Ночь Ева

Чер Алекс

Тот, кто меня купил

1. Тая

Споры с моими подругами начинаются одинаково — с шуточек и разговоров «за жизнь», а потом лёгким движением руки превращаются в попадалово разной тяжести. Мне бы не вестись, не поддаваться на провокации, но тяга к авантюрам превозмогает. Всё время хочется доказать, что любое дело для меня — раз плюнуть и нет ничего невозможного. Нужно только захотеть.

— Тайк, а что ты кислая такая? — смотрит и в этот раз Синица мне в лицо снизу вверх, словно пытается от подбородка к глазам прочертить линию судьбы.

Синица — это её фамилия. Но только друзья и родные помнят, что на самом деле её зовут Лина. Птица Синица красная девица. Ей двадцать один, она на два года старше меня и Оли, хоть и учится с нами на одном курсе. На правах многоопытной и бывалой, Лина учит нас уму-разуму, житейским премудростям, а заодно подбивает на всякого рода эксперименты. «Иначе скучно жить» — эти слова можно вытатуировать у неё на лбу, как девиз.

— Тётка опять доставала, — жалуюсь я с затаённой тоской. — Опять рассказывала, что нечего дармовой хлеб жрать. Нужно идти работать, а не протирать штаны в университете.

— Ты же и так подрабатываешь! — возмущается Оля.

Подрабатываю. Мы втроём подрабатываем в этом ресторанишке средней руки. Олька — посудомойкой, а мы с Линой — официантками. Оля кастинг не прошла из-за маленького роста. Хозяин на длинных ногах и коротких юбках помешан. Считает, что так его заведение выгодно отличается от других. Клиенты запоминают и возвращаются снова, чтобы полюбоваться на нашу неземную красоту. В общем, он прав: запоминать здесь, кроме длинноногих официанток, нечего.

— Если бы этого хватало, — вздыхаю я, — давно бы свалила от тётки. Общежитие мне не дают, якобы местная. Стипендию тётка забирает. Она бы и эти копейки забирала, если б могла.

— Замуж тебе надо, — важно брякает Синица. — За такого, — щёлкает она пальцами и сладко закатывает глаза. Пора кидать гранату: сейчас Синицу понесёт, как велик без тормозов. — Представительного! Во! Чтоб не сосунок какой без роду и племени, без профессии и работы. На голом энтузазизьме не уедешь далеко. Все эти студентишки — фи. Моветон.

— Ну да, — киваю я головой, как мудрый Будда, — не мелочимся. Если уж замуж, то за миллионера. А лучше — миллиардера.

— Не, ну зачем так-то? — подпрягается в разговор Ольга. — Нужно ставить реальные цели, а не эфемерные дали.

Опять они со своим позитивным мышлением и верой в Мироздание. По версии Лины, нет недостижимых целей. Есть неправильные желания. Я к этому со скептицизмом: жизнь меня не раз в коленно-локтевую позу ставила, а Олька прониклась. Стала ещё одним прихожанином церкви святого Мироздания.

Мне их убеждения не мешают. Иногда даже забавляют, если не касаются меня напрямую. А так… когда эти две стервочки местного разлива играют на моих слабостях в четыре руки, выходит такая гамма, что ни один виртуоз не справится.

— Да-да-да! — торжественно садится на своего боевого Буцефала[1] Синица. У неё не конёк — не путать, пожалуйста, — у неё целый конище размером с десятиэтажный дом. — Что-нибудь представительное, с квартирой-машиной-деньгами. Такой… слегка за тридцать. Щедрый, ласковый, надёжный. Океан, а не мужчина!

— Как бы не утонуть в океане-то, — остужаю я её пыл, — особенно, если плавать не умеешь. Ты не подумала, на кой ему, слегка за тридцать, девятнадцатилетняя неопытная девственница без образования? Нищая к тому же.

— Да как ты!.. — задыхается от возмущения Синица, — Вот говорила: над самооценкой пахать и пахать! Красивая — раз, длинноногая — два, не дылда при этом — три, умная — четыре, молодая — пять! Да тут до бесконечности можно пальцы загибать, и на ногах не хватит. Он должен быть счастлив, заполучив сокровище. Да ещё девственное.

Олька подло хихикает и прячет пунцовое лицо. Её распирает от смеха. Но она знает, что если сейчас расхохочется во всё горло, я обижусь. Поэтому Олька краснеет до помидорного оттенка, пыжится, сжимает плотно губы и надувает щёки. Живот у неё трясётся. Ну, как живот — что-то там немного выпуклое. Так-то она стройняшка.

— Можешь ржать, — милостиво разрешаю я, взмахнув рукой, как дирижёр — палочкой, и Ольку наконец-то прорывает. Смеётся она заливисто и заразительно. Но мы стараемся потише, иначе сейчас притарахтит лысый чёрт Гена Палыч и будет шипеть, округляя глаза.

Он здесь хозяин и господин. А мы его гарем наложниц. Хочет милует, хочет казнит. Плюс — никогда не подкладывает под клиентов. За что ему огромное человеческое спасибище. Во всём остальном он гад, тиран, сволочь. Банный лист на заднице, зануда и педант.

— А можно и миллионера, — неожиданно меняет курс Синица. И вот эти форсажи всегда знаменуют собой очередной знаковый поворот. Но я их различать не умею, поэтому ведусь каждый раз, как в первый класс. — И правда: зачем мелочиться? Тут главное — холостого найти. А это задача посложнее. А пока подходящих нет, можно и потренироваться.

— В каком смысле «потренироваться»? — впадаю в ступор я. У Синицы своеобразное видение правил хорошего тона и культуры поведения. Её «потренироваться» может означать, что угодно.

— Опыта у тебя нет, — вздыхает она тяжело. — Надо бы уметь подкатить, очаровать, не оставить камня на камне при штурме крепости бронированного сердца. Чтоб клиент понял: ты та самая. Единственная. Но с первого взгляда такие вещи редко происходят. Поэтому нужно быть убедительной.

— Глазки строить? Ножкой шаркать? — веселюсь я, ещё не понимая, что Госпожа Большая Задница уже встряхнула кудрями и деловито нанесла боевую раскраску.

— Хотя бы и так. Ты и того не умеешь, — бреет меня на лысо язвительная птица Синица. — Вон, ты того мужчину видишь? — тыкает она пальцем в зал, где за столиком сидит один из представителей сильной половины человечества.

— Ну, вижу.

— Вот потренировалась бы. Познакомилась. Попробовала очаровать. Чтоб посмотреть, что у тебя в арсенале имеется и умеешь ли ты стрелять точно в цель.

— Выдумаешь тоже. Ему не слегка за тридцать. Ему почти под сорок или уже за. Не подходящий объект, — всё ещё пытаюсь я оттянуть неизбежное, но сама уже глазами изучаю «меню».

Холёный, статный. Видимо, высокий. Костюм на нём дорогой. Туфли — до блеска. Я вижу только профиль. Импозантный. Стрижка модная, слегка небрежная. У меня слабость к мужским стрижкам, красивым вискам и рукам. У этого всё в порядке и с первым, и со вторым. Виски слегка седые, аккуратные. И пальцы, что держат бокал — ухоженные, длинные, но по-мужски сильные. Это видно даже издалека. Красивая форма ногтей, крепкая ладонь.

— Какая тебе разница? — жарко шипит, падая на меня грудью, Синица. — За тридцать, под сорок — это тренировка. Разведка боем. Давай, соберись!

И я собираюсь. Как пантера перед прыжком. У меня аж голова кружится, а внутри — будто пузырьки шампанского лопаются.

Ну, мне не обязательно кидаться на него. Он, наверное, заказ сделал. Вот и славно. А пока можно рассмотреть поближе. Изучить. Никогда не знаешь, чего от мужчины ждать. Линка в одном права: опыта у меня ноль. Я только и умею, что от похотливых рук уворачиваться. А здесь цель иная. Привлечь внимание и заинтересовать.

В этом месте я начинаю падать. Не в мыслях и фантазиях, а реально. Пока я подбиралась к «объекту» поближе, совершила непростительную в этом ресторане ошибку: опёрлась локтём на жуткую инсталляцию — гордость Гены Падлыча, которую он заказал за баснословные деньжищи какому-то крутому дизайнеру.

И вот эта херь от моего бараньего веса и рухнула. А может, время ей пришло погибнуть смертью храбрых. Как бы там ни было, она развалилась на детали, из которых состояла. Там пыли, между прочим, тонна. Наверное, ни одна зараза не хотела и близко приближаться к этому чудовищу, чтобы протирать.

Зато к объекту приблизилась максимально: он как раз неподалёку сидел. Вся в пыли, с ободранным локтем и коленом. Ноги в раскорячку: я как-то умудрилась не упасть всё же. Устояла, как партизан на допросе. Красавица. Ещё пулемётную ленту мне через грудь — и пленять импозантных мужчин в дорогих костюмах.

2. Эдгар

— Твою мать! — выдыхаю я на грохот посреди зала и поворачиваю голову. Вот знал, что не стоит идти в эту дыру. Обстановка — ахтунг. Вино — дерьмо. И помощник мой, Сева, что притащил меня в эту забегаловку, редкостный прохвост, но за это его и держу.

— Ха-ха, — ржёт он, открыв рот. — Уссаться, Эдгар, девка, что ли, херню эту уронила?

— Что это вообще было? — мельком оцениваю я развалины какой-то экспозиции, которую я и не заметил при входе, и снова смотрю на Всеволода.

— Дон Кихот, — с любопытством разглядывает он, что там происходит. — Ресторан называется «Дон Кихот», вот Гена и заказал эту инсталляцию из старых автомобильных деталей и листового металла. Модная тема, кстати. Не хочешь себе в офис такой арт-объект?

— И раньше не хотел, а теперь и подавно, — кошусь я не столько на останки несчастного Росинанта, сколько на девчонку в фирменном передничке, кашляющую в клубах оседающей пыли и потирающую зашибленную руку. Официантки здесь явно бестолковые, но хоть симпатичные. Вот, пожалуй, и весь плюс. — И это нам ещё даже заказ не принесли.

— Да ладно тебе, Эд, — разваливается на стуле Сева. — Знаю я, что заведеньице так себе, но Гена — мой старый друг, и я давно обещал зайти. Не так всё и плохо.

— Тебя послушаешь, у тебя все друзья да товарищи, — делаю глоток кислого вина и, недовольно поморщившись, отставляю.

— Так ты же за то меня и держишь, что я со всеми дружу, — лыбится он. — Что знаю все входы и выходы.

— И что у нас тогда с Варшавиным, человек из общества? Ты вроде пригласил меня поговорить, а сам пялишься на официанток.

— Бля-я-я, — тянет Сева, глядя мимо меня. — Походу, Гена её сейчас собственноручно придушит.

— Сева, не трать моё время, — не хочу я даже видеть, что там происходит. — Давай к нашим баранам. Они там разберутся сами.

— В общем, Эдгар, — наклоняется он к столу. Опирается локтями. Вздыхает. — С Варшавиным всё плохо. О личной встрече я договориться не смог. О твоём предложении он и слышать не хочет. Но скоро состоится мероприятие, на котором он точно будет. Вот там и можно попробовать его достать.

Но лицо у него что-то не очень обнадёживающее.

— И что не так с этим мероприятием?

— Благотворительный бал. Устраивает его жена, — снова косится он в центр зала. И эти разборки у разрушенной композиции определённо начинают меня раздражать.

— Так достань мне на него пригласительный.

— Так я достал, — лезет он в карман и протягивает конверт.

— И в чём проблема? — достаю я тиснёный серебром розовый прямоугольник. Фу, ну и цвет. — Это что, детский праздник?

— Нет, Эдгар, — выразительно качает он головой. — Но, чтобы туда попасть, тебе нужна жена.

— О, господи, — разглядываю я омерзительную картонку. — Так найди мне подходящую бабу, делов-то.

— Ты не понял, — и снова его этот взгляд больной собаки. — Какая попало баба не подойдёт. Нужна жена. Официальная, всё как полагается.

— Не понял, — пытаюсь я перехватить его внимание, но с набирающей обороты перепалкой мне тягаться становится всё трудней. — Там что прямо паспорта на входе будут проверять? Что за бред, вообще?

— Ну, вот такая очередная блажь у директора холдинга, — пожимает Сева плечами. — Но у меня стойкое ощущение, что он потому и дела с тобой вести не хочет, что ты разведён, свободен, без детей.

— У него какие-то с этим проблемы что ли? — кидаю на стол приглашение. — Или он тупо завидует?

— Тебе, наверное, лучше знать. Это у вас многолетние «дружеские» отношения, — показывает он пальцами кавычки, — А я всего лишь человек из общества. — Он прилетит исключительно на этот бал, потом только если в Нью-Йорке его где-нибудь перехватишь, или на яхте в Средиземном море, смотри сам.

— В общем, мне нужна жена, или плакали мои акции, я правильно понимаю? — сверлю я глазами своего помощника. — В сентябре ежегодное собрание акционеров, и если до этого я…

Попытки хозяина заведения увести свою официантку в служебное помещение, чтобы выяснить всё там, явно потерпели фиаско. Бойкая девчонка ни в какую не согласилась уйти. И конфликт разгорался ярким пламенем, мешая мне уже не только говорить, но и думать.

— Ты хотя бэ прэдставляешь сибэ сколько это стоит? — потирает блестящую лысину разъярённый хозяин. — Да ты за всю жизн, со всэми чаэвыми ни атработаэш, курыца ты криволапаэ.

— Геннадий Палыч, — отстаивает свою правоту девчонка. — Как вы не понимаете! Да не наваливалась я на неё! Не падала, не напирала, и всего лишь… зацепила локтем.

— Нэт, это ты нэ понимаэшь, сколько мнэ должна…

— Сева, может, хватит уже слюни пускать, а? — рассматриваю я ёрзающего на стуле Всеволода.

— Хороша, сучечка, — только что не облизывается он. — У Гены аж лысина вспотела, а она стоит на своём.

И вынуждает же меня, сволочь, присмотреться к девчонке получше. Ну, высокая. Ну, стройненькая. Ну, длинноногая. С тёмными волосами, затянутыми в аккуратный «конский хвост». Сучечкой вот только я бы её точно не назвал. Девчонка явно расстроена, переживает.

— Кароче, я понял, ты бы ей вдул, — отворачиваюсь я.

— Не-е-е, — хмыкает он. — Там мне уже ничего не светит. Там походу Гена теперь будет ей вдувать активно и по первому требованию.

И от того, как песочит девчонку хозяин ресторана и на что, по всей видимости, грязно намекает, меня почему-то корёжит.

— Сколько стоит эта завалившаяся хрень? — показываю я головой, не поворачиваясь.

— Понятия не имею, — пожимает плечами Сева и, отхлебнув вина, тоже морщится. — Ну и бурда.

— Так узнай!

— Серьёзно? — не понимает он намёков.

Чёрт , всё приходится делать самому.

— Простите, любезнейший! — обращаюсь я к хозяину ресторана ледяным тоном, от которого подчинённые обычно мочатся в штанишки.

Пару секунд тот тормозит, обернувшись на мой голос, а потом расплывается в подобострастной улыбке, но я не позволяю ему говорить.

— Мне кажется, это наша официантка. А мы уже так давно ждём заказ.

— Нэт, нэт, ваша другая. Ваша…

— Вы, кажется, не понимаете. Я говорю, это наша официантка. И желаем, чтобы она принесла уже то замечательное косидо по-мадридски, что мы выбрали в вашем богатейшем меню.

— Сэйчас, нэмэдлэнно всё сдэлаэм, господин Гинц. Простите за задержку, — склоняется он в низком поклоне и, одарив Севу тоскливым взглядом, скрывается в дверях кухни.

— Ты на счёт цены не пошутил? — непонимающий Севин взгляд отбивает у меня всякое желание здесь не только есть, но и находиться.

— Узнай, сколько стоит эта инсталляция, — встаю я и бросаю на стол салфетку, — сбей цену до тысячи долларов — красная цена этому металлолому, — и скажи девчонке, что заплатишь за неё, но она нужна мне кое для какой работы.

— Серьёзно? — хлопает он глазами. — А для какой?

— Будет моей женой, — застёгиваю я пиджак. — А ещё раз спросишь «серьёзно», и я тебя на хрен уволю.

3. Тая

— Ну ты, блин, даёшь! — бешено вращает глазами Синица. — Я думала, Падлыча на носилках вынесут с обширным инфарктом миокарда. Раздолбала его священную корову! Ты видела, видела? У него лысина багрового цвета была!

Олька медленно сползает от сдерживаемого хохота по стене. Смеяться сейчас нельзя. Если честно, мне не до смеха. Я пытаюсь умыться, вычесать пыль из волос и отчистить фирменное платье. За него Гена сдерёт три шкуры. Порча хозяйственного имущества.

О рухнувшей инсталляции я даже думать не хочу. С тоской прикидываю, сколько придётся пахать бесплатно и как выкрутиться без тех копеек, что я здесь зарабатываю. Не знаю, как Гена, а тётка меня со света сживёт. На эти деньги я питалась в университете, ездила на метро и покупала кое-что из вещей. Теперь на всём крест.

— Гена, надо поговорить, — слышу я незнакомый голос. Уверенный такой, деловой.

— Сэва, дарагой, нихаращо получилось. Господин Гинц ни захатэл ждат косидо? Пальчики аближеш, такой изысканный вкус. Савсем как в Испании. Ни атличиш.

— Попробую, попробую я твоё косидо, как только договоримся.

Синица ожесточённо машет руками на Ольку, та, закрыв рот обеими руками, испуганно замирает у стены, как мышь. Затаив дыхание, мы на цыпочках подкрадываемся к кабинету Гены Падлыча. Начало разговора, естественно, мы пропустили. Но то, что творится дальше, можно и не подслушивать: голос хозяина стены пробивает, как бронебойные снаряды.

— Ты смэрти маей хочеш, да? Эта символ маево рыстрана, а она его убила, да? Талысман разрушила, бэду накликала. Типер по миру пайду.

— Ой, да ладно, — посетитель лениво растягивает слова. Чувствуется: иронизирует. Если не сказать хуже. — Что ты так по этой рухляди убиваешься? Символ, талисман… ерунда это всё, ты ж взрослый мужик, Гена. Ну, что ты сейчас несёшь? Ей цена пять копеек в базарный день. Между прочим, ты Гинца своим ором расстроил. Девушку зря обидел. Триста долларов за эту кучу мусора никто не даст.

— Э-э-э, Сэва, какой трыста? Две тысячи заплатил. Сам Бэйкин ваял, дызайнер мирового уровня. В Парыже выставка проходит. Успэх бешеный. Типер я его ни угаварю новый шыдевр сваять.

— Пятьсот. В дань уважения к мировому светилу.

— Дыве! Дыве тисячи!

Они торговались истово, но по-разному. Падлыч рвал на лысине волоса — образно выражаясь, незнакомец Сева продолжал отстреливаться лениво, словно точно знал, что в какой-то момент Гена сдастся, а все его «сваэй русской мамай клянус» не более, чем горячая испанская (как он без конца подчёркивал) кровь, из которой тянулись добротные грузинские корни. Хотя с натяжкой Гена бы и за испанца сошёл. С его-то носом, жгуче-чёрными глазами и темпераментом.

— Ах, какой мужчина! — шепчет почти одними губами Линка. Естественно, она не Геной восхищается, а вторым заядлым торгашом. — Совершеннейший вынос мозга, видела?

Ничего я не видела. Как-то не до того было, чтобы рассматривать. Я на руки, виски и профиль «объекта» пялилась, пока подо мной Росинант с Дон Кихотом не грохнулся. Ну, сидел какой-то рядом. Блондин, кажется. Но это не точно. Меня и сейчас несколько иные материи волнуют.

Чувствую, как шевелятся на затылке волосы. Дыбом встают. Эти двое за дверью уже до тысячи долларов дошли. И как-то нехорошо мне. Неспокойно. С какого перепугу чужой мужик мой «долг» перед «родиной» оплачивает? Ведь не от большой любви к альтруизму. Судя по тому, как они с Геной Павловичем сцепились, на доброго самаритянина этот мистер Икс не тянет ни на копейку.

Кажется, они по рукам ударили. Синица хватает меня за руку — и мы стремительно делаем ноги. На цыпочках, чтобы каблуками не цокать по паркету. Но звук всё равно прорывается — чпок-чпок, словно кошка когтями постукивает.

Не успели мы скрыться и дух перевести, как лысый чёрт гаркнул на весь коридор:

— Таисия, ты где, дэвочка мая дарагая?

— С богом! — Линка крестит мне лоб и выпихивает наружу.

— Обслужи столик, да? И сматри у миня! — трясёт он кулачищем, размером с хорошую кувалду.

Мог бы и не стараться: все знают, что Падлыч может махать чем угодно, но не тронет и пальцем. Ну, разве что намекнёт на непристойность. Но открыто он никогда и ни к кому не приставал, разве что иногда к задницам своей хлебосольной рабоче-крестьянской широкой ладонью прикладывался.

Пока я расставляю на столе перчики, огурчики и маринованный лучок на закуску, исподтишка изучаю посетителя. Брутал. Мачо. Сердцеед на все сто баллов по стобальной шкале. Вот кому «слегка за тридцать». А может, чуть меньше. И как это Линка так промазала? Видать не рассмотрела за объектом номер один.

Волосы у него зачесаны небрежно назад, открывая высокий лоб. Глаза глубоко посажены, но не портят, а придают взгляду нечто роковое. Правда, я не люблю подобные лица. Чересчур обаятелен, как котяра. Как паук, который заманивает доверчивых мух в свои сети, а потом высасывает досуха и бросает. После таких — только разбитые сердца да надежды остаются.

Я вижу, как он морщится, пригубив суп. Ну да, здесь тебе не Мадрид. И не элитный ресторан. Повар у Гены сбежал — конкуренты сманили. И с тех пор начались хождения по мукам: уже пятого меняет и всё никак не пригреет нормального. Почему-то Падлычу катастрофически не везло. Брехло он первостатейное. Дон Кихот, скрученный из автомобильного старья и железяк, что-то плохо исполнял функцию талисмана.

Объект номер два с опаской отодвигает горох и сало и с отменным аппетитом набрасывается на мясо. Уж мясо даже та бездарность, что сейчас исполняет роль повара, испортить не смогла.

Мужчина делает знак рукой, останавливая меня.

— Присядь, пожалуйста, — меряет он меня глазами из-под опущенных век.

— Не положено, — заученно и вежливо отказываю я, но он только ухмыляется, растягивая красивые губы в улыбке.

— Геннадий Павлович не будет против. Присядь, — а это уже приказ. Мягкий, но увесистый, как кирпич.

Сажусь на краешек стула. Сердце частит и в солнечном сплетении сжимается так, что становится трудно дышать.

— Я заплатил за ту хрень, что ты развалила, — он продолжает скользить по мне взглядом. Раздевая. Изучая. Разглядывая мои «прелести», скромно прикрытые униформой, но где надо выдающиеся и достаточно приятные — Гена Падлыч других не берёт. Я прошла жёсткий кастинг, прежде чем устроилась работать в его ресторан. У меня открыты только ноги, и этот гад рассматривает их с великим интересом. Открыто. Нагло. Вот же, сволочь.

— Спасибо вам большое, — покорно бормочу благодарности, но мужчина небрежно отмахивается. Словно я ему наскучила до чёртиков.

— Как ты понимаешь, ничего не делается просто так. Поэтому оставь свои благодарности на потом. Деньги на твоё спасение от гнева Геннадия Павловича дал господин Гинц. Поэтому взамен он хочет, чтобы ты сделала для него кое-что. Придётся потрудиться, Таисия. Отработать достаточно большую сумму.

Я так и знала, что добром это не закончится. И ещё не понятно, кому лучше было бы отработать безвременно почившую в бозе инсталляцию — Гене Падлычу или незнакомому господину Гинцу. Тому самому. Глубоко под сорок. С красивыми руками и римским профилем.

И почему у меня внутри разрастается безобразной гигантской кляксой ощущение, что я попала?

4. Эдгар

В большом холле здания Сева ловит меня буквально на выходе и пристраивается шаг в шаг, пока я спускаюсь по ступенькам к машине.

— В общем, с Геной я поговорил.

— С каким Геной? — смотрю я на входящий звонок. Адвокат. — Чёртовы канадцы!

— Что? — теряется Сева, непонимающе моргая. С его ростом в метр девяносто и моим на четыре сантиметра выше, мы стоим с ним на одной ступеньке, практически, глядя глаза в глаза.

— Ничего. Впаяли нам иск за нарушение экологического протокола. Мы им, видите ли, природу портим.

— Да и хрен на них. Завод на нашей территории, до них тысячи километров.

— А они посчитали, что с учётом господствующих ветров и высоты труб, часть вредных веществ оседает как раз на их территории. В общем, надо лететь в Лондон, — сбрасываю я звонок. — Так что за Гена?

— Хозяин ресторана, — трёт он бровь. — Ну, вчера. Ты сказал, что тебе нужна девчонка.

— А-а-а! Жена, точно, — наконец врубаюсь я, о чём он говорит. — Поехали, по дороге расскажешь.

— Да нечего рассказывать особо, Эдгар. Я сказал, что ты заплатил за скульптуру, ей придётся выполнить для тебя кое-какую работу.

— Ты идиот, что ли? — оборачиваюсь я к нему у дверей машины. — Представляю, что она там себе вообразила.

— А что не так? — засовывает он руки в карманы. — Я пояснил, что работёнка несложная. Что ничего ей не грозит.

— И как она? — усмехаюсь я. — Захлопала в ладоши от радости?

— Ну-у-у, не совсем.

— Вот я и говорю: идиот, — открываю я дверь машины и киваю головой. — Садись, деятель.

— Эдгар, прости, — смотрит он на часы и показывает большим пальцем назад, на сверкающее стеклянным фасадом огромное офисное здание. — Я сейчас не могу. У меня встреча.

— Давай тогда вкратце. Что ещё ты про неё узнал?

— В общем, её воспитывает тётка. Гена сказал, женщина серьёзная, но жадная, и Тая до сих пор от неё полностью зависит и живёт с ней, и слушается, — снова потирает он бровь.

— Тая, говоришь?

— Да, Таисия Прохорова. Девятнадцать лет. Учится в универе то ли на филологии, то ли на философии.

— И тётка чем занимается?

— А вот, хэ зэ, — разводит он руками.

— Адрес хоть взял?

— Ну дак, — лезет он в карман.

— Назови водителю, дальше я сам разберусь, — захлопываю за собой дверь. — Деятель!

Вот как по работе, так цены ему нет, как что баб касается, ну не той головой думает. «Тая», — хмыкаю я над тем, как он это сказал. Словно ему деньги на карточку упали: Тая! Бляк!

По указанному адресу меня заметили сразу.

Во-первых, машина втиснулась в узкое пространство двора, перегородив подъездную дорогу. Во-вторых, идти до нужного подъезда оказалось прилично, и это расстояние я прошёл пешком. А в-третьих, с лавочек у подъезда меня рассматривали пар пять подслеповатых к старости глаз. Погода хорошая, солнышко, птички поют. Чем ещё заниматься на пенсии, как не разглядывать, кто к кому пришёл?

Я сверился с бумажкой, уверенно набрал номер квартиры на кодовом замке подъезда.

— Кто?

— Здравствуйте! Я к Алевтине Витольдовне.

— Вы по поводу жалобы? — голос недовольный, неприятный.

— Можно и так сказать.

— Ладно, проходите.

И я не успеваю войти, как хозяйка квартиры, что оказалась на первом этаже, сходу набрасывается на меня с лестницы:

— Но я вам так скажу: не преследую я его. За ухо оттаскала, засранца, а вот стену, что он с этого баллончика, — показывает она рукой, словно рисует краской, — испоганил, сама отмыла. И больше его не трогала. Понаписали всякой ерунды: травля ребёнка, психологическая травма. Да его пороть надо, негодника, а они его по психиатрам таскают.

— В общем, я понял, вы не согласны, — возвышаюсь я над опрятно, но просто одетой женщиной. — Мы можем поговорить в квартире?

— Да, проходите, — широко распахивает она мне дверь, а потом проводит в кухню. И хоть неодобрение в её взгляде и явственно, но разуваться на пороге я не собираюсь.

— Я думаю, этот вопрос тоже разрешится, но я пришёл по другому поводу, — присаживаюсь на крепкий стул, предложенный хозяйкой. — На счёт Таисии.

— С университета? — всплёскивает она руками. — Да неужто выгнали?

Вроде и старушкой её не назовёшь, скорее молодящейся пенсионеркой, но в то же время ногти накрашены, узкие губки с яркой помадой, тонкие брови уверенно подведены чёрным карандашом. И то, как склоняет она голову с короткой стрижкой, выдаёт в ней женщину, которой плотское не чуждо, и она себе в этом не отказывает.

— А что, есть такая угроза? — не совсем понимаю я её довольную улыбку.

— Есть бог на свете. Услышал он мои молитвы, — расправляет она складочки на платье. — Сколько ж я её на своём горбу тащить могу? Я же из-за неё и жизни, можно сказать, не видела. Всё тянулась, растила. Лучшие куски — все ей. Замуж из-за неё так и не вышла. Думала, школу закончит, так хоть вздохну, в техникум пойдёт, получит профессию какую достойную, работать устроится. Да нет, она в этот университет подалась. Сдался он ей, окаянный. Ну, как же! Сирота, бюджет, дневное обучение. А что у тётки вся пенсия на таблетки уходит, — машет она на заставленный коробочками с лекарствами холодильник, — а что на почте я зарабатываю едва хватает на еду — она не подумала. А ведь ей ещё одеться, да эти её туши-помады, да с подружками этими куда сходить. И всё: тётя Аля дай. А тётя Аля вынь да положь. Стало быть, отмучилась я. Теперь не до жиру будет. Выгоню. И пусть как знает.

— Вижу, я к вам не зря, значит, приехал, — складываю я ногу на ногу и, словно они мне мешают, достаю плотно сложенные в зажим для денег купюры из кармана брюк и равнодушно рассматриваю. — Дело в том, что сделал вашей воспитаннице предложение.

— Какое предложение? — нервно сглатывает женщина, следя за моими руками.

— А она отказывается, — оставляю я без внимания её вопрос и убираю деньги во внутренний карман пиджака. — Учёба, возраст, подружки. Ну, всё, как вы сказали. А я уже и кольцо купил. И вот решил с вами поговорить. Всё же ближе у неё человека нет. Может, вы на неё как-то повлияете. Я ведь человек небедный. Помогу, — снова лезу я во внутренний карман. Отлистываю пару купюр, а потом, махнув рукой, бросаю на стол все. — Что я право слово, мы ведь, считай, родственники.

— Так вы замуж её зовёте, а она артачится? — не сводит она глаз с бумажек.

— Вроде того. Так что, поможете? Уговорить?

— Да отчего ж не помочь, — всплёскивает она руками. — Да я ж эту негодницу за волосы к вам притащу. Как, вы сказали, вас зовут?

— Эдгар.

— Имя-то какое иностранное. Звучное, — мечется она: встать и сразу убрать деньги или подождать, когда я уйду.

— Вы только Тае не говорите, что я вам деньги давал, а то как-то неудобно получится, вроде как я её купил.

— Нет, нет, что вы, — всё же накрывает она рукой купюры. — Это останется между нами.

— Вот и отлично, — встаю я и кладу рядом с её рукой, намертво прижавшей к столу деньги, визитку. — Позвоните мне, если будут проблемы. И если их не будет — тоже позвоните. Как только она согласится, я приеду и её заберу.

— Обязательно, обязательно, — провожает она меня на улицу.

— Алевтина, это кто у тебя был? — слышу я за спиной, пока возвращаюсь к машине.

— Кто-кто, — фыркает она. — Тайкин жених. Благословения просил.

— А это не тот, что…

— Не тот, — грубо обрывает Алевтина Витольдовна.

«Не тот», — усмехаюсь я.

Я тот, кто её купил.

5. Тая

— Ты что себе позволяешь! — скалит на меня зубы тётка и шипит, как разъярённая кошка. Правда, внешне она похожа на отяжелевшего от сложной жизни и невзгод кота-кастрата, но суть дела это не меняет: она на меня злится и готова сожрать с потрохами. Только за то, что я посмела невежливо хохотнуть от неожиданности на её идиотское заявление.

Сегодня я пришла уставшая, вымотанная. А вечером мне на смену в «Дон Кихот» ползти. Улыбаться клиентам и разносить «изысканные испанские блюда». А тут она нарисовалась в неизменном халатике. Телеса ходуном ходят, словно тётка собирается ламбаду танцевать. Я сразу же напряглась.

Дорогая тётя Аля вела себя всегда шаблонно, и за семь лет жизни с ней бок о бок я изучила её как облупленную. До мелочей. До жестов и мимики, по которым можно было читать её настроение, состояние здоровья, критические дни, ложь и прочие проявления её ангельского характера.

Тётка вообще себя считала ангелом и матерью Терезой, и великомученицей всея Руси, которая приютила, обогрела, облагодетельствовала несчастную сиротку. А я, тварь неблагодарная, не оценила щедрость её безразмерной души.

В общем, её высокие душевные качества — отдельная история. А сейчас, глядя на её па-де-де и на то, как она тянет носочек в тапочке, я знала: Алевтина Витольдовна от меня чего-то хочет. А если она что-то вбивала себе в голову, пёрла вперёд рогом, как носорог.

— Тут твой жених приходил, — сладенько заводит она, растягивая, как резинку от трусов, густо напомаженные оранжевой помадой тонкие губы. — Приятный во всех отношениях молодой человек. Эт что ж ты, милая, от тёти скрываешься? Шифруешься, можно сказать. Нехорошо.

Тёткины слова — как пыльным мешком по голове. Вначале я подумала, что первое апреля, а я забыла. И тётя Аля решила пошутить. Потом я начала подозревать, что она умом тронулась. Помешалась на своих сериалах. Немудрено: смотреть по несколько штук подряд. Ещё и не так крыша поедет в сторону.

— Хороший человек замуж зовёт, а ты артачишься, что тот ишак безмозглый.

Точно рехнулась.

— Какой замуж, тёть Аль? — осторожно спрашиваю я. — Ты сейчас о чём?

— Как тебе не стыдно! — идёт она в наступление, выпятив от возмущения грудь четвёртого размера. — Эдгар свататься, между прочим, приходил, благословения моего просил.

И тут в голове у меня тренькнуло. Эдгар. Кажется, я слышала это имя. Там, в ресторане. Этот Сева-котяра что-то втирал про непыльную работу за тысячу долларов, которую я теперь торчу благодетелю. Эдгар Гинц. Точно. Это что, получается? Я должна замуж за него сходить?

Вот после этого открытия я и хохотнула. И полетела из тётки пена клочками.

— Тварь неблагодарная! — завывала она, сверкая на меня злыми глазками. — Нет бы опорой тёте, помощь какую, а вместо этого — насмешки да издевательства? Глумление? Так вот, дорогая моя, кончилось твоё барство. Не выйдешь замуж, выгоню на улицу! Ишь, надсмехается она! Ни копейки — слышишь — ни копеечки больше не получишь на свои прихоти да капризы! В ежовые рукавицы — и тогда посмотрим, как ты потом запоёшь, ласточка. Сама замуж полетишь, как милая. Пора, пора уже с шеи моей слезть, продыху дать, а то уселась, ноги свесила. Никакой личной жизни, а я ещё, между прочим, не старая, да! У меня ещё потребности есть.

Тётка вошла в раж, размахивала руками, как мельница — лопастями. Я предпочла ретироваться на кухню, отступить с поля боя. Нужно переодеться — и дёру. Пока буду работать, глядишь, угомонится. На худой конец, уснёт. А завтра будет видно, что к чему.

Пока добиралась до ресторана, в голове молоточками стучалась тревога. Что-то странная и неправильная картина вырисовывалась. Воспалённый мозг рисовал всякие страсти. Может, он извращенец? Маньяк? И найдут потом мой жалкий трупик где-нибудь в канавке или на дне реки.

Я бы ещё поняла, если б он потребовал отработать телом за свои вонючие баксы. Но замуж?.. Ему точно не нужна столичная прописка. Вряд ли он брачный аферист и позарился на тёткины квадратные метры в глухой заднице и в панельном доме. И если бы он хотел, то, скорее всего, мог бы найти кандидатку на моё место и получше. Поэлитнее, что ли.

Оставалось только одно: подозревать его в том, что он извращенец. Не было и дня, чтобы я не вспоминала эту историю. Но дни шли за днями, тишь да благодать, и я расслабилась. Подумалось даже: может, всё не так поняла? Или обо мне взяли и забыли? Ага, наивная. И тётка теперь житья не даст. Не успокоится, пока меня с борта не спихнёт. Как котёнка в воду — бултых! Или выплывай, или тони, твои проблемы. Она давно зубы точила, всё за университет вычитывала. И вот он — счастливый случай.

— Ну, что там у тебя? — Линка, как зверь, чутко ловит нюхом моё настроение. Да что там его ловить — всё и так на лице написано. Нос до пола, брови скорбным «домиком».

— Накаркала? — наезжаю на неё неожиданно для самой себя. — Со своим мирозданием и запросами. Радуйся теперь. Твой миллионер «слегка под сорок» замуж меня берёт. К тётке свататься приезжал. Можешь теперь представить, каково мне сейчас.

— Ты о чём? — хлопает она глазами. Олька придушенно ойкает и яростно гремит тарелками, делая вид, что занята, очень занята, непочатый край работы у неё, некогда ей, недосуг про всякие замужи да мироздания беседы вести.

— О том самом. Инсталляция. Торги. Тысяча баксов. Непыльная работёнка на добренького господина Гинца.

Девчонки, конечно, в курсе всех подробностей этой истории. Линка бодро уверяла меня, что как-то оно всё рассосётся. Ну, вот, рассосалось, блин.

— Тай, а Тай… Может, он ещё и ничего? — бормочет Линка и в глаза мне заглядывает доверительно. — Может, оно к лучшему? Мужик такой представительный, деньги водятся. Чем не выход?

— Да? — огрызаюсь я. — Вот и сходила бы за него замуж, раз такая умная. Я бы посмотрела на тебя. Что ты о нём знаешь? Кто он? И почему замуж-то?

— Мда. Замуж не напасть, лишь бы замужем не пропасть! — глубокомысленно изрекает народную мудрость Синица и в ужасе от сказанного закрывает рот обеими руками.

Олька ещё яростнее гремит тарелками, глаз не поднимает.

— Дэвачки! — нарисовывается Гена Падлыч. У него уже лысина красная, потная, а широкие жгуче-чёрные брови ходуном ходят, как две гусеницы от трактора. — Хватит балтать, да? Пара работать, панимаэш. Развэли тут димагогию. Замуж собрались. Вначале работа, малчики патом, как и самалёты.

Мы поспешно поправляем униформу и семеним за Падлычем вслед. Ещё один рабочий вечер начался. Что ж, пока пальцы в двери никто не вставляет. Есть время подумать. А там будет видно. Может, передумает господин Гинц жениться. Или случится что. Или планы поменяются. Вот только что с тёткой делать — ума не приложу. Сживёт же со свету, если этот шутник исчезнет вдруг с горизонта. Впрочем, он плохо знает Алевтину Витольдовну Гайдановскую. Эта кого хошь из-под земли достанет, если ей обещано было.

6. Эдгар

Перелёт из Лондона дался тяжело. Впрочем, ожидаемо: при активном образе жизни и бешеном темпе работы, я ненавижу самолёты. Это не страх, а стойкая нелюбовь. Есть люди, которые не любят мясо. Я не люблю летающие гробы.

— Из Туманного Альбиона привез дожди и сырость, — гундит Сева, раскрывая огромный зонт. — Надеюсь, хоть с иском не так всё печально?

— С иском порядок, — успокаиваю я его.

Сева нудит что-то об инвестициях и проекте, в который я вкладываться не желаю, а потом, вздохнув, напоминает:

— Если ты собрался всё же встретиться с Варшавиным, тебе надо поторопиться. Бал вот-вот, а у тебя жены до сих пор нет.

— Помню. Слабоумием и провалами в памяти не страдаю, — злюсь почему-то. — Как там девочка? Готова?

— Да кто ж её знает, — поднимает Сева бровь. И по тому, как он это делает, я вижу: врёт. Всё он знает, стервец. Небось приглядывал за… как там её?.. Таей. Да. Как бы уже на зуб не попробовал — с него станется. Но мне безразлично. Формальность — не более, чтобы достичь своего.

— Сколько у меня времени?

— Бал состоится через пять дней.

— За этот промежуток можно жениться, развестись и умереть. Без всяких проблем.

— Как скажешь, — скалит Сева зубы. — Так и быть, присмотрю за безутешной вдовой, когда ей отойдут твои миллионы.

— Не обольщайся, — охлаждаю я его пыл. — Подковёрные игры — не то, в чём ты силён. Едем в офис. А вечером составишь мне компанию. Будем свататься.

— По всем правилам? Как положено? «У нас есть купец, у вас — товар?».

— Товар уже куплен. Тётка её на седьмом небе от счастья. Осталось только предмету декора сообщить, где его место.

— Чтобы не портила интерьер и не пыталась поменять обстановку? — кажется, его забавляет вся ситуация в целом. — Сегодня у Таи смена как раз. А ресторан — не самое худшее место для помолвки.

— Она до сих пор работает на этого лысого упыря? — мне хочется пристукнуть Севу кувалдой. Покрепче приложиться к высокому лбу, где, судя по всему, опилки вместо мозгов. — Кажется, ей там давно не место.

— Ну, особых распоряжений на этот счёт не было, — разводит он руками. — Девочка учится, живёт, работает. Ждёт тебя, как верная Пенелопа.

— Угу. Днём ковёр ткёт, ночью распускает. — Ладно. Всё сам. Всё сам, — вздыхаю тяжело. После перелёта по-настоящему даже злиться сил не хватает. Хочется в душ и упасть хотя бы на пару часов, но дела не дают расслабиться. Особенно, когда приходится каждый чих проверять.

До вечера мне всё же удаётся и домой, и в душ попасть, и переодеться. Сева как верный страж ждёт меня в машине. У него лицо хладнокровного индейца, и только пальцы, выбивающие незамысловатый ритм, выдают его то ли волнение, то ли нетерпение. Хотелось бы знать, с чего у него такой мандраж? В сделке купля-продажа я не видел ничего, что могло бы нарушить планы или как-то помешать их реализации.

— Тебе подарить барабан? Будешь долгими зимними вечерами тренироваться.

Моя реплика приводит его в чувство, он лениво откидывается на сиденье и улыбается медленной улыбкой. Такие на баб очень сильно действуют. Мне лично на его харизму плевать.

— Барабан — это хорошо, — произносит он мечтательно и улыбается ещё шире. — Подумаю над свадебным подарком для тебя, Гинц. Подберу что-нибудь столь же оригинальное и свежее. На долгую память, так сказать.

— Не утруждайся. Если дело выгорит, свадьба будет как скоропалительной, так и скоропостижной.

Я вижу его заинтересованный взгляд. И губы, что складываются в какие-то непроизнесённые слова. Но Сева не даёт им родиться. И это к лучшему. Дурное настроение у меня так и не прошло. Могу быть резок.

В ресторане Сева чувствует себя как рыба в воде. Впрочем, он везде себя так чувствует: расковано, без комплексов, никакого дискомфорта ни от окружающей убогости, ни от контингента людей. Особенно, если рядом есть дамы, Сева цветёт и порхает, распространяя флюиды самца, на которого текут сучки и западают недотроги.

— Официант! — щёлкает он пальцами и делает заказ, одновременно гипнотизируя хорошенькую девушку, что сосредоточенно записывает его предпочтения. Как по мне, так дохлая сова будет вкуснее, чем изыски этой псевдоиспанской харчевни.

Оглядываюсь по сторонам. Кроме нашего, в зале ещё два столика заняты. Явно не аншлаг сегодня.

— Будьте добры, позовите Таисию, — прошу я официантку.

Трепет ресниц. Губу, наверное, до крови прикусила. Судя по всему, в курсе.

— Вас не устраивает моё обслуживание? — пытается строить из себя дурочку.

— Нас всё устраивает. Просто позовите Таисию.

Она испаряется быстро, но Сева успевает пощёлкать языком ей вслед. Да, девушки здесь на подбор. Дядька лишь Черномор подкачал. Стоит в стороне. Ноги колесом. Пузо вперёд. Глазищами сверкает. Испанец, млять.

Она появляется бесшумно и замирает у нашего столика. Ей идёт униформа. Строгий верх с отложным белоснежным воротничком. Идеальный передничек и ноги. Сева прям слюной капает. Хочется хлопнуть его ладонью по челюсти. Глаз девушка не поднимает.

— Присаживайся, — делаю жест рукой. Она всё так же безмолвно опускается на стул. Примерная ученица. — Посмотри на меня, — приказываю. У меня нет желания повторять по сто раз, а контакт «глаза в глаза», как правило, срабатывает хорошо.

Тая поднимает голову, и я на какие-то секунды зависаю. Синие. У неё пронзительно синие глаза, красиво загнутые ресницы. Почти не тронутое косметикой лицо. Свежее, юное. И контраст — тёмные волосы, что уложены узлом на затылке. Строгая, как и униформа, причёска. Судя по бровям, она натуральная. Не крашеная, трахнутая нафталином и молью горжетка, а живая молодая норка. Тоскливая лишь и запуганная.

— Ты помнишь меня, девочка? — у губ, как и у слов, своя жёсткость. Иногда я сам царапаюсь о свой тон.

— Да, — голос у неё не дрожит. И это хорошо.

— Меня зовут Эдгар Гинц. Есть несколько простых и понятных действий, которые тебе необходимо сделать. Ничего сложного. Особенно для девушки, которая получает высшее образование.

Она моргает, разрывая зрительный контакт. Я морщусь. Девушка это видит, но не спешит снова подпадать под моё влияние. Её поведение вполне тянет на маленький бунт. Ничего. Это с непривычки. Терпеливо жду, не отрывая от неё взгляда. Держу паузу, пока она сжимает губы и пытается задрать подбородок. В конце концов, её глаза снова останавливаются на мне. Возразить она не смеет, поэтому готова выслушать. Отлично.

— Первое. С сегодняшнего дня ты больше не работаешь в этом заведении.

Молчит. Не возражает. Руки сцеплены на коленях, но мне их не видно. Наверное, пальцы побелели от натуги.

— Второе. С тёткой ты больше не живёшь.

Моргнула. Ресницы спрятали выражение глаз. Губы дрогнули. И вот она снова смотрит на меня с чистой безмятежностью. Кажется, второй пункт её не огорчает совершенно. Ещё бы.

— Третье. Слушаешься меня во всём, не доставляешь проблем, выполняешь всё, что я скажу, и получишь гораздо больше, чем должна.

— Почему? — вспархивает с её губ слово, как бабочка-однодневка.

Только женщины умеют задавать подобные глупые вопросы. Смотрю ей в глаза и вдалбливаю в её хорошенькую голову каждое слово:

— Потому что ты станешь моей женой. А это обязывает.

7. Тая

Какой-то он деревянный. Как Буратино. Или железный. Как робот Федя. А лучше — как Железный Дровосек. По фигуре подходит. Роботы они толстые и неповоротливые. А этот — стройный, даже слегка чересчур.

Мне не нравится ни его взгляд — слишком властный и жёсткий, как неправильно приготовленное мясо, ни приказной тон. Но я должна вытерпеть. Если это поможет выкарабкаться из кабалы, я потерплю.

Не понимаю, зачем ему это нужно. Но, видимо, все эти тайны мадридского двора не для среднего женского ума, как он считает. Есть только два мнения: моё и неправильное — это про него. Он не сомневается ни в том, что говорит, ни в том, что делает или сделает в ближайшее время. Не удивлюсь, если у него всё в блокнотике расписано на три года вперёд. Каждый вздох. Но жениться?! На мне? Здесь явно что-то не так. Какой-то подвох или жесточайшее разводилово всех времён и народов — лохотрон.

— Собирайся, — продолжает раздавать команды, — тщательно и навсегда.

«Навсегда» звучит слишком пафосно: никто не знает, что будет завтра. Но если он думает, что я буду артачиться — ошибается. Тот, кто хоть немного знаком с моей тёткой, знает её крутой и противный характер. А я с ней семь лет прожила. Каждый день как по минному полю или по канату без страховки.

Прыжок в никуда меня пугает, конечно. Я не знаю, что будет дальше. Но у меня есть план — успела продумать, пока ждала этой знаменательной во всех отношениях встречи.

— Вы же понимаете, что рабство отменено? — уточняю я спокойным, как штилевое море, голосом. Терять мне нечего. Поэтому называю вещи своими именами. — Надеюсь, никаких извращений и садизма? Расчленённых трупов и издевательств?

Сева подозрительно покашливает, а затем прячет лицо в ладонях. Плечи его ходуном ходят. Смеётся. Ну и ладно. Жених, к слову, нервами куда покрепче. Смотрит на меня как на чебурашку, у которого вторая пара ушей отросла.

— Я похож на извращенца? — спрашивает всё с тем же выражением лица. Уши, видимо, ищет.

— Мне всё равно, на кого вы похожи. Я вас не знаю. Но, надеюсь, до всего выше перечисленного не дойдёт.

— Прекрати мне «выкать». Ты либо много бульварной литературы читаешь, либо сама книжонки пописываешь. Слишком буйная фантазия. Собирайся.

— Если что, я подстраховалась, — ставлю точку в разговоре, поднимаюсь с достоинством и удаляюсь. В спину мне не смеются и не бросают обидных уничижительных слов. Хоть это радует.

— Ну, что там?! — не находит места Синица — ходит, как цирковая лошадь, высоко поднимая колени. И каблуками по полу — цок-цок. Ей только плюмажа не хватает да красивой попоны.

Оля бросает на меня сочувствующий взгляд и продолжает мыть посуду.

— Готовься к свадьбе, Лин. Будешь свидетельницей. Не знаю, почему и зачем ему приспичило на мне жениться, но, судя по всему, там всё серьёзно. Отправил меня вещи собирать. Сказал, что я больше здесь не работаю.

Девчонки ахают. Олька даже тарелку роняет и застывает с мокрыми руками. Синица — та вообще рот открыла и челюсть потеряла.

— Так это ж здорово? — суетится она, отмирая. Помогает мне переодеться и собрать нехитрый скарб, состоящий в основном из косметики и гигиенических средств.

— Да выкинь ты эту дрянь! — артачусь я, пытаясь спихнуть в мусорку полупустую пачку влажных салфеток.

— Не-не-не! — протестует Синица. — Надо тщательно всё своё собрать и не оставлять даже мелочи, чтобы не вернуться наверняка.

— Опять ты со своей ерундой! — закатываю я глаза. — Ну, сколько можно, Лин? То позитивное мышление, то запросы мирозданию, теперь эти дурацкие приметы в ход пошли. Я не верю во всю эту чушь!

— Ну и не верь, Тай, не верь. На кой тебе верить-то? — суетится подруга, утрамбовывая мои вещи в пакет. — Главное — вот жених нарисовался. Богатый, красивый, солидный. То, что доктор прописал. Любить тебя будет. Холить и лелеять. Дети от него красивые родятся — опять же.

Хочется сделать позу «рука-лицо» и покачать головой. Сокрушённо. Ну, пусть хоть кому-то радостно от непонятных перемен в моей жизни. Синица так цветёт и пахнет, что совестно разрушать её махровые иллюзии.

Оглядываю подсобку внимательным взглядом. Не на предмет забытых вещей, нет. Мне немного тревожно, но я плыву по течению огромной реки и не очень хочу сейчас махать руками и пытаться сделать что-то наперекор.

— Надумаэш вэрнуться — прыхади, — трёт лысину Гена Падлыч. Не такой уж он и мудак на самом деле. Жадноватый немного — это есть. А так вполне терпимый. И зарплату вовремя платил. И при всей своей скуповатости, за каждую мелочь не вычитывал. За чашки там разбитые, к примеру. Если случайно и одноразово. В общем, смотрю я на этого грузинского испанца и грустно мне. Оставляю позади отрезок жизни. И греет сердце мне его предложение. — Знаишь, всяко-разно бываит, — пытается он философствовать, переминаясь с ноги на ногу.

— Спасибо, Геннадий Павлович.

Мне хочется поцеловать его в щёку, но я сдерживаюсь. Проявлять чувства — это не ко мне. Как только даёшь слабину — сразу становишься слабым и зависимым. А иногда — чем-то и обязанным.

Жених смотрит на меня пристально. И ощущение, что я бедная родственница, навязавшаяся на его голову. Но по лицу ничего не прочесть. Он молча встаёт, забирает у меня пакет с вещами и, не оборачиваясь, идёт к выходу. Друг его сидит, развалившись, за столом. Синица обслуживает клиента. По всей видимости, пришла пора остаться один на один.

Мы садимся в машину. Водитель, ну, конечно. Жених присаживается рядом. Видимо, для более тесного знакомства. Мне становится не по себе. А как он сейчас захочет моего белого тела? Извращенец хренов?

Он не посягает. Сидит на приличном расстоянии, но всё равно изучает и моё лицо, и мою реакцию. Что ж, истерик катать не буду. Кажется, я всё же решила, что пройду этот идиотизм до конца. И даже приготовилась к не очень хорошим последствиям. Ну, буквально вчера я сказала себе, что потеря девственности — это никакая не катастрофа. И рано или поздно все девушки проходят через это. И не все — по любви.

— Выкинь всякие глупости из головы, — голос мужчины звучит резко и громко. Я пытаюсь сдержаться, но вздрагиваю от неожиданности. Понимаю: мысли читать ещё не научились, но он настолько уверен в себе, что я бы не удивилась даже. — Всё, что тебе нужно, — слушаться меня. И будет меньше проблем. Никто не собирается тебя насиловать. У тебя одна-единственная миссия — быть женой. Это не так уж и много. И девушки глупее тебя прекрасно справились бы с этой задачей.

— Надо было тогда искать поглупее, — улыбаюсь, понимая, что поплачусь за своеволие и попытку возражать.

— Я нашёл то, что мне подходит. Начнём с простого. Назови меня по имени.

— Эдгар, — послушно произношу его имя. Он не очень похож на иностранца. А может, и похож. Ухоженный, весь из себя. У него красивый лоб — великолепной лепки. А ещё виски — я их и в самый первый день заметила. Сейчас, в полумраке машины не видно, но они у него припорошены изморосью. Почти незаметно на светлых волосах, но я помню. И мне это понравилось тогда.

— Скажи любую фразу, назвав меня по имени и обращаясь на «ты», — продолжает ставить барьеры Командор.

— Эдгар, ты же купишь мне норковое манто? — хлопаю глазками, как дурочка. Ну, не могу я сдержаться, чтобы не похохмить, пока есть возможность.

Он на секунду замирает, ощупывая моё лицо рентгеновским взглядом.

— Конечно, куплю, дорогая. И ты обязательно наденешь его на благотворительный бал. Правда, сейчас лето, и с тебя сто потов сойдёт, а ещё все будут пялиться на тебя, как на новогоднюю ёлку. Но главное же результат? Я, наверное, подарю тебе не манто, а шубу в пол. Богаче. Красивее. Эпатажнее. И всем будет понятно, что Гинц обожает свою молодую жену.

Издевается. Ну, ладно.

— Главное, чтобы другим было понятно, что ты меня любишь? — кажется, я верно нащупываю правильный ответ. — Ты знаешь, дорогой, шуба — это пошло, вчерашний день. А манто — изысканно и элегантно. Но про бриллианты не забудь, пожалуйста. Да покрупнее, будь добр. А то никто не поймёт тебя, если ты своё самое главное сокровище упакуешь хуже, чем оно того достойно.

— Настоящему бриллианту не нужна конкуренция. А то не ровен час затмят истинную красоту и огранку.

— Ты не прав, дорогой: оттенят и подчеркнут достоинства. Тут главное правильно подать.

Он снова на секунду останавливается.

— Браво. Урок адаптации пройден. Думаю, тебе не составит труда и дальше говорить мне «ты» и называть по имени.

— Нет, конечно, Эдгар, это несложно, — побольше покладистости в голосе.

— И вот такой тон больше подходит. Сарказм отключаем. Язвительность тоже. Милая, чистая, доверчивая лань.

— Не пойдёт, — возражаю доброжелательно.

Он вопросов не задаёт, смотрит лишь колюче и вопросительно. Придётся пояснить, чтобы понял.

— Лань весит около шестидесяти килограмм. А я — слегка за пятьдесят. Десять килограмм набирать ради того, чтобы походить на лань, я не собираюсь.

Пауза. Тишина. И тут он рассмеялся. Совершенно потрясающий смех, что словно маску с него сорвал. Расколол на части броню сухаря и диктатора.

Он смеётся, запрокинув голову. У глаз его — лучики морщинок. И выглядит — будто лет на десять моложе. И, кажется, я не могу оторвать от него глаз — настолько он завораживающе прекрасен в этот миг. Он так меня и поймал — с потрясённым лицом, со взглядом, прикованным к нему намертво, с пальцами, что судорожно зажали ткань платья.

8. Эдгар

А она забавная. Вместе со смехом ушли куда-то и усталость, и тяжёлый перелёт. Может, это и к лучшему, что она не бессловесная овца. Если будет просто красивой куклой рядом — хорошо. А если будет живой куклой — лучше. Меньше вопросов, косых взглядов, шёпота за спиной. Хотя разговоров хватит выше крыши. Но её непосредственность может сыграть на руку.

Бриллиант в манто. Хм. Интересно посмотреть, как она будет выглядеть преображённая. Ей пойдёт белый цвет под тёмные волосы. А ещё пронзительно синий. Под глаза. Надо заняться и этим тоже.

— Это твоя квартира, — вручаю я ей ключи.

Консьерж вышколен, глупых вопросов не задаёт, но внимательные взгляды кидать ему никто не запрещает. И, вижу, девочка немного расстроена или задета, хоть и пытается сделать вид, что ей всё равно. Надо сказать старому козлу, чтобы глаза прятал и поменьше жильцов презрительно мерил.

— Квартира твоей любовницы? — медлит она, но ключ в раскрытую ладонь принимает.

— Нет, — отрицания достаточно. Мне безразлично, какие картины нарисует её слишком живой и восприимчивый мозг. Я бы никогда не унизился до того, чтобы поселить свою невесту, будущую жену, после кого-то. Да и любовниц предпочитал селить на разных территориях. Так оно спокойнее.

Она нерешительно топчется у порога, не смея пройти внутрь. Показываю ей пример. Вхожу. Включаю свет. Две комнаты. Кухня. Удобства. Если бы она сразу прошла внутрь, могла бы понять: до неё здесь никто не жил. Слишком пусто и стерильно чисто: идеальный ремонт и запах краски, штукатурки, новых обоев. Не самый худший запах. В нем только нет жизни. Сплошная пустота.

Новая мебель. Огромная кровать посреди спальни с новейшим матрасом, покрывалом, подушками. Девчонка проводит пальцами по наволочке. Глаза у неё как блюдца. Только истерик мне не хватало.

Беру её за руку. Она вздрагивает. Как в сторону трусливым зайцем не отпрыгнула — не знаю. Плохо. Веду её на кухню. Мебель, плита, утварь. И прокол — абсолютно девственный холодильник. Чёрт. Ни чая, ни кофе в шкафчиках. Хорошо хоть вода в кране есть.

Некстати понимаю, что голоден. Это Сева остался пробовать разносолы в «Дон Кихоте». А я, кажется, даже толком не обедал. Девчонка, наверное, тоже.

Делаю по телефону заказ и искоса наблюдаю, как она потерянным судёнышком бродит по кухне, дёргает жалюзи и что-то высматривает в полумраке.

— Подойди ко мне, — командую, выводя её из задумчивости. Она послушно подходит. — Ближе, — я жену хочу или собаку? Недовольно бьётся где-то на подсознании жестокая мысль.

Снова прикасаюсь к ней и чувствую, как она подавляет в себе желание отпрянуть.

— Так не пойдёт, — ловлю её напряжённо-недоумённый взгляд. — Ты боишься меня?

— Нет, — вероятно, врёт. Но получается у неё неплохо.

— Я противен тебе?

— Нет.

— Тогда почему ты каждый раз вздрагиваешь, когда я к тебе прикасаюсь?

— Не привыкла? — она задирает вверх подбородок. Не резко, совсем немного, но этот жест от меня не ускользает. Какая смелая строптивая девочка. Зажатая со всех сторон, как плохо посаженное дерево.

— Тогда самое время привыкать, — снова беру её за руку и перебираю пальцы. Затем притягиваю к себе. Ближе. Между своих ног. Соляной столп её имя. Жена Лота[2].

Провожу ладонями от кончиков пальцев до предплечий. Она снова вздрагивает. Зажимаю бёдрами ноги, чтобы не сбежала.

— Ничего не будет, не бойся, — слишком резко, чтобы её успокоить. — Ты должна привыкнуть ко мне. Времени мало, но ты же будешь стараться?

— Буду, — голос её звучит отстранённо. Только мёртвой статуи мне не хватает рядом. Варшавин будет безумно рад меня обстебать, смешать с грязью и снова послать куда подальше.

Я отпускаю её и поднимаюсь. Я большой, а она кажется хрупкой и очень юной. Поднимаю её подбородок. Смотрю в глаза. Она взгляд не отводит, но её всё же слегка трясёт. Я чувствую дрожь её тела. Не прикасаясь. Улавливаю пальцами, что едва-едва касаются кожи.

Наклоняюсь и прижимаюсь губами к губам. Свежие. Нежная. Пахнет мятой. У поцелуя холодный вкус. Отстраняюсь.

— Ты целовалась когда-нибудь?

Она проводит языком по губам, словно пытается тоже уловить вкус. И почему-то именно это отдаётся толчком внутри. Жаром в паху. Ядом в жилах. Не отвечает. Медлит. Хочет солгать?

— Сколько тебе? — я знаю ответ.

— Девятнадцать. И да, я целовалась.

— Нечасто, судя по всему.

— Нечасто, — распрямляет она плечи. Почти вызов. Дурочка. Это скорее достоинство, чем недостаток. И тут меня осеняет.

— А сколько мужчин побывало в твоей постели?

Прищурившись, слежу за её лицом. За малейшим колебанием. За мимикой. Эмоциями. Она неискушённа — это я понял. Насколько — сейчас выясним.

— Двое, — в глазах её сверкает и тухнет насмешка. Девочка хочет поиграть? Ну, что ж. Не стоит её разочаровывать.

— И как? Ни один из них не научил тебя целоваться?

— Скорее, я одаривала их поцелуями, — разводит она руками, мечтательно улыбаясь.

И мне хочется стереть эту улыбку. И эту мягкость. И свет в глазах. По-настоящему искренний. Неужели я ошибся?..

— Покажи, как ты это делала, — хотел холодно, вышло с хрипотцой.

— Боюсь, вам не понравится, — она хихикает, как школьница. Впрочем, она и так почти со школьной скамьи.

— Тебе, — поправляю машинально и злюсь. Неужели так сложно запомнить? — Мы договорились на «ты».

— Боюсь, тебе не понравится, — послушно исправляется она, но улыбка её тухнет. Глаза перестают блестеть, а она снова каменеет, как клей «Момент».

— Я рискну.

Она подходит ко мне. Встаёт на цыпочки. Мне приходится нагнуть голову, чтобы ей было удобнее дотянуться. Перед тем, как прикоснуться ко мне губами, она приглушённо фыркает, сдерживая смех. А затем смачно целует меня в нос и оба глаза.

— Их звали Мотя и Хрюн, — доверительно сообщает она мне, — один медведь, а второй, соответственно, свинья. Но оба милые и мягкие. Плюшевые.

— Девственница, — прерываю её милые воспоминания, и она снова замирает, разглядывая пространство за моей спиной.

9. Тая

Он похож на густой лес. Слишком много хвойных деревьев. За ними не видно пути. За ними так легко пропустить кочку или яму. И рухнуть плашмя, лицом в острые иглы, осыпавшиеся однажды.

Эдгар — катаю по нёбу его имя. Что-то такое льдистое, как его глаза. Голубые, с холодным крошевом, как подтаявшие снега Килиманджаро.

Мне нравится здесь. Пахнет свежим ремонтом. И пусть пустовато — в это жильё можно было бы вдохнуть жизнь. Купить или вырастить цветы из отростков. У меня получается. Повесить занавесочки повеселее. Особенно на кухне. Завести магнитики на холодильник.

Я не даю этим мыслями прорасти. Лучше не привыкать. Я ведь знаю: это всё ненадолго. Он мог бы даже и не стараться, но зачем-то пощадил мои чувства, хоть всеми силами и подчёркивает, что я вещь. Всего лишь вещь для каких-то его целей.

Эдгар. Как звон меча. И мне нужно привыкнуть к нему. Очень быстро. Я не спрашиваю, зачем ему это нужно. Сам расскажет, если захочет. Я должна отработать долг. Но всё вокруг — гораздо больше, чем просто деньги. И это пугает меня немного. Хоть я и бодрюсь.

Его поцелуй похож на медицинское обследование. Нечто безликое, как эта квартира. Так не целуют жён или желанных женщин. Так лезут рукой в латексной перчатке между ног на гинекологическом кресле.

У меня почти нет опыта — тётка воспитывала меня в строгости. Да как-то я и сама… не стремилась взрослеть в этом плане.

— Девственница, — как щелчок хлыста. Не грубо, но сильно. Похоже больше на обвинение, чем на достоинство. Ну, в этом мире не очень нынче ценится чистота.

— Да, — разжимаю губы, но смотрю в стену за его плечом. Такие вещи чужому человеку говорить трудно. Где вы, Мотя и Хрюн? Мне будет не хватать вас в холодной огромной постели.

Он хочет что-то сказать. Трёт тёмную щетину на подбородке. Холёную щетину, как и он сам. Дорогой мужчина, весь напоказ. От модной стрижки до тускло поблескивающих туфель. Я бы не хотела слышать язвительные реплики в сторону моей невинности, и мне везёт: раздаётся звонок в дверь.

Эдгар выходит, а я продолжаю стоять, разглядывая мойку, столы, белоснежную плиту. Всё идеально новое. На мойке даже капель воды нет. Всё вокруг кричит нецелованной новизной. Элитной. Я такую разве что в Интернете или по телевизору видела.

— Не знаю твоих вкусов. Заказал на свой. Заодно и выучишь.

Он позволяет сервировать стол молчаливому и расторопному юноше из ресторана. Это явно не уровень «Дон Кихота». Благо, я умею всем этим сносно пользоваться и лицом в грязь не ударю.

— Проголодалась? — спрашивает он, наблюдая, как я справляюсь с приборами. Кажется, его удовлетворяет то, что он видит. Но по такому лицу сложно понять эмоции — слишком закрыт, запечатан в себе. Привык властвовать и командовать. И нет ничего проще, чем помыкать почти девчонкой.

— Да, — я и не пытаюсь скрыть ни своего аппетита, ни наслаждения: голодному студенту не каждый день перепадает вкусная еда.

— Не боишься превратиться в… лань? — прячет усмешку за салфеткой, которой промокает губы. Кажется, он тоже голоден и тоже ест с удовольствием.

— Не успею, — улыбаюсь ему в ответ. — Расскажи о себе. Наверное, я должна знать хотя бы определённый минимум, раз уж… нам предстоит стать мужем и женой. Тебе ведь мало просто поставить штамп в паспорте?

Он продолжает есть, и я уже думаю, что на мои вопросы здесь не отвечают, когда он сухо начинает рубить фразы, слегка ослабляя узел галстука и снимая пиджак. Голубая рубашка красиво обтягивает его широкие плечи. Сытый хищник. Большой и опасный. Вот где ни капли лишнего веса: всё гармонично, сухо, хоть анатомию изучай, как на античной статуе, где прорисована каждая мышца. Уверена: под одеждой у него всё в порядке с телом.

— Мне тридцать семь. Я был женат. Очень давно — в глубокой молодости. Об этом не кричат в СМИ. А всё остальное сможешь прочесть в Интернете. Этого достаточно, чтобы иметь представление, кто я.

— Так не пойдёт, — я иду на неслыханную дерзость — касаюсь своей ладонью его руки. Он не напрягается, но смотрит так, словно ему на запястье змея упала. А затем его пальцы приходят в движение, касаются моей кожи. Большой палец поглаживает место, где бьётся тоненькая синяя жилка. Он перехватывает инициативу. И вот уже он верховодит — прикасается ко мне и следит за моей реакцией.

У него приятные руки. Тёплые. Сильные, но нежные. Пальцы слегка шероховатые — там, наверное, мозоли. Тренажёрный зал? Ухоженный, но не идеальный. Не настоящий офисный червяк, а лишь адаптированный. У него шрам от мизинца и до косточки, что скрывается за манжетами рубашки. Не однажды сбитые костяшки. Да и сейчас видны следы — свежие. Бокс?

Мне нравится то, что я вижу. И аккуратные ногти, срезанные не под корень, но максимально близко. Ни одного заусенца, ни одной неровной линии. Он ухаживает за руками, но не сам. И светлые волоски на пальцах и запястьях — нравятся. Хорошие такие мужские руки. Наверное, надёжные. Так хочется думать, на них глядя.

Он не останавливается, проходится ладонями выше, доходит до плеч. И не страшно, а даже приятно. Он берёт в свои руки обе мои ладони и тянет на себя, не резко, не собственнически, а приглашая. Даёт возможность то ли подумать, то ли отказаться. Но я не сопротивляюсь: он всё равно добьётся своего. Целеустремлённость — его основная черта, это заметно.

Я встаю и подхожу к нему. Он сажает меня на колено — боком. Я чувствую, как под моей попой напрягается его бедро — словно взвешивает мою тяжесть. И, кажется, ему приятно, но по лицу снова ничего не прочесть.

— Прикоснись ко мне губами, — командует тихо.

Ну, ладно. Я прижимаюсь к виску. Он же не уточнил, куда я должна пристроить свои губы, правда? А там самое приятное для меня место. Нейтральное и… мне нравятся его виски.

— Ещё, — голос его проседает. Хочется услышать, как он вибрирует. Поэтому наклоняюсь и замираю где-то в районе кадыка. Жду, когда он снова что-то скажет.

— Ещё! — это уже громче, властнее. А может, мне так чудится, потому что губы мои впитывают дрожь гортани. Наверное, я его лизнула — непроизвольно, по какой-то внутренней прихоти. И тут же его пальцы приподнимают мой подбородок. Он впивается поцелуем в губы. И это совершенно другой поцелуй, не похожий на первый.

Что-то такое жаркое вспыхивает внутри. Катится огненным колесом от груди вниз. На миг. Вспышкой. Я не маленькая. Знаю о чувственности много. И, видимо, это оно — то самое. Животное начало, что живёт в каждом человеке. Это приятно. Поцелуй длится. Мне нравится. Но не более. Я не делаю никаких попыток подыграть ему или подстегнуть. Не хочу и незачем.

И в какой-то момент всё заканчивается. Поцелуй становится нежнее и ласковей. Невесомее. Пока не исчезает совсем. Эдгар дышит чуть чаще, чем до этого. Его пальцы касаются моих губ. Словно проверяют их на упругость или кто его знает, на какие ещё качества. Но, наверное, мужчине нравится то, что он ощущает и видит. Так мне чудится.

Он гладит меня по лицу. Трогает волосы, затянутые узлом на затылке. А затем легко обхватывает ручищами мою талию и приподнимает, ставя на пол, как вещь. Встаёт сам.

— Завтра я заеду за тобой утром. Будь готова. В восемь.

— У меня университет, — всё же возражаю, пытаясь отвоевать свои позиции хоть в этом. — Пожалуйста, не лишай меня главного, — робко прошу, унижаясь. Ради учёбы я могу и прогнуться. Столько боёв выиграно в прениях с тёткой. Неужели сейчас всё пойдёт прахом?

— Чёрт, — ерошит он светлые волосы, отчего они небрежно падают ему на высокий лоб. — Забыл. Тогда сделаем так. Утром я пришлю водителя, он отвезёт тебя в университет. После занятий заберу. В два? В три?

— В два, — я чуть не танцую от радости и не могу скрыть счастливую улыбку.

— И, кстати, — останавливается он на пороге, — философия или филология?

— Философия, — продолжаю улыбаться. Мне сейчас тупо хочется его расцеловать за уступку. — Бюджетное место. И всё такое. На филологию вечно огромный конкурс.

— Лишь бы куда? — хмыкает он. Не презрительно, не обидно, а уточняя.

— Лишь бы учиться и получить высшее образование. Так всегда хотела моя мама. Это единственное, что я помню почему-то.

Он больше ни о чём не спрашивает. Кивает, давая понять, что понял.

— Отдыхай. До завтра.

И за ним закрывается дверь. А я остаюсь одна. В пустой квартире, что пахнет ремонтом и тишиной. Как птица в золотой клетке.

10. Тая

Ночью позвонила тётка. Я совсем забыла о ней — шаталась по квартире, как пьяная, и никак не могла уговорить себя упасть на идеальную поверхность огромной кровати. Настоящий сексодром. Слишком большое пространство для одной. Здесь явно место для двоих. Он будет требовать исполнение супружеского долга? Или нет?

— Цветочек мой, а ты где? — да, тётя Аля меня контролировала. К этому времени я обычно всегда возвращалась из ресторана.

Она никогда не спала, следила, чтобы я хорошо закрывала входную дверь. Бурчала, что я включаю свет и трачу электроэнергию, а позже бухтела, сколько можно намываться в душе — воды на таких, как я, не напасёшься. В общем, ни одна муха мимо её зоркого глаза зря не пролетала. И вот я нарушила стройный ход течения естественных событий.

— Я с Эдгаром, — говорю специально тихо, словно боюсь разбудить спящего рядом человека. — Ты же этого хотела?

— До свадьбы? — выдаёт моя тётка, а я так и вижу, как она поджимает ярко накрашенные губёшки.

— А что вас смущает? Вы же так хотели, чтобы я замуж за него вышла.

— Дура ты, Тайка, — шипит тётка, — кто ж самое ценное до штампа в паспорте отдаёт? Ну, ладно. Скажи спасибо, что у тебя тётя есть. Женится он, никуда не денется.

Бессмысленный разговор. У тётки вместо мозгов калькулятор какой-то. Вечно она что-то просчитывает, придумывает, чтобы потом легче было козни строить. Лучший способ свалить с ног Гинца — напустить на него бешеную собаку тётю Алю. И покусает, и облает, и управу найдёт. И горло перегрызёт, если надо. А лучше — выгрызет то, что ей нужно. Совершенно беспринципная. Склочница и кляузница.

Я к ней попала из тех же соображений: тётка увидела пользу от сиротки. Квартиру выбила. А так, пока я по семьям да интернатам кочевала, даже не подозревала, что у меня есть тётя, мамина сестра двоюродная.

Я таки решилась. Опробовала душ, а затем, откинув покрывало, вытянулась на новых простынях. Незабываемые ощущения. В своих мечтах я часто представляла именно это: убежать от тётки, купить комплект хорошего постельного белья и насладиться новизной его запаха. И вот случилось. Синица сказала бы сейчас, что ничего удивительного: запрос мирозданию ушёл — и вот результат. Но я не верю в мироздание, поэтому сбывшаяся мечта — всего лишь стечение обстоятельств.

Я чуть не проспала: как ни странно, меня подвела тишина. Не хватило тёткиного ворчания: она всегда просыпалась рано, и даже если не шла на работу, стенала, кряхтела, бубнила, пила чай, высказывала недовольным голосом стенам своё неудовлетворение качеством не жизни, а существования. В страшном сне я не могла предположить, что однажды мне не хватит её бухтения.

Консьерж вежливо со мной здоровается. Не смотрит в мою сторону. Холодный суровый дядька с сизой щетиной на щеках и коротким седым ёжиком на голове. Безупречно вежливый. Лишь в крепко сжатых губах чудится мне вчерашнее презрение. Но, может, я предвзята.

Водитель уже ждёт меня. Ещё один молчаливый сталагмит.

— Игорь, — представляется он мне, открывает дверцу и захлопывает рот.

— Тая, — лепечу я, и ловлю сухой кивок. Наверное, у него приказ: не разговаривать с предметами мебели. Что он успешно и делает. Ну, ладно. Я потерплю. Я вообще терпеливая. Но если с катушек слечу — меня и легион Тьмы не удержит. Поэтому пусть пока наслаждаются моей покорностью и бессловесностью. Настанет час, и я отыграюсь!

Не знаю почему, но подобные мысли бодрят меня, как утренний кофе. Фантазии — наше всё.

Он высаживает меня возле университета. Всё та же холодная отстранённая вежливость. Лакей. Дверцу открывает передо мной. Я понимаю: так думать нехорошо, но почему-то водитель меня бесит.

Зато концерт по заявкам радиослушателей удался: как раз половина потока потеряла челюсть. Великая сплетница всех факультетов Ирка Шагалина даже сигарету уронила от неожиданности. Синица вращает глазами так, что становится страшно: они у неё с орбит чуть не сошли, как испортившиеся спутники.

— Прохорова, ну, ты, блин, даёшь! — со стоном и придыханием подвывает она. — Круто! Ну, круто же! Ты должна мне всё рассказать! В подробностях!

Но рассказывать особо нечего. Да и некогда: я отмахиваюсь от неё двумя руками, потом мы бежим рысью к аудитории, чтобы занять стратегически важные места у окна: там воздух заходит, поэтому не так душно и жарко.

— Колись, колись давай, — пыхтит Линка, плюхаясь рядом на скамью. — Здесь занято! — рявкает она, подзывая рукой Ольку. Та вечно опаздывает. Сейчас пристроится рядом и будет клевать носом: Олька не высыпается. Ей работа в ресторане даётся очень тяжело.

— Нечего рассказывать, — вздыхаю. — Я пока так и не разобралась, зачем ему нужна.

— А ты забей, — проникновенно советует Линка. — Судя по всему, всё у тебя зашибись. Выглядишь отлично. Водитель личный. В царских хоромах небось поселил. В жизнь не поверю, что он тебя тётке оставил.

— Не оставил, — вздыхаю ещё тяжелее. — В универе разрешил учиться. Пока что. В общем, не знаю.

— Приставал? — прозорливо заглядывает в глаза непоседливая Синица. Олька вынырнула из своей летаргии утренней. Испуганно посмотрела на меня. Видимо, пытается въехать в наш разговор.

— Нет, — отрицаю, но в голосе моём нет уверенности. Сложно назвать приставанием то, что между нами было. Даже словом «было» трудно обозначить его действия. Да и мои — тоже.

— Ты б ему отдалась в благодарность, что ли, — Линка мечтательно закатывает глаза, — вот она бы прыгнула с ним в койку всенепременно. Синица без комплексов. И терять ей уже нечего. — Но не приставал — это уже хорошо. А то ты там напридумывала всякого.

Я ей не отвечаю — начинается пара. И позже пресекаю все разговоры на эту тему, хоть птицу Синицу прёт изо всех щелей. Всё ей кажется, что я хука-бубука и скрываю страшную тайну.

А в конце занятий я понимаю, что разговоров и пересудов не избежать: Эдгар собирался за мной заехать в два. Я, наверное, голову потеряла от счастья, когда он разрешил мне учиться. И не подумала, во что выльется и его водитель, и его собственная персона.

Но действительность переплюнула все мои самые страшные кошмары: слишком знакомая фигура меряет мелкими шажками пространство возле ступенек. Грудь четвёртого размера — буферами вперёд. Лучшая блузка кораллового цвета и парадная юбка, что уже безнадежно мала в бёдрах. Тётя Аля. Припёрлась. А чуть поодаль — чёрное авто. И Эдгар стоит, прислонившись бедром к машине и сложив руки на груди. Ветер треплет его русые волосы.

Кажется, сейчас произойдёт битва титанов, а благодарная публика будет рукоплескать стоя, кричать «Браво!» и «Бис!». Куда бы провалиться мне да поскорее?..

11. Эдгар

— Сева, у меня срочный звонок на второй линии. Потом поговорим.

Потом, всё потом. И разговаривать я с ним не собираюсь. Наградил же бог помощничком: только о бабах все мысли. Нездоровый какой-то интерес. Тая! Бляк! В зубы дать бы, чтоб заткнулся. Под дых, чтоб загнулся. Клея «Момент» в горло, чтоб онемел.

Сам не знаю, откуда это раздражение, но Сева меня бесит. Поразмыслив, я понял, что никому не могу перепоручить девчонку. Бабам доверять нельзя, даже самым стойким и преданным. Севе я сейчас и за портфель подержаться не дал бы. Не говоря уже о будущей жене. Поэтому без вариантов. Но, может, это и к лучшему.

Вчера я уходил в полной уверенности, что сделал правильный выбор. Ткнул пальцем и попал. Куда следует попал. Юная. Непосредственная. Живая. Не эти столбики с глазами, силиконовыми сиськами и ботоксными масками вместо лица. Не эти вечно голодные, не умеющие толком жрать и наслаждаться едой. Страдающие булимией неврастенички, тайные алкоголички, жаждущие во что бы то ни стало выскочить замуж за кошелёк потолще, а потом мечтающие остаться вдовами или дамами с пожизненными алиментами.

Я никого не осуждаю. Но если уж мне предстоит жениться, то пусть это будет такая девушка, как Тая. Чистая. Естественная. Без грамма жеманства и притворства. Боже, она девственница. В девятнадцать. Они, оказывается, существуют.

Уходя от неё, я подумал, что был не прав. Нам надо как можно ближе познакомиться. Оставшиеся дни до свадьбы проводить вместе. Я должен въесться в неё, а она — в меня. Чтобы ни у кого ни тени сомнения не возникло, что мы идеальная пара. Созданы друг для друга. Иначе ничего не получится.

