Сергей Волков

Пасынок судьбы. Расплата

Светлой памяти

Анатолия Васильевича Волкова

посвящается…

Пролог

Спать в электричке – это к последователям Мазоха. Я в том смысле, что неудобно, жестко, холодно и трясет. Плюс амбре, исходящее от коллег по вагону. Плюс гомон, опять же исходящий от них. Плюс вопли продавцов всякой лабуды (вот интересно, их на работу исключительно по степени противности голоса отбирают?). Но усталость пересилила все, и едва мы отъехали от Вязьмы, как я провалился в сон, как в бездонную яму…

Так бывает, когда сильно устанешь – ты вроде бы спишь, но разум, по инерции переживающий пережитое, не отдыхает, вновь и вновь заставляя тебя даже во сне возвращаться к тому, что тебя тревожит. Вот и со мной случилось такое – я оказался пленником собственного сна.

Темнота… Чернильный мрак, заполнивший собой все вокруг… На какой-то миг мне стало страшно – а вдруг все, я умер, меня нет, и никогда уже не будет, будет только вот это ватное непроглядное небытие?!

И тут же тишина взорвалась разноголосицей, а из тьмы возникло множество лиц, образов, картинок, увиденных мною за последние, пожалуй что самые жуткие в жизни, дни.

Все это замелькало перед моим внутренним взором в пугающем калейдоскопе, постепенно складываясь в некий до дрожи документальный фильм…

Вот стоит на пороге моей холостяцкой квартиры друг детства Николенька – веселая улыбка на загорелом после экспедиции лице, знакомый со школы, заикающийся тенорок: «От-ткрывай, з-засоня! Ес-сть п-полпинты ш-шнапса и тушенка!!»

И тот же голос спустя пару дней, в телефонной трубке: «С-старик! П-привет, это я! Я тут подзадержался, из-звени. Я скоро буду… А если… Вещички мои прибереги. Пока! Д-до встречи…»

И, наконец, еще через день – умирающий Николенька на больничной койке, слова срываются с губ с трудом: «Стой, С-степаныч! Успеешь! С-слушай дальше. С-самое главное. Арий – это… Н-нет, н-не надо т-тебе… Коробку эту… ты ее выкинь. В лесу з-закопай или в р-реке утопи, д-дома не храни. И з-запомни хорошо: не открывай! Ни в коем случае! П-пока ты ее не от-ткрыл, т-тебе ничего н-не угрожает! Откроешь – умрешь! И еще в-вот что: п-пакетом, т-тем, ч-что я н-ночью принес, и остальными шмотками рас-спряжайся к-как хочешь – эт-то п-подарок… М-маме с-скажи… С-скажи, что я п-прошу прощения з-за все… Все, Степаныч, п-прощай! Н-ни поминай л-лихом…»

Его ударили в плечо отравленным трезубцем. Тот, кто это сделал, хотел завладеть находками искателей, людей из группы «Поиск», в которую входил и Николенька.

Что-то у них там не заладилось во время последней экспедиции. Обрушился край раскопа, руководителя группы Дениса Ивановича, которого Николенька почтительно именовал Профессором, завалило едва не насмерть. Тогда всем казалось, что это лишь случайность.

Вместе с Борисом, коллегой Николеньки по «Поиску», мы все же рискнули нарушить волю моего умершего друга.

Я, словно наяву, услышал голос Бориса: «Не знаю… Мы, искатели, часто сталкиваемся с вещами, не укладывающимися в понятие нормы. Иногда вообще мистика какая-то бывает, иногда все объясняется достаточно просто… В любом случае мне надо посмотреть на эту коробку. Да, я понимаю, что Николенька предупреждал вас, но он тогда был в таком состоянии… Я, по крайней мере, специалист, вдруг там что-то действительно опасное, радиоактивное или ядовитое? Я возьму оборудование, кое-какие приборы…»

Древний амулет арийского жреца… Жуткий каменный глаз, выискивающий свои жертвы… Вновь голос Бориса: «Когда ЭТА штука на меня уставилась, меня как током дернуло! И взгляд такой, мерзкий и свирепый одновременно… Понятия не имею, что ЭТО может быть. Мечта любого археолога – отыскать вещественные доказательства пребывания у нас братьев по разуму. Я, когда ОНО словно бы ожило, решил – вот она, удача! Но когда ОНО стало смотреть… Бр-р-р! Прямо в душу заглянуло… И я почувствовал, что это что-то наше, земное… и очень злое! В общем, я ничего путного сказать сейчас не смогу, мне надо посоветоваться с нашими».

Потом было знакомство с Паганелем, высоким, худым чудаком-археологом, на деле оказавшимся суровым прагматиком, отважным и даже свирепым бойцом…

Хрипловатый голос Паганеля: «Погиб наш друг и коллега, Николенька… Светлая ему память… Денис Иванович в коме, я очень волнуюсь за него – все же шестьдесят лет не сорок, здоровье уже не то. Будем надеется, он выкарабкается. Связующем звеном в этой трагической цепочке является тот самый амулет, который вы, Борис, так неосмотрительно извлекли из бокса. Мы с вами взрослые образованные люди, в чертовщину не верим, и правильно делаем. Но существует множество вещей, мягко говоря, не укладывающихся в рамки классической науки».

И еще, слова, от которых сжалось сердце: «Николенька, хотя и без диплома, был, пожалуй самым одаренным из нас искателем. Даже Профессор, Денис Иванович, не обладал такой интуицией и чувством… м-м-м…историчности, что ли, как ваш друг, Сергей. А уж Денис Иванович еще в конце семидесятых считался крупнейшим археологом в стране. Н-да, какая нелепая смерть! Милиция, конечно же, убийцу не найдет – слишком мало улик. Дело закроют, и оно уйдет в архив…»

Дальше, дальше, дальше… Мелькают картинки, память тасует пережитое, словно картежник колоду.

Амулет похищен. Белое от ужаса лицо Бориса, его отчаянный крик: «Хана! Она меня… укусила!» Мерзкое, извивающееся тело змеи, невесть откуда оказавшейся на моей кухне, слова Паганеля: «От яда гадюки не умирают, но это явно предупреждение нам».

Из серой пелены неведения выплывает и обретает плоть реальный человек, убивший Николеньку и угрожающий теперь всем – Петр Судаков, «мистер Рыба»…

Мы, три ангела мщения, идем по следу Судакова. Подземелья Москвы, едва не ставшие для нас огромным склепом, заросший ивами пустырь у реки Сетунь, банда бродяг, чудом не забивших нас до смерти, и над всем этим – затканный осенним дождем силуэт «мистера Рыбы», наблюдавшего за нами в бинокль с придорожной насыпи…

Наконец, в дело вмешался учитель Судакова, профессор Леднев. Уютный, седобородый толстяк, словно шагнувший в наше время со страниц Конан-Дойля. «А потом я спрошу у него, куда этот проходимец дел фамильные реликвии Чингизидов из институтской коллекции! Дальше делайте с ним что хотите!», – он пытался сурово хмурить брови, но в глазах читалась досада и неверие: как же так, самый лучший, самый способный на курсе – и вдруг убийца и вор?!

Ученик доказал учителю, что тот не верил зря… Леднева «мистер Рыба» убил в традиции все того же Конан-Дойля. Узкий клинок, вынырнувший из пижонской тросточки и вонзившийся в горло старика-профессора, Паганель, рыдающий на телом друга – это трудно забыть.

Потом был майор Слепцов из ФСБ, суровое предостережение всем нам – не лезть больше в это дело…

Память услужливо подсовывала новые картинки: дикая пьянка у меня дома, жирная бабища в неглиже на кровати рядом со мной, чугунная тяжесть похмелья – и неожиданный звонок свояка Виталика: «Значит так! Повторяю свои вчерашние слова: я договорился с шефом, в четверг тебе надо будет приехать к нам в главный офис, на собеседование, в десять тридцать. Вот адрес. Постарайся выглядеть солидно, захвати всякие бумажки – диплом там, грамоты какие-нибудь спортивные… Если понравишься, считай, тебя взяли. Сначала будешь работать на автостоянке, типа испытательного срока, сутки через двое, триста баксов в месяц. Устраивает?»

Надежда на новую жизнь из призрачной стала реальной. Ужасные события, связанные с амулетом, смертями Николеньки и Леднева, отошли на второй план.

Даже бывшая моя супруга, Катя, вдруг сменила гнев на милость, и вместо любимых реплик типа: «Воронцов, ты гнусен», впервые за поледнее время поговорила со мной по-человечески, будто и не было скандального развода вкупе с торжествующей тещей…

Но тут появился хмурый решительный Борис с гранатой в кармане, и я совершенно неожиданно для себя самого отправился с ним в вяземскую тьмутаракань ловить и карать Судакова.

Смоленщина, глубинка, неизбывная печаль… Настоящей жар-птицей показалась нам художница Лена, что предоставила двум искателям приключений кров и стол. Есть, черт возьми, женщины в русских селеньях, есть! Впрочем, Борис оценил это гораздо лучше меня…

«Мистер Рыба» оправдал свое прозвище, оказавшись скользким, словно угорь. Он вновь ушел, а мы едва не погибли. Рванувшая посреди леса граната как будто поставила точку в этой истории. Впрочем, даже во сне мне казалось, что точка эта в любой момент могла превратиться в многоточие…

Всплыла в памяти неожиданная мысль, пришедшая в голову, когда мы с Борисом возвращались из Корьёво в Вязьму: «Не было счастья, да несчастье помогло! Упустили Судакова, зато что-то родилось между Борисом и Леной…»

Ретроспектива прожитого неожиданно закончилась. Я внутренне сжался, уже понимая, какой сон увижу сейчас…

Заклубились косматые тучи, грянул гром, и огромное огненное колесо небесной кузницы Сварги заполнило все мое сознание. Грохотал молот, летели искры, полыхал исполинский горн. Рыжебородый кузнец хохотал, и я от каждого удара молота во мне все переворачивалась, ибо на наковальне лежала не просто рдеющая поковка, а моя… Моя собственная судьба!

(Более подробно об этих и других событиях читайте в романе «Пасынок судьбы. Искатели»)

Глава первая

«Все, что само собой исчезает,

может само собой появиться снова…»

Безвестный программист

Приехав домой с Белорусского вокзала, я первым делом позвонил Виталику, узнать, все ли в порядке, не передумал ли его шеф брать меня на работу. Бывший родственник уверил меня, что все «в ажуре», мы договорились созвониться после собеседования, и я, полный радужных надежд, занялся, как говорят в армии, «подготовкой к завтрашнему дню».

Настроение у меня было удивительно хорошим. Казалось бы, наша деревенская миссия окончилась провалом, но чувство какой-то внутренней радости, душевного света жило во мне, видимо, потому, что на встречу с Судаковым я не рассчитывал с самого начала, а свежий воздух российских просторов повымел из меня московскую хандру, скуку и лень… Так или иначе, но в четверг утром я проснулся бодрым и полным энергии.

* * *

В офисе Виталиковой фирмы меня ждали. Вежливая плосколицая секретарша уточнила фамилию и пригласила пройти в кабинет к инспектору по кадрам – на собеседование.

Инспектор по кадрам, немолодой лысоватый мужчина, подтянутый, аккуратный, явно бывший военный, усадил меня в кресло, сел напротив, пододвинул к себе ежедневник:

– Воронцов Сергей Степанович? Очень приятно! Мы с вами тезки, только я Константинович. Сергей Константинович Новиков. Сначала я расскажу вам кое-что о нашей фирме, а потом, если вы не возражаете, вы ответите на кое-какие наши вопросы в письменной форме и пройдете к Руслану Кимовичу, главе фирмы, на собеседование.

Я не возражал, и Сергей Константинович неторопливо начал:

– Охранная фирма «Залп» существует уже пять лет. Мы занимаемся охраной офисов, зданий, банков, автостоянок, личных вещей граждан, самих граждан, сопровождением грузов на автотранспорте, на железной дороге, в самолетах и на судах. Работает у нас на сегодняшний день, не считая управленческого персонала, порядка трехсот охранников. Система ступенчатая: просто охранник, старший охранник, начальник отряда, телохранитель, и, наконец – начальник службы. Система в «Залпе» полувоенная, но не пугайтесь, никаких тревог, строевых подготовок и тому подобных проявлений армейского устава у нас нет. Есть огневая, физическая и психологическая подготовка. Работа – сутки через двое. Каждый охранник получает бесплатно форменную одежду, дубинку, наручники, газовый пистолет. Старшие охранники – помповое ружье, боевой пистолет или револьвер. Лицензию на право ношение оформляет фирма.

Что мы требуем от желающих поступить к нам на работу? Прежде всего – Московскую прописку и чистую анкету – без судимостей. Мы работаем в тесном контакте с органами, недоразумений быть не должно! Да, претендент должен отслужить в армии. В общем, это основное. Вы, Сергей Степанович, человек не случайный – за вас поручился Виталий, а он у нас на хорошем счету. Идите в двенадцатую комнату, заполняйте анкету, а потом ко мне.

Анкета меня позабавила: мне предлагалось ответить на такие, например, вопросы: «Имеете среди родственников крупных бизнесменов, предпринимателей или государственных служащих?», или: «Перенесенные заболевания, в том числе венерические?», или: «Сексуальная ориентация?», или: «Факт нахождения в плену во время боевых действий».

В общем, в кабинет Сергея Константиновича я вернулся в очень игривом расположении духа. Инспектор по кадрам просмотрел мою анкету, несколько раз что-то подчеркнул и в целом остался доволен:

– Сергей Степанович! Сейчас вы пойдете к Руслану Кимовичу. Постарайтесь отвечать на его вопросы точно и четко, он человек военный, полковник, десантник, не любит, когда пред ним мямли. Кстати, почему вы не бриты?

Я про себя чертыхнулся – из-за полученных еще в овраге ссадин и царапин бриться я не мог, а потом решил отпустить бороду, однако все задавали один и тот же вопрос: «А что это ты не брит?». Приходилось отвечать, так же, как и инспектору:

– Бороду отпускаю!

– Понятно… Ну что же, это не плохо, у нас много бородатых. Короче, идите, не пуха!

Кадровик нажал кнопку селектора и предупредил секретаршу.

Руслан Кимович несказанно поразил меня: во-первых, он выглядел так, как я себе представлял чукчу из анекдотов, только вместо малицы на нем была ладная «камуфляжка», и сидел он не в чуме, а в шикарном кабинете за огромным идеально чистым и пустым столом темного дерева. На стене позади стола висели, скрещиваясь, сломанная японская катана и заслуженная офицерская шашка царских времен. Во-вторых, на меня мой вероятный начальник даже не посмотрел, с порога начав сыпать вопросами:

– Имя?

– Воронцов Сергей Степанович.

– Звание?

– Сержант запаса.

– Войска?

– Саперные.

– Судимости?

– Нет.

– Женат?

– Холост.

– Спортом занимались?

– Первый разряд по гребле.

– Байдарка и каноэ, небось?

– Академическая.

Глава «Залпа» выскользнул из-за стола и оказался ростом мне по плечо. Он, улыбаясь, мягко подошел ко мне, здорово напоминая какого-то ладного, плотно сбитого хищника из семейства кошачьих, протянул узкую смуглую ладонь, похожую на дощечку:

– А ну, жми!

Я сжал.

– Сильнее!

Я напряг пальцы.

– Еще!

Я психанул и даванул со всей силы.

– Уй, в рот тебе нехорошо! – взвыл Руслан Кимович: – С такой хваткой мог бы и мастером спорта стать!

Он потряс кистью, вернулся за стол, опять улыбнулся:

– Пьешь?

– По праздникам.

– Это хорошо. Все мы не без греха. Главное – что?

Я пожал плечами.

– Меру знать! Человека убить сможешь?

Вопрос огорошил меня – кто же про такое спрашивает? Я опять пожал плечами:

– Наверное, нет. Смотря, как и когда…

И без того узкие глаза Руслана Кимовича превратились в черные щелки, а лицо прямо расплылось в улыбке:

– Молодец! Значит, сможешь, если надо будет! Ну все, иди. В течении трех дней тебе сообщат мое решение. Всего доброго!

Пораженный всем увиденным и услышанным, я вышел из офиса «Залпа» под нудный осенний дождик и пошел, огибая прохожих, к станции метро…

Витька караулил меня в подъезде, усевшись на подоконник на площадке и чадя «Примой».

– О, привет, Серега! Ты че, в натуре, запропал? Пацаны говорят: «Где Серега?», да «Где Серега?». А я им че скажу? Где, где – в избе! – Витька коротко хохотнул, спрыгнул с подоконника: – Ну че, буханем сёння?

Я покачал головой:

– Все, Витёк, отбухался я. Не могу.

Витька засуетился:

– Ты че, ты че, Серега! Заболел, что ли? Так мы это дело поправим! Ща, Колесник за пузырем сгоняет – и все, как рукой, снимет! В натуре тебе говорю!

Я улыбнулся:

– Нет, Витёк, здоровый я. Просто – дела.

– А-а-а! – разочарованно протянул сосед: – Ну, дела – дело святое! Тады все! Тока, Серега, ты не очень-то делаши – грохнут где-нибудь и ботинки склеишь! Или залетишь в ментуру, с твоим характером на зоне хреново будет!

Я успокоил Витьку, пообещав «сильно не делашить», и пошел домой.

Уже в прихожей, вешая ключи на гвоздик, мне на глаза опять попался мой брелок, и я понял, на кого похож Руслан Кимович – вот он, маленький, злобный самурайский бог! Только выглядела фигурка теперь совсем не устрашающе, вроде бы даже ободряя меня своей монголоидной ухмылкой. Ну что же, поживем, увидим!

Еще двое суток я практически не вылезал из квартиры, валялся на кровати, читал книжки, курил и ел – во мне вдруг проснулось странное желание готовить – нет, не варить магазинные пельмени или жарить яичницу, а готовить по-настоящему: отбивные, суп-харчо, мясо а-ля пармезан, бефстроганов, жульен. На счастье, в моей подкроватной библиотеке отыскалась старая, изрисованная десятком поколений детей «Книга о вкусной и здоровой пище», еще сталинское издание, и я основательно увлекся стряпней, истратив все деньги на продукты.

О Зое я старался не думать, ни каких чувств к ней после знакомства с ее булавочной коллекцией у меня не осталось, хотя где-то в самое глубине души что-то, видимо, дремучий инстинкт самца, постоянно подталкивало меня к телефону: «Позвони! Пригласи! А вдруг получится еще раз?» Думаю, позвони Зоя сама в такие минуты – я не нашел бы сил отказаться.

Но она, слава Богу, не звонила. Зато позвонил Виталик и обнадежил: «Сергей, считай себя уже принятым! Не знаю, что на шефа нашло, но он сказал, что ты – настоящий мужик!». Радостная новость! А я-то думал, что – баба!

Вообще, к перспективе работы в «Залпе» я относился довольно скептически – армейский дух, безусловно, присутствующий там, для меня имел только одну ассоциацию – с армейским дубизмом, а этого я хлебнул во время службы столько, что больше не хотелось. Но, с другой стороны, деньги! Форма! Два дня свободных! С пистолетом буду ходить (не знаю, почему, но этот момент меня сильно радовал)!

Утром третьего дня меня разбудил телефон, верещавший на табуретке у изголовья кровати. Хриплым спросоня голосом я буркнул: «Алло!», а в ответ услышал: «Завтра к десяти на медосмотр, инструктаж, и – вперед!». Ага, сбылась мечта идиота!

* * *

Инструктаж и медосмотр мы проходили вчетвером – четыре новичка, здоровые, взрослые дяди, враз превратившиеся во взрослое подобие пацанов-призывников. Только от военкоматовской медкомиссии нашу отличала поразительная дотошность – нас проверяли, как космонавтов.

Потом нас еще два часа мурыжили в кабинете двое бравых парней в униформе, неторопливо рассказывая о правах и обязанностях охранника.

Наконец, получив форму, удостоверения и дубинки, мы были распределены по объектам. Мне, как и предсказывал Виталик, досталась автостоянка почти в центре Москвы, недалеко от Маяковки. И началась работа…

Никогда не забуду мое первое занятие по физподготовке. У «Залпа» было несколько арендованных спортзалов, один даже с бассейном, и все охранники минимум два раза в неделю по несколько часов качали в них «железо», гоняли мяч, тренировались, оттачивая друг на друге разные приемчики.

Я попал в группу «начинающих», и первое занятие у нас проводил «сам» – глава «Залпа» Руслан Кимович.

Мы, человек десять, одетые кто во что, построились в гулком, огромном спортзале, а напротив нас прохаживался своей мягкой походкой хищника одетый в черное кимоно наш «играющий тренер».

– Что главное для охранника? – негромко, чуть улыбаясь уголками губ, спросил Руслан Кимович. Мы молчали, пожимая плечами.

– Главное для охранника – любым способом нейтрализовать нападающего, остановить, отбросить его! Кто-нибудь занимался единоборствами?

– Я! – подал голос молодой парень, здоровенный качок, подстриженный так, что его голова казалась квадратной.

– Самбо? – сощурил и без того узкие глаза наш тренер.

– Тхэквандо! – гордо пробасил парень.

– Да-а? Ну-ка, ну-ка, иди сюда! – Руслан Кимович, продолжая посмеиваться, вытащил «квадратноголового» на татами, отошел от него на пару шагов, махнул рукой:

– Нападай!

Дальше начался цирк. Огромный противник лупил ногами воздух, а Руслан Кимович, словно прогуливаясь, ходил перед ним, изредка пригибаясь, потом резко ткнул пальцами открытой ладони куда-то в бедро парню. Тот взвыл и рухнул на пол, ухватившись за ногу.

– Еще «специалисты» есть? – спокойно спросил нас даже не запыхавшийся наставник: – Нет? Замечательно, значит, больше ни кого переучивать не придется! Показываю первый прием!

И началась учеба! Хотя я и занимался спортом, но все эти самодеятельные «кияшные» секции не любил с детства, поэтому был удивлен тому, что нам предлагал начальник «Залпа».

Это не было каким-то конкретным видом единоборства, вернее, по сути своей, это было не единоборство.

Руслан Кимович учил нас, как можно остановить, отбросить от себя, обездвижить одного, двух, трех и больше противников.

– Никогда не бейте противника по лицу! Ну и что, что вы попали ему в глаз? Глаз не задница, промограется!

…Самые уязвимые места человеческого тела: горло, солнечное сплетение, пах, голени обеих ног!

…Удар наносится только прямо, любой боковой удар легко блокируется!

…Никогда не бейте ногами, если не умеете этого делать! Забудьте все виденные вами боевики – это кинотрюки, а не реальность!

…Не бывает запрещенных ударов или не честных приемов – вы не на ринге, вы на работе, вам можно все!

Руслан Кимович гонял нас до седьмого пота, собственноручно и собственноножно наставил нам кучу синяков и шишек, но – удивительное дело, к концу первого часа тренировки я уже худо-бедно овладел кое-какими, очень простыми, но и очень эффективными приемами самообороны!

* * *

Неожиданно случайно взращенная на моем лице растительность, за неделю превратившаяся в приличную черную бородку, украсила меня, скрыв далеко не мужественный подбородок. Теперь из зеркала на меня смотрел совершенно не знакомый мне тип, что-то средние между испанским пиратом и шамильбасаевским боевиком. Мало того! Знакомые, коллеги по бывшей работе, не узнавали меня на улице! Даже наблюдательный Борис, с которым мы встречались по «очень важному поводу» у памятника Гоголю, два раза прошел мимо!

Кстати, о «важном поводе» – Борис сообщил, что у Паганеля день рождение, я тоже приглашен, надо сообразить что-то на счет подарка.

Признаться, я задумался. С одной стороны, я уже тысячу лет не был на нормальном, настоящем празднике, где много хорошо одетых гостей, столы ломятся от разнообразных блюд, и царит непринужденная обстановка. Я вроде бы как несколько одичал, и хотел расслабиться.

С другой стороны – Зоя. Я просто не представлял, как буду смотреть ей в глаза! Не то, что бы мне было стыдно, но как-то неприятно… Прямо задача про Бурдианову ослицу…

Все решилось само собой. В назначенный день я в первый раз выходил дежурить, и, хотя можно было поменяться сменами с кем-нибудь из ребят, я ухватился за этот повод и от дня рождения отказался. Не всегда полезно противиться Фортуне!

Осень мало-помалу катилась к своему закату. Уже подмерзали лужи по утрам, затеплились батареи, предвещая скорую зиму, а деревья сбросили последнюю листву, корявыми мокрыми силуэтами напоминая руки с растопыренными тонкими пальцами.

В эту осень было очень много рябины. Красные грозди усыпали ветви, и мой новый знакомый, рябой отставной капитан милиции из Солнцево, с которым мы вместе дежурим на стоянке, вспомнил примету: «Много рябины – к холодной зиме!».

Жизнь моя, столь странно и причудливо изменившаяся, устаканилась, вошла в нормальную колею, приобрела размеренность и ясность.

Два раза в неделю я ездил на Маяковку, сидел сутки в теплой аккуратной будке на въезде на стоянку, изредка совершая обход территории. Мой напарник, тот самый рябой капитан, имевший необычное имя Альберт, мало вяжущееся с его чисто рязанской внешностью, был человеком тихим, непьющим и молчаливым. Ночи на стоянке, проведенные с ним, запомнились мне как самые спокойные за последние два месяца…

Немножко сориентировавшись в сути своей новой работы, я поразился той нелогичности, на которой была основана работа охраняемой нами стоянки:

Владелец, пожилой толстый грек, нанял нас, охранников из «Залпа», для охраны машин, оставляемых владельцами, это было понятно. Но он, помимо «Залпа», платил еще и каким-то бандитам, контролировавшим этот участок Садового, за право разместить свою стоянку на их территории. А еще он платил Правительству Москвы, причем за то же самое. И, наконец, он платил налоги.

По моим расчетам получалось, что сумма, с которой регулярно расставался хозяин, превышала все мыслимые доходы от содержания стоянки, либо он драл три шкуры с клиентов. Когда я полез с этими вопросами к начальнику отряда, в который входили мы с капитаном, то посмотрел на меня, как на умалишенного и посоветовал заниматься спортом, чтобы в голове не заводились дурные мысли…

Клиенты, ставившие свои автомобили на нашей стоянке, были, в основном, людьми искусства. Конечно, во всяких там художниках и писателях я не силен, но актеров и эстрадников более-менее знаю, и когда мне как-то пришлось помогать поменять колесо на желтом «Жигуленке» высокому худому мужичку в кожаной кепке и засаленной куртке, который при ближайшем рассмотрении оказался известным актером Энковским, моему удивлению не было предела.

Ребята из другой смены, старожилы, отпахавшие на стоянке почти год, удивили меня еще больше, рассказав, что у нас ставят машины такие известные люди, как Нишулин, Домкратов-Синий, Большиков, Тафт, Будулайнен, Габо, Ивицкая, Ячмененко, Юрнольник и шоумен Юсупович.

За семь лет жизни в столице я ни разу не встречал никого из отечественных «звезд», и поэтому несколько оробел, узнав о таком количестве клиентов-знаменитостей, с которыми я могу встретиться в любую минуту.

Помимо дежурств, раз в неделю я посещал теперь спортзал, где исправно дергал за ручки тренажеров и с наслаждением плескался в бассейне. После окончания испытательного срока к физподготовке должны были прибавиться огневая и психотренинг.

Под валом новых впечатлений события, связанные со смертью Николеньеи и Леднева, стали потихоньку забываться, отходить на второй план, утратили свою, ну, актуальность, что ли… Забылось даже ощущение ужаса и беспомощности, треклятый амулет больше не мерещился мне ни на яву, ни во сне, лишь исправно крутилась над моей головой золотая Сварга, но это, как начал догадываться, уже навсегда…

Первая получка, пятьсот долларов, сподвигла меня на покупку телевизора, о котором я давно мечтал. Конечно, чудо телевизионной техники, вроде Паганелевой «Сони», я не потяну, а дешевенький корейский аппарат, с полуметровым по диагонали экраном, был мне вполне по средствам. Но странное дело: купив телевизор, я с удивлением обнаружил, насколько тупо и неинтересно наше отечественное телевидение. Реклама, бесконечные пошлые шоу «про жись», сериалы, голливудские фильмы-конструкторы… Спрос рождает предложение – со следующей получки я твердо решил купить видеомагнитофон, чтобы смотреть то, что мне нравиться.

Так, в мелких делах и заботах, шло время. Витька больше не появлялся, Борис, позвонив как-то, снова пригласил в гости, но в выходные я работал, а в будни работал он, и встреча не сложилась.

Был обычный октябрьский день, понедельник. Я, как всегда, к трем дня приехал на стоянку, заполнил журнал, пересчитал машины, отметил количество свободных мест и сел читать книгу, дожидаясь напарника, который почему-то опаздывал, наверное, застряв в своем Солнцево.

Капитан приехал аж в седьмом часы. Был он бледен и почему-то здорово нервничал. Извинившись за опоздание, и как-то неприятно пряча глаза, капитан достал из сумки бутылку водки:

– Серега, у меня повод. Дочку замуж отдаю, давай выпьем сегодня, ближе к ночи? Событие все же…

Пить мне, честно говоря, не хотелось. Во-первых, я боялся снова надраться, во-вторых, на службе нам пить было строжайше запрещено, и, наконец, в третьих, я совершенно не хотел пить с рябым капитаном – ну о чем нам было с ним разговаривать? Но повод все же обязывал – свадьба дочери, святое дело, и после одиннадцатичасового телефонного рапорта мы сели, разложив закуску, капитан разлил водку и мы выпили по первой, за здоровье молодых.

Неприятное чувство неестественности возникло у меня где-то на третьем тосте – слишком уж моя доза превышала капитанову. Но, за анекдотами и всякими прибаутками, я не придал этому значения – мало ли, может человек хочет как следует угостить напарника!

Обычно ночью мы спали по очереди – три часа один, три часа другой. Но сегодня капитан, сославшись на опоздание, предложил мне поспать побольше – ему, мол, не спиться…

Мы допили водку, покурили, и в половине третьего я, сморившись, улегся на топчан, укрывшись бушлатом – на улице подморозило. Глухо шумели машины, проносясь по залитому оранжевым светом фонарей Садовому, бормотало что-то радио на подоконнике, капитан ушел делать обход, и я уснул, успокоенный теплом и водкой…

Проснулся я неожиданно – за окном будки разговаривали. Часы на стене показывали пятый час утра, но на улице было по ночному темно. Я приподнялся на локте и прислушался: говорили трое – один хрипел, другой матерился через слово, а третий… Третий голос принадлежал моему напарнику!

В голове моей еще шумел хмель, но когда я выглянул в окно, все как рукой сняло: капитан и с ним – двое мужиков, помятых братков не «качкового», а «уголовного» типа, тихо выталкивали со стоянки серебристый длинноносый «Континентайль», принадлежавший какому-то известному продюсеру. Меня словно обожгло – угон! Так вот для чего мы сегодня хлестали водку! Вот почему капитан поил меня, наливая в мой стакан вдвое больше!

Я вскочил с топчана, схватил со стола дубинку. Нет! Что толку от этого «демократизатора» против троих взрослых мужчин. Мой взгляд упал на стоящий в углу глушитель, который кто-то из клиентов попросил «покараулить» до субботы. Я ухватился за рыжую трубу – ого! Килограмм восемь! Я поудобнее устроил глушитель в руках, вспомнил кино «Брильянтовая рука», где герой Папанова действовал точно таким же орудием, усмехнулся и пинком распахнул дверь.

Будь я потрезвее, я, возможно, и поостерегся бы в одиночку нападать на троих, наверняка вооруженных, угонщиков. Может быть, потихоньку позвонил бы в милицию, отсиделся в будке. Но водка застила глаза, и я, ощущая себя Ильей Муромцем и Арнольдом Щварцнеггером в одном лице, выскочил на невысокое крыльцо:

– Стоять!

Угонщики замерли. Капитан бросился ко мне, на ходу скороговоркой бормоча:

– Серега! Давай договоримся! Все нормально, это свои мужики, все в порядке! Я должен денег, много… Если я им помогу, они спишут долг… Они обещали… изнасиловать мою дочку! Серега! Будь человеком!

Я тупо смотрел на капитана, толстого, лысоватого, с бегающими глазками на щербатом широком лице. Что мне делать? Нужно было принимать решение, а какое решение я могу принять?

Но все решилось само собой. Один из мужиков, толкавших машину, коротко переговорив со своим товарищем, решительно двинулся ко мне:

– Ряба! Хренели ты с ним базаришь! – и мне: – Ну ты, козел! Хиляй в будку и сиди тихо, понял!? Будешь бакланить – пришью!

И в подтверждение своих слов ловко завертел ножом-бабочкой. Я взбесился и рванулся с крылечка навстречу, занося глушитель для удара. Мне! При исполнении! Угрожать!

Капитан, который, как я и подозревал, был человеком робкого десятка, с ужасом в глазах шарахнулся в сторону. Угонщик с ножом явно не ожидал, что я не внемлю его грозному приказу, и растерянно затоптался:

– Ну че ты! Че ты!

Я спрыгнул на землю:

– А ну вали отсюда, гнус!

Второй отошел за «Континентайль», и, вытягивая тощую длинную шею, крикнул оттуда, отнимая от уха «мобилу»:

– Казан! Отваливаем! Шеф разрешил!

Не столько по смыслу, сколько по интонации, я понял, что и этот боится. В это время мой противник спрятал нож и торопливо пошел к калитке. Второй, длинношеий, бегом устремился за ним. Торжествуя победу, я подбежал к воротам, и потрясая глушителем, заорал им вслед:

– Суки! Еще раз сунетесь, бошки посшибаю!

Угонщики быстро подбежали к серой «четверке», тихонько фырчащей в стороне, залезли внутрь. Машина, грязная, с напрочь заляпанными номерами, развернулась, за рулем я разглядел еще одного бандюгана – в кепке и с сигаретой в зубах. «Четверка» проехала в пяти метрах от ворот, опустилось стекло и лающий голос прокричал:

– Ты еще нам попадешься, сука! А тебе, Ряба, хана! Шеф проколов не любит!

Я, не помня себя от ярости, рванулся к машине, размахнулся на бегу и швырнул глушитель, целясь в лобовое стекло. «Четверка» завизжала колесами, шлифуя мокрый дымящийся асфальт. Кривая рыжая кишка глушителя врезалась в лобовуху, и одновременно грохнул выстрел! Второй! Третий!

С противным свистом где-то совсем рядом с моей головой пролетела пуля – я даже почувствовал движение воздуха на щеке. «Свиста той пули, которая тебя убьет, ты не услышишь!», – весьма «кстати» вспомнилась мне фраза из какого-то фильма про войну.

Я настолько растерялся, что не успел ни на что среагировать, застыв корявой камуфлированной статуей возле ворот. Машина выехала наконец на проезжую часть, грохнул еще один выстрел, блеснув пучком яркого пламени из окна, и «четверка» уехала в сторону Петровки.

Я оцепенело постоял еще с минуту, толком так и не поняв, в кого стреляли, почему я до сих пор жив, и что делать дальше. Потом на ватных негнущихся ногах дошел до валяющегося в куче мелкого битого стекла глушителя, подобрал его и медленно пошел назад, на стоянку. И первое, что я увидел, войдя в калитку – тело капитана, лежащие на боку, с неестественно заломленной рукой, по пальцам которой стекали капельки темной в свете фонарей крови…

Холодный ветер разогнал тучи, и в иссиня-черном проеме, окоемленном белыми рваными хлопьями, появилась огромная идеально круглая луна. Я наклонился на телом, перевернул его на спину, как при замедленной киносъемке, передо мной появилось окровавленное лицо с широко раскрытыми глазами. Две пули попали капитану в грудь, еще одна – в голову, раздробив переносицу. Кровь уже запеклась, с лица схлынули цвета, и теперь казалось, что оно вылеплено из воска и заляпано красной краской. Надо было что-то делать, я выпрямился, все так же медленно поднялся в будку, аккуратно поставил глушитель на то самое место, откуда взял его пять минут назад, набрал номер нашего диспетчерского пункта, и пока в трубке раздавались длинные гудки, бездумно посмотрел в окно, на плывущий меж облаков диск луны. И вдруг прямо в центре серебренного лунного колеса на миг появился, хищно впившись в меня взглядом, знакомый бирюзовый глаз!..

Глава вторая

«Ехала кума неведомо куда».

Цыганская поговорка

В себя я пришел уже в милиции, куда меня увезли в наручниках, как «оперативно подозреваемого». После разговора с диспетчером все слилось для меня в кадры какого-то голливудского фильма: завывающая сиреной «Скорая помощь», милицейские «луноходы» с мигалками, ребята из резервной группы, поднятые с постели для того, чтобы сменить меня…

Два часа в грязном «обезьяннике» с вонючими бомжами, как две капли воды похожими на тех, которых мы с Борисом и Паганелем мутузили в овраге на Минке, выветрили из головы остатки хмеля, и к приезду моего непосредственного начальства, зама Руслана Кимовича, высоченного мрачноватого бывшего спецназовца со странной фамилией Дехтярь, я был зол, деятелен и готов ответить на все вопросы.

Допрашивал меня в присутствии Дехтяря аж целый полковник, усатый толстый брюнет, внешностью и акцентом напоминающий актера Баадура Цуладзе.

– Кто стрэлял? Номэр машины? Сколко чэловек? – и так далее…

Слава Богу, нашлись свидетели, таксист и его поздний пассажир, которые видели, как было дело – меня основательно «кололи» на убийство, и если бы молоденький оперативник не привез очевидцев, не знаю, выкрутился бы я или нет.

Около восьми утра меня отпустили, и мы с Дехтярем поехали в офис, где меня уже ждал Руслан Кимович.

Тут прием был совсем другим. Я почувствовал себя если не национальным героем, то по крайней мере Стахановым, выходящим из забоя после рекордной добычи.

Руслан Кимович жал мне руку, говорил, что не ошибся во мне, объявил об окончании испытательного срока и пообещал перевести в старшие охранники.

– Сергей, сейчас ты поедешь домой. Недельку отдохни, оклемайся, а потом приходи – премию получишь, оружие получишь, новое назначение получишь. Стрелять умеешь?

Я пожал плечами:

– В армии на стрельбище…

– Ничего! Научим! Да, тут владелец спасенной тобой машины звонил, очень крутой человек, – хочет тебя отблагодарить. Я дал ему твой телефон, так что жди. Что ты кривишься? Бесплатно работают только рабы! И еще: ты в милиции сказал, что капитан подбивал тебя помочь им с угоном?

У меня отвисла челюсть от удивления:

– Откуда вы знаете?

Руслан Кимович усмехнулся, стрельнул черными глазками-щелочками:

– Мы тут навели кое-какие справки. Эти солнцевские… У него в семье династия: дед еще при Берии блатовал по Колымским лагерям, отец прожил шестьдесят лет, из них тридцать семь сидел. И сынок… Из ментов его за взятки выперли, а мы не проверили вовремя, взяли. Вот так-то… Прав был товарищ Иосиф Виссарионович – кадры, они действительно решают все! Ну ладно, Сергей, все, иди. Моя машина тебя отвезет, я распорядился. Через неделю ждем!

* * *

И потекли дни нечаянного моего отпуска. Первые двое суток я отсыпался и отъедался. Лучшее средство снять стресс – вкусно и обильно поесть.

Меня постоянно тревожило, как там семья капитана – дочь за отца не ответчик! Наконец я не выдержал и позвонил в приемную шефа. Руслан Кимович был на месте, но, узнав, что меня интересует, зло выматерился в трубку:

– Этот шакал тебя на жалость брал! Нет у него ни жены, ни детей… И все, забудь об этом. Ты же мужик! Кончай нюнить, догуливай спокойно. Пока!

Честно говоря, на четвертый день «гульбы» я захотел на работу. Телевизор пресытил меня, Витькины предложения «забухать» откровенно достали, а больше и поговорить было не с кем, поэтому, когда под вечер неожиданно раздался звонок в дверь, я со всех ног кинулся открывать.

Предчувствие меня не обманули – нежданно-негаданно заявился Борис с пивом и сушеными лещами. Мы уже почти две недели не виделись, поэтому даже обнялись, как старые друзья.

– Никак не привыкну к твоей бороде! – смущенно сказал Борис, разделывая огромного медночешуйчатого леща на кухонном столе. Я подмигнул искателю:

– Хорошо для конспирации! Теперь мама родная не узнает!

Мы наполнили стаканы пивом, свежим, чуть сладковатым, янтарно-прозрачным отечественным разливным напитком, которого предусмотрительный Борис купил аж две канистры.

– Пиво, Серега, хорошо, когда оно разливное и свежее! – вместо тоста провозгласил Борис, шумно отхлебнул чуть не полстакана и взялся за рыбу.

Я последовал его примеру. Некоторое время мы сосредоточенно хлюпали и чавкали, пока не утолили первый, «вкусовой», голод.

– Ну рассказывай, как живешь, чем занимаешься! – Борис обвел взглядом кухню: – Я гляжу, дела у тебя налаживаются?

Я кивнул и рассказал про свою работу, про ночной случай на стоянке, про смерть капитана…

– Да-а-а… – протянул Борис, выслушав меня: – Веселая у тебя пошла жизнь, ничего не скажешь! Слушай, а бросай ты к чертям собачим эту свою охрану! Я собственно приехал к тебе с предложением: мы тут с ребятами, ну, из «Поиска», поговорили, подумали и решили продолжить нашу работу. Без «стариков», без перекупщиков – сами все будем делать. Нас собралось человек семь, через недельку-другую, после ноябрьских праздников, собираемся махнуть на Алтай, там целый пещерный город в прошлом году обнаружили, так пока зима, хотим покопаться – что там и как. Про Шамбалу слыхал?

Я кивнул, заинтересовываясь.

– Ну вот! Есть у нас предположение, что эта самая Шамбала там и была – что-то типа монастыря для святых да блаженных. Давай с нами! Нам люди во как нужны! А ты свой, проверенный! Соглашайся, Серега!

Я задумался. С одной стороны, Алтай, горы, снега, интересные люди и интересные открытия. С другой – работа в охране, чувство уверенности в себе и в завтрашнем дне…

И тут как накатило – я вдруг представил пещеру, освещенную мятущимся светом факелов, археологов, копающихся в земле, и, очень четко – знакомый кружок амулета на чьей-то испачканной землей ладони! Посыпались камни, песок, и свод пещеры рухнул, погребая под собой людей…

– Серега! Серый! Ты меня слышишь? – Борис тряс меня за руку, с тревогой всматриваясь в мое лицо. Я провел ладонью по глазам, словно стирая видение, через силу улыбнулся искателю:

– Нет, Борь, ты уж извини, я с вами не поеду! Хватит с меня всякой чертовщины, амулетов этих… Ну его, не для меня это все…

– Жаль… – покачал головой Борис: – Я, честно говоря, надеялся, что ты согласишься… Ладно, мальчик ты взрослый, уговаривать не буду… Хотя мог бы с нами хорошие деньги заработать!

Я решительно замотал головой, нет, мол, и не соблазняй! Борис развел руками, мол, дело хозяйское!

Мы налили еще пива, не сговариваясь, закурили… Все-таки хорошо, когда есть с кем вот так просто посидеть за канистрочкой пивка, подымить, помолчать…

– Серега, я у тебя одну вещь хочу спросить. – прервал наше молчание Борис: – С тех пор, как мы Судакова этого ловили, тебе сны дурацкие не сняться?

– В смысле – дурацкие? – я внутренне сжался, почувствовав, о чем он хочет спросить.

– Ну, не то что бы дурацкие, и не совсем сны… Понимаешь, у меня теперь что-то изменилось в жизни. Все время все на нервах, все валиться, все наперекосяк, как будь-то под руку меня кто-то толкает. И как какая-нибудь гадость произойдет – мне мерещится… – Борис наклонился над столом, приблизил ко мне лицо и закончил: – … Мне мерещится… амулет!

Я внимательно посмотрел в глаза искателя, тревожные и грустные, отхлебнул пива и вместо ответа спросил:

– Люди могут сойти с ума вместе?

Борис пожал плечами:

– Наверное… А почему ты спрашиваешь?

– Потому и спрашиваю, что я тоже…

– Что – тоже?!

– Тоже вижу этот хренов амулет! Ты правильно сказал – как дело дрянь – он тут как тут, смотрит, словно смеется…

Борис достал из кармана носовой платок, вытер вспотевший лоб и признался, не глядя мне в глаза:

– Я уж и у психолога был. Толковый мужик, неверующий, крупный спец по маниям, так он меня выслушал и сказал: «Патологии нет, но как врач советую сходить в церковь – иногда в качестве самовнушения помогает…!» Понял? Может сходим?

Я усмехнулся:

– Борь, мне церковь не поможет. Ну не верю я, что доска с нарисованной на ней рожей решит проблемы, которые не может решить человеческий разум!

Борис насупился:

– Тьфу ты! Я ведь тоже в Бога не верю! Но так замордовал меня этот глаз – хоть в петлю лезь… Кстати, что интересно, Паганелю он не грезиться!

– Ну правильно, он же его так и не видел!

Борис посмотрел в окно:

– Как вспомню, что тут творилось тогда, той ночью, когда убили Алексея Алексеевича…

Я попытался перевести разговор на другую тему:

– Слушай, вот вы собрались эту… Шамбалу раскапывать. А если Слепцов узнает?

– Ну, во-первых, еще не известно, Шамбала там или нет. А во-вторых, кто тебе сказал, что мы что-то будем там копать и тем более продавать? Просто поедем отдохнуть, в горы, типа – туристы…

– Но ты же знаешь – тайное всегда становиться явным…

Борис замахал рукой:

– Да брось ты! Вот, к примеру – мы в 95-ом библиотекой Ивана Грозного занимались…

– Да ну?! – удивился я: – И как, нашли?

Борис усмехнулся:

– По-моему, ее вообще не существует… Ну, не суть. Факт – мы ее искали, копались в архивах, и Валерка Доценко отрыл где-то план подземелий Кремля, где были обозначены тоннели, выходящие в Москва-реку из-под Боровицкого холма, на котором Кремль стоит. Ну, ты сам понимаешь – нырять возле сосредоточия государственной власти с аквалангом – нас бы захомутали в момент. Так Профессор съездил в Южный порт, договорился с работягами, и за два ящика водки они пригнали земснаряд – такую здоровенную баржу с землечерпалкой. Мы неделю с нее ныряли, даже в жестких скафандрах погружались, знаешь, с медными шлемами, во такими! И хоть бы кто слово сказал!

– Что, серьезно? И ни КГБ, ни кремлевская охрана ничего не заподозрили?

– Да я тебе больше скажу: мы нашли те затопленные ходы и по ним доходили до подземелий под Арсенальной башней! И ни кто не заподозрил! Бардак же! Эти пижоны, власть, мать ее, тока щеки надувать умеют, что тогда, что сейчас. А ты говоришь – становиться явным!

Я покачал головой – да-а! Вот уж не подумал бы, что аккуратные интеллектуалы из «Поиска» способны на такие авантюры! Воистину – в тихом омуте…

Мы еще потрепались с Борисом, обсудили политику – «…опять Чубайс лажанулся», спорт– «…у нас опустили хоккей до уровня футбола», музыку – «…лицо нашей России в мире теперь – группа „Тату“, прикинь» – благодаря телевизору я теперь был в курсе современной жизни. Борис рассказал про Профессора – старик оправился от травмы, но с головой у него все еще было плохо – память так и не вернулась, и врачи сказали, что наукой он больше никогда заниматься не сможет…

Пиво имеет одну коварную особенность – в какой-то момент количество переходит в качество. А поскольку количество у нас с Борисом было более чем, часам к восьми вечера и случился этот самый переход.

Короче говоря, нас потянуло на подвиги. Борис, вытаращив глаза, авторитетно заявил:

– Се… Ик!..рега! Н-надо совместить приятное с полезным!

– Чего? – не понял я.

