Яна Летт

Отсутствие Анны

Маме, которая сумела дать мне то, чего не было у Анны

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Летт Я., 2021

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2021

Тогда

Глава I

«Время переплавляет любого в крик.

Время – всего лишь отсчет назад на пути к неизбежному. Все говорят так громко, чтобы заглушить саму мысль об этом.

Я же творю тишину бесстрашия».

(Надпись на форзаце учебника по алгебре)

Марина сидела перед клеткой с галдящими мужчинами и пыталась собраться с мыслями.

Она явилась в полицию ближе к вечеру. Пришла бы и раньше, но почему-то у нее засела в мозгу не своя, фильмовая мысль о том, что в полицию можно идти, только когда пропавшего нет хотя бы три дня. Меньше трех дней отсутствия – пустяк, ради которого не следует отвлекать серьезных людей от работы.

Поэтому последние два часа Марина просидела у входной двери, перенеся стул из кухни, и снова и снова звонила, натыкаясь на «абонент вне зоны действия сети». Свои попытки она прервала только дважды. Один раз – когда ее осенила спасительная и фальшивая мысль о том, что Аня задержалась у подруги. Марина набрала единственный известный ей номер. Трубку сняла мать Аниной одноклассницы, которая говорила сочувственно, с хорошо выверенной толикой вежливого волнения, но было в ее голосе и что-то еще. Только положив трубку, Марина поняла что. Недоумение.

Девочка, матери которой она позвонила, явно никогда не была так близка с Аней, как ее дочь утверждала, отмахиваясь этим номером от Марининых расспросов.

Маргарита Михайловна, Анина учительница, к счастью, не только сразу взяла трубку, но и посоветовала Марине обращаться в полицию немедленно, не теряя больше ни минуты. Так она и сделала – только долго выбирала в коридоре между кроссовками и туфлями на каблуке, пока не затряслись руки. Руки выплясывали задорную тарантеллу, как будто решив вести теперь отдельную, веселую жизнь, не имеющую ничего общего с полным скорби и страха телом, а Марина смотрела на черные туфли с тонким каблуком так, как будто видела их впервые.

Позднее Марина не раз пыталась вспомнить, что именно чувствовала между моментом, когда осознала, что Аня не просто опаздывает, и мигом, когда перешагнула порог полиции. Она не воображала немыслимых ужасов, которые могли случиться с дочерью, не пыталась успокоить себя сладкими сказками о вечеринках непослушания, пронизанных запахами дешевых коктейлей в банках и розовой жевательной резинки. Собственно говоря, единственной эмоцией, которую она могла вспомнить, было отупение – если его вообще можно считать эмоцией.

По привычке она шла ближе к краю тротуара – стояла осень, сухие листья сгребали к бордюрам, а Марина любила чувствовать, как они шуршат и похрустывают, приволакивать ноги, как в осенней морской воде… Но сегодня листья молчали.

В приемной совсем юная девочка в кителе, не сходившемся на огромном беременном животе, посмотрела на нее округлившимися глазами, когда она спросила, где здесь можно заявить о пропаже ребенка. Возможно, дело было в том, как она запнулась на слове «ребенок». Внутренне она уже несколько лет не могла заставить себя определять Аню именно так, хотя технически, конечно, ее дочь была ребенком – ребенком на пороге шестнадцатилетия.

Оказалось, чтобы подать заявление, нужен следователь, а следователя нет на месте, поэтому придется подождать. Девочка в кителе отвела ее куда-то и предложила воды или чая. Марина ответила что-то и тут же забыла что.

Коридор, в который ее привели, был выкрашен светло-желтой краской, неровно, с потеками. Часть его оказалась огорожена решеткой, за которой шумно и возбужденно переговаривались бомжи – Марина на миг оторопела.

В тот день она впервые была в полиции и не ожидала, что задержанные на улицах бродяги будут заперты неподалеку от места ожидания для матерей, пришедших подать заявление о пропаже ребенка, пусть даже и такого взрослого, как Аня. Люди за решеткой какое-то время с любопытством разглядывали ее и даже что-то говорили, но вскоре оставили в покое.

Чтобы отвлечься от лишних мыслей и тяжелого запаха, Марина попыталась представить себе, что делала бы на ее месте Идеальная Мамочка. Наверное, уже закатила бы истерику и кричала на несчастную беременную в кителе, требуя, чтобы все силы полицейского участка были брошены на поиски ее детки.

Марина представила, как, спустя всего несколько часов, будет говорить по телефону с кем-то из подруг и рассказывать о пережитом. «Я там чуть с ума не сошла…»

Пожалуй, с учетом ситуации можно будет не просто намекнуть на собственную стойкость, а говорить о ней открыто. Да, именно так. Ситуация достаточно чрезвычайна, чтобы позволить себе слабость похвастаться силой духа. Марина нальет себе полный бокал красного вина, закурит сигарету в доме (этого она почти никогда себе не позволяла) и будет говорить долго и обстоятельно, каждым новым разговором выдавливая боль и страх, накопившиеся за день, без остатка. Сигаретный дым будет плавать по комнате. За окном будет заниматься рассвет. Аня будет спать у себя в комнате. Целая и невредимая. Дома.

Фантазия была такой яркой, что, когда ее окликнули, Марина не сразу сообразила, где находится. Думала, пришел следователь, но нет – просто девочка в кителе принесла чашку чая на блюдечке. Чашка была не казенная, ярко-розовая, с веселой овечкой, говорящей «Бе-е-е» белому сколу на краю. В чае плавали, медленно, как в танце, темные чаинки. На блюдечке лежал, сиротливо прижимаясь к чашке, каменный с виду пряник.

– Если хотите, я еще пряников принесу, – торопливо сказала девчонка, косясь на клетку с мужчинами. – Или, хотите, можете со мной посидеть в кабинете. Только там… Не совсем чисто.

Мысль о том, что же должно твориться в кабинете, если там менее чисто, чем в коридоре с бомжами, вяло ударила хвостом в мутной жиже мыслей и не вызвала ни малейшей ряби на поверхности. Обычно Марина непременно улыбнулась бы собственной шутке или ввернула что-то остроумное вслух. Она любила нравиться незнакомцам… Но, кажется, девочка и так была к ней более чем расположена. Марина мгновенно представила, что такие вот сочувственные взгляды и робкие, тихие шепотки будут сопровождать ее теперь бесконечно долго, может быть, всю жизнь, и резко встала. Звякнула ложка о край блюдца.

– Не подскажете, где здесь туалет?

Девчонка торопливо объяснила.

В туалете Марина долго умывалась холодной водой – тушь потекла, лицо раскраснелось. Долго и бессмысленно она разглядывала себя в зеркале: бледное лицо в потеках косметики, высокий лоб без единой морщины, волосы цвета масла – так говорила парикмахерша, к которой она ходила краситься, хотя ни оливковое, ни сливочное в холодильнике ничуть не походили на этот сияющий сусальной позолотой цвет.

Несколько минут она медлила у зеркала, думая, стоит ли подправлять макияж. Простейший выбор вдруг стал неразрешимой задачей. Происходящее с ней не имело логического объяснения. В супермаркете, хотя Марина ничего и никогда не крала, она часто стремилась быстрее пройти мимо охранников, опуская глаза, будто взгляд мог ее выдать. Так же и теперь ей вдруг показалось, что излишне аккуратный макияж может заставить представителей закона заподозрить ее в черствости – быть может, в причастности?.. Ногти, покрытые бордовым лаком, с противным скрипом впились в край раковины.

Идеальная Мамочка не об этом думала бы теперь, когда драгоценная дочка находится неизвестно где. Она бы бежала через полгорода в разных тапках и одном носке и теперь, срываясь на крик, требовала бы, чтобы ее приняли немедленно, сейчас же…

Глаза болели, и она машинально извлекла ярко-синие линзы, высвобождая настоящий цвет глаз, – как будто маску сняла. Глаза, очень темные, карие, при определенном освещении почти вишневые, были единственным, что внешне связывало их с Аней.

В дверь постучали, а затем в щели появилось лицо девчонки, с которого не сходило выражение испуганной почтительности. При взгляде на Маринино лицо в потеках дорогой туши девчонка машинально прижала ладонь к животу. «Радуется, что не на моем месте, – подумала Марина. – И, может быть, молится – если у нее есть бог, – чтобы никогда на нем не оказаться».

– Следователь пришел, – робко сообщила девчонка. – Он вас ждет у себя в кабинете.

Марина кивнула:

– Спасибо. Я приду через минуту. – Она потянулась за салфеткой, смочила ее водой. Перед тем как закрыть дверь, девчонка быстро стрельнула в нее взглядом – на этот раз почти благоговейным. Как минимум она не увидела в том, чтобы поправлять макияж перед встречей со следователем, ничего зазорного – возможно, наоборот, восхитилась Марининой стойкостью. «Здравствуйте, моя дочь сегодня не вернулась домой после школы…» Покрытый белой казенной плиткой пол вдруг сделал красивый кульбит, метнулся в лицо, как камень из пращи, и Марина с трудом устояла на ногах.

Она должна вспомнить все, что может оказаться важным. Должна сохранять спокойствие. И сделать все, чтобы Аню нашли. Первый раз за день Марина вдруг с ледяным спокойствием подумала, что не перенесет, если Аня не найдется, не перенесет, если именно такой станет ее история… Если это и станет ее историей.

Кабинет следователя плавал в облаке сигаретного дыма, и, увидев ее, очень толстый и лысый человек с лиловеющим родимым пятном на жирной шее виновато помахал рукой, безуспешно пытаясь его разогнать.

– Пожалуйста, курите, – прошептала она. – Мне не помешает.

Следователь благодарно кивнул и повел перед собой рукой, показывая на очень жесткий с виду стул:

– Садитесь.

Размещаясь на стуле, не обманувшем ожиданий, она вдруг с изумлением увидела в глазах этого толстого усталого человека искреннее, не казенное сочувствие.

– Имя, фамилия, отчество?

– Анна Максимовна Межова.

Она наткнулась на строгое «Анна» (дочь всегда требовала называть себя только так, и никак иначе), как на забор с острыми кольями.

– Хорошо. Меня зовут Анатолий Иванович. Анна Максимовна, пожалуйста, рассказывайте, что случилось. Спокойно и по порядку.

Марина растерянно покачала головой:

– Извините. Анна – моя дочь. Меня зовут Марина… Марина Антоновна.

Следователь терпеливо кивнул:

– Очень хорошо. Итак, ваша дочь, Анна Максимовна Межова… У вас есть документы? Паспорта, свидетельство о рождении?

Она торопливо кивнула, почувствовав неуместный прилив радости, как после удачного ответа на экзамене, – как будто то, что она прихватила с собой мятый файл с документами перед выходом из дома, гарантировало, что теперь все точно будет хорошо.

– Да. Вот… Анин паспорт. Она не носит его с собой. Свидетельство о рождении… О, мой паспорт, вот… Все здесь. Нужно еще что-то?

– Нет, этого пока вполне достаточно. А теперь, Марина… Антоновна? Пожалуйста, успокойтесь и подробно расскажите, что случилось.

Не сбиваясь, мысленно отмечая, что голос не дрожит, Марина рассказала о том, как к трем начала беспокоиться, как не могла дозвониться до дочери и как потом догадалась позвонить ее классной руководительнице. Звонок Аниной «подруге» она упоминать не стала. Следователь одобрительно кивнул:

– Она все правильно сказала. В случае с несовершеннолетними мы не ждем три дня, Марина Антоновна. У вас дома сейчас кто-то есть?

– Что?.. Нет. Мы с Аней живем вдвоем.

Следователь устало потер переносицу.

– Понятно. Тогда, пожалуйста, попробуйте позвонить на мобильный Ани еще раз, с моего телефона, а потом давайте позвоним к вам домой. Может, вы разминулись и она вернулась в квартиру, пока вас не было? У нее ведь есть ключи?

Марина послушно, как маленькая девочка, играющая в телефон, набрала знакомые цифры. Под взглядом Анатолия Ивановича это было не так страшно, как дома, и на мгновение она поверила, что Аня вот-вот ответит.

– Не отвечает, – сказала Марина, и ее голос впервые дрогнул.

Следователь откашлялся, подвинул к себе ручку.

– Марина Антоновна, сейчас мы поедем к вам домой, но сначала я попрошу вас сосредоточиться и ответить на все мои вопросы как можно подробнее. Ничего не упускайте, каждая мелочь может быть важна. Хорошо? Готовы?

Марина кивнула. Следователь взял с ней верный тон – он предлагал сложную задачу, а решать задачи Марина любила. Выучить пятьдесят билетов в ночь перед экзаменом и сдать на «отлично». В одиночку исправить проект, который профессионально запорола целая редакция. Спокойно и подробно отвечать на вопросы толстого незнакомца, когда твоя дочь пропала. Сложный вопрос – немедленный и точный ответ. Проще простого.

– Хорошо. Вам известен IMEI-код телефона вашей дочери?

Привычная схема дала сбой, и Марина вздрогнула.

– Не уверена… Что это?

Толстяк вздохнул, поерзал.

– Уникальный код. Он есть у каждого телефонного аппарата. Обычно написан на коробке от телефона… У вас есть коробка от телефона Ани?

Волна облегчения была горячей, как слишком торопливый глоток чая.

– Да! Да, дома, в шкафу…

– Хорошо. По коду мы сможем выяснить, когда и где аппарат включался в последний раз. Дальше. У Ани есть социальная карта школьника?

– Да, конечно.

– Вам известен ее номер?

Марина прерывисто вздохнула:

– Я не… Я никогда не думала, что…

– Не переживайте. – Анатолий Иванович опасливо помахал перед собой рукой, будто отгоняя комара. – Мы выясним это в школе. Марина Антоновна, мне очень поможет, если вы подробно опишете, во что была одета Аня… Вот здесь – моя почта. Вы можете прислать фото, на которых хорошо видна ваша дочь? Одно фото лица, одно – полноростовое. Сможете прислать с телефона?

– Да… Да. – Марина приободрилась. Теперь она правильно отвечала на вопросы. Почему-то она ожидала, что на самом деле здесь никому не будет дела до чужой беды, что с ней будут говорить каркающими голосами и смотреть свысока.

– Если так вам будет удобнее, напишите. Было бы хорошо, если бы вы нашли фото именно в той одежде, которая была на Ане сегодня утром, когда она уходила из дома. Но если сразу не найдете, ничего, пока пришлите, какие есть… Потом у нас впереди еще два важных дела. Подробно опишите маршрут, которым обычно Аня возвращается из школы. Показания камер хранятся несколько дней. Если они зафиксировали Аню, мы это выясним. – Следователь запнулся. – Что-то не так?

Марина торопливо замотала головой:

– Нет… Нет…

Она вдруг поняла, что понятия не имеет, как именно Аня возвращается домой из школы – идет пешком или садится в троллейбус? Доходит до метро за компанию с подругой, чтобы проехать одну станцию? Точно не последний вариант – в этом Марина была уверена. Недавний звонок по номеру одноклассницы был самообманом – по крайней мере, отчасти. Марина не знала точно, есть ли у Ани друзья в классе, но, честно говоря, всегда подозревала, что на самом деле хорошо знает ответ.

– Она… Иногда она ездит на троллейбусе, а иногда ходит пешком… Я не знаю, как именно сегодня…

– Ничего страшного. Опишите ниже все возможные маршруты. Мы все проверим. Когда закончите с этим и с фото, нужно будет написать заявление, чтобы Следственный комитет возбудил дело.

– Уже? – Она наткнулась на недоуменный взгляд и торопливо поправилась: – В смысле… Так быстро?

– Таковы правила. – Следователь опустил глаза, выровнял стопку бумаги. – Не переживайте, Марина… Антоновна. Это нужно, чтобы как можно скорей помочь Ане. Так у нас будут все полномочия, понимаете? При пропаже несовершеннолетнего Следственный комитет всегда возбуждает дело об убийстве. Стандартная процедура.

– Убийстве, – повторила Марина тихо.

– Стандартная процедура, – торопливо повторил следователь, словно магическую формулу, которая должна была ее успокоить. – Это, разумеется, ничего не значит. Не волнуйтесь. Я продиктую, что написать.

Марина кивнула. Голова кружилась, как будто по ней хорошенько врезали чем-то тяжелым. Это к лучшему.

Головокружение было как хорошая анестезия, и Марина мысленно пожелала, чтобы оно подольше не заканчивалось.

После того как формальности были соблюдены, Анатолий Иванович велел ей снова позвонить домой. Она повиновалась механически.

– Идемте, Марина Антоновна. – Следователь тяжело поднялся со стула, потянулся за фуражкой. – Сейчас мы возьмем с собой одного моего коллегу, а перед этим нужно, чтобы вы зашли в кабинет 212 – это на втором этаже – и дали там образец буккального эпителия. Скажете, что…

– Моей… Что?

– Аня – ваша биологическая дочь?

– Что? – Марина закусила губу, глубоко вдохнула, стараясь успокоиться. – Да, конечно.

– Тогда нам нужен буккальный эпителий, – терпеливо повторил Анатолий Иванович, – чтобы получить образец ДНК. Просто соскоб с внутренней стороны щеки. Это совершенно безболезненно, не волнуйтесь.

– О. Не знала… Я раньше об этом ничего не знала. Да, конечно.

Следователь внимательно смерил ее взглядом с ног до головы:

– Марина Антоновна, вы нормально себя чувствуете? Не нужно вызвать врача?

Она недоуменно уставилась на собственные руки, машинально разглаживающие плиссированную модную юбку снова и снова, как будто это могло подсказать правильный ответ:

– Нет. Я чувствую себя… Нормально. Я готова ехать.

– Ладно. – В голосе следователя ей послышалось глубокое недоверие. – Но, пожалуйста, если почувствуете, что вам становится плохо, сразу скажите, хорошо?

– Да, конечно. Я скажу.

Остаток дня промелькнул как в тумане. Марина не привыкла не понимать, что происходит, слушать чужие указания, вместо того чтобы раздавать собственные, как дома или в редакции. Но оказалось неожиданно легко и даже приятно отставить в сторону руль и ветрила и позволить другим разбираться в ее беде. И Анатолий Иванович, и его коллега Наталья (темный дешевый костюм, неожиданно острый и тяжелый для молодой женщины взгляд) знали, что делают. Марина – нет.

Поэтому она послушно позволила женщине в белом потереть мягкой палочкой ее щеку изнутри (и это было безболезненно, совершенно безболезненно) и поехала домой вместе с Анатолием Ивановичем и какими-то еще уверенными людьми, чьи лица она едва запомнила. Когда они переступили порог квартиры, она почему-то почувствовала себя так, словно зашла в это аккуратное гнездышко с современным и стильным ремонтом впервые. Все казалось непривычно пустым.

Вскоре туда подъехали еще какие-то люди, чьи имена и лица запоминать она уже не стала, и все перевернули вверх дном. Они повыбрасывали вещи из ящиков комода, а бумаги – из письменного стола, конфисковали оба компьютера и Анин планшет, пока на кухне Марина послушно диктовала Наталье номера телефонов Аниной классной руководительницы, тети Максима… И объясняла, что не знает действующего номера отца Ани, но что номер можно узнать у его тети или через соцсети у него самого.

Это было как ночной кошмар, не желавший кончаться. Каждый уголок ее жилья, когда-то выверенный, уютный, надежный, теперь был перевернут, осквернен, испорчен этими чужими людьми. И она сама позволила это насилие. Это было жертвой безликой силе, служителями которой были эти серые люди. И Марина была готова на эту или любую другую жертву – лишь бы сила ей помогла.

Допоздна квартира была наполнена суетой, и Марина была этому рада. Ее успокаивало присутствие этих уверенных деловитых людей, методично выполняющих свою функцию… Поэтому когда вдруг они как-то резко засобирались уходить, она ощутила ужас при мысли, что уже через минуту останется дома одна – наедине с собой и мыслями.

Последним квартиру покидал Анатолий Иванович, и, неожиданно для себя самой, Марина цепко схватила его за рукав – совсем как хватала Аня, когда просила не вести ее в детский сад – кажется, жизнь назад. Марина попыталась вспомнить, когда в последний раз брала дочь за руку, и не смогла. Поймала растерянный взгляд следователя, который деликатно отцеплял пальцы от рукава один за другим – словно убийца перед тем, как столкнуть жертву с обрыва.

– Подождите, пожалуйста… Что мне делать? Когда вы вернетесь?

Анатолий Иванович наконец справился с ее пальцами, похлопал по плечу – панибратство, возмутившее бы Марину до глубины души в обычной жизни… С которой, быть может, покончено навсегда. Она нервно сглотнула.

– Не волнуйтесь. – Анатолий Иванович нахлобучил фуражку на голову, мельком бросил взгляд в зеркало. – Следственный комитет возбудит дело в течение трех дней. Они вас сразу вызовут, так что будьте готовы.

– Трех дней? А до этого…

– До этого мы будем делать все возможное, – отчеканил Анатолий Иванович, и в его тоне зазвучала ребяческая рисовка. – Не выключайте телефон. Будьте на связи.

– Хорошо, но… – Она с великим трудом удержалась от того, чтобы снова вцепиться в его рукав. – Что мне делать?

Он внимательно посмотрел на нее, помедлил, прежде чем ответить.

– Попробуйте связаться с Аниным отцом. Напишите ему. Мы тоже свяжемся с ним, но бывшие супруги… Хм. В большой доле случаев выясняется, что ребенок со вторым родителем или его родственниками…

– Но это никак… Аня говорила, что Максим сейчас даже не в России, и…

– И все же попробуйте, – настойчиво повторил Анатолий Иванович, делая маленький, но настойчивый шаг назад, к выходу. – Можете пообзванивать больницы и… – Он запнулся, но она поняла, что именно он хотел – и не стал говорить.

– Хорошо. Большое вам спасибо. – Она старательно выговорила эти последние слова, мысленно бросив себе кость за хорошее поведение. Удивительно, на что способен человек на автопилоте. Удивительно и противоестественно.

– Не за что, – машинально откликнулся он, продолжая рассеянно пятиться к двери – как бы ни был велик коридор, уже скоро, если она не отпустит его, следователю придется топтаться на месте в странном ритуальном танце. – И, Марина… Могу я называть вас просто «Марина»? Лучше позвоните кому-то из родных или друзей. Не стоит оставаться сегодня одной.

Она уже в третий раз с неимоверным трудом подавила бешеное желание схватить этого человека за рукав, умоляя остаться… Бог знает, как бы ее понял этот замученный работой (сейчас, в электрическом свете, она заметила сеть красных прожилок на белках его глаз) толстый человек, но в ее желании была только жажда задержать в его лице четкий план действий, иллюзию деятельности… Надежду на благополучный исход.

Марина нервно поежилась, поворачивая ключ в замке. Ее снова сильно трясло, и на кухне она, задержав дыхание, залпом выпила добрые полстакана подаренного кем-то коньяка, одним глотком, как выпивают гадкое, но необходимое лекарство. По желудку разлилось приятное тепло, в котором, словно медленно занимающаяся гроза, клубилась нарастающая истерика… И, чтобы задушить ее на корню, Марина, не мешкая, налила еще и выпила так же, залпом.

На мгновение она задумалась о том, не последовать ли совету следователя, но потом представила, как подруги с сочувственным кудахтаньем и глазами, поблескивающими от жадного любопытства, вваливаются в квартиру с текилой наперевес, и содрогнулась. Позвонить тете Максима? Марина смутно понимала, что должна сообщить ей о пропаже внучатой племянницы раньше, чем это сделают казенные голоса, но не могла собраться с духом. Еще не теперь.

Была и другая причина, в которой Марина с легкостью призналась самой себе, машинально наполняя стакан в третий раз и выбирая Анин номер на экране телефона. Она знала, что эту ночь должна провести одна. Если то, что происходит, – наказание, она должна принять его в одиночестве. Марина судорожно всхлипнула, ухватилась нетвердой рукой за край стола. В кои-то веки она пожалела, что сохраняла абсолютную стойкость в вопросе домашних животных. У них дома никогда не было ни собаки, ни кошки, ни даже черепахи или хомяка. Сейчас было бы хорошо уткнуться во что-то живое, не понимающее тяжести ее ноши, но сочувствующее всей своей маленькой душой… Молча.

За окном тяжело заскрипело старое дерево, защищающее от зноя летом и обеспечивающее темноту кухне круглый год, – как будто протяжно застонал человек.

«Абонент вне зоны действия сети».

Марина подумала о другом совете Анатолия Ивановича и медленно пролистала список контактов до буквы «М», зная, что нужного номера там нет. Последние пару лет его номер не был ей нужен. До сих пор.

Машинально она протянула руку туда, где обычно стоял ноутбук, но пальцы ухватили лишь воздух – ноутбук забрали. Если захочет, она легко и быстро найдет Аниного отца в социальных сетях, расспросит общих знакомых… Ее бывший одноклассник мог продолжить общаться с ним – Марина попыталась вспомнить имя и не сумела.

Мысли перекатывались, как стеклышки в детском калейдоскопе. У Ани был такой давным-давно. Она очень любила его, любила так сильно, как редко любила вещи, всюду носила с собой, а потом, кажется, потеряла – оставила в детском саду? Опрометчиво одолжила кому-то из настойчивых товарищей по детской площадке? В раннем детстве Аня избегала других детей, но, если не удавалось, плохо умела им сопротивляться. Марина нервно отхлебнула коньяка, и горло обожгло горьким жаром. Она не могла вспомнить, что именно случилось с калейдоскопом… И почему-то ей вдруг показалось, что вспомнить это – куда важнее, чем дозвониться до Аниного отца. Важнее, чем обзванивать больницы. Она торопливо отпила еще коньяка, глубоко вздохнула, нервно закусила нижнюю губу и обнаружила, что уже изгрызла ее до ошметков, как не делала со времен учебы в университете. Ее вело, голова кружилась, и кухня дробилась, плясала, распадалась.

Почему-то Марина почувствовала, что вспомнить, что случилось с калейдоскопом, – предельно важно.

Дневник Анны

«1 сентября

Не знаю, почему я думала, что теперь они прекратят.

Летом все кажется другим. Издалека угрозы выглядят крохотными. Как люди умудряются вестись на такой простой оптический обман? На даче или на море они посмеиваются над одноклассниками и учителями, как будто напрочь забывают о страхе и ненависти. Они так радуются бабочкам и плеску волн, что совсем забывают головой подумать. В конце концов, окончание лета захватывает их врасплох, и они возвращаются по коробкам, присмиревшие, чтобы уже через пару дней снова начать и страдать, и ныть, и жаловаться, и обещать себе, что в следующем году… Что?

Впрочем, кажется, в этот раз и я тоже поддалась общему помешательству – и поплатилась за это. Потеря бдительности – непозволительная роскошь для того, кто еще не окончил школу.

Утром мама, как всегда, ушла на работу попозже, чтобы проводить меня. Лучше бы она этого не делала. Охи, ахи, умиленный щелчок фотоаппаратом – кажется, если бы в улыбках можно было перемазаться, эти я бы оттереть не смогла.

– Просто не верится, что ты стала совсем взрослой. Подумать только, выпускной класс. Аня, ты наелась?

– Да, сыта по горло, спасибо.

Она прекрасно знает, что я ненавижу, когда меня называют „Аней“, и все равно каждый раз упорно продолжает талдычить свое. Папа, когда я еще имела глупость делиться с ним тем, что думаю, говорил, что мама не хочет обижать меня или злить. Раньше, в детстве, я в это верила, но больше – нет. Когда она говорит свое „А-ня“, в ее глазах загорается удовлетворенный, счастливый огонек. Она отлично знает, как сильно меня бесит. Ей это нравится.

– Я купила тебе цветы. Заказала вчера. Они в коридоре.

Кажется, она обиделась на мое „сыта по горло“, ну, что ж. Получила за дело. По крайней мере, больше в это утро она меня „Аней“ не называла, и я милостиво погладила ее по шерстке.

– Спасибо, мам. Неплохие.

Она довезла меня до ворот школы, но, к счастью, не вышла из машины.

– Извини, опаздываю на работу. Не рассчитала. Удачи!

– Ага. Спасибо.

Громкий хлопок дверью машины, бегство. Очень забавно было убегать от нее сюда – примерно как если бы Одиссей спас свою команду от Харибды в пасти Сциллы.

Одноклассников я заметила издалека – возбужденно галдели, как дети, у самых ворот, сбились в стаю, как волки. Или скорее шакалы. Волки мне нравятся. Не знаю, чем они занимались летом, но явно не „Одиссею“ читали. Вообще не уверена, что кто-то из них когда-нибудь берет книгу в руки по доброй воле.

Меня заметили сразу. Я это поняла, потому что они еще сильнее сгрудились, стали близко-близко друг к другу, того и гляди слипнутся. Но ничего не сделали – слишком много людей, учителя, родители. Полный двор свидетелей.

Я открыла книгу, которую прихватила с собой, чтобы показать: я не стремлюсь общаться, но Маргарита Михайловна (бегущая надпись „хороший педагог“ на лбу), естественно, подвалила с жизнерадостной улыбкой наперевес.

– Аня! Какая удачная стрижка!

(Кажется, я попросила парикмахера убрать сантиметр или два с кончиков – иначе мать закатила бы скандал.)

– Поздравляю с началом нового учебного года! Что читаешь? Эдгар Алан По? Какая прелесть!

Вот за это я и ненавижу школу. Место, в котором человек, который вроде бы преподает литературу, может сказать про По „прелесть“, и никто его не остановит.

– Что ж, с новыми силами на штурм золотой медали?

– Да, попробую, спасибо.

А дальше она говорила какую-то дичь вроде:

– Очень порошок! Я в избе не сомневаюсь, Аня! Ты всегда божешь обратиться за помощью, если будет недужно. Одиннадцатый глаз – бремя не простоя…

Впрочем, дальше я не слушала. За последние несколько лет мамы и школы я освоила этот навык в совершенстве. Стоишь, улыбаешься, киваешь, изредка озабоченно хмуришься – и, что характерно, почти всегда угадываешь с реакциями. Напрашивается вывод: люди, в принципе, практически никогда не говорят ничего важного.

Линейка прошла хорошо, потому что мне удалось спрятаться в задние ряды так, чтобы меня не видела Маргарита Михайловна, и всю дорогу читать книжку. Потом – классный час, на котором третий год подряд в старосты класса переизбрали Свету, а потом – русский, литература и биология. Не знаю, кто в принципе придумал заниматься учебой первого сентября, но, по крайней мере, не худший выбор предметов, спасибо.

Из школы я постаралась свалить раньше всех, но Света и компания все равно догнали меня по пути к метро. Что ж, попытаться стоило.

– Как прошло лето, Анечка?

– Где отдыхала, в Нарнии?

– Чего ты так спешишь? Посиди с нами, отметим начало года.

– Она не может, у нее дома дела ждут. Подготовка к ЕГЭ, все такое… Чем еще заняться первого сентября?

– А что, в Хогвартс по ЕГЭ принимают?

Прекрасно. В этом году Света гуляет еще и с парнями из параллельного класса. Впрочем, остроумия ее компании это не прибавило – факт.

Я вообще зря пошла к метро через паркообразный скверик. Пару раз уже попадалась на этом… Но в этот раз в нем было слишком много народу из-за 1 сентября, чтобы они решились по-настоящему ко мне пристать. А может, в одиннадцатом классе Света просто переросла желание отнимать у кого-то сумки и закидывать в кусты или хватать людей за волосы. Но я бы на это не слишком рассчитывала.

Дома я хорошенько вымылась под душем, и мне полегчало. За лето я и вправду забыла, каково это – каждый день быть там, где не хочешь, с людьми, от которых тебя тошнит. Интересно, взрослые люди сталкиваются с такими же проблемами на работе? Возможно ли вообще найти место, где все вокруг будут тебе нравиться и где при этом тебя не начнет очень скоро тошнить от самого себя?

Сомневаюсь.

Ночь с 1-го на 2 сентября

Я так хорошо чувствую себя в момент, когда пишу стихи, а потом перечитываю и вижу, насколько все это беспомощно и глупо. Больше не буду переписывать их сюда – записываю отдельно, в скетчбук, вместе с рисунками.

6 сентября

Иногда я думаю: в чем вообще смысл?

Все, что происходит со мной, уже происходило с кем-то до меня. Кто-то до меня ходил в школу и ее ненавидел. Пробовал говорить с матерью, чтобы снова и снова понимать: она не слышит и не услышит никого, кроме себя. Читал книги и понимал, что в его реальной, настоящей, единственной жизни никогда не будет ничего и вполовину настолько же интересного, как то, что удается пережить в воображении. Если это так, зачем вообще стараться? Реальности никогда не угнаться за вымыслом, как ее ни причесывай, ни лакируй. Получится сплошное притворство – а ведь можно просто читать и думать, и получить гораздо больше удовольствия.

Судя по всему, жизнь быстротечна. Я слышала, как мои одноклассники говорят всю эту чушь типа: „До сорока еще так долго“ или „Когда это еще будет?“ Смешно. Весной тебе кажется, что лето впереди – целая маленькая жизнь, а потом оно проходит за мгновение. Когда-то, наверное, это было не так – в детстве все казалось необыкновенным и случалось впервые. Может, я повзрослела слишком быстро? Они там, в школе, говорят о летних отдыхах и своих смешных маленьких любовях, о баллах и поступлении, как будто их действительно ничего больше не волнует. Может, так и должно быть? Их рассудок защищается. И так, наверное, лучше. Мой – абсолютно беззащитен перед осознанием того, что когда-нибудь я умру, и они все тоже умрут, и произойдет это гораздо быстрее, чем можно себе представить.

Сегодня я осознала, что смерти не боюсь. То есть не боюсь смерти как таковой – страшнее кое-что другое. Думаю, самое страшное – миг осознания того, что час пробил. Понимание, что уже ничего не поделать, время не оттянуть, не вернуть, не умилостивить. Каждый раз перед сложной контрольной или за несколько дней до визита к зубному твердишь себе: „Ничего, этого, конечно, не избежать, но ведь осталось еще два дня… День… Три часа“. Вот только итог один: ты оказываешься в зубоврачебном кресле и осознаешь, что деваться тебе уже невкогда.

Мне кажется, это ощущение похоже на ощущение за миг до смерти».

Глава II

«Каждый раз, когда мы говорим, говорит только холодная иглистая зона пустоты между нами – по ней рыщут зубастые волки и бредет одинокий олень. Гибель оленя – вопрос времени.

Он дрожит и дробится.

Он – моя жертва тебе».

(Из блокнота Анны)

Ночь за окном плавилась в свете старого фонаря. Сигаретный дым плавал по кухне. Марина закрывала форточку, и становилось душно, открывала – и начинала мерзнуть. Она понимала, что мерзнет, только замечая, как сильно ее трясет.

Некоторое время Марина разглядывала страницу Максима в соцсети. Фотографии бесконечных европейских пряничных городов, пальм и слонов, грязных вод Ганга и прозрачно-голубых озер где-то на краю света, живописных коряг, линялых палаток, трейлеров, чьих-то собак.

Были и фотографии женщин – загорелых, длинноногих, с татуировками на тонких руках и длинными ресницами. Каждая из них – младше Марины лет на десять минимум. В последний раз Анин отец заходил на эту страницу месяц назад, но вот уж о ком Марина точно не стала бы беспокоиться. В последние годы Максим окончательно перешел на фриланс (в чем именно, собственно говоря, заключался этот фриланс, сказать было трудно). Когда они с Мариной общались в прошлый раз пару лет назад, он уже почти год жил на Шри-Ланке, но, судя по фото, многое с тех пор изменилось.

Аня общалась с отцом. Переписывалась. Марина всегда думала, что нечасто, но теперь, скролля страницу вверх-вниз, вдруг поняла, что не может быть в этом уверена. Они могли созваниваться по телефону или скайпу. Могли видеться здесь, после Аниных уроков – или вместо уроков, – если Максим приезжал домой. Могли ли они делать это в секрете от нее после того, как они с Максимом окончательно рассорились?

Приходилось признать: могли.

Она достала из пачки очередную сигарету, щелкнула зажигалкой. Могло ли вообще между ней и Максимом все сложиться по-другому? В какой момент была допущена та самая ошибка, после которой ничего уже было не поправить?

Ей вдруг захотелось вспомнить – как будто это могло помочь.

Марина и Максим познакомились на даче у общих друзей. Она приехала туда вскоре после выпускного, и не одна – с молодым человеком, знакомым Лизы. Впоследствии безо всякой рисовки она не могла вспомнить, как его звали, хотя встречалась с ним (скрывая это от матери) уже несколько недель – срок длиною в маленькую жизнь для семнадцатилетней девчонки.

Когда Марина увидела Максима впервые, последний солнечный луч уходящего дня упал ему на лицо сквозь маленькое чердачное окошко – на чердак они забрались по шаткой лесенке небольшой компанией. По кругу ходила бутылка дешевого вина, разговор тек о высоких материях. Это был один из тех разговоров, которые кажутся в моменте незабываемыми, но не оставляют после себя ничего, кроме блаженного чувства свершившегося впустую таинства.

С того самого взгляда, брошенного на Максима, Марина больше ничего не слышала. Пальцы перебирали волосы молодого человека, чья голова лежала у нее на коленях, но взглядом она была с Максимом – внутри Максима. Он смотрел на нее в ответ – внимательно, серьезно, изумленно, и в тот миг, отуманенная вином и теплом, она вдруг почувствовала, что он видит ее всю так, как не видел никто другой никогда. В этом ощущении было смутное предчувствие близкой катастрофы.

Уже тогда Марина твердо знала, что этому человеку суждено сыграть значимую роль в ее жизни, и отчего-то была уверена, что роль эта будет прекрасной. Сердце сладко сжималось от предчувствия счастья, когда он улыбался ей. Это была любовь с первого взгляда – как еще можно было объяснить это чувство внезапного родства?

Теперь, годы спустя, Марина с легкостью нашла бы простое и понятное объяснение тому, что так быстро возникло тогда между ними (было ли это чувство обоюдным или она сама сложила взаимность из услужливо предоставленных ей красивых слов?), если бы захотела. Смешно – но она не хотела, несмотря на Аню, несмотря на то, что случилось потом.

Она никогда не испытывала недостатка в мужском внимании… Но до сих пор никто другой не смотрел на нее так, как умел смотреть Максим. До сих пор ни от кого другого она не чувствовала, как дрожащая, теплая, щекочущая волна танцует по коже спины, как сердце стремительно ухает вниз. Было бы слишком обидно низвести это чувство до того, чем оно, вероятно, и было, – заурядной любовной истории, плода подростковой впечатлительности, результата гормонального взрыва.

Тогда Марина тихонько скользнула вслед за ним на кухню и спросила, не видел ли он белого вина (которое она не любила). Он любезно предложил помощь в поисках. Они кружили по дому, а потом по двору, пока глаза юноши, с которым она приехала, светлели от гнева.

О чем они говорили?.. Заплати ей воображаемый интервьюер бешеный гонорар за откровенный рассказ о том вечере, еще неделю назад она не сумела бы ничего вспомнить. Шутки – удачные или плоские? В целом это не имело значения – в тот волшебный вечер любая шутка от него казалась бы верхом остроумия, любая мысль – преисполненной глубокого тайного смысла.

Он явно чувствовал это. Единственное, что вспоминалось сразу, – реплика, которую он выдал, глядя на вихрящийся за изгородью туман, который как будто не решался перебраться через нее и скользнуть по двору, пока на террасе кто-то играл на глиняной флейте.

– Какая удивительная ночь! Туман клубится, и эта музыка – как будто мечта, вымечтанная кем-то раньше времени, правда?

Тогда она кивнула, чувствуя, как от восторга волосы приподнимаются на затылке, а по коже бегут предательские мурашки. Возможно, дело было просто в ночной прохладе, которая вдохновенному Максиму в старой куртке была нипочем. Сейчас от одного воспоминания об этих словах она чувствовала жгучий стыд и пыталась успокоить себя тем, что Максим, вероятно, был вполне искренен в своих разглагольствованиях. Забавно – за все время в отношениях с ним она ни разу не увидела рисовки в человеке, который состоял из рисовки целиком.

Ночью она покорно забралась на старую софу, которую выделили им с ее молодым человеком. Он, бедолага, наверняка возлагал большие надежды на эту поездку, отдельную комнату в старом доме, вино и скрипучую софу. Видимо, ему так не хотелось расставаться с этими надеждами, что между выяснением отношений и приставаниями к ней он выбрал второе – и она с облегчением притворилась спящей.

Домой они возвращались, сидя в двух рядах сидений электрички друг от друга. Марина никак не могла прийти в себя от изумления: вероятно, все вокруг смотрели на нее с осуждением. Никогда раньше она не думала, что может быть такой ветреной. Молодой человек, о котором еще недавно совершенно серьезно (теперь смешно вспомнить) она думала как о будущем муже, должно быть, ее ненавидел… А она чувствовала, как ее бедро касается бедра Максима, и млела от счастья. От него к ней как будто текло по воздуху что-то незримое для всех остальных, но настолько же ощутимое для нее, как собственное дыхание. Это даже пугало, но тогда жизнь не давала времени на раздумья. Отчего-то казалось, что их совпадение требует немедленных действий, и, когда электричка прибыла на вокзал, Марина вдруг ощутила дикий ужас при мысли о том, что сейчас они разъедутся по разным концам Москвы и больше не увидятся… Или увидятся случайно, в гостях у общих друзей полгода спустя, и он будет смотреть на нее с равнодушием неузнавания.

Иногда спустя годы она думала о том, что, пожалуй, было бы куда лучше, если бы так и случилось. После рождения Ани несколько раз она видела один и тот же сон. В этом сне на выходе из электрички Максим вежливо улыбался ей и быстро и удобно растворялся в толпе. Во сне она знала, что больше никогда-никогда не увидит его, и чувствовала безмерное счастливое облегчение.

На фотографиях в соцсети он был очень хорош собой – лучше, чем тогда, и это казалось таким несправедливым. Загорелый, белозубый. На ее памяти у него никогда прежде не было таких неестественно-белых зубов. Марина подумала о том, что есть в нем что-то от бессмертного вампира – он напитался ее жизнью и расцвел, возмужал, расправил крылья и улетел к своим длинноногим загорелым женщинам, голубым озерам, пальмам, слонам. Улетел, сбросив балласт, – и ни разу не обернулся.

Наверное, только любовь могла заставить ее после мгновенного, острого укола ужаса от осознания пропасти, что их разделяла, махнуть на все рукой и погрузиться в вязкое, влажное измерение любви Максима.

Их первое свидание состоялось в парке. Максим явился в умопомрачительных расклешенных джинсах и броской разноцветной рубашке с бахромой по нижнему краю. Марина, пришедшая в юбке-солнце и голубой блузке, почувствовала себя поблекшей – серенькая птичка рядом с расфуфыренным самцом.

Они шли по парку, и все взгляды текли в их сторону. Марина чувствовала это и купалась в них, как в теплой ванне. К вниманию на улице она не привыкла, хотя с внешностью ей повезло. Большие темно-карие глаза, матовая бледная кожа фарфоровой куколки, светлые волосы, волной струящиеся по спине, закрывая худенькие лопатки, стройное тело, которое оставалось таковым, несмотря на поглощаемые горы сластей и бутербродов, – все это обещало удивительную судьбу, на которую она втайне очень рассчитывала. Ночами она представляла себя потерянной принцессой маленького, но гордого государства, волшебной суженой принца или, на худой конец, бизнесмена. Утром надевала клетчатое форменное платье и шла в школу с волосами, старательно убранными мамой в толстую блестящую косу, из которой не выбивалось ни единого волоска.

Удивительно, как сильно может изуродовать неверно выбранная прическа, немодное платье… И насколько сильно это может испортить жизнь – особенно когда тебе совсем немного лет, когда самая малость способна погубить.

В Марининой гимназии была принята форма – по словам директора, для того чтобы не давать возможности ученикам из более состоятельных семей кичиться благополучием перед теми, кому повезло меньше. Быть может, идея и была благородной, но ее воплощение никуда не годилось. Дорогие изящные часики на запястье, маникюр, сделанный в салоне за деньги, а не в гостях у подружки, золотая цепочка, высокомерный взгляд – есть много способов показать, что ты куда лучше других, и одинаковость формы никогда этого не изменит.

Машинально Марина вернулась на собственную страницу, нажала «фото со мной». Фото с Аней здесь было немного, а значит, бояться нечего. Зато фотографии, выложенные кем-то из бывших одноклассников – с датами в углу, горящими красными глазами, – нашлись сразу. Клетчатое платье и толстые косы выглядели лучше, чем в воспоминаниях, но по глазам девочки с фото было видно: она так не считает.

С раннего детства Марина знала, что она – не из тех, кто лучше других. Должно быть, ее мама (Марья Михайловна, преподаватель русского языка и литературы в хорошей гимназии, в которой сама Марина оказалась только благодаря матери) очень удивилась бы, узнав об этом… Марина хорошо понимала, что ни победы в олимпиадах по словесности, ни лучшие в классе сочинения, ни работа в школьной газете, ни тем более любовь к чтению и знание литературы и истории, все то, чем так гордилась мама, не делали ее особенной.

Другие делали макияж и маникюр, ездили на море и встречались с мальчиками из старших классов, звали гостей в большие квартиры, пока их родители были в заграничных командировках, смотрели кассеты на больших экранах телевизоров на обитых кожей диванах…

Маринин день рождения никогда не праздновался в детском клубе с нанятыми клоунами (однажды клоуны рассказывали мальчикам непристойные анекдоты в трубе игрового комплекса, и в школе об этом болтали еще долгое время). На Марининых праздниках не бывало детского шампанского и разноцветных зонтиков. Изредка Марину звали на праздники в загородные коттеджи (когда звали сразу весь класс, не желая обижать кого-то). Сама она не могла позвать никого, хотя как-то раз мама предложила пригласить гостей к ним домой – сварить компот, нарезать салатов. Одна мысль об одноклассниках, с брезгливостью переступающих порог их квартиры, рождала в Марине ужас.

Сам факт, что Маринина мама растила дочь одна, еще не делал Марину неудачницей, но вот отсутствие разноцветных лаков, комковатой туши на ресницах, ярких наклеек, кислых жвачек… Все это было куда серьезнее.

Уже в старших классах она поняла, что дело было вовсе не в деньгах. Да, у них не было коттеджей с кожаными диванами, но мама вполне могла бы позволить себе купить дочери модное переливающееся блестками платье на дискотеку, если бы захотела. Но она не хотела.

Марина знала: глупо обвинять родителей в собственных бедах – и все же даже годы спустя замирала во внезапном приступе бессильной злобы… Так терзало одно только воспоминание о том, до чего сильным было ее детское желание заполучить модный пенал, блестящие ручки или юношеское – короткую юбчонку из «крокодиловой» кожи.

Марья Михайловна всегда надевала на работу однотонные костюмы, сшитые на заказ знакомой портнихой. Магазинные вещи не годились для ее нестандартной фигуры, похожей на слегка перекошенные песочные часы. Из косметики – только яркая розовая помада, которую она тут же стирала салфеткой, выходя из здания гимназии, с брезгливым выражением лица, – как будто очищалась от скверны. Марина знала, как красивы волосы матери. До отхода ко сну, когда мать молилась перед потемневшей от времени иконой («Бабушка перед ней молилась даже тогда, когда за это могли расстрелять, Марина»), они струились по спине пленительной волной цвета меда. Марине всегда хотелось прикоснуться к ним именно в этот момент, но она никогда не решалась. В любом случае к утру волосы оказывались надежно спеленаты в безжалостный тугой узел.

Время от времени Марина ловила на себе неодобрительный взгляд матери, даже когда, одетая в скромное домашнее платье, сидела за столом и, как положено прилежной дочери, учила уроки. Не сразу она поняла, что это неодобрение относилось не к слишком мечтательному взгляду или слишком короткой юбке – оно относилось к ней самой, к ней целиком, как будто слишком чувственные губы или нежная кожа сами по себе являлись прегрешением, за которое предстоит заплатить…

Когда-то все между ними было иначе. Марина долго помнила вечера с чтением вслух и походы в театр. Потертый алый бархат, прабабушкин бинокль на бронзовой суставчатой ручке, тонкий бутерброд в антракте, радостное волнение и пыльный сумрак занавеса… Жизнь была очень приятной, пока она во всем слушалась мать, однако достаточно было одного, но яркого случая неповиновения, чтобы этому пришел конец.

Когда Марине исполнилось четырнадцать, она наотрез отказалась посещать в компании матери религиозные собрания и ходить в церковь каждое воскресенье. Она не помнила, в какой момент впервые ощутила, что молиться, стоя в толпе, – стыдно, в какой впервые поймала себя на том, что вспоминает, глядя на одинаковые лица, вытянутые одухотворенностью, как в школьном коридоре кто-то невидимый крикнул ей в спину: «Монашка!» Ей было тяжело стоять несколько часов подряд, затекали ноги и в горле дрожал, завязываясь, крик. Чтобы удержать его внутри, Марина развлекалась тем, что считала лики святых на стенах и под потолком.

Мать не настаивала, но прежней близости между ними не появилось уже никогда. Марина играла свою роль в доме. Жизнь под девизом «не расстраивать маму» должна была искупить вину за нежелание играть по старым правилам, но, хотя мать вежливо принимала притворство, с того самого момента, как Марина сказала тогда, пряча глаза: «Мама, я больше туда не пойду», на борту их маленького корабля начал зреть плод бунта… Бунта, готового вылиться в открытый протест не просто против конкретного образа жизни – против самой жизни, как ее понимала Маринина мама.

Максим пришелся очень кстати.

После окончания школы Марина поступила на факультет журналистики МГУ. Поступила на бесплатное отделение, без блата. В кои-то веки ее мать не скрывала чувств – она так и сияла от гордости. Обзвонила всех подруг (преимущественно по религиозному объединению) и вышла прогуляться по двор, чтобы сообщить каждому подвернувшемуся под руку соседу, что ее дочь – студентка.

Вечером они вдвоем отправились в кафе, чтобы отпраздновать это знаменательное событие. Марья Михайловна надела выходное платье из темно-зеленого льна с воротником под горло, непростительно старомодное, и Марина, вынужденная пойти в сшитом для нее маминой портнихой отвратительном коричневом монстре, расшитом рюшами, с узором «огурец», сгорала от стыда, чувствуя взгляды, устремленные на них со всех сторон.

Они пили кофе из маленьких чашечек, напряженно глядя друг на друга. Первое возбуждение от счастливой новости схлынуло, и теперь во взгляде Марьи Михайловны появилась настороженность.

