Юргис Извеков

Битва гигантов

– Сатурн целиком состоит из газа! Где ж его еще добывать, как не там, на газовом гиганте? – говорил, судя по голосу, огромный мужчина. Слова «газовом гиганте» он произнес нарочито фрикатируя «г». Любит, наверное, посмешить народ. Особенно, конечно, нужный народ. Смеются.

А не нужного народа здесь нет. В модуле, который занимает Генеральный директор Росвселенной, ненужных людей или мелочи какой не бывает. Я – другое дело. Я – высококвалифицированный ремонтный персонал. Особо приближенный к особе генерального. Потому что начальства в Росвселенной много, а меня – мало. Вот сижу, жду. Слушаю.

– А что по этому поводу думает другой газовый гигант? – спросил тихий вкрадчивый голос в очках. Почему в очках? Потому что говорит не што, а что.

– Этот что ли? – огромный мужчина, очевидно, куда-то показал. Может ткнул пальцем в небо? – А не его это собачье дело!

– Ну, Рубиныч, знаешь ли, ты поаккуратнее… – послышался наконец голос нашего генерального. – Его – ни его, это еще как знать. А согласовать все-таки не мешает…

– У меня приоритетный национальный проект! Наполовину освоенный! Так что с кем надо, я вопрос уже согласовал. Пусть они на Земле своим газом занимаются, мы туда не лезем. А у нас и без них проблем хватает, – он пододвинул по столу бумагу. – Агатыч, ну выручай!

Агатыч, то бишь Опал Агатович – наш генеральный. Выручит, куда денется? Добрая душа. Покапризничает еще немного, покочевряжится, и выручит. Откуда я знаю? Да вот отсюда, вот с этого самого места!

Вообще-то, мое официальное рабочее место – на станции. Но здесь, в модуле генерального, я бываю чаще. Здесь я жду. Для меня даже есть кресло в самом дальнем конце помещения, замаскированное в нише за фикусами, чтобы мой комбинезон не портил антураж и не снижал значимости момента для посетителей. А меня это вполне устраивает! Я ведь живую зелень люблю, а сейчас во всей Росвселенной не то, что фикуса – жалкой диффенбахии не найти. Один сплошной пластик.

Но это не самое главное, почему я люблю здесь ждать. Главное – я люблю слушать. Когда не видишь людей, а только слушаешь их, становишься как бы режиссером. Представляешь себе декорации, мизансцены, выражения лиц. И постепенно начинаешь понимать, что эти твои представления стоят гораздо ближе к реальности, чем то, что можно было бы увидеть, будь у тебя такая возможность.

Возможности видеть у меня нет. Я только слышу. Если быть точным – я подслушиваю, но меня оправдывает то, что я это делаю не по своей воле. Уж не знаю, какая глубокая конструкторская мысль двигала создателями директорского модуля, но в моей нише голоса из кабинета генерального звучат абсолютно четко, тогда как в любом другом месте обширной приемной стоит космическая тишина, даже когда в кабинете происходят веселые дружеские попойки или когда директор с секретаршей работают с документами.

Так что, если бы конструкторы предусмотрели еще и дыру для подглядывания, я бы ее заткнул. Выражения лиц, мимика, позы мешают понять характеры, почувствовать интонации, не дают разглядеть того, что скрывается за словами. Да вот пример! Что действительно думает сейчас этот, в очках, когда говорит тихим голосом человека, который знает все обо всех:

– … я не так давно с Ним виделся на частной вечеринке. Мы с Ним другие вопросы обсуждали, но коснулись и нацпроектов. Так Он сказал, что ваш, скорее всего, сократят. Военные недовольны, у них тоже есть космические проекты со сроком реализации тридцать пять – пятьдесят лет. Так что вам надо осваивать средства как можно скорее, прямо-таки космическими темпами. Тут надо очень грамотно подойти… к бюджетному финансированию, я имею ввиду. Ну, вы меня понимаете…

И наш генеральный, и огромный мужик сидят с умным видом, кивают. Многозначительно переглядываются. Они знают: человек вхож. Интеллигентное лицо в очочках, лаконичные жесты, спокойная уверенность в позе – все это сбивает их с толку, не дает рассмотреть того, что ясно вижу я: этот крендель в долгах, как в шелках, и ничего не знает, кроме крох, которые ему бросают за мелкие услуги. Из этих крох он и лепит себе легенду. Все, чего страстно желает сейчас его суетливая натура – это присосаться к огромному мужику, потому что тот координирует крупный приоритетный национальный проект по добыче газа на Сатурне. Напрасно стараешься, чувак. Ничего у тебя не получится. Слишком уж у этого мужика «г» фрикативное.

