Коган Павел Давыдович

Стихи

" В этих строках все: и что мечталось "

В этих строках все: и что мечталось

И что плакалось и снилось мне,

Голубая майская усталость,

Ласковые песни о весне,

Дым, тоска, мечта и голубая

Даль, зовущая в далекий путь,

Девочка (до боли дорогая,

До того, что хочется вздохнуть).

Шелест тополей. Глухие ночи,

Пыль, и хрусткий снег, и свет

Фонарей. И розовый и очень,

Очень теплый и большой рассвет.

Иней, павшие на землю тени,

Синий снег (какой особый хруст!)…

Я гляжу на сложное сплетенье

Дней моих, и снов моих, и чувств.

И стою, взволнован и задумчив,

И гляжу взволнованно назад.

Надо мною пролетают тучи,

Звезды темно-синие висят.

Месяц из-за тучи рожу высунул…

И я думаю, взволнован и устал,

Ой, как мало, в сущности, написано,

Ой, как много, в сущности, писал!

1934

" Мой приятель, мой дружище, "

Посвящено Жоре Лепскому (друг Павла Когана, автор мелодии песни "Бригантина")

Мой приятель, мой дружище,

Мой товарищ дорогой,

Ты видал ли эти тыщи

Синих звезд над головой!

Ты видал, как непогодят

Осень, ветер и вода?

Как легко они уходят,

Эти легкие года?

Как легки они в полете,

Как взволнован их полет,

Как тепло мы их проводим

С теплым словом до ворот!

Мы проводим их, но если

Грустью вымочит глаза?

А потом другие песни

И другие небеса,

А потом мы станем строги

На слова и на друзей,

На взволнованные строки

И при выборе путей.

Только знаю, коль придется

Снова увидать друзей,

Вновь в глазах твоих зажжется

Радость этих теплых дней.

Снова руку мне протянешь,

Снова скажешь: "Дорогой,

Ты такой же, ты не вянешь,

Не поникнул головой".

Снова этот ветер свищет

Над тобой и надо мной.

Так ведь будет, мой дружище,

Мой товарищ дорогой.

1934

" Ну скажи мне ласковое что-нибудь, "

Ну скажи мне ласковое что-нибудь,

Девушка хорошая моя.

Розовеют облака и по небу

Уплывают в дальние края.

Уплывают. Как я им завидую!

Милые, смешные облака.

Поднимусь. Пальто надену. Выйду я

Поглядеть, как небо сжег закат.

И пойду кривыми переулками,

Чуть покуривая и пыля.

Будет пахнуть дождиком и булками,

Зашуршат о чем-то тополя,

Ветер засвистит, и в тон ему

Чуть начну подсвистывать и я,

Ну скажи мне ласковое что-нибудь,

Девушка хорошая моя.

1934

ВЕЧЕРОМ

Весь город вечер высинил,

и фонари разлучились,

Чуть-чуть глаза зажмуришь —

И стукнутся в зрачки.

Я шел. И мне казалось,

Что фонари те — лучшие

И лучше всех смеются

В прохожие очки.

Я шел, и мне казалось,

Что это очень здорово,

Что это замечательно,

Что на дворе весна.

Я шел, и бессознательно

Я ставил твердо голову,

Я шел, и был уверен,

И очень твердо знал,

Что жизнь — это солнце!

Что жить на свете — стоит!

Что в кровь ко мне залезла

Весенняя гроза, что сердце не желает

Сидеть себе спокойно,

Что у моей любимой хорошие глаза,

Что я живу в стране, где

Весна зимою даже,

где люди, что умеют смеяться и любить.

И я иду. А небо,

Измазанное сажей,

Со мной хохочет вдребезги

И пробует запеть.

Май 1934

ВЕСНА МОЯ!

Весна моя!

Ты снова плещешь в лужах,

И вновь Москва расцвечена

Тобою в желть мимоз!

И я, как каждый год,

Немножечко простужен,

И воробьи, как каждый год,

Исследуют навоз.

Весна моя!

И снова звон орлянки,

И снова ребятня

"Стыкается" любя.

Весна моя!

Веселая смуглянка,

Я, кажется, до одури

Влюблен в тебя.

Май 1934

" И тишина густеет, "

И тишина густеет,

И бродят ломкие тени,

И в комнате чуть-чуть дымно

От трубок — твоей и моей…

И я достаю осторожно

Из ящика со стихами

Бутылку, наверно рома,

А может быть, коньяку.

И ты говоришь, улыбаясь:

"Ну что же, выпьем, дружище!" —

И ты выбиваешь о стол

Матросскую трубку свою.

И ты запеваешь тихо

(А за окошком ветер…)

Чуть грустную и шальную

Любимую песню мою.

Я знаю, ты бред, мой милый,

Ты дым, ты мечта, но все же,

Когда посинеют окна,

Когда тишина звенит,

Ты входишь, и ты садишься

Возле окна на кушетку,

Отчаянно синеглазый,

Решительный и большой.

Ты очень красив, мой милый!

И ты приносишь с собою

Запахи прерий и моря,

Радости и цветов.

И я улыбаюсь, я очень

Рад твоему приходу.