– Итак, – сказала она, деликатно пригубливая кофе, – что ты планируешь делать летом? Готовиться к учебе?

Вот оно. Марина подвинула ближе к себе тарелку с эклером, словно воздвигая между собой и матерью редут.

– На самом деле, я планировала поработать.

– Вот как. – Мать среагировала быстро, будто ожидала нападения. Звякнула ложечка о край чашки – первый залп орудий. – В этом нет никакой необходимости. Моих денег вполне хватает на нас двоих.

– Я хотела бы помочь. Я же уже взрослая, – сказала Марина, и эти слова тут же заставили ее почувствовать себя ребенком, играющим в чаепитие.

– Интересная идея. – Мать произнесла это примерно с той же интонацией, какой встретила с год назад ее желание пойти в модельное агентство. Тогда Марья Михайловна одержала победу – но в этот раз уже Марина твердо вознамерилась победить. – И кем же ты планируешь работать?

Марина сделала глубокий вдох – отступать было поздно.

– Я уже сходила на собеседование. Меня согласились взять на летний период официанткой в кафе.

– Официанткой, – повторила мать тихо, глядя на Марину так, как будто она только что сообщила о желании подработать в публичном доме. – Короткие юбчонки, пьянь… Вот, значит как?

– Мама, это приличное место. – Марина постаралась придать голосу твердость, но получилось неубедительно. – Там в основном студенты бывают, творческие люди и…

– Творческие люди. – Марья Михайловна прикусила губу. – Ты так обрадовала меня сегодня утром, Марина. И что теперь? Видимо, я просто придумала себе твое благоразумие. Видимо, мне следовало быть более настойчивой. Возможно, если бы ты ходила на наши собрания…

– Мама, – выдохнула Марина, и к их столику повернулось сразу несколько голов, – ты же умеешь не говорить о своем… увлечении на работе, например. Почему ты не можешь не говорить о нем со мной?

– Я бы с удовольствием не говорила об этом с тобой, уж поверь мне, – Марья Михайловна покачала головой, – но что мне остается делать, если ты так беспомощна? Если сама не в состоянии разглядеть сети врага, в которые идешь добровольно? Твоя бабушка хранила веру в сердце своем, когда вокруг была только тьма. Твоя прабабушка пострадала за свои убеждения – но не сдалась. Мой дядя… Что бы они все сказали, если бы узнали, что вот так я воспитала тебя? Марина, это все не шутки. Послушай меня, если не хочешь, чтобы дело кончилось бедой. Послушай меня, потому что за любое деяние грешника ждет наказание…

– Хватит, мам. – Впервые с памятного дня, когда Марина отказалась ходить на религиозные собрания, она осмелилась перебить мать, и чувство, последовавшее сразу за этим, опьянило волной свободы. – Я приняла решение и уже договорилась. И… Пожалуйста, давай не будем ссориться. Ты же хотела, чтобы я поступила в МГУ, верно? Ну, я сделала, как ты хотела. Теперь дай и мне сделать что-то так, как мне хочется.

– Я предполагала, что получение высшего образование нужно прежде всего тебе самой, – сказала Марья Михайловна, подзывая официанта и величественным жестом извлекая большой кошелек из сумки. – Но тебя, оказывается, больше привлекает карьера официантки. Ну, дело твое.

Тогда Марину обожгло обидой, и она с огромным трудом удержалась от того, чтобы начать спорить и оправдываться… Она достаточно хорошо знала мать и понимала: любая полемика – первый шаг к поражению.

Молча она впервые поступила так, как считала нужным, – и не ее вина, что это привело к катастрофе… Во всяком случае, так продолжала говорить самой себе Марина годы спустя. В конце концов, многим сходит с рук и куда меньшее. Многим – но не ей.

Теперь, сидя на кухне перед опустевшим стаканом, она в очередной раз задумалась о том, что в уродливой и прекрасной, болезненной и стройной системе координат ее матери произошедшее сегодня с Аней могло быть просто продолжением наказания за тот давний проступок.

В мире Марьи Михайловны причинно-следственные связи работали без перебоев. Уважай отца и мать своих – и будешь вознагражден счастливой жизнью. Допусти всего одну ошибку – и будешь проклят во веки вечные.

Сигареты, спрятанные от Ани, хранились в верхнем кухонном шкафчике, надежно прикрытые салфетками, и, пытаясь достать их оттуда, Марина пошатнулась – коньяк дал о себе знать. Пошатываясь, она вернулась за стол, нетвердой рукой распахнула форточку, закурила. Глубокая затяжка на миг отрезвила, но сразу вслед за тем Марина закашлялась. За надсадным кашлем она все же различила шум и звяканье ключей в коридоре, и ее сердце сделало кульбит. Бросив только начатую сигарету в стакан, отозвавшийся негромким злым шипением, она вскочила со стула и одним прыжком преодолела расстояние в несколько шагов, отделяющее ее от входной двери, рванула дверь на себя…

Тамбур был пуст, и она успела заметить, как торопливо закрывается обитая черным дерматином дверь квартиры по соседству.

Она вернулась на кухню на странно ослабевших ногах и вдруг почувствовала, как закололо в груди, испуганно сжалась. Никогда прежде у нее не болело сердце. Она точно не выдержит, если с Аней что-то случится… Если теперь, помимо всего прочего, дочь не вернется домой. Она представила себе, как дверь открывается, как Аня стоит в коридоре с виноватым видом – извиняется, может, даже плачет.

– Господи, – сказала она вслух, обращаясь к шелестящему листьями дереву за окном, – честное слово, если она вернется, я не буду ее ругать. Пусть только она вернется, и, честное слово, я никогда больше ни за что не буду ее ругать.

Дерево молчало.

Тогда она настояла – и не так уж хотелось ей работать официанткой, как, возможно, думала мать. В идее работы официанткой ей нравилось все, кроме, собственно, работы. Это Марина поняла уже через несколько дней, но отступать было поздно. Она представляла себе летнюю работу как жизнь хозяйки салона из романа – веселая шутка, нежная улыбка, стремительность и яркость форменного фартука. Новые друзья, с которыми можно вдоволь посмеяться над причудами завсегдатаев в обеденный перерыв… Но главное – деньги, собственные деньги в хрустящем белоснежном конверте. Белый – цвет свободы, потому что именно деньги казались ей свободой, окончательной и бесповоротной. Платья любой длины, разноцветные лосины, туфельки на каблуке, а еще блестящая тушь, и помада, и тени в маленькой позолоченной коробочке.

Время от времени она вспыхивала от стыда наедине с собой, настолько эти низменные обывательские мечты, эта мещанская жажда были далеки от того, чему учили книги и мама. Герои книг оказывались награждены за добродетель – Элизабет Беннет, Наташа Ростова, Марья Миронова… Однако были ведь еще и Скарлетт, и Бекки Шарп – в конце концов, пусть с оговорками, и эти особы получали то, к чему так стремились. С досадой Марина одергивала себя – она старалась смотреть на вещи здраво и понимала, что Скарлетт из нее не выйдет… Но все же… Даже у Наташи и Элизабет Беннет были роскошные платья, кокетливые прически, сверкающие украшения. Их мамы (хотя Марине никогда не нравилась ни черствая графиня Ростова, ни глупая миссис Беннет) понимали, как важно для юной девушки строить свою жизнь, нравиться молодым людям. Да, и нравиться молодым людям тоже! В такие минуты Марина боязливо озиралась, как будто мать могла подслушать эти кощунственные мысли сквозь стены.

Строго говоря, Марья Михайловна никогда не говорила Марине, что она имеет что-либо против общения с противоположным полом, но этого и не требовалось. Презрительный взгляд, резкое слово, тихий телефонный шепот – Марина видела и слышала достаточно осуждения чужих грехов, чтобы прекрасно понимать, чем именно рискуют обернуться ее собственные. Будь мамина воля, должно быть, Марина полностью повторила бы ее собственный путь: религиозные собрания, недолгое и унылое замужество, безопасная школьная скука. Порой (хотя Марина никому бы в этом не призналась) ей казалось, что даже вдовство вполне устраивало мать. Мужчина в доме, пусть даже спокойный, покорный (таким она смутно помнила отца), был слишком непредсказуемой переменной в их домашнем укладе.

В Максиме ничего спокойного не было, а покорного – и подавно.

Марина вдруг обнаружила, что засыпает, хотя не думала, что в эту ночь такое возможно. Усилием воли села прямо, помассировала веки – глаза жгло усталостью. За окном начал накрапывать дождь, стекло покрыла сеть капель, похожих на крохотные спинки влажных юрких созданий. Создания быстро сбегали вниз.

Что, если и Аня тоже видит дождь? Что, если ей приходится встречать эту ночь на улице, под открытым небом? Эта мысль пришла непрошеной, и Марина стиснула зубы, чтобы прогнать ее прочь. Все это время она старательно думала о прошлом и отгоняла мысли о настоящем – тем более о будущем.

– Так держать, – прошептала она, и звук собственного голоса ободрил ее, – так держать.

Думать о настоящем не следовало. Не следовало думать о том, что капли этого же дождя могут падать Ане на лицо. Может быть, она и не во всем понимала дочь, но знала точно, что Аня – не дура. Если сбежала из дома – что ж, она точно нашла, где укрыться. Если нет…

Марина резко подвинула к себе стакан, хотя понимала, что стоит притормозить. Ей нужно сохранить ясность мысли. И не спать – Анатолий Иванович сказал, что позвонить могут в любой момент. Значит, никогда не спать. Утром обзвонить больницы. Или звонить прямо сейчас, ведь в больницах всегда должен быть дежурный? Не спать…

Под веками наготове была темнота, и в этой темноте таился лес. Деревья в нем росли не так, как положено, – ветви завивались спиралями, и в центре каждой мерцал хищным глазом светлячок, распространяющий зеленоватое неяркое сияние. Она стояла в центре леса, и деревья плотно сжимали со всех сторон – это был не лес с картинки, полный троп и опушек; это был хищный, первобытный лес. Вдали, за деревьями, мелькнула легкая стремительная тень с раскидистыми рогами, и нечеловеческим усилием воли она выбралась из сна.

Работа официантки не оправдала Марининых ожиданий. Первый день прошел как в тумане – она не знала, куда идти, как стоять, как держаться, и днем начальница смены прикрикнула на нее. Расплакалась только потом, уже дома, злыми бессильными слезами… Разумеется, пока мамы не было дома.

Позже все наладилось. Она быстро разобралась в своих обязанностях, но работа не стала ей больше нравиться. Посетители обращали на нее куда меньше внимания, чем она ожидала. После долгих смен на ногах болела спина. Обещанные бесплатные обеды были совсем не такими вкусными, какой казалась еда для посетителей. На смену радостному возбуждению от погружения во взрослую жизнь быстро пришла скука.

Переломным моментом стало знакомство с Лизой, для которой летняя работа администратором не была способом заиметь собственные деньги или короткие платьица – всего этого у нее и так было в избытке.

Лиза второй год с веселым легкомыслием балансировала на грани отчисления в престижном вузе, куда ей помогли поступить родители. Работа в кафе, принадлежавшем кому-то из друзей ее отца, была для Лизы таким же развлечением, как и все остальное. Марина, причудливо одетая, стеснительная и глядевшая на нее с восторженной завистью, тоже стала развлечением. Нехорошо было так думать, но чем еще спустя время можно было объяснить эту их странную дружбу?

Она увидела Лизу, курившую у входа в кафе, и на миг застыла, пораженная ее красотой. Лиза поймала ее взгляд и улыбнулась, призывно помахала рукой:

– Привет. Закурить хочешь?

Как поняла потом Марина, она бы подозвала так кого угодно, начиная от случайного прохожего и заканчивая пожилым поваром. Лиза всегда была открыта миру, и мир отвечал взаимностью. Но тогда Марина ощутила себя избранной этой рыжеволосой богиней. В своем белом модном костюме и туфлях на высоком каблуке Лиза казалась ей воплощением взрослой, недоступной, богатой жизни. Приблизившись, Марина благодарно взяла сигарету, неумело прикурила, поднесла к губам. Тогда она не курила, но не хотела упускать возможность завязать разговор.

– Тоже здесь работаешь?

– Угу. Но думаю скоро сваливать. Вера Пална противная, а главный администратор – вообще мерзость.

– Он мне всегда Урию Гипа напоминал, – решилась сказать Марина и тут же мысленно разругала себя последними словами, но случилось чудо: Лиза звонко расхохоталась.

– Да. Точно! Так вот кого он мне все время напоминал со своими потными ручонками? Старик Диккенс всегда в кассу! – Теперь Лиза улыбалась ей иначе, как будто они обе были причастны великой тайне, и Марина робко улыбнулась в ответ. Лиза любила читать с раннего детства, но среди отпрысков богатых родителей разговоры о книжках были не в чести. К концу разговора о литературе Лиза, которая вообще легко и быстро сходилась с людьми, уже позвала Марину в гости. Так вот и началась их дружба.

Марина краснела до корней волос, когда Лиза делилась с ней надоевшими дорогими платьями или старой косметикой, но и гордо отвергать эти дары ей не хватало духа. Лизу, всегда стильно одетую, с парикмахерской завивкой ярко-рыжих волос, захватила идея «сделать из дурнушки красавицу». Ей нравилось чувствовать себя благодетельницей. До сих пор она никогда не играла в такую игру, а наблюдать за преображением Марины было куда интереснее, чем вращаться на надоевших орбитах компаний ее круга. Порой Марина разрывалась между благодарностью и гневом. Она была куда красивее этой громогласной, уверенной в себе, хитроглазой девицы, однако именно к этой девице устремлялись все взгляды. До поры до времени Марина оставалась в тени.

Лизиного отца потом убили, и кануло в никуда все: кассеты, кожаный диван, шубки и кожаные сапоги на тонком каблуке. Но тогда до этого было далеко.

Марина зашла на Лизину страницу. Теперь в Лизе не было ничего шикарного или стильного – и на фотографии ярко накрашенной женщины, не выглядящей на свой настоящий возраст, неловко было смотреть. «Тетя Лиза». Она могла материться при детях, когда они с Аней приезжали к ней в гости, и рассказывать девочкам непристойные байки, а подросткам нравится такой доверительный тон. Могла ли Аня обратиться за помощью к ней, если что-то в ее жизни пошло не так?

Нет. Вряд ли.

Когда-то именно благодаря Лизе Марина наконец оказалась посвящена в таинство коттеджей с кожаными диванами, больших экранов телевизоров, брендовой одежды. Все деньги, которые она зарабатывала, тут же тратились на то, чтобы соответствовать новой компании. Мама, разумеется, была против, но колесо, которое начало набирать скорость, было не остановить. Оно стремительно катилось, обманчиво-весело подпрыгивая на резких поворотах, – вниз.

Марина засыпала. Дождь за окном тоже засыпал – капал все тише, звучал все нежнее. Ей снились колесо, летящее вниз по отвесному склону дикой горы, хохочущая Лиза, Максим в ту самую первую встречу, снова и снова (неотвратимо) ловящий ее взгляд, и Аня – которая возвращалась домой.

Дневник Анны

«7 сентября

Ужасно мечтать быть гением, но гением не быть.

Я вспоминаю Гогена. Многие считают его чудовищем. Он был абсолютно безжалостен к людям вокруг себя, к судьбам других людей, даже близких… Не думаю, что он на самом деле хотя бы миг считал их по-настоящему близкими себе – даже своих детей, даже женщину, которая родила их.

Страшны люди, которые затыкают свои пустоты детьми. Да, все новое рождается из пустоты, но какое заблуждение – думать, что это новое сможет пустоту заполнить.

Но если бы она была Гогеном, я бы могла ее простить.

Гоген. Мчится, глядя на синеву волн, на лодке, поднимается на гребне волны, и в момент, когда она поднимает его лодку, похожую на скорлупку кокоса, высоко-высоко, так что, кажется, миг – и мир расколется надвое, он запрокидывает голову и смеется, смеется, смеется. Он полон жизни. Он возвращается на берег, загорелый, босой, и идет писать картину, на которой будет изображено что-то, передающее сущность волны больше, чем сама волна.

Интересно, могу ли я стать Гогеном?

Ну почему я не могу стать Гогеном? Только потому, что я – это я, именно такого возраста, именно такого пола, родилась именно в то время, в которое родилась? Миллиардам девушек до меня везло гораздо меньше. Даже сейчас, одновременно с тем, как есть я, есть еще и девушка младше меня, которую насильно выдают замуж, продают и покупают, запирают в доме без надежды когда бы то ни было получить образование – или даже просто научиться читать. Она никогда не узнает, кто такие Гоген или Гоголь, Мунк или Маркес, Диккенс или Эдгар По, и она никогда не будет мучиться так, как я. Ее муки – совсем другие.

Так почему мне хватает наглости жаловаться на жизнь и пенять на неудачное время и место? Если бы я была храбрее, я бы тоже могла сейчас лететь на гребне волны, запрокидывать голову, а потом рисовать на стене бамбуковой хижины, и быть смелой, свободной.

При жизни Гоген не продал ни одной картины. Он не боялся не быть гением – просто рисовал и смеялся в лицо тем, кто пытался его остановить.

Что есть в моей жизни такого, ради чего я готова на любое безумство, лишь бы это защитить? Я начинаю фальшивить, сдуваться, скучнеть, когда приходится ставить себя лицом к лицу с этой мыслью. Нам с мыслью неловко. Она шаркает ногой, а я пытаюсь спрятать от нее взгляд, и, когда нам позволено отойти друг от друга, мы обе чувствуем облегчение.

Каждый человек время от времени чувствует эту пугающую ненаполненность, пустоту, побуждающую задаться вопросом: „Как понять, что я существую?“ Как понять, что я счастлив? Моя жизнь так коротка, и вариантов, как прожить ее, кажется, что много, а на самом деле – довольно ограниченное количество. Как понять, что именно тот вариант – правильный? Когда думаешь о бесконечном веере разлетающихся во все стороны возможностей, чувствуешь, что, что бы ты ни делал, все не имеет смысла. Твои привязанности, твои тексты, возможности внутри тебя, твое одиночество, твой гнев, твоя боль. Все кажется таким бессмысленным, и от одной только мысли: „Что, если все, что я делал, – ошибка?“ – разум цепенеет. Человек затыкает пустоту, чем попало, как затыкают течь в тонущей лодке всем, что подвернулось под руку, – чьей-то рубашкой, мешком рубинов из пиратского сундука, попугаем с плеча капитана. Плевать! Главное – хотя бы на мгновение если не остановить, так хоть задержать течь во временной стене.

Люди затыкают свои драгоценные пустоты таким, что страшно становится. Мать затыкает их мужиками, тряпками и подружками, и, видит бог, лучше бы она оставила их пустыми.

Люди вообще болезненно стремятся заткнуть их хоть чем-нибудь, хотя, если бы у них была возможность остановиться и подумать немного, они бы наверняка поняли то, что я поняла сегодня. Только из пустоты может родиться что-то новое, что-то действительно ценное. Разве по-настоящему великие люди замыкались в своем дерьме, боясь ступить шаг за пределы хлева? Разве они боялись снова и снова бросать начатое, менять места и людей, пробовать то, что до них никто не пробовал?

Вечером

Пожалуйста, остановись всего на мгновение! Не вращайся. Замедлись. Дай мне время перевести дух, побыть одной. Я так устала быть все время с кем-то, все время думать о том, кто и что подумает, кому и как будет некомфортно от того, что я сделаю в следующий миг. У меня нет возможности отказаться от этого. Я – пленник своей любви. Я космонавт в ее невесомости – у меня нет собственной воли, своего направления, и если я приоткрою окошко, чтобы вдохнуть свежую вечернюю прохладу, мое лицо покроется трещинами ледяных морщин.

Я бегу в колесе своей любви, в колесе своего порядка, в колесе собственных правил. Я устала бежать, так научи меня – как.

Научи – как.

8 сентября

Сегодня писали контрольную по биологии. Чтобы проверить, что помним с прошлого года, – отменная идея. Когда Селедка на секунду вышла, Света повернулась ко мне и попросила дать списать. Я дала, а потом остаток контрольной думала почему.

Может быть, Света и ее компашка думают, что я соглашаюсь помочь, потому что боюсь их? Чушь. Правда состоит в том, что, если бы это имело для меня хоть каплю, хоть кроху значения, я бы скорее умерла, чем дала бы им что-нибудь.

Может быть, кто-то бы подумал, что я делаю это по доброте душевной. Из-за своего мягкого характера. Но я знаю, что это не так. Знаю, что могу быть жесткой. Наверное, даже жестокой. И уж точно я не испытываю никаких добрых чувств ни к Свете, ни к ее прихвостням. Смешное слово „прихвостни“. Даже не хвост, а те, кто рядом с ним. Очень унизительное слово.

Итак, правда состоит в том, что в этом году все ощущается настолько безразлично, что мне и вправду дела нет ни до того, что я дала списать первую часть контрольной, ни до того, что не успела дописать вторую из-за того, что думала о том, почему дала списать первую. Абсурдно. И должно быть немного грустно. Наверное.

20 сентября

Электронный журнал – великое изобретение человечества. Видимо, на случай, если подросткам кажется, что в их жизнь маловато лезут. Ну, на случай, если забыл, что ты вроде как человек, но не принадлежишь себе или принадлежишь, но не вполне.

Мама закатила скандал из-за тройки по биологии. Смешно, потому что мы обе знаем, что я хорошо разбираюсь в биологии и люблю ее. Запомнила кусок нашего разговора.

– Я не понимаю, Аня. В самом начале года! Ты же любишь биологию.

– Люблю, да.

– Почему ты не подготовилась?

– Я была готова.

– Тогда почему ты получила тройку?! Ты что, издеваешься?

Молчу.

– Ну, я понимаю, ты бы получила тройку по алгебре, геометрии, английскому, в конце концов. Но биология… Это уж совсем.

– А то тогда ты бы меньше злилось?

– Аня, не начинай. Ну, уж, наверное, меньше злилась бы, потому что это хотя бы было не так глупо.

– То есть тебя злит, что я получила тройку по предмету, который люблю? Но почему? Если ты знаешь, что я люблю биологию и знаю ее, почему тебя вообще волнует моя оценка? Ты говоришь, что тебя бы меньше расстроила тройка по математике… И это, кстати, спорный вопрос, уверена, сейчас ты бы выносила мне мозги точно так же… Так вот, почему? Если ты признаешь, что я не бог весть как понимаю математику, почему именно это не расстраивает тебя больше тройки по биологии, которую я, как мы обе знаем, понимаю и люблю? Серьезно, неужели тебе самой не странно, что мои реальные достижения значат для тебя гораздо меньше, чем закорючка на бумаге? Почему моя оценка для тебя оказывается важнее, чем то, что я знаю и люблю?

Ну, окей, окей, конечно, я не сказала ей всего этого. Она бы никогда в жизни не дала мне говорить непрерывно так долго – перебила бы уже раз пять. Ну, по крайней мере, я написала то, что пыталась ей сказать или хотела ей сказать, и на что ей, разумеется, плевать. Как всегда.

Кончилось все как обычно – обвинением в неуважении. Смешно, как к этому все приходит каждый раз, когда ей нечего возразить. Интересно, продолжила бы она, если бы знала, как нелепо это выглядит со стороны, как я это ненавижу? Не знаю.

Сегодня, я видела, ей очень хотелось мне врезать. Она не делала этого уже очень давно, да и когда я была младше, могла разве что шлепнуть – не больно, но унизительно. Теперь, кажется, она бы с удовольствием приложила меня посильнее. Я чувствовала ее зуд, как свой собственный… Но она удержалась. Она так сильно держится за картинку „Идеальные мать и дочь“. Грустно и смешно. Ей так хочется иметь идеальную дочку, что она предпочтет всю жизнь закрывать глаза на реальную меня, чтобы не испортить картинку… А ведь единственный способ сделать ее реальностью, который у нас был, – хотя бы попытаться друг друга понять.

Интересно, как скоро окажется, что, в какие близкие отношения ни ввяжешься, все они при ближнем рассмотрении окажутся похожи на мою жизнь с мамочкой? Люди любят представления друг о друге, и упаси бог хоть полусловом, хоть намеком показать другому, что ты – совсем не сумма его о тебе впечатлений… Тебя сожрут живьем.

И вот так мы бегаем, бегаем, как олени по спирали, по этим чужим представлениям, бегаем всю жизнь, и с ума сходим от одной только мысли, что кто-то нас разоблачит. Никто и никогда не любит тебя за то, какой ты на самом деле, потому что никто и никогда этого по-настоящему не знает.

Добро пожаловать».

Глава III

«Время закручивается в спираль, и я плыву в ней по кругу, приближаясь к точке в самом ее центре, в самом ее сердце. В ней больше нет движения.

Я закрываю глаза, выключается свет. Я парю в темноте. Если бы чей-то голос позвал меня наружу, к выходу, смогла бы я присоединиться? Пустые мысли. Полые мысли, которые стучат друг об друга, как хрусталики на люстре.

Голос с изнанки сна зовет громче любого из них».

(Надпись на стикере с пробковой доски в комнате Анны)

Казалось, кто-то с усилием ударил Марину по голове чем-то тяжелым и тупым. В мозгу тонко звенело, как будто в черепной коробке оказалась заперта маленькая разгневанная оса.

Марина с трудом открыла глаза. Кухня пропахла сигаретами и немытым телом, тяжелым, застоявшимся запахом горя. Это напомнило ей первые ночи с Максимом. Теперь трудно было поверить, что когда-то этот запах ассоциировался с животной, чистой, ярко-алой радостью. Марина с трудом выпрямилась, помассировала виски. Звон не уходил, и она хотела крикнуть Ане, чтобы она сняла уже наконец чертову трубку… А потом события вчерашнего дня ведром ледяной воды окатили ее и привели в чувство.

Рывком она поднялась со стула (кухня пошатнулась, но устояла), вышла в коридор, нашла трубку под ворохом шарфов.

– Алло, Марина? Это Анатолий Иванович беспокоит.

Трубка жалобно хрустнула, и Марина испуганно ослабила хватку.

– Да. Да, это я.

В трубке негромко кашлянули.

– Марина, мне надо, чтобы вы сейчас поехали со мной. Вы можете поехать прямо сейчас?

– Да, конечно. – Она слышала свой торопливый, испуганный голос и не узнавала его. – Мне только надо, надо позвонить на работу, сказать, что я не приду сегодня, и тогда…

– Сегодня суббота, – деликатно напомнила трубка, – вы работаете по субботам?

– Нет, нет, не работаю… То есть… Куда нужно ехать? – К миру медленно возвращались краски – вливались в реальность пульсирующими судорожными рывками.

– Просто соберитесь, хорошо? Я буду проезжать мимо вашего дома через полчаса, можем поехать вместе.

– Да, хорошо… Хорошо.

– Давайте. Скоро буду.

Трубка замолчала, и она вдруг поняла, что не знает, куда именно они поедут. Задвигая дверцу душевой кабинки, она снова и снова прокручивала в голове мельчайшие нюансы интонации Анатолия Ивановича, чтобы понять, о чем он умолчал. Интонация ускользала.

Прохладный душ не принес облегчения, и, ожидая следователя наскоро одетой, с влажными волосами, она сварила кофе. Сдерживая тошноту, выбросила пепельницу вместе с содержимым и открыла форточку настежь. Запах горя никуда не делся, но в квартире стало холодно. От сквозняка хлопнуло окно в Аниной комнате, и она машинально зашла туда, чтобы его закрыть.

В комнате был бардак – больший, чем обычно. Чужие люди, бывшие здесь вчера, все перевернули вверх дном. Ночник в виде фиолетового гриба был опрокинут и фосфоресцировал у ножки кровати. Темно-зеленые стены, темные шторы, которые сейчас приподнимал ветер, мягкий ковер, в темные петли которого всегда набивались бусинки, перья, обрывки бумаги и прочая дрянь. Пробковая доска в записках и рисунках. Мягкий игрушечный олень, с которым в детстве Аня была неразлучна, небрежно свисал с ручки кресла. Банка с бусинами, которые Аня использовала для своего странного рукоделия, была опрокинута, и Марина вздрогнула, когда бисер впился в ступню. Здесь ей были не рады.

Медленно она прикрыла окно, сгребла бисер обратно в банку, скомкала оставленные на столе золотистые фантики со следами шоколада, который еще недавно втихаря ела здесь обитательница комнаты – ее дочь.

Марина подошла к пробковой доске, разгладила агрессивно топорщащиеся во все стороны стикеры. Кое-где с выкрашенных серебристой краской гвоздиков свисали гроздья перьев, бусин, колокольчиков. Она столько раз бывала в Аниной комнате, но никогда не обращала внимания на то, что кажущийся хаос бумажек на пробковой доске был обманом. Записки, рисуночки и фотографии шли в понятном только владелице, но строгом порядке и образовывали спираль. В самом центре этой спирали Марина с трудом разобрала слова, написанные Аниным угловатым, неряшливым почерком: «Все, что зрится, мнится мне, все есть только сон во сне».

Она не знала, что Аня продолжала писать стихи. Рядом с этими словами топорщилась мятая салатовая бумажка – список книг.

5. «Алиса в Зазеркалье»

6. «Дом, в котором…», М. Петросян

7. «Питер Пэн и Венди», Барри

8. «Последняя битва»

9. «Волхв», Фаулз

10. «Поворот винта», Генри Джеймс

11. «Сто лет одиночества», Маркес.

Первые четыре пункта отсутствовали, и она зачем-то все искала, искала и искала первую часть списка на доске, пока в дверь наконец не позвонили.

Марина торопливо пошла в коридор, плотно закрыв за собой дверь. С кухни доносился запах свежезаваренного кофе, но она чувствовала, что этому запаху никого не обмануть. От нее самой пахло бедой – душ не смыл ни аромата коньяка, ни сигаретного духа, хотя она чистила зубы так яро, что из десен пошла кровь. Если бы у нее было время подготовиться, она бы нанесла на лицо увлажняющую маску – густую и липкую баснословно дорогую слизь из Кореи, которая мигом возвращала лицу свежесть. Времени не было – и явно не о том, как она выглядит, ей следовало бы сейчас думать. Идеальная Мамочка уже бежала бы навстречу следователю по въездной дорожке от дома в шлепанцах на босу ногу и с вороньим гнездом на голове. «О боже, есть какие-то новости? Офицер, скажите мне, как есть. Я ее мать, черт возьми!» От Идеальной Мамочки в Марининой голове явно веяло соленым попкорном из опустевшего кинозала.

Она брызнула из флакона духов с полки в коридоре на волосы и запястья, прежде чем открыть дверь.

Анатолий Иванович едва заметно потянул носом, но ничего не сказал, протянул руку:

– Едем. Марина, вы обзванивали вчера больницы?

– Я… Не совсем, то есть… – Она вдруг представила, как прямо в подъезде следователь, в чертах которого в воображении тут же проступило что-то достоевское, хватает ее за локоть, разрастается до потолка, нависает над ней и гневно рычит. Выводит на чистую воду.

Ничего такого не случилось.

– Нестрашно, – успокаивающе сказал Анатолий Иванович, но ей померещилась смутная тень в его глазах. Пока маленький зародыш недоверия – еще не рожденный, но скоро он будет готов появиться на свет… Если она не возьмет себя в руки. Не начнет делать все, чтобы помочь.

Гравий на подъездной дорожке хрустел под ногами. Анатолий Иванович с неожиданной галантностью распахнул перед ней дверцу машины:

– Садитесь, Марина.

Она лишь на мгновение задержалась перед тем, как сесть в машину. Порыв холодного ветра сорвал с дерева под ее окном ворох разноцветных листьев. Листья медленно закружились в прозрачном воздухе.

– Анатолий Иванович… Куда мы едем?

И он ей сказал.

Дом, у которого Анатолий Иванович остановил машину, был высоким и светлым. На стеклах играли солнечные блики, и никогда в жизни она не догадалась бы, что это за место, если бы не была предупреждена заранее.

– Не волнуйтесь, Марина, – сказал следователь, опасливо косясь на нее, – никаких очередей, ничего такого. Ждать не придется, нас сразу отведут куда надо. Вы только посмотрите и скажете – она или не она.

– Но я же сказала, – тихо отозвалась Марина, про себя отстраненно поразившись тому, что все еще может говорить, – про родинку и шрам на колене. Я же сказала.

– Да, конечно. – Анатолий Иванович не смотрел ей в лицо. – Но, вы сами понимаете, нужно знать наверняка. Просто чтобы убедиться. Таков порядок. Нам прямо сюда.

И она пошла за ним, стараясь представить, как покидает собственное тело, парит над ним где-то в стороне, как Марина всегда делала, когда нужно было перетерпеть сильную боль. Теперь это не помогало. На входе в здание кто-то поприветствовал их, кто-то тронул ее за плечо, пока следователь что-то торопливо объяснял вполголоса. Она не слышала – стояла, глубоко дыша ртом. По коридору, лишая мыслей, плыл запах, который Марина сразу узнала, хотя до сих пор никогда не чувствовала. Она шире открыла рот, как рыба, хватая ртом воздух, а потом инстинктивно зажала губы и нос руками… Она представила, как в рот попадают мельчайшие частички, создающие этот запах, и ее чуть не вырвало.

На плечо мягко легла рука:

– Марина, нам сюда.

Она шла покорно, слегка прищурившись, будто шоры надела. Поле зрения сузилось до прямой стрелы маршрута – только вперед. Это было как в раннем детстве, когда мама, завернув в лохматое полотенце, несла ее, босую, через темный коридор в кровать после ванной. Тогда она так же щурилась и не видела ничего, кроме узкой полоски света за дверью. Тьма, за которой таились чудовища со ртами, полными клыков, была слишком страшной – ее лучше было оставить за пределами действительности. Сейчас Марина делала то же самое – она видела и не видела длинные коридоры и ряды одинаковых дверей, плачущих людей и людей с выражением деловитого равнодушия на лице. Центром мира была прямая спина Анатолия Ивановича. Спина маячила впереди, вела за собой, и ни к чему было все усложнять – следовало сделать дело и забыть про сегодняшний день. Вычеркнуть, стереть его из памяти.

То, что придется увидеть, находилось в металлическом выдвижном ящике, и не к месту ей в голову пришел сервант со столовыми приборами, несуществующими (пока они не понадобятся) в кромешной темноте. Женщина с выражением крайней усталости на лице кивнула не то чтобы сочувственно – скорее понимающе:

– Посмотрите внимательно.

Марина ожидала, что ее предупредят, прежде чем убрать простыню, белеющую в полумраке, но женщина сдернула ее просто и быстро, отточенным движением человека, привыкшего к рутине.

Марина не видела труп со дня, когда умерла ее мать, – но тогда все случилось быстро. Тело еще хранило следы жизни, когда она, задыхаясь, как от удара в живот, вызывала скорую. Тогда казалось, что живая душа только затаилась где-то в уголке и, хихикая, ждет своего часа, чтобы вернуться, выглянуть резко из-за угла: «Я – здесь! Это я!»

Это тело было другим. Оно напоминало давно покинутый дом – без надежды на привидений. Кожа, побледневшая до оттенка мрамора или алебастра, казалась твердой и плотной. Нагота неприятно поражала – в этой обезличивающей обнаженности было больше смерти, чем во всем здании, выстроенном вокруг нее. Марина вдруг ощутила, до чего холодно в комнате. А эта белая кожа уже никогда не покроется мурашками, не привстанут от шока тонкие волоски на руках. Темные волосы с неожиданной, не казенной заботой были уложены вдоль шеи. Тяжелые кудри казались влажными. На одной из прядей Марина увидела колтун, и ей нестерпимо захотелось распутать его, разгладить прядь. Смотреть на этот колтун было невыносимо – более невыносимо, чем на холодность кожи, на тускло мерцающую полоску приоткрытого глаза. Марина отвернулась.

– Она? – спросила женщина.

– Нет. Не она. – Слова пульсировали в горле, как нарыв, и Марина заплакала бы, если бы могла. Анатолий Иванович шумно выдохнул у нее за спиной, как большой теплый зверь в хлеву.

– Спасибо вам… Мы уходим. Пойдемте, Марина. Ну, пойдемте.

Ему пришлось взять ее за локоть и вести по коридору. Она не сопротивлялась. Идя рядом с ним и заученно не глядя по сторонам, Марина вдруг подумала, что горе делает тебя не просто беззащитным – бессильным, не принадлежащим себе. То, что с ней случилось, давало право людям, которых она еще недавно даже не знала, брать ее за локоть, задавать вопросы, перемещать с места на место. Она превращалась в безвольную куклу, покорную марионетку творящейся истории. Только в фильмах и книгах люди, которые лишались близкого, уверенно брали дело в свои руки и шли напролом в поисках.

Реальность была другой – и она пахла затхло и сладко.

Она была бессильна против того, что случилось с Аней. Она была бессильна против спины Анатолия Ивановича. И она была абсолютно бессильна против этого стеклянного здания, где могла оказаться и ее дочь. Могла, но пока что не оказалась… Пока только это и держало Марину на плаву. Вспышка шока, вызванная визитом в морг, угасала, и Марина чувствовала, что сдувается, как воздушный шар, лишается сил, возвращается в свою скорбь, как огромная рыба под корягу.

Ничего она не могла поделать – только с тупой покорностью садиться в машину и ненавидеть себя.

Та девушка была мертва – и на ее месте могла, могла, могла быть ее дочь, еще недавно такая настоящая, такая живая.

Вернувшись домой, Марина долго курила, смотрела в окно и думала о том, как бы все сложилось, продолжи она встречаться с молодым человеком, знакомцем Лизы, которому суждено было остаться в этой истории безымянным. Может быть, ей не пришлось бы думать о том, что Аня может быть мертва, потому что она никогда не появилась бы на свет.

Он был человеком Лизиного круга, и у его родителей был собственный кирпичный коттедж за городом со злющей немецкой овчаркой в вольере. В его квартире можно было заблудиться. Марина успела побывать там дважды. Молодой человек тот, кажется, был в нее сильно влюблен – так, как умеют влюбляться только совсем юные мальчики. Он еще долго спрашивал о ней Лизу (она любезно рассказывала), но ей, поглощенной, проглоченной Максимом, было уже все равно.

Удивительно, что из всех мальчиков из хороших семей, которых она встречала на тусовках у Лизы дома, ее внимание привлек в конечном счете такой же обманщик, как она сама. И она, и Максим с попеременным успехом старались держаться уверенно, высматривая свой счастливый билет, а высмотрели друг друга.

На том первом свидании разговор шел о книге, прочитанной недавно ими обоими, а потом потек в общефилософском русле. Марину разговор увлек, поэтому, не успела она опомниться, как, улучив момент, Максим с жадностью поцеловал ее на пустынной дорожке.

Это не был ее первый поцелуй, но казалось, что был. Этот алчный, горячий, умелый напор не шел ни в какое сравнение с робкими и мягкими прикосновениями, известными ей до сих пор. Под поцелуями Максима плавилось любое сопротивление, сгорал здравый смысл. До сих пор иногда, вспоминая его поцелуи (одни только поцелуи!), она чувствовала, как слабеют ноги. Что это было – удивительное совпадение? Испытывал ли он те же чувства? Ей хотелось верить, что да. Иногда становилось интересно, почувствовала бы она то же самое, поцелуй он ее долгое время спустя. Несколько раз она проводила эксперименты – ничем хорошим они не заканчивались. И все равно – не мог же яростный огонь выжечь все дотла, не оставив после себя ничего, кроме черной, сосущей пустоты?

Может, если бы Аня была хоть немного похожа на нее, все было бы по-другому. Если бы от их союза она получила изящную девочку с копной золотистых кудряшек (кудрявость она могла бы ей простить) и огромными влажными глазами, с наивной доверчивостью взирающими на мир… Увы, Аня почти в точности повторяла его.

К сожалению, то, что делало ее отца красивым мужчиной, сделало Аню угловатой и злой, похожей на хмурого медвежонка в детстве и взъерошенную дикарку – позднее. Темные, почти черные волосы, жесткие, не дружащие с расческой, смуглая кожа, густые насупленные брови. Вишневые глаза дочери (Маринины глаза), отороченные черными густыми ресницами, притягивали взгляды, но выражение лица быстро отпугивало привлеченных их необычной красотой. К тому же в последний год Аня завела моду очень густо мазаться дешевой тушью, отчего роскошные ресницы склеивались и становились похожими на паучьи лапы. В детстве Марину называли складной. К Ане больше подходило слово «долговязая». Она была худой и плоской, андрогинной, и это странно вязалось с длинной косой, спускавшейся ниже лопаток.

Однажды Аня захотела отрезать косу, и только после серии продолжительных скандалов Марине удалось ее отстоять. Тогда она представила себе коротко стриженного мрачного анемичного подростка рядом с собой и ужаснулась. Коса должна была остаться неприкосновенной.

Когда Марина только ждала Аню, она часто представляла себе восторженные возгласы: «Дочка – копия мамы!» или «Две красавицы – большая и маленькая!» А позднее – льстивое: «А это кто – твоя старшая сестра?» Никогда этому не бывать, никогда. Эти возгласы припасены у судьбы для Идеальных Мамочек.

Их прогулки по паркам с Максимом длились недолго – уже через пару недель он стал зазывать ее в гости. К тому моменту она была окончательно покорена, очарована, околдована. Сейчас, много лет спустя, она вспомнила его тогдашние рассказы и готова была выть от собственной непроходимой глупости. Должно быть, заполучи он ее обманом, притворись принцем в изгнании, было бы не так обидно… Но с самого начала он говорил ей правду и ничего, кроме правды. Его даже не в чем было упрекнуть.

Анин будущий отец рано лишился матери и остался вдвоем с отцом, вечно безработным художником, любителем выпить и потусить. Их большая квартира, оставшаяся от матери Максима, была всегда полна гостей: проезжих автостопщиков, художников, маргиналов, музыкантов, хиппи и панков, путешественников, ищущих смысл, и просто тех, кому негде было переночевать. Может, когда-то это место было уютным, но после смерти хозяйки быстро пришло в упадок. В кухонном шкафчике кто-то мог запросто забыть недоеденную рыбу, и никто не убирал ее, пока она не превращалась в высохшую мумию. Обои были ободраны многочисленными кошками, которых приносил домой сердобольный Максимов отец. Паркет дыбился ощерившимся хищником, сантехника проржавела насквозь, шторы свисали с покосившихся карнизов, как приспущенные флаги. В коридоре пахло кошачьей мочой. Однажды, немного освоившись у Максима дома, Марина попыталась пропылесосить серый ковер, лежавший у кровати, и он оказался бордовым.

Максим жил сам по себе. На момент знакомства с Мариной ему было всего двадцать лет (Марине – семнадцать), но вел он себя как очень взрослый мужчина (так ей тогда казалось) и выглядел гораздо старше своих лет. Когда он учился в школе, никто не обращал внимания на то, что Максим приходил на занятия с красными от недосыпа глазами, в рваной одежде и без домашней работы – в те годы у всех хватало своих проблем. Он пошел в общеобразовательную школу рядом с домом, и там, должно быть, его действительно били одноклассники за то, что он не ходил за гаражи пить дешевое пойло и нюхать клей, а читал книги из богатой домашней библиотеки у себя под партой. Последнее, впрочем, он мог выдумать, чтобы ее разжалобить… Но Максим и вправду был очень начитанным, а книги на полках в его доме были покрыты слоем пыли чуть менее пушистым, чем все остальное.

Впервые переступив порог его дома, почувствовав тяжелый запах кошек и грязи (Максим с гордостью сообщил, что прибрался к ее приходу), Марина ощутила брезгливость.

Но удивительно, к чему только не может привыкнуть человек, когда влюблен, и на что способен закрыть глаза. Старая загаженная квартира превратится в царский дворец, а мальчик с синдромом Питера Пэна, не окончивший даже среднюю школу, – в сказочного принца, ради которого стоит рискнуть всем на свете. Тогда она совершенно искренне считала, что ей повезло.

Ее не испугали ни истории об уличных драках и многочисленных пассиях (ни одна из которых не понимала его и ни одна из которых не могла сравниться с Мариной), ни о неоконченной школе, ни даже о наркотиках. С очень серьезным, встревоженным лицом (тогда он даже побледнел, в самом деле побледнел) он скорбно сообщил, что уже очень давно не употребляет ничего серьезнее алкоголя, но поймет, если его темное прошлое отпугнет ее, хорошую девочку. Тогда она положила свою ладонь на его, дрожавшую, и приникла к его губам таким долгим поцелуем, что у обоих захватило дух.

До сих пор она была уверена – он и вправду был встревожен и трепетен, боялся ее потерять, верил во все, о чем говорил. Паутина лжи, в которой он жил, была для него такой же привычной, как для иных – традиция чистить зубы по утрам. Вера в себя была его способом выживания. Собственное «я», сотканное из смеси мифа и реальности, – его религией.

Воспоминания о некоторых эпизодах их недолгой совместной жизни всегда всплывали как-то неожиданно, словно сознание долго защищало ее от правды, мгновенно вытесняя неудобные случаи из памяти. Тот раз, когда она пропылесосила ковер, стал их первой серьезной ссорой – всегда такой нежный, воздающий ей, словно золоченому идолу, бесконечную хвалу, Максим покраснел от крика. Тогда она узнала, как сильно он ценит свое личное пространство. Позднее частью этого личного пространства оказались не только пыль на ковре, но и право не объяснять, почему он вернулся с очередной работы в день получки побитым и без денег, и подруги, чьи заколки она время от времени выуживала из-под диванных подушек.

Но в день, когда она впервые переступила порог его дома, до всего этого было далеко. Тогда при входе в коридор он мигом закрыл ей глаза широкой ладонью и рассмеялся:

– Не хочу, чтобы ты это видела. Пойдем сразу в комнату. Я там прибрался к твоему приходу.

Не слушая протестов, он легко подхватил ее на руки и понес куда-то, а из углов квартиры выползала и обнимала их затхлая темнота, словно все это время дожидавшаяся хозяина. Мысль о матери, верившей или притворившейся, что верит, в ее ночевку у подруги, вспыхнула в этой темноте на мгновение – и погасла.

В его комнате оплывали мутным воском свечи, блики огоньков дрожали на поверхности высокого зеркала над кроватью, испещренного трещинами и царапинами. На столе у кровати ждала своего часа бутылка без этикетки. Пылились у стены старые гитары. Цветы в глиняной вазе роняли на покрывало белые лепестки. Старые шторы были плотно задернуты, и Марине показалось, что ничего, кроме этой комнаты, не существует на свете.

– Я сейчас принесу еду из кухни, я приготовил с утра, – сказал Максим тихо, и она вдруг заметила, что его голос дрожит. – И в душ забегу быстро, хорошо? А то весь вспотел. Забегался, пока готовился.

Она медленно кивнула, чувствуя, как тревога шевелится где-то внутри тяжелым ворчащим зверем. Он тут же заметил это, взял ее руки в свои:

– Марина, честное слово, ничего не будет. Я не сделаю ничего, чего сама не захочешь. Я говорил тебе правду, я… Никогда ни к кому не чувствовал того, что чувствую к тебе, никогда не встречал такой девушки. С того момента, как я увидел тебя там на чердаке, я понял… Я обречен любить тебя вечно. Стал бы я говорить такое, если бы это было не так?

Она вымученно улыбнулась. Дрожь утихала.

– А если бы я оказалось тупой, как пробка, что тогда?

Он весело рассмеялся в ответ:

– Ну, не повезло бы мне. Что поделаешь?

Максим оставил ее одну, и, ожидая его, Марина раскрывала и закрывала книги, садилась на кровать и снова вставала, мерила комнату шагами и прикидывала, не сбежать ли, пока не поздно.

Он пришел после душа с влажным полотенцем на бедрах, и она не успела смутиться – спустя несколько мгновений в его умелых руках на ней самой не осталось ничего. Его нагота испугала ее, и позднее Максим поддразнивал ее этим. Но, несмотря на страх, стыдливость рухнула так быстро, что у нее, воспитанной строгой мамой на строгих книжках, до сих пор дух захватывало при одном воспоминании об этом. До сих пор никто, кроме мамы, не видел ее обнаженной, но, оказавшись перед ним без одежды, она уже очень скоро почувствовала себя на удивление естественно. Она не стыдилась – так не стыдился бы один лесной зверь другого.

Он целовал ее всю – и, конечно, был нежный шепот, который она всегда мечтала услышать. Дрожало пламя свечей, и Марину тоже сотрясала крупная дрожь, голова кружилась, и все куда-то плыло, падало, распадалось… Несмотря на душ, от него пахло потом. Этот запах пьянил.

Голые, они пили вино и смеялись, роняя сладкие капли на простыню и друг друга. Максим не обманул ее. В ту ночь он не сделал того, чего она так боялась. И в этом она тоже не могла упрекнуть его. О том, что ее так страшило, Марина умоляла, извиваясь под ним, сама – всего через несколько недель после той, первой ночи.

В какую из ночей была зачата Аня? Может быть, в ту самую, первую настоящую ночь – или в одну из последующих. Марине казалось, что жизнь только начинается, когда это случилось.

Очень быстро прошло время, заливающее всю ее жизнь небесной синевой днем и ярко-алым – ночью. Песни под гитару, которые он писал для нее и про нее, вылазки на крышу и поцелуи на нагретом за день гудроне, ночные прогулки, рисунки на снегу, пыльные сокровища, дешевое вино в высоких бокалах… С какого момента во всем этом появился изъян, нестройная нота, неровная черта? Может, с самого начала? В ту самую первую ночь, когда они гуляли вокруг чужого дома, подобного которому ни одному из них не светило никогда. Под их ногами стлался туман. Они говорили о любви. Конечно, о любви. Теперь она вспомнила.

– Моя жизнь сложилась не так, как хотелось бы. – Максим рассеянно покусывал сорванную травинку. Слова, явно бывшие не в пору молодому человеку, почему-то не звучали смешно. – Моему отцу всегда было на меня плевать. Я его не виню. Знаешь… Мне кажется, по-настоящему сильно он любил только одного человека – мою маму. Я ее почти не помню. Когда ее не стало, ему перестали быть интересны… люди. – Максим коротко рассмеялся, и в его взгляде промелькнуло что-то короткое и острое. – В том числе и я. Знаешь, все девушки, которые у меня были…

Она покраснела тогда и мысленно поблагодарила темноту, скрывшую это.

– Я искренне отдавался, но довольно быстро понял, что очень мало кто способен на настоящую безусловную любовь.

– А что ты считаешь такой настоящей любовью? – Они взяли с собой вино прямо в бутылке, и она отпила маленький глоток.