– И вообще, – продолжает очкарик, – проект-то он, конечно, национальный, но это ведь с какой стороны посмотреть…

– Так, ладно, мужики, время. У меня переговоры на Европе. Давайте закругляться, – говорит наш генеральный.

– Агатыч, ну реши вопрос, – просит Рубиныч.

– Я присоединяюсь к просьбе. Согласуйте, Опал Агатович! – подсуетился вставить очкарик.

– Ладно, давай заявку.

– Агатыч! Ты человек. Спасибо.

Генеральный вызвал секретаршу по интеркому, так что я слышу его с двух сторон. Ну, значит, пришла моя очередь.

– Лена, бригадир ремонтной станции здесь?

Во как! Бригадир ремонтной станции! Это при посторонних. А так я для него Михалыч.

– Ожидает в приемной.

– Зови.

А я уже тут как тут. Лена дает мне знак войти.

– Вот, Евгений Михайлович, познакомьтесь, Аметист Рубинович, с Сатурн-газа. – Мы раскланялись. Рубиныч действительно оказался огромным человеком. – У них проблема на станции, своих ремонтников пока нет. Надо помочь. Командировку…

– Опал Агатович, – затянул я обычную пролетарскую волынку. – Какой Сатурн? Я ж внутрь кольца не имею права… тамж наряд… тамж допуска́…

– Так станция Сатурн-газа снаружи кольца, – встрял очкарик, и не просто очкарик, а даже с бородкой! Вот гад! Не дает выполнить ритуал. Агатыч тоже недоволен.

– Ладно, Михалыч, дискуссии потом. Аметист Рубинович все порешает. Выводи свою старушку и вперед.

– Есть! – говорю я. Обычно, когда никого нет, я кричу «Яволь!».

– Все, всем пока! Елена, скажите, что я лечу.

– Ну давай, – протянул мне руку Рубиныч. – Я сейчас скажу начальнику станции – тебе все оформят. Пока будешь лететь – сделаем. Леночка, целую ножки.

– Вы меня не подбросите, Аметист Рубинович? – поднырнул под его руку очкарик бородкой вперед.

– Не могу, извините, у меня еще есть дела.

Очкарик, рассеянно улыбается, смотрит на меня, будто хочет устроиться на мою старушку. Ну это уж фигушки! Да ты не парься, чувак! Через полчаса кислотность с твоей рожи сойдет, опять залоснишься, зашевелишься и чего-нибудь придумаешь.

* * *

Добрался я до своей станции уже часов в 17 по универсальному. Инструмент у меня всегда в порядке, в нужной комплектации, в контейнере, готов к труду и обороне. Так что уже через час, не успев пообедать, я вывел свою старушку из стартового бокса.

Пока можно расслабиться. Часа полтора, как минимум. А при подходе к кольцу начнется… Там надо быть очень внимательным. Хорошо, что внутрь не надо. Да мою старушку бы и не пустили. Спасибо тебе, старушка, что тебя не пускают. Никому ты не нужна, кроме меня. Агатыч обещал, как спишут, так сразу по цене лома – мне. Еще полетаем!

– Сатурн вызывает ремонтную базу Росвселенной, повторяю, Сатурн – к рембазе, как слышите? – раздался голос из коммуникатора, да так громко, что я вздрогнул. Забыл убавить громкость сразу после включения. Никак не могу привыкнуть. Пользовались же раньше обычной связью, так нет, надо было внедрить автономную спецсвязь по закрытому каналу, да еще и отечественного производителя. Вот, не было печали… Не знаю, сколько миллиардов они туда вбухали (я как раз в отпуске был, не слышал), но после этого нормально общаться стало невозможно. Зато – полная секретность! Для всех! За исключением блогеров, в расследованиях которых регулярно появляются перехваты разговоров наших начальников. Слава Богу, я их не интересую.

– Да нормально слышу!

– Для вас все готово: допуск, пропуск и расписка, – говорит женский голос, незнакомый, довольно приятный. Очень даже милый. Так, интересно. Надо прояснить ситуацию.

– Допуск, пропуск – понял, а расписка не в рифму. Повторяю: расписка не в рифму. Как меня поняли? Прием.

– Что? Не поняла вас… пшшшш…. писка… пшшшш… куда в рифму?.. пшшшш…

Ну началось. Помехи. А ведь только отношения начали налаживаться!