– Е-е-едем в Александровский сад! Т-там, где Неглинку наружу выпустили, лазерное шоу сегодня, говор-рят – кр-расота! И поглядим, и пров-ветримся!

И мы поехали…

Естественно, дорогой еще что-то пили, ели где-то у метро жирные польские сосиски, но случилось все из-за проблемы, которая всегда возникает после восьми литров выпитого пива, и которую Борис сформулировал иносказательно: «Водичка дырочку найдет!» Она-то и завела нас на какие-то задворки в глубине Страстного бульвара.

Только мы пристроились к стеночке в грязной темной подворотне, как со стороны бульвара появился патрульный «Уазик», сразу поймавший наши силуэты а-ля статуя «Писающий мальчик» в луч фары-искателя. Хрюкнул мегафон-матюгальник, и железный голос разнесся окрест: «Граждане, за нарушение общественного порядка… К машине… Не сопротивляться…».

– Атас! – закричал Борис и сиганул в темноту двора. Я побежал за ним, на ходу пытаясь застегнуть ширинку. Бело-синий «Уазик» с гербом Москвы на дверце влетел вслед за нами в подворотню, проскочил ее и взвизгнул тормозами перед кучей строительного хлама посреди двора.

Борис, бегущий впереди меня, нырнул в оконный проём каких-то руин без крыши, стоявших в самой глубине, я повторил его маневр и оказался внутри старого, почти полностью разрушенного здания.

– Все, Серега! Сидим тихо – тут они нас не найдут!

Я кивнул, сообразил, что в темноте не видно, и шепотом сказал:

– Может попробуем выйти с другой стороны, дворами?

– Давай погодим маленько…

– Чего «годить», сматываться надо!

– Да-а! А как же это… – Борис сделал в темноте какой-то жест и вжикнул «молнией» на брюках: – Ты что, от страха уже?

Зажурчала струйка.

– Дурак! – я встал у останков стены, и последовал примеру искателя.

Выбирались мы долго. «Уазик» упрямо торчал посреди двора, освещая фарами окрестности, менты стояли рядом с машиной, курили и тихо переговаривались.

– Уверены, гады, что нам деваться некуда! Что за страна у нас, твою мать! Пиво продают, а сортиры не строят – чтобы менты без дела не сидели, что ли? – Борис ворчал себе по нос, перебираясь следом за мной на железную ржавую крышу сарая позади приютивших нас развалин.

Мы осторожно, стараясь не шуметь, буквально на четвереньках пробрались к краю крыши и спрыгнули на притулившийся к сараю деревянный стол, уже в соседнем дворе. Вокруг нас в кромешной тьме возвышались старинные, еще дореволюционной постройки, дома. Светились кое-где окна, и узкий переулочек выводил налево, по-моему, на Петровский бульвар.

Кое-как отряхнувшись, мы отправились туда, как вдруг из темноты возникла низкая широкая фигура и дребезжащий старческий голос загнусавил:

– Ой, ребятки, родненькие, не дайте бабушке пропасть, помогите, чем сможете, с утра маковой росинки во рту не было!

Мы с Борисом шарахнулись было от этого, возникшего из ниоткуда создания, но быстро опомнились, Борис выругался и зло рявкнул:

– Пошла ты! Шляешься тут, людей пугаешь, карга старая!

Я как-то никогда не мог вот так, просто ни за что послать незнакомого человека, и хотя сроду не подавал всем обращающимся «за поможением», заколебался и полез в карман, нашаривая смятые купюры.

Бабуся сразу уловила, что ей тут может обломиться, и заканючила еще жалобнее:

– Ой, сыночек! Богородица-заступница за тебя заступиться! Архангел тебя огородит, Христос спасет, не забудет!

Я наугад вынул несколько бумажек, сунул старухе, она жадно схватила деньги, рассмотрела, пробормотала что-то типа: «Красненькая, синенькая, желтенькая – хватит на беленькую…», вдруг ухватила меня за руку:

– Сынок, господь тебя не забудет, что не дал бабушке пропасть! А дай, я тебе погадаю!

И решительно потащила меня к свету, пробивавшемуся со стороны бульвара. Мы остановились посреди переулка, недалеко в нетерпении топтался Борис:

– Серега! Кончай эту лабудень! Пошли отсюда!

Бабка вгляделась в мою ладонь, забормотала цыганистой скороговоркой:

– Яхонтовый мой, вижу я, жизнь твою простую, не грустную, не веселую, беды тебя стороной обходят, радость в дом твой тоже не заходит! Злой человек глаз на тебя положил, на шее сидит, к сердцу подбирается! Ждет тебя, голубчик, дорога дальняя, холодная, тревожная, заведет она тебя от смертной тоски до гробовой доски! Ночка темная беду твою возьмет, по капельке выпьет, по глоточку высосет, будешь ты, как ребеночек – головой чист, ручками неумел… Домой воротишься – от жизни отворотишься! В дороге останешься – от жизни отстанешь! До конца дойдешь – себя не найдешь!

– Да что ты слушаешь всякую ахинею! – взорвался Борис, подбежал к нам, вырвал мою руку из сухих старушечьих ладоней: – Старая! Тебе помогли – все, иди, отдыхай! Серега! Все, поехали!

Бабуля, кивая и кланяясь, медленно пятилась в глубину переулка, а у меня в ушах все стоял ее голосок: «Ждет тебя дорога дальняя, холодная, тревожная… Домой воротишься – от жизни отворотишься! До конца дойдешь – себя не найдешь!»… И стало мне вдруг тоскливо-тоскливо, как призывнику в ночь перед отправкой в армию.

Пока я размышлял, вяло отбивался от злого Бориса и пытался вернуться к старухе, она пропала! Я даже пробежался по кишкообразному темному переулку – слиняла! Наплела мне всякой билеберды, а у меня, олуха, уже все приборы минус показали! Прав был Борис – действительно карга!

Мы вернулись ко мне почти в полночь, посидели еще с часок и завалились спать – нас здорово развезло «от усталости»…

Утром помятый, отекший Борис еще раз предложил мне ехать с ними на Алтай. Я наотрез отказался, уже предвкушая послезавтрашний свой выход на работу, и погрустневший Борис уехал, забрав пустые канистры… Я после его отъезда завалился спать и продрых до часу дня – хорошо, когда после бурного выпивона можно всласть выспаться!

* * *

Как и обещал Руслан Кимович, премию мне выдали, и весьма приличную, между прочим! В тот же день мы, пятеро повышенных до старшего охранника сотрудников «Залпа», получали оружие. Начальник отдела спецсредств, которого все по-армейски называли «зампоруж», невысокий, чрезвычайно мягкий в общении человек в очках, сидел за столом и скучным голосом объяснял, чего мы должны и не должны делать, имея при себе огнестрельной оружие. Потом он достал из сейфа железный тяжелый ящик, открыл его и начал по списку, в алфавитном порядке, вызывать нас к столу, вручать пистолеты Макарова, запасные обоймы и документы на право ношения.

Обычно, и в школе, и в армии, я находился в самом начале списка – буква «В» третья по счету, и если уж чего-то распределяли по алфавиту, мне всегда хватало. Но тут ситуация получилась просто анекдотическая: четверо моих камуфлированных коллег имели фамилии, по порядку: Арефьев, Ананьев, Бутиковский и Ваулин! Поэтому, когда дошла очередь до меня, «запоруж» развел руками:

– Извините, Сергей Степанович, «ПээМов» больше нет. Вы получите…

«Неужели „Стечкин“!» – обрадовано заволновался я! Об этом пистолете, двадцатизарядном чудовище, состоящем на вооружении у спецподразделений, я много слышал, и в тайне очень хотел иметь именно его…

– …Револьвер системы «Наган», так называемого офицерского образца, с самовзводом! – закончил «зампоруж»: – Не огорчайтесь, машинка старая, но надежная! Спуск туговат, но вы со временем привыкните!

Под смешки ребят я взял со стола наган, запасной барабан и новенькое, запаянное в пластик удостоверение. Тьфу ты, черт! У всех людей пистолеты как пистолеты, а мне достался комиссарский револьвер, снятый с вооружения полвека назад! Надо же, невезуха!

Ваулин, здоровенный молодой парень, недавно отслуживший в армии, кажется, в морской пехоте, ободряюще похлопал меня по плечу:

– Не хмурься, Серега! Зато гильзы собирать не придется!

Мы расписались в ведомости и вслед за «запоружем» пошли в тир – учиться стрелять.

– Первое, что вы должны усвоить, стреляя из пистолета: не прицелился – не попал! Всякие ковбои, лупящие друг в друга с бедра – голливудский вымысел! Если вы стреляете в противника с десяти шагов и ствол пистолета отклоняется от цели на два миллиметра, пуля уйдет в сторону на два метра! Давайте, на огневой рубеж! Правая нога впереди, левая стоит боком, вот так вот! Если присесть на левую ногу, ее колено должно лечь точно под пятку правой!

Мы прилежно приседали, стараясь выполнить указания «зампоружа», а он, усмехаясь, прохаживался сзади:

– Теперь поднимаем правую руку на уровень глаз, стараясь, чтобы ствол пистолета был параллельно полу. Левый глаз закрывать не обязательно – сужается обзор, а помощи никакой! Не надо наклонять голову к плечу! Арефьев, я вам говорю, стойте свободно! Мушку держите под обрез, чтобы кружок мишени лежал на ней, как яблочко на блюдце! Фильм «Ковбой Мальборо и Харлей Девидсон» все видели? Повторяю озвученный там принцип стрельбы: курок – это не член, его не надо гладить, дергать или дрочить! Просто нажмите на него! Внимание! Огонь!

Я чуть надавил на гладкую поверхность спускового крючка, сухо щелкнул поворачивающийся барабан, миг, и грохнул выстрел! Одновременно со мной раздался слитный грохот «ПМ» слева и справа.

И в тот момент, когда пуля устремилась к мишени, в какие-то тысячные доли секунды я почувствовал, что попал.

Такое бывало у меня в детстве: помню, я, первоклассник, поссорившись со своим лучшим другом, Максимом, по дороге из школы, шарю в карманах, набитых всякой мальчишеской ерундой, и в пальцы мне попадается здоровая тяжелая гайка, подобранная где-то на улице. Кривляющийся мой друг улепетывает со всех ног, крича всякие оскорбительные дразнилки в мой адрес, я взвешиваю гайку на ладони и что есть дури кидаю ее вслед обидчику. И в тот момент, когда железяка срывается с пальцев, я вдруг понимаю, что она попадет точно в затылок Максиму. Я начинаю истошно орать, желая предупредить друга, он удивленно оборачивается и гайка попадет ему аккурат в лоб! Он потом неделю дулся и ходил с синей сливообразной шишкой на лбу. Ох, и влетело мне тогда от его мамы!..

«Зампоруж» тем временем переходил от стрелка к стрелку, в подзорные трубы разглядывая мишени:

– Арефьев, неплохо, четыре! Ваулин, молоко! Бутиковкий, очень хорошо, восемь! Ананьев, двоечка… Воронцов… Ух ты! Десятка! И как влепил! Прямо в серединку! А ну, повторим! Целься! Огонь!

Я прицелился и попытался вызвать откуда-то из глубины сознания то же ощущение попадаемости. Выстрел! И я снова попал, практически всадив пулю в пулю!

Теперь «зампоруж» перестал ходить за нашими спинами, а встал рядом со мной, и уже не отходил, блестя восхищенными глазами:

– Ну надо же! Нет, вы правда никогда не стреляли из пистолета или револьвера? Поразительно! У вас, Воронцов, талант!

Мы стреляли довольно долго, в клочья излохматив мишени. В тире кисло пахло порохом и висел пластами синеватый дым. Наконец наш инструктор объявил, что на сегодня достаточно, и включил вентиляцию.

Я вышел на улицу, с гордостью ощущая тяжелой солидной тело нагана во внутреннем кармане. Вообще-то брать оружие с собой строго запрещалось – нам должны были выдавать его перед дежурством и забирать после. Но «запоруж» отправил нас покупать кобуры, и выдал пистолеты без патронов, дабы мы могли примерить их.

Кобуру я себе купил что надо – темно-коричневую, толстой свиной кожи, снабженную специальными ремнями, чтобы можно было носить револьвер подмышкой. Наган ложился в кобуру, как влитой, а специальный ремешок, застегивающийся поверх собачки, не давал ему выпасть при наклонах. Круто, черт побери!

Вооруженный, я ощутил себя принадлежащим к какому-то особому кругу, касте… Касте кшатриев, во-во, именно так! Каста воинов в Древней Индии, суровые бойцы, меч и щит брахманов – все, что я помнил про этих кшатриев из истории.

Дома я заглянул в старый потрепанный энциклопедический словарь еще советского издания, и прочел: «кшатрии (санскрит. Кшатрия, от кшатра – власть), одна из двух высших варн в Др. Индии». М-дя, негусто. А ну-ка, глянем, что такое эта самая варна… Та-ак: «варны (санскрит., букв. – цвет, качество), 4 осн. Сословия в Др. Индии…» Ччер-рт! Ну хорошо, не поленюсь, погляжу и эту самую «Др. Индию». Ну-ка, ну-ка… Ага: «Индия (на яз. Хинди – Бхарат), Республика Индия, гос-во в Юго-Восточной Азиии…» Не то! Дальше, история… Вот: «Хараппская цивилизация (долина реки Инд; 2-я пол. 3-ого тыс. – 1-ая пол. 2-ого тыс. до н. э.)…» Тьфу ты, опять не то! Дальше про Гупов, Великих Моголов и английское владычество. Где ж узнать про кшатриев? Индия, санскрит… Что-то я такое видел где-то…

Я сунулся в диван и после пятиминутных поисков нарыл потрепанную книженцию в мягкой обложки, причем без оной. Называлась сие издание 1991 года, как гласила предпоследняя страничка с выходными данными: «Санскрит-Самскрыт – древний язык ведических славян».

Полистав книжку, я вскоре наткнулся на строки: «…отважные воины-кшатрии возглавляли эти племенные союзы, а мудрецы-брахманы были их мозгом. Арии лавиной обрушились на государства в долине реки Инд и вскоре покорили их, принеся свой язык – санскрит, свою религию – поклонение огню, и свое общественно-социальное устройство – варны, иногда ошибочно называемые кастами…»

Опять арии. Я выпрямился, отшвырнул книжку и задумался: «Что ж это такое получается, а? Как будто ведет меня кто-то, все время подталкивает к этой теме. Кшатрии, варны, арии, могила жреца на берегу Тобола, амулет… Неужели не все? Неужели, бляха-муха, это все еще будет иметь продолжение? Я потерял друга, сам едва не погиб, видел смерть хорошего человека и страдания другого, не менее хорошего… Впрочем, есть, конечно, и другая сторона – я познакомился с интересными людьми, участвовал в захватывающих событиях, переспал… да чего там, трахнул симпатичную телку, на работу вот устроился, все у меня в лучшем виде, я перешел в новую варну, стал кшатрием! Да ёклмнэ, пусть все идет, как идет! Арии – так арии!»

Я решительно встал, и пнув толстенный словарь, пошел на кухню курить. В вышине, я твердо знал это, уже привычно крутилась золотая Сварга, и плевать хотел на все эти амулеты-мамулеты, «мистеров Рыб» и сокровища давно умерших жрецов. «Жрец» – так мы в армии обжор называли! Ха-ха!

Развеселившись, я поставил чайник, включил телевизор, и неприятные ощущения, возникшие было у меня после чтения, рассосались, как сигаретный дым на ветру…

Вернувшись под вечер в тир, мы похвастались друг перед другом покупками, постреляли, сдали оружие и я уже было собрался домой, как меня в дверях окликнул дежурный:

– Воронцов кто? Ты? Тебе звонили из главного офиса, завтра к десяти ты должен быть у Гречкина!

– Зачем? – удивился я.

– Откуда я знаю! – пожал двухметровыми плечами дежурный: – Сходишь – скажут!

Я, задумавшись, вышел на улицу. Гречкина я не знал, но слышал от ребят, что он возглавляет отдел сопровождения, к которому я вроде бы никакого отношения не имел – там работали охранники со стажем, молчаливые, основательные дядьки, мотающиеся в командировки по всей стране…

* * *

Гречкин принял меня ровно в десять. Сухим, будничным тоном он заявил мне, что я, Воронцов Сергей Степанович, старший охранник, послезавтра отправляюсь в командировку на автомобиле «Камаз» с водителем и экспедитором фирмы-заказчика, несу ответственность за груз и машину во время следования оной до места назначения и обратно, в Москву.

«А ведь не соврала бабка!», – молнией обожгла меня мысль: «Как она сказала: „Ждет тебя дорога дальняя, холодная, тревожная…“, и что-то там про еще про смертную тоску и гробовую доску… Вот и не верь в гадания после этого!».

Гречкин между тем продолжал:

Командировочное удостоверение ждет меня в отделе кадров, затем мне надлежит получить в кассе под роспись деньги на расходы и ехать на автобазу «Залпа» в Бибирево, проверить машину. Фамилия водителя, с которым я поеду – Пеклеванный, марка машины, номер машины, экспедитора мы должны забрать послезавтра в девять утра с перекрестка улиц Ленина и Гончарова в городе Ряжске Рязанской области, его фамилия – Смирнов. Все. Получите оружие и пройдете инструктаж завтра. Как говориться, кругом, шагом марш!

Я, несколько ошалелый от скупо выданной Гречкиным информации, вышел из кабинета и отправился в отдел кадров за командировкой… Если бы я знал тогда, чем все это кончиться!

В общем-то, все было не так уж и плохо: я ехал на «Камазе» с железной будкой, по-военному называемой кунгом, командировочное удостоверение мне выдали на десять дней, путь наш лежал за Урал, в какой-то Куртамыш, про который водитель Пеклеванный, рыжий длиннолицый парняга, отысканный мною в одном из длинных гаражей залповской автобазы спящим после обеда на столе в бытовке, высказался пространно: «Я там был. Дыра дыры дырее!». Правда, оказалось, что туда мы поедем порожняком, и я удивился – зачем же тогда охранник, то есть я? Но оказалось, что так захотели в фирме-заказчике. Из Куртамыша в Москву нам предстояло везти какую-то сельскохозяйственную продукцию. Пеклеванный, представившийся мне коротко: «Санек!», прикинул что-то в рыжей своей голове и сказал, что машину он за завтра подготовит, а выезжать надо ни как не позже трех ночи, чтобы к девяти успеть в Ряжск, а к полуночи проскочить Самару и заночевать на том берегу Волги. Потом он спросил:

– Ты «на дальняки» ездил когда-нибудь?

Я отрицательно помотал головой.

– Тады так! Шмоток много не бери, жратвы тоже – теперь на трассе это не проблема! Возьми шерстяные носки, две, а лучше – три пары. Штаны теплые под низ, свитер, одеяло. Что еще? О! Чашки-ложки, карты и гондоны! Теперь все!

– Санек, а зачем?

– Чего – зачем?

– Ну, гондоны зачем?

– Так ить разное в дороге бывает… – уклончиво усмехнулся водитель и повел меня показывать машину.

Я был уверен, что это окажется обычный, тысячу раз виденный мною грузовой «Камаз», но передо мною в полумраке гаража высился на рубчатых колесах чудо-агрегат, вездеходный вариант «Камаза» с кунгом вместо кузова, по армейской моде покрашенный в цвет хаки.

– Во! – радостно махнул рукой Санек: – Машина – зверь! Со спальником, заметь! Сами присобачили! Если в этом Куртамыше не застрянем (тьфу-тьфу-тьфу!), думаю, за пять суток обернемся!

– Вот тебе на! А у меня командировка на десять!

Пеклеванный снисходительно посмотрел на меня, как на неразумное дитя, и со вздохом ответил:

– Раньше приедем – лишние дни дома отдохнешь!

Глава третья

«Зима! Крестьянин, торжествуя,

Ведет коня за кончик… носа!»

Явно не Пушкин

Вечером я долго не мог уснуть. Валялся в кровати, смотрел на тени, скачущие по свежекупленным занавескам, прислушивался то к гомону соседей за бетонной стеной, то к далекому шуму машин, проезжавших по улице, то к самому себе, своим мыслям и мечтам, возникающим в голове вроде бы и ни откуда, однако в строгой закономерности и связи с последними событиями…

Сказать по правде, я мандражировал. Нет, конечно, за мою жизнь мне пришлось ни мало поездить по стране, повидать всякое, но было это раньше, до того… Последние пять-шесть лет я из Москвы толком никуда не выбирался, если не считать нескольких поездок домой, на малую родину, в комфортабельном купе скорого поезда, да еще и вдвоем с незабвенной моей супружницей Екатериной Васильевной.

Естественно, ехать через полстраны в кабине грузовика, переживать опасности и лишения, встречаться с рэкетом, бандитами, недобро настроенным местным населением – орден не орден, но медаль за подобный подвиг выдавать можно вполне! Я почему-то был убежден, что буквально сразу же за МКАДом начнутся такие невероятные приключения, перед которыми померкнут все американские боевики, и это распаляло мое воображение. А поскольку я с детства и до сих пор, до тридцати почти трех лет дожив, так и не утратил любви к мечтаниям, уснул я в ту ночь уже под утро – и если бы хотя бы одна из придуманных мною за ночь немыслимых историй на тему: «Моя послезавтрашняя командировка» была записана и издана, Тополь, Незнанский и Головачев в одном флаконе застрелились бы от бессилия составить мне конкуренцию! Кажется, это была последняя моя мысль перед тем, как меня все же сморило…

Всю первую половину следующего дня я метался по офису, злой и не выспавшийся, оформляя разные бумажки, получая деньги, инструкции и ценные указания… К трем часам я утомился и решил перекусить – оружие получать велено было прийти после четырех, а других дел на сегодня больше не осталось.

Я выскочил из офиса, перебежал улицу под носом у лавины рванувшихся с перекрестка машин, свернул в переулок, перешагивая лужи, прошел по нему до конца, вышел на Садовое и нырнул под низкую притолоку маленького уютного кафе, обнаруженного мною недавно. Здесь хорошо, вкусно и недорого кормили, и подавали великолепнозаваренный чай – кофе я и так не особо жаловал, а после известных событий («Я в душ, а ты свари кофе!») вообще перестал переносить.

Темная, мореного дуба, дверь захлопнулась за мной, и я оказался на ступеньках, ведущих вниз, в полуподвальное помещение, довольно большой зал со стойкой и десятком толстоногих, нарочито грубых дубовых столов и таких же стульев вокруг. Стены кафе, отделанные под дикий камень, были увешаны имитацией старинного оружия, доспехов и утвари. Называлось кафе как-то странно, каким-то совершенно не произносимым по-русски немецким словом типа «Гриммельсгаузенус», но в остальном меня вполне устраивало. Я сбежал по ступенькам вниз, и не обращая внимания на десяток сидевших за столиками посетителей устремился к стойке, уже приготовив в уме заказ: «Две баварские колбаски с горчицей, горшочек тушеных грибов с картофелем и чай!», как вдруг боковое зрение засекло что-то поразительно знакомое… Я обернулся.

Ба! Паганель! Вот уж кого не ожидал тут встретить! Археолог не видел меня, он, возвышаясь под самый потолок, провожал к дверям невысокого худощавого человека, что-то оживленно ему объяснявшего. Судя по оставшемуся у столика знакомому мне желтому саквояжу, Паганель собирался туда вернуться.

Я получил свой заказ и отправился к освободившемуся за Паганелевским столиком месту. Мой худощавый предшественник особо не намусорил, на темной поверхности стола сиротливо стоял пустой чайный стакан и валялась салфетка, изрисованная синим маркером – какие-то водоросли, пирамиды, птицы… А это что такое?! Я буквально похолодел, увидев изображенный в углу знакомый кружок. Сомнений быть не могло: тот же глаз в обрамлении бегущих человечков, подвешенный на вычурную, тонкую цепочку. Николенькин амулет! Рисунок сделал мастер, немного небрежно, второпях, но очень точно, с четкой прорисовкой мелких деталей, – несомненно, этот человек видел амулет, держал его в руках, и не один раз!

«Что же это получается?», – подумал я, автоматически разглядывая рисунок на салфетке: «Паганель встречается с неким человеком, и кто-то из них рисует на салфетке амулет, хотя кроме Профессора, нас с Борисом, покойного Николеньки и его убийцы Судакова ни кто амулет в глаза не видел! Это не Профессор, не Борис… Выходит, Паганель разговаривал с Судаковым?!».

Я обернулся к двери, но было поздно – археолог уже проводил своего товарища и возвращался к столику.

– Здравствуйте, Максим Кузьмич! – я решил действовать напрямик: – С кем это вы беседовали? Договаривались о цене?

Паганель с удивлением воззрился на меня:

– Э-э-э? Простите, молодой человек, не имею чести… Господи, Сергей! Вас с бородой и не узнать! Импозантно выглядите, голубчик! А что вы у меня спросили?…

Я несколько растерялся – непохоже было, что я поймал Паганеля с поличным. Я молча выложил на стол салфетку, ткнул в изображение амулета. Паганель сощурился и посмотрел на меня:

– И вы, Сережа, решили, что я вступил в сговор с Судаковым?!

Я молча кивнул, сжимая кулаки. Паганель на секунду нахмурился, потом неожиданно рассмеялся, похлопал меня по плечу, уселся напротив, крикнул куда-то в недра боковой двери: «Андрюша, нам два пива!», и обратился ко мне:

– Амулет действительно не давал мне покоя все это время. Я перелопатил гору литературы, проконсультировался с несколькими крупными специалистами, и в результате выяснилось, что наш амулет принадлежит к изделиям древнеарийской цивилизации, около пяти тысяч лет назад захватившей Индостан. Никто не знает толком, кто они и откуда пришли, есть только смутные предположения…

Если вы помните, Судаков в свое время интересовался ариями, кстати, ими интересовались и теоретики германского фашизма!

Человек, с которым я сегодня встречался, вы его видели, некто Берг, оккультист, эзотерик, историк, рассказал мне, что амулеты, подобные нашему, предположительно носили жрецы одного древнего народа огнепоклонников, служители так называемого Бога Смерти, и глаз в середине олицетворял недреманное око этого зловещего бога. Берг нарисовал амулет, изображение которого ему встречалось в древнеиранских рукописях, и судя по тому, что вы его опознали, Профессору, Николеньке и Борису удалось найти упокоище некоего арийского жреца, первое в мире, заметьте! Весной, как сойдет снег, обязательно организуем туда экспедицию!

– Максим Кузьмич! А вы не боитесь, что до весны кто-нибудь уже пошарит там?

– Нет, Сережа, навряд ли! Судя по рассказам Бориса, место там глухое, ни дорог, ни проселков. Потом, сейчас там уже лежит снег – Сибирь! Да и копать, судя по всему, там теперь не мало – после обвала половина того самого коридора, ведущего к могильной камере, завалена, это уж точно, а то и весь коридор обрушился. Нет, до весны ни кто туда не полезет…

– А Судаков? – я отхлебнул пива из высокого стакана, принесенного каким-то парнишкой с чисто халдейским, слащаво-незапоминающимся лицом.

– Да, Судаков действительно мог бы и зимой отправиться раскапывать курган! – кивнул головой Паганель, тоже глотнул пива, и продолжил: – Но по данным Слепцова, Судаков бежал из России в Грузию, его засекли было на границе с Айзербаджаном, но он умело использовал какие-то местные межклановые дрязги и ушел, скорее всего в Турцию, а оттуда – куда-нибудь дальше, скажем, в ЮАР.

– Почему в ЮАР? – удивился я.

– У него года два назад была крупная сделка с одним южноафриканским коллекционером. Слепцов считает, что старые связи наверняка остались – не может такой хитрый и циничный человек, как Судаков, не подготовить себе пути к отступлению!

Я кивнул, соглашаясь. Конечно, мне далеко не все было понятно, например, я не был уверен, что майор ФСБ будет вот так вот, запросто раскрывать оперативную информацию, ничего не имея с Паганеля взамен… Ну да Бог с ними!..

Паганель между тем выпил почти весь поуллитровый стакан, поразив меня такой любовью к пиву, раньше мною не замеченную, раскурил трубку и спросил:

– Ну а вы-то как, Сережа? Борис говорил мне, что вы устроились на работу, в секьюрите, если не ошибаюсь?

Я снова кивнул, коротко рассказал Паганелю о случае на автостоянке, хотел сообщить, что уезжаю в командировку, но что-то меня удержало – как будто я побоялся сглаза…

– Ну надо же! – покачал головой Паганель: – Мне всегда казалось, что все эти убийства, угоны, покушения – это что-то из другой, ненастоящей жизни, а тут такое – и Николенька, и Алексей, и у вас вот этот капитан… Вы берегите себя, Сережа, работа у вас, конечно, мужская, суровая, но уж очень опасная! Да-а! Я совсем забыл! Зоя рассказала мне про этот инцидент у дверей моей квартиры. Большое вам спасибо за заступничество! Зоя, кстати, интересовалась, почему вы совсем пропали, не заходите, не звоните?

«Ну все, пора сматывать удочки!», – подумал я, вежливо сослался на ужасную нехватку времени, как бы невзначай глянул на часы и встал, собираясь уходить.

Паганель посмотрел на меня поверх очечков каким-то тяжелым взглядом, потом улыбнулся, пригласил заходить в гости, не пропадать… Мы пожали руки, и я уже почти ушел, как вдруг в спину прозвучало:

– Сережа! Э-э-э, любезный друг! Будьте добры, оставьте мне салфеточку с рисунком!

Я обернулся, машинально вытянул из кармана куртки смятую белую тряпочку, которую я осторожно «заныкал» во время нашего разговора, протянул Паганелю.

Он улыбнулся:

– Спасибо! Я бы с удовольствием вам ее подарил, но там записано несколько телефонов, уж извините!

Я, улыбаясь, мямлил что-то в ответ, мы еще раз церемонно расшаркались, и я наконец выскочил на улицу.

Только на подходе к своему офису я понял, что так тревожит меня, словно царапая изнутри – на салфетке не было ни одного телефона! Я рассмотрел ее довольно хорошо, пока Паганель провожал своего визави – рисунки, только рисунки покрывали белую хлопчатобумажную поверхность!

* * *

– Смотрите, Воронцов! Оружие выдается вам, как писали раньше в инструкциях: «… Для подачи звуковых сигналов, защиты от диких зверей и охраны секретных документов!» Я конечно шучу, но в любой шутке лишь доля шутки! – «зампоруж» встал, отпер сейф и выдал мне мой наган: – Держите! Если потеряете – лучше сразу идите в милицию с заявлением, здесь можете даже не появляться! Упаси вас Бог применить его против человека! Только в случае реальной угрозы для жизни, да и то – как в армии, на посту: «Стой, кто идет?», предупредительный выстрел в воздух, прицельный – только по ногам! И имейте в виду – вы должны отчитаться по каждой стреляной гильзе! Да, еще вот что – если вы все же случайно или намеренно застрелите кого-нибудь – вас наверняка посадят.

Я, устав слушать этот бред, швырнул наган на стол:

– Так на хрена вы мне его вообще даете?! Заберите, заприте вон в сейф, и пусть там лежит!

«Зампоруж» устало покачал головой:

– Тихо, тихо! Экий вы, Воронцов, горячий! Я вам сказал, что вы отчитаетесь по каждой стреляной гильзе! Но ни кто же не заставляет вас привозить стреляные гильзы в барабане! И помните золотое правило древних спартанцев: «Не пойман – не вор!»

Он сунул руку в стол, пошарил где-то в ящике и высыпал рядом с наганом горсть патронов:

– Берите! Не надо все воспринимать уж очень буквально! Я забыл вас предупредить – все мои наставления необходимо исполнять в случае контакта с органами правопорядка! А так… Не забывайте чистить оружие, особенно ствол – там все должно сверкать! До свидания!

Я собрал со стола патроны, сунул наган в кобуру, попрощался и вышел в коридор. Черте-чё! Сперва напугают, а потом патроны суют… Провокаторы!

* * *

В половине седьмого я добрался до дома, позвонил Пеклеванному и мы с ним договорились, что без десяти три ночи я выйду на перекресток, где он меня и подберет.

Времени оставалось еще уйма, я сгонял в магазин, купил тушенки, сухарей, хлеба, полпалки копченой колбасы, сигарет и завернул в соседний магазинчик – за водкой. Мне почему-то думалось, что отправляться в далекий путь без бутылки не осмотрительно – мало ли что!

На пестрящей всякой всячиной витрине мое внимание привлекли упаковки презервативов с вислогрудыми обнаженными красавицами на этикетках. Я вспомнил слова Пеклкванного: «…Всякое бывает!», внутренне рассмеялся и купил пару упаковок – действительно, мало ли что!

Дома, поужинав вчера приготовленными котлетами, я включил телевизор – показывали какой-то тупой американский боевик, и занялся укладкой дорожной сумки.

В дверь позвонили. Я открыл, ожидая увидеть Витьку – что-то он запропал в последние дни. Но на пороге стоял какой-то прилизанный пацан лет пятнадцати, в красной курточке с золотыми пуговицами и дурацкой шапочке с кокардой.

– Это квартира номер 86? – спросил он тоненьким голосом, сличая что-то в записной книжке.

– Да! А тебе кого? – удивленно спросил я, оглядывая паренька – таких «пажей» я видел только в кино про американских миллионеров, они там носят пиццу и любовные записки.

– У меня послание и пакет Воронцову Сергею Степановичу! – ужасно важным тоном ответил «паж», и добавил: – Это вы? Тогда позвольте войти!

Я впустил это чудо в квартиру, предъявил паспорт, и получил в замен конверт и небольшой сверток, запечатанный на манер военного пакета пятью сургучными печатями.

Парнишка заставил меня расписаться в ведомости, попрощался и ушел, а я уселся рассматривать полученное.

В конверте оказалось отпечатанное на лазерном принтере письмо, в котором мне выражалась огромная благодарность за проявленные мужество и героизм во время исполнения профессионального долга на стоянке, выражались всяческие опасения по поводу моей обиды на скромность подарка, и стояла замысловатая подпись, по-моему, тоже напечатанная принтером.

«Ага!», – подумал я, несколько обалдев: «Подарок, стало быть, за сургучными печатями!».

Разломав сургуч, я начал потрошить обертки, исписанные вкривь и вкось разными иностранными словами. Наконец мне на колени выпала плоская длинная коробочка. Я открыл крючочек сбоку и обалдел в буквальном смысле этого слова – на темно-синем бархате сверкали золотом великолепные часы, «Роллекс», судя по надписи! И лежала маленькая записочка: «С благодарностью и симпатией – Генеральный Продюсер Константин Э.».

«Да уж! Вот она, поговорка в действии – никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь!», – подумал я, примеряя «Роллекс» на руку. Как тут и были!

Неожиданно зазвонил телефон. Когда знаешь, что звонить тебе в общем-то и не кому, звонок телефона подсознательно всегда воспринимается как что-то тревожное. Я снял трубку:

– Да!

В трубке помолчали, потом голос моей бывшей жены осторожно произнес:

– Воронцов, это ты?

– Конечно я, а кто еще может быть? – довольно невежливо ответил я, удивляясь, что от меня понадобилось Катерине – расставались мы со скандалом, поругавшись после развода в пух и перья.

– Откуда я знаю, может ты себе любовника завел? – чуть насмешливо проворковала Катя, и не дав мне времени опомниться от такой наглости, зачастила: – Как ты поживаешь? Наслаждаешься заслуженной свободой? На работу-то устроился, или так, альфонсируешь?

– Слушай, ты! Что, скучно стало? – я почувствовал знакомое подергивание левого века: – Что тебе вообще от меня понадобилось? Ты что-то забыла?

– Не кричи, Воронцов! – чуть устало сказала Катя, закашлялась, и продолжила: – Я тебе вот что хочу сказать: у нас недели три, ну или месяц назад дверь взломали, по квартире пошарили. Мы на даче ночевали, последнюю ночь в этом году – огород к зиме готовили, и не успели на электричку… Утром приезжаем – а там все вверх дном. Так, толком ничего не взяли, деньги – долларов семьсот, кольца-серьги… И почему-то забрали альбом с фотографиями – там и мои, и твои еще оставались… Я решила предупредить тебя – мало ли что!

«Ах ты черт!», – подумал я: «Вот откуда у Судакова была моя фотография!» Вслух я спросил:

– М-м-м… А когда это было?

Катерина помолчала, вспоминая, потом ответила – именно в ту ночь мы ночевали у Паганеля. Я на всякий случай спросил еще:

– Катя, тебе такая фамилия, как Судаков, не знакома?

Она помедлила и твердо ответила:

– Нет, Воронцов! Точно нет! Впервые слышу, а что?

– Да так, ничего… – я все ни как не мог взять в толк, с чего бы это Катерина, которая поклялась после развода удушить меня при первой же встрече, вдруг сама позвонила предупредить меня о возможных неприятностях!

– Воронцов! Что молчишь? Расскажи хоть, как живешь?

– Нормально живу, работаю в охранной фирме, завтра уезжаю в командировку…

– Рада за тебя… У вас тепло дали? У нас тут такой холод… – чуть хрипло проговорила она и снова закашлялась.

Я почему-то с каким-то неизвестным мне до этого чувством тоски представил ее – в вязаной кофте поверх халата, ноги в шерстяных носках обуты в стоптанные тапочки, она стоит в прихожей, опершись локтями на тумбочку, и придерживая трубку плечом, прячет озябшие пальцы в рукава кофты. Катя всегда мерзла, по-моему, даже в бане она стала бы вот так же прятать пальцы…

– Воронцов. Ты чего молчишь?

– Тебя слушаю… – тупо пробормотал я, сам себе боясь признаться в том, что я жутко соскучился по Катерине.

В трубке послышался какой-то шум.

– Мать пришла! Все, Воронцов, поговорили! Давай, пока! Приедешь – звони, я теперь днем обычно дома… – и Катя повесила трубку.

Я оставил недосложеную сумку, пошел на кухню, налил себе чаю, закурил и, следя за плывущими голубоватыми волокнами дыма, задумался…

То, что моя бывшая жена позвонила мне, в общем-то не удивляло – я вообще был уверен, что после развода она будет звонить постоянно, донимая меня всякими мерзостями. Но она позвонила предупредить меня! Да еще и свою ненаглядную мамулечку, мамусика, мамочку, которая меня иначе как «беспорточной лимитой» и не величала, назвала по-пролетарски просто – мать! Нет, кому-то конечно не понять, что такого странного в этом простом русском слове «мать», но в потомственно-московской семье моей бывшей жены, где все, включая престарелую облезлую ливретку с бантиком на хвосте, с патологической обостренностью следили за ма-асковской «правильностью» родного, великого и могучего языка, слово «мать» означало только одно – Катерина очень сильно разозлилась на мою бывшую тещу.

Я медленно, затяжка за затяжкой, погружался в пучину воспоминаний…

Вот мы с Катериной в первый раз идем к ней домой. Хорошо помню то чувство неловкости, которое охватило меня, провинциала, когда я сказал по поводу помещения варенья в вазочку: «Спасибо, хватит!», а в ответ услышал: «Сережа! Что за люмпенский жаргон! Есть же прекрасное русское слово – достаточно!»

А вот посещение выставки Сальвадора Дали в ЦДХ на Крымской – охи и ахи Катерины и ее подруг, сдержанные реплики их вальяжных столичных кавалеров, и мой издевательских смех, когда выяснилось, что все выставленные картины оказались подделкой, фальшивкой, закинутой в нашу страну какими-то заморскими делягами!

Или вот – красные «Жигули» Катиного шефа у подъезда, я, замерзший за два часа ожидания, глупые вопрос: «Где ты была?!», не менее глупый ответ: «Мы репетировали народные танцы, у нас через неделю годовщина фирмы, будет концерт. А потом Владимир Петрович любезно согласился меня подвезти!». И дальше – безобразный скандал дома, когда Катерина выдала: «Я не крепостная крестьянка, не твоя рабыня или вещь! Я имею право на свою личную жизнь! А ревновать – глупо и не интеллигентно! Мы живем на рубеже тысячелетий, а это время свободной морали!» Помню, с каким наслаждением я взял из старинного серванта здоровенную – киллограммов на двадцать – хрустальную урну из Катерининого приданного и ахнул ее о стену! Помню свои слова: «Да! Ты не крепостная, и не рабыня! Среди них в основном были приличные женщины, а ты – шлюха, которая собственную похоть прикрывает подслушанными где-то демагогическими рассуждениями!»…

Тогда-то впервые и прозвучало ставшее потом реальностью колючее слово «развод». Ни когда не забуду неприкрытую радость в глазах «горячо любимой» тещи – наконец-то ее дочурочка избавилась от «лимиты»!

Воспоминания то распаляли меня, то приводили в меланхолическое настроение, а то и выдавливали скупую мужскую слезу, особенно когда я вызывал из памяти картины нашего досвадебного романа – огромные багряно-красные и охряно-желтые пальчатые кленовые листья на черном мокром асфальте, Катя, прыгающая на одной ножке, как девчонка, по бордюру, легкая челка, пронзительно-острый и манкий взгляд ее необыкновенных огромных, карих, с какой-то милой крапинкой, глаз…

Тьфу, расчувствовался! Я резко оборвал себя – хватит распускать нюни! Уже десятый час, а еще вещи не собраны!

Я уложил сумку, еще раз покурил, стараясь избавится от тревожного чувства сиротливости – один в пустой квартире, ни кто не проводит, ни кто и не встретит! Пора было ложиться спать – когда еще удастся поспать на простынях, под одеялом, на ближайшую неделю моей постелью станет седло боевого коня-«Камаза»!

Надо было поставить будильник в телевизоре – других часов, кроме наручных, у меня дома не было. Я долго колдовал над кнопками пульта, выставляя текущее время, время подъема, резервное – через пять минут, если не сработает первое. В общем, когда я все выставил, как положено, сна у меня не было ни в одном глазу. И тут кто-то постучал в дверь…

Я насторожился – во-первых, кого это черти несут в двенадцатом часу ночи? А во-вторых, кнопка звонка у меня была в белом пластмассовом корпусе, и не заметить ее даже в темноте очень трудно, поэтому обычно все приходящие звонят.

Подкравшись на цыпочках к двери, я осторожно прислушался. Вроде тихо! Разом возникли все недавние страхи – Судаков с отравленной острогой, жуткие таинственные события, связанные с амулетом. И тут в дверь постучали снова!

– Кто там? – как можно более грозным голосом спросил я. Тишина! И вдруг что-то заскребло по поверхности двери с той стороны!

Я бросился к встроенному шкафу, где у меня хранились инструменты, схватил тяжелый разводной ключ, и рявкнул:

– Кто там балуется?! Я сейчас милицию вызову!

Опять тихо! Я постоял с ключом на изготовку минут пять, постепенно успокоился, и тут вспомнил про наган! Тьфу, охранник, мать твою! Перепугался шорохов за дверью! Швырнув ключ на полку, я вынул из висящей на вешалке кобуры револьвер, взвел курок и распахнул дверь.

Естественно, в подъезде никого не было – я почему-то уверился в этом сразу, как вспомнил про оружие. Но на коричневой поверхности двери висела приколотая кнопкой бумажка – половинка тетрадного листка.

Я аккуратно отколол кнопку, запер дверь, убрал наган обратно в кобуру, прошел на кухню и прочитал записку, а вернее – короткое стихотворение, написанное красивыми печатными буквами:

Свилью выписаны знаки колдовского откровения.

Падалью сгниет в овраге жаждавший благословления.

И все! Ни подписи, как говориться, ни печати… Я еще раз перечитал стихотворение – ерунда какая-то! Какие знаки, какой свилью, кто гниет в овраге? Может, это мне угрожают – мол, знаки выписаны свилью, тебе не по зубам, а будешь жаждать некоего «благословления» – станешь гниющей падалью в овраге?

Я прикидывал и так, и сяк – ничего у меня не получалось. Вообще, слишком много для одного вечера – расфуфыренный посыльный, шикарные часы (сколько же они стоят?), звонок Катерины и эта нелепая, но страшноватая записка! То, что уснуть мне сегодня не придется, я уже понял, и с тоской поглядел на стрелки наградного «Ролекса» – когда же, наконец, три часа…

Настроение мое постоянно менялось – от подавленности и тоски до боевой ярости. Потом я вдруг остро ощутил над собой вращение золотого колеса Сварги, а в голове зазвучал молота небесного кузнеца. Гигантский огненный обод в моем сознании рос, занимая все небо где-то там, за облаками, и вращался он мощно, уверенно. Было в этой мощи что-то новое, подавляющее…

«Все уже предопределено…» – догадался я: «Они там, наверху, уже все решили про Серегу Воронцова. Ну что ж, как сказал поэт: „…всяк сам свой жребий выбирает и крест несет всяк тоже сам“. Только почему у меня все время такое ощущение, что выбор делал не я и крест на меня тоже положили другие люди, как на какого-то горьковского персонажа. Блин, и сдается мне, того парнишку крестом-то и задавило… Мля, ну и мысли…»

Я побродил по квартире, попил воды, сел, потом встал, словом, маялся по полной программе. Какое-то подспудное желание томило душу, и я никак не мог понять, какое. Наконец я просто отдался «потоку сознания», проносившемуся в голове, и понял, чего хочу – меня почему-то тянуло посмотреть в окно – словно какое-то дуновение, какой-то неуловимый шорох шел от задернутых штор. Я выключил свет на кухне и отдернул занавеску…

Боже мой! На улице шел снег! Еще когда я ходил в магазин, сгущались тучи, что-то накрапывало, тянуло с севера холодом, а сейчас с неба буквально падала зима! Огромные, наверное, с ладонь, хлопья тихо кружились в ночном воздухе, касались друг друга, то устремляя, то замедляя свой полет, и покрывали земли, дома, деревья пушистым слоем, призрачно мерцавшим в свете фонарей. Красота! Вот это действительно – красота!

Я распахнул окно и жадно вдохнул всей грудью морозный, совсем уже зимний воздух. Дурные мысли разом вынесло вон, и я улыбнулся. Ради таких мгновений стоит жить, черт возьми!

Глава четвертая

«Опять скрипит потертое седло…»

Из песни

Без десяти три я вышел из дому, закурил у подъезда и отправился на перекресток, держа сигарету в кулаке – снегопад усилился, а поднявшийся ветерок так и норовил забросить пушистые хлопья в лицо, за шиворот, в рукава…

Пока я ждал машину, на плечах, в складках куртки, даже на ботинках выросли небольшие сугробики. Хорошо, что я одел вязаную шапочку-чеченку, отбросив московское пижонство – зимой ходить без головного убора, иначе голова моя напоминала бы снежный шар. Сигарета все же промокла, но настроение у меня все равно было приподнятым – люблю разгул стихии!

«Камаз» появился внезапно, буквально вынырнув из снежной круговерти в двух шагах от меня. Пеклеванный перегнулся через всю кабину, распахнул дверь с моей стороны:

– Здорово! Во погодка! Ну что, поехали?

Я кивнул ему и полез в теплую кабину, стряхивая снег с одежды.

В кабине пахло французским одеколоном польского разлива, нагретой синтетикой и играла музыка. Мигали лампочки на панели управления, качались на пружинках какие-то зверушки, вымпелы и просто меховые кисточки, видимо, водительские счастливые талисманы. Я уселся, расстегнул куртку, стащил с головы шапочку, Пеклеванный тряхнул рыжим чубом:

– Ну, все! Тронулись! Как говориться, Господи, благослови на вход и на выход!

Он выжал сцепление, с тихим лязгом включил передачу, машина зарычала и плавно поплыла сквозь метель – наше путешествие началось…

* * *

По Москве мы ехали молча, изредка перебрасываясь ничего не значащими фразами. Я расслабился, убаюканный мерным покачиванием, и начал клевать носом.

– Эй! Серега! Не выспался?

Я помотал головой:

– Я вообще не ложился – решил, что так лучше, а то просплю!

– Ну, тады кемарь! А я часов восемь дрых! Как лег в пять, так до часу массу и топил! – Пеклеванный закурил и подмигнул мне: – Давай, давай, спи! Потом, вечером, будешь меня тормошить!