Максим пожал плечами и посмотрел прямо ей в глаза.

– Я точно знаю, что любовь матери – настоящая. Тебе так не кажется? Думаю, если бы моя мама осталась жива, для меня все сложилось бы по-другому.

– Ты говоришь так, как будто жизнь уже кончена, – тихо сказала Марина, застенчиво протягивая ему бутылку. – Ведь это не так. Все еще будет хорошо – это точно.

Именно в этот момент Максим посмотрел на нее, как до этого на чердаке, – пристально, внимательно. Он погасил это внимание ресницами – осталось только тепло, и Марина почувствовала, как по лицу расплывается улыбка. Ничего не могла с собой поделать.

– Может быть, ты и права. – Он улыбнулся в ответ. – Сегодня почему-то мне и самому так показалось – впервые за долгое время. – Он коснулся горлышка бутылки, еще влажного от ее губ, и Марину бросило в жар.

– И все же, безусловная любовь, – повторила она, чтобы отвлечься. – Что это для тебя?

– Ничего невыполнимого для того, кто правда любит. – Он пожал плечами, запрокинул голову. – Всегда быть рядом с тем, кого любишь. Читать те же книги. Дружить с теми же людьми. Видеть те же сны. Никогда не предавать. Никогда не умирать. – Он улыбнулся, и она улыбнулась в ответ.

Делая очередной глоток вина, та Марина, еще юная, еще свободная, запрокинула голову. Над головой сияли сотни звезд – таких ярких, каких никогда не увидишь в городе. Голова кружилась. Звезды кружились тоже – как далекие, острые кусочки стекла в калейдоскопе.

Спустя годы Марина смотрела в окно, в сгущающую темноту городского неба, на котором звездам было не место.

Дневник Анны

«22 сентября

Сегодня в метро перечитывала По – опять. Распечатала и вклеиваю сюда самые важные куски из „Страны снов“.

Кто, судьбой не пощажен,

Вынес бедствий легион,

Тот найдет покой желанный

В той стране обетованной.

Этот дальний, темный край

Всем печальным – чистый рай!

Но волшебную обитель

Заслонил ее Властитель

Непроглядной пеленой;

Если ж он душе больной

Разрешит в нее пробраться, —

Ей придется любоваться

Всем, что некогда цвело, —

В закопченное стекло.

По тропинке одинокой

Я вернулся из страны,

Где царит во тьме глубокой

Призрак Ночи-сатаны,

На окраине далекой,

Средь отверженных духов, —

Вне пространства и веков[1].

До чего же он крутой. Читаешь его, и дух захватывает. Стоит ли быть поэтом, если сумеешь меньше него? И стоит ли, если сумеешь не меньше?

Он умер в бедности и болезни, и не узнал, до чего знаменитым и любимым станет потом, после смерти – никогда. Это и страшно в смерти, и он это хорошо понимал – после нее уже ничего и никогда не будет. Не узнаешь последствий. Чем закончилась недочитанная книга? С другой стороны, все не так-то и страшно, если осознать, что и жизнь – просто короткий миг. В ней тоже ни слава, ни любовь ничего не стоят, а значит, стоит ли грустить?

Как бы то ни было, надеюсь, По, там, в своей Стране снов, узнал, чем он стал сейчас, например, для меня, если для него это хоть немного важно, и почувствовал себя чуточку лучше.

23 сентября

Весь день в школе читала, поэтому можно сказать, что день прошел неплохо.

Вечером слушала „Райволу“ – оба альбома подряд. Меня она всегда поражает. Все в команде из разных стран. Ирландец на арфе, индус на перкуссии, вокалистка из Испании, пианистка из России… Сумасшедший звук. Для записи второго альбома они позвали знаменитую органистку из Японии и украинскую саксофонистку. Слушать можно бесконечно – на самом деле, когда слушаю, впадаю в такое странное трансовое состояние. Не уверена, что это нормально. Весь мир растворяется, я закрываю глаза. Иногда мне кажется, что я поднимаюсь и парю под потолком, но при этом все еще сижу на полу или на кровати. Я как будто раздваиваюсь – на свое тело и себя. Ведь глупо думать, что мое тело – и есть я? Будь это так, думаю, мне не пришлось бы никогда ходить к стоматологу.

Но я о музыке.

Когда я слушаю „Райволу“, мне удается выйти из тела и парить, я чувствую себя легкой, свободной и бессмертной… Как будто время удалось остановить. Щелчок – и его больше нет, и меня больше нет. Мне кажется, это и есть настоящая музыка.

Настоящая музыка – это когда ты можешь отдохнуть от самого себя.

В последнее время я замечаю все чаще, что и вправду устала от себя. От мыслей в голове, от постоянного внутреннего монолога. Я читала, что, если заниматься йогой и медитировать каждый день, можно научиться останавливаться и отдыхать с чистой головой. Возможно, стоит попробовать. Но иногда и „Райволы“ достаточно. Или мантр. Как-нибудь надо будет составить список музыки, которая так работает.

Я слушала и парила, пока меня не привела в чувство мама.

– Что за дичь ты слушаешь все время? Неужели сейчас вообще нет нормальной музыки?

Мама.

25 сентября

Кажется, только недавно начался сентябрь, но вот – подходит к концу.

Сегодня я снова играла в наблюдателя, хотя не могу сказать, что мои одноклассники – самый интересный объект для наблюдения.

Света влюблена. Это было бы, наверное, мило, если бы не было так смешно. Парень, который ей нравится, туп, как пробка, и замазывает прыщи тональником. Даже мне, издалека, это видно. Ну, возможно, любовь слепа.

Ее подруга Оля поглядывает на Борю, с которым сидит за одной партой. Еще лучше. Боря – пожалуй, единственный симпатичный парень на нашей параллели, но влюбиться в него может только абсолютно чокнутая. Даже я знаю, скольких дурочек он оставил с разбитым сердцем (и, полагаю, это не все, чего он их лишил, ха-ха), и до выпускного, думаю, он еще много кого успеет поиметь.

Интересно все работает. Парни делятся на симпатичных и несимпатичных, и от первых добра не жди. Они слишком хорошо понимают, до чего востребованы, и очень быстро становятся чудовищами.

Про несимпатичных есть забавное клише: считается, что если парень внешне так себе, то у него наверняка золотое сердце. По-моему, это какой-то коллективный обман, вроде теории заговора. На самом деле они либо такие же мудаки, как симпатичные, но пытаются как-то компенсировать несимпатичность, чтобы заполучить в сети жаждущую стабильности девицу, которую потом будут мучить, мстя за свое несходство с симпатичными, либо просто непроходимо глупы. Может показаться, что во мне говорит предубежденность, но, честно говоря, никто из сверстников не кажется мне умным в принципе. Так что не обижайтесь на меня, несимпатичные – я просто не думаю о вас лучше, чем об остальных только из-за того, что вы рожей не вышли. Не обессудьте!

Словом, не понимаю, какой идиоткой нужно быть, чтобы влюбиться в кого-то реального. Тем более своего ровесника. Юноши бледные со взором горящим, кажется, бывают только в книгах. Реальность состоит из потливости, прыщей, усиков и неопрятности.

Реальности не хватает эстетики.

Дома я задумалась: влюблялась ли когда-нибудь я? Можно ли считать влюбленностью чувства к кому-то, кого ты сам придумал? Уверена, что да. В конечном счете (мне кажется, в этой тетрадке я об этом уже писала, потому что эта мысль мне нравится) мне кажется, мы придумываем тех, в кого влюбляемся, независимо от того, реальные это люди или нет. А значит – какая разница, говорим мы о реальном человеке, книжном персонаже или плоде воображения? Все – одинаковая иллюзия. Как по мне, придуманное даже предпочтительнее. По крайней мере, никакого разочарования, и все, что есть, – это ровно то, что нужно.

Так было и с ним, пока он снился мне. Не знаю, почему он перестал приходить, но, может, все к лучшему. Когда что-то снится слишком часто, оно становится слишком реальным, а мое отношение к реальности оставляет желать лучшего.

26 сентября

Иногда я думаю: ненавижу ее.

Раньше мне было стыдно. Это какое-то культурное, привитое извне табу: нехорошо ненавидеть родителей. Еще одна ловушка. Если им можно ненавидеть нас, почему мы не можем ненавидеть в ответ?

Я ненавижу ее не за то, что она не понимает, а за то, что даже не пытается понять.

За то, что она требует послушания, хотя я знаю, что она – не умнее меня.

За то, что она очень хочет поддерживать иллюзию счастливой семейки. Честное слово, если бы она просто угомонилась и позволила мне жить своей жизнью, все было бы куда проще. Иногда мне кажется, что она и хочет этой иллюзии потому, что в глубине души прекрасно понимает, что то, как она ко мне относится, этой иллюзии как раз в первую очередь и не соответствует.

Раньше от таких мыслей мне становилось ее жалко, но это в прошлом.

Где-то ночью

Мне опять снился тот же самый сон – я даже не думала, что он уже вернется, в конце концов, почти все лето обходилась без него. Но нет, вернулся.

Прошлую тетрадку я сожгла, эту, наверное, тоже сожгу, когда она закончится, но до тех пор запишу его здесь – в конце концов, я видела его так часто, что он, пожалуй, считается частью меня.

Мне снилось, что я у себя в комнате, делаю уроки и вдруг чувствую тревогу. Тревога ходит по комнате, как живое существо, и нарастает, нарастает, нарастает. Из-под моего стола мчатся к выходу, спасаясь бегством, коты… Во сне это меня не удивляет, хотя никаких котов у меня никогда в жизни не было. Мама была против. До ремонта, потому что „и так грязь“, после – потому что жалко ремонт.

Итак, коты бегут прямо сквозь дверь, а потом я вижу, как она медленно начинает открываться. Я бросаюсь к ней и удерживаю плечом, но она продолжает открываться, неумолимо и очень спокойно. Я чувствую, что там, за дверью, кто-то настолько сильный, что мне никогда в жизни не хватило бы силы его удержать.

Я нашла нужное слово: неотвратимо. Дверь открывается неотвратимо. В этот момент я бросаю взгляд на кровать и вижу из-под нее неяркое свечение, как будто там, под ней, кто-то открыл глубокий люк в очень светлое помещение. Становится ясно: если и получится спастись, то только так. Я отпускаю дверь, резко падаю на пол и скольжу под кровать – во сне это очень легко и просто, а под кроватью неожиданно много места. Я лежу на животе у самого края пропасти, похожей на неровный разлом в полу. Очень осторожно подползаю ближе к краю и смотрю вниз. То, что что-то ломилось в дверь и преследует меня, как-то забывается. Внизу все гораздо интереснее…

Мать зовет, допишу в др. раз».

Глава IV

«Что такое детство? Просто ловушка, выдумка. Все вокруг твердят о самой счастливой поре в жизни, а что на самом деле эта пора? Краткий зазор, в который каждому разрешается услышать себя. Глубокий жалобный крик – обычно этим и заканчивается дело.

Чужие голоса заполняют голову так быстро – и вот уже любой будет кричать, умоляя, чтобы они замолчали. Ну, хоть в чем-то все равны – никому не будет пощады.

Детство, а потом и юность – день за днем тебе будут доказывать, что твои мысли и чувства ничего не стоят, пока ты сам в это не поверишь. Если это и вправду лучшая пора, которую они могут предложить, стоит ли так уж сильно цепляться за остальное?

В моей голове скачет жизнь, движется, сужая круги. Она останавливается и прислушивается – с изнанки сна принесли вести о пути к спасению. Но стоит ли им довериться? Этого пока что не знаем ни она, ни я. Но скоро мы узнаем».

(С листка в клетку, вложенного в первый том собрания сочинений Леонида Андреева в качестве закладки)

Марину заранее предупредили, что ей предстоит разговор с психологом, но почему-то она нервничала. Прошло два дня с тех пор, как она побывала в морге, – мучительных дня. Показания камер, своевременно снятые по обоим маршрутам Ани, не дали никакого результата. Ее не было ни на каких записях, как будто она вообще не выходила из дома. В школе в тот день Аню никто не видел. Код мобильного тоже не помог – телефон Ани нашла классная руководительница в шкафчике в гардеробе. Его небрежно оставили там как что-то ненужное… И это было тем более странно с учетом того, что, по уверениям охранника и показаниям камер, в тот день Ани в школе вообще не было. Выходило, что она оставила его там еще раньше.

Марина прекрасно понимала, что сейчас стоит волноваться не о разговоре с психологом, но почему-то у нее тоскливо сосало под ложечкой, когда она переступала очередной казенный порог, бог знает, который по счету.

Психолог Марине не понравилась сразу. Она ожидала увидеть пожилого мужчину с усами-щеточкой и цепким взглядом, но перед ней сидела молодая женщина. На вид ей было не больше тридцати. Психолог была коротко стрижена, и выбеленные волосы торчали ежиком. Одета она была по-мальчишески – в черные брюки и белую рубашку. На запястье Марина увидела татуировку – незнакомые слова на неизвестном языке. Женщина поймала Маринин взгляд и вкрадчиво улыбнулась:

– Это греческий. Здравствуйте, Марина Антоновна. – Психолог подвинула к себе синюю папку, деловито порылась в бумагах. За последние дни Марина привыкла к тому, что все смотрят на нее с благоговейным сочувствием – что ж, не в этот раз.

– Меня зовут Арина. Можно просто Арина. Прежде всего я попрошу вас не нервничать. Мое присутствие – простая формальность. Сейчас сюда подойдет моя коллега…

Ручка двери повернулась, и в кабинет зашла женщина, чей внешний вид куда больше соответствовал представлениям Марины о том, как должен выглядеть госслужащий. Эта женщина была гораздо старше Марины и носила очки в черной оправе и отвратительно сшитый бордовый брючный костюм. Волосы с проседью растрепались, как будто у вновь прибывшей не было времени причесаться. Скорее всего, ее волосы выглядели так всегда.

– Простите, опоздала, – женщина дружески кивнула. – Меня зовут Елена Сергеевна. Я из Следственного комитета… Помощник следователя, занимаюсь вашим делом. – На этот раз она говорила с Мариной и смотрела точно ей между глаз, как снайпер, наметивший цель.

– А… Анатолий Иванович?

– У него выходной. – Эти слова показались Марине бессмысленными, как будто прозвучавшими из другого мира. – И, разумеется, он не единственный, кто работает над пропажей Ани. Мы с вами пока не знакомы… Упущение с моей стороны.

Марина молчала. Она чувствовала себя, как лесной зверь, попавший в кольцо равнодушного электрического света.

– Волноваться не стоит, – посоветовала Елена Сергеевна, и Марине показалось, что еще и подмигнула – чего быть, разумеется, не могло. – Если будете отвечать на наши вопросы, разговор закончится быстро, и мы все вернемся к самому главному.

– Самому главному? – с трудом переспросила Марина вдруг потяжелевшим языком. – В смысле?

– Поискам вашей дочери, разумеется. – Елена Сергеевна кивнула, всей позой выражая сочувствие. – Что же может быть важнее этого?

– Да… Разумеется.

«Мы» этой женщины тревожило. Безапелляционно она включала в него не только себя и психолога с татуировкой, но и Анатолия Ивановича, и всех остальных в этом здании. Марина, которая, возможно, что-то скрывала, была теперь по одну сторону баррикад… А все остальные – по эту. И они ей подмигивали. Гримасничали, посмеивались, задавали вопросы, подготавливая к главному. Марина поморщилась. Арина, к имени которой Марина даже мысленно не могла заставить себя привесить какое бы то ни было отчество, до сих пор помалкивающая, среагировала мгновенно – будто змея бросилась из засады.

– Что-то не так, Марина Антоновна? Вам плохо?

– Нет. – Теперь язык был не только тяжелым, но и сухим. Возможно, сказывался коньяк, который она пила накануне. Его привезла тетя Максима, которая спешно выехала в Москву, как только ей сообщили о пропаже Ани. Весь прошлый вечер она провела, заламывая руки в разноцветных подростковых фенечках на Марининой кухне, заправски опрокидывая стопки с коньяком одну за другой и слезливо уверяя, что она ничего не знает о том, где найти племянника и почему он не отвечает в соцсетях, но что в ближайшее время, не сегодня, так завтра…

– Все в порядке. У меня немного болит голова. Можно открыть окно?

– Ну конечно. – Не вставая, Арина змеино вывернулась в кресле, толкнула приоткрытую створку тонкой рукой. Татуировка вилась по запястью раздражающей бегущей строкой. – И начнем, если все готовы. – Голос Арины изменился, стал ниже, и Марине вдруг показалось, что она не так юна, как ей подумалось вначале. Елена Сергеевна, наоборот, вдруг стала казаться моложе – отодвинулась в глубину кресла, в полумрак, стирающий морщины и различия.

– Хорошо. Спрашивайте.

– Очень хорошо. – Зубами Арина стянула колпачок с ручки, приготовилась писать. – Марина Антоновна, скажите, пожалуйста, что вы почувствовали, когда Аня появилась на свет?

– Что, простите?

За окном зашумело – стекла разом запотели от мелких капель дождя, и Марина со свистом втянула сквозь зубы разом посвежевший воздух, пользуясь секундной передышкой.

Она родила Аню восьмого марта. Оформлявшая ее полная женщина с шапкой высветленных кудрей под белой форменной шапочкой, закрепленной красной заколкой с искусственным цветком, покачала головой неодобрительно:

– Не лучший день вы выбрали, что я могу вам сказать.

Марина молчала, складываясь пополам от боли, становившейся все более интенсивной. Если бы не схватки, идущие одна за другой с интервалами в несколько минут, лишавшие способности говорить членораздельно, она бы все сказала тетке в регистратуре, пользующейся ее беспомощностью. Она сказала бы, что с удовольствием выбрала бы другой день – или не рожала бы ребенка, рвущегося увидеть свет, вовсе. Это были недопустимые мысли.

Сгибаясь от новой схватки, Марина в ужасе отрекалась от них. Конечно, она хочет ребенка, ждет его появления на свет, готовится к встрече с ним. Как может быть иначе?

– Замужем?

– Что… Мы потом… После того как…

Тетка ехидно покачала головой, нарочито медленно заполняя карточку.

– Что же он вас не привез? Занят очень?

Марина невнятно помычала в ответ, надеясь, что это сойдет за ответ.

– Понятно, понятно. – Тетка покачала головой. – Возраст… Восемнадцать лет? – В ее голосе, и до того неодобрительном, теперь вдруг зазвучала настоящая ненависть, и Марина вздрогнула – и от ответной неприязни, и от новой схватки. – Мама твоя где?

– Приедет… С работы…

– Понятно. – Тетка разгладила заполненный листок, отложила его в сторону, неторопливо извлекла еще один и продолжила писать убористым бисерным почерком. – Что ж, как говорится, и на том спасибо, да? Все лучше, чем ничего. – Она подышала на штамп (Марине показалось, что ее густо намазанный алой помадой рот вот-вот поглотит и печать, и бумагу, и ее саму). – Так, вон туда садись. – Даже сквозь огненные, накатывающие вспышки боли Марина заметила, как быстро подобие дежурной вежливости покинуло тетку после того, как она узнала возраст роженицы. – Да осторожнее. Врач сейчас придет за тобой.

С этого момента и до благословенного мига, когда пришла акушерка и повела ее, осторожно поддерживая, в палату, тетка больше не обращала на Марину внимания… Корчась на больничной кушетке и до крови закусывая губы, Марина терпела боль без единого стона. Любой звук стал бы поражением, она это чувствовала.

Обивка кушетки была прорвана чьими-то нервными пальцами, и Марина с мстительным удовольствием вытянула наружу немного желтой грязноватой обивки. Расплата за это последовала незамедлительно – ее снова зажало в огромных жестоких тисках. Тетка за стойкой фыркнула неодобрительно и отвернулась.

После унизительных, но быстрых процедур Марина наконец оказалась в палате – с шестью другими роженицами, корчащимися, стонущими, выгибающимися на постелях. Акушерка в голубом, не форменном халате деловито сновала между женщинами, что-то спрашивала, что-то сообщала, заглядывала под подолы потертых больничных ночных рубашек. Женщина на соседней с Мариной кровати, большая, грузная, с добродушным красным лицом, покрытым бисеринками пота, улыбнулась ей:

– Первый раз? – И, не слушая ответа, зачастила, морщась от подступающей боли: – А я вот – в четвертый. Три дочки с мужем, а сынка – все никак. Вот, опять за сынком пришла. – На схватке она рассмеялась лающим смехом, похожим на крик боли, и Марина почувствовала, как холодеет от страха. – Уже и имя придумали, – продолжала словоохотливая соседка, – Вениамин! Венечка. Хорошее, а?

– Ага, – прошептала Марина, в ужасе чувствуя, как совсем близко к ней катится, подступая, новая судорога. – Хорошее…

– Ты не бойся, – доверительно посоветовала соседка, и Марина заметила, что прядки ее темных волос на шее слиплись и поблескивают от пота. – Терпимо все будет. Ничего страшного. Все стерпеть можно! Беременным еще никто не ушел! – Соседка снова зашлась смехом, когда юркая акушерка подошла и скользнула ей под подол.

– Оба-на. – Акушерка покачала головой: – Быстро вы. Ну что, рожать пойдем? Доктор подойдет в родзал.

– Пойдем, пойдем, куда денемся! – Маринина соседка полуслезла, полусполза с кровати, оперлась на руку акушерки и скорчила Марине гримасу, которая ей самой, видимо, казалась подбадривающей улыбкой. Марина попыталась улыбнуться в ответ, но в этот момент боль, более сильная, чем раньше, отбросила ее на подушку, скрутила узлом. Успокаивающие слова соседки больше не имели над ней никакой власти.

Улыбчивая докторша на встрече, организованной роддомом, говорила, что природа придумала все настолько мудро, насколько возможно.

– Девять месяцев, мамочки, – вещала она, сверкая золоченым зубом, – природа дала вам не просто так. Ваш организм готовится, копит силенки. Когда придет время, вам не придется сразу хоп – и рожать, как это в фильмах показывают. Сначала схваточки небольшие, потом больше, больше… Это нужно как раз потому, что тельце должно постепенно привыкнуть к характеру боли – чтобы, когда время придет, все нам с вами было нипочем, мамочки!

Марина готова была вытерпеть любое количество тошнотворных уменьшительно-ласкательных ради этих фальшивых уверений – один на один с собой она боялась так сильно, что дыхание перехватывало. Ей хотелось верить улыбчивой докторше, а не маме, которая, скорбно поджимая губы, заявила, что женщина обречена в муках рожать детей своих во имя искупления первородного греха, а значит, боль нужно воспринимать как благо. Ночами Марина, затаив дыхание, прислушивалась к таинственной жизни, которая зарождалась в ней, и, чувствуя себя полной дурой, горячо просила не причинять ей боли – какой бы сакральный смысл, по мнению матери, она ни несла.

И сейчас – снова – оказалось, что мама говорила правду, а чужие люди ошибались. За грехи полагалась расплата. Дети рождались в муках.

Роженицы на соседних постелях кричали, и Марине, ошалевшей от боли и страха, казалось, что она очутилась в средневековой камере пыток – и рано или поздно придет ее черед проходить через самое страшное. Деловитая акушерка наклонилась над ней, и Марина тихо заплакала от боли – все еще беззвучно.

– Не плачь, не плачь, милая, – сказала акушерка с неуместными здесь человеческими нотками в голосе, – полежи еще, полежи.

Марина хотела удержать акушерку, но та уже суетливо бежала к другой постели – уложить одну из Марининых соседок, которая порывалась встать с кровати.

– Что ты, милая, ну что ты, – приговаривала акушерка, с неженской силой укладывая роженицу на место, – а упадешь, и куда мы с тобой, а?.. Не одна ты тут, слышишь… Полежи, полежи, милая, полежи еще.

Женщина в ее руках выгнулась и взвыла, комкая края покрывала, и, не выдержав, Марина глухо заскулила в ответ. С еще нескольких постелей раздались стоны в ответ, как будто то, что одна разрешила себе, послужило разрешением и для остальных. Палата плыла, вертелась перед глазами, а волны боли становились сильнее и чаще. Сквозь морок страдания Марина все равно успела удивиться – совсем недавно ей казалось, что больнее быть просто не может.

Оказалось, та, прежняя боль, была просто тренировкой – тонкой струйкой кипятка, ненароком пролитой на ногу из чайника. Интересно, знает ли Максим о том, где она, что это уже происходит? Когда узнает, придет ли он? Эта мысль отозвалась такой новой, невыносимой болью, что Марина сдалась и, принимая поражение, закричала в голос.

В тот миг их, страдающих и напуганных тем, что происходит, было двое, но Марина никогда раньше не чувствовала себе настолько одиноко. Корчась на казенной кровати и кусая подушку, она чувствовала себя так, как будто мир о ней забыл.

– Марина Антоновна? Так что же?

Марина судорожно сглотнула, потерла виски.

– Я вас не вполне понимаю. Это было давно, но… Радость, я полагаю. Что еще может ощутить мать, которая только что родила ребенка?

Глаза женщины зорко впились в нее, и Марине очень захотелось отвести взгляд, но она удержалась.

– Радость… Очень хорошо. Марина Антоновна, скажите, пожалуйста, были ли у вас с дочерью конфликты, ссоры?

– Аня была подростком. – Злость придала ей сил, и Марина выпрямилась на стуле. – У любого подростка бывают конфликты с родителями. Непонимание…

– «Была»? – Арина наклонилась вперед, казалось, вот-вот выпрыгнет из кресла и вцепится Марине в лицо. – Вы уже говорите об Ане в прошедшем времени. Почему? У вас есть основания думать, что мы ее не найдем?

– Да как вы смеете? – сказала Марина тихим, каким-то не своим голосом, отстраненно удивляясь киношности фразы. Возможно, говорить так было неразумно, но она больше не могла сдерживаться. – Вы что же, думаете, что я сама что-то сделала с собственной дочерью?

Арина, казалось, ничуть не обидевшись, с извиняющейся полуулыбкой развела руками:

– Не стоит обижаться на меня, Марина Антоновна. – Она бросила быстрый взгляд в угол комнаты, на Елену Сергеевну, и, как показалось Марине, едва заметно кивнула. – Я хочу того же, чего все здесь, – помочь вам. Хочу, чтобы ваша дочь вернулась домой. Для этого нам нужно проработать все версии.

– Вы сказали, что у вас были конфликты. – Елена Сергеевна вступила в беседу с изяществом спортсмена, принимающего отработанный пас у собрата по команде. – Что вы имели в виду?

– Я не говорила, что у нас были конфликты. – Марина чувствовала, что соскальзывает, падает, теряется, как студент, сбитый с толку на экзамене. – Я говорила, что у любого подростка бывают конфликты с родителями.

– Ну-ну, Марина Антоновна, не будем играть словами. – В голосе Елены Сергеевны послышалось нетерпение. – Я уверена, что вы хотите помочь найти дочь. Как же иначе? Мы не хотели вас обидеть. – Она быстро переглянулась с Ариной. – Давайте сделаем так. Вы сами расскажете нам все, что считаете важным. Из-за чего вы ссорились? Могли ли у Ани быть причины сбежать из дома? Если могли, то куда бы она пошла? Как складывались ваши отношения, когда Аня была маленькой? Были ли вы близки? Как она общалась с отцом? Кто воспитывал Аню? Пожалуйста. Все, что вам самой кажется важным. – Елена Сергеевна откинулась в кресле, приготовилась слушать.

Марина молчала. Собиралась с мыслями. Из-за чего они ссорились?

Когда Аня наконец появилась на свет и ее положили Марине на живот, время, казалось, замерло. Только что родзал был заполнен стонами, шумом, суетой и жарой, и вдруг на него опустилась совершенная, опустошающая тишина.

Первый крик Ани был тихим всхлипом, совсем не похожим на пронзительный вопль, который не раз прорезал тишину в Маринином воображении.

Она представляла себе разрешение родов смутно, по рассказам – ей виделся розовый младенец, улыбающийся матери, один только взгляд на которого заставлял тут же забыть о перенесенных страданиях. Ей представлялась чудесная, безграничная любовь, которая заставит смириться не только с болью, но и со всеми обстоятельствами, предшествующими рождению ребенка. Марина привыкла в мыслях полагаться на это маленькое существо так, как будто это оно призвано было прийти в мир, чтобы защитить ее, – не наоборот.

Все оказалось совсем не так, как она ожидала. Ребенок не был ни розовым, ни улыбающимся или счастливым – его кожа была почти синей, покрытой красными ошметками. Он не улыбался и не смотрел на мать, когда она прижала его к себе. Взгляд маленьких темных глаз был устремлен куда-то в сторону, в пустоту. Ребенок на нее не смотрел.

– Девочка, – сказал врач, стаскивая с рук резиновые перчатки и вытирая лоб рукой. От мамы Марина знала, что о поле принято спрашивать роженицу, но ее никто ни о чем не спросил.

Она смотрела на дочь и не чувствовала прилива той всепобеждающей нежности, которая, судя по книгам, должна была захватить ее целиком в тот самый миг, когда младенец впервые увидел свет. Марина осторожно повернула дочь к себе, сдавленно охнула. Все тело болело, несмотря на благодарность за прекращение той, самой большой боли. Дочь наконец взглянула на нее, потому что деваться было некуда. Темные глаза смотрели настороженно и безрадостно, как будто девочке не очень-то понравилось то, что она обнаружила за пределами своего тесного влажного дома.

– Привет, – сказала Марина очень-очень тихо. Почему-то ей неловко было заговорить или попытаться выразить чувства к дочери при всех этих людях, все еще занимавшихся ею в родзале. Да и странный взгляд малышки смущал, останавливал, предостерегал от любой ласки, как от чего-то неуместного.

Если бы она притворилась, приникла к маленькому суровому личику поцелуем, зашептала подслушанные от кого-то другого смешные милые нежности, возможно ли, что Аня приняла бы это за чистую монету и дальше все в их жизни пошло бы совсем по-другому? Вряд ли.

И все же до сих пор ей казалось, что самая первая, самая страшная ошибка была допущена уже тогда, когда ей не хватило смелости поприветствовать дочь как следует…

– Попробуй к груди приложить, – сказала ей акушерка, глядя на младенца с ласковым удивлением. Эта женщина, видно, нашла свое призвание – принимая по нескольку родов в день много лет подряд за гроши, она смотрела на новенького младенца с восторгом, граничащим с благоговением, и явно чувствовала себя причастной чуду.

Марина послушно поднесла к груди крохотную головку, но ребенок с неожиданной энергичностью отвернулся от освобожденного соска. Всего несколько минут, как появившаяся на свет, Аня уже проявляла характер – такой, каким его всегда видела сама Марина. Скрытная, видящая то, что не видят другие (как пристально она смотрела в пустоту уже там, в родзале), она проявляла активность в общении с матерью только тогда, когда хотела от чего-то отказаться. Отказ был ее первым поступком на этом свете, и – абсурдно, необъяснимо – измученная родами, растерянная, Марина почувствовала себя уязвленной, как будто дочь сознательно хотела ее обидеть.

– Не голодная, значит, пока, – сказала акушерка, осторожно забирая у Марины младенца. – Сейчас мы приведем тебя в порядок. Маленькая, а до чего ладная, правда, Василий Петрович? И глазищи такие черные, и волосики.

Василий Петрович устало кивнул. Он не смотрел на младенца, и Марина заметила, как украдкой врач бросил взгляд на стенные часы.

Марина говорила, должно быть, добрый час, и теперь вся ее жизнь была упакована в маленькую синюю папочку на листках, заполненных паучьим почерком Елены Сергеевны. Арина, как ни странно, не записывала ничего, хотя и вооружилась ручкой в самом начале беседы; она только следила за выражением лица Марины во время рассказа. Это нервировало, и Марина старалась не смотреть в ее сторону.

– Очень хорошо. – Елена Сергеевна подвинула к себе папку. – Если вдруг вспомните еще что-то – что угодно, – что покажется вам полезным, пожалуйста, звоните в любое время. Я оставлю вам свой номер.

Марина медленно кивнула. Голову наполнял тяжелый, мутный туман. Долгий разговор с двумя женщинами с пронзительными взглядами опустошил ее. Оставил с ощущением, что время, которое и без того утекало сквозь пальцы, потрачено впустую.

Она сказала все, что могла. Она рассказала о детских годах Ани с ее бабушкой, о недолгом периоде их плотного общения с Максимом, о детском садике с продленкой и о школе с продленкой, о неудачной попытке перевода в другую школу, о музыкальной школе и танцевальных кружках, которые заканчивались вежливыми звонками. Голоса из телефонной трубки деликатно интересовались, в курсе ли она, что ее дочь уже два месяца как не появляется на занятиях.

Марина рассказала о ссорах – тех, которые могла припомнить, злясь на себя, стараясь унять дрожь в голосе. И о том, что никогда, разумеется, никогда не поднимала руку на дочь. Все, абсолютно все родители ругаются со своими строптивыми подростками. Все девочки и мальчики однажды превращаются в зловредных незнакомцев – даже у самых заботливых и идеальных отцов и матерей.

Вот только Аня всегда была незнакомкой. Очень тихо, так, как будто слишком громкие мысли могли быть услышаны, Марина впервые честно подумала об этом. Это была маленькая мысль из тех, от которых очень легко отмахнуться поначалу, но которые никогда полностью не уходят навсегда, как их ни гони.

– Последний вопрос, Марина Антоновна, и мы не станем вас больше задерживать. – Елена Сергеевна вдруг стала равнодушной и делано деловитой, как собака, безнадежно потерявшая след, но Марина не ощутила от этого никакой радости. – Вам известно, где может находиться Анин дневник?

– Дневник? Аня не вела дневник…

– Нет, вела. – Арина упруго поднялась с кресла, зевнула, прикрыв рот рукой. – Простите. Ее классная руководительница упоминала дневник. Сразу несколько одноклассниц припомнили, что видели, как она что-то записывала в толстую записную книжку с рисунками и вклейками, явно не предназначенную для учебных занятий.

– Я ничего такого у нас дома не видела, – устало сказала Марина, вставая со стула. – Может быть, она взяла его с собой, когда уходила?

– Может быть. – Елена Сергеевна пожала плечами. – Но все же подумайте еще раз потом, дома.

– У меня дома все перевернули. Думаете, они бы не нашли дневник?

– В любых квартирах есть укромные места, о которых знает только тот, кто живет в них долгое время, – заметила Арина. – А ведь Аня прожила в этой квартире всю жизнь. К тому же, по моему опыту, никто не умеет так хорошо прятать секреты, как девочки-подростки.

Елена Сергеевна протянула Марине листок с написанным от руки номером телефона:

– Вот, возьмите. И, если что, не сомневайтесь, звоните. Но, я надеюсь, мы позвоним вам раньше.

Марина кивнула. Она вдруг поймала себя на том, что смотрит мимо собеседниц – в пустоту.

Марину встретила из роддома мама – в такси, без цветов и воздушных шаров, без ярких лент на капоте. Выйдя из здания и сощурившись от яркого света, крепко прижимая к себе запеленатую в розовое Аню, Марина услышала музыку и на мгновение вздрогнула, приняв ее за гитарную… Но музыка неслась из радиоприемника, с которым счастливый, раскрасневшийся молодой отец с рыжими усами встречал кого-то из ее товарок. Мельком он улыбнулся Марине, кажется, желая поделиться собственной радостью со всем светом, и Марина невольно улыбнулась в ответ.

– Улыбаешься? Это хорошо. – Ее улыбка тут же погасла. Мать, собранная, строгая, деловито шла ей навстречу. Ни одной пряди не выбивалось из туго закрученного узла на затылке. – Этого твоего, как я вижу, тут нет? Ну, чего и следовало ожидать. – Марья Михайловна бросила взгляд на сверток в Марининых руках, и ее голос смягчился: – Девочка… Как и ожидалось.

Марина кивнула. Она боялась, что, если заговорит, расплачется.

– Вот и хорошо. – Марья Михайловна отвела взгляд, и, если бы Марина знала, что она способна задуматься о собственной неправоте, можно было подумать, что ей стало стыдно за свою первую жесткость. – Мы о ней позаботимся. Давай ее сюда. – Она взяла малышку у Марины и внимательно поглядела ей в лицо. – Глаза твои, – уверенно заявила она, и жестко сжатые губы вдруг тронула улыбка. – И мои. – Она прижала к себе девочку крепко, словно приняла решение, и величественно кивнула дочери: – Идем.

И Марина пошла за ней к такси, медленно, то и дело кривясь от боли и остро чувствуя собственные опустевшие руки. Казалось, взгляды всех во дворе роддома устремлены на нее. Все думают о том, почему она идет к машине одна, почему не несет своего ребенка, почему за ней не приехал муж.

В палате, где она лежала с Аней, были три другие роженицы с младенцами. Двум из них махали руками веселые, белозубые мужья, забравшиеся на дерево с размашистыми ветвями. Это дерево было бессменным помощником для желающих увидеть детей поскорее, и счастливые гордые мамы подходили к окну со своими сокровищами и осторожно показывали их страждущим на вытянутых руках.

Максима на этом дереве не было, хотя, вопреки здравому смыслу, Марина надеялась его увидеть. Но его не было на дереве, как не было во дворе, как не было теперь у такси, куда с торжественной осторожностью погрузилась Марья Михайловна с драгоценным розовым грузом. Марина еще раз обвела взглядом двор, надеясь, что произошла досадная ошибка и Максим появится.

– Что стоишь? – Марья Михайловна нетерпеливо постучала по резиновому коврику носом туфли. – Надо скорее ехать домой. Простудишься.

Марина села в машину. Рядом со своим младенцем, став матерью, она никогда не чувствовала себя более беззащитной и жалкой дочкой собственной мамы, чем сейчас. Максим не пришел, хотя она звонила ему из регистратуры; мама была права, а она ошиблась. У нее не было сил на бунт, а значит, оставалось только смирение.

Когда они наконец доехали до дома, Марья Михайловна принялась старательно перепеленывать ребенка на кухонном столе. Марина понимала, что ей следовало бы стоять рядом и учиться этому искусству, но вместе этого ускользнула из кухни и набрала номер Максима, едва касаясь кнопок телефона, чтобы мама не услышала. Гудки были красноречивы, и Марина тихо заплакала от этого последнего, самого страшного унижения.

Вернувшись домой, Марина зашла в Анину комнату… И как будто ступила в воду, потому что там сразу ощутимо падала температура. Прежде Марина и не замечала, как быстро меняется мир комнаты, в которую перестали заходить.

Еще раз она перерыла все полки, проверила на шкафу и в ящиках стола. Мягко ступая по ковру, время от времени натыкаясь пятками на бисеринки или сор, она подошла к пробковой доске, долго разглядывала разноцветные стикеры, черно-белые картинки, рисунки, вырезки, куски оберточной бумаги. Надежды на то, чтобы обнаружить здесь дневник или хотя бы страницы из дневника, не было. Некоторое время Марина вглядывалась в написанный Аниным спешащим, валящимся с ног почерком список, который заметила в прошлый раз.

Марина прочитала его сверху вниз, а потом снизу вверх. Из всех этих книг она читала только историю о Питере Пэне: когда Аня была маленькой, приходилось читать ее вслух по нескольку раз… И еще «Волхва» – кажется, это она и принесла эту книжку с работы домой и не дочитала, потому что не сумела продраться через муть сюжета, и Аня утащила ее к себе в берлогу, где «Волхв» и канул. Когда Марина потребовала его обратно, Аня сказала, что потеряла книгу, и они тогда сильно поссорились. Марине пришлось покупать другую, чтобы с извинениями вернуть коллеге, – такого же издания, как у нее было, темно-зеленого, с портретами двух женщин на обложке, в книжном найти не удалось.

Марина подошла к книжному шкафу и пробежала пальцами по корешкам.

Почему-то она не сомневалась, что теперь найдет «Волхва», и действительно нашла – почти сразу, на второй полке сверху. Темно-зеленый корешок был зажат между двумя альбомами с репродукциями, Босхом и Дали. Альбомы тоже были темно-зелеными. Может быть, поэтому она не разглядела его, когда пришла обыскивать Анину комнату еще тогда, когда к ней смущенно обратилась коллега.

Она села на ковер, облокотилась спиной на край Аниной кровати – ничьей, ничьей, пустой – и открыла книгу на первой странице. Начало было обманчиво простым и даже скучноватым, но Марина не в первый раз бралась за эту книгу. В прошлый раз она бросила чтение где-то на моменте появления на греческом острове импровизированного театра, устроенного безумцем, хозяином виллы… В этот раз она решила, что дочитает книгу до конца.

Что вообще это был за список? Некоторые из этих книг Аня уже точно читала. Подборка любимых книг? Возможно, для блога – вот только Аня не вела блог. Строго говоря, Марина не могла знать этого наверняка, но так утверждали и в полиции. Страницы пропавших в социальных сетях похожи на мемориалы, разукрашенные слезами, молитвами, пожеланиями. Единственная Анина страница с темной фигурой на фоне леса вместо аватарки («Крик о помощи», – с явным осуждением заметила девица с татуировкой, называющая себя психологом) почти пуста.

Что бы ни значил этот список, Марина решила его прочесть. Список-связь, список… Завещание? От одной этой мысли ее замутило, и пришлось опереться о пол обеими ладонями, ловя равновесие, связь с миром вокруг.

На этот раз она не дочитала до сумасшедшего хозяина виллы, до театра. В реплике Алисон: «Разве ты не чувствуешь, как в тебе что-то схватывается и уже никогда не изменится?» – она заметила обведенную черным, возможно, карандашом для глаз, букву «а» в слове «схватывается». Самое начало истории.

Это было странно, потому что Аня, которая боготворила книги, возможно, и могла украсть несколько, но точно не стала бы портить страницы.

Марина долистала «Волхва» до конца, и на это ушло немало времени, но больше обведенных букв не нашла.

А потом она смотрела на эту букву, обведенную рукой Ани, смотрела и плакала, долго, кажется, несколько часов, и ей не становилось легче.

Дневник Анны

«27 сентября

Сегодня я опять совершенно не выспалась. На самом деле, ночи превратились в какую-то изощренную пытку. Если бы я жила одна, сидела бы, наверное, за книгами или компом часов до четырех. Может быть, тогда я бы уставала достаточно, чтобы нормально засыпать.

Ну с мамой этот номер не пройдет, конечно. Ее комнату отделяет от моей длинный коридор, и я правда не понимаю, как ей удается, подобно чутко спящей ищейке, слышать, как я вожу ручкой по листу бумаги или видеть свет из-под моей двери. Блеск. Я спрашивала ее, чем ей мешает свет из-под дверной щели. В конце концов она сказала, что не может нормально спать, когда знает, что я не высыпаюсь и что, мол, утром мне придется идти в школу никакой. Вот как она это завернула!

Итак, ночь. С каждым днем становится хуже и хуже. Может, это бессонница, может, еще что-то, но каждую ночь я чувствую себя так, как будто грежу наяву. Засыпаю, кажется, часов в пять, в шесть, и просыпаюсь утром совершенно разбитая. Иногда мне жалко, что я не курю, – может, хоть это меня бы успокаивало, тем более мне повезло с балконом в собственной комнате. Конечно, она бы наверняка унюхала, и был бы скандал… Так что, может, все и к лучшему. Включать свет себе дороже, поэтому я надеваю наушники, включаю „Райволу“, песни китов или еще что-то вроде того, но это мне не помогает. Тишина не помогает тоже.

Киты – удивительные создания. Я читала, что они используют пение для общения круглый год (а не только в брачный период, как многие думают). В воде плохо видно, запахи тоже распространяются медленно, поэтому эхолокация – это выход. Удивительно, что процесс образования пения не изучен до конца. Если точнее – у беззубых китов, которых звуковыми губами природа обделила. Песня образуется у них в глотке, но как? Ведь они не дышат кислородом. До сих пор неясно до конца. За это и люблю биологию – вроде как и точная наука, но куча всего остается неясным. А я думаю, ответ простой – если по-настоящему хочешь петь, будешь. При условии, что тебя есть кому услышать.

Я лежу в темноте, и киты плывут у меня под веками. Они поют, и я хочу им ответить, но меня никто не слышит.

28 сентября

Я думаю: каково жить одному? Неужели я сумею продержаться до того, чтобы наконец жить одной? Не уверена.

Забавный факт. Я хорошо знаю, что нервирую свою мать. Знаю, что она не любит меня. О. Надо бы приберечь эти странички, не сжигать их в конце года, как остальные. Когда буду сидеть в кабинете у психолога с кризисом среднего возраста, покажу ему эти листочки.

„Доктор, вот тут, за 28 сентября… Вот здесь я впервые признаюсь себе, что думаю, она меня не любит…“

Нет, нет, нет. Если вся эта хрень случится со мной воочию – средний возраст, кризис, психолог, работа в офисе, тупоголовые подружайки вроде маминых, которые приходят по выходным поныть друг другу кто про то, как ненавидит своего мужа, кто про то, как хотел бы себе хоть какого-то… А еще дети, которых родили как-то от нечего делать, потому что пора, или от страха, или потому что все вокруг говорили: так надо, или просто потому, что так вышло. А еще маленькие идиотские хобби, типа макраме, курсов программирования для чайников и.

Так вот, если это вдруг случится со мной, вот тут-то было бы хорошо не оказаться в этот момент в одиночестве – чтоб было, кому пристрелить меня, что ли.

29 сентября

Сегодня мир победил. Снова.

С утра я была в хорошем настроении – для этого, бывает, хватает такой малости. С вечера заплела много косичек – маленьких тонких косичек, – намочила их и так легла спать. Утром волосы выглядели потрясающе, правда, целая копна темных кудрей. Я давно себе так не нравилась.

Мама за завтраком сказала, что мне идет – выгляжу более женственной, и даже это не испортило мне настроения, хотя…

Всегда было интересно, у всех ли родители проворачивают раз за разом эти штуки или мне одной так повезло?

Она как будто патологически неспособна просто сказать что-то вроде: „Ты хорошо выглядишь сегодня“. Ни слова больше. Если вдуматься в прозвучавшую формулировку, что получится? Что обычно я выгляжу не женственно/менее женственно. Что выглядеть не женственно – это однозначно плохо, но что на этот раз я оправдала-таки мамины ожидания.

Если бы кто-то читал это… А вдруг кто-то и вправду читает? Если так, то привет тебе, незнакомец, и слушай, а кто вообще разрешил тебе совать свой нос в мой личный дневник? Ну да черт с тобой… Так вот, тебе может показаться, что я преувеличиваю, ищу скрытые смыслы там, где их нет… Но поверь, это не так. Попробуй прожить всю жизнь в атмосфере подколок, недоверия, шуточек, издевок и посмотри, что начнешь тогда выискивать в чужих словах сам.

Я ехала в школу на троллейбусе…

Мысль скачет совсем тяжело, думать сегодня да и писать тоже, сама не знаю почему надо. НАДО уже взять себя в руки.

В троллейбусе среди прочих троллей сидели двое – мать и сын, мальчик лет, наверно, двенадцати или тринадцати. Они ехали долго и сидели напротив меня, и, клянусь, всю дорогу она не затыкалась.

„Вечно уткнешься в свой планшет, а книжку почитать тебя и не заставишь… В школу едешь молча и домой тоже, уткнешься в этот свой… Тебе слова не скажи… Я тебе сто раз говорила…“

О, я клянусь, она получала наслаждение.

Она выкручивала ему мозги так, как иногда это делают девушки своим парням, вот только он не имел ни малейшей возможности защититься. Кроме наслаждения в ее голосе звучало еще кое-что – настоящая ненависть.

Я хотела пересесть, и в этот момент в троллейбус зашла девушка с маленьким ребенком. И она кричала на него.

„Ты специально, да? Специально? Специально? Не мог потерпеть до дома?..“

Ребенок плакал.

Мне хотелось бы сказать тебе, неведомый читатель, что я преувеличиваю или вижу только плохое. Но знаешь что? Я наблюдаю за родителями и детьми в транспорте – наблюдаю сознательно, как настоящий исследователь, уже года два, не меньше.

За все это время я видела мать с детьми, на которую было приятно смотреть, один раз – вот такая невеселая статистика. Она ехала с двумя детьми, наверное, из театра, потому что они обсуждали спектакль. Она слушала их, задавала вопросы и улыбалась – всего-то. Дети улыбались в ответ. Они были спокойными. Такими спокойными.

На что на самом деле мы можем рассчитывать, если даже тут, в самом очевидном месте, чтобы искать, невозможно, невозможно найти.

Я вышла на остановку раньше и пошла гулять в парк. У меня с собой была булка, и я ее всю раскрошила уткам. Утки склевали все и были какими-то ненастоящими. Я сидела на скамейке, пока не начало темнеть. Еще пошел дождь, и волосы снова стали выглядеть как обычно.

Надеюсь, из школы не станут звонить – на это просто нет сил».

Глава V

«Даже ненастоящая, придуманная любовь, просто фантазия о боли, которую испытать невозможно, если ты – кит, парящий в темноте и тишине собственных песен, разрывает на части…

Каково же приходится тем, кто решается разорвать тонкую нить, отделяющую то, что внутри, от того, что снаружи? Душу от тела, жизнь от реальности?

Мне страшно думать об этом. Я не мечтаю о спасении в другом человеке – я знаю, что это пустое. Ветвятся оленьи рога, во тьме бродят голодные волки, звучит и звучит китовья песнь… Все идет, как должно».

(Карандашная надпись на полях учебника по физике)

Самым странным для Марины оказалось осознание того, что время идет, комната Ани пустует, но за пределами дома жизнь продолжается. Люди ходят на работу, смеются, сидят в кафе, ссорятся… Мало того, считают, что и она должна продолжать в этом участвовать.

Первое время Марина ходила по улицам медленно и целеустремленно, как сомнамбула, и ей казалось, что она – большая плавная неповоротливая рыба, прямая и сонная, плывущая куда-то сквозь бесконечно холодное пространство воды, тяжелое и тупое. Переходя дорогу, она старательно смотрела по сторонам – влево, вправо. Вяло думала: сейчас нужно быть осторожной, потому что я не могу полностью полагаться на саму себя.

Она чувствовала себя выпавшей из реальности – как будто сумасшедшая или потерявшая дом, – как будто обычные, привычные правила перестали работать, как будто обнажился в обычное время тщательно спрятанный сложный часовой механизм. Мир сломался. Он стал похож на красивую женщину, вдруг впервые обнаружившую перед зеркалом признаки старения. Растопыренный в уродливом молчании рот с оплывшими уголками, широко раскрытые глаза, кусок кожи свисает – под ним крохотные молоточки и шестерни, споткнувшиеся, застывшие.

