Ты потерпи, Андрюха, должно, скоро твои колики пройдут, а мы быстро: одна нога здесь, другая – там!

Андрея на ноги в одночасье поставили. Вивчариха желудок промыла, травой напоила, и он заснул как младенец.

А дальше начался один сплошной кошмар. Глашка как раз корову доила, когда из двора напротив – а это был как раз двор покойной Матрёны, раздался пронзительный женский визг. Визжала Клавка Панченко – она в школе дворником и истопником работала.

А шла она утром пораньше, потому что директор накануне приказал ей школу протопить: мол, ночи уже холодные, и дети в классах мерзнут…

Так вот эта Клавка и шла через Матрёнин двор – всё равно плетень тут давно завалился, а так она себе всегда на работу путь сокращала.

А увидела Клавка, несмотря на туман, такое, что и в страшном сне не приснится! Она из-за тумана чуть было в яму, геологами выкопанную, не свалилась. Стала её стороной обходить и тут два лежащих на земле трупа увидела.

Те копанчане, что на Клавкин визг прибежали, тоже подумали, будто они оба – мёртвые. Тем более что у одного из спины торчал кинжал, а у другого вся голова была разбита и кровищи целая лужа!

Кто-то побежал за врачом, кто-то за председателем сельсовета, и через час, наверное, приехала из Краснодара большая чёрная машина и забрала всех: того, что кинжалом убили, другого – с разбитой головой, но ещё живого, третьего, мирным сном спящего, и Глашку. Она только Клавдии успела крикнуть, чтобы за её худобой присмотрела, пока не вернётся. Не знала, глупая баба, что вернуться в родной хутор ей уже не придётся!

Едва краснодарские "гэпэушники" дозвонились в Москву и рассказали о случившемся, как из столицы приказ последовал: немедленно всех сюда! И убитого кинжалом в спину – пусть труп в товарном вагоне доставят. И того, что едва дышит, с разбитой головой – приставить к нему медсестру, чтобы за пульсом следила и не дала умереть раньше времени. И третьего – что жив-здоров и вроде бы ни при чем – тоже под конвоем доставить. И хозяйку дома, у которой они останавливались. И протоколы допросов очевидцев, особенно тех, кто последним видел исчезнувшего Рагозина. С подробными его приметами…

В убитом опознали капитана второго ранга Александра Романова.

К протоколам допросов краснодарцы приложили заключение эксперта: удар был нанесен человеком сильным, профессионалом. Точно в сердце. Романов умер мгновенно, не успев даже вскрикнуть. Сведения, конечно, не бог весть…

Василия Альтфатера ударили по голове тяжелым тупым предметом. Им оказался обух топора, валявшегося рядом с телом – на нем найдены следы крови и идентичные волоски. Ручка топора была обернута куском материи. Не нашли никаких следов и на рукоятке кинжала, которым был заколот Романов.

В Москве, в ОГПУ дело поручили самому опытному следователю, в прошлом подпольщику и экспроприатору – с помощью краж и налетов на банки и ювелирные магазины он доставал деньги для партийной кассы – Акинфию Семилетову. Из этих денег Акинфий не брал себе ни копейки, отчего у партийцев считался человеком честнейшим и вернейшим. Сам он верил, что среди окружающих его людей честных нет и на его месте ни один бы не удержался и наверняка запустил лапу в эти деньги. Иными словами, он считал жуликами всё человечество и оттого смотрел на всех свысока и никому на слово не верил.

Вывести Семилетова из себя было невозможно: и с друзьями, и с арестованными он был одинаково холодно вежлив. С арестованными, впрочем, лишь до тех пор, пока они не начинали ему перечить и "строить из себя невинных ягнят". Друзей как таковых у него вообще-то и не было, потому что дружба подразумевает прежде всего доверительность, а кто бы стал доверяться змее…

Среди коллег Семилетов считался мастером по раскрытию всевозможных заговоров – и где он их столько находил?!

Дело, попавшее сейчас к нему, было сложным ещё и оттого, что в него оказался замешанным один из руководителей государства. Не мог же следователь, пусть даже такой важной организации, как ОГПУ, допрашивать наркома?! Но Акинфий находил выход и из более запутанных ситуаций. Поэтому он послал Льву Давидовичу вежливое письмо с просьбой (не с требованием же!) прояснить некоторое обстоятельства этого сложного дела и даже приложил копии основных документов. В конце концов, уже одно обстоятельство требовало особого к нему отношения – был злодейски убит офицер Реввоенсовета. О своём мнении, что это могло быть обычное сведение счетов между сообщниками, Семилетов, естественно, не сообщил.

Если идти по этому пути дальше, в конце его вырисовывался отличный заговор! Но впервые за годы своей работы в "чрезвычайке" Акинфий заколебался – заговор заговору рознь! Если обвинить в нем офицеров высшего органа страны, такие круги по воде пойдут, самому Акинфию Семилетову может не поздоровиться. Схарчат, и глазом не моргнут, потому что слишком много знает!

Троцкий прислал собственноручно написанное письмо, в котором он отвечал на все вопросы следователя и благодарил его за присланную информацию. Он сообщил – будто почувствовал! – что в преданности кавторанга Романова не сомневается, как и в том, что Рагозин Савелий Николаевич не мог отправиться вместе с ними, так как накануне отъезда полковник бесследно исчез из своей квартиры на Тверской.

Посыльный, отправленный с пакетом к поезду, на котором уезжал Романов с товарищами, в штаб не вернулся. И вообще, живым его больше не видели. Впрочем, мёртвым тоже.

Лев Давидович любезно сообщил содержание запечатанного в пакете предписания офицеру Романову Александру быть ответственным за проведение операции, так как другого командира в их группе не будет.

Там же вниманию следователя предлагался словесный портрет настоящего полковника Рагозина. При самом беглом ознакомлении с ним становилось ясно, что речь идёт о совершенно разных людях. Отдельно была приложена справка об отличительных приметах Рагозина, на случай, если в их ведомстве появится неопознанный труп. Семилетов и сам бы догадался это сделать. Он вызвал приданного ему в помощь молодого лейтенанта и приказал связаться на этот предмет с уголовным розыском. Ответ не заставил себя ждать – у розыскников действительно "висел" труп с аналогичными приметами. Причина смерти – колотая рана в спине…

Семилетов разложил перед собой веером документы дела и принялся думать. О заговоре приходилось забыть, хотя начали же офицеры самостоятельно искать клад, не поставив в известность соответствующие органы – тут, как минимум, преступное легкомыслие, игра на руку врагу! Драгоценности-то тю-тю? Небось на огромные тысячи! Впрочем, об этом можно только гадать.

Получалось, что враг действовал в одиночку. Ну хорошо, этого лже-Рагозина он подаст в розыск. А помощник?

Нельзя ему, следователю Семилетову, не отыскать в этом запутанном клубке хотя бы одной нити!

Но это Акинфий только думал так красиво – про запутанный клубок, на самом деле распутывать нити он не умел. Да и не хотел. Это вам не ювелирный магазин брать! Риск, конечно, но зато каков результат! А здесь возишься со всякой нечистью – нужно ли? Сам его начальник товарищ Петерс говорил, что большевикам некогда суды устраивать!

С лупой пусть угрозыск ползает. У политуправления свои методы, и насчет признания обвиняемых они гораздо эффективнее.

Он, как всегда, оказался прав: жительница кубанского хутора Копанского Глафира Тимофеевна Рубайло на очередном допросе в ОГПУ призналась в преступном сговоре с… – тут получался прочерк, потому что обвиняемая не знала подлинного имени своего сообщника, выдававшего себя за полковника Красной Армии Рагозина Савелия Николаевича. По замыслу лже-полковника Глафира должна была отравить одного из офицеров, выполнявших важное правительственное задание. Что она и сделала, подсыпав в борщ – тут Акинфий чуть было не поставил ещё один прочерк: в самом деле, откуда в глухой деревне яд? – порошок, переданный ей сообщником.