Я откинулся на высокую спинку сиденья и как-то очень быстро провалился в сон…

Разбудил меня резкий толчок и натужное «п-ф-ф-ф!» тормозов. Машина остановилась на обочине, слева и справа раскинулись заснеженные поля, вдали виднелся лес. Снег прекратился, на сером небе занимался тусклый рассвет. Пока я просыпался, Пеклеванный открыл дверь и выпрыгнул наружу. Я опустил окно, высунулся и крикнул:

– Что-то случилось?

– Мальчики – налево, девочки – направо! – откуда-то из-за машины весело ответил водитель: – Сам не хочешь?

Я отказался, Пеклеванный залез в кабину, «Камаз» тронулся, серая лента дороги поползла, все убыстряя свой бег, под колеса.

– От Москвы далеко отъехали? – спросил я, оглядывая унылый пейзаж вокруг.

– Да, считай, километров сто десять! Ты так, не слабо даванул – часа два, а то и больше!

Я провел ладонями по лицу, стирая остатки сна. От сидячего положения затекла спина, я как смог размял ее о край спинки сидения, закурил и спросил:

– Далеко еще до этого… Ну, где мы экспедитора должны забрать?

– До Ряжска-то? Не, не далеко – километров столько же, сколько проехали! Дорога нормальная, быстро доскачем. Это потом, когда на Самарскую трассу выйдем, так там до Пензы одни колдобины… Ну, слава Богу, не на «Жигулях»!

Я курил, пуская дым в узкую щель приоткрытого окна. Мимо проносились деревни, поля с застрявшими на них тракторами, чахлые рощицы, косоватые столбы и ржавые автобусные остановки, на которых иногда виднелись названия: Ивановка, Новое, Дергачи…

В каждой проеханной нами деревни обязательно было несколько коммерческих ларьков и какая-нибудь столовка-забегаловка, чаще всего с «крутым» названием типа «Сириус» или «Орион». Они здорово контрастировали с давно не крашенными заборами, грязью и мусором.

«Интересно!», – подумал я: «Мы от Москвы-то отъехали едва две сотни километров, а тут все в таком запустении, словно на дворе середина прошлого века!».

Унылые пейзажи изредка оживляли проносящиеся на встречу громоздкие «фуры» дальнобойщиков – большие комфортабельные «Мерседесы», «Скании», «Вольво», увешанные всякими фарами, флажками, мишлемовскими куклами, залепленные яркими наклейками, с ревом тянули огромные фургоны, крытые цветным, покрытым грязью брезентом с разными надписями на бортах.

Постепенно начали просыпаться и в проезжаемых деревеньках – на дороге появились заляпанные грязь «Газики», «Зилы» и подслеповатые «Уазы».

Так прошло еще часа полтора. Я, от нечего делать взялся изучать «Атлас автомобильных дорог», с удовлетворением бывалого путешественника отмечая карандашом населенные пункты, которые мы минули…

– Вон, слева – это Ряжск! – махнул рукой Пеклеванный, куда-то в сторону: – Через минут пятнадцать будем на месте!

Пока мы покружили по Ряжску, оказавшемуся большой деревней со здорово разбитыми дорогами, пока нашли нужную улицу, проехали по ней до нужного перекрестка – прошло не пятнадцать, а все тридцать минут.

Экспедитора с «редкой» фамилией Смирнов мы увидели сразу – точно на углу, у не работающего светофора, стоял невысокий, но прямой, как палка, мужичек в плаще, шляпе и с портфелем в руках. Первое, что он сказал, залезая в кабину, и зыркая своими белесыми глазками, было не «Здравствуйте!», а: «Молодые люди, вы опоздали на семнадцать минут!» М-дя, вот так повезло с попутчиком!

Мы расселись, Пеклеванный включил радио, и «Камаз» покатил дальше. Снег практически исчез с обочин и улиц, на лобовом стекле появились мелкие капли дождя. Тусклый осенний день тянулся, как резина.

Смирнов оправдал мои худшие ожидания, оказавшись очень нудным и противным в общении типом. Был он худ, плохо выбрит, щеточка полуседых усов делала его похожим на колхозного бухгалтера. Я было попытался узнать, что мы повезем из Куртамыша, но он только процедил:

– Масло из кедровых орехов! Вы отвечаете за сохранность груза, попрошу не забывать!

«Тьфу! Не человек, а арифмометр!», – подумал я, отворачиваясь.

В каком-то Богом забытом поселке мы остановились заправиться. Смирнов вылез, сказав, что пройдется, подышит воздухом. Пеклеванный возился с шлангом, вставляя пистолет-наконечник в горловину бака. Я подошел к нему.

– Во, блин, подвезло! – вполголоса сказал мне водитель, кивая на застывшего метрах в пяти экспедитора: – С таким хорьком не дорога, а каторга!

Я кивнул:

– И нет, чтобы хотя бы туда на поезде бы поехал! Надо было ему с нами трястись!

– И не говори! – Пеклеванный сплюнул, вставил наконечник в паз на корпусе колонке, и закрывая бак, глянул на часы:

– Через полчаса будем на трассе! А там и до Пензы рукой подать!

Поехали дальше. Смирнов попросил включить печку – у него замерзли ноги. Я поглядел на обувь экспедитора – надо же! И какой дурень едет в Сибирь в начале ноября обутым в летние полуботинки!?

Дальше началась кинокомедия: только мы с Пеклеванным закуриваем, как Смирнов открывает окно – ему душно! Через пять минут надо включить печку – ему холодно! Еще через некоторое время ему опять душно! Потом снова холодно! Тут мы снова закуриваем – и вся канитель повторяется, причем под ворчание Смирнова: «Не машина, а сарай! То ли дело – на Западе! Установил кондиционеру параметры – и он их поддерживает!»

Через час я не выдержал:

– Послушайте! Как ваше имя-отчество?

Смирнов снова зыркнул на меня своими холодными глазками-бусинками, была у него такая привычка – не смотреть, а именно зыркать, и буркнул:

– Евгений Николаевич!

– Так вот, Евгений Николаевич! Постарайтесь вести себя попроще! Что вы, как кисейная барышня – то вам не так, это не эдак! Потерпите, не в СВ едем!

Смирнов повернул ко мне узкое лицо, и вдруг на секунду в нем проглянула такая ненависть и презрение, что я осекся.

– Занимайтесь своим делом! – пробормотал экспедитор, повел плечами, словно рак-отшельник в раковину, вжался в свой куцый плащик и застыл, немигающим взором уставившись на дорогу.

Я отвернулся от него, и чтобы отвлечься, спросил у Пеклеванного, давно ли он работает дальнобойщиком. Наверное, это была моя ошибка – говорливый водитель настрадался от молчания, и его словно прорвало!

Он рассказал мне про свое детство в маленьком украинском городке, про армию – автобат в Свердловске, про то, как после дембеля командир роты помог ему устроиться на Свердловский автокомбинат. С тех пор и по сегодняшний день крутил Саня Пеклеванный баранку, изъездил весь СССР, бывал в Польше, Венгрии, Чехословакии…

– Теперь в Москве живу! Два года уже! Комроты мой за это время подполковником стал, в отставку вышел, ну и в «Залп» работать устроился. А потом и меня перетянул! Меня ценят – фирма квартиру сняла, прописку сделала, о кредите хлопочут…

– А жена у тебя есть? – спросил я, позевывая – однообразная дорога утомляла.

– А как же! Жена – Соня, двое детишек – Анечка и Димка! Все чин чинарем!

Постепенно разговор перешел на обсуждение жизни в разных местах, где лучше, где хуже, потом скатился на чисто мужские темы – выпивка, рыбалка, женщины…

Пеклеванный оказался кладезем всяких историй, и смешных, и грустных, и так, не заметно, мы проехали большую часть пути до Пензы.

За окнами стемнело, встречные «дальнобои» слепили нас фарами своих заграничных машин, Пеклеванный ругался, всякий раз норовя врубить фару-искатель в лобовуху невежливому водителю.

Дорога запетляла, то скатываясь под уклон, то забирая в гору, вокруг зачернели безлистые осенние леса, встречных машин стало гораздо больше, да и сзади нас периодически обгоняли какие-нибудь залитые грязью по самую крышу иномарки. Впереди встало зарево огней большого города, Смирнов, дремавший до этого, уткнувшись носом в шарф, проснулся, заявил, что ему необходимо выйти, и мы остановились на обочине возле покосившихся ворот въезда в какой-то пионерлагерь, в котором дети уже давно не отдыхали, судя по заросшей травой колеи, уходящей в лес.

Смирнов сноровисто сиганул из кабины и убежал в кусты. Пеклеванный усмехнулся:

– Припекло бухгалтера!

– Экпедитора! – поправил я.

– Да один хрен – козла! – брякнул Саня, и мы расхохотались.

Ни я, ни Пеклеванный и не заметили, когда к нам в хвост успела пристроиться эта «шестерка», страшно грязная, с длинной антенной на крыше. Она остановилась метрах в пяти сзади нашего «Камаза», хлопнули дверцы, и двое парней, про которых говорят «поперк себя шире», кутаясь в меховые «пилоты», подошли к нам, сверкая в темноте лампасами спортивных штанов.

Я заметил их в боковое зеркальце уже на подходе к кабине, и ощутил неприятный укол где-то в сердце – словно мне просигналили: «Внимание!»

Дверца машины с моей стороны открылась, и в кабину всунулся парень, лицо которого явно не несло печати интеллекта – узкий лоб, сломанный нос, квадратная челюсть, короткий ежик стриженных волос, маленькие ленивые глазки. Он неторопливо, по хозяйски оглядел кабину, и не шевельнув ни одним мускулом лица, проговорил, не спрашивая, а скорее утверждая:

– Здорово, мужики… Из Москвы… Чего везете?…

– Мужики на зоне пашут! – мгновенно отреагировал Пеклеванный: – Пустая наколка, братан! Машина МэО!

Парень хмуро посмотрел на меня, словно спрашивая – правда?

Я, не очень понимая, что происходит – наезд дорожных рэкетиров представлялся мне совсем по другому, кивнул:

– Пустые мы!

– Ну глядите, мужики! Если че – лучше сразу забащляйте… – парень выдвинулся из кабины, дверца захлопнулась.

– Ну, в три-бога-душу-мать! – рявкнул Пеклеванный: – Вляпались, как в дерьмо коровье! Машина у нас приметная, теперь они сечь будут по трассе… Приспичило этому придурку здесь нужду справлять! Вот уж точно – насчет «экс» не знаю, а «педитор» он тот еще!

Я не очень-то понял, что случилось, и Пеклеванный, закурив, объяснил:

– Рэкет это! Пензенские, пензяки. Они трассу пасут, где кто встанет, вот как мы – проверяют. Кто сразу платит, кто на хер посылает – им главное засечь! А потом они по рации своим на выезде из города передают, что такой-то такой-то не заплатил. Ну и те начинают его стеречь, выпасают, догоняют на трассе, и потрошат, если остановиться…

– А если не остановиться?

Пеклеванный усмехнулся:

– Делают «коробочку» – и привет! Отдыхай в кювете вверх колесами! Да ты не дрейфь, Серега! Может, и проскочим! Может, поверили они, что мы из Министерства обороны – армейских не трогают! Мы-то с тобой в форме! Глядишь, обойдется!

И тут же, не переключаясь, тем же тоном добавил:

– Ну где этот хрен моржовый?! Веревку он что ли съел?

Смирнов возник возле машины, словно слепился из сумерков. Самое интересное, что в кустики он бегал со своим портфелем!

– Поздравляю! – сказал я ему, желая досадить и хоть как-то разрядиться: – Из-за вас на нас положили глаз рэкетиры!

Смирнов равнодушно пожал плечами:

– Вы охранник, вы должны уметь улаживать подобные конфликты. Надеюсь, у вас есть оружие?

Я опешил от такой невозмутимости – мне казалось, что Смирнов должен перепугаться на смерть, а он и бровью не повел!

Мы въехали в Пензу, миновали контрольный пункт ГАИ, и медленно покатили в колонне других машин по улице. Слева и справа пестрели ларьки, заправки, на обочинах стояли «фуры», ходили водители, сновали какие-то бабули со снедью, накрашенные потасканные дамочки, мрачные плечистые личности в кепках, цыгане…

– Все тут от трассы кормятся! – кивнул за окно Пеклеванный: – Дурное место! Ничего, щас Пензу проскочим – и погоним до Сызрани, если никто не увяжется! Если все нормально пойдет, к двенадцати на Волге будем!

Смирнов снова задремал, демонстрируя полное равнодушие ко всему на свете. Я глядел в окно, представляя, как выглядела эта дорога лет сто назад – наверное, дома были другие, а люди – такие же. Трактирщики, коробейники, бродяги, гулевые бабы, разбойники…

* * *

Наконец Пенза осталась позади. Вокруг темнели леса, кое-где вдали теплились кучки огоньков, похожие на угольки догоревших костров – пригородные деревни и поселки. Машин на трассе стало меньше.

– Ну, вроде пронесло! – облегченно выдохнул Саня, поглядывавший в боковое зеркало.

«Камаз», мощно гудя, преодолевал крутой подъем, фары выхватили из темноты желтый щит с «ободряющей» надписью: «Внимание! Опасный участок дороги! В 2001 году здесь погибло 17 человек!»

– Тут такие плакаты до самой Самары теперь будут! – кивнул головой на щит Пеклеванный.

Они появились внезапно, словно вынырнули из-под земли. Три легковушки, «девятка», «семерка», и мощный заграничный джип с кучей фар на передке, возникли на дороге, быстро догнали нас и, врубив дальний свет, стали обгонять.

– Ё-моё! – взвизгнул Пеклеванный, повернул ко мне побледневшее лицо с вытаращенными глазами: – Чего делать будем, Серега!? Они прижимают!

Я махнул рукой – останавливайся! Локтем толкнул Смирнова:

– Просыпайтесь! У нас неприятности, пересядьте в середину!

Экспедитор что-то пробурчал, однако быстренько передвинулся. Я занял его место у окна, достал наган, проверил, все ли с ним в порядке, и переложил оружие в карман куртки.

Саня притормаживал. Наши преследователи выскочили вперед, остановились у обочины, захлопали дверями, выбегая на дорогу.

Вдруг наш «Камаз» взревел всеми своими лошадиными силами и круто свернул с трассы на какой-то грязный проселок. Меня швырнуло и больно ударило затылком о потолок кабины!

– Ни-чё-ё! – яростно пропел сквозь стиснутые зубы Саня, подпрыгивая на сиденье и азартно крутя баранку: – В грязь не сунуться! А мы лесом, лесом – и уйдем!

Смирнов взволнованно оглядывался:

– Благоразумнее было бы заплатить…

– Да пошел ты! – с ненавистью крикнул водитель, бешено крутанул руль. Машину кинуло в сторону, забросало на рытвинах, двигатель завывал и рычал, как зверь, прыгающий свет фар выхватывал из темноты то стволы деревьев, то какие-то кусты по обе стороны дороги…

Я все пытался углядеть в зеркало, преследует нас кто-нибудь или нет, но из-за тряски все плясало перед глазами.

Проселок забирал влево, к дороге. Лес кончился, пошли перелески, поляны, овраги, и вдруг я четко увидел мчащийся нам на перерез джип рэкетиров!

– Ну все, хана! – выкрикнул Пеклеванный и сморщился, как ребенок: – Приехали!

Я понял, что только мой наган может спасти нас – убить может и не убьют, но покалечат точно, что бы не повадно было бегать от «королей трассы»!

– Тормози! Вылезайте – и ложитесь! – заорал я, открыл дверцу и выпрыгнул из кабины на землю, неловко ступив на затекшую ногу. «Камаз» резко остановился, качнувшись вперед, на краю пологого оврага. Я на четвереньках перебежал полянку и спрятался за разлапистый черный куст на самом ее краю. Достать наган было делом одной секунды, и теперь я следил за приближающимся джипом, прикидывая, что и как сейчас будет происходить. Смирнов и Пеклеванный выбежали было на проселок сзади нашей машины, но джип был уже рядом, и они сиганули куда-то в сторону, исчезнув в темноте между деревьями.

Джип встал метрах в десяти от «Камаза», осветив все вокруг фарами. Из него выскочило несколько человек, то ли пятеро, то ли шестеро, за слепящими галогенками я не разглядел, двое остались у джипа, остальные побежали к «Камазу». До них было метров тридцать, и я хорошо слышал, как один из рэкетиров зло крикнул остальным:

– В машине пошарьте, а потом сожгите ее к лебедям собачим! Если кого найдете – мочить на хрен!

Я вытянул руку с наганом, пристроил ствол в развилке ветки, поймал на мушку высокого светловолосого парня с монтажкой в руке, и вдруг понял, что не смогу убить человека, пусть даже и бандита. Не знаю, что тут сыграло решающую роль – то ли предупреждения «зампоружа», то ли внушенный с детства ужас перед словом «убийца», но в результате я перевел ствол на джип, решив бить по фарам.

Конечно, внутренний голос, лучший «друг» во всех опасных ситуациях, начал нашептывать: «А может лучше отлежаться тут, под кустиком? Ну, сожгут они машину, зато потом уедут, Саня с экспедитором тоже отсидятся, потом найдемся, выйдем на трассу…»

«Ну нет! В конце концов я на работе!», – резко оборвал я «себя-внутреннего», прицелился в самую левую фару и нажал на курок!

Бам! Бам! Бам! После первого же выстрела я перестал дрожать и спокойно, как в тире, расстрелял шесть джиповских фар, потратив шесть патронов. Робин гуд, сукин сын!

Что тут началось! Рэкетиры врассыпную бросились от «Камаза», кто-то пару раз пальнул совсем в другую сторону, главарь заорал:

– Все в машину! Линяем, на хер!

Я с наслаждением рассадил последнюю фару, быстро поменял пустой барабан нагана на запасной, и выстрелил еще два раза в след уезжающему джипу, тускло светящемуся габаритами, один раз попав в колесо. Внутри джипа орали так, что даже мне было слышно, и я испугался – не подранил ли я кого? Но это навсегда осталось для меня тайной. Рэкетиры сноровисто удирали по полям, и вскоре шум мотора джипа стих вдали. Я в полной темноте вылез из-за куста, нервно закурил, с удивлением заметив, что у меня трясутся руки. Так, с трясущимися руками, сжимая в зубах сигарету и держа пляшущий наган наизготовку, я подошел к «Камазу». В кабине горел свет, распахнутые дверцы напоминали почему-то поднятые вверх руки… «Победитель, ёкэлэмэнэ!», – подумал я про себя, представив, как выгляжу со стороны – испуганные глаза на испачканном лице, прихрамывающая походка, дедовский наган, дребезжащий в руке. Дедовский-дедовский, а не подвел!

Сзади раздался шорох – я резко обернулся, вскидывая револьвер – в неярком свете кабиной лампочки по кустам крался Смирнов, сжимая под мышкой портфель.

– Вылезайте, Смирнов! – крикнул я ему: – Все в порядке! Где водитель?

И не дождавшись ответа, заорал:

– Саня-я! Са-аня-я!

– Тута я… – раздался откуда-то сзади голос Пеклеванного: – Свалили, суки! Ну ты крутой, Серега! Не, в натуре, я и не думал! Выпить хочешь? У меня есть!

Я сел на подножку кабины, выплюнул изжеванную сигарету, усмехнулся:

– У меня тоже есть…

И вдруг заметил, что Смирнов, стоявший сбоку, смотрит на меня, причем если раньше в его взгляде было только презрение и безразличие, то теперь он явно заинтересовался мною. Колючий взгляд его бесцветных глазок словно говорил: «А ты оказывается парень – не промах! Не ожидал!»

Я тряхнул головой, отгоняя наваждение, полез в кабину, крикнув моим спутникам:

– Ну что, поехали!

И первое, что я увидел, устроившись на холодном сидении – бирюзовый, гневливо-глумливый треклятый глаз, таращащийся на меня сквозь лобовой стекло!

* * *

Мы плутали по лесным и проселочным дорогом часа три. Без карты, без указателей нам явно не светило выбраться на трассу, и к полуночи, как раз примерно в то время, когда мы должны были переезжать Волгу, Пеклеванный заглушил мотор на какой-то поляне:

– Все! Баста! Ночью мы никуда не уедем – не видать ни фига! Будем ночевать, а завтра по светлу тронемся дальше, найдем какую-нибудь деревню, спросим, куда ехать!

Смирнов поглядел на меня, словно ожидая, что я воспротивлюсь. Но я только махнул рукой:

– Ночевать так ночевать! Да и пожрать не мешает! Давайте, доставайте, у кого что!

Мы соорудили из моей сумки импровизированный стол у меня же на коленях, выложили запасы: Пеклеванный – сало, лук, картошку, яйца, я – тушенку, колбасу, хлеб, и Смирнов – две банки импортной ветчины, баночку красной икры, английские галеты, какое-то навороченное печенье, а в середину экспедитор втиснул плоскую фляжку с яркой этикеткой…

«Эге!», – подумал я: «А экспедитор-то при деньгах!» Мы подзакусили, Смирнов отвинтил пробочку фляжки, разлил желтоватую жидкость по крышкам от термосов:

– За удачу!

Мы выпили. Во фляжке оказалось вполне приличное виски, по крайней мере не шибавшее сивухой, и вскоре в желудке потеплело.

За едой и разговорами время прошло незаметно, и вскоре все начали позевывать.

– Ну все, братцы, спать! – скомандовал Пеклеванный, и тут возник естественный вопрос – кто ляжет в «спальник», а кто останется на сиденьях.

Само собой, Смирнов начал требовать, чтобы ему, как старшему по возрасту, уступили лежачее место. Саня был против, я в общем-то тоже, мы заспорили, наконец я не выдержал и заорал:

– Тихо! В «спальнике» будет спать водитель – ему завтра нас весь день везти, и послезавтра тоже! И кончайте базар – времени уже много! Отбой!

Смирнов, ворча что-то себе под нос, вытянул из своего портфеля солдатское синее одеяло, застелил угол кабины, угнездился там, даже не сняв шляпы, запахнул полы плащика и через минуту уже невозможно было понять – спит он или притворяется.

Пеклеванный кивнул мне на улицу, мол, пойдем, покурим!

Мы вылезли из кабины, отошли в сторонку от машины, закурили. Стояла какая-то абсолютная, хрустальная тишина – ни шума, ни гула, даже ветер не шуршал опавшими листьями. На небе прояснилось и вызвездило – огромные, яркие, не городские звезды равнодушно смотрели на нас с высоты.

– Серега! – нарушил молчание Пеклеванный: – Слушай, может мы этого экспедитора из Куртамыша поездом отправим? Ну не могу я с этой гнидой в одной машине ехать! Достал он меня, тля буду! Я его грохну когда-нибудь!

Я рассмеялся, успокоенный виски и ночным пейзажем вокруг:

– Да ладно, Саня! Не обращай внимание. Он, может, и не совсем дерьмо – еду вон выложил на общий стол, вискаря поставил – не жмот же! Ладно тебе – «грохну»! Все утрясется!

Пеклеванный посмотрел на меня, плюнул и пошел назад, в машину. Я в неярком свете приборной доски видел сквозь лобовое стекло, как он ворочается, забираясь в «спальник», задергивает шторку, ерзает, недовольный разговором со мной… Честно говоря, меня вообще мало интересовали отношения между Пеклеванным и Смирновым – я был поражен тем, с каким успехом отразил нападение рэкетиров!

«Да-а!», – размышлял я, оставшись один и присев на сыроватый пенек: «Вот так и получается – родился человек, учился, спортом занимался, институт закончил, женился, жил, работал, и в результате к тридцати с лишним годам оказывается – учили его не тому, институт закончил не тот, работал не там, да и женился не на той! Ведь ясно же, ясно, как божий день – вот она, моя работа – бегать, прыгать, стрелять! А сколько времени потеряно зря!»

Правда, в мои полупьяные рассуждения тут же вмешался внутренний голос: «Ишь ты, герой – штаны с дырой! Раздухарился – я, да я! Ну, стреляешь ты хорошо, ну, с бомжами тогда в овраге повезло, на лестнице у квартиры Паганеля пацаны попались – тоже случай! И сегодня – не твоя заслуга в том, что у бандюгов этих не оказалось с собой серьезного оружия – автоматов, пулеметов, а то перестреляли бы они вас, как рябчиков, и привет!»

Я докурил сигарету, так и не нашелся, что ответить «внутреннему мне», и отправился спать.

В кабине было тепло и спокойно. Чуть слышно сопел Смирнов, склонив голову в шляпе на грудь, за занавеской похрапывал Пеклеванный…

Я достал свое одеяло, устроился боком на сидении, даже умудрился втиснуть согнутые ноги, укрылся, сунул под голову сумку и закрыл глаза. Все, отбой!

Глава пятая

«Не ищи рогов на голове зайца

и шерсти на панцире черепахи!»

Чаньская мудрость

Это напоминало пытку – всю ночь я не спал – мерз. Лишь под утро, запеленавшись в одеяло, как младенец и немного согревшись, мне удалось забыться тяжелым сном.

Но сон этот не был спокойным – какие-то видения, образы, живые картинки теснились у меня в голове, пугая и без того потрясенное мое сознание.

Мне снились кошки, много кошек, тихо бредущих по ночному городу… Потом, сразу – голубенькая змейка, вьющаяся между пальцев, и черная, масляная вода, по поверхности которой пляшут огненные отблески… Грохотал молот, адскими сполохами вторило ему чрево закопченной кузни… Вертелось необъятное огненное колесо меж звезд… Хохотал оскалившийся Паганель, и глаз амулета, жуткий до одури, ввинчивал в меня свой пронзительный взгляд…

Пробуждение было ужасным. Все тело затекло, ногу свело судорогой от холода, болела голова и спина. Я приподнялся на локте и врезался виском в руль, который торчал прямо надо мною, и про который я совершенно забыл.

– Т-твою мать! – вырвалось у меня от боли и неожиданности. Я начал озираться, боясь, что разбудил своих попутчиков, но оказалось, что Смирнова в кабине нет, валяется только смятое одеяло, а Пеклеванного разбудить вообще очень сложно – его не матом, а артиллерией надо поднимать!

Я посмотрел в окно – все вокруг устилал белый, неподвижный, густой туман. Вчера, остановившись практически наугад, где попало, мы предполагали, что это опушка леса. Сегодня, при тусклом утреннем свете, не смотря на туман, все же было видно, что лес кончается у нас за спиной, слева к невидимому сейчас горизонту уходит белесая плосковина, должно быть, поле, а прямо перед нами, метрах в ста, виднеется обрыв, за которым – туманная неподвижная пустота!

Распеленавшись и сложив одеяло в сумку, я открыл дверцу и выпрыгнул наружу. Ушибленная нога тут же отозвалась вспышкой боли, но боль была вполне терпимой, и я заковылял к обрыву, прикидывая, где бы сейчас был «Камаз» вместе с нами, проедь он вчера лишнюю сотню метров.

Оказалось, что впереди раскинулась довольно широкая, медленно текущая река. Космы тумана стелились над водой, другой берег еле-еле угадывался. Я вспомнил революционную песню про Чапая «…могила его глубока!», усмехнулся, закурил и пошел назад, к машине.

Неожиданно в просвете между деревьями появился Смирнов. Я увидел его и открыл рот от удивления – я мерз даже в ватном бушлате, а экспедитор выбежал из леса по пояс голый, остановился на прогалине и начал делать сложные движения руками и ногами, высоко подпрыгивая, резко выбрасываясь всем телом в стороны. Это напоминало виденное мною по телевизору ушу, китайское боевое искусство, и я в очередной раз подумал, что Смирнов не так прост, как кажется…

* * *

Позавтракав, чем Бог послал – вернее, тем, что осталось после вчерашнего, мы сели обсудить наше положение. Я открыл атлас, и после тщательного изучения карты мы пришли к выводу, что река перед нами – это Сура, а трасса проходит где-то километрах в пятидесяти к северу, слева от нас.

Поднявшийся ветерок разогнал туман, небо немного прояснилось, в разрывы облаков иногда проглядывало солнце, а у обрыва обнаружилась довольно ровная грунтовая дорога, ведущая в нужном направлении. Пеклеванный развел руками:

– Ну че, поедем? Если через сто километров не найдем заправку – амба, будем загорать, у меня солярка кончается!

Смирнов, нахохлившимся воробьем поглядывавший из своего угла, буркнул:

– Запас надо иметь!

Саня зло глянул на него, и мне вновь пришлось, чтобы предотвратить ссору, скомандовать:

– Кончай базар! Все, поехали!

Нам повезло – километров через сорок грунтовка вывела нас к трассе, и наш здорово заляпанный грязью «Камаз» наконец-то влился в поток спешащих по ней машин. Спустя полчаса, когда горючее практически кончилось, а Пеклеванный не на шутку разозлился, то и дело восклицая: «На соплях едем, твою мать!», нам повезло вторично – впереди замаячила заправка.

В полдень доехали до Сызрани. Старинный купеческий город угрюмо смотрел на проезжающие машины подслеповатыми окошками своих низких, приземистых домов.

И так же, как в Пензе, вдоль трассы кипела оживленная торговля, стояли проститутки и нищие…

* * *

– А че, мужики! – рассуждал Пеклеванный, крутя баранку: – Все же сдается мне, кто-то из нас грешник! Ну, у нас, у водил, примета такая – если дорога не ладиться, значит, кто-то из пассажиров грешил много!

При этом Саня не двусмысленно поглядывал на Смирнова, молчаливо сидевшего в углу. Я, желая сгладить разговор, спросил:

– А с чего ты взял, что у нас дорога не заладилась? Подумаешь, плутанули немного – сейчас-то все в порядке!

– Сплюнь! – Пеклеванный испугано посмотрел на меня: – Я восемь лет за баранкой, а в такие передряги не попадал не разу! Грешник с нами едет, точно! И себя подставляет, блин, и людей!

И снова покосился на экспедитора. Я на этот раз промолчал, а про себя подумал: «Нет, Саня, не на того ты думаешь, это я везу с собой какое-то проклятие!»

Погода за Сызранью начала меняться. Поднялся сильный боковой ветер, здорово похолодало, начал накрапывать дождь.

– Ну, етить твою разетить мать! – крутил головой Пеклеванный, тревожно вглядываясь в дорогу: – Если в Жигулях гололед – ох, и намучаемся! Да, тут вот, километров через десять, деревня будет – Переволоки, сделаем остановку!

– Зачем? – подал голос Смирнов.

– Тебя не спросили! – тихо пробормотал Пеклеванный, а вслух, громко сказал, обращаясь в основном ко мне: – Там рыбный базар – я лучше в жизни не видел! Село стоит на протоке, вернее, на косе такой, узкой. Слева – Волга, справа – протока. Там все – рыбаки, со старинных времен. Ну, и продают, че поймают – и лещей, и стерлядку, и судаков, и осетров, и чего там только нету, мамочки мои! Рыба свежая, соленая, копченая, жареная-пареная!

Саня причмокнул губами, облизнулся и нажал на газ, словно подгоняя своего «железного коня»!

В Переволоки приехали уже под вечер. Темнело, нудный дождик потихоньку превратился в колючий снежок, но было еще тепло, лужи не замерзли, и Пеклеванный надеялся, что Жигулевские горы мы проскочим нормально.

Рыбный базар работал, не смотря на непогоду. Под дощатыми навесами горели лампочки, толпился народ, а на дощатых же прилавках высились груды всякой рыбы.

Действительно, чего тут только не было! Причем, я так понял, что на базар в Переволоки везли рыбу со всей Волги, да еще и с Каспийского моря – огромные, метр в поперечнике, пласты соленой белуги явно были оттуда.

Мы разбрелись по базару, договорившись встретиться через полчаса в машине. Я пошел петлять между торговыми рядами, высматривая, что бы этакого себе купить. Копченые стерляди, медно-чешуйчатые лещи, тривиальная вобла, огромные, по полтора метра, судаки… Были даже волжские миноги! От обилия рыбы я просто растерялся, ароматы кружили голову, а во рту скопилась слюна – базар в Переволоках был настоящим раем для гурманов!

В результате я все же купил пару стерлядок и штук десять жирных сушеных таранек – к пиву. Когда я вернулся к машине, Пеклеванный и Смирнов уже упаковывали свои покупки. Саня взял пару лещей, здоровенный кусок балыка и мелкой воблы – «…по дороге пососать!» Что приобрел экспедитор, для меня осталось загадкой, хотя его портфель раздулся чуть не в двое.

Пеклеванный завел машину, оторвал вобле голову, обшелушил чешую, сунул рыбку в рот и выжал сцепление – поехали дальше!

Дорога запетляла, вокруг выросли, как из-под земли, крутолобые холмы, поросшие лесом. Началась утомительная езда – вверх-вниз, вверх-вниз… Снег усилился, а по тому, что на поворотах нас пару раз занесло, и Саня сбросил скорость, я понял, что дорога замерзла – гололед!

На одном из подъемов мы обогнали колонну обычных «Камазов» с прицепами. Машины, практически стоя на месте, шлифовали колесами, вокруг бегали люди, подкладывая доски, ветки, куски брезента, чтобы улучшить сцепление покрышек с дорогой.

– Если бы у нас был не вездеход – куковали бы, как они! – кивнул Пеклеванный в окно: – Ну, еще немного – и Жигули кончаться, Волгу переедем – и до Бавлинского перекрестка! Там заночуем!

– Не говори «гоп»! – оборвал я водителя: – Мы этой ночью должны были за Волгой ночевать, а все доехать до нее не можем!

Саня усмехнулся, но ничего не ответил, закурил и уставился на дорогу.

Мы спускались по крутому, длинному – километра два – затяжному спуску. Впереди уже виднелись сквозь мрак огоньки Жигулевска, города на самом берегу Волги. Машина еле тащилась, то и дело водитель жал на тормоз, и я почти физически ощущал, как «Камаз» упирается всеми своими шестью колесами, чтобы не заскользить вниз, под уклон.

Нас уже давно никто не обгонял, да и встречных попадалось мало, видимо, не все могли одолеть Жигули…

Вдруг сзади послышались отчаянные сигналы, рев двигателя и какой-то визг. Пеклеванный посмотрел в зеркало, выругался и начал судорожно крутить баранку, выруливая на обочину. Я пытался углядеть в другой зеркало, что же происходит сзади, но видел только пляшущие от тряски огоньки. Гудки, рев и визг тем временем приближались. Миг – и мимо нас по дороге пролетела вниз огромная «фура», со включенными габаритами, сигналящая и тормозящая!

– Дурак! С лысой резиной полез сюда в такую погоду! – Пеклеванный проводил грузовик взглядом: – Если в «ловушку» свернет – его счастье, может, обойдется…

– А если нет? – спросил вдруг Смирнов.

– Тады все… – Саня рубанул рукой, мол, кранты.

Мы потихоньку двинулись вниз, и минут через пять увидели пронесшийся мимо нас грузовик – он лежал на боку в левом улавливающем тупике, вокруг бегали люди, водитель сидел в стороне, с ним разговаривал оперативно подоспевший «гибддун».

– Живые – и ладно! – обрадовано заметил Саня, наконец-то нажимая на газ – спуск кончился, и через пять минут мы спокойно катили по освещенным улицам Жигулевска – горы остались позади.

Волга поразила меня, прежде всего своей шириной и какой-то спокойной, но грозной могучестью – свинцо-серые волны медленно катились под опорами длинного решетчатого моста.

Я почему-то вспомнил темную воду из своего сна, и мне стало не по себе. Снег усилился, а ветер превратил мешанину снежинок в сплошную, косо летящую пелену. Дворники еле справлялись, а когда я приоткрыл окно, чтобы выбросить очередной окурок, в уютную теплую кабину забросило пригоршню снега.

– Буран начинается! – прокомментировал Пеклеванный, снижая скорость: – Только бы заносов не было!

Мы стороной объехали Тольятти, через какую-то диковинную развязку выехали на нужную нам дорогу, и не заезжая в Самару – она осталась южнее, устремились на восток.

По дороге нам все чаще стали попадаться стоящие на обочинах машины – водители благоразумно решили переждать непогоду.

– Ни-чё! Прорвемся! – азартно сверкнул глазами водитель: – Скоро дорога ровная пойдет, глядишь, и ветер стихнет!

Я, после бессонной ночи и целого дня пути, когда за окнами постоянно мелькали сменяющие друг друга пейзажи, почувствовал, что засыпаю. В машине тепло, все под контролем – можно и прикорнуть на часок…

Проснулся я от крика Пеклеванного, который высунулся из окна и орал кому-то: «Ну что? Занос? Надолго?»

Мы стояли, уткнувшись в какой-то грузовик. Из-за бурана в двух шагах ничего не было видно, вокруг ярилась белая мгла. Саня закрыл окно и повернулся ко мне:

– Занос, мать его! Ни хрена не видать, этот вилок с передней машины ничего не знает! Пойду, посмотрю!

Он натянул на голову шапку, замотался шарфом, поднял куцый воротничок своей камуфляжной куртки и выпрыгнул из кабины. Я посидел-посидел, посмотрел на безучастного Смирнова, которому, казалось, было все равно – буран, занос, потоп, конец света, и решил последовать за Пеклеванным – посмотреть, что там и как.

Ветер буквально припечатал меня к бамперу «Камаза», за пазуху, за шиворот, в нос и рот сразу набился липкий мокрый снег. С трудом, увязая в снежной каше чуть не по колено, я выбрался на обочину. Впереди, на сколько хватало глаз, сквозь мглу виднелись зажженные фары машин – цепочка огоньков километров на пять! Мы тоже были не последними – за нашим «Камазом» пристроилось уже с десяток машин. Мимо меня, что-то крича друг другу, прошли вперед несколько человек. Да-а, застряли!

Пока я оглядывался и прикидывал, как на долго этот затор, из бурана вынырнул Пеклеванный. Весь залепленный снегом, он походил на снеговика.

– Там, посередке, какой-то козел на тракторе застрял – передачу у него заклинило! – перекрывая вой ветра и тарахтение двигателя, прокричал мне в ухо водитель: – Ну, все сразу снегом залепило – занос! Машины с двух сторон встали, уроды, нет чтоб пропустить друг друга! Ну и перемело сразу все, сугробы выше крышек… Все, теперь привет – придется ждать, когда буран кончиться, снег растает или трактор этот тягачем с дороги уберут! Едрись-трясись, невезуха!

Я молча кивнул – мол, понял, и мы полезли в кабину. Смирнов встретил нас убийственной по своей нелепости фразой. Он вытер лоб платочком – в машине было жарко, и сказал:

– Что, будем стоять в очереди, как все, или поедем?

Саня психанул, и трехэтажно обматерил экспедитора. Тот, однако, и бровью не повел, отвернувшись от водителя, снова замолчал и затих в своем углу…

* * *

– Здесь такая беда обычно под весну, в феврале бывает! – объяснял мне Пеклеванный, стягивая с себя промокшую куртку: – Степи кругом, позади – Волга! И, как начнется буран, так обязательно заносы! Бывает, по трое суток машины стоят! Менты трассу перекрывают, всех отправляют в объезд, и с той, и с этой стороны. Бывает, и люди гибнут…

– Это как же? – удивился я: – Замерзают?

– Ну, не только! Бывает, замерзают, а бывает – от выхлопа, задыхаются – во сне!

Я представил наш занесенный на половину снегом «Камаз», и три синюшных трупа в кабине – бр-р-р!

– Да ты не дрейфь! – подмигнул мне водитель: – Сейчас не зима, думаю, к утру все проясниться, поедем дальше!

– Я тебе говорил – не торопись загадывать! А ты все: «За Бавлинским перекрестком будем ночевать!» – сказал я, давая Пеклеванному прикурить: – Теперь будем ночевать вот тут!

– И все-таки это грешник виноват! – недобро покосившись на Смирнова, пробормотал Саня, затягиваясь: – Ну че, делать нечего, так хоть пожрем!

Разложив снедь, мы поели, допили остатки чая из термосов, Саня выкинул на улицу объедки, и безо всякой подготовки начал:

– А вот был случай! Прапрадед мой, запорожский казак, привез из Турции клад – золото, серебро, камушки!

– А что он делал в Турции? – поинтересовался я, закуривая.

– Письмо отвозил турецкому султану! – невозмутимо ответил Пеклеванный, уловил мой недоверчивый взгляд и перекрестился: – Вот ей-богу, честное пионерское, не вру! Ага… Привез он, значит, клад, и заховал его где-то в огороде. Прадед мой его искал, дед, отец с братьями – ни хрена не нашли! Ну, я когда с армии на побывку домой приезжал, тоже решил покопаться – вдруг повезет! А бабка моя, покойница, и говорит: «Ты, Сашко, землю попусту не копай, а ступай в полнолуние на шлях, ровно в полночь. Только иди – не оглядывайся! Дойдешь до перекрестка, шапку сними, на землю брось и стой так, не двигайся! Как услышишь сзади шаги, крикни: „Душу мою оставь, а клад дедов отдай!“ Тут тебе голос и скажет, где клад лежит. А ты, как услышишь, сразу крестись, Бога поминай, и тикай до хаты!»

Я скептически покосился на Пеклеванного – гоглевщина какая-то! Но он и бровью не повел.

– Ну так вот! Посмеялся я, конечно, над бабкой, да и забыл! Прошла неделя, и бабуся моя померла! Похороны, поминки, все чин-чинарем справили, и вот иду я как-то от дивчины одной, со станции. Иду по дороге, пьяненький, конечно, и че-то злой – не дала, что ли? Не помню! Луна, во-о-от такенная, на небе, светит – газету можно читать! Я злюсь, ругаюсь, кепку снял, швырнул на дорогу, и вдруг слышу сзади – шаги! Ну, думаю, щас я тебе наваляю с горя, козлина, кто б ты не был! И тут бабкины слова вспомнил и для смеху возьми да и скажи, как покойница учила: «Ты душу мою не тронь, а клад дедов отдай!» И что вы думайте – мне женский голос, веселый такой, отвечает: «А ты, Санечка, в подполе посмотри, в углу, под бочкой! Покопаешь – и найдешь!»

Тут меня аж потом прошибло, весь хмель прошел. Хочу повернуться, а не могу! Вспомнил, как бабка дальше учила, и давай креститься – как мельница, руками махал! Потом повернулся все же – никого! Вот, прикинь, бывает же!

– Ну а клад-то вы нашли? – вдруг подал голос Смирнов. Я даже вздрогнул от неожиданности – гляди-ка, заинтересовало его!

– Нашел! – кивнул головой Саня: – Только никакого золота там не было! Так, медь какая-то, крестик, складень, ну, икона такая, переносная, маленькая! И «Часовник» – церковная книга!

– Так выходит, прапрадед ваш попом был? – снова спросил Смирнов.

– Сам ты поп! – разозлился Пеклеванный: – Сказал же – казак! А клад тот не его, он, как оказалось, и в доме-то этом и не жил, его дед мой построил. Дед, когда революция была, и попрятал все эти вещи – от большевиков! Но я другого не пойму – что за баба со мной на дороге разговаривала?

– В мире есть множество вещей, необъяснимых с точки зрения науки… – заметил Смирнов, и я вздрогнул, уловив знакомые нотки в его голосе. От кого-то я уже это слышал! Но от кого? Вспомнил! Почти тоже самое говорил Паганель, когда мы охотились за амулетом!

А Смирнов, между тем, усевшись поудобнее, заговорил:

– Я в свое время много общался с людьми, которые искали клады. Какие только штуки они не проделывали, чтобы добраться до древних сокровищ! Даже папоротников цветок искали на Ивана Купалу, хотя всем известно, что папоротник размножается спорами и цветов не имеет!

– Как это не имеет! – закипятился Пеклеванный: – Мой крестный сам видел, как папоротник цветет!

Смирнов усмехнулся, впервые за все время нашего путешествия:

– Ну хорошо, хорошо! Я хотел сказать про другое – дело не в заговорах, обрядах или заклинаниях! Надо уметь брать клад, хотеть его взять, и брать, не смотря ни на что!

– А если он не дается? – влез Саня.

– Сам он не даваться не может – бывает, что его не дают взять, люди не дают!

– И что же тогда? – полюбопытствовал я. Смирнов опять усмехнулся своей недоброй усмешечкой:

– Если враг не сдается, его уничтожают!

– Так это убийство получается! – махнул рукой водитель: – На хер надо – найдут, посадят!

– Ну, не всегда и не всех же находят! В конце концов можно сделать так, что никто и не заподозрит – умер человек себе и умер, кто его знает, от чего!

– Это как это? – сузил глаза Саня.

– Всякие способы есть… – уклончиво сказал Смирнов: – Мне говорили, что в таких случаях устраивают автокатастрофу, несчастный случай, отравление…

Я с удивлением посмотрел на тихого экспедитора – не ожидал я от него таких слов! Пеклеванный начал было спорить, что любое преступление все равно раскрывается, Смирнов что-то отвечал, но я их уже не слушал – почему-то последние слова попутчика насторожили меня, а в ушах звенело: «…отравление…».

Буран постепенно поутих, а к полуночи и совсем закончился. Прояснилось, взошла луна, заснеженные поля по обе стороны дороги засверкали серебром, на небе высыпали звезды. Наговорившись, водитель и Смирнов уснули, я же решил выйти, размять ноги. Осторожно, стараясь не шуметь, я открыл дверцу и вылез наружу, по пояс ухнув в снег.

Наш «Камаз» стоял, засыпанный по самый бампер. Дальше дорога несколько понижалась, и там машины занесло аж по стекла, а некоторые легковушки вообще было не видно из-под сугробов. Стояла тишина, кое-где в кабинах заснеженных грузовиков горел свет, виднелись фигурки людей, вылезших, как и я, поразмяться и покурить.

Сзади хлопнула дверца – из кабины осторожно выбрался Пеклеванный, отбежал в сторонку, потом подошел ко мне, застегиваясь:

– Че, Серега, красотища! Все, Россия кончилась!

– Как кончилась? – удивился я.

– Заволжье, потом Татария, Башкирия – и Урал! Раньше русская земля только до Волги была!

– А ты откуда знаешь?

– Книжки люблю читать! – усмехнулся Саня, и добавил: – Слушай, как ты думаешь – если по полю мочкануть – пройдем?

– Ты водитель, тебе виднее. – пожал я плечами.

– А че? – вслух рассуждал Пеклеванный: – Врубить передний мост, блокировку, приспустить колеса, и на пониженной – вперед! Проскочим! Айда, лезь в машину, поехали!

– Ты уверен? – с сомнением покрутил я головой: – А если застрянем?

– Не застрянем! Вездеход у нас или че? Давай, давай, поехали! И чего я, дурак, раньше не додумался!

Мы сели в кабину, Саня завел двигатель, подергал за какие-то рычаги, стравил воздух из шин, понизив давление, и решительно газанул: «Вп-перед, холера!»

От толчка проснулся Смирнов, окинул взглядом происходящее, проворчал: «Раньше нельзя было, что ли?», и снова уснул.

«Камаз» взревел, подмял по себя сугроб, который намело рядом, и тяжело сполз в кювет. На секунду мне показалось, что мы застряли – машина ткнулась кабиной в снег, застыла, но сразу же поползал вперед, выровнялась, и через мгновение выехала на поле, где снегу оказалось – по ступицу!

– У-у! Зараза! В рот-пароход! – ругался Пеклеванный: – Голова дубовая, что ж я раньше не допер, что по полю можно! Э-эх, дурень!

Мы быстро ехали по белой целине вдоль застывших в снежном плену машин, и редкие не спящие водители махали нам руками, а кто-то даже бибикнул, моргнув фарами – мол, молодцы, ребята!

Миновав низинку, «Камаз» выехал наверх, и нам открылся вид на бесконечное скопище машин, белесую вереницу, уходящую к горизонту.

– Ого! А затор-то не слабый! – присвистнул водитель.