Немой вопрос, немой испуг – немота, немота.

Все ее чувства притупились – с другой стороны, многие мелочи болезненно и чувствительно цепляли ее сознание. Разговор двух официантов над головой – в первый раз с момента исчезновения она зашла в кафе; села у кассового аппарата и слышала каждое их слово, хотя в обычных обстоятельствах, наверное, не обратила бы на них внимания. «Я же говорила, что ты пожалеешь. Почему? И ты пожалеешь – у меня суперзаказ, вот почему». Внутри всколыхнулся вялый, слабый протест. Дает ли то, что с ней происходит, право на то, чтобы устроить скандал на пустом месте? Резко повернуться: «Я думала, что люди в кафе отдохнуть приходят» или «Вы не могли бы, пожалуйста, беседовать где-нибудь в другом месте?»

Сможет ли это всколыхнуть муть, разбить ледяной кокон, в котором она очутилась? Слезы стояли где-то рядом, у самого горла, как будто готовые пролиться в любой момент, по первому требованию, и все же их появление казалось совершенно невозможным.

Она вдруг почувствовала горячечный прилив нежности к официантам. Они такие веселые, спокойные, пустые. Это нужно сохранить. Их нужно защитить, оградить от холодной, опасной волны боли, которая ее окружает.

Ей не хотелось видеть людей – хотелось оградить от себя всех.

Но спустя четыре недели после исчезновения Ани ее впервые толкнули в метро. В тот же день позвонили с работы. Секретарша Лена очень сочувственно, невыносимо долго и путанно говорила об Ане. Кажется, она толком не знала, как вести себя – ведь неизвестно было, жива Маринина дочь или мертва. Ей пришлось потрудиться, маневрируя между соболезнованиями и выражениями абсолютной уверенности в том, что Аня скоро будет дома.

Кажется, они обе почувствовали изрядное облегчение, когда Лена наконец перешла к тому, зачем звонила на самом деле: они очень сочувствуют и все такое, но когда Марина Антоновна планирует вернуться на работу?

Марина Антоновна не хотела возвращаться на работу. Дело было даже не в том, что нельзя будет посвящать все время мыслям или тому, чтобы сидеть у телефона… Возвращение на работу будет означать, что мир начал забывать об Ане.

Марина перестанет быть той самой женщиной, которая временно не ходит на работу, потому что разыскивает дочь. Она станет той самой…

– Посмотрите, она что, начинает седеть? А как хорошо всегда выглядела.

– Разве вы не знали? Дело в том, что…

…Женщиной, дочь которой однажды не вернулась домой.

Марина опустила трубку на рычаг и подошла к окну. Внизу, на недавно переоборудованной новыми качелями и паутинками площадке, играли дети.

Когда Аня была маленькой, двор выглядел совершенно иначе. Горка всегда была какой-то поржавевшей, хотя каждый год ее исправно чистили и красили коммунальщики. Качели скрипели, а на скамейках вечно не хватало хотя бы одной желто-зеленой дощечки. В углу стоял каменный олень с отбитым рогом – дети боролись за право посидеть на нем, а оседлав наконец, не знали, что им дальше делать.

В песочнице можно было найти бесхозный совок или формочку в виде морской раковины. Под навесом без скамеек дважды в день собирались мамы со всех окрестных дворов – курили, говорили, смеялись и время от времени покрикивали на малышню, если вдруг кто-то пытался покинуть родительское поле зрения. Да, они курили и кричали, но в ее мыслях все они были Идеальными Мамочками с мужьями, печеньем и плюшевыми медведями. Она – нет.

Когда Марина в первый раз пришла туда с коляской, в которой лежала надежно укутанная мамой Аня, то ощутила острый приступ уныния. Почти все здесь, под навесом, были старше ее, и она никого не знала. На нее смотрели с интересом, но, как она поняла уже позднее, без особого осуждения.

В тот первый день она забилась в самый дальний угол двора и, стоило Ане заплакать, торопливо покатила коляску за дом, с силой налегая на ручки. Ей не хотелось, чтобы кто-то из них начал давать советы или, того хуже, счел ее никудышной матерью.

Дома ждала мама – теперь с вечно плотно стиснутыми губами, с презрением в глазах, которое тут же сменялось настоящей ненавистью, когда к ним заходил Максим.

В первый раз он появился через неделю после рождения Ани. В тот день Марина была с дочкой дома одна. Тогда еще казалось, что у нее будет достаточно времени, чтобы выполнять университетские задания, пока ребенок спит: наивно Марина воображала, что Аня не помешает закончить учебу и будет чем-то вроде сопящего свертка, который нужно взять в руки несколько раз в день, накормить и положить обратно. Конечно, нечего было и думать о том, чтобы учиться на очном отделении или продолжать работать в кафе… Но, несмотря на все непонимания между ними, Марина мысленно благодарила бога за то, что мать согласилась поддержать ее первые пару лет. «Тебя и ее, а не этого мерзавца», – она никогда не забывала особенно это подчеркнуть.

Аня кричала. Кричала утром, днем, вечером и ночью, и это было поразительно с учетом того, какой молчаливой и серьезной она казалось в роддоме. Оказавшись дома, она закричала, как будто почувствовала неладное, и не умолкала, кажется, с полгода после этого.

Всю первую неделю Марина провела в состоянии, близком к помешательству, пытаясь успокоить ребенка и переписать конспект одновременно, а за следующие несколько месяцев поняла, каким разнообразным может быть детский плач. Сдавленное хмыканье и высокие, чистые, торжествующие вопли, переливистые истерические трели, басовитый голодный вой… Вскоре Марина знала их все, и по ночам, едва заслышав звуки из подаренной соседями кроватки, просыпалась, трясясь, в холодном поту.

Когда Макс впервые пришел, чтобы увидеть дочь, Марина не спала двое суток и, открыв дверь, не сумела разозлиться – на это просто не было сил.

– Выглядишь усталой! – заметил он, вручая ей пять красных роз и бутылку вина. – А где он?

Сам Максим усталым не выглядел – наоборот, Марине показалось, что его губы и глаза стали еще ярче обычного, как будто, даже не видя ее, все это время он питался ее страданиями.

– Мне нельзя вино, – пробормотала она, ставя бутылку на полку под зеркалом, – и это не он, а она. Аня.

– Значит, выпьем потом, когда будет можно, – бодро сказал Максим и чмокнул ее в губы. Прежде от его прикосновений внутри у нее огненными лепестками распускался красный цветок, но теперь Марина не почувствовала ничего – только хотелось, чтобы он ушел и оставил ее одну, прихватив с собой свою бесконечно орущую, красную от воплей маленькую зловредную дочку.

Они прошли в комнату и встали у кроватки. Максим с интересом разглядывал дочь, для разнообразия спящую.

– А она похожа на меня, правда? – Он аккуратно коснулся щечки дочери и прищурился. – Нос… И рот… Похожа, да?

– Очень похожа, – покорно отозвалась Марина, а потом, поколебавшись, заговорила о том, что волновало ее все эти месяцы: – Максим, что мы будем делать?

– В смысле, что мы будем делать? – Он неотрывно смотрел на ребенка. Марина не видела выражения его глаз – заметила только, как покраснела шея.

– Ну… Ты когда планируешь нас перевозить? Я имею в виду… Мама согласилась помочь, но… Если ты… Она злится, конечно, но я ей объяснила, что, пока она маленькая… Почему ты не пришел? Мама была в ярости, и я так ждала тебя… Я… Ее смущает еще, что мы не женаты пока что, и…

Смущает. Да, это было то самое слово.

Максим упорно молчал и продолжал разглядывать дочь. Марина смотрела на него и видела дрожащее пламя свечей и темноту, слышала тяжесть дыхания, чувствовала запах пролившегося на простыни вина, а еще его собственный, ни на что не похожий.

Теперь казалось, что все это было только сном.

После того дня их роман продолжался еще шесть лет, хотя Максим так на ней и не женился. Он пытался жить с ними, а потом его выгоняла Маринина мать; перевозил ее с дочерью к себе – и уже через пару недель провожал обратно. Они ссорились и мирились, и большую часть времени Марина его ненавидела. Они ездили вместе в Крым, оставив Аню Марининой маме, – а потом не виделись неделями. Он менял работы одну за другой. Иногда денег не было месяцами, а иногда в приливе щедрости он отдавал Марине сразу много, и ей оставалось только гадать, откуда взялись эти деньги. Годы спустя она была благодарна ему за то, что эти редкие, но крупные суммы помогли ей все же выстоять, получить высшее образование, пусть заочно и не в МГУ. С МГУ, как и со многим другим, пришлось попрощаться.

С тех пор им многое пришлось пережить – но по-настоящему все закончилось между ними именно тогда, в тот день, когда он упорно молчал у Аниной кроватки.

Почему-то один из переездов запомнился особенно. Ане было тогда, наверное, несколько месяцев, не больше. В очередной раз попытка жить втроем закончилась неудачно – Макс перевез их обратно к маме, и она не слишком пыталась скрыть торжество.

– Что на этот раз? Ему помешал детский плач или ты попросила у него денег на колготки? – Это или что-то вроде того она сказала перед тем, как выйти в магазин. Марина осталась в квартире одна, а Аня проснулась от щелчка замка и закричала.

Некоторое время Марина искренне пыталась успокоить ее – клала грелку на живот, чтобы унять колики, расстегивала рубашечку, застегивала рубашечку, качала Аню на руках и напевала ей песенку хриплым от слез голосом… Аня продолжала кричать и кричала, казалось, громче и громче с каждой новой попыткой, как будто издевалась. В конце концов Марина положила ее на софу и опустилась на колени рядом. В этот момент возмутительное, несправедливое сходство дочери с Максимом и совершенная непохожесть на нее саму особенно сильно бросились ей в глаза.

Марина заговорила с Аней, вначале надеясь успокоить, а потом все больше распаляясь:

– Ну почему ты кричишь? Пожалуйста, хватит. Пожалуйста, Аня, я очень прошу тебя перестать, перестань… Слышишь? Это больше уже невозможно выносить, правда, ты бы сама смогла выносить такое? – Тогда она повысила голос, и Аня вдруг на мгновение замолкла.

Красное личико замерло. По пухлой щечке потекла слюна, но Марина не сделала ни движения, чтобы ее стереть, и теперь воспоминание об этом отозвалось мучительной, острой болью.

– Да, ты никак не успокоишься, хотя ты уже сделала все, что могла. Все было хорошо, все было так хорошо, пока ты не появилась со своим постоянным ором, слюнями, дерьмом и этими бесконечными пеленкам… У меня была жизнь, слышишь, Анечка?.. Она начиналась… Она только начиналась, когда ты… Ты вообще задумывалась о том, что у меня в самом деле могла быть своя жизнь, пока ты не украла ее у меня? – Выговаривать каждое новое слово было облегчением, злым наслаждением.

Аня замерла и смотрела Марине прямо в глаза – внимательно, серьезно, спокойно, как будто радуясь, что в кои-то веки они разговаривают по душам… Да, это было впервые, когда Марина говорила с дочерью искренне. Сколько раз после того разговора она высказывала ей что-то настолько же честное?

Марина достала из кухонного шкафа коньяк, хотя еще несколько дней назад зареклась делать это снова, и пошла в Анину комнату.

Список и «Волхв» лежали на столе, там, где она их оставила.

Первая книга из списка, «Алиса в Зазеркалье», попалась на глаза сразу, и она вернулась на ковер.

Конечно, все это было глупостью, просто способом убить время, а та обведенная буква – случайностью, но Марина начала листать «Алису», понимая, что ничего не найдет… И в самом начале наткнулась на обведенную тем же карандашом букву «Т». «А вот будет смешно, если наши увидят меня здесь. Им ведь меня не достать».

Волнение, охватившее ее при этой находке, было нестерпимым, как и парадоксальная вспышка надежды… Но почему-то ей стало еще и страшно, очень страшно.

Она вернулась в шкафу и собрала все книги из списка. Дольше всех пришлось искать «Последнюю битву» – автор не был указан. Судя по названию, искать нужно было детское или подростковое фэнтези, хотя Марина не была так уж в этом уверена.

Аллергия на пыль давала о себе знать. Ее руки сильно чесались и покраснели, глаза слезились, но Марина твердо решила не отступать, пока «Последняя битва» не будет найдена. Впервые за очень долгое время она чувствовала воодушевление, как будто обнаружила реальную зацепку… Ей хотелось смаковать это состояние, дарованное неизвестно кем и за что, пока оно не покинуло ее, оставив в слезах и красноте.

Наверное, она так и не нашла бы «Последнюю битву», если бы не решила просмотреть оглавления нескольких больших томов со сказочными историями с «детской» полки. «Последней битвой» оказалась заключительная часть «Хроник Нарнии», серии книг, которой Аня очень увлекалась, кажется, классе в третьем… Или пятом?

Теперь, когда все книги были собраны, она перенесла их на кухню, подальше от пыли и книжного шкафа.

Марина сделала бутерброды с ярко-розовой колбасой и сыром в микроволновке – когда-то она не позволяла себе ничего подобного, – вымыла несколько подвявших помидоров, налила холодного чая и принялась за поиски.

Очевидно, они могли занять много времени – некоторые книги были толстыми, но Марина никуда не спешила. Вечер, как и всегда, мог тянуться, как розовая жевательная резинка, до бесконечности, и в кои-то веки это было ей на руку.

Она открыла «Дом, в котором…», очень толстую книгу, о которой прежде никогда не слышала, и начала медленно листать, внимательно просматривая страницы. Спустя полчаса она поймала себя на том, что увлекается, вчитываясь в текст. Книги-помощники, кажется, легко превращались в книги-ловушки, и она заставила себя не отвлекаться от поиска обведенных букв. На этот раз на это ушло много времени, но в конце концов она нашла фразу: «В любом сне, детка, главное – вовремя проснуться».

Она выписала все три фразы на листок, подчеркнула нужные слова, обвела буквы и взяла следующую книгу – «Последнюю битву». По крайней мере, она была маленькой. Но ее пришлось долистать до самого конца, до слов: «Учебный год кончен, каникулы начались». Марина бросила взгляд на часы, отбросила со лба прядь и почувствовала, что она влажная. Она взяла следующую книгу – «Поворот винта». После «Дома, в котором…» большие книги ее пугали.

«Есть такие пути, куда я пока еще не смею ступать».

Чтобы не упустить обведенные буквы, книги приходилось листать очень тщательно, не пропуская ни одной страницы. Несколько раз Марина увлекалась текстом, и тогда приходилось возвращаться назад.

Ей хотелось спать, глаза болели, и, видимо, поэтому она не смогла противиться следующему тексту и начала читать «Питера Пэна и Венди». В последний раз Марина читала эту книгу, когда Аня была совсем маленькой, и уже ничего не помнила о родителях Дарлингов. Сцену, в которой мистер Дарлинг подсчитывает расходы у постели только что родившей Венди жены, чтобы понять, могут ли они оставить девочку в семье, она прочитала с изрядным недоумением.

К счастью, почти сразу после нее она наткнулась на: «А видел ты когда-нибудь карту собственных мыслей?» Выписав это на листок, она встала, потянулась – что-то в спине хрустнуло – и подошла к окну. Уже совсем стемнело, и во дворе зажглись фонари. Через круг их света, нервно озираясь, пробежала толстая кошка. Сверху она казалась приплюснутой и напоминала ложку с ручкой-хвостом. Порыв ветра трепал черный пакет, прочно зацепившийся за ветку дерева перед окном. На стекле появились первые дождевые капли.

Марина сделала кофе, помассировала виски, вернулась к столу и подвинула к себе «Сто лет одиночества». «Мир был еще таким новым, что многие вещи не имели названия, и на них приходилось показывать пальцем».

Это все не имело смысла. Она взяла еще одну бумажку, ядовито-салатовый стикер с магнита на холодильнике, и записала:

А – схватывается;

Т – достать;

О – вовремя;

Ь – начались;

Ю – смею;

Д – когда-нибудь;

П – показывать.

Вовремя начались. Смею достать когда-нибудь.

Смею вовремя достать, когда-нибудь показывать.

Она попыталась сложить что-то осмысленное из выделенных букв.

Юта. Ад. Под. Пад. Топь. Пью. Таю. Пью Ад. Таю Ад.

Независимо от того, нужно было складывать слова или буквы, в списке оставалось еще четыре пункта – а значит, еще четыре слова, четыре буквы, четыре цитаты. Может быть, стоило идти как раз от цитат? Марина попыталась прочитать их вместе в разном порядке – в любом случае получалась бессмыслица.

И все же она была готова решать эту загадку бесконечно, потому что это было гораздо лучше, чем…

В дверь позвонили. Она оставила свои записи и пошла открывать нарочито медленно, но в коридоре не выдержала, рванусь вперед, открыла…

Сначала она его даже не узнала. В конце концов, несколько лет они не виделись. Он успел отрастить бороду, и прежде Марина не обращала внимания на то, насколько это может изменить человека. Воспаленные прожилки желтоватых глазных белков, огрубевшие красные руки, лихорадочный взгляд. Он плохо выглядел – и, наверное, сейчас думал о ней то же самое.

– Привет. – Его голос звучал хрипло, прокурено, незнакомо. Она подалась вперед и почувствовала его запах, и это было странно, потому что запах совсем не изменился. От него пахло чем-то пряным, похожим на дорогую туалетную воду. Но Марина знала: никакая это не туалетная вода, потому что он пах так все время, даже по утрам, даже ночью. Запах ни одного из ее любовников по утрам никогда не нравился ей так, как нравился его. Иногда – и даже в последние годы – она вдруг натыкалась на этот запах в метро и замирала, как дикий зверь в свете фар.

Он обнял ее – неловко, как будто забыл, как и зачем люди это делают.

– Они ко мне приезжали. Я сказал им, что ничего не знаю.

– И ты правда ничего не знаешь?

Он отстранился. Темные брови страдальчески сморщились, и Марина вдруг увидела, что в них появилась седина.

– Ты что, правда думаешь, что я мог бы?.. А, черт с ним. Мне можно зайти?

Она молча посторонилась, пошла на кухню, слушая щелчок двери за своей спиной и его тяжелые шаги. Он не разулся, но это в кои-то веки не имело значения. Ставя чайник, Марина подумала о том, как взволновал бы ее звук этих шагов за спиной прежде – но не теперь.

– Зеленый или черный?

– Зеленый. – Максим помедлил, прежде чем ответить, и Марина вспомнила, что раньше он всегда пил только черный чай.

– Что это у тебя тут? Для статьи?

– Да. Для статьи. – Она сгребла записи со стола, положила под стопку книг, отодвинула к стене.

Вода в чайнике закипала мучительно медленно, и Марина прислонилась спиной к столешнице. Садиться рядом с Максимом не хотелось.

Он кашлянул:

– Что-то новое известно?

Она пожала плечами:

– Они проверили ее дорогу до школы. Опросили одноклассников. Говорили с учителями, одноклассниками, охранниками… Проверили ее компьютер и планшет… Они… Ничего не нашли. Пока что ничего не нашли.

– Я видел ориентировки у нас в районе. Когда заезжал на старую квартиру… Вещи бросить. Это кто расклеивал?

– Волонтерская организация. Они обходили улицы. Проверяли подвалы, стройки. Парк… Я с ними на связи.

– О. – Он придвинул к себе чашку. – Это хорошо.

– Ты долго ехал. Ведь ты не вчера узнал о том, что?..

– Я прилетел сразу, как смог. Правда. Сразу, как смог. Я не в России был, а интернет… Кстати, ты что, поменяла номер?

Дурацкое оправдание – он даже не старался быть убедительным. Марина вспомнила, каким красноречивым он мог быть когда-то. Какими красноречивыми они оба могли быть когда-то. Теперь красноречивым было только их молчание.

Она отпила глоток чая, и на глазах выступили слезы: чай был слишком горячим. Максим последовал ее примеру, с пристуком опустил чашку на стол, поморщился.

– Они проверили ее дневник или что-то вроде того?

Чашка была действительно горячей. Жгла руки не хуже пламени свечи.

– У Ани не было никакого дневника.

– Да? А мне казалось, был. Она как-то рассказывала, когда мы переписывались пару месяцев назад, что ведет дневник, но каждый раз, когда тетрадка заполняется, сжигает, чтобы никто не подсмотрел. – Он коротко, нервно рассмеялся. Марина знала, что он смеется, когда нервничает, и ничего не может с собой поделать, но почувствовала острый прилив самой настоящей ненависти к этому короткому сухому смешку. – Я видел у нее одну тетрадку, но…

– Вот как? Ты видел тетрадку? Это когда? Когда именно ты ее видел? Три года назад? Четыре года назад? – Говорить, что хочется, оказалось наслаждением – она не ожидала этого от себя. Годы до этого она старалась общаться с отцом своей дочери как «цивилизованный человек». Вежливые напоминания, согласование графика, мягкие укоры, когда он в очередной раз забыл прийти, случайный секс, после которого им обоим становилось неловко и пусто, пару раз в год, а потом и того реже. Сейчас больше не было необходимости вежливо молчать или огибать острые углы, потому что теперь вся Маринина жизнь ощущалась как один бесконечный колючий острый угол… Она почувствовала, как приливает кровь к лицу, и голова закружилась.

– Когда ты в последний раз видел свою дочь, чтобы теперь со знанием дела…

– Слушай, – он все еще ничего не понял и пытался говорить спокойно, рассудительно, – я понимаю, каково тебе, но…

– Ты не понимаешь, каково мне. Ты. Не понимаешь. Каково мне. – Марина глубоко вдохнула через стиснутые зубы, навалилась ладонью на форточку, впуская в кухню свежий воздух. – Последние годы… Ты думал, твоя так называемая работа тянет на оправдание? Ты уехал на два года, ты ни разу не позвал ее приехать в гости, а она так хотела, она говорила, что хочет получить визу ради того, чтобы… И ты говоришь, что понимаешь меня? Тебя даже не было с ней рядом!..

– А ты? Ты была с ней рядом?

Это было как удар камнем по голове. Марина пошатнулась, с недоумением глядя на него, как будто видя впервые, прежде чем понять: теперь рухнули и его барьеры. Так с ходу, просто. Теперь они оба могут наконец говорить друг другу что угодно – даже правду.

– В прошлом году она звонила и спрашивала, можно ли пожить со мной… И я сказал ей «нет». Господи, я сказал ей «нет», сказал, что у вас с ней все наладится… – Его лицо судорожно дернулось, и на мгновение Марине показалось, что он заплачет. – Бред, я просто не хотел… Я не думал, что все так… И она это поняла. Я знаю, поняла, что я просто не хотел, что так было проще… Говоришь, я не понимаю?.. – Он сильнее сжал чашку, и та жалобно звякнула у него в руках. – Я все эти дни думаю, как давно ее не видел… Что я мог бы… Мог быть рядом и, может быть… Может быть, этого не случилось бы, если… – Тон его голоса стал мягче, и она узнала его манеру уводить разговор в сторону от опасной темы после того, как те самые слова уже сказаны. Марина поняла: он жалеет о том, что сказал… Но это уже не имело значения.

– Я была с ней рядом. – Собственный голос оказался тихим, жалким, беспомощным. – Была. Была…

– Я знаю… Прости… Я знаю. – Скрипнул отодвигаемый стул, и на этот раз он обнимал ее как следует. – Конечно была. Прости меня. Мне так жаль… Мне так жаль…

Само собой вышло, что, обнимая друг друга и шепча бесполезные, пустые слова, они оказались в спальне, и только там, крепко прижимаясь друг другу на широкой кровати, оба наконец расплакались и плакали, пока небо за окном совсем не потемнело.

Провожая Максима до порога, Марина хотела попросить его остаться, но промолчала. Глядя, как он шнурует ботинки дрожащими пальцами, она вдруг поняла, что все еще любит его – до сих пор. И это была еще одна вещь из множества, которая больше не имела значения.

Дневник Анны

«30 сентября

Сон снился снова, и на этот раз он был еще ярче обычного – а я и не думала, что это возможно.

Под кроватью было темно и тихо, когда я спустилась туда, а из пролома в полу лился свет. Я очень осторожно старалась заглянуть туда так, чтобы не провалиться вниз, но, как всегда, провалилась и почти сразу проснулась. Только пробуждение было какое-то странное, потому что на этот раз – честное слово – минуту или две я чувствовала это свечение из-под кровати, видела его. Оттуда даже шло тепло – дрожащее такое, ядовитое. Я хотела заглянуть туда, но почему-то не смогла, хотя страшно мне не было, а потом ощутила что-то вроде сильного рывка и резко открыла глаза… И это странно, потому что я ведь точно помню, что уже один раз их открывала. Сон во сне?

До утра ворочалась, но так и не смогла уснуть снова. В какой-то момент не выдержала и заглянула под кровать, но ничего не обнаружила – только комок пыли, коробы с бельем и икеевские коробки с не помню чем.

Даже подождала чуть-чуть – по-прежнему ничего. Может, именно так и сходят с ума. До будильника еще сорок минут – уже не поспишь, и музыку тоже включить нельзя. Мучительно.

Вечер

Сегодня большой день – я определилась с посмертным бытием. Может быть, потому, что пару дней назад наконец-то добила последнюю страницу последнего текста последней мировой религии, познакомиться с которыми наметила себе год назад. Ура.

Ну, выводы неутешительны – мне почти ничего не понравилось. Не верится, что именно это удерживает такое количество людей от того, чтобы выйти на улицы и делать что хочется. Как по мне – нет ничего жутче, чем в бесконечности наигрывать одни и те же мелодии на арфах с утра до вечера. Нет, правда, серьезно? Кажется, парадокс в том, что конечность и бесконечность человеческого существования – в общем-то, одинаково пугающие альтернативы. И, уж не знаю почему, попытки людей додумать, что там, по ту сторону, может быть такого нестрашного, выливаются в какую-то жуть.

Собственно говоря, единственно утешительной перспективой кажется переселение душ. Это мне нравится – в этом даже есть какая-то логика. Ну да, почему бы душам и не быть ограниченным ресурсом? Тогда, очевидно, умирая, мы должны рождаться в ком-то другом. Очень утешительно и мило. Хотя, конечно, в этой теории есть два больших упущения.

Эта теория абсолютно неопровержима – это и делает ее такой привлекательной… Но это же и доказывает ее шаткость. Как можно верить чему-то, что в принципе, при всем желании, невозможно было бы даже попытаться опровергнуть? И даже если все ровно так и работает – чем это отличается от конечности бытия? Ведь я, даже если рожусь (если такое слово есть, кстати) кем-то другим, себя помнить уже не буду. Чем это отличается от абсолютной смерти?

Абсурдно. Что все равно это лучше, чем ничего.

Почему-то сегодня мне особенно одиноко. Мне настолько одиноко, что я, наверное, даже зашла бы в мамину комнату и попробовала с ней поговорить – ведь когда-то у нас это получалось, наверное? Она утверждает, что да. Все равно она спит, значит, проверить не удастся.

Я слушаю „Райволу“, но сегодня она не помогает. В каждой тени в углу мерещится что-то живое, но мне больше не страшно.

2 октября

Сегодня я в кои-то веки решила написать отцу, но зашла на фейсбук, налюбовалась на фото каких-то женщин, собак и достопримечательностей маленьких очаровательных европейских городков, и как-то сразу расхотелось. Кстати, интересно: все эти городки и вправду настолько тошнотворно одинаковы и приторны или он находит какие-то особые ракурсы? Если так, кажется, ясно, в кого я такая талантливая. Подтверждает теорию то, что и все женщины на его фото – одинаковые. Возможно, это вообще одна и та же женщина? И в том, и в другом случае: кому до этого есть дело?

Да, вот они, главные преимущества интернета: необязательно видеться с человеком или даже общаться с ним, чтобы тебя от него затошнило. Кажется, это называется превентивные меры. Очень удобно.

3 октября

Сегодня я опять прогуляла школу. Мне вспомнилась прошлая весна – тогда я впервые обнаружила, что в школу можно взять и не пойти, и подумала: вот это счастливое, блаженное состояние будет теперь ассоциироваться у меня с весной всегда.

Мне было так хорошо – и ведь от ерунды. Пахло краской, я купила большую мягкую булку с маком. Солнце было таким теплым, таким приятным. Оно нагрело скамейку, и мне хотелось лечь на нее, прислониться щекой. До сих пор жалею, что не решилась так сделать.

Еще помню, что тогда я в кои-то веки пожалела, что не подружилась ни с кем в школе, и, видимо, уже не подружусь. Иногда бывает хорошо разделить хороший день с кем-то другим, чтобы он стал еще лучше. Наверное.

Сегодня я вспомнила тот день и снова купила себе булку, но она оказалась суховатой, твердой, и почему-то я начала плакать. Еле успела дойти до какого-то двора.

Я устала, устала, совсем устала, и даже если я испишу этим страницу до самого конца, ничего это не изменит.

Надеюсь, маме не будут звонить. Даже если она захочет объяснений, а я объясню, все равно она опять ничего не поймет. Каждый раз, когда она кричит на меня, я покидаю тело, как во время „Райволы“. Чувствую, что голова немного кружится, зрение плывет, и смотрю на все как-то со стороны.

Не люблю это состояние. Почему, почему я такая размазня сегодня. В такие дни я говорю себе: ведь ты не бедный мальчик, умирающий от голода где-то в Африке? Как тебе вообще не стыдно жаловаться на жизнь, чувствовать себя на грани только потому, что у тебя нет друзей, а каждый день дома превращается в осаду?

Иногда это помогает.

Сегодня это не помогает.

4 котября, ночь

Котябрь – неплохо, а?

Мы ведем прямой репортаж из-под кровати Анны, потихоньку трогающейся умом.

Лежу, глядя вверх, и чувствую себя зверем в норе. Включаю песни китов и крепко-крепко закрываю глаза. Мне так хорошо и спокойно – пока пыль не начинает лезть в нос. Только тогда вылезаю.

Интересно вот что. Я знаю, что я умна. Мне интересна куча вещей. Я люблю рисовать, и читать, и писать стихи, а еще люблю биологию. Мне нравится программировать. Я хорошо знаю историю, хотя это и бессмысленно и вообще не наука. При всем этом, когда я начинаю думать о том, что уже весной мне придется сдавать экзамены и поступать, а потом учиться там, где я решу учиться, меня начинает тошнить.

Какой смысл?

Мама говорит: нужно получить профессию. Это важно, раз и навсегда, так что подумай хорошенько. Если не сдашь, я за тебя платить не собираюсь, заруби себе…

Все это неправда. Судя по тому, что рассказывают на форумах люди старше меня, профессию получать не нужно. Это не важно. Это не раз и навсегда. Более того, я почему-то уверена, что, если пролечу везде, где только можно, мама оплатит мне учебу хоть где-то.

Если бы я жила одна, я бы не поступала никуда. Я бы пошла работать в маленький магазинчик и продавала бы там всякую ерунду, которую нормальный человек никогда не купит. Может быть, эзотерический, или что-то вроде того. Черные свечи и серебряные кинжалы, дурман-трава и камни-амулеты. Я бы целыми днями читала и разглядывала редких придурков, которые заходили бы прикупить себе магических штуковин. Рисовала бы их портреты, записывала бы истории. В конце года у меня бы собрался целый альбом. „Собрание фриков из магазинчика Анны“ или что-то вроде того. По-моему, отличный способ разгрузить мозги после школы. После этого я бы поняла, чего хочу на самом деле.

Может быть, сначала я бы еще поездила по миру. Мама говорит: а деньги ты где возьмешь?

То есть на самом деле ничего такого она не говорит, потому что я не стала бы с ней это обсуждать. Но если бы стала, так бы она и сказала.

Не нужны никакие деньги, чтобы путешествовать. Это еще одна ловушка.

Я лежу под кроватью и слушаю песни китов, и я путешествую, или я бы давно уже сошла с ума».

Глава VI

«Я думаю о тишине, когда еду в вагонной, качающейся Москве. Представляю себе белую пустыню холода, столетние провалы глазниц опустевших серых изб. Ночью там ходят волки. Снежинками падает и падает тишина. Мне приятно думать, что в мире есть такие места. В моем мире снаружи тишины нигде и никогда не бывает».

(Надпись, сделанная маркером на термосе Анны)

В день, когда впервые пошел снег, Марина вдруг почувствовала, что начинает терять веру в то, что Аня вернется домой. Эта мысль не напугала ее и не возмутила – внутри она была такой же холодной и спокойной, как легкий белый снежок, засыпающий мир.

Ей уже давно не звонили из полиции – слишком давно. Телефонная трубка затаилась, поблескивая, на кухонном столе.

Марина чувствовала себя этой трубкой – черной, покрывающейся невидимой до поры до времени невесомой пылью. Неживой.

Она была бы рада чему угодно – допросам с психологами, смущенным взглядам, сочувствующим взглядам, подозрениям, проверкам гипотез.

По последнему разговору со следователем Марина поняла: дело об исчезновении ее дочери буксует, как трехколесный велосипед в грязи. Никто не видел Аню в школе, идущей к школе, заходящей в школу. Были опрошены учителя, одноклассники, Максим (самая бездарная трата времени), подозрительные люди, которым не посчастливилось пройти, озираясь, не под теми камерами в тот день.

Аня как будто растворилась в воздухе, как будто не выходила в тот день из дома, растаяла, испарилась.

Они боялись смотреть Марине в глаза, боялись услышать ее голос в телефонной трубке – и поэтому она не звонила, щадила и их и себя. Пока их разговор не случался, можно было тешить себя мыслями о том, что они не звонят лишь потому, что слишком заняты расследованием… А не потому, что им совершенно нечего ей сказать.

Первое время выходные были мучением. После выхода на работу Марина приходила в офис и в субботу и в воскресенье. Она сидела там вместе с редкими сверхурочниками – писала тексты, смотрела в стену, сидела в интернете. Раньше она ограничивала себя в этом бессмысленном шатании по виртуальному пространству. Теперь в этом – как и во многом другом – больше не было никакого смысла. Марина переходила из блога в блог, от статьи к статье, завязывала разговоры, ругалась и спорила. Все это создавало иллюзию жизни – может быть, бессмысленной, но тем не менее жизни.

Марина просиживала на работе все дни напролет, пока ей мягко не намекнули – она сама не поняла толком, на что. Может быть, ее сгорбленная за компьютером спина пугала и напрягала коллег? Может быть, они за нее волновались? Начальница бормотала что-то нечленораздельное, но Марина ее поняла.

Она стала проводить выходные дома. Марина гуляла по парку. Большой круг мимо укутанных на зиму в брезент грустных каруселей, а потом вокруг озера. Малый круг – от столетнего дуба, огороженного заборчиком по колено высотой, до двух деревянных беседок. В одной из беседок всегда кто-то был, независимо от погоды. Иногда – стайка прогуливающих школу подростков, пьяных от одной на всех бутылки пива. Иногда – двое или трое пожилых культурно выпивающих мужчин. Газета, запах соленой рыбы и пива – или бутылка с водкой или коньяком. Кряканье, плеск из-под полы. Шашки и домино. Седые, с залысинами, брюшками, свисающими над ремнем. Она чувствовала себя их ровесницей. Можно прятаться, носить свою седину и морщины внутри, но человек беспомощен перед правдой. Достаточно одного неверного движения – и выстроенная защита рухнет как карточный дом.

Марина чувствовала себя старой.

Она заходила в кафе у дома. Итальянское кафе – раньше, когда ей лень было готовить, она иногда заходила сюда и ела пиццу на тонком промасленном тесте или пасту. Потом всегда чувствовала себя виноватой.

Теперь меню не вызывало у нее никаких чувств – ни желания, ни вины. Марина заказывала пиццу или пасту, салат или десерт с ягодами, брала вино, а потом съедала и выпивала все, толком не чувствуя вкуса.

Поначалу ей казалось, что это наматывание кругов по парку и сидение в кафе – лучше, чем совсем не выходить из дома, но постепенно она начала сомневаться.

Возможно, ей все же стоило завести собаку.

Возможно, стоило пойти к психологу, как советовала ей сотрудница опеки. Возможно, стоило больше времени уделять встречам с друзьями – или хотя бы разок увидеться с друзьями… Оказалось, что от людей, которых ты считал близкими, очень просто избавиться, когда в твоей жизни случилась беда. Кто-то из бывших одноклассниц и подруг по двору предлагал ей встретиться и поговорить об Ане… Но она чувствовала страх в их голосах. Они вовсе не хотели, чтобы она соглашалась. Они не хотели сидеть в неловком молчании и не знать, как ее утешить. Они боялись, что Марина будет вести себя как ни в чем не бывало или что начнет некрасиво рыдать, кривя рот. Поэтому Марина оказала услугу и им – она отказывалась от встреч, и постепенно – быстрее, чем ожидалось, – ей перестали их предлагать.

Парк, кафе, сигареты без страха быть застигнутой врасплох на кухне. Иногда она думала о матери. «Вот бы она была рядом», – книжная, чужая мысль, Марина совсем не была уверена, что ей было бы легче. Она плакала, когда думала об этом. Перед этим она плакала, когда думала: «Вот бы она была рядом», и иногда даже шептала это вслух, чтобы легче было расплакаться.

Спустя полтора месяца после исчезновения ей показалось, что становится легче – и сразу вслед за этим несколько дней подряд ее скручивало и ломало, словно до того она жила в оцепенении, но теперь что-то внутри оттаяло, как будто отошел наркоз. Она все время кашляла, глубоко, хрипло, потому что много курила – а еще потому что горло все время сжимала невидимая рука. Это было так больно – поначалу боль проливалась слезами, но потом слезы кончились, и сбрасывать этот балласт стало нечем. Она истратила все силы, отдала все, что было, – больше не осталось ничего.

Она пыталась справиться с мыслью о том, что жизнь кончилась – вот так, в одночасье, несправедливо, безо всякого смысла и логики. Марина снова и снова прокручивала вечер, когда Аня не вернулась из школы: позднее данные камер и работники школы показали, что она точно туда и не приходила. Ее никто не видел, никто не мог помочь, хотя по всему району были развешаны листовки, и незнакомые люди останавливали ее на улице и спрашивали: «Ну что? Как дела? Держитесь… Такое горе». Это было, как будто Аня вообще не выходила из дома, – невозможно. Но она прокручивала вечер накануне снова и снова – что она упустила? Почему она не увидела, что что-то не так? Ведь что-то должно было навести ее на мысль, предупредить… Глухо.

Если бы она хотя бы могла подготовиться – знать, что это случится. Если бы она хотя бы могла быть уверена в том, что Аня не вернется, оплакать ее… Это были ужасные мысли, и, поймав себя на них, Марина начинала плакать. Эти слезы не приносили облегчения.

Страница Ани в соцсети была открыта на ее ноутбуке, который, тщательно изучив содержимое, вернули Марине полицейские. Она тоже прочитала все, от корки до корки, все немногочисленные переписки, все посты на стене, состоящие преимущественно из мрачных картинок или аудиозаписей.

Ничего.

Ничего.

Он чувствовала, что живет в страшном сне, который не поддается логике, не знает милосердия и отдыха. Это было, как будто весь мир создан каким-то безумным творцом только ради того, чтобы мучить ее и терзать, и запасного выхода – пробуждения – из этой пыточной камеры предусмотрено не было.

Что ей делать со своей жизнью, если Аня так и не вернется? Люди с форумов, пережившие то же, что и она, занимались благотворительностью. Они заводили собак и кошек – или снова заводили ребенка. Они уходили в монастырь. Становились алкоголиками. Посвящали себя племянникам, внукам, крестникам, соседям, случайным мужчинам, мужьям, голубям с перебитыми крыльями, приютам для бездомных животных, мигрантам. Они отдавали, отдавали и отдавали, как будто это могло вернуть утраченное… Но Марина не чувствовала внутри ничего такого, что можно бы было отдать.

В день, когда пошел первый снег, Марина взяла отгул и пошла в парк недалеко от дома. Некоторое время бесцельно бродила по нему, оставляя на дорожках петляющие цепочки следов. Подошла к озеру, по дороге вспомнила, что не прихватила с собой ни хлеба, ни семечек, но на воде все равно не оказалось уток. Как будто первый снег был для них сигналом – возможно, они были на пути в теплые края или их увезли специально нанятые городом люди.

Марина все равно села на скамейку, на которую когда-то они с маленькой Аней садились, чтобы понаблюдать за тем, как несколько уток разом набрасываются на слишком большой кусок хлеба и весело летят во все стороны не слишком чистые брызги, перья и пух. Ане всегда становилось жаль самую слабую уточку – она просила у Марины все новые и новые кусочки хлеба и бросала их вбок от куча мала, и болела за свою подопечную, и радовалась, когда ей тоже удавалась ухватить еду.

Марина упорно прокручивала воспоминания об этом в голове, пытаясь вызвать в себе нежность, которую она наверняка чувствовала тогда к маленькой девочке, раскрасневшейся от удовольствия, с растрепанными ветром темными волосами, но чувствовала только тупую боль. Как будто она думала об утраченной конечности, о чем-то, что было ее частью, и о важности чего она никогда раньше не задумывалась.

Марине казалось, что, если у нее получится вызвать в себе теплые чувства к дочери, Аня – где бы она ни была – ощутит это и сможет вернуться домой. Последние дни это помогало не сойти с ума, делать вид, что концентрируешься на важном деле. Если удастся почувствовать эту нежность – она вернется домой в этом месяце. Если не открывать дверь в ее комнату целый день – она окажется в ней до конца недели. Если не позволять себе думать о том, что могло с ней случиться, до конца рабочего дня – она будет дома сегодня.

Иногда мысль о том, что это бесполезно, что на возвращение Ани никак не повлияют ни мысли, ни чувства, ни воспоминания, ни четное или нечетное число столбов, прорывала заслон холода и отчужденности внутри. Тогда ее, казалось, заполняла горячая, горькая лава, и Марина замирала, судорожно пытаясь сделать вдох, пока это не удавалось. Тогда замершее было время продолжало свой ход, даже немного ускорялось. Время стало ее союзником – и главным врагом. Чем дальше катились его волны, тем легче ей становилось справляться с потоками внутренней горячей лавы. Она становилась настоящим мастером в этом деле, и, сидя на совещаниях, уже не хотела вскочить, опрокидывая стол на взволнованных инфоповодами и заголовками людей, и закричать: «О чем вы вообще говорите? Моя дочь все еще не вернулась домой!» Здесь время работало на нее.

Но чем больше времени проходило, тем дольше об Ане не было никаких вестей.

Марина читала сводки происшествий, статистику, историю громких пропаж и еще более громких возвращений каждый вечер, чтобы хоть чем-то себя занять. Она знала: после нескольких недель отсутствия вероятность увидеть пропавшего живым и здоровым близка к нулю. Да, она хорошо это знала, вот только знание, информация, логика – все это больше не имело значения.

Она читала истории Наташи Кампуш, Джейси Дьюгард, жертв Мохова, и думала: пусть лучше так. Только бы она была жива. Пусть похититель не обидит ее слишком сильно. Пусть прямо в этот самый момент она усыпит его бдительность, заметит неплотно закрытую дверь или неосторожно оставленный без присмотра тяжелый предмет. Пусть превратит голову похитителя в кашу. Пусть не побоится использовать случай и найдет выход.

Марина старалась не думать о десятках, сотнях историй, герои которых так и не дождались своего случая.

На поверхности озера появился тонкий ледок, и в воздухе висел мороз, похожий на этот лед, такой же прозрачный и ломкий. Марина вдруг осознала, что дремлет, привалившись к скамейке, и вяло подумала о том, что на улице не настолько холодно, чтобы умереть легкой и приятной сонной смертью.

Несколько ночей до этого она практически не спала, а вот теперь – сумела уснуть.

Ей даже снился сон.

Она шла по берегу моря, по самой кромке волн, и чувствовала, как языки пены облизывают ступни. Была ночь, и от темноты волн исходила неясная угроза. Глубина волновалась, раскатывалась, рокотала, волны создавали маленькие завихрения и водовороты, и Марина подходила ближе и ближе к ним, чувствуя, как вода доходит до щиколоток, а потом и коленей. Марина чувствовала: идти дальше нельзя, но все равно шла, как будто подчиняясь зову кого-то, кого не послушать было нельзя.

В темной глубине у ее ног, казалось, дно резко обрывалось головокружительной пропастью, в которой мерцали, мигая, теплые соленые огоньки. Огоньки разглядывали Марину парами, и во сне она четко знала: это глаза существ, которые вот-вот устанут просто смотреть и поднимутся на поверхность.

Она видела, как ближайшая пара глаз, крупных и оранжевых, моргнула и начала свой путь наверх – медленными, плавными спиралями. Что-то темное, большое и, вероятно, скользкое, двигалось к ней, а она ничего не могла сделать – только стояла, бессмысленно глядя в темноту, прислушиваясь к неумолимому плеску.

Марина открыла глаза. Поднялся ветер, и еще не взятая льдом вода у берега плескалась, как будто пыталась перелиться через край.

Пошатываясь, Марина поднялась со скамейки, поймала на себе взгляд модно одетой молодой матери с черной коляской. Мать торопливо отвела взгляд в сторону и стремительно покатила коляску прочь. Вот как теперь она выглядит со стороны – как кто-то, от кого стоит держаться подальше, когда гуляешь в парке с маленьким ребенком.

Марина провела рукой по волосам. Корни отросли, но она не ходила к парикмахеру. Просто не могла заставить себя прийти туда, где, возможно, уже все было известно (Как ты справляешься?) или не было неизвестно ничего (Куда Аня думает поступать?). Искать нового парикмахера не было сил.

Она больше не носила линзы, потому что это – не лучший выбор для того, кто может расплакаться в любой момент, а вот очки – дополнительная защита от мира.

Еще недавно Марина радовалась, ловя на себе взгляды коллег или даже случайных прохожих на улицах, а теперь ей было страшно подумать о том, что кто-то может на нее посмотреть. Недавно она опоздала на встречу, потому что, только дойдя до метро, обнаружила, что надела под брюки, открывающие щиколотки, разные носки.

Вспомнив об этом снова – разные носки, взгляды людей, хихиканье, – Марина вдруг ощутила острый, алогичный прилив злости при мысли об Ане. Это Аня виновата во всем, что происходит, Аня ушла, чтобы наказать ее, и Аня наверняка наблюдает за ней откуда-то и смеется, смеется, смеется…

Марина остановилась, глубоко вдохнула – вдруг очень сильно защемило сердце, и, опускаясь на ближайшую скамейку, она испугалась, что не сможет встать. Она сидела там, наверное, с полчаса, дрожа и обливаясь ледяным потом, и, может быть, просидела бы и дольше, если бы та самая мама с черной коляской – кто вообще придумал делать их черными – не подошла к ней.

– С вами все в порядке? Может быть, вызвать скорую?

– Нет-нет, спасибо вам… Со мной все хорошо.

Отводя в сторону взгляд, стараясь не смотреть ни в обеспокоенное лицо женщины, ни в белый, кружевной зев коляски, Марина встала на подламывающихся от слабости ногах и побрела в сторону дома.

Она чувствовала себя старой – а ведь еще несколько месяцев назад старость пугала ее, но казалась далекой, нереальной, зыбкой, как море из недавнего сна.

Уже зайдя в подъезд и поднимаясь по лестнице, Марина поняла, что на верхней площадке кто-то дожидается ее, но продолжила подниматься медленно. Больше она не неслась стремглав, надеясь и не веря. Теперь она знала: куда разумнее растягивать момент неизвестности, ведь нельзя знать, когда в следующий раз перепадет еще один такой.

На лестничной клетке стояла Маргарита Михайловна – Анина учительница. Короткие волосы какого-то облезло-заячьего, серо-коричневого цвета, блекло-голубые глаза за огромными стеклами круглых очков, меховая шапка, надвинутая на лоб, пальто в катышках ворса.

Еще на родительских собраниях Марина не раз размышляла над тем, стала ли Маргарита Михайловна учительницей из-за своего внешнего вида или, наоборот, это внешний вид налип, нарос на нее, как вторая кожа, уже после того, как она решила стать учительницей? Возможно, до этого решения Маргарита Михайловна, которую звали тогда просто Ритой или даже Марго, носила легкие платьица или рваные джинсы. Но вряд ли, конечно.

Марина знала, что у Маргариты Михайловны есть муж и двое детей. То, что она никогда не видела их ни в школе, ни за ее пределами, усиливало ощущение мистификации. Ухватив такую женщину взглядом в толпе, Марина никогда бы не подумала, что она может быть счастлива в браке. Впрочем, кто сказал, что наличие мужа и детей автоматически делает тебя счастливицей? Марина зябко передернула плечами, хотя после подъема по лестнице ей сделалось жарко.

На их лестничной клетке Анина учительница казалась чужеродным элементом, каким, должно быть, она казалась везде, кроме школы и ее окрестностей.

– Здравствуйте. – Маринин голос звучал устало, неприветливо, но вины за это она не почувствовала. В том, чтобы быть человеком, переживающим горе, есть свои преимущества. Например: быть вежливым больше необязательно.

– Здравствуйте, здравствуйте, Марина… – Маргарита Михайловна запнулась.

Марина молчала, не собираясь приходить к ней на помощь.

– Могу я зайти к вам? Я к вам прямо из дома. Принесла домашний пирог и… Мне нужно с вами поговорить.

Марина кивнула, полезла в карман за ключами.

– У меня не прибрано.

– Что вы, что вы, – торопливо бормотала Маргарита Михайловна, бочком подбираясь к двери, – ведь это я пришла без предупреждения. Я пыталась вам позвонить, но телефон не отвечал, а потом вот проходила мимо и решилась, подумала, почему бы и не рискнуть…

Голос Аниной учительницы бил по ушам – возможно, она всегда говорила так громко и это был плод профдеформации, а может быть, она просто нервничала. Так или иначе, Марина с тоской отметила, что голова уже раскалывается. Машинально она приняла у нее из рук пирог в фольге – еще немного теплый.

В квартире было холодно – уходя, она забыла закрыть окно на кухне, и свежий воздух поумерил головную боль. Стараясь не смотреть на гостью, Марина хлопнула по кнопке чайника, выставила на стол чашки и пачку не слишком свежего печенья, пока Маргарита Михайловна вешала свои пальто и шапку в коридоре. Нервно комкая ремешок сумочки, она зашла на кухню, озираясь, как будто ждала, что Марина выпрыгнет на нее с ножом из-за угла.

– Садитесь.

Она ожидала нотаций, слов поддержки, покаяния или предложения помощи, но, едва опустившись на стул и пристроив на коленях сумочку, Маргарита Михайловна вдруг расплакалась. Ее маленькое личико скривилось, став похожим на мышиную мордочку, а и без того большие под стеклами очков глаза стали огромными.