Захлебываясь слезами, бедная крестьянка подписала "признание" и отправилась на двадцать пять лет в далекие морозные места…

Через два дня после отъезда мужа Наталья Романова проснулась на рассвете, вся в слезах и холодном поту. Ее муж Александр во сне стоял рядом с каким-то незнакомцем, держащим в руках кинжал. Поза незнакомца была вовсе не угрожающей – кинжалом они только что открыли средних размеров деревянный сундук, полный золотых монет и всевозможных драгоценных украшений – перстней и колец, крестов на массивных золотых цепях, сверкающих диадем… Окружал стоящих почему-то плотный туман, сквозь который Наталья видела метрах в пяти от них неподвижно лежащую фигуру человека.

– Куда запропастился Василий? – спрашивал в это время Александр. – Да его не за топором, за смертью только посылать! Мы и кинжалом легко открыли… Посмотри, Савелий, подобное колечко носила когда-то моя мама.

Он стал наклоняться над сундуком, и тут же напрягся стоящий рядом с ним человек.

– Саша! – закричала во сне Наталья. – Сашенька, не поворачивайся к нему спиной! Саша!

Она кричала, но слова изо рта вытекали медленно, будто вязкая тягучая масса, и её муж медленно падал вниз лицом с кинжалом в спине…

Глава

двадцать вторая

В гостях у Гапоненко был Аристарх Викторович Первенцев, отец Константина, который пять лет назад привёз в Москву Дмитрия и Катерину.

Константин Первенцев, молодой талантливый дипломат, через год умер от скоротечной чахотки.

К сожалению, только тогда выяснилось, что его мать Руфина Марковна носила в себе палочку Коха. Она болела туберкулезом в скрытой форме, но посещать врачей не любила и до последнего времени не знала о своей болезни. Смерть единственного сына она переносила тяжело и теперь медленно угасала, равнодушная ко всему.

Смерть сына ударила и по Аристарху, но он умел забываться в работе, в общении с другими людьми. Раз уж Костика не вернуть, а господь его к себе пока не призывает, что толку убиваться? Ничего нельзя исправить! Но всё же в глубине души его не покидало чувство вины перед женой: всё-таки у него есть дочь, внук, а у неё Константин был всем, и теперь его не стало…

Катерина рассказу Аристарха Викторовича об отцовстве сначала не поверила: слишком уж ненатуральным выглядело их появление в его доме. Кроме того, выходило, что родной отец Остап – ей вовсе не родной?

Но чем больше она об этом думала, тем чаще стали всплывать в её памяти детали, прежде ею незамеченные, которым в своё время она не придала никакого значения. Обрели печальный смысл слова её отца (Остапа!), что жениться на Стеше он женился, а вот мужем так и не стал, или вдруг перед своей погибелью – как чувствовал! – он обнял Катерину и сказал ей странные слова; скорее, наказал:

– Что бы ты про свою мать, когда ни услышала, ни узнала, верь: твоя мать святая! Она мученица и страдает только за доброе сердце своё.

А мать что сказала умирая?

– Не плачь обо мне, доченька, не жалей! Было и у меня женское счастье; хоть и короткое, да было! Сама от него отказалась, потому как против бога было. Унёс его ветер, да доченьку любимую оставил на радость. Значит, господь простил неразумную рабу свою…

Унесли они с собой в могилу правду, да судьба, будто перстом указывая, Пашку вылепила: вылитый Аристарх Викторович. И хотела бы, да не открестишься!

Пока Катерина думала да гадала: отец – не отец, – Первенцев принял самое деятельное участие в судьбе дочери. Неохотно допускали большевики чужаков к кормилу власти, а для Дмитрия потеснились. Аристарх из кожи лез, двигая зятя наверх. Так что какого бы высокого мнения ни был Дмитрий Гапоненко о своих выдающихся способностях, а без новоявленного тестя в Москве он так быстро не прижился бы!

Дмитрий к рассказу Катерины об отцовстве Первенцева отнесся спокойно: человек нужный! И принимал Аристарха дома всегда подчеркнуто уважительно, а пропустив вместе с ним рюмочку-другую, и обнимался порой. Отец жены всё-таки…

Зато безоговорочно принял Аристарха Викторовича Пашка и сразу отвел ему место в своей жизни: дед! У него ведь не было других дедушки и бабушки, а у каждого человека они должны быть!

Теперь Катерина к Аристарху Викторовичу привыкла, а вот назвать отцом все никак не могла. После того как он, задыхаясь от волнения, признался: "Катя, я – твой отец!", она стеснялась обращаться к нему и по имени-отчеству. Потому говорила ему просто "вы".

Первенцев ходил к ним в гости с удовольствием – дома ему было совсем тоскливо. Профсоюз наркомата, несмотря на протесты Нюши, прислал для Руфины Марковны сиделку, с которой, впрочем, Нюша быстро подружилась. Когда хозяйка от слабости привычно впадала в дрему, они шепотом вели нескончаемые разговоры о том о сём, пили чай на кухне и, в отличие от Аристарха Викторовича, вовсе не скучали…

А тот рядом с внуком оживал и молодел, и отдыхал душой в обычном семейном тепле, которого ему так часто не хватало дома.

Потянувшись за женой в политику ещё в юности, Аристарх Викторович увлекся лозунгами революции, её бурным очищающим дыханием, опасностями подпольной работы, но в глубине души он так и остался мягким добродушным человеком, с годами устав от горения и ярости. Его не привлекал аскетизм первых революционеров, их безапелляционность в суждениях, суровость и жестокость действий. Он любил дома вышитые салфетки и запах сдобы, цветы на подоконнике, картины с русскими пейзажами… Женщины ему нравились статные, крутобёдрые, с густыми черными косами. Не то чтобы он с ними изменял жене, но он всегда любовался ими. Видимо, всю жизнь тосковал по своей любви Стеше, однажды так недолго гревшей его обделенную чувствами жизнь. В отличие от жены, мечтавшей о светлом будущем для всего человечества, он хотел хоть чего-нибудь в настоящем…

Раньше он любил ездить в командировки, чтобы отдохнуть от революционных настроений где-нибудь в глубинке. В последнее время его поездки оживлялись поисками для внука каких-то особенно интересных игрушек. Год назад он вёз из Поволжья такую большую деревянную лошадь, что кондукторы железной дороги требовали на неё отдельный билет. Катерина потихоньку жаловалась мужу, что для Пашкиных игрушек им скоро придётся снимать отдельную квартиру.

И в этот вечер Дмитрий опять задерживался на работе. Заведение на Лубянке приняло его в свои ряды совсем недавно, но он уже изменился: ещё больше посуровел, как-то весь подобрался, так что в своих любимых черных халатах стал выглядеть не только величественно, но и зловеще.

С Павлушей он уже не играл, потому что не успевал. Приходил, когда сын уже спал, уходил на работу – когда он ещё спал…

Увлекшись своими мыслями, Катерина будто выныривает, поймав сожалеющий взгляд Первенцева, с которым он смотрит на часы – Павлуше скоро спать. Она предлагает:

– Оставайтесь у нас ночевать. На улице темень, а машину вы наверняка отпустили.

Аристарх Викторович с удовольствием соглашается. Выходит, в прихожую, где стоит телефон, и Катерина слышит, как он расспрашивает Нюшу о здоровье Руфины Марковны.

– Я с внуком, – поясняет он, – если что случится, звони немедленно. Привет Арише.

Ариша – это сиделка. Пашка-поросенок, услышав, что дед будет спать с ним в комнате, радостно визжит, и сам, без напоминаний, отправляется в ванную. Возвращается он оттуда подозрительно быстро, и Катерина строго спрашивает:

– Мон анфан, а-тю броссе ле дан? (Сынок, ты чистил зубы?)

– Уи, маман, – предельно честно смотрит ей в глаза хитрый ребенок. – Бон суар! (Да, мама, спокойной ночи!)

– Амбрас муа! (Поцелуй меня!)