И ты говоришь: "Павлушка,

Дай закурить, браток…"

Ты говоришь иначе,

Ведь ты не умеешь по-русски,

Ведь ты кк будто испанец,

А может быть, янки ты…

И это совсем не важно —

Я-то тебя понимаю,

И ты говоришь о буре,

О море и о себе.

И я тебе  по секрету

Скажу, до чего мне грустно.

Скажу, до чего мне хочется

Тоже уйти с тобой.

Поверю свои надежды,

Которые не оправдались,

Скажу про длинные ночи,

Про песни, про ветер, про дым.

Мир так хорош с тобою,

Мой милый, мой синеглазый…

Я все-таки чуть-чуть верю,

Что где-нибудь ты живешь.

Я просто мечтатель, милый,

Я просто бродяга по крови,

И как-нибудь легким маем

Я вслед за тобой уйду.

Неправда, я просто трусишка,

Который от скуки мечтает,

И жизнь свою я кончу

Госслужащим где-нибудь здесь,

Но только мне очень грустно

Осенними вечерами,

Но только мне очень жутко

От этой густой тишины…

Мой милый, а может, все-таки

Ты где-нибудь проживаешь?

Быть может, я вру,

Быть может,

Я тоже могу уйти?…

Зайди же, я тебя встречу

Улыбкой и рукопожатьем,

И мы с тобою сядем

У стекол, глядящих в ночь.

Из ящика со стихами

Я вытащу осторожно

Бутылку, наверно, рома,

А может быть, коньяку.

27 января 1934

" Ветер, что устал по свету рыскать, "

Ветер, что устал по свету рыскать,

Под стеной ложится на покой.

Я мечтаю о далеком Фриско

И о том, как плещется прибой.

И когда-нибудь лихой погодкой

Будет биться в злобе ураган —

Я приду взволнованной походкой

К тем маняще-дальним берегам…

Я приду через чужие страны,

Через песни дней и гром стихий,

Я приду, чтоб взять у океана

Смех и солнце, друга и стихи.

1934

" Весна разлилась по лужицам, "

Весна разлилась по лужицам,

Воробей по-весеннему кружится,

Сосулька слезливо сосулится,

Гудит по-весеннему улица.

Эй, сердце, стучи по-весеннему!

Стучи же, стучи, строптивое!

Смерть всему тускло-осеннему!

Да здравствует все красивое!

Личное сегодня — грош.

Пой песни весне,

Пой, да так, чтобы ложь

Люди видели только во сне,

Пой, да так, чтобы нытики

Уши от жути зажали бы.

Чтоб не хватило прыти им

Свои высюсюкивать жалобы.

1934

" Не додумав малой толики "

Не додумав малой толики

И строки не дочитав,

Засыпает та, что только

Горьковатая мечта.

Месяц кружит над столицей

Знаменит, как АЭНТЭ,

Этей ночью ей приснится

Седоватый Сервантес.

Он ей скажет, грустный рыцарь,

Опускаясь на постель:

"Как вам спится, что вам снится,

Что вам грустно, мадмазель?"

Лет старинных не имея,

Похудевший от забот,

Ходит в платье Москвошвея

Современный Дон-Кихот.

Он вас любит, дорогая,

Но октябрьскою порой

И мечта у вас другая

И приснится вам другой…

Он уходит, грустный рыцарь,

За веков глухой порог.

На другом конце столицы

Мне не спится той порой.

Я открою дверь. Густея,

Догудят гудки, и вот

Рыцарь в платье Москвошвея

Отправляется в поход.

1934

ПЕРВЫЙ СНЕГ

Чуть смущаясь:

"не просили",

Легок, ловок и лукав,

Так летел он, бело-синий,

И ложился на рукав.

Вечер стар,

Но гримирован он

Радостным и молодым,

Я взглянул и зачарованно:

"Это ж песни,

Это ж дым",

Мимо, тонок и на цыпочках,

Ветер шел и увидал:

Незаметно кто-то выпачкал

Облаками эту даль…

Ветер был такой изысканный,

Ну почти как тот жираф,

В это время очень искренно

Мне казалось, что жара…

И когда я вспомнил все-таки,

Что мороз, а не теплынь,

Я увидел — в легкой лодке

Легкий вальс над миром плыл.

И домой.

А мама: "ад теперь".

Я ж подумал в полусне:

"Очень, очень, очень рад тебе,

Дорогой мой первый снег".

1 декабря 1934

" И немножко жутко "

И немножко жутко

И немножко странно,

Что казалось шуткой,

Оказалось раной.

Что казалось раной,

Оказалозь шуткой…

И немножко странно

И немножко жутко.

1935

ПОГОВОРИМ О СЧАСТЬЕ

Поговорим о счастье. Вечер.

Стихи. Окурки. Абажур.

Зеленый свет,

Не им ли мечен,

В тоску, как в комнату, вхожу.

Не им ли выдумана птица

Та, самая,

И дым, и лед,

(…По переулку у Мясницкой

Простая девушка идет.

Идет и думает, наверно,

О культработе и стихах.)

Не он ли вел меня в таверны,

Морским прибоем настигал?