– О, пожалуйста, простите меня, – прошептала она, с мольбой глядя на Марину и прижимая к себе сумочку, – простите… Я сейчас успокоюсь. Я откладывала, ждала, чтобы поговорить спокойно, но все равно не удержалась. Марина… Мне так жаль, поверьте… Мне так жаль.

Марина молчала. Почему-то она вдруг почувствовала себя очень усталой, как будто до того не гуляла по парку, а целый день таскала в гору тяжелые мешки. Она не хотела утешать эту нелепую женщину. Как вообще она могла бы ее утешить? Сказать: «Ничего страшного, не переживайте». Или: «Я не теряю надежды». Или: «Я уже почти оправилась».

Она молча разлила чай по чашкам, откусила кусок пирога, бездумно прожевала. Крошки дождем просыпались на стол, и Марина смахнула их на пол.

– П-п-простите. – Маргарита Михайловна промокнула глаза платочком, и Марина поморщилась. Кто вообще носит с собой платочки в карманах? Пожилые мужчины с грустными глазами и в твидовых пиджаках. Старушки. Деловитые мамочки, у которых в придачу к платочкам («сморкайся!») в карманах вечно найдется бутылочка с водой, пластмассовая игрушка и печенье. Свежее, мягкое печенье, скорее всего, испеченное дома, по бабушкиному рецепту.

Она никогда не пекла печенья – ни для Ани, ни для себя, как не пекла и ее собственная мама – если не считать неизбежные кривые пасхальные куличи, всегда подгоравшие с одного края.

Маргарита Михайловна, кажется, наконец успокоилась. Судорожно вздохнула, скомкала платочек, затолкала в приоткрытую сумочку.

– Я надеялась, что смогу вам чем-то помочь, – заговорила она тонким голосом, кажется, обескураженная Марининым молчанием.

– Спасибо.

– В школе мы распространяли ориентировки, вы знали? – Она заговорила торопливо, заполняя неловкую вязкую тишину между ними. – И провели собрание в актовом зале. Анины одноклассники организовали поисковые группы. Ходили по улицам, паркам… Разумеется, в дневное время. Мы их подробно проинструктировали. Они все знают, что именно нужно делать, если заметят хоть что-то подозрительное. Мы несколько раз звонили вам, хотели предложить помощь от школы. Вы знали? – Она наконец замолчала, осеклась.

Некоторое время они молча смотрели друг другу в глазах, обе тяжело дыша, как браконьеры, случайно наткнувшиеся друг на друга в лесу.

– Я чувствую себя виноватой, – глухо, без перехода, сказала Анина учительница.

– Почему?

– Учитель всегда виноват, – прошептала она, быстро моргая. – Когда случается что-то… Такое. Учитель думает о том, что мог заметить, но не заметил. Где недосмотрел. Если… Становишься учителем осознанно, то понимаешь, что это – сложная, невероятно сложная и ответственная работа. За которую тебе редко скажут спасибо… В которой всегда будешь ошибаться… И никогда не достигнешь совершенства. Работа учителя – радоваться, когда кто-то сделал что-то лучше, чем он сам. И всегда что-то – за пределами твоего внимания. Отношения в классе… Детские обиды… В нашем классе двадцать три человека, Марина. Я всегда хочу быть другом каждому, но, вы знаете, чисто физически… Это не всегда возможно. Аня… Сложная, творческая, очень сложная натура. Вы знаете это лучше меня, конечно. Ее рисунки, стихи… Она уже очень давно ничего мне не показывала, но то, что я видела раньше… Талантливая, сложная, ранимая девочка. Я вспоминаю последние дни… В школе. Думаю: может быть, я чего-то не заметила? Последние дни она не появлялась в школе…

– Она плохо себя чувствовала, – глухо сказала Марина. – Я разрешала ей не ходить. Она собиралась пойти в школу, когда… Я сказала ей пойти.

Маргарита Михайловна упорно сверлила взглядом столешницу:

– Мне кажется, я недостаточно старалась изменить… Недостаточно.

– Что именно изменить?

– То, что она ненавидела школу, конечно. – Маргарита Михайловна подняла глаза. – Ненавидела всей душой.

Марина помнила первый Анин школьный день очень ярко. Почему-то первоклассников нельзя было проводить до линейки – только передать учительнице, совершенно случайному человеку, которому предстоит видеть ее дочь чаще, чем ей самой, в ближайшие несколько лет. Школьный двор гудел, оживление и возбуждение, казалось, были близки к тому, чтобы закипеть в прозрачном осеннем воздухе. Несколько одиннадцатиклассников, не таясь, курили у школьных ворот. Кто-то из первоклашек плакал. Со школьного крыльца серьезный человек из управы с узким и серым лицом что-то громко вещал в мегафон. Накрапывал дождь.

Форма, которую она в последний момент купила Ане, была немного велика. Новые туфли натирали, а белые банты плохо держались на вздыбленных темных волосах. Рюкзак с ядовито-зеленой мультяшной кошкой был тяжелым и кренил Аню на один бок.

Аня не плакала и не жаловалась, только и без того темные глаза, казалось, становились все темнее и темнее. Она крепко сжимала Маринину руку – до боли – и не хотела отпускать, даже когда человек с мегафоном в третий раз повторил бьющий по барабанным перепонкам призыв построиться на линейку.

Марина пыталась быть ласковой, но раздражалась все сильнее и сильнее. Так всегда бывало, когда Аня не слушалась, – как будто помимо воли. Она опаздывала на работу, где в тот день обязательно нужно было появиться. Ее мама уже два года как умерла – быстро, внезапно, как будто поспешно. Вместе с ней умерло знание о том, какой должна быть Идеальная Мамочка, и о том, как работает мир. А еще теперь некому, кроме Марины, было отвести Аню на линейку.

На них начинали поглядывать. Марина заметила, как две мамочки из тех, кто всегда объясняют ребенку все с первого раза, воркуя и солнечно улыбаясь, переговариваются, сочувственно глядя на них.

Кажется, именно из-за этих сочувственных взглядов она дернула Аню за руку и рявкнула на нее, и тут же почувствовала, как дочь обмякла, поникла, как цветы в ее букете.

Аня больше не спорила. Она пошла в сторону линейки одна, шаркая худыми ногами в неудобных туфлях и кренясь набок под грузом рюкзака, похожая на новорожденного жеребенка.

Марина до сих пор помнила, как рванула со школьного двора – уже не потому, что опаздывала, а потому, что не могла, не могла, не могла на нее смотреть.

Вечером она поставила Ане новый мультфильм – «Золушку». Они смотрели его вместе, и Марина сделала Ане сырные гренки с сосисками, которые она так любила. Это был хороший вечер – но, глядя на темную макушку дочери, увлеченной песенкой мышей, которые шили платье для приободрившейся Золушки, Марина чувствовала, как все внутри сжимается от непонятной боли.

– Во всяком случае, это не ваша вина, – глухо сказала Марина. – Она говорила… В смысле, мне всегда казалось, что ваши уроки ей нравятся.

– Думаю, да. – Маргарита Михайловна щелкнула застежкой сумочки. – Но ведь этого никогда не бывает достаточно. Я кое-что вам принесла. Это было в Аниной тетради. Я подумала, что вам… Что вам будет приятно иметь это у себя.

Маргарита Михайловна положила перед собой скомканный тетрадный листок в клетку, исписанный корявым Аниным почерком.

С одной стороны на листке был пронумерованный список из четырех пунктов. Марина прочитала: «1. Гофман. 2. „Хазарский словарь“», и, не дочитав, перевернула листок. С другой стороны не было ничего, кроме кривовато нарисованной спирали, испещренной темными кружками, как будто в бесконечной пляске кружили навечно заточенные в ней крошечные создания.

– Что это? – Ее зазнобило.

Маргарита Михайловна щелкнула замком сумочки – захлопнулась маленькая пасть.

– Видимо, список для чтения, который Аня себе наметила. Она ведь очень много… читает.

Учительница Ани сделала паузу перед тем, как выбрать время, крохотную паузу, которую не заметил бы менее подготовленный человек. Но за последние месяцы Марина мастерски научилась слышать паузы, различать интонации, ловить отведенные взгляды.

Она рывком встала, положила листок на кухонный стол – под ним громко хрустнули сухие крошки.

– Спасибо. Мне нужно было уходить…

– Конечно, конечно… – Учительница Ани вскочила быстро, словно ждала команды, и Марина подумала, что, возможно, так оно и было.

Как будто вся эта встреча, включая слезы и мышиный взгляд, была просто запланированной заранее театральной постановкой, в которой обе они участвовали не по собственной воле. Долг Маргариты Михайловны перед ней был выполнен, и теперь она чувствовала облегчение. Ей предстояло еще совсем немного погрустить по дороге до дома об Ане Межовой, странноватой девочке с вечно растрепанной темной косой и книжкой на коленях, о девочке, которая никак не могла наладить отношения с классом и всегда отвечала на вопросы учителей немного презрительным, прохладным тоном, а потом забыть о ней навсегда. В классе – двадцать, а то и тридцать человек, классов в год – не менее пяти. И, что бы Маргарита Михайловна ни говорила об ответственности и вине, учитель не может пропускать все их истории через себя, не освоив тонкого искусства забвения.

На пороге она помедлила, проникновенно взглянула Марине в глаза, коснулась руки:

– Мне правда очень, очень жаль.

Марина закрыла за ней дверь.

Она отнесла листочек в клетку в Анину комнату, принесла с кухни стопку книг и свои салатовые стикеры с комбинациями букв. Жизнь дочери украла ее собственную – и ничего нельзя было поделать с тем, что чем дальше, тем больше она ощущала себя исчезнувшей.

Глядя на спираль на другой стене, она вдруг почувствовала иррациональную, холодную злость – жалкую попытку справиться с болью. Глубоко вдохнула – и принялась за дело.

Дневник Анны

«Снова октябрь

В американских фильмах иногда показывают, что в наказание школьников могут отстранить от занятий на какое-то время. Не знаю, в чем смысл, но жаль, что у нас так не наказывают.

Поверить не могу, что когда-то показывала М. М. свои стихи. Нужно быть совсем ребенком, конечно, чтобы не видеть, до чего она лицемерная и гнилая – до мозга костей…

Сегодня было совсем плохо, и я нагрела градусник под горячей водой.

Кажется, мама не очень-то мне поверила, но ей, видимо, лень было спорить со мной. Она все утро наряжалась – и сказала, что вернется поздно, так что, наверное, дело в мужике.

Отлично – значит, при хорошем раскладе, ближайшее время, пока все будет безоблачно, ей будет плевать на то, что я делаю, больше обычного.

Я хотела весь день читать и начать писать. Еще с лета хочу попробовать написать венок сонетов – кажется, только полный псих будет этим заниматься, но мне очень хочется, чтобы получилось.

Но странное дело – когда утром мама уходила, я была на таком подъеме, а когда наконец ушла, все силы вдруг как-то сразу вышли, как будто шарик ткнули ножом.

Я представляю себе беспомощный резиновый шариковый бок, удар ножом, и мне хочется плакать. В последнее время мне легко стало расплакаться, поэтому теперь я не придаю этому большого значения.

Все еще октябрь

Снова осталась дома.

Попробовала курить, хотя вообще этого не делаю. Сигареты взяла у матери, в обычном месте, но после пары затяжек стало плохо, и я оставила эту затею.

Легла на кровать и поставила запись с камланием – не знаю, настоящих алтайских шаманов они записывали или кто-то просто подражал им, но первые десять минут мне очень понравились. Потом вдруг стало плохо и тревожно, и невозможно было сидеть на месте. Решила полежать.

Почему-то вспомнила, как недавно мама болтала по телефону с одной из своих бесконечных подружек. Как-то раз я видела, что в блокноте она делает пометки заранее. „Позвонить Насте“. „Встретиться с Лизой“. „Позвать в гости Таню“. Очень много усилий для поддержания связей.

Так вот, она болтала с Таней, или Лизой, или Настей – и я услышала, как она восторгается ребенком, которого родила недавно эта самая Таня, или Лиза, или Настя.

Я подумала: что будет, если она решит завести еще одного?

В общем-то, мне не жалко. Кажется, эта идея не вызывает у меня никаких чувств, хотя в тот момент почему-то хотелось закричать: у тебя тоже есть ребенок. Как насчет того, чтобы зайти в его комнату и повосторгаться им? Не думала, что она все еще может сильно меня задеть. И чем?

Летом много лет назад она, я и отец поехали на море – это был единственный раз, когда мы отправились куда-то втроем. Было очень тепло, и мы смотрели на звезды. Отель с открытой крышей – я лежала между ними и чувствовала себя до странного целой, хотя и знала, что они

Лежу на кровати, мысли скачут, и вся комната крутится, сильно тошнит. Возможно, стоило бы вызвать врача – по-настоящему.

Представляю себе, что приняла очень много таблеток и жду, что будет, – и мне до того плохо, что в какой-то момент я по-настоящему испугалась, потому что забыла, что все это только фантазия. Мне ничего не грозит, не так я глупа и не так слаба, чтобы

6 октября

Сегодня случилось кое-что ужасное. Ужасное. УЖАСНОЕ.

Я увидела голубя, когда возвращалась домой. Сначала я даже не поняла, что это. Он выкатился мне под ноги, как перекати-поле или что-то вроде того. Он уже не был похож на птицу – сломанный, шаткий – комок тельца, который с трудом полз вперед на крыльях. Больше он не полетит – это сразу было понятно. Теперь все, на что они были годны эти крылья, – служить костылями всему остальному. Лап не было видно. Сейчас я думаю – это хорошо. Я не хотела бы видеть и запоминать, во что превратился низ его туловища. Голубь был похож на кривое грязное колесо – не круглое, угловатое.

Голубь был похож на чудовище из ночного кошмара.

И он смотрел, смотрел, смотрел прямо на меня, как будто умолял о помощи. Его голова была свернута набок. Я подумала, что он, наверное, ничего не чувствует. Было похоже, что что-то случилось с его позвоночником – а ведь тогда ничего не чувствуют. Или нет? Он еще какое-то время смотрел на меня, а потом пополз дальше, опирался на свои крылья-костыли.

Он полз к дороге – к ревущей, огненной, быстрой смерти.

Я пошла к дому. И я думала: что я могу сделать? Наверное, можно было бы отвезти голубя к ветеринару. Может, кто-то бы так и сделал. Взял бы голыми руками этого сломанного, смятого голубя, а потом убедил бы таксиста отвезти их бесплатно – ну да, их, меня и голубя… А потом что? У меня и денег-то почти нет. А в ветеринарке наверняка нужно платить. Кто будет лечить бесплатно голубя? Кому это нужно?

Можно было поступить иначе.

Я сидела на скамейке у дома и думала: убивала ли я прежде? Убивала ли я прежде теплокровное существо?

И я поняла, что никогда никого не убивала. Никогда не знала, каково это. Я тогда вспомнила, как голубь целеустремленно ковылял на своих костылях к дороге. Хотел умереть? А кто-то другой на его месте… Кто не хотел бы?

Может быть, если бы голубь умел говорить и думать, он бы сказал, что любая жизнь – даже такая, переломанная, грязная, страшная, это лучше, чем ничего. Может быть, он бы не хотел ничего, кроме времени. Может быть, ветеринарка дала бы ему это время.

Все это на самом деле было не важно – я же знала, что не поймаю голубя. Не отвезу его в ветеринарку. И он не останется жив, потому что его голова свернута набок, а тело сплющено, и, должно быть, все внутри сплющено тоже…

Голубь смотрел на меня. Я все еще чувствовала его взгляд – из-за скамейки, из-под кустов, из темноты. Даже откуда-то изнутри на меня смотрел этот голубь, и в его взгляде была мольба.

Он смотрит на меня даже сейчас.

И вот тогда я подумала, что могу его убить. Это не должно было оказаться очень уж сложно. Я читала, что птичьи кости очень хрупкие. Это логично, потому что им нужны тонкие косточки, очень тонкие, иначе они не смогут подняться в небо… Но этот голубь в любом случае не смог бы подняться в небо… Больше никогда, никогда.

Я сидела и думала о том, как свернуть голубю шею. В книгах и фильмах с птицами делают именно это – но как? Двумя руками, как будто делая „крапивку“? Или, может быть, нужно дернуть голову в одну сторону, а тело – в другую, как будто отрывая голову?.. Я представила, как голубь хрустит, как больной сустав. Я надеялась, что мимо пройдет мама: может, она позже вернется с работы и спросит меня, почему я сижу у скамейки, и скажет – пойдем домой, и я подумала, что тогда мне не придется ничего ничего ничего…

Голуби переносят заразу – это все знают. И я подумала, что если я заболею? Есть способы убить голубя, не прикасаясь к нему руками. Я решила ударить по нему тяжелым предметом – прямо по голове, изо всех сил, чтобы он больше ничего не чувствовал. Он даже не поймет, что его ударили, просто его мир погрузится в темноту, а все, что он сейчас чувствует, разом уйдет – как будто схлынет с берега волна. Как будто погаснут последние лампочки в театре.

Голуби не бывают в театре. Разве только это театр под открытым небом. Но и тогда метафора голубиной смерти должна бы быть иной. Я так никак и не могу придумать, на что это могло бы быть похоже.

Что вообще чувствует голубь? Я понятия не имею. Но сегодня я поняла одно наверняка: он чувствует боль. Это то, что объединяет всех на этом свете, – мы все ее чувствуем. Очень хорошо, во всех подробностях.

Боль и страх – общая энергия для всех, кто движется в этом мире.

Честно говоря, я надеялась, что голубь дополз до дороги и его размазало по асфальту. Или его растоптали – пока сидела, я слышала крики большой компании. Компания наверняка не заметила бы голубя. Запросто могла бы наступить на него – и этого бы он уже точно не вынес.

Но в душе я знала – ничего не случилось. Голубь шарахнулся от шумной компании, шмыгнул в тень – и сейчас сидит там, прижавшись к стене дома, и мелко дрожит.

Я вспомнила, что площадку перед подъездом перекопали еще вчера и у бывшей клумбы лежит неубранной целая куча черных кусков асфальта.

Я подняла кусок асфальта – грязный, руки тут же почернели.

Я шла быстро и от всей души надеялась, что там никого никого никого уже нет…

Голубь был на месте. Он сидел на газоне, подвернув оба крыла. Его тусклый оранжевый глаз был устремлен куда-то в ночное небо. Он тяжело дышал через приоткрытый клюв. Из-за того, что голова голубя была свернута набок и он прижимался к траве, казалось, что он прислушивается к звукам, доносящимся откуда-то из-под земли. Может, так оно и было.

Он никак не среагировал на меня. Даже когда я встала совсем близко к нему, он продолжал так же хрипло дышать. Так же мерно вздымался его сплюснутый бок. Так же неотрывно смотрел вверх глаз.

Я представила, как бью голубя обломком асфальта. Как случайный прохожий видит меня заляпанной брызгами крови, со зверским выражением лица.

Я хотела ударить голубя по голове сразу, правда хотела, но мне стало страшно. Я просто стояла и ничего не делала, и каждый миг он продолжал быть живым существом с вывернутой головой.

В общем, я решила не бить. Просто сбросить асфальт на голубя сверху. Чтобы все произошло как будто само собой. Я бы была ни при чем.

И я так и сделала – подняла кусок асфальта высоко, и потом я прицелилась, а потом уронила его… Это было ужасно. Он упал куда надо. Голубь бешено забил крыльями. Он бил, бил, бил крыльями без конца. Он корчился, бился, выворачивался. Он был жив.

Все было как в тумане, кажется, я уже ничего не соображала. Я подняла кусок и размахнулась и опустила кусок асфальта на голову голубя и услышала отвратительный короткий хруст».

Глава VII

«В мире тишины не бывает. Я искала ее везде – под водой, над землей, за окном. Внешний мир звучит. Поэтому хотя бы внутри, в самой глубине, должна быть тишина. Нет?»

(Надпись на форзаце учебника по физике)

Они с Аней разговаривали в тот день, за несколько месяцев до исчезновения – Марина очень хорошо помнила этот разговор… Она вообще умела хорошо запоминать незначительные детали. Это умение помогало ей в учебе, помогало ей на работе – не помогало только теперь, когда значимой могла оказаться любая мелочь.

Она растратила столько сил в своей жизни на работу – стоило ли это того?

В институте немногие верили, что будут менять мир. Многие шли на журфак, потому что не были способны к точным наукам, а идти изучать филологию или историю не хотели. К тому же среди абитуриентов бытовало убеждение, что журналистика – дело денежное, если уметь вертеться и попасть в струю. Разумеется, почти все были уверены, что сумеют и то и другое.

Сама Марина тогда не была слишком уверена в своем умении «вертеться». Пробивные девочки с громкими голосами и пачкой публикаций на творческих конкурсах ее пугали, хотя она старалась этого не показывать. Сама она набрала нужные для поступления публикации в районной газете, и статьи писала, само собой, бесплатно. Газета с портретом Дзержинского на стене и запыленным чучелом совы на шкафу не вызывала у нее никаких чувств, кроме уныния. Редакция напоминала затхлый платяной шкаф – и ее побитые молью обитатели были ей под стать.

Студентки с публикациями в глянцевых журналах рассказывали о модных показах, знакомствах со знаменитостями и закрытых мероприятиях, значительно улыбались и хихикали по углам. С самого начала Марина почувствовала, что у нее нет никакой надежды за ними угнаться. Она всего однажды видела одну из одногруппниц садящейся в дорогую машину, но после этого в ее воображении все они разъезжались по домам на собственных машинах и отправлялись смотреть кино на кожаных диванах.

Никто из них не верил, что будет менять мир. Они шли сюда за деньгами или отмазой от армии, за профессией или «чтобы разобраться по ходу дела». Сама она пришла сюда, потому что все говорили, что из нее получится отличный журналист… Возможно, потому что когда-то в младшей школе она заняла второе место на конкурсе эссе. Возможно, потому что ее мама была единственной, кто считал, что идти на журфак не стоит.

– Это грех, – коротко сказала она сквозь зубы, когда Марина сообщила ей о своем решении, и эта тема еще долго не обсуждалась, так и повиснув над их обеденным столом душным, плотным, громоздким облаком, которое на время рассеяло только то, что поступила Марина не куда-нибудь, а в МГУ.

Возможно, мама была права – опять. Учиться оказалось скучно, а истории о профессиональных случаях, завязанных на перерывании грязного белья, вызывали гадливость. Возможно, если бы среди Марининых одногруппников было больше людей, действительно горящих журналистикой, или если бы их группа была более дружной, или если бы она все же удержалась в МГУ…

Она не призналась бы в этом маме, но пары, занятые обсуждением политических игр или личной жизни знаменитостей, о которых до учебы она ничего не знала, действительно вызывали ощущение греха. Грех пах затхлостью и пылью – в аудиториях, в железных шкафах хранились кипы пожелтевших бумаг, в верхней части досок никогда не стирались меловая пыль и петельки слов, на плафонах парила невесомая паутина, со стен облетала побелка.

Она вспоминала коридоры главного здания МГУ. Дубовые панели и мраморные лестницы, запах выпечки из столовой. Больше всего ее поразили студенты в домашних штанах и тапочках, сновавшие по первому этажу. Вспоминая их домашний, невозмутимый, хозяйский вид, она мечтала побывать в общежитии главного здания.

Ей представлялись комнатки со стенами нежных цветов, разноцветными плакатами над кроватями и запахами духов и ароматного мыла – в духе кампусов из иностранных сериалов, которые она иногда смотрела, когда мамы не было дома. Обитатели комнаток учились, пели под гитару, хихикали перед сном и пекли блинчики на весь этаж по воскресеньям. Втайне она мечтала жить там – и никогда не появляться в своем старом районе.

Их с мамой квартира с кружевными салфеточками, фарфором за стеклом и запахом ладана больше как будто не существовала – или существовала, но где-то в другой реальности, в которой мама была довольна и счастлива в собственном мирке, и для этого счастья не требовалось Маринино присутствие.

Она знала, что эти мечты тщетны. Даже если бы ей удалось сразу поступить в МГУ, ей бы не полагалось общежитие. Его выделяли жителям других городов, а не москвичам, даже живущим очень далеко от университета.

Иногда она думала, что так и не смогла полюбить свой институт не потому, что он был особенно плох. Вспоминая учебу, она понимала, что за несколько лет ей встретились и преподаватели, любившие свой предмет, и люди, с которыми можно было подружиться. Не все лекции были скучны, а семинары – унылы.

Возможная правда заключалась в том, что она так и не полюбила свой институт потому, что никогда не переставала сравнивать его с МГУ – не реальным МГУ, а гораздо более непобедимым, – тем, что существовал только в ее фантазиях. Этот воображаемый университет был средоточием всех самых прекрасных мечтаний юности. Он пах блинчиками, чернилами и духами – и у пропахшего пылью реального института не было против него ни единого шанса.

После появления Ани она просто смирилась с тем, что получила. Когда Марина поняла, что не сможет положиться на Максима и что МГУ придется оставить, она решила: ничего. Это может быть чем-то, что стоит просто переждать, чтобы потом, за пределами кокона, наконец началась настоящая жизнь.

Она училась без радости и желания, а дома ее ждали Аня и мать.

Так вот, тот день. Они сидели на кухне, за столом, – или нет, это она сидела за столом. Аня сидела на кухонной столешнице, опершись одной ногой в полосатом носке в подоконник. Именно так, как сидела она сама с сигаретой в руках теперь, когда Ани не было дома. Это оказалось удобным – но тогда ее бесило, жутко бесило, когда Аня так садилась. Но в тот день она терпела – потому что это был первый день летних каникул, и скоро они должны были отправиться на море вдвоем. Они ездили на море каждый год, на один и тот же курорт, в один и тот же отель, – с тех пор как Ане исполнилось семь и они перестали на время отпуска выезжать на мамину дачу, неухоженную, диковатую. Рядом с дачей, в паре километров от поселка, построили завод, и широкое загородное небо, несмотря на все протесты местных и дачников, затягивало теперь серым и черным по понедельникам и четвергам.

На море не было места черному, серому. Белые платья, золотисто-соломенные широкополые шляпы, алые цветы в волосах, бирюзовые восхищенные взгляды. «Это правда ваша дочка? Шутите? Я думал, вы сестры. Есть планы на вечер?»

Отдых бывал очень приятным, если Аня соглашалась играть свою роль. Марина так и подумала – «свою роль», и на мгновение замерла, пытаясь понять, что именно имела в виду. Как бы сама Аня охарактеризовала эту роль, спроси ее кто-то? Роль довольной жизнью дочки? «Мама, я лягу спать пораньше, ты иди». Роль дочки-подружки, дочки-аксессуара? «Какая у тебя красивая мама. Держу пари, ты ее обожаешь». Она улыбалась, скучающе чертила пальцем по песку и потягивала Маринин алкогольный мохито сразу из двух разноцветных трубочек. В памяти эта картина была очень набоковской, бледной, нарисованной как будто поверх размазанной по бумаге капли воды… Но на самом деле томность и лень, кажется, дорисовало ее воображение. Марина никогда не боялась, что кто-то из курортных знакомых окажется гумбертообразным. Почему? Разве не этого она должна была бояться в первую очередь, как любая нормальная мать? Возможно. В любом случае – теперь можно было это признать – ей всегда казалось, что дочкины медвежья угловатость и черноглазый мрачный взгляд должны были отпугнуть любого. И – если копнуть глубже – не думала ли она о том, что сама выглядела лучше на фоне этой неуклюжести? Так глубоко заглянуть она была не готова даже теперь.

И, по какой бы причине Аня ни соглашалась играть в отпуске свою роль, в последние пару лет этому пришел конец. Она больше не улыбалась продавцам мороженого, не брала Марину под руку во время прогулок по набережной вечером в кофтах с длинными рукавами поверх белых платьев, не хихикала заговорщически, путая коктейли. Теперь на отдыхе она вела себя ровно так же, как везде. Курортной Ани больше не было, теперь существовала только одна, однородная, демисезонная Аня, которая сидела на кухонном столе, опершись ногой о подоконник, и утыкалась взглядом куда-то Марине в брови.

– Но они хотя бы сделали что-нибудь? Или просто чесали языками в актовом зале?

Аня пожала плечами:

– Показали нам фильм часа на полтора. Два урока. Хорошо, что перемена была – можно было сходить в туалет проблеваться.

– Аня!

– Что? Я говорю как есть.

– И что там было?

– Где? В туалете?

– В фильме, Аня. В филь-ме. – Она начала выходить из себя уже тогда, но старалась держать себя в руках.

Аня закатила глаза и качнулась, пошатнув ногой только что вымытую Мариной кастрюлю.

– Ах, в фильме… Ну на самом деле было занимательно. Трупы, кровища, грязные шприцы…

– Кастрюля, Аня.

– Ага, я вижу. Так вот, грязные шприцы, предсмертные записки. Честно говоря, – Аня снова задела кастрюлю, – такого я от них не ожидала. На самом деле, было больше похоже на кислотный артхаус, чем на документалку для школьничков вроде нас. В смысле… Там были записи в эфире реального времени, с камер оперативников, – ну, про то, как трупы малолетних наркоманов достают из ванн, читают их предсмертные записки и все такое. Как тебе, м? – Она странно посмотрела на Марину тогда – так странно и пристально, как будто искала что-то в ее лице.

– Аня, да оставь ты в покое кастрюлю, я тебя прошу!

– Ладно.

– Предсмертные записки… Что ж, может, это будет уроком для остальных, что еще я могу сказать.

– Что ты имеешь в виду? – Аня не изменилась в лице, и ее интонации были почти рассеянными, но Марина вспомнила, что нога в полосатом носке дернулась, как будто ее резко свело судорогой.

– Я имею в виду, что если этот фильм помог объяснить твоим одноклассникам, что такое наркотики, то и хорошо, что в школе решили его показать.

– Одноклассникам… А как насчет героев?

– Героев?

– Ну да, героев фильма. Как думаешь, им было бы нормально, если бы они знали, что их смерть, ну… Используют как поучительный пример?

Марина пожала плечами:

– Ну, думаю, они лишились права на мнение по этому вопросу, когда впервые взяли в руки шприц.

– Они не перестали быть личностями оттого, что взяли его в руки.

– Личностями! – Кажется, Марина закатила глаза, но вспоминать об этом сейчас не хотелось. – Нужно сначала сделать что-нибудь, чтобы стать «личностью». Знаешь, стать кем-то, что-то из себя представлять. Не только веселиться на родительские деньги. И раз уж ты сама сказала это – перестали. Наркоманы – не личности.

– Вот как?

– Да, вот так. По-твоему, быть личностью – это значит выносить из дома вещи, чтобы купить дозу? Ну, так у меня для тебя плохие новости, это куда сложнее.

– Ну, послушай тебя, так ни я, ни кто-то из моих «одноклассников» личностью никогда и не являлся, и не смог бы, как бы ни старался. А если наркоман сам зарабатывает себе на жизнь и наркотики, он как, личность или все равно уже нет? Или еще нет?

– Я не собираюсь вступать в дебаты…

– Конечно, как всегда.

– А почему эта тему тебя вообще так взволновала? Кто-то из твоих друзей что, употребляет? – Она споткнулась на слове «друзья».

Аня фыркнула:

– Ну что ты, мама. Конечно нет. Никто из моих друзей, – она сделала акцент на том же слове, – никогда в жизни не стал бы употреблять наркотики. Они все – сознательные молодые люди, мечтающие поскорее начать зарабатывать деньги, чтобы поскорее стать наконец личностями. Как и я, разве ты меня плохо знаешь? Да что друзья? Все мои одноклассники…

– Аня, угомонись… – Кастрюля в очередной раз опасно накренилась, и Маринин голос тоже накренился, зашатался, готовый сорваться вниз. Уголки губ Ани приподнялись – совсем чуть-чуть, но заметно, как будто она радовалась тому, что в очередной раз сумела вывести Марину из себя. Может, она действительно радовалась?

– Никто из них не знал, что Ира принимает наркотики, – тихо сказала Аня, убирая наконец ногу от кастрюли, как будто снимая Марину с крючка.

– Из «них»?

– Угу. – Она соскользнула со столешницы с каким-то новым, не свойственным ей раньше изяществом. – Я знала. По ней было видно – любой дурак мог бы заметить, если бы кому-то было дело. Бледная кожа, дрожащие руки, одежда с длинным рукавом даже в жару, расширенные зрачки…

– Избавь меня от подробностей. Если ты действительно понимала, что Ира в беде, почему же ты тогда никому?..

– Кому? – эхом отозвалась Аня, сгребая из миски на столе горсть орешков. – Но, если бы и было, кому… Стоит ли грустить? Мама, ведь она даже не была личностью.

– Не передергивай мои слова, пожалуйста. Я имела в виду, что…

Но Аня уже вышла из кухни – по пути она уронила пару орехов, и до отъезда они лежали на кухонном кафеле, недобро поблескивая лаковой кожурой, как пара недобрых, темных глаз.

Теперь она смогла наконец собрать весь список Ани целиком.

1. Гофман

2. «Хазарский словарь»

3. «Страшные рассказы», Э. А. По

4. «Лирика в 1 т.», Э. А. По

5. «Алиса в Зазеркалье»

6. «Дом, в котором…», М. Петросян

7. «Питер Пэн и Венди», Барри

8. «Последняя битва»

9. «Волхв», Фаулз

10. «Поворот винта», Генри Джеймс

11. «Сто лет одиночества», Маркес

Ища на полках шкафа оставшиеся книги из списка, Марина чувствовала, как легкая дрожь гуляет по коже туда-сюда, как трясутся руки.

Найти остальные книги оказалось не так просто, как она ожидала. В списке значился «Гофман», и в шкафу она обнаружила четыре его книги – «Песочного человека» в темном переплете, «Житейские воззрения кота Мурра», выглядевшие новехонькими, «Ледяное сердце», совсем тонкую книжку с картинками, и еще одну, из той же серии, «Щелкунчика и мышиного короля». А она и не помнила, что «Щелкунчика» написал Гофман.

Потом она долго искала «Хазарский словарь» на полке со словарями и энциклопедиями, пока случайно не обнаружила его полкой выше. Кажется, когда-то она помнила, что это роман сербского писателя Павича, но давно забыла.

Марина вернулась со своей добычей на кухню, сварила кофе – он ей пригодился.

«Хазарский словарь» был не таким большим, как «Сто лет одиночества» или пресловутый «Дом, в котором…», поэтому Марина подумала, что справится быстро, но это впечатление оказалось обманчивым. То и дело она не удерживалась, соскальзывала в текст и увязала в нем, но не из-за его интересности, наоборот. Если где-то и была «топь», то здесь, под этой обложкой – трясина так и затягивала в целые абзацы околесицы, красивых слов, лодок и принцесс, хазар и дьяволов…

«Если кто-нибудь сейчас спросит меня, к чему столько игры, отвечу: я пытаюсь родиться заново, но только так, чтобы получилось лучше».

Она отложила книгу в сторону с облегчением.

Нужным ей из «Страшных рассказов» Э. А. По оказался рассказ «Сердце-Обличитель» – буква «о» была обведена прямо в названии, и это была уже вторая «о» в ее списке. Марина решила передохнуть, но вместо этого, поддавшись порыву, прочитала рассказ целиком. Как и «Хазарский словарь» до того, рассказ вызвал у нее только недоумение. Марина подумала, что раньше людей было куда проще напугать, если это считалось страшной историей. Она вспомнила, как шла за прямой спиной своего провожатого в глубину холодного коридора морга, вспомнила запах, который легко, очень легко воскресал теперь в памяти. Возможно, она могла бы попробовать написать собственную страшную историю. Но в ней не будет отрубленных ног и рук или трупов, спрятанных под половицами.

Стихи Э. А. По ей понравились больше, чем рассказы, – она прочитала несколько, пока высматривала темный глазок карандашного кружка, а потом запретила себе отвлекаться. Первые две строфы стихотворения «Мечты» на восемнадцатой странице были, в сущности, двумя огромными предложениями.

Но был ли бы этот, в долгой темноте

Прошедший, сон похож на грезы те,

Какими в детстве был я счастлив? – (Ибо

Небес прекрасней ждать сны не могли бы!)

При летнем солнце я тонул в мечтах…

О Красоте и о живых лучах;

Я сердце отдал, с жаром неустанным,

Моей фантазии далеким странам

И существам, что сотворил я сам…[2]

В «живых» буква «в» была подчеркнута, а не обведена, но карандаш оставался прежним.

Марина вернулась к салатовому стикеру. Теперь список выглядел так:

А – схватывается;

Т – достать;

О – вовремя;

Ь – начались;

Ю – смею;

Д – когда-нибудь;

П – показывать;

К – кто-нибудь;

О – сердце-обличитель (после некоторых сомнений она решила засчитать его за одно слово);

В – живых.

Десять слов из одиннадцати, десять букв. Марина бросила взгляд на стопку Гофмана и утвердилась в своем решении обойтись без него. Каждый раз, когда она прикрывала глаза, под веками начинали расплываться, как по воде, алые и оранжевые круги. В висках стучало. Ей давно следовало бы лечь спать, чтобы хотя бы попробовать выспаться перед работой.

Кто-нибудь когда-нибудь посмеет показать сердце-обличителя вовремя.

Кто-нибудь достанет живых.

Вовремя начались.

Вовремя начались.

Она помотала головой, и мир качнулся, как лодка с хазарской принцессой на воде.

Топь? Кто? Под…

Что, если буквы можно было использовать не по одному разу? Повторившееся «о» противоречило этой идее, но что, если…

Она все же взялась за Гофмана. Начать решила с «Песочного человека» – интуиция подсказывала, что там обнаружить букву вероятнее всего.

Ничего.

Она взялась за «Ледяное сердце» – старое издание. Красивые картинки, потертая обложка.

Ничего.

«Щелкунчик» напомнил ей о том, как они с мамой и маленькой Аней ходили на балет, – в первый и единственный раз все вместе.

Ничего.

«Щелкунчик». Кажется, когда-то ей самой очень нравился «Щелкунчик». Она перечитывала его несколько раз, как бывает в детстве, снова и снова. Только издание у нее было другое – с другими картинками, пахнувшее так, как пахли раньше все книги. Теперь она не помнила об этой сказке почти ничего. Поразительно, как легко забылось то, что было для нее когда-то таким важным, – бог весть почему.

Ничего.

Пришлось перейти к «Житейским воззрениям кота Мурра». О таком произведении Гофмана она прежде не слышала, да и книги этой точно не покупала. Наверное, Аня купила сама, одолжила у кого-то или взяла в библиотеке. Аня ходила в библиотеку? Ходят ли сейчас подростки в библиотеки?

Марина открыла «Житейские воззрения кота Мурра». Одна только обложка весила по меньшей мере килограмма полтора. Марину клонило в сон, и она потерла глаза – в них как будто насыпали песку.

Когда она наконец долистала Гофмана до конца, небо за окном изменило цвет. Это еще не был рассвет, только предвестники рассвета. Марина поднялась – ноги затекли – подошла к окну, прислонилась горячим лбом к ледяному стеклу. Почему-то отсутствие последней буквы не удивило ее, как будто в глубине души она знала, что так и будет.

Марина вернулась за стол, оторвала еще один салатовый стикер, разрезала кухонными ножницами на десять кривых кусочков. Написала на каждом по букве и принялась перекладывать, крутить, тасовать, пока от комбинаций не зашумело в ушах… А потом, после сотой или, может быть, тысячной попытки, прочитала выложенное салатовыми бумажками «ПОД КОВАТЬЮ», уронила голову на ладони и заплакала.

Под кроватью ничего не было и быть не могло – она сама проверяла несколько раз. И точно проверяли сотрудники полиции, когда обыскивали квартиру.

И все же Марина вернулась в Анину комнату и заглянула под кровать. Ничего там не было, только два ящика с бельем. Она выдвинула их по очереди, долго рылась в наволочках и простынях. Наволочки и простыни пахли так, как всегда пахнет залежавшаяся ткань, – немного пылью, немного гнилью.

Марина легла рядом с ящиками. Глаза слезились от пыли, но она все равно разглядела что-то блестящее у стены под кроватью. Кончики пальцев царапнули совсем рядом, мазнули по полу, но дотянуться не получилось, и Марина скользнула под кровать на спине. Блестящая штучка оказалась крохотным елочным шариком. Марина сжала его в кулаке и замерла, глядя наверх, где прямо над ее лицом сквозь тонкую ткань белого чехла просвечивал большой неровный шов, сделанный темными толстыми нитками.

Возвращаясь на кухню за ножницами, она поскользнулась. Узкий коридор кренился, как палуба корабля, и ей удалось взять ножницы со стола только с третьей попытки.

Зажав ножницы в правой руке (в левой она продолжала зачем-то сжимать шарик), Марина снова забралась под кровать. Она вспорола сначала чехол, в чем не было никакой нужды, а уже потом – шов, чувствуя пальцами что-то плотное за ним.

Это оказалась толстая тетрадка в твердой обложке. Что было изображено на обложке, стало теперь невозможно разобрать, потому что вся она была заклеена стикерами, наклейками, разрисована спиралями и полосочками.

Ей стоило позвонить в полицию или, может быть, лично Анатолию Ивановичу, но вместо этого Марина написала на работу, что не придет. Никто не увидит ее сообщение так рано – и это к лучшему. Подумав, Марина закрыла ноутбук, а потом перевела мобильный в авиарежим. В комнате как будто посвежело.

Еще недавно ей казалось, что стоит закрыть глаза всего на минутку, и она уснет, но теперь, сидя на полу с дневником Ани в руках, она не чувствовала и следа усталости. Марина вернулась на кухню и сварила кофе – она точно уже пила кофе сегодня, но не могла вспомнить, сколько раз. Мучительно хотелось курить, но на кухне нашлась только пустая смятая пачка. Марина выбросила ее в ведро и приоткрыла форточку, впуская в кухню свежий воздух.

А потом она села на стул поближе к окну, подвинула к себе чашку и открыла Анин дневник.

Дневник Анны

«…Как будто кто-то раздавил каблуком скорлупку ореха. Голубь затих, как будто кто-то разом выключил в нем завод. Крылья бессильно опали. Крови не было видно.

Я не знаю зачем, зачем-то я наступила на камень ногой, с усилием нажала.

Я как будто боялась, что голубь оживет, забьет крыльями.

Мир молчал.

Конечно, ничего не произошло.

Когда я пришла домой, оказалось, что мама правда опоздала. Мы столкнулись в дверях. И она сказала:

– Аня, ну сколько можно? Мне опять звонили из школы? Ты что, издеваешься?

Я смотрела на нее. Смотрела.

Я же смотрела на нее.

7 октября

Утро. Невозможно не хотеть идти в школу сильнее, чем сегодня не хочу этого я. Чувствую бессилие и злость.

Я трачу там время ради того, чтобы ей было спокойнее, чтобы она знала, где я и с кем.

Сегодня придется идти – у нее, кажется, испортилось настроение, и теперь ее раздражает, что я дома, хотя сама она ушла на работу. Сегодня чуть раньше меня – у меня есть еще двадцать минут тишины и покоя, и я сижу и пишу дневник и – как бы это ни звучало (хорошо, что никто все равно не узнает) – собираюсь несколько минут полежать под кроватью и только потом уйти».

На этом записи обрывались. Несколько листков после них были вырваны – и их не было ни в тетради, ни под чехлом матраса.

Марина закрыла тетрадь. За окном было светло, но не для нее. Она снова легла на пол, забралась под кровать и лежала так, глядя вверх, на торчащие нитки Аниного тайника.

Разумеется, ничего не произошло. Она чувствовала твердость досок пола и думала: так же лежала моя дочь. Лежала, слушала песни китов и думала о том, что не нужна никому в целом свете. Хотела пойти ко мне и поговорить, но боялась, что я отвечу: «Мне бы твои проблемы». Я бы и вправду ответила именно так? Неужели я и вправду отвечала именно так?

Да. Я, кажется, никогда не узнаю, что с ней случилось. Может быть, стоит признать, что я действительно никогда этого не узнаю, но одно я знаю точно: так же, как я сейчас, она лежала, чувствовала твердость досок пола и вдыхала пыль.

Пыль здесь похожа на мягких невесомых кроликов, которые катаются, почти летают, у ножек кровати и сбиваются в стайки у стены. Марина услышала шуршание. Кролики переговаривались, пытались понять, что она забыла в их маленьком затхлом царстве и почему заменила собой Аню. Аню, которая постепенно сходила с ума в их компании, а потом…

Марина закрыла глаза и почувствовала, как слеза, щекоча щеку, катится вниз – противной, мокрой стала шея. Потом щекотно стало не только шее – Марина почувствовала, как затрепетала обнаженная кожа рук. Под спиной стало влажно, как будто она угодила в море слез. Запахло лесом. Затхлости не стало. Теперь мир стал пряным, и терпким, и свежим, и зеленым. Воздух стал теплее. Она почувствовала, как дует по ногам, и медленно открыла глаза.

Здесь

Над головой было черное беззвездное небо, но долгую минуту она верила, что видит над собой кровать. Марина даже прищурилась, надеясь, что из темноты вот-вот проступят тонкие планки, поддерживающие матрас.

Небо осталось небом.

Марина осторожно провела рукой рядом с собой. Сомнений быть не могло – она лежала в траве, короткой, колючей, какая растет на газонах.

Трава была темно-зеленой, почти черной, и кое-где звездами в непроглядной темени мерцали фиолетовые цветы, от лепестков которых исходило неяркое сияние.

Марина почувствовала, что тонкая ткань пижамы совсем промокла, и села на колени.

Она оказалась посреди огромного поля, целиком покрытого одинаково короткой колючей травой, острой на кончиках. На абсолютной черноте над ней не было ни звезд, ни луны, которая – и это была очень странная мысль – напрашивалась на этом неестественно непроглядном небе, похожем на тяжелый театральный занавес. Свет исходил только от фиолетовых цветочков, но его было достаточно, чтобы различить строй стволов вдалеке. Казалось, до леса идти не меньше получаса, и даже издалека он производил впечатление чего-то странного, неестественного. Верхушки деревьев терялись где-то в небе, а корней не было видно. По земле на границе между полем и лесом низко стлался белый густой туман. Марина заметила, что он особенно сгущен именно там, куда она смотрит. Чтобы проверить свою догадку, она медленно перевела взгляд в дальний угол леса, и в тот же миг по поверхности тумана прошла рябь, как будто кто-то маленький и стремительный заметался в нем, чтобы не допустить вторжения на свою территорию. Мгла клубилась так, как будто целенаправленно мешала ей увидеть что-то.

Марина медленно, шатаясь, поднялась с колен, опираясь на траву. Она все еще ожидала, что вот-вот проснется и поймет, что все происходящее – просто странный сон и она по-прежнему лежит у Ани под кроватью. Должно быть, пыльные зайчики уже покрыли ее туманным серым саваном. Марина несколько раз очень плотно закрыла, а потом открыла глаза. Ущипнула себя за руку, хотя и не слишком верила в такой способ пробуждения. Прикусила язык. Боль была очень реальной.

Тогда она сделала несколько шагов по траве, почувствовала, как колючие верхушки покалывают ступни, и пожалела, что попала сюда в домашних мягких носках, а не, например, в ботинках или хотя бы тапочках.

Марина вдруг осознала, до чего абсурдной была эта мысль с учетом сложившегося положения, и нервно засмеялась. Смех звучал странно, ирреально, и, только услышав его, она осознала, до чего тут тихо. Ни зверей, ни птиц. Она чувствовала дуновения ветерка, но лес не издавал ни звука. Лес молчал, и от этого в воздухе пахло тревогой.

– Эй, – неуверенно сказала она. – Есть тут кто?

Лес продолжал хранить упорное молчание, но почему-то она вдруг почувствовала: пожелай, он сумел бы ответить. Марина огляделась по сторонам, надеясь увидеть какой-то способ вернуться обратно, туда, откуда пришла. Она сама не знала, что именно ожидает увидеть. Может, дверь, стоящую посреди этого темного поля, может, дрожащую прореху посреди непроглядной черноты, а может, кровать, на которую можно было бы попытаться забраться. В любом случае она ничего не обнаружила. Позади было все то же пространство, похожее на странное, сюрреалистическое поле для гольфа. Оно уходило за горизонт, куда-то навстречу чернеющему небу.

С другой стороны был лес.

При мысли о том, что это место может оказаться абсолютно пустым, что она может идти через туман долго, может быть, вечно, Марина вдруг почувствовала, как закружилась голова, и судорожно сжала виски. Темнота вокруг напомнила космос с картинок, и вдруг Марина ощутила себя так, как будто, лежа на краю пропасти, посмотрела вниз. Ее ощутимо подташнивало, и Мариной овладело искушение опуститься обратно на траву, но она удержалась, сделала медленный, глубокий вдох, пытаясь успокоиться.

Если происходящее не было очень реалистичным сном, она оказалась где-то, лежа под кроватью в Аниной комнате… Что бы ни происходило, впервые за эти ужасные месяцы она приблизилась к возможности найти дочь, и, подумав об этом, Марина вдруг задышала полной грудью. Мир вокруг больше не пытался перевернуться с ног на голову. Желудок успокоился, а легкие снова исправно вдыхали и выдыхали воздух.

Еще недавно едва стоя на ногах, теперь она с трудом удержалась от того, чтобы броситься к лесу стремглав. Марина почувствовала себя слепцом, сходящим с ума от желания увидеть что-то в беспощадной темноте вокруг. Ей хотелось бежать, действовать, чтобы скорее увидеть Аню. Почему-то, уверовав в реальность происходящего, Марина почувствовала абсолютную убежденность в том, что увидит дочь. Теперь, когда с ней происходило нечто невозможное, сама мысль о том, что этого может не случиться, была недопустима.

Она не могла вернуться, у нее не было с собой ничего полезного, и уж точно она не могла знать, как долго ей придется идти и с чем предстоит столкнуться.

– И это все еще может быть сон, – сказала она, просто чтобы нарушить напряженную тишину вокруг. Но, услышав это, вдруг поняла: ей этого не хочется.

Время здесь работало как-то по-другому. Расцвеченное сполохами лилового и зеленого поле Марина пересекла минут за пять – а казалось, идти придется никак не меньше часа. Голова кружилась, как после быстрого бега, хотя она шла осторожно и медленно, нервно озираясь по сторонам. Одежда высохла, как будто прошло много времени. Марина с опаской смотрела на туман, ползущий понизу, путающийся в траве, перебирающий ее, как призрачные пальцы, но молочная дымка вела себя мирно.