Сын чмокает её в щёку и спешит к себе в комнату: как только дед тоже почистит на ночь зубы, он вернётся и будет рассказывать Павлику про красного конника Буденного. Первенцев не знает детских сказок, потому он и рассказывает внуку истории знаменитых революционеров, конечно, перекладывая их на доступный ребенку язык. Дмитрий – тот похитрее: раздобыл у букиниста пожелтевший том "Русских народных сказок" Афанасьева, наскоро прочитывает одну из них про себя, а потом пересказывает сыну. Тот считает отца главным сказочником среди родных.

Когда полчаса спустя Катерина заглянула в детскую, и рассказчик, и слушатель спали. Пашка, как всегда, перелез из своей кроватки на кровать к деду. Так и заснул, прижавшись русой головкой к седой голове Аристарха Викторовича.

А Катерина решила дождаться мужа. Уже дважды он уходил рано, не завтракая, и на её попытки подняться укладывал её обратно на кровать:

– Некогда мне! И ты зря не соскакивай! Перекушу по дороге.

Теперь у неё не всегда хватало сил дождаться его с работы. Засыпала. Просыпалась на мгновенье, когда он, ещё влажный от душа, чмокал её в плечо и приговаривал:

– Спи-спи, ночь на дворе!

Ночь… с каких пор она стала препятствием для их отношений? Что-то постепенно уходило из их супружеской жизни…

Нет, сегодня она не заснёт! Наверняка Дмитрий придёт голодным. Что бы он на работе наскоро ни перекусывал, а от домашнего не откажется.

Катерина села в кресло и стала читать "Идиота" Достоевского. К сожалению, своим читательским багажом она не могла похвалиться. Как-то получалось, что ей чаще приходилось читать учебную или научную литературу. Конечно, кое-что она читала в подлиннике: "Гамлета" Шекспира и "Королеву Марго" Дюма. А вот до Тургенева или Гончарова на русском языке – руки не доходили!

В последнее время наркомовские дамы полюбили вести между собой всяческие литературные дискуссии. В эти дни, например, они в один голос восхищались Достоевским, считая его писателем всех времён. Катерина, к своему стыду, Достоевского прежде тоже не читала, потому в их обсуждениях участвовать не могла.

Вчитываясь в глубинные изыскания Федора Михайловича в области человеческого "я", Катерина проклинала свою тупоголовую крестьянскую природу: Достоевский ей не нравился! Нельзя сказать, что она писателя не понимала, но не одобряла: чего хорошего – копаться в недрах человеческих? Так ли уж интересно следовать за движениями души, блаженных вроде князя Мышкина? Недолго и самой заболеть нервной горячкой!

Гордость не позволяла ей отложить книжку и смириться с поражением: другие говорят, что Достоевский – гений, значит, дело в ней самой? Она продолжала упрямо осиливать страницу за страницей, пока не заснула прямо в кресле с книжкой на коленях.

Разбудил её не стук входной двери, а… поющий Дмитрий! Он раздевался в прихожей и что-то напевал. Уставший? После работы? Он прошествовал мимо неё в ванную, кивнув:

– Добрый вечер!

И продолжал петь в ванной.

– Я голоден, как волк! – крикнул он, приоткрыв дверь.

Она поспешила в кухню, размышляя: что бы это значило? Накрыла скатертью стол, поставила прибор. Потом вспомнила, что она тоже не ужинала – не хотелось, и поставила второй.

Поющий Дмитрий! Она уже забыла, когда в последний раз он пел! Положительно сегодня странный день. Она вдруг купила в коммерческом магазине бутылку токая, известное венгерское вино, хотя раньше сама никогда не покупала вина. Может, предчувствовала, что найдётся повод выпить…

Катерина пошла в гостиную за фужерами и по пути заглянула в зеркало. Боже, какое у неё унылое, обыденное лицо! Как у… идиотки! Может, потому он так редко поёт?

Она поставила фужеры тут же, на трюмо, вынула из прически шпильки и рассыпала волосы по плечам – нет, так уж слишком легкомысленно. Достала из тумбочки черепаховый гребень – приобрела в антикварном магазине – и заколола волосы набок, так, чтобы их волна падала на одно плечо. Может, тронуть губы помадой? Это уж вовсе подозрительно! Покусала их для цвета и внимательно посмотрела на себя в зеркало: откуда вдруг эта непривычная для неё суета? Что она боялась услышать? Или почувствовать?

Катя вернулась в кухню и продолжала накрывать стол, делая его всё более праздничным. Даже в вазочку поставила какие-то веточки, которые принёс с прогулки Павлик. А всего-то – Дмитрий пришёл с работы напевая! Вот он появился на пороге кухни, как всегда благоухающий и, спрятав руку за спину, проговорил:

– Угадай, что я тебе принёс?

Он окинул удивленным взглядом празднично накрытый стол, жену, непривычно женственную, чем-то смущённую, с новой прической и смешался.

– Собственно, я просто купил тебе маслины… У нас какой-то праздник?

– Никакого… – засуетилась Катерина. – Обычный семейный вечер…

– Подожди, – Дмитрий взял её за руку. – Ты не смотришь мне в глаза. И лицо у тебя испуганное. Что случилось?!

Смешно, она надеется обмануть его! Того, кто её создал! Да если бы не он – она всё ещё считает его обычным бандитом, – ездить бы ей до сих пор по дорогам в своей полотняной кибитке! Впрочем, не шибко дали бы ездить! Уж не он со своими ребятами, так кто-нибудь другой прибрал бы к рукам, и не была бы она сейчас уважаемой Катериной Остаповной, а какой-нибудь Катькой со своим здоровенным неумным матросом, который никогда не научил бы её любить!..

– Тебе показалось, – Катерина наконец успокоилась и взяла себя в руки. – Просто я решила, что пора нам посидеть вдвоём, поговорить, выпить…

– Ладно, – он помедлил, всё ещё не доверяя её внезапному спокойствию. – Маслины я сейчас открою, а Пашке завтра шоколадного зайца отдашь. Смотри, чтоб не объелся!

…А любви-то и не было. Это Катерина потом поняла. Сначала она смотрела на него, как кролик на удава: хотела бы убежать, да не могла. Он и не давал ей времени на размышления: схватил, окунул в грех, после которого она уже не могла бы вернуться к Герасиму. Потом привыкла, и привычка эта постепенно превратилась в какую-то болезненную страсть. Она скучала без его ласк, но участвовала в этих чувствах лишь часть её, плоть, но не душа. Она будто разделилась на две половины: холодную и горячую, и та, холодная, половина взирала на горячую снисходительно, потому что сама была разумной и проницательной, а её сестра – безрассудной и слепой…

Со временем холодная половина раздалась вглубь и вширь, потеснив чувственную, у которой вблизи ледяного холода сильно понизилась, и собственная температура… А что сейчас? Всего-навсего пришёл в хорошем настроении муж. Напевая…

Дмитрий продолжал посматривать на жену: с ней определенно что-то не то. Прическу новую соорудила, смотрит так, как, кажется, никогда не смотрела…

Неизвестно, что его толкнуло, но он подошел к тайнику и отодвинул крышку.

– Может, сначала поедим? – робко спросила Катерина.

Давно, ещё, когда они только получили эту квартиру, Дмитрий собственноручно устроил тайник. Снял на кухне верх подоконника, выдолбил в нем маленькую нишу, куда установил плетеную шкатулку, в которой Катерина прежде хранила нитки, и положил туда вывезенные с Азова драгоценности. Потом установил крышку на место и приделал петли, которые на первый взгляд лишь придавали подоконнику дополнительную прочность, а на деле, при знании секрета запора, позволяли легко открывать крышку.

– Что ты хочешь отсюда взять? – спросила Катерина.

– Подойди, я хочу, чтобы сегодня ты выбрала для себя какую-нибудь вещь.

– Ты же знаешь, я равнодушна к украшениям!

– А помнишь?