– Пшшшш… аза! Рембаза! Рембаза, ответьте!

Во, исчезли помехи.

– Да, да, на связи!

– Сообщите ваши данные для оформления пропуска и допуска, – уже другой голос, тоже женский, но другой. Неинтересный.

– Не понял! Мне только что сказали, что пропуск и допуск готовы. И расписка.

– Какая расписка? Мы вас только что вызвали!

– Меня Аметист Рубинович вызвал! Свяжитесь с ним. Дайте другого диспетчера, с кем я говорил…

– Какой пшшшшш Аметист Рубинович?!

– Ваш шеф!

– Наш шеф Сердолик Малахитович! Вы смеси надышались? Это рембаза Росвселенной?

– Она самая! А вы Сатурн-газ?

– Какой пшшшшш Сатурн-газ? Это УранВагонЗавод! Вызываю рембазу Росвселенной срочно!

А, помню! Слышал про этот УранВагонЗавод. Тоже приоритетный национальный проект по выпуску космических вагонов для косморудной промышленности и еще кое-чего. Начало производства планируется… не помню, в каком году… что-то лет через семьдесят. Но освоение средств идет полным ходом.

– Я рембаза Росвселенной. Слушаю!

– Срочно выдвигайтесь к нам! Заявку мы уже послали. Опал Агатович пока не отвечает, но он в курсе.

– Вы смеетесь? Я на Сатурн иду! Я уже почти у кольца. До Урана мне топлива не хватит!

– Это срочно! У нас завтра комиссия!

– Не могу! Наряд нужен! Звоните Опалу Агатовичу!

– Да вы соображаете? Мне с администрации звонили. Комиссия на носу! Пшшшшш….

Прервалось. Слава Богу! Связи нет, и суда нет.

– Сатурн-газ, вызывает рембаза.

– Слушаю вас, рембаза, я Сатурн.

Опять тот же приятный голос. Нуте-с, продолжим.

– Вы поняли, что я про рифму сказал?

– Не совсем! Повторите.

– Меня Женя зовут, а вас?

– Кармелита.

– Как?! – старушка вильнула, но быстро вернулась на курс. – В смысле… очень приятно.

– Мне тоже очень приятно. Так что вы там про рифму говорили? – в ее голосе чувствовался живой, неподдельный интерес к поэзии.

Я начал без предисловий. А чего тянуть?

Невыразимая печаль

Открыла два огромных глаза, —

Цветочная проснулась ваза

И выплеснула свой хрусталь.

Вся комната напоена

Истомой – сладкое лекарство!

Такое маленькое царство

Так много поглотило сна.

Немного красного вина,

Немного солнечного мая —

И, тоненький бисквит ломая,

Тончайших пальцев белизна…[1]

– Пшшшшш…

– Как слышите? Сатурн! Прием!

– Пшшшшш…

Вот же ж! Помехи! Она хоть что-то услышала, или я вхолостую читал?

– Пшшшш… чество… пшшшш… умной… пшшшшш… Венера пшшшш…

Она! Читает стихи в ответ! Ну работает же еще поэзия!

– Сатурн! Вызывает рембаза. Это Женя! Я не расслышал кого вы читаете! Что-то про Венеру? Гумилев?

– Пшшшш… Качество по разумной цене! Венерология и проктология! Ведь вы этого достой…

Я в сердцах отключил коммуникатор. После внедрения новой системы связи количество спама стало невыносимым. Куда уж мы только не писали! Но фирма-производитель ликвидировалась. Теперь готовим госконтракт с новым производителем. Но это еще не скоро.

* * *

– Модуль руководства на третьем уровне. Аметист Рубинович еще не прибыл. Вами займется его заместитель Лепидолит Вазгенович.

– Хорошо. А где, подскажите, диспетчерская. Мне нужна Кармелита…

– Кармелита Морионовна? Она уволилась.

– Как уволилась?! Когда?! Я же буквально полчаса назад с ней говорил!

– Да только что. Прибежала вся в слезах, сказала, что не может больше смотреть на звезды, и уволилась. Она еще что-то про красное вино и про бисквит говорила, так что вы посмотрите на втором уровне, в баре, может она там.