Ехали мы вдоль трассы почти час, прежде чем не подвернулась возможность вырулить на нормальную дорогу. Пеклеванный остановил машину, переговорил с шоферами, которых интересовало, как там, на той стороне, и мы поехали дальше.

Глава шестая

«Человек предполагает,

а судьба располагает…»

Без комментариев

Под утро мы проскочили наконец и пресловутый Бавлинский перекресток. Почему он так называется, я сперва не понял, мне только бросилась в глаза огромная стелла с какими-то надписями, издали напоминающая гигантский фаллос. Потом, разглядывая атлас, я увидел, что неподалеку находится городишко со странным названием Бавлы.

Вокруг дороги стояли ларьки, палатки, вагончики – видать, перекресток был еще одним злачным местом на трассе.

– Все! Советской власти дальше нет! – махнул рукой, как отрубил что-то, Пеклеванный: – Теперь главный принцип – не останавливаться нигде до Уфы!

– Что, тут тоже рэкет? – поинтересовался Смирнов.

– Тут хуже! Тут беспредел – ведра продают! – ответил водитель, сразу как-то подсобравшись.

– То есть? – не понял я.

– Да были случаи… Останавливаются водилы отлить, а к ним подкатывают парнишки на «тачках», с ржавым, дырявым ведром: «Здорово, мужики! Купите ведерко, в хозяйстве пригодиться!» Ну, водилы, понятно, не в какую – на хрена оно нужно, дырявое? А парнишки достают стволы, пики – и опять: «Может подумаете, мужики? Хорошее ведь ведерко!» Ну, и просят за него три-четыре сотни долларей – «дальнобои» всегда с собой деньгу имеют, вот и покупают… А потом садятся в машину, едут дальше, ведро это, понятно, выбрасывают. Так те, на «тачках», их снова догоняют, и опять: «Че, мужики, богатые очень – такое хорошее и дорогое ведро выбрасываете? Давай, покупай по новой!»

– И снова покупают? – спросил я.

– А куда денешься – все равно: деньги отнимут, почки отобьют, колеса порежут или машину сожгут – и поминай, как звали! – Пеклеванный невесело усмехнулся: – Я же говорю – беспредел!

«Весело!», – подумал я, глядя на блестящую в свете фар дорогу: «Этак и не доедем вовсе – пришьют какие-нибудь беспредельщики – у меня патронов не хватит отстреливаться!»

Кстати! Как я мог забыть, обалдуй! У меня же оружие не чищено, а запасной барабан пустой!

Под равнодушным взглядом Смирнова, и завистливым – Пеклеванного, я расстелил на коленях носовой платок, достал наган, ветошь, шомпол, и начал прочищать ствол от гари. В кабине сразу запахло порохом, металлом, словом, настоящими «мущинскими» запахами!

Перезарядив запасной барабан, я на просвет проверил внутреннюю поверхность ствола (зеркало!), снарядил наган и убрал его назад, в кобуру.

– Мальбрук в поход собрался! – иронично сказал Смирнов. Я повернулся к нему:

– Что?

– Ничего! Мысли вслух… – экспедитор поудобнее уселся на сидении и отвернулся к окну, за которым проплывали высокие пологие холмы, скорее даже сопки, только безлесные, голые, как коленки. Скоро Урал!

* * *

Несколько часов ехали в молчании: Смирнов спал, я тоже дремал, а Саня слушал радио. Однообразный пейзаж, серое ноябрьское небо, нудный дождик, грязная дорога – мне казалось, что я уже целую вечность куда-то еду, трясусь на черном сидении «Камаза», и не было в моей жизни до этого ничего – ни детства, ни школы, ни работы, ни жены, ни Москвы, ни смерти Николеньки, ни Бориса с Паганелем, ни Леднева, ни Судакова – ни-че-го! Как будто я родился в этой кабине!

Впереди замаячил контрольно-пропускной пункт, кирпичная двухэтажная будка, шлагбаум, милиционеры с автоматами. По обе стороны дороги выросли щиты с грозными надписями: «Скорость не более 5 км в час! Движение только в один ряд! Остановка по первому требованию милиции! Зона досмотра грузов и багажа!»

– Башкирская «таможня»! – объявил Пеклеванный, и добавил, помолчав: – Только бы не прибодались!

– А чего ты боишься? – удивился я: – Документы у нас в порядке, все нормально!

– Э-эх, Серега! – с горечью ответил водитель: – Если они захотят, то к чему хошь прикопаются! Придется платить!

– Если нас остановят, буду разговаривать я! – неожиданно подал голос Смирнов. Я повернулся к экспедитору – он явно нервничал! Не то, что бы это было сильно заметно, но как-то странно выглядели на совершенно спокойном лице бегающие глазки, да и короткопалые руки в тонких перчатках дрожали…

«Тут что-то не то!», – промелькнула у меня мысль, но я сразу отвлекся – мы въехали под шлагбаум, и милиционер в камуфляже, с автоматом на плече, решительно махнул полосатым жезлом – стой!

«Камаз» остановился. Пеклеванный вытащил права, путевку, еще какие-то бумажки из «бардачка» и вылез из машины. Смирнов покопался в портфеле, выудил пластиковую папочку, и тоже вышел, впервые оставив свой портфель в машине, да еще и открытым!

«Эге! Здорово напугался экспедитор – даже свой драгоценный портфельчик забыл закрыть!», – подумал я, глядя, как Пеклеванный о чем-то спорит с милиционером. Вот к ним подошел Смирнов, показал несколько листов, вынутых из папочки, и спор возобновился с новой силой.

Брать чужое нехорошо. Совать свой нос в чужие дела – порой еще хуже. Но меня так и тянуло заглянуть в смирновский портфель – что такое он там прячет? Я поколебался, затем решил – да ладно, я только одним глазком! – и скосив глаза, заглянул внутрь.

В нем было три отделения. Одно заполняли бумажные свертки – должно быть, рыба из Переволок, в другом лежали вещи – рубашка, носки, разные таблетки, завернутые в полиэтилен. А в третьем отделении, среди бумаг, мне сразу бросилась в глаза свернутая карта, покрытая линиями и испещренная очень знакомыми значками и пометками!

Тут же раздался звук открываемой дверцы. Я испуганно обернулся, чувствуя, что краснею, словно меня застали за подглядыванием в женскую раздевалку. Водительская дверца распахнулась, и в кабину влез злой Пеклеванный. Он ничего не заметил – слишком допекли его башкирские стражи порядка.

– У-у, суки! Десять штук содрали! Вообще арестовать машину хотели – хорошо, Николаич помог – развел ментов, нагрузил им лапши, они и поверили!

– Да погоди! – изумился я: – Как же так? За что десять тысяч? У нас же все в порядке!

– Ты как с луны упал! – усмехнулся Пеклеванный: – Считай: номера грязные – раз! Машина не мытая – два! Выхлопные газы не соответствуют – три! Накладной на тару в кунге нету – четыре! А если в бутылку полезешь – заставят в трубку дуть!

– Ну и что – ты же не пил?

– Ха, чудак-человек! В ихние трубки младенец дыхнет – и то алкоголий покажется, не то что взрослый мужик! А раз алкоголий – все! Машину на арестантскую площадку, и вызволяй ее потом. А там, между прочим, сутки в штуку рублисов обходятся!

– Ну ни хрена себе! – вырвалось у меня – я впервые в жизни столкнулся с таким вот законным проявлением беззакония и здорово удивился.

В кабину залез Смирнов, сразу сцапал свой портфель, сунул туда свои бумаги, кивнул Пеклеванному:

– Все, поехали, Александр!

«Надо же, как общие проблемы объединяют людей!», – подумал я, вспоминая вчерашние матюки водителя в адрес экспедитора, который вдруг стал «Николаичем».

Дорога то карабкалась в гору, то сбегала вниз длинными, нудными тягунами. Мы пару раз останавливались – один раз заправиться, другой – перекусить в придорожной столовой, где цены приближались к московским ресторанным, а качество пищи оставляло желать и желать.

У меня из головы все не шла карта, увиденная в Смирновском портфеле. Абсолютно точно – такими же значками пользовались искатели, я видел их и на компьютерной карте Профессора, и на карте Москвы, которую мы изучали у Паганеля перед походом в овраг…

Но откуда такая карта у Смирнова? Кто он вообще такой? Меня просто оторопь взяла, когда я вчера услышал его рассуждения про автокатастрофы, отравления… И если он связан с искателями, то зачем ему работать экспедитором в каком-то вшивом городишке, которому больше подошло бы название «Заднинск»? А может, спросить его на прямую? Мол, так и так – я знаком с тем-то и тем-то, и мне кажется, что у нас общие знакомые!

И, как только я про это подумал, как сразу же мой внутренний голос сказал: «Не торопись! Успеешь! Погляди со стороны – может быть, еще чего-нибудь узнаешь!» Я пораскинул мозгами, и согласился – мало ли что, попаду в дурацкое положение, – вдруг окажется, что Смирнов и знать не знает ни о каком «Поиске», а карту купил в магазине перед командировкой, чтобы иметь представление, куда он едет…

А вдруг Смирнов – это Судаков?!

От такой мысли мне вдруг стало жарко, но я сразу одернул себя – фантазер! Наплел с три короба, сам себя запутал! Да и не похож он ни чем на Судакова – тот вальяжный, в себе уверенный, наглый, а этот спит в основном, да молчит. И лицо совсем другое… Хотя с лицом-то сложнее – я Судакова вблизи не видел ни разу, и о том, как он выглядит, имею смутное представление…

«Олух!», – вдруг сказал мне внутренний голос: «Судаков знает тебя, как облупленного – у него же есть твоя фотография! Если бы экспедитор был Судаковым, он давно бы тебя пришил и скрылся! Да и не может быть таких совпадений!»

Я покосился на дремавшего экспедитора – сморчок сморчком! Действительно, таких совпадений быть не может!

* * *

Впереди показалась Уфа. Саня включил радио, и из динамиков полилилась незнакомая, быстрая и непонятная речь. Потом тонкий женский голос завел песню на башкирском языке. «Да, Россия кончилась!», – промелькнуло у меня в голове.

Неожиданно встречный «Зил» моргнул нам фарами, Пеклеванный в ответ припечатал растопыренную пятерню к лобовому стеклу – мол, спасибо!

– Чего это он? – спросил я, кивнув на проносящуюся мимо машину.

– Тут на трассе везде у водил обычай такой – фарами предупреждать друг друга, что менты в засаде сидят! – объяснил Саня, снижая скорость.

– Вроде дорожного братства?

– Ну, типа того… А вон и они! – водитель указал рукой на притулившийся вдалеке у обочины «Уазик»-буханку, на крыше которой торчал какой-то небольшой предмет.

– Гады, за машину сховались и секут по радару, кто скорость превышает! Вон, смотри!

Нас быстро обогнала красная «шестерка» и помчалась вперед. Из-за «Уазика» выскочил «гибддун», взмахнул палочкой, свистнул в свисток… Машина остановилась, оттуда вылез понурый водитель, и на ходу доставая что-то из кармана, пошел к милиционеру.

– Все, попался, ясный сокол! – прокомментировал Пеклеванный: – А мы тут, под шумок, и проскочим!

– Лихо они его!

– Ну так жить-то всем надо!

– И много берут?

– Где как… Но, думаю, не меньше трех сотен, это точно!

Мы минули хитрых стражей порядка на дорогах и через пять минут въехали в Уфу.

* * *

После Уфы дорога сузилась, стало больше колдобин, горы вокруг выросли, появились отвесные скалы, да и растительность по бокам дороги изменилась – вместо обычных среднерусских лип, кленов и тополей появились сосны, лиственницы, елки…

– Скоро перевалы начнутся! – сказал Пеклеванный: – Тут зимой еще хуже, чем в Жигулях! Хорошо, погода нормальная, а то опять попадем в «промблему»!

– Саня, мля! Опять сглазишь! Давай уж про погоду молчок! – прервал я Пеклеванного.

– Ладно, ладно…

Вечерело. Дорога карабкалась вверх, потом падал вниз. Временами мне становилось страшно – то слева, то справа виднелись крутые обрывы, попадались могилки у обочин. На многих обелисках я видел покореженные рули – здесь были последние пристанища погибших шоферов…

Мы проехали Сим, справа за горой остался Катав-Ивановск, и к полуночи наш «Камаз» въехал в Миасс.

Пеклеванный остановил машину у большого, ярко освещенного поста, по старинке украшенного буквами «ГАИ», объявил, что завтра к обеду мы будем в Куртамыше, а сейчас он устал и хочет спать.

Я помог ему залезть в спальник, усмехнулся, услышав, как водитель ворчит: «Первый раз ночуем, как люди!», и вышел из машины размять ноги.

Порошил снежок. Подморозило, чистый воздух пах хвоей, впереди светился огнями город, вдалеке темнели Уральские горы.

«А все же хорошо! Хорошо, что я устроился на эту работу, хорошо, что я поехал в эту командировку – когда бы еще мне удалось объехать полстраны! Черт возьми, как я бредил романтикой дальних странствий в детстве! Можно сказать, что мечты сбылись!»

Тогда я и не предполагал, что ждет меня завтра…

Ночь прошла спокойно. Вообще, после заносов под Исаклами все пошло хорошо, и я уже надеялся, что все беды, которые навлек на меня амулет, позади!

Утром мы позавтракали в пельменной и поехали дальше, к полудню позади остался заснеженный дымный Челябинск, а еще через пару часов «Камаз» свернул у Шумихи на Куртамышскую дорогу.

– Через минут сорок будем на месте! Николаич, ты знаешь, куда нам ехать в этом Куртамыше? – поинтересовался Пеклеванный.

Смирнов замялся:

– Нам не в сам Куртамыш – надо будет свернуть, я покажу, где, и еще километров сорок-пятьдесят по проселку. Сейчас холодно, грязь замерзла, думаю, мы не застрянем!

Горы отступили от дороги еще под Челябинском, теперь вокруг расстилалась тайга, заснеженные сосны, ели, кедры покрывали склоны холмов, угрюмо надвинувшись к самой обочине.

Мы не доехали до Куртамыша трех километров, когда Смирнов объявил, что пора поворачивать. «Камаз» съехал с асфальта на грунтовку, уходящую в глубь тайги, и мы запрыгали на сиденьях – проселок напоминал стиральную доску. Скачка продолжалась почти час, стало смеркаться, и почти в четыре мы наконец выскочили на высокий заснеженный берег большой, еще не замерзшей реки. Дорога вела вниз, к самой воде, где и заканчивалась. Приехали!

– Ну и куда дальше? – неприятным голосом спросил Пеклеванный.

– А дальше я хочу с вами поговорить! – Смирнов снял, по-моему в первый раз за все время, свою шляпу, вытер платком пот со лба, хотя в кабине было не жарко, внимательно посмотрел на нас, и сказал:

– Дело в том, что я хочу дать вам возможность заработать! Вы оба явно не богачи, и пять тысяч долларов каждому будут не лишними!

– Э-э-э? – протянул Пеклеванный, заблестев глазами. Что касается меня, то я ничего не понял – о чем, черт возьми, идет речь?

– Мы приехали сюда не за кедровым маслом! – продолжил между тем Смирнов: – Нет, по документам мы повезем отсюда именно его, но на самом деле здесь, недалеко, за рекой, лежит имущество нашей метеорологической экспедиции – приборы, журналы наблюдений и прочее. Приборы очень ценные, дорогие, но если вывозить их обычным путем – хлопот не оберешься! Во многих приборах ртуть, радиоактивные элементы, нужно запастись кучей справок из санэпидстанции, разных экологических организаций, а на их сбор уйдет полгода! Поэтому мы решили вывезти все втихаря, не привлекая внимания.

– А почему ваше… ваши вещи оказалось здесь? – спросил Пеклеванный, насторожившись.

– Мы прошедшим летом проводили в этой речной долине микроклиматические исследования для одной шведской фирмы. Кажется, шведы хотят построить здесь какой-то рудник, и им нужно знать, подходит ли здешний климат для шведских специалистов и рабочих, к слову, на Западе всегда так делают!

Наша экспедиция проработала все лето, но в конце августа из-за конфликта с местными властями нам пришлось свернуть наблюдения и уехать, причем на оборудование они хотели наложить арест – на том берегу заповедник, и мы, якобы, нарушали закон, работая на его территории. Все осталось там – все данные, записи, анализы, плод работы десяти человек! Мы сообщили заказчику, что случилось – и нам предложили вывезти все вот таким вот способом, не привлекая внимания.

Вы не волнуйтесь, все будет в порядке! Все печати, бланки, накладные у меня с собой – комар носа не подточит! И, кроме того, я плачу вам за участие и молчание – пять тысяч долларов каждому! Это большие деньги!

– А почему вы нам сразу не сказали, в чем дело? Ну, еще там, в Ряжске? – спросил я.

– Честно сказать, я побоялся, что вы откажетесь, и наша поездка не состоится!

– Ага! А теперь нам вроде и деваться некуда! – как-то слишком радостно сказал Пеклеванный, и тут же добавил: – Ну, раз другого выхода нет, я согласен! Серег, а ты?

Я колебался, и чтобы протянуть время, спросил:

– А это оборудование ваше, оно что, в чистом поле лежит?

– Нет, зачем же в поле! Мы в стороне от базы выкопали траншею, упаковали все приборы и журналы с записями в полиэтилен, уложили внутрь, накрыли сверху досками и засыпали землей! Места тут глухие, вряд ли кто что тронет!

– А как мы попадем на тот берег?

Смирнов усмехнулся:

– Так вы согласны?

Я помотал головой:

– Ну, а все-таки?

– Тут, под обрывом, спрятана лодка! Я рейсов за пять-шесть перевезу все на этот берег, а вы поможете мне уложить приборы в ящики и погрузить их в машину! Ну как, идет?

Я снова помотал головой и обратился к Пеклеванному:

– Саня, пойдем-ка, выйдем!

Мы вылезли из теплой кабины на снег, закурили, и я спросил его:

– Ты серьезно думаешь, что у него там приборы?

– А хрен его знает! – беспечно махнул рукой Пеклеванный: – Нам-то с тобой какая разница – он такую деньгу платит, во! А на счет груза – так ты не боись, никто эти ящики вскрывать не будет! Да, почитай, половина машин на трассе везет не то, что в путевках или накладных написано! И ничё, все путем! Давай, Серега, соглашайся! Я машину сразу куплю, ну, не новую, косаря за три! А на остальные мы с женой летом на юга махнем, на Кипр! А то сколько живу, ни разу за границей не был! Или нет, лучше добавлю к кредиту, и хату новую куплю, во! Серега! Ну!?

Я плюнул, понаблюдал, как желтоватый шарик слюны протаял в снегу ямку, и сказал:

– Ладно. Согласен!

– Вот и ништяк! Вот и зашибись! – засуетился Пеклеванный, подбежал к «Камазу», рванул дверцу: – Николаич! Серега согласен! Давай, командуй, че, как, когда начнем!

Лже-экспедитор вылез из машины, надел шляпу и сказал:

– Тянуть не будем – сейчас и начнем! Сергей, вы пойдете со мной, поможете с лодкой, а вы, Александр, разверните машину и подгоните ее к самой реке!

Смирнов покопался в портфеле, достал оттуда объемный сверток, развернул его, и в его руках оказались мягкие резиновые сапоги-бродни от армейского ОЗК. Смирнов натянул их поверх своих ботиночек, подвязал лямки к поясу, спрыгнул с подножки на снег:

– Все, пойдемте, это тут, рядом!

Мы пошли вдоль узкой ледяной кромки, наморозившейся у берега. Сзади зарычал разворачивающийся «Камаз». Смирнов освещал дорогу карманным фонариком, вглядываясь в бурелом под обрывом. Минут через пять он остановился у большой кучи веток:

– Это – здесь!

Мы быстро раскидали сушняк, под ним обнаружилась перевернутая вверху дном небольшая лодка, под которой лежали весла, две лопаты и лом. Не смотря на размеры, лодка была довольно тяжелая, и пришлось повозиться, прежде чем мы перевернули ее и по камням дотащили до воды.

– Сергей! Скажите Александру, чтобы он включил габариты у машины, а то я вас не найду! – сказал Смирнов, залезая в лодку.

Затем он оттолкнулся веслом и сноровисто погреб, удалясь от берега. Темное пятно было хорошо видно на светлой воде, и я, почти профессионал в гребле, удивился, как быстро плывет, да еще и на перерез течению, утлый челн Смирнова.

Вернувшись к машине, я застал Пеклеванного за разгрузкой ящиков из кунга.

– Давай, помогай! – крикнул мне водитель, стаскивая на землю сразу несколько пустых ящиков. Мы вытащили всю тару на берег, уселись сверху, закурили…

– Эх, и рыбалка же здесь летом! Да и сейчас, наверное, тоже клюет! Жалко, удочек не захватил! – посетовал Пеклеванный, присел на корточки у воды и сполоснул руки:

– Б-р-р! А холодна водица! Обжигает, как кипяток!

– Сань! А как река-то эта называется? – лениво спросил я, щелчком отправляя окурок в воду.

– Да хрен его знает! Как ты думаешь, Николаич долго будет возить свои приборы?

– Думаю, всю ночь! Кстати, он просил тебя габариты включить, а то боится промахнуться в темноте!

Пеклеванный залез в кабину, завел двигатель, вспыхнули красные фонари по краям кунга. Я, в одиночестве оставшийся на берегу, почувствовал себя сиротой, закинутым злою судьбиною в эти дикие места. Конечно, если бы мы сейчас спокойно загрузились кедровым маслом и поехали назад, я бы чувствовал себя гораздо увереннее, но… Назвался груздем – полезай в кузов!

Смирнов вернулся через час, как и обещал. Его резиновые бахилы были перепачканы свежей землей, а половину лодки занимали полиэтиленовые свертки и пакеты разного размера и веса, в чем я убедился, укладывая их в приготовленные ящики.

Смирнов был весел, чуть не напевал, помогая нам разгружать лодку.

– Все оказалось гораздо проще! Я думаю, еще два рейса – и можно будет ехать! К полуночи вернемся в Куртамыш! – крикнул нам он, забираясь в лодку и отплывая.

Пока мы убрали заполненные ящики в кунг, пока покурили – опять послышался плеск весел, Смирнов вернулся с новой партией своих таинственных приборов.

На этот раз свертков было меньше, но весили они куда как тяжелее предыдущих. Я украдкой встряхнул один – внутри что-то металлически звякнуло – прибор!

Больше всего меня удивляло, как Смирнов, не здоровяк, да и не юноша уже давно, смог так быстро и сноровисто переплывать реку, загружать лодку и возвращаться! Вот тебе и сморчок! Действительно – первое впечатление обманчиво!

Лодка уплыла – и через десять минут вернулась!

– Там осталось самое громоздкое! – объяснил Смирнов, перебираясь через борт: – Сергей, вам придется сплавать со мной, помочь – один я не справлюсь! Захватите пару ящиков – уложим все в них прямо на месте.

Я подхватил тару, угнездил торчкмя ее на корме, залез в лодку, и, пользуясь случаем размяться, попросил у Смирнова весла.

– Здесь очень сильное течение! – ответил он, делая мощные, широкие гребки: – Боюсь, вы не справитесь!

Я про себя обиделся, отвернулся, и стал смотреть на приближающийся берег, белеющий впереди – больно надо, не хочешь, греби сам!

Мы пристали у невысокого холмика, с одной стороны которого на снегу виднелась куча свежей земли.

– Еще неделька, и пришлось бы долбить! – кивнул на кучу Смирнов, выбираясь из лодки: – Хорошо, успели до морозов! Я залезу внутрь, а вы подадите мне ящики, а потом примите их, груженые!

Мы поднялись на холм. С этой стороны реки берег был пологим, и заснеженная равнина тянулась во все стороны километров на пять, только слева темнела тайга, вплотную подходящая к реке…

«Где-то я все это уже видел!», – подумал я, помогая Смирнову протащить ящики сквозь широкую дыру в земле. Честно говоря, я представлял себе все это по другому – никакой траншеей тут и не пахло – обычная нора, только большая! Под снегом было не понять, но мне показалось, что холм словно бы срыт с одной стороны – противоположной от реки.

Смирнов ловко нырнул в лаз, зажег внутри фонарик, и я понял, что никакая это не траншея – свет фонарика удалялся, удалялся, пока не исчез совсем.

«Интересно! Что это за катакомбы тут нарыты?», – подумал я, встал на колени и заглянул в широкую нору.

Там царил полумрак, но тусклые лучи фонарика, пробивающиеся откуда-то из-за угла, все же освещали не высокий, зато довольно просторный коридор, уводящий в другую от реки сторону. Пахло сухой землей, слегка – гнилью и ржавчиной, как в погребе. На земле что-то тускло блестело. Я пригляделся – пол коридора покрывала плитка, что-то вроде кафеля. Мне стало совсем интересно, и я полез внутрь…

Однако осмотреть подземелье мне не удалось – только я протиснулся в узкий лаз, как послышался шум, и из коридора появился Смирнов, волокущий за собой один из ящиков. Я поспешно выбрался наружу, принял тяжеленный ящик и оттащил его в сторону.

– Сейчас, Сергей! Последний ящик – и поплывем назад! – голос Смирнова прозвучал глухо и странно, как с того света. Свет фонарика снова померк, и я остался один.

Черное небо над моей головой светилось мириадами звезд, серебрился снег, холодный ветерок заставлял ежиться – мороз набирал обороты, было, пожалуй, уже градусов восемь, а то и десять! Я присел на ящик, закурил, и стал смотреть на реку. Сквозь тьму еле виднелись красные огоньки нашего «Камаза», с тихим шорохом катились невидимые мне волны.

«Как же все-таки называется эта река?», – опять подумал я, и решил посмотреть, что лежит в ящике, на котором я сижу. Любопытство, как известно, не порок!

Я присел на корточки и приподнял дощатую крышку. Внутри блестели уже знакомые мне свертки, под полиэтиленом была бумага, и рассмотреть ничего не удавалось. Я выбрал один из свертков, похожий по форме на кочан капусты, немного отогнул полиэтилен, бумагу, и в нос мне ударил затхлый, гнилостный запах тлена. Матерь божья, что это?! Я зажег спичку, и в пляшущем ее свете увидел обтянутый сморщенной, сухой и коричневой кожей череп!

В панике швырнув сверток обратно в ящик и вытирая руки о бушлат, я отшатнулся, попятился, запнулся о лежащую в снегу лопату и упал.

Все! Попались! Наколол нас экспедитор! Он раскопал чью-то могилу, и если нас поймают…

Стоп! Так это же… Курган на берегу Тобола, коридор, ведущий в погребальную камеру, мумия арийского жреца… Мать моя женщина!!!

Я вскочил, бросился к ящику, начал лихорадочно разворачивать другие свертки, зажег спичку, еще боясь поверить своей догадке – вот оно! Все сходится! Вот кожаное одеяние с нашитыми золотыми пластинами, вот шлем, а вот и серп на рукояти! Это тот самый, Николенькин курган! А Смирнов…

Из лаза послышался голос:

– Сергей! Принимайте!

Я выпрямился, на деревянных ногах подошел к норе, машинально взялся за край ящика и вытащил его наружу. Следом за ящиком из подземелья появился Смирнов. Он подсвечивал себе фонариком, посмотрел на меня, протянул руку – скрюченные пальцы были перепачканы землей.

– Сергей! Помогите мне, дайте руку!

– Как называется эта река? – каким-то чужим голосом спросил я, возвышаясь над лазом.

– Тобол, а что? Что с вами? Дайте, наконец, руку!

– Как ваша фамилия?

– Смирнов! Что за глупости! Отойдите, я сам вылезу!

– Ваша фамилия не Смирнов! – я пристально смотрел в глаза скрючившемуся в норе человеку: – Ваша фамилия – Судаков!

Он вздрогнул, сузил глаза – и словно сбросил маску! Ящерицей выскользнув из лаза, мимо меня, застывшего, еще до конца не верящего, Смирнов-Судаков отскочил в сторону, и скороговоркой забормотал:

– Ну, допустим! Ну и что! Что это меняет, а? Кому какое дело до фамилий? Тебе какое дело?

– Вы – Судаков! – я разозлился, и двинулся на него, убыстряя шаг: – Вы убили Николая, моего друга! Вы убили Леднева, своего учителя!

– Че ты, че ты, фраерок! – гнусаво заговорил Судаков, пригнувшись, и отступая от меня: – Твое какое дело? Ты-то, ты сам-то кто такой?

– Я?! А ведь мы с вами знакомы! Что же вы молчите, «дядя»?!

Он замер, пораженный, потом вдруг вскинул фонарик, осветил мое лицо и закричал:

– Не-ет! Не может быть! Борода! А-а-а! Падла! Сука! Так не бывает!

– Бывает, – спокойно сказал я, продолжая идти к нему. Он пригнулся и вдруг резко, со всей силы кинул в меня чем-то, сверкающим в полете!

Я инстинктивно закрылся левой рукой и меня сильно ударило в запястье! Нож! Узкий, длинный клинок, наподобие того, которым был убит Леднев, торчал из моей руки! Все! Конец! Он наверняка отравлен, а это значит… Это значит, что дни мои сочтены, и уже завтра к вечеру я умру в страшных мучениях из-за этой падали, из-за этого подонка, который убегает сейчас к реке!

Я выхватил из кобуры наган, вскинул руку и трижды, даже особо не целясь, выстрелил по убегающей фигуре Судакова!

Он словно запнулся, упал, попытался встать, вдруг резко перевернулся на спину, захрипел, дернулся – и затих. Кончено…

В каком-то отупении я опустил наган, посмотрел на торчащий из руки нож, удивился, что мне не очень больно, взялся за черную витую рукоятку, резко дернул, и тут до меня дошло! Я отшвырнул нож в снег, закат рукав – точно! Шикарный «Роллекс», дорогой подарок известного продюсера, принял удар на себя! Стекло и циферблат раскололись, механизм был покорежен и разбит, но задняя крышка лишь слегка погнулась, не пробитая лезвием! Я невредим! Я цел! Я буду жить!

И тут же оглушающе ударила меня другая мысль – я убийца! Я убил человека, пусть и негодяя, застрелил, защищаясь, безо всяких свидетелей, безо всяких смягчающих обстоятельств…

Тяжело опустившись на ящик, я дрожащими руками достал сигарету, прикурил, тупо уставившись в одну точку. Прав был Чехов – ружье из первого акта обязательно кого-нибудь убьет в третьем!

Мороз крепчал. Надо было что-то делать. В конце концов, кто будет искать этого Судакова? Пеклеванному я скажу, что он… Ни хрена! Пеклеванному я расскажу всю правду! Ящики мы перевезем назад, запихаем в курган, туда же положим труп Судакова, а потом зароем все к чертовой матери…

Нет, не пойдет! Нельзя втравливать Пеклеванного в это дело – если что, он пройдет, как соучастник. Рассказать я ему все расскажу, но с трупом разбираться мне и только мне…

Я тяжело поднялся, медленно дошагал до распростертого на прибрежных камнях Судакова, наклонился над ним, взглянул в закатившиеся, белесые глаза – и меня замутило. Отворачиваясь, я все же дотащил труп до лаза, вперед ногами спихнул его вниз, следом швырнул все еще горящий фонарик, подобрал валяющуюся неподалеку лопату и начал, все убыстряя темп, бросать мерзлую землю пополам со снегом в черную дыру подземелья…

Через полчаса, насыпав над Судаковым двухметровый слой земли, я наконец остановился. От меня валил пар, было жарко, хотелось пить. Запорошив все вокруг снегом, я по очереди перетащил ящики с останками древней мумии к лодке, загрузил их, сходил за лопатами и ломом, кинул инструменты на дно суденышка, и отплыл от низкого угрюмого берега. Как бы там ни было, покойся с миром, Петр Судаков!

И конечно, проклятый глаз торжествующе таращил на меня свое буркало меж сотен звезд… Смертный грех, убийство – как же ему не радоваться?

Глава седьмая

«…И нищий дух его стенал,

влача уныло бремя плоти…»

Данте, из ненаписанного

Налегая на обледеневшие весла, я греб, стараясь взять как можно левее, чтобы течение с середины реки само вынесло меня к «Камазу». На корме возвышались ящики, закрывая от меня курган, в котором упокоился Судаков, вокруг расстилалась абсолютно черная, неживая какая-то вода Тобола. Изредка в волнах мелькали отражения далеких звезд, словно проскакивали серебренные искорки, но мне почему-то казалось, что искорки эти кроваво-красные.

В голове моей было звеняще-пусто. Все закончилось, все разрешилось там же, где и началось – на заснеженном берегу Тобола, за две с лишним тысячи километров от Москвы.

Я на секунду бросил весла, выбросил за борт лом и лопаты, вытащил наган, выщелкнул стрелянные гильзы из барабана, и тоже бросил их в Тобол. Лодку за это время успело развернуть по течению, и мне стоило не малых трудов вернуться на то же место, где я утопил лопаты.

Продолжая грести, я попытался сосредоточиться. Ну мужик я или не мужик, из конца-то в конец! Борис вон с самого начала говорил: «Такому жить не зачем!», а я распустил нюни!

Тут в мои размышления влез внутренний голос, который выдвинул простой, но весомый аргумент: «Ну чего ты трясешься?! Ты же отомстил за смерть друга! Это же святое дело! Осталось только правильно замести следы – и все!»

Я отпустил левое весло, зачерпнул пригоршню ледяной тобольской водицы и бросил ее себе в пылающее лицо. Не знаю, что меня вернуло к действительности, встряхнуло, вывело из транса – «внутренний я», или речная вода, но я вдруг словно посмотрел на все другими глазами. В голове заметались мысли: «Ящики выгрузить у Паганеля, войти с ним в долю, и Пеклеванного с собой взять – он деньги любит, будет молчать! Если у нас в „Залпе“ спросят про Смирнова, сказать, что неожиданно с полдороги заболел и вернулся домой, в свой Ряжск!»

Я греб, рассуждая сам с собой – даже азарт какой-то появился! Изредка я оглядывался, проверяя правильность направления, а так в основном смотрел на воду вокруг лодки, на пляшущие в ней звездные серебряные черточки. И вдруг совершенно отчетливо черточки эти поползли друг к другу, сливаясь в линии, завертелись колесом – и вновь, теперь уже из аспидно-черной воды, смотрит на меня глумливый глаз, колышется, словно подмигивает, словно хочет сказать: «Ничего не закончилось, человек! Я слежу за тобой, я здесь, я рядом! Ты – мой!»

С глухим ударом лодка врезалась в прибрежные камни, меня по инерции сильно качнуло вперед, опрокидывая на спину. Наваждение исчезло, а из темноты вынырнул испуганный Пеклеванный:

– Серега, ты че?! А где Николаич?!

Я с трудом поднялся, вылез из лодки, сел на борт и сказал:

– Сядь! – потом помолчал с минуту и начал: – Два месяца назад, в субботу, рано утром ко мне заехал мой друг детства, Николай, Николенька…

Когда я закончил свой рассказ, Пеклеванный только развел руками:

– Ё-моё! Ну бывает же такое! Чего делать-то теперь? Мокруха получилась, если че – имей в виду, я ни че незнаю! Николаич заболел и свалил в Куртамыше, больше я его не видал! Слушай, а много денег будет, когда вы эти… ну, побрякушки старинные продадите?

Я пожал плечами:

– Наверное, много… Паганель говорил – это миллионы стоит…

– Ну гляди, Серега! Миллионы не миллионы, но тыщь на пятьдесят баксов я рассчитываю! Все, не хер сидеть! Давай, ящики грузим и валим отсюдава!

Я поднялся, мы вытащили груз на берег, оттолкнули уже примерзшую лодку, течение подхватило ее и спустя минуту она скрылась во мраке…

Загрузили «Камаз». Пеклеванный запер кунг, мы залезли в холодную кабину, и тут мне на глаза попался портфель Судакова, лежащий на сидении.

– А ну, включи-ка свет! – скомандовал я водителю, отщелкнул замок и вывалил содержимое портфеля на разосланное на сидении одеяло.

Вещи, еда, полотенце… Рыба, купленная в Переволоках… Несколько печатей каких-то фирм, подушечка для них, связка ключей, в одном из которых я безошибочно узнал ключ от своей квартиры, и бумаги – три пластиковые папки с синим обрезом. Все, больше в портфеле ничего не было.

Я наугад вытащил из одной папки несколько листков – учредительные документы какого-то ООО «Максуд», бланки, накладные, чековая книжка. В другой папке лежала та самая, уже знакомая мне карта, распечатанное на принтере описание кургана, сделанное Профессором, и деньги, доллары, тысяч пятнадцать, наверняка те самые, Николенькины…

Третья папка содержала одну-единственную бумагу, «Договор №…». Я вчитался в текст: «Данный договор, заключенный между охранной фирмой „Залп“ с одной стороны, и ООО „Максуд“ с другой, о том, что…».

В общем, выходило, что этот «Максуд» арендовал у «Залпа» машину, наш «Камаз», с водителем и охранником, для перевозки сельхозпродукции, на десять дней, и уплатил за это двадцать восемь тысяч рублей. От «Залпа» договор подписал Гречников, от «Максуда» – какой-то Логинов М.К…

Я сложил все Судаковские вещи назад, оставив только уже проштампованную накладную, в которой надо было лишь проставить число, договор, и деньги.

– Делить будем? – тревожно спросил водитель, жадно поглядывая на пачку долларов у меня в руках. Я молча отсчитал семь с половиной тысяч, протянул Пеклеванному, вылез из машины, сунул в портфель пару тяжелых голышей, раскрутил его, и уже собирался метнуть в реку, как сзади раздался голос водителя:

– Стой! Лучше сожги!

Я повернулся. Он подбежал ко мне, запыхавшись:

– Вдруг случайно кто выловит! А после огня один пепел остается! Давай, я солярочки плескану!

Мы сожгли портфель со всем содержимым, Пеклеванный ногой разметал пепел и золу, а металлические застежки портфеля запиннул в воду.

– Все, теперь ништяк! Ну, поехали, что ли?

Мы залезли в кабину, а я все думал – уж очень знакомая фамилия – Логинов! Где-то я недавно ее слышал…

Стоп! Логинов… Логинов! М. К. – Максим Кузьмич! Это же Паганель!

Я окончательно запутался. Пеклеванный, с тревогой глядевший на меня, вопросительно мотнул головой, мол, чего ты?

– Получается, что машину у «Залпа» арендовал Паганель… – вслух сказал я, закурил, и начал рассуждать дальше: – Мы забираем в Ряжске сотрудника этого ООО, который оказывается Судаковым, и едем за сокровищами, оставшимися в кургане… То есть Паганель отправляет Судакова за ними! Выходит, с самого начала за всем этим стоял Паганель, который был в сговоре с убийцей Судаковым! А «Максуд» – это Мак-сим и Суд-аков!

Я почувствовал себя очень плохо – добряк археолог, нелепый, неуклюжий, всегда бодрый и веселый Паганель – главарь мафии, убивающей археологов и присваивающей их находки! Как-то не вязалось все это – ведь он лазил с нами в овраг, отсасывал яд из раны у Бориса, а как искренне он переживал смерть Леднева и увечье Профессора! Неужели все – игра, заранее разработанный план, гарантирующий стопроцентное алиби?!

И если так, выходит, что у них все бы и получилось, не окажись случайно нанятым охранником я! Или не случайно? Или не Судаков, а я сейчас должен был лежать в арийском кургане?

Пеклеванный завел двигатель, прогрел его, мы развернулись и поехали назад, к Куртамышу, а я все думал, размышлял, прикидывал и так, и эдак, невольно проникаясь опасливым уважением к замыслам Паганеля. Такой бы умище – да на хорошие дела!

* * *

Пеклеванный гнал «Камаз» всю ночь, и лишь доехав до Челябинска, остановился поесть и поспать. Дорогой мы почти не разговаривали – я, механически глядя на летящую за окном тайгу, все вспоминал, взвешивал, раскладывал по полочкам события двухмесячной давности, а Пеклеванный, по-моему, просто боялся лишний раз заговорить с «мокрушником».

Проспали мы до двенадцати дня, вернее, спал только водитель – я как не старался, но уснуть так и не смог – меня страшила даже сама мысль о том, что я во сне нечаянно смогу положить руку или ногу на то место, где в течении двух с лишним суток сидел Судаков…

Было мне очень скверно – я как будто заболел, а может так оно и было, меня знобило, то ли от холода, то ли еще от чего…

Когда тронулись дальше, Пеклеванный, с тревогой посматривающий на меня, вдруг протянул руку и потрогал мой лоб:

– Серега! Да ты горишь весь! Ты че, в натуре, заболел?

Я пожал плечами.

– Ты давай эта… Долбани водяры, закутайся – и спать! Носки шерстяные взял в запас? Ну, вот, разуйся, одень носки – и давай, отбой!

Я вытащил из сумки водку, одеяло и носки, связанные мне мамой – белые, с коричневой каемочкой. Почему-то вид этих носков совсем выбил меня из колеи – знала бы мама, когда вязала, что ее сынок оденет носки через двенадцать часов после того, как совершит убийство!

Я и вправду весь горел, поэтому мысли мои, что называется, «… и путались, и рвались». Выпив грамм сто пятьдесят водки из пахнущего пластмассой термосного стаканчика, я завернулся в одеяло, скрючился на сидении и спустя пять минут ухнул в черную яму сна…

* * *

Совершенно не помню, как я спал, но проснувшись уже за Уфой, под вечер, я сразу почувствовал, что заболел. Правда, алкоголь убил основную массу бактерий и температура спала, но все равно – болела башка, нос был напрочь забит, а горло ссаднило.

– Ну че? – повернулся ко мне Пеклеванный: – Оклемался маленько? Нас тут останавливали, под Уфой, я думал – все, капсздец! А ни че, бумаги проканали за настоящие, даже кунг не просили открыть!

Мне было плохо, да вдобавок испытывалось сильное давление на мочевой пузырь.

– Останови… – попросил я, и не услышал собственного голоса, а гортань отозвалась вспышкой боли.

– Че, совсем плохо, да? – участливо покивал головой Саня. Я только утвердительно наклонил голову, поморщившись.

Мы остановились, сбегали в кустики, причем меня ощутимо пошатывало – упадок сил!

– Серега! Я гляжу, ты ваще скис! У меня тут, в Октябрьском, подруга живет! Давай-ка зарулим, подлечишься! – Пеклеванный с явной тревогой смотрел на меня, скорчившегося на сидении.

– Саня, водку я больше пить не буду!

– Дурак, при чем здесь водка! Гулька медсестрой в поликлинике работает! Она тебя в момент на ноги поставит!

Октябрьск, небольшой, уютный, зеленый городишко, чем-то неуловимо похожий на мой родной город, открылся нам часа через два.

– Только бы мужик у нее свалил! – вдруг сказал Пеклеванный, что-то подсчитывающий в уме.

– Так твоя медсестра замужем? – усмехнувшись, хрипло спросил я.

– Ну да! – беззаботно кивнул водитель: – Мужик ее по месяцу на полуостров Ямал летает, нефтяник он, вахтовик! Ну, я как эти места проезжаю, обычно в курсе, на севере он или нет – считать-то легко, месяц четный, месяц не четный… А тут, летом, он отпуск брал, а у них, вахтовиков, которые в Заполярье летают, отпуска не нормальные какие-то – месяца по три! Ну, весь график мой и сбился! Поэтому, если что, то просто дальше поедем, нефтяники, Серега, они – народ горячий!

По чудному городу Октябрьску наш «Камаз» довольно долго выписывал кренделя – улицы тут кольцами расходились от центральной площади, и попасть с одной на другую можно было только объехав чуть не полгорода.

Состояние мое становилось все хуже и хуже. Меня здорово знобило, я намотал на себя все, что нашел в кабине из тряпок, но все равно мерз. То и дело в глазах начинали плавать светящиеся точки, какие-то искорки, словно бы движущаяся рамка окоймляло то, что я вижу. Неясные образы ползли ко мне со всех сторон, словно полупрозрачные, гигантские амебы.

В голове метались, подстегиваемые жаром, обрывки мыслей. Я то вспоминал, как падал в снег Судаков на берегу холодного, сейчас уже замерзшего, наверное, Тобола. То мне виделось лицо Бориса, его побелевшие губы, когда он бросал гранату в безвестном лесу недалеко от умирающей смоленской деревеньки Корьёво. То вдруг, неожиданно, вспоминалась Зоя, ее холодные, заученные, на пять с плюсом, ласки.

Временами мне начинало казаться, что мы едем на «Камазе» не по городским улицам, а по подземным тоннелям, по которым мы с Борисом блуждали во время поисков мифической «базы» – наверняка Паганель подставил нас тогда, уверенный, что с нами расправятся сектанты-сатанисты…

Потом я мысленно представил в голове образ Николеньки, и тут меня молнией прошила догадка – я же наверняка отравлен! Симптомы те же! Высокая температура, галлюцинации! Яд с ножа Судакова все же каким-то образом попал в мой организм! Все, мне хана!

Я от злости и отчаяния заскрипел зубами, бессильно откидываясь на сидение. Пеклеванный тревожно скосил на меня глаза:

– Серега, минут десять еще! Потерпи, щас приедем!

Я хотел было сказать ему о своей роковой догадке, но потом что-то удержало меня, и я, безучастный ко всему на свете, молча трясся на черном кожазаменителе, и почему-то в эти минуты мне было жалко не себя, не своих родителей, друзей, нет, переживал я главным образом за Катерину – вот уж для кого моя смерть точно будет ударом!

Пеклеванный остановил машину перед новой девятиэтажной на окраине города. Просигналив несколько раз, каким-то особым, хитрым способом, он высунулся из кабины, вглядываясь в окна.

– Порядок! Путь свободен! Давай, Серега, пошли!

Я, с трудом переставляя ноги, выбрался из «Камаза», и поддерживаемый водителем, заковылял к подъезду.

* * *

Гуля, невысокая, мне по плечо, черненькая девушка с короткими, подстриженными «под мальчика», волосами, встретила нас очень радушно. Чмокнув Пеклеванного в щеку, она отправила водителя мыть руки, а сама занялась мною. Я к тому времени, ослабев от подъема пешком на седьмой этаж, еле держался на ногах.

– Сергей, быстренько раздевайтесь – и в постель! – голосом профессионального медработника скомандовала Гуля, открыла дверцу «стенки» и вытащила несколько коробок, футляров с чем-то, белый сверток…

Когда из ванной вернулся освежившийся Пеклеванный, он застал «медосмотр на дому» по полной программе – Гуля прослушала мои легкие, померела давление, осмотрела горло, выстучала пальцами живот.

– Ну как, доктор, больной будет жить? – поинтересовался Пеклеванный, усаживаясь в кресло.

– Похоже на обычное ОРЗ, но нервное потрясение усугубило течение болезни! – озабочено сказала Гуля, покачивая головой: – Боюсь, как бы не было осложнения!

Я осторожно спросил:

– А не похоже это на отравление?… Ну, отравление каким-нибудь сильным нервно-паралитическим ядом?

Гуля улыбнулась:

– Нет, что вы, Сергей! У вас сильная простуда, высокая температура, вот вам и мерещатся всякие страсти-мордасти!

– Гуля… А вы уверены?

Девушка обиделась:

– Между прочим, я уже шесть лет работаю в поликлинике, в отделе спецобслуживания больных на дому! Если человек отравился, он переносит это не так, как простуду! А теперь вы – ложитесь, и постарайтесь успокоиться и уснуть, а я вам помогу!

Я, сотрясаемый ознобом, рухнул на мягкую перину, Гуля дала мне какие-то таблетки, потом быстро и почти не заметно сделала укол, и уже через минуту я почувствовал, как мне стало легче – температура спадала, исчезли противно мельтешащие перед глазами точки, и я начал медленно проваливаться в сон…

Проснулся я уже в темноте. В дверях комнаты стоял Пеклеванный:

– Серега! Я в машину пойду спать – груз все же охранять надо! Ты давай, отсыпайся, что бы завтра у меня был, как огурец! И смотри мне, к Гульке не приставай!