Она покраснела. Да, Катерина помнила то дорогущее ожерелье, что Дмитрий подарил ей после первой ночи. Не брачной ночи. А той, безумной, в его домике в плавнях. Катерина потом еле упросила его взять это ожерелье назад. Хотя бы пока не настанет время, когда его можно будет надеть!

Она рассеянно пробежала пальцами по их богатству – прежде она его и не разглядывала. Просто отворачивалась: мол, зачем оно ей?.. Пожалуй, наиболее скромное из всех украшений – вот этот маленький золотой крестик с изумрудами… Где она видела его прежде? На крестике умещался крошечный вензель, который составляли две красиво переплетенные буквы "А" и "Е"… Господи, да это же Ольгин крестик! Ну конечно, она носила его не снимая! "А" – от фамилии Астаховых: родня со стороны матери… Да жива ли она, её подруга по такой недолгой, но богатой событиями кочевой жизни?

– Хочешь взять крестик? – прервал её размышления голос мужа. – Пожалуй, ты права: это то, что надо – скромно и со вкусом… Правда, большевики – все сплошь атеисты, но против нательных крестиков беспартийного населения они пока не борются!

Катерина посмотрела на мужа: а крестик-то ворованный! Как и всё остальное! Неужели он об этом сразу забывает? Или то, что достаётся ему в качестве добычи, он просто считает своим навеки? Странный человек! Сколько жила с ним, а так до конца и не поняла… Катерина не сразу заметила, что размышляет о своей жизни с мужем в прошедшем времени. Наверное, её душа, что живёт порой отдельно от Катерины, знает нечто большее: и почему Дмитрий поёт, и почему она, Катерина, мечется? Разве не сама желала ему совсем недавно влюбиться в какую-нибудь другую женщину, когда его любовь к ней стала казаться Катерине тяжким бременем?!

– Мы будем сегодня ужинать или нет? – опять ворвался в её мысли голос Дмитрия.

Она вгляделась: нет, муж вовсе не так весел, как хочет казаться… Катерина зажала в руке крестик, вдруг решив, что будет носить его до тех пор, пока он не приведёт её к Ольге.

– Закрывай! – она подмигнула мужу, и он задвинул крышку тайника.

Наконец они сели за стол. Дмитрий залюбовался крестиком на шее жены тот красиво смотрелся на её бархатной коже и спускался точно в ложбинку между грудей.

– За что пьём? – Он поднял фужер.

– За молодость души! – предложила Катерина.

– Намекаешь, что у меня этой молодости нет?

– Конечно, есть! По-моему, ты душой настолько молод, что вполне ещё можешь влюбиться.

– Вот как? Спасибо, – от неожиданности он даже замешкался. Неужели Батя был прав, когда шутил, что у каждой женщины есть укромный уголок, где она прячет свою метлу! Но не отступил, признался, глядя жене прямо в глаза: – Ты права, я влюбился!

Будто ядовитое жало вонзилось Катерине в сердце. Недавно она ходила с Дмитрием в театр, давали "Собаку на сене" – так не про неё ли сказал главный герой: "Не слышал я, чтобы любовь могла от ревности зажечься! Родится ревность от любви…"

– Да не любовь это у тебя, Катюша, – непривычно грустно усмехнулся он, догадавшись о её мыслях, – не любовь, а типичная бабская жадность: ни себе, ни людям… Можешь не беспокоиться: никакого романа у меня с нею не будет! Просто я допрашивал сегодня одну арестованную девочку – подумай, ей всего двадцать два года, а она попала к нам ни за что, ни про что, по доносу подлеца – директора школы, и уже на второй день её пытался изнасиловать охранник…

– Ты становишься чересчур сентиментальным, Чёрный Паша, – не могла удержаться от шпильки Катерина, – между прочим, хозяйке этого крестика, она тронула рукой Ольгин талисман, – было всего девятнадцать, и в гареме, куда ты её отправил, с нею тоже не в бирюльки бы играли!

Она встала из-за стола.

– Извини, мне нужно привести себя в порядок перед сном. Завтра предстоит трудный день. Ужинай без меня.

Когда Катерина вошла в спальню, Дмитрий уже лежал в постели и потягивался, как сытый кот.

– Только что не мурлычешь, – буркнула она, развязывая поясок халата.

– Ну а почему мне не быть довольным? Квартира в центре Москвы, ответственная работа, жена красавица, сын растёт. Живи да радуйся… Почему же ты-то не радуешься, жена моя?!

– Это для тебя так важно?

– Важно!

– Никто не сможет нам помочь, Митя, – печально сказала она. – Всё то, чему ты предлагаешь радоваться, нажито неправедно, и я, как ни старалась, так и не смогла забыть об этом, даже крестик на шее теперь напоминает мне о несчастье, которое ты принёс моей подруге.

Он притянул её к себе и стал не спеша снимать с неё ночную рубашку.

– Не надо, пожалуйста. Как ты можешь после нашего разговора…

– А вот здесь ты права, – он невозмутимо продолжал её раздевать, женщине нельзя дозволять говорить так много: она начинает думать, будто её слова всё решают.

– Мне надо с тобой поговорить… – начала было она, но он закрыл ей рот поцелуем, и она уже знала, что не сможет ничего сделать против его рук, губ, против всего его естества, которое живет теперь с ней, в ней и уже не поймешь, где она одна, а где это двуполое сросшееся между собой всеми клетками существо, которое рычит, стонет и плачет…

– Так о чём ты хотела со мной поговорить? – спросил он немного погодя.

– А ты не мог сначала поговорить, а потом всё остальное?

– Не мог, потому что всё остальное, как ты говоришь, и есть самое главное. Я на сто процентов уверен, что женщины раздражительны и злы лишь от неудовлетворенности. Напротив, если женщина мягка и нежна, значит, мужчина любит её так, как надо!

Катерина вздохнула.

– Тебя не переубедишь!

– А, по-моему, ты не очень и возражала…

– Если бы я возражала, это что-нибудь изменило бы?

– Ничего. Ты возражала бы только из вредности, забывая, что для тебя лучше, а значит, мужчине нужно иной раз демонстрировать и силу, чтобы женщина помнила, что она слаба, и вела себя соответственно… Но мы опять отвлеклись.

– Я весь вечер собиралась сказать тебе, что меня посылают в командировку в Германию. Там будет симпозиум врачей-хирургов; едет и наша делегация. Однажды с врачами я уже работала, вот они и прислали персональную заявку. Говорят, у меня очень квалифицированный перевод.

– Я горжусь! – Дмитрий притянул её к себе. – И когда вы отбываете?

– Завтра. Георгий Васильевич распорядился, чтобы документы подготовили срочно. Я вот только беспокоюсь, как ты будешь один с Пашкой.

– Пустяки, – улыбнулся он. – Во-первых, у нас есть Евдокия Петровна. Во-вторых, дед Аристарх с удовольствием возьмёт на себя хлопоты – только намекни… Зря, кстати, ты держишь его на расстоянии… А вообще ты хоть представляешь себе: Германия – другая страна!

– Честно говоря, не верится.

– Деньги, что у нас отложены, возьми все.

– А как же…

– Все, я сказал. Не забудь поменять, у них, помнится, марки. Колечко какое-нибудь похуже возьми с собой. Не хватит тебе денег – там продашь. И оденься во всё самое лучшее. Слышите, фрау Гапоненко?

– Слышу.

– И ещё. Строгость в одежде – это хорошо, но когда ты костюм носишь как мундир, застегнутый на все пуговицы, поверь, тебе это не прибавляет женственности… Прическа должна быть вроде и строгой, но когда как бы невзначай выбьется одна прядь… Понимаешь, в прическе должен быть легкий беспорядок, который напоминает, что перед тобой женщина, а не что-то бесполое…

– Митя, – Катерина от удивления даже не находила слов, – то, о чём ты говоришь – кокетство, несовместимое со званием советской женщины! Тем более за границей!