Варшавин не тот, кого можно обвести вокруг пальца. Тем более, скоропалительной женитьбой. Супружество даёт мне шанс с ним увидеться. Но не гарантирует его благосклонности. Иначе я мог бы пойти в ЗАГС с любой мало-мальски прилично выглядевшей подстилкой.

Я жду Таю возле университета. Чёрт. Тут хватает приличных автомобилей, но мой синий «Феррари» явно выделяется. Синий. Под цвет её глаз. И я сам за рулём. Без водителя. Решил, что так будет правильнее.

Я вышел, чтобы она меня увидела. Меня увидели все. Но я был готов к этому. Я хотел. Мне нужно, чтобы каждая собака знала в округе, что отныне она — моя.

И вначале я увидел её. Распахнутые глаза. Оживлённое лицо. Сияет… от счастья? Вряд ли потому, что рада меня видеть. Но на какой-то миг мне показалось.

А потом она тускнеет. Идёт медленно. О-у-у. Продажная тётка на горизонте. Что ей нужно на этот раз?

Если это и разборки, то практически идеально тихие. Тетёха шипит что-то сквозь зубы. Я даже не пытаюсь прислушиваться и вмешиваться. Но когда она хватает Таю за руку и дёргает девчонку на себя, я всё-таки отклеиваю задницу от авто.

— Послушайте, — перехватываю я её запястье, — вот руки только не надо распускать, ладно?

— Это кто ещё распускает! — шипит она сквозь зубы, вырывает конечность из захвата моей ладони и принимает позу разъярённого бегемота. — Попробуйте только пальцем меня тронуть! Хватит того, что вы девочку мою обесчестили!

Собственно, я уже её тронул. И пока небо на голову не свалилось. Обесчестил?.. Я смотрю на Таю и ловлю умоляющий взгляд. Интересно. Оч-чень интересно.

Я делаю шаг назад. И с высоты своего роста расстреливаю тётку глазами и словами:

— Первое. Тая — совершеннолетняя и давно имеет полное право самостоятельно решать любые вопросы. И с кем ей спать — в том числе. Второе. Будете преследовать её — вызову психушку и упеку вас всерьёз и надолго. Третье. Отныне Тая не ваша забота. Она скоро выходит замуж. Так что отвыкайте командовать. И четвёртое. На свадьбу вы приглашены как единственная родственница, а дальше с Таей сможете видеться, если только она этого пожелает. Никак иначе. Всего хорошего.

Я протягиваю девушке руку, и она хватается за неё с радостью. Слишком явной.

— Попробуйте только не жениться! Я вас из-под земли достану и посажу! Угрожает он тут мне, умник нашёлся. И не на таких управу находили! — шипит зловеще мне в лицо Алевтина Витольдовна. Чёрт. Я запомнил её имя. Забил голову лишней информацией. — Таисия! Остановись! Или потом не приползай плакаться — не приму назад, так и знай!

Тая вздрагивает, но не останавливается. Хорошая девочка. Послушная. Я помогаю ей сесть в машину. Захлопываю дверцу. Сажусь на водительское место. Но прежде чем рвануть отсюда подальше, смотрю на девушку, что пытается распрямить плечи.

— Я тебя обесчестил, значит? — это непроизвольно. Сарказм. Ухмылка. Не более. Я вижу, как Тая покрывается красными пятнами. Не смотрит на меня и отвечать не спешит.

— Ладно, проехали, — это не жалость. Так. Подачка. Я бы мог надавить и послушать её лепет. Что, интересно, она наплела старой грымзе? — Ты в порядке? — спрашиваю и смотрю, как от глубоких вздохов поднимается её грудь.

Тая оборачивается и обжигает меня синью глаз. Непролитые слёзы. Упрямство. Отчаяние.

— Я знаю, что не имею права просить.

Я бы с этим уже поспорил. Ну, ладно. Голос у неё тихий и напряжённый. Но она не истерит, не ломается, не… в общем, без всех этих дурацких штучек, когда бабам что-то нужно, и они ухитряются желаемое выжать любыми путями.

— Но у меня есть одна просьба.

Я молчу. Она должна сама объяснить. До того момента, как я ей что-то пообещаю. Если пообещаю.

— Как бы ни получилось дальше. После свадьбы. Я же понимаю…

Интересно, что она понимает? Если я ещё не всё понимаю. Ну-ну. Дальше.

— Как бы ни сложилось… Пожалуйста, не отдавай меня ей назад.

Наверное, выстрел не так поражает. И это всё?

— И что ты готова дать взамен? — прищурившись, вглядываюсь в её лицо. Мне ничего не нужно. Хотя вру. Но выслушать её любопытно.

— Всё, что угодно. В пределах разумного, конечно.

— Будешь хорошей женой? Покладистой? Милой? Послушной?

— Я постараюсь, — задирает она подбородок и выпячивает грудь.

По крайней мере, честно. Не стала клясться, что расстелится ковром у моих ног. «Быть» и «постараться», конечно, немного разные вещи. Но это гораздо теплее, чем ничего.

— Тогда поцелуй меня, — приказываю и жду, что она с готовностью потянется ко мне губами. Но Тая делает невероятную вещь: оглядывается, всматриваясь во что-то за окном авто. — Ты хочешь, чтобы твоя тётка увидела, как ты целуешь будущего мужа? — кажется, я улыбаюсь.

— Нет. Я хочу, чтобы весь университет не увидел, как я целуюсь в машине. А то завтра прохода не будет. Вы и так с тётей Алей толпу любителей жареного собрали.

— Тогда целуй смело. У моей машины тонированные стёкла. И в следующий раз постарайся делать то, что я прошу.

— Приказываешь, — вздыхает она тихо.

— Это одно и то же.

Тая вздыхает ещё раз и наконец-то прикасается ко мне губами. Легко. Почти воздушно. Но я не даю ей отстраниться — целую так, что даже немного забываюсь.

Она сидит смирно, как овечка. Руки крестиком на коленях. И губы — неподвижное надгробие в усыпальнице фараона. Ну, ладно. Над этим мы тоже ещё поработаем. А сейчас прочь, прочь отсюда!

12. Тая

От его поцелуя горят губы. И после встряски тёткиной хотелось спрятаться в его объятиях. Прикоснуться руками к груди. Или волосам. Погладить виски, пройтись подушечками пальцев по шее. Это впервые. Но, может, потому что он за меня заступился? Встал на мою защиту? Я не хочу назад. В удушливые стенания тётки. В маленькую квартирку, где прожито семь лет.

Нехитрая арифметика: шесть лет с родителями, шесть — в детском доме и дважды в разных семьях, где я, как капризное тепличное растение, прижиться не смогла. И семь лет с тётей Алей. Не самые худшие годы. Это правда. Несмотря на все тёткины тычки и шпильки. Но однажды чаша терпения переполняется.

— Мы можем заехать дом… — я осекаюсь, понимая, что должна отвыкать называть эту квартиру домом, — к тётке? Надо вещи забрать.

— Плюнь на одежду. У тебя будет всё, что нужно, и даже больше.

Он красиво ведёт машину. Уверенно. И снова эти красивые ухоженные руки. Так и тянет потрогать.

— И всё же я бы хотела забрать кое-что. Там мой ноутбук. Книги, конспекты… Сессия начинается. В общем, даже если операция «выйти замуж» закончится через неделю, я хочу забрать самое главное. Чтобы не возвращаться. «Никогда больше» — мысленно. Зарекаться, конечно, не стоит. Но я всё же надеюсь.

— Мотю и Хрюна заберёшь? — в уголках его губ прячется улыбка. Впечатлила я его таки своим плюшевым зоопарком.

— Моти давно нет. Потерялся однажды. А Хрюн живёт и здравствует.

— Тогда нужно обязательно ехать. Выручать верного стража твоей… хм… целомудренности.

Он посмеивается. Пусть. Это можно потерпеть. Тем более, Эдгар делает это не зло.

— Ты не переживай. Мы как раз успеем. Машиной быстрее. А тётка пока доберётся до дома. Если она домой, конечно.

— Я похож на того, кто переживает? Да пусть твоя паучиха хоть ковром дверь заплетёт, мы заберём твои вещи.

И так решительно он это говорит, так воинственно каменеет его челюсть, что я невольно смеюсь. В одном мне повезло несомненно: он тот, кто не даст меня в обиду. А я его извращенцем величала. Даже стыдно. Но это от незнания.

Когда он останавливается на площадке неподалёку от знакомого подъезда, внутри сжимается нехороший комок. Я не смогла скрыть свой испуг.

— Неужели ты думала, что я не узнаю о тебе всё, прежде чем звать замуж? — приподнимает Эдгар бровь, и я с облегчением выталкиваю застрявший в горле воздух. И правда, что это я?..

Он идёт со мной. И шушуканье бабок на лавочке то прекращается, как по мановению волшебной палочки, то яростно возобновляется, когда мы, поздоровавшись, заходим в подъезд.

— Смотри… тихоня…эт надо ж…Отхватила.

Они что-то ещё бормочут да сетуют, но Эдгар начинает чихать и кашлять от пыли.

— Веди уже быстрее, — ворчит он недовольно, — пока меня не настиг приступ аллергии. У вас, видимо, коты. А у меня непереносимость на кошачью шерсть и запах.

— Да мы уже, собственно, — открываю я дверь на первом этаже своим ключом. В последний раз?

Страшно. Несмотря ни на что, страшно. Это как кусок жизни уходит в прошлое. Как часть сердца отрезать и выкинуть. Жаль, что с тёткой так. Но, может, есть шанс наладить хоть какие-то отношения. Эдгар обещал пригласить её на свадьбу и не запретил видеться. Она всё-таки единственная моя родственница. Больше нет никого. А если и есть, я ничего о них не знаю.

Я собираю вещи, а Эдгар стоит столбом на пороге моей комнатки. Рассматривает безразличным взглядом помещение. Взгляд его скользит по выцветшим обоям, по узкой кровати с деревянными спинками. Задерживается на столе с поцарапанной столешницей, где ровными стопочками лежат мои конспекты и приютилась настольная лампа советских времён с абажуром. Тётка мне её придарила много лет назад. Да так она со мной по жизни и прошла несколько школьных лет и два года университета.

Мне не стыдно: в комнате чистота и порядок. Я очень аккуратная и экономная. Заслуга детского дома и опять-таки тёти Али.

— Ты всё? — торопит меня Эдгар. Видимо, ему не терпится поскорее уйти отсюда. Не нравится ему здесь, наверное.

— Сейчас. Вещи захвачу.

— Я же сказал: оставь, — в голосе столько резкой непримиримости, что я выпрямляюсь, сдувая прядь с глаз. Черты лица его заострились, стали почти хищными. Тёмная щетина выделяется как-то особенно остро. Он побледнел? Ему дурно? Да ну, быть не может.

— Эдгар, это мои вещи. И я хочу их забрать.

— Я же сказал: у тебя будет всё необходимое и даже больше. Ты плохо слышишь? Или не умеешь слушать?

Почему он злится-то? Ничего не могу понять.

— Это будут твои вещи. И когда всё закончится, я бы хотела уйти с тем, что у меня есть.

— Гордая? — ухмылка кривит его губы, а ресницы прячут глаза. Что в них сейчас? Презрение? Брезгливость?.. — И с чего ты взяла, что наш брак — это что-то недолговечное?

Я запинаюсь и краснею. Безотчётно заправляю прядь волос за ухо.

— Мне показалось, это очевидно. Я нужна вам для чего-то.

— Тебе! — хлещет он меня резким словом, и я обхватываю плечи, будто мне холодно. Вот такого, как сейчас, его и бояться не грех. А я опять облажалась. Ошиблась. Когда он злится, меня незримо отбрасывает за черту, когда я не могу говорить ему «ты». Чужой. Незнакомый. Опасный.

— Тебе для чего-то нужен этот брак, — послушно исправляюсь.

— Подойди ко мне, — какой у него холодный взгляд. Снега Килиманджаро и не собираются таять. Мне страшно, но внутри что-то ёкает с бешеной силой. Как таймер на бомбе огромной мощности. И я делаю шаг к мужчине, что стоит, сложив руки на груди.

— Ближе.

Ещё шаг.

— Ближе! — он и не собирается меня жалеть.

Незачем дразнить хищника. Я делаю последние шаги и упираюсь в его тело. Стою как солдат — руки по швам.

Он сам берёт мои ладони и кладёт себе на талию. И сразу становится легче дышать. Не знаю, почему. Может, потому что тело его горячее под моими руками. Я чувствую это даже сквозь рубашку.

Прижимаюсь к нему доверчиво. Так, как хотела сделать это в машине, после скандала. Когда не видны нетающие снега его глаз, легко обмануться и насочинять, что он — моя защита. Место, куда я могу спрятаться, когда растеряна или расстроена. И сейчас я не чувствую страха. Мне кажется, что Эдгар излучает силу, уверенность и надёжность. А мне никогда больше не будет больно. Никто больше меня не унизит, не обидит, не предаст. Наивно. Глупо. По-детски. Знаю. Но самообман — мощная штука, без которой сложно выжить.

— Запомни, — Эдгар приподнимает мой подбородок двумя пальцами, и мне ничего не остаётся, как смотреть в его глаза, — я не ношу женское бельё и женские вещи.

Что это?.. Кажется, в его взгляде мелькает усмешка?..

— Поехали отсюда. А потом уже разберёмся, кто кому нужен и зачем.

Он подхватывает мои приготовленные вещи — ноутбук, книги, конспекты. Две огромные сумки — легко, будто они ничего не весят, и направляется широкими шагами к выходу. А я задерживаюсь ещё немного и всё же впихиваю кое-какие вещи в пакеты. У него свои соображения, а у меня — свои. И нечего мной командовать. Я не бессловесная кукла.

13. Эдгар

Кто бы сомневался: она ослушалась и взяла свои вещи. Не стал зацикливаться и устраивать шоу для пенсионеров. Чёрт с ними, этими шмотками. Я потом в любой момент могу их выкинуть. С меня не убудет. А девочка пусть тешит себя мыслью, что переиграла меня.

Я злился. Не на неё. Как раз подобного и ожидал, когда увидел её комнату. Бедная, но гордая. Одинокая птичка, пытающаяся во что бы то ни стало сберечь остатки собственного достоинства. Девочка, что нежно хранит старенькую мягкую игрушку. Девушка, что носит хлопковые трусики. Практичное, но абсолютно неэлегантное бельё, больше подходящее тётке.

Я не расчувствовался, нет. Не пожалел. Вспомнилось кое-что из прошлого. Похожая комната. И точно такая же лампа с абажуром. Давно не накрывало так сильно. Как насмешка: мне тогда тоже было девятнадцать. Молодой. Амбициозный. Женатый. Мечтал перевернуть мир, но мир тогда перевернул меня, как одноразовую тарелку — использованную и никому не нужную. И вот я снова собираюсь жениться. По необходимости. Но, может, это и к лучшему. Потому что по любви вышло… короче, как раз и не вышло ничего.

Искоса смотрю на Таю. Притихла, ковыряется в телефоне. Глаз не поднимает. Не разговаривает. Хотя у меня, наверное, такое лицо, что лучше молчать. Хорошая девочка. Чуткая.

— В общем, хочешь ты или не хочешь, — мгновенно она ловит паузу, пока я вылез из своих мыслей и обратил на неё внимание, — а общаться нам всё же придётся. Ты видел, что о тебе пишет Интернет? Вряд ли это мне поможет. Там сплошь противоречивые сведения и куча твоих фоток с разными девушками.

Ну, да. Собирать информацию в Интернете — не самая хорошая идея. Сейчас она не только фотки найдёт, но и ворох грязных сплетен. Я прикидываю, насколько могу быть с ней откровенен. И да, лучшего места для разговора не придумать. В других местах может быть не безопасно: всегда найдутся «чужие уши», готовые проглотить то, о чём не пишут в газетах или новостных сайтах.

— Закрой Интернет, — командую и вижу, как она послушно отключает телефон. Я выбираю место на парковке и останавливаю «Феррари». Синий, как и её пронзительные глаза. Чистый взгляд. Может, не совсем доверчивый, но и не закрытый наглухо. Идеальная слушательница.

— Мы поговорим здесь. О главном. Какие-то детали узнаешь по ходу. Как и я о тебе. Начнём с легенды, которой будем придерживаться. Мы познакомились в «Дон Кихоте» пару месяцев назад. Где-то в то время у меня была там встреча в вип-зале. Короткая, но для знакомства годится.

— Почему именно там? — передёргивает она плечами, словно ей неприятно. — Это вам… тебе не навредит?

— Беспокойся только о том, что навредит тебе, — злюсь опять на её невольную оговорку и притрагиваюсь к её руке. Вздрагивает. Плохо. — И ещё. Я буду касаться тебя. Много. Часто. По-разному. До тех пор, пока ты не привыкнешь и не перестанешь дёргаться. Мы не просто муж и жена, а влюблённая пара. Посмотри мне в глаза.

Взмах ресниц. Слегка сжатые губы. Мелькнувший вызов. Она не образец кротости, но на этом тоже можно неплохо сыграть. Я рассматриваю её, чуть наклонив голову набок. Любуюсь. Впитываю каждую черту, чтобы с лёгкостью потом воспроизводить её образ.

Нежная кожа. Ресницы густые, словно нарисованные. Брови вразлёт — широкие, но красивой формы. Волосы тёмные, но не чёрные, как мне казалось, а тёмно-коричневые, с лёгкой рыжиной на свету. Аккуратные ушки, прямой носик и полные чувственные губы.

Когда я скольжу взглядом по её шее и останавливаюсь на упругих холмиках под невзрачным платьем, понимаю, что не могу оторваться. А ещё она тоже изучает меня. Внимательно и серьёзно, слегка сведя брови.

Я почти уверен: на ней белые хлопковые трусики. Что у неё вверху — не знаю, но отчётливо вижу, как, округляясь, проступают сквозь мягкую ткань платья соски.

Это похоже на коварный удар под дых, когда его не ждёшь. На нож в бок из-за угла. На молнию среди тёмной ночи.

Я хочу её. До боли. До ломоты во всём теле. До искр в глазах.

Словно в бредовом сне вижу, как плавно приподнимается её рука — будто при замедленной съёмке или под толщей воды. Длинные пальцы касаются левого виска, поглаживают волосы так нежно, что хочется прикрыть глаза. Стать котом и потереться о щедрую ладонь.

— Эдгар… — шепчут её губы, и я теряю тормоза.

Целую жадно, жёстко. Глажу большими пальцами её скулы. Откройся! Ну, откройся же! Но она застыла, бессловесная и неприступная. Её счастье, что это машина, а то поцелуями она бы не отделалась. Но и здесь можно позволить себе чуть больше: прохожусь ладонями по шее и накрываю ладонями груди. Упругие. Идеальные. С задорно вздёрнутыми сосками. Глажу их большими пальцами.

Деревянная. Напряжённая. Нежнее поцелуй. Я хочу отклика от неё. Безумно хочу, чтобы она дрогнула, как неприступная крепость, сдалась. Но пока что в моих руках чурбачок, которому только предстоит ещё стать Буратино.

Ничего в ней особенного нет — тело ещё толком не оформилось — худое, девичье, местами угловатое там, где должны быть плавные линии. Но, может, именно это и заводит сильней всего. Она нетронутая и чистая. Неисследованная земля. Терра Инкогнита. А я первопроходец, случайно нашедший её среди сотен тысяч истоптанных и известных дорог.

Ещё нежнее. Языком по губам. По кругу, рисуя спираль. Соски под пальцами отвердели до каменности. Я чувствую, как она судорожно сжимает ноги. Провожу руками по бокам и оглаживаю бёдра. Вверх-вниз, вверх-вниз. Это завораживает, засасывает, как омут. Мозги перестают мыслить чётко, увязают в чувственном танце, давая зелёный свет инстинктам.

Я пропустил тот момент, когда она дрогнула. Всё произошло естественно и само по себе. Может, стоит ради этого терять контроль хоть на время? Забываться, чтобы получить отклик?.. Не знаю, правильно ли это — отпускать вожжи, но мой язык наконец-то раздвигает мягкие губы, что приоткрылись навстречу, и погружается в благодатное тепло её рта.

Не знаю, кто её целовал до меня. Да и не хочу знать. Но, видимо, это был такой же неумёха, как и она. Я почувствовал, как её пальцы судорожно сжали мои предплечья. Как подалось навстречу тело. И мне стоило большого труда остановиться.

— Тая, — называю её по имени. Хрипло. Слишком хрипло звучит мой голос. В штанах — стела[3] из гранита, уходящая пиком вверх. В груди вздрагивает что-то, похожее на нежность.

У неё блестят глаза и алеют припухшие губы. Надо чаще её целовать. Чтобы все видели эти изумительные губы и понимали: она моя. Собственность. Я увлечён ею настолько, что не могу оторваться, а она получает сполна. Томный взгляд. Припухшие губы. Нежные жесты. Она так по-сумасшедшему прекрасно прикасалась к моему виску. То, что надо.

— Привыкай. Не напрягайся. Изобразить красивый страстный поцелуй несложно. Тяжелее обуздать язык тела. В нём должен быть отклик. Мягкость. Желание слиться. Люди должны видеть отзывчивость и готовность.

Я вижу, как у неё поникают плечи. Неужели она думала, что всё всерьёз? Мозг рисует ровные трассы по неизведанным полям и холмам. Прокладывает дороги, по которым смогут ходить другие люди. И только внутри что-то протестует. Но голос этот настолько слаб, что мне не составляет труда его придушить.

Это бизнес. Ничего личного. Даже если я хочу трахать её сутки напролёт. Голая физиология. А я нормальный здоровый мужик, которому не чуждо чувство прекрасного.

— Как скажешь, Эдгар, — произносит она спокойно и расправляет плечи. Лицо у неё безмятежное. На припухших губах — улыбка. — Я постараюсь усвоить урок и надеюсь тебя не подвести. Может, продолжим дорабатывать легенду, чтобы не путаться? Делиться информацией, чтобы не попадать в дурацкие ситуации? Наверное, это намного важнее, чем целоваться на публике. Возможно, этого и не понадобится, а в беседы так или иначе вступать придётся. Или тебя устроит безмолвная кукла в манто и бриллиантах, которая будет хлопать глазами, не открывать рот и глупо улыбаться?

Она права, чёрт побери. Но почему хочется ей возразить? Сказать что-то резкое? Осадить? Поставить на место?

— Продолжим, — рычу я сквозь зубы и кладу руки на руль. Делаю намеренный жест, чтобы держать их подальше от этой девчонки, что заставляет меня, пусть на миг, но терять равновесие.

14. Тая

Бывают моменты, когда ты над собой не властен. Не знаю, почему я потянулась к нему: объяснений этому поступку нет. Сквозь злость в Эдгаре, как на лакмусовой бумажке, проступало нечто глубоко личное. Подавленность. Демоны, что сжирают изнутри. Мне ли не знать подобные состояния, когда ты бессилен что-то изменить.

Хотелось его успокоить, но я не смела лезть. Ровно до тех пор, пока он не начал меня рассматривать. С интересом. Мужским. Осязаемым.

Я умею прятать мысли и чувства, но реакцию тела трудно скрыть, когда оно предательски показывает своё волнение.

Я хотела, чтобы он меня поцеловал. Может, поэтому и сделала невероятное — протянула руку и прикоснулась. Я знала, чем это закончится.

Он был резок и, наверное, груб. Слишком настойчив и стремителен. Пугающе властен. Ему ничего не стоит подмять под себя человека и дёргать за верёвочки, заставляя проделывать всевозможные движения, выгодные лишь этому мужчине. Может, поэтому я ничего не почувствовала. Почти. До тех пор, пока он не перестал давить.

Он словно вырвался из кокона и стал настоящим. Мне так показалось. И захотелось дать больше. Гораздо больше, чем думала до этого.

Урок?.. Ах, урок. Ну, конечно же. Дорогой господин Гинц, ты вообще не представляешь, с кем связался. Хочешь послушную ученицу? Ты её получишь — без вопросов. Только не жалуйся потом и не посыпай голову пеплом. Ты ещё не раз не злым тихим словом вспомнишь тот вечер, когда зацепил меня взглядом и решил использовать в своих дурацких взрослых играх. Ты не понял лишь одного: я человек с богатейшим жизненным опытом. И я умею за себя постоять.

— Итак, мы познакомились в «Дон Кихоте» два месяца назад, — голос мой звучит бодро и весело. Оптимистично и с энтузиазмом даже. — Я обслуживала ваш столик. Ты не смог не оценить мои выдающиеся достоинства: ум, доброту, мягкий покладистый характер. Впрочем, о чём это я? Сиськи и задницу — так будет честнее.

— Не льсти себе, — скрипит он как аллигатор. Зубки у него режутся, что ли?

— Что? Задница маловата? Ну, извини. Других выдающихся частей тела у меня нет. Зубы и уши в порядке. А, я забыла про ноги. Они потрясающие. И попробуй только возразить.

Эдгар молчит. Руки сжимают руль. Непроизвольно. Он, наверное, даже не заметил. Лицо каменное, а пальцы напряжены. Пауза.

— Ты закончила? — спрашивает он холодно.

— Я только начала, собственно.

— Тогда продолжай. Выходит у тебя паршиво, но забавно.

— Зато правдиво. Что ещё такого умного, интеллигентного, богатого мужчину, как ты, могло привлечь в такой девушке, как я? Только достопримечательности.

— Язык. Мне понравился твой язык.

Я краснею. Хочется пнуть его под коленку и побольнее. Но я давно не детдомовка. И почти замужняя дама. Да. Надо бы потренироваться держать себя в руках, когда он откровенно намекает на поцелуй. Когда он чуть не задымился. Да что там — вон штанишки колом стоят. До сих пор его колбасит. Поэтому-то он и злой, поди.

— О, да. У меня по русскому «пять». Речь моя не может не пленять, — выкручиваюсь из скользкой темы. Стихами. На тебе, лови хук справа. — Ну, а дальше, как в любовных романах: ты понял, что я твоя судьба. Не ел, не пил, ходил как тень. Встречал меня после работы. Целовал мои следы.

— Не увлекайся, — кажется, самовар остыл. Вон, даже улыбка спряталась в уголках губ.

— Ладно, — я сама покладистость и кротость, — заваливал подарками, дарил цветы, брал измором, пока последний форпост не пал. И тогда ты получил всё.

— Всё? — хищно подрагивают его ноздри.

— Кроме святого, конечно. Я девушка строгого воспитания. До свадьбы — ни-ни. И тебе это нравится.

— Нравится. Ты книги писать не пробовала, сказочница?

— Пробовала, — я сейчас на что угодно подпишусь. — Но, увы. То герои плоские, то в сюжетных линиях путаюсь.

— Твёрдая троечка. Даже с плюсом. Почти четвёрка с минусом.

Что это? Похвала? Я сейчас растаю и развалюсь на атомы от счастья. Надо же. Великий Гинц меня оценил! У меня сотни иголок на языке крутятся — так хочется сказануть что-нибудь эдакое, но я вижу, как обостряются у Эдгара черты лица, и прикусываю язык. Кажется, сейчас начнётся.

— А теперь серьёзно, — рубит он слова, как зимнюю капусту. — Но очень кратко. Я рос в полной семье. С мамой и отцом. Мама русская, папа — из этнических немцев. В семнадцать я ушёл из дома. У нас… начались сложные времена. Родители скандалили и собирались разводиться. И я решил не зависеть ни от кого. Учился в университете на экономическом, работал. В восемнадцать женился. В девятнадцать мы разошлись, так и не став по-настоящему семьёй. За это время мой отец скоропостижно скончался. Мать снова вышла замуж и, кажется, родила ещё одного ребёнка. Это всё, что я знаю. Не поддерживаю с ней отношений и понятия не имею, где она.

Я смотрю на него во все глаза. У него есть мать, а он даже не попытался её найти. Знай я, что моя мама жива, я на брюхе ползла бы к ней. Но я её любила очень. А всё, что осталось — это тепло в груди. И свет. И улыбка. Я не помню её лица. Только по фотографиям, что хранятся у тёти Али в большом альбоме.

— Спрашивай, — режет он воздух резким тоном. — А впрочем, не надо. Я и так знаю, что ты скажешь. Да, я не знаю, где она и не ищу. Но пару раз ко мне заявлялись тётки и представлялись моими матерями. Видимо, неистребима в женских сердцах тяга усыновить одинокого и богатого.

Он сочится ядом и горечью. И не понять, чего больше. И, наверное, он сейчас открыт до уязвимости, но я знаю, что к нему не прикоснуться: там панцирь, который схлопывается мгновенно, как только кто-то решит, что он слаб и беззащитен.

— А если бы это была она? — я всё же не выдерживаю, спрашиваю. — Ты узнал бы её? Принял?

Он молчит, упрямо сжав губы. Ноздри раздуваются. Взгляд колючий и смотрит куда-то вперёд. И вряд ли Эдгар что-то видит там, за лобовым стеклом.

— Я узнал бы её. Не думаю, что она сильно изменилась. Вечная девочка. Мать родила меня в шестнадцать. Совсем юной. Да так и застряла, как бабочка в янтаре. Пёстрая, весёлая, легкомысленная. Отец боготворил её. Тебе бы понравилось. Вот уж кто, не стесняясь, целовал следы от её ног.

Я не знаю, что сказать. И не могу понять, почему он настолько откровенен. Но господин Гинц, наверное, мысли умеет читать.

— Я бы не хотел, чтобы ты придумывала или домысливала лишнее, — поворачивает он голову и пристально смотрит мне в глаза. — Это важная информация. Скоро ты станешь моей женой. Вольно или невольно ты вовлечена в мою жизнь. Вокруг будет много кто крутиться. Вынюхивать. Выискивать. Чего-то хотеть. Вымогать даже. Не исключено. Или шантажировать. И я бы не хотел, чтобы одна из этих сердобольных тёток появилась в ненужный момент и разжалобила тебя. Уговорила встретиться или нечто подобное.

Мне почему-то становится страшно. До головокружения. Я вдруг понимаю, что сходить замуж за Гинца — не на прогулку выйти и не похихикать с подругами в подсобке, разглядывая потенциальных женихов.

А ещё некстати вспоминается Синица с её «надо тебе мужа найти». Вот он сидит рядом. Большой. Сильный. Опасный. Почти муж. И я рядом — желторотый птенец, случайно расправивший крылья и попытавшийся взлететь. Из ловушки выпорхнуть удалось. Но не попала ли я в очередную передрягу?

— У меня непростой бизнес. Местами рискованный. Но в этом и суть для всех, кто хочет хоть чего-то достигнуть в этой жизни. И от того, сумеем ли мы хорошо сыграть роль нежно влюблённых супругов, зависит судьба большого предприятия. А это не только стены, окна, двери и продукция, но и люди. Так что хохмить — это хорошо. Но лучше делать это правильно и с пользой.

Я встряхиваю головой и солнечно улыбаюсь под его пристальным немигающим взглядом. Помирать так с музыкой. И где наша не пропадала.

— Как скажешь, Эдгар, — произношу почти нежно и глажу его по руке, что стиснула руль авто.

Он вглядывается в меня пристально из-под ресниц. Снега Килиманджаро плавятся под солнцем, но таять и не собираются.

— Вот и отлично. Хорошая девочка, — переводит он взгляд на мою руку, что покоится на его. Я привыкаю. А он даёт мне эту возможность.

Эдгар заводит машину, и мы едем куда-то.

«Хорошая девочка»… и почему это звучит, как «хорошая собака»?..

15. Эдгар

Ей нравится наряжаться. Она может сколько угодно делать вид, что равнодушна к тряпью, но природная живость и любовь к красивому берут верх. У Таи растрепались волосы. Раскраснелись щёки. Удивительно, но у неё есть вкус. Вначале я руководил процессом, затем она, увлёкшись, начала вдумчиво перебирать все эти кофточки, юбочки, платьица.

Ей так много всего надо. А мне совершенно не жаль ни денег, ни времени, потраченного на магазины. Ещё бельё. Изысканное и красивое. Долой хлопковые трусики. Они практичные, но совершенно не возбуждают, — лгу сам себе. Она меня возбуждает. Вне зависимости, что на ней надето. Но стоит ли её трогать, я ещё не решил.

— Не надо столько всего, — шепчет Тая, а глаза у неё блестят, как у девочки, к которой неожиданно пришёл Дед Мороз. Ребёнок. Неискушённый и неиспорченный. Интересно, сколько бы она смогла продержаться? Как долго оставалась бы вот такой же непосредственной и милой? Как быстро на лице её проступит скука и пресыщенность, а сама она превратится в суку, перекрасившуюся под элитную масть?

— Надо, — отрезаю жёстко. Я сам решаю, как должна выглядеть моя жена. И если я хочу её баловать, значит не останавливаюсь ни перед чем.

Когда-то я мечтал сделать то же самое, но для другой девушки. Так и не смог. Потерял. Стоит ли ценить и вспоминать ту, что предала и не стала ждать? Не поверила и ушла без сожалений? Но я вспоминаю её сейчас, будь она неладна.

Выбираю ещё несколько нарядов и подпихиваю Таю к примерочной. Кажется, она уже устала. Но с этим нужно покончить сегодня. Хотя бы с самым главным.

— Эдгар! — сливки, кофе, нотки кардамона, ванили и корицы. Сладкая пряность, привязчивая и вызывающая тошноту.

— Ада, — холодный кивок. Бесовское имя, похожее на котёл со смолой, куда попадают плохие грешники.

— Рада тебя видеть, дорогой, — касание надушенных щёк вместо поцелуя. Будь она мужчиной, оттолкнул бы её в грудь. — Удивлена. А точнее, поражена.

Глаза у неё змеиные и холодные. Губы тонкие и жадные. Лживые, как и она сама. Молчу, давая возможность ей излить словесные экскременты.

— Что ты делаешь в женском магазине?

Кружевное бельё меряю, блядь.

Тая в этот момент выныривает из примерочной. На ней чёрное вечернее платье. Неплохо. Ада пожирает её глазами. Она даже шаг назад делает и рассматривает Таю без всякого стеснения.

Удивительно. Но вместо того, чтобы вспыхнуть, скукожиться под взглядом этой первостатейной бляди, Тая словно вдохновляется. Спокойное лицо. Высокий лоб. Мягкие движения. В ней столько сдержанного достоинства, что хочется любоваться и аплодировать. Молодец. Какая же она всё же умница.

— Слегка коротковато, тебе не кажется? — оправляет она подол и смотрит на меня вопросительно. В глазах — кротость газели.

— Не кажется. Берём.

Тая снова скрывается в примерочной.

— Где ты её отхватил, Гинц? — не отрывает взгляд от шторы, за которой переодевается Тая. — Детский сад — штаны на лямках.

— Она моя жена, — отвечаю резко. — И, прежде чем что-то говорить о ней, сто раз подумай, Ада, понравятся ли мне твои толкования.

У Ады лицо становится вогнутым — так сильно она сжимает тонкие губы. Какой у неё некрасивый рот, однако. А я и не замечал. Змеиные глазюки расстреливают кабинку примерочной. Всё. Завтра весь бомонд будет знать, что Гинц женился. Отлично. Лучше и не придумаешь.

— А познакомить со своим сокровищем не хочешь? — Аду аж выворачивает от сдерживаемых эмоций. Пустая оболочка, полная дерьма — вот кто она.

— Не желаю. Всего хорошего.

Я отворачиваюсь, и ей не остаётся ничего другого, как переменить место дислокации. Ада ошивается неподалёку. Сверкает глазками. Выглядывает из-под фикуса, как крыса. Делает вид, что заказывает платье, но до примерочной так и не доходит. Провожает нас взглядом.

Я знаю: это только первый раунд. Теперь она будет во что бы то ни стало чесать языком и стараться нанести как можно больше болезненных ударов. Но явно выступать не посмеет. В любом случае, она проиграет. Нужно правильно выбирать врагов и знать все их сильные и слабые стороны. Кто такая Ада, я знал.

— Кто она? — спрашивает Тая, как только мы садимся в машину. — Одна из твоих бывших?

Свят-свят. Только Ады мне не хватало в когорте бывших.

— Нет, — объяснить всё же нужно. — Жена одного из моих партнёров. Светская львица, сплетница высочайшего пошиба.

— А смотрела она на тебя не как жена партнёра.

— Это её трудности, — завожу я мотор.

Да. Ей бы хотелось. И несколько бросков в мою сторону было сделано. Однако, все старания пошли прахом. Я не сплю с чужими жёнами. Да и вообще очень выборочно с кем сплю. Но Тае об этом знать совершенно не обязательно.

В телефоне — куча пропущенных звонков. Половина из них — от Севы. Слушаю гудки и мысленно составляю планы.

— Поужинать не желаешь? — с места в карьер. С дуба на кактус. В этом весь Сева. — Есть очень любопытная информация по интересующему тебя вопросу.

Чёрт. Я искоса смотрю на Таю. Измучена. Вот кто точно голоден. Целый день в университете, потом — по магазинам. Устала, хоть и держится изо всех сил.

— Очень срочно? И насколько конфиденциально?

— Ну-у-у, — ржёт мой помощник, — Бал не за горами. И да, Таю можешь взять с собой. Не тайны за семью печатями. А девочка хоть поест. Я тебя знаю: заездил, небось, бедняжку.

С чего бы такая забота? Севу хочется придушить.

— Время и место.

Смотрю на часы. Успеем. Отключаюсь.

— Паспорт у тебя с собой? — спрашиваю, делая звонок. Ловлю Таин кивок. Замечательно.

Пока я договариваюсь, она напряжённо вслушивается в короткий разговор.

— У тебя всегда всё просто? По щелчку пальцев? — любопытство, смешанное с усталостью.

— У меня всё по плану. Сейчас едем в ЗАГС, а потом ужинать.

— А потом? — скорее по инерции, чем из желания узнать.

— А потом брачная ночь, конечно же, — чешу бровь и вижу, как мгновенно выпрямляется её спина. О, да. Только бы не улыбнуться и не испортить ожидание.

16. Тая

Сложно. Очень сложно находиться рядом с этим непредсказуемым человеком. То он холодный, то горячий. Не понять, когда шутит, а когда говорит серьёзно. И настроение его скачет, как неотрегулированные весы. Но именно это меня скорее привлекает, чем отталкивает. С ним не соскучишься. И даже его жёсткость порой не вызывает отторжения. Возмущение — да. Желание сопротивляться — да. Но нет чувства, когда человек тебя бесит, и ты готов перечить каждому слову. Назло или вопреки. Лишь бы возразить или сделать по-своему.

Я почти была уверена, что это фиктивный брак. Что я ему интересна только как деталь в тщательно продуманном плане для достижения некоей цели. Уже немного понятно, какой. Почему-то ему нужно быть женатым, чтобы у какого-то хрыча что-то там отвоевать. Трудно бедному философу. Не слишком близки мне коммерческие тайны и крючки бизнеса. И слава богу. Нет ни желания, ни стремления что-либо понимать в этом бурлящем котле. Опасно. Там кипяток или однажды что-то взорвётся — так я это ощущаю.

— Эдгар Олегович, — встречает нас в ЗАГСе красивая женщина слегка за тридцать или хорошо ухоженные за сорок.

Строгий костюм сидит на ней как влитой. Подчёркивает все аппетитные изгибы и выпуклости. Я мысленно обзываю её Песочными Часиками — она именно такая: пышная в груди и бёдрах и очень тонкая в талии. Причёска, макияж, тяжёлое золото в ушах, на шее и тонких запястьях, брендовые туфли — всё в тему и очень изысканно.

— Анна Сергеевна, — склоняет Гинц голову в поклоне и целует даме уверенно протянутую ручку.

Она оценивает его глазами. Не нагло, но явно. Уверена: от неё не ускользнул ни единый штрих в его внешности и одежде. На меня она не смотрит: ей достаточно было кинуть один взгляд, чтобы понять, что я ничего собой не представляю.

— Конечно, так стремительно ни одно дело не решается, но иногда бывают исключения.

Она делает многозначительную паузу. Гинц и бровью не ведёт.

— Сделайте его ради нас завтра. Скажем, в три часа. Моя невеста слегка беременна, поэтому нервничать ей категорически запрещено.

Я моргнула, потом ещё раз. А потом захотелось потрясти головой, чтобы проверить: всё ли в порядке у меня с ушами и верно ли я его услышала. Но слух у меня хороший, даже музыкальный: я только что из девственницы превратилась в «слегка беременную». Браво. Просто зашибись.

— Пройдёмте, — показывает она рукой на какую-то дверь. Там нас усаживают в кремовые кресла за стеклянный столик. Явно какая-то крутая комната для избранных. Но зацикливаться на интерьере я не стала, хотя в другое время рассмотрела бы всё с превеликим удовольствием: у меня слабость к красивым вещам и гармонии.

— Беременная?! — шиплю я, как только Песочные Часы выдаёт нам бумаги для заполнения и тактично уходит, извинившись.

Эдгар только бровь изгибает и невозмутимо начинает уверенно заполнять форму заявления.

— Импровизация, — бурчит он под нос, и в голосе его слышно довольное урчание хищника. — Не нервничай. Тебе нельзя.

Вот прибить бы его. Стукнуть. Галстук на шее стянуть так, чтобы крякнул.

— Беременная девственница, — язвлю, пытаясь сосредоточиться. Руки у меня почему-то дрожат, а в глазах двоится. От злости, видимо. — Я войду в легенды рода Гинцев, Эдгар Олегович.

— Не такое уж редкое явление. История знает примеры подобных конфузов. Он поднимает глаза. Они у него сейчас похожи на снеговые тучи — тёмные и мятежные. — Моего отца звали Отто. В своё время он изменил имя. По понятным причинам. К сожалению, документов не осталось. Поэтому я Олегович.

Его слова как снег — охлаждают и отрезвляют. Какая разница? Я могу побыть для него и беременной, если ему так надо. Всё же я ему должна. А он не монстр, каким рисовало его моё воображение.

Я успокаиваюсь и заполняю бумаги.

— Ты смешная на фото, — рассматривает он мой паспорт.

Таким меня не поддеть.

— Уверена: ты на фото вообще как индюк: надутый и злой.

— И красная сопля через нос.

Он что, шутит? Не сдержавшись, я начинаю смеяться и не могу остановиться. У меня слишком живое воображение. Нельзя же так.

Когда Песочные Часы заходит в комнатку, я, вытирая выступившие слёзы, сползаю по креслу.

— Гормоны. Перепады настроения.

Дама понятливо кивает.

— Побудь, дорогая здесь немного. Я скоро вернусь.

Наверное, взятку пошёл давать этой Анне. Я наконец-то успокаиваюсь, и когда он возвращается, уже вполне адекватно себя веду.

Мы заезжаем в мою новую квартиру. Я, наверное, год буду разгребать накупленные вещи.

— Надень это, это и вот это, — командует Эдгар, доставая каким-то чудом те вещи, в которые он надумал меня нарядить. Интересно, как ему это удаётся? Пакеты практически все одинаковые, однако он почти в них не роется. Просто путеводитель в мире купленных шмоток.

— У меня отличная зрительная память, — телепатирует он, наблюдая, как я верчу в руках нижнее бельё. Хочется провалиться сквозь землю. — Раздевайся.

— Может, ты выйдешь? — блею, как перепуганная коза.

— Нет. Раздевайся. И к этому тоже нужно привыкнуть. Очень быстро.

— Послушай, — прижимаю к груди я вещи, — не будет же твой хрыч проверять, спим мы вместе или нет. Стесняюсь я при тебе раздеваться или нет.

— Хрыч? Хм, — прячет улыбку этот несносный мужчина, — Оригинально. Варшавин будет в экстазе от своего нового прозвища. Правда, лучше не рисковать его произносить вслух. Но со мной можно. Раздевайся.

Я сажусь на кровать. Платье я ещё могу снять. Но дальше?.. Невозможно. Неприемлемо.

— Тебе помочь?

Яростно мотаю головой.

— Эдгар, я не смогу. По крайней мере, не сейчас. Пожалуйста.

— Хорошо. Я закрою глаза.

Лучше бы ты дверь с той стороны закрыл, дубина стоеросовая.

Ладно, это компромисс и лучше, чем ничего.

Он устраивается поудобнее в кресле. Откидывает голову и, вздыхая, закрывает глаза. Собственно, в таком положении, если не поворачивать голову, можно окосеть, пытаясь разглядывать то место, куда я забилась, чтобы переодеться. На всякий случай отворачиваюсь к окну. Спиной к опасному зверю, что притаился и делает вид, будто дремлет.

Я спешу, а поэтому всё делаю не так. Падают вещи. Платье не хочет сниматься — зацепилось молнией за волосы. Я чуть клок не выдрала, пытаясь его освободить.

— Можешь не спешить. У нас есть время.

Голос его — выстрелом в спину. Сердце зайцем, руки в дрожь. Кажется, я вскрикнула от неожиданности.

— Я не говорил, что буду молчать, — его невозмутимость можно на хлеб намазывать. — И я играю честно, не бойся.

Ну, да. Только я никогда в жизни не делала ничего подобного. Я даже при тётке ни разу не переодевалась. И в подсобке, облачаясь для работы официанткой, умудрялась не сверкать своими телесными достоинствами и недостатками.

Но, стыдно сказать: это необычайно остро, когда у тебя за спиной сидит мужчина с закрытыми глазами. И стыд смешивается с чем-то другим, неведомым мне ранее. Это… возбуждение?..

17. Эдгар

Когда отключается один из органов чувств, включается на полную мощь другой. Мой слух улавливает всё: её дыхание, судорожную возню, чертыхания и даже отчаянный сдавленный стон. Кажется, она в платье запуталась, стеснительная торопыга.

Щелчок бюстгальтера отдаётся болезненным возбуждением в паху. То, что я не могу увидеть, мозг дорисовывает со слишком большой готовностью. Хочется увидеть её белую кожу. Это контрастно и красиво: тёмные волосы и мраморная кожа. У Таи такая. Наверное, она плохо загорает.

В какой-то момент я не выдерживаю. Она слишком занята переодеванием, и когда моя рука касается её плеча, взвизгивает, как раненая собака.

— Тш-ш-ш… поглаживаю пальцами предплечья. — Расслабься. Я играю честно — ты же помнишь? У меня закрыты глаза.

Она успела натянуть бельё — какая жалость. Но не важно. Мне сейчас без разницы. Я притягиваю её к груди. Тая не сопротивляется. А через несколько секунд расслабляется и доверчиво льнёт спиной ко мне.

Я зарываюсь лицом в её волосы. Вожу ладонями вверх-вниз по рукам. Касаюсь её запястий. Сжимаю их. Обвожу осторожно острые косточки. Переплетаюсь с ней пальцами. Это так приятно, что замираю на какое-то время. Слушаю дыхание. Отдалённый шум улицы за окном — почти неслышный, призрачный. Мы будто где-то далеко-далеко. Вдвоём. И не хочется никуда спешить.

Продолжаю исследовать на ощупь. Едва касаюсь кожи возле лямок. Веду по кромке. Слышу судорожный вздох. Накрываю грудь руками. Тая напрягается, но не делает попыток вырваться. Хорошо. Даю ей привыкнуть. А затем глажу по кругу, задевая возбуждённые соски.

Наслаждаюсь прикосновениями. Только слух, обоняние и осязание. Это взрыв. Невероятная острота, о которую можно порезаться до крови и растерять мозги, как случайно рассыпавшуюся мелочь. Но сейчас я не хочу об этом думать. Мне нужно вот это знакомство вслепую.

— Уравняем силы. Закрой глаза.

Она молчит слишком долго, но я не спешу давить на неё.

— Закрыла.

— Прислушивайся к себе. Это важно.

На самом деле, для неё это ничего не значит. Её чувственность, наверное, нужна мне. Отклик. Пробуждение. Неискушенность, а от этого — возможные открытия. И я буду тем, кто первым пройдёт нетоптаной тропой, чтобы в конце пути гордо водрузить свой флаг на самом высоком пике её страсти.

Я продолжаю её изучать. И, кажется, она вовлекается в процесс. Становится мягче, раскрепощённее, податливее. Ключицы, грудь, тонкие рёбра, плоский живот. И по краю трусиков ногтями до приятной щекотки.

Я чувствую, как она выгибается. Увлекается чувственной игрой. Как напрягаются и подрагивают её мышцы. В какой-то момент я ныряю рукой в трусики. Накрываю ладонью лобок. И останавливаюсь. Она готова увернуться и сбежать. Избавиться от моей нахальной длани. У неё даже нога дёргается в желании прикрыться.

— Тихо, тихо. Я не сделаю ничего плохого. Доверься.

Сложно говорить подобное. Какое доверие, если она совсем не знает меня. Но я всё же прижимаю её к себе. Целую нежно в плечики, поглаживаю бока и живот. Касаюсь сосков. Одной рукой. Вторая всё там же — в самом низу, в горячем месте, которое она пытается защитить.

Неискушённая девочка. Не удивлюсь, если она ничего не знает о маструбации и никогда не ласкала себя. Не касалась руками плоти, чтобы получить удовольствие.

Выныриваю назад и беру в плен её ладонь. Тяну туда, где бьётся её робкое желание.

— Эдгар, не надо, — пытается сопротивляться Тая. Но это не настоящий испуг или неприятие. Это скорее растерянность. В голосе её нет паники. Нет отчаяния. Только замирание перед прыжком в неизвестность.

— Если тебе будет неприятно, мы прекратим, — шепчу ей на ухо и покусываю нежно мочку. Провожу языком по шее и впитываю её невольную дрожь. Рука её слабеет и безвольно следует за моей.

Пусть она сама. Вначале. Чтобы ощутить желание. Я руковожу ею. Учу надавливать. Гладить. Чтобы через какое-то время раздвинуть упругие горячие складочки. Уже влажные. Ах, как она пахнет! Я бы коснулся её губами, если б не боялся спугнуть.

Она становится смелее. Да, да, да! То, что нужно! Присоединяю свой палец к её. Скольжу вниз, вверх и по кругу. Циклично, в нарастающем темпе. Она напрягается. Дышит судорожно. И уже не контролирует себя. Ягодицы становятся твёрдыми, мышцы бёдер каменеют. И когда её накрывает оргазм, она всхлипывает громко и растерянно. Вскрикивает и бьётся, как пойманный зверёк в силках.

Я прижимаю её к себе. Прячу от всего мира.

— Тише, тише, ты молодец, — успокаиваю, убаюкиваю, глажу по ослабевшим рукам. Осторожно убираю расслабленную ладонь из трусиков и поправляю бельё.

Изумительная. Свежая. И уже не такая невинная, как раньше. Её запах сводит меня с ума. Каменный член рвётся из штанов, но всё это ерунда.

— Можно я открою глаза? — шепчу в её затылок и чувствую лёгкий кивок с заминкой. — Спасибо.

Она поворачивается ко мне сама. Обжигает невероятно глубокой синью глаз. Я ощущаю её всю, прижавшуюся ко мне слишком плотно. Всё же она стесняется. Не хочет, чтобы я видел её тело. Но она опоздала. Потому что теперь я знаю точно: я не просто хочу её. Я сделаю всё, чтобы и она меня захотела. И тогда я возьму её девственность. Буду первым. И единственным, пока нам суждено быть рядом.

Очерчиваю ладонью овал её лица. Нежно прикасаюсь губами к губам. Делаю шаг назад и смотрю поверх её головы.

— Одевайся. Я подожду тебя в большой комнате.

Тактическое отступление. Но я уже не хочу ни есть, ни встречаться с Севой, ни слушать его болтовню. Хочу остаться здесь и продолжить. Заставить её стонать и извиваться. Поддаваться мне навстречу. Шептать моё имя. Умолять довести её до экстаза.

Холодная вода немного остужает мой пыл. Я всё успею. Главное — не спешить. Ради завоевания можно и продлить жизнь недолговечному браку. Женатый статус мне никак не мешает. А может, даже дарит несколько новых преимуществ.

— Я готова.

Оборачиваюсь на Таин голос и одобрительно киваю: ярко-синее платье идёт ей, как я и думал. Под глаза. И под «Феррари». Туфли в тон. Клатч. Слегка тронутые помадой губы, а тушью — ресницы. Держится уверенно и расковано. В одежде ей это удаётся гораздо лучше.

— Тогда поехали. Я ужасно голоден.

Вот чёрт. Подтекст слишком явный. В глазах её — гамма нечитаемых слов. А затем она улыбается.

— Я, наверное, сильнее. Скромный завтрак и булка с чаем в университете. Пойдём уже, а? А то твоя беременная невеста рискует не дожить до бракосочетания. Ты бы берёг меня, что ли. Вот поверь: в срочном порядке нынче невесту не найти, чтобы и умная, и красивая, и мало ела.

Таки ударила. Но вместо досады я чувствую триумф. Хохочу, увлекая её за собой. Бесспорно: день сегодня удался. Вне зависимости, какую свинью приготовил Сева.

18. Тая

Он везёт меня куда-то, а я сижу, прикрыв глаза. Не сплю, нет. Переживаю раз за разом то, что случилось со мной в спальне. Так оно и бывает?.. Или я слишком порочна, что не смогла его оттолкнуть?..

В самом начале я могла, могла это сделать. Его прикосновение к голой коже было слишком неожиданным. Это всё равно что гавкнуть из-за угла. А потом… Я решила, что должна попытаться привыкнуть к его рукам, чтобы не дёргаться каждый раз, когда ему вздумается вдруг меня тронуть. И всё же я знала, что он будет меня совращать. Или соблазнять? И попалась на своём любопытстве.

Хотелось хоть раз почувствовать. Узнать. Это неизвестное. То, чего я себе никогда не позволяла. Считала стыдным и неприемлемым. Синица не раз издевалась над моими устаревшими моральными принципами. Говорила, что тётка слишком уж вынесла мне мозги, хотя сама не гнушается плотских удовольствий.

Она права: у тётки бывали мужчины. Но тётка умудрялась предаваться плотским утехам быстро и тихо. Иногда я только по утрам узнавала, что у нас кто-то был в гостях. Очень редко, раз в два-три месяца, она перепоручала меня своей подруге — отдавала меня на выходные. Видимо, чтобы отдохнуть и оттянуться. Стыдно сказать: я любила эти дни. Не только тётка от меня отдыхала, но и я от неё.

Влияла ли она на меня? Наверное. Но я и сама никуда не спешила. Как любая девочка с романтическим складом характера, верила: однажды встретится мне Он. И я сразу пойму: тот самый, единственный. И вот не случилось.

Первым, кто пробудил мою чувственность, стал мужчина, которому я безразлична. Но он желал меня — я это ощущала. И он не спешил. Хотя мог взять меня. И вряд ли бы я смогла ему противостоять.

Он довёл меня до оргазма. Я это поняла. И не знала сейчас, что с этим делать. Я распутная девка? Или это естественно — трогать себя и получать удовольствие?

Было слишком ярко, как вспышка в мозгу. Это было прекрасно. Стыдно или нет, но мне понравилось. И, наверное, я хотела бы ещё. Может, не сразу, но… есть что-то возбуждающе-порочное в том, что мы делали. Закрытые глаза. Прикосновения. Его пальцы везде. Дыхание, что опаляло кожу, тревожило слух, пускало мурашки по телу. Голос его глубокий.

Он не был груб. Он был нежен. Но после всего, что случилось, я не знала, как себя вести с ним. Поэтому решила улыбаться и делать вид, что у меня провал в памяти. И я веду себя, как всегда. Немного дерзко.

— Тая, — касается он моей руки. И я почти не вздрагиваю, хоть это и неожиданно. Вырывает меня из раздумий. — Ничего не придумывай и не накручивай себя. То, что случилось, — естественно и прекрасно. В этом нет ничего стыдного.

Я открываю глаза и смотрю на Эдгара. Слишком серьёзно — сейчас не могу иначе.

— Я пришла к такому же выводу. Наверное. Не знаю. Но давай пока не будем говорить об этом. Слишком всё стремительно и быстро. Я не успеваю привыкать. Но я стараюсь, честно.

Он кивает и больше не пристаёт. Может, даже злится. По его лицу сложно понять: сплошные углы, резкие линии, жёсткий взгляд. Он редко улыбается. Но если уж делает это, то от души. И смех у него хороший. Широкий. Я люблю такой. Без натуги, без деланности, без лживого выдавливания.

На пороге ресторана Эдгар хочет что-то мне сказать, но то ли не решается, то ли передумывает. Он лишь поправляет мне волосы и берёт за руку. Пристраивает её на своём локте. Прям идеальная парочка.

— Чета Гинц! — кланяется дурашливо чуть ли не в пояс этот записной бабник, а я вздрагиваю от фамилии Эдгара, которую Сева присоседил и ко мне. Моя дрожь не проходит незамеченной. Эдгар лишь крепче прижимает к себе мою руку и накрывает ладонь второй. Успокаивает? Или даёт понять, что не доволен? — Вы почти вовремя! Полчаса — такая безделица в наше время! Моё первое даже остыть не успело!

Он язвит. Эдгар невозмутим.

— Добрый вечер Всеволод.

Сева разглядывает меня бесцеремонно, цокает языком, отодвигает стул, приглашая сесть. Я вижу, как почти незаметно у моего спутника дёргается желвак на щеке.

— Тая, Тая, Тая. Не удивлён, но поражён. Чувствую, не одна челюсть грохнется на пол и разлетится вдребезги.

— Мелехов, может, ты успокоишься? Перед нами можно не играть. Мы не публика.

Льдины и айсберги. Жидкий азот. Тотальное обморожение, когда не выдерживают приборы. Он так холоден, что у меня рука начинает мёрзнуть в его тисках. Хотя ладони у Эдгара невероятно горячие.

— Ладно-ладно! — сдаётся в плен Сева и примирительно поднимает руки вверх. — Один-один. Я забываю, что ты впервые за столько лет наконец-то опоздал, а ты перестаёшь осквернять пространство своим убийственным морозильником.

Эдгар молчит. Сева делает рука-лицо и подзывает официанта. В полнейшей тишине мы изучаем меню. Господи, куда меня занесло. Здесь же названия — язык сломать можно. Не испанская кухня явно. И все эти тра-та-та для меня пустой звук. Мне бы сытного чего-нибудь. Горячего. И побольше.

— Тая? — я набираю воздух в лёгкие и боюсь брякнуть что-нибудь не то. — Ты позволишь за тобой поухаживать?

Киваю осторожно, и он делает заказ на двоих. Мясные и овощные закуски и наконец-то горячий суп. От его аромата кружится голова. Не знаю, как я не накинулась на него, а смогла есть вполне достойно, но жмуриться от удовольствия мне никто не запрещает. Тем более, эти двое заняты друг другом и на меня не смотрят.

— Есть три новости. И даже не знаю, хорошие они или плохие, — ковыряется вилкой в салате Сева. Он явно не голоден в отличие от нас.

— Не юли, — Гинц расправляется с закуской. Чёткие движения. Ест быстро, но очень правильно. На него приятно смотреть. Воображение почему-то рисует, как сидит он на кухне и ест мою стряпню (жена же должна кормить мужа после тяжёлых рабочих будней?), а я сижу, как простая баба, подперев кулаком щёку, и с благоговением смотрю, как тают мои кулинарные шедевры. Синица сказала бы, что я старомодная доморощенная перечница без намёка на юность и креативность.

— У меня телефон, что у павиана жопа — красный. Спрашивают, правда ли, что ты женился.

— Всем отвечай: правда. Дальше.

— Вижу, ты не удивлён, — Сева сверкает глазами и кривит рот в ухмылке. Чем-то он сейчас мне противен. Скользкий какой-то, ненатуральный. Дёрганый, как марионетка. Словно кто-то большой и уродливый стоит за ним в тени и дёргает за ниточки. И, хочешь не хочешь, приходится ему то улыбаться, то рожи корчить. Странно, что Эдгар этого не видит. Или видит? А если да, то почему держит Севу так близко?

— Нет, — у Гинца и слова лишнего не вытянешь. Хотя со мной он разговаривал. Почти нормально.

— Тогда новость номер два: благотворительный бал переносится на неделю. Приблизительно. Причины пока неизвестны, но ползёт слух, что мероприятие и вовсе может зависнуть или отложиться на неопределённое время.

Сева бросает в мою сторону быстрый взгляд. Я продолжаю есть суп. Не останавливаюсь, хотя хочется замереть, не донеся ложку ко рту. Может, ему и жениться теперь не нужно?

— Зато моих планов это не отменяет. Я женюсь. Точка. Рано или поздно состоится этот чёртов бал или раут, или ещё какая другая полька-бабочка, куда мне без жены доступ к Варшавинскому телу будет закрыт. Поэтому завтра на половину третьего подъезжай к известному тебе заведению. Форма одежды — парадная. И можешь взять барабан. Анна Сергеевна будет счастлива.

— Аннушка! — закатывает глаза этот ловелас, и я понимаю: он спал с Песочными Часиками. — Ну, ладно. Как скажешь. А я уже думал, что тебя порадую.

— Ты и так меня безмерно порадовал обеими новостями. У нас с Таей будет больше времени узнать друг друга. Дальше.

Сева вздыхает, смотрит на часы, ковыряется ложкой в остывшем супе. Гинц терпеливо ждёт, пока его помощник отыграет показательное выступление и приступит к обязательной программе.

— Приехала твоя мать, Эдгар, — говорит он почти невнятно, тихо, но эти негромкие слова звучат почти как взрыв новогодней хлопушки. Как только конфетти и штукатурка нам на головы не посыпались.

19. Эдгар

— Очередная тётка решила меня осчастливить? — меня даже на сарказм не хватило. Лишь на усталую холодность.

— В этот раз нет, Эд, — Сева слишком серьёзен. Непривычно серьёзен. — Она изменилась, конечно, но узнаваема на двести процентов.

Чёрт. Именно сейчас ей нужно было вынырнуть из небытия и появиться в моей жизни.

— И как она меня нашла?

— Без понятия, — пожимает плечами Сева, — но, ты не поверишь: она проникла в офис. Обманула охрану. Я застал её дерущуюся с безопасником. Вышел на шум.

— И чего она хочет?

Чёрт, я вижу, как подалась вперёд Тая. Бросила еду и ловит каждое наше слово. Надо было не начинать этот разговор при ней. Но уже поздно.

— Увидеться с тобой. Сказала, что ничего передавать на словах не будет. Ей нужна личная встреча. Для неё это очень важно. А ещё сказала, что хочет рассказать что-то о твоём отце.

Я безотчётно ерошу волосы. Что она может рассказать такого, чего я не знаю? Это уловка, лишь бы добиться своего.

— Она оставила номер своего мобильного. Чтобы ты позвонил. Или придёт сама. Будет ходить каждый день, пока не увидится с тобой.

Сева протягивает мне бумажку, я отталкиваю её брезгливо, словно боюсь измараться.

— Я не веду переговоры с террористами. Пусть попробует ещё меня поймать. Предупрежу охрану, чтобы её на пушечный выстрел не подпускали к офису. Ты поела? — спрашиваю Таю. У меня пропал аппетит. И у неё почти полная тарелка. Видимо, боялась жевать, чтобы услышать наш разговор. Любопытство всегда наказуемо.

Она смотрит на меня растерянно. И тоскливо — на еду. Не наелась, значит. И не знаю, чего хочу больше: наказать её или побыть снисходительным. На выручку ей приходит Сева.

— Дай поесть девушке, изверг. Ещё десерт заказали. Не лишай ребёнка сладкого.

Тая готова молнию метнуть за «ребёнка». Но я тоже хорош. Целый день голодом морил и сейчас чуть не отыгрался на ней за плохое настроение и за то, что подслушивала. Если уж на то пошло, надо было выйти вон и разговаривать. А за общим столом не закрывать же ей уши.

Сева пытается шутить и хохмить, поддевает Таю, трясёт арсеналом своих приколов, но вечер безнадежно испорчен.

Назад мы едем в полном молчании. Я почему-то думал, что Тая бросится меня обрабатывать. Просить за мать. Но она молчит. Смотрит в окно, хотя вряд ли что-то там видит.

— Так ничего и не скажешь? — не выдерживаю я первым. Может, потому что всё же хочу поговорить об этом. Сейчас, когда немного улеглось и никто не надавил на больное место.

— А есть смысл? — поворачивает она ко мне лицо. — Ты же всё решил. А я не тот человек, которого ты послушаешь.

— И тебе чисто по-женски не хочется меня поуговаривать?

— Хочется. Но это бесполезно. Я не хочу и не буду на тебя давить. Однажды ты примешь правильное решение сам.

Она выделяет голосом слово «правильное», давая понять, что я не прав. Она умнее, чем мне казалось. И мудрее, наверное. Пойти отсыпать её тётке ещё денег, что ли. За то, что воспитала её такой или не сумела сломать. И то и то ценно.

Я провожаю Таю до двери квартиры. И мне не хочется никуда от неё уезжать. Тем более, я не знаю, что ждёт меня дома. Может, моя деятельная мамочка и туда добралась. С неё станется. При всей своей детскости и незамутнённости, она всегда умудрялась настоять на своём или вырвать желаемое хоть из горла. Наверное, хватка у меня от неё. Отец был мягок и инфантилен в некотором роде.

— Я побуду с тобой немного, — решаюсь оттянуть момент расставания.

Она не радуется, но и не возражает. Проходит в комнату и снимает обувь. Узкие ступни, розовые пяточки. Нежная кожа стёрта до красноты. А она терпела и даже не хромала.

Тая с тревогой смотрит на меня. Я понимаю её взгляды.

— Не бойся. Я не трону тебя. Можешь переодеться.

Получается как-то по-барски, словно я чёртов рабовладелец. Но уж как есть. В глазах её читаю благодарность. Много ли ей надо, чтобы почувствовать себя в безопасности? Защищённой. Что вообще творится у неё на душе? Пожалуй, я не хочу знать.

Я сижу на кухне, пока она пропадает в спальне. Бесцельно. Не знаю, куда себя деть и оттягиваю время. Всего лишь. Надо бы собраться и уйти, но после длинного дня мне уютно на этом табурете. За пустым столом.

— Я сделаю тебе чай или кофе.

Она появляется на кухне бесшумно. В домашних штанах и футболочке. Явно из прошлой жизни. Это не те вещи, что я ей купил. Но сейчас не хочу её строить. Всё потом. Может быть.

— Кофе. Ты умеешь варить?

Кивает. Неуверенно шарит по шкафчикам. Пока её не было дома, здесь появилось всё необходимое. Я позаботился. Помогаю ей. Ненароком касаюсь руки. И снова она вздрагивает. И это другая дрожь. Мы смотрим друг другу в глаза. Безотчётно вожу большим пальцем по тыльной стороне её ладони. Зрачки у неё расширены и почти скрывают синеву.

Склоняюсь медленно, очень медленно, давая время ей подумать и либо отпрянуть, либо оттолкнуть меня. Но она и руку не отнимает, и продолжает стоять, пригвождённая моим взглядом.

Касаюсь губами её губ. Она тянется ко мне, качнувшись. Привстаёт на цыпочки. И тогда я целую её по-настоящему. По-взрослому. Не делая скидок на её неискушённость. Раздвигаю языком губы. И в этот раз она отвечает на поцелуй. Губы её наконец-то подвижны, Язык робок, но любопытен. И это заводит меня с пол-оборота.

Беру её руки и кладу себе на шею. Пожалуй, она сама ещё не готова к активным действиям. Плевать. Я всё решу за неё. Пусть только отвечает мне. Тянется. Не отталкивает. Мне нужно её тепло, её нежность. И робость её тоже нужна. После этого чёртова дня смыть осадок и горечь. Забыться хоть на несколько минут.

Пальцы её несмело трогают мой затылок. Зарываются в волосы. И я впечатываюсь в неё одним движением. Сливаюсь настолько плотно, как только могу. Она чувствует моё возбуждение, но, кажется, её это не пугает. Она льнёт доверчиво. Я углубляю поцелуй. Глажу её плечи. Путаюсь в длинных волосах. Дурею от её запаха.

Не знаю, каким чудом мне удаётся не перейти грань. Не взять на руки и не унести в спальню, чтобы сделать её своей.

— Постой вот так немного, — не командую, а прошу. И она послушно замирает. Не шевелится. Не провоцирует. И, может, поэтому я всё же прихожу в себя.

— Эдгар, — имя моё как кол в сердце. Кладу палец ей на губы, чтобы молчала.

— Завтра день нашей свадьбы, — напоминаю, хотя вряд ли она забыла. — Я оставил карточку. Хочу, чтобы ты купила платье. Белое. Какое захочешь. Любое, на твой вкус. И фату. Прогуляй университет. Возьми подружку. Можешь и её принарядить. И не стесняйся. Это моё желание, поэтому смело трать деньги. В твой телефон я вбил номер Игоря, водителя. Он предупреждён. Будет возить вас везде, куда скажете. Тётке твоей я позвоню сам. Около трёх встретимся у ЗАГСа.

Усилием воли отрываюсь от её тепла. Ерошу волосы, пытаясь прийти в себя. Надо уходить. А я всё медлю.

— А кофе? — смотрит Тая растерянно на джезву и зёрна. Кидает взгляд на кофемолку.

— Завтра. Ты сваришь кофе мне завтра. Иначе, я боюсь, не смогу уйти. И ты знаешь, чем всё закончится. А ты же у меня девушка строгих правил. До свадьбы ни-ни. У меня тоже принципы. Я не хочу, чтобы ты вспоминала об этом дне с осадком. Уж лучше ни-ни. Поэтому до встречи возле ЗАГСа.

Я легко целую её в лоб и направляюсь к выходу.

— А что будет потом? После свадьбы? — идёт она за мной, как привязанная. Я оборачиваюсь уже возле входной двери.

— Ты так спрашиваешь, будто интересуешься, есть ли жизнь после смерти. После смерти не знаю, а после свадьбы она точно существует, Тая. И я ничего не сделаю против твоей воли. Будет только так, как захочешь ты. И это касается постели, ничего другого.

Я открываю дверь. Ощущаю затылком её взгляд. Осязаю растерянное молчание. Пусть. У неё есть время подумать. И, чёрт побери, у неё есть даже право не явиться на собственную свадьбу. Но это если ей хватит смелости. Уж я-то точно подталкивать к подобным действиям её не буду. Мне нужна жена. Я её купил. И не собираюсь отступать.

20. Тая

Без него пусто в квартире. Он собой словно заполонял пространство, вытеснял тишину. Привыкшая всю жизнь ютиться и выслушивать чьи-то наставления, я вдруг очень остро ощущаю одиночество.

Лина Синица отвечает на втором гудке.

— Да ты что! — я представляю, как светятся азартом её глаза и как она подскакивает на узкой кровати в общежитии. — Платье, фата и всё, что угодно? И деньги есть? Да мы завтра весь город перевернём. Если успеем, конечно.

— На первую пару сходить нужно, — вздыхаю я тяжело. Есть возможность зачёт автоматом получить. А потом уж помчимся. Эдгар водителя нам даёт.

— Того павлина без хвоста?

Я подавляю смешок. Синица классифицирует мужчин по-своему. И все они у неё из мира животных. Почему Игорь павлин, мне понятно, но по какой причине Синица его хвоста лишила — загадка.

— А тебе не всё равно? Лишь бы возил, куда надо.

— Да без разницы, абсолютно по барабану, — суетится Линка и на ходу строит грандиозные планы, в какие магазины нужно зайти, и жаль, что Эдгар не сделал щедрый жест ещё вчера.

— Мы б с тобой, Прохорова, и на массажик, и в салон красоты. А так придётся урезать аппетиты. Но кое-куда попадём. Счас я позвоню, договорюсь.

Меня умиротворяет Синицын голос. Её деятельность не напрягает. Кажется, что я не одна и Линка сидит в соседней комнате. Сразу становится теплее.

Слышу короткие гудки: кто-то настойчиво пытается пробиться сквозь наш долгоиграющий разговор.

— Я перезвоню, — отключаюсь, чтобы принять звонок с незнакомого номера.

— С кем ты разговариваешь по полчаса? — в голосе Эдгара сквозит недовольство.

— Договаривалась с Линой за завтрашний день, — почему меня тянет улыбаться? Как приятно слышать его голос. Даже такой резкий и холодный.

— Это мой номер. Подумал: вдруг тебе что-то будет нужно. Звони.

— Спасибо, Эдгар.

— Ляг пораньше. Выспись. Мне нужна сияющая жена, а не бледное привидение с опухшими от недосыпа глазами, — командует он, не меняя тона.

— Хорошо, Эдгар.

— У тебя там что, механизм заело? — даже сквозь динамик слышно его раздражение. — Как попугай на жёрдочке одно и то же.

Я всё-таки улыбаюсь. Мой злобный сварливый муж. Почти.

— Ты просил быть покорной. Я стараюсь.

Он подозрительно долго молчит, а потом фыркает:

— А я уже голову ломаю: что случилось?

— Всё, как и прежде, без изменений. Ничего не убавилось и не прибавилось с тех пор, как ты закрыл за собой дверь. Я скучаю.

— По мне? — в голосе его появляется царапающая хрипота. Как щетина на щеках. Как шершавые ладони. Когда он прикасается к телу — это приятно.

— А ты бы хотел? — отвечаю вопросом на вопрос.

— Привет Хрюну, Тая. И спокойных тебе снов.

Он отключается резко, в своём стиле. Но улыбка никуда не девается. Он позвонил. Сам. Без особой причины. Смотрю на экран смартфона и уверено пишу на его номер: Эдгар Гинц. Многоугольник с резкими углами — так я вижу его имя и фамилию.

Тая Гинц — примеряю перед сном, как фату. Кажется, звучит красиво. Или он не захочет давать свою фамилию в браке, который для него почти фиктивный?..

* * *

Мы подъезжаем к ЗАГСу медленно, почти торжественно. Игорь везёт нас как королев. К слову, ни единого звука от него, ни единой жалобы. Молча и терпеливо колесил по городу, пока моя Синица выискивала «тот самый салон» или тот «самый магазинчик».

Мы успели всё: и платье подобрать, и туфельки, и красивое бельё. И даже к парикмахеру Синица умудрилась меня сводить. Переполох. Суета. Беготня. К назначенному часу я мечтала упасть где-нибудь в уголочке и отдохнуть. Снять туфли на высоком каблуке и расстегнуть молнию на спине, чтобы ослабить слишком тугой лиф.

— Ты выглядишь как мечта! — закатывает глаза Синица в новом васильковом платье. Притихшая Олька в другом платье точно такого цвета сидит с ней рядом. Мои подружки. Самые лучшие девчонки. — Букет! Букет! — суетится неугомонная Линка и суёт мне нежно-розовые розы, украшенные фатином, органзой и мелкими белыми цветочками.

Я выхожу из машины. Водитель Игорь подаёт мне руку. Синица поправляет подол, чтобы не дай бог нигде не зацепился. Белое струящееся платье в пол. Простое и в то же время элегантное. Вышивка по лифу. Белые перчатки до локтя.

Я сейчас высокая, как никогда. Но тот, кто ждёт меня у входа в ЗАГС, всё равно гораздо выше. Он смотрит на меня не отрываясь. Рядом улыбается во все тридцать два Сева Мелехов. Чуть поодаль, гордо задрав подбородок, стоит тётя Аля. Меряет меня глазами. И что-то сквозит в её взгляде. Удовлетворение? Скрытая радость? Неужели она умеет радоваться за меня? Ведь для неё это не брак по расчёту, а настоящая свадьба.

— Все в сборе? — спрашивает меня Гинц. Хочется поёжиться от его пристального внимания.

— С моей стороны больше гостей и родственников не будет.

— С моей тоже, — рубит Эдгар, и я понимаю: он так и не встретился с матерью. Не дал ей возможности объясниться. Или что она там хотела на самом деле?

Наверное, я бы хотела увидеть эту женщину. Дома, в сумочке, лежит номер её телефона. Я взяла его украдкой со стола, пока Гинц и Мелехов спорили. Взяла, но так и не решилась позвонить, позвать на свадьбу.

— Ты готова? — голос его совсем близко. А руку в перчатке накрывает уверенная ладонь. Горячая и почему-то кажется, что надёжная.

— Готова, — мне бы тоже не помешало твёрдости, но мой тембр сейчас похож на дрожащее желе. Увы.

— Не бойся, — неожиданно говорит этот непредсказуемый мужчина мне на ухо. — Я буду с тобой. Рядом.

И странным образом уходит дрожь и волнение. Мы идём рука об руку. Рядом шуршат платьями мои подруги. Сева пытается заигрывать с обеими сразу, и у него это, кажется, получается. Вслед за нами ступают Игорь и тётя Аля. Она даже не поздоровалась. Словно чужая. Но для неё этот брак важен. Именно поэтому она приехала. Чтобы убедиться, что Эдгар не обманщик. Или ещё с какой-то, неведомой мне целью.

Песочные Часики удивительно хороша сегодня. Торжественная и безупречная.

Я не вслушиваюсь в слова. Меня странно будоражит мужчина, что стоит рядом. Красивый. Высокий. Элегантный. Далёкий. Чужой. И в то же время — мой.

Я слышу его твёрдое «да», вторю ему эхом, отвечая на вопрос Песочных Часиков. Голос у меня почему-то тонкий, как у испуганной девочки, хотя я больше взволнованна близостью мужчины, что вот-вот станет моим мужем.

Мы ставим подписи, и нас объявляют мужем и женой.

Я смотрю ему в глаза, спрятанные сегодня под ширмой ресниц. Очень серьёзный Эдгар. Без намёка на улыбку. Жёсткий рот. Складка между бровей. Он и целует меня так же: очень серьёзно и не спеша.

Надевает кольцо на палец. Золотой ободок садится плотно, словно припечатывая весомость шага, который мы только что совершили. Его кольцо надевается плавно и тоже идеально подходит по размеру.

Вот и всё. Без шумных поздравлений. Без суеты и лишних телодвижений. Свершилось.

— Поздравляю, — клюёт меня в щёку тётка и вручает букет. На Эдгара она почти не смотрит. Дуется. Тётя Аля не из тех, что прощают обиды быстро. — Теперь ты отрезанный ломоть. Надеюсь, отныне и навсегда. Учти: я сменила замки на дверях. И больше ты ничего не украдёшь из моей квартиры.

От её заявления становится немножко грустно и смешно. Там остались мои вещи. Особенно зимние. Но я надеюсь, что к зиме либо она отойдёт, либо я сумею выкрутиться и без того, чтобы падать ей в ноги.

У выхода из ЗАГСа Гинц неожиданно подхватывает меня на руки и выносит через порог. Кажется, вспыхивают фотокамеры, но мне не до них. Его лицо близко-близко. И глаза голубые рядом. И взгляд всё такой же серьёзный.

— Эдгар, — шепчу одними губами, и тогда он целует меня. Жарко. Вязко. Бесконечно. До головокружения.

21. Эдгар

Я не собирался делать красивые жесты и устраивать шоу. Но что-то пошло не так. Сломалось. В тот момент, когда я решил ей позвонить. Приказал купить свадебный наряд. Ничего подобного я делать не собирался. И карточку оставил на текущие нужды. Но стоило услышать её голос, как тут же в голову пришла мысль, что это её первая свадьба. И бывшая жена невольно вспомнилась. И слова её о том, что все девочки мечтают о белом платье и фате. Спрашивать я не стал. Распорядился купить всё, что нужно, и мне стало хорошо. Хотя, наверное, должен был ощущать себя дурак дураком.

На руках выносить из ЗАГСа и целовать её на пороге, как сумасшедший, я тоже не собирался. Но она выглядела такой нежной и воздушной, красивой и немного грустной, что сам не понял, как оказался увлечённо целующимся. Хотя понял. Она назвала меня по имени. Так, словно я для неё — весь мир. И в какое-то мгновение я захотел стать им.

— Давай удерём отсюда, — шепчу Тае прямо в губы.

— А как же подруги, тётка? — пытается она посмотреть за мою спину. Бесполезно. За мной — как за каменной стеной — ничего не видать. Природа-матушка не обидела ни высоким ростом, ни шириной плеч.

— Им и без нас будет весело. Я заказал ресторан. Пусть пообедают, познакомятся. Но без нас.

— Тогда бежим, — в глазах её живёт девочка, предвкушающая праздник.

Мы садимся в «Феррари», и я жму на газ.

— Сева, дальше без нас, — командую своему помощнику. — Поухаживайте с Игорем за девочками. И тётку ублажите. Да не в том смысле, идиот, — делаю вид, что злюсь, и слышу, как приглушённо смеётся Тая. — Пусть поест хорошо, может, подобреет немного.

Я везу её домой, переодеться. Чёткого плана у меня нет. Есть ощущение, что поступаю правильно. Без конца трезвонит телефон: куча дел ждут, когда я до них доберусь. Плевать. Сегодня особенный день. Хотя бы для неё. И я могу себе позволить сделать её немножко счастливой.

Фата шевелится от ветра, что врывается в полуоткрытое окно, как живая. От этого кажется, что на голове у Таи — белоснежно-прозрачный нимб.

— Букет! — в глазах её огорчение. — Я не бросила букет для девочек.

— Можно подумать, без букета они замуж не выйдут. Только представь на минутку, что его поймала твоя тётка, — язвлю, не скрываясь, — поводов для огорчения было бы больше.

— Я бы не огорчилась, — улыбается она так, что у меня дух захватывает, — тётя Аля тоже одинокая. У неё только жизнь начинается без меня. Свобода. И всё такое. Можно и мужа на освободившуюся жилплощадь привести.

— Я слышал, что сказала добрейший души человек — твоя любимая тётя. Кажется, она замки поменяла?

— Кажется, я предупреждала, что будет именно так. Поэтому спешила забрать вещи и настаивала забрать побольше.