– Ко мне самому кто угодно сейчас пристать может! – сказал я и удивился слабости собственного голоса.

Пеклеванный попрощался в прихожей с Гулей, и отправился ночевать вниз.

Гуля сделала мне еще один укол, и ушла, а я лежал без сна, глядел в незашторенное окно, на темное, не похожее на залитое отблесками огней, московское небо, и думал о том, что же будет дальше…

* * *

– Сережа!

Я рывком проснулся, вскинулся, но сразу обмяк – слабость во всем теле была ужасная!

Надо мною стояла Гуля, держа в руках кобуру с револьвером:

– Сережа! Вы это положите возле кровати, а то я боюсь! Я одежду вашу взяла почистить, а там это… Вдруг выстрелит! Заберите, пусть здесь лежит!

Я приподнялся на локте:

– Гуля! А зачем вы одежду-то собрались чистить? Нам еще ехать и ехать! Да и не такая уж она грязная!

– Женщины должны заботится о мужчинах! Вы – друг Саши, мой гость! Какая же я хозяйка, женщина, если я выпущу вас из своего дома, не накормив, не подлечив, не почистив одежду!.. Может у вас, в Москве, и не так, а у нас – так принято! А теперь – спите! Вам надо набираться сил перед дорогой!

Я откинулся на подушку, наблюдая, как тоненькая фигурка Гули проследовала через все комнату к окну, легким движением руки отдернула тюль, посмотрела вниз, на «Камаз», в котором спал сейчас Пеклеванный…

Я не выдержал и спросил:

– Гуля, простите меня, но неужели вы так любите Саньку, что готовы месяцами ждать его, рисковать, ведь наверняка стукачей хватает, доложат мужу! Да и потом – расставаться, не зная, когда вы вновь увидитесь, и увидитесь ли вообще?

Гуля повернулась ко мне, застыв на фоне окна черным силуэтом, и тихим, печальным голосом сказала:

– Никто не виноват в том, что мы с Сашей встретились, когда и у него, и у меня уже были семьи… Что делать теперь? Разводиться? Но зачем? Я люблю своего мужа, Саша любит свою жену… Но жизнь сложилась так, что и он, и я, мы оба бываем надолго оторваны от своих любимых. И тогда мы живем как бы другой жизнью, и любим друг друга! А окажись я перед выбором, с кем жить постоянно, с Сашей, или с моим мужем, то я выбрала бы мужа!

Я очумело покрутил головой – уж очень странна и непонятна для меня была Гулина логика! Ну, да Бог им судья! А мне действительно надо накапливать силы, в этом Гуля права, а то я завтра не смогу встать самостоятельно! Я откинулся на подушку и закрыл глаза.

Все-таки спал я чутко – не дома же, поэтому сразу подскочил, когда услышал отчаянные гудки нашего «Камаза», какой-то шум внизу, топот и крики.

В комнату вбежала набрасывающая на ночнушку халат Гуля:

– Сережа, что случилось?

Я, покачиваясь, подошел к окну, и посмотрел вниз – вокруг машины, стоящей с включенными фарами, сновали какие-то люди, вот хлопнула дверца кабины…

– Гуля! Не бойтесь, все будет нормально! – сказал я медсестре, лихорадочно натягивая «камуфляжку», прицепил кобуру, и зашагал к дверям.

– Сережа, куда вы?! Вам нельзя!

Я только махнул рукой. Понятно, что нельзя, но ведь есть еще и такое слово: «Надо!»…

Вообще то Гулин дом был оборудован лифтом, но лифт этот не работал, по словам хозяйки, года два, поэтому я, хватаясь руками за перила, помчался вниз, промахиваясь мимо ступенек.

Выскочив из подъезда, я застал такую картину – Пеклеванный с монтировкой в руках стоял, прижавшись к дверце кабины, на него наседали, размахивая руками, человек пять-шесть, а в это время двое, не видимые Сане, вскрывали кунг, ковыряясь в замке какими-то железками.

– Эй, братва! – как можно громче крикнул я, вытаскивая оружие: – Что за дела, я не понял? Валите отсюда, а то…

– Чё ты провякал, козел?! – ко мне обернулось сразу несколько парней, коротко стриженных, одинаково одетых в спортивные костюмы и кожаные куртки. Было очень приятно наблюдать, как меняется выражение на их задницеподобных лицах – от презрительного превосходства, через растерянность, к животному страху! Все же оружие – это великая сила!

– Вы чё, шакалье, не поняли!? – заорал Пеклеванный, расталкивая ночных налетчиков. Я для пущей важности щелкнул курком, взводя его.

– Атас! – и братва сгинула, дробно топоча по мокрому асфальту. Тут же с металлическим лязгом громыхнуло что-то за машиной.

«Кунг!» – вспомнил я про двух взломщиков, терзавших замок. Но пока мой ослабленный болезнью организм среагировал, пока я очутился у открытой дверцы кунга, взломщики уже успели сделать свое дело, и теперь улепетывали со всех ног, таща на руках один из ящиков с сокровищами из кургана!

Я сунул наган в кобуру, крикнул Пеклеванному, чтобы он не отходил от машины, и бросился в погоню, – а что еще оставалось делать?

Пацанам, напавшим на «Камаз», было в среднем лет по восемнадцать-двадцать, предармейский возраст, так сказать. Конечно, тягаться с ними в скорости мне, даже здоровому, было не по силам, но они волокли тяжеленный ящик, и у меня появился шанс. Нет, я не хотел догонять ночных грабителей, мне нужен был ящик, и поэтому я, оступаясь, все же продолжал бежать за мелькающими впереди ворами.

Ночные улицы Октябрьска казались вымершими – ни людей, ни машин. Мы петляли по дворам, пересекали перекрестки с отключенными, мигающими желтым светофорами. Будь я здоровым, я бы все же догнал их. Будь они без ящика, они уже убежали бы от меня. А так, у нас сохранялся паритет – я бежал за парнями, отставая шагов на двадцать, и ни я, ни они ничего не могли поделать с этой дистанцией…

Несколько раз я пытался крикнуть им, что буду стрелять, но пересохший рот не охотно произносил слова, а резкие порывы холодного ветра уносили то, что удалось выговорить, прочь.

Я совсем обессилел, и уже собрался доставать наган, как вдруг похитители, свернув в очередной двор, не бросились вдоль пятиэтажного дома дальше, а нырнули в подвальный вход.

«Ага! Попались!», – обрадовался я, добежал до распахнутой подвальной двери и решительно шагнул в кромешный мрак.

Странное дело – взломщики тащили ящик так шумно, что мне не составило труда в абсолютной тьме не потерять их. Неожиданно впереди блеснул свет, я увидел дверной проем, в который нырнули беглецы, и бросился за ними, щурясь от яркого света.

Я оказался в довольно большой, хорошо освещенной комнате, битком набитой людьми. На старых, продавленных диванах, креслах, стульях, скамейках тут сидели, лежали, даже спали парни, девчонки, от совсем молодых, тринадцати-четырнадцатилетних, до уже вполне взрослых, усатых мужиков и зрелых, ярко раскрашенных, девиц.

Брошенный похитителями ящик остался посреди комнаты, все, кто в ней был, уставились на меня не добрыми, и совсем не детскими глазами. В комнате было сильно накурено, причем в воздухе витал совсем не табачный дым, а на кривоватом столе, притулившемся сбоку, стояло несколько водочных бутылок.

Оттуда же, из-за стола, навстречу мне резко поднялся не высокий, ладно сбитый парень, неотрывно буравящий меня своими черными, как угли, глазами, казавшимися живыми на его неподвижном, смуглом лице.

Мягкой, кошачьей походкой парень, явный лидер в этой компании, вышел на средину комнаты и замер, не дойдя до ящика метра полтора. Все замолчали, стало тихо…

– Ты че, мужик? – спокойным голосом спросил смуглолицый вожак: – Чего надо? Нахрена ты сюда приперся, олень?

В моем ослабленном болезнью, погоней и всеми предыдущими передрягами мозгу не нашлось ни одной сколько-нибудь значимой мысли, ни одного достойного ответа, поэтому я молча вытащил из-за пазухи револьвер, ожидая, что эти страшноватые детки испугаются.

По рядам сидящих прошел ропот, многие опасливо зашевелились, кто-то сполз со стула на пол, за спины других.

– Так, – тихо сказал слегка побледневший вожак: – И че? Теперь скажи, чего тебе надо…

Я молча кивнул на ящик. Парень, не поворачивая головы, спросил у своих, не переставая сверлить меня глазами:

– Лысый! Мокрун! Вы принесли?

– Ну…

– Козлы! Я говорил, чтобы думали, когда на скачек идете? Уроды, дреманный в рот!

И, не меняя тона, мне:

– Мужик! Хватай свой ящик, и вали отсюда! Ствол твой, конечно, вещь авторитетная, тут базаров нет, но если чё, то и у нас найдется, чем ответить! Все, разбежались!

Ни черта он не боялся! Ни нагана моего, ни, уж тем более, меня самого! Я взбесился, а вожак уже повернулся ко мне спиной, как к пустому месту, и двинулся к своим. Я вытянул подрагивающую руку с револьвером и ткнул стволом в круглый, стриженный затылок смуглого:

– Стоять, щенок!

Он замер, одновременно замерли и все, кто находился в комнате. Я снова, как и некоторое время назад возле «Камаза», взвел курок, и в тишине щелчок прозвучал, подобно грому. Я кашлянул и начал говорить:

– Во-первых! Пусть двое возьмут ящик, вынесут его на улицу и ждут меня там! Во-вторых! Ты – пойдешь со мной! И в-третьих…

Договорить я не успел! Каким-то диковинным приемом вожак отбил мою руку, она взлетела вверх, я судорожно сжал наган, что бы не выронить его, и непроизвольно нажал на спуск! Грохнул выстрел, лопнула лампочка под потолком, и все помещение погрузилось во мрак. Поднялся страшный визг, крик, гам, все бросились прочь, я, получив в кутерьме несколько ударов по голове, плечам, животу, упал, отполз в угол, и замер там, выставив наган.

Вскоре все успокоилось. «Детки» покинули свое подвальное убежище. В комнате было тихо и темно. Я встал, шатаясь, прошел к тому месту, где должен был стоять ящик – он был на месте! Молодежь бежала, бросив трофеи!

Покряхтев, я взвалил ящик на плечо, и с великим трудом выбрался из подвала наверх, изрядно поплутав в темноте. По дороге мне никто не встретился, и слава Богу, так как шел я просто наобум, главным образом стараясь не упасть и не уронить тяжелый ящик.

И уж конечно, я ни за что не дотащился бы с грузом до Гулиного дома, хотя бы потому, что я совершенно не помнил, где он находится. Выйдя на проезжую часть, я уселся на ящик верхом, тяжело дыша, и начал думать, что же делать дальше…

От печальных мыслей меня оторвал далекий рев автомобильного двигателя, показавшийся мне на удивление знакомым. Вскоре на перекресте появился уже ставший родным «Камаз» Пеклеванного – Саня искал меня, врубив все фары, какие только у него были. Я встал с ящика и замахал руками – кричать я не мог, от бега горло мое стало совсем плохим, я просто физически ощущал, какой слой всякой болезнетворной дряни его покрывает…

* * *

Спустя полчаса я снова лежал в кровати, обложенный горчичниками, исколотый шприцем, наглотавшийся таблеток. Пеклеванный собирался идти в машину, досыпать. Я прохрипел:

– Да ладно, ночуй в доме, снаряд дважды в одну воронку…

– Серега, то снаряд! А то – шакалы! Чуть оставь машину без присмотра – угонят на хер, и следов не найдешь!

Пеклеванный ушел, а я снова уплыл в сон, как наркоман – в спасительное забвение.

Проспал я долго, почти до двух часов дня. Гуля ушла на дежурство, попросив Пеклеванного захлопнуть дверь, когда мы будем уезжать.

На водителе лица не было! Как я понял, им с Гулей не удалось лечь в постель, по разным, как уклончиво объяснил водитель, причинам, и теперь Пеклеванный, злой и грустный, то ругался последними словами, то нежно вспоминал, какая Гуля бывает страстная и ласковая…

Мы перекусили, если можно так назвать часовой обед, состоящий из двух тарелок куриной домашней лапши, треугольных татарских пирожков с мясом и картошкой, имевших смешное название «ичпичмяк», домашней выпечки хлеба, ну, и всяких вареньев, плюшек и прочего…

Покинули гостеприимный Октябрьск мы уже чуть ли не в сумерках, по крайней мере низкое, темное небо уже очень походило на вечернее.

Я рассказывал Пеклеванному про свои вчерашние похождения в подвале, и Саня только крутил рыжей своей головой:

– Ну, Серега, ну ты даешь! Да я бы ни в жизнь не полез бы на такой рожон – эти щенки хуже взрослых блатнюков! С теми хоть добазариться можно, а эти для смеха «замочут», и все, амба!

Пока мы разговаривали, пошел дождь, через некоторое время превратившийся в жуткий, просто тропический ливень! Таких дождей у нас летом-то не бывает, а чтобы вода вот так хлестала с неба в начале ноября! Я такого не припомню…

«Камаз» буквально плыл по дороге, врубив все фары «на полную громкость», как говорил Пеклеванный.

Мы упрямо пробивались вперед, но из-за плохой видимости водитель снизил скорость, и «Камаз» едва тащился. То и дело попадались встречные машины, отчаянно сигналящее, с бешено работающими дворниками.

Один раз мы едва увернулись от огромного грузовика, вынырнувшего из косых плетей ливня практически перед носом нашей машины.

– Ни ляда не видно! – матерился Пеклеванный, вертя баранку: – Ну и погода! Мандахлюндия, в рот ей ноги!

За полтора часа мы едва одолели тридцать километров, потом дождь начал сбавлять свою мощь, и вскоре превратился в обычный, осенний моросящий дождик.

Проехав приснопамятный Бавлинский перекресток, Пеклеванный свернул на какую-то боковую дорогу:

– Здесь можно срезать километров восемьдесят!

Через часа два мы благополучно проскочили Искалы, место нашего снежного плена, и через час приблизились к Самаре.

– Серега! Будем ночевать здесь! – сказал водитель: – Умотался чего-то с этим ливняком! Все, ни шагу вперед!

* * *

Мы остановились на охраняемой площадке для отдыха. Я чувствовал себя гораздо лучше – Гулины лекарства сделали свое дело, нос дышал, голова прояснилась, да и горло уже не драло, как на терке, хотя голос пока полностью не вернулся.

Вокруг нас стояли машины, в основном «фуры» дальнобойщиков, тянуло дымком от мангала, где носатый шашлычник бесстыдно жарил прямо на открытом пламени куски жирной свинины. Вокруг сновали люди, где-то, пробиваясь сквозь шум работавших двигателей, играла музыка.

Пеклеванный отправился купить «…чего-нибудь пожевать», а я, развалившись на сидении, равнодушно разглядывал людей, проходящих между машинами.

Неожиданно в дверцу постучали. Я приблизился к стеклу, посмотрел вниз. У машины стояла ярко накрашенная, большеглазая девушка, лет восемнадцати-двадцати, одетая в куртку-«аляску». Осветленные волосы рассыпались по плечам, а рука с длинными ярко-красными ногтями требовательно стучала в дверцу:

– Э! Аллё!

Я опустил стекло и высунулся наружу:

– Что вам?

– До Пензы подбросите? В долгу не останусь!

Я замялся:

– Не знаю… Водитель придет, с ним поговорите!

– А-а-а… – разочаровано протянула девушка, отошла в сторону, закурила, посматривая на меня из-под длинных ресниц, в которых застряли комочки туши.

Пока она курила, вернулся Пеклеванный, держа в обеих руках картонные тарелочки с сосисками, политыми кетчупом. Я открыл ему дверцу, принял еду, и, откусывая сосиску, кивнул на окно:

– Тут подруга какая-то до Пензы просится!

– Да? – заинтересовался Саня, перегнулся через меня и поглядел в окно: – Вот эта, что ли? «Плечевая»! Возьмем? Ты вообще как, хочешь?

– Чего хочешь? – не понял я.

– Ну, эта… Потрахаться? Она же «плечевая», ну, проститутка дорожная, катается тут, по трассе, а за провоз натурой платит и еще бабки получает за работу!

Я помотал головой:

– Нет, Саня, я пас!

Пеклеванный задумался, еще раз поглядел в окно:

– А ни че бабуська! Ладно, ты не хочешь – как хочешь, а я возьму! Со мной в спальнике переспит! Ты как, не стеснительный?

Я покачал головой – делай как знаешь. Пеклеванный обрадовано засуетился, отложил тарелочку с недоеденной сосиской, выбрался из кабины и рысцой оббежал машину, устремившись к девушке. Они недолго переговорили, и улыбающийся водитель под ручку повел «плечевую» к машине.

– Знакомьтесь! Сергей! Анжелика! – представил нас Пеклеванный, когда девушка залезла в кабину и устроилась посредине, между нами.

Я сухо кивнул, она протянуло руку, слегка оцарапала меня своими ногтями, томно взмахнув ресницами:

– Анжела!

– Ну че, народ! – продолжил улыбающийся Пеклеванный: – Надо обмыть знакомство! Где тут у меня? Ага! Вот она, родимая! Оп-па!

Он извлек откуда-то из-под сидения бутылку «Столичной», раздал нам разнокалиберные стаканы, ловко разлил водку:

– Ну, за милых дам!

Анжела кокетливо отставила мизинчик, и мне стало смешно – аристократка, твою мать!

Мы выпили, закусили сосисками, Пеклеванный налил еще по одной.

– Саня, тебе же завтра за руль! – напомнил я на всякий случай.

– Не боись, Серега! – подмигнул мне водитель: – Завтра все будет в ажуре!

Мы снова выпили, закурили, и Пеклеванный поинтересовался:

– Анекдот про «кальмарес» знаете?

Я промолчал – этому анекдоту было больше лет, чем мне, зато Анжела проявила к нему живейший интерес. Глядя на то, как заливисто она смеется, откидываясь всем телом, я вдруг подумал, что и она слышала его тысячу раз, вот в таких же кабинах, от таких же шоферюг, вроде Пеклеванного, но все равно смеется и будет смеяться в следующий раз – это как часть игры, ритуала, подготовки к совокуплению – водка, анекдоты, сальные шуточки, потом в ход пойдут руки, и мне, пожалуй, придется пойти прогуляться – не буду же я сидеть тут, как дундук, наблюдая за их траханием!

Анжела тем временем уже расстегнула свою «аляску», под которой оказалась синяя эластиковая «олимпийка» с надписью «адидас», оголила коленки в сетчатых чулках. Пеклеванный выбросил бычок в окно, как бы незаметно полез Анжеле за пазуху, и я понял, что пора сматываться.

Подмигнув Пеклеванному, я громко объявил, что иду за сигаретами, запахнул бушлат и спрыгнул с подножки кабины на мокрый асфальт, покрытый радужными бензиновыми пятнами. Анжела! Имя то какое-то профурсеточное!

Я обошел все ларьки и палатки, теснившиеся вокруг площадки для отдыха, лавируя между машинами, заглянул в местную забегаловку с претензиционным названием «ТрактирЪ», выпил стакан чаю без сахара, вышел на улицу, закурил, остро ощущая свою никчемность, и решил возвращаться – времени прошло достаточно, батальон можно было перетрахать!

В кабине «Камаза» горел свет. «Ага!», – подумал я: «Значит, закончили уже!».

На всякий случай я постучал в дверцу, не желая попадать в дурацкое положение. Мне открыли: раскрасневшаяся Анжела что-то поправляла в своем туалете, возвращая перекрутившуюся юбку на место, а на роже Пеклеванного можно было блины печь – так она лоснилась от удовольствия.

– О! Вот и Серега! Ну как там, снаружи?

– Дождик пошел! – угрюмо буркнул я, залезая в кабину.

– Да-а?! – деланно удивился Пеклеванный: – Пойду, посмотрю!

И прежде чем я успел остановить его, вылез из кабины и захлопнул дверь.

Анжела повернулась ко мне:

– Че, Серый, че ты тушуешься? Я девушка добрая, пользуйся, пока даю! Выпить хошь?

Я кивнул, чувствуя, что начинаю краснеть. Анжела разлила водку, сунула мне стаканчик:

– Давай, охрана! За знакомство! Как Саня сказал: За милых дам!

Мы чокнулись и выпили.

– А между прочим, Серый! Знаешь, какие бывают дамы? Не занешь? Бывают: дамы, не дамы, и дам, но не вам!

Она захохотала, довольная своей остротой, и я вдруг подумал: «А чего я стесняюсь, как Наташа Ростова на балу? Что я, не мужик? Как говорила моя Катерина: „Все мужики – кобели!“. Ну и я буду кобелем – как все!»

Я повернулся к Анжеле, взял ее руками за плечи, развернул, и взасос поцеловал в мокрый красный рот. Во мне поднялась какая-то волна – сжать, смять, ободрать одежду, согнуть, ворваться и обладать этой женщиной, как это делали звоеватели в древние времена, отдавая взятые города на три дня своим полчищам – на разграбление!

Анжелика погасила свет, и в темноте мы возились, как два борца, меняя позы, скрипя зубами от желания, сжимая друг друга в обьятиях. Кабина раскачивалась, ходила ходуном, а когда произошел долгожданный взрыв наслаждения, и мы замерли, утомленные борьбой, снаружи раздался стук Пеклеванного:

– Эй! Народ! Вы че, дома в койке?! Дождь идет, холодно! Давайте быстрее!

Мы натянули на себя одежду, зажегся свет, и в кабину влез действительно мокрый Пеклеванный:

– Ну вы даете, ёкэлэмэнэ! Я битый час торчу возле машины, мужики уже ржать начали – «Камаз» качается, как на колдогребинах, дождь хлещет! Во, блин, потеха!

Мы допили водку и начали укладываться спать. Анжелика, сверкая ляжками, забралась в «спальник» к Пеклеванному, как они там разместиись – ума не приложу, да меня это и не интересовало. Утомленный водкой, недавней болезнью и Анжелой, я забылся в тяжелом сне…

* * *

Проснулся я, когда «Камаз» уже выруливал на трассу. Пеклеванный, взлохмаченный со сна, курил, вертя баранку, Анжелика, свесив нечесанные патлы, высунулась из «спальника», глядя на дорогу. Было еще темно, дождь не прекращался, судя по всему, всю ночь.

– Проснулся? – спросил Саня, не поворачиваясь: – Сейчас шесть часов утра, если все нормально будет, к ночи будем в Москве!

Мы переехали Волгу, без всяких приключений минули Жигули, как раз рассвело, я при дневном свете рассмотрел свою вчерашнюю пассию, и мне стало противно. Мы, практически молча, доехали до Сызрани, заправились, и к часу были возле Пензе, где нас остановили на посту ГИБДД. Судаковские печати и тут «проканали», как говорил Пеклеванный, в кунг никто не заглядывал, и «Камаз» въехал в Пензу. Потянулись знакомые дома, ларьки, заправки… У одного из поворотов Анжелика, получив две сотки баксов, вышла, послав нам на прощание воздушный поцелуй, и убрела куда-то в сторону, во дворы.

– А ни че бабца! – кивнул Пеклеванный ей вслед: – Ты вчера гандон-то хоть надевал?

Я отрицательно помотал головой, внутренне обмерев – ё-моё!

– Ну и дурик! Я же тебя предупреждал – возьми!

– Я взял, да как-то не сложилось…

– Эх ты! Теперь, как приедем, сразу иди в «пиписькин дом»!

– Куда?

– В кожвендиспасер! У этих трассовых лярвов чего только не бывает – и трепак, и сифон, и кое-что похуже!

Мысль о том, что я мог подхватить какую-нибудь венерическую заразу, а то и Спид, от грязной трассовой проститутки, перепихнувшись с нею в кабине «Камаза» на Богом забытой площадке для отдыха водителей где-то под Самарой, здорово расстроила меня, вдобавок простуда разыгралась с новой силой, и я только прохрипел в ответ: «Теперь же все лечиться!», скорее пытаясь успокоить себя, чем водителя.

Видимо, у Бога, в которого я не очень-то верю, для всех есть мера испытаний и бед, и мы свою исчерпали до дна, поэтому-то до самой Московской Кольцевой автодороги, к которой мы подехали в двенадцатом часу, ничего с нами не произошло.

Въезжали мы в Москву по Рязанскому проспекту.

– Куда сейчас? – поинтересовался Пеклеванный, вытряхивая из пачки последнюю сигарету.

– В смысле – куда?

– Ну, разгружаться где будем?

– А где ты должен был разгружаться?

– Вообще экспедитор должен был указать, где! А теперь-то что делать?

– Поехали ко мне! – махнул я рукой: – Там и разгрузимся!

Через полчаса мы подъехали к моему дому. У меня при виде его даже сердце защемило, настолько родной, уютной и привычной показалась мне старенькая, обшарпанная пятиэтажечка! Я вспомнил, как завидовал Паганелю, имеющему такую крутую квартиру, и подумал, что там, у него, по сути каждая вещь омыта кровью – или кровью древних, давно исчезнувших людей, или кровью наших современников. Откуда мне знать, скольких, как Николеньку и Леднева, настигла смерть по указке Логинова?

Мы за час перетаскали все ящики из кунга в мою квартиру, звгромоздив всю комнату. Я вскипятил чайник, мы посидели на кухне, попили чай, покурили, и Пеклеванный засобирался:

– Командировка у нас до девятого! Сегодня уже час, как шестое, значится так: девятого с утреца я тебе звоню, заезжаю, и мы возвращаемся на базу, как огурцы – типа только приехали! Ты только эта… Ну, бумаги все сделай, и если че – я ни при делах! Лады?

– Лады… – я пожал его руку, и Пеклеванный ушел. Спустя минуту до меня донесся звук заработавшего двигателя. Уехал.

До трех ночи я разбирался с ящиками. Судаков напихал в них все, что можно было взять с собой. Например, в одном ящике лежали две здоровенные темные лиственичные плахи, в другом – каменная плитка с пола. Саму мумию Судаков сложил пополам, предварительно раздев, отрезал голову, и в таком виде упаковал все по ящикам.

Признаться, меня здорово мутило, когда я извлекал пакеты с мумией, у которых под пленкой угадывались очертания человеческого тела. Мумия попахивала, я обвязал ее веревками и вытащил на балкон, прикрыв старыми серыми фанерками. Голову, вложив в хозяйственный пакет, поместил в морозилку. Остальное компактно переложил в три ящика, и сел отдохнуть – у меня снова поднялась температура, голова раскалывалась, ломило все тело, и страшно хотелось спать.

Я вытащил из шкафчика на кухне все таблетки, какие только были в доме, и высыпал их на стол. Гулина терапия буквально поставила меня на ноги, но вся эта беготня по ночному Октябрьску, ночевка под Самарой, долгая дорога до Москвы все же измотали меня, и я чувствовал, что мой недуг возвращается.

Быстро отыскав баночку олитетрина, я заглотнул сразу пять штук – завтра с утра мне предстаяло много думать и много делать, и антибиотик за ночь должен был убить болезнь в моем теле.

Не раздеваясь, я рухнул на кровать, и мгновенно уснул – все, путешествие закончилось!

Глава восьмая

«… И ты, как мальчик с пальцем,

но дыр в той плотине не счесть!»

Б. Гребеньщиков, из раннего

Олететрин, даром что антибиотик второго поколения, сделал свое дело – утром, которое для меня наступило в полдень следующего дня, я проснулся почти здоровым. Первым делом я нагрел ванну, залез туда и час драил себя всеми известными мне способами, чуть ли не в «Фэри» полоскался.

Наконец, чистый, благоухающий одеколоном, я облачился в свежее белье, натянул футболку, трико и вышел на кухню – покурить и подумать над своими дальнейшими действиями.

Единственным моим предпологаемым союзником мог бы стать Борис, но я не был уверен, что и он – не из шайки Паганеля, и тоже только разыгрывал из себя простачка-археолога. Нет, процентов на девяносто девять я был уверен, что Борис – честный и порядочный человек, но на один процент – не верил, и это меня мучило…

В конце концов я решил все же съездить к нему – на Алтай они собирались после праздников, по идее Борис должен был быть дома, а кто он, бандит или нет, решиться на месте!

Я захватил денег, решив поесть по дороге – дома все равно ничего не было, и уже выйдя на улицу, пожалел, что не взял какой-нибудь предмет из кургана, показать Борису.

Нас не было в Москве дней пять, но за это время не изменилось ровным счетом ничего – та же промозглая, сырая погода, те же озабоченные, затырканные жизнью люди. Меня всегда поражал этот город – и у безработной матери пяти детей, живущих на куцее государственное пособие, и у раскормленного «нового русского», вылезающего из «шестисотого» автомобиля с сотовым телефоном в руке, одно и то же выражение лица. И те, и другие хотят отдохнуть, нет, даже не отдохнуть, а скорее – остановиться в этой бесконечной жизненной гонке, выбросить из головы каждодневные мысли о деньгах, продуктах, пеленках, колготках для детей, о бандитах, банках, нечестных партнерах, наглых любовницах. Москва – город загнанных лошадей, а что с ними делают, всем известно…

* * *

Электричка высадила меня на нужной станции и загрохотала дальше. Я пошел по знакомой тропинке через уже полностью облетевший лес, вспоминая, как красиво, ярко и свежо алели, желтели, багровели тут листья в сентябре…

У калитки дома Бориса я остановился – ну, будь что будет, пусть даже Борис и связан с Паганелем, но убивать я его не буду! Хватит! Надо было вообще оставить наган дома, но, как говориться, хорошая мысля…

Скрипнула дверь, и на крыльцо вышел Борис с ведром в руках. Увидев меня, он расплылся в улыбке: «Серега! Здорово! Не ожидал! Как дела?»

Мы вошли в дом, и искатель потащил меня за стол, я приехал как раз к обеду. Сестра Бориса, Светлана, немолодая уже женщина, безмужняя мать двоих детей, внесла и поставила на стол огромную кастрюлю со щами. Истосковавшийся по домашней пищи, я ел за троих, благо, стол ломился от всяких русских осенних разносолов – салаты, грибы, квашенная капустка с клюквой, маринованные помидоры, соленые огурцы…

Борис достал из резного, потемневшего от времени шкафчика графин с водкой: «За встречу!» Под такую закуску грех было не выпить, и мы не стали грешить…

После обеда, сердечно поблагодарив хозяйку, мы пошли осматривать дом.

Был он деревянным, сложенным из надежных дубовых брусьев. Три комнаты на первом этаже, здоровенная мансарда наверху, куда вела скрипучая деревянная лестница.

Стены, тщательно ошкуренные и проолифленные, словно светились изнутри приятным темно-коричневым, со светлыми прожилками, деревом. Здесь на удивление хорошо дышалось, и я впервые понял, какое это счастье – жить на природе, в своем, вот таком вот, просторном и чистом деревянном доме, не спеша заниматься хозяйством, вечерами рано ложиться спать…

Я сказал об этом Борису, он улыбнулся и подмигнул мне:

– Созрел, значит!

– В смысле – созрел? – не понял я.

Борис повел меня вверх по лестнице, к себе, на мансарду, на ходу объясняя:

– Каждый человек, каждый русский человек, я имею в виду, с возрастом приходит к мысли, что лучше всего иметь свой, большой и светлый, дом где-то в пригороде, растить детишек, огородничать и писать мемуары!

Я засмеялся – писатель из меня никакой! Борис нахмурился:

– Зря смеешься, между прочим! Это не я придумал, это известная истина: про дом, про сына и про дерево!

– А про мемуары?

– Так какой же русский не хочет рассказать о своей жизни в старости? Кстати, вспомни Лену! Она же уехала из города в деревню, и не жалеет!

– Так она же художница!

– А что, по-твоему, художники – не люди? – Борис обиженно засопел.

– Да нет, люди, конечно, просто я хотел сказать, что ей для работы необходимо уединение и природа вокруг! – промямлил я, поглядывая на Бориса. А он, как-то сразу посерьезнел после упоминания о Лене, и задумчиво глядя в окно, сказал:

– Мы вот с тобой сейчас здесь, а она там одна… Обидеть может любая мразь! Эх, надо бы съездить, навестить…

«Ого!», – усмехнулся я про себя: «Не иначе, как стрела Амура! Интересная штука – жизнь! Ловили Судакова, а может статься, что Борис поймает в этой Богом забытой деревушке свое счастье!».

* * *

– А вот и моё обиталище! – Борис распахнул дверь, и мы вошли в мансарду.

Передо мною предстала огромная, длинной во весь дом, комната со скошенным потолком, такими же, что и внизу, деревянными стенами, с большой, явно саморубленной кроватью и широким столом темного дуба у окна в торце мансарды. Убранство дополняла пара книжных шкафов, боксерская груша, основательная обшарпанная, висевшая на стальном тросике, и множество полок, заполненных, так же, как и у Паганеля, археологическими находками.

Правда, Борис в основном интересовался древней керамикой – полки заполняли всякие горшки, кувшины, амфоры, фиалы, тарелки – целый посудный магазин!

Борис пододвинул мне гнутое, оплетенное лозой кресло, сам уселся на кровать, которая даже не скрипнула под искателем.

– Здесь курить можно? – спросил я.

– Форточку только открой! – ответил Борис, пододвинул ко мне керамическую пепельницу. Мы закурили, я все собирался с духом, не зная, как начать.

– Серега, признайся, ты же приехал не просто так? – вдруг осведомился Борис, стряхивая пепел.

– С чего ты взял?

– Да у тебя на лице написано! И потом, не обижайся, но мне кажется, что просто так ты бы ко мне в жизни не собрался!

Я кивнул:

– В общем, ты прав! Насчет «не собрался» не уверен, а на счет дела… Короче, так: я убил Судакова!

Борис выронил из пальцев окурок, ойкнул, подхватил его с ковровой дорожки на полу, сунул в пепельницу:

– Чего ты сделал?!

– Я убил Судакова…

* * *

Прошло минут сорок. На улице потемнело, начал накрапывать дождик, шумели деревья вокруг дома. Я рассказал Борису все наше путешествие, не упуская никаких подробностей. Все, кроме одного – я не упомянул о причастности ко всему этому Паганеля.

– Нет, ну надо же! Какая сволочь! – Борис бегал по комнате, размахивая руками: – Выходит, он следил за нами с того берега! Может быть, даже бывал в раскопе, днем, когда мы спали! И как завернул! «Оборудование метеорологическое надо вывезти!» Тьфу! Слушай, а этот водитель, ну, с которым ты ездил – он не расколется?

– Не должен… Он же взял деньги, вообще, он же понимает, что тоже повязан. Думаю, будет молчать. Ты лучше скажи, что с вашими находками делать? Они лежат у меня дома, и я ума не приложу, куда их девать!

– Так, а что же ты сразу не повез их к Паганелю?

– Понимаешь, Борис… – я замялся: – А нельзя обойтись… Ну, без Паганеля?

– Кинуть хочешь Максима Кузьмича?! – искатель сузил глаза, я заметил, как у него сжались кулаки. «Нет! Ну не может он так притворяться!», – подумал я, и решительно достал из кармана сложенный вчетверо «Договор №…»:

– На, читай! Это было в портфеле Судакова!

Борис несколько секунд пристально смотрел на меня, потом чертыхнулся и взял бумагу…

– Ну и что? – недоуменно спросил он через минуту, отложив договор.

– Подписи посмотри…

– А что подписи? Подписи как подписи: Гречников, Логинов… Как Логинов?! Паганель?! – Борис растеряно уставился на лист, словно не веря своим глазам, протер их рукой, потом повернулся ко мне. Я молча утвердительно кивнул.

Немая сцена затягивалась. Искатель отвернулся к окну и застыл, с хрустом разминая пальцы. Я встал, положил ему руку на плечо:

– Борис!

– А-а! Мать-перемать! – он резко повернулся, в глазах блеснули слезы. Борис одним прыжком оказался у груши и принялся ее дубасить руками и ногами, нанося такие удары, что достанься они человеку, у него отлетела бы голова!

Наконец, успокоившись, он повернулся ко мне:

– Поехали! Я своими руками сверну ему шею! Ублюдок! Какая сука! Гнида! Поехали, чего ты сидишь!?

– Погоди… Ты уверен, что мы с ним справимся? Если через его руки проходил такие деньжищи, я думаю, он позаботился об охране своей персоны!

– А мне плевать! Паганель! Кликуху-то себе придумал, как в насмешку! У-у, трупоед, гребёна плать! Ты едешь со мной или нет?!

– Да погоди ты! – я рассердился: – Что мы с ним сделаем? Убьем? Нас поймают – это ясно, как божий день! Как мы оправдаемся перед ментами?

Борис схватил со стола договор:

– Ну вот же, вот же улика! Эта – раз! У тебя дома лежат предметы из кургана – это два! Водитель твой, свидетель – это три…

– Ага, а улика номер четыре лежит в кургане на берегу Тобола, и носит фамилию Судаков – это четыре! – оборвал его я.

– М-да… Об этом я не подумал! – задумчиво сказал Борис, успокаиваясь.

Мы снова закурили, и задумались.

– Нет, Паганеля все равно необходимо покарать! И покарать жестоко! Из-за него погибли наши ребята, Леднев! Давай устроим ему несчастный случай! Не знаю, отравим, в конце концов! – Борис решительно стукнул по кулаком по столу.

Я усмехнулся:

– Практически тоже самое говорил Судаков, когда рассказывал о разборках между его знакомыми-кладоискателями. Не иначе, как вас имел ввиду?

Борис напрягся, а потом махнул рукой:

– Ладно… Вот что я думаю: давай наймем киллера!

– Да иди ты к черту! – я вскочил: – Я, защищаясь, застрелил убийцу и подонка Судакова – и то спать не могу спокойно! А ты предлагаешь нанять кого-то, что бы убить Паганеля. Да я после этого повешусь – я не Аль Капоне, я инженер, простой советский инженер! Да! Именно советский! И воспитан своими родителями так, что не могу убивать, пусть даже и подлецов!

– Все сказал? – поинтересовался Борис, вновь сужая глаза. Он походил на рысь, готовую к прыжку, и я невольно внутренне подобрался – мало ли что взбредет в горячую голову искателя.

– А теперь скажу я! – продолжил между тем Борис: – Ментам мы его сдать не можем! Сами убить не можем! Убийцу нанять не можем! Ничего, выходит, не можем?! Вот уж хрен! Ты – как хочешь! Езжай домой, живи спокойно, спокойно спи, ешь, пей… Я все сделаю сам! Все, до свидания!

Искатель отвернулся от меня, опять уставившись в окно. Наступила тревожная, звенящая тишина…

– Серега… – не поворачиваясь, глухим голосом сказал Борис: – Ты это… Извини, погорячился я!

– Да ладно… – ответил я примирительно: – Я тебя прекрасно понимаю. Но и ты пойми меня!

– Слушай! Вы должны были вернуться девятого? – прервал меня Борис.

– Да, командировка была на десять дней!

– Значит, Паганель не ждет груз раньше! У нас еще три дня! Время подумать есть! В конце концов, давай попробуем сдать его Слепцову! Нет, погоди, послушай: мы подсунем Паганелю какую-нибудь вещь из кургана, что бы он ее продал – себе попросим копейки, как будто мы не знаем ее истинной цены! И наведем Слепцова, пусть берет этого шакала с поличным! Ты останешься чистым – Паганель не успеет поднять шум по поводу исчезновения груза и Судакова, он к девятому числу должен будет уже сидеть на Лубянке! Ну, как план?

– Да вроде… А почему ты уверен, что он согласиться что-то продавать для нас?

– Должен согласиться… – Борис помрачнел: – И не для нас, а для тебя! Я-то в раритетах разбираюсь, он может заподозрить! Давай так: мы сейчас едем к тебе, я осмотрю находки из кургана, подберем что-нибудь – Паганель своими глазами их не видел, так что не догадается. Потом ты позвонишь ему, ну, наплетешь что-нибудь, в общем, объяснишь, что деньги нужны до зарезу, договоришься о встрече. А я позвоню Слепцову и предложу ему Паганеля с потрохами – он должен клюнуть, у майора давно зуб на нас!

– Ну, а потом? Допустим, Паганель согласиться мне помочь. Он берет у меня то, что надо продать, а спустя пару дней отдает деньги – и все! Как ты его возьмешь с поличным?

– Понимаешь!.. М-м-м… Тут надо сделать так, чтобы ты сам встречался с продавцом – в присутствии Паганеля! Ты будешь подсадной уткой!

– Боря, тогда я не понимаю, как ты объяснишь все это Слепцову? Ведь для него формально продавец национального достояния, другими словами преступник, – я!

Борис покачал головой:

– Не боись! Со Слепцовым все будет тип-топ! Ну что, согласен?

Я развел руками – что мне оставалось делать? Борис решительно двинулся к двери:

– Все, тогда поехали!

Он предупредил сестру, мы оделись, вышли из дома, и Борис по дороге к платформе электрички вдруг сказал:

– А ты знаешь, ведь косвенно во всем виноват я!

Я сделал удивленное лицо.

– Понимаешь, Серега! Когда я приехал в Москву, а Профессор с Николенькой остались там, раскапывать курган, я зашел к Пганелю, ну просто так, по дороге, показал ему кое-что из привезенного мною, и рассказал про курган! Ну нахрена я это сделал?! Никогда себе не прощу!

Я положил руку Борису на плечо:

– Ты не виноват, это жизнь – если б знал, где упасть, соломки бы подстелил!

Всю дорогу мы обсуждали наш план, проговаривали детали, строили предположения. К Паганелю ехать нужно было сегодня – иначе у нас не оставалось времени. Поэтому, когда мы добрались до моей квартиры, Борис сразу засадил меня за телефон – договариваться о встрече, а сам отправился в комнату – осматривать сокровища кургана.

Я набрал знакомый номер, и спустя несколько гудков в трубке раздался голосок Зои:

– Ха-аллоу?

«Тьфу ты! Как я мог забыть, что там еще и эта, коллекционерша с юридическим уклоном!». Но отступать было поздно, и я решительно сказал:

– Добрый вечер! Будьте добры, Максима Кузьмича!

– Одну минуточку! А кто его спрашивает? – пропела Зоя.

– Знакомый! – отрезал я, начиная злиться.

– А-а-а!.. – протянула она и ушла звать отца.

– Да-да! – спустя минуту раздался в трубке знакомый басок.

– Здравствуйте, Максим Кузьмич! Это Сергей Воронцов вас беспокоит!

– А, очень приятно! Добрый вечер, Сережа! Чем обязан?

– Максим Кузьмич, у меня к вам дело! Мы не могли бы встретиться?

– Да, конечно, а что случилось? – голос Пагенеля несколько напрягся.

– М-м-м, я не могу сказать по телефону, но мне нужна ваша профессиональная, так сказать, помощь!

– Хорошо, если вам удобно, Сережа, приезжайте ко мне! Как скоро вас ждать?

– Спасибо большое, Максим Кузьмич! Я думаю, через часика полтора я буду!

– Ну, благодарить меня пока не за что! Вы меня заинтриговали, Сережа! Жду, жду! Ну, до встречи!

– До встречи, Максим Кузьмич!

Я повесил трубку, вытирая рукавом вспотевший лоб. Нелегко мне дался этот разговор!

Прибежал Борис, с горящими от восторга глазами, и с порога зачастил:

– Ну! Ты не представляешь, какие это уникальные вещи! Это же переворот в археологии! Слушай, надо срочно спасать мумию – в нашем воздухе она портится, и может совсем погибнуть!

– Ты бы лучше спросил, договорился я или нет! – зло прервал я искателя.

– Извини… Просто это… – он указал рукой на комнату: – Мечта каждого археолога! Ну, так ты договорился?

Я кивнул:

– Через два часа я обещал быть у него!

– Ну и отлично! Какой номер у Слепцова?

Я удивленно воззрился на Бориса:

– А я откуда знаю?

– То есть как!? Ты же звонил ему!

– Ты думаешь, я запомнил? Я думал, ты знаешь!

– Вот тебе и хрен! – Борис рухнул на табуретку: – И чего теперь делать? Может, все-таки вспомнишь?

Я снова пожал плечами, и задумался, пытаясь восстановить в памяти события той страшной ночи.

– Ну?! – нетерпеливо забарабанил пальцами Борис.

– Кажется, семьсот семьдесят восемь, двенадцать, два ноля… Но я не уверен!

– По-моему, не двенадцать, а двадцать! – задумчиво сказал Борис, и вдруг обрадовано вскинулся: – Точно! Двадцать! Первый раз ты позвонил неправильно, и я тебе предложил перезвонить, помнишь?

Я кивнул, снял трубку, передал ее искателю, развернув к нему телефон:

– Ну, давай, вперед!

Борис набрал номер, прикрыл трубку ладонью, и спросил:

– Как его зовут?

– Не помню. Кажется, Геннадий какой-тович…

– А, ладно! – махнул Борис рукой, откашлялся и строгим голосом сказал в трубку:

– Э-э… Здравствуйте! Мне, пожалуйста, Слепцова! Как – кого? Майора Слепцова! Я не туда попал? А разве это… Э-э-э, простите! Еще одну минуточку! Это семьсот семьдесят восемь, двадцать, два ноля? Ну да, я уже звонил по этому телефону! Да, и тут был майор Слепцов! Ну, извините… Что!? Да сама ты время отнимаешь, дура старая!

Борис с треском швырнул трубку на рычаги, вскочил, не обращая внимание на мой удивленный взгляд, нервно забегал по комнате.

Я подал голос:

– Боря, чего тебе там сказали?

Искатель махнул рукой:

– Да бабка там какая-то! Ничего она не знает, ни о каком Слепцове и не слышала! Разворчалась, мол, звонит тут всякая шпана, только время отнимает! Короче, пустышка! Чего теперь делать?

Я усмехнулся:

– А ты думал, начальник отдела ФСБ сидит у телефона и всем встречным-поперечным представляется: «Майор ФСБ Слепцов слушает!»? Ты кино «Место встречи изменить нельзя» помнишь?

– Ну?

– Гну! Помнишь, там Шарапов, когда внедрялся в банду, звонил Ане по связному телефону?

– Ну помню… – Злой Борис верхом сел на табуретку, посмотрел на меня, потом отвернулся к окну: – Выходит, я должен был сказать какой-нибудь пароль, или назвать имя, которое известно этой бабке, и тогда она меня соединила бы со Слепцовым?

Я кивнул:

– Может и не с самим Слепцовым, но я думаю, все это делается именно так! А в ту ночь, когда Судаков убил Леднева, Слепцов был, что называется, «на стреме», видимо, Леднев предупредил его, или еще почему, но тогда мы попали на Слепцова чисто случайно!

Борис задумался, вытряс из пачки сигарету, закурил, и проговорил, выпуская дым:

– Хорошо, паролей и разных псевдонимов мы не знаем! Ну, а как простой гражданин может переговорить с начальником отдела по контролю за вывозом культурных ценностей? К примеру, я обыкновенный слесарь с завода «Серп и молот», имею ценную информацию и хочу поделиться ею с органами! Что мне делать?

– Скорее всего, тебе в этом случае придется пойти в Приемную ФСБ, где-то есть такая, написать заявление, и ждать вызова!

– Но ждать-то мы не можем! – стукнул кулаком об ладонь Борис.

Я кивнул:

– Да, времени у нас в обрез! Однако позвонить в эту самую Приемную не помешает!

Встал новый вопрос – как узнать номер Приемной. Мы долго судили и рядили, пока в голову Борису не пришла простая и гениальная мысль:

– Да что мы, как два олигофрена, тычемся без толку! Звони «09»!

Я с сомнением посмотрел на искателя:

– Ты думаешь…

Борис энергично кивнул:

– Конечно! Чего проще! Дай-ка, я сам!

Действительно, все оказалось проще некуда, и спустя минуту мы уже знали телефон и адрес Приемной ФСБ на Большой Лубянки.

Конечно, звонить в бывший всесильный Комитет было как-то боязно. Мы, как школьники, даже заспорили, кому придется это сделать, но потом, устыдившись, оба потянулись к телефону.