– Звание!.. Ты же не военный… Спор с тобой становится бессмысленным. Может, постепенно поймёшь сама? На всякий случай запомни: при любом общественном строе, в любой точке земли, при любом уровне образования женщина для мужчины в первую очередь всегда будет Женщиной! Я, конечно, имею в виду настоящих мужчин…

Дмитрий на другое утро проснулся первым. Катерина долго ворочалась без сна, а теперь спала сном младенца. Дмитрий вздохнул: разве сможешь вырвать из сердца такую женщину, даже если на жизненном пути тебе встречаются другие, с удивительными желто-зелеными глазами…

Сегодня Гапоненко между делом решил заняться поисками Флинта, чтобы через него наконец узнать о судьбе этой подруги Катерины, которая показалась ему пять лет назад худенькой и невзрачной. Отчества Флинта он не помнил, но думал, что звания, имени и фамилии скорее всего будет достаточно.

Выйти на след Флинта ему удалось буквально с первого телефонного звонка. На его вопрос, работает ли в Реввоенсовете капитан второго ранга Александр Романов, некто, представившийся старшим лейтенантом Суровцевым, сообщил:

– Работал.

– Уволился? Куда-то перевелся?

– Погиб при исполнении специального задания командования, – пояснил Суровцев. – Да в вашей службе об этом должны знать гораздо больше нашего. Я сам отсылал следователю… товарищу Семилетову пакет с документами от товарища Троцкого как раз по этому делу… Кстати, сегодня в одиннадцать часов похороны Романова, если вы его знали, можете проститься. На Ваганьковском кладбище…

Проститься Гапоненко захотел. Подумать только: Флинт! Молодой мужик! Сколько же ему было? Лет на десять моложе его самого, и убит? В этот час на кладбище хоронили сразу несколько человек, но только у могилы Романова он увидел людей в шинелях.

Дмитрий собирался приехать пораньше, но, как обычно бывает, его с самого утра завалили работой, так что успел он подъехать лишь в тот момент, когда гроб уже опустили и хоронившие Флинта стали бросать в его могилу по горсти земли.

Стоящая у могилы молодая женщина в черном платье и накинутом на плечи пальто была, очевидно, его женой. Только она из всех присутствующих была настолько убита горем, что качалась как былинка на ветру, и её с двух сторон вынуждены были поддерживать высокий, атлетического сложения мужчина и маленькая изящная женщина.

– Наташа, успокойся, не надо, Наташа! – уговаривала она вдову, которая клонилась в могилу, будто хотела лечь туда вместе с гробом. Она не выла, не кричала, как многие другие женщины, но безжизненный взгляд и непрерывно струящиеся по лицу слезы говорили лучше громких рыданий, какая это для неё утрата.

– Сашенька, – горестно повторяла она, – Сашенька!

– Не знаешь, Романовой пенсион будет положен? – спросил рядом с Дмитрием равнодушный мужской голос.

– Это уж как начальству будет угодно! – буркнул другой. – Однако вдове траур идёт!

Дмитрий не повернул головы на их голоса, но внимательно посмотрел на скорбящую женщину. Действительно, её кожа, несмотря на бледность, имела какой-то розовый оттенок, точно подсвеченная изнутри, глаза, омытые слезами, как два зеленых изумруда горели на её лице. Она была воплощением самого красивого горя, какое прежде видел.

А ведь действительно, он её прежде видел! Выходит, Флинт вместо того чтобы везти девицу в Стамбул, просто взял, да и женился на ней? Однако, как расцвела эта худышка! Или он, ослепленный Катериной, не увидел в ней будущей красоты?!

К поезду, увозившему жену, Дмитрий еле успел. Он получил на работе разрешение её проводить, но заскочил на полчаса на кладбище, и теперь некогда даже рассказать Катерине о своих впечатлениях.

Пашка воспользовался моментом и сразу влез к отцу на руки, так что приходилось ему разговаривать с женой наспех, удерживая вертящегося во все стороны сына. Катерина попрощалась с Евдокией Петровной, расцеловалась с Первенцевым, и уже проводник торопил их привычным: "Поезд отправляется! Поезд отправляется!" Сказать? Не сказать? Наконец он решился:

– Катюша, а ведь я наёел твою подругу Ольгу. Жива-здорова. Правда, не очень счастлива.

– Почему? – не поняла Катерина.

– Как раз сегодня она хоронила своего мужа.

– Ты сказал ей обо мне?

– Я даже не подошёл. Думаю, ей пока не до нас… Кстати, теперь её звать Наташа, а не Ольга!

– А… я знаю, – кивнула Катерина.

– Ничего ты не знаешь, – покачал головой Дмитрий. – Сегодня хоронили Флинта, а твоя Ольга-Наташа… была его женой!

Глава двадцать третья

Наталья Романова ощущала себя так, как будто внутри неё всё разом разладилось. Сердце билось учащенно, а руки, ноги, голова работали в замедленном темпе. Она напоминала собой механизм, у которого кончался завод: вопросы, ей задаваемые, она либо вовсе не слышала, либо для получения ответа их приходилось повторять неоднократно.

Третий день она не ходила в цирк, почти ничего не ела. Ее взгляд не оживлялся даже при взгляде на дочь, или вдруг в нём сверкала такая безумная искра, что Олина няня Аврора торопилась увести ребенка прочь.

Анечка Труцци было забежала её проведать, рассказать о делах товарищей, о том, что Эмма скучает и почти ничего не ест, но Наталья лишь невпопад бормотала: "Да-да…"

Подруга ушла ни с чем, а на другой день Наташу навестил… Станислав Закревский, которого друзья выбрали руководителем аттракциона "Амазонки революции". Романова меньше всего ожидала увидеть его в своей квартире. Никогда прежде он у них не бывал, вне цирка они не виделись, и вдруг!.. Но лишь на мгновение в глазах молодой вдовы зажглось удивление, и опять взор её потух.

– Садитесь, – она подняла руку, указывая на кресло. – У вас ко мне дело?

– Я вам принёс кое-что, – Станислав вытащил из кармана маленький пузырек с каким-то лекарством.

– Это настойка вашей бабушки? – равнодушно проговорила Наташа. – Но я ничем не больна.

– Это яд. Берите, не сомневайтесь! Действует моментально: несколько секунд, и всё!

– Я ничего такого ни у кого не просила.

– Не просили, но Анечка рассказывала, что вы не хотите жить, вот я и решил помочь…

Закревский намеренно говорил ей "вы", хотя с самого начала работы над аттракционом они перешли на "ты". Сейчас перед Станиславом была не прежняя улыбчивая, открытая Наташа, а чужая холодно-отстраненная женщина. Откуда взялась в ней эта граничащая с пренебрежением отстраненность? Неужели сейчас она – настоящая? Но тут же он прогнал прочь нелепую мысль. Горе! Вот что изменило её. Не в таком ли состоянии люди уходят в монастырь или кончают жизнь самоубийством? Её надо было разозлить, вывести из апатии, заставить открыть глаза!

"Он смеётся надо мной! – думала Наташа. – Они считают, я должна забыть Сашу, лишь только его гроб засыпали землей! Почему меня не оставят в покое? И эта глупая выдумка с ядом. Наверняка это какая-нибудь настойка от простуды".

– Вы можете попробовать, – предложил он, угадывая её мысли. – Ведь всё равно терять вам нечего!

– Как нечего? – вяло осведомилась она. – А моя дочь, Оля?!

– Неужели вы ещё помните о ней? А мне показалось, будто она осталась круглой сиротой – и без отца, и без матери!

– Но откуда вы…

– Видел вчера на прогулке с няней. Такой маленький одинокий человечек… А посмотрели бы вы на Эмму! Обезьяна будто чувствует, что её бросили – она опять слегла!.. Да и мы… приходим на репетицию, а толку никакого нет… Я сам не так давно пережил тяжелую утрату, от которой, думал, не оправлюсь, но рассудил: или уходи из жизни, или живи как другие. Что проку от людей, размахивающих своим горем, точно флагом? Помните, что говорил Гамлет? "Уж лучше дать себе расчет простым кинжалом!"