Возразить ей нечего. Разве что рыкнуть и ещё раз сказать, что у неё будет всё. Но повторяться не хочу. Всё потом. Не хватало портить настроение и кураж из-за её жадной и несносной родственницы.

У консьержа, когда мы врываемся в подъезд, стекленеет взгляд. Не знаю, как ему хватает мужества и выдержки стоять по стойке «смирно». Вот что значит бывший военный. Кажется, он пялится нам вслед. Пусть. Больше я никому не позволю косо смотреть на мою жену.

Тая снимает туфли и как с небес на землю: становится меньше, уютнее, домашнее. Не так похожа на воздушно-эфемерное создание.

Следую за ней как хищник за добычей.

— Позволь, я помогу тебе, — и это не галантность, не искреннее желание. А если и желание, то не альтруистическое, а полное животного начала.

Тая молчит, но не гонит прочь. Не отпрыгивает от меня испуганной кошкой. Поэтому я решаюсь действовать. Приподнимаю фату, любуюсь её лицом. Хочется смять губы её в поцелуе, но лучше не спешить. Можно насладиться одиночеством на двоих.

— Присядь, — командую мягко. И она послушно садится на стул возле зеркала.

Есть что-то эротическое в том, чтобы медленно вытаскивать шпильки из её причёски, освобождая волосы и избавляясь от этого белоснежного трехъярусного облака. Никогда не думал, что буду получать от этого удовольствие. И подумать не мог, что могу быть настолько ловким.

Массирую пальцами ей голову. Слышу довольный вздох. У неё тяжёлые пряди. И волосы как шёлк. Локоны падают на плечи и закрывают часть спины. Отвожу их в сторону, чтобы добраться до язычка «молнии».

Ещё один довольный вздох, когда две половинки платья расходятся в стороны. Склоняюсь низко, чтобы запечатлеть поцелуй на белом плечике. И на втором. И поймать губами дрожь её тела.

Платье сползает ниже, почти оголяя грудь. Ещё немного — и покажутся соски. Она придерживает бюст рукой. Стеснительная моя жена. Пусть. Я не спешу. Однажды я увижу цвет её ореол и смогу прикоснуться к груди не только руками, но и губами.

— Дальше ты сама? — трудно поверить, что это говорю я. Невозможно осознать собственное великодушие.

— Если можно, — пунцовеет она стремительно и до слёз.‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Нежная. Как она выжила в этом мире? Девочка, прошедшая изломанный судьбою путь. Но спрашивать об этом не хочу. И вряд ли у меня появится желание выслушать эту историю. Она — прошлое. В настоящем можно забыть все тяготы. Я позабочусь, чтобы она ни в чём не нуждалась.

Все купленные наряды ровной шеренгой висят в шкафу. Вещи аккуратно разложены по полочкам. Когда только и успела.

— Надень это, — вытягиваю золотистое платье. — У нас будет свой праздничный обед. Я повезу тебя в потрясающее место. Думаю, тебе понравится.

Чтобы не искушаться, выхожу на кухню. Кофе. Она обещала мне кофе. И, чёрт побери, сегодня я получу его. Но позже. Сегодня она не останется в одиночестве. Моей жене нужно привыкать жить вместе. Тем более что период «ни-ни» закончен. Как-никак я женился на ней.

22. Тая

Это было необычное место. Не фешенебельный ресторан, не вычурное кафе, а ресторанчик, больше похожий на старинную таверну из фэнтезийных книг. «Дон Кихот» и рядом не стоял с этим заведением.

Что-то было в нём притягательное и взрывное. Как любовь с первого взгляда. Да почему «как»? Именно любовь с того момента, как я переступила порог этого домика под черепичной крышей.

Бодро играла музыка. Что-то такое неуловимо знакомое, но забытое за ненадобностью. Гинц ловит моё замешательство, вглядываясь в напряжённо сведённые брови.

— Это «Тарантелла» — итальянский народный танец.

— И название ресторанчика, — вспоминаю я вывеску. Иностранные, смешно раскоряченные буквы. Дай им волю, отплясывали бы лихо, как девушки в красных косынках на небольшой сцене.

— Кого я вижу! — подкатывает к нам невысокий плотный толстячок. У него красное лицо, опрятная борода и пивное брюшко. Будь в нём поменьше роста — сошёл бы за гнома. А улыбка — на миллион долларов. Совершенно чудесный солнечный толстячок с мягкими карими глазами под изящно загнутыми ресницами и копной тугих завитков на большой голове. — Неужели это ты, Гинц? Пожаловал наконец-то в мою обитель? И девушку с собой привёл? Не иначе Архимед нашёл рычаг и перевернул землю!

— Да ладно тебе, Игнасио, сарказм твой не уместен. Познакомься лучше с моей женой. Тая, это Игнат, мой старый друг и компаньон. Большой оригинал и ярый поклонник всего итальянского.

— Женился! — всплеснул ручищами Игнат и, склонив голову, приложился поцелуем к моей руке.

Признаться, я сконфузилась. Не знала, куда себя деть.

— Где ты нашёл такой нежный и невинный цветок, Гинц? — старинный друг, не отпуская мою руку, ведёт за собой, ловко лавируя между столиками. Ещё не вечер, но ресторанчик забит под завязку, как тугой кошелёк с золотом у рачительного хозяина. — Я, наверное, могу сказать, что удивлён.

Он заводит нас в крохотный закуток, отрезанный от общего зала выпуклой перегородкой. Здесь всё по-настоящему: деревянный стол без скатерти, деревянные стулья-кресла с подлокотниками. Не вычурный ресторан «в стиле», где искусственно, тщательно продумана каждая деталь интерьера, а место, где есть душа.

— Нравится? — спрашивает Эдгар, как только хозяин покидает нас, чтобы распорядиться об обеде-ужине.

— Очень, — не скрываю своего восторга. — Я бы здесь всё потрогала.

— Думаю, это можно устроить, — улыбается он мне. И лицо его в неярком освещении кажется мягче, не таким резким. — А пока потрогай меня.

Он произносит это так, что меня кидает в дрожь. Интимно и бесстыдно. Откровенно и открыто. Протягивает руку и склоняет голову. Вроде бы шутливо, но я чувствую: ему хочется, чтобы я прикоснулась.

Робко вкладываю свою ладонь в его. Ощущаю пожатие. У Эдгара всегда тёплые руки. Шершавая кожа — это уже знакомо, и я провожу кончиками пальцев по мозолям, а второй рукой несмело прикасаюсь к его волосам. Зарываюсь в них. Слышу довольный вздох. Он как большое, благодушно настроенное животное. Сытое, а потому не прочь получить ласку. Но где та грань и уверенность, что мне не откусят руку, как только что-то ему не понравится?

Я вдруг понимаю: внутри меня буря. Что-то переворачивается, бурлит, раздражает, ёкает, крутится по спирали. Сердце рвётся из груди. Я получаю удовольствие, касаясь этого мужчины. Он для меня как бомба с часовым механизмом. Не знаю, когда взорвётся, не умею обращаться с подобным, но тянусь, вслушиваясь в «тик-так» его сердца.

— Поцелуй меня, — губы его так близко. А в душе — ураган. У меня кружится голова от его запаха. Я теперь узнаю его с закрытыми глазами. Не уверена, что среди тысячи подобных, но выделить смогу в толпе, наверное.

— Как Мотю и Хрюна? — пытаюсь шутить, но во рту у меня пересыхает от волнения.

— Как жена целует мужа. Как женщина — мужчину. Хотя ты пока ещё не женщина, но сути это не меняет.

«Пока». Что он хочет этим сказать?

— Таисия Гинц, ты не должна быть такой робкой. Иначе тебя съедят на первом же перекрёстке.

Его фамилия рядом с моим именем — навылет, как пуля. Неожиданно, хоть я вчера и примеряла, как это будет звучать. В его устах подобное сочетание — как тёрпкое вино. Резко, немного категорично и очень властно. Он всё решает сам — помню. У него на всё есть собственное мнение и готовый план. Наверное, он ко всему готов. К любым неожиданностям. А я нет. Но жизнь научила меня не отступать, а идти вперёд, даже если очень страшно. Гинца я не боялась. Скорее, наоборот.

— Не знаю, почему ты видишь во мне трусливого зайца. Это не так.

С этими словами я делаю невероятное — впиваюсь в его губы поцелуем. Как умею. Опыта у меня мало, зато пыла — с лихвой. Кажется, ему нравится. Эдгар издаёт то ли рык, то ли короткий стон, тело его становится твёрдым, но невероятно притягательным, удобным: я кладу руки ему на плечи, поглаживаю, ощущаю, как громко и ровно бьётся его сердце. Это что-то невероятное. Взрывоопасное.

Губы его живут собственной жизнью. Уже не я его целую, а он меня. Пальцы его гладят моё лицо. И мне хорошо. Здорово. Хочу ещё. Хочу, чтобы это не кончалось. Но тихое покашливание вырывает из марева поцелуя. Я краснею и боюсь поднять глаза. Зато Эдгар не смущён. Смотрит на Игната насмешливо и немного лениво.

— Видно, что молодожёны. Гкхм, я сейчас как чёртов вуайерист. Подглядывал. И не стыжусь. Стесняюсь спросить: ужинать будете? Или прямо сейчас сбежите? Вы как два факела.

— Будем, будем. Мы всё будем, старый ты пройдоха.

— Тогда мой итальянский повар старался специально для вас. Суп «Минестроне», нежная паста с соусом на выбор: песто, карбонара, болоньезе, фрутти де маре, — сыплет Игнат названиями блюд и жестикулирует как настоящий итальянец. Я ничего не ела с утра, волновалась. Поэтому благосклонно принимаю и суп, пахнущий копчёностями, и пасту, и салат из морепродуктов.

— Забыл спросить, как ты относишься к рыбе, — Эдгар ест, наслаждаясь.

— Положительно. Я неприхотлива в еде и, наверное, буду есть всё. Рыба так рыба, мясо так мясо. И горячие супы — моя слабость.

Он смотрит на меня одобрительно, словно я сдала какой-то, только одному ему понятный экзамен.

Когда приносят десерт и кофе, я понимаю, что лопну, если впихну в себя ещё хоть кусочек.

— Настоящий тирамису! — увещевает Игнат, как змей-искуситель. — Больше сеньорита нигде не попробует такого. Разве что в Италии.

— Сеньора! — рычит Гинц, и мне становится смешно. Это какая-то эйфория от вкусной еды, итальянской музыки, местного антуража. И от близости Эдгара, который совсем не похож на себя. Но что я о нём знаю?

Здесь он раскрепощён, шутит. Они с Игнатом постоянно подкалывают друг друга. Шутливо похлопывают друг друга по плечу, вспоминают то ли детство, то ли юность. А может, и то и другое вместе.

Я выпила очень вкусного вина и с непривычки мир шатается у меня перед глазами. Идёт волнами да бурунами, но мне настолько хорошо, что улыбка не сходит с лица.

— Только ложечку, — сдаюсь я. — Больше не смогу.

— А мы вам с собой на вынос. Потом, ночью, проголодаетесь и пойдёте искать еду. А там всё, что нужно для тех, кто не спит.

— Я не ем ночью, — смеюсь. — Я сплю по ночам.

— И он даёт тебе спать? — вот же вопросик. Я лишь загадочно улыбаюсь и боюсь рот открыть, чтобы не брякнуть лишнего. Не настолько уж я и пьяна.

— Не задавай личных вопросов, чтобы не получить в нос, — ворчит Эдгар почти добродушно, но глаза его сверкают сталью — холодными снегами Килиманджаро, и друг его понимает, что переступил черту, за которую этот жёсткий мужчина заходить не советует.

Игнат понимает его с полувзгляда. Уходит, поднимая руки и ворча под нос, что некоторые, видимо, шуток не понимают и доброты его не ценят, но он не помнит зла, и поэтому всё же подготовит пакеты с едой. На всякий случай. Мало ли.

— Зачем ты так? Он милый и хотел как лучше.

Эдгар салфеткой вытирает мне щёку — наверное, я измазалась в креме — и рубит по пунктам. Наверное, на переговорах он умеет убеждать даже мёртвых в своей правоте:

— Первое. Он знает, что слишком личные темы — это табу. Второе. Его любопытство не повод наглеть. Третье. Игнат не обидчив и знает, что я всегда справедлив.

— Всегда? — я всё же сомневаюсь.

— По крайней мере, стараюсь. Пошли домой?

— Пойдём, — вздыхаю и поднимаюсь из-за стола. Ноги меня не держат, и я, покачнувшись, чуть не падаю.

— Э-э-э, жена, да ты пьяна, — у него прекрасный смех. Самый лучший. Тихий сейчас, проникновенный и совершенно не злой, не ироничный, а добрый, домашний, мягкий. — Иди сюда.

Он протягивает ко мне руки — сильные и надёжные — и я второй раз за день попадаю в его объятия. И сейчас мне не нужно ни ломаться, ни стесняться. Я обнимаю его за шею и доверчиво кладу голову на плечо.

— Ты же не обидишь меня, справедливый Эдгар Гинц? — спрашиваю неожиданно. Это всё вино. Хочется откусить язык. Спрятаться в нору. Но его лицо рядом. И глаза пристальные изучают.

— Я буду очень стараться, Таисия Гинц.

Всего несколько слов. И всё: в груди у меня взрывается шар — горячий, обжигающий, с острыми осколками. От этого легко и больно. Не физически, нет. Я ещё сама не разобралась, куда он залез, этот незнакомец, ставший сегодня моим мужем. Но, кажется, я готова рискнуть — пустить его так глубоко, как никому не позволяла. Может, потому что пьяна. А может, потому что хочу верить и … нет-нет, я пьяна. Точка.

23. Эдгар

Её разморило в машине почти моментально. Она спит, положив голову мне на плечо. Тихая. Прислушиваюсь, чтобы уловить её дыхание. Рот приоткрыт и лицо юное-юное. Девочка, не умеющая пить вино. И ведь выпила совсем немного. Но ей хватило. А может, повело её от голода и нервов, а потом — от сытости. Меня не раздражает её сон. Наоборот — успокаивает. Странно и непривычно.

Я не хочу её будить, собираюсь на руках отнести в квартиру, но она просыпается. Хлопает глазами, как совёнок.

— Я сама, сама, — отбивается смущённо от моих рук, и снова её сопротивление не злит, а только будоражит. Хочется смеяться. Кружить её так, чтобы визжала. Нестись по тёмным улицам, считая фонари.

Я тоже чувствую себя пьяным и молодым. Способным на спонтанные безумства. В венах бурлит возбуждение. Азарт.

Мы мчимся мимо консьержа, держась за руки. Смеёмся. Она долго не может попасть ключом в замочную скважину — хохочет так, что плечи ходуном ходят. Приходится делать всё самому. А пока я открываю, она успевает от смеха сползти по стенке — сидит на корточках, пытаясь натянуть на колени золотистое короткое платье. Красивые коленки. Выпуклые, ровненькие, аккуратные.

— Пойдём, — я протягиваю ей руку, и она охотно вкладывает свою ладонь. Доверчивый открытый жест.

Я давал себе слово сдерживать порывы, но не могу обуздать тёмную реку, что бурлит внутри и тревожит, не давая покоя.

Я целую её прямо в коридоре, прижав к стене. Настойчиво. Жадно, не пытаясь быть ни нежным, ни осторожным. Это поцелуй, полный жажды. Она отвечает мне неистово и пылко. Прижимается всем телом. Или это я вжимаю её в стену?..

Глажу её плечи, прохожусь ладонями по бокам, задираю платье, отстраняюсь, чтобы обхватить ягодицы. Да. То, что нужно. Прижать её поближе к паху, где уже болезненно окаменел мой член.

Сейчас мне всё равно, что я её, видимо, пугаю. Это выше меня. Это сильнее. Хочется порвать её одежду на клочки и взять прямо здесь и сейчас — у стены, стоя. Но каким-то образом ей удаётся достучаться до меня.

— Эдгар, — просит она, как только я отрываюсь от её губ и впиваюсь в нежный изгиб шеи. И пальцем проводит по моей щеке. От виска и до подбородка.

Я отстраняюсь. Упираюсь лбом в стену. Дышу тяжело, словно час в тренажёрке отпахал.

— Сходи. В душ. Да. Сходи. А я подожду тебя.

Она отходит в сторону, но не спешит сбежать. Тоненькая фигура в золотом платье посреди коридора. Я готов надавать самому себе по лицу. Хлёстко, чтобы выместить досаду. Чёрт. Я зверь. Несдержанное грубое животное. Но просить прощения не собираюсь.

— Ты… останешься? — что в её голосе? Ожидание или испуг?

Боится потерять свою драгоценную девственность? Но уж второму мужу нетронутой она не достанется. Дудки. Я женился в конце концов. И, чёрт побери, не собираюсь передёргивать затвор в душе, чтобы слить напряжение.

Сам того не подозревая, я загнал себя в ловушку. Или Тая, или никто. Или дрочить как альтернатива. Если я сейчас сделаю хоть один неверный шаг, об акциях можно забыть. Варшавин не из доверчивых дурачков. Он проверит каждый мой шаг. И будет играть, как кот с мышью. Уж я-то его хорошо знаю. Нет ничего хуже, когда давний друг превращается пусть не во врага, но в конфликтующую сторону — если уж говорить совсем мягко.

— Да, — не щажу я её нежных чувств, — я не только останусь. С сегодняшнего дня мы живём вместе. Здесь, в этой квартире.

Как только я это сказал, сразу почувствовал себя легче. Вот так просто, без лишних объяснений, поставил перед фактом и точка.

— Странно, — бормочет она, перебирая пальцами подол платья. Дурацкая привычка, выдающая её неуверенность. Нужно отучать её от подобных замашек. Тут ещё пахать и пахать, пока избавишься от лишнего, чтобы сваять собственную Галатею.

— Что для тебя странно, Таисия Гинц? Я женился на тебе. Дал свою фамилию. И ни разу не говорил, что брак будет фиктивным. А то, что ты там себе навоображала — это только твои проблемы.

Она смотрит на меня глазами смертельно раненого животного. Чёрт. Вот тебе и брачная ночь. Обидел. Вроде ничего такого и не сказал. Но она стоит сейчас одинокая и брошенная. И сократить расстояние — три шага. И нет возможности их сделать. Пропасть. Как разделительный барьер. И взгляды наши словно два опасных дула.

Так, не произнеся ни слова, она уходит. А я остаюсь один. Иду на кухню и жадно пью минералку. Слышу, как она почти неслышно уединяется в ванной. Как шумит вода. Смотрю невидящим взглядом в оконное стекло. Там темень почти непроглядная. Но даже если бы что-то и просматривалось, вряд ли бы я это увидел. Хочется побиться головой о стекло.

Тая неслышно подходит сзади. Погрузившись в тяжёлые думы, даже не услышал её шагов. Почувствовал только, как тонкая рука коснулась плеча. Тело окаменело, приготовившись дать отпор. Хорошо что у меня железные нервы.

— Никогда больше так не делай.

— Как? — опускает она руку, и я проклинаю всё на свете. Более тупого идиота не найти.

— Не подкрадывайся, — я ловлю её руку и кладу на место. Туда, где она была несколько секунд назад. — Я мог ударить. Неосознанно. На инстинктах.

Тая касается щекой моего пиджака.

— Я приготовила для тебя полотенца. Мужских вещей в доме нет, к сожалению.

Поворачиваюсь резко. Смотрю ей в глаза. Я нарычал на неё. Нагрубил. А она предлагает мне полотенца. Это попытка сгладить углы? Или поиграть в семью.

— К счастью. К счастью, Тая, что в доме нет мужских вещей. А то бы я точно не так всё понял. Но завтра они появятся. Мои. И ты должна к этому привыкнуть. Как и к тому, что я теперь есть в твоей жизни.

— Кажется, я не сказала ни слова против, — пытается слабо улыбнуться она. — Но ты любой мой писк воспринимаешь за сопротивление. Хочу объясниться раз и навсегда. И ты меня выслушаешь, Эдгар Гинц!

Вот оно. Глаза сверкают, плечи расправлены, подбородок гордо задран. Она вполне способна кого хочешь поставить на колени. Но не меня. Эти колени не гнутся. И никакие женские уловки не срабатывают. А выслушать всегда можно. Почему бы и нет?

— Ты заплатил за меня долг Гене за рассыпавшуюся в дребезги рухлядь. Взамен твой друг Сева предложил мне непыльную работёнку. Им оказалось замужество. Работёнка и брак не очень между собой вяжутся, согласись. Ты без конца меняешь условия. Злишься. Рычишь. Командуешь. Ты просил быть покладистой женой на время, а теперь список требований ширится и ширится, и я никак не успеваю к ним приспособиться, привыкнуть. Что я сделала тебе плохого или не так? Ты то гладишь, то отталкиваешь. Но я же не собака. Я человек. И хочу знать, в конце концов, как приспособиться. Понять тебя.

Я бы сейчас отдал половину своего состояния, чтобы она снова была немножечко пьяна и весела. Как буквально час назад.

— Иди сюда, — прошу, но она отпрыгивает разъярённой кошкой. Разве что не шипит и не выпускает когти. — Иди. Сюда.

Я сам режусь о лезвие собственного голоса, но это почти всегда срабатывает безотказно. Тая делает два яростных шага и приближается ко мне. Я сгребаю её в объятия. Сжимаю крепко. Деревяшечка моя. Снова чурбачок. А ведь совсем недавно уже начали проглядывать линии.

— Я не умею просить прощения, — выдыхаю ей в волосы. Хорошо, что не вижу её лица и глаз. Иначе бы не признался. — Я сейчас пойду в ванную. Вымоюсь и вытрусь приготовленными тобою полотенцами. А ты пока свари кофе. Чёрный. Без сахара. И мы посидим. Поговорим. Не могу обещать, что превращусь в домашнего диванного котика, но я хочу попробовать жить вместе с тобой. Это нелегко. Знаю. И терпеть придётся меня разным. Сомневаюсь, что ты справишься. Тебе не хватает ни опыта, ни сил.

Искоса поглядываю на свою жену. Это вызов. Манипуляция с моей стороны. Но она, как я и думал, ведётся.

— Пф-ф-ф! — пыхтит возмущённо. — А не слишком ли ты много на себя берёшь, Эдгар? Это у тебя семь пятниц на неделе, как у истеричной барышни, а моему терпению небеса позавидовать могут.

Вот так бы и отшлёпал за нелестные эпитеты в свою сторону. Но я позволяю ей высказаться. Пусть. Зато она перестала обижаться. А это сейчас самое важное.

— Ну, вот я и полюбуюсь на твоё ангельское терпение. И вообще. Успокойся. Не забывай, что тебе нельзя волноваться. Как-никак ты немножко беременна. А я в душ.

— Это ты немножко беременный! — вопит она мне вслед. — И если уж так переживаешь, то мог бы быть терпеливее с беременной женой!

Я не отвечаю. И хорошо, что она не видит моей улыбки. Замечательно. Ночь предстоит бурная.

24. Тая

Прислушиваюсь, как льётся в ванной вода. Мне нужно угадать, иначе кофе остынет. Шуточка про беременность плоская, но он прикрывается ею как щитом. Я не сержусь. Мне его жаль. Что-то было в его прошлом, что заставило атрофироваться чувства. Испытывать дискомфорт, когда кто-то рядом. И это его «жить вместе» испытание скорее не для меня — для него. И боится он или не боится, но явно нервничает.

Несмотря ни на что, в душе к нему плещется нежность. Желание погладить ежа по иголкам. Уколоться — да. Может, даже до крови пораниться, но я не боюсь ссадин и царапин. И глубоких ран не страшусь. Есть в этом мужчине нечто, заставляющее доверять.

Я не знаю, что он выкинет в следующую секунду. Но, наверное, поэтому звенят все чувства. Вопреки всему. Нелогично и без всяких условий. Я готова лететь на его свет. Я вижу его сердцем. Готова рискнуть, потому что если оступлюсь, ошибусь — разобьюсь насмерть. Только так — на грани белого и чёрного. Без полутонов и дополнительных линий, за которые можно было бы зацепиться и уберечься.

Без страховки. Босиком по острым камням его души. Но если я готова так принять его, он тоже должен ответить взаимностью. На меньшее я не согласна.

— Заждалась? — его голос очень близко. Его губы касаются моего плеча. Мимолётом. Простой жест, от которого я готова взвиться в небо огненной стрелой.

— Задумалась.

— И не сварила кофе, — он не огорчён.

— Хотела, чтобы был горячий и свежий. Подожди немного.

Я оборачиваюсь, чтобы замереть. Он стоит голый. Почти. Кремовое полотенце прикрывает только бёдра. Эдгар наблюдает за мной и не прячется. Вот уж в ком нет комплексов. Да и зачем ему. Он мужчина. Его красота слишком явная и очевидная. Широкие плечи. Хорошо развитая мускулатура. На груди немного неожиданно тёмной поросли. В контраст со светлыми волосами. Плоский живот и дорожка, что убегает под полотенце.

Я слишком явно разглядываю его. И не могу остановиться. Не могу отвести взгляд. Эдгар расслаблен. Опирается на подоконник поджарым задом и тонко улыбается.

— Тая, кофе.

Я спохватываюсь и успеваю подхватить джезву. Всё хорошо. Я молодец. Точнее, он молодец. Предупредил. Разливаю кофе по чашечкам и стараюсь не смотреть на мужа.

Муж. Не чужой мужик, что выхватил меня взглядом в «Дон Кихоте», а мужчина, которому я нужна. Пусть для чего-то. Я хочу надеяться, что это пока.

Он садится напротив, делает глоток. Жмурится довольно. Ему нравится. А затем накрывает своими руками мои ладони.

— Я тебя не пугаю? — он поводит глазами на свою голую грудь.

— Нет, — это не вранье, хоть обнажённого мужчину я вижу впервые. Это даже интересно. У него на боку рваный шрам. Белый за давностью. Старый. Я бы потрогала его, если бы осмелилась.

Он тянет мои руки и прикладывает их к своему лицу. Закрывает глаза. А я не знаю, что делать дальше. Могу ли я его погладить? Ждёт ли он этого?

— Скажи мне, если тебе страшно. Я пойму. И, наверное, смогу уйти в большую комнату. Устроиться там и уснуть.

— Мне не страшно, Эдгар, — я всё же глажу его кончиками пальцев несмело. И он вздыхает, целует меня в ладонь, словно благодарит за робкую ласку.

— Но ты не готова. А я обещал, что будет всё, как хочешь ты. Я приму твой отказ. И, наверное, тебе не стоит ни винить себя, ни торопиться.

— Мне трудно говорить об этом. Я не знаю, как быть готовой или нет. Но я не боюсь, правда. Просто… не спеши, ладно? И будь нежным, насколько сможешь. Большего я не прошу.

Он отпускает мои руки. Проводит пятернёй по влажным волосам. Выдыхает шумно.

— Иди сюда, — похлопывает он по своему колену. И я не сопротивляюсь. Не колеблюсь. Сажусь и даже не поправляю задравшийся халатик. Он всё равно его снимет с меня. К чему сейчас моя скромность. Я девятнадцать лет жила с нею. Наверное, настал час побороть себя и попробовать взрослой жизни. Впрочем, он уже и так показал, как это может быть хорошо.

— Я буду целовать тебя. Только поцелуи. И немного руки. Ты в любой момент можешь меня остановить. Я сдержусь. Даю слово.

Он склоняется к моим губам, и я сама обвиваю его шею, притягиваю к себе. Отвечаю на поцелуй. Мягкий. Нежный, очень деликатный. Эдгар не спешит. Руки его безвольны и безучастны. Поддерживают — всего лишь.

Я прислушиваюсь к себе. Мне нравится с ним целоваться. Губы его засасывают, тянут за собой в тёмные воды, но это приятно. Это пробуждает внутри робкий отклик где-то в груди. Закрываю глаза — так лучше, и ничто не отвлекает.

Он пахнет кофе. Язык его немножко горчит. Я хочу чувствовать. Хочу, чтобы поцелуй стал глубже, и пытаюсь подтолкнуть его к этому. И он понимает. Чутко улавливает моё желание. Мы целуемся так, что в какой-то момент я теряюсь, растворяюсь в ощущениях, и уже нет ничего вокруг — только он и я. Только я и он.

Когда ожили его руки? Когда его пальцы начали меня поглаживать? По спине, по плечам, по шее. Лёгкие касания. От них кожа зудит и загорается. Словно сотни светляков прилетели и зажгли разноцветные огоньки там, где Эдгар оставляет скользящий след.

Я выгибаюсь — и его ладони накрывают мою грудь. Кружат по халатику. И стрела огненным жалом спускается ниже — бьёт в живот, и хочется сжать ноги. Инстинктивно я так и делаю. Напрягаю бёдра, пытаясь спрятать место, где зарождается моё желание.

Эдгар замедляется. Разрывает поцелуй. И я тянусь за его губами слепо — не хочу расставаться ни на миг.

— Тш-ш-ш, не спеши. Мы всё успеем, Тая Гинц. Сядь ко мне спиной.

Он командует. И его низкий голос вибрирует внутри меня. Я сажусь к нему спиной. Между широко разведённых ног. Там нет ничего — только полотенце, что уже не скрывает его возбуждения. Я осязаю его твёрдую плоть в районе копчика. И это не отталкивает, а будоражит ещё больше.

Эдгар спускает халат с моих плеч, оголяя грудь. Первый порыв — прикрыться. Хотя бы руками. Но он не даёт.

— Не бойся. Доверься. Я не сделаю ничего плохого.

Его рокочущий голос гипнотизирует, уводит за собой моё сознание. И я замираю, закусываю губу, когда его ладони кружат над сосками — задевают их слегка, дразнят, но не дают полноты ощущений. Я готова стонать от разочарования, когда он всё же сжимает мои груди — плотно, но нежно.

— Моя робкая девочка. Я хотел бы попробовать их на вкус. Но это позже. Тебе же нравится, как я тебя касаюсь?

— Да, — я шепчу. Мне не хочется разрушать туман страсти, что обволакивает нас со всех сторон.

— Разведи ноги в стороны. Смелее. Вот так, — он помогает мне рукой. Это бесстыдно. На грани безумной смелости для меня. Практически невозможное. Но его руки, его пальцы не оставляют мне выбора. Это падение. Сладкое. Грешное, Безумно приятное. И я готова падать в эту чувственную пропасть, потому что знаю: оттуда есть выход. Там вырастают крылья.

Пальцы его пробрались в трусики. Одной рукой он поглаживает и очень нежно пощипывает сосок, а второй — гладит меня там до тех пор, пока мой экстаз не вырывается на волю и не выносит на своей волне меня вверх, туда, где сверкает белая молния. Хрипло вскрикиваю. Взлетаю. На миг. Бьюсь в разрядке.

— Вот так, моя девочка. Всё правильно. Ты молодец.

Его слова — лезвием по оголённым нервам. Хочется плакать и смеяться. Хочется поделиться свое лёгкостью, сделать что-то, чтобы и он получил удовольствие. Вместе со мной. А не просто подарил и остался в стороне.

Его рука всё ещё в моих трусиках. Вторая — оглаживает тело от шеи и до низа живота. А губы целуют плечо.

Я соединяю ноги, встаю и поворачиваюсь. У Эдгара волосы растрепались. У него глаза — сумеречная хмарь. И губы сжаты плотно от сдерживаемой страсти. Полотенце не скрывает его возбуждения.

— Пойдём, — протягиваю ему руку. — Я хочу, чтобы это случилось в постели. Я хочу тебя, Эдгар Гинц. Очень.

Безумная смелость. Может, во мне бродят остатки хмеля. Иначе я не могу объяснить, почему такая смелая. Почему подобные слова слетели с моего языка, и я не провалилась от стыда под землю. Но какой стыд? Боже мой, какой стыд, если я не могу оторвать от этого мужчины взгляд? Если сжигаю глазами кремовое полотенце? Если первое, что я делаю, когда он вкладывает руку в мою ладонь и встаёт, — одним движением срываю с него эту махровую тряпку?..

25. Эдгар

Это было неожиданно — её посягательство на полотенце. Но я выдержал. Внешне остался спокойным. Моя жена полна сюрпризов. Для робкой девственницы — слишком храбрый и отчаянный шаг. Но в этом жесте — её характер. Смею надеяться, что это страстная натура прорывается в ней. И смелость, которая всё же больше характер, чем всё остальное.

Это не развязно и не развратно. Это не выглядит грубо. Она сделала и, наверное, пожалела. Но то, как она смотрит на меня, обнажённого, мне определённо нравится.

— Я не пугаю тебя? — хрипло и слишком сдержанно. Зачем я спрашиваю об этом? И что буду делать, если она растеряет решительность? Я же не смогу её ни принудить, ни заставить.

— Нет, — она не отрывает взгляда от вздыбленного вверх члена, что нетерпеливо подёргивается. Я возбуждён так, что, кажется, могу потерять сознание. Что за чувства бурлят во мне?

— Подними глаза, Тая, — командовать у меня получается лучше всего. Она слушается, хоть и не сразу. В её взгляде — рассеянность. Мысли, наверное, далеко-далеко, но на голос она реагирует хорошо. — Смотри на меня. Вот так.

Я делаю шаг и прижимаюсь всем телом к ней. Ощущаю дрожь. Её колотит. То ли от возбуждения, что вряд ли, то ли от нервов, что вероятнее.

— Трогай меня, — беру её руки за запястья и кладу на свои плечи. — Как хочешь, как нравится, так и трогай. И где хочешь — тоже.

Её пальцы скользят по моей груди. Очерчивают мышцы. Касаются живота. Тая смежает веки. Так ей, вероятно, проще ощущать. Или фантазировать. Она молчит. А я бы хотел слышать, что творится в её голове.

— Тебе нравится меня трогать? — пытаюсь втянуть её в разговор.

Она шумно дышит, аккуратные ноздри вздрагивают. Мы ещё и не начинали толком, а в воздухе пахнет страстью — густой, дурманящий голову запах.

— Да, — ведёт она ладонью до самой опасной границы. Ещё немного — и её рука наткнётся на возбуждённый член. Нет, я не буду её останавливать и предупреждать. Она задевает головку. Одёргивает руку, и мне стоит большого труда не застонать от разочарования и желания ощутить это неловкое касание ещё раз. Она замирает. Сжимается. Медлит. — Можно я потрогаю тебя там?

Как я не выдохнул шумно, не рассмеялся от облегчения — не знаю. Выдержка всё же — великая вещь.

— Можно. И даже нужно, — с трудом удаётся подавить дрожь.

Я не могу её напугать сейчас. Я должен выдержать. Но тихий стон всё же прорывается сквозь стиснутые зубы, когда её пальцы, поглаживая, обхватывают головку, а затем скользят вниз по члену, оценивая, наверное, его «параметры».

Тая открывает глаза.

— Я должна это видеть, — она словно извиняется и присаживается на корточки. Сосредоточенное лицо. Брови сведены, рот полуоткрыт. Она не смотрит — изучает. Как ребёнок, которому в руки попало что-то непонятное и неизвестное. Водит пальцем по венам. Обхватывает ладонью и ведёт вверх- вниз. Притрагивается к смазке, что каплей выступила на головке.

Я бы хотел, чтобы она прикоснулась губами. Обволокла ртом. Но это позже. Я научу её. Обязательно. Кажется, это будет не трудно. С её-то любознательностью и смелостью.

Господи, ну что она творит? Ещё несколько таких движений, и я захочу, чтобы она не останавливалась. Кончу прямо в её нежные ладони.

— Может, мы всё же дойдём до спальни? — мне ещё удаётся иронизировать.

У Таи краснеют щёки — вспыхивает трогательно. Спохватывается. Поднимается на ноги.

— Прости. Но я должна была оценить, что мне досталось, — я вижу, как её подтряхивает, словно от холода. Теперь я не уверен, что это только нервы.

— И как визуально-тактильный контакт?

— Эдгар Гинц, тебе бы в лаборатории научной работать. Там точно никого не распугаешь своими умными речами. Ты должен быть благодарен, что тебе досталась такая просвещённая девушка, как я.

— Я и благодарен, — говорю серьёзно и боюсь пошевелиться. Иначе схвачу её в охапку, перекину через плечо и поволоку в спальню. На чёртову кровать.

— Ты замечательный, — всего два слова, а в груди, взбрыкнув, трепыхнулось сердце. — На ощупь, — доносится сквозь топот взбесившегося пульса, что грохочет в ушах, как молот по наковальне. Ах, только на ощупь… Но и так тоже неплохо. Пока.

Прижимаюсь к ней. Целую в губы. Глажу руками спину. Обхватываю ягодицы ладонями. Вдавливаю в себя. И она выгибается.

Всё то же самое, что в коридоре. Но я сдерживаю себя. Не позволяю прорваться грубой дикости — и получаю отклик.

— Ты тоже ничего так. Приятная, — позволяю себе поддеть её, за что получаю кулачком в плечо. Ух ты. Дерётся. Это забавляет меня. Смеюсь. Нет. Хохочу. И тяну-таки её в спальню.

Под покрывалом — белая простынь. Ослепительная. Гладкая. Прохладная. Новая. Она постелила её для себя? Или всё же думала, что одиночеством её брачная ночь не закончится?

Я слышу, как Тая шумно сглатывает. Секунда — и уже потеряла боевой пыл. Но решительность, кажется, никуда не ушла.

Она смотрит, не моргая, на постель. А затем, очнувшись, медленно расстегивает пуговки на халате. Я слежу заворожено. Как же эротично простое действие. Обыденное. Ничем не примечательное. И хорошо, что она делает это сама. Я и любуюсь, и наслаждаюсь. И понимаю: она действительно решилась.

Выдыхая, Тая распрямляет плечи. У неё красивая округлая грудь. Твёрдая, стоячая. И соски торчат задорно. И ореолы у неё светлые, нежные. Этим можно любоваться бесконечно.

Она первой ложится на кровать. Вытягивается с наслаждением. Закидывает руки за голову, отчего груди подскакивают вверх и становятся ещё красивее. Отчётливо проступают рёбра. Впалый живот втянут, ноги перекрещены. Наверное, она так справляется с волнением.

Белые трусики — кружевные. Не открытые, но изящные. Это бельё не похоже на добротный хлопок. Это почти произведение искусства. Молодец её подружка. Я уверен: трусики — её рук дело.

Я бы мог лечь на вторую половину, но решаю немного пошалить, чтобы снять напряжение, что невольно повисло в спальне. Ложусь рядом, бесцеремонно двигая её телом.

— Подвинься, жена. Нельзя быть такой толстой. Разлеглась на всю кровать, а я большой, не могу ютиться у самого края.

Мне удаётся. Тая хохочет, двигается, отпихивает меня руками и ногами. Я наваливаюсь на неё, делаю вид, что хочу укусить. Целую беспорядочно и руки, и пальцы, и куда попаду. А потом мои губы находят её сосок, и шутки заканчиваются.

Я целую её нежно и всю. От трепетных век, до пупка. Томительно. Нежно. Не спеша. И чувствую, как она разогревается, оживает, ёрзает, вздрагивает. Для неё всё ново. Но о таком отклике, наверное, мечтает любой мужчина.

Я избавляю её от кружева — единственной тряпки, что разделяет наши тела. Глажу по складочкам. Довожу до оргазма. Пью её стоны губами. Трогаю окаменевшие соски пальцами. Так приятно понимать: это сделал я. Она моя. И я сделаю её женщиной. Буду её первым и единственным.

Раздвигаю Таины ноги и сгибаю их в коленях. Устраиваюсь поудобнее. Её живот ещё слегка подрагивает после пережитого экстаза. Она готова — влажная, горячая, манящая.

— Эдгар, — у неё не глаза сейчас, а два тёмных провала.

— Не бойся. Я буду нежным и терпеливым.

Кивок. Вздох. Я вожу членом по её складочкам, задеваю клитор. Медленная пытка. Чувственное наказание. Головка легко погружается в её вход. Совсем немного. Чуть-чуть. Но с каждым разом — всё глубже. И вот я начинаю входить в неё. Придерживаю ноги. Смотрю ей в глаза — огромные, распахнутые.

Толчок. Её вскрик. Погружаюсь глубже и замираю. И в этот момент она двигает бёдрами, подаётся навстречу, вбирая меня без остатка, до упора.

Я вижу, как по виску у неё катится слеза, но уже не могу остановиться: двигаюсь медленно. Почти выхожу и погружаюсь снова. Двигаюсь, двигаюсь, двигаюсь. Быстрее, но не резко. В мареве страсти мне хватает сдержанности и ума не пронзать её, не вколачиваться.

Ещё. И ещё. Мышцы сводит от напряжения. Я пытаюсь удержаться и не навалиться на неё всем своим весом. В голове гудит. Тело скручивает перед близкой разрядкой. Я успеваю выйти и кончить ей на живот.

Стону сквозь зубы и содрогаюсь. И в это мгновение её пальцы зарываются в мои волосы, притягивают к себе. И я, не удержавшись, всё же подгребаю её под себя. Вжимаюсь всем телом, наваливаюсь всем весом и расслабляюсь.

— Вот и всё, — шепчут её губы. — Не так-то уж это и больно.

Удивительная. Она меня успокаивает или себя?

— Моя, — произношу громко и удивляюсь этому слову, что сорвалось с языка помимо моей воли. Но я не хочу сейчас думать об этом. «Моя!», — ревёт во мне первобытный дикарь, и я целую свою жену. Так долго, пока хватает дыхания.

26. Тая

Рано утром он уходит. Встаёт чуть свет. Плещется в душе. Одевается вообще не в спальне. Я делаю вид, что сплю. Он не заходит ко мне. Не возвращается. Не топчется в нерешительности на пороге. Не смотрит на меня спящую.

За ним просто закрывается дверь. Щёлк. Наверное, так уходят от нелюбимых жён или случайных любовниц на одну ночь. Или проституток. Мне почему-то обидно. В груди сжимается так, что тяжело дышать.

Вот как, как можно быть таким? После глубокой нежности и заботливости (он мыл меня собственноручно в душе, а потом всю ночь сжимал в объятиях, словно боялся, что я сбегу) — полное тотальное бездушие. Не поцеловал мимолётом, не поправил одеяло. Деловито собрался, натянул свои вещички и свалил.

Мне не хватает воздуха. Я смотрю на испачканную простынь. Здесь и его семя, и моя кровь. Два бурых пятнышка. К чёрту всё. Судя по всему, не фиктивность женитьбы для Эдгара заключается в сексе. Подтвердил свои права — и можно быть абсолютно спокойным. Нежность и прочие вещи для него ничего не значат.

Вот такая злая, лохматая, заспанная, я вылетаю на кухню. И останавливаюсь, как громом поражённая. Там стол, заставленный блюдами из «Тарантеллы». Разложены куски пиццы, салаты и прочие вкусности. И тирамису. И белый флаг записки: «Буду вечером. Не скучай. Э.»

Размашисто-летящий почерк. Он мне завтрак приготовил. Как мог. Но не поцеловал, вот же сухарь эдакий! Ну, ладно. Есть материал, его нужно изучить, а потом приспособить под себя. Или немного прогнуться местами — что поделать.

Это было настроение на весь день. С привкусом тирамису. Я глупо улыбалась Игорю. Эдгар водителя, видимо, на курсы сфинксов посылал: каменное изваяние и всё. Только вежливые «здрасьте». Открыть-закрыть дверцу.

— Ну что там? — трясёт меня, как яблоню, неспокойная Синица. Она взъерошенная, с воспалёнными веками. Впору её спросить, «что там». Хотя я догадываюсь. И лучше бы моя догадка оказалась ложной.

— Ты что, спала с этим упырём? — игнорирую я её наезд и наезжаю сама.

Синица сокрушённо вздыхает.

— Какой спала, какой спала… С ним разве уснёшь? Ах, Тайка, какой мужчина — ты себе даже представить не можешь. Вот это и я понимаю — секс. Нет, Секс с большой буквы! Всю ночь напролёт, почти без перерыва. Да он ушатал меня так, что я на ногах еле стою!

Всё, Синицу понесло, и я тихонько выдыхаю. Мне почему-то не хочется делиться подробностями брачной ночи. Это очень личное. Слишком. Не могу даже подруге рассказать.

— Ох, наплачешься ты, Линка.

— Да что там плакать, — передёргивает она плечами, как затвором охотничьего ружья. — Думаешь, раз я птица, то совсем без мозгов? Я же понимаю и вижу: я не его полёта. Мелковата. Не тот фасон. Так, развлечение на одну ночь, чтоб на спинке кровати ещё одну зарубку поставить. Но как бы тебе объяснить?.. Это как праздник. Ты просто знаешь, что он в твоей жизни был. Как из той поговорки: чтоб было, что вспомнить и стыдно внукам рассказать. Эпизод, Тай. Я ж к этому легко.

По тому, как она бодрится и как блестят её глаза, я вижу, что не так всё и легко, как она расписывает. Тем более, за два года изучила Линку хорошо. Птица Синица только крыльями машет да хорохорится. Строит из себя прожжённую девицу. А на самом деле — пальцы веером это всё. Натура такая — разводить активную деятельность, верить во всякую чушь про Мироздание и постоянно выискивать положительные моменты даже в плохих ситуациях.

— Я-то ладно. А скромница наша, Ольга, смотри, на занятия не явилась. Они вчера там с Игорьком этим общались. Шкафом твоим морозильным. Что дальше было — не знаю. Но Ольки, как видишь, нет.

— Зато Игорь есть. Утром меня подвозил. Очень хорошо выглядит. Отдохнувшим. Не то, что некоторые.

Синица закатывает глаза, разводит руками. А дальше становится не до разговоров: на носу сессия. И никакие личные проблемы не собьют меня с желания учиться и закончить университет.

А после занятий нас ждёт сюрприз. Точнее, Синицу. Сева появляется как фокусник. Он не стоит на пороге и не ждёт. Он выныривает неожиданно с огромным букетом роз. Синица вся взъерошенная и красная, растерянная до слёз. Эти цветы — для неё. Красивый жест? Зачем? Чтобы зародить в её душе ненужные надежды и ожидания?

— Тая. Какая неожиданная встреча, не правда ли? — Сева целует мне руку, хоть я и не изъявляла желания с ним общаться. Мне хочется ударить Севу в лоб или нос. Не могу смотреть на его сияющую улыбку и блядские глаза. А Линка порхает. Воодушевлённая. Сдерживаюсь, чтобы не портить ей настроение.

— Таисия. Я вас жду, — голос Игоря выводит меня из ступора.

Я вижу, как он смотрит на сцену встречи Севы и Линки. Недобро. Эдакий взгляд-рентген. Им и убить можно при желании. И я осознаю: он разделяет мою нелюбовь к этому хлыщу.

За какие такие качества или заслуги Эдгар держит подобного клоуна рядом с собой? Он же ненадёжный прощелыга. Скользкий и местами мерзкий даже. Хотя обаяния и харизмы у него не отнять. К счастью, я не падка на подобных типов. И, к сожалению, от них тает моя лучшая подруга, верующая в Мироздание.

— Таисия, вы желаете посетить магазины? Или другие заведения?

Игорь произносит слова, как робот, у которого информация заложена в программу. Ему не хочется никуда меня везти, но он работает, поэтому исполнит любой мой каприз. В пределах разумного. А границы устанавливает мой муж. Я на сто процентов убеждена: на случай непредвиденных эскапад даны инструкции. Или всегда можно позвонить и уточнить, позволено ли жене то или иное развлечение.

— Нет. Мы не желаем никаких магазинов и заведений, — вздыхаю я и сажусь в машину.

Он защёлкивает ремень безопасности, который я просто перекинула через себя. Вот же педант. Это уже ритуал: ехать молча, не разговаривать. Меня так и подмывает спросить про Ольку, но это тоже барьер: Игорь не тот человек, с которым можно болтать о личном. А это глубоко личное. Эдгар вчера наглядно показал, каково это, когда кто-то переступает черту. Лучше я позвоню. У подруги спрошу, всё ли у неё в порядке.

В квартире и меня ждёт сюрприз. Пока я отсутствовала, здесь всё изменилось. Ну, как всё? Появились мужские вещи. И резко стало не так пусто. Я всё равно думаю о цветах. Зря я не поехала с Игорем в «другие заведения». Цветы. Вот чего я хочу. Жизненно необходима зелень. Хоть какая-нибудь, чтобы мне было комфортнее.

Я пытаюсь зубрить, но мысли мои далеко. Меня сбивают новые запахи. Это невыносимо, когда неуловимо пахнет мужчиной, который прочно засел у меня в голове. А может, и не только. Но об этом я думать страшусь. Нет-нет. Муж поневоле. Достаточно. На этом нужно бы остановиться.

Легче сказать, чем сделать. Меня бросает в дрожь, как только вспоминаю его руки на своём теле. И почему-то посреди страницы с терминами, всплывает его голый торс. Это разбуженная сексуальность бродит во мне, как молодое вино. Шатает со стороны в сторону. И я грежу наяву.

А потом готовлю ужин. Ничего сложного. Просто чтобы руки занять. Но мужа всё нет. В десять я грею ужин. А он не приходит. Ужинаю в одиночестве. Ночь на дворе. И даю себе слово, что буду питаться, как положено. Никого не ждать.

Желудок наконец-то сыт и доволен. И меня кидает в сон, но я борюсь, пытаясь учиться. В какой-то момент я отключаюсь. Прямо за столом. Головой в ноутбук. И просыпаюсь, когда сильные руки несут меня в спальню.

— Ты пришёл? — спрашиваю спросонок и обвиваю руками его шею. Так бы и укусила себя за язык: за тарелкой супа я давала клятву ни о чём его не спрашивать. Вести себя деловито и без всяких особых эмоций. Но стоило ему на руки меня взять, как я тут же с готовностью вешаюсь на него. И нечего оправдываться тем, что я почти сплю.

— Конечно. Куда ж я денусь, — он говорит это ворчливо и обыденно. Словно каждый день возвращается домой. — Я теперь здесь живу, привыкай.

Лишь бы ты привык, — хочется сказать в ответ. Но я молчу.

Он стягивает с меня штанишки, и я инстинктивно сжимаю ноги и тут же злюсь на себя.

— Не бойся. Я просто помогаю тебе переодеться ко сну. Не нужно спать за столом. И заниматься до упада тоже не надо.

Он вручает мне пижаму. Новую. И я, стесняясь и отворачиваясь, натягиваю и майку, и свободные штаны.

— Спи, — укутывает он меня в одеяло и целует легко в губы. — Я не буду ни приставать, ни посягать сегодня.

Он переодевается. Вот уж кому не ведомо стеснение. Абсолютно без комплексов. Но мне это нравится. Я украдкой слежу за ним сквозь полуопущенные ресницы.

— Я там ужин. Приготовила, — проглатываю слово «для тебя».

Эдгар бросает на меня пристальный взгляд. Не могу прочесть, что в нём.

— Не нужно было. Но спасибо.

Он уходит в душ, а я смотрю ему вслед.

— Не нужно. Спасибо, — передразниваю его и давлю в себе обиду. Но язык закрывшейся за ним двери всё же показываю.

А когда он возвращается, делаю вид, что сплю. Но ему всё равно. Он ложится рядом, откидывает одеяло и прижимается ко мне всем телом. Обхватывает руками и ногами. Какой-то жуткий удушающий захват.

Я никогда не спала в постели с кем-то. Даже в детдоме. Может, в глубоком детстве, с родителями, но я этого не помню. Мне почему-то кажется, что я не усну. Что мужчина рядом мешает мне. Инстинктивно хочется его оттолкнуть и вздохнуть полной грудью. Но я терплю. Хочу дождаться, когда он уснёт, и освободиться от его плена.

Не знаю, в какой момент становится всё равно. Он горячий. Он размеренно дышит. И я засыпаю, убаюканная его дыханием. Засыпаю, зажимая его руку в своей.

27. Эдгар

— Поедешь вместо меня. Собирайся.

Сева смотрит на меня глазами умирающей собаки. Вообще-то он лёгок на подъём и с удовольствием ездит по разным городам и странам. И в отличие от меня, прекрасно дружит с самолётами. Поэтому поведение его, мягко говоря, раздражает. А если называть вещи своими именами — бесит. Я хмурю брови и бросаю на него зверский взгляд.

Севино несчастное лицо может означать только одно: баба. У него появилась баба, с которой он сейчас не хотел бы расставаться. Интрижка, увлечение, охота — не важно. Он может с ней даже не спать, но пасти овечку обязан — так он это себе представляет.

— Не обсуждается. И не откладывается. Там дел на три дня, и моё присутствие не обязательно. Ты прекрасно справишься сам.

— Что, медовый месяц? Так хороша, да? — блестит он глазами из-под ресниц и криво ухмыляется. Хорошо хоть не сказал «сучечка» — я бы его прибил. Нет, уничтожил бы. Но подтекст проскальзывает явный. У него разве что слюна с клыков не капает — так хочется скабрезных подробностей. Ну, сейчас он их получит сполна.

— Сева, не забывайся, — побольше льда в тоне. Пусть это его немного взбодрит и мозги на место поставит. Первое. Больше никаких идиотских вопросов о моей женитьбе. Второе. Я женился, и Тая моя жена. Один косой взгляд в её сторону, и лишишься челюсти. Будешь радовать дантиста. Ты меня хорошо знаешь. Я слов на ветер не бросаю. Третье. Уясни. Для тебя и для всех: Она. Моя. Жена. Ясно?

— Гинц, ты рехнулся? — до Севы, кажется, не дошло. — Ты серьёзно? Вроде ж как ширмочка намечалась, не? Ну, бал потанцевали, эполеты сдали?

— Я тебе уже говорил про дурацкие вопросы? Только я решаю, что серьёзно, а что нет. Только я решаю, каким будет этот брак. И тебе лучше запомнить: он настоящий. Я достаточно ясно разжевал?

Он смотрит на меня пристально, а затем снова улыбается.

— А-а-а, да. Я понял, понял. Брак настоящий. Конечно. Всё натурально. Без примесей. Огонь и ветер. Пистолет и роза. Шпага и усы. Как скажешь. Я поддержу и подтвержу любую версию.

Он ничего не понял, но это его проблемы. Мне сейчас достаточно, чтобы он заткнулся и перестал проезжаться по поводу моей женитьбы.

— Вот документы, — протягиваю я папку и поглядываю на часы. Чёрт, я уже опаздываю. — Билеты, инструкции — у Любочки. Деньги — в бухгалтерии. Всё, как обычно. Подпишешь бумаги, прогуляешься на предприятие и можешь быть свободен.

— А если я справлюсь раньше? — оживляется Сева.

— Три дня, Мелехов. Раньше никак. Хватит уже верить в сказки и спешить. Подождёт тебя твоя овечка.

Он шумно выдыхает, и я понимаю, что угадал. Кобель, что с него взять?

— С матерью ты не хочешь встретиться? — переводит Сева разговор на другое. Видимо, боится, что я начну выпытывать. Зря. Мне никогда не интересны были его эротическо-охотнические похождения.

— Нет, — получается немного резче, чем хотелось бы.

— Она мне прохода не даёт, — вздыхая, признаётся Сева. — Узнала, где я живу, и атакует. Рано или поздно она всё равно доберётся до тебя.

— Когда это случится, тогда и буду думать. До связи.

Вот только выслушивать рассказы о матери мне сейчас не хватало. Именно поэтому я и перебрался к Тае. Новое место. О нём почти никто не знает. Возможно, скоро матери надоест меня искать, она успокоится и исчезнет ещё на двадцать лет. Желательно.

Если бы не проблема с неизвестно откуда вынырнувшей настойчивой родительницей, я бы Таю забрал к себе. На городскую квартиру или в загородный дом. Но, может, это и к лучшему. Девочке и здесь не совсем комфортно, а что будет, если я поселю её в огромных апартаментах? Пусть пока обвыкнется. А дальше будет видно. Возможно, не придётся ничего менять.

В машине я прикрываю глаза. Не хочу говорить. Есть о чём подумать. Отключаю телефон. У меня полчаса. Хочу побыть в тишине.

Я пока не решил, как быть. И как правильно поступить. Слишком всё закрутилось в непонятный для меня самого узел.

Я не чувствовал себя обязанным. Но привык быть ответственным.

Я не знаю полумер. Если решил, то без компромиссов. Именно поэтому — брачная ночь и переезд.

Отвык жить с кем-то. Это ломание себя. Но я решил попробовать. Пусть будет всё по-настоящему. Так мы вернее притрёмся друг к другу, и никто не сможет обвинить меня, что я пригрел жену на час, попользовался девочкой, чтобы получить нужные мне акции.

Не знаю, чем всё закончится. Но сейчас это не совсем игра. Мы двигаемся как по минному полю. Один неверный шаг — и взрыв, но тем интереснее идти вперёд.

Вчера я вернулся поздно. Работал, навёрстывая упущенное. Я так привык. Всё основное время — работе. А дом — только чтобы переночевать и переодеться. Я с трудом заставил себя приехать. Хотелось остаться и переночевать в офисе. Там есть диван, постельные принадлежности. Свежее бельё и новый костюм. Всё для трудоголика. Нет только девочки с глазами цвета «Феррари». И поэтому я пересилил себя.

Кажется, она ждала, когда я вернусь. Уснула за столом. И то, как прильнула, пока я нёс её в спальню, всколыхнуло во мне что-то совсем непонятное. Хотелось заботиться. Да. И впервые за много лет хотелось спать с женщиной рядом. Причём не просто лежать на второй половине кровати, закутавшись во второе одеяло. Нет. Я импульсивно сделал то, на что, наверное, в здравом уме не решился бы. Или не захотел.

Я прижал её к себе. Укрылся общим одеялом. И уснул — провалился в темень сна. В последнее время страдал бессонницей. Подумывал даже к врачу сходить. Но, оказалось, есть естественные лекарства от этой напасти.

Под утро я проснулся от эрекции. Хотелось взять её — сонную, расслабленную и такую желанную. Но я не мог. Она только вчера лишилась девственности. Не так резко и сразу. Я потерплю ещё день. Но не прикасаться к ней оказалось выше сил.

Тая прижимала мою руку к себе. Это обезоруживало. Какая-то доверчивость чудилась в том, что мы соприкасаемся. Не телами, нет, хотя куда уж ближе. Разве что под кожу друг другу залезть. А именно рука в руке. От этого кружилась голова, и хотелось сделать что-нибудь, чтобы и она почувствовала самую высокую степень доверия. Раскрылась для меня.

Я не умею выражать чувства. Поэтому действовал, как мог: гладил её, ласкал, целовал в выступающие на спине позвонки. А затем, стянув пижамные штанишки и трусики, развёл ей пошире ноги и прикоснулся ртом.

Она проснулась. Дёрнулась от неожиданности.

— Эдгар? — голос её спросонья звучал слабо и невнятно. Инстинктивно Тая попыталась свести ноги. Я оторвался и поцеловал её в запястья. Погладил тонкую кожу, где рвался острыми молоточками учащённый пульс.

— Расслабься. И ничего не бойся.

— А я и не боюсь, — пальцы её гладят мои виски.

Я целую её. Но не в губы. Есть много интересных мест. А она сейчас как карта, где спрятаны её эрогенные зоны. Вот здесь, под ключицей — вздрагивает, ей нравится. Острые соски трутся об язык — она выгибается навстречу и уже дышит прерывисто, часто. Не сразу. Но поцелуи делают своё дело. И когда я снова опускаюсь между её ног, она уже сама разводит их, сгибает в коленях, открывается мне навстречу.

Как приятно ловить губами её оргазм. И вскрик слышать приятно. И дрожь её чувствовать — фантастика.

Я ложусь рядом и прижимаю её к себе. Легко. Она ложится в моих руках, как нужно. Удобная, нежная. Затихает, успокаивается. Дыхание её выравнивается. А затем робкая рука проникает между наших тел и касается моего члена. Сжимает в кулаке. Делает движение вверх-вниз.

— Не надо, — прошу сквозь стиснутые зубы. Желание скручивает меня в болезненный узел. — Мы не будем сегодня. Ещё рано. Я не хочу, чтобы тебе было больно.

— Но ведь ты смог сделать мне приятно и без этой штуки? — она снова двигает рукой. И это уже более уверенное движение. — Теперь ты расслабься. Я хочу, понимаешь?

И я сдаюсь. Ложусь на спину. Позволяю ей творить, что угодно. Тая целует меня. Прикасается языком к соскам. Втягивает их в рот. И я бы не сказал, что у неё не получается. Очень даже хорошо выходит.

Её храбрости хватает до пупка. Но и рукой сейчас сойдёт. Я немного помогаю ей. Кладу свою ладонь сверху. Управляю. Командую:

— Сожми сильнее. Вот так. Не бойся. Быстрее. Ещё.

А потом стало не до разговоров. Она всё делала правильно. Хорошая ученица. Оргазм получился болезненно-ярким. Я даже рыкнул сквозь плотно сжатые губы. А она всё водила и водила рукой. Уже медленно. Кажется, ей понравилось. Но спросить я не рискнул. Притянул к себе и прижал.

— Надо бы в душ, — сказал, а она мурлыкнула в ответ. И мы снова провалились в сон.

Этим утром я чуть не опоздал. Мы собирались вместе. И душ принимали вместе. Она всё ещё стеснялась и отводила глаза. Прикрывала рукой грудь. Но доверчиво отвечала на поцелуи.

А потом она скакала на одной ножке, пытаясь попасть в джинсы. Я чертыхался, борясь с галстуком.

— Погоди. Я сейчас, — Тая вырвала из рук злосчастную полоску ткани и ловко, чёткими движениями завязала узел. Помогла надеть и поправила и галстук, и ворот рубашки. — Вот так.

— И откуда такие умения? — кажется, во мне проснулась подозрительность.

— Не скажу! — показала она мне язык, и мне захотелось зажать её и выпытать сакральную тайну великого умения вязать галстучный узел. Какой такой мужик был в её жизни, которому она вот так же помогала одеваться? Что-то тёмное шевельнулось внутри и пропало: мы опаздывали. Потом. Я всё равно узнаю все её тайны. Это даже интересно. Вызов. Но я всё равно выиграю. По-другому и быть не может.

— Приехали, Эдгар Олегович, — спокойный голос Игоря помогает очнуться и стряхнуть мысли-воспоминания. Чёрт, — морщусь я, и снова смотрю на циферблат.

— К университету успеешь? Таю забрать? Или я позвоню, пусть вызовет такси.

— Успею, — Игорь надёжный. На него можно положиться.

— Тогда поторопись. Не желаю, чтобы она ездила общественным транспортом.

Я едва успеваю выйти из машины, как под ноги мне бросается невообразимое нечто. Приплыли. Как это сейчас некстати.

28. Эдгар

— Фу, Че Гевара, фу! — пытаюсь я уберечься от неистовой бурной радости пса, но это почти невозможно: лохматое чудовище прыгает вокруг меня с лёгкостью горной козы.

Что там Тая говорила про лань? Вот как раз этот пакостник за полсотни килограмм и тянет. Явно больше, чем моя жена. Но хорошо, что он не кинулся меня облизывать. Не знаю, устоял бы я, особенно, если атака случилась бы неожиданно.

— Гинц, как я рада тебя видеть! — этот приторно-сладкий голос похож на трупный яд. Я до сих пор задаю себе вопрос: где были мои мозги, когда она затащила меня в свою постель. Обычно я таких дев стараюсь десятой дорогой обходить. Но и на старуху бывает проруха. Длинною в два года.

— Слава, — смотрю на её холёное молодое лицо и думаю, как от неё избавиться поскорее. Я опаздываю на встречу, но точно знаю: она появилась здесь не случайно. Вынюхала и поджидала. Эта женщина может сделать даже невозможное.

— Мира, — тысячу раз тебе повторяла: Мира! Ненавижу вторую часть собственного имени, но ты либо запомнить не можешь, либо специально злишь меня, Гинц!

Конечно же, я помнил. Но даже желание поскорее избавиться от неё не заставило пойти на уступку. Хотелось хорошенько её взбесить, эту Миру-Славу.

— Это правда? — сверлит она меня ненавидящим взглядом.

— Что именно? — удерживаю рукой пса за ошейник.

— Что ты женился?

Браво, Ада! Твои сплетни летят по городу как пожар!

— Да, это правда.

— И кто эта несчастная? Искренне, от души хочу ей посочувствовать. Потому что более бездушного и холодного мерзавца, чем ты, на всём земном шаре не сыскать.

— Ты мне льстишь, Слава. А теперь ближе к делу. Я опаздываю.

— Ты всю жизнь опаздываешь, и тебе всю жизнь некогда, и бабы тебя интересуют постольку поскольку — пар сбросить раз в неделю. На большее ты не способен, вечно занятый.

Я пропускаю её прыжки и оскорбления мимо ушей. Она женщина, и я её прощаю. Обиженная женщина, которая так и не смогла получить больше, чем просто секс. Ей хотелось другого, я знаю. Именно поэтому она вела на меня охоту и поймала.

Два года она всеми правдами и неправдами пыталась женить меня на себе. Что держало меня возле неё, я знаю. Я не любитель коротких интрижек. Люблю упорядоченность и стабильность. Как сексуальная куколка Мира меня устраивала. Очень изобретательная и страстная амазонка в постели и первостатейная дрянь в жизни. На последнее я закрывал глаза. До поры до времени. Два месяца назад она получила окончательную и бесповоротную отставку.

— А теперь слушай меня внимательно, Гинц. Свет клином на тебе не сошёлся. Я выхожу замуж. За влиятельного, самодостаточного и, не в пример тебе, щедрого человека. Однажды ты пожалеешь, что оттолкнул меня и бросил. И однажды я увижу тебя на коленях перед собой. Только будет поздно. Ну, а пока — наслаждайся жизнью, ублюдок. И вот, — вручает она мне поводок, — псину свою забери! Терпела её только ради тебя, урода. Такая же бездушная сволочь твой команданте, как и ты.

В её бредовых речах белка со стрелкой не сходились. То она замуж выходит, то однажды я перед ней на коленях поваляюсь. А спич о бедном псе и вовсе меня в ступор вогнал. Может, поэтому я машинально подхватил поводок. Но, к слову, у меня не было ни единого шанса отказаться: развернувшись на каблуках, Мира усиленно прокрутила задом передо мной, села в машину и была такова.

— Вот чёрт, — выругался, глядя на ошалевшего от счастья пса. Завести это лохматое чудовище породы комондор — была сугубо её идея. Меня даже и не спрашивали. Это была попытка приручить меня к дому и почувствовать хоть какую-то ответственность.

На поверку вышло, что собака Мире и на фиг не нужна оказалась. Пёс привязался ко мне, хоть я и появлялся эпизодически, за что Че Гевара снискал ещё большую неприязнь хозяйки. И вот финал трагикомедии: Слава гордо свалила в замужество, а я остался перед важными переговорами с псом на руках.

— Ну, что, Че? Бросила тебя хозяйка?

Имя псу, кстати, тоже я давал. Че Геваре было наплевать на Миру. Он сверкал глазами из-под спутанной чёлки, тыкался в руки мокрым носом и переминался с лапы на лапу, как огромный кот.

— Я поеду, Эдгар Олегович? — это Игорь. Три раза чёрт. Он уже давно должен был отправиться к университету.

— Да, давай. И, будь добр, пристрой пса в какой-нибудь питомник на время. Гостиница там для собак или что-то подобное. Я потом что-нибудь придумаю.

— Без проблем, — кивает Игорь.

— В машину! И лежать! — приказываю я чучелу в дредах, и пёс с готовностью прыгает на заднее сиденье. Король на троне. Умный, зараза. Не разговаривает разве что. Благо, он хорошо знает Игоря: водитель нередко гулял с собакой по моей просьбе.

На ходу включаю телефон, который сразу же оживает. Несколько пропущенных. Половина из них — от Славы. Видимо, ведьма хотела поскандалить до встречи. Всё остальное подождёт.

Посреди переговоров мобильник вибрирует. Я машинально сбрасываю звонок, и только потом вижу, что он от Игоря. Сердце нехорошо сжимается. Тая! Он опоздал? Тая пропала? Что-то случилось? Я не могу ни на чём сосредоточиться, поэтому прошу прощения и выхожу в коридор. Перезваниваю.

— Что-то случилось? — голос мой звучит, как обычно, и не выдаёт бури, что съедает меня изнутри. Слушаю сбивчивый голос водителя. — Собака? Какая собака? Что там у вас происходит?

После повисшей паузы и щелчков, сквозь динамики прорывается Таин голос.

— Эдгар, пожалуйста! — она что, плачет? — Не надо гостиницы. Не надо питомника. Разреши, пусть собака останется с нами.

Вот чёрт. Я совсем забыл о чучеле в дредах. С нами. И мольба. Чувствую себя дурак дураком. Мягкотелым идиотом. А она продолжает причитать, уговаривая меня оставить этого чёртового пса.

— Тая. У меня важные переговоры. Вы там что, не могли сами решить этот вопрос? — я злюсь, с меня разве что искры не сыплются. В голове растёт и ширится огненный шар. Я ж чуть с ума не сошёл, думал, что-то случилось.

— Игорь слушается только тебя. А ты приказал собачку в приют сдать. Эдгар, пожалуйста! Я сделаю всё, что ты хочешь! Прошу!

Я закрываю глаза и считаю до десяти. О, боже. Собачка. Этот кобель почти метр ростом, наглое умное чудовище — собачка. И моя жена хочет её оставить. Лучшего и придумать нельзя. Вот оно: одна избавилась, спихнула нагло, можно сказать, а моя девочка плачет, чтобы собаку никуда не отдавали. Кажется, проблема решилась сама по себе. И я почувствовал, как гора упала с плеч. На душе стало легко-легко. Оказывается, я переживал, как быть с Че.

— Тая, Че Гевара твой. Дай телефон Игорю, — я слышу всхлип облегчения. — Оставь ты ей этого говнюка. Нельзя же так буквально понимать каждое моё слово. Она моя жена. И если ей захотелось собаку, значит и её слово тоже чего-то значит. Да, просит — сделай. И не отвлекай меня по пустякам.

Кажется, Игорь в раздрае. Но это его проблемы. А у меня из-за них — свои здесь нарисовались. Че Гевара, ты слишком дорого мне обошёлся! Вернусь домой — держись, тварь лохматая!

29. Тая

— Вначале в зоомагазин, пожалуйста.

Я не злилась на Игоря, но не могла простить себя, что разревелась, как девчонка сопливая. Это было выше меня: Игорь опоздал, но позвонил и предупредил, что будет с минуты на минуту.

Собака сидела на заднем сиденье. И, когда я приблизилась к машине, с интересом прижала нос к стеклу. Я никогда таких не видела. Лохматая. Глаз не видно. Большой нос и забавный язык. Я посмотрела на пса — и мир вокруг перестал существовать. Рвала на себя без спроса заблокированную дверь. Собака волновалась, крутилась и хотела на волю.

Что-то говорил Игорь, но я словно с ума сошла: залезла в салон и разблокировала дверь, выпустила это чудо. Огромный. Какой же он большой!

Мы стояли друг напротив друга и глазели. Собака принюхивалась, мела хвостом асфальт, а затем подошла и лизнула меня в ладонь. Гавкнула игриво. Я осторожно потрепала её по большой голове.

— На место! — приказал Игорь, и пёс нехотя полез обратно в салон. — По пути заедем в питомник. Я уже договорился, они приютят его. Это приказ Эдгара Олеговича, — произнёс он зловеще, видя, что я хлопаю глазами и собираюсь возражать.

— Нет! — вцепилась я в водителя и закатала истерику.

Какой питомник, какой приют? Когда вот он, готов меня принять и любить? Тайная мечта всей жизни хоть хомяка иметь. А тут огромный добродушный пёс. Не помню, что я несла Эдгару, знаю, что рыдала и просила оставить собаку. И он согласился. Согласился! Самый лучший, самый великодушный — меня распирало от чувств, как не разорвало на части.

Я наконец-то успокоилась. Хотелось умыться, но я покорно вытерла лицо влажной салфеткой и наморщила лоб.

— Игорь, вы простите меня, пожалуйста. Я обычно так себя не веду.

Он только кивнул, каменный идол. Что у него в душе, у запрограммированного робота? Умеет ли он проявлять чувства? Или выполнять команды — это его сущность? На большее не хватает ни души, ни сердца?

Олька, кстати, явилась сегодня в университет. Тихая и скромная, как всегда. Ни по телефону, ни на агрессивные прыжки Синицы она ничего не рассказала о том, где пропадала вчера, чем занималась и что с ней случилось после того, как маленькая компания разбрелась по домам.

Синица знала лишь, что Игорь отвозил и тётку мою незабвенную, что не отказалась пожрать за чужой счёт в ресторане, и Ольгу. Что у них случилось после — тайна, покрытая мраком. Но со вчерашнего дня я всё время напряжённо думаю: не обидел ли он случайно нашу тихую Смородинку?

Олька как попугай твердила, что нет, её никто не обижал. Но почему-то упорно отказывалась рассказывать, почему сутки не появлялась нам на глаза. Игорь её припугнул? Этот, наверное, может.

— Вы бы не могли помочь? — мне приходится обращаться к нему, потому что я не знаю, как ухаживать за подобными собаками. Мои познания ограничиваются туманным покормить и выгулять.

Игорь снова кивает. В магазине он уверенно берёт и корм, и миску, и прочие необходимые вещи. Наверное, делает это не первый раз.

А ещё мы заезжаем в цветочный магазин, и я наконец-то покупаю диффенбахию и две цветущие пеларгонии. Для начала неплохо.

— С собакой нужно гулять дважды в день. Утром и вечером, — снисходит до объяснений Игорь, когда мы подъезжаем к дому. — А с такой собакой нужно много гулять. Комондоры любят побегать. И вообще это плохая идея — держать такого пса в небольшой квартире.

— Плохая идея — сдать собаку приют и лишить её дома, — возражаю не из вредности, а из чувства справедливости. — Вам никогда не понять, каково это — жить без дома и семьи.

В общем, это обвинение. А я всё ещё на эмоциях, поэтому настолько резка. Но мне больше нечего сказать человеку, который похож на механизированный автомат.

А ещё я думаю, что возле Эдгара какие-то странные люди находятся. Хоть Севу взять — бабника и выжигу, хоть Игоря твердолобого и неулыбчивого. Но, нужно быть справедливой: Игорь хотя бы предан моему мужу. А что Сева за фрукт — видно издалека. По мне так он предаст не задумываясь. Но Эдгар не похож на легковерного добрячка, а поэтому лучше держать подобные соображения при себе.

Чтобы скоротать время, я решила заняться уборкой. Че Гевара ходит за мной по пятам и заглядывает в глаза. Мне чудится, будто пёс боится, что его бросят или сделают что-то ужасное, если он посидит на одном месте спокойно.

Я ему и еды насыпала, и водички налила. И коврик в коридоре постелила, а Че продолжил ходить за мной хвостом.

— Жаль, что нельзя использовать тебя вместо половой тряпки. Как раз то, что нужно.

Че Гевара радостно лает и трясёт ушами. А после я готовлю лёгкий ужин и перерываю Интернет — читаю всё о комондорах. Это вместо того, чтобы готовиться к сессии. Диффенбахия поселяется в большой комнате. Пеларгонии — на кухне.

— Завтра я куплю тюль, рассказываю я собакену, прихлёбывая чай. — Жалюзи, конечно, хорошо, но хочется немного уюта, воздуха, чтобы тюль колыхался, когда в окно дует ветер.

Договорить я не успеваю: пёс срывается с места и с радостным лаем бежит к двери.

— Ну всё, сдал с потрохами, тварь лохматая, — Эдгар ворчит, но по лицу я вижу: он спокоен и даже расслаблен. Линии лица не такие резкие, как обычно. — Как вы здесь? Поладили?

Я киваю. В горле у меня ком. Не хочется, чтобы он понял.

— Иди сюда, — это почти приказ. И глаза у него опасно притягательные, как два магнита. И я шагаю на его зов, как кролик. Прямо в объятия.

Он обнимает меня. Я чувствую его губы у себя на макушке. Замираю от невыносимой недосказанности и нежности. Я готова повеситься ему на шею, но стою, замерев, греясь возле большого и сильного тела.

— Обними меня, — снова командует. Голос звучит его почти резко, властно, но я чувствую волнение от его низкой хрипоты и смыкаю руки на его талии в замок. Словно ставлю печать. Прижимаюсь плотнее и поднимаю лицо.

Эдгар наблюдает за мной. Мягкая усмешка касается его губ. Рядом сидит псина и радостно колотит хвостом по полу.

— Кто-то обещал сегодня сделать для меня что угодно, — от коварной вкрадчивости мурашки бегут врассыпную от макушки по всему телу. — Хочу кофе и рассказ, где ты научилась завязывать мужские галстуки.

Я смеюсь смущённо: придётся признаваться. Дался ему этот галстук!

— Ты почему не сказал, что у тебя есть собака?

— А у меня и нет собаки. По крайней мере, до сегодняшнего дня не было.

— Тогда откуда? — удивляюсь я, поглядывая на пса, что сидит, склонив голову на бок и свесив язык.

— Че Гевара — псина моей любовницы, Мирославы.

Он произносит это буднично, как само собой разумеющееся. И очарование спадает, линяет до бесцветной серости. Я расцепляю руки. Они сами падают безвольно вдоль тела. Отойти от Эдгара я не смею, но в груди будто кол вогнали. И больно. Почему мне так больно?..

Эдгар поднимает мой подбородок двумя пальцами — большим и указательным. Жёстко, почти принудительно, потому что я сопротивляюсь, не желаю ни смотреть ему в глаза, ни показывать свой потухший взгляд.

Он меряет меня глазами. Холодно, словно ищет что-то. Я собираюсь с духом, смотрю ему в глаза и молчу.

— Бывшей любовницы, Тая, — уточняет этот жёсткий и несгибаемый мужчина. — Я бы никогда не позволил оскорбить свою жену походами на сторону. Мы расстались с ней два месяца назад.

Он вроде бы всё правильно говорит. И смысл его слов очень важный. А только очарование момента разрушено, как прекрасный замок из песка, который, походя, пнула равнодушная нога.

Это урок? Проверка моей лояльности? Равнодушие? Он сказал «свою жену», но жена ли я ему в полном понимании этого слова? Может, он даёт понять, что никогда не оскорбил бы ту, другую девушку, которая могла бы стать ему женой по-настоящему?

Тысячи вопросов, но ни один из них я не произношу вслух. Смотрю лишь ему в лицо, сжимая губы, и страшусь думать, что сейчас написано на моём лице. Я бы хотела остаться такой же бесстрастной и холодной, как он. Но не могу быть уверенной, что во мне столько выдержки.

— Кофе, Тая. И рассказ о галстуке, — напоминает Эдгар и, оставив меня в коридоре, идёт в спальню. Переодеваться.

30. Эдгар

Как легко поверить, что всё надолго и всерьёз. И эта девушка, что встретила меня у порога, и радостный Че, у которого теперь появилась хозяйка. Он принял её — это видно. Собаки никогда не ошибаются. У них есть какое-то шестое чувство, что позволяет распознать «своих» и «чужих». Хороших и плохих людей. Трусов чуют за километр.

Тая неожиданно прошла тест. И поэтому я чуть не дрогнул. Я не должен забывать о подоплеке нашего брака, пусть и почти настоящего. Но главная суть как раз и заключается в этом «почти».

Я знаю, зачем сказал о Мирославе. Чтобы она не питала иллюзий. Не придумывала лишнего, как это любят делать романтические девочки. Я есть то, что есть. И не нужно надевать розовые очки. Но во рту у меня привкус мерзости от сделанного.

Её глаза. Её лицо. Её беззащитность. Кому сейчас нужна такая тонкая кожа? Броню она нарастить не успеет, но хоть немного закалить её всё же стоит. Она не похожа на девочку, которой пришлось бороться за собственную жизнь и место под солнцем. Больше на тепличную розу, что погибнет, если у теплицы разбить стёкла.

Я надеваю спортивный костюм и выхожу на кухню. Там пахнет кофе. Едой. Домом. На подоконнике зеленеют какие-то цветы с розовыми и белыми шапками соцветий.

— Это что? — киваю в сторону горшков.

— Это пеларгония, а по-простому — калачики, — задирает Тая подбородок и смотрит на меня с вызовом. Храбрая тростинка. Ну-ну. — Выкинуть не дам! И завтра ещё куплю красную и бордовую.

— Они воняют, — заявляю, чтобы её позлить.

— Они очищают воздух и прекрасно цветут, радуют глаз.

— Тебе нечему радоваться в этом доме? — продолжаю её драконить. — У тебя есть я и теперь этот лохматый урод.

— Сам ты урод! — вспыхивает она и хватается за джезву, как боевая кухарка за сковородку.

— Ударишь или плеснёшь кофе в лицо?

— Ни то, ни другое. Я напою тебя кофе, накормлю ужином и поцелую. И, может, ты подобреешь. Перестанешь быть таким противным и брюзгливым.

— Поцелуешь? — это уже интересно. Она возбуждает меня. Наверное, ещё поэтому я пытаюсь быть с ней холодным сукиным сыном. В самом начале командовать и диктовать свои условия было намного проще и легче. Я тогда чётко понимал, чего хочу. А сейчас…

— Твой кофе, — ставит она передо мной чашку. Пахнет так, что я глаза прикрываю, чтобы острее почувствовать его аромат.

— Что в нём? Приворотное зелье? — я не владею своим голосом. Он проседает, хрипит слегка и отдаётся вибрацией в солнечном сплетении.

Тая фыркает и смеётся. Тихий уютный смех. В него хочется завернуться, как в тёплый халат. И никуда не спешить. Смаковать. Как этот кофе, что вызывает головокружение и желание сделать глоток, даже если она туда всыпала крысиный яд. Я бы его выпил. Я заслужил. А она пытается пригладить мои углы. За что мне такая мука?..