– Ладно! – сказал наконец Борис: – давай тянуть на спичках!

Мне с детства не везло на всякие жребии и игры, я не Эраст Фандорин, но тут судьба смилостивилась, и право звонка досталось искателю, чему я в тайне был несказанно рад. И дело тут даже не в каком-то страхе перед карающей организацией, просто я, да и Борис тоже, прекрасно понимали – своим звонком мы запускаем «огромный, бездушный механизм чекистской машины», как писали в свое время в перестроечных газетенках, и обратного пути уже не будет! Не знаю, как Бориса, но меня страшила ответственность – еще не известно, как там все получиться, и не перемелет ли Молох следствия и наши судьбы…

Борис докурил, выбросил окурок в форточку и решительно взялся за телефон. Против всех наших ожиданий, разговор состоялся весьма и весьма скорый: Борис сообщил, что у него есть важные сведения для майора Слепцова, начальника такого-то отдела, в ответ искателя попросили оставить свой номер телефона, и пообещали, что в течении часа Слепцов или кто-то из его сотрудников перезвонит…

Потекло ожидание. Как раз через час мне нужно было выезжать к Паганелю, но мы решили, что я дождусь звонка из ФСБ, – а вдруг Слепцов с ходу откажет, тогда вся наша затея не имеет смысла!

Борис умчался в комнату – перебирать древности, наказав мне, когда зазвонит телефон, трубку не снимать, так как со Слепцовым он будет говорить сам.

Я сидел на кухне, смотрел в окно, на смекающееся небо, на вереницы людей, потянувшихся от автобусной остановки к окрестным домам, возвращаясь после работы, на печальные, голые силуэты деревьев вдоль дороги, на грязь под окнами – давно пора бы быть снегу, но зима в этом году действительно где-то застряла…

Чувство сиротливой безысходности, охватившее меня еще на берегу Тобола, всю обратную дорогу не отпускало мою душу, а сейчас навалилось с новой силой. Господи, как было бы хорошо не знать ни каких амулетов, археологов, курганов, смертей! Пусть даже в жизни моей все осталась бы по прежнему – но зато я не стал бы, пусть и невольным, убийцей!

И тут затрещал телефон! На звук примчался из комнаты Борис, сделал паузу, переводя дыхание, и снял трубку после третьего звонка:

– Алло! Борис Епифанов слушает!

В трубке что-то зашуршало, и секунду спустя разочарованный искатель сунул мне телефон:

– Это тебя…

Я взял трубку, внутренне напрягшись:

– Алло?

– Здравствуй, Сережа! Это Катя!..

У меня все на миг остановилось перед глазами, на сердце потеплело – вот уж приятная неожиданность! Всю командировку я подсознательно думал о Катерине, и, хотя не признался бы наверное и самому себе, очень хотел с ней увидится, поговорить… И вот она сама звонит мне, но так не вовремя!

– Воронцов, ты чего молчишь? – голос Кати посуровел.

– Тебя слушаю… – машинально ответил я, и тут же обругал себя за тупость.

– Эх, Воронцов! Ты не меняешься! Ну, рассказывай, как живешь! Чего у тебя нового? Как съездил?

– Ничего, все нормально! – как можно бодрее ответил я: – Съездил нормально, все в порядке!

– А почему у тебя голос такой грустный? – тихо спросила Катя, и меня захлестнула волна нежности, захотелось все рассказать, поделиться, спросить совета у родного человека, все же мы прожили семь лет вместе, может и не всегда душа в душу, но выкинуть из сердца любимую когда-то, да и сейчас, чего кривить, женщину, было неимоверно трудно. Я с еле сдержал себя:

– Нет, просто устал с дороги – я недавно только приехал! Ты лучше расскажи, ты-то как?

Катя улыбнулась – я почувствовал это по голосу:

– Ты все же изменился, Сережа! Не обижайся, но раньше ты был какой-то… ну, инфантильный, что ли? А сейчас я слышу речь не мальчика… Извини, еще раз! У меня все по-старому. Работаю в своей конторе, шеф хвалит, недавно всем нам, всему отделу, выдали премию – купила себе набор косметики «Ив Роше». Теперь Ленка с Ольгой, ну, ты знаешь, девчонки мои, завидуют… Мама уехала к сестре, в Вологду, погостить. Звала с собой, да что-то я не захотела, да и на работе не отпустили бы…

Я слушал свою жену, и словно купался, растворялся в ее негромком, спокойном голосе – какими же мы были дураками, когда затеяли всю эту кутерьму с разводом!

– Сережа… что ты делаешь на выходные? – Катин голос чуть дрогнул. Я замялся, и тут же обругал себя: «Идиот, она же дает тебе возможность проявить инициативу! Матери нет, она свободна – пригласи ее куда-нибудь!»

Во время всего разговора я смотрел в окно, забыв про Бориса, который торчал над душой, делая мне какие-то знаки. Пока я иносказательно, через пень в колоду, говорил Катерине, что неплохо было бы встретиться, сходить в кафе, посидеть, поговорить, Борис окончательно потерял терпение, решительно тряхнул меня за плечо, ткнув пальцем в запястье руки, мол, времени нет, заканчивай, сейчас должен звонить Слепцов!

Я словно вынырнул из омута – действительно, время дорого, но как бы потактичнее объяснить Кате, что я не могу с ней разговаривать? Наконец я решился:

– Катенька, ты извини меня, пожалуйста, но мне должны позвонить с работы! Я потом тебе сам перезвоню, хорошо?

– Хорошо, Воронцов! – в голосе моей бывшей жены снова скользнул холодок: – В принципе, можешь и не звонить, если ты такой занятой! Я-то думала, ты тоскуешь, а у тебя, оказывается, нет свободной минутки… Это ты извини меня, что оторвала от дел! До свидание, Воронцов, привет Епифанову! Кстати, он что, твой секретарь – трубку снимает?

– Нет, просто друг! Катя, ты все неправильно поняла!..

– Да правильно я поняла! Не оправдывайся, все верно, ты мне ничего не должен! Еще раз прости, что потревожила! Пока!

И в трубке зазвучали короткие гудки…

Борис накинулся на меня с упреками:

– Тут каждая секунда на счету, а ты развел сантименты! Потом поговоришь со своей подругой!

Он еще что-то хотел сказать, но натолкнулся на мой взгляд, и осекся.

Четко выговаривая слова, я сказал, в упор глядя на искателя:

– Это – не подруга, а моя жена! И она мне сейчас важнее всех паганелей, слепцовых, судаковых, вместе взятых! Важнее всего золота в мире! Поэтому будь добр, оставь свое мнение на мой счет при себе!

Я встал и ушел в комнату, но вид разложенных повсюду предметов из кургана еще больше разозлил меня, я едва сдержался, что бы не наподдать ногой по лежащему на разосланной газете высокому, черненому шлему мумии, развернулся и заперся в ванной.

Наверное, со стороны все мои действия казались смешными, но мне было не до смеха – надо было успокоиться, собраться с мыслями. Я открыл воду, посмотрел на себя в зеркало, потом решительно вытащил из шкафчика ножницы и неожиданно для себя начал состригать свою кудрявую, довольно длинную бороду.

С каким-то непонятным мне самому ожесточением я кромсал, резал, стриг, едва не драл ножницами неподатливые пряди, словно бы вымещая на бороде все свои накопившиеся проблемы. И, удивительное дело, по мере того, как раковина наполнялась курчавыми завитками, а мое лицо очищалось от растительности, мне становилось легче! Как будто вместе с бородой я состригал с себя что-то плохое, давящее, мутное…

Покончив со стрижкой, я достал помазок, намылил лицо кремом для бритья, почти засохшем в своем тюбике – я не брился уже полтора месяца, и взялся за бритву…

Наконец, гладко выбритый, пахнущий одеколоном, бодрый и свежий, я вышел из ванной, и обнаружил, что Борис на кухне давно уже говорит по телефону – я не услышал звонка за шумом воды!

По выражению лица искателя мне сразу стало ясно, что у нас проблемы. Борис, вкладывая в голос все свое обоняние, пытался объяснить какому-то человеку, что изложить суть дела он может только майору Слепцову, и больше никому!

Говорили они долго – я успел выкурить сигарету, вскипятить чайник, и только когда я начал наливать чай, Борис, знаком показав мне, что он тоже не откажется почаевничать, наконец-то попрощался и повесил трубку, и повернулся ко мне:

– Серега, тебя без бороды и не узнать! А чего ты ее сбрил?

Я пожал плечами:

– Так, захотелось… Ты давай, не крути! Договорился?

Борис хитровански улыбнулся:

– Все на мази! Мы с ним встречаемся в двадцать один тридцать, в его машине на Мясницкой!

Я кивнул, мы молча попили чай, и я начал собираться – пора было ехать к Паганелю. Борис ушел в комнату, минуту его не было, затем искатель вернулся, неся в руках изящную заколку для плаща – фибулу, сделанную в виде змеи, кусающего свой хвост – этот мотив часто повторялся на вещах из кургана.

– Вот, вот это покажешь Паганелю! Но не отдавай ни в коем случае! Наплети чего ни будь, скажи, к примеру, что тебе дали ее только показать! Проси тысяч тридцать зеленых – фибула золотая, стоит под двести тысяч! Прикинься лохом, скажи, что тебе сказали – она стоит сорок, но тебе нужно только тридцать – долг отдать, а все, что сверху – его комиссионные! Паганель должен клюнуть, он же озолотиться на этом!

Я завернул фибулу в бумагу, сунул в карман, оделся, мы договорились, что искатель дождется меня, или, на худой конец, позвонит. Я на всякий случай вручил Борису ключи, и отправился на Бережковскую.

Всю дорогу, пока я добирался до Паганеля, мне не давали покоя мысли о том, как сложиться задуманная нами операция. Уж больно просто все получалось…

* * *

Паганель встретил меня в пушистом халате до пола, со своей неизменной трубкой в зубах. Из-за плеча отца выглядывала Зоя. Наши глаза встретились, и я смущенно потупился, а когда взял себя в руки и поднял голову, девушка уже ушла, презрительно бросив: «Здрасс…!»

Зато хозяин квартиры был радушен, как персидский набоб. От ужина я отказался, намекая, что у меня мало времени, Пагнель крикнул Зое, чтобы она подала чай в кабинет, и повлек меня через комнаты в свое логово.

«Надо же!», – думал я, шагая за Логиновым: «Еще совсем недавно мне казалось, что на свете нет лучшего места, чем этот дом! А теперь я чувствую себя Штирлицем в ставке Гитлера!»

Паганель усадил меня в кресло, сам, как обычно, уселся к столу, сплел пальцы, уставившись на меня:

– Ну-с, Сережа, слушаю ваше срочное дело!

Я замялся, не зная, как начать, наконец собрался с духом и проговорил:

– Максим Кузьмич! У меня… На мне… В общем, я должен одним людям некоторую сумму… Довольно большую для меня! Тридцать пять тысяч долларов!

– Ну, не такая уж и большая это сумма! – насмешливо сказал Паганель, и сощурился: – Я бы с удовольствием дал вам ее в долг, и даже без процентов, но разве вы в состоянии ее вернуть?

Я отрицательно помотал головой.

– Ну, вот видите!

– Да нет, Максим Кузьмич! Я не собираюсь просить у вас в долг! Дело в том, что долг мне надо вернуть девятого, девятого ноября, и у меня есть одна вещь, которую я бы хотел, чтобы вы продали…

– Я продал? – удивленно поднял брови Паганель: – А что за вещь?

Я негнущимися пальцами развернул бумагу и выложил на стол фибулу. Паганель с заинтересованным видом взял ее, повертел в руках, изменился в лице, но тут же взял себя в руки, вернув прежние выражение ленивого равнодушия, достал из ящика стола лупу, с минуту что-то разглядывал в нее, потом поднял глаза на меня:

– Любопытная штучка, ничего не скажешь! Не иначе, третье тысячелетие до нашей эры… Сюжет скорее всего восточный, а манера исполнения явно близка к скифской… Очень любопытно! А как она попала к вам, Сережа? Если не секрет, конечно!

Я пролепетал в ответ что-то про деревню, детство, бабушкин огород… Паганель продолжал разглядывать фибулу, чуть кивая головой, словно что-то прикидывал в уме.

– Так вы говорите, нашли на бабушкином огороде? Что ж, может быть, может быть… А где находиться деревня вашей бабушки?

Я растерялся, старательно выуживая из памяти все, что знал о скифах. Тянуть было нельзя, и я выдал:

– В Ростовской области! На границе с Краснодарским краем!

– М-да! Весьма возможно! – пробормотал Паганель, разглядывая фибулу, потом резко поднял голову: – Сколько вы за нее хотите?

«Идиот!», – вдруг обожгла меня мысль: «Какой же я идиот! Если я сейчас попрошу тридцать пять, он просто-напросто достанет эти деньги из стола и купит фибулу!» И тут же «внутренний я» подал голос: «Проси сто пятьдесят!».

– Сто пятьдесят! – бухнул я. Паганель изменился в лице, положил фибулу на стол:

– Я не ослышался? Вы сказали – сто пятьдесят? Тысяч долларов, я правильно понял?

– Она очень старая, Максим Кузьмич! И потом, она из чистого золота! Я был у оценщика в одном ювелирном на Арбате, так он сказал, что это штука достойна храниться в царских сокровищницах! Я бы ни за что не продавал ее, но меня обещали убить, если я не отдам долг! – я врал напропалую, понимая – сейчас все решиться.

– Хм… – Паганель задумался, потом махнул рукой: – Хорошо, допустим, я вам поверю! Но вы понимаете, чем я рискую, пытаясь продать эту фибулу?

– Чего? – прикинулся я дурачком.

– Фибулу. Так назывались заколки для плащей, вроде вашей – древние не знали пуговиц… – снисходительно объяснил Паганель, явно начиная нервничать.

– А-а-а! – протянул я многозначительно: – А я думал, это какой-то кулон!

– Не важно! Главное в другом – у нас в стране вряд ли найдется любитель древностей, который купит эту вещь! Вы понимаете мою мысль?

Я помотал головой:

– Нет, не понимаю!

– О, господи! Ну, мне придется продавать ее за границу! А это очень опасно – продажа за рубеж культурных ценностей, это карается! В общем, мой интерес в данном деле – семьдесят тысяч!

Я про себя злорадно ухмыльнулся – вот и поперла из тебя гниль, старая жадоба! А вслух сказал:

– Что вы, Максим Кузьмич! Согласитесь хотя бы на пятьдесят!

– Шестьдесят! И давайте не будем торговаться! Я рискую всем, вплоть до жизни! Если бы вы не были мне лично симпатичны, Сережа, я вообще не взялся бы вам помогать! – Пагнель вдруг громко хлопнул ладонью по столу и закричал:

– Зоя! Ну где чай, наконец?! – потом повернулся ко мне: – Ну, так вы согласны?

Я с минуту покочевряжился, изображая деятельную борьбу с самим собой, потом кивнул:

– Хорошо, договорились!

– Ну и чудненько! – Паганель расцвел, вновь превратившись в уютного, домашнего Деда Мороза с козлиной бородкой: – Вы оставите фибулу у меня, а девятого утром я передам вам деньги!

Я решительно замотал головой:

– Извините, Максим Кузьмич, но ни в коем случае! Не обижайтесь, пожалуйста, но в этой… как вы назвали, «футболе»?

– Фибуле! – рявкнул, оскалившись, Паганель, впиваясь пальцами в подлокотники кресла.

– Да, в этой фибуле моя последняя надежда! Я ни за что не выпущу ее из рук до самой продажи! Вы, разумеется, сами отдадите ее покупателю – но при мне!

Паганель закрыл глаза, откинулся назад, кресло под ним жалобно скрипнуло. Повисло молчание…

– Хорошо! Где-то я вас понимаю… – наконец тихо сказал он: – Будь по-вашему! Завтра в районе трех часов дня я позвоню вам, и мы отправимся на встречу с покупателем! Но за это… За это вы все-таки уступите мне еще десять – я очень рискую, знакомя продавца и покупателя! Да, разумеется, все это в случае, если покупатель вообще согласиться!

Я кивнул, встал:

– Будем надеется, что согласиться! У меня нет другого выхода!

Произнося все эти слова, я сам себя видел героем какого-то дурацкого детектива. На миг мне даже показалось, что Паганель обо всем догадался, и просто водит меня за нос…

Я попросил у хозяина разрешения, позвонил к себе домой, Борис сразу смекнул, что я звоню от Паганеля, поэтому долго мы не разговаривали – он уже собирался, пообещал, что после встречи с Слепцовым сразу же позвонит, я намекнул ему, что у меня все в порядке, Паганель согласен, и мы попрощались. Не уверен, что Паганель слышал наш разговор – телефон стоял в прихожей, а он ушел на кухню и о чем-то говорил там с Зоей, но, как говориться, береженого Бог бережет – я говорил с Борисом почти шепотом…

Не дожидаясь что-то уж очень долго кипящего чая, я сослался на дела и поспешил смыться – мне совершенно не улыбалось встретиться с Зоей, разговаривать с нею о чем-то…

* * *

К дому я подходил, одолеваемый сомнениями. На кухне горел свет – как и в тот вечер, когда мы с Борисом, напуганные амулетом, сломя голову бежали из квартиры. «А ведь амулет сейчас наверняка у Паганеля!», – подумал я, входя в подъезд. Как все просто и страшно сложилось!

Бориса дома, как и следовало ожидать, не было. Про себя обругав искателя козлом, за то, что он не выключил свет, я разделся, прошел на кухню, и тут свет потух – совсем как в тот вечер! Я облился холодным потом, но потом страх сразу исчез, мне даже стало интересно – что за дела! Я шагнул в прихожую, и тут свет снова зажегся!

«Чертовщина какая-то!», – пробормотал я, уже чувствуя, в чем разгадка этого необъяснимого феномена, снова отступил на шаг назад – свет потух! Шаг вперед – зажегся!

«Тьфу ты!», – я в сердцах саданул рукой по кухонной двери: «Действительно, все гениальное просто!».

Я достал из встроенного шкафа отвертку, вскрыл кухонный выключатель – точно! Отошедший провод почти соприкасался с соседним, и когда шаги сотрясали хлипкие гипсолитовые стены, провода сдвигаются на несколько микронов, цепь замыкается, и лампочка горит! А мы-то гадали, как, что, готовы были поверить во всякую чертовщину! Тьфу, горе-исследователи!

На починку выключателя у меня ушла буквально пара минут, потом я кинул отвертку назад, в шкаф, и уселся на кухне – покурить и подумать…

Телефон зазвонил неожиданно. Я, в тайне надеясь, что это Катя, схватил трубку, но оказалось, что звонил Борис:

– Алло, Серега! Это Борис, звоню из автомата! Слушай, вроде бы все нормально, я вкратце изложил Слепцову, что мы можем помочь ему с Паганелем! Он будет ждать нас через сорок минут, в доме номер тридцать два на Ленинградке. Квартира тридцать три, наверное, явочная, или как там у них… Короче, я поехал, ты тоже подтягивайся, встречаемся у подъезда! Ну, пока!

Я положил трубку и задумался. От меня до Ленинградского проспекта ехать минут тридцать. Вроде бы мне и пора, а с другой стороны – мне очень хотелось позвонить Катерине, поговорить, объясниться…

Все же я решил не пороть горячку, спокойно ехать на встречу со Слепцовым, а с Катей пообщаться завтра утром – она обычно встает рано…

Быстренько одевшись, я отправился на явочную квартиру ФСБ, про себя посмеиваясь – нет, ну действительно, бред какой-то! Получается, что мы с Борисом, как гнусные сексоты, добровольно вступаем в армию гэбэшных стукачей! Ф-р-р-р! Вот уж никогда бы не подумал, что передо мной будет стоять такой выбор – либо убить человека, либо сдать его в ФСБ!

И что самое главное – оставить Паганеля в покое нельзя! Девятого, скорее всего, вечером, Паганель поднимет шум, начнет копать, вынюхивать – и доберется до Судаковского трупа в кургане, рано или поздно! При любом раскладе меня посадят, пусть даже как «нечаянного» убийцу. А сидеть мне точно не хотелось…

* * *

Нужный дом на Ленинградке я нашел довольно быстро – район был мне хорошо знаком, еще первокурсником я полгода провожал сюда симпатичную черноглазую девушку, которая в результате огорошила меня, сообщив в один прекрасный вечер после дежурного поцелуя у лифта, что выходит замуж! Никогда я не понимал женщин, – казалось бы, если уж выходишь замуж за другого, зачем тогда целоваться со мной?!

Борис топтался у подъезда, вжимая голову в воротник куртки – было довольно холодно, тоненько посвистывал ветерок в голых ветках акаций.

– Опаздываем! – бросил он мне, устремляясь к двери подъезда. Сообщив по домофону свои фамилии, мы подождали, пока в двери со скрежетом не сработал замок, и вошли внутрь.

Квартира номер тридцать три походила больше на гостиничный номер – чувствовалось, что в ней никто не жил, а порядок поддерживается, как в армии, для вида. Крепкий запах табака насмерть въелся в стены, потолок покрывали желтые пятна. Парень, открывший нам дверь, молча кивнул в сторону кухни и исчез, скрывшись где-то в комнатах.

На просторной кухне, напоминавший рекламную декорацию из мебельного магазина средней руки, сидел спиной к нам высокий черноволосый человек, помешивая что-то ложечкой в стакане. Я сразу узнал его – Слепцов!

Борис кашлянул, выступая вперед, фээсбэшник повернулся, встал, пожал искателю руку, устремив свой взгляд на меня. Борис кивнул:

– А вот и Сергей!

Слепцов сухо улыбнулся:

– Здравствуйте! С вами мы тоже виделись!

Мы пожали друг другу руки. Был майор сухощав, почему-то небрит. На костистом, каком-то «уголовном», лице выделялись жестко смотрящие, зеленовато-мутного цвета, глаза. Мы расселись на угловом диванчике, Слепцов закинул ногу на ногу:

– Ну что, Логинов согласился?

– Да! Завтра в три он будет звонить мне, укажет место, где мы будем встречаться с покупателем!

Он нервно усмехнулся:

– С ума сойти! Неужели ваша идиотская затея удалась?

– Почему идиотская? – потупился я.

– Да потому что все шито белыми нитками! Логинов – хитрая лиса, у меня, например, куча информации о том, что через него за рубеж уходит антиквариат, иконы, картины, прочие ценности… И ни разу, ни разу за пять лет, что мы ведем его, заметьте, он ни дал нам не одной мало-мальской зацепочки! Короче, если завтра он позвонит и встреча состоится – я сниму перед вами шляпу!

Теперь давайте обсудим наши дальнейшие действия: завтра к двум часам дня к вам домой, Сергей, приедет наш человек, Леонид Купцов. После звонка Логинова вы сообщите Купцову, где он вам назначил встречу, и отправитесь туда. Купцов будет сопровождать вас, так, на всякий случай!

Теперь о самой процедуре купли-продажи. Постарайтесь сделать так, что бы вещицу, которую вы приготовили, передал продавцу сам Логинов. Кстати, что это за вещь?

Я достал из кармана и протянул Слепцову завернутую в бумагу фибулу. Майор ловко освободился от бумаги, прищурившись, осмотрел заколку, удивленно присвистнул:

– Ух ты! Редкая штучка! Кстати, а где вы ее взяли?

Я внутренне напрягся, посмотрел на Бориса, но тот и бровью не повел:

– Товарищ майор! Ну мы же с вами договорились! На помойке он ее нашел!

Слепцов усмехнулся:

– Услыхало бы мое начальство лет десять назад, чем я тут с вами занимаюсь – ох, и дали бы по ушам! Ну да ладно…

Я осмелел и завел разговор о том, что меня больше всего тревожило в этом деле:

– Э-э-э… Извините, не помню вашего имени-отчества…

– Геннадий Анатольевич!

– Так вот, Геннадий Анатольевич, я, как главный исполнитель, хотел бы знать, какие вы мне даете гарантии – ну, формально-то продавцом являюсь я!

Слепцов ухмыльнулся:

– Дожили! Формально, между прочим, продавцом являюсь я! А как еще можно назвать майора госбезопасности, который через подставных лиц пытается уличить в незаконных действиях и арестовать с поличным человека, о котором известно, что он – преступник, но нет ни одного доказательства!? Молчите? То-то!

– То есть вы берете всю ответственность на себя? – не унимался я. Слепцов кивнул:

– Если вы уж так обеспокоены своим положением с юридической точки зрения, я могу выдать вам бумагу, согласно которой все ваши действия совершались под надзором и по просьбе ФСБ!

Я утвердительно кивнул:

– Сделайте одолжение!

– Прямо сейчас?

– Ну да, а чего тянуть!

Слепцов засмеялся, встал и вышел из кухни. Мы остались одни. Я посмотрел на беспечного Бориса, который, казалось, упивался всем происходящим, и осторожно сказал:

– Борь, по-моему, это авантюра!

Искатель довольно улыбнулся:

– А я вообще авантюрист по натуре! Не дрейфь, Серега! Все будет нормально!

– А как ты думаешь, наш разговор записывается?

Борис кивнул:

– Наверняка! Да ты не тушуйся, сейчас не тридцать седьмой год! Изобличим эту сволочь, как честные, законопослушные граждане! Мне сознание того, что он безнаказанно ходит по земле, может быть, спать спокойно не дает!

Последнюю фразу он произнес нарочито громко, явно для тех, кто будет потом нас слушать.

Вернулся Слепцов, сунул мне свежеотпечатанный на принтере лист бумаги:

– Теперь ваша душенька довольна?

Я прочитал: «Справка. Выдана майором ФСБ РФ Г.А. Слепцовым гражданам Воронцову С.С. и Епифанову Б.П. в том, что вышеуказанные граждане добровольно предложили Отделу по борьбе с хищениями культурных ценностей ФСБ РФ свои услуги по изобличению преступной деятельности подозреваемого в продаже таковых ценностей за границу Логинова М.К.

Все действия, совершенные гражданами Воронцовым и Епифановым за период с… по…, вызваны оперативной необходимостью, и ответственность за них ложиться на майора ФСБ Слепцова Г.А.». Печать, число и подпись…

– Серьезная бумага! – сказал я, закончив чтение, передал лист Борису, и с готовностью посмотрел на Слепцова. Майор сел напротив нас, за стол, вытащил из ящика бутылку «Ахтамара», три крохотные рюмочки, разлил коньяк, и проговорил деревянным голосом:

– Итак, мы остановились на том, что предмет сделки покупателю должен передать сам Логинов. Это принципиально!

– А если не получится? – влез Борис, улыбаясь – он прочитал «Справку…», вписал даты и был очень доволен собой и всем происходящим.

– Если не получиться, все наше дело – коту под хвост! – серьезно сказал Слепцов, нервно сжал свои тонкие, прямые губы, потом продолжил: – Вам, Сергей, необходимо быть очень осторожным, но в то же время – навязчиво-настойчивым! Кстати, как вы объяснили Логинову, почему вам необходимо продать фибулу?

Я замялся:

– Ну, сказал, что на мне большой долг, и мне пригрозили – если не отдам до девятого, все, крышка! По-моему, он поверил!

Слепцов забарабанил пальцами по столу:

– Весьма возможно, что и поверил… Ситуация, конечно, проста и тривиальна, обыграна, так сказать, в кино и литературе… Но, может быть, это и к лучшему! Так, теперь далее: место встречи он вам завтра может назначить где угодно. Сам покупатель, скорее всего, туда не явиться – Логинов заберет вас и повезет в условленное место. Вы не волнуйтесь, наша группа будет наготове! Даже в самом невыгодном для вас случае – предположим, он догадался, что вы – подставка, но повторяю, даже в этом случае мы, я думаю, сумеем спасти вашу жизнь!

Я похолодел:

– А что, он может догадаться?

Слепцов помолчал:

– Понимаете… Логинов очень, очень хитер! Лет пять назад, в девяносто шестом, если не ошибаюсь, я тогда еще в капитанах ходил, наш отдел расследовал дело о продаже за границу крупных партий икон и антиквариата, причем весьма ценного – Фаберже, Гропп, был такой немецкий ювелир, и так далее… В деле были замешаны многие известные фамилии, между собой мы называли его: «дело детей Политбюро». В числе основных подозреваемых действительно значились фамилии сыновей и дочерей некоторых членов еще того, брежневского, Политбюро. Существовала целая криминальная сеть по розыску, покупке, оценке икон и антиквариата, мы вышли на нее совершенно случайно, ну, и поторопились – факты хищений были, что называется, налицо… По делу, в качестве обвиняемых, проходило более двадцати человек, и только один из них сумел, так сказать, сменить амплуа – превратиться в свидетеля. Как вы догадываетесь, это был Логинов! Мало того, для нас так и осталось загадкой – как похищенный, скупленный, собранный преступниками антиквариат должен был переправляться за границу. Подозреваю, что и тут был замешан Логинов, но никаких улик против него не было, да еще допрашиваемые постоянно поминали какого-то Максуда, таинственного и неуловимого человека, который, получалось, и организовал весь этот, с позволения сказать, бизнес. Так он и остался для нас загадкой…

Я еле-еле сдержал себя, чтобы не крикнуть: «Да это не человек вовсе! „Максуд“ – это Максим и Судаков, вот в чем соль!», но вовремя подумал, что начни фээсбэшники сейчас копать, неминуемо выясниться, куда и зачем ездил Судаков, а там всплывет и имя его попутчика, а потом найдется и его труп…

Причем Слепцов, гад, заметил, как я вздрогнул при упоминании им Максуда, но ничего не сказал, хотя наверняка про себя что-то отметил…

Мы еще довольно долго разговаривали со Слепцовым – майор проинструктировал меня, что делать в том или ином случае, велел записать пару контактных телефонов, назвал простые, легкозапоминающиеся, но в то же время весьма оригинальные пароли. Мы с Борисом дали подписку о неразглашении, выпили коньяк, – «За удачу!», попрощались со Слепцовым, вышли из дома на многолюдную улицу, и только тут я повернулся к улыбающемуся Борису и задал давно вертящийся на языке вопрос:

– Как ты ему все объяснил?

– Что – все?

– Ну, почему мы затеяли это дело?

Борис скорчил хитрую гримасу:

– А я ничего и не объяснял! Просто сказал, что раз «Поиска» больше нет, мы с тобой решили помочь органам, пресечь, так сказать, вывоз за рубеж культурных ценностей! Нам за державу обидно!

– А раньше обидно не было? – ехидно спросил я, доставая сигарету.

– А раньше мы ничего не знали!

– И он поверил?

– Хрен его знает… Может, и поверил… – Борис пожал плечами: – Ладно, завтра узнаем. Ты лучше расскажи, как себя вел этот… эта падла Паганель?

* * *

Приехав домой, я первым делом схватил телефон, отправив искателя готовить ужин. Я уволок аппарат в комнату, сел на кровать и с замирающим сердцем набрал Катин номер…

Хотя было довольно поздно, да и я до того собирался позвонить ей только завтра утром, вернувшись от Слепцова, я вдруг почувствовал, что просто не вытерплю!

В трубке раздался длинный гудок. Один, второй, третий… Я про себя представлял, как Катя, застигнутая моим звонком на кухне, или в зале, перед телевизором, встает, поправляет кофту (Дурак, надо было спросить, дали ли у них отопление!), и идет в прихожую, к телефону. Гудки меж тем продолжались. Я уже понимал, что моей бывшей жены нет дома, но упрямо ждал и надеялся. Через пять минут я швырнул трубку на аппарат, вскочил, злой и взбешенный, а в голове моей роились самые черные мысли!

«Ушла, развлекается со своим Владимиром Петровичем! Зараза! Я тут мучаюсь, хожу по лезвию ножа, меж двух огней, а она…»

И тут же внутренний мой голос напомнил: «А чего ты злишься, чувачок? Ты ей – никто! И она тебе тоже! Развод вас развел! Все, забудь! А если хочешь все вернуть, то и начинать надо с начала – с цветов, ожиданий у подъезда, культпоходов по разным театрам и галереям…».

Я замер, обнаружив, что в бессилии кружу по комнате, с телефоном в руках. Мне стало горько и смешно одновременно. Я отложил аппарат, вышел на балкон, и сырой, холодный воздух взбодрил меня. Но тут мне на глаза попалась замаскированная фанерками мумия, я чертыхнулся, и отправился к Борису на кухню – с живым человеком все лучше, чем с умершим пять тысяч лет назад…

…Мы легли спать довольно поздно – Борис все не отходил от ящиков, разбирая предметы из кургана. Он расстелил на полу покрывало и выложил на него сперва одежду, затем украшения, потом оружие и прочие предметы, принадлежащие мумии. Получилось красиво, хотя запашок от этой бесценной рухляди поднялся тот еще…

В конце концов ближе к часу ночи я уснул, утомленный событиями сегодняшнего дня, и последнее, что я видел – ползающего на четвереньках искателя, который при свете стоящей на полу настольной лампы разглядывал находки, тихо шепча что-то про себя…

Глава девятая

«Днем из колодца видны звезды…»

Народная глупость

Я проснулся часа в четыре утра, рывком, словно вынырнув из какого-то темного омута. В комнате царил полумрак, тускло блестели в призрачном свете фонарей, пробивающемся сквозь щели в занавесках, сокровища, разложенные на полу. На соседней кровати похрапывал Борис, где-то далеко выла бездомная собака.

У меня бешено колотилось сердце. Что приснилось, привиделось мне, я не помнил, что именно, но это было что-то страшное, темное, злое… Я посидел на кровати, успокаиваясь, вслушиваясь в тоскливый далекий собачий вой. «Вой собаки приносит беду!», – вспомнилась вдруг где-то вычитанная фраза, и мне опять стало страшно. И зачем я опять влез во все эти дела! «Да ты и не выходил из них!», – напомнил мне внутренний голос, я и грустно опустил голову – действительно, видимо, так уж распорядилась судьба, и мне придется идти до конца…

Я осторожно встал, стараясь не разбудить Бориса, на цыпочках, захватив одежду, вышел из комнаты, прикрыв дверь, зажег на кухне свет, оделся, поставил чайник, закурил, захлебнулся колючим табачным дымом, закашлялся.

Мне было страшно. Так страшно, как не было еще никогда в жизни. Когда мы дрались с бомжами, когда я стрелял в Судакова, когда в меня стреляли на автостоянке бандиты, даже когда вот здесь, на этой кухне, нас с Борисом напугал амулет, я так не боялся, как сейчас! Тогда, во всех этих случаях, все происходило само собой, и я был вроде щепки, втянутой в водоворот событий – волны судьбы швыряли меня, сталкивали с другими щепками, разносили в разные стороны… Сегодня я перестал быть послушной щепкой, я сам, осознано выбрал свой путь, и должен был пройти по нему до конца! И это так страшило, что хоть из дому беги…

Постепенно ночной морок, одурь сна отпустила меня, взвинченные нервы успокоились, да и собака за окном замолчала. Вскипел чайник, и уютный, домашний звук подпрыгивающей крышки окончательно вывел меня из оцепенения.

«Ладно!», – подумал я, заваривая чай: – «Не так страшен черт, как его малюют! Что от меня требуется? Да сущий пустяк! Прийти, передать, вовремя упасть – и все! Прорвемся! Ничего!»

Я пил чай, обжигаясь, глотал ароматную жидкость, и бормотал про себя, как скороговорку: «Ничего! Прорвемся! Ничего…»

* * *

Борис проснулся почти в половине двенадцатого. Я успел сходить в магазин, приготовил завтрак, и обед – заодно. Искатель вышел из комнаты, взъерошенный, и помятый со сна, оторопело посмотрел на меня, в фартуке, с поварешкой в руках:

– О, привет! Давно встал?

Я подмигнул ему:

– Давно! Давай, умывайся – и за стол!

Мы позавтракали, или пообедали – день перевалил уже за половину, попили чай. За едой Борис рассказывал мне про древних ариев, про Великие Переселения народов, про предметы из кургана – вчера он возился с ними до трех ночи.

Я слушал искателя, а сам поглядывал на часы – до прихода человека Слепцова оставалось меньше часа…

Ровно в два в дверь позвонили. Я открыл – на пороге стоял обыкновенный, ничем ни приметный парнишка в кожаной турецкой куртке, в очках, и с папочкой. Я растеряно спросил:

– Вы к кому?

– К вам! – улыбнулся он, точным, профессиональным жестом раскрывая передо мной красные корочки удостоверения. Все точно: «Купцов Леонид Андреевич, старший лейтенант, отдел…, то-сё, и наверху – ФСБ РФ».

Мы с Борисом заранее договорились ни под каким видом не пускать Купцова в комнату. На всякий случай разложенные на полу одежды древней мумии прикрыли газетами, ящики и мебель накрыли простынями – вроде как ремонт.

Мы прошли на кухню, старлей познакомился с Борисом, уселся у окна, открыл папку, попросил не обращать на него внимания, и занялся чтением каких-то своих, фээсбэшных бумаг.

Томительно тянулись резиновые минуты ожидания. Перевалило за три, пошел четвертый час, а телефон молчал! Я даже несколько раз снимал трубку, проверяя, есть ли гудок, а то наша древняя районная АТС частенько выкидывала фортеля. Мы с Борисом постоянно курили, Купцов по прежнему занимался своими бумагами, практически ни разу за час не встав с табуретки…

В половине четвертого грянул звонок. Я почему-то пригладил рукой волосы, посмотрел на Бориса, на Купцова, и снял трубку.

– Алло! Сергей? Это Максим Кузьмич!

– Да! Здравствуйте, Максим Кузьмич, это я!

– Запоминайте внимательно! Сегодня, ровно в восемнадцать часов я буду ждать вас на улице Косыгина, у входа на реанимированную станцию метро «Ленинские горы». Знаете, где?

– Да-да, кончено знаю! Значит, в шесть?

– Да, я буду ждать вас! Ну, до встречи!

– Э-э… Максим Кузьмич! А как, вы договорились?

– Все, Сережа! Все подробности при встрече! До свидания!

И в трубке запульсировали гудки…

– Где? – спросил Купцов, пододвигая к себе телефон.

– В шесть вечера на улице Косыгина, у входа на станцию метро «Ленинские горы».

– Ага! – кивнул фээсбэшник, набрал какой-то чудной, трехзначный номер, повторил слово в слово мои данные и повесил трубку:

– Ну, все, ребята! Сергей, давайте еще раз повторим инструкции. Но, думаю, все будет нормально – товарищ майор сам будет руководить операцией!

Мы присели к столу, проговорили все возможные ситуации, но меня волновало другое – черт побери, что-то в голосе Паганеля меня насторожило, но что?…

Около семи Купцов начал одеваться. Я удивленно посмотрел на часы:

– Леонид, еще рано!

– Я выйду первым, и буду «вести» вас на улице. Вы меня не ищите, действуйте так, как будто вы один. Вообще, постарайтесь держаться как можно естественнее во время всей операции.

– Но… – попытался было я возразить.

– Никаких «но»! – жестко прервал меня Купцов: – Ваша задача – отдать фибулу, постараться заставить Логинова передать ее покупателю и получить деньги! О нас даже не вспоминайте! Да, это будет лучше всего – забудьте, что вся операция на самом деле – липа, как говорят артисты, «вживитесь» в роль, и тогда все получиться! Ну, Сергей, желаю вам удачи!

Мы крепко пожали друг другу руки и я запер за Купцовым дверь.

* * *

Без десяти шесть я вышел из троллейбуса на улице Косыгина и не спеша пошел вдоль дороги. Было темно, горели редкие фонари, мимо, шурша шинами по мокрому асфальту, проносились машины. Станцию «Ленинские горы» открыли совсем недавно, у освещенного входа тусовалась стайка тинейджеров, а окрестности еще не облагородили, и серый бетонный забор, исписанный всякими неудобночитаемыми надписями, тянулся за деревьями, уходя во мглу.

Я остановился возле забора, на границе мрака и света, огляделся. Никого. Щумели мокрые деревья, снизу, от Москва-реки, тянуло холодом и сыростью. Я дрожащими руками достал сигарету, закурил, отметив про себя, что в пачке осталась всего пара сигарет – надо было купить, да я как-то упустил это из виду.

Ну, допустим, Слепцовские ребята уже давно где-то здесь, в засаде. И худенький Купцов прогуливается неподалеку, наблюдая за мной.

Но было как-то сомнительно, чтобы в эти заброшенные места приехал щеголеватый Паганель и не известный мне покупатель с полутора сотнями долларов… Видимо, Слепцов прав – на встречу с покупателем мы с Паганелем поедем, так сказать, дополнительно. Ох, и не нравиться мне все это!

Накрапывал мелкий дождик. Что-то затянулась осень в этом году, обычно на седьмое ноября уже снег лежит, а сегодня… Батюшки, сегодня же и есть седьмое! В суете последних дней я совсем забыл про это! А ведь еще лет десять назад седьмое ноября было главным праздником в нашей стране! Вот так проходит глория мунди…

Неожиданно я услышал свое имя. Кто-то негромко позвал меня, раз, другой… Я повернулся к дороге – у обочины стоял огромный, черный, роскошный «Зим», сверкая никелированными деталями корпуса, за рулем сидел Паганель в своем наваррском берете, и сигналил мне рукой – иди, мол, сюда!

Я подошел к машине.

– Сережа! Что же вы, я вас минут пять зову! – раздраженно бросил Паганель, открыл дверцу: – Садитесь скорее, нас уже ждут!

«Ну вот, я так и знал!», – тревожно подумал я, усаживаясь на мягкое кожаное сидение: «Выходит, все же мы поедем к покупателю! Эх, Слепцов-то не успеет перекинуть своих орлов!».

Диковинная машина, тихонько фырча, стрелой понеслась в сторону Ленинского проспекта. Мы переехали залитый огнями проспект, нырнули в какую-то улочку, ведущую в сторону Донского монастыря, покрутились между домами, в полной темноте – фонарей здесь не было. Наконец широкий «Зим» протиснулся, по-другому и не скажешь, через узкую подворотню в какой-то дворик, и остановился. Приехали!

Паганель вышел из машины, я последовал за ним, и пока он запирал двери и пикал брелком сигнализации, украдкой огляделся. Было тихо. Узкий двор-колодец упирался в глухую стену большого кирпичного старого здания. Дома вокруг стояли темные, пустые. Выбитые окна смотрели на меня слепыми черными провалами, словно многоглазые обглоданные черепа каких-то жутких зверей. Я поежился – сейчас меня тут грохнут дубиной по затылку, и поминай, как звали!

– Пойдемте, Сережа! – позвал Паганель, и мы двинулись к темному подъезду одного из домов.

– Вы не бойтесь! Весь этот антураж… – Паганель кивнул на развалины вокруг: – …Для конспирации – наш покупатель осторожничает, его можно понять – риск велик!

Я кивнул, мол, понимаю, а у самого на душе заскреблись кошки – прощай, жизнь моя, ты и вправду приснилась мне! Так и надо дураку! Нет, чтобы существовать потихонечку – теперь поздно, теперь только одна надежда: что Слепцов не подведет, сработает нормально…

Выбитая подъездная дверь валялась на земле. Паганель вошел в проем, но пошел не вверх, а вниз, в подвал. У меня тревожно екнуло сердце.

– Максим Кузьмич! Я боюсь! – твердо сказал я, остановившись наверху крутой, грязной лестницы с осклизлыми ступенями, ведущей в кромешный мрак подземелья.

– Сережа! Перестаньте! Я вас всегда считал очень отважным молодым человеком, в отличии от большинства ваших… м-м-м…сверстников! Смелее, спускайтесь! Нам нельзя опаздывать – покупатель попросту уйдет! В конце концов, вы же заинтересованы в том, чтобы сделка состоялась!

Я кивнул, и начал спускаться, оскальзываясь на выщербленных ступеньках. Паганель зажег фонарик, тусклый желтый луч метнулся по стенам подвала, выхватил на миг какие-то трубы, деревянные строительные козлы, железные бочки, заляпанные краской, в углу…

«Тяни время!», – забилась у меня в голове мысль: «Слепцов наверняка поехал за нами, сейчас он и его ребята где-то поблизости! Тяни время! Пусть фээсбэшники успеют что-нибудь придумать!»

Мы – Паганель впереди, я за ним, шли по подвалу, переходя из помещения в помещение. Сильно пахло сыростью, канализацией, какой-то кислятиной и мокрой землей. Низкий потолок оброс паутиной, и качающемся свете фонарика казалось, что это поземные чудовища тянут к нам свои белесые щупальца.

– Сережа! Где вы там? Нам сюда! – позвал Паганель, с ужасным скрежетом поднимая ржавую крышку люка в углу, у бетонной стены, на которой фонарик на секунду высветил какие-то символы, нарисованные черной краской. Промелькнули железные ступеньки – вниз вела лесенка без перил. Паганель уже спустился, я снова замер сверху:

– Максим Кузьмич! Посветите, пожалуйста, я ничего не вижу!

Пятно света прыгнуло на ступени, я очень-очень медленно спустился, спросил:

– Далеко еще?

– Да нет! Еще примерно столько же!

Паганель был абсолютно спокоен, словно мы не пробирались через катакомбы, а сидели и разговаривали у него в кабинете. Думаю, если бы я почувствовал фальшь в его голосе, то сломя голову убежал бы, бросив все… А так – я продолжал идти, словно во сне: шаг, другой…

Спустившись по лесенке, мы попали в узкий, очень грязный коридор, ведущий в двух направлениях. По-моему, по полу даже тек ручей, по крайней мере, где-то журчала вода, а под ногами что-то блестело…

Минут через пять или десять – во времени я ориентировался плохо – мы дошлепали по грязи до подземного перекрестка. Коридор, по которому мы шли, встречался с другим, гораздо шире и выше. Если до этого у нас над головой был сырой, почерневший бетон, то свод большого тоннеля, в который мы вышли, был сложен из красного, потемневшего от времени, местами выкрошившегося кирпича. Паганель уверенно свернул влево, и мы зашагали дальше.

Судя по времени, мы уже давно вышли из-под того двора, в котором Паганель оставил машину, и приближались теперь к улице Орджоникидзе…

Тоннель все время поворачивал, и хотя пол тут был суше, чем в маленьком коридоре, воздух, сильно увлажненный и холодный, заставлял меня кутаться в бушлат. А может быть, меня попросту знобило от страха?

По правую и левую стороны я то и дело замечал ниши и проемы, ведущие в Бог ведает какие подземные лабиринты. В один из таких отнорков мы и свернули через некоторое время.

Несколько раз я пытался спросить у Паганеля, когда же наконец мы куда-то придем, но он только усмехался, односложно отвечая: «Скоро, Сережа, скоро!»

Один раз мы остановились – у Паганеля развязался шнурок, и он присел у стены, положив фонарик на землю, но копался подозрительно долго…

Наше подземное путешествие продолжалось уже около получаса, и я, как это ни странно, успокоился – если бы меня хотели убить, то незачем было тащиться для этого в такие дебри.

Неожиданно в свете фонаря впереди замаячила железная, крашенная в черный цвет, вполне современная дверь с квадратным окошечком на уровне груди. Дверь была полуоткрыта, за ней виднелся проход.

– Ну вот, Сережа, мы практически на месте! – объявил Паганель: – Это вход в подвал того самого дома, в котором нас ждет покупатель! Мы с вами просто запутывали следы – на всякий случай!

«Ни хрена себе – запутали!», – подумал я, подходя к двери: «Тут не только человек – собака нас не найдет!». Всю дорогу я украдкой прислушивался – не раздаются ли сзади шаги фээсбэшников? Машину во дворе они должны были найти, но вот сообразили ли, куда мы отправились? Я решил, что при встрече с покупателем максимально протяну время, а потом, если Слепцов не появиться, в самый последний момент под каким-нибудь предлогом прерву сделку и перенесу ее на завтра.

Что же касается моих страхов за собственную жизнь, то я совсем успокоился – ни кто не собирается меня убивать, просто Паганель отрывался от хвоста, это на него похоже, Слепцов же говорил, что он – хитрая лиса!