– Но мне нужно время, чтобы прийти в себя, – слабо запротестовала Наташа.

– У нас его нет, – жестко проговорил он и некоторое время спустя спросил: – Так забирать пузырек или оставить?

– Забирай, – грустно улыбнулась она, – неужели мы все – лишь дети долга?

– Древние говорили: "Живым – живое", не потому что были чересчур жестокими, а потому что понимали: жизнь коротка, и если бог иной раз забирает к себе наших близких, то вовсе не для того, чтобы мы тут же последовали за ними… У каждого на земле свои обязанности.

– Спасибо тебе, – она поцеловала Станислава в щеку, а он вдруг засуетился и, торопясь проститься, напомнил:

– Манеж у нас завтра в десять.

Вечером, укладывая Оленьку спать, Наташа задержала её на руках, жадно вдыхая ни с чем не сравнимый теплый запах детского тельца. Дочка набегалась в парке, с размаху падая на кучи опавших листьев, и сейчас засыпала от усталости, даже не требуя обычной сказки.

– Ты уже вернулась, мамочка? – только сквозь сон пробормотала она.

– Откуда?

– Оттуда…

Наташа с тоской посмотрела на своё супружеское ложе, которое больше не согреет Сашино тело, и сердце её опять сжалось от боли. Как забыть об этом? Как не помнить, если каждая вещь в этой комнате ещё хранит следы его рук?

Но она понимала, что отныне память о любимом ей придётся хранить глубоко внутри, ибо горе и плач по умершему отнимают у человека все силы и есть только выбор: посвятить себя или скорби, или жизни…

В эту ночь впервые Наталья Романова воспользовалась своими необычайными способностями не для того, чтобы дать выход энергии, а наоборот, чтобы направить её вовнутрь. И впервые – чтобы лечить не кого-то, а свою больную душу. Она расслабилась, представив себя на даче Астаховых под Кёнигсбергом. Вот она лежит в гамаке, а сквозь ветви раскидистой старой груши пробиваются лучи теплого летнего солнца. Где-то внутри её, возле сердца, зажегся огонёк, и от него во все стороны потекло живительное тепло. Согрелись холодные пальцы рук, запульсировала кровь на подошвах ног, вокруг всего тела, точно ореол, возник невидимый теплый контур, и из глаз потекли теплые чистые слезы. Будто под солнечными лучами таяла и истекала прочь сдавливающая сердце ледяная глыба. Она заснула с улыбкой на губах и наутро проснулась обновленной и спокойной…

Боже! Что сделалось с Эммой, когда она увидела подходившую к клетке Наташу! Обезьяна вскочила, бросилась к прутьям клетки, метнулась к задвижке, визжала от радости, обнажая красные десны. Казалось, ещё немного, и она заговорит, да что там, закричит: "Где же ты была так долго?!"

Наташа вошла в клетку, и Эмма бросилась к ней, прижалась, подставляя голову. Теперь это вошло у неё в привычку: Эмма хотела, чтобы, лаская, её гладили по голове. И, наконец, больно укусила Наташу за палец. Та стерпела, но пожаловалась:

– Эмма, мне же больно!

И обезьяна тут же принялась зализывать след укуса. Наташа поняла: Эмма хотела показать, что она сердится на свою любимицу.

Когда Наталья Романова переоделась для репетиций и вышла на манеж из-за Эммы она пришла чуть позже, – там уже собрались все участники номера. Товарищи так непритворно ей обрадовались, что она подумала: какое счастье, что у неё есть настоящие друзья! Вдруг некстати вспомнилась ей институтская подруга Надин. И другая – Мария Истомина, которую институтки звали просто Муся. Когда-то Наташа, а тогда Ольга, считала их самыми близкими друзьями, но могли бы они в несчастье так поддерживать ее? Относились бы к ней по-прежнему, узнав, что она стала циркачкой? Неизвестно. Надин, с её изнеженностью и изысканностью, наверное, сморщила бы изящный носик или сделала вид, что они незнакомы…

Но пора было переходить к делу. Идея, которая появилась у Наташи, состояла в том, чтобы уговорить товарищей на участие в аттракционе шимпанзе. Вряд ли пришлось бы долго возиться, обучая Эмму каким-нибудь трюкам: обезьяна в своей творческой карьере уже выполняла номера высокой сложности. Правда, показывала она свои трюки внизу, а тут её собирались затащить под купол. Наташа даже образ для неё придумала – батьки Махно. Если надеть на обезьяну брюки, кто догадается, что роль батьки играет самка?

Надо посоветоваться с другими акробатами. Только Наташа робко высказала свое предложение, как в ответ услышала такой дружный хохот, что даже оторопела.

– Я сказала что-нибудь не то?

– Не смущайся, – похлопала её по плечу Вера Холодова, – ты сказала то, что пять минут назад нам доказывал Федя. Мол, как это было бы здорово взять в аттракцион животных. Например, его медведя Гошу – такого в воздушной акробатике ещё не было!

– Что за смех, молодые люди? – подошёл к ним шпрехшталмейстер Принц. – Разве вы репетируете клоунаду?

– Мы обсуждаем идеи, Эдуард Филиппович, причем одну безумнее другой, с улыбкой пожаловалась Вера. – Красавин предлагает ввести в аттракцион медведя, а Романова – обезьяну.

– Когда-то идеи Эйнштейна признавались безумными, – задумчиво сказал шпрех, – а сейчас без его теории относительности ученые не представляют себе науки… Ваша затея насчет животных безусловно оригинальна, но вот как отнесутся к этому сами животные?

– Вы так говорите, будто животные что-то там понимают, – заметила Надя Холодова. – Как заставят, так и отнесутся! Прикрикнут, хлыстом махнут заработают как миленькие!.. Вот я видела в Италии одного дрессировщика. Он заставлял тигра через огненное кольцо прыгать! Как сам тигр к этому относился? У него ведь от природы страх перед огнем! Вот и получается, что страх перед хлыстом сильнее природного страха!

– Эх, Наденька! – вздохнул Принц. – Почему вы думаете, что дрессировщиком может быть каждый артист цирка? Кроме собственной силы воли и хлыста в руках, животных надо любить и понимать!.. Ну а вы, дрессировщики, с чего будете начинать?

– Сначала их нужно к манежу приучить, к товарищам по аттракциону… предположила Наташа.

Она увлеченно рассказывала и вдруг запнулась, поймав на себе изучающий взгляд Закревского. Кроме интереса, в нем было и беспокойство: пришла ли она в себя, выдержит ли напряженную работу, которая ожидает их в самом ближайшем будущем? Ей стало тепло при мысли, что товарищи беспокоятся о ней, что она нужна им как артистка, как друг… Удивительное чувство сознание собственной нужности! А теперь она ещё получила одобрение человека, чьим мнением дорожила…

– Ребята, а где Романова? – некоторое время спустя хватились её Холодовы.

– Наверняка за Эммой побежала, – вздохнул Красавин: угораздило же его Гошу именно сегодня заболеть желудком. Он тоже с удовольствием притащил бы медвежонка на манеж!

Когда Романова вывела Эмму из клетки, двое служителей на всякий случай отошли на почтительное расстояние – они знали, как свирепела обезьяна, когда кто-то посторонний приближался к клетке, и не без основания считали Эмму опасной.

–– Пора работать, Эммочка, – сказала Наташа, надевая на шимпанзе ошейник. – Арбайтен, Эмма!

Обезьяна насторожилась: а где же бич, которым станут гнать её на работу? Почему её спасительница говорит прежним спокойным тоном? Она по привычке зарычала, но услышала, как Наташа говорит укоризненно:

– Ты же воспитанная девочка! К чему эти уличные манеры?!

И всё же, на всякий случай, Наташа привязала поводок к своему поясу: кто знает, как поведёт себя Эмма на манеже? Молодая укротительница взяла обезьяну за переднюю лапу как человека – сможет она пойти на задних лапах? Но она пошла рядом с Наташей, смешно переваливаясь и настороженно, по-прежнему злобно посматривая по сторонам.