— Кардамон, корица, немножко имбиря. Попробуй же. Стынет.

И я делаю глоточек. Вкусно. Я перепробовал разный кофе. В элитных ресторанах здесь и за границей. Наверное, в нём нет ничего необычного. Но я не хочу так думать. Она варила кофе для меня. Не спрашивая, не интересуясь. На страх и риск. Зная, что я мог вылить не только напиток, но и свой гнев или дурное настроение. И, тем не менее, она рискнула. Я делаю ещё глоток.

— А теперь о галстуке, — кажется, я целый день думал, для кого эти нежные пальчики завязывали узел и поправляли воротник. Покоя не давала эта мысль. — Нет. Вначале поцелуй. Ты обещала.

Она подходит ко мне близко-близко. Топчется, примеряясь. Я не шевелюсь. Не облегчаю ей задачу. Тая обхватывает мою голову руками и целует меня в глаза, а затем в нос.

— Как Мотю и Хрюна, — смеётся. Глаза у неё весёлые, с огоньком. Она простила мне чёртову Мирославу?

— Ты жулик, — обвиняю я её. Тая пытается отскочить, но куда ей тягаться со мной по скорости реакции и силе: я хватаю её в охапку, усаживаю на колени и целую. Жадно, не скрывая, как я по ней истосковался. Это и для меня открытие. Оказывается, мне её не хватало.

Че Гевара приседает на передние лапы и взволнованно гавкает.

— Кажется, он ревнует тебя ко мне, — чертит она указательным пальцем линию от моего виска до подбородка. В паху вспыхивает пожаром. Член мгновенно каменеет от этого простого жеста.

— Вот я не уверен. Возможно, наоборот. Галстук, Тая, галстук.

— Это была приёмная семья, — вздыхает она и продолжает водить пальцами по моему лицу. Кажется, я сейчас из штанов выпрыгну. — Я там не прижилась. Я завязывала галстук дяде Пете. Научилась по Интернету. Это легко. Чёткая последовательность. Но почему-то многие путаются. Забывают, что ли.

— Почему не прижилась? Он приставал к тебе? — в висках стучат молоточки, и я сдерживаюсь, чтобы не выплеснуть внезапно вспыхнувший гнев на ни в чём не повинную Таю.

— Господь с тобой, Эдгар, нет. Он был очень хороший. Милый и добрый. Жена ему только досталась жуткая. Это из-за неё. Она не смогла. Ревновала его ко мне и очень быстро избавилась. А там вскорости тётка меня подобрала.

— Кофе ты тоже ему варила? — мне хочется прибить жуткую бабу, которая могла взять и вышвырнуть ребёнка из своей жизни, словно он предмет устаревшей мебели. И дядю Петю мне хочется треснуть за мягкотелость и неумение защитить человечка, который искренне к нему привязался.

— Нет. Больше себе. А ещё я иногда тайком помогала баристе Гены Падловича. Она замечательная. А мастерица какая!

Женщины не так часто искренне восхищаются друг другом. У Таи это получается великолепно. Щедрая на комплименты. Это она замечательная. Слишком чистая моя девочка.

— Зря ты там не попробовал кофе, — сверкает она синими глазищами и добавляет доверительно: — Кухня там, конечно, дрянь. Но только с тех пор, как Падловича повар бросил. То, что Гена проигрывает на еде, неплохо компенсирует кофе. К нему со всей округи ходят. Просят то с сердечками, то с собачками.

Тая заливисто смеётся, ей вторит Че Гевара. А мне в очередной раз хочется прижать её к себе. Сильно. Чтобы почувствовала силу моего желания. Зарыться лицом в волосы цвета горького шоколада. Поймать губы. Провести руками по груди. Залезть под резинку её штанишек.

— Одевайся, — командую я. — По вечерам мы теперь бегаем. Со мной или без меня. Но с Че Геварой — точно. Ему пора уже прогуляться. Так что спортивная форма одежды.

— Да я с радостью! — кидается она опрометью в спальню, а мы с псом остаёмся в гляделки играть.

— Как думаешь, Че, я хоть немного её достоин?

Пёс звонко лает и кивает башкой.

— А вообще я говнюк, да?..

Че снова со мной соглашается. Очень интересно. Поддержал, называется. Ну, тогда контрольный выстрел:

— Может, мне её бросить, пока не поздно, а?

И тут этот дредовый фраер отрицательно мотает башкой. Так, что уши во все стороны разлетаются. Вот и верь, что собаки ничего не понимают. Может, у кого как. А наш Че — самый умный. С ним беседы беседовать — одно удовольствие.

— Я тебя понял, дружище, — вздыхаю и мучительно думаю, где его поводок. Пока я брожу по квартире в поисках, пёс приволок его сам. В зубах. Мда. Наш ещё и мысли читает. И как, спрашивается, мы без него жили целых три дня?..

31. Тая

С того самого дня, как Че Гевара появился в доме, всё резко изменилось. Не могу сказать, что понимаю, с чем это связано. Ну, не с собакой же. Смешно. Но градус наших с Эдгаром отношений значительно потеплел.

Он оставался, наверное, всё таким же жёстким и неуживчивым, непримиримым в некоторых вещах и суждениях. Я научилась улавливать его настроение, усталость, раздражение. К слову, плохих эмоций тоже стало поменьше. Он словно оставлял большую часть проблем и негатива за дверьми. И домой являлся почти примерным мужем.

С ним не было скучно. Наоборот. Каждый день прибавлял новых граней. Я узнавала его. Он присматривался ко мне.

Противоречивый, но щедрый. Резкий, но — я чувствовала — где-то там, очень глубоко, ранимый. Он не показывал. Скрывал. Но разве можно спрятаться, когда в доме нас трое вместе с собакой?

У него был пунктик: каждое утро и каждую ночь он любил меня. Нежно и страстно. Доводил до таких сверкающих пиков, что я нередко думала: как я раньше жила без этого? Без его рук и губ, его умения высекать из меня искры, зажигать пламя . Он сгорал вместе со мной. Не разменивался, не поучал, не выступал в роли пресыщенного жизнью мачо, который познал всё, и теперь всего лишь развлекается.

Он настолько ярко и безраздельно отдавал и отдавался, что мне постоянно хотелось пригреть на груди этого неистового мальчишку. Юного, но опытного, умеющего дарить себя без остатка. Кажется, если бы вдруг мне нужна была его кровь, он бы отдал свою не раздумывая.

Хотелось спрятать его от всего мира. Я плавилась от его горячего тела. А ещё больше — от противоречий и нежелания открыться полностью не только в сексе. Мне постоянно казалось: вот он, настоящий. Пусть на несколько часов, когда забывал обо всём и с наслаждением дарил мне оргазмы.

Я бы согласилась на меньшее, чтобы чаще видеть его таким вне постели. Я бы согласилась спать у его ног, охраняя сон, лишь бы он почаще приоткрывался. Но пока приходилось довольствоваться тем, что он предлагал мне.

Это было невыносимо — ходить по краю его жизни и не видеть целиком все его тайны. Мне доставались фрагменты, но я и им радовалась. За очень короткое время он стал моим дыханием.

Неожиданно. Врасплох. Я не думала, что так бывает. Кажется, я влюбилась.

— Тебе помочь? — он спрашивает об этом каждый вечер. У меня сессия. Я сдаю зачёты и экзамены. И его отношение к моей учёбе — бальзам на израненную тёткой душу. Эдгар не запрещает. Он поощряет. А ещё вот как сейчас: хочет помочь.

Он возвращается домой то раньше, то позже. Часто утомлённый, с резкими морщинками у рта и глазами, в которых сквозит усталость. И за какой-то час мой муж преображается. Плещется в душе, я кормлю его ужином. Он уже не ворчит, что я трачу время на приготовление еды. Ему нравится и моя стряпня, и то, что я сижу напротив, болтаю ногой и рассказываю, чем занималась целый день. Он спрашивает. Ему интересно.

И о себе он начал рассказывать немного больше, хоть до этого чаще отделывался односложными ответами. Он помнит, постоянно помнит, что должен меня натаскивать, чтобы, когда придёт час, я не ошиблась, не подвела его. Жаль, что он ничего не делает просто так. Мне бы этого хотелось. Но он готовит меня к роли. И я подчиняюсь.

Сегодня он лежит, положив голову мне на колени. Задаёт экзаменационные вопросы из длинного списка. А я отвечаю.

— Нет, неправильно, — у него отличная память. Кажется, он может уже сам сдать на «отлично», а я всё ещё запинаюсь, путаюсь. Если честно, думаю не о том.

— Отдохни, — забирает из моих рук планшет, куда я пытаюсь заглядывать украдкой, чтобы восстановить в голове логическую цепочку своих рассуждений. Он неожиданно целует меня в ладонь. Прижимается губами. И я замираю от счастья. Хочу любить его и нежить так, чтобы он забыл обо всём на свете.

— У тебя всё получится. Не расстраивайся, — подбадривает, и нет ничего дороже его слов. Я не расстроена. Я чересчур полна этим мужчиной. Он в каждом моём вздохе, и мне всё труднее сдерживаться.

— Пошли. Надо развеяться, — тянет он меня за руку. — Я знаю отличное местечко. Там варят отличный кофе и заваривают замечательный чай.

Он помнит, что я люблю чай. А мне не хочется никуда идти. Но Эдгар настаивает. Выбирает мне одежду.

— Вот это подойдёт отлично, — и этому тоже он учит меня — красиво одеваться. Ценить хорошие вещи. Складывать яркие впечатления. Что буду делать я, когда моя семейная жизнь закончится? Смогу ли я жить без его голоса? И отдаст ли он мне Че Гевару?

В какой-то момент он срывается. Может, моё оголённое плечо его заводит, а может, ему кажется, что я ещё недостаточно обласкана им.

— Иди сюда, — как всегда, приказ. И глаза его темнеют, как небо в пасмурный день. Я знаю, что за этим последует. Но каждый раз не могу ему отказать. Да и зачем? Я сама желаю того же.

— Хочу тебя почувствовать очень глубоко, — иногда он немногословен, а иногда, как сейчас, объясняет, чего хочет. И это подстёгивает, будоражит. Я готова пить голос мужа и слушать отрывистые слова, подчиняясь желаниям моего мужчины.

Он целует меня. И поцелуи его глубокие. Жалящие. Настойчивые. Властные. Всё чаще я не остаюсь в долгу: ласкаю его руками — бесстыдно и смело. Вхожу во вкус. Не зажимаюсь. Он и этому меня научил понемногу. Никогда не указывал явно, но всегда поощрял вольности. Подстёгивал словами и нетерпеливой дрожью. Ему нравилось. А я для него готова была на всё. На любые безумства, лишь бы задержать, подарить удовольствие, чтобы однажды получить в ответ хотя бы частичку того чувства, что жило во мне и росло изо дня в день.

— Подними ноги. Положи их мне на плечи. Вот так.

Эдгар гладит мои икры, покусывает пальцы, и я возбуждаюсь так, что готова и стонать, и кричать, извиваться и просить его войти в меня. Но я сдерживаюсь изо всех сил.

Он овладевает мною не сразу. Постепенно. Когда я уже разгорячена до предела и нетерпеливо шевелю бёдрами, пытаясь получить его полностью и целиком.

— Не спеши, — улыбается он хищно и продолжает мучить: входит совсем немного и выходит. Проводит головкой по складочкам и снова погружается в меня на чуть-чуть. Он входит в меня полностью, когда я начинаю постанывать и метаться. И это медленное плавное скольжение и короткий удар бёдер, когда его член полностью во мне, почти лишают меня выбора: я на краю. Хватает нескольких толчков, чтобы я разлетелась на атомы оргазма. Сжимаю пальцами простынь и сотрясаюсь. Останавливаюсь, чтобы насладиться самым ярким мигом экстаза.

— Молодец, моя девочка. Какая же ты молодец, — шепчет Эдгар и целует меня. Язык его проходится по голени. Он снова движется. Всё сильнее и быстрее. И я уже вскрикиваю — так это остро. Глубокое соединение. Всё, как он и хотел. Но для меня это впервые. Он идеален. Он мой.

— Эдгар, — шепчу я, когда он наконец получает разрядку, и, проведя ступнями по его груди, обнимаю ногами. Хочу быть ближе. Чувствовать его пульсацию. Биение сердца, сцеловывать дыхание.

— Моя Тая, — вторит он и прижимает к себе.

Я, наверное, хотела бы от него ребёнка. Но он не оставил мне шанса: мы побывали у гинеколога, где мне прописали курс противозачаточных таблеток. Это было его желание и приказ. Он не хочет. И снова мне пришлось подчиниться. Слишком всё зыбко. И я не уверена, что смогу плыть одна в лодке с собакой и ребёнком.

Я не обманывала его ни в чём. Но вчера видела, как он крутил в руках упаковку противозачаточных. Наверное, пересчитывает. Проверяет. Не доверяет до конца. И от этого горько. Я не заслужила. Но спорить и высказывать — нет смысла. Поэтому на устах моих печать. Пусть будет так.

— И всё таки — собирайся.

У Эдгара блестят глаза. И улыбка у него замечательная. В такие моменты он выглядит гораздо моложе. — Тебе понравится «Кофейка».

Мне уже нравится. Звучит тепло и напоминает ласковое слово «котейка». Интересно, если я приволоку в дом кота, как это переживёт команданте Че?

На кухне уже пять гераней. И все цветут. И Эдгар это пережил. И даже поливал диффенбахию — я видела. А вчера подарил мне букет разноцветных альстромерий.

— Давай, давай! — поторапливает он меня. И я снова подчиняюсь, хотя идти мне никуда не хочется. Может, это интуиция подсказывала: лучше бы мы сидели дома, потому что в «Кофейке» нас ждал не только приветливый уют, но и неожиданный и не совсем приятный сюрприз.

32. Эдгар

Я люблю смотреть, когда она ест. Это эстетическое наслаждение. Жаль, не могу наблюдать за этим действом постоянно: появляюсь поздно, когда Тая уже поужинала, поэтому приходится довольствоваться лишь тем, как она пьёт чай. Обхватывает чашку двумя руками, словно греет руки. Делает маленькие глоточки и жмурится.

Она любительница экспериментов и разных вкусов. Пробует, что-то придумывает, у неё неплохо получается готовить. Иногда у неё не выходит.

— Редкостная гадость, — доверительно сообщает она и добавляет: — Но рука не поднялась выкинуть. Ты должен попробовать.

И я пробую. И не всегда это гадость — только необычный вкус или состав, к чему она не привыкла. Я покупаю для неё очень много продуктов, чтобы она комбинировала, искала новые рецепты. Ей доставляет это удовольствие. Разве я могу лишить её такой малости?

Именно поэтому тяну Таю в «Кофейку» — там тихо и уютно. А ещё у меня есть возможность посмотреть, как она ест пирожные. Без разницы, что на дворе ночь. Моя девочка позволяет себе иногда и в позднее время перекусить, если очень хочется. От этого она не становится даже ланью. Тем более, что вечерние пробежки с Че кого хочешь вымотают и не позволят нарасти лишним килограммам.

Мы уже расположились за дальним столиком, и я успел заказать и кофе, и чай, и пять разных десертов.

— Я лопну, Эдгар, — сияет она, как полная луна на чистом небе, — но попробую всё.

В этом тоже есть свой смысл: девочка со сложной судьбой вряд ли в жизни видела много хорошего. Для неё еда — некий фетиш, и я готов её баловать тем, чем могу: вкусностями, сексом, мелкими радостями. Пусть покупает цветы. Пусть с удовольствием носит новые платья и выбирает красивое бельё. Ничего не жаль. Лишь бы видеть её улыбку.

Я прошу зажечь свечу на столе. Ей нравится. Это романтично. А мне доставляет удовольствие смотреть на румяные щёчки своей жены. И прикасаться к ней нравится. Я эгоист. Забираю у неё одну руку. Сплетаюсь с ней пальцами. И задыхаюсь от разрядов, что пронзают меня насквозь.

Ещё никогда я не хотел женщину так, как собственную жену. Постоянно. Нестерпимо. Как подросток с буйством гормонов. Будь моя воля, я брал бы её везде, где только можно. Никогда не подозревал, что во мне столько страсти. Я прожил тридцать семь лет и считал, что сумасшедшие страсти — это не про меня. Любил и люблю секс, но никогда эта сторона жизни не туманила разум и не переполняла меня до краёв, как сейчас. Я ощущаю себя вечно молодым и вечно пьяным. Как в песне.

— Эдгар, — улыбается мне Тая.

— Что? — спрашиваю и разыгрываю холодную невозмутимость.

— Просто так. Мне нравится произносить вслух твоё имя.

Сердце заходится в бешеном ритме. И мне нравится, когда моя жена называет меня по имени. Просто так. Чтобы слышать, как я откликаюсь. А я отзываюсь. Тянусь к ней и бью себя по рукам. Если она залезет мне под кожу, то станет моим вирусом. Как потом жить с ним?

Я могу понять, почему она хорошо ко мне относится. Богатый. Щедрый. Не маньяк. Хоть она и боялась. Страшилась, что я хренов извращенец. И я не обижу её, когда всё закончится. Не оставлю без поддержки.

Вчера я малодушно смотрел на противозачаточные таблетки, которые же сам ей и навязал, и думал: а не выкинуть ли их к чёрту? Не заменить ли на какие-нибудь витамины?

Я считал эти кругляшки и надеялся, что она забывает их пить. Там всё сходилось, как в аптеке. Но я упорно мечтал, чёрт побери, что она хитрит по-женски: спускает, например, их в унитаз. Какое-то иррациональное чувство — противоречивое и нелогичное. Я заставляю, приказываю, диктую. Она соглашается и не перечит. Делает так, как я хочу. Но почему тогда во мне растёт раздражение? Желание, чтобы она взбрыкнула, ослушалась, поступила вопреки?

Не знаю, как бы отреагировал, если бы вдруг она решилась на бунт. Злился бы, наверное. Но, кажется, был бы счастлив. Возможно. Пока не знаю. И, может, хорошо, что она податлива и не конфликтует.

Я пропустил, когда они появились в «Кофейке». Слишком погрузился в свои мысли. Чересчур был занят, созерцая, как Тая ложечкой аккуратно препарирует пирожные.

Мирослава и хрен на блюде — старый похотливый козёл Антакольский. Одышливый, пузатый, лысый. Мерзкий по своей сути. И дело даже не в его внешности. Мой давний враг. Человек, которого я однажды положил на обе лопатки. И он не простил мне этого. Новый жених Славы? Богатый и щедрый? Ну-ну. Видимо, в этой похотливой сучке не умерла Шехерезада — великая сказочница.

По тому, как она на меня смотрит, я понимаю: Антакольский в её жизни появился не случайно. Она выбрала его, чтобы посмачнее плюнуть в меня. Ибо вряд ли есть человек, который меня ненавидит больше, чем Михаил Исаакович. Ну, разве что Варшавин ещё. И то сомнительно. С Варшавиным ещё не всё так тухло. Есть шанс наладить отношения. Там скорее холодная отстранённость и нежелание иметь со мной дела. Здесь же всё ясно и понятно. Антакольский мечтает меня уничтожить.

Тая видит парочку, что пристроилась за соседним столиком. И то, что они появились здесь, — это не случайно. И говорит лишь об одном: кто-то следит за мной и днём, и ночью. Я в этом уже не сомневаюсь.

Слава выловила меня перед важными переговорами. Она поймала меня поздним вечером в кафетерии, где мы с ней никогда не были. Уж кого-кого, а Славу я не водил в места, где комфортно моей душе.

— Какая встреча! — фальшиво скалится Антакольский, показывая слишком белые протезы — чудо фарфоровой индустрии, которое хочется вколотить ему в глотку поглубже. — Эдгар Гинц и без охраны!

Это намёк или угроза?

— Познакомишь со своей новой пассией? — мурлычет, как разъярённая пантера Слава. — Какая милая простушка. Ты теперь себе любовниц выбираешь в детском саду? Будешь завязывать ей банты и покупать гольфики?

Я бы тебе намордник купил, тварь ядовитая.

Пока они бурно изображают радость и нездоровый интерес, Тая перестаёт есть и задумчиво смотрит на эту мерзкую парочку. Я лучше умру, чем признаюсь, что с этой женщиной трахался два года.

Одно мгновение — и Слава перебирается за наш стол. Садится — нога за ногу, демонстрируя и короткое платье, и длинные ноги. А ещё декольте до сосков. Вульгарщина. Со мной она придерживалась стиля. Вот что значит подстраиваться. Мимикрировать. Судя по всему, сейчас она пытается угодить извращённому вкусу Антакольского, который всегда предпочитал ярких дешёвых шлюх.

— Я не приглашал тебя присоединиться к нам, — цежу сквозь зубы. Мирослава и ухом не ведёт. Рассматривает мою жену.

— Ты хоть говорить научилась, младенец? — постукивает моя бывшая любовница кроваво-красными ногтями по столу.

Романтический вечер напрочь испорчен. Хочется уйти и отмыться.

— Нет, конечно, — спокойно отвечает Тая. — Я и не разговариваю, и не понимаю чужую речь. Особенно ту, где вместо слов помои льются.

— Ах ты дрянь! — вспыхивает, как сухой хворост, Мира и наотмашь бьёт Таю по лицу. Я вскакиваю и заламливаю бешеной лисице руки. Это больно. Намеренно больно.

Тут же появляется охрана.

— Проводите женщину и её спутника. Они явно неадекватны, — сдаю Миру на руки секьюрити.

— Без рук! — задыхается Антакольский. — Мы сами. Пойдём, Мирочка. А ты, Гинц, берегись. Ещё пожалеешь, что посмел обидеть мою будущую жену!

Я провожаю их холодным взглядом. Это ты берегись, беременный кузнечик на тонких кривых ножках. И Мире я больше не собираюсь спускать ни единой пакости. Кажется, она забыла о некоторых вещах. Завтра я освежу её память.

У Таи горит щека и из ранки течёт кровь: Слава зацепила ногтём нежную кожу. Царапина небольшая, но относительно глубокая.

— Вот чёрт! — злюсь так, что готов перевернуть «Кофейку» вверх дном.

— Тише, Тише, Эдгар, — успокаивает она меня и хватает за намертво стиснутые кулаки. Смелая моя девочка. Не боится меня. Знает, что я никогда не трону её и пальцем. В каком бы бешенстве ни пребывал. — Сядь, пожалуйста. Прошу. У меня есть антисептик. Сейчас я обработаю ранку, и мы поедем домой. Эдгар, пожалуйста.

Её голос действует, как обезболивающее. Я готов плыть на его волнах. Я ненавижу себя сейчас за то, что случилось. Вся эта грязь и мерзость. Рядом с моей чистой девочкой.

Я не умею просить прощения, но сейчас я забываю об этом.

— Прости меня, — говорю, присаживаясь назад, за столик. — Ты же простишь меня, Тая?

33. Тая

На миг мука искажает черты его лица. Так быстро, что я думаю: это привиделось мне, показалось. Но слова, что слетели с его губ, бьют в самое сердце. Он просит у меня прощения? Тот, кто говорил, что не умеет?

— Эдгар, ты не виноват, — хочу успокоить его. — Ерунда всё это.

Он прикасается пальцами к ранке на моей щеке. Щека горит нестерпимо после удара и царапины, но я стараюсь не морщиться.

— Это не ерунда. И я больше никому не позволю к тебе прикоснуться. Поверь.

— Я верю, — вкладываю в два слова как можно больше твёрдости. — Поехали домой. Я устала. А завтра консультация перед экзаменом.

Эдгар почти всю дорогу до дома молчит. Я пытаюсь разговорить его, но в ответ слышу только «да» и «нет». И губы — жёсткая линия. И черты его резкие, обострившиеся. Снова углы, о которые мне приходится биться.

И я решаю отступить. Дать ему время подумать. Мы поговорим. Дома. Там всегда проще. В гнезде, где нас трое, откровения получаются намного лучше, чем в салоне авто.

Я делаю это, как только за нами захлопывается входная дверь — прижимаю его к стене. Резко. В действиях моих нет ни нежности, ни девичьей скромности. Может, это даже несколько по-мужски. В другое время он бы увернулся с лёгкостью. Но в коридоре мало места, а неожиданность срабатывает на меня.

Наваливаюсь на него всем телом. У Эдгара бугрятся мышцы, и он готов к отпору.

— Тш-ш-ш, — успокаиваю я его, как змея ушёптывает жертву. — Посмотри мне в глаза, Эдгар.

В коридоре темно. Мы не включили свет. Но я вижу, чувствую его взгляд из-под ресниц. Провожу пальцами по щекам. По впалым линиям.

— Не закрывайся. Не отстраняйся. Поцелуй меня, — шепчу, вдавливаясь в его горячую грудь и бёдра.

Он замирает на миг. Становится каменным, а затем со стоном сдаётся, впивается в мои губы. Жадный, требовательный, неистовый, как стихийное бедствие.

Я рву его рубашку, не заботясь о последствиях. Слышу, как отлетают пуговицы.

— Возьми меня сейчас. Ты же хочешь, — командую и ощущаю нетерпеливые руки, что задирают лёгкое платье и оглаживают мои бёдра, сжимают ягодицы.

Одно движение — и порванные трусики летят в неизвестном направлении. Я расстегиваю ремень и вжикаю «молнией», выпуская на волю уже почти готовую к совокуплению плоть.

В том, что мы делаем, нет места чувственной неге. Это что-то такое яростное, сумасшедшее. Но я знаю: это позволит ему выплеснуть внутреннее напряжение и ярость. Ненависть к самому себе.

Не знаю почему, но я чувствую всё это и уверена, что не ошибаюсь. Там, в салоне машины, я понимала: он обдумывает, как быть дальше. И то, что я читала на его лице, меня не радовало.

Стоило мне промолчать, перетерпеть, подождать, пока рассосётся, он бы отдалился от меня на миллионы световых парсеков. И неизвестно, удалось бы мне отвоевать назад хотя бы немного оттаявшего Гинца.

Я не даю ему опомниться. Оплетаю руками шею и обвиваю ногами талию. Целую его в губы. Так сильно, что, наверное, делаю больно. Но, кажется, он сейчас не против боли. Я не готова, но не хочу медлить ни секунды. Иначе он опомнится и отшвырнёт меня, как паршивого котёнка.

— Помоги мне, — шепчу ему в губы и слепо пытаюсь найти его член.

Он помогает рукой. Направляет. И я насаживаюсь на него. Осторожно. Слишком велико трение от моей сухости. Это почти больно, но сейчас не до этого. Я двигаюсь вверх-вниз, ощущая его напряжённость. Он не хочет шевелиться. Сопротивляется, как может, но это ненадолго. Я начинаю разогреваться и влажнеть, а он, наконец-то сдавшись, меняется со мной местами. И вот уже я прижата к стене, а он толкается в меня бёдрами, пронзая, кажется, до самого естества.

Удовольствие, смешанное с болью. В этот раз я отдаюсь без остатка, чтобы удержать своего мужчину на краю и не дать ему упасть в яму, из которой можно, но сложно его будет вытащить.

Эдгар содрогается и прижимает меня к себе. Я целую его веки и в упрямый подбородок.

— Я сделал тебе больно.

Мотаю отрицательно головой. С балкона слышится взволнованный собачий лай.

— Надо выпустить Че.

— Подождёт ещё минуту, — Выдыхает Эдгар и проходится губами по моей шее. — Ты научилась командовать.

Я нехотя отпускаю его и встаю на ноги. Оправляю платье.

— Я всё же выпущу Че. Он очень впечатлительный. А мы непростительно долго держим его взаперти.

Эдгар стоит, прислонившись плечом к стене. Даже со спущенными штанами он выглядит так, что у меня заходится сердце.

— И да, — останавливаюсь, чтобы внести ясность. — Я всегда умела командовать. Просто не показываю всё, что умею.

Я подхватываю разорванные трусики с пола и улыбаюсь:

— Оденься. Вряд ли Че понравится, что ты стоишь без штанов. А может, наоборот. Но что-то мне не хочется проверять.

Не знаю почему, но это спонтанное безумство стало неким переломным моментом. Я почувствовала себя настоящей. Мне стало легче. Увереннее, наверное. Я ощущала себя Женщиной — именно так — с большой буквы. Женщиной, которая может успокоить своего мужчину, удержать и не дать наделать каких-то непоправимых ошибок.

Я выпускаю Че Гевару. Он носится по комнате белым шерстяным мешком, радуется, ластится, кидается то ко мне, то к Эдгару. Наверное, он любит нас одинаково сильно. И это ещё больше связывает меня с моим замкнутым неуживчивым мужем.

Он не хочет говорить о Мирославе. Я догадалась, кто она. Поэтому расспрашиваю. Если Эдгар перевернул страницу, зачем мне пытаться заглянуть в то, что осталось в прошлом? Остался только нехороший осадок: она может чем-то навредить ему? Слишком уж уверенной и торжествующей выглядела.

Я отправляюсь в душ. А когда выхожу, Эдгар стоит рядом с ванной комнатой. Всё так же подпирая плечом стену. От неожиданности вздрагиваю.

— Ты бы мог поторопить меня, — хлопаю ресницами растерянно. — Я слишком долго, да?

— Нет, — отрицает он и делает шаг ко мне. Мгновение — и я в его объятиях. — Я соскучился по тебе. Очень.

Он зарывается в мои влажные волосы, а я чуть не теряю сознание от счастья. Это правда? Это он такое говорит? Я бы перетерпела ещё несколько царапин, если бы знала, что это настолько нас сблизит.

— Ну, что ты. Я рядом, — глажу его виски и умираю от любви. — Я всегда буду рядом, Эдгар. До тех пор, пока буду нужна тебе.

Он медленно выдыхает воздух и сжимает меня так, что темнеет в глазах.

— Всё хорошо, — шепчу я, — А будет ещё лучше. Ты просто верь мне.

Эдгар молчит. Но в его молчании чудится мне согласие. Я потерплю. Ему сложно произносить вслух какие-то важные слова. Я хочу так думать. И, может, однажды смогу-таки растормошить его настолько, что и он захочет, чтобы я была рядом. Не на время, а навсегда.

34. Эдгар

— С сегодняшнего дня Вениамин и Андрей — твои телохранители. Надеюсь, ты понимаешь, что это значит?

— Да, — Тая смотрит на безопасников, как на мохнатых пауков — с ужасом и отвращением.

— Выйдите, — командую. Парни слушаются беспрекословно. Этим можно доверять на двести процентов. Именно поэтому мой выбор пал на них. Они уже получили все нужные инструкции и настроены работать очень серьёзно.

Тая провожает их взглядом.

— Эдгар, зачем? — глаза у неё огромные и ослепляют меня пронзительной синью. — Я сделала что-то не так, раз ты решил следить за мной? Кажется, я не давала ни малейшего повода.

Я пытаюсь взять её руки в свои, но она вырывается. Отскакивает в сторону. Прикрываю глаза и задерживаю дыхание. Не хватало ещё нарычать на неё. И тогда будет совсем хорошо.

— Ты выслушаешь меня, хочешь этого или нет, — сейчас не время для проникновенных бесед, поэтому я снова включаю холодного мерзавца. Да я и есть такой. Лишь моя жена пытается разглядеть под моей толстой шкурой что-то человеческое. Зря. Я не сентиментален и не склонен к душевным порывам. Пора ей это понять, а не взращивать ненужные иллюзии.

— Я слушаю тебя, Эдгар, — голос у неё ровный, но тело напряжено. Как бы мне хотелось немного согреть её. Почувствовать доверчивость. В моих руках она часто бывает такой — почти открытой и трепетной. Я ценю эти мгновения и прячу поглубже. Чёрт.

— Это не слежка. Это безопасность. Просто прими этот факт. И прошу: не мешай мальчикам работать.

Тая фыркнула. Моя сердитая кошка. Я бы даже когти её вынес, если бы это помогло ей успокоиться.

— Как я могу им помешать? Это ж два танка. Они меня двумя пальцами способны придушить!

— Их задача не душить тебя, а оберегать от тех, кто может приблизиться к тебе с плохими намерениями.

Я тщательно подбираю слова, стараясь не напугать Таю. Но она ещё до конца не понимает всей серьёзности ситуации. Стоит с упрямым лицом. Я так и вижу, как она будет пытаться отвязаться от безопасников.

— Это всё из-за этого, да? — она указывает пальцем на щеку, где красуется свежая царапина. — Но это же глупо, Эдгар. Ну, подумаешь, раздосадованная женщина не сдержалась. Если хочешь знать, я не так беззащитна. Просто не ожидала. В следующий раз я не позволю к себе притронуться.

— Позволь эту работу выполнять профессионалам, — я давлю на неё. У меня нет другого выхода. — Послушай, Тая. Я скажу об этом всего лишь раз. Ты меня услышишь и не станешь делать глупостей. Ты моя жена. Ты моё уязвимое место, куда могут ударить неожиданно и достаточно сильно. Я пока не знаю, что происходит, но явно не очень хорошее. Все эти выпады неспроста. Поэтому ты будешь постоянно на виду у мальчиков, не станешь делать глупости: смешиваться с толпой в супермаркете, к примеру, бегать одна по вечерам с Че Геварой. И вообще я бы хотел, чтобы твои передвижения минимизировались. Университет — из университета на машине с Игорем и мальчиками. Всё. Остальное можно перепоручить и другим.

— Эдгар… — кажется, до неё дошло. В глазах — тревога. Она делает шаг ко мне. Касается щеки ладонью. Всматривается в моё лицо. — А ты?.. А тебе?..

Она боится произнести вслух слово «опасность». Но я её и так понимаю. Всё чаще мне кажется, что могу понимать жену без слов.

— Я давно взрослый, Тая. Со мной ничего не случится. Обычно если и бьют, то в уязвимые места.

— Я сделаю всё, что ты скажешь, — вздыхает она. — Лишь бы у тебя не было неприятностей. И будь осторожен, ладно? Дай слово, что будешь осторожен!

После вчерашнего она словно перешагнула через излишнюю робость и уклончивость. Каждый раз разная. Моя жена. Может, именно это тянет меня к ней неуклонно. Я не хочу ничего другого, — вдруг понимаю в эту секунду. Не хочу ничего менять. Меня всё устраивает. И этот полунастоящий брак, чёрт побери, тоже.

— Одна маленькая уступка.

Вымогательница. Она умеет просить об уступках. И каждый раз я не могу ей отказать. Я помню её просьбу про тётку. Я не забыл её мольбу о собаке. И вот сейчас она снова что-то для себя выторгует.

— Слушаю.

Пусть лучше скажет, чем сделает втихаря то, чего ей не разрешили. Я хоть буду знать, чего она хочет.

— Разреши гулять с собакой. Пожалуйста. Я хочу бегать утром и по вечерам. И Че любит. Нам нравится общаться.

— Если тебе не хватает движения, могу предложить тренажёрный зал. Пользы будет больше. Ты хоть понимаешь, как вы будете выглядеть? Ты и два охранника трусцой?

Она молчит, понурив голову. А мне вдруг нестерпимо хочется, чтобы глаза её засияли от радости.

— Ладно. Иногда. В хорошую погоду и со мной, когда я буду не занят.

И она таки расцветает. Обнимает меня. Тянется губами к щеке, но я ловлю её на подходе и целую в губы. Ненасытно, как всегда.

— У меня есть ещё дела. Не скучай. Вечером буду.

— Они всё время будут в квартире? — сверкает Тая глазами. — У меня завтра экзамен. Я должна сосредоточиться.

— Им нужно, прежде всего, проверить квартиру и сигнализацию. И да. Я бы хотел, чтобы они были рядом. Но на время можешь их выставить за дверь.

Я уезжаю, но тревожные мысли не покидают меня. Я думаю о жене. Я очень часто о ней думаю. И вспоминаю. И это немного мешает. Но я не могу не думать. Не прокручивать раз за разом каждый день, прожитый вместе.

Наверное, нужно поговорить. Сказать ей, что, может, нам попробовать жить, как все семейные пары? Без всяких дурацких ролей и «работы». Наверное, это неплохая идея сама по себе, но я страшусь. Не хочу услышать «нет». И как убедить Таю, если она заартачится, я не знаю. Какие аргументы привести. Неоспоримые. В пользу брака.

Смешно: я купил её. Принудил. А сейчас ломаю голову, как уговорить.

— Эдгар, — у Севы на щеке три свежих царапины. Длинные — от виска и до подбородка. И сам он весь взъерошенный и не в своей тарелке. Интересно, кто в офисе посмел вот так яростно располосовать моего помощника? Видимо, он кого-то крепко достал. — Ты прости, а? Но тебе всё же придётся с ней поговорить.

Я понимаю его с полувзгляда. Виноватый кивок. Разведённые в сторону руки. Всё ясно. Моя мать и его достала, и сюда добралась. Однако, слишком настойчивая. Наверное, хотя бы ради этого стоит её увидеть.

Я вдруг понимаю: хочу посмотреть в её глаза. Не знаю, что я в них прочитаю. Без разницы. Но у меня есть уникальная возможность сказать ей всё, что я о ней думаю и почему не хочу видеть и встречаться. Возможно, после этого она оставит попытки штурмовать и доставать и моих работников, и друзей. Сева всё же и то, и другое. А она располосовала ему лицо. Я уверен: это сделала моя мать.

— Хорошо, — соглашаюсь. — Где она?

Долговязая Севина фигура дёргается в сторону. Он похож на паяца, которого за ниточки утянула подальше небрежная рука.

Длинный, бесконечно длинный коридор с дверьми направо и налево. Где-то там, далеко, белеет окно. А возле него фигурка. Моя мать. Я узнаю её сразу. По крутым завиткам рыже-каштановых волос, что вьются над её головой, словно нимб. Это она, без сомнений. Но я всё же иду ей навстречу, чтобы заглянуть в лицо. И посмотреть в глаза.

Сколько прошло? Да всего лишь двадцать лет. Она, как всегда, вовремя. Ничуть не опоздала.

35. Эдгар

— Мама? — говорю и кривлюсь, как клоун. А как ещё мне её звать? Она всё же родила меня. И семнадцать лет мы жили одной семьёй. Очень дружной и любящей. Так мне казалось. Пока всё не рухнуло.

Она оборачивается живо. Стремительно. Всегда такой была. Постоянно в движении. «Мой солнечный зайчик» — так звал её отец. Ей пятьдесят три. Но возраст выдают лишь морщинки вокруг глаз, почти незаметные, если не присматриваться, и шея с «годовыми кольцами».

Лицо гладкое. Кожа шикарная. Руки — девушки могут позавидовать. Подтянутая. Небольшого росточка. Она сейчас худее, чем я помню. Скулы выдаются, грудь меньше. Совсем как девочка. В ней появилась хрупкость. Кажется, тронь — и рассыплется со звоном.

— Эдгар, — делает она шаг вперёд и протягивает руку, желая коснуться моего лица. Она ко мне — я от неё. Как обиженный подросток. К чёрту. Я он и есть. Мне было семнадцать, когда ушёл из дома. И ей не было до меня никакого дела — устраивала личную жизнь.

— Раз уж ты так настойчива — пойдём. Я так понимаю, ты хочешь поговорить. Я не хочу тебя слушать. И встречаться не хотел. Но ты умеешь ломать преграды, не так ли?

Она сдувается. Бледнеет. Становится ещё меньше. Это плечи её поникают. Она молчит, кусая нижнюю губу, а затем встряхивает кудряшками и выпрямляется. В глазах у неё вызов.

— В тебе та же кровь, сын. И эту черту ты унаследовал от меня. И не только. Я вложила в тебя свою целеустремлённость, ум, умение не пасовать перед трудностями, находить решения даже из провальных ситуаций.

— Я должен быть тебе благодарен? Или я вообще тебе что-то должен за гены? Деньги, например?

Она смотрит на меня насмешливо. Губы её пляшут. То ли от смеха, то ли от сдерживаемых рыданий. Глаза блестят, но сухие. Она не будет плакать. Не привыкла. Прожила весёлым зайчиком, которому всё давалось легко и преподносилось по первому зову. Или даже взгляду.

— Веди уже в свой кабинет. Посмотрю, как ты живёшь. Да и не дело обсуждать семейные дела в коридоре.

Вот как. Слова с её губ слетают легко. Думает ли она о чём-нибудь глубоко? Или с цветка на цветок порхает беззаботно?

Она раздражает меня, но я не злюсь. Сил нет, что ли. Или действительность оказалась не такой болезненной, как я думал. Перегорело всё. Дотла. Я копался в себе и не находил отторжения. Резкого негатива.

В кабинете мать с любопытством осматривает интерьер. Подходит к панорамному окну. Смотрит, покачиваясь с пятки на носок, вниз и улыбается. Я снова отмечаю, как она похудела. Бёдра в потёртых вельветовых штанах почти мальчишеские.

— Я должна рассказать кое-что тебе, сын, — поворачивается мать и смотрит на меня. Спокойная. Уравновешенная. Интересно, она продумывала речь? Репетировала перед зеркалом? Чтобы выглядеть сейчас очень убедительной? Потому что она такая. И невольно хочется ей верить.

— Прежде чем ты начнёшь что-то рассказывать, я бы хотел знать, что ты хочешь взамен. Предмет торга, так сказать. Ты ведь не просто так искала и настойчиво добивалась встречи? Не для того же, чтобы меня увидеть спустя двадцать лет?

— Я хотела, — жмурится она и закладывает руки в карманы лёгкой жилетки, — Всегда хотела. Но ты же мне не поверишь. Поэтому зачем утверждать очевидное. Ты забываешь: это не я бросила тебя. Это ты ушёл и встал в позу. Ты не захотел ни видеться, ни общаться. А я… всё время незримо присутствовала в твоей жизни. Следила за твоими успехами. Радовалась каждой весточке.

Не хочу её слушать. Она лжёт. Но в ней такая простота и безыскусственность, что невольно хочется верить. Но я давлю на корню шальную мысль: «А вдруг?!..». Никакого «вдруг» нет.

— Тебе на двадцать лет больше. Ты вырос. И мне бы не хотелось, чтобы семнадцатилетний обиженный мальчик сейчас победил.

— Ты предала отца. Разрушила семью, — я всегда так считал. И не хотел сейчас этого скрывать.

— Да-да-да. Сколько пафоса, — хлопает она в ладоши. — Дети часто видят не то, что есть, а то, что хотят. Ты даже не знаешь, как мы жили все эти годы. Ты видел только хорошее. Обожал отца. Который и не отец тебе вовсе.

Она таки выстрелила. Да так, что я пошатнулся. На миг. Провокация. Она это специально, чтобы лишить меня равновесия, зная, как я его любил и как до сих пор храню о нём память.

— Что ещё ты придумаешь, чтобы получить свои тридцать сребреников?

— Почему ты настойчиво думаешь, что я попрошу деньги?

Она смотрит на меня как на таракашку. Носик морщит.

— Потому что только слепой не увидит, как мы с отцом похожи. Одно лицо. Может, ты фамилию предложишь мне сменить? Раз уж отца другого нашла?

— Не предложу. Но хочу, чтобы ты знал.

Она умолкает. Снова отворачивается к окну. Смотрит долго. И я теряю терпение. Хочется поскорее закончить этот дурацкий разговор, который, как мне кажется, — сплошное враньё. Осталось лишь узнать, зачем ей понадобилось огород городить.

— Ты очень похож на своего отца. Да. И можешь убедиться в этом.

Она снова смотрит на меня. А мне не по себе. Я высматриваю в её глазах сумасшествие. Говорят, так бывает. Подвижка по фазе — и человек несёт полный бред. Но нет в ней ничего ненормального. Даже наоборот. Очень спокойная и рассудительная.

— Твой отец жив, Эдгар.

После её слов я таки падаю на стул. Точнее, медленно сажусь, но ноги меня не держат. Чувствую противную испарину. Идиотизм. Отец умер. Я хоронил его. Каждый год езжу на могилу.

— Ты сериалов пересмотрела? Или книжонок дешёвых перечитала? — интересуюсь холодно, но руки сжимаю в кулаки. Я не уверен, что пальцы мои не дрожат. Бьёт в самое больное. Знает же, как я люблю отца. До сих пор.

— Нет. Жаль, у меня не было возможности рассказать об этом раньше.

— Кого же тогда я похоронил много лет назад? — лучше подыграть ей, чтобы выговорилась. А потом я с чистой совестью выставлю её за дверь.

— Моего мужа. Олега Стефановича Гинца.

Я потёр лоб ладонью. Не хотел же с ней встречаться.

— Твой отец — его родной брат, Петер. Женатый. Респектабельный. Богатый. Красивый, как холодный дьявол. Мне было пятнадцать. Ему тридцать. Кто мог устоять против него? Только не я. Нет, он не насиловал. Соблазнил. А я влюбилась впервые. А когда стало понятно, что эта связь имеет последствия, я резко стала ему неинтересна. Семья. Жена. Там уже рос ребёнок. Он настаивал на аборте. И, может, победил бы, если б не Олег. Он любил меня, ты же знаешь. И взял меня беременную замуж. Скрыл грех брата. Так иногда бывает, сынок.

Я снова потёр лоб и прикрыл глаза. Чушь. Бред. Она не в себе, явно. Но речь её растекалась медленным ядом по венам.

— Да. Он любил меня. Твой небиологический отец. А я… позволяла любить себя. В благодарность. За то, что растил тебя как родного. У Олега не могло быть детей.

Она таки разволновалась. Щёки вспыхнули рваным румянцем. Речь стала не такой гладкой и спокойной.

— У твоего настоящего отца — три дочери. И нет сына. Наследника.

— Зачем ты это говоришь? — голос мой звучит глухо.

Мать пожимает плечами.

— Мало ли? Вдруг ты захочешь с ним познакомиться. Или тебе понадобится помощь. Отцовство сегодня доказать не проблема.

— И ты думаешь, я полезу в чужую семью? Заявлюсь и скажу: любите меня?

— Ты сделаешь, что захочешь. Я лишь хотела рассказать. Чтобы ты знал.

— Теперь я знаю. Дальше. Это же ещё не всё?

Она снова смотрит на меня пристально. Не мигая. Губы её кривит насмешка. А в глазах вьёт петли змея-боль.

— Не всё. Мне надо устроить свою жизнь, Эдгар. Всё же пятьдесят три. Не девочка. Именно поэтому ты позаботишься о своих братьях и сестре.

Если слова умеют вгонять в шок, то это тот самый случай. Гигантская пауза. Тишина. Наше дыхание. Моё и матери. Я пытаюсь, но не могу выдавить из себя ни слова от её неслыханной, сумасшедшей наглости.

Она заявилась через двадцать лет, чтобы навязать мне своих детей?!..

36. Тая

Он ходит по квартире как маятник. Туда-сюда, туда-сюда. О чём-то думает, но не рассказывает. Я пытаюсь с ним разговаривать, но через время оставляю эту провальную затею. Он не хочет. Или не может. Но вид у него мрачный. Тучи перед дождём не так страшны, как Эдгар Гинц в таком состоянии.

Что-то случилось. Произошло, пока он ездил в офис. Оставалось только ждать, пока он отойдёт и либо расскажет, либо промолчит, храня свои тайны.

В глубине души я боялась, что всё неспроста: и два охранника, которые перешерстили всё в доме. Деловитые, собранные, тихие. Они и разговаривали вполголоса. И только между собой. Я могла не беспокоиться: их присутствие почти не ощущалось. Это лишь на личных эмоциях можно было бы капризничать, что в доме посторонние и действуют на нервы. Но я не настолько изнежена, чтобы слишком бурно реагировать. Если нужно, можно и потерпеть.

— Ужинать будешь? — спрашиваю, чтобы совсем уж не молчать.

Эдгар яростно трясёт головой. Губы у него сжаты в тонкую линию, желваки так и ходят.

— Может, ты всё же расскажешь, что случилось? — пробую я осторожно ещё один заход достучаться до него.

— Нет! — рычит он и падает на стул. Прикрывает лицо рукой. У него красивые пальцы и кисти. Я могу сейчас думать об этом. Мне ничего другого не остаётся. Только вглядываться в него пристально. В беспорядочно растрёпанные волосы. Он всегда их ерошит, если чем-то озабочен или взволнован. В тёмную щетину на щеках. В напряжённые пальцы. На безымянном мигает золотом обручальное кольцо. Мой Эдгар. Мой муж, залезший зачем-то в чемодан и закрывшийся там изнутри.

Я касаюсь его руки. Глажу пальцы. Он напряжённо замирает, но попыток вырваться не делает. Уже хорошо.

— Давай, вылезай ко мне скорее. Здесь теплее и светлее. А там темно и сыро.

— Где там? — голос его звучит устало, но уже не напоминает рык разъярённого Гинца.

— В том месте, куда ты себя загнал и не хочешь выходить.

— Тая… — он почти стонет и забирает мою ладонь в свою. Касается запястья губами. Молчит, словно собираясь с духом, а затем начинает рассказывать. И по мере того, как он выговаривается, я чувствую, как падает камень с моей души. Это совсем не те мрачные фантазии, которые я насочиняла, пока он метался огнедышащим драконом.

— Она таки достала меня. Мать. Пришла, чтобы рассказать об отце и попытаться всучить мне своих детей.

Я терпеливо жду, когда он объяснит. Как бы не совсем понятно, что там произошло и почему он так злится.

— Она сказала, что мой отец мне совсем не отец, а родила она от его брата, Петера Гинца. Никогда не слышал. Понятия не имел, что он существует. Мне было семнадцать. Взрослый почти. Ни разу в доме не звучало его имя. Если речь заходила о Гинцах, отец говорил, что у него нет родственников. Дедушка и бабушка умерли. Возможно, есть дальняя родня, но где-то там, в Казахстане, куда ссылали этнических немцев во время войны. Теперь оказывается, что у него был… есть родной брат. Старший.

— Может, мать солгала? — осторожно задаю вопрос и готова прикусить язык: никогда не угадать, будет ли мой муж говорить дальше или замкнётся на тысячу замков, отстраняясь.

— Не солгала, — судорожный вздох. — Я проверил. Всё, как она рассказала: возраст, семейное положение, три дочери.

— Значит, у тебя есть сёстры?

Эдгар крутит головой и проводит пальцами по шее, словно ищет ворот, который ему мешает или душит. Но там ничего нет. Только футболка.

— Я бы так их не называл. Гипотетическое родство. Все взрослые. Замужем. Имеют детей. Я этого человека не считаю и никогда не буду считать своим отцом. Он отказался от меня ещё на стадии зародыша. Насколько я понял, настаивал, чтобы мать избавилась от нежелательной ему беременности. Думаю, если всё так, как она поведала, этот человек знает о моём существовании. Не может не знать. Но я ни разу не был ему интересен. С какой стати я должен им интересоваться? Господин Никто.

Он умолкает. В глазах его и в изгибе губ — горечь. Взрослый мой мальчик, которому вдруг пришлось узнать правду.

— Что ты молчишь, моя мудрая Тая? Ничего не хочешь сказать?

Он язвит, в голосе — та же горькая нота. Но он пытается адаптироваться, привыкнуть к жизни, в которой кое-что изменилось.

— Хочу.

Я присаживаюсь ближе. Прижимаюсь к тёплому боку. Обнимаю мужа за талию. Кладу голову на плечо. Переплетаюсь пальцами с его рукой.

— Я скажу. Ничего не изменилось, понимаешь? Просто информация. Наверное, у мамы твоей были причины рассказать правду. Не думаю, что она совершила жестокость. Ты взрослый. Умный. Сильный. И её рассказ — всего лишь факты. Ответь мне: ты стал меньше любить своего отца? Не этого, кто поучаствовал в половом акте и устранился. А того, кто вырастил тебя и тоже любил. Кто обожал твою маму. Оградил её и от молвы, и от беды. Дал фамилию и подарил своё тепло. Думаю, она благодарна ему. Ведь она не сказала ничего плохого на своего мужа?

— Нет, — Эдгар сжимает мои пальцы. Вздыхает. — Наверное, ты права. Может даже, любила его по-своему. Потому что нельзя так светиться. Они какое-то время были счастливы. Но тем страшнее и непонятнее для меня её предательство.

— Может, как раз об этом стоило вам поговорить? Чтобы она объяснила, а ты понял. Хотя бы просто услышал её мысли и версию.

— Я… не успел. Или не догадался. Всё хотел понять, чего она хочет. Почему-то всё время казалось, что она попросит деньги. И я бы дал, наверное. Чтобы отвязалась. Или не дал. Не знаю.

— Но она не попросила, — я уже знаю ответ. Он бы откупился и забыл о ней думать. Или выгнал, потому что тот, кто просит раз, обязательно приходит ещё.

— Нет. Ей не это было нужно. Она… приказала — не попросила — позаботиться о своих детях.

Вот оно что. Вот почему он не в себе.

— Как-то странно. Просто пришла и…

— Бросила, считай, как кукушка. Сказала, что ей нужно устроить личную жизнь. У неё есть мужчина, которому не нужны дети.

— И сколько их?

— Трое, — цедит Эдгар сквозь зубы. — Я прогнал её, как смог дар речи обрести. Просто взял и вывел за руку вон. И приказал больше не появляться. Со своими тайнами, детьми, заботами. Пусть разбирается, как хочет.

— А она?

— Сказала, чтобы я подумал.

— Там же, наверное, взрослые дети? — я никак не могу понять, почему люди совершают дикие поступки. Не укладывалось в голове. — Я бы никогда не оставила своего ребёнка. Ни за что!

Это вспышка, эмоции. Он смотрит на меня пристально, не мигая. В глазах его холодный интерес.

— А если бы так сложились обстоятельства? Например, богатый муж, который может дать ребёнку и воспитание получше, и образование покруче?

Я вскакиваю. Не могу совладать с собой.

— Не всё измеряется в деньгах, поверь! И если вдруг… я ни за что от него не откажусь, понял? Я буду любить его так, как никто другой!

— Успокойся, — морозит он арктической холодностью. — К счастью, у нас нет детей. Да и быть не может. Так что эмоции придержи при себе.

Почему он так уверен, что не может? Любые контрацептивы не стопроцентная гарантия. Но спорить и доказывать ему сейчас ничего не хочу. Беспредметный спор. Лучше довести до конца начатый разговор.

— Хорошо, — делаю вид, что успокоилась. Мне почти удаётся произносить слова спокойно. — Так что там с детьми твоей матери? Ты же навёл справки? Как и о биологическом отце?

Эдгар отводит взгляд. Смотрит куда-то в стену.

— Да, конечно. Вся сила — в информации. Там не совсем взрослые дети, Тая. Старшему её сыну девятнадцать, как и тебе. А мальчику и девочке — по десять. Поздние дети. У них — один отец. Недавно он умер. Мать осталась одна. Видимо, ей тяжело тянуть на себе такую обузу. Поэтому она решила пойти по пути наименьшего сопротивления — сбросить свою ответственность на меня. Старший учится в институте. Не здесь. Мать сожгла все мосты. Они жили в другом городе. Недавно переехали сюда. Работы нет. Средства, оставленные покойным мужем почти на нуле. Вот она и…

Эдгар неопределённо водит в воздухе рукой.

— И ты её выставил.

— Естественно.

— Но на душе у тебя неспокойно.

Он косится на меня. Но не злится.

— Да, моя великая прорицательница. Неспокойно. Уходя, мать сказала, что у неё нет выхода. Старший пусть пробивается как хочет. А меньших она сдаст в интернат.

Он успевает подхватить меня. Потому что ноги вдруг отказываются держать. Я опадаю в его руки, как мешок. В ушах — шум. И стыдно за свою слабость. Но я ничего не могу с собой сделать: темнота прошлого падает плотной завесой.

Мой кошмар наяву. День, когда я осталась одна, никому не нужная. Потому что больше некому было меня любить. Потому что в тот страшный период не нашлось человека, который бы смог меня уберечь и оградить от чужих людей и лиц. Казённого дома, где я вынуждена была жить несколько долгих лет.

37. Эдгар

Мне впору заламывать руки, как нервной деве. Я опять меряю шагами комнату, но теперь совсем по другому поводу: мой нежный цветок чуть не сломался. И я тому виной. Ведь знал же, что поднимаю очень опасную тему. Но не думал, что она настолько впечатлительная. Да что я вообще знаю о ней, кроме сухих фактов? Где мне понять ту глубину, что живёт в ней?

— Ну, что там? — тереблю я Георгия Ивановича, а попросту — Жору, как только тот выходит из спальни, где на кровати лежит бледная, уже пришедшая в себя Тая.

— Не волнуйся, жить будет. Долго и счастливо, если повезёт, — он потирает огромные ручищи и хмыкает. Но мне сейчас не до его привычных шуточек.

— Если можно, то поподробнее и без иносказаний. Ты же профессионал.

— Ну, если по существу, — трёт он огромный бицепс в жутких наколках вязью, — то нужно немного беречь. На лицо — мало сна, много эмоций, переутомление. Я уколол успокаивающее. Остальное — после анализов. Давление низкое. Возможно — низкий гемоглобин. Не исключаю беременность на ранней стадии.

— Последнее — вряд ли, — ерошу я пятернёй туда-сюда волосы. — Завтра мы подъедем в клинику. Хочу, чтобы ты её обследовал полностью. Все эти УЗИ и прочее.

— Я бы не был так категоричен по поводу возможной беременности, — снова улыбается Жора. — Ты же не мальчик, и должен понимать, что ни один контрацептив не идеален.

— Хорошо, — соглашаюсь я. — Пусть это будет меньшим из огорчений.

— Я б на твоём месте радовался, — бьёт он меня в плечо, и я пошатываюсь: у Жоры даже шутливый удар — всё равно что гирей приложил.

— Когда нам подъехать?

— С утра. Чтобы не спеша.

— Чёрт. У Таи завтра экзамен, — вспоминаю я. — Давай позже?

— Как скажешь, Эд. В любое время. Вас будут ждать, так что проблем никаких.

Ещё бы. Жорина частная клиника гребёт такие деньжищи, что они могли бы лимузин для клиентов заказывать и почётный эскорт мотоциклистов.

Мы прощаемся — время позднее. И лично Жора приехал лишь по моей просьбе. Это привилегия самых-самых. Я вхожу в их число, потому что мы ещё и дружим с давних лет. Жора, несмотря на свою коммуникабельность, очень замкнут и закрыт для общества. А я вхож в его семью. Хорошо знаю Жориных родителей и жену.

— Как ты? — вхожу в спальню и с тревогой вглядываюсь в бледное Таино лицо. Кажется, она немного напугана.

— Он точно врач, Эдгар?

Я улыбаюсь. Таки разволновалась.

— Один из самых лучших. Чёртов гений и бог в некотором роде.

— Больше похож на пирата или бандита. Эта лысая голова, татуировки…

— Поверь: менее опытному врачу я не позволил бы к тебе прикоснуться. А что до внешности, то у каждого свои слабости. Тебе довелось увидеть Жору в домашнем облике, так сказать. В белоснежном халате и шапочке он выглядит вполне пристойно.

— Зря ты побеспокоил человека. Я всего лишь разволновалась. И вспомнила. Это… нелегко. Мне было шесть. Терять семью — тяжело.

— Знаю, — присаживаюсь рядом и сжимаю её холодные пальчики. — Хоть в шесть, хоть в семнадцать терять родных нелегко. Но когда ты можешь за себя постоять, потери ранят, но ты можешь им противостоять.

— Эдгар… Им всего десять. Твоим брату и сестре. Ты же не бросишь их? Не позволишь попасть в интернат? Я слишком много у тебя прошу. И почему-то постоянно достаю просьбами. Хочешь, мы часть платьев в магазин сдадим? И питаться можно скромнее. И Че Геваре я буду варить еду — не будем покупать дорогой корм. Я готова на всё, правда. Я хочу пойти работать, сессию только сдам. Не дай им попасть в интернат. Я… буду о них заботиться. Ты даже не будешь их замечать, Эдгар.

У неё текут слёзы. Крупные, прозрачные. Катятся по вискам и пропадают в тёмных волосах. Наверное, оседают, как капли росы. Падают солёными бриллиантами.

— Тая, прекрати сейчас же! — злюсь скорее на себя, чем на неё. Она готова пожертвовать всем. Здоровьем, одеждой, едой. Готова батрачить ради чужих детей, которых в глаза никогда не видела. Она не знает, какие они: добрые или противные. Шумные или замкнутые. Много будет с ними хлопот и возни или нет. Ей всё равно. У моей жены бездонная душа. Огромная, как… я даже не нахожу сравнения.

— Эдгар… ты собаку пожалел. Не стал сдавать в приют. Позволил ей жить с нами. Неужели ты оттолкнёшь детей? Не чужих, родную кровь?

И я ломаюсь. В очередной раз. Не могу смотреть на её слёзы и мольбу. И вдруг понимаю: мне тоже всё равно. Какая разница? Им по десять. Вряд ли они испорчены настолько, чтобы превратить мою жизнь в ад. Нашу жизнь.

Я ложусь рядом с Таей. Вытягиваюсь во весь рост и чувствую, как гудит усталое тело. Безумно тяжёлый и бесконечный день.

— Квартиру можно найти поскромнее, — она всё ещё ищет, на чём сэкономить. — Я всё возьму на себя. Школу им найду. Ты даже можешь жить отдельно, чтобы их не видеть. А я… буду приезжать к тебе на ночь. И делать всё, что ты скажешь.

Внутри взрывается бомба. Она что, считает меня совсем уж бездушным скотом? Моя жена настолько не доверяет мне?

— Перестань нести чушь, — сухо и жёстко. Так, что челюсти сводит от собственной холодности. — И ещё. Не смей унижаться. Никогда. Ни перед кем. Даже передо мной. Я твой муж. Ты моя жена. И если уж я решу их взять, то не собираюсь сбрасывать всё на твои плечи. Я сумею позаботиться и о тебе, и о них. И перестань выставлять меня жмотом. Кажется, я не давал ни единого повода так считать.

— Прости, — тычется носом она в моё плечо и обвивает руками окаменевшее тело. В отличие от меня, Тая умеет просить прощения. Легко и просто. А главное — искренне. — Я не знаю, как тебя уговорить, поэтому пытаюсь придумать аргументы. Ничего умного в голову не приходит. Глупая тебе досталась жена.

Самая лучшая. Но вслух я этого не произношу.

— Квартиру всё же сменить придётся. Да. Непомерные расходы ждут. Нужно будет немного хвост поджать. Так что готовься к переезду. Но позже. Завтра экзамен. После экзамена мы едем в клинику на обследование. А потом соберёшь милые сердцу вещи. Чтоб как только — так и сразу.

Она смотрит на меня во все глаза и часто-часто кивает. Боже, готова верить любой ерунде, лишь бы я сказал её с умным деловым видом.

— Давай только клинику пропустим, — начинает она торг. Ожила, значит.

— За каждое возражение — штраф. Долг твой увеличится во сто крат. И ты никогда со мной не расплатишься. Поэтому в твоих интересах быть шёлковой и во всём слушаться мужа.

— Да, мой господин. Всё, что хочешь, мой господин, — целует она меня в подбородок и лезет ледяными ладошками под футболку. Я мужественно пытаюсь не дрогнуть. Пусть. Я потерплю. А она, может, хоть руки согреет.

38. Тая

Синица завалила экзамен. Обычно собранная и целеустремленная, она равнодушно восприняла свой провал и позор. Шальная, с томными глазами, зацелованными губами. Теперь я замечаю подобные маленькие штришки. А раньше или мимо проходило, или она такой никогда и не была. История с Севой продолжается? Если да, то я готова ему пинка под зад дать: он отвлекал её, мешал учиться.

— Ну, подумаешь, — легкомысленно машет она рукой, как царевна Лебедь — рукавом. — Пересдача. Пройдёт и это, как говорил мудрый царь Соломон. Поднатужусь и сдам.

— Если будешь заниматься не тем, чем надо, не сдашь, — пытаюсь вразумить её я.

— Лин, ты бы, правда, немного серьёзнее, что ли, — подаёт голос молчаливая обычно Ольга. — Что-то ты плюёшь на всё.

Мы с Олькой сдали. Я на «отлично», она — на «хорошо».

— Да перестаньте, девчонки! — цыкает она на нас. — Я себя знаю. Ну, увлеклась немного, крышу сорвало. Зато знали бы вы, как мне хорошо-у-у-у! Ах, какой мужчина! Дайте мне насладиться, пока есть возможность. Потом, долгими зимними вечерами я буду вспоминать эти горячие деньки и ностальгировать.

— Хорошо, если с нами. Хуже, если тебя попрут из универа, — тихо вздыхает Олька.

— Так, Смородина, попрошу не каркать! Всё пучком, я спрашивала у Мироздания!

Я закатываю глаза и не пытаюсь даже спорить или возражать. Но Севе уши бы я оборвала.

На выходе, словно из-под земли вырастают Веня и Андрей.

— О! А это что за двое из ларца? — восклицает Линка. Даже если Сева — мужчина её мечты, это не мешает ей беспардонно разглядывать моих телохранителей. Сверху вниз, не пропуская ни единой детали.

— Король и Шут, — неожиданно открывает рот Веня и с интересом приглядывается к Линке. Ну, как приглядывается — цепко так осматривает. Профессионально, можно сказать. Андрей стоит молча, как памятник неизвестному солдату. Боевой парень. Слова не вытянешь.

— Это что? Любовь к музыке или прикол такой? — продолжает заигрывать Линка. Глаза у неё блестят, руки жестикулируют, а бёдра невольно покачиваются зазывно. Кокетка. Не может спокойно пройти мимо великолепных самцов. Обязательно должна проверить. А дай ей волю — и пощупала бы. Там как раз есть что: мальчики отлично сложены. И оба — интересны внешне. Андрей красивее, Веня — мужественнее.

— Совпадение. Я Королёв, Андрей — Шитов.

— Тогда Король и Шит, — мило улыбается Синица, Веня ей что-то отвечает, но я пропускаю ответ. Смотрю на Ольку. А она — на Игоря, что остался у машины. И взгляд у подруги… и жадный, и одновременно затравленный. Что происходит?

Игорь ждёт меня и мальчиков. Я знаю: он не подойдёт. Но почему-то он всё же вышел из салона авто. И мимолётный взгляд на нашу компанию кинул. И задержал его на несколько мгновений. На мне ли, на Ольке или Синице — не понять на таком расстоянии.

— Ладно, девчонки, мне пора, — вздыхаю, понимая, что соскучилась по нашему общению. Я бы даже про великое мироздание послушала, лишь бы посидеть с ними в какой-нибудь забегаловке, булочек стрескать и соком запить.

— Так они что, с тобой? — таращит глаза Синица, увидев, как, прервав разговор, мои телохранители идут со мной рядом.

— Ага, — поворачиваюсь и машу рукой. Надо с Эдгаром поговорить по поводу Севы.

— Обалдеть! — шепчет мне вслед Линка. — Твой Гинц — монстр! Это ж надо!

Он не монстр — хочется отчитать её. Он… хороший. Но почему-то ухожу молча.

Зачем мне спорить и что-то доказывать? Это моя жизнь. Частная территория. Сюда нет доступа никому, даже подругам. Я прислушиваюсь к себе и понимаю: мне не хочется откровенничать и сплетничать. Да и не о чем. Есть и трудности, есть и хорошее. Но мне не нужен их совет. Хотя бы потому, что ни у Линки, ни у Оли нет опыта семейной жизни. А хвастаться я не люблю. Да и нечем. Всё очень хрупко и может развалиться в одночасье.

Я сажусь в машину, машинально пристёгиваю ремень безопасности.

— Эдгар Олегович звонил, — сообщает Игорь. — Вы собирались в клинику. Поэтому придётся подождать. Он в пути.

Веня и Андрей молча взгромоздились сзади. Мне непривычно с ними. Я готова была провалиться сквозь землю, когда Линка обратила на них внимание. Я не знаю, о чём с ними говорить, сидя в машине. Да и должна ли? Три мужчины и я. Не умею и не хочу общаться.

Искоса поглядываю на Игоря. Что у них с Олькой? Было или есть? Так и остался тайной вечер нашей с Эдгаром свадьбы. Олька тихая и замкнутая. Я почти ничего о ней не знаю. Линка наша «понаехавшая», живёт в общежитии, а мы с Олей как бы «местные». Я — благодаря тётке, она — коренная жительница. Но я ничего не знаю о её семье. Никогда не бывала у Ольки дома. Не видела её родителей. И о родне своей она почти ничего не рассказывала. Мать и отец. Кажется, есть младшие то ли браться, то ли сёстры. Как бы там ни было, посудомойкой у Гены она не от хорошей жизни работает.

Мысли об Ольке позволяют скоротать время. Но оно тянется необычайно медленно. Или Эдгара нет слишком долго. Украдкой смотрю в телефон. Полчаса. Если бы я могла себе позволить, я б ногти грызла. Но при свидетелях позориться не хочу.

Игорь, наверное, уловив моё настроение, включает радио. Что-то такое лёгкое льётся в уши, но я не слушаю. Не воспринимаю. Постукиваю нервно по сумочке пальцами и без конца поглядываю в телефон — проверяю время.

Когда у Игоря трезвонит мобильник, я, не удержавшись, подпрыгиваю на сиденье от неожиданности. Слишком сильное нервное напряжение.

— Понял, — произносит этот несгораемый шкаф и заводит мотор.

— А Эдгар? — спрашиваю я и цепляюсь за ручки сумки так, что пальцы белеют.

Игорь молчит, а затем медленно, как из почти пустого тюбика — зубную пасту, выдавливает слова.

— Там ДТП. Не может проехать.

У меня в груди холодеет. Паника. Дурацкая и ничем не обоснованная. Но сердце барабанит, словно его заперли в клетке. Наверное, так и есть, но сейчас это сравнение напоминает пожизненную тюрьму.

— С ним… всё в порядке?

Пауза.

— Звонил — значит всё хорошо.

И правда. Звонил. Водителю. Ну, ничего. Я научу его звонить мне. Дайте только мне до него добраться.

— Давай только клинику пропустим, — начинает она торг. Ожила, значит.

— За каждое возражение — штраф. Долг твой увеличится во сто крат. И ты никогда со мной не расплатишься. Поэтому в твоих интересах быть шёлковой и во всём слушаться мужа.

— Да, мой господин. Всё, что хочешь, мой господин, — целует она меня в подбородок и лезет ледяными ладошками под футболку. Я мужественно пытаюсь не дрогнуть. Пусть. Я потерплю. А она, может, хоть руки согреет.

39. Эдгар

Я десять раз пожалел, что позвонил Игорю. Но, во-первых, ехать мне уже не на чем — машина разбита, во-вторых, я не меняю планы лишь из-за того, что чёртов «Лексус» решил в меня въехать и удрать. Видимо, водитель наложил полные штаны и с перепугу рванул куда подальше. Зря. В таком виде его всё равно найдут. Но это уже сугубо его проблемы.

Я отсиживался в близлежащей забегаловке, пил дрянной кофе. Настроение у меня — паршивее некуда. Собственно, я отделался лёгким испугом, и мне становилось нехорошо от мысли, что тот, кто мог бы сидеть со мной рядом, оказался бы в больнице. Если не хуже.

Тая. Я мог везти её в клинику на обследование. А куда бы мы попали после аварии — думать не хочу. Ну, пусть только найдётся этот идиот, купивший права на распродаже, где ему явно не доложили мозгов.

Игорь всегда водит машину аккуратно. Вот и сейчас он с точностью автомата поставил машину у тротуара. Тая выскочила первой и заметалась, оглядываясь вокруг. Ищет меня, по всей видимости. Эти двое, с неудовольствием отметил я, опоздали. Вот она — на обозрении, а они выскочили на несколько секунд позже. За это время могло случиться, что угодно.

Игорь, видимо, сказал, где я, потому что моя жена с решительным видом пересекает дорогу. Кажется, сейчас кому-то достанется. И этот кто-то сидит и глупо улыбается, не морщась, прихлёбывает мало того, что отвратительный кофе, так ещё и остывший. Помои, тьфу.

— Эдгар! — Тая придирчиво ощупывает глазами меня всего, а затем падает рядом на стул.

— Даже без царапины, — вру, оправдываясь. Хотя, может, и не вру. Синяки не царапины же. Ерунда. — Мама всегда говорила, что я родился в рубашке. Правда, это всего лишь околоплодный пузырь, в котором я находился, но предрассудки — вещь непобедимая. К тому же, я везунчик по жизни.

— Что ты ещё расскажешь, Ганс Христиан Гинц?

Я замираю. Улыбка расплывается шире.

— Красиво звучит. Так и быть, я готов изредка откликаться на Ганса. Но Эдгар красивее, согласись.

Она вздыхает, ещё раз проходится по мне глазами.

— Я могу встать и медленно повернуться вокруг своей оси, чтобы ты убедилась, что со мной всё хорошо.

Я не обязан оправдываться. Но мне нравится её тревога. То, как она на меня смотрит. Может, я не безнадежен?

— Всё. Лимит тревог исчерпан. Возможно, ты беременна. Так что максимальное спокойствие. Я жив, здоров.

— И без машины, — не ведёт и ухом моя жена.

— Согласен. Но у меня она не одна, — я поглядываю на часы. — Поехали. Мы и так уже опоздали. Но нас подождут.

Интересно: она проворонила новость о беременности или сделала вид, что не услышала? Сочла, что я в очередной раз язвлю? Не отступлю от неё ни на шаг. Я хочу увидеть её лицо, когда ей сообщат радостную новость.

Жора при параде: белый до хруста халат, аккуратная шапочка. И сейчас он похож на очень умного врача, а не на бандита. Но Тая, кажется, думает по-другому. У неё — я заметил — очень живое воображение, и поэтому первоначальные образы надолго поселяются в голове, и от них ей не так-то просто избавиться.

У Таи берут анализы, её проверяют, щупают, осматривают. И всё это под Жориным чутким руководством. В кабинет гинеколога она шагнула решительно.

— Я сама. Можно? — и закрыла перед нашим носом дверь. Но это и к лучшему. Есть территории, куда лучше не соваться.

Сенсации не получается. Она не беременна.

— Как я и предполагал: особых отклонений от нормы нет, — раскладывает результаты анализов и обследований, как пасьянс на столе, Жора. — Достаточно здоровая девочка, твоя жена. Я прописал курс витаминов, контроль над давлением и гемоглобином. Пусть пропьёт указанные в назначении лекарства. Рекомендованы умеренные физические нагрузки, меньше стрессов, здоровое питание. А ещё бы я советовал вам всё же родить.

— Жора, — морщусь я. — Мы только недавно поженились.

— Вот вообще не препятствие для зачатия, — возражает мой друг. Какая-то настойчиво-навязчивая у него идея.

— Тая ещё молода.

— Зато ты вполне зрелый. Этот совет больше для тебя. Замечательная девочка досталась. Хороший генотип. Здоровая. Молодая. В прекрасном фертильном возрасте. То, что нужно. А то будут тебя в школе дедом считать, а не отцом. Ты подумай всё же. Я зря советами не разбрасываюсь.

— Что за желание приковать меня к дому, пелёнкам, бабе? — я всё равно возражаю.

— Потому что именно такой привязанности тебе не хватает, Эд. Чем дальше утекают годы, тем нелюдимее ты становишься. Ты в курсе, что холостяки живут меньше своих счастливых женатых собратьев?

Смешно. Все его доводы — смешны.

— Я сам буду решать. Пора иметь детей или нет. И от кого их заводить — тоже.

— Заводят хомяков или собачек, Эд. Детей зачинают в любви и радости. У тебя есть всё, чтобы твой ребёнок ни в чём не нуждался. А теперь — чтобы вырос в семье с очень хорошей потенциальной мамочкой.

— У неё это на лбу написано? Её хорошесть?

— Если хочешь знать моё мнение — да. Я людей вижу. Из всех твоих… э-э-э… пассий, она — настоящая. И было бы неплохо, если бы ты тоже это заметил и оценил.

Мы сидим у Жоры в кабинете. У него минимализм. Строгость. Ничего лишнего. Единственная поблажка — удобное кожаное кресло. Тая проходит УЗИ внутренних органов — я настоял. А мы пока неспешно ведём беседу.

Я не могу сказать лучшему другу, что она мне недожена. Что я купил её, чтобы подобраться к Варшавину. Что о любви вряд ли идёт речь. И с моей стороны будет нечестно наградить её ребенком и привязать к себе. Вот если бы это уже свершилось — другое дело. Это, как говорится, судьба. А так…

Но все свои не очень радужные «карты» я не могу вывалить на стол. Нас с женой связывает секс и немного — собака. И у меня язык не поворачивается сказать правду. Да и зачем? Я не тот, кто обсуждает личную жизнь даже с таким надёжным другом, как Жора. Поэтому я молчу. Хотя мне очень хочется то ли поделиться, то ли пожаловаться. То ли… не знаю что. Но я молчу. Так проще. И меньше беспокойства.

Я молчу и по дороге назад. Тая тоже. Без конца поправляет волосы. Я наблюдаю за ней с заднего сиденья. Рядом со мной — два исчадия ада: суровые, деловые, сосредоточенные Веня и Андрей. Я успел их приструнить, Больше они не допустят промахов. А если допустят, я с ними распрощаюсь.

— Игорь, — прошу я водителя. — Отвези нас на Матросскую.

Кивок в ответ.

— Это куда? — обеспокоено поворачивается Тая.

— Увидишь, — включаю властного тирана. — Тебе понравится.

40. Тая

Он мог погибнуть сегодня. И это не давало мне покоя. Я ни о чём другом думать не могла. В голову будто гвоздь кто вбил — огромный и ржавый, уродливый и кривой. А Эдгар спокоен, словно ничего не случилось.

Меня нервировали Игорь и безопасники. Хотелось поговорить с мужем, и я знала, что смогу, когда окажемся наедине. При чужих не хотелось даже светской беседы о погоде затевать. Поэтому я мучилась.

Никогда не думала, что простое обследование выпивает столько сил. Я здорова, но он настоял. Всё из-за моего падения вчера. А ещё он сказал, что я могу быть беременна. Я не ответила ему. Услышала. Но не стала ни ахать, ни радоваться.

На меня упал фатум. Если суждено, то это судьба. Если нет, я не покажу, что огорчилась. Умом я понимаю: ребёнок — это ответственность. А он дал понять, что отберёт у меня малыша, потому что сильнее и богаче. Я не могу этого допустить, поэтому должна просчитать все возможные варианты. На всякий случай.

Мне казалось, что Матросская — это где-то очень далеко. На окраине. На самом деле, это почти центр. Только не самый-самый, а немного в стороне, по самой линии, где прячутся старые постройки и веет древней эпохой. Я влюбилась в это место с первого взгляда. Вот же: сто раз проходила и проезжала рядом и никогда не замечала.

Как трезубец, высятся три современные высотки. Элитные. Их как раз видно издалека. В этом районе почти тихо. Рядом — река течёт и парк огромный раскинулся. Он выглядит странно. В нём старина мешается с новизной. Старые необхватные дубы шелестят листочками над новенькими лавочками.

А больше всего мне понравились фонари — словно только из мастерской или магазина. Или где их делают? На заводике? Чёрные блестящие с коваными завитками и белоснежными шариками-плафонами. Интересно: вечером они светятся одинаково или разноцветно?

Я ни о чём не спрашиваю. Разглядываю лишь, приклеившись к окну. Может, это и некрасиво — такое пристальное внимание. Наверное, я похожа на провинциальную простушку, но мне всё равно. Я наслаждаюсь, а что подумают обо мне — не важно.

Подземная парковка. Игорь глушит мотор. Приехали. Теперь я не могу самостоятельно выскочить из машины: дверь заблокирована. И я вижу улыбку удовлетворения на лице мужа. Это его приказ. Ему не понравилось, что я выбежала, когда пыталась найти его.

Эдгар подаёт знак — и открывает дверцу. Протягивает руку. Я вкладываю ладонь. Меня бьёт током. Он волнует меня. Я втягиваю его запах и сглатываю ком в горле.

Дальше мы идём сами, но охранники всё равно плетутся сзади. Видимо, такой у них приказ.

— Что это, Эдгар? — нарушаю я молчание. На меня давит великолепие современного здания. Страшно входить. Может, я бы и не вошла, но Эдгар — моя путеводная нить. Держит крепко за руку и ведёт за собой. Уверенно.

— Скоро увидишь, — у него лицо деда Мороза.

— Ты здесь живёшь, да? — догадываюсь я. Он же где-то обитал до того момента, как женился на мне. Но если здесь его квартира, значит он сумасшедше богат.

Эдгар не отвечает. Да и так всё понятно. Он прячет усмешку. Как же, наверное, он смеялся в душе, когда я предлагала вчера сменить квартиру на более скромную. По всей видимости, наша квартира для него — почти дно. Раз он жил здесь.

Наверное, он хотел поразить меня роскошью. А я почему-то чувствовала лишь унижение. Поэтому я прошлась по апартаментам вслед за Эдгаром и не смогла выдавить из себя восторгов.

Здесь действительно было прекрасно. Слишком мужская квартира, но удобная и стильная. Дизайнеры потрудились на славу, создавая эту полумрачность из холодных сине-голубых тонов. Ему под стать. Жаль, нет ледяных статуй по углам. А то б они как раз добавили и подчеркнули нужный колорит.

— Мы переедем сюда скоро. Ты была права. Твоя квартира нам не подходит.

Он не спрашивал. Ставил меня перед фактом. Я боялась заикаться про детей. Казалось, спрошу — и он разозлится. Передумает. Да он и не давал мне слово, что заберёт малышей. Всё зыбко и болтается на тоненькой ниточке. И только ему решать — перерезать её или заменить на прочный канат.

Сейчас он снова был тем самым Гинцем — чужим и далёким, как несколько долгих дней назад. Может, авария тому виной, а может, клиника, опустошившая меня до дна.