И, заслонив твои ресницы,

Звеня придуманным крылом,

Летела синим светом птица

Сквозь жизнь и сердце — напролом…

(…Ноябрь. Вечер. Первый лед.

По переулку у Мясницкой

Простая девушка идет.)

1936

" Ты снова, комнатка моя, "

Ты снова, комнатка моя,

Плывешь сквозь захмелевший вечер.

И снова шорохи таят

Надежду о далекой встрече…

О, как намного выше нас

Надежды наши и мечтанья!

И так приходит тишина,

Огромная, до пониманья.

И как я ей безумно рад

И глубину ее приемлю,

Они прекрасней во сто крат —

Глаза, увидевшие землю!

И комната моя плывет

Сквозь захмелевший далью вечер,

Сквозь голубой февральский лед

До дорогой далекой встречи.

18-19 февраля 1936

" Снова осень проходит скверами, "

Снова осень проходит скверами,

Клены старые золотя,

Снова мне, ни во что не веря,

По чужим проходить путям.

Снова мне, закусивши губы,

Без надежды чего-то ждать,

Притворяться веселым и грубым,

Плакать, биться и тосковать.

И опять, устав от тревоги,

Улыбаясь покорно: "Пусть",

Принимать за свои пороги

Тишь, туманы, тоску и грусть.

И опять, затворяя двери,

Понимая, что это ложь,

Хоть немножко,

Хоть капельку верить,

В то, что где-нибудь ты живешь.

16 сентября 1936

" Ночь пройдет по улицам "

Ночь пройдет по улицам

До нездешних улиц.

Как она сутулится,

Кофточка на стуле.

Стали тени прочными,

Сжали, окружая,

Спишь, моя нарочная,

Спишь, моя чужая.

Полночь ветер мимо вел,

Тишью запорошенный,

Спишь, моя любимая,

Спишь, моя хорошая.

Можно сердце выложить,

На! Чтоб стужу плавило!

Не было! Было же!

Не взяла, оставила.

Дым плывет по комнате,

Гарью темень полнит.

Полночь спросит: "Помните?"

Что ж, скажу, запомнил!

Все запомнил, накрепко,

Только зубы хрустнули.

В ванной, что ли, каплет так…

Тихо как, грустно как…

Грустным быть и гордым?

Боль менять на удаль?

Ночь идет по городу,

Длинная, трудная.

1936

" Мальчишкой я дарил на память рогатки, "

Мальчишкой я дарил на память рогатки,

Как мужество, мужскую честь и верность.

И друзья мои колотили окна,

И мне приходилось за них краснеть.

Но сердце,

свое гордое сердце

Уличного забияки и атамана,

Я носил нетронутым и чистым,

Как флаг — романтическая бригантина!

Но прошли года,

И из моего сердца

Пытаются сделать милую пудреницу.

А мужество у меня забирают,

Как милиционер рогатку.

1936

" Когда не вспомню — все равно напомнят, "

Когда не вспомню — все равно напомнят,

Когда забуду — снова повторят.

Все на свете прощается,

Кроме ложной памяти, —

Нельзя безнаказанно верить

В придуманное прошедшее.

Очевидно, судьба стихосплетений —

Она прощает предчувствие,

Но никогда не прощает

Поправки и дополнения.

А речь наша многозвучная,

Цветастая, неспокойная,

Строем своим, складом своим

Располагает к выдумке.

В этих скользящих "сгинуло",

"Было", "ушло", "кануло",

"Минуло" и "растаяло",

В этом скользящем "Л" —

Ленца какая-то лунная,

Ладони, любимые, ласточки,

Легкие, словно лучики

Над голубой волной.

1936

ГРОЗА

Косым

стремительным углом

И ветром, режущим глаза,

Переломиушейся ветлой

На землю падала гроза.

И громом возвестив весну,

Она звенела по траве,

С размаху вышибая дверь

В стремительность и крутизну.

И вниз,

К обрыву,

Под уклон.

К воде,

К беседке из надежд,

Где столько вымокло одежд,

Надежд и песен утекло.

Далеко,

может быть в края,

Где девушка живет моя.

Но сосен мирные ряды

Высокой силой раскачав,

Вдруг задохнулась

и в кусты

Упала вывадком галчат,

И люди вышли из квартир,

Устало высохла трава.

И снова тишь,

И снова мир,

Как равнодушье, как овал.

Я с детства не любил овал,

Я с детства угол рисовал!

1936

" Снова месяц висит ятаганом, "

Снова месяц висит ятаганом,

На ветру догорает лист,

Утром рано из Зурбагана

Корабли отплывают в Лисс.

Кипарисами машет берег,

Шкипер, верящий всем богам,

Совершенно серьезно верит,

Что на свете есть Зурбаган.

И идут паруса на запад,

Через море и через стих,

Чтоб магнолий тревожный запах

Грустной песенкой донести.

В час, когда догорает рябина,

Кружит по ветру желтый лист,

Мы поднимем бокал за Грина

И тихонько выпьем за Лисс.

1936

" Как Парис в старину, "

1.

Как Парис в старину,

ухожу за своею Еленой…

Осень бродит по скверам,

по надеждам моим,

по пескам…

На четыре простора,

на четыре размаха

вселенная!