Нет!!! Мне на третий уровень! Срочно! Сделав на всякий случай задумчивое лицо, чтоб не приняли за ремонтника (наивный, а комбинезон?), я пошел в лифтовый блок. Ну и дела. Да, работает поэзия…

Лепидолит Вазгенович, худой, кучерявый, носатый человек говорил по телефону с кавказским акцентом, да так, что я услышал его еще в лифте:

– Почему нельзя голубой? Ну и что, что это цвет Газпрома? Планета Нептун тоже газовый гигант, и тоже голубой, а ему никто не говорит, что нельзя! Ну и что, что мы Сатурн? А я говорю, что вопрос согласован с Росвселенной!

Все сотрудники руководящего аппарата Сатурн-газа собрались в приемной у открытых дверей кабинета шефа и, затаив дыхание, слушали разговор. Лица мужчин были решительны, лица женщин – взволнованы. Пройдясь по лицам и фигурам женщин, я признал кадровую политику Сатурн-газа удовлетворительной.

– Мы являемся национальным проектом приоритетного назначения! И мы сами будем решать какой цвет! Вы узурпаторы! Это нездоровая конкуренция! Вы боитесь, что через сорок пять лет мы захватим рынок! Пожалуйста, звоните в администрацию! Нам согласовали… А я говорю, нам согласовали голубой…

На том конце провода монолог был, очевидно, не менее эмоциональным, но мы слышали из трубки лишь громкое жужжание, будто бодрая муха попала в барабан. Лепидолит Вазгенович молчал, но глаза его становились все страшнее. Наконец клапан был сорван. Лепидолит Вазгенович вознес руку с трубкой к небу и воскликнул с трагическим пафосом, которому позавидовал бы Гамлет:

– Сами вы голубой!

И бросил трубку. «Занавес, – подумал я. – Бурные продолжительные аплодисменты».

Женщины бросились к Лепидолиту Вазгеновичу с валерьянкой, мужчины – с крепкими рукопожатиями. Все как бы говорили: Вазгеныч, мы с тобой!

Согретый всеобщим вниманием, Лепидолит Вазгенович поднял палец и твердо сказал:

– Будем вешать!

– Будем вешать… будем вешать… вешать… вешать… – зашелестели работники аппарата.

– Где ремонтный бригада? – спросил Лепидолит Вазгенович, и мне показалось, что он сейчас добавит: «И где веревка?»

– Вот он! – сотрудники указали на меня, стоящего на периферии толпы. В голове моей, ни к селу, ни к городу, всплыли кадры из старого кинофильма «Вий». От копчика до затылка по мне прошла волна мурашек, всколыхнувшая волосы на макушке.

Лепидолит Вазгенович решительно направился ко мне, и аппарат расступался перед ним и смыкался за ним, образуя человеческий пузырь. Пузырь приблизился ко мне и слился с мои пузырем.

– Вы готовы? – спросил Лепидолит Вазгенович.

– Готов! – как можно более браво ответил я, и окружающие нас лица с облегчением кивнули и осветились улыбками.

– Пойдемте!

Наш пузырь поплыл к двери модуля и выплыл из нее. Лепидолит Вазгенович закрыл дверь, повернулся и поместил раскрытую ладонь на ее наружную сторону немного выше своей головы:

– Вот! Сюда!

– Что?

– Табличку! – приказал Лепидолит Вазгенович.

Аппарат опять расступился и к нам подплыла девушка секретарского типа. В руках она держала голубую пластину.

– Вешай сюда! – сказал мне Лепидолит Вазгенович, и, обращаясь уже к аппарату, изрек: – И пусть Газпром не думает, что может нам указывать! И так будет всегда!

Табличка гласила:

Пока я вешал голубую табличку, аппарат выражал лояльность руководству проекта, и лично Опалу Агатовичу и Лепидолиту Вазгеновичу. Все были бодры, веселы и полны энтузиазма. А что еще надо, чтобы сдвинуть горы?

* * *

Все-таки хорошо быть единственным слесарем в Росвселенной. Хлопотно? Согласен! Но это ж какая махина! Все национальные приоритетные космические проекты проходят через нас. Шеф как раз достраивает виллу в Италии. В будущем финансовом году, как пройдет очередной транш, достроит окончательно. Обещал взять меня туда смотрителем. Учу итальянский.

А пообедать я так и не пообедал. Забрал свою старушку со стоянки и поехали мы домой по МКАДу, а не через центр, потому что в пределы Третьего транспортного кольца мою старушку не пускают. А я ее все равно люблю.

Примечания

1

Осип Мандельштам. Камень. Ленинград, "Наука", 1990

Content

Юргис Извеков
Битва гигантов

Примечания