— Тебе не нравится, — сжимает он губы, словно я кровно обидела его, не высказав восторги.

— Дай мне привыкнуть, — мягко прошу я. — Ты же знаешь: я должна адаптироваться. И тогда всё станет на свои места. Слишком быстро всё меняется. Я только начала обживать новое жильё, как ты меня из него выдёргиваешь. Это не упрёк. Всего лишь правда.

— Хорошо, — глаза у него холодные и лицо непроницаемое. — И можешь забрать сюда свои ужасные цветы.

— Это большая жертва с твоей стороны, — я очень серьёзна, но он всё равно смотрит на меня с подозрением. Ищет следы поддёвки, которой почти нет. Ну, почти. Да. — Я ценю твою доброту, Эдгар.

— Правильно. Цени, — великодушно разрешает он и делает опасный шаг на сближение. — Меня ведь есть за что ценить, правда?

Сарказм. Обиделся. Ну, ладно.

— Есть, — я честна, потому что в нём много хороших качеств. Завалены они лишь всяким ненужным хламом. Сложный человек, похожий на ребус. Головоломку с пропущенными звеньями. Кто этого не знает — свихнёт мозги, но так никогда и не сможет распутать все многоступенчатые ходы личности Эдварда Гинца.

— Я хочу в душ. После клиники. Если можно.

Он выдыхает рвано. Я чувствую: хочет меня. И это моя маленькая тайна, мой маленький триумф: я немножечко владею им, занимаю его, забавляю. И, может, поэтому всё ещё с ним. Хотя, да. Я помню. Ещё впереди какой-то бал, где мне нужно сыграть самую главную роль. Но сейчас он мой. Опасный и возбуждённый.

— Я тоже хочу, — слишком громко и многозначительно звучит его «хочу». — В душ, — уточняет, но я по глазам вижу, чем всё закончится. — Хочу помочь тебе.

Пусть так. Это игра на двоих. И у него нет шанса устоять. Как и у меня.

Ванная сине-голубая. В тон всего дизайна. Огромная. Сияет.

— Это джакузи. Тебе понравится.

Он уверен. И точно знает, что для меня это впервые.

Пока набирается вода, я раздеваюсь, не стесняясь. Откуда черпается уверенность — не знаю. Может, потому что он возбуждён. И моё тело — единственное, что сейчас манит его.

— Я сдала экзамен на «отлично», — проверяю. Он не спросил. Не поинтересовался. Возможно, ему было не до того. Но и потом не вспомнил. Значит ему всё равно? Он ведь так помогал мне, просиживал вечерами над скучными книгами и вопросами. И вот — полное равнодушие.

Эдгар моргнул. Я вижу, как он пытается оторвать взгляд от моей груди. Ему это удаётся.

— Я знаю, — смотрит мне в глаза.- Я позвонил и поинтересовался.

И как-то мне становится тускло. Значит ли это, что моя оценка — липовая?.. Может, всё дело в том, что он заплатил? А потом поинтересовался, всё ли прошло, как надо? Я не смогу задать ему эти вопросы. Но на лице моём, наверное, сменяется целая гамма чувств.

— Эй, жена, — хватает он пальцами мой подбородок и удерживает взгляд. — Я всего лишь беспокоился. Не более.

— Надеюсь, это стоило того, чтобы услышать оценку по телефону, а не от меня лично. И жаль, что ты не позвонил мне. Ни после экзамена, ни потом. Кажется, тебе приятнее общаться с кем угодно, но не со мной.

— Ты скандалишь? — опасно сверкают его глаза.

— Нет, — сдуваюсь я и переступаю с ноги на ногу: кафельный пол холодит. Да и вообще в этом царстве Снежного Короля слишком холодно даже летом. — Можно я погреюсь в воде?

Он поворачивается ко мне спиной. Чёткие мышцы. Великолепные ягодицы. Я хочу прикоснуться к ним, но не буду. Он садится первым и приглашает меня жестом. Я устраиваюсь спиной к его груди. Между раздвинутых ног. Он возбуждён, но ничего не делает. Гладит слегка меня по плечам. И я расслабляюсь под этими завораживающими успокаивающими пассами.

Эдгар в большие ладони набирает гель для душа и начинает меня мыть. Всё теми же обволакивающими движениями. По шее, ключицам, плечам, груди, животу. Он моет каждую руку, не пропускает пальцы. Отбрасывает тяжёлые от воды волосы и проходится по спине. А затем руки его спускаются ниже. Пальцы пробираются между ног и гладят, гладят меня до тех пор, пока я не достигаю пика.

Я бьюсь в его руках, содрогаюсь, сдерживаю стоны. Он такой щедрый любовник. И такой скупой муж. На эмоции. На знаки внимания.

Нет-нет, я не жалуюсь. Он умеет делать приятное. Но всё, что он делает, измеряется в деньгах. Умеет покупать. Умеет дарить. Не умеет делиться своим.

Я затихаю. Ловлю его руку. Целую в сердцевину ладони. Мне лениво шевелиться. И не хочется заниматься любовью в воде. Он, наверное, ловит моё настроение, как зверь. Слишком чутко. Идеально. И от этого становится страшно: он спрятан от меня, а я — нараспашку. Голая не только снаружи, но и внутри.

— У меня здесь отличная кровать. Огромная, — жарко шепчет он мне в ухо.

— Потом. Обязательно, — говорю и пересаживаюсь к нему лицом. Оплетаю его ногами. Соприкасаюсь. Будь моя кожа нежнее — получила бы ожоги от нашей близости. — Я хочу тебя помыть. Тоже.

Теперь я набираю в ладони гель, пахнущий морем и морским бризом. Холодный мужской запах. Его. Очень подходит.

У Эдгара темнеют глаза. Он смотрит на меня не отрываясь. Не моргает и почти не шевелится. Я тоже умею колдовать. И кружить ладонями, задевая соски. И касаться налитых мышц. Жаль, он даже щекотки не боится.

— Испытываешь меня на прочность? — голос у него низкий и очень опасный. Где-то там прячется хрипотца, которая нравится мне очень-очень.

— Да, — улыбаюсь и закрываю глаза. Если ему не хочется это сделать, то мне необходимо. Так острее. Так приятнее. И в этот момент вода начинает бурлить. Я взвизгиваю от неожиданности и хохочу.

— Джакузи, — приподнимает брови Эдгар и, притягивая к себе, начинает меня целовать. — Может, всё же переберёмся в спальню?

Я не возражаю. Он кутает меня в махровую простынь и несёт на руках. И позже, много позже, когда мы лежим расслабленные и удовлетворённые, я всё же думаю о детях. Эдгар снова ловит мои мысли. А я не удивляюсь этому. Верю: он может. Только он.

— Понимаю: может, здесь не очень по-твоему всё устроено. Но тебе захотелось, чтобы мои братья и сестра не остались за бортом жизни. Я не привык, чтобы у меня топтались на голове. Поэтому ты приспособишься.

Я поднимаюсь на локте и смотрю на него. Он лежит и пялится в потолок. Серьёзный и снова замкнутый. Человек-скафандр.

— Это означает «да»? Ты заберёшь их, Эдгар?

— Это означает, что они пока поживут здесь. А потом будет видно.

Но мне этого достаточно. Я кидаюсь ему на шею и целую. Мне так много хочется ему сказать, но не могу. Хочется что-то обещать, клясться, держа руку на сердце. Но вместо этого я пытаюсь хотя бы телом выразить свою благодарность.

Он хватает меня за запястья и опрокидывает на спину. Нависает грозно, как скала.

— Не надо ничего, слышишь? Благодарность такая ни к чему. Я сделал это не потому что ты просила. Так решил. И всё. И тебе не нужно ради этого торговать своим телом.

Он бросает меня резко. Встаёт и уходит прочь. А я смотрю в закрытую за ним дверь, и по щекам моим катятся слёзы. Тихие, как летний дождь. Горькие, как полынь. Только что он обидел меня. Но, может, я это заслужила?..

41. Эдгар

Я противен сам себе. Каждый раз делаю ей больно, как только она тянется ко мне. Это способ её оттолкнуть? Браво. Я прекрасно с этим справляюсь.

Это выше меня. Она рядом — такая нежная и доступная, такая желанная, как ни одна женщина в моей жизни. Она досталась мне невинной, а я вдруг ревную к тому, что в её жизни может быть ещё кто-то, мифический, к кому она точно так же может потянуться, выразить бурную радость.

Мне ли не понимать: её переполняли эмоции. Она хотела их выразить, как могла. Без слов. Без лишних дурацких слов, которые часто ничего не значат. Вспышка. Ревность. Объятый пламенем мозг. Хлестнул её жестоко и ушёл. Оставил истекать кровью от раны нанесённой обиды. Что она делает сейчас, в огромной холодной спальне, в которой единственный свет — она?..

Её нет слишком долго. А я чересчур горд, чтобы приползти назад и зализать нанесённое мною же увечье. Холодно. Я голый. Холодное нынче лето. А может, это потому, что нет её рядом. Она сейчас за тысячи световых лет от меня. Плачет, наверное.

Когда я слышу её лёгкие шаги, готов выдохнуть с облегчением. Нежные ножки шлёпают по кухонному кафелю. Ей так много всего надо. Тапочки, например, чтобы не мёрзли ноги. Домашний халатик. Два, три. Десять. Разные, на каждый день. И тёплые, махровые, после душа. И лёгкие, чтобы колдовать на кухне. Она же будет готовить. Для меня. Или для детей.

Я оборачиваюсь резко. Она замирает, готовая метнуться назад. Завёрнутая в атласную простынь, моя жена прекрасна. Влажные волосы всклокочены. Фен нужен. И набор расчёсок. Разных. Чёрт.

— Подойди ко мне, Тая.

У неё покраснели веки и носик. Плакала. Ядовитая змея у меня в груди широко разевает пасть и запускает зубы прямо в сердце. Как-то раньше я не замечал, чтобы женские слёзы меня трогали. Наоборот: эти слабости всегда бесили и раздражали. Сейчас я готов выпрыгнуть в окно, лишь бы не видеть её заплаканное лицо.

— Посмотри на меня, — командовать легче всего. Тая послушно поднимает глаза. Безжизненная кукла, сломанная мною. И я должен сделать что-то, чтобы срочно её оживить, реанимировать.

— Будут команды «сидеть» или «лежать»? — неожиданно язвит она. — А может, «к ноге»?

— Попроси у меня чего-нибудь, — не обращаю внимания на её вспышку. Мне сейчас срочно нужно, чтобы она получила хоть какую-то компенсацию. Просить прощения я не собираюсь. Нет.

Тая распахивает глаза. Рот у неё округляется изумлённо. На лице одна за другой сменяются эмоции.

— Ещё одну шубку? Манто? Бриллианты? А может, ты подаришь мне машину с личным водителем?

— Запросто, — я сейчас серьёзен. Я ей бы и космический корабль подарил, если бы смог.

— Я тебя разорю, Гинц, если каждый раз после того, как ты меня обидишь, буду требовать что-то взамен униженной гордости. И, ты думаешь, я именно такая, да? Легко предлагаю своё тело взамен услуги. Бессовестно требую материальных благ, как только кто-то рядом облажался? А ты свалял дурака, Гинц.

— Эдгар, — напоминаю собственное имя. Хочу слышать его в её устах. — И не требовать, а просить. Есть разница.

— Хорошо, — вдруг покладисто соглашается она. И я напрягаюсь. Потому что уверен: сейчас она попросит, и я должен буду исполнить её желание. Не уверен, что это будет легко. Возможно, иногда проще просить прощения всё же?..

— Ты поговоришь со своим мерзким Севой. И попросишь его оставить Синицу в покое. Лину Синицу, подругу мою. Свидетельницу нашу. Он забил ей голову своей харизмой и… сам знаешь чем. Она завалила экзамен сегодня. Я не знаю, зачем он это делает. Зачем ему Линка? У него таких, наверное, пачками.

Сева и её подружка? Шебутная такая девица? Я моргнул от неожиданности. Та самая новая овечка? Из-за которой он не хотел в командировку ехать? Я что-то упустил. Но он и впрямь не совсем адекватен в последнее время. Как-то не до него было. Мама. Новости. Женитьба, где я играю роль мужа для девочки, которая терпит меня рядом с собой, потому что ей нужно отдать мне долг. Потому что ей некуда деваться. Я купил её у тётки. Я делаю всё, чтобы жизнь её была прекрасной и невыносимой одновременно.

— Я поговорю с Севой. Боюсь, я не тот человек, которого он послушает. Но я сделаю всё, что в моих силах. Обещаю. А теперь иди сюда.

Тая делает осторожный шажок назад, но я ловлю её — куда ей со мной тягаться. Она пищит, когда я прижимаю её к себе. Две горячие ладошки упираются в холодную грудь. Атласная простынь красиво скользит по изгибам её тела и падает к нашим ногам.

— Ты замёрз, — в голосе её беспокойство. И сто пудов с моих плеч падают в неизвестность. Сколько в ней искренности и доброты.

Вот она вырывается из моих рук и поднимает простынь. Кутает заботливо меня. Как будто этот кусок скользкой ткани может меня согреть. Я прижимаю Таю к себе.

— Постой вот так немного. И я согреюсь. Твоим теплом.

И твоим светом. Это уже мысленно. Я не всё могу сказать вслух. Что-то не умею. А что-то — не выговаривается. Я заржавел, наверное. Жора в чём-то прав. Снова перед глазами коробок с противозачаточными. Нет. Чушь. Ребёнок только всё запутает ещё больше. Не хочу насильно. Навязывать. Приковывать девочку к себе таким способом.

Она льнёт ко мне доверчиво. Руками обхватывает, чтобы быть ближе.

— Ты большой, а я маленькая, — ворчит. — Пойдём лучше отсюда. Там одеяло тёплое. Укутаешься — и будет хорошо. А так я тебя никогда не согрею. Не получится.

— Получится, — вдыхаю я запах её спутанных волос. — У тебя есть расчёска?

Тая поднимает лицо и хмурит брови, пытаясь разгадать, что кроется за простым вопросом.

— У тебя волосы спутались.

— А, да-да, — пытается неловко пригладить всклокоченные пряди. — Есть, конечно. В женской сумочке можно найти всё, что угодно.

Она поправляет на мне простынь. Заботливым естественным жестом. Как мать. И это больно бьёт меня под дых. Я не хочу сейчас вспоминать ту, что меня родила, но воспоминания лезут без спроса.

Она была тоже такой же. Заботливой. Всегда следила, чтобы рубашки были чистыми. Сходила с ума, когда я болел. Читала книжки на ночь. Учила со мной уроки. Что же стало с ней за эти годы? Что изменилось? Почему она так легко променяла детей на какого-то мужика? Стоит ли такая любовь хоть чего-то, если он не готов взять её со всем грузом прошлого? С её детьми?

У неё недавно умер муж. И она уже готова снова вступить в новые отношения. Да, «солнечный зайчик». Я помню. Лёгкая и беззаботная. Слабая, наверное. Мать всегда позволяла все проблемы решать отцу. А он делал это с радостью. Может, поэтому я хочу и не хочу делать то же самое для Таи, моей жены? Может, поэтому щетинюсь и выставляю во все стороны иголки?

Я так и стою посреди кухни, как памятник в белоснежной скользкой тоге.

— Вот! — возвращается Тая и потрясает расчёской. — Всё есть!

Я отмираю. Без слов ухожу. Она растерянно смотрит мне вслед. Возвращаюсь, надев халат. И ей несу такой же. У меня их много. А она маленькая. Хрупкая. Помогаю одеться и сам завязываю пояс на тонкой талии.

— А теперь садись. Я сам расчешу тебя.

Тая удивлена, но слушается. Её покорность иногда сводит меня с ума.

Прохожусь пальцами по прядям. Распутываю их слегка. А затем медленно и осторожно веду массажной щёткой. По длинной шоколадной реке, что расплёскивается по её плечам. По густым волосам, что растекаются у меня в руках. Сверху донизу. Сверху донизу. Завораживает и успокаивает. Мне нравится то, что я делаю.

Это тоже по-своему сказать «прости», что никак не хочет слетать с моего языка. И, наверное, она понимает. Не дуется, не сердится. Устраивается на стуле поудобнее. Опускает голову вниз, чтобы мне было удобнее. А когда я заканчиваю, поворачивается ко мне лицом.

— Поцелуй меня, Эдгар, — то ли просит, то ли требует. Но мне без разницы. Я целую. Поднимаю её, заключаю в объятия и забываю обо всём.

Только она и я. А всё остальное пусть летит к чёрту или подождёт. Мне сейчас жизненно необходим этот глоток воздуха, чтобы жить дальше в мире, где появляются очертания и краски. Штрихи и нюансы. Подробности и детали. Чёрно-белое немое кино становится цветным. В него врываются звуки. Мой или её стон? Моё или её дыхание? Да разве это важно?..

42. Эдгар

— Оставь её в покое, — уничтожаю взглядом Мелехова. — Зачем тебе это нужно? Ты же знаешь: я не вмешиваюсь в твою личную жизнь. Даже если ты надумаешь похитить дочь короля из африканского племени, я слова тебе не скажу. Но сейчас ты дуришь голову подруге моей жены. Тая расстроена. Девушка не сдала экзамен. И только ты тому виной. Знаешь почему? Потому что ты всегда думаешь только о себе и своих чувствах, ощущениях, похоти. На остальных тебе плевать.

Я произношу свой монолог в духе театра одного актёра. Сам задаю вопросы, сам же на них и отвечаю. Сева молчит. И упрямое выражение его лица говорит о многом. Ему плевать на мою нотацию. Ослоподобный упёртый баран. А я никак не нащупаю, за что его можно придавить. За какую ниточку дёрнуть, чтобы заставить хотя бы высказаться. Я уж не говорю — послушаться меня.

— Знаю, не моё дело. Но ты можешь хоть иногда быть человеком и думать головой, которая у тебя на плечах, а не между ног?

Сева бросает на меня непроницаемый взгляд, и губы его кривятся в усмешке.

— Да зачем мне та, что на плечах, если вполне устраивает то, что между ног? Заметь: устраивает не только меня.

— Сев, ну по-человечески тебя прошу. По-дружески, — сбавляю я тон и почти вздыхаю. Пытаюсь ещё и с этой стороны надавить.

— Веришь? Не могу. Помешательство какое-то. Как влип в неё сразу после вашей свадьбы, так и… в общем, не вылезаю из неё. За исключением тех бездарно прожитых трёх дней. Какой-то фейерверк страстей. У меня ещё никогда не было такой сумасшедшей самки.

Я прикрываю глаза и считаю до десяти. Как хорошо, что мы беседуем наедине, и Тая не слышит вот этой наглой ахинеи. Неуважительной. Мерзкой. Но это Сева. Я привык к нему любому. Человек мира, бесконечных связей и знакомств. У него своя история, заставившая жить легко и не принимать ни одного человека близко к сердцу. У Севы нет сердца. Есть орган, который качает кровь.

— Хороша чертовка. Огонь. Башню рвёт на части. Прям жесть. Трындец, короче. И пока я не выем эту тыковку до хвостика и шкурки, не остановлюсь.

— Ты мерзок, Сева.

— А что поделать? Ты же знаешь: никакой глубины, только мелкая лужа, да и та не по колено. Подумаешь, экзамен она завалила. Зато потусила, получила сполна не только комиссарского тела, но и прочие блага цивилизации. Ты же знаешь: я щедр, а она принимает подарки и другие знаки внимания слишком охотно, чтобы быть полностью бескорыстной и святой. К тому же, такой опыт, Эд, такой опыт! Закачаться! Небось твоя Тая — скучная гусеница в постели. Особенно по сравнению с Птичкой.

Это он забрасывает удочку, чтобы узнать подробности моей личной жизни. Сева всегда отличался слишком развитым любопытством. Его прям колбасит. Хоть и должен привыкнуть: я не делюсь своей постелью ни с кем. Хотя знаю: он перепробовал всех или почти всех моих любовниц. После меня. А, может, и вместе со мной.

Слишком азартен, чтобы устоять. Но об этих победах он благоразумно предпочитает помалкивать. Хотя, бывает, его прорывало на откровенность и здесь. Сева не сдержан там, где дело касается половой сферы. Наверное, это болезнь, но я уважаю конфиденциальность и никогда не пытаюсь ни воспитывать, ни вправлять мозги. Сегодняшний случай — исключение. Я обещал поговорить. И всеми силами пытаюсь образумить этого стрекозла. Тщетно. Но я всё же делаю ещё один заход. Как-то мне не улыбается сказать Тае, что я не смог приструнить своего личного помощника.

— Сева, — разглядываю на его щеке царапины, что оставили ногти моей матери. — Рано или поздно эйфория спадёт. Ты отряхнёшься и уйдёшь искать новых бабочек, овечек, пастушек, бестий, королев, шлюх, а девушка будет страдать.

— Она будет страдать в любом случае, — улыбается плотоядно Сева. — Какая разница? Днём раньше, днём позже. Там всё сцепилось уже намертво, Гинц, как ты не понимаешь? И если я сейчас её брошу, ей будет больно. И это не поможет сдать экзамен. Может, даже наоборот: повредит. Она завалит сессию полностью, страдая, что я такой-сякой мерзавец.

Он произносит эти слова и наслаждается. Упивается собственной неповторимостью.

— Тогда ты вынуждаешь меня на крайние меры, — произношу спокойно, и вижу, как Мелехов напрягается. — Ссылка, Сева. Долгосрочная. Грозящая превратиться в бессрочную.

— А вот это низко и грязно, — смотрит он на меня холодно. — Запрещённый удар ниже пояса. Можно подумать, меня это остановит. Я умыкну её отсюда вслед за собой, поверь. В любую тьмутаракань.

— Неплохо, — соглашаюсь, — будете жить бедно, но счастливо. Почти семейно.

Сева вдруг оживляется, смотрит на меня с интересом.

— Неужели она так хороша, а, Гинц? Твоя маленькая жена? Ради любой другой ты бы не стал даже говорить об этом. Признайся: она схватила тебя за яйца и держит в своём кулачке жёстко, да? Что она вытворяла с тобой в постели, что ты сейчас распинаешься ради какой-то незнакомой и абсолютно безразличной тебе девки?

— Мелехов, — голос мой опускается в глубины ада, — ещё один прыжок в сторону моей жены, и царапины на щеке покажутся тебе украшением из бриллиантов.

— Ладно-ладно! — поднимает он руки вверх, но по глазам вижу: он не сдался, а лишь предпочёл стратегически отступить назад. — Ссылка так ссылка. Подумаешь. Может, это и к лучшему. Иначе я не остановлюсь. Ты же знаешь: я натура увлекающаяся, впечатлительная, без тормозов.

Пусть ваша Синица сдаст свою дурацкую сессию на своём унылом философском факультете, а дальше будет видно. Но я ничего не обещаю, ладно? Отправь-ка меня на месячишко-другой за границу. Поучиться там, или ещё что. Придумай. У тебя это хорошо получается, Эд.

Отдохну, развеюсь, поизучаю местные достопримечательности, — он недвусмысленно очерчивает руками грудь и бёдра, рисуя в воздухе женскую фигуру. Вот же козёл ненасытный. — А там, глядишь, остыну, может быть. Но недельку-другую дай мне в запасе, а? Тут дела подтяну, тебе послужу. Там же скоро бал, все дела. Не хотелось бы тебя на произвол судьбы бросить в ответственный момент.

Он юлит и выигрывает время. Пытается меня задобрить, надеясь, что пока суть да дело, я закручусь и забуду о его фестивале с Таиной подругой. Сделаю и я вид, что соглашаюсь с его доводами. Тем слаще будет мой триумф. Нескольких дней хватит, чтобы его отправить куда подальше. Пусть девчонка в себя придёт да сессию закроет.

— Договорились, — я делаю вид, что не замечаю протянутой для скрепления договора Севиной руки. Погружаюсь в бумаги, пытаясь показать, что слишком занят, а разговор исчерпан. Сева, потоптавшись, уходит, насвистывая.

Я смотрю ему в спину. Руки в карманах. Походка лёгкая. Истинный геморрой в штанах. Но нас с Севой слишком многое связывает, чтобы я от него избавился. Да и пользы от Мелехова больше, чем вреда. А некоторые особенности характера и поведения можно и потерпеть.

Пытаюсь успокоиться и абстрагироваться. У меня ещё встреча с матерью. Я не готов с ней снова свидеться, но выбора у меня нет. Нелёгкий шаг. Непростое решение. Но выхода уже нет. Есть только чёткое понимание, куда двигаться дальше.

До встречи полчаса. Я больше не пытаюсь делать вид, что изучаю важные документы. Слава богу, не перед кем строить большого босса.

Я сажусь в кресло, расслабляюсь, прикрываю глаза. А затем делаю то, что и не собирался: звоню Тае. Сейчас, как никогда, мне нужен её голос. Её поддержка, её силы.

43. Тая

Они похожи на двух старичков, когда Гинц заводит их в огромную холодную квартиру. Два маленьких потерянных гномика. Бледненькие и худые. Синюшные, как цыплята в захудалом магазинчике.

Мальчик и девочка, что держатся за руки так, будто весь мир враждебен, и нет ничего важнее, чем их единение, которое позволяет им выжить. Расцепи их — и по одиночке они погибнут. Исчезнут. Растворятся в слишком жестоком окружении.

Я не сразу замечаю ещё одного персонажа этой пока ещё мне непонятной семейной драмы. Юноша. Высокий, стройный, симпатичный. Я заглядываю в его глаза и задыхаюсь. Они так похожи с Эдгаром, что невольно закрадывается сомнение: а так ли мой муж похож на своего отца, как утверждает? Ведь с этим мальчиком они почти одно лицо. Только годы разнят их. Мой — более зрелый. Брат его — слишком молодой. Но он уже взрослый, а поэтому подождёт.

Я присаживаюсь на корточки перед младшими.

— Давайте знакомиться? Меня зовут Таисия. Можно просто Тая.

— Я Марк, а это Настасья, — очень серьёзно представляется маленький брат Эдгара.

— Вы настоящие двойняшки, правда?

— Неправда, — возражает мне Марк-старичок. — Мы с Настасьей не двойняшки. Я старший. Она младшая.

Я беспомощно смотрю на Эдгара, а он только разводит руками.

— Всё время путают. Я на десять месяцев старше. Но мы всё время вместе. И в школу в один класс ходим. А Леон уже взрослый. Он в институте учится.

Марк поворачивается к старшему брату. Леон. Мама Эдгара продолжила традицию и наградила сыновей экзотическими именами. Жаль, что мне так и не удалось увидеть её.

Дети налегке. С ними нет вещей. Только то, что надето. Ни сумки, ни чемоданов. Это немного сбивает меня. Неужели Эдгар взял их на время? Адаптироваться или познакомиться?

— Ну, что? Пойдём квартиру рассматривать и обживать? Я покажу ваши комнаты.

Да, я сделала это: приготовила для двойняшек, то есть для Марка и Насти, комнаты. С интерьером я ничего поделать не смогла — он так и остался холодно-тусклым, мужским, но шторы я поменяла, постельное бельё — тоже. Купила специально детское, с яркими Винни-пухами и воздушными шарами. И по цветку на каждый подоконник поставила.

Я не спрашивала у Эдгара разрешения. Но не убьёт же он меня за самоуправство?

— Нравится? — спрашиваю у малышни.

— Нам бы вместе, — хмурит брови Марк. — Мы привыкли.

— Что-нибудь придумаем, — обещаю, хотя не уверена, что мальчик и девочка должны спать в одной комнате. Но, наверное, поначалу это будет правильно. Чужой дом. Чужие люди. Им и так нелегко.

Настя совсем не похожа на брата. Худенькая, меньше ростом. А на голове — пушистое облако из рыжеватых завитков. На носу — россыпь веснушек. И глаза у неё зелёные. У Марка — голубые. Как у Леона. Как у Эдгара.

О старшем я как-то не подумала. Речь о том, что Эдгар заберёт всю троицу, не шла. Я и не надеялась, что он приведёт в дом всех. Но это случилось. Лихорадочно думаю, как исправить ситуацию.

— Твоя комната, — ведёт по коридору брата Эдгар. Он подумал. Наверное, решил всё заранее. А может, просто знает, как лучше.

И старший, и младшие неловко замирают посреди коридора. Никто из них не решается заходить в комнаты. И снова Эдгар принимает решение.

— А пойдёмте-ка в кухню, — предлагает он и первым делает шаги в сторону самой тёплой комнаты в доме. Там и правда немного лучше. Можно сказать, душевнее.

Я подталкиваю слегка Марка и Настю, показываю головой направление Леону. Он смотрит на меня не отрываясь. Лицо-маска без эмоций. И снова я чувствую, что мне не хватает воздуха: как же он похож на Эдгара!

Леон и Настя не проронили ни слова. Со мной общается только Марк. И это кажется мне странным. Я не ждала ни восторгов, ни радости. Но тотальное молчание угнетает.

Дети усаживаются на стулья, что велики им, и одинаково складывают руки на коленях. Снова на ум приходит сравнение со старичками.

Не знаю, может, мать у них и кукушка, но одежда что на детях, что на юноше хорошая, добротная. Чистая и выглаженная. И детишки не выглядят запущенными: у старшего и младшего хорошие стрижки. У Насти — браслетик на руке. Простенький, но всё же это украшение. В ушах поблескивают серёжки. Золото. Наверное, это золото. Крохотные совсем шарики, но всё же.

Они выглядят измученными — да, но очень чистыми и аккуратными — тоже да. Не нищие и не бездомные. Впрочем, мать вполне могла за ними следить и ухаживать. Но маячащая впереди личная жизнь заставила её изменить судьбу детей. У меня двоякие чувства. И я ничего не могу с этим поделать.

— Я знаю: нам всем сейчас нелегко, — голос у Эдгара спокойный и рассудительный. И не холодный. У меня сердце в груди бьётся неспокойно, но его вот эта уверенная речь подбадривает и даёт силы. — Так получилось. Нет ничьей в том вины. Я не прошу меня любить. Но хочу, чтобы вы уважали и меня, и Таю. И пытались приспособиться к новой жизни. Постепенно будет всё. Мама пообещала, что все привычные и дорогие вам вещи она соберёт. Остальное появится постепенно.

— Вас никто здесь не обидит, — обещаю я и бросаю взгляд на мужа. Он приподнимает брови. Понимает, что я сомневаюсь. Поэтому молчит. Но я почти уверена: он не тот, кто издевается над детьми или доказывает своё превосходство над слабыми. Между нами — другое. Непростые отношения. Но он дал мне намного больше за эти дни, чем тётка за долгие годы.

— Да вы не переживайте так, — подаёт голос Леон и улыбается. — Я встану на ноги. Найду работу. Переведусь на заочный и сам смогу заботиться о Марке и Насте.

Их взгляды сцепляются в мёртвой хватке. Эдгара и Леона.

— До этого ещё дожить надо. А пока мать поручила мне о вас позаботиться. Так что возражения не принимаются. Нежизнеспособные аргументы — тоже.

Они снова скрещивают взгляды. Леон пожимает плечами. Небрежно. Но я чувствую его напряжение. Меня пробирает дрожь: как же они похожи! У них даже тембр голоса почти одинаковый. Леон просто моложе. Но лет через восемь, наверное, он станет копией сегодняшнего Эдгара.

— Ладно, — соглашается средний брат. — Поживём — увидим. И впрямь торопиться некуда.

Пока они меряются, у кого что длиннее, я потихоньку выпускаю свой самый надёжный аргумент.

Че нетерпеливо переминается с лапы на лапу. Повизгивает от нетерпения.

— Свои, — говорю ему строго, и пёс старательно обнюхивает чужаков.

Честно говоря, мне кажется, эта псина вообще не способна кого-то покусать или сбить с ног. На мой взгляд, боевых качеств в этой огромной махине — ноль. Он слишком доброжелателен и добр. Вон он принюхивается к детям, высовывает язык. Настя тихонько пищит. Ну, хоть так услышим её голос. Че Гевара облизывает ей ладони, и девчушка нервно хихикает.

— А это ещё один член нашей семьи — Че Гевара. Добряк и красавчик. А теперь, может быть, мы поужинаем?

Судя по всему, это правильное решение. Обстановку собака разряжает отлично. При слове «еда» лица светлеют не только у мелочи, но и у Леона. Он снова улыбается. Теперь уже мне.

— Мы бы не отказались, Тая, — рокочет он бархатно, и я вижу, как холодно смотрит на брата мой Эдгар.

Да, не всё так просто. Но мне кажется, мы всё же справимся.

— Тогда моем руки. А я пока разогрею еду, — выпроваживаю я троицу, показывая, где у нас ванная. Здесь две ванные. У нас очень много места. А остальное ерунда. Приложится.

44. Эдгар

Они прощались неожиданно тяжело — мать и дети. Старшего, конечно, ребёнком не назовёшь, но и он цеплялся за неё, как за спасательный круг.

Они не устроили истерики. Не рыдали. Не орали: «Не хочу, не буду, не пойду». Кажется, у них всё давно оговорено и решено.

Только у маленькой девочки по щеке катилась одинокая слезинка. Мать смахнула её ладонью.

— Ну, что ты, Пушинка, я не исчезаю. Буду появляться. И общаться с вами, если Эдгар разрешит.

Она косится на меня. Я молчу. Речь о том, что она будет появляться в их жизни и в моей, соответственно, тоже, не шла. Как бы я был не готов к подобной эскападе, но скандалить и возражать не стал.

Дети выглядели измученными, словно она их в подвале держала и не выпускала на улицу. Об этом я тоже не расспрашиваю, хотя вопросы множатся и встают в неудобные позы.

А ещё некстати приходит мысль, что я ничего не понимаю в детях. Да и в юношах — тоже. Вообще. Абсолютно. Тотально.

Стыдно признаться, но меня посещает паника — жуткое чудовище, что закручивает внутренности в узел и не желает отпускать. Я забыл, как это бывает. В тридцать семь испытывать беспомощность жутко. У меня только одна мысль в голове: Тая. Моя жена. Она должна помочь и справиться. Иначе я опозорюсь, как юнец во время первого секса.

Она умница. Юная, но мудрая. И после того, как Тая присела на корточки, чтобы познакомиться с моими младшими братом и сестрой, я наконец прихожу в себя. Успокаиваюсь. Вместе мы справимся.

Марк, Леон, Настя — повторяю про себя имена. Я не пытаюсь запомнить — память у меня хорошая. Мне нужно осознать и принять. Научиться с этим жить.

Я вижу, как смотрит Тая на Леона. Как юноша пялится на мою жену. И только в квартире замечаю: он слишком похож на меня. Что это? Ещё одна тайна, о которой мать не захотела говорить? Она в чём-то солгала мне? Но зачем? Опять миллион вопросов, от которых голова кажется в два раза больше, чем есть на самом деле.

Дети и Леон возятся в ванной. Слышны их голоса. Тая опустошает холодильник, что-то режет, включает плиту. У моей жены необычайно ловкие руки. Я слежу за ними, как ненормальный фанатик.

По кухне плывёт запах домашних котлет. Пахнет настоящим домом. Че Гевара зевает во всю пасть и укладывается возле окна. Умный пёс. Не крутится под ногами. Он терпеливо ждёт, когда и ему перепадёт вкусностей.

— Когда ты успела? — прикасаюсь губами к Таиной шее. Она вздрагивает, но не отстраняется. Вздыхает и поворачивает голову, чтобы мне было удобнее её целовать.

— А что тут успевать? Я вчера наготовила, сегодня немножко.

Она движется, снуёт между плитой и столом. Из ванной подтягиваются родственники. Звучит так себе. Я не смогу их полюбить сразу. Даже малышей.

Они не только руки вымыли, но и умылись. У малышей щёки сияют, волосы намокли. Но они так и остались серьёзными и осторожными. Заходят на кухню бочком. Косятся на стол. Настя сглатывает слюну. Мать что, голодом их морила?..

— Садимся, садимся, — торопит Тая детишек и Леона. Дважды упрашивать не приходится. Дети с готовностью карабкаются на высокие стулья. Нужно что-то придумать для них. Вон, ноги до пола не достают. Малыши начинают есть, не дожидаясь никого. Леон медлит. Но по глазам видно: он тоже голоден. Нехорошо сжимается сердце. Мне кусок в горло не лезет, но я понимаю: если я не буду есть, не станет и средний брат.

Тая подкладывает им лучшие куски. Подсовывает салатики. Кладёт поближе хлебушек. Маленькая сестрёнка улыбается ей. У Марка глаза светятся благодарностью. Леон ест медленно, тщательно пережёвывая каждую ложку еды.

Под конец обеда Настя начинает клевать носом. Я вижу, как она крепится, но не может с собой совладать: глаза соловеют и закрываются сами по себе.

— Разморило, — извиняется и голосом, и глазами Марк. И я не выдерживаю — беру малышку на руки и несу в спальню. По дороге она обвивает мою шею маленькими ручонками.

— Ты правда мой брат? — спрашивает Настя сквозь сон. — Мама сказала, ты добрый. Ты добрый, — тянет она слова и доверчиво прижимается щекой к моей груди.

Я укладываю девочку на кровать. Осторожно снимаю обувь. И замираю, не зная, как поступить дальше.

— Я помогу, — шепчет Тая. — Ты лучше подумай, как нам кровать сюда вторую затянуть. Для Марка.

Маленький брат крутится тут же. Поглядывает тревожно на сестру.

— Я обещал мамке заботиться о Насте. Она может плакать, если проснётся одна, — рассказывает он и усаживается у сестры в ногах.

Кровать большая. Они вдвоём уместятся спокойно.

— Может, и ты поспишь? Пока мы придумаем со второй кроватью, заберём вещи?

Малыш с готовностью раздевается. Аккуратно вешает вещи на стул. Залезает на свою половину и вздыхает, прижавшись щекой к подушке. Тая укрывает их одеялом и подтыкает со всех сторон.

Марк засыпает мгновенно. Какие-то они слабые для своего возраста. Но что я понимаю в детях? Смотрю на Таю. У неё глаза блестят.

— Что-то не так, Эдгар, — шепчет она. — Ты с матерью не разговаривал? Что у них случилось, не спросил?

Я молчу. Беспомощность — вот что я ощущаю. Я всегда уверен в своих действиях. Привык командовать и распоряжаться. А сейчас стою перед своей молодой женой, почти девочкой, и не знаю, что ей сказать.

Не спрашивал. Мне было неинтересно. Я злился и почти презирал женщину, что когда-то подарила мне жизнь. Я не заморачивался. Сплошные «не». А сейчас жалею, потому что и у меня — куча вопросов без ответа. И, наверное, из-за этого придётся снова встречаться с матерью, хотя я и не хотел, и не планировал. Вещи она обещала переправить на такси.

Тая успокаивает меня — гладит ладошкой по груди. Как малыша неразумного, который не знает, для чего ему голова на плечах нужна.

— Ладно, как-то утрясётся. Пойдём. Нам ещё старшего пристроить.

Леон, пока мы отсутствовали, подчистил тарелки. Видимо, ел быстрее, чем пока мы сидели за столом. Не перед кем было манерничать. Он сложил посуду в раковину, но мыть не стал. Смотрит в окно, покачиваясь с пятки на носок. Руки в брюки. Так часто любил делать отец: смотреть в окно и думать. Покачиваться мерно и курить трубку.

— Леон, — зовёт его Тая, и её голос бьёт меня в солнечное сплетение. Ничего нет эдакого в её интонации, но то, как живо оборачивается парень, как смотрит на мою жену и улыбается, заставляет недовольство ворочаться внутри и стискивать зубы. — Ты тоже можешь отдохнуть.

Он качает головой.

— Не нужно. Я помою посуду. И помогу возиться с Настей и Марком. Они… спокойные и замечательные ребята. У вас не будет с ними хлопот и неприятностей, поверьте.

Брат говорит это и мне тоже. И на меня он смотрит, но я чувствую, что раздражаюсь. Улыбка, ресницы, длинные кисти рук. Он ещё щенок нескладный. Мышечной массы ему не хватает, но породу не сотрёшь и обаяние — тоже. Я бы предпочёл сослать его куда подальше. Гораздо дальше, чем Севу, например. Но пока не могу этого сделать. Я сделал выбор, и было бы бесчеловечно выставить мальчишку за дверь, особенно, когда взял на себя обязательства.

Не важно, что мать моя — пустоголовая легкомысленная обманщица. Я не такой — и этим всё сказано. Если беру ответственность, то не пытаюсь её на кого-то перекладывать. А это значит, что Леон — моя забота. И я справлюсь. Всенепременно.

— Мне важно, чтобы ты не стал проблемой, — размыкаю я губы. — Опыт показывает, что со взрослыми мальчиками куда больше головной боли, чем от детей.

Он смотрит мне в глаза. Приподнимает брови. Ещё раз перекатывается с пятки на носок, вытягивает руки из карманов.

— Я адекватный. К тому же, не собираюсь здесь долго задерживаться. Но ты прав: какое-то время мне придётся побыть с вами. Я умею анализировать, сопоставлять факты, принимать действительность и учиться на ошибках. Я не слишком гордый и не очень амбициозный. Понимаю: ты терпишь меня, я терплю тебя. Таковы реалии. Поэтому будем стараться жить дружно.

С этими словами он закатывает рукава рубашки и идёт к раковине. Включает воду и моет посуду. Тщательно и серьёзно. Кажется, он только что выиграл несколько очков: мне бы никогда не пришло в голову помыть после себя посуду. Я… разбаловался. Обленился. Привык, что за меня это делает кто-то другой. Тая или приходящая домработница. Кстати, о ней.

Пока брат трудится и о чём-то беседует с Таей, я составляю планы и делаю несколько очень важных звонков. И все они не касаются моей работы.

Иметь семью — тяжёлый труд. И я сейчас не уверен, что сложнее: управиться со свалившейся на мою голову троицей или бизнесом ворочать.

45. Тая

Я кручу в руках скомканную бумажку. На ней — номер телефона. Мать Эдгара, Леона, Марка и Настеньки. Какая она? Я задаю себе этот вопрос не первый день. Звонить не решаюсь. Всё же это не моё дело. И неплохо бы посоветоваться с Эдгаром.

Малыши и Леон с нами почти неделю, и мы как-то обтесались, привыкли немного друг к другу. Леон где-то пропадал целыми днями, возвращался под вечер. Я знала: он ищет работу. И, может, уже нашёл, но пока не признался.

В первую ночь их пребывания в этой огромной квартире я не могла уснуть. Я, наверное, впервые исполнила «супружеский долг», так и не сумев расслабиться: мыслями была далеко, как-то не до секса мне. Эдгар расстроился.

— Ты можешь не думать о том, что в доме кто-то есть ещё, — бормотал он, целуя меня в шею и во все стратегически важные места. От его поцелуев я обычно таяла и сходила с ума. Но только не в ту ночь. — Здесь великолепная звукоизоляция. Никто ничего не услышит. Я бы хотел, чтобы ты покричала для меня.

— Прости, — честно сказала, глядя ему в глаза. — Тревожно мне. Ты не обидишься, если я загляну к детям?

Он, наверное, обиделся, но возражать не стал. Накинул халат и отправился вслед за мной. Босиком. С растрёпанными волосами.

Настя кричала во сне и плакала. Насмерть перепуганный Марк сидел рядом и пытался её разбудить. Наверное, малышке снился кошмар, и она никак не могла вынырнуть. Марк не плакал, но бледное страдальческое лицо с изломанными бровями и крепко сжатым ртом говорило само за себя.

— У неё так бывает, — у него не глаза, а тёмные провалы. — Иногда не могу добудиться.

Настя проснулась, как только я прижала её к себе. Не знаю, откуда в тщедушном детском теле берутся силы: девочка билась, как обезумевшая кошка. Кричала в испуге и пыталась вырваться. До тех пор, пока Эдгар не забрал её из моих ослабевших от ужаса рук. Малышка сразу успокоилась. Прижалась к его груди. Наверное, его лицо стало спасением. Знакомые черты.

— Эдгар, — всхлипнула, — Добрый.

Я видела, как мой муж прижал её к груди. Собственнический охраняющий жест. Защитник. Надёжный. Для потерянного в чужом доме ребёнка — самое то.

— Можно я с вами? — голос у неё тихий, как у придушенного котёнка. Эдгар молча понёс девочку в нашу спальню. Но оставался ещё Марк. Маленький мужичок, который никогда бы не признался, что ему страшно. Он стоял посреди комнаты в трусиках и маечке. Худенький и жалкий.

— Пойдём, — протянула я руку. И он не колебался. Не делал вид, что сильный. У маленьких мужичков тоже есть свои слабости.

Наверное, это неправильно — класть детей в свою постель. Но в ту ночь мы не видели другого выхода. Настя и Марк уснули, обнявшись, в середине нашей кровати. А мы с Эдгаром лежали, как два сторожевых пса. Настя — ближе к нему, Марк — ко мне.

Не знаю, в какой момент моя рука оказалась в большой и надёжной ладони Эдгара. Мы лежали, сцепившись пальцами. Руки наши покоились на двух детях, что спали, как два ангела. Мы смотрели друг другу в глаза. И это было острее секса. Важнее всего, что было в моей жизни до этого.

«Я люблю тебя» — рвалось с моих губ, но я хранила молчание. «Ты самый лучший» — кричало моё сердце, но не знаю, слышал ли он его. В глазах его поселилась нежность и… я предпочла ничего не придумывать, потому что была полна им, моим мужчиной, до краёв. Словно он взял и пробрался внутрь — такой большой — и остался. Именно этой ночью я поняла: люблю. По-настоящему. Без оглядок. Это именно то самое чувство, а не выдуманные девичьи грёзы.

В нём столько хорошего и доброго. Просто он не даёт этому прекрасному вырасти и прорваться сквозь трёхметровые заборы, которые он построил, чтобы отгородиться от мира и людей. От женщин, что проходили мимо. Возможно, иногда останавливались рядом, чтобы побыть с ним до следующей остановки, но так и не смогли продлить поездку с этим удивительно замкнутым, неуживчивым человеком.

Он не позволял. Ни ехать с собой далеко, ни лезть в душу, погребённую под холодными нетающими айсбергами жёсткого характера. В ту ночь я верила, что смогу растопить вечные льды, поселившиеся в его сердце.

На следующий день у меня появилась помощница — тихая, но очень проворная Ида Петровна. Появление в доме домработницы не обсуждалось. Эдгар поставил меня перед фактом.

Возможно, он был прав: вести домашнее хозяйство, готовить на большую семью из пяти человек и успевать возиться с детьми могло оказаться катастрофой для неопытной девушки, которая хоть и умела приспосабливаться к любым обстоятельствам, но никогда не погружалась с головой в такую плотную и насыщенную на события жизнь.

Ида стала моим спасением: у меня оставался ещё один экзамен и дети на руках. Но грех жаловаться: помогали все. И Леон, и Эдгар, и Ида, когда освобождалась от бесконечных домашних дел, и даже Че Гевара. Последний сплотил нас, как никто.

Я отстояла право бегать с ним по утрам. Король и Шут тряслись рядом с нами. На третий день к нам присоединился Леон. А ещё через день — малышня. Они упорно вставали ни свет ни заря, чтобы побегать и поиграть с собакой. Че светился от счастья: столько любви и тисканий, наверное, на его долю не выпадало за всю его собачью жизнь.

— У Че могут быть дети? — спрашивала любознательная Настя и тыкала пальчиком в чёрный мокрый нос.

— Настя, ну что ты глупая такая, — образумливал её старший брат Марк. — Он же мальчик. У него не может быть щенков.

— Это ещё почему? — возражала ему маленькая женщина. — У нашего папы были мы. Почему у Че не может быть щенков?

И как-то сложновато становилось отвечать на её вот такие, на первый взгляд, лёгкие вопросы.

Они часто вспоминали отца. И постоянно мрачнели, как только с их уст срывались воспоминания прошлой жизни. Я понимала: там крылась трагедия. Но никак не могла добиться, что же на самом деле случилось. Вопросы множились, как микробы. Разрастались в колонии и подталкивали меня искать ответы на стороне. К смятой бумажке, на которой неизвестной рукой был записан номер телефона матери Эдгара.

Я мучительно пыталась вспомнить, как её зовут. Но так и не вспомнила. Наверное, потому, что Эдгар ни разу не назвал её по имени. Почти не вспоминали мать и дети. И это странно поразило меня. Но разговаривать на эту тему я страшилась: они до сих пор плохо спали по ночам, и мы с Эдгаром нередко брали их к себе или иногда укладывались в их комнате. В тесноте да не в обиде.

В доме появились детские вещи и игрушки. Всякие мелочи мы покупали каждый день. Специальные стулья и тапочки, полотенца и пижамки, цветные карандаши, альбомы, фломастеры, картон и бумагу, канцелярские принадлежности, книги… Всего и не перечислишь сразу.

— Ты звонил матери? — спросила я три дня назад. Эдгар только желваками дёрнул.

— Звонил, — он всё же ответил, хоть и не сразу. — Она трубку не берёт. И как в воду канула.

У него тоже вопросы, и он сразу же хотел поговорить, но так и не встретился с ней. И не потому, что откладывал дело в долгий ящик. Мать сама больше решила не появляться на горизонте нашей жизни.

Вчера я совершила преступление: залезла в телефон Эдгара. Рылась. Искала телефон его матери. Она числилась в его записной книжке как простая буква М. Он не обманывал — звонил ей каждый день. Но телефон на бумажке и номер в гаджете Эдгара не совпадали. Поэтому позвонить стало навязчивой идеей.

Я просыпалась и засыпала с нею. И каждый раз думала, что, возможно, не имею права лезть. Эдгар её сын. Я — никто. Но другой голос шептал: я его жена. Я вожусь с детьми. Кому, как не мне, плюнуть и взять на себя смелость, ответственность? Я ничего не теряю: и этот номер может не отвечать. Уходя, их мать хорошо сожгла мосты, раз даже Эдгар не смог её найти.

Вздыхаю и прячу бумажку назад в сумку. Потом. Не сегодня. Можно немного подождать. Я успею.

46. Тая

Синица рыдает в три ручья и размазывает тушь по щекам. Она сейчас похожа на панду, трубочиста и неутешного Пьеро.

Линка позвонила мне, и я ничего не смогла разобрать из её скомканной речи, разбавленной щедрой порцией рыданий. Пришлось поработать «скорой помощью». Я красавица: уломала Игоря съездить за Синицей, пригрозив, что поеду на общественном транспорте через весь город.

— Если со мной что случится, Эдгар спустит со всех вас шкуру, — как быстро привыкаешь быть царицей и учишься манипулировать подчинёнными. Ещё немного — и стану домашней самодуркой.

Всё бы ничего, но дети мне не верили и хихикали под руку. К счастью, мальчики хорошо знали характер моего мужа и предпочитали не спорить, а потакать моим маленьким прихотям или заскокам. Их было немного.

Игорю тяжело. Он превратился в домашнего водителя. Мальчика на побегушках. Эдгара возил какой-то другой мрачный тип с квадратным подбородком — Костик. Я предпочитала обходить его стороной: он меня пугал.

В общем, раунд я выиграла. Синица сидит на моей кухне и жалуется на жизнь.

— Ну, в общем, я понимала, да. Рано или поздно всё закончится, ага. Но чтобы так… Извини, прости, малышка. Обстоятельства выше меня. Я уезжаю надолго. Будь счастлива.

На лице её — тоска. Не так-то всё легко, как она изображала. Да я и не сомневалась. Линка только внешне — бабочка-мотылёк, а так — обычная девушка. Душевная и добрая. Ради друзей наизнанку вывернется. Вот и с Севой так: она отдавалась этой страсти, будто жила последний день на земле.

— Ты влюбилась в него, да? — зачем я спрашиваю? Чтобы ей было ещё больнее? Глупая Тая. Закусываю от досады губу до крови.

Линка пожимает плечом.

— Не знаю. Мне казалось, что это другое. Он как… не могу объяснить толком. Как солнце для планет, которые вокруг него крутятся. Так и я. Крутилась, как умела, на его орбите. Беда в том, что он без нас может, а мы без него — нет. Только солнце перестаёт согревать землю, постепенно наступает коллапс. Планета приходит в упадок и гибнет. Нет солнца — нет жизни.

Не зря мы на философском факультете учимся. Синица — одна из лучших студенток. Мысленно я посылаю «солнце» с его орбитой подальше. И чувствую вину: это из-за меня Сева отправился «куда-то подальше». Но утешает меня то, что Синица наконец-то сдаст сессию. И я выдохну. Честное слово.

— Лин, ну какое он солнце? Так, фонарик с батарейкой.

Она смотрит на меня мудрым взглядом, шмыгает носом, размазывает слёзы по лицу и качает головой:

— Это для тебя так, Тай. А для меня — по-другому. Он… весёлый. Зажигательный. Юморной. С ним всегда легко. Он одним словом вышибает из людей улыбку. Контактный, заводной, щедрый. С ним душа поёт, Тай. Это для тебя он фонарик. А для меня — солнце. Точно так, как Эдгар для тебя. Я же вижу и чувствую.

— Эдгар не солнце, — слабо улыбаюсь я. — Он — омут. А ещё — очень высокая вершина.

— Может, и так, — соглашается Линка, — но он согревает тебя, чем бы он ни был. Ты… светишься рядом с ним, понимаешь? Это ему не понять пока. И тебе не видно, а на самом деле… кто бы подумал, а? Мужик из кафе, которого ты хотела закадрить на слабо. Эх-х-х… И какое счастье, что это был он, а не мой Севка.

Я уговорила её остаться. У нас ещё одна комната свободная. Почему бы и нет? Мне нужно её в чувство привести и к экзамену готовиться. Вдвоём легче. К тому же, на душе спокойнее. Она рядом и не натворит всякой ерунды.

— Мне кажется, ты специально стягиваешь со всех сторон кого угодно, лишь бы поменьше быть со мной, — ворчит Эдгар. Он не злится, но раздражён. И, по-моему, ревнует.

Он прав: у нас не так много времени остаётся, чтобы побыть наедине. Он с утра до ночи работает, возвращается уставший. Но он дома. С нами. Не увиливает и не прячется, не ищет поводов, чтобы уклониться от своих обязанностей. Только глубокой ночью, когда дом наконец-то затихает, мы можем побыть с глазу на глаз. Поговорить.

Мы ценим эти драгоценные часы. Я считаю каждую минуту, но ни за что не признаюсь в этом: с того памятного момента, когда я кинулась к нему в избытке чувств, а он обошёлся со мной резко, я больше не делаю первой шаги на сближение. Только он. Инициатор и командир.

Поначалу его это устраивало. Наверное, он даже и не замечал. Но вот уже несколько дней я ловлю на себе его пристальный взгляд, словно он изучает меня. Следит. Задаёт какие-то вопросы внутри себя, но не произносит их вслух.

— Может, ты обнимешь меня? — спрашивает он сегодня. Я же заслужил хоть немного внимания? Или его достойны все, кроме меня?

Я послушно кладу руки ему на плечи и прижимаюсь щекой к груди. Он не может видеть, как я улыбаюсь. Мой ворчливый, обделённый вниманием муж. Мой господин, желающий хоть немного инициативы от меня. Ну, уж нет. Больше я не попадусь на эту удочку. Не дам ему повод упрекнуть меня.

— Я делаю всё, что ты хочешь. Только так. Чтобы у тебя не сложилось мнение, что я хочу чего-то от тебя. Что добиваюсь своего исподволь.

— И как долго ты будешь помнить обиду? — мой жёсткий, напряжённый, пыхтящий супруг. Кто сейчас обижен, так это он. Я бы хотела, чтобы он тосковал по моим ласкам. Чтобы хотел их и радовался. Каждому прикосновению, поцелую, вздоху.

— Я не помню обид. Ты… сделал меня счастливой. Избавил Синицу от Севы. Она переболеет. Он остынет. У него и так всё ясно, а Линка однажды закажет мирозданию хорошего парня и получит его обязательно.

— Твоя Линка и без мироздания неплохо справляется, — бубнит он мне в волосы. — Может, ты наконец поцелуешь меня, Тая? Просто так, без просьб и приказов?

— Ты хочешь этого? — поднимаю я лицо. Глаза, наверное, меня выдают, но Эдгар сейчас слишком погружён в свои переживания.

— Я хочу, чтобы этого хотела ты.

И тогда я тянусь к нему. Встаю на цыпочки. Прикасаюсь губами к подбородку, а затем — к его губам. Он стонет и сжимает меня в объятиях. Крепко-крепко, с дрожью в мускулах. Вжимается в меня бёдрами, давая понять, как соскучился и хочет меня.

— Я хочу тебя, Эдгар, — говорю открыто и веду руками по домашней футболке. Задираю её вверх, трогаю горячие мышцы. — Ты единственный мужчина в моей жизни.

— Повтори, — голос у него срывается. Объятия грозят меня раздавить. Но мне только в радость его неистовство.

— Ты первый. И этого не стереть. Не вытравить. Ты самый добрый и щедрый.

«Я люблю тебя» — мысленно. О, нет. Я не хочу рассыпаться, как крупа по полу. Не хочу разбиться вдребезги. Но я говорю об этом глазами, телом, каждым движением. Вкладываю свою любовь в прикосновения и поцелуи.

— Не то, — шепчет он недовольно. — Но ладно. У нас много времени.

Он стягивает с меня халат, укладывает на мягкий ковёр — мы в большой комнате. Вот такие дерзкие и безрассудные. Но здесь тоже есть защёлка. И он уже закрыл, отгородил нас от всех. Но я всё равно ощущаю прилив адреналина. Мы не в спальне.

Я слишком смелая сегодня. Раскованная. Он хочет, а я тянусь. Сама приподнимаю бёдра и притягиваю его к себе. Не хочу прелюдий. Я должна почувствовать его здесь и сейчас.

— Возьми меня, — командую, и у меня двоится в глазах от головокружения и лёгкой эйфории. Я будто шампанского выпила — так мне пузыристо.

Эдгар пробует сыграть по-своему, но сегодня мой день. Я оглаживаю его бёдра, сжимаю в руках член и, раскрывшись навстречу, направляю его в себя. Эдгар стонет. Дышит горячо. Толчок. Ещё толчок — он входит в меня шершаво, с приятным трением.

— Ты же сухая, Тай, — бормочет он и пытается отстраниться.

— Зато внутри горячая и влажная. Не уходи. Я так хочу. Мне безумно хорошо, Гинц. Не ломай мне кайф, ладно? Дай мне поверховодить, раз уж сам попросил об этом.

И он сдаётся. Он мой. Горячий, неистовый, послушный. Я позволяю ему разогреть меня, а затем, изворачиваясь, опрокидываю на спину. Прохожусь языком от ключицы до бока, а затем прижимаюсь губами к трепещущей головке. Впервые. Пробую на вкус. Прислушиваюсь к себе.

Эдгар замирает. Кажется, он даже не дышит. Я смелая. И мне нравится. Он для меня — мир. Омут. Вершина. Моя и только моя. Неотделимая величина, без которой в моём организме не хватает хромосомы, а с ним — в самый раз.

Я обволакиваю его ртом, прохожусь языком по всей длине.

— Тая! — рычит он и зажимает ворс ковра в ладонях.

— Что, мой хороший? — дышу тяжело и, меняя позу, медленно погружаю его в себя. Немного. А потом ещё чуть-чуть. До тех пор, пока не сажусь полностью. Я наполнена им. Он во мне. И не только как мужчина в женщине. Это гораздо глубже.

Я сижу и сжимаю коленями его бока. Как наездница. Развратная и очень храбрая. У меня горят щёки.

— Это впервые, — смотрю ему в глаза. — Будь снисходителен.

— Я помогу тебе, — шепчет он горячечно и кладёт ладони мне на бёдра. Толкается внутри, приподнимаясь.

Я выгибаюсь от сладости, что разливается во мне. Начинаю двигаться. Ловлю ритм. Нахожу наиболее приятные точки соприкосновения. Наклоняюсь к нему. Увеличиваю темп.

Я гибкая и сильная. И сейчас — главная. Но это теряется, стирается, уходит на второй план, потому что мне хорошо. До ярких всполохов, что ведут меня за собой, пока я не растворяюсь в оргазме.

Всхлипываю. Бьюсь. Его мощные толчки только добавляют, ставят точки — яркие, как неоново раскрывающиеся лилии. Я чувствую, как он изливается в меня, достигает пика — и вот мы дрожим вместе. Опускаюсь на него, вжимаюсь, чувствую крепкие руки.

— Ты мой, — говорю твёрдо.

— Ты моя, — вторит он. — Запомни и не забывай.

Он собственник. Мой тиран. Мой самый лучший и добрый — дети это чувствуют. И кто я такая, чтобы не верить Пушинке-Насте? Если она видит в нём хорошего и доброго под километровой бронёй, значит и мне можно.

Хочется постучать по груди пальцем. Там, где сейчас ошалевше бьётся его сердце.

«Впусти меня. Я твоя. Откройся хоть на миг, чтобы я смогла протиснуться. И я согрею, растоплю твои льды. Подарю поцелуи, любовь, нежность. Ведь во мне всего этого так много. И всё это «много» растёт изо дня в день, потому что любовь границ не знает. И меры для неё нет. Она всеобъемлюща и прекрасна. И ты именно тот, кому я хочу подарить всё это».

На стене тикают часы. Спешат, отсчитывая секунды. В доме все спят. И только мы лежим близко-близко, сплетённые воедино. Хочется плакать от счастья и близости мужчины, без которого солнце на небе не встаёт.

Синица была не права. Он — Мироздание. То самое, что прислушивается к нашим просьбам и снисходит иногда, чтобы подарить каждому из нас немножечко надежды. Он моё персональное Мироздание. И я верю сейчас, что тоже смогу подарить то, чего никто и никогда не сможет ему дать.

47. Эдгар

Я всегда встаю рано. Привычка. Сколько бы ни спал. Поваляться позволяю себе очень редко. Даже теперь, когда в моей жизни появилась Тая. Излишняя строгость к себе — я знаю. Я мог бы подольше быть с ней. Нежиться и дарить поцелуи.

Я дарю ей экстаз по утрам. Люблю ласкать её сонную, когда она на грани сна и яви. Когда она податлива и мягка, послушна и отвечает неосознанно. Не отталкивает, а прижимается. Мурлычет что-то, выгибаясь, раскрываясь для меня. Это не всегда половой акт, но оргазм для неё — обязательно.

В такие моменты мне кажется, что она моя навеки. Любит меня. Ждёт. Любит… Я бы хотел этого. Всем сердцем. Не хочу, чтобы она была со мной по обязательству. Но не могу сказать об этом. Сложно. Безумно сложно разобраться в том, что невольно давит нам на плечи.

То, что она не просто проходящая величина в моей жизни, я уже и смирился, и принял. И даже рад, наверное. Собака, дети и даже чёртов Леон, что, чем дальше, тем с большим восторгом смотрит на мою жену.

Я отторгаю его. Не приемлю только из-за этого. Всего лишь. Я пытаюсь думать, что он восхищается ею как человеком. Есть за что дарить ей и восторг, и восхищение, и уважение, чёрт побери. Но желательно, чтобы это был не Леон. И никто из находящихся рядом. Может, я был бы спокоен обожанием со стороны. За несколько километров от Таи.

Не помню, чтобы я ревновал кого-то из бывших пассий. Но никто из них не был моей женой. Разве что… да. Но лучше об этом не вспоминать. Я был молод и горяч. И дурак к тому же.

У меня ритуал: душ, а потом я возвращаюсь к сонной Тае, чтобы доставить ей удовольствие. Сегодня кое-кто сломал мои планы. В туалете кого-то выворачивает. Я рывком открываю дверь и вламываюсь. Я думал, там кто-то из детей. И сразу дурные мысли: отравились, заболели.

Но на меня смотрит испуганным зверьком бледная Синица. Так. Приехали.

— И давно это с тобой? — указываю глазами на унитаз.

Она идёт красными пятнами. Ей мучительно стыдно, что я застал её вот в такой позе — на коленях перед фарфоровой вазой.

— Нет. Кажется, я что-то не то съела, — бормочет она потрясённо, но голос у неё слабый, и сомнения слишком явственны.

Съела. Видимо, переела Севы, судя по всему. Наверное, на моём лице написан скепсис — не сумел с утра покер-фейс натянуть.

— Нет-нет-нет! — частит она, — это не то, что ты подумал! Я не могу быть беременна!

Как же. Не может. Трахалась, как сумасшедшая, а теперь «не может быть».

— Ни один контрацептив не даёт стопроцентной гарантии, — произношу я заезженную фразу и снова вспоминаю Таины пилюли. Я считаю их как чёртов маньяк. Каждый день. Тая ответственна и точна, как Биг Бэн. Я вдруг осознаю, что меня подбешивает: почему именно Синице выпал этот хренов процент? Ни ей, ни Севе не нужен ребёнок.

Лина мне не отвечает. У неё другие заботы: её опять тошнит.

— Тае не говори, ладно? — просит она меня после того, как вывернула почти пустой желудок: ей нечем рвать. Её банально тошнит. — Я всё же съела что-то не то.

— Самообманом не занимайся, — советую я, делая шаг назад. — Тест купи. И всё встанет на свои места. Съела ты что-то или нет.

У Синицы такой вид, что мне становится её жалко. Давлю в себе чувство. Вот только этого мне не хватало.

— Не говори Тае, — просит она снова, смахивая слезу с щеки. Чёрт.

— Хорошо.

Какое мне, собственно, дело до её проблем? Но первое, что я делаю, как только добираюсь до офиса, звоню Севе. За него она не просила. И пока не очухалась, мне нужно поставить точки над «Ё».

— Гинц, да ты с ума сошёл, — Сева пытается ржать, но что-то у него плохо получается. — Сколько мы с ней были-то? Две недели?

— Чтобы зачать ребёнка нескольких секунд достаточно, — возражаю холодно. Так холодно, как только могу.

— Если она беременна, то не от меня. Поверь, — теперь в его голосе прорываются холод, и… горечь? — Это не телефонный разговор. Но держи меня в курсе. Думаю, скоро всё выяснится. Мне жаль. Хорошая девочка Лина, но своего ублюдка она на меня не повесит.

Я с ним не спорю. Мне достаточно и своих проблем. Не помню, попрощался ли я, когда нажал на «отбой». Медленно считаю до десяти, а затем зачем-то до ста.

Если Синица беременна, то Тая её не бросит. Прикидываю, что можно будет сделать. Интуиция шепчет, что, судя по всему, ребёнку быть. Без понятия, откуда подобная уверенность: я почти не знаю девушку, что была нашей свидетельницей на свадьбе. И что я чувствую — тоже не понять.

У меня в голове огненным столбом стоит мать. Я снова звоню частному детективу. Она как в воду канула. Телефон молчит. Почему я не поговорил с нею сразу? Что-то мне уже не верится в дурацкую историю с замужеством. Зачем ей прятаться? Есть лишь одна версия: она скрылась не от меня, а вообще. От всех. И это исчезновение тревожит.

Неосознанно я кручу в руках телефон. Тая Гинц — так записана в контактах моя жена. Мне нравится, что у неё — моя фамилия. Тая Гинц — хочется повторять бесконечно. И я звоню, чтобы услышать её голос. К чёрту всё. Мне это сейчас необходимо.

— Эдгар? — беспокойство. Тревога. — Что-то случилось?

Я представляю, как она закусывает губу и сводит брови. Представляю её синие глаза. И боюсь признаться, что звоню просто так. Суровый Гинц не может сказать своей жене, что захотел поболтать. Или может?..

— Привет. Предлагаю сегодня удрать от всех. От собакена и детей. От охранников и водителей. Ты и я.

Деловое предложение. Это звучит как-то лучше, чем «я соскучился».

— Поедем на такси? — слышу её смешок.

— Я что-нибудь придумаю.

— Не уверена, что у нас получится, — сомнение, лёгкий вздох. — Как-то я опасаюсь оставить малышню на Линку.

— Мы усилим позиции Леоном и Идой, — склоняю её к капитуляции.

Мучительная пауза. Раздумья.

— Надо попробовать. Попытаюсь договориться. Марк и Настя вообще-то обрадуются. Я их наказала, — признаётся Тая нехотя.

Моя строгая суровая жена. Наказала? Не верю.

— Что они натворили и насколько ты была непреклонной?

— Подрались с твоими королевскими шутами.

Я не сразу понимаю, что речь идёт о безопасниках. У меня брови лезут на лоб.

— Подрались? С Веней и Андреем? С этого момента поподробнее.

— Веня шлёпнул Настю. Марк его укусил. В общем, всё сложно.

— Я ему руки выдерну! — пелена ярости накрывает меня мгновенно. — Кто дал ему право трогать ребёнка?

— Эдгар, — вздыхает Тая. — Они играли. Причём Настя сама прилипла к Вене. Ну, знаешь, когда кладут руки на ладони, а потом пытаются шлёпнуть? Она учила Веню. Господи, там такая реакция, к тому же такие руки… Да там не столько больно было, как обидно. А Марк, не разобравшись, прыгнул и укусил. Удивительные дети. Друг за друга горой. Что-нибудь узнал о маме?

Она волнуется. Я рычу, когда она заводит разговоры о матери. Не могу ни принять, ни понять. А ещё больше злюсь, понимая, на что Тая намекает.

— Нет, всё без изменений, — отвечаю слишком холодно, чтобы она больше ни о чём не спрашивала.

— Ладно. Я тебе перезвоню, как утрясу вопрос с няньками на вечер?

— Перезвони.

Ещё один повод услышать её голос. Пусть сама разбирается. Я мог бы решить вопрос за пять минут. Не с Идой, так с армией других квалифицированных нянек. Но пусть. Ей нравится решать домашние задачки. Не буду лишать её удовольствия.

Она отключается, а я какое-то время сижу, закрыв глаза. Снова набираю детектива.

— Если вы не можете найти её среди живых, поищите среди мёртвых, — даю зелёный свет для дальнейших поисков. Я никак не мог на это решиться. Наверное, пора.

48. Тая

Линка неожиданно быстро согласилась. Леон хмурил брови, слушал меня невнимательно. Он в последнее время странный и стал меньше пропадать из дома, но из комнаты своей выходит только по необходимости и когда я зову его к столу. Что у него в голове — понять невозможно. А на контакт Леон идёт очень неохотно. Мы почти не разговариваем, но я иногда ловлю его взгляд, когда он всё же выныривает на свет из своей комнаты.

Он будто изучает меня или решает сложнейшую задачу. Я почти никогда не вижу его улыбки. И если бы Леон не улыбался мне в тот день, когда они с детьми появились в этом доме, то подумала бы, что не умеет.

— Да-да, конечно, ты не переживай. Они будут послушными и ничего не натворят.

Он знает о сегодняшнем инциденте. У Вени раздулся нос. Он смешной такой сейчас. Линка обработала ранки и дула, как малышу.

— Любопытной Варваре на базаре нос оторвали, — слышу я её бархатный смех, — а тебе нос покусали — боевое ранение при исполнении служебных обязанностей.

Линку не поймёшь. Заигрывает она с Веней, что ли? Но парня явно от Синицы ведёт. Что это? Попытка спрятать боль или всё же легкомысленность? Я пока не спрашиваю. Мне не до этого.

Ида тоже пообещала приглядеть за всеми сразу.

— Вы не переживайте. У меня опыт, — улыбается она тепло. — Я не только убрать, приготовить умею. Когда-то нянечкой подрабатывала. Так что опыт у меня, не волнуйтесь, Тая.

Но я и волновалась, и переживала. Платье выбирала тщательно — перерыла весь гардероб. Мне так не хватало советов Эдгара. Я привыкла полагаться на его вкус. Но звонить и спрашивать не стала. Надо пробовать самостоятельно. Всю жизнь за его спиной не просидишь.

Когда выбор сделан и образ продуман, я звоню ему, как и обещала.

— Были нешуточные бои? — спрашивает он с затаённой усмешкой. — Я думал, ты забыла обо мне.

— Я никогда не забываю о тебе, Эдгар. Все согласились нас подстраховать. Марк и Настя получили амнистию. Ещё раз извинились перед Веней. Синица ему укушенный нос и руку обработала собственноручно. А я выбирала платье на вечер, — докладываю подробности и прикрываю глаза: ну что за чушь я несу? Ему, наверное, неинтересны все эти мелочи и подробности. Хочется быть для него мудрее и опытнее, но не получается.

— Я подъеду в семь, — ни о чём не спрашивает и не уточняет он, а я расстраиваюсь и снова ругаю себя за пустую болтовню. — Ты молодец, я тобой горжусь, — добавляет Эдгар после паузы, словно уловив моё огорчение, и отключается.

Он похвалил меня. Искренне ли? Сомнения разъедают душу, но я не хочу и не буду сейчас анализировать и сопоставлять. Я выбираю лучший вариант. Иногда полезно обманываться.

Все видят меня принарядившейся и взволнованной. Даже в большой квартире не скрыться от внимательных глаз. Это потому, что я не могу усидеть на месте.

— Ты же вернёшься? — спрашивает меня Настя, и в голосе её столько тревоги, что я прижимаю девочку к себе.

— Конечно, вернусь. Я никуда не собираюсь сбегать.

Они смотрят с Марком так пристально, что становится не по себе. Может, они думают о матери, что сбыла их с рук, как залежавшийся товар?..

— Красивая, — вздыхает Настя и трогает моё платье. — Когда я вырасту, ты мне купишь такое же? И туфельки?

Настоящая женщина. Кокетка. Она любит наряды и банты. Любит, когда я делаю причёски, хоть с её волосами трудно управиться — торчат во все стороны пушистым облаком.

— У тебя и так куча нарядов, не наглей! — дёргает Настю Марк. Маленький суровый хозяин. Он тоже редко улыбается. Может, потому что чересчур ответственный. За двоих. Леон, наверное, не так близок им в силу разницы в возрасте. Но со мной они нормально общаются, а с братом — не очень. Я вижу только дуэт, но никак не трио, словно Леон им не родной.

Странные мысли бродят у меня в голове. Я одёргиваю себя и пропускаю момент, когда Эдгар появляется на пороге.

Он переоделся. У него другой костюм и рубашка. Не те, что он надевал с утра. И где-то внутри меня ворочаются неудобные вопросы. Почему он переоделся? Что с той одеждой, что была на нём?

— Тая, — делает он шаг ко мне. Прикасается пальцами к моему лицу. Смотрит мне в глаза. Что в его взгляде? Не прочитать. Веки полуопущены. Где-то там — мои любимые снега — помесь голубого и серого, блеск холодных кристалликов, свет вечернего неба.

Он принимал душ — от него пахнет прохладным гелем и чистотой. А ещё — парфюмом. Ненавязчивым и снова с холодными нотами. Это он, мой ледяной рыцарь, несгибаемый Эдгар Гинц. Я узнаю его среди тысяч, в толпе, с закрытыми глазами. На ощупь, наверное, тоже.

Почему он принимал душ? Зачем сменил одежду? В груди рвёт когтями неизвестный зверь. Я ревную? Я ревнивая жена?.. Не хочу думать о плохом, но подлые мыслишки чёрными вьюнами лезут в голову и нашёптывают всякие мерзости. Хочется взять его за плечи, встряхнуть, забросать вопросами, но я молчу. Стою неподвижно, пока он вглядывается в меня.

— Ты прекрасна, — выдыхает он. И, наверное, его слышат все. Марк и Настя, что застыли, открыв рот. Застывший в конце коридора Леон. Выглянувшая из комнаты Ида. Промелькнувшая на заднем плане Синица.

Это так… интимно, предназначено только мне. И я не хочу ни с кем делиться откровением. Но я горжусь, что вольно или невольно вырвала из его груди подобное признание.

— Тебе нравится? Я старалась, — опускаю глаза и украдкой провожу ладонью по гладкой обтягивающей ткани. На мне — фиалковое платье с лиловыми вставками. Очень откровенное в своём перчаточном облегании. Подчёркивает каждый изгиб тела. Я его выбрала сама, когда мы с Синицей бегали в поисках свадебного платья. Попалось под руку. И Эдгар его не видел. Может быть, поэтому я его сегодня надела. Одобрит ли? Кажется, да.

— Очень, — даёт он оценку, что приятно греет сердце. — Пойдём.

Я вкладываю руку в его ладонь. Он словно приглашает меня на танец — самый торжественный и важный.

Ухожу не оборачиваясь. Мне сейчас никого не хочется видеть. Только его.

Нас ждёт серебристое авто. Обтекаемое чудовище, похожее на ртутную гигантскую каплю. Мне нравится, хоть я ничего и не смыслю в машинах.

— Ты повезёшь меня в «Тарантеллу»? — спрашиваю, как только усаживаюсь рядом с ним на пассажирское кресло.

— Нет, — заводит он мотор. И столько решимости в его «нет», что я невольно смеюсь. — Хочу побыть с тобой наедине. Только ты и я. Никаких знакомых и детей.

Я мягко кладу руку на рукав его идеального пиджака.

— Прости, что втянула тебя во всё это. Ты не обязан был… Но я так счастлива, что они с нами.

Мне трудно говорить. Но хоть так.

— Тая, — он бросает на меня взгляд, — я сам, ещё раз говорю: сам принял решение. Это не упрёк. Я лишь хочу немного побыть с тобой. Без лишних глаз. Поговорить. Расслабиться. И ты заодно отдохнёшь.

Я киваю. Почему-то вместо того, чтобы расслабиться, я чувствую напряжение. Паника. Поговорить. О, господи…Лихорадочно перебираю умные темы и никак не могу сосредоточиться.

Кажется, он не замечает моего состояния. Мы приезжаем в какой-то ресторанчик. Наверное, очень дорогой. Он похож на избушку — деревянную, добротную, сказочную. Нам накрывают на веранде с видом на природу. Рядом шумит река, колышутся деревья. Воздух свежий и чистый. Оглядываюсь по сторонам.

— Здесь больше никого не будет, — шепчет он мне на ухо, и мурашки бегут по телу от его губ, что близко-близко, от его дыхания, что шевелит волосы.

Мы усаживаемся за столик. Нам накрывают, что-то несут. Я вижу только бутылку вина — тёмного, почти чёрного, но когда разливают его по бокалам, оно светится рубиново. Пробую осторожно. Вкусно. Аромат сумасшедший. А внутри словно огненный шар прокатывается.

— В последнее время я часто вспоминаю прошлое. Наверное, из-за случившегося.

Он не называет причину своим именем. Но я знаю, о чём он. Молчу, давая ему высказаться.

— В молодости так легко наделать ошибок. Может, всё было бы по-другому, если бы я не ушёл из дома. И отец не умер бы. Не знаю. Она права: я их бросил, не они меня. Это был мой выбор. Я так до сих пор и не знаю, о чём они спорили. Почему расстались.

Он ерошит волосы, они падают ему на глаза, но Эдгар не поправляет упавшие пряди. Беру его ладонь в свою. Глажу по кисти и пальцам, успокаивая. Он притягивает мою руку и утыкается в неё лицом.

— Сегодня я дал распоряжение детективам, что ищут её, проверить морги. Не знаю, что буду делать, если… я опоздал.

Я никогда не видела его таким беспомощным и… отчаявшимся, наверное. Это не тот человек, что отдаёт команды и требует. Принимает решения и хладнокровно способен выдержать любой удар. Как оказалось, и у сильных есть вот такие моменты.

Простит ли он меня, что я стала свидетелем его отчаяния? Сможет ли забыть? Но сейчас я утешаю его, как могу. Глажу по лицу. Шепчу какие-то слова. И всё становится простым. Мы словно сравниваемся. На меня не давит его взрослость, а Эдгара утешает моя нежность.

— Мы её обязательно найдём, Эдгар, — обещаю, вспоминая о таинственном номере — единственной ниточке, что даёт надежду. Но я не хочу говорить ему о ней. Лучше я сама. Вдруг и там тишина, чтобы он не расстраивался ещё больше. — С ней ничего не могло случиться.

— Я уже не верю в нового мужика в её жизни, — признаётся он. — Что-то не то, понимаешь?

Я уже давно думаю так, но киваю, соглашаясь.

Он замирает. Встряхивает головой. Снова ерошит волосы, расстегивает пиджак, вытягивает длинные ноги, пригубливает вино. Долго молчит, а затем произносит тихо-тихо:

— Поцелуй меня, Тая. Притворись, что любишь. Поцелуй так, чтобы я поверил. Не надо слов, пожалуйста. Только чувства. Я пойму. Мне сегодня очень нужно, чтобы… ты понимаешь?..

Я понимала. Смотрю на него с грустью. Мне так больно, словно кто-то взял и загнал осиновый кол в моё сердце. Без слов так без слов. Мой суровый слепой Гинц. Ему не нужна моя любовь. Только немного жалости. На время, чтобы прийти в себя. Простит ли он когда-нибудь молчаливого свидетеля, что был рядом, когда у него всё болело и рвалось наружу?.. Я снова и снова задаю себе этот вопрос.

А затем я его целую, вкладывая в поцелуй всё, что я к нему чувствую. Целую так, словно это последний день на земле и другого не будет. Целую так, чтобы его проняло. Может, он всё же услышит, поймёт, догадается?..

— Тая, Таечка, — шепчет он, не открывая глаз. Прикасается ладонями к моему лицу. Целует сам. В губы, в глаза. Покрывает горячечными поцелуями каждый сантиметр моей кожи, а затем снова возвращается к губам.

Мы так и не притронулись к еде. Нам было не до того. Мы лечили друг друга поцелуями и утешались. Самообманывались и успокаивались.

Какая разница, зачем я ему нужна? Мне безразлично. Я отдам ему всю душу, всю кровь — пусть только попросит или намекнёт. Не раздумывая, безоглядно. Потому что сильней любить, чем сейчас, невозможно.