За четыре шага от меня

неотступная бродит тоска.

Так стою невысокий

посредине высокой арены,

как платок, от волненья

смял подступившую жуть…

Осень.

Холодно.

Ухожу за своею Еленой.

Как Парис в старину,

за своею бедой ухожу…

Ноябрь 1936

2.

Треть пути за кормой,

и борта поседели от пены.

Словно море, бескрайна

густого настоя вода.

В ноябре уходил,

как Парис в старину за Еленой,

через год я нашел,

чтоб теперь потерять навсегда…

Ты стоишь побледневшая,

моя золотая Елена,

через несколько лет

ты, как чайка, растаешь вдали…

Я

твой атом ничтожный,

тебя принимаю, вселенная,

от последней звезды

до условностей грешной демли.

Ничего, что потеряно

(я находил,

значит, стоит

уставать и грести,

и опять уставать и грести)…

За любовь настоящую,

за тоску голубого настоя,

если хочешь еще,

если можешь еще,

то прости!

Подымай паруса!

Берега затянуло печалью…

Отлегает заря, замирая, как голоса.

Подымай паруса!

Тишина пролетает, как чайка…

Светит имя твое

на разодраных парусах!..

14-14 XII, 1937

БРИГАНТИНА

Песня

Надоело говорить, и спорить,

И любить усталые глаза…

В флибустьерском дальнем море

Бригантина подымает паруса…

Капитан, обветренный, как скалы,

Вышел в море, не дождавшись нас.

На прощанье подымай бокалы

Золотого терпкого вина.

Пьем за яростных, за непохожих,

За презревших грошевой уют,

Вьется по ветру веселый Роджер,

Люди Флинта песенку поют.

Так прощаемся мы с серебристой,

С самою заветною мечтой,

Флибустьеры и авантюристы

По крови, упругой и густой.

И в беде, и в радости, и в горе

Только чуточку прищурьглаза —

В флибустьерском дальнем  море

Бригантина подымает паруса.

Вьется по ветру веселый Роджер,

Люди Флинта песенку поют,

И звеня бокалами мы тоже

Запеваем песенку свою.

Надоело говорить и спорить,

И любить усталые глаза…

В флибустьерском дальнем синем море

Бригантина подымает паруса…

1937

СОСТАВ

Он нарастал неясным гудом,

Почти догадкой. И томил

Тревожным ожиданьем чуда

И скорой гибелью светил.

Он рос. И в ярости и в грохоте

Врезался в версту верста,

Когда гудка протяжным ногтем

Он перестук перелистал.

И на мгновенье тишиною,

Как зной, сквозною пронизав

Простор, он силою иною

Ударил в уши и глаза

И грянул. Громом и лавиной

Он рушил сердце, как дубы

Гроза, грозя в глаза, что дина

Митом!

Рванет,

И время на дыбы.

В поля, в расхристанную осень

Войдя, как в темень искрой ток,

Он стал на миг земною осью,

Овеществленной быстротой.

Но громом рельсы полосуя,

Он нес с собой тоску и жизнь.

Он был,  как жизнь, неописуем

И, как тоска, непостижим.

Еще удар. И по пылище

По грязи, в ночь, в тоску — далек.

И, как на горьком пепелище,

Мелькает красный уголек.

—-

(А если к горлу — смерти сила,

Стихи и дни перелистав,

Я вспомню лучшее, что было, —

Сквозь ночь бушующий состав)

1937

ЗВЕЗДА

Светлая моя звезда,

Боль моя  старинная.

Даль проносят поезда

Дальнюю, полынную.

От чужих твоих степей,

Где теперь начало

Всех начал моих и дней

И тоски причалы.

Сколько писем нес сентябрь,

Сколько ярких писем…

Ладно — раньше, но хотя б

Счас поторопися.

В поле темень, в поле жуть —

оcень над Россией.

Подымаюсь. Подхожу

К окнам темно-синим.

Темень. Глухо. Темень. Тишь.

Старая тревога.

Научи меня нести

Мужество в дороге.

Научи меня всегда

Цель видать сквозь дали.

Утоли, моя звезда,

Все мои печали.

Темень. Глухо.

Поезда

Гарь несут полынную.

Родина моя. Звезда.

Боль моя старинная.

1937

" Старый город над рекой дремучей "

Старый город над рекой дремучей

В древности своей,

Над той рекой,

По которой проплывают тучи

Далеко, далече,  далеко.

Старый город над рекой воспетой,

Как тебя любить и вспоминать?

Оттепель. потом весна,

Одеты в дым каштаны,

Губы сохнут. Лето.

Ядра наливаются, чтоб эту

Плоть природы грустному поэту

Как-нибудь под вечер собирать.

Предположим, полночь,

Чайки дрогнут,

Звезды пресловутые горят,

Ходит парень поперек тревоги,

Славный парень, честно говоря.

Все ему, неясному, не спится,

Все он видит, версты отстранив,

Снег и снег, луна летит, как птица,

Горе, заплутавшее в страницах,

Длинную беду ночных страниц.

Все он видит, как беду тасую,

И ему до злой полыни жаль,

Что живу, прищурившись, тоскую,

И почти нетронутые всуе

Все мои возможности лежат.