Марина сделала осторожный шаг вперед, и туман, поколебавшись, расступился, впуская ее в лес. Впереди было темно, но времени на раздумья не осталось: обернувшись, Марина увидела, что за ее спиной гольфовое поле мало-помалу растворяется в темноте, как декорация, больше не нужная для спектакля. Возвращаться было некуда, оставалось двигаться вперед. Как ни странно, входя в лес, Марина вдруг ощутила абсолютное спокойствие, какого она не чувствовала давно – с тех самых пор, как Аня не вернулась домой.

В конце концов, происходящее не могло не быть сном, как бы ни хотелось верить в обратное, – а значит, и бояться было нечего.

Сделав пару шагов под сень деревьев, Марина снова обернулась. Стволы за ее спиной стояли непроницаемо, не давая ни единого просвета, хотя бы намека на то, что в мире осталось что-то, кроме леса. Над головой замерцали звезды – разных размеров и форм, неровные, как будто кто-то протыкал черный лист бумаги, должный изображать небо, ножницами тут и там, как захочется. Словно в ответ на недавние Маринины мысли, на небе показалась луна – идеально круглая и огромная, как на картинке в энциклопедии про космос. Прищурившись, можно было даже различить крохотные кратеры, царапины и вмятины от неудачно задевших твердь метеоритов. Марина вспомнила, как водила пятилетнюю Аню в планетарий, и попыталась воскресить в памяти лицо маленькой восторженной дочери – ведь она наверняка была в восторге, – но не смогла вспомнить ничего, кроме вот такой же огромной равнодушной луны, медленно плывущей в черноте космоса под потолком зала.

Уже уйдя глубже в чащу, она запоздало забеспокоилась за свои необутые ноги, но земля здесь была покрыта плотным моховым ковром, сухим и мягким. Кое-где виднелись кусты, усыпанные крупной черникой и неизвестными Марине ярко-красными ягодами. Кроны деревьев все гуще сплетались между собой. Кажется, лес был хвойным, но Марина никогда не видела таких деревьев прежде – ветви, покрытые мягкими, как у лиственниц, иголками, закручивались в упругие спирали, похожие на улиточный панцирь. Лунный свет был ярким, и в помощь ему то тут, то там замерцали зеленые пятнышки – они выглядели смутно знакомыми, но Марина не могла сообразить почему.

Лес все еще молчал – она тщетно напряженно вглядывалась в густоту ветвей впереди, вслушивалась в тишину, бьющую по ушам. До сих пор ни зверей, ни птиц – во всяком случае, пока. Это делало лес неестественным, неправильным… Вымершим? Вряд ли. Марина вдруг четко поймала идеальное определение: лес не выглядел вымершим, напротив. Он выглядел незаселенным – как будто в спешке кто-то забыл о такой мелочи, как лесные обитатели, или решил отложить ее до лучших времен. Лес был как недорисованная картина на подрамнике в мастерской художника – из тех, которые могут стоять у стены годами. Такие картины всегда удостаиваются комплиментов редких посетителей мастерской. Услышав их, художник с довольной снисходительностью поглядывает на холст, но, стоит посетителю уйти, тут же забывает о нем надолго, может быть, навсегда.

Туман, было притихший, теперь снова проявил себя – медленно, как змея, он заструился по земле, коснулся Марининых ног, и она невольно вздрогнула. Ощущение было такое, как будто ее омыли теплым молоком. Сразу вслед за ощущением явилась музыка – негромкая, печальная. Марина попыталась вспомнить, не слышала ли она такой мелодии прежде, но не сумела.

– Эта музыка, – сказал человек, вышедший из-за деревьев, – музыка, которая всегда приходит вместе с туманом…

Он явился так просто и естественно и говорил так спокойно и тихо, что Марина не успела испугаться.

Человек был немного выше ее, очень бледен и темноволос. Его усы были аккуратно подстрижены, а наряд, черный от манжет рубашки и до пыльных ботинок, казался старомодным. Он улыбался, но в его улыбке было что-то по-настоящему трагическое; от одного взгляда на нее Марина почувствовала, как приподнимаются тонкие волоски на шее и руках. Было страшно взглянуть этому человеку в глаза, но она не удержалась. Ничего особенного не произошло – глаза оказались большими, карими и очень печальными.

– Здравствуйте, – сказала Марина, не зная, что еще сказать, и чувствуя, как последняя связь с реальностью рвется и улетает прочь, как воздушный шар, в черное, изрезанное звездами небо. – Красивая музыка.

– О да. – Человек кивнул учтиво, но думал явно о своем. – Очень красивая, полагаю. Давно вы здесь?

– Я… Кажется, с полчаса. А вы?

От простого вопроса его лицо вдруг исказилось, и у рта пролегла еще более горестная складка:

– Я… Не уверен. Не уверен, что помню. – Он сощурился, явно изо всех сил пытаясь вспомнить – и терпя неудачу. – Должно быть, с самого начала.

– С самого начала? – Она запнулась, тряхнула головой, надеясь, что это поможет ей собраться. Туман наползал, музыка звучала все вкрадчивее, и Марина почувствовала, что ее клонит в сон. Что будет, если она уснет в этом сне? Она ощутила в горле комок подступающей паники и торопливо заговорила: – Послушайте, я ищу девушку шестнадцати лет, темноволосую, Аню… Анну. Я легла под кровать… Господи. – Она потерла виски, прерывисто вздохнула. – Я понимаю, как это звучит, но я легла под кровать, как она, и вот… Я здесь. Мне нужно найти ее. Вы знаете, где она?

Некоторое время он молчал, размышляя. Его лицо оставалось спокойным на протяжении всего ее сбивчивого, безумного монолога, но она успела заметить – или ей показалось, что успела, – как на самом дне его глубоких грустных глаз вспыхнул огонек при звуке имени Анны. В этот миг он тут же прикрыл глаза, как будто гася этот огонек ресницами, и вот бледное лицо снова стало спокойным – как лесное озерцо, по которому прошла секундная рябь.

– Я не знаю, где она, но… Я полагаю, если вы должны разыскать ее, то так и будет. Видите ли, здесь происходит только то, что должно случиться. Ни больше ни меньше. Если Анна захочет, чтобы вы ее нашли… Вы ее найдете. Мне хочется верить, что так все работает здесь…

– Здесь – где? – Она обещала себе не перебивать его, но не выдержала. – Где мы? Что это за место?

Он вдруг заметно оживился и рассеянно погладил туман, льнущий к его ногам.

– О, как славно, как любезно, что вы об этом спросили. Видите ли, здесь бывает не с кем поговорить, а у меня сложилась своя любопытная гипотеза по поводу этого места.

Он легонько толкнул ногой туман, дружески, как заигравшегося пса, и тот послушно поплыл прочь, унося с собой музыку и навеваемую ею сонливость. Марина ощутила, как силы возвращаются к ней, и приободрилась.

– И какая?

– Я полагаю, что это загробный мир, – охотно пояснил незнакомец.

Вдруг стало холодно. Марина нервно дернула плечом, крепко обхватила себя руками. Теплее не стало.

– Что?

Незнакомец задумчиво посмотрел наверх, прищурился, рассматривая лунные кратеры или что-то другое, видимое только ему.

– Да, знаю, звучит странно… Но как еще все это объяснить? Мы оба, как я понял по вашему рассказу, оказались здесь ни с того ни с сего. Все здесь напоминает не что иное, как странный сон, навеянный незвучным пением призрачных женщин, похожих на фей, похожих… – Он осекся и потряс головой, словно прогоняя наваждение. – Прошу меня простить. Так вот, все это похоже на сон. Глубокий сон, живущий по собственным законам, с легкостью отрицающий известные нам… Но, поверьте, я уже много раз пробовал проснуться. Отсюда, из этой страны сна, нет пробуждения. Что же, кроме смерти, мы можем предположить?

– Кроличью нору, – пробормотала Марина, почувствовав, что язык цепенеет. Незнакомец посмотрел на нее с неожиданным интересом.

– Кроличья нора? Это красиво. Что вы имеете в виду?

Марина собиралась ответить, поборов вспышку секундного удивления – в конце концов, персонажи этого сна не обязаны быть начитанными людьми, – когда за их спинами вдруг раздался долгий протяжный вой. Бледное лицо незнакомца стало еще бледнее, и он резко отвел взгляд.

– Мне пора идти. Советую и вам последовать моему примеру. Они скоро будут здесь.

– Они?

– Да. Псы господни, я полагаю… Волки, рыщущие во мраке этой вечной ночи… Как правило, они гонят оленя, но я не стал бы проверять, заинтересует ли их иная добыча.

– Э… Понятно. – Марина постаралась как можно незаметнее подтянуть пижамные штаны. – Тогда пойдемте. – Сон ли, не сон – вой звучал достаточно недружелюбно, и встречаться с «псами господними» не хотелось. – Я же могу пойти с вами?

– Разумеется. – Незнакомец слегка поклонился и кивнул в сторону, противоположную той, откуда явилась Марина. – Я собирался идти туда, к морю. Сегодня у берега – Ночь матерей, и я подумал, что могу найти там то, что ищу. Возможно, там и вы тоже найдете, что ищете.

Марина последовала за незнакомцем, чувствуя, как босые ноги, утопающие во мху, мерзнут все сильнее. Воздух в лесу по-прежнему был спокоен, поэтому казалось, что холод приносит с собой низкий вой, который монотонно плыл и плыл среди спиралей деревьев. С каждым новым звуком Марина чувствовала, как холодеет живот и привстают тонкие волоски на шее и руках. Она плюнула на то, чтобы убеждать себя, что во сне бояться нечего. Блуждать так блуждать, бояться так бояться, если это даст хоть какую-то надежду на возвращение Ани домой. Несколько раз она прокрутила эту мысль в голове. Если это сон – бояться нечего, стоит потерпеть, особенно если это поможет найти Аню. Но как сон может помочь ее найти? И, если не может, не стоит ли остановиться, лечь на мох и дождаться обладателей протяжных звериных голосов, чтобы вернуться домой? По опыту Марина знала: со смертью во сне сон всегда заканчивается.

Вот только – как и положено во сне – она уже не была так уверена, что это сон. И еще – как и положено во сне – не была уверена, что хочет обратно, а главное, что, если и хотела бы, – это самое обратно для нее все еще существует.

Мысли медленно плыли в голове по спирали, дробились маленькими кусочками из калейдоскопа…

Провожатый Марины шел молча, и даже его спина казалась серьезной, сосредоточенной. Он выглядел глубоко погруженным в собственные мысли, и все же, спустя, наверное, полчаса пути через лес, Марина решилась прервать молчание:

– Простите, вы не знаете… Там, у моря, одежду можно найти?

Он вздрогнул, как от удара, остановился как вкопанный, медленно обернулся, а потом вдруг рассмеялся с выражением облегчения на лице.

– Ах, это вы… Простите. Представьте, забыл, что вы тоже здесь. Привык, что я здесь один.

– Один?.. – Марина запнулась, нервно потерла ладони одну о другую. – Подождите, в смысле, вообще один? Тут, кроме нас, никого?..

– О нет. – Он качнул головой. – Страна сна густо населена… Скоро вы сами убедитесь. Но я предпочитаю одиночество. Моя жизнь здесь – если это можно назвать жизнью – проходит в ожидании, а ждать лучше всего одному.

Продолжая говорить, они снова пошли в глубь леса, но Марина заметила, что в закрученных ветвях начинают появляться просветы – теплые, рыжевато-кирпичные, как свет от живого огня.

– Вы спрашивали про одежду, думаю, можно будет попробовать найти что-то для вас. Думаю, там же вы узнаете, куда двигаться дальше. Многие приходят на Ночь матерей. Берег не бывает пустым – никогда.

– «Никогда»?.. То есть… Вы здесь давно, так?

Провожатый пожал плечами:

– Время здесь текуче. Я не знаю, что означает ваше «давно», как и не знаю, что это значит здесь. Для меня слово «давно» давно потеряло смысл. – Он негромко рассмеялся. – Хотя вначале я вел счет времени. Сразу после того, как… – Он запнулся и умолк.

– После того как… – осторожно подсказала Марина, и он вознаградил ее взглядом, полным возмущения. Она вдруг почувствовала себя так, как будто, сама того не зная, допустила чудовищную бестактность.

– После того как умер, разумеется, – пробормотал он. – Иначе с чего бы я счел это место загробным миром? Я помню, как умер, совершенно отчетливо. Помню эти отвратительные беленые стены в больнице Балтимора, потек на стене. – Он замедлил шаг, чтобы смахнуть с манжеты крохотного зеленого светлячка.

Да, светлячка. Марина наконец вспомнила. Зеленые светящиеся червячки, как те, каких Аня ребенком ловила на даче, на которую они ездили несколько лет подряд.

– …Помню поджатые губы сестры милосердия, склонившейся надо мной… Помню, как кто-то, чьего лица я не видел, спрашивает: «Кто такой Рейнольдс? Кто такой Рейнольдс?» Помню, как вспоминаю Вирджинию, точнее… Стараюсь вспоминать. Этот голос, и этот потек на стене, знаете… Они сбивали с толку. Очертаниями этот потек напоминал какую-то птицу, и я все смотрел на него и думал: вот так это и случится? В этой дыре, с мыслями о том, что пятно на стене похоже на птицу?.. И я пытался думать о Вирджинии, чтобы во всем этом появилось хоть что-то прекрасное, что-то высокое, но я не мог, а потом… Темнота. Мрак. Он наползал из углов, со всех сторон, он был все ближе и ближе, и я ничего не мог сделать, и я… И я появился здесь.

Мох, казалось, стал более влажным, зачавкал под ногами, но зато начал теплеть. Заунывный вой за спиной наконец стих.

– Мне… Жаль, – неловко пробормотала Марина. Она понятия не имела, что еще можно сказать в ответ на такое. – А кто такой Рейнольдс? – робко спросила она, чтобы хоть что-то добавить.

Шедший рядом с ней только вздохнул:

– Увы… Я пытался вспомнить тогда, пытался сейчас… Не помню.

Лес закончился резко, миновав положенную любому порядочному лесу стадию подлеска. Без единого перехода он прервался, и, сделав еще шаг в чащу, Марина вдруг сразу оказалась на морском берегу.

Берег был покрыт крупной галькой одинакового размера, серой, формой напоминающей яйца. Марина сделала неуверенный шаг вперед и поняла, что по большей части это они и есть. Сразу несколько камушков неподалеку треснули, и что-то маленькое и влажное закопошилось внутри скорлупок, освобождаясь от плена. От следующего шага ничего не случилось: как будто теперь пляж был предупрежден о вторжении. Теперь яйца-камни были спокойны. От тех, что треснули, торопливо двинулись в сторону моря крохотные черепашата.

Они не успели проползти и пары метров, хотя двигались удивительно быстро для существ, только что появившихся на свет. Сверху, как по команде, спланировали крупные черные птицы, подхватили черепашат и унесли.

– Не расстраивайтесь, – сказал спутник, перехватив ее взгляд, – что они не доползли до воды. Они никогда не доползают.

Волны бились о берег, шуршали галькой где-то в отдалении. В темноте угадывалась близость моря, но, казалось, идти до кромки воды еще сотни метров. Марина сделала еще шаг и вдруг различила костры на берегу – десятки костров – и удивилась, что не увидела их сразу. Именно костры посылали теплые блики в чащу, и рядом с ними виднелись смутные фигуры разных размеров и форм. Подул ветер, пахнущий водорослями и солью, и донес звуки музыки. Кто-то играл на струнном инструменте, не знакомом Марине. На гитару было не похоже.

– Арфа… – мечтательно произнес ее спутник. – Вирджиния тоже играла на арфе. Может быть, подойдем ближе? Конечно, вряд ли она… Но все же подойдем, – на этот раз он не спрашивал, а утверждал, и Марина покорно последовала за ним.

Идти по гальке было так больно, что она почти окончательно поверила, что происходящее – не сон. Впрочем, и на загробный мир в ее представлении похоже все это не было. Теорию ее проводника опровергал каждый новый шаг.

Чем ближе к морю они подходили, тем больше начинала видеть Марина, и дело было не в свете костров. Это было как рассматривать гравюру со множеством мелких подробностей, глядя на которую с каждым мигом видишь все больше и больше.

Так постепенно Марина увидела, что в отдалении от костров лепятся друг к другу маленькие темные хижины, а у каждого из костров особенно выделяются силуэты чего-то, похожего на большие темные валуны. Вокруг каждого валуна толпились фигуры поменьше. Некоторые танцевали неподалеку. Некоторые играли на арфах. Искры летели вверх легкими пылающими мотыльками. Наверху они не гасли, а продолжали лениво кружить в хороводе со звездами, и невозможно было понять, где что. Луны снова не было видно – она то ли скрылась за облаком, то ли сочла, что ее присутствие на небосводе больше не уместно.

– Ночь матерей проходит здесь четырежды в год, – сказал ее проводник, направляясь к кострам. – Местные верят, что ритуалы защищают от беды рыбаков и охотников. А они все – рыбаки и охотники, живущие на границе между морем и лесом.

– В лесу было так тихо, – нерешительно произнесла Марина, пытаясь вспомнить, действительно ли звери и птицы в настоящих, обычных лесах так уж сильно выдавали ей свое присутствие?

– Разумеется… Ведь сейчас там туман, – рассеянно отозвался он. – А теперь еще и волки. Как вас зовут? – Он спросил об этом без малейшего перехода, и Марина замешкалась, как будто собственное имя в этом странном месте от нее ускользало.

– Марина.

– Очень приятно, Марина. Меня зовут Эдгар. Я рад встрече с вами. Я уже так долго жду здесь один, и здесь так… Одиноко. Везде – даже рядом с другими. Вы на них не похожи.

Он взял ее за руку и, кажется, мгновение колебался, прежде чем коснуться ледяными губами. Она вздрогнула, почувствовав это прикосновение, и его слова о загробном бытии вдруг перестали казаться абсурдными. И имя «Эдгар» всколыхнуло в ней что-то – стало казаться, что она где-то видела его раньше.

Они подошли ближе к кострам, и теперь Марина различила тех, кто был рядом с ними. То, что она приняла за гигантские валуны, оказалось живыми существами.

Эти странные создания напоминали котов и людей одновременно, но почему-то в этом сочетании не было ничего отталкивающего или пугающего. Огромные, с толстыми четырехлапыми телами, покрытыми полосатой лохматой шерстью, с длинными хвостами и человеческими женскими лицами, они молча, спокойно сидели у костров. Лица напомнили Марине учебники по истории Древнего мира – то ли сфинксов, то ли давно умерших гордецов с монет погибших цивилизаций. Они смотрели на огонь, довольно щурясь, абсолютно неподвижные. Только мелко подрагивали кончики хвостов.

Люди – или, по крайней мере, очень похожие на людей местные, – натанцевавшись, подходили к созданиям и садились рядом. Они утыкались лицами в мех, прижимались к нему и так же задумчиво смотрели в огонь, гладя теплые огромные бока. На глазах у Марины еще одно такое создание вышло на берег из моря и важно, неспешно направилось к одному из костров, рядом с которым пока что было пусто. Марина ожидала, что оно будет долго устраиваться, мять песок лапами, как обычный кот, но создание село к огню уверенно и просто, будто провело тут, у огня, целый век. От влажной шерсти в воздух поднимался пар, и сразу несколько танцующих отделились от хоровода и перешли к этому костру, приветствуя вновь прибывшего. Они гладили полосатые бока, переговаривались между собой и тихо смеялись. Лицо котообразного существа было спокойным и нежным. Оно смотрело на танцующих с любовью, как смотрят на детей или маленьких животных, но не произносило ни слова.

– Кто это? – прошептала она, хотя из-за шума волн те, у костра, все равно бы ничего не услышали.

– Морские матери, – ответил Эдгар, также перейдя на шепот. – Четырежды в год они выходят из волн и приходят к кострам, чтобы благословить тех, кто в этом нуждается. Костры для них зажигают местные, но сюда приходят отовсюду. Время дорого, матери никогда не задерживаются надолго.

– Они уйдут на рассвете? Обратно?

– О нет. Марина, здесь никогда не бывает рассвета. Это мир без полудня, без рассвета, без заката… До сих пор я видел здесь лишь ночь. И вечер. И сумерки. Иногда бывает день – серый, как глаза фей, как дымка над озером… Тогда небо становится цветом похоже на деревенское молоко, и его затягивают жемчужные тучи… По-своему это очень красиво. Но я ни разу не видел солнца. Да и эти серые дни здесь редки.

– Как же?.. – Она запнулась. Вопрос о растениях, животных показался бессмысленным еще до того, как она решилась его произнести, и Марина промолчала. Она вспомнила витые спирали деревьев, вой неведомых зверей во мраке, туман, льнущий к ногам.

– Подойдем ближе? – Эдгар сделал шаг вперед. – Мне нравятся эти создания. Их лица, простые и мудрые… Дышат древностью, не правда ли? Думаю, они много старше, чем вы или я… Или вся наша цивилизация. Напоминают о женщинах, что заменили мне мать.

– С ними можно поговорить? – Марина чувствовала смутный страх при мысли о том, чтобы приблизиться к этим существам, неестественным, странным (хотя их появление утвердило ее в мысли, что все это было сном), но их лица действительно казались исполненными мудрости. Возможно, они знали, где искать Аню?

Но Эдгар покачал головой:

– О нет, увы. Но им можно высказать горести… Вам станет легче.

– Не думаю.

– Поверьте мне. – Он сказал это мягко, без скорби или гнева, но она вдруг впервые за долгое время почувствовала: рядом с ней человек не менее несчастный, чем она сама. – Станет. Но задавать им вопросы – напрасный труд. Они никогда и никому еще не отвечали. Не думаю, что они вообще умеют разговаривать. К чему вести разговоры на дне морском, среди светящихся во тьме чудовищ, спокойствия рыб и вечного трагического безмолвия? – Он встряхнул головой, как будто отгоняя наваждение, и улыбнулся.

Нерешительно Марина подошла к ближайшему костру. Теперь она могла разглядеть людей, которые, как она и ожидала, оказались не совсем людьми. Некоторые из них, козлоногие и бородатые, напоминали фавнов с иллюстраций к древнегреческим мифам, кожа других влажно мерцала чешуей. Она увидела, что у одного из танцующих, юноши лет четырнадцати, на голове были крохотные ветвистые рожки. Его партнерша по танцу, девушка с темными волосами и пронзительно-желтыми глазами, улыбнулась Марине, показав очень острые и очень длинные зубы, похожие на ряды игл. Рядом одиноко кружилась белая девушка. Белым в ней было все – одежда, волосы, кожа, даже глаза. На поясе у нее висел кальян из молочно-белого стекла, и, время от времени выдыхая в небо целые облака ароматного дыма, она то и дело предлагала затянуться кому-то из присутствующих, но все молча отворачивались. Заметив Маринин взгляд, девушка с улыбкой подошла к ней, мягко утопая ногами в песке.

– Привет. Хочешь? – Она протянула мундштук. Марина заколебалась. Ей стало жалко эту девушку, кажется, даже более юную, чем Аня. Она протянула руку…

– Нет, спасибо. – Эдгар твердо потянул ее за локоть в сторону, к другому костру. Марина обернулась. Девушка не выглядела расстроенной или озадаченной. С мечтательной улыбкой она покачивалась в такт музыке, глядя в пустоту, как будто уже забыла о Марине.

– Почему?..

– Она из белых ведьм из восточных лесов. Они молятся богине Пустоте и, дыша ею, освобождают для нее свои тела. С каждым выдохом из этой девы выходит часть некогда живой души, а она сама становится все свободнее и легче… Говорят, они пытаются поделиться знанием о Пустоте, предлагая кальян всем и каждому. Некоторые соглашаются, но, впустив в себя богиню, не имеют силы от нее отказаться. Пустота – могучая сила. В ней нет ничего, но именно поэтому многие обманываются, думая, что обрели в ней все, что им нужно.

– Понятно, – пробормотала Марина, которая не поняла ничего, но на всякий случай ускорила шаг.

Они подошли к одному из костров, и Марина увидела Морскую мать совсем близко. В пламени костра она различила легкие перышки чешуи у нее за совсем человеческими ушами и на сгибах лап. Широкие, покрытые полосками бока мерно вздымались и опадали в такт дыханию. Увидев Марину, Морская мать улыбнулась. Ее губы были ярко-красными, как будто перемазанными ягодным соком, а в глазах цвета морской воды плескалось знание. Несколько мгновений она пристально смотрела на Марину, и та вдруг почувствовала себя обнаженной под этим взглядом и нервно подтянула сползающие пижамные штаны.

Вдруг Марина подумала о том, что стоит здесь, на морском берегу, без косметики или укладки, что она давно не делала маникюра и в последние месяцы совсем не следила за тем, что ест, но не почувствовала ни смущения, ни досады. Казалось, впервые за долгое-долгое время то, как она выглядит и какое впечатление может произвести на окружающих, стало наконец неважным. Марина не помнила, когда в последний раз ощущала себя настолько свободной. Наверное, в глубоком детстве.

Еще раз смерив Марину взглядом, Морская мать медленно кивнула и перевела взгляд обратно на огонь. На шее у нее было ожерелье из нанизанных на веревочку раковин и разноцветных стеклянных бусин.

– Мы можем подойти, – тихо сказал Эдгар.

Рядом с этой матерью не было никого. Только у ее левой передней лапы свернулся клубочком кто-то маленький и лохматый. Марина обошла ее справа, опустилась на песок и осторожно прижалась плечом к теплому меховому боку.

В конце концов, почему бы и нет. Она спит или не спит, а Ани нет рядом – так какая разница, что и где ей делать теперь со своей жизнью? Чем хуже других вариантов этот, в котором она прижимается к боку Морской матери посреди неведомого темного ничего, позволив себе поверить, что все это – правда? Почему бы этому и не быть правдой в мире, где однажды ее дочь не вернулась домой.

– Мне плохо, – сказала она вдруг вслух, и краем глаза заметила, как Эдгар садится на песок у одной из огромных покойных лап. – Мне очень плохо, и если ты правда можешь сделать мне легче, пожалуйста, сделай. Я должна найти ее – это то, что я ей точно должна. Я все это время думала, и я здесь не просто так. Наверное, я бы не была здесь, если бы не думала, правда?.. Я, наверное, многое делала неправильно, может быть, я почти все в своей жизни делала неправильно, но… Но что вообще такое «правильно»? Многие люди делают все неправильно, но их родные каждый вечер приходят домой, и любят их, и прощают им все, что они делают не так. Многие люди все делают неправильно, но получают все… Почему со мной вышло по-другому?

Морская мать молчала, но Марина почувствовала, как она слегка пошевелилась, придвигаясь ближе, и с облегчением запустила руки в ее теплый, мягкий, сухой мех, пахнущий солью, уткнулась в него лицом.

– Я не могу это вынести, – прошептала она, чувствуя лбом, как бок Морской матери ходит ходуном от жаркого дыхания. На ощупь она была как теплая печь, внутри которой гудело ровное пламя. – Пойми, я просто не могу… Это невозможно. Жизнь так коротка, и, кажется, все живут ее в одинаковом страхе перед будущим, но как будто мало этого… Это нечестно. Нечестно, что на этом коротком пути – столько страданий. Да, это моя вина. Я думала, что она – это мой пропуск… Мой пропуск, чтобы не думать о том, как все бессмысленно и мимолетно, но я так мало думала о ней самой, и теперь я это понимаю. Я думала, все будет по-другому; не ожидала, что она окажется настолько другим человеком, что я совсем не буду понимать про нее ничего… О господи, теперь все это не важно, правда ведь?

Она ощутила щекой влагу и поняла, что плачет. Теперь мех Морской матери станет еще соленей морской воды.

– Я только хочу снова ее увидеть. Еще раз ее увидеть.

Она чувствовала: этот один раз может все изменить. Не знала как, но чувствовала твердо. Прижимаясь к теплому боку, она так же четко почувствовала и другое: надежда на это есть… Хотя это место никому и ничего не обещало.

Под монотонное шипение волн и тихий шепот Эдгара, прильнувшего к Морской матери у нее за спиной, она задремала, и острые стеклышки калейдоскопа танцевали у нее под веками. Тепло от костра и запах моря, мечущиеся тени танцующих и шорох волн слились воедино. Она чувствовала, что спит и не спит одновременно, а слезы все катились и катились у нее по лицу, больше не причиняя боли. Казалось, вместе с ними чернота последних месяцев покидает ее.

Морской ветер донес облачко белого дыма от кальяна белой ведьмы, и Марина задержала дыхание, чувствуя, как ноздри щекочет вязкий аромат табака и легкий, цветочный. Ей было легко, легко и спокойно, и она плотнее прижалась к боку Морской матери и крепче вцепилась пальцами в ее шерсть, невольно боясь, что та вот-вот уйдет и снова оставит ее один на один с вечной ночью.

Такого мира с самой собой она никогда не ощущала рядом с собственной, настоящей, человеческой матерью, но теперь вдруг поняла, что именно этого чувства ей не хватало всю жизнь. Это было чувство возвращения домой, и объятий того, кто всегда будет на твоей стороне, и бессмысленных слов поддержки там, где слов не нужно.

Чувствовала ли Аня такое хотя бы однажды в своей жизни? Эта мысль скользнула в сознании спокойно, не принеся боли. И, наслаждаясь вседозволенностью этого наркотического состояния, позволяющего быть честной с самой собой, Марина наконец призналась себе: нет, никогда.

Она очнулась от того, что Эдгар коснулся ее руки.

– Они уходят. Сегодня здесь день – давно этого не было.

Марина открыла глаза. Костры на берегу гасли поочередно, как будто по собственной воле. Словно отвечая им, на воде один за другим раскрывались белые цветы. Морские матери уходили в море – тяжелым, львиным шагом, с загадочными улыбками на лицах. Бледная морская пена лизала их лапы, и каждая из матерей наклонялась и пила дрожащую воду человеческими алыми губами, прежде чем нырнуть в нее и скрыться из виду. Матери уходили бесшумно, не оставляя следа, и только толпа на берегу провожала их восторженными криками, пением, свистом, слезами. Девушка с длинными зубами подошла ближе прочих к воде с арфой в руках, и музыка плыла над волнами в молочном сером свете дня, который явился, минуя утро. Ее синие глаза плакали, но на губах играла игольчатая улыбка. Юноша с оленьими рожками, танцевавший с ней, спал у одного из кострищ, подложив свернутый пиджак под голову.

Морская мать, у которой лежала Марина, кажется, дожидалась ее пробуждения, чтобы встать. Марина невольно вцепилась в мех, но мать поднималась спокойно и твердо, и было видно: она не поддастся на уговоры. Настало время вернуться туда, откуда она пришла.

– Спасибо, – прошептала Марина, чувствуя, что блаженный дурман – все еще рядом с ней, и боясь момента, когда это ощущение уйдет вместе с Морской матерью. – О, спасибо… Спасибо тебе.

Мать улыбнулась. Марине показалось, что она кивнула своей красивой большой головой, прежде чем отвернуться и пойти прочь. Ее длинный полосатый хвост струился по гальке, как змея.

Уход матерей занял всего несколько минут. Волны с тихим шипением сомкнулись над ними, погасли костры, стихла музыка. Угольки костров таяли, как будто впитывались в гальку и песок, и вскоре от них не осталось и следа. Белые цветы, похожие на спящих зверей, покачивались на воде. Танцующие медленно расходились в разные стороны. Кто-то оставался спать на пляже.

– Уже ушли, да? – Марина обернулась, только теперь вспомнив о ком-то маленьком и лохматом по другую сторону их с Эдгаром Морской матери.

Теперь этот маленький и лохматый неуверенно поднялся с земли и, застенчиво пряча взгляд, очищал шерсть от песка, вытряхивал мелкие камушки из кисточки на хвосте.

– Да, ушли.

– Жалко… Вечно я это просыпаю. Вечно просыпаю. Каждый раз, – маленький и серый неловко развел руками. – Ну, что ж, на все воля Матери.

Сказав это, он исчез с негромким хлопком, и Марина поняла, что это не вызвало в ней никаких чувств: ни испуга, ни удивления.

Молча они с Эдгаром побрели по пляжу туда, где в сереньком свете дня чернели хижины и поднимался легкий дымок от печных труб.

Вблизи скопление хижин оказалось небольшим рыбацким поселком. У берега сушились сети, лежали перевернутые лодки. Рядом с сетями в несколько рядов были натянуты веревки, похожие на струны, на которых была развешана рыба. Веревки были привязаны к двум деревьям, которые, казалось, выросли здесь, на каменистом берегу, специально для такого случая.

Рыбы на веревках были самых разных форм, размеров и цветов и напомнили Марине тибетские флажки – так же они слегка трепетали на ветру. Подойдя ближе, она увидела, что все развешанные на веревках рыбы – живые. Их осторожно закрепили на веревках тонкими разноцветными шнурками, пропущенными на манер серег сквозь тонкие плавники и хвосты, но рыбы трепыхались, бились друг о друга и рвались – кто ввысь, кто вниз, к морю.

– Лучше не подходите ближе, Марина, – предупредил Эдгар, – они довольно хитрые. А если выпустим хоть одну – нам здесь точно будут не рады.

Маленькая улочка, огороженная бордюром из крупных морских раковин и кораллов, делила поселок напополам. Все хижины были одинаково черны, как будто обуглены, и выглядели какими-то костлявыми.

На единственной хижине покрупнее по правую сторону от улочки висела большая бронзовая вывеска в виде крупной рыбы. Подпись под вывеской, совершенно не похожей на акулу, гласила: «Молодая акула».

– Зайдем сюда? – предложил Эдгар. – Правда, денег у меня нет, но в день после Ночи матерей они нам, может, и не понадобятся.

«Молодая акула» показалась Марине изнутри гораздо больше, чем снаружи. За барной стойкой стоял юноша с оленьими рожками и старательно протирал разноцветные стеклянные стаканы. В камине жарко пылал огонь. Рядом стояло несколько больших кресел с высокими спинками. В одном из них свернулась клубком девушка с острыми зубами. Она сушила влажные волосы у огня и раскладывала на столике перед собой маленькие елочные шары, сортируя их по цвету. Ее арфа лежала на полу, и пол рядом был испачкан морским песком. Все столики рядом перед стойкой были пусты. Деревянная лестница вела наверх, а дверной проем справа от камина был завешан шторой из бусин и мелких ракушек, видимо, отделяя зал от жилой части дома.

– Здравствуйте. – Юноша тепло улыбнулся им какой-то детской улыбкой и наклонил голову, увенчанную рожками, в знак приветствия, но протирать стаканы не перестал. – Рад вас видеть. После Ночи матерей все бесплатно, и поэтому сегодня сюда никто не заходит. Что вам угодно? Выпить? Поесть? Поспать? При нашей таверне есть магазин морских сувениров и часовая лавка. Если угодно, я вас туда провожу.

– Все бесплатно, но никто не заходит? – Марина растерянно посмотрела на Эдгара. – Но почему?

Ей казалось, что она говорит тихо, но девушка у камина повернула к ним зубастое лицо и улыбнулась. Улыбка делала ее лицо почти что милым, но к необыкновенно ярким желтым глазам и игольчатому рту привыкнуть было трудно. Марина вдруг поняла, кого напоминает эта девушка – глубоководную рыбу из тех, что нуждается в отростке с фонариком, чтобы блуждать в поисках добычи в темноте.

– Каждый знает, что все в мире имеет цену. Никаким традициям и даже доброй воле этого не изменить. Осторожные никогда и ничего не примут просто так. Вы осторожные?

– Сегодня не очень, леди. – Эдгар улыбнулся и сделал шаг вперед. – Моя спутница промокла и устала. Ей нужна сухая одежда, и мы оба голодны.

До его слов Марина об этом не думала, но теперь вдруг ощутила, что и вправду очень хочет есть – сводило живот и кружилась голова.

– Мы можем заплатить, если вы скажете как, – сказала она, – может быть, нужно помыть посуду или, например…

Девушка в кресле покачала головой:

– Так не будет. В день после Ночи матерей здесь с вас не возьмут платы. Никому не дано узнать, как и когда это отзовется. Поэтому вам придется пойти на риск. Или уйти.

– Она не хотела показаться грубой. – Юноша за стойкой улыбнулся.

Девушка пожала плечами:

– Тот, кто говорит только достаточное, всегда будет казаться грубым.

– Садитесь к огню. – Юноша наконец отставил в сторону стакан. – Я накормлю вас, а Луно найдет что-нибудь из одежды для…

– Марина. Меня зовут Марина.

– Матерь привела вас в «Молодую акулу», Марина, – торжественно произнес юноша, – как и вас…

– Эдгар.

– Эдгар. Мы окажем вам гостеприимство, как следует.

Кажется, он был очень рад тому, что кто-то в кои-то веки решил воспользоваться их услугами в праздничный день. Миг – и они были усажены ближе к огню. Марина оказалась в соседнем с Луно кресле. Зубастая девушка все это время не обращала на гостей никакого внимания. Она продолжала раскладывать перед собой елочные игрушки и, кажется, не собиралась в ближайшее время идти за одеждой или за чем бы то ни было еще. Ее друг, бывший, видимо, хозяином таверны, представился Валди.

Жар от камина обволакивал, как теплый плед или горячая ванна, и Марина почувствовала, что все это время ее одежда была сырой, а она сама – усталой и продрогшей.

Эдгар в соседнем кресле достал из кармана маленький блокнот с распухшими от влажности страницами и что-то записывал в нем, разувшись и подвинув ноги в черных носках ближе к огню. Валди выкатил из-за стойки маленький столик на колесиках, уставленный блюдами и стаканами, как будто все это только и дожидалось гостей.

Длинная оранжевая рыба, запеченная целиком, была окружена маленькими лиловыми плодами, похожими на цитрусовые. На тарелке рядом с ней громоздилась целая гора пирожков, сочащихся ярко-розовой начинкой. На соседнем блюде, в хороводе зелени и лука, расположились моллюски всевозможных размеров и форм, уже освобожденные от панцирей. От белого фаянсового чайника в горошек шел пар. Рядом с чашками стояла маленькая бутылка из бордового стекла, в которой подрагивало и карабкалось вверх по стенкам что-то темное.

– Это стоит добавить в чай, – сказал Валди, поймав Маринин взгляд. – Водорослёвка. Несколько капель – и простуда вам не грозит.

Эдгар разлил по чашкам чай, пахнущий полевыми цветами. Чтобы не обидеть хозяев, Марина покорно выдернула из флакона с настойкой пробку и наклонила его над чашкой. Пара капель неохотно, как будто упираясь изо всех сил, перевалилась через край и шлепнулась в чай. Марина некоторое время наблюдала за тем, как капли водорослёвки гоняются друг за другом, прежде чем раствориться.

– Вкусно пахнет, – сказала Марина, оттягивая момент, когда придется поднести чашку к губам. – Это цветы из леса?

Луно покачала головой, не отрывая взгляда от игрушек.

– Мы их покупаем. За рыб. У нас с лесом никогда не было уговора про цветы.

– Попробуйте. – Валди мягко улыбнулся, как будто понимая Маринины сомнения. – Это вкусно, правда.

– Отведавшие еды или питья в царстве фей не могли найти дорогу обратно, – пробормотал Эдгар, взял пирожок и подвинул к себе чашку.

У Марины не было времени задуматься над словами Эдгара всерьез. Валди смотрел на нее с нежной, выжидающей улыбкой, и под этой улыбкой она вдруг почувствовала приближение новой волны голода – желудок судорожно сжался, голова закружилась. Она осторожно пригубила напиток, который оказался обжигающе-горячим и неожиданно неправдоподобно вкусным. Марина ощутила пряный вишневый вкус, что-то похожее на корицу и мускатный орех, лесные ягоды и морковь. От первого же глотка тепло разлилось по телу, заполняя ее целиком – от макушки до кончиков пальцев.

Валди положил на тарелку большой кусок оранжевой рыбы и несколько лиловых плодов, вилкой смахнул туда же небольшую горку мягких на вид моллюсков, пододвинул к ней блюдо с пирожками.

– Прошу, угощайтесь.

Моллюски напоминали на вкус креветки и мидии, только очень соленые, а вот рыба оказалась абсолютно не похожей ни на что из того, что Марина пробовала прежде. Лиловые плоды, похожие по консистенции на вареную картошку, отдавали кабачково-огуречным привкусом. Все это было непривычно, и оттого Марина ела медленно, привыкая к вкусу, но, подчищая тарелку, поняла, что здешняя еда ей нравится. Розовая начинка пирожков, цветом напоминающая яркое варенье, оказалась на вкус куда больше похожей на сгущенку. Марина невольно пожалела, что не может осилить больше пары пирожков.

– Мы завернем вам их с собой в дорогу. – Валди задумчивым, рассеянным жестом коснулся своих рогов, как будто проверяя, на месте ли они.

– Пирожки я пекла сама, – подала голос Луно из своего кресла. – И сварень делала тоже – из лучших имбирных улиток. Я собрала их, только когда луна стала полной.

Марина отложила недоеденный пирожок, надеясь, что не слишком изменилась в лице.

– Спасибо вам. Я хотела спросить… Я ищу девушку, Аню. Мою дочь. У нее темные волосы, и… Она, может быть, не помнит себя… Может быть все, что угодно. Вы не знаете, где она может быть?

Луно равнодушно пожала плечами:

– Все кого-то ищут.

Словно потеряв интерес к разговору, она подтянула к себе арфу и начала медленно перебирать струны, глядя на огонь.

Валди устроился в кресле рядом с ней и ласково коснулся ее волос жестом, каким гладят кошек.

– Да, так и есть. Но, если вы ищете кого-то, на вашем месте я шел бы в Нет.

– Не всех можно найти в городе городов, – сказала Луно, поднимая голову и тут же утыкаясь обратно в арфу.

– Не всех, – легко согласился Валди, – но многих. Те, кто сам не знает или не помнит, кто они такие, приходят в Нет. Как и те, кто не знает, куда и зачем идет. Как и многие другие. В Нет живет Провидица – она указывает им путь.

– Где это – Нет? – спросила Марина, опасаясь, что их разговор свернет в сторону от того единственного, что ее волновало.

– По ту сторону Темного моря. – Голос Валди стал ниже и напевнее, как будто подстраиваясь под негромкие переборы арфы Луно. – За Мунковыми болотами и полями светлячков. За Дальним лесом, за переправой через Серебрянку, по тракту Великой Матери, что тянется через весь мир… Там находится город Нет – город всех городов, родившийся из безвременья в ночь всех ночей. Провидица с сотней глаз и сотней рук живет в сердце города. Она знает…

– Да что там знает твоя Провидица… – Звук арфы резко смолк. Луно фыркнула и забралась в кресло с ногами. – От нее сплошные проблемы. То промахнется на век-другой. То заговорит такими загадками, что уж лучше бы молчала.

Валди вздохнул. Он смотрел на Луно с выражением нежности и страдания.

– Если ты не веришь в силу Провидицы, это совсем не значит, что…

– Не люблю споры. – Луно со вздохом зачерпнула горсть блестящих шариков со стола. – Они отнимают так много сил, а в итоге каждый остается при своем.

Некоторое время все молчали.

– Валди, – осторожно заговорила Марина, с опаской поглядывая на Луно. Ее все еще пугали зубы-иглы. – Ты говоришь, что Провидица знает все про всех здесь, верно?

Валди кивнул с довольной улыбкой:

– Все и про всех. Да, быть может, порою ее предсказания путаны или туманны, но разве не таково непременное условие всех предсказаний?

– Да, чтобы легче было толковать в свою пользу, – вставила Луно, откладывая в сторону несколько ярко-синих шаров и пододвигая к себе зеленые.

– Нет, – сказал Валди, кажется, совсем не обидевшись, – просто будущее – тонкая материя. С ним нужно обращаться осторожно, чтобы не порвать. Одно неосторожное движение – и узор на ткани может поменяться до неузнаваемости. Резкое слово опаснее неосторожного движения.

– Как угодно. – Луно пожала плечами и обернулась к Марине: – Если желаешь, отправляйся в Нет. Здесь той, кого ищешь, точно не видели.

Валди виновато кивнул:

– Будь здесь кто-то новый, мы бы заметили. К тому же любой, бывший тут, не пропустил бы Ночь матерей.

– Отправляйся в Нет, – повторила Луно. – Я дам вам кое-что в дорогу. По законам гостеприимства.

Валди улыбнулся ей, как будто продолжая молчаливый, затеянный до прихода гостей спор.

– Ты все же чтишь законы.

– Приходится, – пробормотала Луно, отодвигая шарики в сторону, – я же хозяйка этой гостиницы.

По скрипучей деревянной лестнице Марина поднялась вслед за Луно. Они прошли в первую же дверь справа. За ней оказалась крохотная комнатка, все стены которой полностью состояли из дверец-ящичков самых разных размеров и форм. Некоторые ящички не имели никаких ручек, другие, помимо бронзовых ручек, были украшены замочными скважинами или нашлепками в виде звериных морд. Самые большие дверцы были словно от платяных шкафов, самые маленькие – не больше спичечного коробка. Они были сделаны из разных видов дерева, поэтому отличались друг от друга и по цветам. Одни светлые, почти белые, как спил сосны, другие – почти черные. Здесь были квадратные и овальные дверцы, треугольные и круглые. Каким-то необыкновенным образом, не имея просветов между собой, они друг с другом не спорили. Ящики составляли что-то вроде большой причудливой мозаики.

– Итак, – сказала Луно, протягивая руку к одной из дверец, – одежда. Одежда – всегда самое простое.

Марина впервые заметила, что ногти на руках хозяйки гостиницы такие же ярко-желтые, как и глаза.

– Я отдам тебе одежду одной нашей постоялицы. Будет в самый раз. Она давно ушла в лес – не думаю, что вернется.

Луно стремительно выдвинула один из ящиков, большой и светлый, и достала объемистый мягкий сверток, как будто все это время ждавший своего часа.

– Я дам тебе то, что нужно, чтобы начать. Дальше – сама.

– Спасибо, но… Чтобы начать что?

– Путь, – отрезала Луно, отворачиваясь и извлекая из глубины ящика еще один сверток. – Вот. Но я дам тебе кое-что еще. Придется. Два подарка, два совета. Так велит традиция. Начну с советов.

Она развернулась к Марине и оскалила игольчатые зубы, с трудом помещавшиеся в ее улыбке.

– Первый: не пытайся сократить путь. Быстрее не получится. Второй: не забывай смотреть вверх.

Некоторое время Марина молчала, надеясь, что Луно скажет что-нибудь еще, но быстро поняла, что зря дожидается.

– Спасибо.

– Пожалуйста. – Луно выдвинула еще один ящичек.

– Так Валди – не хозяин гостиницы? – спросила Марина, чтобы хоть что-то спросить.

– Нет. Хозяйка – я. Валди проиграл мне в одной игре несколько лет назад – и теперь должен жить здесь, со мной, и любить меня, и заботиться об «Акуле». Удачно – гостеприимство никогда не было моим коньком. А, вот. – Луно с грохотом задвинула маленький треугольный ящичек и торжественно вручила Марине последний сверток. – Можешь переодеться здесь. Я оставлю тебя.

В большом свертке оказалась одежда – Марине она оказалась впору. Короткое синее платье с длинными рукавами и треугольным вырезом, мягкие бриджи, черные сапоги и черный же плащ с большим капюшоном, который застегивался деревянной брошью у горла. Круглая брошь была украшена резьбой в виде спирали.

Переодевшись, Марина на ощупь – в комнате не было зеркала – заплела волосы в косу. Кажется, коса криво лежала на спине. В первом свертке оказался маленький варган из серебристого металла. Марина знала, что это такое, потому что видела такой у Ани, но не умела извлекать из него ни звука. Единственный раз, когда попыталась, металлический язычок ударил ее по зубам. Она поднесла было варган ко рту, но не решилась попытаться снова и убрала его в карман плаща. Во втором свертке обнаружилась маленькая бронзовая трубочка, и, рассмотрев ее внимательнее, Марина похолодела.

Это был калейдоскоп – почти такой же, какой она дарила Ане когда-то. Только меньше и без рисунков.

Марина колебалась недолго – неизвестно почему, она чувствовала, что скорее умрет, чем решится в него посмотреть. Уж очень нарочито сказочным становилось происходящее – а в сказках ничего хорошего с тем, кто использует волшебную помощь раньше времени, не происходит.

Варган и калейдоскоп теперь лежали в кармане – Марина затолкала их глубже, очень надеясь не выронить. Карман не закрывался ни на молнию, ни хотя бы на пуговицу.

– Луно, – спросила она, вернувшись к камину, – а откуда у тебя этот калейдоскоп? – Кажется, стоило поблагодарить, а уже потом спрашивать, но хозяйка гостиницы явно не обиделась.

– Откуда все остальное, – сказала она, позевывая, – понятия не имею.

– С этими шкафчиками вечно одно и то же, – кивнул Валди, который сидел на ковре у ее ног. – Я туда ничего не кладу – никогда не знаешь точно, будет ли оно на месте, когда в следующий раз откроешь. А уж когда речь идет о дарах для путников… Никогда не знаешь, что найдешь.

– То есть комната сама решает, что…

– Когда срываешь с яблони яблоко, это она решила дать тебе именно его или кто-то другой? – В голосе Луно послышалось раздражение.

– Я собрал вам сумку. – Валди широко, беспомощно улыбнулся – заяц, уводящий погоню от своей самки с зайчатами. – Хотите посмотреть?

В сумке были недоеденные ими пирожки, завернутые в коричневую бумагу, мешочек чего-то сушеного, пахнущий рыбой, фляга с водой, спички, две пары носков, свернутых комком, маленький нож с деревянной рукоятью и полотняный кошелек, в котором ничего не оказалось.

– Большое спасибо. – Марина по наитию изобразила что-то вроде поклона, запутавшись в плаще. – Большое…

– Не спеши благодарить. – Луно ссыпала несколько маленьких елочных шариков в бумажный кулек, ловко закрутила его верхушку. – Никто из нас не знает, что из всего этого выйдет. А это – возьмите с собой. Положите в кошелек. Спрячьте понадежнее. Если дойдете до Нет – положите их в Винтовую карусель. Им там самое место. Сделаете?

– Конечно. – Марина торопливо кивнула. – А что это?

– Души, – Луно ловко перекусила острыми зубами веревочку и связала десяток шаров связкой. – Образно выражаясь, разумеется.

– Разумеется, – пробормотала Марина.

Когда они выходили из «Молодой акулы», распрощавшись с хозяевами, Валди нагнал их.