– А хлыстик-то я всё же взял бы, – услышала Наташа голос стоящего у края занавеса шпреха.

– Спешите видеть, впервые на манеже артистка Эмма Романова! – провозгласил при виде их Федор Красавин и тут же получил от жены легкий подзатыльник.  Уже и пошутить нельзя!

– Нашёл время! – Анечка боялась, что подруга к таким шуткам пока не расположена, но ошиблась.

Наталья лишь улыбнулась его словам и пообещала:

– Вот погодите, месяц-другой пройдёт, ещё Эммой гордиться будете! Когда зрители не на вас будут смотреть, а на неё… Федя, а где же твой Гоша? Пусть бы они с Эммой пока привыкали друг к другу!

– Веришь, Наташа, как назло: поел что-то несвежее, а теперь его желудок мучает. Он ведь ещё маленький, а вынужден со взрослыми медведями питаться.

– А ты бы хотел, чтобы он питался с нами? – вмешалась Анечка. – Благодарю покорно!.. А Гошке своему клизму сделай!

Она хихикнула.

– Между прочим, ветеринар советовал то же самое! – не сдавался Федор. – Вот отрепетируем, я им и займусь!

– Ну и пожалуйста! – надула губки Анечка. – Раз тебе среди людей делать нечего.

Между тем сестры Холодовы поднялись под купол и там, вчерне, показывали Закревскому как руководителю аттракциона первые упражнения сценария.

– Теперь – Романова, – скомандовал Станислав, застегивая на Наташе лонжу, и еле успел отскочить в сторону: Эмма бросилась на него. К счастью, поводок оказался коротким.

– Ещё одна ревнивица! – хмыкнул он.

– А кого ты имеешь в виду под первой? – подступила к нему Анечка.

– Наверное, ту, что спрашивает?

На всякий случай после этих слов Станислав отошёл подальше.

– Работаем! Работаем! – крикнул он, сделав знак Федору. Мужчины быстро поднялись наверх по двум канатам.

Наташа висела, уцепившись ногами за перекладину. Опять ей пришлось подавлять в себе страх, вызванный подъемом на высоту. "Наверное, – говорила она когда-то Александру, – мои далекие предки были кочевниками. Если безбрежные степные просторы вызывают во мне священный трепет и желание мчаться во весь опор, то горы я предпочитаю видеть на горизонте в виде укутанных туманом силуэтов. От одной мысли, что нужно подниматься на высоту, у меня кружится голова…"

И вот, словно в насмешку, судьба подбросила ей соблазнительную возможность участвовать в новом аттракционе. По сценарию она должна была стрелять в мишень из самых немыслимых положений, в том числе и из виса вниз головой!

Наташа опять забыла о своём таланте к внушению. Ведь если как следует сосредоточиться, можно представить себя висящей над полом не в нескольких метрах, а, к примеру, в полуметре… Она ещё раз посмотрела вниз: кружится ли голова? То, что увидела внизу, заставило её забыть собственные страхи. Привязанная к трапеции поводком Эмма, пища и судорожно цепляясь за веревку, удерживающую трапецию в равновесии, пыталась ползти к ней наверх. И в тот момент, и много раз потом Наташа не переставала удивляться преданности животного приласкавшему его человеку!

– Эммочка, потерпи, я иду к тебе! – Наталья потянула к себе канат, по которому поднялся наверх Федор Красавин, и легко соскользнула по нему вниз.

– Что случилось? – тотчас следом за ней спустился и Станислав.

– Понимаешь, Эмма… – стала объяснять ему Наташа. – Мне кажется, она хочет работать со мной наверху…

– Кажется?!

– Кажется! И ты, Стас, не спорь! Сейчас я возьму Эмму за лапу, а ты нас поднимешь.

Закревский опустил перекладину, Наташа села на неё боком, как когда-то садилась в дамское седло, и взяла Эмму за лапу. Перекладина поползла вверх.

– Держись, Эмма, держись, – шептала Наташа, только теперь осознав, что обезьяна ничем не привязана, внизу нет даже страховочной сетки… Но Эмма спокойно висела, точно именно это и было самым заветным её желанием: в любом положении быть рядом с хозяйкой!

– Вот и ваш номер! – крикнул снизу Стас.

Перекладину опустили.

– Для первого раза достаточно! – решил Стас.

– Умница ты моя! – обняла шимпанзе Наташа.

Та потерлась головой о руку артистки и довольно заурчала.

Начало было положено.

Через день Красавин привёл на манеж своего медвежонка. Гоша оказался на редкость добродушным существом: он позволял себя гладить всем желающим, по просьбе артистов охотно стоял на задних лапах и смешно замирал, когда Федор командовал: "Умри!" Вскоре он стал всеобщим любимцем, и Федя уже начал отгонять от медвежонка своих товарищей.

– Ну вас, забалуете совсем, ему потом и вовсе работать не захочется!

– Вот видишь, как ведут себя воспитанные люди! – потихоньку выговаривала Эмме Наташа – обезьяна никак не хотела признавать кого-нибудь, кроме неё!

С Гошей начались другие трудности – он отказывался подниматься на высоту. Если хозяин настаивал, он садился на зад и ревел как ребёнок. Но молодость не отступает перед трудностями. Красавин смастерил своему питомцу специальный ремень, который обхватывал его поперек живота: за ремень можно было цеплять веревку и поднимать Гошу на высоту. В первый раз от страха медвежонок взвыл и сверху наделал на манеж – Федор невозмутимо убрал за ним и опять повторил попытку. Гоша провисел молча, но только его опустили на землю, опрометью кинулся бежать. Он забился между клеток и не хотел выходить, несмотря ни на какие уговоры…

Акробаты уже стали сомневаться, что Федору удастся преодолеть Гошину высотобоязнь. Как ни ревновала Анечка мужа к его увлечению дрессурой, а в конце концов ей стало жалко Федора, над которым артисты уже открыто посмеивались. Она стала супругу помогать, и выяснилось, что у неё куда больше выдержки, чем у Федора. Где кнутом, где пряником – Гошу к высоте приучили, так что ему даже понравилось спускаться вниз по канату…

Сестры Холодовы поначалу ворчали, что возня с животными сводит на нет всю работу над аттракционом, но когда на их репетиции побывал сам директор цирка и похвалил молодежь за свежие идеи, достойные нового советского цирка, они и сами стали делать попытки сблизиться вначале с Гошей, а потом и с Эммой.

Быстрее других нашла общий язык с шимпанзе, как ни странно, более тихая и робкая Надя. Она где-то раздобыла и принесла на манеж небольшую плюшевую собачку.

Для начала поставила игрушку на опилки манежа, сама присела чуть поодаль и скомандовала Наташе:

– Отпускай!

– Может, пусть на поводке… – забеспокоилась та. – Мало ли, что придёт ей в голову. Я и сама-то Эмму как следует не знаю.

Обезьяна медленно двинулась к Холодовой, косясь то на неё, то на плюшевый комочек. Потом неуловимо быстрым движением схватила игрушку и отпрянула назад. Съежившись, Эмма ждала удара, ведь она взяла чужое! Вместо этого на её лохматое плечо опустилась легкая рука хозяйки, и её спокойный голос укоризненно произнес:

– Ты забыла поблагодарить, Эмма! Ну-ка, дай Наде лапку!

Она слегка подтолкнула шимпанзе, и та протянула подошедшей Наде переднюю лапу.

– А ты, оказывается, вовсе не злая! – обрадовалась девушка, пожимая лапу и пытаясь погладить Эмму по голове. Эмма глухо зарычала.

– Для первого раза – неплохо! – подытожил Стас.

– А почему бы и тебе не попробовать себя в роли дрессировщика? – съехидничала Вера. – Все-таки ты ей лекарство приносил, а не какую-то там тряпичную игрушку!