49. Тая

На том конце телефона отвечают так быстро, что я не успеваю сообразить: а был ли хоть один гудок?

— Я слушаю.

Сердце из груди у меня как не выскочит. Захлёбываюсь воздухом и не могу произнести ни слова. Женский голос. Мягкий, но звонкий, как у подростка. Снова вспоминаю, что не знаю её имени. Как обратиться и что сказать?

— Я слушаю, алло! Эдгар? Не молчи, пожалуйста!

— Это не Эдгар, — выдавливаю из себя наконец. — Не бросайте трубку, пожалуйста. Я… его жена.

— Жена?.. — кажется, она растеряна. — Мой мальчик женился?..

Дважды, — хочется сказать, но зачем?

— Ты не Виктория, — уверенно говорит далёкая женщина. Она слегка задыхается, словно бежит или очень волнуется.

Какая ещё Виктория?.. Я совсем потерялась. Наверное, всё же не нужно было звонить.

— Меня зовут Тая, — пытаюсь я вырулить. — Простите, не знаю вашего имени.

— А кому ты звонишь — знаешь? — прорывается горечь и какая-то усталая обречённость.

— Вы мама Эдгара, — мне сейчас важно хоть какую-то ниточку сплести, чтобы завязался разговор. Или чтобы женщина не отключилась внезапно. — А я его вторая жена. Не Виктория. Я бы очень хотела поговорить с вами.

— А сейчас ты что делаешь? — интересуется она холодно, и я ёжусь, узнавая знакомые интонации. Видимо, в моём муже не так уж и мало от матери. Как бы он ни утверждал, что унаследовал всё от отца.

— Встретиться. Есть вещи, которые не скажешь по телефону.

Она молчит мучительно долго, будто думает, достойна ли я разговоров и встреч, но мне всё равно. Сейчас важно одно: она жива.

— Откуда у тебя этот номер телефона?

— Сева… Всеволод Мелехов дал моему мужу, а он… в общем, я подобрала. Эдгар ищет вас. И беспокоится.

Она снова молчит. Я слышу в динамике её дыхание и какие-то шорохи. Где она? Что с ней?..

— Не говори ему, что звонила. И номер не давай, — просит она. — Надеюсь, детей он не выкинул, как этот телефон.

— Нет-нет, что вы. Они с нами. С ними всё хорошо, — спешу я её уверить.

— С вами?.. — она снова молчит, кашляет, судорожно втягивая воздух. Мне становится нехорошо: звуки какие-то неестественные, словно она мучается от удушья. Она больна? Умирает? Что с ней? — Он не сплавил их в дорогие закрытые пансионы или школы? — в слабом голосе — издёвка.

— Какие школы?.. Лето же, — теряюсь я окончательно и уже не пытаюсь понять странную женщину, что задыхается на том конце эфира. — Если вы так плохо думали о нём, то почему отдали детей? Чем пансионы лучше интерната или детского дома?

— Тем, что там кормят хорошо и приглядывают лучше. К тому же, деньги творят чудеса. Я уверена, что он не оставит их без куска хлеба и крыши над головой.

Какой холодный меркантильный подход. И проговаривает она слова спокойно. Не спрашивает о малышах, не интересуется, как дела у Леона.

— Чего же ты хочешь, девушка Тая? Посмотреть бесстыжей матери в глаза? Упрекнуть? Плюнуть? Высказать, какая я дрянь?

— Если бы только это, я могла бы и по телефону… Я не могу вас заставить. И любить Эдгара тоже… и Марка с Настенькой. И Леона.

— Что ты знаешь обо мне? — и снова та же горечь. И голос звенит, как изломанная стрела, что никогда не попадёт в цель.

— Может, потому и звоню, чтобы узнать? — это последний аргумент, с которым я пытаюсь пробить непонятную мне женщину с очень большими тайнами.

Она снова молчит. Я начинаю считать про себя: один, два, три… десять… пятнадцать…

— Я не в городе, — отзывается она наконец-то, когда я дохожу до двадцати одного. — Ты бы смогла улизнуть незаметно?

— Я попробую, — ломаю голову, как отделаться от своего плотного эскорта.

— Не говори ничего Эдгару, — настаивает она. — Обещай!

— Обещаю, — прислушиваюсь к гулко бьющемуся сердцу. Это же не предательство? Я лишь встречусь с его матерью. А потом расскажу ему.

Она называет день, место и время. Я даже приблизительно не знаю, где это, но, благо, сейчас есть Интернет, и можно выяснить, как добраться. На худой конец, найму такси.

Выдыхаю с облегчением. Разговор вымотал меня до предела.

— Тая? — называет она меня по имени, когда я собираюсь отключаться. — Меня зовут Эльза.

И всё. Тишина. Я понимаю, что её больше нет в разговоре, но телефон от уха отнимаю не сразу. Ноги меня не держат. Что я натворила? Имею ли я право молчать? Но и сказать сейчас, когда она просила не рассказывать, воспринимаю как предательство. Нет. Вначале встречусь, поговорю, не буду давать больше опрометчивых обещаний, а уж потом всё расскажу. Покаюсь. Эдгар поймёт и простит. Наверное.

Эльза… у неё экзотическое имя, как и у детей. Только Настенька затесалась, как робкий воробышек среди павлинов. Мне становится смешно от сравнения, что пришло в голову.

Прочь неуверенность. Хватит себя поедать. Я тянусь к планшету, чтобы узнать, куда занесло Эдгарову мать, но мои планы нарушает Синица.

— Пошли, погуляем?

Вид у неё какой-то пришибленный. А сама она бледная. Наверное, страдает по Севе. Я даже спрашивать боюсь: последние два дня она не в себе. Думает о чём-то. Ей очень тяжело сосредоточиться на занятиях. Только усилием воли удаётся мне выдернуть её из тяжёлых дум и заставить запоминать.

Я скучаю по занятиям с Эдгаром. В последнее время он возвращается слишком поздно. Ему не до меня с моими конспектами да книжками. Так что Линка — идеальный партнёр для зубрёжки.

Я снова вспоминаю другую одежду и запах геля для душа. Гоню мысли прочь. Лучше бы спросить и успокоиться, даже если он солжёт, но я, как всегда, не смею. Что он подумает? А если разозлится? Но вот этот момент не даёт мне покоя.

— Пойдём, — вздыхаю, понимая, что нужно Синицу вывести на улицу. Ей необходимо глотнуть свежего воздуха. Заодно и малышню с собой возьмём.

Вене и Андрею нелегко. Нас слишком много. Че Гевару дети потянули за собой. А пёс только и рад: лишняя прогулка никогда не бывает лишней. Собака большая, ей нужен простор и хороший выгул. Че обожает Марка и Настю. У них взаимная любовь и гармония.

Пока Марк носится с собакеном, а Настя сидит на лавочке и, болтая ногами, пускает мыльные пузыри, Линка заламывает руки и переминается с ноги на ногу.

— Говори уже, — подстёгиваю я её. Два года дружбы — это не просто так. За это время поведение подруг — как на ладони.

— Я беременна, Тай, — выпаливает Синица на одном дыхании, видимо, боясь, что если будет думать, в следующий раз духу ей признаться не хватит.

На какое-то время я замираю.

— Это точно? — смотрю в её лицо пристально. Линка не в отчаянии, конечно, но где-то около того.

— Точнее не бывает, — горько кривит она рот. — Я сегодня тест сделала. Три раза. Чтоб наверняка.

— Как же тебя угораздило-то? — более дурацкого вопроса не придумаешь, но, наверное, я в шоке — другое в голову не лезет. — Это от Севы?

— Ага. Без вариантов, — уныло тянет она. — У меня-то мужчин было не то, чтобы пачками. Я, правда, немного приукрашивала. Опытной хотелось казаться. Перед вами, салагами зелёными.

— Лин, ты как маленькая, — вздыхаю я. — Мы тебя и так любим с Олей. Хоть ты опытная, хоть нет.

— В общем, их всего двое было. И тот, последний, задолго до Севы отставку получил. Наверное, полгода прошло. А всё остальное — флирт, ля-ля, тополя. Ты ж меня знаешь: глазки построю, попкой покручу, а они как кобели вокруг вьются. Перед Севкой не устояла. Понравился очень. Эх, думаю, была не была! Такая харизма, такой напор! М-м-м-м…

— А предохраняться не пробовала? Или мозги набекрень — и гори всё синим пламенем?

Линка смотрит на меня печально. Вздыхает. Крутит кончики волос в руках. Страдальчески закатывает глаза.

— Он уверял меня, что у него детей быть не может. Что он бесплодный.

— И ты поверила?

— Ага.

Синица смотрит себе под ноги, словно золотой уронила.

— Ну, и что делать будем? — спрашиваю для проверки на вшивость.

— Рожать, — интонация у неё такая, словно кто-то умер. Трагическая нота. Траурная вязь. — Я аборт делать не собираюсь. А Сева пусть как хочет. Он небось посмеётся надо мной. Бесплодный. Как же. Предохраняться не хотел — вот и выдумал сказку. А я уши развесила. Думаю, ну, ладно.

— Доверчивая ты моя, — хочется то ли стукнуть её, то ли обнять.

— Меня легко обмануть, — копирует она интонацию вороны из мультика. — Я даже говорить ему не хочу, веришь?

— Верю, Лин, почему же не верить, — невольно примеряю ситуацию на себя.

А если пилюли дадут сбой? Поверит ли он мне? Захочет ли выслушать? Или разозлится и потянет на аборт?.. Он же не хочет детей. А я… всё так запуталось, переплелось. И вчерашний вечер… И эти его слова: «притворись, что любишь». Лучше не думать об этом, а плыть по течению. Куда-то да вынесет.

— Ладно, не дрейфь, — подбадриваю я её. — В беде не бросим и малыша вырастим.

— Да пока-то и ничего. Сессию сдам. Работать буду. Только надо место новое поискать. Гена потерпит, пока живот не начнёт появляться — и в шею. Ему пузатые официантки не нужны. Не для того он нас, красивых, худых да длинноногих берёт. Имидж. А с пузом только интерьер портить.

— Придумаем что-нибудь, — кручу в голове разные варианты.

Мне тоже нужна работа. Последний экзамен сдам и займусь. Дел, конечно, и дома хватает, но я не могу сидеть и наслаждаться. Однажды всё кончится. Я выполню работу по контракту с Эдгаром и… будет больно. Я должна быть готова ко всему, чтобы не оказаться, как Синица, у разбитого корыта с пузом.

Только поздно вечером, незадолго до приезда Эдгара, мне наконец-то удаётся влезть в Интернет и посмотреть, куда же занесло его блудную мать.

Это за чертой города, какая-то деревушка. «Женский монастырь» — читаю я, и на меня нападает ступор. Монастырь?.. И тайны Эльзы становятся ещё плотнее, ещё страшнее, чем мне казалось. Ничего не понимаю, но знаю точно: я сделаю всё, чтобы удрать и встретиться с этой странной женщиной.

50. Эдгар

Сева позвонил сам. Через день. Я не стал брать трубку — был занят. Да и вообще отключился: вёл переговоры с инвесторами, как-то было не до разговоров. Любых. Новый проект трещал по швам и разваливался. Кто-то слил информацию конкурентам, и я понял, что, скорее всего, в этот раз проиграю. Неприятно, но терпимо.

Есть повод задуматься. У меня завёлся «крот». Хитрый и весьма талантливый. Кто-то достаточно грамотно играл против меня, и это злило и подстёгивало. Я просчитывал новые варианты и не мог ни на кого положиться. Самое страшное, что дела таких объёмов практически невозможно проворачивать в одиночку. Приходилось импровизировать и делать нелогичные шаги, которые могли сбить с толку того, кто под меня копал.

Я догадывался, кому дорогу перешёл, и это упрощало задачу. Но всегда оставался момент «икс»: кто-то чужой и умный. Хитрый и изворотливый. Вся тактика слива и подкопа плохо вязалась с Антакольским, что пёр всегда напролом и действовал, как железный дровосек, которому явно не хватало не только сердца, но и мозгов. Поэтому я перебирал варианты, думал и анализировал.

Когда я наконец включил телефон, то поразился количеству звонков от Севы. Что за родовая горячка? Я не успеваю его набрать — снова раздаётся металлическая трель.

— У тебя всё в порядке? — в голосе Севы тревога.

— Не мог говорить. Всё хорошо, — кривлю душой, потому что возвращать его сейчас не хочу. Я могу на него положиться, но и обойтись — тоже.

— Как там Лина? — вот главный вопрос, ради которого он мне наяривает.

— Всё прекрасно, Сева. Она беременна и собирается рожать.

Эту «новость» вечером мне поведала Тая. Я не смог ей признаться, что почти в курсе. И то, что «мы» рожаем — тоже не стало откровением или громом среди ясного неба. Даже если бы говорливая Синица оказалась попрыгуньей-стрекозой во всех смыслах, моя жена, думается мне, смогла бы её уколыхать и подбить рожать малыша.

Естественно, я прекрасно понимаю, куда она клонит и почему так доверчиво заглядывает в глаза.

— Никто её не гонит. Пусть живёт, сколько нужно, — кажется, я превращаюсь в мужчину, что готов исполнить любую её прихоть, стоит ей только пальцами щёлкнуть.

Ну, и кто из нас тиран и деспот? Кто властный господин? В её маленьких руках хочется плыть по течению и плевать на неприятности. Страшно сказать, я даже притерпелся к тому, что в собственном доме мне приходится постоянно надевать штаны, выслушивать детский лепет и сидеть в столовой за большим столом (специально заказать пришлось) в очень тесном кругу.

— И всё? — доносится издалека недоверчивый голос Севы. Кажется, кто-то поражён. Нокдаун.

— И всё. А что ты хотел услышать? Что она рвёт и мечет, ищет тебя и хочет предъявить отцовство? К твоему счастью, она о тебе даже не спрашивает.

— Совсем-совсем? — он что, не рад своему счастью?

— Сева, — прекращаю я бесполезный разговор, — если у тебя всё, я отключусь, у меня много дел. Но я всё же тебе отвечу: совсем-совсем. Абсолютно. Она рассказала, как ты кормил её баснями о своём бесплодии и не стал заморачиваться на предохранении.

— Это правда, Эдгар, — слышу я его вздох и понимаю: он сейчас серьёзен, без своих дурацких шуточек и кривляния. Но всё же уточняю:

— Правда — что морочил голову или...? — как-то язык не поворачивается сказать, видимо, очевидное для него.

— Или, — я почти не помню мрачного Севу. Привык, что он клоун и душа любой компании. И это нетелефонный разговор. — Можно я вернусь?

Это почти просьба.

— Зачем? Всё сложилось, как ты хотел. Она только в себя пришла, а тут ещё и это. Дай ей спокойно жить, Сева. Когда ты рядом, всех штормит. Не делай больших глупостей, чем ты уже наделал.

— Это не мой ребёнок, — но в голосе его уверенности поубавилось.

— Ну и прекрасно. Никто и не предъявляет тебе претензий. Если у тебя всё, жду отчёт по почте.

У меня паршивое настроение, а после Севиного звонка — непонятный осадок. И единственное, что может меня сейчас утешить — это голос моей жены.

— Мы могли бы пообедать вместе, — наступаю я на горло собственной гордости, потому что безумно хочу увидеть её. Прямо сейчас. Сию секунду. Сил нет ждать. Видеть её. Слышать голос. Слушать, как она смеётся. Наблюдать, как поправляет волосы или облизывает губы. Обожаю смотреть, как она ест.

— Эдгар, я тут с Синицей, мы ж из университета возвращаемся, — она извиняется, а я злюсь. Ревную. Да. К Синице. Университету. Ко всему миру. К столбам и собакам. К детям. У неё для всех хватает терпения и тепла, внимания и участия. А я сижу здесь один, в полной заднице и голодный.

— Игорь отвезёт Лину домой. А тебя подбросит к главному офису, — в таких случаях лучше командовать. — Я сам ему позвоню. И, пожалуйста, не задерживайтесь.

Я не даю ей возразить. Придумать отговорку, чтобы меня не видеть. Я знаю, всё знаю! Но понимать не хочу и не буду. Не сегодня.

Не знаю, зачем делаю это. Я мог бы выйти из офиса ей навстречу. Но нет. Я приказываю Игорю проводить её в мой кабинет. По камерам слежения вижу, как она идёт по коридорам. Оглядывается с любопытством. Как входит в приёмную и смотрит на Любочку — моего секретаря.

Не выдержав, распахиваю дверь, чтобы встретить её на пороге.

— Дальше мы сами, — киваю Игорю. — Отвези Лину домой.

Мне сейчас не до водителя. Я смотрю в Таины синие глаза. Любопытство. Вопрос. Она сбита с толку. И по кабинету движется, словно по минному полю.

— Можешь всё здесь рассмотреть, не стесняйся, — делаю широкий жест рукой. Ей хочется — я вижу. А я впервые позволил ей приблизиться к себе не домашнему. Я сейчас для неё незнакомец. Чужой. Да и был ли я ей близок хоть когда-нибудь, кроме интима?

Она осматривается. Присаживается на стул. Ненадолго. Походит к окну и смотрит вниз. Совсем как мать недавно.

— У тебя есть туалет? — мило краснеет.

— У меня есть всё, — большого труда стоит оставаться серьёзным. Веду её в другую комнату.

Она смотрит на диванчик. Шкаф с одеждой. Чайник на столе.

— Было время, я здесь ночевал, — не знаю, зачем говорю это. — Нечасто возвращался домой. Здесь всё необходимое.

— И другие костюмы тоже? — живо оборачивается она.

— Ты хотела в туалет, — приподнимаю брови.

— Да-да, — спохватывается она.

— У меня здесь и душ есть, — повышаю голос и чувствую, как улыбаюсь. От уха до уха. Она что, ревнует? Ей не давал покоя мой костюм, который я надел, чтобы умыкнуть её от беспокойного семейства?

И на душе становится так хорошо, что хочется заложить руки в карманы и насвистывать.

— Пойдём. Я покажу тебе одно местечко неподалёку. Тебе понравится, — тяну её за руку, как только она появляется из санузла.

От её рук пахнет мылом. И, кажется, она прихорашивалась. Помаду нанесла, причесалась. Сейчас мы идеальную красоту нарушим. Целую, безжалостно уничтожая её труды.

— Эдгар, — вздыхает она, как только я от неё отрываюсь. — Ты как маленький, — вычитывает строго и ладонью вытирает мои губы. — Ну, что ты наделал? Здесь столько людей. Что о нас подумают?

— Плевать, — говорю беспечно. — Ты моя жена. И я могу делать, что хочу. Пусть шепчут и завидуют.

Я веду её в кафетерий. Там шумно и есть столики на улице. Это не элитный ресторан, но я люблю бывать здесь за душевность и вкусную еду.

— Хорошо, что вытянул меня сюда, — признаётся она между супом и вторым. — Я голодная. А ещё… я соскучилась по тебе такому, Гинц.

Она ласкает меня взглядом, и мне становится неудобно за тот отклик, что поднимает голову под ширмой моих брюк.

— По какому — такому? — шевелю бровями и не могу удержать улыбку.

— Ну, весёлым тебя не назовёшь, конечно, — складывает Тая губы бантиком. — Но иногда ты бываешь невыносимо притягательным. Шутишь, хоть и не всегда удачно.

Не сдержавшись, я хохочу.

— Что ни слово, то комплимент. Тая Гинц, вы очаровательны в умении поднять и опустить одновременно. И какая из моих шуток показалась вам неудачной?

— Баллада о беременной девственнице, — тихо шепчет она, сверкая глазами.

Я беру её руки в свои. Смотрю пристально в синь её глаз. Губами прикасаюсь к пальчикам.

— Мы можем всегда шутку превратить в правду. Самую настоящую. Девственность, конечно, не вернуть, а беременность организовать — без проблем. Вы хотите девочку или мальчика, Тая Гинц?

Спрашиваю и замираю. Сердце, кажется, сейчас пробьёт грудную клетку и выскочит наружу. Упадёт в тарелку с антрекотом и салатом.

Тая хлопает ресницами. А затем смеётся.

— Эдгар Гинц, у нас уже есть два мальчика, две девочки и собака. А также два охранника, два водителя и… если честно, я поражена. Я никогда не думала, что ты такой… крутой, что ли. Ты никогда не рассказывал о своей работе.

— Ты никогда не спрашивала, — принимаю я правила игры. Сердце моё больше не стучит. Умерло в тот момент, когда она увернулась от неудобного вопроса и выкрутилась, как сумела.

Ну, конечно. Какие дети, когда она ждёт не дождётся, чтобы закрыть «контракт» и бросить меня к чертям собачьим.

Только она не угадала. Я не дам ей уйти. Не позволю. Ни за что. Я буду тираном и деспотом. Я придумаю что-нибудь, чтобы удержать её возле себя. Привяжу. Спрячу. Замурую.

На миг я, наверное, оглох. Шум улицы перестал существовать. Остался только грохот моего яростного сердца, что ожило и взбунтовалось. Кажется, я влюбился. Люблю свою жену. Девочку, которую купил. Девушку, что не хочет от меня детей.

Наверное, я проклят, раз судьба, сделав круг, снова подсовывает похожий сценарий. Как всё же предсказуемо кино моей жизни…

51. Тая

Тёплое солнце гладит лицо. Я сижу на лавочке и наблюдаю, как копошатся неподалёку мои близнецы. Я всё равно мысленно называю их так. Без разницы, кто старше или младше. Дело не в дате рождения, а вот в этой неразлучности.

Мы в том самом огромном парке, что находится неподалёку от дома. Рядом с Настей и Марком носится, подпрыгивая, Че Гевара, мой любимый команданте. Я всех люблю. Любовь расширяет границы и заставляет меня распахивать сердце. И никому не тесно в нём. И, кажется, я во всех нахожу отклик, только мой самый непримиримый, самый желанный в мире мужчина не хочет видеть очевидного.

Вчера он улыбался и шутил. А потом снова ушёл в себя. Отгородился. Я ничего не могу понять в сменах его настроения. У меня критические дни. Вечером выяснилось. И это сделало его ещё замкнутее, хотя куда уж больше.

Наверное, ему не нравятся женщины в такой период. Ночью он отвернулся от меня и спал строго на своей половине. А я долго не могла уснуть: не хватало его рук и ног. Я привыкла спать слишком тесно.

Как быстро привыкаешь к таким вещам. А может, это потому, что его прикосновений я жду всегда. Сейчас, наверное, никто бы не усомнился, что у нас всё по-настоящему. Он сумел сделать так, чтобы я постоянно ощущала нехватку его присутствия рядом. Эдгар как воздух: прожить долго без кислорода невозможно.

— Как хорошо ты устроилась, — Леон падает на лавочку рядом. Его не было дома.

Интересно: это Синица проболталась, где мы, или он сам догадался? Вообще-то мы сюда часто ходим. Здесь хорошее место. Приятное. Я его сразу заприметила. Старое и новое сплелись корнями. Вековые дубы шелестят листьями. Новые лавочки и фонари. Кстати, они не разноцветные, к сожалению. Одинаковые. Светят жёлтым светом — приглушённым и таинственным. От этого становится ещё красивее это место. Прекрасное и жуткое одновременно. Ночью бы я сюда ни за что не сунулась.

— Можно я подышу воздухом рядом с тобой?

В его вопросе — двусмысленность. Я пожимаю плечами, чтобы не отвечать. Мне порой жутко находиться рядом с ним. Он слишком похож на Эдгара. Молодая копия. Как сын, которого у него нет. А мог бы быть, наверное. Но я об этом не хочу думать. О женщине, что была рядом с ним. О таинственной Виктории — теперь я знаю её имя. Его первая жена. Наверное, Эдгар любил её очень сильно.

— Не душит тебя это всё? — снова вырывает меня из мыслей Леон.

— Что — всё? — я бы, наверное, предпочла с ним не разговаривать.

— Этот брак. Чужие дети. Я, прилипчивый, — кожей ощущаю его насмешливую улыбку. — Синица беременная. Два амбала чуть ли не круглосуточно.

Кажется, он не пропускает ни одного события в доме, хотя держится в стороне и почти не разговаривает. Эти его откровения — словно прохудившийся мешок. Прорвался, видимо, от тяжести. Не вынес груза, который он пытался на себе тянуть.

— Бывало и хуже, Леон, — я передёргиваю плечами, вспоминая детский дом, чужие семьи и удушливую тётку. — То, что есть сейчас, — моё. Я в любой момент могу всё изменить.

— Но духу не хватает. Я же вижу: ты с ним не по любви. Что между вами, Тая?

Он лезет, куда его не просят. Слишком напористо, чем ещё больше напоминает Эдгара.

— Я не хочу говорить об этом. И ты ошибаешься.

Наверное, я не умею выражать любовь, раз её никто не видит. Близкие могли бы уже со стороны заметить. Неужели всё так печально? Как мы с Эдгаром выглядим в их глазах? Хотя Синица знает историю нашего брака. Как хорошо, что ей хватило ума молчать и не откровенничать со слишком любопытным, как оказалось, Леоном.

— Я знаю, что такое быть чужим, Тая. Я жил с этим всю жизнь. И сейчас не до конца избавился от клейма.

Это его тайна. И он, наконец, засасывает меня в свой прохудившийся мешок. Хочется узнать. Открыть для света тёмный угол. Если он захочет, конечно, пустить солнце в свою жизнь. Выговориться. Выкинуть из себя то, что душит и давит.

— У нас самая лучшая в мире мама, — он усаживается поудобнее. Придвигается ближе ко мне. Я чувствую своим бедром его ногу. От тела Леона идёт жар. Поёживаюсь невольно — так это узнаваемо знакомо. Если прикрыть глаза, можно подумать, что рядом Эдгар. У них даже голоса похожи. У Леона лишь немного мягче тембр, не такой густой и насыщенный, как у брата.

Леон расслабляется, опирается спиной о спинку лавочки, прикрывает глаза. Искоса бросаю взгляд на него. Почти та же причёска. И чёлка падает на высокий лоб. Волосы чуть темнее, чем у Эдгара и виски — гуще, не такие аккуратные. Причёске не хватает стиля и модельности. Паршивая стрижка, если на то пошло. Но ему идёт.

Он худой, длинноногий. И ростом не подкачал — уже, наверное, под метр девяносто. И, если учесть, что мальчики растут долго, со временем, думаю, догонит Эдгара.

На худой шее движется кадык — он то ли сглатывает, то ли сдерживает слова, что всё равно прорвутся и лягут в этом парке неровными рядами. Очень хорошее место для откровений.

— Она просила ничего не рассказывать. Как видишь, мы послушные дети. Но она не хотела, чтобы мы делились с братом. Ты — другое дело. Ей бы тебя благодарить. Потому что он бы без тебя ни за что…

Я молчу. Если прерву, Леон сбежит или замкнётся.

— Думаешь, я не понимаю, чьих рук дело? Мы ему не нужны. Так, обуза, неожиданно свалившаяся неизвестно откуда. Да это и понятно. Может, я бы думал точно так же.

— Неправда, — рискую я всё же защитить Эдгара. — Я просила, да. Но решения он принимает сам. И этот шаг он тоже сделал сам. Он мог бы засунуть вас куда-нибудь, откупившись деньгами. Однако, привёз в свой дом. Так что зря ты так о нём.

— Зря, не зря… — Леон судорожно глотает ком в горле, кадык дёргается беспомощно, как поплавок на удочке, что давно и прочно запуталась леской в коряге. — Что сейчас говорить об этом. Я знаю одно: без тебя всё было бы по-другому. И он дурак, что не ценит то, что ему досталось каким-то чудом.

Он молчит, дышит тяжело. Мне даже кажется, что заплачет, но этого не случается.

— Ты чем-то похожа на маму. Не внешне и не характером. Душой, наверное. Слишком добрая и чистая. Открытая и жалостливая. Мама такая же. Она любила нас так, что готова была на любые жертвы. Думаю, ты осуждаешь её. Не надо. Потому что, не зная, можно о человеке придумать что угодно. Я потому и говорю сейчас о ней. Хочу, чтобы ты знала.

Может, это именно то, что я хочу услышать, но в этот момент становится страшно. Как в ледяную воду головой. Не знаю, готова ли я услышать часть тайны странной женщины, голос которой я слышала в телефоне. Только имя — ничего больше. Через миг обрушится водопад, а я не знаю, готова ли к этому.

— Я… ему не родной. Отцу. Он часто говорил об этом. Когда я почти вырос. Но и в детстве я чувствовал его холодное отчуждение. Мама утверждала, что это не так, но я не слепой. Вижу. И если до Эдгара ещё можно было обманываться, то сейчас — глупо.

Она так и не призналась. Да я и не уверен, что хотел бы знать своего настоящего отца. Несмотря ни на что, у меня он был. Пусть отстранённый и далёкий. Но… он был добр по-своему и не отталкивал. Правда, когда появились Марк и Настя, я сразу почувствовал разницу. Они тоже, ты же видишь, не очень меня празднуют. Разница почти в десять лет. Безграничная любовь отца…

Когда он заболел, мир рухнул. Стабильность дала трещину. Мы хорошо жили, Тай. Ни в чем отказа не знали. Хоть я неродной, хоть малыши родные. И в матери он души не чаял. Мы ничего не знали о её прошлом. Об Эдгаре не знали. Я лишь мог догадываться, что кто-то всё же был. Наверное. Она у нас… в общем, не юная, мама наша. Но кто его знает, как складывается жизнь? Я верил, что она жила и однажды встретила отца. Замечательного мужчину, что полюбил её всем сердцем.

Он умолкает. Сжимает мою руку в ладони — горячей до невозможности. И я не нахожу сил отстраниться от той боли, что выходит из него широким потоком. Ответно пожимаю его пальцы, давая понять, что я рядом. Слушаю его. Понимаю.

— Отец болел долго, — говорит он чуть слышно. Спешит, слова выскакивают рвано, как кровь толчками из разорванной аорты. — Мама никогда не работала. Ни дня. Не было необходимости. К тому же Настюшка далась ей очень тяжело. Мы думали, что потеряем её. Еле оправилась. Всё же ей сорок три было. Очень долго поправлялась. Но мама сильная. В ней духа очень много, хоть и кажется, что это не так.

Она, не задумываясь, продавала всё. Чтобы спасти его. Врачи говорили: есть шанс. И она цеплялась за него обеими руками. Я подрабатывал. Мама не разрешила мне институт бросить. Говорила: надо учиться, без образования человек никто. «Посмотри на меня, — твердила беспрестанно, — я бы могла найти работу получше и дать вам побольше».

Может, и так. А ей приходилось мыть чужие лестницы и кое-как сводить концы с концами. Отец верил, что поправится. И ни разу не сказал ей: «Стоп, довольно». Наверное, потому что она поддерживала в нём эту веру. Да и не остановилась бы она никогда. Ни за что.

Мы продали дом, перебрались в… даже язык не поворачивается назвать это жильём. Лечение требовало денег. Очень больших. Она занимала. Обивала пороги. Просила. Унижалась.

А потом стало понятно, что отец не поправится. Ему назначили паллиативную терапию[4]. И она сломалась. Я не могу судить её за это.

Отец умер на глазах у Насти. Поэтому она кричит по ночам. Именно ей пришлось увидеть это своими глазами. Недетское это дело — встречать смерть лицом к лицу. Так получилось. Мать вышла на минутку в туалет. И… вот.

Тяжёлые похороны. Настя нуждалась в помощи. В какой-то момент мама вынырнула. Стала твердить, что есть только один человек, который сможет нам помочь. Её старший сын. Так мы узнали об Эдгаре. В неё словно силы влили. Собрала нас в один момент и увезла сюда.

Лучше, конечно, не знать, как мы протянули, пока Эдгар не забрал нас. Мы жили впроголодь. Она долго не могла найти его. Надежды таяли. Но чудо всё же случилось. К её счастью.

Леон с силой сжимает мои пальцы. И я понимаю, что больше он не скажет ни слова.

— Только не жалей. Не надо. Всё в прошлом. Нужно жить тем, что есть. И я это осознаю. Поэтому… остался с вами. После всего, что случилось, это не унизительно.

— Леон! — размахивают руками близнецы-двойняшки. Запыхавшиеся, раскрасневшиеся. Карабкаются ему на колени. Он обнимает их двумя руками. Не знаю, что он там говорил об отчуждении. Но, кажется, меняется и это. Горе сближает. Другая жизнь строит мостики, что способны объединить сердца.

Остаётся лишь немой вопрос: почему именно сейчас это вышло из него. Леон смотрит на меня поверх двух непохожих голов Марка и Насти. Прямо в глаза. Открыто. Проникает куда-то слишком глубоко.

— Я хочу, чтобы ты знала. И… не осуждала её.

В голосе Леона твёрдость. Горячий посыл, что цепляет крюком моё сердце. И чудится мне: он знает. Откуда-то знает, что я собираюсь с ней встретиться. Буквально завтра. Он слишком много знает, но я уже не могу расспросить и заставить признаться. Я лишь смотрю в его глаза, не отрываясь, и слушаю своё ошалевшее, растревоженное, испуганное сердце.

52. Тая

Я твёрдо решилась на побег после разговора с Леоном. Я должна увидеть их легендарную маму, посмотреть на неё, поговорить. А потом уж буду думать, что делать со всем этим дальше.

Конечно, я испытывала муки совести. Наверное, я должна была обо всём рассказать Эдгару. Но о чём «обо всём»? Об откровениях Леона?.. Я не могла. Это слишком личный разговор. Если бы хотел, он бы сам всё поведал Эдгару. Однако не спешил. Не считал нужным. Может, я его понимала в какой-то мере: Эдгар ни разу не поговорил с братом. Возился с детьми. Вставал ночью. Мы нередко забирали детей в свою постель. Но Леон как был одинокой сломанной веткой, так и остался. Никто из нас не сделал ни шага, чтобы сблизиться с мальчиком.

Он мой ровесник. Но хочется называть его именно так. Наверное, потому, что он очень внешне похож на моего мужа. И, взвесив сейчас все «за» и «против», я не могла перебороть в себе мысль, что он ещё, по сути, ребёнок. Почти подросток. Я не чувствовала в нём взрослости. Может, потому, что рядом находилась зрелая и мужественная копия.

Я дала себе слово, что когда вернусь из поездки, то буду по-другому к нему относиться. Не стану отстраняться. Он как Марк и Настя, только старше. И почему бы ему не стать ближе к каждому из нас. Поговорю с Эдгаром. Может, он возьмёт Леона в свой офис. Хоть кем-нибудь. Или пристроит к знакомым, друзьям, коллегам. Да хоть санитаром к тому же татуированному киборгу. Пока лето, пусть заработает.

Эдгар приехал поздно. Усталый и злой. Не в духе. Почти не ел, хотя мы с Идой расстарались.

— Сядь! — рявкнул он, когда я металась, чтобы подсунуть ему самые вкусности. — Мне не нужна прислуга! Мне нужна жена!

В таких случаях лучше молчать. Я села рядом и, подперев голову кулаком, преданно следила за каждым его жестом, чем разозлила Эдгара ещё больше. Он в сердцах бросил вилку. Та, звякнув, упала на пол и, как живая, шмыгнула под стол. Недовольно гавкнул Че Гевара.

— В этом доме даже пёс за тебя, — буркнул мой огнедышащий муж, сжал кулаки, а затем медленно начал расслабляться. — Тая Гинц, ты ничего не хочешь прикупить себе? Пару манто или рубины для вечернего платья?

Я, чтобы не выходить из образа, томно похлопала ресницами и медленно облизала губы.

— Я подумаю над твоим предложением, Эдгар Гинц. А теперь, будь добр, подними вилку.

— Встать на колени? — хмыкнул он, окончательно приходя в себя.

— Не обязательно. Для этого достаточно нагнуться.

— Подойди ко мне, — вот же любитель командовать!

— Ни за что! — пытаюсь удержать улыбку, прислушиваясь, как радостно частит моё сердце. Так-то лучше. После вчерашнего — осадок саднит, как ободранная коленка. И я не знаю, что у него на уме и почему он отстранялся. Спал отдельно. Мне бы спросить, но как говорят о подобных вещах, я не знаю. Никогда не видела, не наблюдала. Безумно тяжело быть такой неумёхой и бестолочью в самых простых вопросах. Может, с кем-то другим это было бы проще. С Эдгаром — всегда как под проводами, где таится высокое напряжение.

Пока я колеблюсь и перекидываю мысли в голове, он одним движением ловит меня и притягивает к себе. Сидит, зажав коленями. Обнимает за талию. Утыкается лицом в мою грудь. И я, не сдержавшись, запускаю пальцы в его волосы. Слышу довольный вздох. Судорожный и резкий.

— У меня всё то же, — напоминаю осторожно.

— Что — то же? — спрашивает он, делая вид, что не понимает. А может, и правда не доходит до него?

— Критические дни, — бормочу, чувствуя, как краснею удушливо.

— Ну и что? — он всё ещё играет в эту игру.

— Мне показалось, тебе неприятно прикасаться, пока… это…

Он сжимает меня в объятиях так, что трещат кости.

— Глупая, глупая, Тая Гинц. Иди сюда. Иди ко мне. Девочка моя, — шепчет он, усаживая меня на колени. Целует так, что хочется развалиться на части, на счастливые фрагменты, что подобны пылинкам в солнечном луче, — я хочу прикасаться к тебе всегда, — горячечно, лихорадочно, словно ему не хватает воздуха. — Я скучаю по тебе. Очень-очень.

И у меня словно прорывает плотину — слёзы катятся по щекам, а на душе становится светло. Я не противна ему. Может, я и впрямь глупая дурочка. Но так хочется быть ЕГО глупышкой. Может, это почти признание? Он нуждается во мне?

— И я по тебе скучаю, злюка мой, — целую его в лоб, глажу виски, отбрасываю отросшие волосы назад, касаюсь пальцами морщинок возле глаз. — С тобой как на вулкане.

В эту ночь мы спали, тесно прижавшись друг к другу, переплетаясь руками и ногами. Эдгар сжимал меня так крепко, словно боялся, что я убегу. И утром меня кольнула совесть: я ведь всё же собираюсь это сделать — удрать. Пусть ненадолго и не навсегда. Но всё же я промолчала. Не открылась.

— Подстрахуешь меня, — попросила я Ольку. Синицу бесполезно — сдаст с потрохами. А с Олькой есть шанс, что не сразу хватятся.

С утра мы уехали в университет. Через два дня последний экзамен — и каникулы. Почти свободны как ветер. Линке, правда, ещё придётся попыхтеть, но она неплохо справлялась: природный оптимизм и настойчивость брали верх. Пришла она в себя или затаилась — не понять, но держалась вполне прилично, особенно если учесть её интересное положение.

Я не хотела втягивать в свои дела Синицу. Эдгар, когда не в духе, мог сгоряча её припугнуть или надавить. Поэтому пусть лучше остаётся в неведении. Ольке я наплела с три короба, что хочу сделать Эдгару сюрприз, прошвырнуться по магазинам, чтобы никто не знал.

Собственно, с сюрпризом я не солгала. Со всем остальным и с совестью в том числе решила разобраться позже.

Я хорошо подготовилась. Сменила одежду в туалете и выскользнула через чёрный ход. Никто от меня подобной подлости не ждал. А я тряхнула стариной: в бытность моего сиротского существования удрать и скрыться было раз плюнуть. Я улизнула. Доехала до вокзала, села в маршрутку и потерялась. Отключила телефон.

Я совершила глупость, но собственная смелость ударила в голову. Я дышала свободой, и почему-то казалось, что вырвалась из клетки на волю. Наверное, постоянный контроль и два телохранителя рядом всё же действовали на нервы и угнетали. А тут — я вольная птица. Чувствовала я себя преотлично. Какое-то время.

Постепенно эйфория спала, монотонная езда наскучила. Наваливалась усталость. А ещё я не знала, что делать дальше, но решила не думать об этом, пока не доберусь до пункта своего назначения.

Маршрутки пришлось менять дважды. Время уходило, я опаздывала и нервничала всё сильнее. Когда наконец я доехала и вышла в богом забытом месте, растерялась до слёз. Я не знала, в какую сторону идти и что делать.

Меня страшила не дорога, а неизвестность. Спросить было некого. Я осталась одна «в чистом поле».

— Что называется, приплыли, — произнесла вслух, чтобы подбодрить себя.

— Таисия? — никогда я ещё не радовалась своему имени в чужих устах. К тому же, я узнала этот голос: чуть задыхающийся, высокий, мягкий.

Женщина шла ко мне с левой стороны. Спешила. Стремительная походка. Облако рыжеватых волос над головой. Только по нему я могла бы узнать её: совсем как у Насти. Но было и кое-что другое, что позволяло безошибочно сказать: да, она мать Эдгара.

Глаза. У неё его глаза. Голубые, с холодными льдинками. Те же веки и ресницы. Он мне лгал: не всё ему досталось от отца.

— Эльза, — делаю шаг навстречу, вглядываясь, впитывая её образ.

Мы сближаемся и рассматриваем друг друга. Беззастенчиво и придирчиво. С некоторой долей ревности. Я — потому что она его мать. Часть его жизни — как бы он ни утверждал обратное. Она — потому что я его жена. Чужая девушка, что прокралась в его жизнь и завладела её взрослым сыном.

— Удивительно, — начинает разговор она первой. — Совсем девочка. Наверное, ровесница моего Леона?

Я киваю и не спешу раскрываться.

— У Эдгара могла бы быть такая дочь, если бы он торопился жить. Впрочем, он торопился. Виктория никуда не спешила.

И снова это имя режет меня пополам. Не хочется признаваться, что больно, поэтому я продолжаю молчать. Пусть выскажется, а я подумаю: разговаривать мне или нет.

— Пойдём. Грустно стоять вот так на пустынной дороге. Это напоминает старинные баллады, когда девушек превращали в деревья. Здесь много деревьев. Разных. И лиственных, и хвойных.

Она говорит и всё так же частит, ей не хватает воздуха. Она не выглядит больной, хоть в разговоре с ней я придумывала разные страхи и ужасы.

— Пойдём, — повторяет она настойчивее и берёт меня за руку. — Как хорошо, что сейчас лето. Можно сидеть под любым кустом, и он окажется куда гостеприимнее некоторых людей.

Я вспыхиваю. Почему-то кажется, что это камень в огород моего мужа, но она качает головой, давая понять, что я неправа.

Она ведёт меня за руку, как ребёнка. И я не сопротивляюсь. Бреду за ней. Смотрю на окрестности. Рядом шумит лес.

— Разве из монастыря выпускают, когда захочется? — задаю мучающий меня вопрос.

— Монастырь? — спотыкается она и останавливается резко. Так, что я невольно налетаю на неё.

— Женский монастырь, — уточняю.

Эльза смотрит на меня, и брови её похоже поднимаются вверх в мягкой насмешке.

— А кто тебе сказал, что я в монастыре? — спрашивает, и я чувствую себя — глупее не придумаешь. И правда: с чего я взяла?.. С того, что по карте он — очень главный ориентир?..

53. Тая

— Здесь вековые дубы. А ещё, вон там, ручей течёт. Хрустальный. Тихо в этом месте. Как раз для разговоров.

Эльза усаживает меня на поваленное дерево, предварительно расстелив белый в мелкую синюю точечку платок. И жест этот, заботливый и домашний, почему-то сразу располагает к ней.

У неё удивительное лицо. Не красивое, нет, но притягательное. Хочется смотреть, узнавать, наблюдать, как она складывает пухлые губы — очень живые, улыбчивые, Все эмоции у неё в губах. Я ещё такого никогда не видела. И поговорить она любит — тарахтушка. Но не пустозвонка. Всё, что она произносит, имеет какой-то смысл. И слушать её приятно.

— Тебе же любопытно, правда? — вытягивает она губки вперёд и усмехается мягко. Высокие скулы. Россыпь веснушек на носу. Гладкая кожа. Эта маленькая женщина когда-то родила почти двухметрового Гинца?

— Да, — не отрицаю. Вглядываюсь в её черты. Мама. От этого слова сердце обрывается в груди. Я свою почти не помню. Образ с фотографии. А здесь… живая, пусть и не моя.

— Я совсем девочкой была, когда родила Эдгара. Если бы не Олег, неизвестно, появился бы он на свет. Мне бы любить его, мужа своего, но сердце не резиновая груша — сжимается не по приказу и не потому, что кто-то согнул пальцы. Но я лгу сама себе, потому что любовь — это не только гормоны, фейерверки, химия между людьми. Это ещё и доверие, и тепло, и надёжность. Преданность, наконец. У Олега всё это было. Это и ещё кое-что. Он был патологически ревнив. Эдгар не может помнить безобразные сцены, замазанные синяки, неистовую лютость, что бушевала в его отце. Я терпела, сколько могла. Ждала, пока мой мальчик вырастет. Потому что, кто бы что обо мне ни думал, я хорошая мать. Ради них всё. Жизнь, судьба, себя подальше в угол.

У Эльзы сухие глаза, но кажется, что она плачет — так изогнут её рот, открыт в немом крике. Она дышит часто. Она худая очень, и видно, как сердце, что бьётся часто-часто, приподнимает тонкую ткань белой футболки.

— Олег поругался с Петером. Тогда ещё. Когда всё случилось. Вычеркнул из своей жизни брата. Это неправильно. Но он не мог. Чудо, что любил сына, считал его своим. Я бы родила ему малыша. Может, и успокоилось всё. Хотя кого я обманываю? Это в крови. От ревности не избавиться. Да он и не пытался. Я не оправдываюсь сейчас. И не наговариваю на мужа. Почему рассказываю? Может, через тебя как-то достучусь до сына. Мне не хватало его все эти годы. А сейчас он вырос. И очень похож на Олега и Петера. Может, на Олега даже больше. Своей замкнутостью, отчуждённостью. Угрюмостью. Но он же не… трогает тебя, правда?

Я отрицательно качаю головой. Нет. Эдгар? Не поверю.

— Вы не знаете его, — голос мой сел от долгого молчания. Скребёт по земле сиплым совком. — Он… не такой.

— Не знаю, — соглашается она. — Но я долгое время следила за ним, как шпион. Пока мы жили в одном городе. С женой его встречалась первой. Тайком. Вот, как с тобой сейчас. Думаю, она ни разу ему обо мне не рассказывала. Но я просила молчать. Да. Не хотела, чтобы он думал, будто я вмешиваюсь. Я давала ему жить так, как он хотел, но не могла отказать себе в малости — знать, чем он дышит, чем занимается.

Я и потом следила. Но уже отдалённо. Искажённая реальность. Но для голодного — крохи лучше, чем ничего.

— Вы вернулись к настоящему отцу Эдгара? — спрашиваю неожиданно для самой себя.

Эльза не удивляется. Опирается руками о бугристый ствол. Ковыряет носком кроссовка траву под ногами.

— Ты увидела, да? Это очевидно. Только слепой не заметит. Это прощальный подарок Олега. Мужа моего. Я… тогда уже встречалась со Славой. Кто бы мог подумать. Столько лет — и ничего. А тут вдруг… Я была уверена, что это ребёнок Славы. Потому и ушла. А если бы знала, что Леон — сын Олега — не знаю. Может, осталась бы и до конца своих дней терпела бы тычки да побои.

Я как рыба, выброшенная на берег. Открываю и закрываю рот. Неожиданно.

— Не вдруг, конечно, — Эльза сейчас больше сама с собой говорит. Лицо у неё такое — глубоко в себе. — Олег хотел ребёнка. Лечился. Даже пытался на стороне осчастливить другую женщину. Я знаю. У него получилось, когда уже никто не ждал и не верил. Когда всё разрушилось. А может, именно потому. Непредсказуемо. Судьба, наверное. Он умер, так и не узнав, что смог наконец-то стать отцом.

Она бьёт ладонями по стволу, на котором мы сидим, словно ставит точку.

— Хватит! Пошли, я покажу тебе лес. Воздух в этом месте особенный. Чистый и целебный. Да-да. Не зря на этих землях монастырь построили. Особые земли для этих целей подходят. Не просто освободил клочок земли и возвёл здание. Нет.

Не знаю, зачем бреду вслед. Слушаю её чуть задыхающийся голос. Пока она рассказывала, я дыхание затаивала, а сейчас думаю: она ничего не спросила ни о старшем сыне, ни о Леоне. Марк с Настей её, похоже, не интересуют.

— Я не хочу дышать воздухом, — говорю этой женщине в спину.

— А чего же ты хочешь, Тая? — Эльза не поворачивается. Лица её видеть не могу. Перед глазами лишь два острых напряжённых плечика да застывшие ноги в обтягивающих брючках.

— Почему вы бросили их? Доверили пусть и сыну, но чужому мужчине, о котором вы ровным счётом ничего не знаете. Вы даже не поинтересовались, как они, что с ними. Хорошо ли им. Я грешным делом думала, что вы больны. Или в печали. В монастырь ушли. Но вроде нет. Зачем вы сделали это?

Эльза оборачивается, трёт переносицу. Губы её дрожат беззащитно, как у ребёнка. Она очень похожа на маленького птенца, что выпал из гнезда и не может взлететь.

— Чтобы обрести себя, — произносит она наконец. — Пойдём.

Я не слушаюсь. Устала, издёргалась. Ничего не понимаю. Мне давно пора домой. Эдгар волнуется. Надо бы позвонить ему. Сказать, что со мной хорошо. А я околачиваюсь в лесу, слушаю полуисторию жизни его матери. Это её версия. Как было на самом деле — неизвестно.

Я злюсь. Гнев кажется мне праведным. Я уже готова развернуться и уйти, когда вспоминаю слова Леона. Может, поэтому он хотел предупредить? Чтобы я не наговорила лишнего. Не сделала больно дорогому человеку? Как он тогда сказал? «У нас самая лучшая мама»? Ведь за что-то они любили и любят её.

Эльза останавливается. Вздыхает. Проводит рукой по лицу, словно снимает паутину. Прислоняется плечом к толстому стволу дуба. Смотрит на меня и поправляет волосы-облако.

— Я люблю их больше жизни, Тая. Руку-ногу попросят отдать за детей — не задумаюсь. И сердце из груди выну, как мать Данко. Но… я слабая. Думала, всё вынесу, смогу — и сломалась. Славика любила очень. Обезумела. Не думала ни о чём тогда. Хотела спасти любой ценой. Обделила, ввергла в нищету, обрекла на голод. И сама… к тому же…

Она сглатывает, но слёз нет. Глаза у неё — снега Килиманджаро, посыпанные пеплом.

— Я наркоманка, Тая. Подсела, когда муж был ещё жив. От отчаяния, чтобы забыться, ничего не чувствовать. Слабая дрянь, не сумевшая ничего. Ни детей на ноги поставить, ни мужа спасти.

Да, я сбросила их на Эдгара. Развязала круг, где вместе мы бы погибли. Это не пафос. Теперь я знаю: они выживут. И я пытаюсь. Ради них. Чтобы снова стать той же, что и раньше. Чтобы однажды вернуться к ним.

Мне хочется обхватить себя руками и защититься от правды, что вылилась на меня со всей мощью. «Не осуждай её» — Леон знал. Именно поэтому он завёл тот разговор. Он всё знал.

— Пойдём. Хоть на несколько минут. Я познакомлю тебя с Ульяной, — слабо машет Эльза мне рукой. Не верит, что я соглашусь.

У меня есть выбор. Уйти или принять. И я делаю то, что чувствует моё сердце: шагаю ей навстречу — матери Эдгара, Леона, Марка и Насти. Навстречу женщине, которая умеет признавать ошибки и любить. Знает свои слабости и борется. Ради них, ради детей. Это ли не сила?

Не знаю, что я чувствую. «Не осуждай её», — просил Леон. И я не осуждаю. Не могу. Потому что верю ей безоговорочно, как своему уверенно бьющемуся в груди сердцу.

54. Тая

— Я должна позвонить. Уехала, ничего не сказав. Эдгар… думаю, он волнуется. Нет, с ума сходит.

Она не останавливает меня, следит лишь, как я достаю телефон и включаю. Пытаюсь сделать звонок, но сигнал здесь не берёт. Немая пустота.

— Я же как-то вам дозвонилась? — спрашиваю тупо и трясу телефон, словно могу вытрясти минутку всего на один звонок.

— Не здесь, — говорит она с сожалением. — Тебе просто повезло тогда. Пойдём, ненадолго. Это стоит того, раз ты здесь.

И я соглашаюсь. Эльза идёт уверенно, перепрыгивает через коряги. Можно подумать, она родилась здесь и знает каждый кустик, каждую кочку.

— Пока идём, хочу признаться: я не спрашиваю о детях, потому что всё знаю. Мы созваниваемся с Леоном. Он рассказывает мне о себе и о них. А о тебе почему-то промолчал. Не сказал, что Эдгар женился. Что у него есть молодая жена. Странно, правда? Но я ни о чём и не спрашивала. Только о детях. И об Эдгаре немного. Как-то не думала, что он решится жениться во второй раз.

А он и не решился, — думаю я. Всего лишь контракт на время, пока я ему нужна. Но зачем матери знать об этом? Пусть думает лучше, что у нас семья.

— Леон мне даже о собаке рассказывал. И ни слова о тебе, — Эльза повторяется. Видимо, её это грызёт. — Ты не переживай. Мы ненадолго. Несколько минут, которые ничего не решают. А потом я отведу тебя туда, где ловит связь. Всё равно нам в ту сторону и по пути.

Она, можно сказать, подслушивает мои мысли. Я беспокоюсь. Мне не по себе. Когда я убегала, подобные мысли заботили мало. А сейчас я осознаю, что натворила.

— Эдгар… ответственный очень. Я даже записки не оставила. Он хотел встретиться с вами. Поговорить. Жалел, что не сделал этого сразу.

Эльза оборачивается стремительно. Глаза у неё блестят. Не знаю, каким чудом она держится и не плачет. Для слабой женщины она слишком хорошо сдерживает свои эмоции.

— Я рано потеряла его, чтобы говорить, что воспитала, вложила в него всё самое лучшее. Эдгар всего добился сам. Я горжусь им неимоверно. Никто не запретит любить его и гордиться.

Она умолкает. Дышит шумно. Продолжает путь.

— У нас здесь коммуна. Для таких, как я. Кто осознал и хочет выкарабкаться. Никто не приходит сюда насильно. Сестра Ульяна создала это поселение неподалёку от монастыря на деньги своего мужа и пожертвования. Она бывшая послушница. Готовилась стать монахиней. Жила в монастыре года три. Не смогла находиться среди людей, когда погиб её любимый человек. А потом выяснилось, что он жив. Нашёл её. В общем, монашество не состоялось. Но у неё дар. Церковь не совсем принимает подобные вещи. Поэтому считается, что она молится за нас. А что руки накладывает да лечит — не доказано. Сама матушка игуменья нас посещает. Сёстры любят Ульяну. Мы помогаем монастырю. Монастырь помогает нам.

— Вы в это верите? — спрашиваю, потому что голова кругом идёт от подобной истории. Чушь какая-то.

Эльза снова оборачивается. В глазах её плещется мягкая улыбка.

— Не важно, во что я верю. Важно, что я исцеляюсь. Каким путём — не имеет значения. Воздух свежий. Уединение ли. Молитвы или прикосновения Ульяны — есть ли разница? Денег на дорогую клинику у меня нет. А желание жить и вылезти из зависимости — есть. Этот вариант для меня лучший. Леон нашёл. По Интернету. Не объявление и не реклама. Пообщался с людьми, что прошли через это. Здесь всё без обмана, Тая. Мы не платим деньги. Мы хотим стать лучше. Работаем. И уходим, как только понимаем, что зависимость преодолена.

Пока мы беседовали, дошли до поселения. Ряд домиков. Самых простых. На клочках земли — огороды. В пыли роются куры. Где-то визжит свинья. А ещё здесь есть лошадь. Никогда живьём не видела. И коты есть, и собаки, конечно. И люди. Детей лишь нет.

Здесь всё обычно. Нет ничего, чтобы бросалось в глаза. Словно деревушка небольшая. Но я-то знаю, что это не так.

Она идёт нам навстречу. Женщина лет сорока. Может, чуть больше, но на вид не дашь. Высокая, статная. Тонкая, как у девушки, талия. Пышная грудь и, как говорят в народе, крутые бёдра. Немного широковатые, но ей идёт.

Она как собирательный образ матери. Глаза у неё лишь мятежные. Не святые и не спокойные. А пронзительные, живые, яркие. Тёмно-карие, почти чёрные. И волосы — на прямой пробор в косу заплетены. Одета как рок-звезда — в штанах кожаных в обтяжку и яркой футболке, что подчёркивает все её достоинства.

Лицо смутно знакомое, и я напрягаюсь, пытаясь вспомнить.

— Она же какая-то знаменитость? — спрашиваю тихо у Эльзы, что замерла рядом.

— Бывшая журналистка. У неё программа была на телевидении. Известная личность. Да и сейчас не канувшая в неизвестности.

Эльза улыбается тонко, словно и этой незнакомой женщиной гордится. А может, так и есть — расспросить я не успеваю — Ульяна подходит к нам.

— Таисия, жена моего старшего сына. Приехала навестить меня.

От её взгляда — тепло и хочется поёжиться. Она будто в душу заглядывает и видит многое.

— Ульяна, — протягивает она руку, и я прикасаюсь к её ладони — тёплой и сухой. — Это хорошо, что вы приехали.

Она ведёт меня в сад, где стоит столик и лавка. Поит чаем и потчует пирожками. А я чувствую, что голодна, и могу смести всё. Эльза исчезает куда-то на время. За столом только я и Ульяна. Взгляд её царапает меня, притягивает.

— Жена Гинца, кто бы мог подумать, — улыбается она.

— Вы знаете Эдгара? — пытаюсь овладеть собой. Почему-то вдруг вспыхивает внутри жаркий огонь. Я ревную эту женщину к мужу. Кто знает, что связывало их в прошлом?

— Я многих знаю, — пожимает Ульяна плечами. — Издержки профессии. Вы не бойтесь: нас ничего не связывало, кроме интервью, которое я брала у него однажды.

Она умеет читать мысли? Хотя, наверное, по моему лицу несложно догадаться о чувствах. Я иногда не умею скрывать эмоции.

— Я не боюсь, — и это правда. То, что вихрем проносится внутри, страхом назвать нельзя. Меня сейчас другое интересует. — Как долго Эльза пробудет здесь?

Ульяна отвечать не спешит. Пьёт чай. Прислушивается к гулу пчёл. Здесь, наверное, и пасека есть.

— У каждого свой срок реабилитации, — произносит она медленно, словно взвешивая каждое слово. Речь у неё неторопливая, но уверенная, чёткая. — Кому-то нужно больше, кому-то — меньше. Думаю, она наговорила на себя лишнего. У неё это есть — преувеличивать. По сути, Эльза уже избавилась от недуга. Теоретически. А практически — ей нужно время, чтобы прийти в себя и переболеть тем горем, что на неё свалилось. У неё зависимость от седативных препаратов, в частности — от транквилизаторов. Это… не совсем наркомания, хоть она и утверждает обратное. Препараты ей прописывал врач. А дальше… Когда человек живёт в постоянном напряжении, на грани срыва, подобные лекарства с одной стороны помогают, а с другой — становятся привычкой. Хочется ещё и ещё. Чтобы не чувствовать боль и уйти от реальности. Пусть побудет здесь. Не торопите её. Отсюда уходят, когда обретают уверенность. Пока ещё ей этого не хватает.

Мне хочется спросить, правда ли то, что о ней говорят, но как о таком спрашивать? Я даже не пытаюсь. Может, Эльза и права: какая разница, что им помогает? Лишь бы толк был. И, судя по всему, прогресс есть.

— Ты хотела позвонить, — напоминает Ульяна. Я спохватываюсь, потому что успела забыть о своих намерениях.

— Да-да, конечно, — бормочу я и, вскочив, иду за женщиной.

Мне страшно. Банально страшно. Я как нашкодившая кошка. И, зная, Гинца, я представляю, что сейчас будет.

55. Эдгар

Когда мне позвонили эти два олуха, я ушам своим не поверил. Тая пропала. Исчезла. Телефон её молчит, и куда могла деться моя жена из университета, если кто и знал, то не они.

Я сразу же выехал. В голове рвались снаряды, в глазах темнело. Челюсти я стискивал с такой силой, что зубы не выкрошились только чудом. Я готов был убивать. Всех. А этих двух идиотов — в первую очередь.

Пока ехал, сделал несколько звонков. Надо было с чего-то начинать. Я не хотел думать, что всё плохо. Я найду её, чёрт побери, и тем, кто к ней хоть пальцем прикоснулся, круги ада покажутся милыми игрушками из глубокого детства.

— Мы можем найти её по выключенному телефону? — спрашиваю я своего старого знакомого, бывшего сотрудника известной структуры.

— Неофициально — можем. Но если предполагать самое худшее, то Таисия твоя в одном месте, а телефон — совсем в другом. Надо хотя бы от чего-то оттолкнуться, чтобы начать поиски. Или ждать, пока не позвонят те, кто её украл.

Ждать я не хотел. И отталкиваться решил всё же там, откуда она пропала.

Перепуганная Синица побледнела так, что в гроб некоторых краше кладут. Она ничего не знала.

— Мы сразу после консультации расстались. Я думала, она домой, — лепечет Линка помертвевшими губами, и её начинает трясти, как от холода. — Я ж экзамен завалила. Договаривалась. В библиотеку пошла. Она сказала, что за мной приедут. Но я хотела в общагу. Сколько можно у вас ошиваться. Но Тая ж не слушала. Ничего не понимаю.

Потом её подбрасывает, как куклу-неваляшку.

— А вы Ольку спросите! Они вместе уходили! Может, Олька что-то знает!

Какая Олька?.. Я с трудом соображаю, но Игорь кивает, доставая телефон. Кажется, эта та самая мышка-тихоня, что на свадьбе была. Да. Точно. У Игоря номер её телефона? Кажется, я чего-то не знаю.

Я вижу, как мой водитель хмурит брови. Бросает отрывистые фразы. Лина мечется и трещит без умолку, и мне стоит большого труда не одёрнуть её, не наорать. Я каким-то чудом помню про её интересное положение и сдерживаюсь. Но зато не понимаю ни слова из разговора Игоря и Ольги.

— Она что-то знает, — говорит он, как только нажимает на красную кнопку. — Юлит. Если ты разрешишь, я нажму. Встречусь с ней.

У Игоря — звериная интуиция. Я уже не раз убеждался в этом, поэтому киваю, давая «добро».

— Я с тобой, — бросаю ему на ходу. — Костик, отвези Лину домой. К нам домой, — уточняю. Мне не хватало сейчас только Синицу потерять. Тая с меня голову за неё снимет. Тая… я не хочу думать, что с ней что-то случилось. Не могу.

— Я бы хотел поговорить с Ольгой наедине, — сжимает твёрдо челюсти Игорь. Высший пилотаж. Меня только что отбросили в сторону, а я даже не делаю попыток показать, кто в доме хозяин.

— Я. Еду. С тобой, — чеканю каждое слово и штурмую переднее сиденье с таким видом, что пусть попробует рискнуть меня тронуть или возразить. Игорь мрачнеет и заводит машину. Что бы у него внутри ни творилось, трогаемся мы мягко, словно он младенца из роддома везёт. Вот же выдержка.

— Поговоришь с ней сам. Я посижу здесь, — иду на компромисс, потому что понимаю: я там не нужен, и только всё испорчу.

Игорь расслабляется. Это настолько явно, что хочется сделать какую-то гадость. Сказать что-то резкое. Я бешусь. Схожу с ума.

Мы подъезжаем к какому-то дому. Это спальный район, зачуханный до невозможности. Таина тётка и то в лучшем месте живёт. Не знаю, зачем я думаю сейчас об этом.

Игорь уходит, а я остаюсь. Прислоняюсь горячим лбом к стеклу. Но оно не холодит — на улице жарко. Тая. Моя девочка. А я осёл. Нужно было обезопасить её полностью. Заставить этих двух баранов ходить за ней постоянно. Я ругаю себя. Я злюсь на всех. Мне тяжело держать себя в руках. Разрушитель. Отпусти я сейчас внутренние вожжи, мог бы натворить бед. Но я взрослый мужик. Мне не пристало. Лишний скандал в сложившийся ситуации на руку мне не сыграет. Я и об этом думаю, и поэтому содрогаюсь от омерзения к самому себе.

Его нет долго. Я уже готов хотя бы выйти из машины и шагами мерить пространство, когда Игорь возвращается. Он садится на своё место и молчит. Несколько секунд, наверное, но для меня они подобны столетиям.

— Она ушла сама, Эд, — наконец-то открывает он рот. — Сказала, что хочет сделать тебе сюрприз. По магазинам проехаться. Но, кажется, это ложь. Я так думаю. Ольга прикрыла её побег. Тая ушла через чёрный ход. Даже одежду сменила, чтобы чей-то взгляд ненароком за неё не зацепился.

Он говорит, я вижу, как шевелятся его губы. И слова я понимаю, но не могу осознать, что случилось. Тая убежала?.. Ушла тайком?.. Сама?.. Бред.

Я лихорадочно прокручиваю в голове последние события. Да, я её обидел невольно. Но мы помирились. Я сделал всё, чтобы по-своему извиниться. Чуть в любви ей не признался. И вдруг такой поворот.

Она не могла так поступить. Не могла сбежать неизвестно куда. Даже если она бросила меня, а как же дети, чёртов пёс? Вот так всё, с размаху, не думая?.. Нет. Не моя Тая. Не в её манере уйти трусливо, молча, без объяснений. К тому же, у нас договор. А она обязательная очень.

В голове моей ураган. Цунами. Волны в несколько метров высотой.

— Эдгар, ты меня слышишь? — Игорь пробивается сквозь рёв моей персональной стихии. — Подумай, куда она могла уйти и для чего.

Я как раз об этом думаю. Не к тётке же. К подругам она тоже не ушла. Линка под присмотром. Ольга?

— А твоя малышка не могла солгать? Спрятать Таю по дружбе?

Игорь не возражает на слово «твоя». Губы лишь сжимает, и глаза у него становятся холодными, жёсткими, как асфальт.

— Нет. Не тот вариант. Она выложила всё, что знала. С подробностями.

— Надеюсь, ты её не бил? — спрашиваю невольно. У Игоря такое лицо, что на ум всякая ерунда идёт.

— Нет. Надавил немного. Ей мало нужно, чтобы осознать. Не беспокойся. Живая и здоровая. Испугана до слёз. Переживает за Таю. Не верит, что подруга её коленце выкинула. Верит, что шляется по магазинам и сюрприз тебе готовит.

— А может, и правда? — разжигаю я в груди бесполезную надежду. Игорь только головой сокрушённо мотает. Он прав. Уже давно бы появилась. И телефон отключать нужды нет.

Снова звоню подполковнику в отставке. Плевать. Я должен её найти. В глаза посмотреть. Никуда она не денется. Лишь бы жива была. Остальное я как-нибудь переживу. И её нелюбовь ко мне тоже. Мне ли не привыкать?

— Давайте всё же попробуем вычислить по телефону, — прошу, не вдаваясь в подробности.

— Ну давай, коли не шутишь, — крякает старый прощелыга и отключается.

Время тянется безумно медленно. Я прикидываю, сколько прошло времени с тех пор, как Тая покинула стены университета. Много. Уже несколько часов прошло. За это время можно было сгонять в Америку и обратно, образно говоря. Ни о каком сюрпризе речь не идёт, конечно. Но я всё равно не верю, что она сбежала. Не хочу. Сердце не желает. Мозг не понимает. Тело сопротивляется.

Мне не помогает даже осознание того, что с ней, наверное, всё в порядке. Что её никто не украл, не убил, не прикопал, не испугал. Я понимаю, что должен бы испытать облегчение. А в груди — тяжёлая гранитная плита в несколько тонн весом. И я пока не знаю, смогу ли её сдвинуть.

Когда я получаю координаты и ищу место на карте, мозг отключается окончательно. Зачем её туда занесло? Что случилось? Почему? И смогу ли я её уговорить уйти со мной, если она не захочет или упрётся?

— Поехали, — приказываю Игорю, — всё лучше, чем на месте топтаться. Потом подумаем, как быть. Человек не иголка. Найдём.

Слова вылетают из меня зло. Ничего не могу сделать. Чем больше времени мы её ищем, тем сильнее я завожусь. Я достану её хоть из-под земли. Ей не отвертеться. И за свои поступки придётся отвечать. Плевать, что она там себе в голову вбила.

Я знаю, что телефон её молчит. Онемел. Отключен. А может, тупо сигнал не проходит. Возможно, сел. Кто знает? Но я продолжаю названивать. Бесконечно. Мне кажется, что от того, насколько я буду настойчив, зависит, найду ли я жену.

В какой-то момент я устало опираюсь головой в изголовье кресла. Прикрываю глаза. И тут раздаётся звонок. Сумасшедший. Громкий. Похожий на взрыв.

Тая Гинц. Судорожно пытаюсь провести пальцем по экрану, чтобы включиться. Получается только с третьего раза. За эти три секунды я, наверное, поседел ещё больше. Всё казалось: сейчас упущу — больше не смогу её ни поймать, ни найти.

— Тая?! — я кричу, рычу, не владею собой.

— Эдгар, — всхлип, — забери меня отсюда.

Моя девочка плачет?.. Просит забрать?.. Кажется, оттого что рухнула плита в моей груди, я чуть не загнулся. Так легко стало и больно одновременно.

56. Эдгар

— Тая, ты где? — я, наверное, так мягко никогда не разговаривал. Даже с детьми.

Она что-то бормочет невразумительное, половину слов вообще не разобрать, отчего кажется, что на неё напал серый волк, дракон и баба-яга одновременно.

— Выдохни. Вдохни. Успокойся. И, пожалуйста, объясни, где ты застряла. Я не смогу тебя забрать, если ты не скажешь, где тебя искать.

— Только не пугайся, ладно? — произносит она почти нормально. Это она меня пытается успокоить? Да я сейчас задницей кресло продавлю в автомобиле, а головой крышу пробью. Что она успела натворить за эти несчастных несколько часов?! — Я не в городе, — признаётся тихо. Ну, это я и без неё уже выяснил. Осталось только добиться, где конкретно её искать.

— Тая, я приблизительно знаю, где ты сейчас находишься, — снова пытаюсь говорить спокойно, но, кажется, всё равно рычу. Но девочка моя, к счастью, не из робких.

— Да?.. — слишком испуганно для той, что несколько минут назад просила её забрать. — Я тут неподалёку от монастыря, — вздыхает судорожно и пытается сбивчиво объяснить.

Пока мы ехали, погода резко испортилась. Небо затянуло тучами, сверкали молнии, грохотал гром. Ничто не предвещало.

— Если поедем дальше, можем застрять, — останавливает машину Игорь. Сейчас хлынет дождь. Дороги нет. Только грунтовка. Будем не столько ехать, сколько толкать машину.

— Да понял я, понял, — рывком открываю дверь и вываливаюсь в объятия природы и грозового фронта. В модельных туфлях, костюме и галстуке — обнять и плакать. Надеюсь, она так и сделает, когда я её найду.

Это был не дождь, а настоящий ливень. Я промок насквозь в считанные минуты, но это и хорошо, с одной стороны: успел остыть снаружи — слишком жарко мне было в последние пару часов. Внутри я продолжал кипеть.

Серебристый «Пежо» торчал на размытой дороге, как случайно оброненная новогодняя игрушка в царстве троллей. Полбашни от ревности у меня снесло сразу. Вторую половину я потерял, когда из машины выбежала под дождь моя жена и кинулась по грязи ко мне.

Честно признаться: я думал не о ней, а о том, кто остался в салоне авто. Хотелось голыми руками перевернуть машину, чтобы не сжать пальцы на Таиной шее. Отелло по сравнению со мной — жалкий щенок.

— Эдгар! — если она хотела меня остановить, то зря. Я продолжал целенаправленно двигаться вперёд. Должен же я увидеть, с кем удрала моя жена? А почему — буду выяснять позже.

Она вымокла. Волосы прилипли к лицу и вились змеями. Синие глаза смотрели радостно и виновато. Ещё бы. Тая кинулась в мои объятия, но прижимать её к себе я не спешил. Слишком зол. Будь она одна посреди дороги, я бы зацеловал её до смерти. Или до беспамятства. Радовался бы, что нашёл. Но наличие серебристого «Пежо» спутало все мои благие намерения. Оказывается, найти жену мало. Нужно ещё понять, что произошло.

— Я пыталась тебе дозвониться, но тут сигнал очень плохо проходит. А потом я опоздала на последний автобус. Ульяна хотела меня отвезти в город, и вот…

Ульяна?.. Я как-то туго соображаю. Вместо мифического любовника в машине женщина?..

— Мы в аварию попали. Чуть не перевернулись. Колесо пробили.

— Колесо? — как я огнём на неё не дыхнул — не знаю. Делаю шаг вперёд. Вид у меня, наверное, зловещий, потому что Тая пятится. Ноги у неё разъезжаются в этой невероятной грязище. Я успеваю подхватить её. Сжимаю так, что она охает. Подожди, милая, это только начало. Судорожно вспоминаю, есть ли у меня подходящий ремень. Пошире желательно. С пряжкой.

Из «Пежо» появляется женщина. От неожиданности я ослабляю хватку.

— Ульяна Грановская? — то ли спрашиваю, то ли глазам не верю. Пытаюсь навести резкость. Хочется головой тряхнуть.

Она ничуть не изменилась. Разве что коса сбивает с толку.

— Собственной персоной, — улыбается мне она. — Где бы мы ещё с вами встретились, Эдгар Гинц.

— Ну уж точно не на российском бездорожье рядом с женским монастырём, — бормочу я, и в голове всплывают сплетни, что сыпались довольно щедро — одна другой краше, когда она вдруг исчезла. Сколько прошло? Лет пять?

— Забирайте жену, Гинц, — мягко указывает мне она.

— А вы? — спрашиваю, прикидывая, что можно сделать. Менять колесо сейчас — не самая лучшая идея. Да и есть ли оно у неё запасное — тоже вопрос.

— А я останусь здесь. Вы не переживайте. Здесь я дома. Тая вам расскажет.

— Спасибо вам за всё! — горячо благодарит Ульяну моя жена. — Надеюсь, скоро встретимся!

Она собирается сюда возвращаться? Ну уж нет. Дудки. Как только мы попадём домой, я её запру. История о Синей Бороде покажется ей доброй сказкой.

— Желаю удачи! — произношу банальщину и тяну Таю за собой. Как-то неправильно бросить Ульяну здесь. Но она отказалась. И моя добрая Тая не настаивает. Видимо, пора узнать, зачем ей приспичило ехать в это место, причём тайно. Но пока мы в зоне видимости и слышимости, скандалить я не собираюсь: Ульяна — журналист. И она всё так же стоит возле своего авто и пялится нам вслед. Не хватало ещё попасть на первые полосы газет или журналов, или интернет-сплетен.

Мы бредём как две понурые лошади. Ноги разъезжаются, ливень перешёл в мелкий нудный дождь. Я крепко держу Таю за руку, словно боюсь, что она сейчас вырвется и умчится куда-то вдаль.

Да почему «словно». Я и… нет, не боюсь. Опасаюсь. Лучше всё же мою непредсказуемую жену удерживать от опрометчивых поступков. Она мудра не по годам, но этот поступок говорит о том, что и ветра в её голове хватает.

Неподалёку от нашей машины я снимаю и бросаю пиджак в грязь. Он безнадежно испорчен, а мне без него будет лучше.

Мы промокли насквозь, а нам ещё возвращаться. И опасения Игоря не беспочвенны. Будет чудо, если мы отсюда выберемся без приключений.

Я молча усаживаю Таю на заднее сиденье и падаю рядом. Она замёрзла. У неё синие губы. Игорь включает печку, но не знаю, поможет ли это.

— Снимай платье, — приказываю. У Игоря есть покрывало. К счастью.

Тая пытается сопротивляться, но против меня редко кто устаивает. Отжимаю бесполезную тряпку. Чтобы ей спокойно было. Домой она может войти и в покрывале. Укутываю её.

— А т-ты? — стучит она зубами.

— А я обойдусь, — стягиваю рубашку. Мы наконец-то трогаемся с места. — Игорь, едем осторожно. Дорога ни к чёрту.

Я мог бы этого и не говорить. Наш водитель только челюсти сжимает. Молчаливый робот. Скрытный и себе на уме. Надёжный, как несгораемый шкаф, где можно хранить даже собственные мозги. Убережёт.

— А теперь рассказывай, какого чёрта тебя занесло сюда. И какого чёрта ты удрала, отключила телефон?

Я киплю, а внутри такое дерьмо бушует, что хочется долго и нудно ей высказывать, что я говорил, предупреждал, просил. Что своим непонятным побегом она поставила на уши всех. А я чуть с ума не сошёл.

Она сидит такая усталая и жалкая. Укутанная в покрывало с головой. У неё грязь на щеке и носик торчит. Поэтому я мысленно начинаю считать: раз, два, три… чтобы не сорваться.

— Эдгар, — гладит она меня по руке. Осторожно, с опаской. Пальцы у неё ледяные. Я ловлю её руку и сжимаю ладонь в своей. Наверное, от ярости, что бродит у меня внутри, как злобный недоспавший медведь-шатун, ладони у меня горят.

Хочется закрыть глаза и расслабиться. Она рядом. Всё хорошо. Плевать на всё. Нашлась. Живая. Остальное как-нибудь переживём.

— Я нашла твою мать, Эдгар, — бьёт она меня по кумполу своей доверчивой простотой. — Поехала сюда, чтобы встретиться.

Ярость моя раскаляется добела. Знала. Промолчала. Ничего не сказала. Я слышу Таин сдавленный крик и понимаю, что слишком сильно сжал её пальцы. Как бы не сломал. Но в этот момент у меня хватает сил только отбросить её руку. Пытаюсь справиться с собой. Из груди рвётся рёв мамонта. Надо попытаться сосчитать до ста. Нет, лучше до тысячи. Чтобы не наговорить лишнего. Не сделать ей больно.

Её поступок — сродни предательству. Я открывал ей душу. Изливал боль, а она плела интриги за моей спиной.

— Эдгар, — голос её звучит тоненько. Наверное, будет плакать или уже. Но сейчас никакие слёзы меня не тронут. Я поворачиваюсь и смотрю ей в глаза. В бесстыжие лживые синие глаза, полные слёз.

— Мы вернёмся домой, и ты всё расскажешь. Всё. И попробуй только соврать мне, Тая Гинц. Одно слово лжи — и ты пожалеешь, что не осталась доживать век со своей мерзкой тёткой.

57. Эдгар

Она морщилась и баюкала руку — на коже уже проступили багровые пятна, что скоро превратятся в синяки. Нужно сделать рентген. Я сволочь и гад, забывшаяся скотина. Но чувство вины и проснувшаяся совесть не отменяли моей ярости.

Тая не плакала больше. Не проронила ни слова, пока мы добирались домой. Не выглядела она и поникшей: плечи расправлены, губы упрямо сжаты.

Дети было кинулись к ней, забросали вопросами, но, увидев наши каменные лица, сникли. Марк оттянул Настю. Они пятились до самой комнаты. Смотрели испуганно. Чёрт.

— Я скоро приду, — крикнула им Тая. — Под дождь попала, мокрая. Замёрзла.

Хоть кто-то из нас попытался их успокоить. Если честно, не находил слов. Каменный идол, с куском породы вместо сердца.

Тая зашла в спальню, набросила халатик и отправилась в душ. Молча. Собственно, ей не нужно было ни о чём спрашивать. Я бы сам её туда засунул после всего. Но она не нуждалась ни во мне, ни в моей заботе. Я душ принимать не стал, лишь переоделся.

— Ида, — попросил я домработницу, — приглядите за детьми. Нам с женой нужно поговорить.

Не сговариваясь, мы отправились на кухню. Не в спальню и не в большую комнату, а на нейтральную территорию, где будет легче произнести любые слова.

Я плотно закрыл за нами дверь. Сел за стол. Чувствовал себя царьком недоделанным, но продолжал пылать.

— А теперь я хочу услышать правду, — цежу слова, словно через мелкое сито. Сдерживаю себя. Пытаюсь говорить ровно. Выходит холодно и угрожающе. Пусть. Сейчас мне важно, чтобы она не начала юлить.

Тая садится напротив и смотрит мне в глаза.

— Я скажу. Скажу правду. Я и не собиралась тебе лгать, Эдгар. Поступила неправильно — согласна. Этому есть объяснение. Но прежде чем я начну вываливать тебе на голову кирпичи, хочу, чтобы ты уяснил: я не рабыня, Эдгар Гинц. И не заслужила такого отношения к себе. Не заслужила боли и недоверия. И вот этого — тоже не заслужила, — показывает она мне многострадальную руку. — Ты мужчина, и, будь добр, умей держать себя в руках, а руки свои каменные — подальше от меня. А уж если тебе хочется показать свою силу — выйди и трахни кулаком о стену. Можешь и головой приложиться, если слишком припекает. Я не твоя собственность — уясни это. Я всего лишь должна тебе деньги, но ты меня не купил, как рабыню на рынке.

«Я купил тебя», — крутится в голове, но я стискиваю челюсти, чтобы не произнести эти слова вслух. Моя смелая девочка. Злюсь и восхищаюсь тобой. Но это не даёт тебе права поступать со мной, как с плюшевым мишкой. Я не мальчик для бития, и уж тем более — не тот человек, с которым можно играть.

— Ты хотел найти мать, я помогла тебе.

— Как ты это сделала, Тая? — в голосе моём — обманчивая мягкость. — Её искали профи. Искали среди живых и мёртвых. Но я аплодирую стоя: никому в голову не пришло искать её в женском монастыре. Как же ты смогла вычислить? Или у вас был сговор, о котором я не знал?