Паганель отворил железную дверь, которая легко и бесшумно повернулась на хорошо смазанных петлях, и пропустил меня вперед.

Что-то насторожило меня, я замер на пороге, прокручивая в голове выхваченные взглядом подробности последних секунд… Что-то не так! Что-то… Я замер, а перед глазами возникло то, что так встревожило меня – ключ! В двери торчал ключ!

Я начал оборачиваться, внутренне уже понимая – все, не успею! И в ту же секунду сильный толчок в спину буквально швырнул мое тело на пол! Дверь за спиной с лязгом захлопнулась, загремел поворачиваемый в замке ключ. Я вскочил и бросил назад, ударившись о железную поверхность двери – она даже не шелохнулась, словно сейфовая!

В окошечке, освещаемое фонариком, появилось жуткое, подсвеченное снизу, лицо Паганеля, раздался его вкрадчивый голос:

– Ну вот, Сереженька! Мы и пришли! Я решил, что вам пока лучше посидеть в этой… м-м-м…комнате! Если вы будете вести себя благоразумно, то выйдите отсюда через пару деньков! Если же нет – вы останетесь здесь навсегда, и когда археологи будущего найдут во время раскопок ваши обглоданные крысами косточки, для них будет большой загадкой, кто вы, и что вы тут делали!

Я буквально похолодел от этого незнакомого, сладкого, приторно-ласкового голоса – Паганель мурлыкал, словно огромный кот, поймавший мышь, и теперь забавлявшийся с нею!

Сперва я решил прикинуться дурачком. Изображая в голосе испуг – собственно, и изображать-то ничего особо не пришлось, я действительно испугался, я заговорил с Паганелем:

– Максим Кузьмич, что за глупые шутки! Немедленно выпустите меня отсюда! Не валяйте дурака, что значит: «…если будете вести себя благоразумно…»? А?!

– Да вы не нервничайте так, Сережа! Просто у меня появилось подозрение, что вы… хм-хм… засланный казачок, так, кажется? И ваше предложение продать мне фибулу – попросту обман! Фикция, с целью подставить меня!

Я снова покрылся холодным потом. Прав, тысячу раз прав был Слепцов – Паганель расколол наш с Борисом план! И я из подсадной утки превратился в добычу, загнанную в мышеловку!

– Сережа! – позвал между тем меня Паганель, вновь освещая свое лицо в окошечке фонариком: – Почему вы молчите? Не пугайте меня, неужели мое предположение – правда?

Я хотел сказать, что он заблуждается, уже открыл рот, как вдруг страшный грохот потряс стены подземелья! Тугая взрывная волна прокатилась по коридору, с потолка посыпался песок и какая-то труха, гулко загудела железная дверь.

– Что это такое?! – крикнул я, отряхивая голову. Паганель секунду помешкал, было видно, как луч фонарика метнулся в сторону, а потом вновь зазвучал его голос, но уже совсем по-другому, в нем не было той притворной ласковости, как прежде.

– Ах, вот как! – загремел Паганель, и ударил кулаком в дверь: – А я-то, старый дурак, едва не попался на твою удочку! Что это было, ты спрашиваешь, змееныш? Это сработала «сторожка», мина-растяжка, которую я на всякий случай установил в одном из коридоров, после того, как мы его прошли – вдруг кто-то захочет поиграть в подземных следопытов, пройти следом за нами! И кто-то захотел, а теперь лежит, заваленный тоннами земли и камня! Задаю вопрос: таки кто это был?

Я промолчал, ужаснувшись самой мысли о том, что Слепцов и его сотрудники по нашей милости попали под взрыв и обвал, и возможно – погибли!

– Молчишь! – продолжал Паганель, распаляясь: – Молчишь, мерзавец! Тогда я отвечу! Ты, человек, которого я пустил в свой дом, которому помог, верил, как другу, оказался неблагодарной скотиной! Ты подставил меня, продал, а кому – я все равно узнаю! Молчишь?! Ну-ну, молчи, молчи! Посмотрим, что ты заговоришь через пару дней, посидев здесь без воды, без пищи! Все, прощай, я ухожу!

Желтый свет фонарика в окошке померк, послышались удаляющиеся шаги, мелькнул последний, слабый отсвет и все погрузилось во мрак. Я остался один, и первой моей мыслью было: «Ну почему я не взял с собой наган!» Только темнота была мне ответом…

* * *

Убедившись, что Паганель ушел, и даже слабое эхо его шагов замерло где-то вдали, я решил осмотреть мою подземную темницу. Чиркнув колесиком зажигалки, осторожно, чтобы не сбить пламя, я пошел от двери вдоль стены, внимательно оглядываясь вокруг…

Я находился в квадратной комнате, шагов десять на десять, с земляным сыроватым полом и бетонным, закопченным потолком. В кирпичные стены кое-где были вбиты железные крючья, на полу в углу валялась пара насмерть сгнивших досок. Под самым потолком над дверью я увидел замазанный штукатуркой относительно свежий шов. Все, больше в комнате ничего не было…

Поначалу я не терял присутствие духа. Темнота не действовала на меня угнетающе – с раннего детства я был приучен спать один, без родителей и без света, да и потом, уже «в школьные годы чудесные», выигрывал немало мальчишеских споров, в одиночку проходя насквозь подвалы под домами или принося «цветочек» с городского кладбища. Была у нас такая идиотская с точки зрения взрослого человека «игра» – ночью сходить к свежей могиле, и принести в подтверждение своего «подвига» бумажный цветок с венка…

Я обшарил карманы брюк, рубашки, бушлата, и обнаружил: тысячу сто тридцать восемь рублей двадцать копеек, одноразовую зажигалку, пачку «Кента № 4», в которой оставалось две сигареты, ключи, ни один из которых даже по форме своей не подходил к замку в двери, блокнот, японскую шариковую ручку в блестящем серебристом металлическом корпусе, носовой платок и злосчастную фибулу, завернутую в бумагу. Да, не густо!

Зажав ключи в горсти, я, как смог, простучал стены моей темницы – ничего, везде сплошной глухой, тупой звук.

При свете зажигалки еще раз осмотрев дверь, я пришел к весьма не утешительному выводу – сваренная из пятимиллиметровых стальных листов, она могла бы выдержать, наверное, даже прямое попадание артиллерийского снаряда.

Вдруг меня осенило: земляной пол! Конечно, можно же сделать подкоп! Правда, у меня нет ничего похожего на шанцевый инструмент, но это не так уж важно – мягкую землю можно ковырять чем угодно, хотя бы теми же ключами, если их правильно зажать в руке.

Я приступил к земляным работам. Сперва я начал копать прямо под дверью, но очень скоро выяснилось, что там в глубину уходит бетонная стена фундамента. Я проследил ее на глубине сорока сантиметров, и понял, что это бесполезно. На всякий случай, для очистки совести, я поковырялся у всех трех стен моей темницы – результат тот же! Конечно, кирпичные стены не будут ставить на мягком грунте, под них обязательно должны были подвести мощный фундамент, и будь у меня даже лопата, сомневаюсь, что мне бы удалось докопаться до основания этого фундамента.

Я сел на корточки, задумался, и почему-то представил, как я потом, когда выберусь отсюда (а в том, что я выберусь, я в ту минуту, не смотря на постигшую меня неудачу, не сомневался!), буду рассказывать Борису о своих попытках освободиться, и он очень уверено заявит: «Ну, старик, из твоей камеры можно было бы уйти тысячей разных способов!» И конечно, начнет предлагать свои варианты, как будто я тут, в темноте и тишине, все эти варианты не продумал, не попробовал, и не отбросил, как невыполнимые…

Что ж! Раз сделать ничего нельзя, остается ждать! Я сел на пол, закурил, и начал размышлять…

Конечно, если группа Слепцова подорвалась на мине, ФСБ обязано заинтересоваться этим подземельем. Они расчистят завалы, пройдут по всем лабиринтам, и в конце концов отыщут меня! Даже если предположить, что все, кто знал о нашей операции, погибли, есть же еще Борис, который объяснит, подскажет, поможет! И если вдруг взять самый худший вариант – ФСБ не сможет меня найти, то Борис-то должен предпринять какие-то шаги! В общем, надо не раскисать, а ждать и надеется!

Я сидел и вслушивался в глухую тишину, обволакивающую меня, словно вата. Иногда, где-то очень далеко и очень тихо, на пределе возможности человеческого слуха, мне мерещился отдаленный грохот. Я с надеждой вслушивался, вслушивался – и наконец понял, что это отзвуки движения поездов метро… Больше до меня не долетало ни звука. Правда, иногда в коридоре с потолка срывалась капля воды, и я каждый раз вздрагивал от этого безысходного – кап! но со временем привык, и перестал замечать.

Хуже всего было то, что у меня осталась всего две сигареты и не было часов. Наградной «Роллекс» спас мне жизнь, героически «погибнув» от ножа Судакова, и лежал сейчас на холодном дне Тобола, – испугавшись, что на часах мог остаться яд, я выкинул их в реку. Моя же старенькая «Электроника» осталась дома, в ящике кухонного стола, и теперь я изнывал от безвременья – почему-то мне казалось, что ждать, зная, сколько прошло времени, легче…

Постепенно мои мысли перенеслись к событиям далекого и не очень далекого прошлого. Я вспоминал свое детство, бесхитростные мальчишеские радости, школу, спортивную секцию, в которую меня привел отец, озабоченный тем, что его отпрыск растет хилым и слабым, друзей-приятелей. Как-то само собой всплыло из памяти лицо Николеньки, наши с ним разговоры, забавы юности, вроде походов за арбузами на ночной городской рынок, или вечеринок по квартирам друзей и подруг, спровадивших родителей на дачи или в гости…

Эх-ма, веселое было время – первые поцелуи, портвейн по рубль двадцать, сигареты «Космос», драки на дискотеках, бесцельное мотание по городу, сидение в подъездах… Как говорил тогда Николенька: «В-в Р-россии есть д-две б-беды, но не д-дураки и д-дороги, а б-бездомье и б-безденежье!».

Как-то само собой я вспомнил учебу в институте, общагу, куда я, бравый дембель с «гранатой в голове», приехал получать образование, и образовался выше крыши – бессонные ночи, пьянки, безотказные подружки, волшебная травка канабис, нудные преподаватели с их нудными, никому не нужными лекциями. А потом – диплом, грандиозная пьянка, когда вся общага неделю стояла «на ушах», и вдруг – неожиданное распределение в престижный московский проектный институт, работа, Катерина, свадьба… А тут как раз развалился Советский Союз, и завертелось, и понеслось!..

Я снова ощутил, как соскучился по своей, пускай и бывшей, жене. Вспомнил ее неожиданный звонок накануне моего отъезда в Куртамыш, затаенную грусть в голосе…

Не знаю, сколько я просидел так, в кромешной тьме, вспоминая и размышляя. Может быть, два часа, а может и пять! Все мое самообладание куда-то улетучилось, потихоньку подполз страх. Я начал понимать во всей полноте значение древнего слова «темница». Это когда не видно ни зги, когда не знаешь, прошла минута или вечность, когда стены и потолок начинают сдвигаться, давить, сжимать… И не важно, что это происходит лишь в твоей голове – волосы встают дыбом, и ты ощущаешь себя в могиле, куда никогда не попадет ни лучика света…

Глава десятая

«…В черной чернильнице – черные чернила черным черны…»

По-моему, скороговорка

Я не заметил, как задремал, привалившись спиной к холодной двери. Мне снилось, как в стенах моей тюрьмы, в полной темноте и тишине открываются провалы нор и логовищ, и оттуда начинают выползать черные, поблескивающие зелеными холодными глазами, кольчатые твари, волочащие свои раздутые, жирные животы по осклизлой, мокрой земле. Они подбираются ко мне, зловеще шипя, не мигая смотрят на меня, перебирая короткими, когтистыми лапами, и я словно слышу их алчные, черные мысли. Они чуют меня, я для них – добыча, законная, обреченная жертва, оставленная тут им на съедение. Твари, которым на человеческом языке даже нет названия, ползут, открывая широкие пасти, усеянные острыми, словно иглы, зубами. Ими движет голод, и у них одно только желание – растерзать, заглотить, и переваривать теплую плоть, ворочая измазанными в дымящейся крови тупыми, чешуйчатыми мордами…

Вот самая большая гадина подползает к моей руке, вот ее пасть открывается, чтобы сомкнуться на моем пальце!

И в ту же секунду резкая, режущая боль пронзила мою руку! Я закричал, вскочил, дрожащей рукой нашарил в кармане зажигалку и зажег ее. Свет больно резанул по глазам, привыкшим к темноте, я на секунду словно ослеп, но все же успел заметить серые, хищные тени, метнувшиеся к стене! Крысы! Большие, жирные крысы!

Я поднял зажигалку повыше, отошел от двери. Крысы мгновенно скрылись в узких, темных щелях между стеной и полом, только один, здоровенный, сантиметров тридцать в длину, крыс замер у норы, злобно глядя на меня красными, острыми глазками.

– Пошел отсюда! – рявкнул я, шагнув к нему, и топая ногой – и тут же сам присел от неожиданности, так меня напугал звук собственного голоса! Зажигалка погасла, я снова зажег ее – крыс не было!

Кое-как я замуровал щели и норы обломками гнилых досок и выкопанной накануне землей, отлично понимая, что эта преграда не надолго задержит серых тварей. Болел укушенный палец, кровь уже запеклась, и на коже четко выделялись следы от крысиных зубов. Намочив платок в собственной слюне, я протер место укуса, вспомнив о собаках и других зверях, зализывающих раны. Потом я вернулся к двери, сел, достал предпоследнюю сигарету, прикурил и задумался…

Наверное, прошло часов двенадцать моего заточения. Судить я мог только по собственным, внутренним часам, и предполагал, что сейчас часов семь утра восьмого ноября. Безумно хотелось пить. Голод еще не стал острым – просто слегка сосало в желудке, но вот жажда была совершенно не выносимой. Я грыз кончик воротника бушлата, и пытался представить, что будет, если эта сволочь Паганель не придет сегодня. «А вдруг он вообще не придет!», – закралась в мозг непрошеная мысль, но я погнал ее прочь – не хватало только впасть в панику!

Время тянулось и тянулось. В крысином углу время от времени возникали какие-то шорохи, тогда я громко топал ногой, вскрикивал – и возня прекращалась.

Я попытался представить, где я нахожусь, старательно вспоминая все повороты и спуски, которые мы проделали, прежде чем я оказался в этой камере. Получалось, что надо мною метров пятнадцать-двадцать земли, и Донское кладбище…

Честно говоря, от такого открытия мне стало совсем не по себе – я представил толщу земли, а в ней мертвецов, истлевшие кости и черепа тех, кто когда-то был жив, ходил, ел, пил, любил, смеялся – и умер, как умру и я в этой безмолвной могиле! Меня охватило беспросветное отчаяние, на глазах сами собой навернулись слезы. Я уткнулся лбом в колени и затих, закрыв глаза…

* * *

Очнулся я от того, что что-то пробежало по моим ногам. Опять крысы! Я вскочил, закричал и затопал, почувствовал под ногой с хряском давящуюся живую, упругую плоть – и мерзкий визг, резанувший по ушам! Я раздавил крысу! Твою мать, гадость какая!

Визг удалялся – пострадавший зверек уползал к норе, возникло какое-то движение, что-то завозилось, забилось в темноте, и вдруг раненая крыса умолкла, коротко вякнув на последок, и сразу же послышался множественный звук чавкающих челюстей!

«Они сожрали ее!», – понял я, и мне стало дурно. Мучительные спазмы сдавили желудок, но в нем не было ни капли влаги, и я, ухватившись за дверь, напрасно пытался унять судороги, сотрясавшие мои внутренности. Пить! Дайте воды!

Наконец, отдышавшись, я кое-как скрючился на полу, держась руками за живот. Тупое безразличие ко всему на свете овладело мной, я мог думать только про воду. Я видел реки, озера, моря чистой, прозрачной, удивительно вкусной воды. Вот я припадаю губами к незамутненной поверхности, окунаю лицо в воду, и пью, пью, пью…

Видимо, я снова уснул или впал в то, что в книгах называют «забытье». Мне снился только один сон – вода! А может быть, я и не спал, а грезил наяву – в темноте было совершенно все равно, закрыты у меня глаза или нет. Тянулись минуты, сплетаясь в часы, время словно остановилось, я представлял его себе в виде серого дыма, клубящегося вокруг меня, и ни куда не исчезающего…

Не знаю, сколько я так просидел, но вдруг какой-то далекий шум привлек мое внимание! Шаги! Точно, кто-то двигался по коридору за дверью темницы! Человек!

Я вскочил, и что есть силы забарабанил в дверь, захрипел пересохшими губами:

– На помощь! Помогите! Я тут! Спасите меня!

Мне откликнулись! Чей-то голос что-то говорил, но было далеко, а гулкое эхо мешало разобрать слова. Но это не важно! Меня услышали! Меня найдут! Меня вытащат из этой мышеловки! Я закричал с удвоенной силой, стуча в дверь тяжелым башмаком! Скорее, люди! Скорее!

Неожиданно сквозь шум шагов послышалось мое имя. Я затих, вслушиваясь в слова, и вдруг с ужасом и ненавистью понял, что это Паганель!

И точно – по стенам коридора запрыгал луч фонарика, видимый мне в окошечко двери, шаги стали громче, а слова – яснее:

– Иду, иду! Сережа! Как твои дела? Надеюсь, я не долго отсутствовал? – голос Пагнеля вновь сочился самодовольной пренебрежительностью. Луч фонарика брызнул мне в лицо, и я отскочил от окошечка, зажмурившись, ослепленный. Сволочь!

– Чего же ты молчишь? – продолжал Паганель, светя фонариком внутрь камеры: – Тебе за двое суток так понравилось молчать, что ты решил вообще больше не разговаривать?

Двое суток! Значит, сейчас вечер девятого числа! Я должен прибыть из командировки! Пеклеванный наверняка уже звонил мне, и сейчас ломает голову, что ему делать! А Паганель ждет прибытия своего ценного груза, который лежит у меня дома. А Борис? Что сейчас делает он?

– Ну-у! Так не хорошо! Я принес тебе кое-что, надеясь, что ты будешь рад нашей встрече, а ты даже не соизволишь поздороваться! – бормотал тем временем Паганель, шурша пакетом за дверью.

«Нет!», – подумал я: «Этому гаду я все равно ничего не скажу!»! Я упрямо стиснул зубы, собирая во рту слюну – хоть плюнуть как следует в рожу этой скотине!

– В общем, так! – голос Паганеля посуровел: – Мне некогда, я спешу, жду очень важное известие! Вот тебе гостинец… – в окошечко просунулась пластиковая полутора литровая бутылка воды «Святой источник», -…А вот…

Но я уже не слушал моего тюремщика. Вода! Вода!!! Я дрожащими руками схватил бутылку, свернул пробку, и припал к горлышку. Вода! Кто не страдал от жажды, тот не поймет, какое это счастье – напиться, залить божественной влагой сухость во рту, протолкнуть через сухое горло первый, освежающий глоток, почувствовать, как он прокатиться по пищеводу, и разольется маленьким холодным озерцом жизни в желудке!

Я пил, пил, пил, пока не ополовинил бутылку. Все это время Паганель что-то говорил, но я не слушал его, наслаждаясь долгожданным счастьем – водой!

Наконец я напился, утер рукавом губы, поставил бутылку в угол, и повернулся к двери.

– …Сейчас я уйду… – обрел смысл голос Паганеля: – …А попозже вернусь, и тогда мы поговорим – как, что и почему ты, человек, которому я не сделал ничего дурного, вошел в сговор с ФСБ, пытаясь подставить меня! Кстати, что бы ты знал – Слепцов, а с ним еще трое погибли в завале, а еще двое его людей в реанимации, их откопали только через сутки, но они вряд ли выживут! Ну, до скорого свидания! Вот тебе немножко еды, что бы не скучал!

В дверь просунулся темный, продолговатый предмет, я не успел его подхватить, и он шлепнулся на пол. Батон! Еще теплый, свежий батон с хрустящей корочкой! Я впился зубами в душистую мякоть, а Паганель, наблюдавший за мной сквозь окошечко, усмехнулся. Потом он ушел, а в сыром воздухе надолго завис аромат его трубки…

Насытившись хлебом, я еще раз глотнул воды, засунул остатки батона за пазуху, сел на свое обычное место – спиной к двери, и только тут до меня дошел страшный смысл Паганелевых слов. Слепцов погиб! Вместе с ним погибли молодые, наверняка хорошие ребята! Да тот же Леонид, как его? Купцов, что был у меня седьмого, вполне мог оказаться под этим завалом! Я представил его простое, совсем юное лицо, вдавленные очки, землю в волосах – и мне стало плохо! А все из-за этих проклятых сокровищ! Что там болтал Паганель про важную весть? Хрена он дождется! Никто не приедет сегодня к его дому, никто не притащит ему пахнущие мертвечиной золотые побрякушки! Тю-тю, мон шер!

Я злорадно улыбнулся, достал из пачки заботливо заныканый окурок – половину последней сигареты, прикурил, сделал три глубокие затяжки, и снова «забычковал», отложив до следующего раза – кто знает, может быть это моя последняя в жизни сигарета?

Я представлял Паганеля, который где-то, в каком-нибудь условленном месте ждет машину с Судаковым, потом звонит в «Залп», узнает, что «Камаз» вернулся пустым, без Судакова, и без охранника, фамилия которого, кстати, Воронцов, сопоставляет факты и… Эх, Саня Пеклеванный, рыжий черт, как бы и тебе не досталось в этой заварухе!

Ну, допустим, не сегодня, так завтра Паганель действительно сообразит, что к чему, узнает, что Судаков «заболел», поймет, что потерял подельничка, допустим, даже узнает, что груз тайно выгружен у меня на квартире! Значит, он наведается ко мне, – а там Борис! Или нет, Борис наверняка уже все рассказал ФСБ, сдал им находки, и Паганеля возьмут при попытке взлома моей квартиры!

Я прикидывал и так, и эдак – в любом случае сидеть мне осталось ну максимум еще сутки-двое! С водой и остатками батона я надеялся продержаться, конечно, если только все пойдет так, как я себе представил! Ну, время, ну! Тянись быстрее, в бога, в душу, в мать тебя!

Утолив жажду и голод, я воспрял духом, пару раз с улюлюканьем гонял крыс в темноте, стараясь пинками отшвыривать тварей к норам, где на покалеченных зверьков сразу набрасывались их же сотоварищи…

Так прошло много времени, наконец я утомился, и устроился отдыхать. Сон сморил меня, но ничего ужасного мне не приснилось – спал я удивительно спокойно…

* * *

Проснувшись, я доел хлеб, сделал несколько глотков из бутылки – воду надо было экономить. Неожиданно за дверью снова послышались шаги. На этот раз я не стал колотиться в холодное железо и кричать, а молча вслушивался. Сомнений быть не могло – это Паганель. Меня прошиб холодный пот – он избежал всех представленных моим воображением ловушек, и теперь идет, чтобы убить меня! Ну что же, иди, иди, сука! Мы еще посмотрим, кто кого! Я притаился в углу, справа от двери, намереваясь молчать до тех пор, пока Паганель не войдет в камеру. Тут-то я и брошусь на него!

За дверью слышалась какая-то возня – словно по полу тянули что-то длинное. На этот раз Паганель не рассыпался в притворных любезностях – загремел ключ в двери, луч фонарика через окошко обшарил камеру, дверь распахнулась, и прежде чем я прыгнул, мне в лицо грохнул выстрел из выставленного из-за косяка пистолета!

Вонючий обжигающий газ тугой струей ударил мне по лицу, глазам, сразу стало нечем дышать, шею словно сдавили холодные жесткие руки, колючий шар застрял в горле. Я дернулся, взмахнул руками, падая вперед, и потерял сознание…

Черные и красные полосы плыли перед моими глазами, свивались в кольца, переплетались, скручивались – и вдруг я увидел амулет! Глаз в его центре налился кровью, он горел с такой торжествующей, мстительной злобой, с таким выражением мрачного восторга, что я невольно отшатнулся, но уперся затылком в стену, и понял, что бежать некуда. Не в силах закрыть глаза, да и не глазами я видел в тот момент, я смотрел и чувствовал, как ледяные щупальца смерти обвивают мои руки, выламывают их, тянут куда-то – к скорой, неминуемой смерти…

* * *

Очнулся я от холода и тягучей боли в вывернутых руках. Я висел на противоположной от двери стене, по пояс голый, распятый, словно Христос, а заключенные в наручники запястья растянутых рук были прикованы к железным крючьям, вбитым в стену. Ноги мои, связанные проводом, тоже были привязаны к крюку, так что я только слегка касался пола носками ботинок.

Прямо мне в глаза, отвыкшие от света, било пламя десятка расставленных на полу свечей, из темного провала двери по полу змеился белый провод удлинителя, а посреди камеры лежал на земле обыкновенный, тривиальный паяльник с деревянной ручкой, зловеще багровея кривым, изогнутым жалом.

Послышались шаги, и в дверь, согнувшись, протиснулся Паганель. Ни малейшего следа благодушия не осталось на его землистом в свете свечей лице! Глаза запали, под ними залегли глубокие тени, лоб выпукло блестел в темноте, губы кривились, и в помине не было никаких усов и бородки…

«Маскируется, гад!», – подумал я со злорадством: «Видать, все же прищучили!»

Паганель взял в руки паяльник, плюнул на жало – раздалось шипение, брызнули дымящиеся капли.

– Где груз, который вы привезли с Тобола? – сухо спросил Паганель, подтаскивая провод удлинителя и поднимая паяльник на уровень моей груди.

– Какой груз? – я начал валять я ваньку, кряхтя от боли – запястья ломило, словно их выкручивали чудовищно сильные руки.

– Я повторяю свой вопрос! – загремел Паганель, вплотную подходя ко мне: – Где груз? И где Судаков?!

– Где-где – в пи… везде, короче! Повсюду, то есть… – я ухмыльнулся, и тут же дикая боль пронзила все тело, в грудь как будто воткнули раскаленную спицу, да собственно, так оно и было, только не спицу, а паяльник! Я заорал, забился головой о мокрые кирпичи, запахло паленым, но тут Паганель отвел паяльник в сторону, и я, сразу покрывшись ледяным потом от болевого шока, повис на наручниках, исподлобья глядя на своего мучителя. Грудь болела неимоверно, ее жгло и стягивало, по-моему, на живот стекала струйка крови…

Паганель с минуту разглядывал меня. Я собрался с силами и плюнул, целясь в голову, но не попал. Он отошел подальше, ехидно усмехнулся:

– Что, не сладко? Где сокровища кургана? Я знаю, что вы вместе с этим придурком, водителем, выгрузили их у тебя дома! Куда ты дел их потом?

«Ага! Значит Борис все же не просто сиднем сидел!», – обрадовался я: «По крайней мере, все вывез – хоть этому шакалу не достанется, и то хорошо!»

А вслух сказал:

– Пошел ты на хрен, мразь…

Ответом была новая вспышка боли – на этот раз правее и гораздо сильнее первой. Я корчился, извивался, кричал, видя перед собой только искаженное гримасой мстительной злобы лицо Паганеля.

Наверное, я на миг потерял сознание от боли, провалившись в спасительное небытие. Но когда очнулся, все повторилось – вопрос, моя ругань – и боль, боль, боль…

* * *

В следующий раз я очнулся в полной темноте и одиночестве. Вокруг возились крысы, ужасно болела голова, было холодно – я лежал на спине посредине камеры, по-прежнему по пояс голый, и все мое тело ломала дикая боль.

Осторожно, медленно-медленно – каждое движение отдавалось такой дикой, режущей вспышкой мучений, что у меня все плыло перед глазами, я сел. И удивительное дело – стало чуть-чуть полегче. Шаря вокруг себя руками, словно слепой, я на ощупь нашел в углу свой бушлат, натянул его на себя, дважды теряя сознание от боли, наконец, нашарил в кармане зажигалку и в колеблющемся ее свете осмотрелся.

Крысы врассыпную брызнули от света, бросив грызть свечи, от которых остались одни огрызки. Кое-как я насобирал стеариновых обломков, слепил из них подобие свечи вокруг уцелевшего фитиля, и поджег свое творение. В тусклом, мечущимся свете я осторожно опустил голову, стараясь подбородком не коснуться груди, и скосил глаза на свое тело. Всю грудь и живот покрывали ужасные, багрово-красные, кровоточащие рубцы, оставленные паяльником. Я шепотом выругался и беззвучно заплакал – на большее у меня просто не хватило сил…

Боль то уходила, и несколько минут я отдыхал, тяжело дыша открытым ртом, то вновь вцеплялась в меня, вонзая острые когти, и тогда я проваливался куда-то, словно падал в аспидно-черную, бездонную пропасть.

В какой-то момент мне стало полегче, и я дополз до бутылки с водой, долго и с наслаждением пил, потом нащупал рядом железную миску, придавленную какой-то ржавой плоской железякой – от крыс. В миске оказались холодные магазинные пельмени. Я набросился на еду и моментально съел все, после чего почувствовал себя немного лучше. Я даже достал из кармана свой окурок, прикурил, но после первой же затяжки почувствовал дурноту и отбросил бычок в сторону, проследив глазами за вспыхнувшим фонтанчиком искорок. Надо было что-то делать. Паганель придет снова, иначе он бы не оставлял мне еду. В следующий раз, или потом, позднее, но он все равно убьет меня, это ясно! Но как, как мне выбраться отсюда?!

В углу снова завозились крысы, я взялся пальцами за край ржавой железки и швырнул ее туда, откуда слышался шум. Резкая боль полоснула меня, скрутила тело, ударила в голову. Я со стоном повалился на бок. Сука! Длинная гнусная сука! Я убью тебя, Паганель, убью, чего бы мне это не стоило!

Отлежавшись, я потихоньку, по стеночке, встал, и для начала попробовал расшатать хотя бы один из крючьев, вбитых в стены. Наконец, мне удалось чуть-чуть пошевелить плоский железный дрын, и я принялся, буквально повиснув на железке, раскачиваться туда-сюда, постепенно увеличивая амплитуду. Крюк медленно поддавался, миллиметр за миллиметром вытягиваясь из стены. Ну, давай же! Давай, сволочь, тварь, гребанная! Вытаскивайся! Ну!!!

Один раз мои пальцы сорвались с ржавого железа, и я рухнул, завыв от боли, а потом отключился. Не знаю, сколько я пролежал в забытьи, но когда очнулся, мне стало хуже…

Я еще два раза вставал, хватался за крюк, раскачивал, расшатывал его, уже понимая, что вряд ли успею вытащить железку до прихода своего мучителя. Слишком слабым я стал после пыток, слишком быстро таяли и без того скудные силы…

* * *

Словно волнами, временами на меня накатывало отчаяние. Ну зачем, ну ради чего я терплю все эти мучения? Ради денег, которые можно выручить, продав предметы из кургана? Нет, пропади пропадом так достающиеся деньги! Ради мести Паганелю? Тоже нет – если уж мстить, то надо было сразу застрелить этого гада, как и предлагал Борис! Причем сейчас я сделал бы это, ни на секунду не задумываясь!

Вообще, если бы ящики с сокровищами кургана по-прежнему лежали у меня дома, я, наверное, не стал бы молчать. Но я не мог предать Бориса, не мог сказать Паганелю о том, что искатель вывез груз – во-первых, тогда опасность угрожает жизни Бориса, а во-вторых – Паганель, взяв новый след, либо бросит меня подыхать здесь, либо умертвит, чтобы не рисковать, оставляя в живых свидетеля…

Как я не прокручивал в голове возможные варианты событий, по любому выходила: пока я молчу, я жив – Паганель не даст мне умереть, и унести с собой на тот свет тайну так манящих его сокровищ! Что же! Будем молчать!

Я лежал на спине, раскинув руки – в таком положении меньше всего болела изуродованная грудь. Мысли мои, уносящиеся в даль, виделись мне во мраке разноцветными искрами, светящимися стрелами, пронзающими тьму. Временами мне начинало казаться, что я сошел с ума, что все, что происходит со мной – лишь ночной кошмар, страшный сон, и сейчас я проснусь у себя дома или в кабине «Камаза», а веселый Саня Пеклеванный подмигнет мне и выдаст какую-нибудь жутко неприличную, но очень смешную хохму…

А потом начались видения…

Во мраке перед моим взором стали разворачиваться фантастические картины. Словно со стороны, с высоты птичьего полета, я видел огромные пространства – леса, равнины, покрытые озерами, горы, на вершинах которых лежал ослепительно блистающий снег, широкие, полноводные реки, вздувшиеся, как будто после долгих дождей, и несущие в своих мутных водах тысячи сломанных, вырванных с корнем деревьев, трупы каких-то неведомых мне животных, покрытых бурой, грязной шерстью…

А потом я увидел Огонь! Небо на севере неожиданно прояснилось, и в разрывах облаков открылась багровая, колышущаяся, выплевывающие яркие сполохи стена огня, высота которой превышала все мыслимые представления – это было ужасно! Горы на фоне Огня казались цепочкой жалких холмов, деревья – щеточкой мха, плесенью, сразу и не заметной. Большая река, шипя и извергая тучи пара, вытекала из-под беснующегося пламени. И тут я заметил людей…

По бесплодной, заболоченной равнине вдоль реки шли люди. Множество людей – мужчин, женщин, стариков, детей. Высокие, светловолосые, в причудливых одеждах, расшитых металлическими пластинками, многие вели в поводу низких, мохнатых лошадей с навьюченными на спины тюками. Потом появились телеги на огромных, в человеческий рост, колесах, которые толкали, налегая широкой, одетой в кожаные фартуки, грудью, огромные криворогие быки. На телегах лежали какие-то мешки, стояли островерхие разноцветные кибитки, сидели люди… Шум шагов от тысячи ног, копыт, скрип колес заполонил речную долину, слышались резкие возгласы погонщиков, детский плач, ржание коней. Вдруг, перекрывая все звуки, над человеческим скопищем пронесся резкий, высокий, режущий крик, почти визг – и тотчас люди бросились друг на друга, блеснули клинки мечей, наконечники копий. Миг – и множество человеческих тел упала под ноги идущим, остальные продолжили путь, топча поверженных соплеменников.

И тут я увидел того, кто подал сигнал к братоубийству – на холме, чуть в стороне от реки возвышался на коне огромный, длиннобородый человек в кожаном шлеме, с диковинным серпообразным оружием в руках. Кожаный плащ распахнуло порывом ветра, и на груди, среди множества всяких украшений я разглядел так знакомый мне амулет со злобно сверкающим глазом посредине…

Перед моим взором поползли белые, рваные клочья облаков, небо затягивалось тучами, где-то загрохотал гром. Иссиня-черная, гигантская, похожая на огромные крылья исполинской птицы туча медленно выползла из-за огненной стены, настигая людскую орду. Послышались крики, тревожно замычали быки, ускоряя шаг, человек с амулетом поднял свой серп, что-то закричал, и в ту же секунду длинная, ослепительно-яркая молния сорвалась с небес и ударила в него, осветив все вокруг! Огненная стена с ревом выросла едва ли не вдвое, словно торжествуя. Люди застыли, пораженные ужасом, многие упали на землю, закрывая головы руками – и тут хлынул ливень…

Я пошевелился, открывая глаза – темнота… В звенящей тишине отчетливо раздался звук упавшей в коридоре, за дверью капли. Я вновь закрыл глаза и спустя минуту опять провалился в сон…

Теперь я увидел уже другую картину. Берега какой-то удивительно знакомой реки. Мрачные островерхие ели окружают длинную приречную поляну. Вдоль берега на коленях стоят люди – сотни людей, одетых в грязную одежду из плоховыделанных шкур. Над каждым застыло по рослому, светловолосому воину с занесенным для удара узким полукруглым топором на длинной рукояти.

Рядом, на вершине невысокого, разрытого холма замерло несколько человек в плащах. Посредине их на высоком черном троне сидит труп серпоносца, обоженное небесным огнем, черное лицо скалит жуткие белые зубы, в провалах глазниц – мрак.

Вот один из стоящих поднимает руку, вновь звучит знакомый визг – и сотни топоров, блеснув в лучах заходящего солнца, падают на головы обреченных. Воины берут отрубленные головы за волосы, и несут к кургану, складывая из них страшную, кровоточащую кучу. Несколько человек подтаскивают громадные долбленые колоды и поливают жуткий холм желтой, вязкой жидкостью. Опять – визжащий приказ, и на кучу голов падает факел. Вспыхнувшее пламя так яростно пожирает человеческую плоть, что кажется – это не пламя, а какой-то дикий, огненный зверь набросился на добычу.

Трон с мертвецом подтаскивают ближе к костру, и ставят его так, чтобы дым обволакивал сидящую фигуру. Вокруг в почтительном молчании застыли воины, склонив головы в островерхих кожаных шлемах…

Наконец костер догорел, оставив после себя лишь пепел и прах. Трон торжественно опускают в могилу, укладывают поверх ямы огромные плахи из целых лиственничных стволов. Затем каждый из воинов, проходя мимо кургана, бросает горсть щебня на дерево. Идущие следом женщины кидают белый, сыпучий песок, а дети, после них – землю. Лишь старики неподвижно застыли в отдалении, но вот приходит и их черед. С трудом сгибая больные спины, узловатыми пальцами черпают они пепел, оставшийся после костра, и посыпают им свежую могилу…

Все, церемония завершена! Звучит приказ – и люди вновь устремляются вперед, на юг, убегая от ползущего по их пятам Огня, который словно притух, начал опадать… На берегу реки остается свеженасыпанный курган и множество обезглавленных тел, кровь стекает на камни, смешиваясь с чистой водой реки, и уноситься прочь…

Не знаю, мой ли разум, измученный болью и темнотой, родил в своей глубине эти видения, или это были болезненные галлюцинации – но когда я проснулся, совершенно разбитый, сотрясающийся от озноба, я помнил все в мельчайших подробностях. Значит, вот как погиб тот, чью могилу нашли Николенька и Профессор! Но Огонь, стена огня! Что это? Гнев природы, вулкан, пожар, или гнев неведомых богов? И что за народ привиделся мне? Народ, убивавший сам себя, чтобы избавиться от лишних ртов на долгом и трудном пути или приносивший таким образом жертвы темным богам? Арии это были или совершенно неведомое племя? А высокий властитель с серпом, владелец амулета, отдававший приказы, по которым брат убивал брата – кем он был? Жрецом? Вождем? Колдуном?

Что-то было в этом высоком знакомое… На кого-то он походил, это убитый молнией вождь или жрец… Но на кого?

Я, не смотря на дрожь, сотрясавшую мое тело, на ломоту в суставах, все же чувствовал себя после сна получше. По крайней мере, мне хотелось есть, а это – хороший признак, значит умирать еще рано!

Поднявшись, я глотнул воды – в бутылке осталось на самом дне, ощупью отыскал крюк, который терзал до того, как уснул, и вновь принялся за работу, терпеливо расшатывая холодный железный брусок.

Время не существовало, мысли исчезли, я, словно механизм, совершал только одно, бесконечно повторяющееся движение – вправо-влево, вправо-влево…

Иногда мне казалось, что за моей работой кто-то наблюдает – я поворачивал голову и мне мерещился исчезающий во тьме глаз амулета, злобный и алчный до человеческой крови.

– Смотри, смотри, проклятый! – шептал я запекшимися, обметанными жаром губами: – Твоего первого владельца покарало само небо, а твоего нынешнего хозяина убью я, убью, чего бы мне это ни стоило! Огонь, свет всегда сильнее земли и мрака!

В какой-то момент я замер, бессильно повиснув на крюке, потом в отчаянии дернул его – и полетел на пол, крича от боли, вновь полоснувшей по с хрустом раскрывающимся струпьям. Что-то сильно ударило меня по голове, загремев рядом. Победа! Я вырвал-таки этот крюк! Теперь у меня есть какое никакое оружие!

Отлежавшись, я медленно встал на четвереньки, отыскал железяку, зажег зажигалку, в которой уже почти не осталось газа, и осмотрел свое приобретение.

Был крюк, а скорее не крюк, а слегка гнутый ломик или толстая арматурина, сильно ржавым, сантиметров сорок в длину, плоским, и грубо заостренным с одного конца. Я попробовал заточить свое оружие о кирпичи, но быстро сдался, поняв, что на это уйдут месяцы тупого, механического труда – мягкий красный кирпич крошился, почти не оставляя следов на железе.

Доковыляв до двери, я попытался подковырнуть ее, действуя дрыном, как монтировкой, но дверь стояла крепче монолита. Наконец, я сел на пол, обессиленный и раздавленный собственной немощью. Все! Все кончено! У меня не хватит сил свалить здоровенного Паганеля с одного удара, а второй он вряд ли даст мне нанести! Я снова проиграл! Хотя, почему – снова? Крюк был моей единственной и последней надеждой, и она оказалась призрачной…

Сидя на полу, я от обреченности и отчаяния начал шепотом коряво, как придется, молиться, взывая к Богу, как к самой последней инстанции:

– Господи всемогущий! Я не верил в тебя, прости меня, недостойного раба своего, за это! Только вытащи меня отсюда, только спаси, и я навсегда уверую в тебя, единственного и всемогущего! Господи! Я много грешил, но это были грехи не со зла, помоги мне, и до самой смерти я останусь твоим верным рабом, прахом у твоих ног! Господи! Ну что тебе стоит! Ведь ты же покарал того, древнего вождя с амулетом! Это ты сделал, я знаю, я видел, как небесное электричество упало на его голову…

«Стоп!», – вдруг раздался в моей голове голос «внутреннего меня»: «Электричество! Что ты распустил нюни, сидя на полу?! К Богу будешь взывать, когда придет время умирать, а сейчас надо бороться, бороться до конца! Вспомни, над дверью проходит свежий шов, как будто в кирпичах выдолбили канавку, положили в нее электрический провод, а потом замазали! Давай, действуй – это твой последний шанс!»

Я вскочил, если можно так назвать мой способ вставания – сперва на четвереньки, потом на колени, потом медленно, держась за дверь, выпрямился, и осветил кусок стены над дверь. Точно, шов свежий, и очень похож на те, которые делают, замазывая уложенный кабель! Но что мне это дает? Разве только – расковырять кабель, добраться до проводов внутри и относительно быстро и легко покончить с собой?

И тут я вспомнил – еще в детстве кто-то рассказывал мне про своего знакомого, который, сойдя с ума, заперся в квартире, присоединив провода от блока высокого напряжения в телевизоре к ручке входной двери. Когда за помешанным приехала псих-бригада, первый же из санитаров, взявшийся за ручку, погиб на месте!

И еще я вспомнил, что во время жизни в общаге как-то зимой из-за аварии у нас отключили отопление, и один парень, приехавший с БАМа, научил нас, как сделать простейший обогреватель – нужно только взять двухметровый кусок девятимиллиметровой стальной проволоки, согнуть его пополам, а потом присоединить к концам два провода – и воткнуть в розетку. Не знаю, что там твориться с сопротивлением проволоки, но короткого замыкания не происходит, зато сама проволочная сосиска раскаляется до красна, и пышет жаром, что твой калорифер! Легко представить, что будет с тем, кто коснется этого «обогревателя»!

«Черт его знает, какое может быть сопротивление у этой двери! Вроде и физику знал в свое время неплохо, а ничегошеньки не помню – как, что, куда…», – размышлял я, разглядывая шов: «Но и по этому кабелю наверняка течет ток не в двести двадцать вольт! Если вытянуть кабель из стены и присоединить его к двери в тот момент, когда пришедший Паганель отомкнет замок и начнет открывать дверь, по крайней мере есть шанс, что его от удара током парализует на некоторое время!»

И я принялся за работу. Шов был расположен довольно высоко, мне пришлось с великим трудом залезть на дверь, одной ногой опершись на скобу ручки, а другую вставив в окошечко. Пальцами левой руки я вцепился в бетонную притолоку, я правой, зажав в ней железный крюк, принялся аккуратно долбить влажный мягкий цемент шва.

Дело продвигалось достаточно быстро, хотя работать мне приходилось в кромешной темноте. Больше всего я боялся, что кабель внутри окажется с поврежденной изоляцией. Через некоторое время глухой звук от ударов сменился звонким – металл ударил в металл!

Я зажал свое орудие подмышкой, осторожно вытащил из кармана зажигалку, изо всех сил цепляясь левой рукой за холодную стену, чтобы не упасть, и посветил себе.

Из раскрошенного цемента торчал блестящий, витой металлический бок оплетки кабеля. Все оказалось сложнее, чем я думал – теперь надо было как-то вскрыть эту гибкую оцинкованную трубку, а инструментов у меня не было…

Глава одиннадцатая

«…И он устал, в степи упал,

Явилась тень из Ада…»

Эдгар Аллан По

Я спрятал зажигалку, кое-как всунул свой ломик под кабель, выворотил его из стены, обрушив на себя дождь цементных обломков, и спустился вниз. Меня терзала боль, я еле-еле стоял на ногах, сильно кружилась голова. А самое главное – я не знал, есть ли вообще в кабеле напряжение! Вдруг все мои труды напрасны, и даже вскрыв оболочку и добравшись до жил, я обнаружу лишь холодный мертвый металл?

И, с другой стороны, если кабель действующий, – надо как-то заизолировать ломик, иначе меня убьет током!

Одежда моя здорово отсырела, и в качестве изолятора не годилась. Я уже начал прикидывать, как оторвать кусок кожи от ботинка, и вдруг вспомнил про ремень! У меня на брюках брезентовый, прорезиненный ремень, который мне выдали вместе с «камуфляжкой» в «Залпе»! Помню, как кто-то из ребят пошутил, что такие ремни выдают только в трех местах – в стройбате, в дисбате, и у нас! Боже, как давно это было! Словно и не со мной, словно я все это видел в кино, или читал про это в книжке…

Плотно, в два слоя, обмотав ремнем половину железяки, я закрепил обмотку шнурком от ботинка, проверил на свету – вроде бы ничего!

И только я полез на дверь, собираясь попробовать перерубить кабель, как послышались шаги – Паганель! Я не успел!

Спустившись с двери, я застегнул бушлат, поднял высокий воротник, закрыв лицо, чтобы в случае чего газ не сразу попал в дыхательные пути и глаза, сжал ломик и застыл сбоку от двери. Мною двигала холодная решимость, даже боль от ран куда-то отступила – будь что будет, но я постараюсь подороже продать свою жизнь!

* * *

Луч фонарика через окошко осветил камеру, пошарил по полу, выхватив из темноты мою смятую рубашку, остатки свечей, мусор…

– А-а-а! Прячешся! – раздался полный злобы голос Паганеля: – Ну-ну, прячься, не долго тебе осталось! Но ты мог бы спасти свою жизнь! Ты слышишь меня? Я понимаю, ты отважный парень, настоящий мужчина, ты под пытками не сознался, где груз! Я даже восхищаюсь тобой! И я хочу предложить тебе сделку – я выпущу тебя, разумеется, после того, как ты скажешь, куда ты спрятал сокровища кургана! Мало того, я даже возьму тебя в долю! Тебе ведь нужны деньги, не так ли? А мне нужен помощник, хотя бы для того, чтобы перевезти сокровища в надежное место! Судаков с твоей помощью перешел в лучший мир, а больше у меня нет знакомых, которым я мог бы довериться! Ну как, ты согласен?

Я собрался с мыслями и произнес, стараясь, чтобы голос не дрожал:

– Все разговоры после того, как ты принесешь мне воды, поесть и лекарства – мазь от ожогов! Понял, гнида?

Я не верил Паганелю ни на грош, поэтому мне надо было протянуть время и закончить свою работу. Что касается его грубой лести, то я пропустил ее мимо ушей – предупреждение Слепцова о хитрости Логинова крепко засели у меня в мозгу.

– Да-да! Конечно! – залебезил Паганель за дверью, в окошечко протиснулся и упал на пол камеры объемный пакет: – Там все, и лекарства, и еда, и свечи!