Что отвечу? Я отвечу: "Ладно,

На ветру свежеет голова,

Дым идет,

Я не дышу на ладан,

Снег идет,

Еще могу, как надо,

Петь, смеяться, пить и целовать".

И еще, скажу ему спасибо

За слова, забытые давно,

За дорогу, за тревогу, либо

За сердце, не все ль тебе равно.

Так войдет он в жизнь,

Как друг и случай,

Этот парень,

Так войдет в покой.

Старый город над рекой дремучей

В древности своей,

Над той рекой,

По которой проплывают тучи

Далеко, далече,  далеко.

1937

" Тебе опять совсем не надо "

Тебе опять совсем не надо

Ни слов, ни дружбы.

Ты одна.

Шесть сотен верст до Ленинграда

Заснежены, как тишина.

А я пишу стихи, которым

Увидеть свет не суждено.

И бьют косым крылом просторы

В мое обычное окно.

И, чуть прищурившись, я слышу,

Как каплет с крыш,

Я слышу, как,

Шурша, как шелк,

Спешат по крышам

Старинной выковки века,

Как на распахнутом рассвете

Ты слезы вытерла с лица.

Так мир устроен —

Дым и ветер,

Размах и ясность до конца.

1937

" Шопен поднимется. "

Шопен поднимется.

В бокале тают

тоска и лед

И грянул полонез.

За полем — лес.

Снега. Снега. Светает.

Косая тень проходит по луне.

И в тишину, чтоб разметать и скрыться

(о соловей, о словек, нахтигаль!),

ворвется полонез, чтобы вином искриться,

чтоб знать и постигать,

томить и настигать.

Чтоб горечью полынной и томящей

ворваться в настоящее, и вот

стихи, как сердце в запыленный ящик,

и полночь древняя, и в синих звездах лед.

Когда-нибудь, когда года снегами

меж нами лягут,

в присмиревший зал

ворвется полонез.

И вдруг взмахнет крылами

над нами та старинная гроза.

Я вспомню все.

Я вспомню юность в славе.

Большую юность, что ушла в века.

Я вспомню все, когда коснется клавиш

твоя на миг застывшая рука.

1937

ПОСЛЕДНЕЕ

Не надо. Уходи. Не больно.

А сердце… Сердце — ерунда.

И не такой. Простой и вольной,

Большой запомню навсегда.

И не тебя, совсем не эту

Любил. И верил и сказал

Совсем не этой. Где на свете

Та, для которой я писал?

И пусть другой на "Гере" якорь

Подняв, опустит в глубину.

Во сне приснишься — буду плакать,

Проснусь — опомнюсь, улыбнусь.

А если вновь потянет дымом

И трубы грозы пропоют,

Прочту стихи. Прощусь с любимой.

Пойду в Испанию мою.

И если пулей годы срежет,

Мне будет умирать смелей

За хлеб, за счастье и за нежность,

За нежность девушки моей.

1937

" Люди не замечают, когда кончается детство "

Люди не замечают, когда кончается

детство,

Им грустно, когда кончается юность,

Тоскливо, когда наступает старость,

И жутко, когда ожидают смерть.

Мне было жутко, когда кончилось

детство.

Мне тоскливо, что кончается юность,

Неужели я грустью встречу старость

И не замечу смерть?

1937

В СТАРОМ ДОМЕ НА АРБАТЕ

Песня

В старом доме на Арбате,

Где за сердце сердцем платят,

Где встречают не по платью —

По душе,

В старом доме на Арбате

Мы повстречалися, приятель,

Где веселье и хозяйка хороши.

Веселая девчонка,

Милая девчонка,

Хорошая девчонка, —

Не вру.

Так пьем за юность тонкую,

Так пьем за радость звонкую,

За рыжую девчонку,

Друг!

И когда года по свету

Раскидают нас, как ветер,

И ни друга, ни привета не найти,

Вспомни домик на Арбате,

Где встречались мы, приятель,

Вспомни домик на Арбате

И свисти:

Веселая девчонка,

Милая девчонка,

Хорошая девчонка, —

Не вру.

Так пьем за радость звонкую,

Так пьем за юность тонкую,

За рыжую девчонку,

Друг!

1937

ХОЛОДИНА

Песня

Холодина синяя на дворе,

Даже окна в инее в январе,

Даже снег иначе стал

заметать.

Нам бы надо начисто поболтать.

Тут и так накурено.

— Не кури!

Что пришел нахмуренный?

— Не кори.

Никакой причины тут не сыскать,

Просто беспричинная тоска.

Просто стали скучными

вечера,

Просто было прежнее

Лишь вчера.

Грусть прогнать пора мою,

Вышел срок,

Посмотри — за рамою

вечерок.

Детвора с салазками

Занялась.

Ты чего неласково

приняла?

Что пришел непрошеный,

Не кори!

Ничего, хороший мой,

Закури.

1937

ПОЭТУ

Эта ночь раскидала огни,

Неожиданная, как беда.

Так ли падает птица вниз,

крылья острые раскидав.

Эта полночь сведет с ума,

Перепутает дни — и прочь.

Из Норвегии шел туман.