Она смотрит на меня с жалостью.

— Не знаю, лечится ли твой маньячизм, Эдгар. Когда мы только познакомились, именно этого я и боялась. Ты слишком подозрителен и ищешь чёрную кошку в тёмной комнате. Только кошки там нет, к счастью. Я подобрала бумажку с телефоном, который дал тебе Сева. Там, в ресторане. Решила позвонить. После того, как ты сказал, что не можешь её найти.

— Ты украла этот клочок бумаги, — обвиняю в сердцах.

— Пусть украла, — не сдаётся она, — но зато она помогла мне её найти.

— Почему ты сразу ничего не рассказала?

Тая отводит глаза, вздыхает судорожно, поправляет влажные волосы здоровой рукой. Не могу смотреть на то, что натворил. Надо бы к врачу. Идиот.

— Она просила… И потом, я хотела, да, хотела с ней встретиться с глазу на глаз. Ты бы не дал спокойно пообщаться. Рычал бы и обвинял её во всех грехах. Ты же не умеешь любить, Эдгар. Копишь какие-то непонятные обиды. Удрал из дома и ни разу не спросил, не поинтересовался, как она. Ты даже не знаешь, почему она ушла от твоего отца.

— А ты, я так понимаю, знаешь, — я мягок, слишком мягок. Ручной котёнок с глубоко спрятанными саблевидными когтями тигра.

— Он бил её и издевался.

— Неправда! — я грохнул кулаком по столу так, что и сам вздрогнул — настолько это вышло сильно. — Я бы заметил! Он любил её без памяти. На руках носил. Боготворил. И умер, потому что она его предала, спуталась с очередным любовником, из дома ушла. А сейчас она наговорит, что хочешь. Ты слишком доверчивая, Тая. Людям веришь безоговорочно. А жизнь намного сложнее. Не розовая вата, в которую заворачивают хороших девочек.

Она поднимается из-за стола и подходит к окну. Дышит часто. Я вижу, как вздымается её грудь. Невероятно тоненькая, хрупкая, уставшая. Тёмные круги пролегают у неё под глазами. Уголки губ опущены, отчего она кажется старше.

— Ты забываешь, Эдгар, — дёргает Тая жалюзи. Туда-сюда — бесцельно. — Я не девочка из радужной сказки. Возможно, для тебя это прозвучит смешно, но я слишком много повидала за свою короткую жизнь. И ложь от правды тоже отличаю. Когда люди хотят казаться лучше — вижу. Пытаются выпятить свои достоинства и скрыть недостатки — чувствую. Твоя мать… наоборот. Склонна винить себя во всём. Она терпела издевательства, пока могла. Ждала, чтобы ты вырос. Не смела разрушать семью.

— Что ещё она наплела тебе, чтобы подобраться ко мне поближе? Ей мало того, что она детей на меня оставила? Это хитрый ход? Давление на жалость?

Тая поворачивается и смотрит на меня пристально.

— Ты не слышишь меня. Не хочешь услышать. Ты и её не стал слушать, хоть она готова была с тобой поделиться несчастьем. Маленькой частью, что свалилась на неё. Ты забываешь: она не пришла к тебе просить деньги, когда умирал её муж.

— А он умирал? — перебиваю я её.

Тая осекается, словно сболтнула лишнее. По её глазам всё видно.

— Ты даже этого не знаешь, — говорит тихо. — Ты наводил справки о своём биологическом отце. А о матери ничего и узнавать не захотел. Тебе неинтересно. Ты обвинил её ещё тогда, в юности. И с тех пор ничего не изменилось. Зачем ты искал её, Эдгар? Если не хотел выслушать, попытаться понять и поверить?

— Это ты не хочешь понять, Тая, — говорю жёстко. — Она бросила детей. Пусть не ради какого-то мифического мужика — она даже в этом солгала. Сбежала, скрылась, спряталась. Умыла руки.

Тая молчит. Смотрит на меня с какой-то затаённой грустью. Долго-долго. Мне стоит большого труда выдержать её взгляд. А затем она отрицательно качает головой.

— Неправда. Даю руку на отсечение. Да что там — голову. Она оставила тебе их на время и обязательно заберёт, как только справится с бедой. Ты ведь никаких документов на них не оформлял? Не брал опекунство? Нет, конечно. А это значит, что официально дети — её. И если бы ты потребовал этого, она бы не отдала их. Придумала бы что-то другое. Нашла иной выход. У них ничего не осталось. Продали всё, чтобы спасти отца. Бедствовали. Нищими остались. Пришла ли она к тебе? Попросила ли помощи? Нет. Она наступила на собственное горло, лишь когда поняла, что не справляется. Они… голодали. А ты в это время бегал от неё. Не хотел встречаться. Вот и вся правда, Эдгар.

— Браво! Всё, чего она добилась, — настроила тебя против меня. Рассорила нас. Влезла в семью. Взбаламутила всех. Я тоже руку на отсечение даю: она попросила не говорить ничего мне. Подбила тебя убежать, чтобы встретиться с ней.

Тая устало опирается о подоконник. Вздыхает. Прикрывает глаза.

— Не могу больше. Я тебе об одном, а ты мне о другом.

— Ты хочешь доказать мне, что она — хорошая мать? Почему же она не осталась рядом с детьми? Не наступила на горло своей гордости поглубже. Попросила бы — я бы и её приютил. Наверное. Или деньги дал. Но она пошла по лёгкому пути — сбыла их и удрала. С глаз долой — из сердца вон. Ты не разжалобила меня, Тая. Не нахожу я в своём сердце ей оправдания. Можешь сделать ещё один заход, чтобы убедить меня в обратном. Давай, валяй. Что ещё я должен знать о своей прекрасной матери?

Тая бледнеет. Выпрямляется. Становится словно выше ростом.

— Ты должен знать, что она у тебя есть. Многие бы за эту привилегию отдали бы не только руку. Но ты не ценишь того, что тебе дано и не отнято. Не можешь ни понять, ни простить. Слишком мало в тебе любви. Слишком ты суров и зациклился на одиночестве, неприкосновенности, защите собственного достоинства. Это не плохо. Но и не хорошо. Ну, да ладно. Что теперь об этом. И ещё есть одно. Она больна, Эдгар. Больна, но пытается справиться с болезнью. Может быть, хоть это немного смягчит тебя.

Тая проходит мимо меня. Толкает дверь. Я смотрю ей вслед, и у меня не хватает сил ни окликнуть её, ни осознать, что она только что сказала.

А ещё меня грызут сомнения. Может, я и правда слеп?.. А она права, моя маленькая мудрая жена?..

58. Тая

У меня хватило сил зайти к детям. Ида читала им сказку.

— Вы поссорились, да? — спросила Настя, как только за домработницей закрылась дверь.

— Нет, — солгала я, — нам нужно было поговорить. Так бывает: иногда взрослым надо разговаривать, чтобы понять друг друга.

— Мама с папой тоже разговаривали, — вздохнул Марк.

И детей словно прорвало. До этого они не рассказывали, что было до того, как попали к нам, а сейчас плотина рухнула и остановить их было невозможно. Да я и не хотела.

— Мы скучаем по маме. Очень, — почему-то шёпотом сказала Настя. — Она у нас весёлая. Была, пока папа не заболел.

Они тосковали, а я боялась рассказать, что видела её.

— Мама сказала, что заберёт нас, — в голосе Марка столько мечтательности, что я растерялась.

— Вам с нами плохо? — такие вопросы всегда тяжело задавать.

— Нет, но с мамой — лучше, — в голосе Марка — уверенность.

Наверное, так и есть. Маму не заменит никто.

Я засиделась с ними. Потом купала. Потом укладывала спать. А Эдгар всё так и сидел на кухне — я видела краем глаза. О чём думал — не знаю.

Я умирала с голоду, но не посмела зайти. Пусть. Сейчас лучше не сталкиваться, чтобы не сделать ещё хуже, чем есть. Нам обоим нужно остыть, подумать о многом.

Я упала в холодную одинокую кровать, укуталась в одеяло и уснула мгновенно. А проснулась от прикосновения. Эдгар коснулся меня, и этого оказалось достаточно. Мы сплелись, как два осьминога — крепко, всеми конечностями. В один клубок, когда не понять, где он, а где я.

Целовались, как сумасшедшие. И мне наконец-то стало и жарко, и хорошо. Я ловила его руки, целовала ладони. Он вжимался в меня бёдрами — возбуждённый и горячий. Тёрлись друг о друга, как не воспламенились.

Его губы — везде. Одежда — в клочья. От нетерпения, от невозможности ждать — так хотелось нам быть ближе, невыносимо ближе, чем есть.

Когда он вошёл в меня — я закричала. Рассыпалась на осколки радуги и хотела большего. Быть с ним. Жить в нём. Слиться так, чтобы ему никогда не захотелось меня бросить, оставить, убежать.

Он вторгался в меня мощным прибоем, неистовым штормом, высокой волной, что брала меня в плен и освобождала. С каждым толчком, с каждым движением Эдгар становился ближе, и хотелось, чтобы это никогда не кончалось.

Он что-то шептал сквозь стиснутые зубы. Бормотал то ли «люблю», то ли «убью». Но, учитывая наши непримиримые разногласия, в «люблю» я поверить не могла. «Убью» ближе к истине, но я позволяла, позволяла себе думать, что слышу заветное слово — то, что хотела бы услышать от него больше всего на свете.

Мы так и уснули — сплетённые вместе. Он во мне. Он мой. Единственный. Я знала это точно и не хотела ничего другого. Я бы хотела стать его дыханием. Его кислородом. Чтобы он мог дышать мной. Чтобы я всегда была необходима ему для жизни.

Человек не может жить без воздуха. Если бы я только могла, я бы растворилась в атмосфере. Лишь бы ему было хорошо.

Я проснулась в одинокой постели. Может, мне всё приснилось? И не было никакого Эдгара ночью?

Заботливо подоткнутое одеяло. Я обнажённая. От моей пижамки — жалкие останки. Она так и валяется рядом с кроватью. Он был со мной. И ушёл. Молча, не сказав ни слова. Наверное, даже не поцеловал. Я бы почувствовала. Не приласкал, как он любил это делать с утра. Как жаль, что ночь стирает барьеры, а день их возвращает назад и подчёркивает высоту планки, через которую нужно перемахнуть, чтобы наконец-то достучаться до самого невыносимого, самого любимого мужчину в моей жизни.

Я приняла душ. Я наконец-то поела. Завтракала с наслаждением. Дети ещё спят, можно насладиться тишиной. Че Гевара зевает во всю пасть. Судя по всему, с ним уже погуляли. Кто-то слишком рано встал. Пробежка ранним утром для очень упрямых мозгов — то, что нужно.

— Не помешаю? — Леон зашёл в кухню, и я пожалела, что моё одиночество разрушено. Я бы хотела ещё немного подумать. Как быть. Что делать. С чего начинать. Но Леон… мы и так слишком долго не обращали на него внимания.

— Присаживайся, — стараюсь подавить вздох. — Хочешь кофе или чаю?

— Я сам, — качает он головой. — Тебе не нужно пытаться угодить мне. Да и вообще не нужно. Я вполне способен сделать и чай, и кофе, и завтрак приготовить.

— Я встречалась вчера с Эльзой, — говорю открыто. Этот разговор тоже нужно пережить.

Леон кивает. Наливает воду в чайник. Зажигает газ.

— Я знаю. А ещё знаю, что вы поругались с Эдгаром. Наверное, мне не стоило тебя подталкивать к этой встрече. Получилось неправильно. Точнее, я не жалею, нет. Вы должны были встретиться. Поговорить. Она… замечательная, другой такой нет. Ни я, ни малышня не осуждаем её за то, что случилось. Нужно немного подождать, и всё наладится. Будем жить, как прежде. И Эдгар успокоится.

— Ему нелегко, — пытаюсь оправдать мужа. — Вот так сразу, через столько лет, сложно поверить в то, что жизнь была немного другой, чем он видел.

Леон поворачивается и смотрит мне в глаза. Меня как током бьёт — так он похож на Эдгара. Те же черты, тот же упрямый взгляд. Глаза у них — от матери. И это я тоже помню.

— На самом деле, мне плевать, что он думает, во что верит. Я… знаю, о чём вы говорили вчера.

— Подслушивал? — кажется, я не удивлена.

— Слышал. Вы не очень тихо разговаривали. Мне всё равно, сможет ли он простить или понять маму. Это… слишком сложно на самом деле. Я задавал себе тысячу вопросов. Ставил себя на его место. Наверное, я бы вёл себя, как и он. Время, искажённое восприятие. Обиды. Смерть отца. Я тоже это пережил. Тоже был неродным. Но его любили. А меня — только мама. Поэтому мне важно, что ты поверила ей. Это всё, чего я хотел. Не нужно пытаться их сводить, мирить. Мне кажется, их ждёт только лишняя боль.

— Почему? — я искренне не понимаю убеждённости Леона.

Он снова смотрит мне в глаза.

— Всё просто. Правда осталась там, в прошлом. Никто не знает, как оно было на самом деле. И свидетелей не осталось. Я знаю: мама не лжёт. Она никогда не умела врать и изворачиваться. Слишком прямая и бесхитростная. Кто может её не понять. Осудить. Но осуждать легко, понять — сложно.

Он подбирал слова. Запинался. Пытался сформулировать мысль. Кусал губы.

— Ты можешь не объяснять, — погладила его по предплечью. — Я всё понимаю. Но мне всё же хотелось бы, чтобы и Эдгар понял. Или хотя бы простил. Через столько лет сложно — ты прав. Дадим ему время. Он поймёт.

Леон поймал мою руку и поцеловал. В раскрытую ладонь. Совсем как Эдгар. Меня словно током ударило — таким интимным показался этот жест.

— Не надо, — мягко забрала руку.

— Всего лишь благодарность за понимание, — обдаёт меня холодом далёких гор.

— Всё равно — не нужно, — прошу я и ухожу.

Нужно будить детей. Узнать, как там Синица. Я вчера была слишком занята побегом, встречей, разборками с Эдгаром и совсем забыла о подруге. А её здесь нет. Значит, она всё же отправилась в общежитие.

Проснувшаяся совесть накрывает меня с головой. Может, Эдгар её выгнал? Разозлился?.. Как бы там ни было, нужно жить дальше. И никакие ссоры не отменяют повседневных дел. Всё наладится. Я уверена. А если не уверена, значит буду воспитывать в себе позитивное мышление по системе Лины Синицы. Сейчас самое время заняться именно этим. Хоть я и не верю в Мироздание.

59. Тая

Больше не было ни Вени, ни Андрея. Были два хмурых столба с бандитскими рожами. Вежливые, как английские джентльмены.

— Не положено, — твердили они как два попугая. — Если вы хотите выйти, Таисия Дмитриевна, спросите разрешения у мужа.

Так я стала пленницей в золотой клетке. Таисия Дмитриевна. Непривычно и обидно.

Эдгару я позвонила, но телефон его — вне зоны доступа. Я не могла поехать ни в университет, ни выйти на улицу, подышать воздухом или погулять с детьми. Хорошо, что у меня не экзамен.

— Лин, где ты пропала? — подруге дозвонилась я быстро.

— Уехала я, Тай. Нечего мне делать с вами. Одни нервы. Ты вчера, подруга, не просто удрала, а подставила всех по полной программе. И меня, что ничего не сказала, и Ольку — до сих пор её трясёт. Чтоб я этого Игоря и на пушечный выстрел рядом с ней не видела. Она не рассказывает, что там случилось, когда он из неё подробности вытряхивал о твоём доблестном побеге, но Ольку от него колбасит, как на американских горках. Я и уехала, как только она мне позвонила и рыдала в телефон. Я никому на фиг не нужна — позволили умотать. Ну её, Тай, твою богатую жизнь с Гинцем. Одно ясно: он тебя любит. Или ценит, как драгоценный экспонат в своей кунсткамере. Не вернусь — и не проси. И не приеду, нет, чтобы тебе сопли подтирать. Заварила кашу — разбирайся сама, ладно? Сейчас третий — лишний в вашем противоборстве с Эдгаром.

Вроде и жестоко. И обидно. Но справедливо. Линка не умеет выкручиваться. Режет правду, какой бы она ни была неудобной.

Оказывается, я не привыкла сидеть спокойно. Особенно, когда меня ограничили в передвижении. Пыталась учить — экзамен на носу. Кажется, что-то оставалось в голове, но мысли бродили очень далеко.

От скуки и безделья затеяла уборку. Сама. Помощь Иды не приняла. Пусть на кухне, а я лучше пыль по углам да закуткам вымету. Если бы ещё точно так можно было всё остальное из себя вытряхнуть…

Эдгар не позвонил. Телефон у него не включился. Может, это такое наказание? Чтобы я поняла и прочувствовала, каково было ему, когда я исчезла? Нет, Эдгар не такой. Это слишком низко для него. Он не опустится до подобной ерунды. Но телефон молчал. Эдгара всё не было. Томительно длинные часы.

Я бродила по дому. Смотрела в окно. Читала учебники. Зубрила. И опять смотрела в окно, усевшись на подоконнике в большой комнате. На широком подоконнике, где я умещалась полностью. Пристроилась с подушечкой под спиной.

На улице — лето. В окно врывается тепло. А на душе моей осень с хмурыми дождями и жёлтыми листьями.

Вечером, когда я уложила Марка и Настю, в комнату неслышно пробрался Леон. Сел в отдалении на подлокотник кресла. Болтал ногой.

— Я побуду с тобой, можно?

На самом деле, он не спрашивал, хочу ли я его видеть. Он просто пришёл и расположился поудобнее. Пожимаю плечом. Пусть. Ему тоже одиноко в этом доме.

— Не переживай. Он вернётся. К таким девушкам, как ты, всегда хочется возвращаться. Мне жаль, что он не понял и не оценил. Или ещё не дозрел, хоть и взрослый мужик.

— Не надо об этом, Леон, — прошу, потому что не хочу ковыряться в своих проблемах с ним. Он не подружка, чтобы обсуждать подобное.

Моя семейная жизнь не самый лёгкий вопрос. Что понимает в этом он, мой ровесник? Ровным счётом ничего. Как и я. Многому нужно учиться и прислушиваться. Пока я знаю одно: сердце моё с мужчиной, которого я люблю. А всё остальное — слишком много беспорядка. Здесь недостаточно сделать генеральную уборку и вычистить пыль из углов. Намного сложнее и тоньше. Но как — пока не научилась. Да и нужно ли?..

Нужно — для меня. Я так чувствую. Захочет ли Эдгар подбирать кирпичи и строить наш совместный домик — не знаю.

— Думаешь, я не тот, кто может говорить об этом? — в голосе Леона рвётся сарказм наполовину с горечью. — Считаешь, я слишком неопытен, чтобы давать советы или беседовать?

Я складываю руки на груди и смотрю ему в глаза. Он похож на Эдгара внешне, но другой. Каким был мой муж двадцать лет назад? Уже не узнать. Я понимаю лишь одно: он умел любить. У него была жена. И, кажется, вместе с ней осталось его сердце. Там, в далёком прошлом.

Может, он был таким же, как Леон. Пытливым. Наверное, чутким. Более искренним и порывистым. В Эдгаре хватает огня, но это тяжёлое тёмное пламя. Зрелое и, наверное, мрачное, аскетическое, скупое на эмоции. Но был бы он Эдгаром Гинцем, моим Эдгаром, если бы был другим? Смогла ли я полюбить мужчину с иным набором душевных качеств?

— Дело не в этом, Леон. Есть места, куда самому можно заходить, снимая обувь и надевая белые носки. И то нет гарантии, что белое не измажется. А уж кому-то вламываться в сапогах с улицы и подавно нельзя. Не обижайся. Это не потому, что ты сидишь здесь со мной, и я тебя отчитываю. Подобное я сейчас сказала бы любому человеку. Тебе, Линке Синице, Ольке. Я должна сама во всём разобраться, понимаешь? Без советов и подсказок. И уж если сделаю ошибки, то пусть они будут только мои. Чтобы я никого не смогла обвинить в своих неудачах.

— Ты удивительная девушка, Тая, — Леон улыбается светло. Открытый. Чистый. Таким я сейчас его вижу. Прямой. — Эдгар бы не стал слушать маму, если бы не ты. Не помог нам. Поэтому я благодарю тебя и восхищаюсь тобой. Ты сумела его расшевелить. Пробудить лучшие качества. Наверное, они всё же есть в моём брате.

Я хочу возразить, но Леон останавливает меня раскрытой ладонью.

— Дай я договорю. Пожалуйста. Мне трудно произнести эти слова, но я всё же попытаюсь. Вы помогли нам. Мне и Марку с Настей. Да что там — маме тоже. Дали передышку. Время, чтобы всё утряслось. Ты ли, он ли — не важно. Уж если искать правду — она посередине. Не одна Тая. Не один Эдгар. А именно вы вместе. Вдвоём. Ни ты бы не смогла в одиночку помочь. Ни Эдгар бы не согласился. А вместе — да. В этом сила. Но я вижу: между вами что-то не то происходит. Не спрашиваю ни о чём, ты ведь не расскажешь ничего, правда? Поэтому хочу, чтобы ты знала. Я нашёл работу. Снял комнату. Через несколько дней ухожу отсюда. Ещё немного — и мама вернётся. Оформит пенсию на малышню. Заберёт Настю и Марка. И если вдруг что-то пойдёт не так и тебе понадобится помощь, всегда можешь рассчитывать на нас. На меня.

Он подходит окну, берёт в руки телефон, что лежит рядом, молчаливый и бездушный, и вбивает свой номер. Я молчу. Не возражаю. Наверное, потому что не ожидала от него этих слов. Хлопаю глазами, как кукла. Это… сложный момент. Тут важно не обидеть. Я не хочу думать о «не так», о проблемах, препятствиях. Он же сам сказал: мы с Эдгаром — сила. И тут же предложил вариант, который ну никак мне не подходит.

Но я не знаю, что будет дальше. Когда закончится наш «контракт». Когда я стану Эдгару не нужна. Не знаю. Поэтому молчу, когда он вкладывает в мои слабые пальцы гаджет.

— Ты понравилась маме, Тая, — Леон, словно нехотя, поправляет прядь, что упала мне на глаза. Отводит её медленно в сторону и заводит за ухо. Касается пальцами щеки. Заботливый жест. Он так нередко делает с Настей. Поправляет ей кудряшки. Подтягивает носочки.

Леон убирает руку — медленно, словно боится спугнуть меня. Прячет её за спину. Смотрит ещё раз в моё лицо и уходит. Не спеша, с достоинством. Я гляжу ему в спину. А ещё — на руку, которой он касался меня. На руку, зажатую в кулак, будто он хочет удержать, унести с собой почти невесомое прикосновение к моей щеке.

60. Эдгар

Ночью было проще. Недоразумения, ссоры и непонимание отошли на второй план. Вытеснились танцем наших тел. Утром я понял, что проблемы в горизонтальной плоскости не решить.

Ушел, разозлённый на самого себя. Это было не примирение, а слабость. И я слишком хорошо помнил, что говорил ей в горячечном исступлении.

На свежую голову ещё раз прокрутил весь наш разговор. Мать. Кость в горле, застрявшая осколком прошлого. И пока я её не выну, не успокоюсь.

Завтра — так я решил поступить. Съездить, поговорить и успокоиться. Услышать её голос ещё раз. Но вряд ли она скажет что-то по-настоящему ценное. Всё, что могла, она влила в уши моей жены, которая почему-то считает, что в тридцать семь мне нужна мать. Я не нуждался в ней уже в семнадцать.

С утра работал как проклятый, а ближе к полудню понял, что не выдержу. Сорвался. Заберу лишь машину — погнал вчера в автосервис. Ту самую серебристую «Ауди», на которой возил Таю в ресторан.

— У вас проблемы, Эдгар Олегович, — у Владимира Ильича, которого, ожидаемо, кличут «Лениным», глубоко посаженные глазки плохо сочетаются с трогательными бровями «домиком». Я знаю механика много лет.

Вот этот вид — хмурый и серьёзный, сулит неприятности. Только не сегодня, когда я уже поставил цель.

— Ну, что там, Ильич? — постукиваю нетерпеливо ногой, — Краска где-то облезла? Или ржавое пятнышко нашёл?

— Тормоза неисправны, — смотрит он на меня, как на психбольного.

— И это никак не решается? — до меня ещё не доходит.

— Решается, ежели естественным путём. А у вас кто-то умышленно, понимаете?

Сразу я не понял — слишком погружён в свои беды-печали был.

— Здесь полиция нужна, а не автомеханик, — гнёт своё Ильич, и меня пробирает дрожь. Мы ездили на этой машине. Я мог убить Таю. Что вообще происходит?

— Ладно. Разберёмся, — бросаю я отрывисто. Как всё некстати. И у меня нет времени на тягомотину с полицией. Делаю несколько звонков, договариваюсь со своим начальником службы безопасности. Последний звонок делаю Севе.

— Я возьму твою машину? — спрашиваю для проформы.

— Да без проблем. Валяй, — отвечает он небрежно. Звуки на заднем фоне заставляют меня насторожиться.

— А ты где сейчас? — интересуюсь с подозрением.

— А я в аэропорту, — с какой-то шальной бравадой брякает этот дундук. — Я домой возвращаюсь, Эдгар. У меня билет на руках. И вообще. Ссылка закончилась. И, между прочим, я буду тебе нужен: отложенный благотворительный бал Варшавинский через три дня таки состоится. Так что готовься блистать!

Сева ещё что-то втирает мне. Возвращение его некстати. Но чёрт с ним, с идиотом. Не до него сейчас. Взрослый мальчик. Сам разберётся со своими проблемами и делами. Надеюсь лишь, Синица успеет экзамен сдать, пока это чудо без перьев опять её с пути истинного не собьёт.

Я хорошо понимаю: ему на хрен не сдался бал. Ему прекрасно жилось в «ссылке». Только одно может сдвинуть Севу с места: баба, которая положила на него прибор.

У меня внутри — до предела сжатая пружина. И меня отпустило, лишь когда я выехал из города. Почему-то навязчивое желание съездить к матери именно сейчас, держало меня в напряжении. И вот когда я мчусь по трассе, как-то всё устаканилось. Я успокоился. Почти.

Меня грызёт, что я не свозил Таю на рентген. Надо было сразу, с утра. А ещё я жалею, что сорвался на неё. Все разговоры можно было отложить до тех пор, пока всё не уляжется. Она в аварию попала. Страху натерпелась. А я вместо того, чтобы успокоить её, запугивал и рычал.

Самое смешное началось потом: я не знал, куда ехать. Понятия не имел. Но добрые люди везде имеются.

— Тебе сестра Ульяна нужна, что ли? — спрашивает бодрая старушка, выслушав мои сбивчивые объяснения. — Так это тебе, сынок, через лес надо. Сейчас, поможем. Тут у нас Валерик живёт, художник однорукий. Хороший парень. Он там лечился. А потом у нас осел. Остался.

Старушка ведёт меня через деревню к кособокому домику.

— Валерик! — кричит она истошно визгливо и колотит палкой по забору. С цепи рвётся пёс, захлёбываясь в лае, а я уже не рад, что попал в подобную ситуацию.

Валерик оказался угрюмым мужчиной лет тридцати. Клетчатая рубашка. Высокий лоб с залысинами, обтрёпанные джинсы. Весь заляпан красками. Видать усердно рисует.

— Зачем тебе к сестре Ульяне? — устраивает он допрос, осмотрев меня с ног до головы. — Ты не похож на человека в беде. Старуха никуда уходить и не собиралась. Стоит рядом, рот раскрыв. Как же. Развлечение.

— Хочу увидеть кое-кого. Она там. А я не знаю, как добраться, — пытаюсь изъясниться обтекаемо.

— Дак, может, она видеть тебя не желает? — въедливый Валерик, как и его краска.

— Желает, — почти скриплю зубами. — Она моя мать.

Старуха тоненько охает, головой качает, шамкает беззубым ртом. Я чувствую себя клоуном на арене цирка или героем мыльного сериала нижайшего пошиба.

— Карманы выверни, — требует Валерик, и мне, несмотря на то, что он без правой руки стоит передо мной, хочется ему врезать. — Выворачивай давай, зыркаешь. А то не ровен час дурь ей протащишь — всё заново придётся.

Больна. Вот как. Я бы сейчас и Таину шейку сжал покрепче. Надо же. Больная мать. Чем только — не объяснила. А я не спросил.

Молча выворачиваю карманы. Увиденное Валерика удовлетворило.

— Пошли, — кивает он в сторону леса и, не оглядываясь, идёт вперёд.

Дорогу я не запоминал. В голове билась, как припадочная, истина. Моя мать наркоманка? Алкоголичка? Не вязалось у меня никак это открытие с матерью, которую я помнил.

Да, при встрече она выглядела слишком худой — прозрачной почти, но вполне адекватной, нормальной. Пока мы шли, я всю голову себе сломал. Вопросов стало ещё больше. Как хорошо, что я приехал.

У самого края поселения, что вынырнуло из-за деревьев, нас встретила Ульяна. Всё та же коса. Пытливый взгляд.

— Вы таки вернулись, Эдгар, — и скользнувшая лучом улыбка озаряет её лицо. Я молчу. Это очевидно, раз я здесь. Ульяна кивает, словно понимая, — Спасибо, Валера, — даёт она понять моему провожатому, что всё в порядке, но однорукий художник ещё долго пялится мне в спину.

Я увидел мать издалека. Узнал её по пушистому облаку рыжеватых волос. Она, словно почувствовав моё присутствие, обернулась. Эмоции менялись на её лице, как кадры, а затем, прислонившись плечом к стене домика, словно ноги её не держали, стала ждать, пока мы подойдём.

— Эдгар… — слетает с её губ, как только я приближаюсь. — Здравствуй, сынок.

И то, что она не бросается мне на шею, не пытается прикоснуться, не фальшивит в каждом звуке, примиряет меня с действительностью.

— Здравствуй, мама, — легко срывается с моих губ, и я застываю в каком-то шаге от женщины, что родила и воспитала меня.

61. Эдгар

Она дышит часто. И сердце её бьётся сильно-сильно и быстро-быстро. При такой худобе такое сердцебиение глазами увидеть несложно. Взволнована, но не испугана. Маленькая, хрупкая, тонкая. И я напротив неё — огромный.

Мне её не жаль, но я смотрю отстранённо, как на чужую женщину. И как к чужой из толпы цепляюсь взглядом. В ней есть это — останавливать прохожих. Всегда такой была. Могу понять, почему её любил отец. Такие, как она, невольно вызывают желание заботиться, беречь. Закрывать широкими плечами от мира.

Но, судя по всему, по тому, что рассказала мне Тая, ей не удалось всю жизнь прожить беспечно. Страдания оставили свой след — теперь я это вижу. Я не знаю, что ей сказать. Не знаю, с чего начать разговор. И зачем я приехал к ней — тоже не знаю, хоть до этого в голове теснились вопросы, на которые бы я хотел услышать ответы.

— Это и есть твой мужчина, ради которого ты спихнула детей на меня? — слова всё же находятся. И они недобрые. Но и не злые. Ирония, даже не сарказм. Защита, а не нападение. Так я думаю. — Почему ты не поступила проще? Рассказала бы правду, например. Вешала мне лапшу на уши про биологического отца, оболгала себя.

Она прикрывает глаза. Пальцы её скребут по неровной бревенчатой стене — напряжённые, тонкие. Каждая косточка просматривается и сустав. Ногти у неё короткие — под корень. Руки не нежные, а знающие, что такое тяжёлый физический труд. Свежие волдыри. Некоторые лопнули и присохли. Этими тонкими палочками-руками она копает? Обрабатывает грядки? Ими она переворачивала умирающего человека?

— Наверное, я заслужила эти слова, — голос у неё высокий и ломкий, как у подростка. Вечная девочка, даже в свои пятьдесят три. — Слишком много всего произошло, сын. И хорошего, и плохого. Но про отца я сказала правду.

— Зачем? Ни к чему эта информация. Я не собираюсь с ним встречаться.

— Кто знает, как сложится жизнь? — отвечает она уклончиво. — Сегодня так, завтра мир может перевернуться.

И от того, как она это говорит, по спине пробегают мурашки.

— Пойдём в дом, — отлипает она наконец-то от стены, — Напою тебя чаем. Расскажу правду. Задашь вопросы. Ты ведь для этого приехал.

— Ты не должна была вмешивать в наши дела и отношения Таю, — не трогаюсь с места. — Ты спровоцировала её. Она удрала от охраны, телефон отключила. Я чуть с ума не сошёл, придумывая истории одна другой краше. Но ты же не думала ни о чём, правда?

Мать меняется в лице. Бледнеет. Ловит ртом воздух.

— Я… не знала… Охрана, Эдгар? Что у вас происходит?..

Сложный вопрос. Я и сам толком ответов не знаю. И не потому я сейчас здесь, чтобы свои проблемы вешать.

— Пойдём, — делаю шаг к двери. Рву её на себя. Во мне опять бушует злость. И лучше не показывать эти чувства, но они просятся наружу. Мать семенит за мной, как собачонка.

— Я не знала, — причитает она тихо. — Леон ничего не рассказывал. Я… понятия не имела, что ты женился. А тут она позвонила… Как снег на голову. Я бы придумала что-нибудь. С детьми. Ты не волнуйся, Эдгар. Я скоро заберу их, правда. Хотела в себя прийти, очухаться. Я документы подала. Детям пенсию назначат. Выкарабкаемся. Ульяна с работой обещала помочь.

Внутри домика аскетично. Чересчур. Минимум мебели. Так, наверное, монашки живут. Мать мечется, как испуганный заяц. Не знает, куда себя деть. Руки у неё ходуном ходят. Хватает чайник. Бросает. По сторонам смотрит, видимо, не понимая, что надо делать.

— Сядь! — командую властно. Только так можно привести в чувство — заставить слушаться беспрекословно. Она падает на деревянный табурет, как подкошенная. Я осторожно опускаюсь на такой же. Выдержал бы. Но стул крепкий, добротный. — Успокойся. Лекарства у тебя какие-нибудь есть?

Выглядит она жалко. Серая почти. Дышит тяжело. Мать мотает головой.

— Здесь… нельзя. Только для совсем больных, кому необходимо.

— Ты наркоманка? Алкоголичка? — бью вопросами. Но сейчас жизненно необходимо поставить нужные точки, чтобы понимать.

Мать снова встряхивает головой.

— На транквилизаторы подсела, когда Славик умирал. Чуть сама следом не отправилась. Еле вышла. Леон… спас. Никто не знает. Откачал меня. А потом стало не до этого. Денег не осталось. Жилья тоже. Работу я потеряла. Городишко у нас маленький, сам знаешь. Деться некуда. Леон не знал. Он учился. В другом городе. И тогда я решилась. Уже не до лекарств было. Ноги б не протянуть. Собралась и рванула. Я больше ни у кого помощи не могла попросить. Только у тебя или… у твоего отца. Настоящего. Но к нему — в последнюю очередь. Да и то… не знаю, решилась бы. Мне на время надо было. Не навсегда. Не собиралась я их вешать тебе на шею. И сама не хотела да и не хочу. У тебя своя жизнь. У нас — своя.

Она смотрит в сторону. По пергаментной коже катятся слёзы.

— Почему сразу не сказала правду?

— Не смогла, — пожимает плечами. — Ты не хотел со мной встречаться. Я в таком отчаянии была. Весь разговор свёл к деньгам. По сути, так и есть. Деньги. У меня на руках голодные дети. Для себя я бы никогда и ни за что не пришла просить. Ни к кому. Ради детей я готова на всё. Ради любого из вас.

Она отрывается от созерцания пустоты. Смотрит мне в глаза.

— Мне не всё равно, что ты обо мне подумаешь, Эдгар. Никогда не было всё равно. Ты хочешь правду? Я скажу её. Как сказала Тае, твоей жене. Она… понравилась мне. Очень. Хорошая чистая девочка. Таких сейчас немного. Прости меня, что… глупость сделала. По незнанию больше. Кто знал, что у вас… всё сложно. Но ты сильный и разберёшься во всём сам. Как делал это и раньше. Прошу лишь об одном: не прими мою правду как способ надавить на жалость. Если бы я хотела, сделала бы это гораздо раньше. Или сразу, как только добралась до тебя. Во мне есть ещё остатки гордости — отсюда и враньё. Защитная реакция. Соврать, чтобы не показаться слабее, чем я есть на самом деле. Не хочу и не буду пиявкой. Потерпи немного. Совсем чуть-чуть. Я заберу детей и исчезну из твоей жизни. Забудешь, вычеркнешь — так тому и быть. Я лишь хочу сказать спустя много лет, что всегда любила и люблю тебя. Ты мой ребёнок. Такой же, как Леон, Марк или Настя. Любимый и долгожданный.

Она встаёт и ходит по маленькой комнатушке. Стремительная, резкая в движениях. Я молчу. Я должен услышать всё, что она скажет, а затем решу, нужна ли мне её откровенность. Могу ли я ей верить. Она в одном права: я всегда сам принимаю решения. Любые. Поэтому пусть говорит. Я здесь именно поэтому.

— Весь мир был против меня, когда я забеременела, — голос у матери тихий, углублённый в себя.

Сейчас она достаёт из комода своей души воспоминания, перебирает их худыми пальцами, как струны старой, рассохшейся гитары. Сфальшивит ли ржавая струна? Выдержит ли напор? Не спустит ли её дряхлый колок?.. Получится ли верной мелодия, или звуки лягут диссонансом в мои уши?..

— Ты не помнишь своих бабушку и дедушку — моих родителей. Мать кричала, что я позор семьи. Виданное ли дело — в пятнадцать лет расставила ноги перед женатым мужчиной. Но я не знала, что он женат. Любила его всем сердцем. Точно так же я любила малыша, что зародился во мне, спал сладко под сердцем. Петер тоже настаивал. Деньги матери дал. Они бы насильно уволокли меня на аборт. Я даже хотела сбежать. Скрыться. Придумывала, как это сделать. А тут Олег… я его почти не знала. Вечно хмурый и неразговорчивый. Пришёл к родителям. Сказал, что женится. Не у меня спросил — у них. Мать мягче стала. Успокоилась. Не было ни слов любви, ни ухаживаний. Был сговор. Холодный какой-то, как расчёт. Я робела перед ним. Да и немудрено.

Мать умолкает. Переводит дух. Всё внутри меня противится. Нет, она рассказывает мне не об отце. Бред. Я помню его совсем другим. Но я молчу. Пусть говорит.

— Уже после свадьбы, когда мы остались один на один, в чужом для меня доме, он шептал мне слова. Бормотал, какая я красивая. Говорил, что любит, когда снимал с меня подвенечное платье. Стыдно до слёз, что было дальше. Но я знала. Понимала. Ни ласки, ни прелюдий. Быстрое животное совокупление. Чужой мужчина в моей жизни, что появился внезапно и надолго.

Позже он стал мягче, разговорчивее. Я потихоньку начала привыкать к нему. Он ждал ребёнка. Часто прикасался к животу, даже разговаривал с тобой. Почему-то хотел девочку. Но не огорчился, когда на свет появился ты. Любил тебя как родного. Это единственное, что примиряло меня в этом браке. Но те несколько месяцев, что я носила тебя, были, наверное, самыми счастливыми. Очень добрый и заботливый на людях. Да и дома… беспокоился обо мне. Как мог. Все мне завидовали. Как же — такой муж. Идеал. Любящий. Щедрый. Добрый.

Первый раз он ударил меня, когда тебе было три месяца. Я задержалась с подругами на улице — гуляла с тобой. Пощёчина, что сбила меня с ног. Он… большой. А я… улетела. Из дома не выходила, пока синяк не исчез. А потом — всё чаще. И да. Он просил прощения. Плакал даже иногда. Но ничего не мог с собой поделать — ревновал, обзывал шлюхой. Бесконечно. Но всегда — очень тихо. Чтобы ни люди не видели, ни ты. Бывали и светлые периоды. Но в какой-то момент он всё равно срывался. Вот такая была его боготворящая любовь. Красивая снаружи, страшная внутри.

Олег хотел детей, а их не было. И снова он обзывал меня по-всякому. Позже я уговорила его посетить клинику. Выяснилось, что детей у него быть не может. Но крохотная надежда всё же оставалась. Мы лечились. Снова пробовали. И никак. Он злился. Насиловал меня. Пытался заиметь ребёнка на стороне. Так я прожила шестнадцать долгих лет.

Я пыталась уйти от него трижды. Первый раз, когда ты был ещё маленьким. К родителям. Но мать не приняла меня. Сказала, что не верит. Я наговариваю. Олег так и не узнал о той робкой попытке. А вскоре родителей не стало — ушли друг за другом буквально за год.

Второй раз мне помогла подруга. Я устроилась работать. Дали комнату в общежитии. Но моя вольная жизнь закончилась очень быстро. И недели не прошло. Приехал. Уговаривал. Давил на то, что я должна подумать о сыне. Угрожал, что отнимет тебя. И я сдалась. Вернулась. Что я без тебя? Жизни нет. Тогда тебе едва пять исполнилось.

Я надумала уйти от него в третий раз ещё до того, как Славика встретила. Ты школу закончил, в институт поступил. Помнишь все эти скандалы. На выходных, когда возвращался с учёбы. Славик появился позже. Серьёзный. Ухаживал. Любил меня. Я изменила мужу всего раз. От отчаяния, наверное. Хотелось хоть раз почувствовать себя желанной, кому-то нужной. Хотелось ласки, а не побоев и изнасилования.

А потом выяснилось, что я беременна. Ты… уже ушёл. Сказал, что не нуждаешься в нас, раз мы… такие плохие родители, что не можем найти компромисс. Я хотела всё объяснить тебе. Помнишь, стояла под общежитием под проливным дождём, но ты так и не вышел. И позже…

Олег обезумел, когда узнал о ребёнке. Он… избил меня по-настоящему. Не тычки да синяки на местах, где под одеждой не видно. Руку сломал. Ногами бил. Я в больнице лежала. Но ты всего этого не знал. Сразу после этого Славик забрал меня. Мы поженились. А потом Олег умер. Сердце. Скоропостижно.

Вот почти и вся история. Жизнь, которую прожила я и которая не коснулась тебя. Правда, которую не каждому расскажешь. Не прошу верить. Не прошу даже понять. Просто всё, как есть. Как было.

— И ты… не возвращалась к моему отцу? Настоящему? Не просила помощи? — в висках бьётся боль. Я чувствую, как устал. Будто асфальтоукладчик по мне прошёлся.

— Нет, — никогда. Ни разу. Я не видела его с тех пор, как он дал моей матери деньги на аборт, чтобы я избавилась от тебя.

— Но только слепой не увидит, как мы похожи с Леоном, — говорю я то, что мучает меня с тех пор, как я увидел брата.

Мать складывает руки на груди. Защитный жест. Словно хочет закрыться. Плечи её сжаты, спина сгорблена.

— Конечно, похожи. Ещё бы. Порода Гинцев. Леон — сын Олега. Не Славика. Славик… был очень хорошим мужем. Но так и не смог стать отцом Леону. К сожалению.

Леон. Славик. Олег. В голове всё смешалось. Противоречивые чувства рвут меня на полосы. Я не могу ей верить. Не хочу. Но, может, так и приходит правда, которую я хотел услышать?..

— Дай мне воды. Мама, — прошу, прислоняясь к стене. Закрываю глаза. Пытаюсь дышать. И до сих пор не знаю, что думать. Не знаю. Мне нужна передышка. Антракт. Опустить плотный занавес и отключиться хоть на время, чтобы переварить услышанное. Взвесить слова на весах своих чувств. Надеть её сапоги, чтобы пройти по извилистому пути.

Это непросто. Но я уже никуда не тороплюсь.

62. Эдгар

Я решил остаться. Здесь. Нашёл Ульяну и спросил, могу ли. Если бы она сказала «нет», ночевал бы в машине или в деревне — без разницы. Не хотелось никуда ехать.

— Можете, конечно. В домике с матерью. У неё как раз соседка уехала отсюда.

— Мне позвонить нужно, — беспокойный я, однако. Но без нескольких звонков просто немыслимо сейчас обойтись.

— Пусть Эльза вас выведет туда, где ловит связь.

Киваю. При всей моей усталости и опустошенности после рассказа матери, мне хочется узнать, какого рожна здесь делает Ульяна Грановская. Почему именно она — основательница этого места? У меня пазлы не сходятся. Самое время взять у неё интервью.

Но пока мать ведёт меня лесными тропами в поисках сигнала для мобильного, я решаюсь расспросить её.

— Ульяна удивительная, — рассказывает она, — у неё дар. Лечит наложением рук.

— Ты веришь в эту чушь? — кошусь на мать, пытаясь понять: она повторяет то, что говорят другие, или правда верит?

— Верю, не верю… — мать пожимает плечами. — Помогает. Может, это внушение так действует. Или место. Многим всё равно. Мы исцеляемся. Приходим в себя. Здесь же не только зависимые. Приходят люди с неизлечимыми болезнями. Слушают молитвы. Копают грядки. Просят, чтобы сестра Ульяна прикоснулась.

— И есть случаи исцеления? — хмыкаю недоверчиво.

— Есть, — улыбается она. — Не было бы — не ехали бы сюда.

Всё это в голове не укладывается. И с образом холёной Грановской не вяжется. Но вот она здесь. Красивая и даже стильная. И, судя по всему, возится с ними, опустившимися и отчаявшимися. Что так круто изменило её жизнь? Какие страдания и трагедии? Просто так никто не уходит. Обязательно должна быть причина. Не знаю почему, но мне хотелось бы услышать эту удивительную историю. Только вряд ли она расскажет.

— Когда-то она у меня брала интервью, — говорю, отводя в стороны ветви деревьев. И для себя, и для матери.

— Знаю. Я много о тебе знаю, сынок.

— Следила? — не испытываю ни раздражения, ни злости. С её рассказом словно вышел из меня дурной дух.

— Как могла, — кивает она. — Походи здесь. Может, получится.

Получается не сразу. Даю распоряжение охранникам завтра отвезти жену в университет. У неё экзамен. Больше она не убежит, я уверен. Но хочу быть спокоен всё же. Я испытываю все муки — от нерешительности до желания услышать Таин голос. Хочу и не хочу ей звонить. Она звонит сама — увидела, видимо, что телефон в зоне доступа.

— Эдгар, у тебя всё в порядке? — встревоженная, напряжённая. Одинокая. Насиделась, наверное, взаперти. Сыграет в заботливую жену сейчас. Я даю ей шанс. Жду, когда закончится беспокойство, и Тая перейдёт к настоящей причине своего звонка. Но она больше ничего не просит.

— Я задержусь. Не жди меня, ладно? Ночевать не приеду.

Уточнять, где я, не собираюсь. Месть не месть, но маленький урок.

— Хорошо, Эдгар, — и кратко, и кротко.

А затем она отключается. Раз — и я больше ни слова не успеваю вставить. И сразу настроение резко стремится к нулю. А при её голосе чувствовал приток сил. Чёрт. Я зависим от неё. Вот где зависимость. Впору попросить сестру Ульяну руки на меня накладывать. Интересно: любовь она лечит? Избавляет от жажды к одной-единственной женщине, которой я не нужен?

— Почему ты не сказал Тае, что поехал ко мне? — спрашивает мать, когда мы уже устраиваемся за столом. Нехитрая еда — каша, салат, чай с травами.

Мне почему-то спокойно, хоть я и постоянно думаю о том, что рассказала мать. Я вспоминаю нашу жизнь. И голос отца. Почему-то всплывает его голос: «Ты же знаешь. Я люблю твою маму. Очень люблю. Она для меня — всё». Он повторял это постоянно. Навязчиво. Но тогда мне казалось: это проявление любви. Почему он без конца твердил эти слова? Словно хотел вбить в мою голову и так давно известные, понятные истины.

А ещё он твердил, что я его сын. Он гордится мною. Что мать — женщина слабая и нежная. Не стоит её тревожить и беспокоить по пустякам. Что любые вопросы мы всегда можем решить сами. Как мужчины. Он постоянно отдалял меня от неё. Отрезал. Не давал общаться, перетягивал на свою сторону — так это видится сейчас. Но могу ли я быть объективным?

Доказательств всей этой истории нет. Только слова матери. Но есть кое-что. Небольшая зацепка. И я твёрдо решил проверить. Если я найду подтверждение, значит она говорила правду. Не лгала. А значит…я помню не то, что было на самом деле.

— Спрашивай, Эдгар, — голос у матери тихий и усталый. Она до сих пор бледная. На носу проступили веснушки. Надо же. В пятьдесят три у неё веснушки, как у девушки. — Я же вижу: у тебя есть вопросы. Пока мы вместе — пусть всего лишь на этот день — может, и нужно наконец-то выговориться. Не только мне, но и тебе.

— Я помню тебя весёлой и беззаботной. Ты всё время улыбалась и не унывала. И как-то не стыкуется этот образ с тем, о чём ты поведала.

Я смотрю в чашку. Пахнет мятой и чабрецом. Что там ещё? Успокоительный сбор? Потому что окутывает меня спокойствие. Стойкое и глубокое.

— Характер у меня такой, сын. Не умела унывать долго. К тому же, Олег не всегда… бывали периоды просветления. Он хотел, боролся с собой. Но постоянно срывался. Это как у алкоголиков. Держатся, а потом — запой. Когда у него усугубилось, он запугивал меня. Говорил, если буду кукситься да плакать, ходить со страдальческим лицом, то мне не поздоровится. И всё время грозился отобрать тебя. Говорил: «Эдгар мой сын, привязан ко мне больше, чем к тебе. И всегда встанет на мою сторону». В общем… Жила, как могла.

У нас мало общих воспоминаний. Разные они. У меня — одни, у матери — другие.

— А Леон, значит, шпионил? — уточняю, чтобы понимать, как быть дальше.

Мать улыбается. С горчинкой. Глаза у неё грустные.

— Вдруг что-то пошло бы не так?

— Детей я тебе не отдам, — принимаю решение. — Не обсуждается. Насте нужна помощь психолога. Возможно, и психиатра тоже. Она кричит по ночам. Я уже консультировался. Это небыстрый процесс. Вылечишься, найдёшь работу — хорошо. Но заботиться полноценно о них ты сейчас не сможешь. Ни лечение оплачивать, ни в школу детей толком собрать.

В глазах её — испуг и мука.

— Ты же не отнимешь их у меня, Эдгар?

— Нет, конечно, — это я тоже решил твёрдо. — Захочешь — будешь встречаться. А там посмотрим. Я мог бы забрать тебя отсюда. Устроить в хорошую клинику. Мог бы и к себе забрать — это несложно, хоть и не совсем удобно.

Мать качает головой.

— Нет, Эдгар, нет. Хочу сама. У меня получится. Я знаю: ты сильный. У тебя есть возможности и власть. Понимаю, что можешь сделать и лучше, и быстрее, чем я. Но дай мне шанс. Я и так… слишком много ошибок натворила.

Я киваю. Но даю себе слово держать руку на пульсе, так сказать. Не упускать её из вида, чёрт побери. Раз уж всё так вышло.

Кровать-лежанка для меня мала. Не рассчитана здесь мебель для таких, как я. Лежать неудобно. Да и спать не хочется. На душе кошки скребут. Как там Тая? Надо было, наверное, вернуться. Но эта зависимость делает меня слабым. Не хочу накосячить больше, чем уже есть.

Мать, словно чувствует. Заводит разговор о Тае. О моём браке.

— Ты сильно рассердился, да? Она такая светлая. Любит тебя. Но тебя невозможно не любить.

Любит… хорошо, что мать не видит моего лица.

— Я ей чуть не сломал руку, — признаюсь в том, что меня мучает. Неожиданно. Не собирался. — Разозлился. Думал, никогда и пальцем её не трону. И вот.

— И всё из-за меня, — сокрушённо вздыхает мать. — Будь нежен с ней, сынок. Не позволяй плохому вставать между вами. Мы, женщины, более импульсивны. Живём больше сердцем. А она совсем девочка. Ты старше и опытнее.

— Не осуждаешь меня? — спрашиваю и хочу услышать её ответ. Ответ женщины, которая, если ей верить, терпела насилие.

— Главное, чтобы не осуждала тебя она. Простила. А она простила — я же слышала: позвонила сама. Тревожится.

Я умолкаю. Не хочу ничего рассказывать. Как купил её. Как женился, чтобы достичь своей цели. А теперь люблю свою жену и не знаю, что с этим делать. Как завоевать её.

Мы молчим долго. И когда сон начинает меня всё же одолевать, в гулкой тишине снова звучит голос матери:

— Неспокойно мне, сынок. Поезжай-ка ты с утра домой. Помиритесь. Поговорите. Не бросал бы ты её надолго.

— Спи, мам, — прерываю я её причитания. — Сам разберусь.

Я уехал на рассвете. Попрощался с Ульяной, что уже была на ногах. Свежая, бодрая, улыбающаяся.

— Лёгкого вам пути, Эдгар Гинц, — напутствует она и смотрит глазищами прямо в душу. Я не суеверен. И не верю во всю эту чушь с наложением рук, с исцелением взглядом, руками или молитвами. Но Ульяна прикасается ко мне. Задерживает свои пальцы на тыльной стороне ладони. Встряхивает головой. Я готов со скепсисом выслушать предсказание или пророчество, но ничего не происходит. Она отстраняется, давая нам пройти.

Мать проводит меня через лес. Лёгкая, подвижная. Доводит до машины. Я бросил её у кромки леса. Никто и не позарился. Да и кому здесь…

— Будь осторожен, сынок, — поднимает она руку, но так и не решается ко мне прикоснуться.

— Буду, — обещаю ей и сажусь за руль. Мать долго стоит и смотрит мне вслед. До тех пор, пока я не скрываюсь за поворотом.

Я еду в город своего детства. Решил вчера. Еду, чтобы поставить точки на «і». Я не тот, кто верит на слово. Мне нужны факты. И я либо добуду их, либо нет.

63. Тая

Первая ночь без него. Слишком большая кровать. Холодные простыни. Прогибающаяся под моими вздохами пустота.

Спала ли я? Не знаю. Забывалась, наверное. Вставала. Бродила по дому, заглядывала к Марку и Насте. Они спали сегодня на редкость тихо и спокойно.

«Не жди меня», — не холодно, но резко. И я не нахожу себе места. Здесь всё чужое, непонятное, неуютное для меня. Без него.

Ничего не нужно. Ни квартира, ни удобства. Я бы променяла всё на одно-единственное — чтобы Эдгар приехал среди ночи. Усталый, замученный, но очень родной. Мой.

Если это наказание, то я готова безропотно его снести. Какая разница? Я потерплю. Пусть только вернётся. Стало всё безразлично. И предстоящий экзамен не пугал. Судя по всему, мне не выйти из дома. Ну и пусть. Буду бродить тенью. Смотреть в окно. Возиться на кухне. Приготовлю какую-нибудь редкостную гадость. Для него. Что-нибудь новенькое. Он ведь приедет голодный.

— Вы в университет собираетесь? — это новый охранник. Я даже имён их не спросила. Безразлично. — Эдгар Олегович распорядился.

Вот как. Позаботился. Не забыл. А я поблагодарить его не могу. Намеренно не проверяю телефон. Даже если он в зоне доступа, не позвоню. И так… показала слабость. Наверное, он удивился.

— Собираюсь. У нас есть ещё час. Позавтракаю, накормлю детей и поедем, — я сама покладистость. И нет мандража перед испытанием. В учебник не заглядываю. Сдам как-нибудь.

— Он у матери, — Леон появляется на кухне неожиданно. Может, он и не крался, но я настолько в свои мысли погружена, что вздрагиваю при звуках его голоса. — Не волнуйся, Тая.

Наверное, лицо у меня — свежий выпуск старой газеты. Именно так: страницы жёлтые, а события новые.

— У меня экзамен. Мне есть о чём волноваться и без Эдгара.

Леон не спорит, кивает. Устраивается у окна. Следит за каждым моим жестом. Меня это не раздражает. Я жарю глазунью, нарезаю ветчину, мажу тосты маслом, выкладываю джем в креманку, накрываю на стол.

— Пусть поспят, — останавливает Леон меня, когда я собираюсь будить Марка и Настю. — Ещё рано. Каникулы. Я сам потом и накормлю, и погулять с ними схожу. С Че я уже побегал. Мне охрана не нужна.

Он улыбается. В словах его нет ничего обидного, но я на взводе, поэтому хочется крикнуть, сделать какую-нибудь гадость. На миг становится стыдно. Леон не виноват. Он старается сгладить углы, как всё время это делала я. Мы словно с ним местами поменялись.

— Сядь, поешь, — придвигает он ко мне яичницу и бекон, сам наливает чай. И я слушаюсь его, словно он старший. Моя семья, которой никогда не было. Нет-нет, была, конечно, но что я помню? Крохи. А сейчас я начала обретать нечто очень нужное, важное для меня. Что я буду делать, когда Леон уйдёт, а Эльза заберёт малышню? Любить Эдгара. Быть его тенью. Достаточно ли этого, чтобы чувствовать себя самодостаточной? Ощущать покой в душе?

Сложные вопросы, и не об этом нужно бы мне думать перед экзаменом, но они лезут нахально в голову, и хочется сжать виски пальцами, чтобы выгнать наглых пришельцев.

В машине — гнетущая тишина. Но мне не до разговоров сейчас. Напряжение звенит. Эти двое, чужие, похожи на неотёсанные камни из Стоунхенджа[5]. Веня и Андрей были ближе, свои, что ли. Эти со мной не церемонятся. Идут следом, как два трансформера, но я не обращаю на них внимания. Пусть. Потерплю. Лишь бы Эдгару было спокойнее.

Возле аудитории, маясь, ждёт меня Синица. Высматривает. С ноги на ногу переступает, как цапля. Длинноногая красивая девушка. С виноватым лицом. Рядом — неприметная Ольга с поникшими плечами.

— Я тут это, — мнётся Линка и косится на безопасников, — подумала. Ты прости меня, а? Словно предательница. Открестилась от тебя.

— Всё нормально, Лин, — говорю ровно. На самом деле, мне всё равно. Я словно заморозилась снаружи и внутри. Эмоции ушли куда-то. Осталась лишь оболочка. — Ты всё правильно сказала.

— Неправильно, — подаёт голос тихая Ольга. — Друзья так не поступают. Не сдают подругу. Не бросают в беде. А мы…

Я бы рассмеялась, если бы могла.

— Я тоже хороша. Обманула. Удрала. Подвела людей. Веня и Андрей работы лишились. Из-за моей глупости и дурацкого поступка. Эдгар искал меня. В общем, одно к одному. Я не сержусь на вас, а вы уж как сможете, девчонки.

— Теперь ты от нас отмахиваешься, — Линка расстроена, руки сжимает на груди. — Два года дружбы — это ж не просто так, Тай?

— Не просто, — киваю. — Но когда у каждого из нас появляется что-то личное, важное, своё, приходят моменты, когда ставятся двери. Закрывают пространство, в которое никому нельзя. Только двоим, чтобы разобраться. Поговорить. Не давать вмешиваться. Никому. А помогать надо, когда просят. Или… даже не знаю.

Почему-то вспоминается Эльза, которой никто не помог, когда она нуждалась в чьей-то поддержке. Где та грань, за которую даже друзей пускать нельзя? Где то универсальное мерило, по которому видно, что человеку нужна твоя помощь?..

— Я виновата перед тобой, Лин, — говорю  Синице. Смотрю ей в глаза. — Это я попросила Эдгара, чтобы он Севу от тебя оторвал. Наверное, я не должна была вмешиваться. Лезть в ваши отношения. Иначе двойные стандарты получаются. Каждому суждено пройти свой путь. Поэтому… будет плохо — придёшь, выслушаю. Подставлю плечо. А с этого момента — сама, ладно? Как считаешь нужным.

Это жёстко. Линка задыхается. Слёзы у неё на глазах.

— Я знаю, — тихо-тихо, за галдежом у двери в аудиторию можно и не услышать. — Сева вернулся. Звонил мне. Я… отшила его, Тай. Потому что ты правильно вмешалась. Ничего из этого не вышло, кроме ребёнка. Я не нужна ему. Так, развлечение. Но самой вынырнуть тяжело. Пошла б камнем на дно. Не сержусь я, Тай. Ты влезла, да. Но вовремя. Я подумала об этом ночью. Ты смогла, неравнодушная моя, а я сбежала. В тяжёлую минуту оставила тебя одну. Какой же я друг, если легко и просто предаю? Мы ведь все не идеалы, не без греха.

Я обнимаю их — Линку и Ольку. Одну — безбашенную красотку, непоседу, верующую в Мироздание, вторую — скрытную молчунью, из которой слово трудно вытянуть.

— Всё. Мир, дружба, сосиски. И экзамен, конечно. Надо пойти, сдать и перейти на третий курс.

— Вы у меня самые родны-ы-ы-е-е, — хлюпает носом Синица. — После мамки с папкой, конечно.

У неё, видать, гормоны шалят — глаза без конца на мокром месте. Олька жмётся ко мне, но взгляд прячет. Что за тайны хранит она? Я бы, наверное, хотела знать.

— И для тебя, Оль, тоже моё плечо всегда найдётся , — шепчу почти на ухо. Вдруг понадоблюсь — всегда поддержу. Но спрашивать ни о чём не буду, хоть и очень хочется.

Олька вздыхает, отворачивается. Плечи её поникают, как стебли цветов под очень тяжёлым грузом.

— Не могу я, Тай. Может быть, когда-нибудь. Позже, — бормочет и почти сбегает.

Я смотрю ей вслед. Олька влетает в аудиторию, как только оттуда выходит первый отстрелявшийся счастливчик.

— Что это с ней? — икает от неожиданности Линка. Я подсовываю ей бутылку с минералкой.

— Да так, — вздыхаю. Слишком много скелетов. Давят.

— А, ну да, ну да, — кивает Синица. — Лишь бы не задушили её эти тайны. А всё остальное переживём. Пошли, подруга. Наша очередь штурмовать последний экзамен.

И мы входим в аудиторию вместе. Одна за другой. Мне ничего не страшно, правда. Хочу только одного: чтобы быстрее прошёл этот безумно долгий день. Чтобы Эдгар вернулся домой. А дальше я справлюсь. Сумею. Потому что когда любишь, способен не только на подвиги, но и на ожидание. На тихое «прости». На умение прощать боль, забывать обиды и растить хрупкую надежду, что ты тоже что-то значишь для мужчины, которого выбрало твоё сердце.

64. Эдгар

Я еду в небольшой провинциальный городишко, где родился и вырос, провёл детство и юность. Здесь свой уклад и традиции и почти все друг друга знают. Время идёт, а он не меняется. Немного дряхлеют дороги, ветшают домики, а всё остальное — как и прежде. Наверное, я мог бы пройтись по улицам с закрытыми глазами.

Я езжу сюда каждый год — на могилу отца. Как ни странно, не испытываю ностальгии и благоговения. Наверное, слишком рано вылетел из гнезда, чтобы скучать по этим местам.

От быстрой езды в голове проясняется. У меня нет чёткого плана, но кое-какие шаги я всё же просчитал. Прокручиваю историю, что поведала мне мать, и так и эдак. Проваливаюсь в прошлое и вспоминаю всякие мелочи.

У нас никогда не бывало в доме гостей. Ни мужчин, ни женщин. Тогда это не казалось мне странным. Хватало родителей и их внимания. Не помню пышных праздников и застолий. Отец не пил, мать тоже. Семейные торжества проходили тихо и, можно сказать, обыденно.

В школе я дружил со всеми, мне не запрещалось водить товарищей в гости. И уроки вместе учили, и чудили иногда. Но мой дом — не место, где бы собирались с радостью. Отец слишком строгий и невесёлый. Мать — наоборот, привечала всех и кормила, за что отец ей вычитывал — всплыло в памяти, вот же…

И подруг у мамы не было. Не помню ни одну тётеньку, с которой бы мать встречалась или перезванивалась. Ничего. Пустота. Пробел. В те времена мне это не казалось странным. А сейчас… Мозг не хотел понимать. Сопротивлялся. И всё время думалось: бездушный, гинцевская порода, скупой на чувства. Чёртово наследие. Не то, чтобы я хотел измениться, но если мать говорила правду, то я слепой. Не видел очевидного. Не задумывался. Не замечал.

Может быть, не нужно ворошить эту старую историю. Оставить как есть. Но если я не узнаю наверняка, буду всю оставшуюся жизнь сомневаться. Факты. Я верю только фактам.

Я не собирался здесь задерживаться. Поэтому не стал ни старых друзей тревожить, ни в дряхлой гостинице останавливаться. У меня есть пункт назначения. Туда я и спешил.

Самое смешное, я нашёл её сразу. Ещё смешнее — она меня узнала после стольких лет.

— Эдгар, — всплеснула руками и встала мне навстречу из-за стола. Почти не изменилась. Всё такая же поджарая и энергичная. Волосы только из тёмных стали седыми, но причёска, как и много лет назад — та же самая. Короткая стрижка, Химическая завивка. Добавилось морщин, и руки у неё старческие теперь, но под белым халатом, кажется, всё тот же брючный костюм (может, младший его собрат, но выглядел он, как призрак из прошлого) и цвет помады неизменный — ярко-розовый с перламутром.

— Ольга Ивановна, — целую ей руки и вижу, как расплывается наш участковый врач в широкой улыбке.

Она единственный человек, вхожий в наш дом. Её я помню очень хорошо. Ольга Ивановна приходила к нам, когда я болел. Она, возможно, знает то, о чём не догадывались окружающие.

— Надо же. Приехал. Сколько лет тебя не видела? Лет десять? Да нет, больше.

Она отсылает взмахом руки медсестру. Смотрит на меня внимательно поверх очков.

— Ну, рассказывай. Ты же не зря приехал. Что-то нужно тебе, раз вспомнил старую Ольгу Ивановну.

Хочется возразить, что она не старая. Но слова застревают в горле. Я не знаю, с чего начать. С мыслями не соберусь. Не хочется закатать все свои сомнения доброй женщине в лоб.

— Мать ищешь? — пытается угадать она.

Я отрицательно качаю головой.

— Уже нашёл. Точнее, она меня.

— Узнать что-то хочешь? — продолжает допрос Ольга Ивановна и крутит в сухих пальцах шариковую ручку — ярко-оранжевый пластик с колпачком.

Киваю, но никак не могу сформулировать мысль. Язык не поворачивается. А если она соврала? Выставлю и себя дураком, и память отца опорочу. Но Ольге Ивановне не нужны мои объяснения. Она из тех, кто умеет чувствовать. Интуиция — не последнее её достоинство.

— Такие, как ты, сынок, обычно возвращаются либо родственников искать, либо призраков прошлого гонять. Родственников ты не найдёшь — умерли давно. И Белые и Гинцы. Белая — девичья фамилия твоей матери, — зачем-то поясняет она. Я знаю. Но, может, она думает, что я и этого не помню. — И мать твоя после того случая уехала в другой город. С тех пор ни слуху, ни духу. А ты, говорят, ездишь к отцу на могилу. Навещаешь.

Сейчас мне не до воспоминаний и не до мёртвых.

— После какого случая? — спрашиваю, чувствуя, как внутри звенит от напряжения. Именно за этим я приехал.

Ольга Ивановна смотрит на меня слишком долго. Стучит ручкой по столу, словно не решаясь. Она колеблется, решает, наверное, можно ли мне рассказать правду. И тогда я придавливаю её, в попытке узнать подробности.

— Меня интересует именно это: почему моя мать уехала из города.

— Мужчину другого нашла, — щурит глаза Ольга Ивановна и продолжает сверлить меня взглядом. — Мужчина этот и увёз её. Прямо из больницы. Кажется, она даже в дом заходить больше не стала.

— Из больницы? — мне сейчас важно не проговориться. Не выдать то, что знаю я. Или она сама расскажет, или грош цена информации, что выйдет из моих уст.

— У меня нет доказательств, сынок. И она тогда утверждала, что упала и ударилась. М-да. Много раз ударилась. Сломанная рука, треснутые рёбра. Кровоподтёки. Гематома на голове. Думаю, твой отец её… травмировал. Из ревности, видимо.

— Он бил её? — задаю прямой вопрос. Всё, что нужно, я уже услышал. Мать не лгала. И когда утверждала, что доказательств нет, ошибалась. Всегда есть те, кто видит слишком много. Как Ольга Ивановна, к примеру. Мне достаточно было подумать и вычислить. Стопроцентное попадание. Не везение, а холодный расчёт. Я всегда этим отличался — умением находить решения в безнадежных ситуациях.

Она вздыхает. Постукивает ручкой по столу чуть чаще, чем до этого. Поднимает на меня глаза.

— Думаю, да. Она никогда не жаловалась. Но я видела синяки, когда приходила в ваш дом. Халаты с длинными рукавами. Платья с глухими воротами. Домашнее насилие — страшная вещь. И, судя по всему, ты не знал. Приехал искать правду?

Она прозорлива. Так и есть. Но снова язык не поворачивается произнести вслух очевидное.

— Знаешь, что я скажу тебе, Эдгар? Через столько лет узнавать некоторые вещи всегда больно или неприятно. А ещё они разрушают кое-что. Тревожат тех, кто уже спит вечным сном. Не знаю, зачем тебе это нужно, но раз ты приехал за ответами, значит хотел услышать правду.

— Я её услышал. Раньше, — очень тихо выдавливаю из себя признание.

— Не поверил, — поднимает она накрашенные брови.

— Нет.

— Весь в отца, — смеётся она кашляющим смехом старой вороны.

— В какого? — делаю контрольный выстрел и внимательно слежу за лицом старой женщины.

— Значит, Эльза рассказала тебе, — тянет она слова и отбрасывает в сторону ручку. — Они оба такие были. Петер и Олег. Властные и непримиримые. Похожие, как близнецы. Держались всегда друг друга, пока маленькая Эльза не встала между ними. Вот что я тебе скажу, сынок. Не суди. Жизнь она полосатая. Никто не знает, каким боком повернётся. В этом как раз и кроется суть: радость, боль, трагедии, счастье смешиваются, как звуки, что вылетают из гармошки. Или рояля — не важно. Главное — у всех мелодия выходит своя. Каждый сам себе композитор. Вот какую музыку напишешь, с такой и будешь жить.

Её слова и голос звучат во мне долго. Всю дорогу до дома.

— Ты и дирижёр, и исполнитель. А рядом с тобой — оркестр. И только от тебя зависит, сыграют ли твои близкие что-то по-настоящему красивое, или будут тянуть кто в лес, кто по дрова, как в известной басне.

Я спешу домой. К своему «оркестру», к жене. Мне сейчас жизненно необходимо увидеть её глаза, услышать голос. Пусть это слабость. Пусть. Может, в этом как раз — сила, которой я не знал раньше.

Поцеловать её. Прижать к себе. Понять и простить. И, может, она тоже меня простит.

В цветочном магазине я выбираю букет роз — нежный и красивый, похожий на Таю. Бело-розовые бутоны на крепких стеблях с шипами. Я не боюсь уколоться, потому что больше не хочу жить с закрытыми глазами.

65. Тая

Мы с Ольгой сдали последний экзамен в семестре на «четвёрки», Синица получила свой заслуженный «трояк» и светилась, как медный таз после хорошей чистки.

— Ладно, в этот раз я проиграла, но в следующем году мы с сыном зададим всем жару. Будем отличниками и всем носики утрём.

— Фантазёрка, — фыркаю я, — там стопроцентно сидит маленькая любопытная девочка с носиком-кнопочкой, — дразню Линку: никакой уверенности в поле ребёнка у меня нет.

— Сама ты кнопочка и носик. У меня там пацан, ясно? Красивый весёлый мальчишка!

Синица кладёт руки на плоский животик, и я ей завидую. Приходит такое чувство — грустная тоскливая зависть. Потому что мои шансы заполучить хоть мальчишку, хоть девчонку равны нулю. Некстати вспоминаю предложение Эдгара и моё молчание в ответ. Может, он серьёзно намекал на ребёнка, а я перемудрила? Поосторожничала? Надо было в омут головой — и плевать на всё.

А после этих крамольных мыслей вспоминается, что я совсем забыла о таблетках. Напрочь. Со всеми этими волнениями, побегами, ссорами. Не пью их вот уже несколько дней. Шансов забеременеть у меня нет, конечно. Критические дни как раз перед этим, и всего лишь одна бурная ночь после моего возращения, но на миг я верю в чудо: а вдруг?

Где ты, Эдгар? Телефон молчит. И я не решаюсь звонить. Не буду мешать. Может, он хочет подольше побыть с матерью? Разговаривает. Думает. Решает. Он всегда очень ответственно подходит к любому делу. А мать — всё же не договор и не сделка, а живой человек.

Я снова заперта в четырёх стенах, но сегодня меня это не тяготит. Мы с Марком и Настей читаем «Волшебника Изумрудного города». По очереди. Настя читает быстрее, Марк — выразительнее. Настя потом может почти наизусть любой отрывок рассказать.

— У неё память, как у мамы, — гордится Марк, а Настюшка смущённо краснеет и трясёт рыжеватыми кудрями-облаком.

— Мама всегда с нами читала. Как ты, — Настя жмурит глаза, вспоминая. — И к урокам помогала готовиться. А ещё она меня вязать крючком научила. Я умею. Воздушные петли, столбики с накидом и без.

Они скучают по ней — это видно. И чётко уловили момент, когда можно и говорить, и рассказывать о том, как они жили раньше.

— Она ведь выздоровеет, правда? — заглядывает девочка-облако мне в глаза. И в голосе её — страх и надежда.

— Обязательно, — говорю правду. — Она очень любит вас и скучает.

Они переглядываются и подсаживаются ко мне ближе.

— Леон сказал нам, — заикается от серьёзности Марк.

— Ты маму видела, — подхватывает Настя.

— Мы боялись. А он успокоил. Сказал, что ты подтвердишь.

Они смотрят на меня с жадным интересом, и тогда я обнимаю их, рассказываю сказку о хорошем лесе, где волшебный воздух. Где выздоравливают люди, и скоро их мама обязательно приедет к ним, чтобы встретиться.

День тянется, как шёлковая нить, из которой плетут кружево мои мысли. Подкрадывается вечер, а Эдгар не возвращается. Дети играют в своей комнате, а я стою у окна. Выглядываю. Думаю. На сердце — грусть.

Безопасники пошли выгуливать Че Гевару. Старательные трансформеры с каменными мышцами. Я не пытаюсь с ними разговаривать — ни к чему. Это не Веня и Андрей. Страшно сказать, но я скучаю по ним. Они какие-то были свои, что ли. Король и Шут. Более живые и настоящие. А может, это просто разные ракурсы восприятия.

— Нельзя так, Тая, — это снова Леон. — Ты же не живёшь, а считаешь часы.

Я пожимаю плечами. Мне, наверное, легче убить время, чем заняться чем-нибудь полезным. Я пыталась. Но сил хватило только на детей. Я даже никакой «редкостной гадости» не приготовила, как хотела. Ожидание оказалось сильнее — мне его не побороть.

— Не важно, Леон. Я умею ждать. Я была меньше, чем Настя и Марк, когда не стало родителей. Но я всё равно их ждала. Верила, что однажды всё изменится, хотя понимала: оттуда не возвращаются. Но так легче было жить. Дни проходили за днями.

— А если он не вернётся? Или сделает больно, как уже сделал, и уйдёт?

Он встряхивает меня за плечи. В глазах его — молнии.

— Не говори так, — прошу и отшатываюсь, но руки его удерживают меня. — Не смей!

Лицо его искажает мука. Красивые губы кривятся, черты становятся чётче от сдерживаемого гнева. Но сердится Леон не на меня.

— Он не стоит тебя, понимаешь? Такие, как он, только давят и не оставляют после себя ничего живого. Он будет бесконечно наказывать тебя и унижать, пока ты не превратишься в тень, подобие себя, той живой и яркой Таи, какой ты была до него. Вспомни свой смех, искры радости и как зажигала всех, кто рядом с тобой находился! Ты уже не такая. Уже под вуалью грусти. А он… не умеет любить. Не достоин.

— Ты же говорил: вместе мы сила? — я всё же пытаюсь освободиться. Упираюсь ладонями в твёрдую грудь. Для худого костлявого мальчика он слишком силён. Жилистый. А я считала его чуть ли не хлипким ботаном.

— Говорил. Я так видел. А сейчас вижу по-другому. А до этого говорил то же, что и сейчас: между вами нет любви. Доверия. Вы как два подарка, упакованные каждый в свою обёртку. У тебя есть бант, у него — парадная лента, но нет между вами ничего общего, что связывает, соединяет. Вы даже не парная вещь, вроде туфель, а какие-то отдельные предметы. Чужие. Будто вас случай свёл вместе или какое-то общее дело. А вы попытались вместе жить. Не знаю, как он, а ты, наверное, настроила воздушных замков и поверила, что всё по-настоящему.

Он бьёт в самое больное. Бьёт и попадает в цель. Угадывает шестым чувством, видимо. У меня кружится голова и тяжелеют ноги. В груди становится тесно, и я пытаюсь вдохнуть, но не чувствую облегчения.

— Он никогда не сможет быть с тобой нежным. Дарить себя и отдаваться без остатка. Между вами всегда будут призраки то прошлого, то настоящего. Подозрения и ложь, — голос Леона переходит в шёпот. Я всё ещё пытаюсь избавиться от его железной хватки. Предплечья немеют от его слишком крепких пальцев. За что мне это всё?! — И любви настоящей никогда не даст — так, жалкие остатки с когда-то богатого стола. Крохи и объедки. Всё, что у него было, перегорело давно. Там не пламя, а головешки, обгорелые останки. А ты достойна большего и лучшего.

— Отпусти! — сиплю из последних сил. — Никто мне не нужен. Никто не сможет мне дать больше, чем он!

— Тогда я рискну, — говорит он спокойно и наклоняется. Губы его впиваются в мои. Жадный иссушающий поцелуй, что не несёт ничего, кроме опустошения.

Сквозь затуманенный мозг, через накатывающую тошноту и темноту, я слышу какой-то звук, похожий на сдавленный крик. А затем хруст и шорох. Из последних сил я толкаю Леона в грудь и наконец-то освобождаюсь. Оборачиваюсь. В ушах — звон. В глазах — морок.

Я шатаюсь и почти падаю. Вижу, как Леон пытается меня подхватить, и отскакиваю в сторону.

— Не прикасайся ко мне! Не трогай! — меня бьёт нервная дрожь, и зубы непроизвольно выбивают дробь. — Если ты тронешь, я буду кричать! Ты… ты… Да как ты посмел!

Слова меня душат и прорываются сквозь тошноту с трудом. Я снова оглядываюсь. Шарю глазами по пространству большой комнаты. Что-то изменилось. Что-то не так.

Он лежит у дверей — растрёпанный и трогательный. Сломанный и сломленный букет. Розовеют нежные бутоны. Я иду им навстречу. Протягиваю руки. Поднимаю с пола, как изувеченную игрушку.

Жизнь цветов недолговечна. А этим пришлось расстаться с жизнью преждевременно. На зелёных стеблях — шипы и кровь. Розовая атласная лента запачкана и смята. Я сейчас как они: ещё не погибшая, но уже не живая.

— Эдгар, — шепчу я и плачу. — Эдгар! — зову и вою. А затем сползаю по двери, прижимая розы к груди. Я бы хотела упасть в обморок. Впасть в летаргию. Оказаться хотя бы на несколько минут назад. Забыть. Вычеркнуть. Вымарать эти жалкие мгновения и то, что случилось. Но ничего не происходит. Я дышу и живу. И сердце моё не разорвалось. А Эдгара нет. Есть только розы — букет, что он нёс мне.

Он вернулся и увидел нас с Леоном. Я знаю, что он подумал. И знаю, чем это всё кончится. Да уже кончилось. Он не из тех, кто разменивается на дешёвые вещи и фальшивые драгоценности. А я не из тех, кому можно верить и доверять.

— Тая… — Леон тяжело дышит и смотрит на меня.

— Уходи, пожалуйста, — не знаю, откуда взялся этот спокойный голос. Может, потому что у меня внутри пусто?

— Я уйду. Ты только помни: если тебе будет плохо или трудно, один звонок — и я помогу. Как и обещал.

— Уходи, пожалуйста, — я сейчас робот. Кукла, что открывает рот.

Я не помню, как он ушёл. Помню лишь, что сидела на полу долго. Очень долго. В обнимку со сломанным букетом. А затем достала телефон и удалила номер Леона. Навсегда.

66. Эдгар

Это как сюрреалистическая картина. Как яркий оттиск на тусклой латуни — две фигуры у окна. Целуются. Там словно я, но моложе, и моя жена. Моя Тая — нежная и тонкая.

Я вижу на груди брата её руку. Ту саму, с синяками. Моих лап дело.

Леон целует её так, словно никого больше нет на свете дороже. Я могу его понять. Наверное.

Не знаю, почему не ринулся и не отбил свою женщину. Не врезал ему сгоряча кулаком в лицо. Он заслужил. Я лишь смотрел, и внутри всё рвалось от боли, падало в преисподнюю, где место моему сердцу.

Хрустнул букет в руках. Кровь на моих ладонях. Я бросил цветы, отшвырнул, как заразу. Как уголь, что прожёг насквозь кожу.

Кровь на руках отрезвила. И я ушёл. Ещё никогда в жизни я не был так близок к помешательству и убийству. Я хотел убить. Уничтожить. Стереть с лица земли пару, что целовалась у окна. В моём доме. Под моей крышей.