Вовсе не зловредная по натуре, Вера была тайно влюблена в Закревского и не без основания ревновала его к молодой вдове: как он её опекал! Только напрасно! Во-первых, Романова была счастлива в браке, так что своего мужа она забудет не скоро. Во-вторых, у неё маленькая дочь и ещё вопрос, признает ли она отчима?! В-третьих, напрасно он старается через эту противную обезьяну втереться к ней в доверие… И вообще, как бы там Наталья ни притворялась простой и открытой, наверняка она что-то скрывает! Если покопаться в её прошлом, не окажется ли она внебрачной дочерью какого-нибудь аристократа, буржуя?! Вера подумала так сгоряча и тут же себя одернула: до каких же глупых мыслей может довести человека ревность! Тем более что Наталья воспитывалась в детдоме – как же она может знать своего отца?

В одном Вера была права: Станислав Закревский любил Наталью Романову. Ему нравилось в этой женщине всё: от длинной красивой шеи до улыбки, приоткрывающей жемчужные зубы, от блеска изумрудных глаз до летящей походки. Если бы его спросили: "А какие у Романовой недостатки?", он вполне серьезно ответил бы, что у неё их нет!

Иной раз по вечерам Стас бродил вокруг дома, в котором жили Романовы, безо всякой для себя надежды, согретый лишь мыслью, что Наташа так близко от него…

В один из дней шпрехшталмейстер Принц посоветовал молодым акробатам ускорить подготовку аттракциона "Амазонки революции", потому что он слышал, будто бы их группу собираются отправить на гастроли за Урал. Спустя некоторое время и директор цирка собрал их, чтобы объявить, что через две недели они уезжают на гастроли в город Уфу.

В группе акробатов воцарилось оживление и творческий подъем. Каждый старался не только внести личную лепту в обкатку аттракциона, но и помочь товарищу, если у того случалась заминка. Как сказала Анечка уже в поезде они работали, как проклятые. Еще бы, для всех артистов, за исключением Станислава Закревского, эти гастроли были первыми! Но и Закревский волновался ничуть не меньше других: ведь и он впервые ехал не просто участником аттракциона, а его руководителем, режиссёром!

Теперь он сможет постоянно быть рядом с Наташей, каждый день видеть её на репетиции, вечерами – на представлении, а если повезёт и их поселят рядом, он каждый раз сможет желать ей спокойной ночи!

Мысли самой Натальи Романовой были далеко не такими радужными. Ей предстояло решить: брать с собой на гастроли Оленьку или оставить её с няней в Москве? Тем более что сама няня её об этом просила…

Няня Романовых, снимавшая в Москве угол у собственной тетки, была совсем молоденькой девушкой с поэтическим именем Аврора. Запуганная революцией и гражданской войной, юная няня больше всего на свете мечтала о четырех крепких стенах, за которыми можно было бы спрятаться и переждать бушевавшее снаружи людское безумие.

Аврора без памяти обрадовалась предложению пожить в их квартире на время гастролей и тогда же заронила сомнения в душу Натальи: мол, такую кроху возить в Сибирь, да накануне зимы, и неужто она, Аврора, не сможет за одним ребенком поухаживать?!

– Наталья Владимировна, миленькая, вы не сомневайтесь, я за Олюшку жизни не пожалею! – частила девушка, прослезившись от избытка чувств. – Я ведь боялась рассказывать вам, из какой я семьи, думала, выгоните… У меня отец был – горький пьяница. А уж как маму бил – страсть одна! Сам здоровый, волосатый, а как выпьет – чистый зверь. Медведь его и заломал. До сих пор во сне приснится – кричу от страха!

Она перекрестилась.

– Я ещё девочкой была лет десяти, а он на маму с топором кинулся. Я на руке повисла, кричу, а отец меня и отшвырни… Я о печку головой стукнулась. Думали, дух вон. А только голова с той поры болеть стала… Вы не подумайте, я Олюшку не просила. Я и всерьез-то не приняла, когда она сказала: "Няня, дай я тебе головку полечу!" Пусть, думаю, ребенок потешится. Я сама-то ничего от боли и не понимала… Простите, ради Христа!

– Я знаю, – потрепала её по щеке Наташа, – мне Оля рассказывала.

Аврора оживилась и горячо зажестикулировала.

– А Олюшка – сама от земли два вершка, а глазенки сияют, ну, чистый ангел! Положила мне ручонки на голову и боль мою, ровно занозу какую, вытащила… С той поры я о своей хвори и думать забыла!

– Для такой малышки, Аврора, заниматься лечением других опасно.

– Спаси Христос! – забожилась девушка. – Больше ничего такого я ей не позволю, вот вам святой истинный крест!

– А кто тебе имя такое дал – Аврора, – отец или мать?

– Я сама, – смутилась девушка и затеребила подол юбки. – Своего имени-то я жуть как стеснялась – Агриппина! Мне девчонки на ликбезе посоветовали имя поменять. Ну я и выбрала – Аврора, значит, утренняя заря. Красиво?

– Красиво, – скрывая улыбку, кивнула Наташа.

Теперь она решила, хоть после смерти Александра, выполнить его заветное желание – дочь должна расти обычным ребенком, без каких-то там выдающихся способностей. Наташе даже не польстили восторги Лины Альтфатер после Оленькиных ручек она и думать забыла о своей женской болезни… Флинт был прав, такая нагрузка непосильна для трехлетнего ребенка.

Однажды ночью, когда дочь спала, Наташа закрыла ей… дальновидение, как она про себя это называла. Она не знала, хватит ли её защиты на всю Оленькину жизнь, но пока с тех пор дочь никого не пыталась лечить, ничего не предсказывала, и Наталья облегченно вздохнула. Если бы Наташа только могла представить, что произойдёт с нею на Урале, она сочла бы свой облегчённый вздох преждевременным.

Сон был тревожный и странный: она бежала сквозь огонь по пылающему длинному коридору. Там, в самом его конце, виднелась чья-то недвижная темная фигура. Огонь не обжигал, а как бы расступался перед нею, как бы показывал дорогу: мол, не смотри по сторонам, не оглядывайся, просто беги вперёд и всё!

Её естество в этом сне протестовало: "Нельзя мне туда, рано", а ноги, несмотря на сопротивление, несли, и всё явственней за языками пламени многократно отражённый шепот злорадствовал:

– Пришла! Пришла! Пришла!

Лица ждущего человека не было видно, но уже угадывался в злорадной ухмылке рот и страшно было, что рот – Сашин, её любимого мужа, который при жизни не желал Наташе зла, а тут, оказывается, участвовал в каком-то страшном заговоре против неё.

Она бежала, плакала и спрашивала:

– За что? За что?

А голос позади пламени смеялся:

– За то, что ты – Ольга, а не Наташа! За то…

Она уже почти добежала. Ещё несколько шагов, и она увидит лицо того, кто её ждёт. Но тут среди языков пламени вдруг образовался просвет, и чьи-то две руки схватили её, втащили в этот просвет, а сомкнувшееся пламя вдруг лизнуло горячим языком её правую руку…

Наташа на мгновение пришла в себя – она не могла ни пошевелиться, ни вспомнить, что с нею? Ее ноздри уловили запах гари, а в глазах заметались языки пламени.

"Пожар! Цирк горит!" – хотела крикнуть она, но и язык не повиновался ей.

Кто-то огромный склонился над лежащей, хватая её на руки – всё её существо пронзила такая боль, что Наташа опять потеряла сознание.

Она уже не чувствовала, как некий молодой человек в обгоревшей одежде нес её по улицам города, и удивленные прохожие ошарашенно смотрели ему вслед.

Потом другой человек, пожилой, одетый в странные бело-голубые одежды с вышитым на груди солнечным диском, склонился над нею, прикоснулся двумя пальцами к её шее и скомандовал молодому:

– Ко мне на стол, быстро!

– Она жива? – замирающим голосом спросил первый.

– Стал бы я заниматься мёртвой! – сердито буркнул пожилой.

Примечания

1

Что же будет (польск.)

Content

Лариса Шкатула
Жизнь под маской

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава

Глава двадцать третья

Примечания