Злая ночь. Балтийская ночь.

Ты лежал на сыром песке,

Как надежду обняв песок.

То ль рубин горит на виске,

То ль рябиной зацвел висок.

Ах, на сколько тревожных лет

Горечь эту я сберегу!

Злою ночью лежал поэт

На пустом, как тоска, берегу.

Ночью встанешь. И вновь и вновь

Запеваешь песенку ту же:

"Ах, ты ночь, ты моя любовь,

Что ты злою бедою кружишь?"

Есть на свете город Каир,

Он ночами мне часто снится,

Как стихи прямые твои,

Как косые её ресницы.

Но хрипя отвечает тень:

"Прекрати. Перестань. Не надо.

В мире ночь. В мире будет день.

И весна — за снега награда.

Мир огромен. Снега косы.

Людям — слово, а травам — шелест.

Сын ты этой земли иль не сын?

Сын ты этой земли иль пришелец?

Выходи. Колобродь. Атамань.

Травы дрогнут. Дороги заждались вождя…

"…Но ты слишком долго вдыхал болотный

туман.

Ты верить не хочешь во что-нибудь, кроме дождя".

1937

" Мы сами не заметили, как сразу "

Мы сами не заметили, как сразу

Сукном армейским начинался год,

Как на лету обугливалась фраза

И черствая романтика работ.

Когда кончается твое искусство,

Романтики падучая звезда,

По всем канонам письменно и устно

Тебе тоскою принято воздать.

Еще и строчки пахнут сукровицей,

Еще и вдохновляться нам дано.

Еще ночами нам, как прежде, снится

До осязанья явное Оно.

И пафос дней, не ведавших причалов,

Когда еще не выдумав судьбы,

Мы сами, не распутавшись в началах,

Вершили скоротечные суды!

1937

ВСТУПЛЕНИЕ К ПОЭМЕ "ЩОРС"

Я открываю окна в полночь.

И, полнясь древней синевой

И четкостью граненой полнясь,

Ночь проплывает предо мной.

Она плывет к своим причалам,

Тиха, как спрятанный заряд,

Туда, где флаги раскачала

Неповторимая заря.

Я слушаю далекий грохот,

Подпочвенный, неясный гуд,

Там подымается эпоха,

И я патроны берегу.

Я крепко берегу их к бою,

Так дай мне мужество в боях.

Ведь если бой, то я с тобою,

Эпоха громная моя.

Я дни, отплавленные в строки,

Твоим началам отдаю.

Когда ты шла, ломая сроки,

С винтовкою на белый юг.

Я снова отдаю их прозе,

Как потрясающие те —

В несокрушающих морозах\

И в сокрушающей мечте.

Как те, что по дороге ржавой

В крови, во вшах, в тоске утрат,

Вели к оскаленной Варшаве

Полки, одетые в ветра.

Прости ж мне фрондерства замашку,

И все, что спутал я, прости!

Ведь все равно дороги наши

Пустым словам не развести.

Так пусть же в горечь и в награду

Потомки скажут про меня:

"Он жил, он думал, часто падал.

Но веку он не изменял".

1937

" Девушка плакала оттого, "

Девушка плакала оттого,

Что много лет назад

Мне было только шестнадцать лет

И она не знала меня.

А я смотрел, как горит на свету

Маленькая слеза,

Вот она дрогнет и упадет,

И мы забудем ее.

Но так же по осени в саду

Рябина горит-горит.

И в той же комнате старый рояль

Улыбается от "до" до "си".

Но нет, я ничего не забыл —

Ни осени, когда пришел

В рубашке с "молнией"

В маленький сад, откуда потом унес

Дружбу на долгие года

И много плохих стихов,

Ни листьев, которые на ветру

Кружатся, и горят,

И тухнут в лужах, ни стихов,

Которые я читал.

Да, о стихах, ты мне прости,

Мой заплаканный друг,

Размер "Последней ночи", но мы

Читали ее тогда.

Как мы читали ее тогда!

Как мы читали тогда:

Мы знали каждую строку

От дрожи до запятой,

От легкого выдоха до трубы,

Неожиданно тронувшей звук.

Но шли поезда на Магнитогорск,

Самолеты шли на восток,

Двух пятилеток суровый огонь

Нам никогда не забыть.

Уже начинают сносить дома,

Построенные в те года, —

Прямолинейные, как приказ,

Суровые, как черствый хлеб.

Мы их снесем, мы построим дворцы.

Мы разобьем сады,

Но я хочу, чтоб оставил один

Особым приказом ЦК.

Парень совсем других времен

Посмотрит на него

И скажет: "Какое счастье жить

И думать в такие года!"

Но нет, не воспоминаний дым,

Не просто вечерняя грусть,

На наше время хватит свинца,

Романтики и стихов.

Мы научились платить сполна

Нервами и кровью своей

За право жить в такие года,

За ненависть и любовь.

Когда — нибудь ты заплачешь, мой друг,

Вспомнив, как жили мы

В незабываемые времена

На Ленинградском шоссе.

По вечерам проплывали гудки,

Как плакала ты тогда.

Нам было только по двадцать лет,

И мы умели любить.