Я внутренне возликовал – у меня будет свет! Теперь надо отправить этого гада подальше, а когда он, взбешенный, вернется, у меня все будет готово!

– С чего ты решил, что я – человек, которому можно довериться? – спросил я, лихорадочно придумывая, что бы такого сказать Паганелю про ящики.

– А у меня нет другого выхода! Ты с самого начала показался мне именно тем парнем, с которым можно иметь дело. Судаков был хорош всем, кроме одного, но очень важного качества – уж очень он любил деньги! Да и нутро его насквозь прогнило! Все эти его уголовные штучки – ненавижу их! Честно говоря, я собирался избавиться от него сам, после того, как он привез бы мне клад из кургана!

– Но этот клад не принадлежит тебе, Логинов! – почти выкрикнул я, разозлившись.

– А кому же, интересно, он принадлежит? Николай убит, Денис Иванович болен, и ему уже ничего на этом свете не понадобиться! А что касается Бориса, то этот бычок хорош только для того, чтобы возить на нем воду! Я, я единственный могу владеть сокровищами ариев! Ты даже не представляешь, какие это бешеные деньги!

Голос Паганеля наполнила такая страсть, такая алчность, что я невольно усмехнулся – вот где талант пропадает, ему бы в рекламе сниматься: «Ах, как я люблю йогурт „Данон!“».

Паганель снова заговорил:

– Может быть, тебя смущает, что я причастен к гибели Николая, травме Профессора или убийству Леднева? Так это все Судаков! Это все он! Николай той ночью был у меня, рассказал про находки, похвалился! А Судаков, он следил за их группой! Устроил обвал в раскопе, потом выследил Николая…

– И убил его! – закончил я за Паганеля: – А ты, конечно, ничего не знал!

– Я не знал! Клянусь дочерью – не знал! – Паганель остановился, почувствовав, что заврался, и резко сменил тон, теперь в его голосе зазвенел металл:

– У тебя нет выхода! Либо ты остаешься здесь гнить до скончания века, либо говоришь мне, где ящики! Ты понял, щенок?!

– Какие ты дашь меня гарантии? – усталым голосом спросил я, внутренне напрягшись.

– О чем ты говоришь?! Никаких! Мое честное слово!

«Ага! Нашел гарантию!», – подумал я, а вслух спросил:

– Логинов! Зачем вы убили Леднева?

– Он слишком о многом догадывался, как и Профессор, кстати… – машинально ответил Паганель, но тут же спохватился и зло крикнул: – Леднева убил Судаков у тебя на глазах, я тут ни причем! Где ящики?! Ты будешь говорить, или я ухожу!

– Еще один вопрос! – спокойно сказал я: – Записка, глупое стихотворение на моей двери – твоих рук дело?

– А-а-а! – протянул Паганель, и вдруг захихикал страшным, неестественным, визгливым смехом: – Все же проняло, все же я напугал тебя тогда! Я хотел, чтобы ты перестал совать свой нос в мои дела – кто же мог подумать, что сама судьба посадит тебя в одну машину с Судаковым! Борис был мне не опасен – я знал его еще студентом, он всегда быстро загорался, и быстро остывал! А ты, ты здорово мешал мне! После того разговора, в кафе, я захотел напугать тебя, и мне это удалось! Ну все, хватит разговоров! Считаю до трех и ухожу – навсегда! Мне надо убираться из Москвы – у меня дома засада, меня ищут! Говори! Раз! Два!! Три!!!

Я понял, что тянуть дальше нельзя – он действительно уйдет!

– Ящики мы… я зарыл в подвале дома номер пятнадцать по Мартеновской улице, в самом левом дальнем углу! Там не все, но об остальном мы с тобой поговорим позже, когда ты выпустишь меня! – твердо сказал я, не покидая своего убежища в углу – мало ли что!

– Почему именно там? – быстро спросил Паганель, и я уловил дрожь в его голосе.

– У меня были ключи от входной двери в подвал – в этом доме живет мой двоюродный брат, он сейчас с семьей уехал в Абу-Даби, в отпуск!

– Где сейчас ключи?

– Отдал брату! – как можно естественнее ответил я, и затаил дыхание – клюнет?!

– Хорошо! Я сейчас же поеду туда, но горе тебе, мой мальчик, если ты водишь меня за нос! Я вернусь и попросту убью тебя!

Клюнул! Давай, жердина, возвращайся, только не очень скоро, чтобы я успел организовать тебе теплую встречу! Тут-то мы и посмотрим, кто кого… Я улыбнулся в темноте, и тут же скривился от боли – потрескавшиеся губы лопнули сразу в нескольких местах…

Паганель уже торопливо шагал прочь, и вскоре меня вновь окутала тишина и темнота. Я нашарил пакет, залез в него, первым делом достал свечи – целый десяток, расставил штук пять поближе к двери и зажег.

Стало довольно светло. Я отыскал коробочку с мазью, вату, несколько бинтов, жирным слоем выдавил мазь прямо на раны, скрипя зубами от боли, наложил сверху ватную прослойку и забинтовался, довольно коряво, но надежно – повязка не спадала. Потом я торопливо поел – Паганель принес колбасы, хлеба, масла, вареных яиц, помидоров…

Еще в пакете обнаружилась упаковка аспирина, я проглотил сразу три таблетки, запил водой из новой бутылки «Святого источника», а потом мой взгляд случайно упал на газету, в которую были завернуты продукты.

Это было какое-то левое и в прямом и в переносном смысле этого слова издание «Социалистическая Россия» за четырнадцатое ноября сего года! «Мама родная!», – ужаснулся я: «Выходит, я в этой могиле уже неделю! Надо, надо быстрее выбираться!».

Времени у меня оставалось не так уж много – если Паганель на машине, он доедет до указанного мною адреса минут за тридцать-сорок, столько же назад, при условии, что на этой Мартеновской улице не окажется пятнадцатого дома – я сам никогда не был в том районе, даже не знаю, почему я назвал именно этот адрес? В общем, при самом плохом раскладе у меня час с небольшим!

И я взялся за дело. При свете работать было куда как легче, да и настроение мое повысилось – раны, вспыхнувшие было огнем от мази, теперь почти не беспокоили меня, появился даже азарт: успею – не успею, повезет – не повезет?

Сперва я попытался перерубить кабель, но мой инструмент больше походил на дубину, чем на топор, и кабель лишь слегка плющился, проминаясь под ударами. Тогда я изменил тактику, и начал бешено пилить зазубренным краем ломика мягкий металл оплетки. Вскоре я вспотел, скинул бушлат, и теперь работал в одних бинтах, изо всех сил налегая на изолированную рукоятку.

В неровном пламени свечей жуткие, корявые тени плясали на стенах и потолке моего узилища, но я ничего не замечал, в исступлении кромсая металл – скорее, скорее, ну давай же!

Минут через двадцать, когда я почти отчаялся, в оцинкованной броне кабеля появился первый пропил. Я замолотил железякой, стараясь попасть так, чтобы края удлиненного отверстия раздвинулись, разошлись. Под металлом была изоляция, легко мнущаяся от ударов. Прошло еще минут пятнадцать, прежде чем я расковырял оплетку, обнажив алюминиевые жилы. Теперь предстояло перерубить их, и опустить тот конец кабеля, который был под напряжением, вниз, к двери.

Пару раз я неосторожно замыкал провода своим орудием, меня осыпало искрами, в камере сильно запахло озоном и горелой пластмассой. Кабель был многожильным, и я не знал, какую из жил нужно замыкать на дверь, чтобы Паганеля ударило током, и поэтому решил вывести и присоединить к металлу сразу все концы.

Время теперь летело стрелой, я, как бешеный, бил, ковырял, пилил неподатливый металл, уклоняясь от искр, вжимался в стену, один раз даже упал, в сердцах хватанув железкой по двери – ну, зараза!

Наконец, все было готово. Теперь оставалось самое главное – загнуть висящие провода так, чтобы они хорошо контачили с дверью. Провозившись еще с полчаса, я зацепил один алюминиевый крючок за окошечко, а другие провода подготовил и вбил в узкую щель между железным уголком косяка и стеной.

Брызнули искры, меня здорово тряхнуло – даже стоя напротив двери, я ощутил, как сквозь подошвы промокших ботинок меня бьет током – сырые стены и влажная земля проводили электричество.

«Если уж меня, стоящего рядом с дверью, бьет током…», – рассуждал я, скидывая провода с двери: «…То и Паганеля должно ударить так, что мало не покажется!».

Теперь главное, чтобы силы тока хватило! Я вспомнил, как в армии был свидетелем несчастного случая – солдат-сварщик схватился за ручку сварочного аппарата, питавшегося от трехсот восьмидесяти вольт, и тут случился пробой, энергия пошла на корпус, так его еле-еле откачали, такой силы был удар!

В моем кабеле напряжение наверняка на порядок больше – под двести двадцать или триста восемьдесят обычно используют простые, тонкие провода, а не толстенные алюминиевые жилы! Будем надеется, Паганель получит то, что заслужил…

Дверь, видимо, сильно нагрелась от замыкания – в воздухе, перебивая запах горящих свечей и горелой изоляции, запахло горящей краской. Я отсоединил верхние провода, и почувствовал, что неприятные ощущения в ногах исчезли. Подумав, на всякий случай я скинул провод и с окошечка – где гарантия, что он не под напряжением? Не пальцем же мне его проверять?

Потренировавшись в быстром подключении моей «машины смерти», я уселся на пол, перекусил, попил воды, вслух обозвал Паганеля сукой – мог бы догадаться купить пачку сигарет!

За едой я все думал, как же ловко и хитро было продуманно Паганелем все это дело!

Получалось следующие:

Где-то в конце августа Николенька, Борис и Профессор обнаруживают курган на берегу Тобола. Они делают первые, разведочные шурфы, и убеждаются, что это совершенно не тронутое, очень древнее, и очень интересное захоронение. Профессор отправляет Бориса в Москву, а сам, вместе с Николенькой, приступает к раскопкам.

Борис приезжает в Москву, заходит к Паганелю, в числе прочего рассказывает и о новом кургане, и сразу смекнувший, что к чему, Паганель тут же отправляет туда Судакова, поручив ему сорвать раскопки, а может быть и убить искателей.

Судаков каким-то образом устраивает обвал, Профессор остается жив, но цель достигнута, раскопки остановлены, Николенька везет Профессора в Курган, затем сам едет в Москву, имея при себе только амулет – единственный предмет из захоронения, который он успел взять. Не знаю, как и что там произошло во время обвала, но что-то очень сильно напугало Николеньку, и он, по приезду в Москву, останавливается у меня, чего раньше не делал, идет к Паганелю, но не берет амулет с собой, опасаясь чего-то.

О чем говорили Николенька и Паганель, для меня навсегда останется тайной, но я точно знаю – Паганелю этот разговор не понравился, и он отправил по следу Николеньки Судакова, поручив ему выследить моего друга, и ранить его отравленной острогой. Далее им оставалось только залезть в квартиру после того, как Николеньку увезут в больницу, и забрать амулет – Паганелю нужны были все предметы из кургана, чтобы потом ни кто не мог ни в чем обвинить его…

Но тут, видимо, у Судакова вышла осечка – Николеньку он ранил, но тот сумел уйти от слежки, и поэтому еще неделю, пока я сопровождал тело Николеньки на родину, пока шли похороны, поминки, словом, пока мы с Борисом не приехали поздно вечером к Паганелю, и он, и Судаков оставались в неведении относительно местонахождения амулета. И тут судьба сделала им подарок – мы приехали к Паганелю просить помощи, казалось, амулет сам идет к нему в руки! Пока мы с Борисом спали, утомленные и напуганные, Паганель достал из моего пальто паспорт, узнал адрес, сообщил его Судакову, предупредив, что завтра мы поедем туда, и поэтому нужно сделать все до, скажем, одиннадцати часов утра.

Как, каким образом Судаков вычислил адрес моей бывшей жены, для меня осталось загадкой. Могу только предполагать, что сегодня наверняка есть какие-нибудь компьютерные базы данных, адресные сети или другие способы, позволяющие людям типа Судакова и Паганеля получать нужную информацию.

Словом, амулет похищен. Теперь Паганелю надо вывести из игры свидетелей – нас с Борисом. «Гениальная» затея со змеей здорово напугала нас, но этого Паганелю кажется мало, и он, совместно с Судаковым, пробует убить нас, сперва руками сатанистов в катакомбах подземной Москвы, потом – руками бомжей, в овраге у Минской улицы. Неудача – в обоих случаях мы отбились от нападавших.

Тогда Паганель «сдает» нам Судакова со всеми, что называется, потрохами, втравливает в это дело Леднева, который догадывался о каких-то темных делишках Логинова, и сталкивает нас всех вместе ночью, у меня на квартире, причем ему, Паганелю, выгодно любое развитие событий: убит Леднев – хорошо, меньше будет болтать. Убит подельник Судаков – еще лучше, не придется ни с кем делиться. Убит кто-нибудь из нас – тоже хорошо, не будет совать свой нос, куда не следует!

И самое главное – естественность поведения Паганеля ни разу не дала нам с Борисом возможности усомниться в его честности!

После убийства Леднева и вмешательства ФСБ у Паганеля развязаны руки, мы с Борисом отходим в сторону, и он начинает готовиться к вывозу ценностей из кургана. Арендует машину, нанимает охранника и водителя. Судаков, которого ищет ФСБ, скрывается до поры в глухом Корьёво, но мы с Борисом очень «удачно» выслеживаем «мистера Рыбу», и он ускользает от нас и отправляется в далекий от Москвы Ряжск, где спокойно дожидается арендованного «Камаза». И все, все бы у Паганеля получилось – не окажись случайно в машине с Судаковым я!

Да и то, признаться, догадался, что происходит, я случайно – если бы не мое любопытство, все могло бы кончиться очень даже благоприятно для Паганеля. Думаю, после поездки он убрал бы Судакова, а потом переправил сокровища за рубеж – за миллионы, десятки миллионов долларов…

Конечно, у нас с Борисом был еще один шанс покончить с Судаковым – в Корьёво, когда лишь приготовленный в стоге сена мотоцикл спас убийцу от возмездия. Но все равно…

Все равно – да здравствует Его Величество Случай и древние светлые боги, что помогали нам!

Я тут же одернул себя – рано радоваться, еще не известно, как и что будет со мной, когда вернется Паганель. Кому из нас двоих улыбнется случай в этот раз? Какие боги возьмут верх – светлые или темные?

Потянулись томительные минуты ожидания. Азарт работы прошел, навалилась тяжелая усталость, вернулась отступившая было боль, а за ней постепенно вернулся страх, – а вдруг мой план не сработает? Вдруг Паганель успеет отскочить, или заподозрит что-то? Он ведь легко может бросить меня здесь умирать от голода и жажды, или просто застрелит через окошко…

Я очень надеялся, что мой тюремщик вернется с Мартеновской улицы взбешенным, с одним лишь желанием – убить упрямого обманщика, то есть меня, и бдительность его будет притуплена.

Важным было и то, что подсоединить провода я должен был только после того, как Паганель откроет замок и возьмется за ручку, иначе – все пропало! Либо ток убьет его раньше, и останусь в камере навеки, либо он войдет внутрь – и убьет меня…

Прикидывая все возможные варианты, я механически жевал хлеб, вертя в руках свой ломик. Паганеля все не было. Я представил, как он, всеми правдами и не правдами проникает в подвал пятнадцатого дома, как исступленно копает в указанном мною углу, ничего не находит… Не смотря на волнение, я усмехнулся – ну и рожа будет у Паганеля, когда он поймет, что я его дурачу!

Между тем время шло. Я потушил все свечи, оставив лишь одну – черт знает, когда появиться Паганель, а если все свечи быстро сгорят, потом сидеть без света грустно, а главное – в темноте я не смогу быстро замкнуть провода на дверь.

В пляшущем, мятущимся свете свечи, едва рассеивающей окружавший меня мрак, я устроился читать газету, пытаясь отвлечься от тревожных мыслей.

Интересно, еще два с половиной месяца назад я никогда бы не поверил, если бы мне сказали, что я буду поджидать человека, чтобы убить его, коротая время за чтением «Социалистической России»!

Где-то наверху, надо мной текла обычная жизнь людей на рубеже тысячелетий. Президент купался в лучах растущего рейтинга, его нынешнее окружение успешно сживало со света, топя в криминальной грязи, окружение бывшего президента – коней, как видно, только на переправе и меняют!

В областях шли выборы – коммунисты еще кое-где брали верх, но это были, видимо, последние лучи заходящего солнца КПРФ. Где-то, кажется в Индии, столкнулись самолеты, один из двух – нашей постройки, много жертв… В подъезде собственного дома «замочили» банкира, в Москву приехали звезды мирового стриптиза, в связи с чем оживилась «клубящаяся» тусовка… В Ираке террористы взорвали американский танк, все четыре члена экипажа ранены. Ну, у них всегда все ранены, пиндосы не умирают, дело известное… Интересно, почему иракцев, борющихся с оккупантами, называют террористами, а косовских албанцев, убивающих сербов – повстанцами? Воистину, «как вы яхту назовете, так она и поплывет…»

* * *

Время шло, а Паганеля все не было. Томительное ожидание измотала меня, нервы были на пределе, я почти физически чувствовал напряжение, охватившее все мое израненное тело. Ну! Ну!!! Ну когда же ты придешь, Логинов?!

Иногда меня охватывало отчаяние, – а вдруг он, обнаружив, что в подвале, куда я его отправил, ничего нет, бросил меня, решив, что я все равно подохну здесь, но так и не открою ему место, куда я запрятал эти проклятые ящики?

Нет, не может он не прийти! Его хваленая осторожность не даст оставить в живых свидетеля, она приведет его сюда, и тут-то…

Шаги послышались, как всегда, внезапно! Паганель тащился по коридору, с завыванием выкрикивая ругательства, разражаясь такой черной бранью в мой адрес, что я даже ухмыльнулся, – а ведь косил под интеллигента!

Я отпрянул в угол, зажег еще пару свечей, торопливо укрепил их на полу, взялся за самый длинный провод рукой, ощутив холодную изоляцию под пальцами, а ломиком приготовился прижать к двери три оставшихся, коротких, свешивающихся сверху, провода. Давай же, давай! Иди навстречу своей смерти, гнида!

Паганель, не прекращая ругаться, дошел наконец до двери и сразу выстрелил в окошечко из своего «газовика». Раз, другой, третий, четвертый! Следом раздался сухой щелчок – патроны кончились!

Вся камера заполнилась синеватым газом. Я, утопив голову в поднятый и застегнутый на все ремешки и крючки воротник бушлата, с ужасом начал понимать, что газ свалит меня раньше, чем Паганель откроет дверь!

Он действительно медлил, пытаясь лучом фонарика нащупать сквозь клубы газа мое тело на полу. Видимо, и ему досталось, часть газа вышла через отверстие наружу – Паганель натужно кашлял, луч света прыгал, увязая в синем тумане.

У меня ужасно, просто непереносимо резало глаза, знакомо сдавило горло, вдохни я сейчас поглубже, и все – конец. Я, обливаясь слезами, сдерживал дыхание, стоял из последних сил, руки дрожали, провода плясали, извиваясь в полумраке, словно змеи.

Я вспомнил свой сон, голубенькую змейку, обвивающую пальцы, сознание мое затуманилось, в глазах двоилось…

Звук вставляемого в дверь ключа буквально выдернул меня из небытия. Ну, тело, миленькое, ну протяни еще секунду! Я закашлялся, давясь рвотой, мною вдруг овладела такая дикая слабость, что я по неволе выпустил из совершенно ослабевших пальцев спасительные провода, упал на колени, на бок, всколыхнув оседавший пластами газ, и сразу тысячи мелких игл впились мне в кожу, в глаза, в нос, в гортань.

Все пропало!!! Я не смог выполнить задуманное, проиграл, теперь оставалось только мужественно встретить смерть!

Я, помогая себе локтем, отполз в дальний угол, и замер, не в силах пошевелиться, глядя сквозь слезы, как медленно, словно в кино, открывается черная дверь, в лицо мне ударяет желтый луч фонаря, а из дверного проема появляется плохоразличимый силуэт долговязой фигуры Паганеля. Вот он нагибается, проходит низкий для него дверной проем, медленно выпрямляется…

Ослепительная вспышка резанула по моим и без того измученным глазам! Одновременно раздался дикий, звериный крик, сразу перешедший в пронзительный, нечеловеческий вой! Паганель, судорожно цепляясь за дверь, дергал руками и ногами, словно огромная, резиновая кукла, а его голову, вокруг которой сверкали, вспыхивая ярче сварки, искры, оплетали белые, быстро обугливающиеся провода! Он сам, сам задел головой висящий над дверью кабель, Паганеля подвел рост – нормальный, среднего роста человек проводов попросту не коснулся бы!

Я замер, глядя слезящимися от газа глазами на агонию человека, пришедшего за моей жизнью, и потерявшего свою. Паганель бился в судороге, не в силах сбросить с себя провода, он уже перестал визжать, кожа на руках и лице начала обугливаться, языки пламени побежали по одежде, резко запахло паленым, выкатившиеся глаза подернулись пеленой, с треском вспыхнули волосы на голове. Его тело, быстро чернея, словно бы высыхало на глазах, обуглившаяся кожа начала трескаться, вспышки электрических разрядов освещали эти ужасные метаморфозы, и я, еще пять минут назад переполненный ненавистью к Паганелю, сейчас со страхом наблюдал его жуткий конец…

Осыпалась пеплом рубашка под распахнувшейся, тоже трещащей, объятой огнем курткой, и на почерневшей груди засветился зловещим тусклым, могильным светом источник всех моих кошмаров – проклятый амулет!

Его глаз словно с натугой ворочался в своей орбите, словно выискивал, высматривал себе новую жертву, но постепенно слой гари и пепла покрыл амулет, и бирюзовое око скрылось из виду, как будто глаз прикрылся черным, иссушенным веком…

Я почувствовал какое-то внутреннее облегчение. Ко мне вернулась способность мыслить, чувствовать, действовать. Тело Паганеля перестало дергаться, он застыл, словно статуя, и только синеватые длинные электрические искры с треском проскакивали вокруг его головы. Еле-еле поднявшись, я подобрал валяющийся в углу ломик, взялся за обмотанную ремнем рукоять, с трудом скинул, стащил с головы уже мертвого Паганеля провода, глубоко вплавившиеся в кожу, и они задрожали в воздухе, словно жуткая, костлявая, трехпалая рука самой Смерти…

Труп по прежнему стоял, держась обгоревшей рукой за открытую дверь. Паганель напоминал страшную, обугленную огнем мумию, подобную той, что пригрезилась мне в видении. Небесный огонь, пусть и рукотворный, сделал своё дело, покарав убийцу, лжеца и преступника…

* * *

Стоя на коленях, морщась от боли, сотрясавшей все мое тело, кашляя от газа, я двумя руками рыхлил ломиком землю в углу камеры, копая могилу. Изредка я бросал взгляды на застывшую у двери страшную фигуру мертвеца. Высокий, с чуть приподнятой, словно в попытке дотянуться до меня, левой рукой, труп Логинова внушал ужас. Сгустившаяся тьма после искрящихся вспышек электрических разрядов казалось особенно густой, особенно мрачной. В голову лезли кадры из фильмов про оживших мертвецов, каждый громкий звук заставлял меня вздрагивать, и я снова опасливо косился на страшную, обугленную фигуру.

Копать оказалось легко – за тонким слоем глины пошел мелкий, мокрый песок, и я отложил ломик, взяв в руки гнутую алюминиевую миску, из которой несколько дней назад ел пельмени.

Прошло не мало времени, прежде чем я вырыл глубокую, узкую, вытянутую яму посредине камеры. Теперь предстояло самое страшное – я до одури, до потери сознания боялся прикоснуться к трупу. Животный страх сотрясал мое тело, руки дрожали мелкой дрожью, зубы стучали – мне казалось, решись я сейчас подойти к Логинову, и он оживет, протянет ко мне свои обгоревшие пальцы, сожмет их на горле…

Кое-как я все же решился. Осторожно обойдя замершую в последнем, смертельном движении фигуру, я упер ломик в спину, и чувствуя хруст раздирающейся плоти, нажал, толкнул, закрывая глаза от ужаса и омерзения.

Труп покачнулся, в падении поворачиваясь вокруг себя, на меня взглянули мертвые, выкаченные, почерневшие глаза, и то, что совсем недавно было человеком, с треском и грохотом, словно груда головешек, обрушилось в узкую могилу.

Я подошел к краю – тело лежало на спине, нелепо выгнув ноги, тускло светился на груди закопченный амулет, прямо в потолок смотрели страшные глаза, выделяясь на нечеловеческом, искореженном огнем лице. Запах гари был настолько тошнотворным, что меня вырвало. Выпавший из рук ломик соскользнул в могилу, с тупым звуком ударился о желтый ботинок Логинова.

Отдышавшись, я опустился на колени, и с трудом, превозмогая боль в груди, начал ссыпать песок в яму…

Глава двенадцатая

«…Темнота впереди. Подожди!»

В.С. Высоцкий

Покончив с погребением, я, словно во сне, вышел из камеры во мрак внешнего коридора. Действуя, как автомат, я взял с собой одну лишь зажженную свечу, и побрел, спотыкаясь, куда глаза глядят.

Резь в глазах, ощущение удушья, отступившие было, вновь вернулись, и я двигался, ничего не видя, как робот. Иногда передо мною возникали из мрака стены, я поворачивал, шел вдоль стены, останавливался, возвращался…

Кажется, временами я просто терял сознание, измученный заточением и болью мозг ни как не направлял мое истерзанное тело, и я, как слепец, кружил по подземельям, пока не потухла свеча, а затем, оказавшись в кромешной тьме, я просто остановился, сполз по стене на земляной пол и забылся тяжелым сном, а может быть, потерял сознание…

* * *

Очнулся я от боли. Разошедшиеся ожоги на груди страшно дергало и резало. Во рту пересохло, безумно хотелось пить. Подняв голову, я огляделся – мрак. Непроницаемый, беспросветный, тяжелый мрак окружал меня со всех сторон. Где я? Что со мной? Куда мне идти? Я не мог дать ответ ни на один из этих вопросов…

Я медленно поднялся. В голове разом ударили тысячи крохотных молоточков, виски пронзила острая боль. Держась рукой за стену, я мелкими шагами двинулся вперед, вытянув свободную руку, чтобы не наткнуться во тьме на какое-нибудь препятствие.

Постепенно память возвращалась. Я с содроганием вспомнил весь кошмар, произошедший после возвращения Паганеля. Вспомнил его ужасные, мертвые, выкаченные глаза, вспомнил пепельное веко, навсегда погасившее неистовый взор амулета, вспомнил глубокую могилу, выкопанную мною для мумии убийцы. Но куда я пошел потом? Почему не взял воду, свечи, еду?

Видимо, потрясение мое в те минуты было так велико, что я просто стремился покинуть страшное место, из камеры моего заточения превратившееся в погребальную камеру Логинова…

Так или иначе, но теперь я был свободен, я был жив, в конце концов, и мне оставалось только выбраться из темных катакомб. Легко сказать!

Боль в голове спустя некоторое время утихла. Я присел на корточки в каком-то грязном коридоре и решил выработать план своих дальнейших действий.

Уйти далеко от своей темницы я вряд ли смог – не в том состоянии я прибывал, чтобы пройти много. А раз так, значит я нахожусь где-то в окрестных тоннелях. Эх, если бы я мог сориентироваться по сторонам света!

Наконец, так и не придумав ничего путного, я решил воспользоваться старым, как мир, правилом «одной стены», для того, чтобы выбраться из лабиринта.

Если все время идти, касаясь, правой, к примеру, рукой стены, следуя за всеми ее поворотами, то, как бы не было велико подземелье, в конечном итоге все равно придешь к выходу – я помнил это из какой-то детской книги про средневековых кладоискателей.

И я пошел…

* * *

Первое разочарование ждало меня часа через полтора после начала моего похода – я уперся в завал.

Сплошная стена из сырой, глинистой на ощупь земли, перемешанной с каменными обломками, перегораживала проход. Скорее всего это были последствие того самого обвала, вызванного миной-ловушкой Паганеля.

Меня охватило отчаяние – я практически никуда не ушел от своей темницы! Ну почему, почему я, трижды дурак, не взял свечи в запас?! Почему не прихватил фонарик?! Имей я свет, я бы быстро разобрался, что к чему, и куда мне идти!

Ругая себя последними словами, я развернулся, и двинулся обратно…

Теперь я двигался вдоль закругляющейся кверху кирпичной стены назад, оставив обвал за спиной. Я шел и вспоминал, что этим путем вел меня Паганель тогда, неделю с лишним назад, а я, как последний лопух, покорно шел в расставленную для меня ловушку…

Вскоре правая рука ощутила пустоту. На лице моем задрожал холодный, сырой, но все же удивительно свежий сквознячок. Я обрадовался – дуть могло только с улицы, значит, направо от меня находился коридор, ведущий к свободе в прямом и переносном смысле! Я решительно повернул и двинулся сквозь непроглядный мрак вперед.

Боль, так терзавшая меня после пробуждения, отступила, голова прояснилась. Правда, я здорово замерз, но дух мой в предчувствии скорого освобождения воспрял от уныния, и я бодро шагал, от нечего делать считая шаги.

«Триста девяносто три. Триста девяносто четыре. Господи, когда же это кончиться? Триста девяносто восемь. А это что такое?»

Я, практически лбом, уткнулся в гладкую бетонную стену, сухую и холодную. Вот тебе и выход! А я-то, наивный, обрадовался! Да если бы из этих подземелий было так просто выбраться, в них было бы так же просто забраться, а это значит, что меня давным-давно нашли бы! А ведь я за все время своего подземного сидения ни разу не слышал ни одного человеческого голоса, ни звука шагов, ни даже эха!

Я присел на землю, привалившись спиной к холодному бетону. В общем-то все не так уж страшно, сейчас я просто встану и пойду обратно, но меня беспокоила одна мысль – насколько велико подземелье? У меня может не хватить сил, я просто-напросто упаду где-нибудь, и умру!

«Надо торопиться!», – решительно сказал я себе, встал и двинулся вдоль противоположной стены в обратном направлении.

…Это был уже девятый поворот за последние четыре часа. Подземные сквозняки, сбивающие меня с толку, возникали в темноте ниоткуда, и я уже свыкся с мыслью, что ток воздуха вовсе не означает, что в той стороне выход, и не бросался навстречу ветру.

Тупо бредя во мраке, держась рукой за осклизлые стены, то кирпичные, то бетонные, то покрытые мокрой, рыхлой штукатуркой, я хотел только одного – выйти хотя бы к своей камере, отыскать воду, свечи, отдохнуть. Могила Паганеля больше не страшила меня – я внутренне перешагнул тот рубеж, когда предрассудки властвуют над разумом, теперь все мое существо руководствовалось только одним желанием – выжить! Выжить любой ценой, увидеть небо, солнце, вернуться домой, выспаться…

И обязательно помириться с Катей! Я поклялся себе самой страшной, самой великой клятвой – если я останусь жив, то сделаю все возможное, чтобы мы с ней снова были счастливы! И у нас обязательно будут дети!

* * *

Не знаю, сколько прошло времени, но ноги мои уже подгибались от усталости, когда я набрел на деревянный поддон, сухой и достаточно чистый, как я определил на ощупь. Не имея больше никаких желаний, я свернулся на сухом, пахнущем пылью дереве калачиком и уснул, утомленный скитаниями.

«Утро» в вечном мраке катакомб наступило для меня внезапно – я проснулся, сел, и застонал от боли! Грудь обожгло, было полное ощущение того, что к коже вновь поднесли раскаленный металл. Присохшие за ночь бинты с хрустом отрывались от ожогов, я стонал, поднимаясь со своей импровизированной постели. Все тело затекло, ломило поясницу, но хуже всего – безумно хотелось пить!

Удивительно, но за весь «вчерашний» день мне ни разу не встретилось ни лужицы воды! Когда мы с Борисом и Паганелем искали базу «Поиска», вода была повсюду – с потолков капало, под ногами текли ручьи, а потом мы с Борисом и вовсе попали в подземное озеро! Здесь же меня окружали лишь мрак, холод, и легкая сырость под ногами и на стенах…

Надо было двигаться. Я, корчась от боли, встал и пошел, по прежнему держась правой рукой за стену. Все, как и прежде – холодный кирпич, поворот, ветерок, шелест моих шагов, толчки крови в висках, мельтешащие перед глазами, яркие в темноте, разноцветные искры…

Шум я услышал внезапно. Впереди, где-то чуть справа, ровно гудел поток воды! Я представил подземный водопад, вызванный аварией водопровода, и со всех ног устремился на шум – вода! Спасение!

Временами мне казалось, что гул воды стихает. Тогда я останавливался, прислушивался, и только удостоверившись, что вода шумит по-прежнему, шел дальше.

В коридоре, по которому я двигался, стало заметно теплее, стены здесь покрывала плесень, мерзкая на ощупь, и еще более мерзкая на вид, но я ее не видел, и слава Богу!

Неожиданно я почувствовал, что вода шумит уже не впереди, а где-то сбоку от меня. Наугад пошарив руками, я уперся в мокрую стену, приник к ней ухом…

Сомнений быть не могло – шум раздавался из-за слоя изрядно выкрошившегося, сырого кирпича. Опять неудача!

В бессилии я ударил по стене кулаком, вскрикнув от боли в груди, и кирпич отозвался легким гулом.

«Стенка совсем тонкая, выведена в один слой, а влага и время сделали ее еще тоньше!», – сказал я себе. Если бы со мною был мой ломик, которым я орудовал в камере! Но ломик остался в могиле, я машинально бросил его вслед за трупом, и оставалось надеяться только на свои руки. Нужно было во что бы то ни стало разрушить кирпичную перегородку, добраться до воды, иначе меня ждала смерть от жажды…

Сперва я ощупал стену, пытаясь найти расшатавшиеся кирпичи. Но те, кто делал эту кладку, работали на совесть, и ни один кирпич ни на миллиметр не сдвинулся по моим нажимом.

Передохнув, я снял с ноги тяжелый ботинок и начал методично бить им в центр стены, стараясь попадать в стыки между кирпичами. От каждого моего удара летели, больно царапая лицо, кирпичные крошки, стена поддавалась неохотно, но все же поддавалась, и я колотил башмаком, как сумасшедший.

Конечно, нормальный, здоровый человек развалил бы эту стенку в два счета, но я настолько ослабел за дни заточения, что со мной легко справился бы и двенадцатилетний ребенок, поэтому работа моя шла очень медленно.

Я методично бил в кирпич, и представлял себе воду, водопад чистой, холодной воды, и то, как я ее буду пить, как умою горящее лицо, намочу ожоги, чтобы хоть чуть-чуть смягчить терзавшую меня боль.

Наверное, прошло около часа, прежде чем первый кирпич не раскололся, и его половинка не выпала на ту сторону. Я, воодушевленный успехом, сунул в дыру руку, изо всех сил ухватился за соседний кирпич, и спустя минуту расшатал и вынул его. Теперь работа пошла веселее, вскоре я уже имел порядочную дыру, из которой мне в лицо бил сырой, неприятный, влажный и вонючий воздух.

Шум воды усиливался по мере того, как я увеличивал размеры пролома в стене, а когда я расширил лаз и смог в него пролезть, грохот и рев полностью стерли все иные звуки.

За стеной оказалась небольшая, очень мокрая площадка, метра полтора на два, а прямо за нею и ревел водопад. Ура, спасен!

Я сделал несколько неверных шагов, стараясь не поскользнуться на раскисшей земле, вытянул вперед руку, и вот наконец-то в мою потную ладонь ударила струя воды!

Я шагнул вперед, чуть не упал, чудом сохранив равновесие – судя по звуку, вода падала вниз, в подобие озера, лежавшего подо мной, а насколько глубоким оно было, я не знал.

Сложив ладони лодочкой, я набрал полные пригоршни воды, поднес к губам, глотнул… И тут же выплюнул, борясь с рвотными позывами!

Канализация! Никакая это ни вода, а отходы жизнедеятельности огромного, многомиллионного города, вот что ревело и шумело в темноте предо мной!

Впрочем, не в темноте. Неожиданно я заметил легкое, мертвое свечение внизу, по берегам подземной клоаки – это светилась плесень и слизь, разлагавшиеся отходы, всякая дрянь, скопившаяся здесь за десятки лет. Меня замутило, и я поспешил выбраться обратно, в тот коридор, по которому пришел…

* * *

Теперь каждый шаг давался мне с великим трудом. Разочарование, охватившее меня у водопада, едва не заставило броситься в озеро нечистот, чтобы разом покончить со всеми мучениями. Только сделав над собой усилие, я ушел прочь от пролома в кирпичной стене, за которым шумели отходы и тускло светилась могильным светом гниль.

Я шел, пытаясь сосредоточиться, пытаясь вызвать какие-нибудь хорошие воспоминания, но в голове рождалось лишь одно видение – высокий, узкий, граненый стакан, полный до краев холодной, чистой воды…

Один раз я не выдержал, и начал лизать языком сырую стену, попавшуюся мне в одном из коридоров. Облегчения не наступило, а язык распух и начал кровоточить, лежа во рту, словно огромное, шершавое бревно.

Я окончательно утратил чувство реальности. Тьма и отчаяние способствовали тому, что я забыл, как выглядит мое тело, я пытался вспомнить, как выглядит мое лицо, но не мог, а временами мне казалось, что ни какого «меня» нет, а есть только странное, маленькое, слепое и отчаявшиеся существо, сидящие у меня в голове, и несут это существо два других, находящихся далеко внизу, и называемых «ноги»… Наверное, так сходят с ума, по крайней мере я был уверен, что мой рассудок помешался…

…Не помню точно, спал я или нет – вряд ли можно назвать сном тот полубред, когда тебе все равно, открыты или закрыты у тебя глаза, сидишь ты или стоишь, спишь ты или идешь, спотыкаясь, во мраке…

Очнулся я от резкой боли в груди, и даже не удивился этому, настолько привычным стало для меня это ощущение за последние дни. По-прежнему вокруг стоял глухой, глубокий, могильный мрак. Я лежал на спине посредине низкого помещения, из которого вели в разные стороны три тоннеля. Как я сюда попал, что со мною было, где мне довелось пройти до того, как я рухнул здесь без сознания – я не помнил.

Мои ожоги стали болеть как-то по-другому – исчезла дергающая, заставляющая вскрикивать при каждом неловком движении, режущая боль. Теперь грудь просто сильно саднило под грязными бинтами, она чесалась, зудела и иногда хотелось изо всех сил впиться ногтями и разодрать все эти струпья, сочащиеся сукровице, только бы унять зуд.

В довершении всех бед у меня поднялась температура, я обливался потом, а в ушах постоянно что-то шумело и звенело. Воистину, я шагал во тьме только по инерции, только лишь потому, что последней моей разумной мыслью было: «Надо идти!»…

Иногда, в редкие минуты, когда бред оставлял меня, я плакал в бессильной злобе на весь свет, на Бога, который никак не прекратит моих мучений, на мертвого Паганеля, даже на Николеньку, хотя я и понимал, что не вправе на него злиться.

Потом начались кошмары. Я уже не просто шел наугад, нет, я спасался от призраков, мчащихся за мной в темноте, касающихся меня тонкими, костлявыми пальцами, когда я падал без сил, злобно шипевших мне в спину, куда бы я не повернул в своем бездумном движении.

То и дело предо мною возникал злобный, грозящий мне пальцем Судаков, с всклокоченными, смерзшимися волосами, в которых виднелись снежинки и комки земли, но когда он пропадал во мраке, на его место вставал возникший из ниоткуда черный, страшный в своем посмертном уродстве Паганель, протягивающий ко мне обгоревшие руки с белыми, светящимися зеленым, ногтями.

Я пытался креститься, зажмуривать глаза, бежал наугад, спасаясь от ужасных видений, но ничего не помогало, и в какой-то момент я ясно понял – все, конец!..

* * *

Темнота клубилась надо мною, наваливалась, обволакивала, давила… Но это не было обычным, чернильным мраком – в темноте блуждали какие-то бесформенные пятна, тени, слышались голоса, окликавшие меня по имени.

Я видел… Видел копошащегося среди пластов земли владыки подземного царства Ныя, многоголового и многорукого ящера с кольчатым хвостом. Видел несущуюся сквозь рваные облака и свет мириадов звезд полыхающую ярким огнем Сваргу, и небесный кузнец раскатисто хохотал, потрясая исполинским молотом, а его огненная борода развевалась на ураганном ветру.

Я видел битвы во мраке и при свете дня, я смотрел глазами миллионов воинов, убивавших других воинов, и видел глазами гибнувших неотвратимость смерти.

Звенели колокола, шуршали опавшие листья по погостам. Плакали женщины. Кричали и бежали прочь люди, а за их спинами горели дома, леса, поля…

Вновь сгустилась тьма. Она обволокла меня, притушила мысли и чувства. «Все!» – понял я: «Я умираю. Вот как это, оказывается, бывает…»

Вдруг, словно из-за невидимой портьеры, мне на встречу вышел… Николенька! В белом больничном халате, улыбающийся, с искрящимися глазами.

– Ты… Ты же умер! – не разлепляя обметанных губ, промычал я, взмахивая во тьме рукой.

– С-старик! Ум-мер, н-не умер – п-понятия от-тносительные! П-потом, п-придет в-время, с-сам поймешь!

– А-а-а… – догадался я: – Ты пришел с того света за мной! Мне уже пора?

– Эх т-ты!.. – покачал головой Николенька: – С-совсем р-расклеился! С-старик, п-поверь м-моему с-слову, у т-тебя в-все будет х-хорошо! Д-давай, п-поднимайся, и иди з-за мной! Д-давай, С-степаныч! З-за мной!

Николенька, не касаясь ногами пола, поплыл куда-то вдаль, маня меня за собой, и я, вытянув руку, пошел вперед, как привязанный. Силуэт моего друга слегка колебался, словно был нарисован на ткани, шевелящейся от ветерка. Он удалялся все дальше и дальше, и вскоре я, не успевающий за ним, вновь остался один на один с темнотой.

И тогда я закричал, надрывая распухшее, сухое горло. Наверное, я издавал лишь еле слышный сип, но мне самому казалось, что я ору, оглушительно и громоподобно.

– Николенька! – кричал я: – Не бросай меня! Возьми меня с собой, я больше не могу здесь! Спаси меня!!

– С-степаныч! Н-ну чего т-ты р-разорался? – раздался у меня в ушах знакомый, спокойный голос моего друга: – Я п-просто уш-шел в-вперед! С-сейчас я з-зажгу з-зажигалку, и т-ты м-меня увидишь…

* * *

– Сейчас я зажгу зажигалку, и ты меня увидишь! – раздался где-то впереди громкий мужской голос, и сразу же вспыхнуло синее, бензиновое пламя «зиппо», резанув по моим отвыкшим от света глазам.

Огонь осветил бородатого мужика в оранжевой каске, с ранцем на спине, одетого в прорезиненный костюм с яркими, флюорестцентными полосками на плечах.

Мужик стоял вполоборота ко мне, обращаясь к кому-то в глубине коридора:

– Ну, теперь видишь? Чего у тебя с фонарем, промочил? Эх ты, чудило!

Он сделал шаг в сторону, намереваясь уйти, и меня охватил такой дикий ужас от того, что я сейчас вновь останусь один, что я, безголосо разевая рот, бросился вперед на подгибающихся ногах, упал, увидев изумленное лицо человека, и в последнем своем усилии дотянулся до его желтого, резинового сапога…

Глава последняя, вместо эпилога

«Хорошо все то, что кончается…»

Типа афоризм

…Мягкий, белый, пушистый снежок неспешно кружился в морозном декабрьском воздухе. Я подлил себе чаю, закурил, наблюдая за беспорядочным на первый взгляд, но на самом деле подчиненным строгой, особой, естественной гармонии природы порханием снежинок. Снег ложился на крыши домов, на голые ветки деревьев, на крыши «ракушек» во дворе – зима!

Прошел уже месяц с тех пор, как меня, полумертвого от голода и ослабевшего от ран, подобрали диггеры в подземных катакомбах где-то под Октябрьской площадью.

Борис искал меня все то время, пока я был в заточении, облазил все подвалы и колодцы в том районе, но найти дорогу в жуткие лабиринты, где находилась моя темница, он так и не смог.

Сокровища из кургана арийского вождя Борис через своих знакомых определил в закрытые хранилища одного подмосковного монастыря, где, к слову, спрятано от людей немало страшного и непонятного, и очень боялся мне об этом сказать, ожидая, что я начну наезжать на него – все же деньжищи там были огромные. Но, по мне – пусть лучше все эти бесценные реликвии будут подальше от живых – слишком много бед они приносят… Единственное, что я сохранил на память – золотую фибулу, ту самую золотую змею, кусающую свой хвост. Катя, родившаяся в год Змеи, закалывает ею халат, когда выходит из ванной, и утверждает, что фибула приносит ей удачу.

Катя вернулась ко мне сразу после того, как узнала о моем исчезновении. Вернулась – странное слово, вроде бы как можно вернуться к человеку, которого нет? Но она именно вернулась – и ждала меня, уверенная, что я приду, появлюсь… Даже когда Борис, отчаявшись, хотел прекратить поиски, она твердо сказала ему: «Сергей жив! И он вернется!»

Ни когда не забуду, как она плакала, врачуя мои загноившиеся ожоги – после смерти Логинова я блуждал по подземным коридорам, тоннелям и тупикам еще долгих и страшных пять дней. Теперь, когда все испытания позади, мы изменились – ушло все наносное, ненастоящие, осталась только любовь. К осени мы ждем первенца…

Когда я оправился – Катя сама колола мне уколы, доставала какие-то безумно дорогие импортные мази, и буквально за две недели поставила меня на ноги, так вот, когда я уже почти выздоровел, ко мне неожиданно наведался тот самый Леня Купцов, фээсбэшник из отдела Слепцова.

Он пришел утром, когда Катя уже ушла на работу, сел на табуретку на кухне, сгорбился, и сухим, тихим голосом попросил меня рассказать, что со мною случилось. Именно попросил – он уже не работал в ФСБ, смерть Слепцова и его ребят совпала с очередной реорганизацией некогда всесильного ведомства, их отдел закрыли, а работать в другом месте Леонид не захотел.

Я рассказал ему о своем заточении, о том, как погиб Паганель… Можно было бы умолчать, отговориться, но в глазах бывшего сотрудника ФСБ стояла такая горечь, такая тоска, что я поведал ему всю правду, без утайки.

Мы посидели, попили чай с печеньем Катиного изготовления, потом он засобирался, а уже в дверях повернулся и сказал, серьезно и негромко: «Теперь я знаю, что ребята отомщены! Спасибо тебе!»

Хорошо все то, что кончается. Я по прежнему работаю в «Залпе», зарплата приличная, да и наша «братва» меня уважает. Частенько наведывается в гости Борис – с грандиозными планами один авантюрнее другого. Новый год мы решили встречать вместе – у него дома.

Борис все же собрался и съездил таки в Корьёво, сразу после моего воскрешения из мертвых, а потом стал наведываться туда каждую неделю, пару раз привозил с собой художницу, и я сильно подозреваю, что на праздновании Нового года они с Леной объявят нам о своем грядущей свадьбе.

Падает, кружиться, порхает декабрьский снежок. Время лечит любые раны. Ощущения вертящегося надо мной золотого колеса Сварги оставили меня, но иногда глухими ночами мне по прежнему мерещиться жуткий, налитый кровью, жадный до чужих жизней глаз амулета, и тогда я кричу во сне, и собаки по всей округе вторят моему крику заунывным воем…

И только мягкая, теплая рука Кати возвращает меня из ночного кошмара – и жизнь продолжается!..

Москва, 1997-2004

© Сергей Волков

Content

Сергей Волков
Пасынок судьбы. Расплата

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава последняя, вместо эпилога