Я вышел из подъезда и сел в машину. Хотел гнать, куда глаза глядят, но меня хватило лишь на то, чтобы выехать с парковки и остановиться неподалёку от дома. Я понял: не смогу. Накатила слабость. Я слишком устал. Руки, раненые шипами, горели нестерпимо. Навалились апатия и безразличие.

Я видел, как вышел из дома Леон. Хмурый и сосредоточенный. Прикрыл глаза, чтобы не надавить на педаль газа. Я бы размазал его по асфальту. Сына моего отца. Я видел, как из парка вернулись безопасники — вели на подводке команданте Че. Пёс рвался на волю — наверное, чуял меня. Подождёшь, лохматое чудовище. Мне сейчас не до тебя.

Упали тёмные сумерки, а я всё сидел. Смотрел в одну точку и пытался собрать себя воедино. Наверное, я должен уйти. Но не мог. Не хватало сил даже злиться.

Последней вышла из подъезда Ида. Её ждало такси. Уложила детей, видимо, и уехала. Я вышел на воздух. Меня шатало. Смотрел на окна — в большой комнате темно. Что делает сейчас Тая?..

А потом я понял: никуда не уйду. Нужно доиграть пьесу до конца. И будь что будет. Не всё же рвать жилы и струны. Мой оркестр сфальшивил. И, наверное, я как дирижёр — говно, раз не смог раздать правильные партитуры и объяснить, как нужно играть.

«А вы, друзья, как ни садитесь, всё в музыканты не годитесь»[6], — крутится в голове одна-единственная фраза. По кругу, как пони.

Я выхожу из машины. Бросаю её. Сева меня убьёт, наверное. Но плевать. На Севу. На машину. На всё. Я иду домой. К Тае. Открываю дверь своим ключом. Иду по полутёмному коридору. Останавливаюсь возле большой комнаты. Хочу пройти мимо, но тихий шорох останавливает меня.

Тая сидит у двери. С покалеченным букетом в руках. Застывшая и словно неживая.

— Вставай, — приказываю тихо.

Она вздрагивает. Вскакивает. Падает. Я успеваю подхватить её почти у пола. Отсидела ноги, наверное.

— Эдгар! Ты вернулся!

И в голосе, и, вероятно, во взгляде у неё надежда. Здесь темно. Я не могу видеть её лицо. Но, может, это и к лучшему.

— Конечно, вернулся. Здесь мой дом. Или ты хотела, чтобы я всё бросил и ушёл навсегда? Оставил тебя с братом? Не мешал вашей идиллии?

— Ты не так всё по…

— Тш-ш-ш, — кладу палец ей на губы. На те самые губы, что недавно целовал Леон. — Не надо ничего говорить, Тая. Ты хорошая, умная девочка. Молодец, что отправила его отсюда. Правильно. Так и надо. Он подождёт тебя. А ты пока побудешь со мной. Уж извини. Контракт есть контракт. И пока ты его не оттанцуешь, свободы тебе не видать.

— Эдгар! — она не успокаивается. Делает ещё одну попытку поговорить. Но я не хочу говорить. Нет желания. Я устал. И зачем мне слова, если я всё видел. И даже могу сейчас стоять спокойно рядом. Держать её в объятиях. Глаза мои не могут лгать. Я бы обманулся, если бы мог.

От неё пахнет чем-то таким волнующим. Отрава. Яд. Но дышал бы и дышал, наслаждаясь. Пил бы каждый глоток воздуха, пока она рядом.

— Не надо ничего говорить, Тая, пока ещё Гинц. Помолчи.

— Эдгар, пожалуйста!

— Ты не умеешь сдаваться, да, моя маленькая девочка? — перебиваю её, потому что каждый звук её голоса отдаётся болью в сердце.

— Выслушай же меня! — пытается она вырваться. И тогда я делаю единственное, что поможет мне избавиться от её настойчивости — целую её. Клеймлю собой. Стираю тот, другой поцелуй. Я всё ещё хочу её. Я постоянно хочу её. И уж если у меня не хватает мужества избавиться от той, что проникла внутрь и распространилась внутри как вирус, то я хотя бы утолю жажду, погашу пожар, напьюсь ею досыта, пока у меня есть такая возможность.

Я отшвыриваю букет в сторону — она до сих пор держит его в руках. Сжимаю её в объятиях. Целую в шею. Спускаю с плеч лёгкий халатик. Провожу языком по ключицам. Бережно расстёгиваю кружевной лифчик. Трогаю пальцами соски, кладу ладони на грудь.

— Помнишь? — шепчу жарко. — Как в тот раз? Притворись, что любишь. Совсем немного. Тихо. Без слов. Только жестами и телом.

— Я не могу, — её бьёт дрожь.

— А ты смоги, - то ли приказываю, то ли прошу. — Здесь и сейчас. Что будет завтра — не важно.

Она снова пытается что-то сказать, и снова я её целую. Так долго, чтобы она забылась. Расслабилась в моих руках.

Я глажу её по спине. Прикасаюсь нежно к позвонкам. Расплющиваю её грудь о свою. Кладу Таины руки себе на шею. Сжимаю ягодицы. Приподнимаю.

— Обними меня ногами, Тая Гинц.

Она слушается. Выгибается. Я целую её грудь. Прокладываю поцелуи по телу. Так приятно держать её в руках. Моя. Горячая. Желанная. Жена.

Кладу на ковёр и ласкаю. Руками, губами, взглядом. Стягиваю трусики, раздвигаю ноги. Я мог бы довести её до оргазма, но не хочу. Не сейчас. Мы сделаем это вместе — только так. Хоть что-то должно же у нас быть вместе? Как жаль, что это всего лишь секс. Я бы хотел большего. Гораздо большего, но, видимо, и в этот раз не судьба.

Я вхожу в неё очень медленно. Я мучаю её и себя шелковистым трением — долгим и размеренным. Не позволяю себе двигаться быстрее, пока она не начинает стонать и извиваться подо мной. Хорошо. Очень хорошо. Вряд ли тот сосунок мог вот так зажигать её. Небось спешил и всё портил.

Я закрываю глаза. Даже сейчас я не могу отделаться от мыслей о брате. Ревность сжигает, как кислота — не оставляет даже пепла — только язвы. Не стоит сейчас думать об этом. Есть я и она. А третий лишний подвинется. Он аутсайдер. Удрал.

Эти мысли разъедают меня, и горечь плещется где-то у солнечного сплетения, заставляя двигаться быстрее и резче. Я чувствую, как Тая напрягается подо мной, опадает в моих руках, бьётся в оргазме, и я отпускаю себя — изливаюсь в неё горячо. Удовольствие, смешанное с болью. Прижимаю к себе мою девочку, целую её, укачиваю.

У неё на щеках — слёзы. Слизываю их языком. Пусть. Я бы залечил все её раны, если бы мог. Заслонил от любой беды и горя. Перевернул бы земной шар, лишь бы ей было хорошо.

Поднимаю её с пола и кладу на диван. Кутаю в плед. Натягиваю брюки и ложусь рядом.

— Спи, Тая Гинц, — шепчу и обхватываю её руками и ногами. Всё остальное — завтра. Когда-нибудь. Потом. А сейчас она моя. Только моя и ничья больше.

Я забываюсь рядом. Отключаюсь. Просыпаюсь под утро и уношу её в спальню. Закутанную в плед, как в кокон. У неё бледное личико. Пусть поспит. Ещё рано.

Иду в душ. Стою под струями воды, что льются неспешно, как долгоиграющий дождь. А потом натыкаюсь на её таблетки. Пересчитываю их машинально. Я делал это много раз. Пересчитываю и понимаю. Делаю это ещё и ещё раз. И постепенно мрак ложится на сердце. Вгрызается тупой пилой в мозг. Боль бьётся в висках так, что трудно повести глазами. Несколько дней назад я бы обрадовался. А сегодня… я ставлю таблетки на стол в кухне и жду. Жду, когда она проснётся. Жду, что скажут её уста.

67. Тая

Я просыпаюсь от пустоты. Эдгара нет рядом. И больше не сомкнуть глаз. Он так и не захотел меня выслушать. Не дал рта открыть. Мой упрямоголовый муж.

«Притворись, что любишь». Как насмешка. Мне незачем притворяться, но разве он поверит? Услышит? Почувствует? Замкнутый круг, и я не знаю, есть ли из него выход. Как докричаться до него, достучаться?

Я не чувствую себя виноватой. Лишь раздавленной, разорванной на части. Отчаяние — вот имя моему состоянию. Но, может, всё же есть надежда? Эдгар вернулся. Не смог уйти. И вот эта ненасытность, смешанная с нежностью. Он не наказывал, а… любил. Как умеет. Как может.

Я выхожу из спальни. Бреду по квартире, и ноги несут меня к кухне. Эдгар сидит как мрачный демон возмездия. На пустом столе — таблетки. Сразу бросаются в глаза. Ну, конечно. Он заметил. Я помню. Считает. Следит. А теперь смотрит на меня холодно, словно я мелкий воришка, что пробрался в дом и захотел украсть драгоценности.

— Тая, — угроза, холод, мрак и преисподняя. И вдруг становится обидно.

— Что? — поднимаю голову и задираю подбородок.

— Ничего не хочешь объяснить? — даёт шанс оправдаться? Лепетать беспомощно, что я виновата, обманула, дрянь такая?

— Я забыла. Но тебе не о чём беспокоиться.

— Как интересно. А главное — как вовремя. Запомни: если ты забеременела, я не стану прикрывать твой грех.

— Да что ты? Надо же, — обида рвётся наружу и разрывает грудь, — а я всё голову ломала: как бы тебя половчее подловить. Ночами не спала, ткала ковёр как Пенелопа. Мечтала осчастливить.

— Тая, — рычит он. Не рявкнул — уже хорошо. — Я не признаю этого ребёнка. И не мечтай. Вы с Леоном просчитались, понимаешь?

Я с Леоном?! От его слов у меня совсем крышу срывает.

— Ты меня всё же выслушаешь, Эдгар. Знаю: вряд ли поверишь, но мне всё равно. У нас с Леоном ничего не было и не могло быть. А вчера… я не провоцировала его. Не вешалась на шею. И оправдываться сейчас не должна и не хочу. Не знаю, что взбрело ему в голову. Но это был не поцелуй двух любовников, как ты воображаешь. Я не могу залезть тебе в голову. Не могу ничего изменить. Но все твои подозрения беспочвенны.

— Браво! — хлопает он в ладоши. Тяжело и медленно. Мой строгий зритель, который не верит ни единому моему слову.

— Думай, что хочешь, — устало опускаюсь на стул. — Мне всё равно.

— Просто признайся, Тая. И всё встанет на свои места.

Я смотрю в его лицо — дорогое и любимое. В глаза, где угнездились и никак не хотят выгнать стылую хмарь подёрнутые льдистым инеем горные вершины. Я люблю его так, что заходится сердце — бьётся, как сумасшедшее, умирает от чувств, которые я не могу перевести в слова. Не поверит. Не поймёт. Подумает, что манипулирую или пытаюсь добиться своего.

— Мне не в чём признаваться, Эдгар, — говорю тихо. — Я бы ушла уже сегодня — без условий, скандалов, изматывающих разговоров ни о чём. Я не могу заставить тебя верить. У меня не получается достучаться до тебя. Ты видишь и слышишь только то, что хочешь. Наверное, это не твоя вина. Ты… так привык. Строгий. Ответственный. У тебя очень много достоинств.

— Я — сплошь одни недостатки. Не продолжай.

Я любуюсь, когда он поднимается со стула. Мой Эдгар. Движения у него резковатые, но мужественные. Сила сквозит в каждом жесте. Я бы хотела прижаться к нему. Погладить висок. Переплестись пальцами. Вместо этого глазею, как голодный — на кусок торта.

— Никуда ты не уйдёшь — первое. Не уйдёшь, пока мы не закончим дело, ради которого весь этот брак затевался. К слову, бал — завтра. Так что ждать осталось недолго. Потерпит твой Леон. С сегодняшнего дня у тебя больше свободы передвижения — это второе. Можешь сходить в магазины. В сопровождении, естественно. Я — в офис, а позже отправимся выбирать бриллианты.

Я моргаю. Сухой. Деловитый. Не похоже, что шутит. Завтра бал? Внутри всё обрывается. Так быстро. А я не успела… Ничего не успела, кроме как влюбиться в невыносимого мужчину.

С этой минуты пошёл обратный отсчёт. Я не могу ходить за ним тенью. Но я бы сделала это. Чтобы запомнить, оставить в памяти оттиск его образа.

Эдгар собрался быстро. Спешил. Наверное, ему противно находиться рядом со мной. Думала, больнее, чем есть, уже не будет. Я ошибалась.

По магазинам ходить я не собираюсь. Разве что погуляю с детьми в парке. Позже. Я пересматриваю свои вещи. Пытаюсь что-то отложить, а потом понимаю: не могу. Нет сил. Не хочу — звучит точнее. Какая разница? Подумаю об этом, когда станет актуально. Тем более, что всё моё — большая часть — так и лежит неразобранное в пакетах. Ну, а не своё брать я не стану.

Неожиданно звонит телефон. Я помню этот номер. Набирала его всего один-единственный раз, зато, пока рассматривала на бумажке, запомнила, наверное, навеки.

— Тая, — голос у Эльзы взволнованный, — что у вас происходит?

— У нас всё хорошо, — лгу я, но она, видимо, знает, поэтому и звонит. Не поздоровалась. Нервничает.

— Леон признался мне, глупый мой мальчик. Я ещё раньше заподозрила неладное, когда поняла, что он намеренно не рассказывал о тебе. Влюбился. Эдгар…

— У нас всё хорошо, — твержу я, сжимая телефон.

— Хотела бы я в это верить, — вздыхает она. — Ну, ладно. Не хочешь рассказывать — твоё право. Ты… только не спеши, ладно? Дай ему время, пожалуйста. Он… поймёт. Всегда такой был. Недоверчивый и подозрительный. Но у него доброе сердце.

— Вы сейчас о Леоне или об Эдгаре? — прикрываю глаза и мрачно улыбаюсь. Мне странно слышать голос женщины, что родила таких похожих внешне и таких разных мальчишек.

— Об Эдгаре, конечно, — сквозь динамики фонит грусть. — Леон… ты прости его, Тая. Юный ещё. Всегда вот так влюблялся скоропостижно. И всегда скрывал свои чувства и девочек, Мне бы сразу догадаться. Но как-то в голове не уложилось, что ты можешь настолько в сердце ему запасть. Леон выживет. Он умеет приспосабливаться. Переболеет. А Эдгар… вот за него я боюсь. Очень цельный. Такие если падают, то плашмя. Всем весом, как подкошенные. К сожалению, у него есть не очень радостный опыт женитьбы. Любил так, что еле вынырнул.

Слушать о том, как кого-то любил Эдгар — выше моих сил.

— Вы простите, Эльза, дети проснулись. С собакой гулять пора. А Эдгар уехал в офис. Всё у нас хорошо, правда. Не переживайте.

Я отключаюсь и без сил падаю на кровать. Зачем она позвонила? И так тяжело. Невыносимо.

Я и без того люблю вашего сына, — веду безмолвный диалог с далёкой Эльзой. — Люблю так, что не помню обид. Я бы радовалась, если бы он остыл, подумал, успокоился. Лишь бы не наказывал недоверием. Не был бы настолько плохого мнения обо мне. Не считал предательницей и неверной женой. Это больно. Невыносимо больно, когда тебе не верят. Особенно, когда я не заслужила подобного отношения. Я люблю его, а он — нет. В этом вся разница.

Снова звонит телефон. Долго. Настойчиво.

Вздыхаю, подношу экран к глазам. Тётка. Смаргиваю. За всё время моего замужества — это первый звонок. Что-то случилось?

— Да, тётя Аля, — почему-то накатывает дурнота. Ничего хорошего от её звонка не жду.

Тётка начинает что-то щебетать, а затем, как я это называю, «подтягивает живот» — есть у неё такая тактика: чует нутром:

— Что-то случилось, Тая?

Она спрашивает почти то же самое, что и мать Эдгара, но есть великая пропасть между этими двумя женщинами. Если первая тревожится и растеряна, то тётка — подозрительна и въедлива. Я так и вижу, как сверкают её глазки.

— Нет, ничего не случилось, — голос мой звучит, как обычно, но слёзы где-то близко. Тётка не тот человек, перед которым я бы сопли развешивала, но случались в моей жизни подобные казусы: всё же единственный родной мне человек. И жила я с ней семь долгих лет. Всякое бывало. И не всегда тётя Аля показывала себя исчадием ада.

— А ну не лги мне, Таисия! — квакает она противно. Звуки между носом и гортанью — первостатейная мерзость, но в таком боевом состоянии тётка неподражаема и непобедима. А ещё и непоколебима.

— Я не… — пытаюсь вырулить, но она меня перебивает.

— Может, встретимся? Приехала бы тётю навестить. Соскучилась я по тебе.

Верить ей — самообман, конечно. Но почему-то до боли хочется очутиться в стенах, где я выросла уже не одинокой. К тому же, завтра бал. А после — неизвестность. Мне нужно где-то приткнуться, пока не вырулю из семейной жизни. Наверное, придётся поползать на пузе. Я просила Эдгара не отдавать меня тётке. Думала, сумею подготовиться и найти пути к отступлению. Не сложилось.

— Я приеду, — обещаю спонтанно. — Вы сегодня дома?

— Приезжай. Жду тебя, — в тётке столько готовности, что впору задуматься о подвохе. Но в данный момент — всё равно. Вырваться бы отсюда. Тётка — не самый худший предлог. Может, заодно и в голове прояснится.

68. Эдгар и Тая

Эдгар

Я вызвал Костика. Меня трясёт, хоть внешне, наверное, об этом не скажешь. Снова и снова прокручиваю и вчерашний день, и сегодняшний разговор. Мне хочется ей верить. Плюнуть на все «бездоказательно» и верить, что брат против воли сорвал поцелуй. Что таблетки — не злой умысел. Что между Таей и Леоном нет ничего и не было. Что они не сговаривались за моей спиной, а Тая — не изменяла.

Но мой прагматизм и природная недоверчивость ломают и корёжат и тело, и мозг. Чтобы не сойти с ума, звоню Севе.

— Ты бы ещё раньше позвонил. Ночью, например, — голос у Мелехова мрачный. Судя по тону, он уже проснулся.

— Не бурчи. Есть несколько важных дел. Займись ими, раз уж вернулся. Первое — я бросил твою машину возле своего дома.

— Да ты офигел, Гинц. Вот так и доверяй тебе. Мне на вертолёте за ней слетать?

— Сева, — у меня и так нет настроения. Сегодня я его шуточки едва терплю, поэтому голос мой звучит так, что не мешало бы ему попридержать свой поганый язык. — Давай без твоих дурацких приколов. У тебя есть ещё одна машина, а у меня — прекрасная память. Фотографическая.

— Тебе жена сегодня не дала? — он решил, что бессмертный.

— Судя по всему, ты тоже не обласкан, — рычу в ответ.

— Хороший удар, Гинц, — хмыкает мрачно Сева. — Ладно, один-ноль в твою пользу. На кой мне машина. Ранее прозвучало резонное замечание, что я не бедный пейзанин, фотографический ты наш.

— На той, что, вероятно, её нужно отбуксировать в автосервис. Я не уверен, что с ней всё в порядке.

— Признайся: ты по ночам участвуешь в запрещённых заездах? Она в хлам или всмятку? И что случилось?

— Внешне, я думаю, она не пострадала. А за её богатый внутренний мир я не уверен.

Выкладываю Севе последние новости. Выказываю подозрение, что с его машиной могут быть нелады.

— Ну, офигеть, что я ещё скажу? — Сева что-то чересчур по-философски воспринимает новости. — Ты куда вляпался, Эд, пока я там красоток охмурял?

— Если бы я знал, то не слушал бы твои умничания.

Сева сегодня особенно раздражает меня. Надиктовываю ему список дел и отключаюсь. Перед глазами — Тая. Моя жена. Лицо её открытое и беззащитное. Я должен решить. Готов ли закрыть на всё глаза. Плюнуть на все свои подозрения и ревность. Или придерживаться стальных принципов до конца, не ломая, не меняя себя?..

А потом приходит опустошение. Не знаю, как там с принципами, но именно сейчас я сломлен. Что останется мне, если Таи не будет рядом? Одиночество? Тишина? Покой? Не наелся ли я этого выше крыши? Брат и сестра — дети, к которым я и привязаться толком не сумел? О Леоне лучше не думать. Не думать. Не копить злость, иначе не знаю, как остановлюсь, если вдруг…

Тая

Я стараюсь не замечать охранников, что следуют за мной, как два цепных пса. Бабки на лавочке рты раскрыли. Здороваюсь и прохожу мимо. Эти двое первыми входят в квартиру, как только тётка открывает дверь. Проходятся танком по комнатушкам.

Тётка только ртом зевает, как рыба. Накрашенным ярким ртом. Она… постарела за то время, что я её не видела. А ведь прошло — всего ничего. Лицо нездоровое, одутловатое. Мешки под глазами. На голове — воронье гнездо.

— Я могу побыть со своей тётей наедине? — спрашиваю у безопасников. Те хмуро кивают и выходят. Будут торчать у двери, наверное. Но без них дышится легче.

— Эт-то что такое, Таисия? — обретает тётя Аля голос. — Что за бугаи с тобой? Твой Гинц бандит, да? А прикидывался порядочным человеком, бизнесменом. И вот… отдала овечку волку в пасть.

Она смотрит на мою руку в синяках. Прячу её в карман, но поздно.

— Он тебя ещё и бьёт? — глаза у неё нехорошие, жабьи, злые. Но злится она не на меня, а на Гинца. Обычно она так смотрит, когда затевает пакость, тяжбу, жалобу накатать, анонимку настрочить.

— Нет, — мотаю головой.

— Ладно, не покрывай. Знаем, плавали, — прерывает она меня и машет рукой. — А ты ещё дурочка, раз оправдываешь его. Таких надо давить, как гнид, чтобы голову не поднимали!

Тётка сжимает пухлую руку в кулак и трясёт им, как реликвией.

— Тёть Аль, не надо, — она меня за пять минут измотала так, будто я марафонскую дистанцию пробежала. — Я не для того сюда приехала.

— А я для того как раз тебя позвала. Посмотреть на тебя хотела. Увидеть своими глазами, как живётся.

— А по внешнему виду много можно определить? — горько улыбаюсь я.

— А как же! — растягивает она свои губёшки в улыбке. Помада уже скаталась неаккуратными валиками, отложилась в уголках её губ. — В зеркало посмотрелась бы. Глаза грустные. Лицо унылое. И сразу видно: непорядок. Для счастливой жены ты слишком уж нос отрастила. Прям до пола.

И крыть особо нечем, но жаловаться не хочу. Во мне уже нет кипящей обиды и беспомощных слёз. Выгорело по дороге.

— Охо-хо… дура я старая. Думала: порядочный мужчина. Старше. Нагулялся. Любить будет да лелеять. Пылинки сдувать. А он, смотрю, урод. И в университет тебя пускает, и небось дома катается, как на самокате. Издевается ещё. Знала бы — век ему согласия моего не видать. А то пришёл, перья распустил. А я и повелась.

Я не хочу говорить на эту тему, но, видимо, тётка только ради того, чтобы сунуть нос в наши отношения, и позвала меня.

— Тёть Аль, а здоровье ваше как? Лекарство принимаете?

— Ползу медленно на кладбище, какое там здоровье, — отмахивается она. А потом набирает полную грудь воздуха и бубухает то, что хотела, наверное, сказать сразу, да не смогла без предварительных прелюдий: — Грех на мне, племяшка. Я ведь продала тебя этому Гинцу.

— Что значит продала? — не сразу отхожу от ступора, в который впадаю при её словах. К горлу подступает тошнота, голова кружится.

— А то и значит, — прячет тётка глаза. — Бес попутал. Как увидела, что он из карманов деньжищи достаёт, так планка и упала у меня. Жадность сгубила. Говорит, мы ж почти семья. Помогите, Алевтина Витольдовна. А я и поддалась. Деньги поганые его взяла. Думаю, ну, вот, дождалась. На старость лет и тётке от тебя польза какая будет. Ты уж не сердись.

Она суетливо вскакивает, катится к серванту, роется там между хрустальными ладьями, бокалами, супницей под гжель и возвращается, неся на ладонях деньги.

— Вот. Взять взяла, а использовать так и не решилась. Не смогла, что ли. Точнее, тиснула немного оттуда да положила назад, когда зарплату получила.

Я смотрю на её руки с ужасом. Для меня она не купюры держит, а бомбу с часовым механизмом. Я даже слышу, как тикает время, убегая шустрой змейкой по пескам моего краха. Он просто меня купил. Как вещь. Как колбасу в магазине. Попросил тётку посодействовать, чтобы надавила, припугнула.

— Я чего хотела, Тай, — заискивающе заглядывает в глаза тётка. — Ты б ему их отдала, а? Ну их, деньжищи эти. И уму, ни сердцу. Лучше копейки считать, чем соблазн такой. Я тебя пристроить хотела. А это… алчность всё, проклятущая. Как взяла, так покоя нет. Всё чудится, шуршит кто-то за дверью, шагами лестничную площадку меряет. Я в глазок видела — большой такой. Шастает.

Глаза у тётки стают совсем дикие, и я по-настоящему пугаюсь. Но это только миг. Через короткое мгновение тётка становится прежней.

— Отдай от греха подальше. А так с меня взять нечего. И ты это. Если совсем худо будет, вертайся. Приму. Куда ж я денусь. Одна ты у меня родная. Никого не осталось. Хоть стакан воды подашь, если совсем худо будет.

Какая-то она жалкая. Может, действительно одиночество давит? Вот же: со света сживала, душила за каждую копейку, а сейчас стоит, деньги суёт, и руки у неё ходуном ходят.

— Хорошо, — решаюсь. — Я отдам деньги Эдгару.

По лицу тётки проходит судорога облегчения. Кажется, такой довольной я её сто лет не видела.

— Тая! — окликает она меня на пороге. — Если что, возвращайся, — напоминает. — А если нормально всё, то хоть заглядывай иногда.

Я киваю и выхожу за дверь. Двое из ларца верно ждут меня. У меня двойственные чувства от этой поездки и встречи. С одной стороны, кажется, что тётка не лжёт. С другой — что-то не вяжется вот этот подавленный, растерянный образ с моей боевой, въедливой, как короста, тётушкой.

69. Эдгар

С Севой мы пересекаемся в офисе, ближе к обеду. Смотрим друг на друга, словно пытаемся клад найти.

— Пф, Гинц, — скалится он привычно, — и в каких застенках тебя пытали? Кто тот счастливец, что приложился к тебе калёным железом? Можешь не отвечать, не надо! — поднимает он вверх руки и раскрывает широкие ладони. — Только умелые женские пальчики способны на столь ювелирную работу!

На секунду он перестаёт тянуть широкую улыбку, смотрит на меня устало и вымученно. Взглядом, что не скрывает настоящего Севу, которого я знаю с детства.

— Всё плохо, да, Эд? Не умеем мы с тобой семейно жить. То тянет куда не надо, то не знаем, что со свалившимся на голову счастьем делать.

Он выпытывает. Суёт нос, куда не просят, но на несколько минут я даю слабину. Друг он мне или не друг?

— Не очень хорошо, Сев. А завтра чёртов бал. Я смотрю, ты тоже не цветёшь, — киваю в его сторону. Сева обычно словоохотливее о своих победах или поражениях, но сегодня он мрачнеет, сжимает покрепче губы.

— Отверженный. Почти как у Гюго[7].

Это попытка пошутить, но она настолько выходит болезненной, что хочется поморщиться. Судя по всему, Севе не нравится, что его отшили. Не привык. Зажрался. Ай да Синица! Готов восхищаться Таиной подружкой.

И вдруг приходит ещё одно озарение: Тая такая же. Чистая. Цельная. Не зря они дружат. До девятнадцати лет она не знала мужчин. Досталась мне цветком нетронутым, а я почему-то решил, что за несколько дней девочка моя способна измениться. Глупый ревнивый баран. Ослеплённый и не способный видеть дальше своего носа.

Атрофированные чувства. Но они оживают, отходят, готовы укорениться во мне. Вправе ли я их уничтожить? И нужно ли?..

— Что-то мы не то делаем, Сева, — говорю я другу и подавляю тяжёлый вздох. Он кивает угрюмо, соглашаясь. Мнётся. Я давно его таким не видел. Настоящим.

— Как думаешь, чудеса бывают? — неожиданно выдаёт Сева, и я понимаю, о чём он говорит.

— Тебе же не сказали, что ты стопроцентно стерилен?

— Сказали, что шансов почти нет.

— Ну, «почти» — это не «никогда».

Мы смотрим друг на друга. У каждого из нас — свои заботы. У Севы — Синица беременная. У меня, возможно, Тая. Сегодня утром я подавил в себе желание заставить её выпить ударную дозу пилюль, понимая, что это ни к чему. А сейчас я, наверное, радуюсь, что не сделал этого. Может, это как раз знак? Судьба? Или что там ещё в таких случаях говорят? Перст Мироздания, как любит щебетать неунывающая птица Синица. Я готов сейчас верить в любую чушь.

— Ладно, — стряхивает с себя оцепенение Мелехов, — ты пригласительные не потерял? Бомонд собирается в полдень — начинают съезжаться. В час начнётся аукцион. Всё стандартно. Варшавин будет с самого начала как хозяин. Встречают с женой приглашённых у входа. Кстати, ты жену его видел?

Отрицательно качаю головой. Как-то не до матримониальных изменений в Варшавинском статусе мне было.

— Говорят, редкостная красавица. Заодно и посмотрим. Не подведи меня, Эд. Это реальный шанс хотя бы попытаться поговорить.

Он говорит ещё что-то. Деловая сухая речь. Сева сейчас не похож на того бабника, каким его привыкли видеть многие. Что-то в нём изменилось после ссылки. А может, он просто снял маску, что намертво приросла к его лицу. Поэтому это так бросается сейчас в глаза.

Я звоню Игорю на подъезде к ювелирному. Оговаривал с ним время заранее.

— Что значит опаздываете? — его единственная фраза действует на меня, как красная тряпка на быка. Я не просто злюсь. Я в ярости. — Какого чёрта вы не дома? А где? У тётки?

Я не запрещал ей встречаться с тёткой. Оговаривал: если она захочет видеться. Она почему-то захотела. С тёткой, от которой бежала как от чумы. Умоляла не отдавать ей. И вот — приехали.

— Ладно. Жду, — бросаю хмуро и завершаю разговор.

Сидеть в машине бессмысленно. Решаю прогуляться по аллее, что пролегает неподалёку. Лето, жаркое солнце. А там тень и немного прохлады. Всё лучше, чем сидеть в душной машине. На лавочках — неизменные мамочки с младенцами и детьми постарше.

Рассеянно гляжу на детвору. У нас с Таей тоже может быть вот такой розовощёкий карапуз в красном костюмчике — футболочка, шортики, кепочка с козырьком назад. Или принцесса с тёмными локонами.

Отвожу взгляд. Успокаиваюсь. Здесь веет умиротворением. Хочется расслабиться и отбросить тяжёлые мысли. Но я жду Таю.

Она приезжает приблизительно через полчаса. Сосредоточенная, неулыбчивая и, кажется, уставшая. Сердце при виде её сжимается в груди.

— Пойдём, — подставляю локоть, и она покорно цепляется за него. В ювелирном ведёт себя равнодушно. Беглый взгляд на витрины — и застывает в задумчивом молчании.

— Не хочешь выбрать? На свой вкус? Что-нибудь изящное, близкое?

— Мне не близки украшения, Эдгар. Выбирай сам. А я с готовностью нацеплю на себя любые драгоценности. Могу и кандалы, и ошейник, например. Из твоих рук.

Она произносит эти слова монотонно, очень тихо и спокойно. Делаю вид, что не слышу. Сердится? Расстроена? Пусть. Я найду способ её растормошить.

Намеренно долго примеряю кольца, кулоны, колье, браслеты. Тая покорно позволяет себя наряжать. Но я так и не смог добиться хоть каких-то эмоций от неё.

Делаю выбор. Оплачиваю. Внутри растёт глухое недовольство. Мне не нравится её равнодушие. Лучше бы сверкала глазами, задирала подбородок, спорила со мной.

В машине пытаюсь достать её хоть чем-то, но в ответ — лишь односложные «да», «нет», «как скажешь», «как хочешь».

Дома ей не до меня: Марк и Настя атакуют Таю почти на входе. У мелочи всегда много событий и впечатлений. Они с радостью делятся с моей женой нехитрыми секретиками и делами. С ними Тая преображается. Куда только и девается её покорная заторможенность. Я слышу её смех, вслушиваюсь в голос. Пытаюсь понять, о чём они болтают.

Никак не могу улучшить момент, чтобы поговорить. Но рано или поздно птичка попадается в силки. Особенно, если охотник не дремлет.

— Нам надо поговорить.

— Конечно, Эдгар, — снова эта восковая неподвижность черт. Замороженная кротость.

— Тая, — тормошу её за плечо, — вернись ко мне. Она вздрагивает. Переводит взгляд на моё лицо. — Я… наговорил лишнего.

— Ты можешь говорить, что угодно, Эдгар, — снова хлопает она ресницами и обжигает синевой взгляда. — Тебе можно всё. Твоя кукла будет исправно говорить «мама», если ты её перевернёшь; хлопать глазами, если подёргаешь за ниточки. Напялит на себя блестящие камешки и платье, что ты выберешь. Утрёт всем нос, если ты прикажешь.

— Что происходит, чёрт побери! — сержусь я.

Она выходит из комнаты и приходит с сумочкой. Достаёт оттуда пачку денег и протягивает её мне. Вкладывает насильно в ладонь.

— Тётка велела вернуть. Просила отдать тебе. Ты ведь меня купил, Эдгар? Тебе мало было того, что я оказалась должна за рухнувшую инсталляцию? Нужно было ещё и тётку подогреть, чтобы наверняка получить в безраздельное пользование? Ну, так пользуйся! Приказывай. Я буду поднимать руки и ноги. Задирать их, когда тебе приспичит. Я всё выдержу, правда. И тебе совершенно не нужно напрягаться. Я уяснила. Выучила. Осознаю. Не подведу. Не переживай. Я сыграю такую рапсодию, что все твои кошёлки ахнут, а хрыч, которого нужно охмурить, будет пускать слюни на твоём плече. Я всё для тебя сделаю, Эдгар.

— Прекрати! — бью кулаком в стену. Боль немного отрезвляет.

— Как скажешь, Эдгар, — покорно опускает она глаза. — Слушаюсь. Ты же меня купил.

— Да, — произношу медленно и громко. — Я тебя купил.

70. Тая

«Я тебя купил» — мрачно и тяжело. Это словно утёс или барьер. Стена до неба, через которую мне никогда не перемахнуть.

— Когда тебе что-то очень нужно, все средства хороши, да, Эдгар? — давлюсь горечью и хватаюсь за горло. Ледяные пальцы помогают справиться с тошнотой и комом.

— Иногда — да, — соглашается он. Послушай, Тая… Я наворотил много чего, согласен. Это всё от эмоций. Бурлит во мне. Не позволяет порой адекватно думать и мыслить. Ты всё перевернула. С ног на голову. Многое изменилось с тех пор, когда я увидел испуганную девочку в ресторане, что барахталась в клубах пыли и огрызалась на хозяина. Я изменился. Ты, думаю, тоже. Просто выслушай меня сейчас. Я… готов начать всё сначала. С нуля. Забыть непонимание. Обиды. Хочу дать нам обоим шанс. Может, попробуем жить семьёй? Без всяких условностей и контрактов? Без этих вот моментов, — он отшвыривает в сторону деньги, словно они жгут ему руки.

Я ждала этих слов, наверное, слишком долго. Зачем ему всё это?

— Так хочешь, что готов отказаться от завтрашнего благотворительного бала? — слежу за его реакцией. Вижу, как он напрягается. Как становится каменным тело. Как сжимаются упрямо губы. Он молчит. Не готов. Но и произносить вслух это не решается. Где грань между абсолютной честностью и ложью? Недомолвками, за которыми начинается недоверие.

— Не волнуйся, мы пойдём завтра на бал. Я обещала. Я сказала, что буду рядом с тобой до тех пор, пока нужна тебе.

— Ты очень, очень нужна мне, Тая Гинц.

Он делает шаг вперёд. Подходит совсем близко. Протягивает руку, но так и не решается коснуться меня. Его ладонь — раскрытая и беспомощная — маячит рядом, как осенний лист, что задержался чудом на ветке наших отношений, но готов вот-вот сорваться. Облететь. Покинуть родное дерево. И я подхватываю его. Не даю упасть. Сжимаю его предплечье.

— Притворись, что любишь, Эдгар Гинц. Сделай вид, что умеешь испытывать эти чувства ко мне. Сделай так, чтобы я поверила. На миг. Мне много не нужно, правда. Для девочки, что слишком долго жила без любви, поверить несложно. Для девочки, которую без конца кидало по жизни в разные стороны, достаточно нежных объятий и взгляда, чтобы подумать, что она хоть кому-то нужна.

Он качает головой, пытается что-то сказать, но я кладу ему палец на губы. Точь-в-точь как он.

— Не нужно слов. И, наверное, не нужно тела. Это только всё усложняет. Любить телом проще. Понятнее, наверное. Любить душой — та ещё задача.

Я глажу его по вискам. Смотрю в глаза. До головокружения. До нервной дрожи — так он близок сейчас ко мне, так желанен. Я тянусь, чтобы провести пальцами по острым скулам, поправить упавшие на глаза волосы. Скребу ногтями по аккуратной щетине — обожаю его полностью и без остатка. Он пытается дотянуться губами до моей ладони. Я уворачиваюсь.

— Я твоя, Эдгар. Тётка… не удивительно. Ожидаемо, понимаешь? Мне её жаль немножко. Недалёкая, злобная, нелюбимая. Всю жизнь прожила в дерьме и склоках. Вечно что-то доказывала, чего-то добивалась. Какой-то вселенской справедливости, что ли. Все ей должны. И государство, и я. Квартира, в квартиру. В отношениях — только расчёт. По-своему, наверное, она меня любила. Как могла. Насколько позволял ей узкий её внутренний мирок.

— А я? — произносит он хрипло и, не удержавшись, впечатывается в меня телом. Вжимается бёдрами. Почти стонет, уткнувшись в мою макушку.

Такой сильный и слабый, что хочется плакать от нежности. От чувств, что живут и растут во мне изо дня в день. Больше, наверное, любить невозможно, но каждый миг, каждый час чувство это ширится, обретает грани, меняется, получает всё больше оттенков. Это то, что никогда не описать словами наверняка. Только почувствовать и прожить. Отдаться без остатка. Раствориться. И мне уже не страшно. Это выше меня и чувства самосохранения.

— А ты сильный и самодостаточный. Глубокий, как белый цвет, что прячет в себе весь спектр радуги. Тебе не нужно было меня покупать. Достаточно было немного напрячься и очаровать. Но ты выбрал рациональный, вполне объяснимый путь. Самый короткий к цели. Как и положено. Я… не осуждаю тебя за это. Понимаю и принимаю. Ты добрый, щедрый, цельный. Так не дели же себя на части. Оставайся таким, как есть. Позволь воспринимать себя единым целым, а не отдельными фрагментами. Именно это я ценю в тебе больше всего.

— Я… — начинает он, и я прижимаю ладонь к его губам. Не даю сорваться словам, о которых он, возможно, потом пожалеет.

— Давай пока оставим всё, как есть. Переживём завтрашний день, а потом… всё решится. Само собой. Или с разговорами. Просто пройдём завтра рука об руку все испытания и коварные ловушки. Обойдём подводные камни. Вместе. Притворись, что любишь, Эдгар, чтобы никто, ни единая душа завтра не смогла в этом усомниться.

— Мне не нужно притворяться, — осторожно снимает он ладонь со своих губ. Смотрит прямо в глаза. Наверное, он честен сейчас.

— Мне тоже, — встречаю его взгляд твёрдо и ясно. И становится легко-легко, до воздушности. Кажется — ещё немного — и я оторвусь от пола. Взлечу облаком в небо. Растворюсь в глубоких снегах Килиманджаро, стану синью, кристаллическим блеском, воздухом, что ласкает их ежесекундно.

В этой недосказанной фразе — надежда. Пушистый зародыш счастья. И всё будет зависеть лишь от того, сможем ли мы дать ему тепло, чтобы он развивался, или позволим погибнуть, так и не родившись.

— Что мне сделать, чтобы ты поверила? — голос Эдгара сел, хрипит, как старый тоскующий саксофон.

— Просто отпусти меня. Дай подумать. Не торопи и не дави. Пожалуйста.

И он разжимает руки. Отстраняется от меня. Дышит тяжело, словно ему сделать это невыносимо трудно.

— Хорошо. Мы поговорим потом. Я сделаю так, как ты хочешь.

Я благодарна ему. За это благородство. За уступку. За умение быть сильным даже в такой ситуации. Ему ничего не стоило бы сломать меня или принудить. Расставить все акценты сразу. Но он позволяет мне сейчас победить. Пусть это для него и не поражение вовсе, а тактическая возможность отступить, чтобы укрепить свои позиции.

Это обман, конечно. Очередная моя хитрость. Игра слов. Он понял всё буквально. Но сейчас для меня важно, что он не стал ничего рубить с плеча.

До конца дня мы не пересекаемся. Даже на кухне. Он даёт мне дышать. Мой любимый единственный Эдгар. Моя душа и сердце. Только он. Я должна дать ему шанс подумать. Решить. Взвесить. Не ставить перед выбором. Не чинить препятствий, когда легко обмануться за полшага до правды

Ночью он приходит ко мне. Я делаю вид, что сплю. Чутко прислушиваюсь, как он раздевается, вздыхает. Ложится осторожно на свою половину кровати. Лежит неподвижно, а затем решительно отбрасывает моё одеяло, залезает на мою половину и обхватывает меня руками и ногами.

— Ничего более, Тая, — говорит он в мою неподвижную спину. А я роняю беззвучные слёзы, вжимаясь в его горячее тело. Любимое до дрожи. До остроты, когда хочется из собственной кожи выпрыгнуть, только чтобы не пораниться.

Я закрываю глаза. Мокрые ресницы слипаются неприятно. Но я не решаюсь поднимать руку. А потом становится всё безразлично: засыпаю с мыслью, что завтра… очень сложное завтра. День, который очень важен для моего Эдгара. И я не должна его подвести.

71. Эдгар

Она поняла. Почувствовала, что я не могу отказаться от встречи с Варшавиным. И не стала просить о подобной жертве. Но мог бы ради неё я всё изменить? Плюнуть? Отодвинуть дела, бизнес, судьбы других людей? Слишком тяжёлые вопросы, и пока — без однозначного ответа.

Мне всегда казалось, что те, кто готов ради чувств творить безумства, — слизняки, амёбы одноклеточные, у которых нет разума. Да и вообще ничего нет. А сейчас я думаю, что если бы это было только моё личное дело, плевал бы я на всех. Ради неё. Только чтобы видеть её улыбку и радость. Синие глаза, в которых — обожание и любовь ко мне.

Мы так ничего и не сказали друг другу. Или сказали всё. Сердцем я хочу, чтобы это было то, на что я надеюсь и мечтаю. Мозг — прагматичный и сухой — хочет подтверждения. Что-то наподобие печати в паспорте, где чётко видно: я женат на Тае Гинц. Жаль, что для любви никто не придумал таких печатей.

Я просыпаюсь рано. Как всегда. Тая — в моих объятиях. Тёплая, родная, желанная. Целую её в плечо и ухожу в душ. Я потерплю. Любить телом проще — так она сказала, моя мудрая маленькая девочка. И она права. Мне нужно её тело. Я нуждаюсь в её душе и сердце. В её глазах, в каждом вздохе, в повороте головы, в улыбке. Она нужна мне вся, без остатка. И я не хочу напортачить, разрушить тоненькую ниточку надежды, что протянулась между нами.

Когда я выхожу из душа, она уже хлопочет на кухне. Умытая, причёсанная, очень домашняя в халатике и тапочках на босую ногу.

— Оставь. Ида скоро придёт, — прошу я её.

— Мне нужно чем-то заняться, — возражает, не прекращая колдовать над завтраком.

— Волнуешься? — больше всего на свете хочется прикоснуться к ней. Зарыться носом в волосы. Поцеловать в шею. Или щёку. А лучше — в губы. Шептать дурацкие нежности, слова любви. Меня останавливает только то, что я — медведь. И могу разрушить всё своими неповоротливыми эмоциями.

— Конечно, — кидает она взгляд на меня.

— Любочка записала тебя в салон красоты. Секретарь моя, — поясняю поспешно. — Расслабишься, сделаешь причёску. И все эти мелочи, что так любят женщины.

Тая качает головой.

— Я не знаю, как это — любить подобные мелочи. Но попробую. Для тебя. Чтобы не подвести. Не опростоволоситься.

— Я буду рядом, Тая. Всё время буду рядом. И никто не посмеет тебя обидеть или посмотреть неправильно. Да им и не придётся. Ты затмишь женщин. Очаруешь мужчин.

Она смеётся немножко нервно, смущается.

— Я хотела бы быть такой же уверенной, как ты.

— Будешь! Я подселю в тебя этот вирус, — обещаю твёрдо и вижу, как она смотрит на меня немного странно, словно сомневается, что это возможно, или подумывает, не опасно ли со мной связываться.

А потом — круговерть. Дети. Собака. Салон. Я забираю Таю оттуда уже обновлённой. Она словно сменила кожу. Или вышла из скорлупы. Из привычной мне девочки превратилась в ослепительную красавицу. Тонкую, длинноногую, звенящую, как струна, модель. Ей бы по подиуму шагать, вызывая восхищение и собирая восторженные взгляды и возгласы.

И, что поделать, я ревную её. Ревную так сильно, что боюсь дышать. К солнечному свету, что путается в гладких, как тяжёлый шёлк, волосах. К ветру, что забирается в декольте. К туфлям на высоком каблуке, что обнимают её ступни. К платью, что сидит на ней идеально. Остаётся последний штрих.

Я сажусь с ней в машину рядом. Достаю бархатный футляр. Пока она была в салоне, я всё переиграл. Выбрал другие драгоценности. Ажурное колье с капельками. Очень скромное, но изящное. Надеваю его. Не сдержавшись, провожу пальцами по выступающим ключицам. Любуюсь. Да. Всё правильно. Не кричаще. Не давяще. Ей идёт.

Глаза её близко-близко. Пронзительно синие. В сердце моём — навылет. Два моих персональных озера, в которых я не боюсь утонуть.

— И ещё… — достаю из кармана коробочку поменьше. Там кольцо. Я тоже выбрал его сегодня. Она накрывает мою руку своей.

— Не надо, Эдгар. Это потом, ладно?

Я не согласен, но пусть. Подожду. Сделаю так, как она хочет.

— Хорошо, — может, моё согласие позволят ей увидеть намного больше. Другого Гинца, не того, который всегда делает всё по-своему. Она никуда не денется от меня. Я люблю её так, что… готов целовать следы от её ног.

Сердце пронзает боль. Откидываюсь на сиденье и прикрываю глаза. Вспоминаю время, когда я был очень молод и влюблён в Викторию. Мог ли я для неё сделать что-то подобное? Наверное, нет. Когда она ушла, я ни разу не искал встреч. Не пытался объясниться. Она потом сама… спустя некоторое время, когда я уже очухался и смог держать удар. Мы были так молоды. Я и Вика. Что сталось бы с нами, не уйди она тогда? Останься она?.. Появилась бы в моей жизни Тая?

Задаю себе вопросы и думаю, что прошлое надо оставить позади. Сценарий пошёл по другому руслу. Зачем сейчас строить предположения к событиям, которым никогда не суждено сбыться?..

Нужно жить сейчас. Брать от жизни сполна. Любить. Беречь девочку, что стала моей женой по принуждению, но почему-то до сих пор рядом, не ушла. И обещала быть всегда рядом, пока нужна мне. А раз так — останется со мной надолго. Я буду счастлив, если навсегда.

Мы подъезжаем к зданию, где будет проходить бал. Помпезная роскошь. Куча машин у входа.

— Ты готова? — спрашиваю Таю и сжимаю ободряюще её руку. Пальцы у моей жены холодные.

— Поцелуй меня, Эдгар, — просит она неожиданно, и я не колеблюсь ни секунды. Приникаю к её губам. Жадно, томительно, нежно. Вкладываю в поцелуй всё, что я чувствую. Не хочу отрываться. Мелькает шальная мысль: а пропади всё пропадом. Забрать её отсюда и бежать. Но я отстраняюсь. Пытаюсь поправить большим пальцем смазанную помаду.

Тая лишь качает головой, достаёт из сумки зеркальце и поправляет макияж.

— Вот теперь готова, — выдыхает она, и я встаю. Выхожу из машины. Водитель предупредительно открывает дверцу, откуда выплывает моя королева. Моя.

Я предлагаю ей локоть, и Тая мягко сливается со мной. Единое целое. Нерасторжимое. Мы идём и, наверное, кто-то оборачивается нам вслед. Но сейчас это не важно. Главное — мы вместе. То, что нельзя ни купить, ни разорвать, ни сжечь, ни уничтожить.

Мы сила, без которой не существует Эдгар Гинц. Сила, без которой нет и никогда не было бы Таи Гинц. Сила, без которой можно жить, но жизнь теряет что-то очень важное, когда её мало или не хватает. Я долго жил без любви и прекрасно знаю, о чём думаю перед тем, как войти в распахнутые настежь двери, за которыми меня ждёт попытка встретиться и договориться с Варшавиным. И, как никогда в жизни, я почему-то уверен в успехе.

72. Тая

Мы проходим через небольшой холл, где нас встречает блистательная пара. Чета — наверное, так будет точнее. По тому, как они стоят, как собственнически лежит женская холёная рука на тёмном рукаве смокинга, видно, что они не чужие друг другу. А по тому, как напрягается под моей ладонью бицепс Эдгара, я догадываюсь, что что-то пошло не совсем по плану. Что происходит?

— Господин Гинц женился, — изрекает мужчина. — Удивительно. Скорее — невероятно. Видимо, фауна всех близлежащих окрестностей вымерла.

И по тому, что мужчина не протягивает руку, я понимаю: просто не будет. А ещё я усилием воли удерживаю на месте брови, что норовят взлететь вверх. Это тот самый хрыч? Варшавин?.. Вот я дура-то.

— Добрый день, Илья. Здравствуй, Елена.

Он склоняется к капризно протянутой руке и прикасается губами к белоснежной коже этой самой Елены. Вежливый. Идеальный. Кристально холодный. Я невольно любуюсь им и его выдержкой. А затем натыкаюсь на ореховый взгляд Варшавина. Он смотрит на меня с интересом и даже какой-то пытливой жадностью.

— Позвольте представить вам мою жену — Таисию Гинц, — слышу голос Эдгара. Из-под ресниц меня рассматривает и женщина. Ярко-рыжие волосы уложены в пышный пучок. Очень белая мраморная кожа. Зелёные глаза — как две виноградины, сквозь которые проходит золотое солнце. Крупный рот нарисован очень смело яркой помадой. Ей идёт.

А ещё я понимаю: Эдгар знает её. А она знает его. И, наверное, именно из-за этой женщины хрыч, который совсем не хрыч, а мужчина приблизительно одного возраста с Эдгаром, не хочет иметь с моим мужем никаких дел.

Это очевидно. Читается на лицах. Не нужно быть ясновидящим. Надо всего лишь знать ноты, чтобы понимать, какая музыка скрывается за ними.

— Таки слухи не лгут, — улыбается Варшавин. У него хорошая улыбка. Тёплая. — У тебя прекрасная жена, Гинц. И не фальшивая к тому же. Честно говоря, удивил. Я думал, для того чтобы подобраться ко мне, ты пойдёшь на подлог. Ан нет.

Я холодею. Тёплая ладонь Эдгара успокаивающе поглаживает мои пальцы.

— Рад, что моя скромная персона удостоилась твоего пристального внимания, — они играют словами. Два огромных опасных хищника, что кружат вокруг яркого мячика. И не дай бог оказаться кому-то на их пути — разорвут, отобьют лапой, как раздражающую мелочь.

— Пойдёмте, Таисия, я покажу вам много интересного, — приглашает меня жестом, а потом касается руки эта мягко-капризная женщина. Уводит меня подальше от мужа. — Пусть мальчики разомнутся. Они давно не виделись.

Елена Варшавина тоже щебечет о чём-то пустом, и от её высокого голоса у меня начинает болеть голова. Она расспрашивает исподволь о мелочах. Спрашивает, как меня угораздило стать госпожой Гинц. Я готова. Слова легко слетают с моих губ.

Мы куда-то идём, движемся. Она меня с кем-то знакомит. Я даже не пытаюсь запоминать имена. Вопросы становятся всё коварнее. Она словно подловить меня хочет. Выискать несоответствие. Эдакая коварная тётка-следователь, а я на допросе. Но мне на самом деле легко. Я обхожу стороной бестактности. Отвечаю на мелочи.

Позже к нам присоединяется Эдгар. Берёт меня под руку. В другой руке у него бокал с шампанским.

— Спасибо, Елена, что развлекла мою жену, пока мы с Ильёй немного побеседовали.

— Не за что, Эдгар. Развлекайтесь, участвуйте в аукционе. Думаю, там будут милые вещички, которые ты захочешь подарить своей молодой жене. Может, дело как раз в этом? — гипнотизирует она своим кошачьим взглядом. Они безмолвно говорят о чём-то своём. — Но уже всё не важно. Наверное, я должна сказать тебе спасибо. За то, что бросил меня тогда. За то, что Илья подобрал меня — сломленную и никому не нужную. Я счастлива, Эдгар. Будь же счастлив и ты.

Она неспешно растворяется в толпе. Эдгар провожает её взглядом.

— Чёрт, — ругается он сквозь зубы.

— Она вроде кажется адекватной, — осторожно говорю я.

Эдгар дёргает шеей. Почти незаметно. Но я вижу.

— Вот именно, что кажется. Имя ей — раздор. А я голову ломал, почему мы тогда поругались вдрызг.

Он вздыхает. Увлекает меня в эркер.

— Всё плохо? — спрашиваю, не надеясь, что Эдгар ответит.

— Не плохо и не хорошо. Никак. Он сказал, что поговорим позже. О насущном. Возможно, у него найдётся несколько минут для дел во время бала, который устраивает его жена.

— Почему ты ничего не узнал заранее? — рвутся из меня, как снаряды, вопросы. Мне бы помолчать, наверное. Но Эдгар не спешит указывать, где моё место. И это странно сближает нас. — Ты ведь мог. Навести справки.

— Мог и наводил. Но Илья — очень закрытый человек. Во-первых, почти не живёт на родине, во-вторых, о его таинственной жене уже складывают легенды. Он никогда не появлялся с ней на людях. Сегодня — впервые. Именно поэтому ещё такой ажиотаж вокруг этого бала. Кажется, все журналюги сюда слетелись. За жареным.

Он вздыхает. Отставляет бокал шампанского на подоконник. Я вижу, как ему хочется спрятать руки в карманы и страшусь того, что услышу.

— Я решил, что ничего не буду скрывать от тебя, Тая. Как ты сказала? Не рассыпаться на фрагменты? Если ты хочешь, я в двух словах расскажу о Елене.

— Ты правда бросил её? — мне легче задавать вопросы, чем узнать всё и сразу.

— Да. Как и некоторых других. Их было не так уж и много в моей жизни, — признания даются ему с трудом. Нелегко ворошить прошлое. Особенно, если оно похоже на змеиное гнездо. — Но с Леной… было немного по-другому. Она… впечатлительная и неуравновешенная. Склонная к эпатажным выходкам и неадекватным поступкам.

— Кого-то мне это напоминает, — бормочу я, невольно касаясь щеки, где некогда красовалась царапина от руки другой его любовницы — Мирославы.

— Слава — другое, — возражает он. — Там слишком много расчёта и мало сердца. Тётка твоя в карикатуре. Та же душа в молодом теле. Калькулятор вместо сердца. А Элен… наверное, больна. Слабые нервы. Я слишком поздно понял, хоть и мы пробыли вместе недолго. Я и понятия не имел, что она нравится Илье. Точнее, я сейчас думаю, она ему всегда нравилась. Он знал её до нашей встречи.

— Для таинственной незнакомки она слишком хорошо ориентируется. И в этом зале, и среди людей, — размышляю вслух. Именно это пока не стыкуется у меня в голове.

— Естественно, — кривит губы Эдгар. — Это её среда. Дочь богатых и влиятельных родителей. Сенсация лишь, что она жена Варшавина.

— Эдгар, почему ты прячешь от всех свою молодую жену? — появляется из ниоткуда та самая змееглазая чучундра из элитного магазина. Кажется, Ада. Она тоже под руку с лысеющим мужчиной глубоко за сорок. Пивное брюшко. Пухлые щёки. Сальный взгляд. Точно такой, как его прилизанные поперёк головы волосёнки. — Или ей, бедняжке, плохо стало? Поговаривают, что она беременна.

Она жадно ощупывает мою фигуру взглядом. Улыбаюсь ей, как Монна Лиза или Сфинкс. Пусть сломает голову. А лучше — мозги. А ещё лучше — язык на три километра. Интересно, кто это поговаривает? Песочные Часики, что объявляла нас мужем и женой?

— Спасибо, Ада, что беспокоишься о здоровье моей жены, — мужчины пожимают друг другу руки, обмениваются парой фраз.

А дальше — колесо. Лица. Разговоры. Улыбки. Драгоценности. Фальшь на каждом шагу. От вспышек фотоаппаратов болят глаза. Наверное, я тоже улыбаюсь, как Барби: приклеено и неестественно. Не чувствую я здесь тепла и уюта. Но мы и не затем пришли сюда, чтобы найти что-то настоящее.

В какой-то момент нас разделяет людское море: благотворительный бал не просто мероприятие, но и время для деловых разговоров. Мужчинам не нужно блистать. У них — другие задачи. Я бы спряталась, наверное, если бы не зацепилась взглядом за знакомое лицо. Я с трудом признала её. Ульяна Грановская. Что она делает здесь? Кажется, Эльза говорила, что она журналист. Но на балу она, судя по всему, просто жена, как и я.

— Тая? — берёт она меня за локоть и выводит из толчеи. — Ты тоже потеряла своего мужа? — улыбается тепло, и я вдруг понимаю: не всё здесь чужое. Её открытость и мягкость действуют успокаивающе. Уверенная, сильная женщина. — Ну-ка, держите шампанское, — подсовывает она мне бокал. — И вот так, отойдём к стеночке.

— И ваш муж здесь для деловой встречи? — кажется, я проболталась. Закусываю губу, чтобы сдержать досаду. Но Ульяна не встаёт в боевую стойку, не настораживает слух. Кивает плавно, продолжая улыбаться, пробегаясь взглядом по залу.

— Да, конечно. Им только дай повод, — кивает она в сторону, где собрались в кружок четверо мужчин. — Мой вон тот, высокий и темноволосый.

Он выделяется. Выгодно. В нём — скрытая властность. Резкие черты лица. Немного тяжеловатый подбородок. Не красавец, но взгляды останавливает.

— Владимир Лапин. Вряд ли вам говорит о чём-то его фамилия. Вы чистая, Тая, не запачканная этим великолепным бомондом, — в голосе её — сарказм. — Поэтому не слышали эту историю. Я думала, что не переживу, когда узнала, что его нет, — тихо, будто сама с собой разговаривает Ульяна. — Когда сказали, что он погиб, стало всё безразлично. Мир отторгнул меня. А я спряталась от мира. В монастыре. Три года. Готовилась стать монахиней. Володя нашёл меня. Забрал оттуда. И тогда я решилась. С его помощью. Стала помогать людям. Думаю, вам нашептала Эльза о моём даре. Не знаю, что это. Но оно есть во мне. Всегда было. Кто-то верит, кто-то — нет. Я уверена лишь в одном: то, что я делаю — правильно. Этого достаточно. И муж поддерживает меня во всём. Он… замечательный. Точно как и Эдгар для вас.

Она смотрит на меня. Её тёмные мятежные глаза проникают слишком глубоко.

— Я это увидела в вас, когда вы приезжали к Эльзе. Я увидела это в нём, когда он пришёл к матери. Быть счастливым легко. Нужно лишь вовремя оставить сомнения. Понимаете?

Кажется, я её понимала. Но не хотела ничего говорить вслух.

— Подумайте хорошо. И не делайте поспешных шагов.

Я сжимаюсь под её пристальным взглядом. Нет, она не может знать. Или может?..

Она оставляет меня на некоторое время — кто-то окликнул её. И я успеваю улизнуть. Ищу Эдгара. Не хочу быть вдали от него.

Кажется, я пробороздила весь зал, но так и не нашла мужа. А потом отправилась в туалет — хорошенькая официантка охотно показала, куда идти. А когда вышла, прошлась коридором и заплутала. Шла, пока не услышала голоса. Это Эдгар. Хотела выйти, но притормозила.

— Сева, какого чёрта? — вычитывал мой невидимый муж своему помощнику.

— Ну, не думал же ты, что я буду сидеть в стороне? Вот, видишь, я журналист. Только их сюда пускают без пары. Остальным — ни-ни.

— Идиот. Варшавин узнает тебя хотя бы по росту и фигуре. Даже если ты три пары очков напялишь и десять кепок наденешь.

— Ой, да брось, Эд, я не первый раз на подобных мероприятиях инкогнито.

— Сева, ты пьян! — Эдгар злится. И я его понимаю.

— Слегка. Да. На голодный желудок. На халяву. Почему бы и нет? Я знаешь что подумал? Это всё из-за неё, твоей жены.

— Сева, — Эдгар слишком холоден, но Мелехова не так просто остановить.

— Все эти подозрительные аварии, перерезанные тормозные шланги, слив информации.

Я похолодела. Авария? Тормоза?.. Он ничего не говорил мне.

— Сева, пойди проспись! — у Эдгара, кажется, лопается терпение.

— А ты раскрой глаза пошире, влюблённый дурак! — огрызается Мелехов. — И подумай: как только она появилась рядом с тобой, так и закрутилась вся эта чехарда. Тьфу! — сплёвывает он в сердцах, а я по стенке скольжу от этого места. Сердце бьётся в горле.

Я выныриваю на свет. В ушах стоит Севин голос. Эдгару угрожает опасность, а я ничего не знаю. И всё началось, когда я появилась рядом. Может, он прав?

— Тая Гинц, нравится ли вам наш праздник? — не знаю, откуда появляется Варшавин, но это он. Крутой лоб. Внимательные ореховые глаза. Волосы волнами. Не по канону причёски, но живописно. Слегка длинновато, но ему идёт. Он среднего роста, но гибкий. Фигура у него отличная. Может, лишь руки чуть коротковаты да пальцы.

— Да. Всё очень… красиво.

— Помпезно, вы хотели сказать, — смеётся он открыто, показывая хорошие зубы. — Не стесняйтесь. На таких мероприятиях многое можно обозначить отличным словом «чересчур». Но для того они и создаются. Вы ничего не хотите мне сказать? — спрашивает он резко. Я моргаю — так всё меняется в одно мгновение. Вот он — хищник, что проглядывает сквозь маску цивилизованного человека.

— А должна? — осторожно спрашиваю, пытаясь понять, куда он клонит.

— Попросить, например, не хотите? Походатайствовать за мужа?

Острый взгляд препарирует меня, как лягушку. В нём больше нет ни тепла, ни радушия.

— Нет, — я смотрю прямо, и мне не страшно. — Эдгар сам прекрасно справится, без моей помощи. А я поддержу его и утешу, если всё пойдёт не так. Порадуюсь и буду гордиться, если у него всё получится.

Варшавин приподнимает бровь. Она у него изящная, по-женски красивая.

— Знаете почему? — продолжаю я, хотя, наверное, не стоит этого делать. — Потому что я ему верю и доверяю.

— Кхм, — откашливается Варшавин. — Философский факультет, говорите?

Я ничего не говорила. И вряд ли Эдгар. Судя по всему, здесь очень легко добывают информацию.

— Студентка третьего курса к вашим услугам.

— А вы мне нравитесь, Таисия Гинц. Нравитесь. Да, — говорит этот непонятный мне человек и уходит. Я смотрю ему вслед. Он умеет интриговать. Человек-магнит.

— Вот ты где, — хватает меня за руку Сева, и я чуть не вскрикиваю от неожиданности. — Спряталась или заблудилась? — обдаёт он меня винными парами. Дышит тяжело в ухо.

— Ни то ни другое, — вырываюсь из его лап и делаю шаг назад. Видимо, брезгливость на моём лице написана.

— Ой, ой, ой, Нежная Таисия. Невинный ангел во плоти, — куражится он пьяно. — У меня к тебе деловое предложение, — тяжелеет взглядом, теряя всю свою глумливость. Я молчу. Мне не интересно, что он скажет. Просто деться отсюда некуда. Не бежать же. — Когда Гинц тебя бросит, а он бросит, я знаю, рано или поздно это случится, я подберу тебя. Так уж и быть. Вытру слёзы. Обогрею. Мне не первый раз такое делать. Почти все его бабы через меня прошли.

Я задыхаюсь. Эмоции меня душат. Не задумываясь, я леплю Севе пощёчину. Тяжёлую и звонкую. Он чуть покачивается, но явной боли, наверное, не чувствует. Слишком много «анестезии» в нём.

— Ну, ты даёшь, Тая Гинц. Больно, да? Только моей болью свою не выбить, учти. И подумай, подумай над моим предложением.

Он уходит, держась за щёку. Видимо, дошло по нервным окончаниям наконец. Ругается сквозь зубы.

Всё, что я делаю потом, происходит автоматически. Спонтанно. Хотя часть мыслей давно продуманы. Ещё вчера. Но сегодня к моим личным мотивам добавляются и другие аргументы.

Прости меня, Эдгар. Прости и пойми. Если сможешь.

73. Эдгар

Тая пропала. Её не было в этом чёртовом зале или что-то случилось. Меня не было слишком долго. Я был неосмотрительно беспечен. А теперь не знал, что делать. Телефон её не молчал — гудки шли, и это давало надежду. Может, просто не слышит в шуме? Я на это надеялся.

В очередной раз наткнулся на Севу. С рожей у него что-то не то. Видимо, кто-то его приложил. Возможно, приставал к кому-то. С него станется. А тут скопище замужних дам. И не все готовы изменять мужьям.

— Ты Таю не видел? — спрашиваю его, оттаскивая в сторону. — И не светился бы ты так явно. Хватит пить.

— Что? Потерял принцессу свою? Или королевишну, если быть точным в терминологии. Видел, конечно. Была тут. А потом к выходу пошла. Улетела птичка, Гинц. Улетела-а-а.

Чёрт. Я отшвыриваю Севу и бегу к выходу. Мне здесь больше делать нечего. Я хочу одного: догнать или найти свою жену. Прочь из этого гадюшника!

На полпути меня ловит Варшавин.

— Гинц, ты, кажется, хотел поговорить со мной. Обсудить кое-что важное. Я готов выслушать тебя сейчас.

Я выныриваю из своих мыслей. Смотрю на вежливую маску и холодный блеск глаз Варшавина.

— Я… не могу сейчас, — выдавливаю из себя, понимая, что благополучно просрал свой шанс. Но мне сейчас не до него. Там где-то Тая. Моя одинокая девочка. И неизвестно, что ждёт её. Да, сейчас день. Да, кругом полно людей. Но не все преступления случаются ночью и в тишине.

— Или сейчас, или никогда, Гинц, — настаивает Варшавин.

Жёсткий. Раньше он не был таким. Всегда улыбчивый стеснительный Илья. Я любил его именно за это. За то, что он умел быть добрым даже там, где никто не видел выхода.

Там, где не помогали грубые методы, почему-то неплохо срабатывали Варшавинские спокойствие и улыбка. Мягкий голос и умение очаровывать. И эта его жёсткость разочаровывает меня почему-то. Перечёркивает годы нашей былой дружбы. Если люди меняются так, значит грош цена этим людям, или грош цена миру, который умеет ставить на колени в неудобную позу.

— У меня жена пропала, — говорю я ему открыто. А это значит — никогда. Прощай, Илья. Я рад, что ты дал мне шанс. И никто не виноват, что я им не воспользовался.

— До свидания, Эдгар, — останавливает он меня, вцепившись в рукав моего костюма. Хватка у него как у бульдога. Очень крепкие руки. Это я тоже помню. — Вот моя визитка. Здесь — номер телефона. Как утрясёшь свои семейные дела, звони.

И он уходит. С довольной улыбкой на лице. Гад. Вот же гад! Развёл меня как последнего дурачка. Но почему-то на душе становится легче. Оказывается, не всё потеряно ни для него, ни для меня. Мне бы только Таю найти.

В голове нехорошо бьётся пульс — отдаётся болью, до темноты в глазах. Я сажусь в машину. Костик смотрит на меня с удивлением. Не ожидал.

— Гони домой! — командую я и откидываюсь на сиденье. Вначале домой. Если она просто ушла, не выдержала, значит отправилась домой. К детям и собакену. Она такая ранимая и чистая. Моя любимая девочка. Если бы не дурацкое условие этого чёртового бала, я бы ни за что не потянул её туда.

Делаю ещё один звонок. Гудки идут, но Тая не отвечает. Чёрт. Почему? Что случилось? Вроде же всё было хорошо, и я не накосячил. Или что-то случилось? Кто-то наговорил гадостей? Елена?.. С неё станется. Но она не сделала этого сразу, хотя и могла. Можно сойти с ума, строя предположения.

Пока я разъедаю душу сомнениями, мой телефон негромко пиликает. Раз и ещё раз… Это шквал смс. Фокусирую взгляд. Тая Гинц — и у меня начинают дрожать руки, пока я пытаюсь открыть её сообщения.

Я люблю тебя так, что уходит земля из-под ног.

Я люблю тебя так, что теряю дыханье.

Без тебя жизни нет. А с тобой — смерти нет.

Вот и всё, что хочу я сказать на прощанье.

Нет-нет-нет! Какая смерть? Какое прощанье? В голове путаются мысли, сердце выскакивает из груди. Что она придумала? Что случилось? Что, чёрт побери, произошло, пока я отсутствовал?

— Эдгар Олегович, вам плохо? — слышу я голос Костика. Стряхиваю оцепенение.

— Всё… хорошо. Гони. Быстрее! Как только можешь!

Костика не нужно упрашивать дважды. Он гонит. Он бывший гонщик со стажем. Виртуоз. Ему плевать на правила движения, если нужно. А сейчас не то что нужно — жизненно необходимо.

Мы не едем — летим. Кажется, что шины не касаются асфальта. Дочитываю смс.

«Есть моменты, когда нужно нажать на «паузу». Выдохнуть. Отстраниться. Я выучила урок, Эдгар, и поэтому пишу. У меня всё хорошо. Со мной ничего не случилось и не случится».

Бред. Чушь. Ну что она придумала? Что домыслила? Мне бы только найти её. А потом всё наладится. У меня двоится в глазах. Головная боль усиливается. Простыл я, что ли.

Я врываюсь в квартиру как сумасшедший. Открываю все двери по очереди. Таи нет. Есть дети и испуганная Ида.

— Эдгар Олегович? Что с вами? — лепечет она, прижав руки к груди. — На вас лица нет!

— Тая дома была? — спрашиваю и морщусь: так неприятно собственный голос скребёт по слуху.

— Была. Недавно. Переоделась. Взяла Че Гевару и сказала, что погуляет с собакой.

Цепляюсь за последнюю фразу. Меня немного отпускает. Она просто решила погулять. Она так давно не гуляла с псом. Всё из-за моей подозрительности и осторожности, чёрт бы их побрал. Нужно было больше бывать дома. И хоть по утрам давать им побегать. Пообщаться на воздухе.

Выхожу, пошатываясь в коридор. В телефоне снова пиликает. И в то же время раздаётся звонок в дверь. Тая! Вернулась!

Я иду открывать. Распахиваю дверь. Темнеет в глазах.

— Тая! — выкрикиваю глухо. Но там не она. Там совсем другая женщина.

На пороге стоит моя мать — это её встревоженное лицо я вижу перед тем, как провалиться в темноту.

Я очнулся среди белых барханов. Или снегов. Холодно очень. Я умер? Это чистилище? Да нет. Просто комната. Слишком белая. Хочется прикрыть глаза.

— Очнулся? — Жора появляется из воздуха, словно фокусник. — Ну ты, брат, всех и напугал. Если бы не твоя мать, завтра бы округа наелась пирожков на твоих поминках.

— Что случилось? — я пытаюсь сесть, но Жора своей огромной лапищей прижимает меня к подушке.

— Лежи лучше. Чудо, что она оказалась рядом и поняла, в чём дело. Интоксикация. Тяжёлое отравление. Яд, Гинц. Ты как хочешь, но я сообщил в полицию. А тебе лучше вспомнить, где ты был, что делал. Что ел и пил.

— Вспоминать нечего. Мы ели дома. Утром. Все одно и то же. Завтрак готовила моя жена. Тая.

При звуках её имени снова хочется встать. Тая! Я должен её найти!

— А потом?

— А потом всё. Пару бокалов шампанского на балу.

— А твоя жена не могла?..

— Нет, — сжимаю я губы. — Не смей даже и думать!

— Ладно-ладно, — поднимает Жора вверх огромные ладони-лопаты. — Кто я такой, чтобы задавать вопросы и строить предположения? Для этого есть более компетентные органы. Есть только одно: ты отравлен, а жена твоя исчезла из дома. Пришла домой. Металась. Забрала собаку и свалила.

— Жора, ещё одно слово — и ты мне не друг. Я понятно говорю?

Жора смотрит на меня пытливо. Вздыхает. Разводит руками.

— Понятно. Там мать к тебе рвётся. Пустить?

— Пусти, — отворачиваю голову, чтобы не видеть его лица. Не могу. Мне противно. Хотя, наверное, я его понимаю. Возможно, я бы сам так думал, будь на моём месте кто-то другой. Да тот же Жора, к примеру.

Мать не входит — влетает, как неспокойный ветер. Заглядывает мне в лицо. В её — ни кровинки, как говорят. Бледная. Глаза тревожные. Губы искусаны в кровь. Волосы неспокойным облаком колышутся при каждом её движении.

— Эдгар, сынок! — хватает она меня за руки. Жора выходит и прикрывает за собой дверь.

— Где мой телефон? — спрашиваю. — Пожалуйста, найди и принеси.

— Здесь, здесь, — суетливо дёргается она и шарит по карманам. — Я… звонила с него. Нашла там телефон Жорика.

Ну, да. Эскулап — так он значится в моих контактах. Чудо, что мать догадалась и сообразила. Впрочем, она никогда не была дурой. Как она говорила? Кое-что мне досталось от неё. И это правда.

Я беру телефон в руки и открываю смс.

«Я ухожу, чтобы дать тебе подумать. Не убегаю, нет. Я не улизнула, трусливо поджав хвост. Я хочу развязать тебе руки. Не плодить подозрения, а лишить беспокойства.

Помнишь, я просила тебя отпустить? Ты отпустил. Не понял лишь, что я планирую побыть в одиночестве. Не потому что хочу избавиться. А потому что люблю тебя так, что не могу ничего поделать с собой. Без меня тебе будет проще справиться со своими проблемами.

Хочу дать нам шанс забыть прошлое и дать зелёный свет будущему. Это первая причина, почему я ушла.

Я ухожу, потому что слышала твой разговор с Севой. Ты ничего не рассказывал. Боялся, наверное, тревожить меня. Я понимаю. Он говорил, что беды у тебя начались, когда появилась я. Это вторая причина моего ухода. Если это из-за меня, то всё прекратится. И я буду счастлива, зная, что ты в безопасности.

Я сделаю всё, чтобы ты был счастлив, Эдгар. Отдам душу. Вырву сердце. Стану травой. Лишь бы знать, что ты есть. Живёшь. Дышишь. Сердишься, наверное, на меня. И какое счастье, что я наконец-то могу сказать самые важные, самые главные слова: я люблю тебя».

Я без сил откидываюсь на подушку. Мать гладит меня по руке.

Тая любит меня. Глупая моя девочка решила, что своим уходом спасёт меня от беды. Убью этого гада Севу, хоть он мне и друг.

Я так многого не успел. И хочу всё наверстать. Ты не отвертишься от меня, Тая Гинц! Я буду любить тебя так, что ты запросишь пощады! Я подарю тебе ребёнка, кота, попугая, крыло от «Боинга», звезду с неба и буду тихо радоваться, глядя на твоё восторженное лицо.

Я найду тебя, Тая Гинц! Даже если для этого мне придётся перевернуть весь земной шар или космос. Я найду тебя и завоюю снова. И ты сдашься мне с радостью. И тогда я заключу тебя в свои объятья. Прижму к сердцу. Подарю поцелуй и всего себя в придачу. Полностью и без остатка. Потому что я не картина из пазлов, а цельное полотно. Может, не идеальное — с ошибками и недостатками. С плохими чертами и нелёгким характером. Но зато — только твоё. Индивидуальное. Как раз по плечу. Тебе и никому другому.

— Что ты будешь делать, сынок? — спрашивает мама, продолжая гладить мою руку. Её движения не раздражают, а успокаивают.

— Искать Таю Гинц, — отвечаю я. — Мою жену. Потому что люблю её больше жизни.

В глазах матери — слёзы. В глазах матери — понимание. Она сжимает мою руку, а затем ложится со мной рядом. На самый краешек. Да ей и немного надо — крохотная птичка. Бабочка в янтаре. Вечная девочка, что вынесла на своих плечах слишком большой груз.

— Я рада, что она появилась в твоей жизни. Думала, ты никогда не отойдёшь. Так и останешься наглухо замурованным. Ей удалось пробиться. Согреть твоё сердце. Вдохнуть новые чувства. Ты всё правильно делаешь. Ты молодец.

Я колеблюсь недолго. Сжимаю её худенькие плечи и прижимаю к себе. Слышу, как она дышит и вздыхает судорожно, глотая слёзы.

— Я найду её, обещаю, — даю то ли клятву, то ли священное слово.

— И подаришь мне внуков, — мечтает моя мать.

— И построю дом. И выращу дерево, — улыбаюсь, целуя её в пушистое облако волос.

На свете не так уж много настоящих ценностей. Мы знаем их наперечёт. Но вечно куда-то спешим, мечемся, ищем что-то неважное и теряем главное. Нужно вовремя остановиться. Отбросить хлам. Прислушаться к себе и выбрать сердцем то, что не купишь за деньги. Не выиграешь в лотерею. То, без чего жизнь становится пустой и скучной, теряет акценты и штрихи, вкус и цвет. Всё самое важное — рядом. Нужно только не пройти мимо. Не промахнуться. Не перескочить на другую сторону улицы.

Нужно взять в руки дирижёрскую палочку. Прислушаться к ветру. Пустить в душу шёпот деревьев и людей — нужных и важных, родных и близких, самых любимых.

Это твой оркестр. Твоё настроение. Твоя жизнь. Так сыграй же такую музыку, напиши такую мелодию, чтобы пело сердце, плакала от счастья душа, ликовало тело, радовался разум.

И тогда твой оркестр не подведёт. Не разбежится. Не сфальшивит, а подарит миру пусть крохотную, но понятную только тебе и им песню, в которой слова сочиняет Любовь. Потому что только ей под силу создать гармонию и подарить вдохновение. Поднять дух и щедро плеснуть в бокал жизни новых красок, нового воздуха, новых сил, чтобы идти дальше, подниматься выше, достигать пика и плавно спускаться вниз. И тогда чаша жизни не иссякает, я знаю это точно.

Примечания

1

Имя коня Александра Македонского.

2

Жена Лота — безымянный персонаж Ветхого Завета Библии. Согласно Книге Бытия превратилась в соляной столп, оглянувшись на разрушаемые небесным огнём нечестивые города Содом и Гоморру.

3

Вертикально стоящая памятная плита или столб с надписью, рельефным изображением и т. п.

4

Паллиативная терапия — лечение, направленное на облегчение симптомов болезни у больных в случаях, когда нет надежды на излечение.

5

Каменное мегалитическое сооружение в графстве Уилтшир (Англия).

6

Басня И. Крылова «Квартет».

7

Книга В. Гюго называется «Отверженные».

Content

Ночь Ева и др Тот, кто меня купил

1. Тая

2. Эдгар

3. Тая

4. Эдгар

5. Тая

6. Эдгар

7. Тая

8. Эдгар

9. Тая

10. Тая

11. Эдгар

12. Тая

13. Эдгар

14. Тая

15. Эдгар

16. Тая

17. Эдгар

18. Тая

19. Эдгар

20. Тая

21. Эдгар

22. Тая

23. Эдгар

24. Тая

25. Эдгар

26. Тая

27. Эдгар

28. Эдгар

29. Тая

30. Эдгар

31. Тая

32. Эдгар

33. Тая

34. Эдгар

35. Эдгар

36. Тая

37. Эдгар

38. Тая

39. Эдгар

40. Тая

41. Эдгар

42. Эдгар

43. Тая

44. Эдгар

45. Тая

46. Тая

47. Эдгар

48. Тая

49. Тая

50. Эдгар

51. Тая

52. Тая

53. Тая

54. Тая

55. Эдгар

56. Эдгар

57. Эдгар

58. Тая

59. Тая

60. Эдгар

61. Эдгар

62. Эдгар

63. Тая

64. Эдгар

65. Тая

66. Эдгар

67. Тая

68. Эдгар и Тая

69. Эдгар

70. Тая

71. Эдгар

72. Тая

73. Эдгар

Примечания