1938

" Я в меру образован, и я знаю, "

Я в меру образован, и я знаю,

Что в розовых раковинах шумит не море,

А просто стенки раковин вибрируют.

Но что мне делать со своим сердцем,

Если я не знаю, шумит оно от простора

Или вибрирует — мертвая раковина.

Но в день, когда, как пьющие птицы

Подымают к небу вороненые клювы,

Трубачи подымут свои фанфары,

Мне это станет совершенно безразлично.

Весна. И над городом проливное солнце.

И я опять заболел старым недугом —

Острым восприятием пространства.

1938

" За десять миллионов лет пути "

За десять миллионов лет пути

Сейчас погасла звезда.

И последний свет ее долетит

Через четыре года.

Девушка восемнадцати лет

Пойдет провожать поезда

И вдруг увидит ослепший свет,

Упавший в черную воду.

Девушка загрустит о ней,

Утонувшей в  черной воде.

Так, погасшая для планет,

Умрет она для людей.

Я б хотел словами так дорожить,

Чтоб, когда свое отсвечу,

Через много лет опять ожить

В блеске чиьх-то глаз.

1938

Я ВЕРЮ В ДРУЖБУ

Я верю в дружбу и слова,

Которых чище нет на свете.

Не многих ветер целовал,

Но редко ошибался ветер.

Я ветром мечен, я ломал

Судьбу. Я путь тревогой метил.

Не многих ветер целовал,

Но редко ошибался ветер.

" Поэт, мечтатель, хиромант, "

Поэт, мечтатель, хиромант,

Я по ладоням нагадал

Ночных фиалок аромат

И в эту нежность на года

В спокойном имени твоем.

Ты спишь. Ты подложила сон,

Как мальчик мамину ладонь.

Вот подойди, губами тронь —

И станет трудный "горизонт"

Таким понятным — "глазоем".

Так Даль сказал. И много тут

Спокойной мудрости.

Прости,

Что я бужу тебя. Плету

Такую чушь.

Сейчас цветут

На Украине вишни. Тишь.

Мне слово с словом не свести

В такую ночь.

Когда-нибудь

Я расскажу тебе, как жил.

Ты выслушай и позабудь.

Потом, через десяток лет,

Сама мне это расскажи.

Но поздно. Через час рассвет.

И ночь, созвездьями пыля,

Уйдет, строкой моей осев

На Елисейские поля

По Ленинградскому шоссе.

Июнь 1938

" Поймай это слово, "

Поймай это слово,

Сожми, сгусти.

Пусти по ветру как дым.

Поймай и, как бабочку отпусти

Свет одинокой звезды.

На маленький миг

Ладони твои

Чужое тепло возьмут.

Счастье всегда достается двоим

И никогда одному.

1938

" Дымные вечера над Москвою, "

Дымные вечера над Москвою,

И мне необычно тоскливо.

Ливень сгоревших событий

Мне холодит губы,

И я прохожу неохотно

Мир этот полузабытый.

Так поднимая кливер,

Судно идет против ветра.

Но отгорают рассветы,

Годы идут на убыль,

И ржавою ряской быта

Уже подернуло строки.

И в вечер, который когда-нибудь

Придет подсчитывать сроки,

Рука твоя и нынешний вечер

Тоскою высушит губы.

1938

" Девушка взяла в ладони море, "

Девушка взяла в ладони море,

Море испарилось на руках.

Только соль осталась, но на север

Медленные плыли облака.

А когда весенний дождь упал

На сады, на крыши, на посевы,

Капли те бродячие впитал

Белый тополиный корень.

Потому, наверно, ночью длинной

Снится город девушке моей,

Потому от веток тополиных

Пахнет черноморской тишиной.

1938

" Нас в Корбите угощают вином, "

Нас в Корбите угощают вином,

Лучшим на весь район.

Выпьем, подумаем чуть и вновь

Нальем себе до краев.

От заповедника Суат

На Эллги-бурун

Мы шли (в бору кричит сова,

Ногой скользи в бору),

А ветер свистит — то мажор, то минор,

Сбоку плывет туман,

Снизу разложено домино —

Наверно, это дома.

Черт его знает, какая высь,

Зубы считают зуб,

Стой и гордись: а? Каковы?

Тучи и те внизу.

Выпей, что ли Шато-Икем,

На облака взгляни,

Подумай только — что и кем

Сказано было о них.

1938

" Ты в этот год сложил немало "

Ты в этот год сложил немало

тревожных песен, но, боясь,

что их теперь не понимала

ни дружба, ни любовь твоя,

ты их творил, как композитор —

без слов, но музыки не знал.

Что мог ты сделать! Дождик в сито

нельзя собрать. Твоя ль вина,

что дождь тревог и междометий

прошел тебя насквозь? Убавь,

что все продумав, ты заметил

тот горький привкус на губах.

И больше ничего. Но кроме

банальной фразы, что зима

и впрямь прекрасна.

Мир огромен.

Но в этот раз ты понимал.

18.11.39

123

ОРКЕСТР В ОТУЗАХ

Автобус крутился два часа,

И мало ему экзотики.

И ты устал

Языком чесать,

И дамы

Сложили зонтики.