– Простите. – Он робко улыбнулся Марине и с мольбой посмотрел на Эдгара: – Вы не могли бы посмотреть: там, у меня на голове… Рожки такие же большие, какими были, когда вы только пришли? Мне нельзя смотреть в зеркала. А на ощупь все вроде как раньше.

– Кажется, стали поменьше, – сказала Марина, которая совсем не была уверена в этом, но чувствовала, что именно это он жаждет услышать.

– О, вот хорошо. – Он действительно обрадовался. – Когда останется только два витка, я буду свободен от условий проигрыша Луно. Поэтому и спрашиваю.

– Ты хотел бы покинуть сей гостеприимный дом? – деликатно спросил Эдгар, поглядывая на дверь и понижая голос.

Валди опять улыбнулся – еще беззащитнее, чем раньше:

– О нет. Я хотел бы остаться – если Луно захочет, хотел бы быть здесь все время. Но добровольно, понимаете?

Марина кивнула. На этот раз она действительно поняла.

– В какой-то момент наши пути разойдутся, – мягко сказал Эдгар, когда они вышли за границу рыбацкой деревни.

Марина вздрогнула. Она не думала, что Эдгар может отказаться путешествовать вместе с ней. Странно – они были практически незнакомы, но от мысли продолжить путь в одиночестве ей стало очень страшно. С ним у нее была хотя бы иллюзия безопасности – без него не оставалось ничего.

– Но почему? В смысле… Ты же тоже кого-то ищешь.

– Так и есть. – Эдгар опустил глаза. – И именно поэтому в какой-то момент вас покину. Компания слишком отвлекает от скорби и раздумий. Тосковать одному куда проще, а мне не стоит отвлекаться. Для меня это особенно важно.

– Что? Но почему?

– Даже если мне не удастся встретить ее… Я хотел бы помнить Вирджинию как можно дольше. А значит, не могу позволить себе стирать ее образ из памяти чужими историями, – торжественно сказал он.

Они помолчали.

– Есть и еще кое-что. – На этот раз он выглядел не торжественно, а просто печально. – Здесь… Я не вполне понимаю этого, но здесь все живет по определенным законам. И пока что мне кажется… Если пойдем вместе, один из нас перестанет быть героем собственной истории. Станет героем истории второго. А в истории, где героев много, кто-то обречен никогда не достичь своей цели. Так бывает всегда – я знаю это слишком хорошо, ведь я и сам создаю истории. Один всегда должен быть неудачником, чтобы на его фоне второй оказался еще большим счастливцем.

Марина молчала, не зная, что сказать, и он торопливо продолжил:

– Но пока что – я с вами. Нам обоим нужно пересечь море. Здесь я везде искал… Предстоит долгий путь, и мы еще успеем разделиться без ущерба для историй друг друга.

Помедлив, Марина кивнула. А что еще ей оставалось?

Они шли вдоль кромки моря, кажется, несколько дней – довольно быстро Марина потеряла счет времени. Было совершенно непонятно, как считать. Бледное, зашторенное дымкой солнце больше не показывалось, и весь свет, который вел их, исходил от ярко-оранжевой луны, которая все это время оставалась идеально круглой, да пары звезд, похожих на чьи-то хищно сощуренные глаза в оперении острых ресниц. Марина окончательно и бесповоротно разуверилась в том, что происходящее – только сон. Никогда раньше ей не снилось что-то настолько долгое.

Справа от них было Темное море без конца и края, берег слева сливался с горизонтом, как будто не было на свете ни деревень, ни городов, ни лесов. Не было ничего, кроме песка и мелких камней, моря, ветра, соли и темноты.

Когда они уставали, Эдгар разжигал костер. Они ели и пили мало, но Марина почти не чувствовала голода и жажды и не беспокоилась о том, что будет, когда у них закончатся вода и еда. Она была уверена, что после сна на собственном плаще, расстеленном на песке, не сможет разогнуться от боли, но просыпалась легко и продолжала путь, как будто несколькими часами раньше не ворочалась на мелких камушках, пытаясь уснуть.

В какой-то момент Марина начала думать, что теория Эдгара о загробном бытии кажется достаточно логичной, но оставалось совершенно непонятным, что именно случилось с ней, пока она лежала под кроватью у Ани. К тому же, несмотря на все странности, она чувствовала себя очень живой – даже более живой, чем за долгие годы до этого. Остро пахло морем, и каждый новый ветерок доносил другие запахи. Звезды мерцали нежно, и, проводя ладонью по песку, Марина чувствовала каждую песчинку.

Теперь она твердо знала: что бы ни происходило, она была все ближе и ближе к Ане. Иногда она доставала из карманов калейдоскоп и варган и разглядывала их – проводила пальцем по бронзовой поверхности одного, слегка колебала металлический язычок второго. Она до сих пор не решилась ни посмотреть в калейдоскоп, ни попытаться сыграть на варгане. Может быть, все это было просто глупой историей, которую она придумала себе в утешение. Даже если это так – история шла по правилам, подчинялась внутренней логике, которую Марина чувствовала, даже если не смогла бы описать словами. Для варгана и калейдоскопа должно было наступить правильное время – как в сказке или детской игре, в которой, как ни старайся, никогда не удастся совместить шар и квадратную прорезь в фанере.

Однажды ночью или днем, похожим на ночь, она спросила Эдгара, молча глядевшего в костер:

– Как, вы говорили, ее зовут? Женщину, которую вы ищете?

– Ее зовут Вирджиния. – Он ответил тихо и быстро, как будто ждал вопроса все эти дни. – Она была совсем девочкой, ребенком, когда стала моей женой. Мы долгое время не касались тел друг друга, хотя были супругами. Мне говорили, что стоило подождать. Жениться на ней, когда придет время. Но ее душа… Ее душа была чудом. Сияющим, дрожащим огоньком во мраке вечной ночи и забвения. Я был готов ждать сколько угодно ради права греться у этого огня. Она была… Как птица, как жизнь, как сама любовь. Все лучшее, что есть в человеке, было воплощено в Вирджинии. Ее мать стала мне матерью. Наша жизнь текла так мирно и счастливо… Миссис Клемм занималась хозяйством. Вирджиния рисовала, музицировала и пела нам по вечерам. Я писал, писал как никогда… Теперь мне кажется, что все это было просто сном.

– Что случилось? – тихо спросила Марина. Костер с неуместно громким хрустом перекусил тонкую ветку.

– Она ушла, – произнес Эдгар с такой болью, что Марина на мгновение забыла о своей собственной. – Ушла такой молодой и такой прекрасной. С этого мгновения свет, который отгонял от меня чудищ, порождаемых мраком моего рассудка, погас. – Он горестно покачал головой и продекламировал:

– Это Бог мне шлет забвенье!

Пей же сладкое забвенье,

пей, чтоб в сердце навсегда

Об утраченной Леноре

стерлась память – навсегда!..

И сказал мне Ворон:

«Никогда»[3].

– Я знаю это стихотворение! – Марина почувствовала, как приподнимаются тонкие волоски на шее, как от холодного ветра. – Это же…

– Оно мое, – кивнул Эдгар.

– Э. А. По, – прошептала Марина и мысленно устыдилась: конечно, она знала его стихи, она знала о нем, она должна была помнить его имя. Просто слишком уж странно было здесь его встретить – и до сих пор части пазла не складывались в единую картину. И сразу вслед за этой мыслью пришла другая. Если он и вправду мертв и вправду здесь – где же тогда она сама и что с ней случилось? И – если он и вправду он – почему говорит с ней на русском языке и читает собственные стихи в переводе? Собственно, может ли она знать наверняка, на каком языке говорит сама, и может ли вообще человек быть в этом абсолютно уверен?

– Да… Вы слышали обо мне прежде?

Она заметила на его лице слабый проблеск интереса, похожий на оживление. Впервые за все время знакомства.

– Конечно, – торопливо ответила она, – ваши стихи… И ваше имя… Их все знают. Ну, многие. Они… Вы… Стали очень знамениты после того, как… – Она замолчала.

– Сколь переменчива слава, – отозвался Эдгар, рассеянно перебирая пляжную гальку, но Марина заметила проблеск улыбки на его лице и поняла: ему приятно было это услышать.

– Так вы думаете, что ваша жена… Тоже может быть здесь? – спросила Марина, мысленно достаточно легко смиряясь с тем, что разговаривает с давно умершим писателем. В конце концов, это было куда менее странно, чем все остальное.

– О да, надеюсь, что так оно и есть. – Эдгар вытянул тонкий прутик из-под камней и щелчком отправил в костер. Поблизости не было видно никаких деревьев, но каждый раз, когда им нужно было развести костер, на берегу непременно находились ветки или абсолютно сухие водоросли, как будто намеренно спрятанные кем-то в камнях. – Коль скоро это – посмертное бытие, то чем именно оно может быть?

– Чем? – тупо повторила Марина.

– Я полагаю, что это Чистилище. – В темных глазах Эдгара плясали отблески огня, и почему-то на мгновение Марине стало не по себе. – Это не похоже ни на Ад, ни на Рай. Вирджиния, конечно, должна была бы сразу отправиться на Небеса, в этом нет никаких сомнений… Но тем не менее… Почему я здесь, если не ради нее? Если это – место незавершенных дел, то она – мое главное незавершенное дело. Быть может, она ждет меня, или я жду ее – это мне неведомо. Может быть, – он понизил голос, и Марине пришлось наклониться ближе к огню, чтобы расслышать, – нет на свете ни Чистилища, ни Ада, ни Рая. Есть только здесь. Пусть так… Чем бы ни был этот посмертный мир, если в нем есть справедливость для любящих сердец… Я должен встретиться с ней. Я чувствую. Я снова увижу Вирджинию.

– Я надеюсь, что так оно и будет. – Марина подложила под голову сумку, завернулась в плащ. Она запретила себе думать о его словах. Не имело никакого значения, что это за место и каким законам оно подчиняется. Главное – найти Аню. Так же как Эдгар был уверен в том, что найдет жену, сейчас Марина твердо знала, что найдет дочь и сумеет увести отсюда.

Засыпая, Марина смотрела на Эдгара. Он, как будто забыв о ее присутствии, неотрывно смотрел на море, в темную даль, и ветер развевал его черные волнистые волосы.

На следующий день Эдгар вдруг остановился после пары часов пути через безлюдный берег. Это место ничем не отличалось от тех, что они видели прежде. Ни приметного камня, ни причала или буйка, но Марина тут же почувствовала, что они пришли ровно туда, куда надо. С самого начала их пути вдоль моря она быстро отказалась от всяких попыток наметить ориентиры или понять, сколько уже они прошли. Одинаковые фрагменты берега повторялись, как будто их склеили друг с другом небрежной рукой, не слишком заботясь о разнообразии ландшафта.

– Что нам теперь делать?

Эдгар пожал плечами:

– Не знаю. Я не пересекал Темное море прежде. Наверное, ждать.

Ждать долго им не пришлось – не успели они усесться на песок и погрузиться в привычное молчание или новую беседу, как на поверхности воды недалеко от берега запузырилась крупная рябь. На мгновение Марина понадеялась, что из воды вновь появятся Морские матери, но вместо этого на поверхность легко, как полая пластиковая бутылка, выпрыгнула маленькая серая лодка.

Лодка напоминала скорлупу от грецкого ореха, и на ней не было ни парусов, ни весел. То ли на носу, то ли на корме – из-за абсолютной симметричности скорлупки было не разобрать – сидел некто маленький и серый, кого Марине так и не удалось толком рассмотреть. Она заметила только, что некто серый рябил и переливался, как будто был отражением самого себя на водной глади.

Он молча кивнул им, будто старым знакомым, и Эдгар По кивнул ему в ответ.

– Садитесь, – прошептал некто. Марина не удивилась: было бы странно, если бы он силился перекрикивать шелест волн или даже просто говорил в полный голос.

Он шептал, но почему-то она отлично слышала каждое слово, как будто они стояли рядом.

Эдгар подал Марине руку, и, держась друг за друга, шатаясь под ударами волн, как пьяные, они пошли к лодке по колено в воде. Море было холодным, и Марина почувствовала, что покрывается неотрицаемо реальной гусиной кожей.

Вода дошла до талии, и она судорожно вдохнула, прежде чем погрузиться по грудь.

– Я заберусь первым и подам вам руку, – сказал Эдгар, и Марина кивнула. Кем бы ни был некто серый, он был слишком мал, чтобы помочь. Впрочем, вряд ли он стал бы помогать, даже если бы мог. Марина в очередной раз попыталась поймать его взгляд, но не сумела даже разглядеть лица.

Пока Эдгар, подтягиваясь на руках, с трудом забирался в лодку, пока неуклюже затаскивал туда ее саму, она совсем продрогла.

Лодка оказалась гораздо вместительнее и глубже, чем казалась со стороны. Внутри она была совершенно сухой. Доски дна и лавок были теплыми, как будто нагретыми солнцем. Марина заметила веревки и рыболовецкие снасти под одной из лавок, и почему-то ей стало спокойно, как будто не ей предстояло пересечь бушующее море на крохотной лодке в компании кого-то крохотного, кого она так и не сумела разглядеть, и давно умершего писателя.

– Нам долго плыть? – спросила она, но некто серый только покачал головой и отвернулся.

– Держитесь за борта, – тихо прошелестел он. – Сейчас.

Она едва успела вцепиться обеими руками в серый борт, колющий ладони старой облупившейся краской, когда лодка вдруг качнулась – вправо, влево. Она успела заметить, как до белизны сжались кулаки Эдгара, как вдруг на глазах разросся маленький, неприметный перевозчик – мелькнули огненными искрами глаза из-под капюшона, когда лодка ухнула в воду.

С дикой скоростью они летели, падали вниз, и прошло много времени, прежде чем Марина овладела собой достаточно, чтобы наконец испугаться.

Они, определенно, были под водой. Над их головами с хлопком сомкнулась темная волна, и Марина видела вихрь пузырьков у собственных распятых в немом крике губ и такой же – у лица Эдгара. Перевозчик в сером оставался невозмутим – и она не видела ни пузырьков, ни его лица. Казалось, огненные глаза и большой рост привиделись ей – все случилось слишком быстро, чтобы знать хоть что-то наверняка.

Лодка падала сквозь густую толщу воды, но Марина все еще жила и дышала и даже не ощущала прикосновения воды к коже. Она попыталась заговорить с Эдгаром, но звук умер, растворился в воде, едва слетев с губ.

Сначала за бортом не было видно ничего, кроме чернильно-синего тумана, но чем глубже они погружались, тем яснее Марина различала контуры и очертания вокруг. Темно-блестящие подводные скалы, дрожащая поверхность кораллового рифа, шевелящая скользкими языками морских цветов, стайки золотистых и алых рыб. Рыбы стремительно проплывали перед Маринином лицом, словно резко распахивая занавес, – слева направо, справа налево.

Ниже, ниже, навстречу разверзнутым в вечном крике пастям подводных пещер, в которых мелькали разноцветные сполохи, похожие на отблески фонарей на ночной набережной. Еще ниже – вдоль бетонной стены, покрытой лохматой лиловой плесенью, из которой тут и там выглядывали прыткие, смертоносные мурены.

Еще ниже – Марина различила потемневшие от воды полки, росшие прямо из затопленных бетонных плит, на которых лежали грудой черепки глиняной посуды, часовые шестеренки, опустевшие банки с размытыми бледными изображениями ягодами и фруктами на мягко отошедших наклейках. Ниже – темной тенью за бортом промелькнула акула, огромная, как в книжке про Кон-Тики, которую Аня читала в детстве. Ниже – фонтанный каскад пузырьков ударил в лодку, и некоторое время Марина не видела ничего.

Что-то с силой ударило в дно лодки, и Маринин желудок ухнул вниз. Она успела разглядеть стеклянные купола и высокие готические шпили строений, мерцающие рыжим светом огни в окнах, гибкие тени существ, похожих на человеческие, мелькающие там и тут, а потом лодка, пошатнувшись, начала набирать высоту. Марина перегнулась через борт, пытаясь разглядеть неведомых существ, их подводный город – еще один взгляд, похожий на жадный глоток, – но не разглядела ничего, кроме клубящегося внизу пузырькового тумана.

Перевозчик плавно повел веслом, и лодка тоже замедлила ход. Теперь они не неслись, а парили в толще воды, и на этот раз Марина ощутила прохладное давление воды на лице. Уши заложило, голова болела, но она не решилась коснуться лица, оторвав руки от бортов. Покосившись на собственные красные пальцы, Марина подумала, что, должно быть, не сумела бы разжать руки, даже если бы захотела.

Позднее ей казалось, что они достигли дна за несколько минут, а поднимались долго – может быть, прошли часы, прежде чем вода над их головами начала наконец светлеть.

Они двигались все быстрее, и наконец лодка, нестройно качнув носом, выпрыгнула на поверхность, как поплавок. Едва вдохнув свежий соленый воздух, Марина почувствовала, что насквозь промокла. Эдгар тоже был мокрым с головы до ног. Не глядя на нее, он меланхолично отжимал полу пиджака так спокойно, как будто подводные путешествия были для него не в новинку. Марина отбросила со лба насквозь мокрые волосы и заметила, что перевозчик остался абсолютно сухим. Уверенной рукой он вел лодку к берегу, по-прежнему не глядя на пассажиров, и снова Марине не удалось поймать его взгляд или хотя бы разглядеть лицо. По крайней мере, на этот раз она различила то ли руку, то ли похожую на птичью костлявую лапу, цепко сжимающую весло.

Берег, к которому правил серый перевозчик, не был похож на тот, с которого начался их путь. Собственно, он был не похож ни на один из берегов, которые Марине доводилось видеть воочию или на фото. Да и не было толком никакого берега – волны медленно, торжественно накатывали на студенистую, дрожащую поверхность болота, тянущуюся вдаль без конца и края. Над поверхностью, на границе между болотной жижей и темнеющим небом, плясали зеленые, оранжевые и желтые огоньки. Тут и там голые деревья жалобно тянули кривые ветки к небу. Они стояли на почтительном расстоянии друг от друга, словно заключенные, которым запретили говорить друг с другом.

На берегу не было никакой жизни – только вдали протяжно и монотонно кричала птица. Из моря на болотистый берег тяжелой змеей выползала дорога, посыпанная желтым песком, уводящая взгляд далеко – не видно куда.

– Что это? – спросила Марина и не узнала собственного голоса: воздух здесь как будто был гуще и все звучало ниже обычного.

– Мунковы болота, – прошептал перевозчик. – А это – тракт Великой Матери. Ведет отсюда до самого города Нет.

– Значит, мимо не пройдем, – сказал Эдгар. Его голос тоже прозвучал незнакомо. – Где мы с леди можем сойти на берег?

– Не так быстро, – отозвался перевозчик, и на этот раз он не шептал, а почти хрипел. – Чтобы сойти, нужно заплатить. Платите.

Марина растерянно покосилась на Эдгара. Собственно говоря, чего-то такого следовало ожидать – это очень хорошо вписывалось в картину странного мира, в котором они очутились, напоминавшего сон или мрачный сюрреалистический фильм. Вот только в фильмах таинственные провожатые всегда называли цену до того, как довезти главного героя до места. «Если, конечно, я – главный герой этой истории», – Марина вспомнила слова Эдгара у костра, и ей стало холодно.

– Платите, – повторил перевозчик и замер в ожидании, переводя взгляд с одного пассажира на другого.

Марина подтянула ближе мешок с немногими оставшимися припасами, открыла. Несколько копченых рыбок, запасные носки, прочие мелочи, что она получила в гостинице Луно. Не надеясь на удачу, она протянула перевозчику рыбок, но тот покачал головой:

– Мне не нужна еда. Я не ем.

Калейдоскоп. Варган. Марина поглубже запихнула и то и другое в карман, возблагодарив Бога за то, что вещи вообще пережили подводное путешествие. Она успела совсем забыть о них, когда лодка начала погружаться в воду. О том, чтобы отдать что-то из них, не могло идти и речи. Марина чувствовала: варган и калейдоскоп имеют отношение к Ане.

Эдгар растерянно ощупывал карманы. Перевозчик молча ждал, но, очевидно, Эдгар тоже понимал: не стоит пытаться обхитрить его или уйти, не заплатив.

Убирая рыбок обратно в сумку, Марина наткнулась на связку чего-то маленького и круглого и вспомнила о новогодних шариках, которые дала ей Луно. Машинально она вытащила их на свет, и второй раз увидела глаза перевозчика – мелькнули и погасли под капюшоном огни, в этот раз холодные.

– Это подойдет, – прохрипел перевозчик делано-равнодушным тоном, и Марина вдруг поняла: отдавать шарики не следует.

Эдгар смущенно пожал плечами:

– Простите, Марина. У меня вообще ничего нет. Только блокнот… И часы… И обручальное кольцо – но его я не мог бы отдать, даже если бы наш провожатый захотел принять такую плату.

Перевозчик покачал головой:

– Я хочу это. Все.

– Один, – сказала Марина быстрее, чем успела подумать, и холодные огни под капюшоном раздраженно мигнули.

– Мне нужны все.

– Мы отдадим только один, – повторила Марина.

Несколько долгих мгновений некто серый колебался, а потом кивнул и налег на весло.

– Один.

Марина с облегчением вздохнула.

– Луно просила доставить их в Нет. Вы уверены? – негромко спросил Эдгар, и она покачала головой:

– Не уверена. Но если не отдадим один, остальные тоже никуда не доставим.

Пока они подплывали к берегу, она торопливо пересчитала шарики в связке. Их было девять – три красных, три зеленых, три синих.

Лодка с вязким хлюпаньем увязла в болотистой почве, и перевозчик протянул руку к связке.

– Один.

Марина с трудом отцепила один из зеленых шариков, который долго не желал отрываться от связки, как будто сопротивлялся.

– Спасибо.

– О нет. – Перевозчик снова съежился и стал казаться меньше. – «Спасибо» не нужно. – Он торопливо спрятал шарик в складках одежды. – Этого достаточно.

Эдгар помог Марине спуститься, и они оба тут же по колено увязли в болоте.

– Доброго пути, – прохрипел перевозчик, и в его голосе Марине послышалась насмешка.

Лодка медленно опустилась в море, и они с Эдгаром остались на берегу одни.

– Не стоило этого делать, – негромко сказал Эдгар, выжимая вторую полу. Первая свисала скомканной мокрой тряпкой. Маринина одежда тоже оставляла желать лучшего – низ платья теперь еще и перемазался в болотной грязи. Она взялась было отжимать подол, но опустила руки. Если им предстояло идти через болота, это все равно было бесполезно. Хотелось поесть, передохнуть, отогреться, высушить одежду, но развести костер в чавкающей грязи было невозможно.

– Ничего другого у нас не было. – Она вдруг почувствовала, что Эдгар разозлил ее – в первый раз за все время их совместного путешествия. Все-таки из них двоих именно он был мужчиной, пусть и давно умершим, пусть и писателем. – Мог бы придумать что-то сам.

Эдгар спокойно кивнул:

– Это справедливо… Прошу меня простить. Отдать те, что остались… Полагаю, еще не раз будет большим искушением. Не стоит этого делать.

– Да что это вообще такое? – Марина постаралась спросить об этом как можно более мягко, чтобы сгладить неловкость от недавней вспышки.

– Луно сказала правду: это души. Во всяком случае, многие здесь верят, что это так. Они верят, что Винтовая карусель унесет их вверх, к Великой Матери, туда, где каждый день светит солнце. Но души дорого стоят. Многие становятся предметом торга и так никогда и не попадают наверх.

Марина поднесла шарики ближе к лицу, чтобы лучше разглядеть в сгущающейся темноте. С виду в них не было ничего особенного. Но теперь, после рассказа Эдгара, ей на мгновение показалось, что они ровно сияют матовым, теплым светом – едва заметно. Марине стало не по себе.

– Ты веришь в это?

Эдгар пожал плечами:

– Здесь я оставил всякую надежду понять, во что стоит верить.

Марина бережно убрала шарики в карман к варгану и калейдоскопу.

– Ну, на всякий случай не будем больше их отдавать, и все. Есть хочешь?

– На самом деле, не отказался бы, – кажется, теперь неловкость висела между ними, и Марина с тоской вспомнила, что Эдгар рано или поздно ее покинет. Наверное, стоит быть мягче, если она хочет, чтобы это не случилось в ближайшее время.

– Пойдем к тракту, – предложила она, – наверное, там должно быть посуше.

Опираясь друг на друга, как пьяные, они добрели до мерцающей во мраке золотистым песком тропы сквозь чавкающую под ногами черную топь.

Тракт превзошел все Маринины ожидания. Дорога слегка выступала над уровнем болота, как естественные мостки, и когда с помощью Эдгара Марина взобралась на нее, оказалось, что там абсолютно сухо. Более того – поверхность тропы была теплой, как нагретый солнцем гудрон на городской крыше. Марина села прямо на песок и приложила ладонь к дороге. Казалось, тракт тихонько гудит и вибрирует, как спящий зверь. Эдгар устроился рядом, и они неторопливо прикончили остававшихся у них копченых рыбок. Воды оставалось всего на несколько глотков, и Эдгар покачал головой, когда Марина протянула ему флягу.

– Уступлю даме. Напиться двоим там все равно не хватит. К тому же, – он невесело улыбнулся, – раз я уже мертв, умереть от жажды мне не грозит.

– Если ты мертв и ты здесь, а я тоже здесь, значит, я тоже должна быть мертва, – пробормотала Марина и приложилась к фляге. Верить в сказанное не хотелось.

– Кто знает. – Эдгар прилег на песок и задумчиво уставился на небо. – Я встречал тех, кто родился здесь и прожил всю жизнь. Если для кого-то это место открывает врата Чистилища… Это еще не значит, что здесь нет места живым.

Звучало не очень убедительно, но Марине все равно стало спокойнее. Догрызя свою рыбку, она почувствовала, что ее клонит в сон.

– Что показывают твои часы? – спросила она, опускаясь на песок рядом с Эдгаром. Кажется, они всего минут десять как сидели на тракте, но Маринин плащ высох, как будто не было ни подводного путешествия, ни вязкой болотной жижи под ногами.

Эдгар достал из кармана часы – старинные, большие часы-луковицу с гравировкой, – постучал ногтем по крышке.

– Ничего. Они остановились, когда я оказался здесь.

Он открыл крышку и протянул часы Марине. Стрелки замерли одна над другой, показывая пять часов.

– Ощущение, что мы были на дне день или даже больше, – пробормотала Марина, – непонятно, как считать… Когда солнца нет… И телефона. – Она осеклась, ожидая расспросов, но Эдгар не проявил к ее словам никакого интереса.

– Тебе не интересно, – спросила она, ложась на спину и подкладывая под голову сумку, плотнее укутываясь в плащ, – как дела сейчас в мире?

– В мире?

– Ну да… Двадцать первый век. Многое изменилось. Тебе неинтересно знать?

Эдгар, не глядя на Марину, покачал головой. Его взгляд не отрывался от звезд, одна за другой зажигающихся на темном небе.

– Прошлое и в моем настоящем всегда влекло меня больше будущего. А единственное будущее, которое тревожит меня сейчас, – это будущее Вирджинии. Я не хочу уходить от нее далеко даже в мыслях.

Марина замолчала. Она вдруг подумала о том, что уже довольно долго думает об Ане куда меньше, чем думала о ней дома, до встречи с Морской матерью.

Мысли стали путаться, и она плавно провалилась в сон, чувствуя, как тракт Матери мерно дрожит под щекой.

Она проснулась и обнаружила, что накануне уснула прямо на песке – золотистом, теплом, будто нагретом солнцем.

Она была одна. Вокруг, медленно и величаво кивая лохматыми верхушками елей, мерно гудел лес.

– Эй? – Собственный голос звучал странно, неуместно. Никто не откликнулся, даже лес оставил вопрос без ответа, и она, пошатываясь, поднялась, стряхнула золотистый песок с колен. Потянулась к бедру – в кармане джинсов должен был оказаться мобильный, но джинсов на ней не было, вместо них – платье и плащ. Непривычные. Она была абсолютно уверена, что не носила ничего подобного прежде. Синий плащ был порван и вымазан глиной, как будто еще недавно в нем продирались через колючее переплетение кустов. Она порылась в карманах – пусто, только два круглых шарика, похожих на елочные, синий и зеленый, на замызганной нитке. Растерянно покрутив в руках, женщина осторожно убрала их обратно в карман.

Сумка, болтавшаяся на плече, была почти пуста. Фляга с водой, несколько желтых продолговатых плодов, твердых и кислых с виду. Два разных носка – синий и серый. Спички. Сухие листья.

Она машинально растерла их в пальцах, поднесла к носу.

Листья пахли хвоей, и это сбивало с толку. Как они оказались у нее в сумке? Как она вообще оказалась здесь одна, посреди леса? Ответы ускользали, как увиденное на грани между явью и сном. Казалось, нужно совсем немного напрячься и она тут же вспомнит все, нитью потянутся со дна ее памяти вереницы воспоминаний…

С нарастающим ужасом женщина подумала: кто она? Зачем она здесь и куда идет?

– Кто я? – спросила она вслух, и лес сочувственно забормотал, закивал верхушками деревьев.

Медленно, потирая виски, – голова болела, как с похмелья, – она пошла вперед по золотистой дороге, потому что больше ей совершенно некуда было идти.

Мягко ступая по гудящей тропе, она вдруг подумала, что, собственно говоря, не может быть абсолютно уверенной в том, что идет туда, куда направлялась раньше, а не в обратную сторону. С другой стороны, если она все равно не помнила, ни куда идет, ни откуда явилась, это не имело большого значения. Ей не было особенно страшно – только муторно на душе, и не выходило думать ни о чем, кроме упорного желания вспомнить.

Женщина шла сквозь темный лес, и только сияние золотистой дорожки освещало ей путь. Невозможно было сказать точно, как долго она шла, потому что даже день наступил как-то сразу, рывком, без рассвета. Миг – и все небо перед ней оказалось как будто залито водой, в которой мыли грязные кисти.

В этот момент дорога сделала очень крутой поворот вправо – и за ближайшим холмом, покрытым темными деревьями со спиралевидными кронами, она вдруг увидела город.

Город был далеко, дрожал в нетвердой серой дымке. Холм или гора, на которой он стоял, растворялась в сероватом белесом свете, и казалось, что город парит в воздухе.

Город напомнил ей о чем-то, и на мгновение она почувствовала острую боль – горло перехватило, глаза защипало, как будто она вот-вот должна была заплакать от чувств, переполняющих ее неизвестно почему.

По крайней мере, теперь она знала, куда идет. Независимо от того, что или кто ждало ее в этом городе, путь явно лежал туда… Пока с ней не случилось что-то, заставившее ее забыть не только о цели пути – даже о том, кто она такая.

Вдруг она подумала: если удастся вспомнить цель, сразу получится вспомнить и кто она такая. Подул легкий ветерок, и ей снова показалось, что очертания города стали зыбкими, неуверенными, как будто город размышлял: стоять ему на месте и дальше или нет.

Женщина прибавила шагу, не отрывая взгляда от города, как будто это могло удержать его на месте на случай, если ему все же захочется улизнуть.

Чем скорее она приближалась к городу, тем круче поворачивала дорога. На мгновение она застыла в нерешительности. Казалось, дорога идет по постепенно сужающейся спирали, а она сама – движется по ней по кругу, но это было совершенно невозможно, потому что город, без сомнения, приближался.

Чем ближе, тем шире, помимо прочего, становилась дорога. Ее дрожь делалась заметнее. Она, словно кошка, чувствующая приближение хозяина, мурчала все громче, все заметнее выгибалась своей золотистой спиной.

Женщина опустила взгляд и увидела, что песчинки, усыпающие путь, стали как будто крупнее и начали нетерпеливо подергиваться… Каждая из них, крупная, сияющая, как будто обладала собственной подпрыгивающей душой… А потом все вдруг прекратилось – песчинки лежали, смирные и маленькие, какими им и положено быть.

Медленно женщина стащила туфлю с ноги вместе с носком и провела босой ногой по песку. Песок был мелким и теплым, и от него коже стало щекотно, а женщине захотелось в туалет. Она натянула носок обратно и, помедлив обуваться, стала разглядывать туфлю. Туфля была сделана из материала, похожего на сафьян, расшита растительным узором и украшена сияющими пряжками из прозрачного камня. Вещь, еще больше чуждая ей, чем вся остальная одежда. Она опустила глаза, приподняла подол. Ожидаемо, вторая туфля была неотличима от первой. Женщина была готова держать пари на то, что так обута недавно.

– Сафьян, – пробормотала она, чувствуя, как это слово подтаявшей конфетой пряно перекатывается на языке, – сафьян. – А потом вдруг почувствовала, как ее, от пяток до макушки, заполняет ярость от того, что она помнит, как называется материал туфель, но не помнит, ни кто она, ни куда идет.

Ей все еще хотелось в туалет и, оглядевшись по сторонам, она несколько мгновений колебалась – немыслимым казалось остаться на золотистой дороге, но мысль о том, чтобы сойти с нее, тоже была неуютной. Что-то вдруг промелькнуло – всего на мгновение ударило по памяти гибким скользким хвостом, который она не успела поймать…

Однажды она уже сошла с тропы – отошла недалеко, а вернувшись, не увидела ничего, кроме поля, сиявшего мириадами голубых огней в темноте. Женщина изо всех сил напряглась, пытаясь вспомнить больше. Голубые огоньки поля плавали в памяти – как будто кто-то и вправду мог засеять поле огнями.

Она не могла вспомнить, при каких обстоятельствах сошла с тропы, хотя почему-то была уверена, что тогда еще не была одна. Тогда рядом был кто-то еще – но и он тоже ускользал.

В конце концов, воровато озираясь, женщина присела прямо на золотом песке, и, словно это стало сигналом, прежде чем она успела закончить, во всех сторон из темнеющего лесного меха стали появляться фигуры.

Торопливо она поднялась, оправляя юбку. Темнота вокруг снова начала сгущаться, не нарушаемая ничем, кроме мягкого сияния песка, и женщина не могла разглядеть пришедших из леса. Видны были только их силуэты, легкие тени разных размеров и форм. Высокие и низкие, толстые и тонкие, с рогами или крыльями, похожие и вовсе не похожие на людей, одетые и обнаженные, все они направлялись туда же, куда шла она.

Некоторые шумно смеялась, дудели в глиняные флейты, били в барабаны и несли фонари на длинных гибких палках. Шли они толпами и больше всего напоминали праздничное шествие.

Другие шли по одному, прижимая к груди или к месту, где должна быть грудь, крохотные мерцающие огоньки, освещающие только лица. На лицах была скорбь. Такие одиночки не издавали ни звука – только некоторые тихонько мычали, не разжимая губ, мотив, показавшийся женщине смутно знакомым.

Мимо нее, прижимая к груди огонек и жадно глядя на маячащий впереди силуэт города, прошел человек, вывернутый наизнанку. Вслед за ним, подбирая и складывая в карманы черной курточки особенно крупные золотые песчинки, проскакал крупный, женщине по колено, кролик.

– Все здесь ищут кого-то, – звонко сообщил кролик, обернувшись через плечо, и ей показалось, что когда-то она уже слышала эти слова.

Она подошла к одному из них, вызывающему у нее наименьший страх – маленькому и серенькому (кто-то настолько маленький не мог оказаться уж очень опасным), – и окликнула:

– Извините…

Серенький замер, настороженно выглядывая из-под своего капюшона. Больше всего он напоминал комок пыли из тех, что собираются за шкафами или под кроватями. Несколько мгновений она колебалась, не зная, как лучше обратиться к серенькому – на «ты» или на «вы»… Но в конце концов решила, что и с пыльными комками, особенно если они целеустремленно идут куда-то и носят плащи с капюшонами и котомки, стоит быть вежливой.

– Вы не подскажете, куда все идут?

Серенький явно колебался.

– В город, да? – продолжила она торопливо, боясь, что, если замолчать, он уйдет. – Я тоже иду в город… Кажется. Вы не знаете, что там?

Комок пыли затеребил капюшон, шумно засопел.

– Нет.

– О, – такого ответа она не ждала, – тогда я, наверное…

– Нет – это город, – буркнул ее серый собеседник, и женщине показалось, что он почему-то обиделся. Он говорил короткими, рублеными фразами, как будто резал хлеб. – Город всех городов. Что стоит в сердце ночи. Там, где кончается тракт Великой Матери.

– Матери, – прошептала она и почувствовала, как руки покрываются гусиной кожей. Она была так близка к тому, чтобы вспомнить.

– А что в городе?

– Как в любом городе. – Он ниже надвинул на глаза капюшон. – Для каждого – свое. Дворец правителей. Для тех, кто хочет правосудия. Тысячеглазая Провидица. Для тех, кто кого-то ищет. Колокольный рынок. Для тех, кто любит покупки и музыку. Бронзовая гавань… Для тех, кто хочет уехать из города Нет.

– Я ищу кого-то, – сказала женщина вслух, просто чтобы послушать, как это звучит, и тут же поняла: так оно и есть. Она совершенно определенно искала кого-то. Кого-то очень важного – иначе чего ради она проделала путь, который привел ее на золотистый песок тракта посреди Темного леса?

– Ну, удачи в поисках, – бормотнул серенький, прибавляя шагу. Он все сильнее кутался в капюшон и потихоньку растворялся в воздухе. – А мне – только спросить.

– Я тоже ищу кого-то, – робко прошептал у нее за плечом женский шелестящий голос, похожий на шорох листвы, – как хорошо, что мы вышли на Материнский тракт, не правда ли?

Женщина повернулась было, но голос испуганно остановил ее:

– О нет, не стоит… Прошу, не нужно поворачиваться. Если повернетесь – никого не увидите. Понимаете… Я есть, только когда на меня никто не смотрит. Нас здесь таких много. В общем-то, почти все.

Женщина не стала поворачиваться и заговорила тихо, стараясь не спугнуть новую собеседницу:

– Вы помните, кого ищете?

– Не совсем, – в шелестящем голоске не было печали. – Видите ли, я вообще очень плохо помню себя, когда не сплю. Во сне все четко, а когда просыпаюсь… Постоянно путаюсь в событиях, и во времени, и в пространстве… Иногда я даже думаю: что, если на самом деле именно то, что здесь, – сон, а то, что там, – явь?

Женщине показалось, что это может быть неплохим объяснением.

– Почему нет?

На мгновение голосок умолк, словно это предположение показалось невидимке кощунственным.

– Не может быть… Я здесь родилась. Помню свое детство – оно, как лоскутное одеяло… Но я его помню. Разве такое было бы возможно, если бы все это время именно здесь был сон?

Женщина не ответила, пытаясь вернуть разговор к тому, что ее волновало.

– Я тоже не помню, кого ищу. Помню только, что это очень важно. Думаете, Провидица сможет помочь?

– У Провидицы тысяча глаз, – уважительно пропел голосок, – если кто-то здесь и может найти кого угодно, то это она. Но все же, я думаю, было бы лучше вам вспомнить, кого вы хотите найти… Хотя бы в общих чертах. Например, кровь может играть здесь свою роль. Вы не помните, тот, кого вы ищете, родня вам по крови или нет?

Женщина с трудом удержалась от того, чтобы обернуться к голосу.

– Не помню, не уверена. – Она сощурилась, как будто это могло помочь различить истину. – Но, кажется, да.

– Вы потеряли друг друга здесь?

Она снова изо всех сил напрягла память.

– Может быть… Я помню, что была здесь с мужчиной… Да, точно, со мной был мужчина!.. Но потом он пропал.

– Как хорошо. – Голос, кажется, искренне обрадовался ее успехам. – Кровный родственник, мужчина. Если вспомните еще совсем немного, этого может хватить!

Мимо них, прижимая к груди голубые огоньки, прошла целая вереница высоких женщин, каждая из которых держала за руку по девочке лет семи.

– Кто это? – спросила женщина, оборачиваясь, и голос успел шепнуть в ответ:

– Их смерти… – прежде чем умолкнуть. За спиной у женщины никого не было.

Женщина вдруг подумала, что, возможно, за спиной у нее никого и не было, что все это время она говорила сама с собой… Впрочем, уже через пару минут она почувствовала, что не уверена и в этом.

В любом случае теперь она знала о себе чуть больше. Торопливо идя по мерцающей в темноте золотистой дороге навстречу парящему вдалеке городу, она лихорадочно шептала:

– Мужчина. Близкий по крови… Или нет? Но это точно, точно, точно был мужчина…

На мгновение она остановилась как вкопанная от мысли о том, что мужчина, который смутно вспоминался ей сейчас, мог быть не тем, кого она искала.

Женщина отогнала эту мысль. Не время было сомневаться. Город парил у нее перед глазами, и она старалась не моргать, боясь, что он исчезнет. Глаза защипало, как будто их запорошило песком с Материнского тракта.

– Нужно спешить, – пробормотал кролик, прыгающий неподалеку, – еще немного провозимся, и Нет исчезнет. Ищи его потом свищи.

– Он появится в следующую пятницу, – прогудел в нос вывернутый наизнанку человек.

– Или в четверг, после дождя, – шепнул кто-то.

– Или никогда, – каркнул кто-то из леса.

– Никогда! Никогда! – отозвались мохнатые верхушки елей, и женщина прибавила шагу, припустив изо всех сил. Почему-то чем быстрее она бежала, тем дальше маячил желанный город и тем размытее и нереальнее становились фигуры окружавших ее путников. Она почувствовала, как по спине струится пот, и замедлила шаг – сперва немного, потом пошла еле-еле, вязко, как в замедленной съемке, с трудом переставляя ноги. Почему-то ей показалось, что сразу после этого город стал ближе.

Сразу после этого город стал ближе.

А еще с ним творилось что-то неладное. Она вдруг поняла, что этот город – одновременно и город, парящий у нее над головой, и ее собственный двор. Двор, но не городской, а двор крохотной дачи, куда она выезжала летом – выезжала сама и вывозила кого-то еще. Двор был пустынным, на нем не росло ничего, кроме репейника и крапивы у забора – еще там был малинник, очень старый, посаженный прежними хозяевами участка. В малиннике тоже было много крапивы, а еще много улиток, а вот малины там было днем с огнем не сыскать – пару раз они пытались, но это было очень давно, и ягоды, которые удавалось найти, были зелеными почему-то, по никому не известной причине они так и оставались зелеными, переставали расти и зреть, их даже птицы не склевывали, а они и подавно не собирали. В конце концов ягоды коричневели и пропадали – так же пропадали и яблоки на одной-единственной старенькой яблоне, о которой никто не заботился, – каждый год она думала, что надо бы сделать хоть что-то, поискать, что нужно для счастья яблоням, но каждый год заново забывала об этом, и участок продолжал стоять все таким ж заросшим и неприкаянным. Однажды маленькая девочка, совсем ребенок, чьего лица она сейчас никак не могла вспомнить, попыталась высадить на участке что-то. Кажется, она просто вырвала цветок вместе с корнями, вкопала по самый цветочный пояс в землю и долго поливала из старой проржавевшей до дыр в боках лейки. На следующие утро цветок улегся на землю, распластав бессильно листья и головки, распластав лепестки, как погребальный саван, и маленькая девочка плакала долго и громко. Она тогда ничего не сделала с этим – что могла она сделать, не разбираясь в цветах и листьях? А через какое-то время свое дело сделали солнце и ветер – и от цветка ничего не осталось, кроме этого воспоминания, которое до сих пор она не извлекала наружу никогда – она была в этом абсолютно уверена, несмотря на то, что даже не знала, кто именно она и кем была маленькая девочка на дачном участке, оплакивающая гибель цветка.

Кто была эта маленькая девочка? Она прилагала все мыслимые и немыслимые усилия, чтобы вспомнить, но ничего не вспоминалось, и тогда она стала строить догадки. Может быть, девочка – она сама? Может быть, это ее собственное воспоминание? Совершенно невозможно ничего вспомнить, когда так болит голова и все так странно, ведь она даже не сумела разобраться в природе города – это город, парящий над головой, или все-таки дачный участок? Все так двоилось… Что разобрать, различить, расподобить казалось совершенно невозможным.

– Наконец-то ты в городе, – шепнул тонкий голосок у нее над ухом, – поздравляем. Сложно только начать, а дальше у всех все всегда само идет как по маслу… Но все равно – поздравляем.

Город распахнулся ей навстречу, как большая музыкальная шкатулка, – и музыка правда разлилась в воздухе.

Город рос вверх, и ей пришлось двигаться с усилием, в гору, но он начинался у самого подножия. Крыши домов смотрели на нее, потому что тут и там среди черепицы она замечала глаза – желтые, голубые, карие, с круглым или вертикальным зрачком или без зрачка вовсе. Глаза моргали, подмигивали, пялились или сощуривались, глядя на нее. Десятки кошек всевозможных размеров и расцветок бежали из-под ее шагов, когда женщина шла вперед.

Она заметила, что и женщины, ведущие маленьких девочек за руки, и кролик, и вывернутый наизнанку человек, и человек с фаршем вместо лица, и все остальные идут рядом с ней, хотя на какое-то время она потеряла их из виду. Они оживленно переговаривались и глазели на город, как и она сама.

Тут и там звенели крохотные колокола на ветвях деревьев, проходили лоточники с ароматным товаром, который никак не удавалось разглядеть, летел привязанный к карнизам тонкий разноцветный шелк, пахли незнакомые пряности и выпечка с корицей и мускатом, мяукали кошки, переговаривались люди и звери в разноцветных одеждах. Мостовые под ногами вдруг разом взъерошились перьями, а потом покорно опали и стали совсем обыкновенными, только тихонько поднимались и опускались, как бока спокойно спящего зверя.

Сотни переулочков и маленьких дорожек ответвлялись от тракта, который привел ее сюда, и некоторые из них шли не вправо или влево, а вглубь или даже вверх. Она сама видела, как, тихо беседуя между собой, две женщины в разноцветных платках медленно пошли по дорожке вверх все выше и выше, прямо в небо.

Попасть в город оказалось действительно просто: это ей только казалось, что самое сложное – добраться сюда. Она продолжала идти в гору, и становилось все труднее. Конечно, она понятия не имела, куда именно идет, поэтому продолжала брести по Материнскому тракту, гудящему под ногами. Постепенно все, кто шел рядом, отделились, отстали или обогнали ее, и женщина осталась одна.

Город тоже опустел сразу – это произошло в тот же миг, как она подумала: «Кажется, я осталась одна», как будто воспринял это как просьбу или команду. Теперь ее сопровождали только кошки. Они мяукали все громче и громче, и это начало действовать на нервы.

– Не стоит злиться на кошек. – Старая цветочница, сидевшая под мостом, первая, кого она встретила за долгое время, погрозила ей пальцем: – Злиться – это вообще не по правилам.

Женщина помассировала виски и с облегчением увидела, что рядом нет ни цветочницы, ни кошек, ни моста. Конечно, все это ей просто привиделось – теперь она видела только город, спокойно и дружелюбно разглядывающий ее своими глазастыми крышами, и слышала только тихий мелодичный колокольный звон.

Она медленно пошла вперед и вверх по тракту. Город больше не казался ей дачным участком – он был просто городом. А она была собой – так или иначе, и вдруг ей перестало быть страшно оттого, что она не помнит себя.

Стоит ли так уж жалеть, что не помнишь себя? Она вовсе не была в этом уверена. Почему-то она вдруг остро почувствовала, что еще совсем недавно была готова дорого заплатить за возможность хотя бы ненадолго побыть не собой. Возможно, она получила то, чего хотела. Возможно, она и сюда-то попала потому, что хотела получить именно это.

Она забрела в тихий двор. Дома здесь казались обыкновенными – может быть, потому, что спали. Их глаза были закрыты, сонно подрагивали веками без ресниц, и стены тихонько поднимались и опускались. В центре двора был старый каменный фонтан. Изо рта кролика, застывшего в прыжке, видимо, должна была бить струя, но фонтан пересох. Над ним склонилось одно-единственное дерево с голым серым стволом. Оно цвело крохотными желтыми цветочками, и вся поверхность двора, мощенная черно-белой плиткой, была усеяна ими. Казалось, само дерево выросло в этом дворе только что, потому что плитка рядом с ним была разломана, как будто, нетерпеливо стремясь ввысь, корни разбросали ее в разные стороны.

Женщина коснулась ствола, оказавшегося теплым и сухим, и в тот же миг из раскрытой пасти кролика в чашу фонтана полилась вода.

Она вдоволь напилась и наполнила флягу. Вода была со странным кисловатым привкусом, как будто в нее выжали лимон, но женщину это не тревожило.

«Попробуешь пищу в царстве эльфов, навсегда у них и останешься», – подумала она словами из старой детской сказки. Вдруг она вспомнила свое имя – Марна – и не ощутила ни облегчения, ни изумления. Только думать о себе стало удобнее… В остальном ничего не изменилось. Имя не имело значения – имели значение только путь и цель пути, а как раз это от нее пока ускользало.

Где-то вдалеке зазвенел колокол – громко, громче тех, что украшали деревья, и Марна посмотрела вверх. Далеко, на вершине одного из холмов, она увидела что-то яркое, увенчанное разноцветными флажками, плюмажами из перьев, сияющее в темноте, как маяк.

«Винтовая карусель», – подумала она, но эти слова ничего не значили. Некоторое время побродив по двору, наступая то только на белые, то только на черные плитки, она решила, что, раз уж помнит что-то о карусели, стоит пойти туда – никаких других ориентиров все равно пока не было.

Вода перестала бить из фонтана, едва она подумала об этом, и чаша тут же стала сухой, как камни в пустыне, – как будто в последний раз вода была здесь годы и годы назад.

Марна выбирала дороги, ведущие вверх, но, казалось, холм только удаляется, и тогда она начала, напротив, двигаться под гору. Как и по пути в город, этот способ сработал – карусель становилась ближе и ближе. Когда она только вошла в город, был темный, серый, но день. Теперь стремительно вечерело, и ночь опустилась на город, по ощущениям, за несколько минут.

Марна шла через торговые ряды, пахнущие специями и жареным мясом. В плошках, размещенных на шляпках огромных грибов, росших кругом по краям площадей, ровно горело что-то жидкое синим, зеленым, лиловым огнем.

Луна не показывалась, но, кажется, жителям города не нужно было много света, чтобы торговаться. Они покупали и продавали, спорили и переговаривались. Маринины глаза понемногу привыкли к здешнему мраку, и время от времени она видела местных – замечала то птичью лапу из-под плаща, то мерцание кошачьих зеленых глаз из-под капюшона, то смеющегося ребенка, то старика, тянущего заунывную песню, то неясную тень. В ближайшей к ней палатке продавались огни – желтые, оранжевые, алые, заточенные в плетеные клетки. Перед другой на жаровнях коптились мелкие хвостатые животные, похожие на крыс. Рассматривать подробнее Марне не хотелось, хотя желудок сжало болезненным спазмом от запаха жареного мяса. Желудку было все равно, кто именно завершил на вертеле свой жизненный путь.

Перед соседней палаткой в огромной бочке над темной поверхностью воды, выглядевшей густой, как желе, мелькнул огромный рыбий хвост, а сразу вслед за ним – бледная рука. Марна ускорила шаг. Палатка с книгами и свитками, с бутылочками, полными снадобий, порошков, зелий. Продавцы летучих рыб и птиц, заспиртованных черепов и золотых шаров, заводных кукол и глиняных дудочек, деревянных барабанов и трещоток, замков и ключей с причудливыми бородками, не подходящих к этим замкам, кактусов в горшочках и летучих мышей на насестах, разноцветных конфет и елочных шариков, булавок и пуговиц, лиловых овощей и кроваво-красных ягод… Марна шла быстро, откуда-то зная, что нельзя ни останавливаться, ни слушать зазывал, ни что-то покупать.

Винтовая карусель была теперь совсем близко, и в воздухе разлилась мелодия шарманки.

Машинально она нащупала в кармане елочные шарики на обрывке веревки – шершавые, чуть теплые, как будто кто-то долго держал их в руках и грел дыханием. Она достала их, поднесла ближе к лицу. Шариков было три: красный, зеленый, синий.

Марна была готова поклясться, что на подступах к городу их было только два. Синий и зеленый. Или красный и зеленый. Зеленый точно был в кармане… Или это был синий?

Она держала их осторожно. Шарики казались хрупкими, как будто их можно было раздавить неловким движением руки, как маленькие птичьи яйца. На мгновение Марну озарило: да ведь это и есть яйца, вовсе не елочные шарики, иначе почему они настолько теплые и что-то вибрирует внутри? Она подняла один из них, держа двумя пальцами, посмотрела на свет. Ей показалось, что внутри, скорчившись зародышем, парит кто-то крохотный, а потом ее толкнули в бок.

– Быстрее иди, – мимо нее, стремительно и размашисто шагая множеством длинных суставчатых ног, прошел пожилой мужчина, вытирая со лба пот. За плечами у него был рюкзак, бугрящийся шариками. – Карусель тут не будет целую вечность стоять. Не время их разглядывать.

Марна послушно прибавила шагу. Теперь шарики снова казались самыми обыкновенными. Три елочных шарика. Было девять, но теперь осталось только три, потому что один она отдала перевозчику, один съела тварь в Мунковых болотах, один она отдала Эдгару, один… Она остановилась как вкопанная.

Воспоминания мелькнули на мгновение и пропали. Марна больше не знала ни кто такой Эдгар, ни что случилось на болотах. Она помнила: шариков было девять, но ничего не знала о том, куда пропали остальные. Не щупая их беспрестанно в кармане, она не сказала бы точно даже, сколько их осталось сейчас.

Винтовая карусель стояла посреди большого парка, хотя еще недавно, поднимаясь по холму, Марна была готова поклясться, что он совершенно пуст – ни дерева, ни куста. Но теперь на холме был парк. Деревья тут и там украшали крохотные фонарики и разноцветные флажки. Время от времени она замечала краем глаза движение в листве, как будто там, суетясь, шепчась и хихикая, проходила крохотная и невидимая для нее жизнь. Каждый раз, оборачиваясь, она не видела никого – только раз в темноте кустов мелькнул чей-то белый хвост с кисточкой на конце.

Карусель была видна издалека – трехъярусная, круглая, она напоминала праздничный торт. Первый ярус был уставлен каретами, похожими на толстенькие тыквы, и лошадками с разноцветными плюмажами – синими, красными, зелеными. На втором ярусе лежали грудами шарики всех цветов и размеров – крохотные, меньше тех, что поселились в ее кармане, и огромные, размером с ребенка. На третьем ярусе клубилась тьма.

Старик, обогнавший ее по дороге сюда, осторожно высыпал свои шарики длинными многосуставчатыми руками сразу на второй ярус. Наверх он подниматься не стал.

Марна приблизилась к карусели и снова услышала стихшую было мелодию шарманки, напоминавшую о полинявших красках бродячего цирка, вкусе сладкой воздушной кукурузы и противном привкусе страха при просмотре старых ужастиков, в которых яркая маска клоуна всегда скрывала под собой зловещее, бледное лицо.

– Не жди, она скоро поедет, – ворчливо сказал старик, и Марна послушно ступила на карусель, держась за золотые поручни. Она хотела было попросить старика помочь и положить ее шарики сразу на второй ярус, но не решилась. Первый ярус оказался куда больше, чем она ожидала, и был наполнен людьми, то ли существовавшими, то ли нет. Улыбающиеся или хмурящиеся, с глазами, полными надежды или страха, они рассаживались по каретам и коням, дымчато дрожа и серебрясь в воздухе, исчезая в одном месте, перетекая, как вода, и появляясь в другом. Марна заколебалась: она вдруг подумала, что тот, кого она ищет, тоже может быть здесь, среди серебристых и мерцающих фигур.

– Не жди! – крикнул ей старик. – Убирайся оттуда, пока она не поехала. – Он уже ссыпал на второй ярус все свои шарики и теперь торопливо ковылял прочь, не оглядываясь.

Марна поднялась на второй ярус по винтовой позолоченной лесенке, и снова ей показалось, что она лезет вверх куда дольше, чем должна бы. Второй ярус весь был покрыт поблескивающим ковром из шариков, и она осторожно ступала между ними, чтобы не раздавить. Опуская на пол свои шарики – красный, зеленый, синий, – Марна бросила взгляд на парк, окружавший карусель, и ей показалось, что она видит его с вершины смотровой площадки в горах. Мимо, пощекотав ей щеку, проплыло облако, лениво шевеля рваными краями, как щупальцами медуза. Марна запрокинула голову. Над ней, равнодушная и холодная, лежала тьма – кажется, на мгновение в ней мелькнули и тут же пропали белые звезды.

Музыка шарманки заиграла быстрее, и Марна, огибая груды шариков, начала спускаться по лестнице. Она как раз ступила на пол первого яруса, когда мелодия шарманки оглушительно взвилась в небо, а Винтовая карусель начала движение. Марна рванулась, чтобы спрыгнуть с карусели на ходу, но в тот же миг мощное давление воздуха прижало ее к полу, не давая шевельнуть даже кончиком пальца. Она попыталась крикнуть и почувствовала, что губы и язык не слушаются.

Призрачным силуэтам людей, напротив, давление было нипочем: те из них, кто плакал или хмурился, заулыбались – сначала неуверенно, а потом во весь рот. Некоторые уже смеялись, как дети, громко и беспричинно. Марна с трудом скосила глаза и увидела, что, хотя карусель только тронулось, парк уже превратился в разноцветное размытое летящее пятно. В этом пятне, проступая из темноты, постепенно появились очертания смутно знакомых мест – серого городского двора, усыпанной снегом дороги до детского сада, звездного неба над головой, когда тебя везут на санках, солнечно-лимонного морского берега, солено-белых туманных очертаний гор, рядов школьных парт, скользкого паркета, больничных желтых стен… Казалось, она вот-вот сумеет сфокусироваться на чем-то одном и понять, откуда она помнит это, но воздух все сильнее давил на голову, и хотелось кричать…

А потом вдруг одна из призрачных серебристых фигур сорвалась с вороной лошадки с синим плюмажем на голове. За ней следовали две другие. Они были менее решительны и держались позади.

– Спасибо, – шепнула призрачная фигура так тихо, что Марна едва расслышала, и толкнула ее в плечо… Неожиданно чувствительно для кого-то настолько прозрачного, а потом еще и еще. Две другие, поколебавшись, присоединились к ней, и вот они налегли втроем, и картинки перед глазами пропали.

Марна вскрикнула, когда три фигуры, навалившись одновременно, толкнули ее достаточно сильно – за пределы карусели. Она успела подумать, что на такой скорости не соберет костей, а потом оказалась на траве – мягкой, безопасной, как матрас. Карусель летела над ней, поднимаясь все выше и выше по плавной широкой спирали.

Поднявшись с земли, Марна почувствовала, что еле держится на ногах – вот только она не собиралась падать, наоборот, невидимая сила как будто тянула вверх, в небо. Голова была легкой-легкой – легче, чем все остальное тело, и, казалось, стоит Марне на мгновение отвлечься, отбросить сосредоточенность, голова отделится от тела и полетит, как воздушный шар, невесомая, беспечная, холодная… Марна сделала осторожный шаг вперед, и ее ощутимо затошнило.

Карусель, на которую она еще несколько мгновений назад шагнула с такой беспечностью, уносилась ввысь – она уже была похожа на маленькую острую звезду далеко в темнеющем небе. Эта звезда была очень настоящей, не похожей на местные звезды, напоминающие пробоины в листе, сделанные ударом карандаша. Эта звезда была настоящей, она напомнила Марне о тишине раннего утра за городом – она не могла вспомнить каким, – о вкусе молока и чая, о холодной росе, о веселых криках ребенка под окном…

Карусель уносилась ввысь – Марне показалось, что она поняла причину новой необъяснимой легкости. Часть ее души унеслась вверх вместе с каруселью.

Марна не успела подумать о том, что делать с этим новым знанием, потому что вскоре ее окликнули. У нее за спиной стояла очень старая женщина – она выглядела старше, чем земля у них под ногами, чем небо над головой, чем воздух, которым они дышали. Она была ниже Марны на добрую голову, с длинными седыми волосами до пят. Держалась прямо, и сразу становилось ясно, что когда-то она была красивой, как сон. Седые волосы женщины были заплетены в две косы, перевитые кожаными лентами, разноцветными бусинами, перьями. На одной из кос Марна заметила высохшую птичью лапку. Платье на женщине было белым, очень простым, без украшений и вышивки. Яркий белый цвет среди темноты окружающего их мира бил по глазам, и Марна невольно сощурилась. Самым необычным в женщине было лицо – гладкое, без морщин, с огромными светлыми глазами. Глаза были настолько светлыми, что на мгновение Марна подумала, не была ли женщина слепой, но та кивнула в ответ на ее кивок.

– Винтовая карусель уже там, наверху, верно? – сказала женщина, становясь рядом с ней на цыпочки, и запрокинула голову. Женщина достала из кармана два елочных шарика, зеленых, глянцевитых, и, покатав между пальцами, сунула обратно в карман. – Что ж, им придется подождать следующего раза. Если он будет, разумеется.

Она повернулась к Марне, и что-то в ее лице изменилось.

– Пора тебе перестать блуждать в потемках. Идем со мной.

Она поманила Марну рукой и, не оглядываясь, пошла в глубь парка. Марна последовала за ней.

Колючие кусты расступались перед ними, камни откатывались с их пути с деловитым сухим перестуком. Они шли все глубже и глубже в парк, в темноту, и довольно быстро Марна поняла, что уже не сможет определить, ни где именно была карусель, ни откуда она пришла. Здесь все было одинаково бессветным – дорожка, деревья, небо, на котором не было теперь ни одной звезды, – когда Марна подняла голову, последняя как раз гасла, как будто кто-то невидимый с шипением потушил ее между пальцами, словно свечу.

– Я погасила их, – отозвалась женщина, отвечая на ее безмолвный вопрос. – Они нам больше не нужны. Винтовая карусель улетела. Пройдут годы, прежде чем она вернется. Или, может быть, дни… Но неизвестно, вернется ли она сюда или в другое место. Тебе повезло – ты успела. Твоим душам повезло. Впрочем… – Женщина вдруг остановилась, обернулась. Марна не успела затормозить и едва не налетела на нее. Странные глаза мерцали в темноте лужицами расплавленного жемчуга и смотрели прямо Марне в лицо. Ей стало не по себе.

– Одна из твоих душ тоже улетела. Ты потеряла ее в карусели? Или это случилось с тобой раньше? Где ты могла потерять ее?

«Я не знаю! – прокричало ее сердце. – Скажи мне ты! Кто-то должен объяснить мне, что происходит!»

Но она не сказала ни слова. Старуха отвела взгляд – как будто небрежно вытянула не до конца воткнутую в брюшко бабочки булавку.

– Впрочем, не важно. Здесь каждый что-то теряет.

Она снова пошла вперед, и Марна за ней.

Они миновали неглубокое озеро, покрытое ковром белых кувшинок. Погода была безветренной, но поверхность озера колыхалась, как будто под кувшинками ворочался огромный зверь.

– Что это?

– Это? – Старуха небрежно кивнула в сторону пруда. – Моя смерть. Я поселила ее здесь, возле дома. Она любит прохладу и сырость и то, как распускаются, а потом навеки гаснут цветы. Я постаралась устроить ее поуютнее и проведываю время от времени. Со своей смертью нужно дружить – ведь встречи с ней не минуешь. И к ней нужно привыкать – ведь однажды вы с ней навечно поселитесь вместе. Чем раньше начнешь – тем лучше.

Старуха наклонилась и с нежностью провела ладонью по поверхности воды.

– Мы с моей – очень старые друзья и давно узнали все друг про друга. Мы больше, чем друзья, больше, чем любовники. Мы – союзники. Я знаю, что она не подведет меня, а она – что я не променяю ее ни на какую другую.

Они миновали озеро и вышли к избушке из темного дерева, приземистой, покрытой зеленым мхом и травой. Марна еле разглядела под ними контуры двери. Старуха коснулась увитой ползучими растениями бронзовой ручки, и дом тихонько заворчал, завибрировал, приветствуя ее.

– Вот мы и дома.

Марне пришлось сгорбиться, чтобы войти в дом вслед за старухой, но внутри оказалось просторно, даже очень. В первую очередь она посмотрела вверх: потолок темнел далеко, как свободное ночное небо. Старуха зажгла несколько оплывших свечей в разных углах комнаты от темного канделябра, и в доме стало светлее. Марна различила под потолком шевеление чего-то трепещущего и черного, а потом заметила легкую тень, пронесшуюся из одного угла комнаты в другой.

– Мышки, – пояснила старуха, снова отвечая на невысказанный вопрос, а потом достала откуда-то из складок белых одежд пухлую грязную колоду карт. – Садись, куда хочешь. Ты помнишь свое имя?

– Марна.

Старуха нахмурилась:

– Нет, что-то не так. Это не похоже на твое имя. Может быть, Мара или Мари?

Едва услышав это, она почувствовала: да, это оно.

– Да! – сказала она радостно, ощущая себя снова целой. – Это Мари. Я – Мари.

Несмотря на высокий потолок, сама комната была крохотной – как будто они со старухой сидели в основании башни или маяка. В центре то ли круглой, то ли овальной комнаты стоял стол. Он был засыпан сухими растениями, бусинами, птичьими лапками и полыми косточками, перьями, бутылочными стеклышками, булавками, ножиками, ножницами, флаконами, косточками фруктов, списками, пуговицами и обрезками ткани и кожи.

Высокое, обитое зеленоватым бархатом кресло явно принадлежало самой старухе, поэтому Мари осторожно примостилась на второе, обитое черным, со спинкой пониже. Оглядываясь вокруг, она заметила, что комната полна кошек. Зеленые и желтые глаза мерцали из темноты у стен и в углах. Неотрывно они смотрели на свет, который разбрасывали вокруг свечи в канделябре на столе, но не делали ни шага вперед, не мяукали, не шевелились. Мари стало жутко и уютно одновременно, как будто она опустилась в ванну с водой, которая была пока что слишком горячей. Хочется вылезти, но ясно, что нужно немного потерпеть – и не пожалеешь.

– Придется немного потерпеть – и не пожалеешь, – подала голос старуха, возвращаясь к столу и опускаясь в свое высокое зеленое кресло. В руках у нее был крохотный прозрачный чайник, в котором вязко плескалось что-то нежно-зеленое. Старуха достала из кармана две чашечки размером с наперсток и поставила на стол, а затем наполнила зеленым напитком. В воздухе разлились ароматы свежей травы, кокоса, грибов, апельсиновой цедры – все разом.

– Если выпьешь это, я смогу вернуть тебе память. – Старуха покачала чашечку в сухой руке, пока другая рука шустро раскладывала по столу засаленные карты веером. Рубашки карт были зелеными с черным и клетчатыми, как плащ Арлекина.

– Мне нечем заплатить, – сказала Мари. – У меня оставались только те души, и я отдала их. У меня больше ничего нет.

– Мне ничего не нужно, – сказала старуха, поглаживая карты длинным желтоватым ногтем. – Твоя память – это будет мой тебе подарок. Но мой дом навсегда останется внутри тебя, твой взгляд – навсегда станет и моим взглядом. Сама я давно ничего не вижу. – Старуха моргнула, и Мари поняла, что первое подозрение оказалось правдой – старуха была слепа. – Но за услуги я получаю право смотреть чужими глазами, проживать чужие истории, чувствовать чужие жизни. Ты никогда не почувствуешь моего присутствия. Я никогда не смогу влиять на то, что вижу. Никогда не раскрою себя… И в моих словах нет никакого подвоха. Позволь мне стать частью тебя до конца твоих дней, в самом дальнем уголке твоей души, в который ты и без того никогда не заглядываешь, и я верну тебе то, что никто, кроме меня, тебе вернуть не сможет. – На этих ее словах кошки сделали шаг назад – маленький, решительный, – все, как одна, разом.

Мари медлила. Зеленый запах плыл по комнате, сладкий, навязчивый. Он сбивал с толку. Кошки моргнули – погасли и тут же вспыхнули вновь десятки звездочек в темноте.

– Вы сможете наблюдать за моей жизнью? И я никогда не почувствую, что вы это делаете? Но я буду знать, что вы… там, верно?

– Если желаешь – ты об этом забудешь. – Старуха щедро повела рукой в сторону второй чашечки. – Выпей из первой – и вспомнишь себя. Выпей из второй – и о нашей сделке никогда не вспомнишь. Это щедрое предложение. Ты ничего не потеряешь, Мари… Только приобретешь. Разве то, о чем ты не помнишь, существует? Нет. Откажешь мне, выйдешь за эту дверь – и продолжишь блуждать во тьме, пустая оболочка без истории и цели… Здесь таких, как ты, немало… А я могу вдохнуть в тебя жизнь, вернуть тебе твою историю. Неужели ты этого не хочешь?

Кошки сделали еще один крохотный шаг – неслышно переступили мягкими лапками, придвинулись ближе. В комнате стало теснее. Мари посмотрела наверх – возбужденно попискивающие летучие мыши тоже, кажется, опустились ниже… Теперь она могла различить блестящие мерцающие бусинки их глаз.

– Я предлагаю это не всякому, – сказала старуха. Ее белые глаза серебристо мерцали в свете свечей. В них не было никакого выражения. – Но я чувствую, что твоя история важна. Она пахнет гневом, и страхом, и болью, и страстью. – Старуха облизнулась – ее язык оказался очень тонким и очень красным, как будто окровавленным. Мари отшатнулась, встала с кресла, и старуха сощурилась.

– Не бойся меня. Я ничего не могу сделать без твоего согласия. Но скажи «да» – и твои страсть, и боль, и гнев вернутся к тебе. Боль, страх, гнев, страсть – все, что делает жизнь жизнью…

– Нет.

Кошки разочарованно загудели. Мари сделала шаг в сторону двери, и кошки громко зашипели – как будто их голоса бросили в раскаленное масло.

Старуха строго покачала головой:

– Ну, тише, тише… Успокойтесь. Успокойтесь, я сказала!

Шипение неохотно затухло, и меховая волна слегка схлынула.

– Я могу идти? – спросила Мари, делая нерешительный шаг к угадывающимся в темноте контурам двери.

– Ты можешь идти, – эхом отозвалась старуха, и в ее голосе звучала насмешка, – ты, отважная пустая оболочка. Иди, блуждай в темноте. Я никогда не предлагаю помощь дважды.

– Спасибо, – пробормотала Мари. Ей стало неловко перед старухой – как будто она успела что-то пообещать или вселила в нее напрасную надежду. – Извините…

– Извините? – повторила старуха и расхохоталась громким каркающим смехом. – Иди. Уноси ноги, пока можешь, пустышка, не знающая своей истории цену.

Мари хотела возразить, но не стала – кажется, уносить ноги и вправду было благоразумнее.

Она затворила за собой дверь, увитую ползучими растениями, и обнаружила, что стоит на городской площади, мощенной черными и белыми плитками, похожими на огромное шахматное поле. Резко обернулась – ни избушки, ни леса, ни старухи и ее смерти больше не было видно.

Плитки молочно белели в полумраке. Фосфоресцирующе рдели фонари, похожие на грибы, которые стояли по краю площади, и Мари вдруг кожей ощутила тоску по солнечному свету… Как будто она не видела солнца уже очень, очень, очень давно – возможно, так оно и было.

Площадь была пуста. Глазастые дома, притаившиеся за фонарями, молчали. Пересекая площадь, желто гудел песком Материнский тракт. Он вел из переплетения переулков и двориков наверх, на высокий холм, похожий на маленькую гору. На вершине холма стоял замок – тоже очень маленький, во всяком случае отсюда он казался не больше того замка, который Мари видела однажды в Пуболе: экскурсовод, который водил их компанию по нему, рассказывал, что Дали построил его для Галы.

– Гала, – растерянно прошептала Мари, катая на языке незнакомое слово. – Дали. Пуболь.

Возможно, она сама была – та Гала, которая получила замок, возможно, только что она была близка к тому, чтобы вспомнить собственную историю? Что-то подсказывало, что нет.

Она еще какое-то время ждала на площади – не придет ли кто-то, кого она пока что не знает, чтобы подсказать, как быть дальше… Но никто не приходил. Дома все так же молчали, похожие в темноте на зверей, изготовившихся к прыжку. Пробежала под светом фонарей одинокая кошка, похожая на гнутую алюминиевую ложку. Она бежала в сторону замка – быстро и очень деловито, как умеют бегать только кошки.

Мари пошла за ней, потому что идти было больше некуда, а еще потому, что чувствовала: к замку-то ей и нужно.

По дороге вверх она заметила промелькнувшего в тени человека, чье лицо показалось ей смутно знакомым. Он скрылся из виду быстрее, чем она успела окликнуть его или приблизиться.

Мари достигла замка гораздо быстрее, чем рассчитывала… Он стоял на вершине холма, и вокруг не было ни пятачка зелени, ни деревца, ни куста – только присыпанная золотистым песком, под цвет Материнского тракта, ровная площадка. Сам Материнский тракт здесь заканчивался – переходил в эту желтую площадь. Тут было совершенно пусто – как будто никто не хотел приближаться к замку, нависшему над песком.

Сам замок оказался больше, чем она ожидала. Он выглядел неуместным – как будто не был уверен в своем праве здесь стоять. Казалось, он слегка кренился на один бок, но, сколько Мари ни рассматривала его, ей так и не удалось понять, на какой именно. Замок, кажется, не имел углов, поэтому определить это было непросто. Если бы Мари задалась целью определить его постоянную форму, наверное, ей пришлось бы назвать пирамиду – но мягкую, как термитник. Она, как и другие дома в городе, моргала многочисленными парами глаз, но все они были зелеными и желтыми, кошачьими, горящими в полумраке.

Стены замка и не пытались притворяться рукотворным материалом – они были красными и мягкими, дышали, гнулись и тихо охнули, когда Мари подошла ближе. Пересиливая отвращение, она протянула руку и коснулась стены. На ощупь замок оказался очень горячим и влажным. Стена содрогнулась под ее рукой в спазме, и Мари отдернула руку. Она задрала голову: замок, показавшийся ей таким маленьким издалека, оказался так высок, что его стены терялись где-то наверху. Она не могла разглядеть крышу: наверху клубился темный туман.

В стенах замках не было ни двери, ни ворот. Здесь не было ни стражников, ни солдат, которых Мари ожидала встретить. Совершенно непонятно было, как войти в замок. Над головой насмешливо каркнул ворон, но, когда Мари обернулась, там никого не оказалось.

Она пошла направо. В конце концов, стоило обойти замок по кругу – рано или поздно она должна была наткнуться на дверь.

Она шла, шла и шла. Стены алели, лиловели, багровели за ее левым плечом. Глаза провожали ее внимательными взглядами. Некоторые, моргнув, исчезали. Краснота стен поглощала их с негромким причмокиванием. Мари стала считать про себя – красные стены действовали на нервы. Она продолжала идти и считала. Она досчитала до ста, а после до двухсот и трехсот, а потом поняла, что совсем не уверена в том, что не делает второй, а то и третий круг вокруг замка. У ее ног лежал город – темный, кое-где вспыхивающий зеленью фонарей, и он был одинаковым и равнодушным, куда ни смотри.

Мари снова подняла голову и вдруг увидела наверху окно, из которого на нее лился мягкий оранжевый свет. Такого теплого света здесь ей прежде видеть не доводилось, и она почувствовала, что умирает от желания оказаться там, рядом с его источником. Она привстала на цыпочки, но все равно не смогла дотянуться даже до низа окна.

Замок снова тихонько охнул, и она почувствовала, как стена слегка подается под ее плечом. Мари бросила взгляд на город и почему-то подумала: «Больше я его не увижу». А потом, глубоко вдохнув и зажмурившись, погрузилась в стену замка.

Замок принял ее с негромким чавканьем. Она боялась, что внутри стены окажется противно и мокро, но вместо этого ей стало тепло, даже слишком. Ее обволакивало что-то плотное и мягкое, похожее на влажную вату. Слепо шевеля руками и ногами, она то ли шла, то ли плыла, то ли летела сквозь толщу стены туда, где, по ее расчетам, должно было начинаться внутреннее пространство замка. Она услышала тихое пение – сначала пел один негромкий голос, потом к нему присоединился, один за другим, целый хор голосов. Все они принадлежали женщинам, но некоторые были моложе других. Она различила и песенку девочки-ребенка, и голос подростка, и тихое пение юной девушки… И даже младенческий лепет. Младенец, малышка, девочка, девушка – все они пели об одном, и Мари – пока слышала это пение – точно понимала, о чем именно, но отдельных слов разобрать не могла.

Становилось все теплее, а стены замка обнимали ее все плотней и плотней. С каждым шагом двигаться становилось труднее. Она представила, как застынет тут, в стене, как насекомое в янтаре, и останется в замке навсегда, и дышать стало трудно от страха… Мари заработала локтями и коленями изо всех сил. Замок сжимал ее, обнимал крепко, как кожная перчатка – руку. Она не выдержала и открыла глаза – и оказалось, что толща замка такая же красная, как и снаружи, но прозрачная, и в ней плавают, с любопытством разглядывая Мари, длинные змеевидные рыбы. Поймав взгляд, одна из рыб толкнулась ей в руку, как кошка или щенок, выпрашивающий подачки из-за стола. Прикосновение оказалось скользким, противным, и Мари рванулась изо всех сил – и вышла из стены внутрь замка.

Тяжело дыша, она обернулась. Стена была сложена из красноватого камня, похожего на гранит. Холодного. Твердого.

Перед ней был большой тронный зал – она сразу поняла это, хотя здесь не было никакого трона. Мари чувствовала, что тронный зал был одновременно и лесом, но ни по каким внешним признакам узнать это было нельзя.

Все стены замка, кроме той, сквозь которую она прошла, были покрыты серыми пересекающими друг друга нитями. Мари задрала голову и не увидела потолка – он терялся где-то в вышине, укрытый от ее взгляда туманом, поэтому она не сразу заметила, как кто-то появляется сверху – сначала одна нога, затем другая, за ней третья…

– Приветствую тебя, путница, – сказал очень тонкий свистящий голос, похожий на детский. – Ты прошла долгий путь, чтобы получить ответы. Что ты желаешь знать?

Четвертая нога появилась вслед за третьей. Ноги были тонкими, изящными, покрытыми колючими с виду ворсинками, на кончике каждой из которых зрела крохотная алая капля.

– Что ты желаешь знать? – повторил голос, и его обладательница спустилась ниже. Теперь Мари видела, что ног куда больше, чем четыре. За ними последовало тело – паучье тело, неуклюжее и громоздкое по сравнению с этими грациозными ногами, похожее на мягкую игрушку. Увидев его целиком, Мари невольно вздрогнула и понадеялась, что паучиха этого не заметила. В самом центре ее лохматого тела она увидела женское лицо – темнокожее, с прекрасными светло-голубыми глазами и желтым камнем во лбу. Лицо было безмятежно, оно улыбалось отрешенно, казалось, глядя сквозь Мари.

– Кто вы? – спросила Мари, делая осторожный шаг назад и касаясь ладонью стены. Стена все еще была холодной и гранитной… Твердой. Не убежать.

– Я – Провидица, живущая в этом замке, – с готовностью отозвалась паучиха, спускаясь ниже. В ее голосе звучала радость, как будто она ждала, пока кто-нибудь спросит, долгие годы. Речь казалась отрепетированной, обкатанной на множестве слушателей, похожей на пол, вытертый множеством ног. – Я – тысячеглазый взор этого мира. Я – центр, в котором хранятся все знания, все истории, все тайны и секреты. Я – это я.

Желтый камень на ее лбу содрогнулся, и стены замка содрогнулись тоже и тихо прошептали:

– Я – это я.

– Я отвечу на любой вопрос, – продолжала паучиха, медленно спускаясь. Мари увидела, что за ее телом тянется серебристая нить толщиной с запястье.

– На любой вопрос, – подтвердил замок.

– Тому, кто этого достоин. Что ты хочешь найти? Подумай хорошенько, потому что другого шанса у тебя не будет. Взгляни на меня и вспомни.

– Вспомни.

– Вспомни.

– Вспомни!

Голубые глаза паучихи оказались совсем близко – на одном уровне с лицом Мари, и, хотя она пыталась отстраниться, ничего не вышло, наоборот, она сделала шаг вперед. Глаза как будто притягивали к себе, вдруг разом став огромными, заполнив собой, своей прозрачной голубизной весь мир вокруг…

– Мою дочь! – крикнула Марина так громко, что стены замка вздрогнули и умолкли. – Я ищу мою дочь!

Паучиха зашипела, отстранилась, и желтый камень у нее на лбу потускнел.

А потом Марина вдруг почувствовала прикосновение холодной стали к своему горлу.

– Как ты смеешь, путник? – зашипела паучиха, зловеще покачиваясь на своей нити, как кобра, готовящаяся к прыжку. – Как ты смеешь обнажать сталь в священном храме?

Марина скосила глаза и увидела у себя за спиной Эдгара – бледного, дрожащего.

– Эдгар. – Она попыталась сказать это громко, но из горла, прижатого ножом, вырвался только писк. – Вы?..

– Да. – Ему слова давались, кажется, еще труднее. – Марина… Вы должны… Понять…

Он перехватил нож, и лезвие порезало кожу – по ней как будто провели острой травинкой. Эдгар судорожно вздохнул.

– Если это и вправду загробный мир, я не могу вам навредить, так ведь? – Он судорожно вздохнул, и, скосив глаза еще сильнее, Марина увидела, что он улыбается, а по его лицу градом льется пот. – А если нет… Тогда, скорее всего, я даже не Эдгар Алан По…

– Эдгар, – на этот раз получилось еще тише, а лезвие глубже царапнуло кожу. – Пожалуйста…

Они шли через Мунковы болота, и она взглянула на огоньки через калейдоскоп, чтобы узнать нужное направление. Куда потом делся калейдоскоп? Она отдала его… Но кому и зачем? Воспоминания ускользали, и увитые пушистыми нитями стены замка крутились все быстрей и быстрей.

– Немедленно убери нож, путник. – Провидица, вращаясь на нити, выходящей из плюшевого брюшка, спустилась ниже. – Или будешь отвечать не передо мной.

– Я не могу выбирать между вами и ней. – Он говорил умоляюще, как будто ждал, что она разрешит ему убить себя. – Вирджинией. Даже если я – не он, я ведь… Я ведь помню жизнь с ней… Я нуждаюсь в ней. И я никогда не получу ее, если вы преуспеете.

Переправа через Серебрянку… Там она отдала калейдоскоп водным духам. Водные духи называли себя русалками, но были вовсе не похожи на них. Их волосы пахли красной икрой и маслом, их глаза светились, как кошачьи глаза в темноте, их кожа была такой прозрачной, что сквозь нее можно было видеть ток темной крови и пульсацию внутренних органов. А еще их зубы были острыми – очень острыми, как бритва, как хорошо заточенный нож, как край белого листа. Они требовали платы за переправу – и она отдала ее им. Там же она лишилась части елочных шариков? Или это было раньше, на болотах? И где она потеряла свой варган?

– Я ценю то, что вы сделали для меня. – Теперь голос Эдгара звучал ровно, спокойно, как будто, благодаря Марину, он уцепился за иллюзию нормальности, которой уже и не пахло в этом месте, под взглядом множества глаз.

– Наш путь вместе… И то, что вы сделали для меня… В Дальнем лесу.

Дальний лес. Темные громады деревьев – хвойных, потому что только из них состоял Дальний лес. Они прошли поля светлячков, чтобы попасть в него. Каждый светлячок был маленьким, хрупким, дрожащим сердцем. Ни она, ни Эдгар не знали, кому принадлежат эти сердца. Они не знали, причиняют ли кому-то вред, ненароком давя их ногами. Светлячки были повсюду – дрожащие, светящиеся, зеленые, живые. Не раздавить ни одного было невозможно. Они с Эдгаром шли очень осторожно, держась друг за друга, ставя ноги плавно, будто учась быть призраками… Но все равно давили светлячков – раз за разом, не зная последствий, не умея их избежать.

– Светлячки, – пробормотала она машинально и заметила, что Провидица опустилась еще ниже – теперь она нависала прямо над ними. Марина увидела короткое и толстое жало, растущее из низа ее брюшка.

– Да, – лезвие у ее шеи растерянно дрогнуло. – Светлячки… Я тоже их помню.

Провидица гневно зашипела.

– Светлячки – как случайные люди, которых мы встречаем, верно? – Эдгар По сглотнул. – Мы не знаем, никогда не знаем, как отразится на них наша встреча. Кого мы ненароком возвысим, кого минуем без следа, а кого – раздавим.

Там, в Дальнем лесу, она наступила на светлячка, на которого наступать не следовало. Как звали того светлячка?

– Эдгар. – Голос дрожал, и его имя на вкус было сухим и непривычным. – Пожалуйста… Отпустите меня.

Если все это сон, она проснется или умрет в этом сне?

Это не был сон. Теперь она знала это точно, наверняка. Это никогда не был сон – с самого начала.

– Я не могу. – Холодный нож сильнее прижался к ее коже, как озябший зверь. – Не могу отпустить вас. Зачем вы зовете меня «Эдгар»? Я – даже не он…

Он плакал.

– Я – никто… Я – ничто… Я – просто порождение чужого больного ума… Чья-то темная фантазия… Обреченная блуждать в этом бесцветном, черном мире… У меня ничего нет, кроме его формы, его памяти…

Дальний лес – бесчисленные домики на деревьях. Крыши из мха, купели с прозрачной водой, темные мерцающие листья ночных бражников. Неяркий свет в глиняных плошках. Цветы, плывущие по воде. Эта же вода – еще и жидкое пламя, в котором корчились и горели обрывки исписанных листов. Это горели дневники – бесчисленное количество дневников, и потерянные веселые и свободные дети, живущие в домиках на деревьях, скакали вокруг, крича… Что именно они кричали? Она не могла вспомнить.

Они ели жареную свинину – или что-то, очень похожее на свинину, – с кардамоном, корицей и красным перцем. Она помнила вкус специй до мелочей, но не могла вспомнить, почему точно знала: Анны нет среди этих детей, но Вирджиния может быть одной из них.

Дети хотели платы, и их заворожили звуки, которые один из них сумел извлечь из варгана – у Марины так ничего и не вышло.

Она всего один раз дернула за язычок у самых губ, и рот наполнился солью и медью, и было больно передним зубам, но из этой боли не родилось ни звука…

Тогда она отдала им варган? Ради чужой истории?

– Но вы не должны были помогать мне, – прошептал Эдгар, как будто отвечая на ее мысли. Или она говорила вслух? – Так вы только утвердились! Вы понимаете? Вы укрепились, ваша история проросла, а моя…

– Положи нож, ты, тень. – Теперь Провидица была прямо над ними, и кристалл на ее лбу сиял так, что было больно глазам. – Или она придет сюда… И, о поверь, ты не захочешь с ней встретиться.

– Я хочу с ней встретиться! – страстно вскричал он. – О, я понял это место… Понял его наконец. – Он расхохотался и встряхнул Марину. Она почувствовала, как по шее щекотно проползла капелька крови. – А вы, Марина? А вы? Вы ведь тоже уже все поняли?

– Довольно! – Провидица скользнула вперед и вниз очень быстро, быстрее, чем мог взгляд. Тонкие, черные, острые ноги обхватили Марину и ударили Эдгара с двух сторон – в бока, руки, плечи. Нож со звоном покатился по полу, и его подхватила похожая на ложку кошка, выгибающая спину, и унесла куда-то в один из самых темных углов.

Марина упала на пол и, лежа и чувствуя, как гулкая пустота от удара затихает в животе, смотрела, как Провидица хватает Эдгара. Серебряная нить подтянула ее выше, ноги работали споро – быстро, но без суеты. Теперь кристалл во лбу светил слабо, еле тлел, как умирающий костер, и глаза Провидицы снова стали спокойными, отстраненными, сытыми, как у сидящего перед очагом кота. Она аккуратно запеленала Эдгара в серебристую клейкую нить. Казалось, она сделала всего два или три широких, размашистых движений десятками своих ног. Марина вдруг увидела, что каждая из этих лохматых паучьих ног – еще и изящная бледная женская кисть с длинными пальцами, унизанными перстнями с разноцветными сверкающими камнями. Всего несколько движений уже превратили Эдгара в плотный серебристый кокон, под которым не было видно ничего. Провидица не тронула его лицо, но Эдгар не издавал ни звука. Его взгляд стал отстраненным, спокойным, почти счастливым – таким Марина его еще не видела. Его темные волосы тихонько двигались, как будто их ерошил приятный морской ветерок – теплый, как на курорте, куда они с Аней ездили каждый год с тех пор, как ей исполнилось…

– Что с ним? – Она приподнялась на локте, коснулась шеи. Марина была абсолютно уверена, что нож Эдгара ранил ее, и достаточно глубоко. Она помнила, как стекала по коже капелька крови… Но пальцы оказались чистыми, а шея – сухой.

Провидица не ответила. Умиротворенная, спокойная, она продолжала свое движение вверх, унося Эдгара с собой. Марина увидела, что там, под потолком, подвешены десятки серебристых коконов. Ни у одного из них не было лица – но теперь она не сомневалась, что внутри были люди. Наверное, стоило бежать из замка со всех ног – хотя бы попытаться, но Марина продолжала лежать на полу и смотреть вверх, завороженная.

А потом она повернула голову и увидела Аню.

Аня стояла у красной стены, появившаяся словно из ниоткуда. Ее черная коса была длиннее, чем когда бы то ни было. Коса тянулась вслед за ней, пока Аня, не торопясь, шла навстречу Марине, и темные волосы, струящиеся по полу, как змеиный хвост, были влажными и липкими с виду. Коса терялась далеко за ней – и уходила в снова влажную и красную стену замка.

– Великая Матерь! – зашипела Провидица, продолжая подниматься на паутине. – Великая Матерь здесь!

– Здравствуй, – сказала Аня, не обращая на Провидицу внимания, глядя Марине в лицо. – Здравствуй, мама.

Они стояли, глядя друг на друга, и стены замка колыхались и пульсировали, покачивая коконы под потолком.

– Великая Матерь! – снова прошипела Провидица. Эдгар, чье лицо уже закрывала паутина, сдавленно замычал. Аня покачала головой:

– Помолчите.

Аня изменилась. Лицо стало бледнее, вытянулось, и темные глаза на нем выглядели огромными. Веки потемнели, ресницы удлинились, и теперь глаза Ани напоминали два черных лесных озера в обрамлении колючих деревьев.

Она стала выше и напоминала теперь не нескладного подростка, а молодую женщину. На ней было черное платье из тяжелого бархата с глубоким вырезом. На груди поблескивал прозрачный кристалл на серебряной цепочке.

«Она не мертва, – подумала Марина, и это была первая связная мысль с момента, как она увидела дочь. – Если бы она умерла, она не менялась бы. Не росла».

Она не могла произнести ни слова – только смотрела на дочь. Смотрела.

– Где мой варган? – Аня снова заговорила, и ее голос звучал насмешливо. – Ты принесла его? Ты должна была сыграть на нем, чтобы я вспомнила песни, которые ты пела мне во младенчестве… Кстати, ты хоть раз пела для меня? Где мой калейдоскоп? Ты должна была дать мне его, чтобы стёкла сложились в узоры былого, чтобы мы обе воскресили в памяти жизнь, которая у нас была.

Марина молчала.

– Ты не принесла ни варгана, ни калейдоскопа. – В голосе Великой Матери звенела сталь, и теперь в ней невозможно было узнать ни девочки, ни девушки, которых Марина знала когда-то.

– По твоей милости все мы здесь навеки в ловушке, – заметила кошка, похожая на ложку, извиваясь у Аниных ног. – Навеки. Навсегда!

– Тихо! – Аня подтолкнула кошку ногой, и та покорно потрусила прочь. – Это вовсе не ловушка. Это свобода. Я расставляла для тебя вешки. Я вела тебя. Я давала подсказки – потому что даже я должна следовать собственным законам. Я дала тебе шанс без опаски, потому что знала: ты его потеряешь.

Теперь ее голос зазвучал тише, и в нем послышалась печаль.

– Я должна была дать тебе шанс вернуть меня… Чтобы заслужить свое право остаться здесь. В том здесь, которое создала я сама.

– Я… Я не понимаю. – В Маринином голосе дрожали слезы, и она чувствовала, что, хотя ей хочется подбежать к Ане, разрыдаться, обнять, этого делать нельзя. – Почему ты?.. Это все подстроила, так?.. Как…

– Подстроила? Я? – Аня рассмеялась, и, отвечая на ее смех, за окном жалобно завыла буря. – Мне ничего не нужно было подстраивать. Я знала: даже задай я самые простые правила игры, ты проиграешь. Этот мир – я. Мы – одно целое, он пронизан мной. Знающий меня прошел бы все его закоулки без труда, разгадал бы все загадки, угадал все намеки. Ты, как всегда, пыталась откупиться от моих чудес, ломилась сквозь кусты напролом, ломала и крушила все на своем пути.

– Аня…

– Не называй меня так! – Замок глухо содрогнулся, и под потолком, тоскливо воя, загулял ветер.

Аня помолчала, и Марина молчала тоже.

– Чтобы стать собой, нужно разрушить, сломать, вскрыть все то, из чего ты появился на свет, – пробормотала Аня негромко. – Я покончу с этим – и все здесь доделаю.

– Буквы в книгах, – сказала Марина, – ты хотела, чтобы я тебя нашла… Анна. Ты ведь хотела, чтобы я… Иначе…

– Я не хотела, чтобы ты меня нашла, – твердо сказала Аня, делая еще шаг вперед. – Я же сказала… Я была обязана дать тебе найти меня. И я сделала то, что должна была. Предсказать тебя было так просто, мама. – Аня хихикнула, и вместе с ней хихикнули коконы под потолком, Провидица, стены замка. – Я купила пару новых книжек Гофмана… Понравилась тебе моя шутка? Я знала, что ты отложишь самое сложное на потом. Но все равно не удержишься и все их пролистаешь, потому что не сможешь заставить себя не действовать по инструкции. Видишь, как много я знаю о тебе, мама. А что ты знаешь обо мне?

Марина молчала. Ей было страшно. Аня нахмурилась – ее лицо потемнело, как будто на него упала тень.

– У меня было время подготовиться… После того как я попала сюда впервые.

– Я не понимаю, – прошептала Марина. – Так немного времени прошло… После той твоей записи в дневнике.

– Да, все верно. Время здесь идет по-другому.

– Как «по-другому»?

– Так, как нужно мне.

Марина искала во взгляде дочери не тепла – хотя бы легкой тени неуверенности, сомнения… Но не находила ничего. Анин взгляд был спокойным, бесстрастным, почти скучающим. Как раньше, когда она притворялась, что их споры и обиды ее не трогают… Вот только сейчас не похоже было, что она притворяется.

– Я не понимаю. – Марина лихорадочно ощупывала взглядом стены замка, Аню, Провидицу, коконы. Что-то должно было ей помочь. Во всех историях именно в такой момент наивысшего отчаяния находилось такое что-то. – Как все это возможно?.. Люди здесь… Эти… Существа, они рассказывали мне… Что их миру тысячи лет! Здесь есть традиции, легенды, история, а ты… Говоришь, что… создала все это сама?

Аня хмыкнула:

– Ты в своем репертуаре… Думаешь, все приходят в мир пустыми, как чистые листья? Если так, неудивительно, что ты всегда была уверена, что любого можно исписать, скомкать, сложить, как вздумается… И злилась, когда это у тебя не получалось.

Кокон с Эдгаром сдавленно дернулся, замычал, и Провидица сжала его сильнее.

– Что с ним будет? – спросила Марина, и впервые с начала их разговора увидела неуверенность в Аниных глазах.

– Еще не решила. С ним я… переборщила. Не думала, что он станет задаваться вопросами о том, что он такое… Честно говоря, мне хотелось только с ним поболтать.

Провидица медленно вращала кокон с Эдгаром, не сводя с Марины голубого взгляда страшных глаз.

– Никто не приходит в этот мир пустым, – прошептала она, и Аня кивнула:

– Никто не приходит в этот мир пустым. У человека, который появляется на свет, уже есть свой миф, своя судьба, своя история… Той, кто этого не понимает, никогда не стать хорошей матерью. – Аня улыбнулась сытой кошачьей улыбкой. – Я – понимаю. А ты? Можешь не отвечать.

Некоторое время они молчали, и ничто, кроме шелеста паутины, не нарушало тишины.

– Пожалуйста, – наконец сказала Марина, – давай вернемся домой. Ведь я нашла тебя… Ведь я же нашла тебя. Ан… Анна. Аня. Или как ты хочешь, чтобы я называла тебя… Мне все равно. Только, пожалуйста… Анечка… Давай вернемся домой.

Лицо Ани исказила гримаса боли – как в детстве, когда она обжигала ручку крапивой, – а сразу вслед за тем оно разгладилось, только рот горестно изогнулся.

– Я знаю, мама, – тихо сказала она. – Я знаю… Что тебе все равно. Тебе всегда было все равно, как бы ты ни старалась. – Она прикрыла глаза, провела ладонями по бархату платья, а потом кивнула Провидице.

– Перед твоим взором, великая Провидица города Нет. Ты видела и слышала то же, что и я. То, что было нужно, не было сделано. То, что было нужно, не было сказано.

Кристалл во лбу Провидицы мигнул тусклым светом.

– Это так, – прошелестела она.

– Я сдержала слово. Ты сдержи свое. Мое право остаться утверждено. Скажи, Провидица. – Голос Ани дрогнул, и на этот раз Марина увидела много чувств на ее лице. Пауза, перед тем как отозвалась Провидица, оказалась слишком мала, чтобы различить их все. – Скажи, что это так.

Все замерло. Замок и глаза на его стенах, коконы под потолком, ветер за его пределами. И Марина тоже замерла – потому что, как она ни старалась, у нее не выходило выдавить ни слова. А потом Провидица кивнула:

– Да. Да будет так.

– Да будет так! – закричал замок, и Аня тоже закричала – высоко, ликующе, как чайка, а потом все смешалось, полетело кувырком – глаза, свет и тень, красные спазмы замка, Провидица, размахивающая длинными ногами, коконы, сквозь которые проступали чьи-то лица, ветер, который выл и выл, кошка, похожая на ложку, длинная черная коса… В этой круговерти – всего на мгновение – Аня оказалась очень близко к Марине. Так близко, что можно было прикоснуться к ней, получись у Марины протянуть руку.

Глядя в темные колючие глаза, она видела сразу много разных Ань – крохотную, красную от плача, Аню побольше со сладкой ватой в руках, угловатую угрюмую Аню… Она знала: нужно только протянуть руку, только коснуться ее, всего лишь один-единственный раз коснуться, дотянуться до нее, ее муки, ее дочери, ее ребенка – и она сможет, наверняка сможет, точно сможет вернуть Аню домой.

Она не смогла дотянуться.

В алом завихрении промелькнул на мгновение и тут же пропал легкий, быстрый олень.

– Послушай, – прошептала Аня, и ее голос был одновременно голосом ветра и красных стен. – Ты можешь идти. Уходи. Уходи отсюда и больше не возвращайся, слышишь, не пытайся найти дорогу сюда… Пожалуйста.

На мгновение, всего на одно мгновение, и совсем немного – но ее рука сдвинулась, сдвинулась в сторону Марины. Она видела это, точно видела… А потом все исчезло в яркой вспышке бледного голубого света.

Дневник Марины

…Вот что случилось тогда, до того как я открыла глаза под кроватью, а по часам получалось, что времени прошло не больше часа.

Если рассказать кому-то, подумают, что я сошла с ума или уснула, но я понимаю, что это не так, потому что можно ли вообще поверить в настолько яркий и подробный сон?

Я понимаю, что видела ее, в самом деле видела… Я больше не жду, что ее найдут.

Вот что еще я понимаю: нужно жить дальше. Я пишу эти слова, а в них нет никакого смысла.

По вечерам я забираюсь под ее кровать. Смотрю вверх, не моргаю, пока глаза не заслезятся.

Если она говорила правду, если она и вправду создала этот мир… Тогда и я – тоже. Тогда и я – тоже часть этого мира, он мне обязан, и я имею право в него войти.

Я знаю, рано или поздно у меня получится. Я снова окажусь там, и на этот раз сделаю все правильно.

У меня есть правильные слова. Теперь у меня действительно есть правильные слова. Я найду ее, скажу их, а потом коснусь ее руки. Коснусь моей дочери…

И мы вместе вернемся домой.

Примечания

1

Перевод Э. А. По Сергея Андреевского.

2

Перевод Валерия Брюсова.

3

Перевод Дмитрия Мережковского.

Content

Яна Летт
Отсутствие Анны

Тогда

Глава I

Дневник Анны

Глава II

Дневник Анны

Глава III

Дневник Анны

Глава IV

Дневник Анны

Глава V

Дневник Анны

Глава VI

Дневник Анны

Глава VII

Дневник Анны

Здесь

Дневник Марины

Примечания