И темнота залила до шин…

И вот задумался ты:

"Скажи, ты дОжил

Или дожИл

До этакой простоты?"

Но останавливая темноту,

Отузы идут,

И вот

Колхозный оркестр возле Отуз

Старинную песню ведет:

Он бубном плеснет,

Он тарелкой плеснет

Чужой мотив.

Но вдруг

Днепровским напевом,

Рыбачьей блесной

Скрипка

Идет в игру.

И ты остановишься, поражен

Не тем, что

Жил

Шах,

Была

у шаха

пара жен,

Одна была

хороша,

Не тем, что

(то ли дело Дон!)

Жил молодой батрак,

А тем, что

(толи-тели-тон)

Песня —

другой

сестра.

Мотор стал.

Мотор стих.

Шофер тебе объяснит,

Что это колхозный оркестр.

Их

На курсах учили они.

Колхоз обдумал

И положил

По полтрудодня зараз:

Хочешь — пой,

а хочешь — пляши,

Ежели ты

горазд.

Парнишка дует в медный рожок,

Танцоры кричат:

"Ходи!"

И машет рукой седой дирижер,

Утром он —

бригадир.

Годы пройдут

И города.

Но, вспомнив поездку ту —

Острей, чем море

и Карадаг,

Оркестр из-под Отуз

"Да как называлась песня, бишь?"

(Критик побрит и прилизан.)

Ты подумаешь,

Помолчишь

И скажешь:

"Социлизм".

Август 1939

" Старый валун у Кузнавалока "

Старый валун у Кузнавалока

По дороге на Педане,

Облако сизое плавало

И как подбитое падало.

А по тайге на три версты,

А по птичьему траверзу

Ветер такой — отрывистый,

Запах такой — отравишься.

А валун у озера,

И голубика росная,

И созвездие Козерога

Над озером и над соснами.

И проплывет облако.

И, не меняя облика,

По кутам тайком

Дорога бежит тайгой.

Перекинь мешок назад

(Мох, мох, голубика),

Серые ее глаза

(Мох, мох, голубика).

1939

" О Ругозерском сельсовете "

О Ругозерском сельсовете

Что можно путного сказать?

Тут шел ледник, тут на рассвете

Природа путалась в азах.

Тут в мамонтовых долях смешан

Закат с прогорклой тишиной.

Туман, как люди, от насмешек

В леса заходит, как в шинок.

Напившись и проспясь за ризой,

Профессионально невесом,

Он вновь, как прежде, будет прыгать

В огромных радуг колесо.

1939

ОСЕНЬ

Опять нам туман по плечу,

Опять разменять невозможно

На славу высоких причуд

Осенние черные пожни.

И так ли тебя сокрушат

Гудки за заставою мглистой,

Почти невесомо шуршат

В ночи обгорелые листья.

О молодость! (Сосны гудят.)

Какой ты тревогой влекома

По всем незнакомым путям,

По всем переулкам знакомым.

Но здесь начиналась любовь

И первые наши тетради,

И это обидой любой,

Любою тоской не истратишь.

Так что ж, принимай не спеша

Наследство прадедовских истин.

Почти невесомо шуршат

В ночи обгорелые листья.

1939

ТИГР В ЗООПАРКЕ

Ромбическая лепка мускула

и бронзы — дьявол или идол,

и глаза острого и узкого

неповторимая обида.

Древней Китая или Нреции,

древней искусства и эротики

такая бешеная грация

в неповторимом повороте.

Когда, сопя и чертыхаясь,

бог тварей в мир пустил бездонный,

он сам создал себя из хаоса,

минуя божие ладони.

Но человек — созданье божие,

пустое отраженье бога —

свалил на землю и стреножил,

рукой уверенно потрогал.

Какой вольнолюбивой яростью

его брсает в стены ящика,

как никнет он, как жалко старится

при виде сторожа кормящего.

Как в нем неповторимо спаяны

густая ярость с примиренностью.

Он, низведенный и охаянный,

но бог по древней одаренности.

Мы вышли. Вечер был соломенный,

ты шел уверенным прохожим,

но было что-то в жесте сломанном

на тигра пленного похожим.

1939

СТИХИ О РЕМЕСЛЕ

Поговорим о нашем славном,

О настоящем ремесле,

Пока по заводям и плавням

Проходит время, стелет след,

Пока седеет и мужает,

На всех дорогах и полях

Листвой червленою в Можае

Старинный провожает шлях.

О Бонапартова дорога!

…Гони коней! Руби! Руби!

От Нарвы до Кривого Рога

Трубач. отчаявшись, трубит.

Буран над диким бездорожьем,

Да волчьи звезды далеки,

Да под натянутою кожей

Стучат сухие костяка.

Да двери яростью заволгли,

Да волки, да леса, да степь,

Да сумасшедший ветер с Волги

Бураном заметет гостей.

"Гони, гони! Расчет не выдал,

Фортуна выдала сама!

Гони коней! Денис Давыдов,

Да сам фельдмаршал, да зима!"

А партизаны гонят рысью.

И у взглянувшего назад

Вразлет раскосые по-рысьи,

С веселой искоркой глаза.

"Бурцев, ёра, забияка,

Мой товарищ дорогой,

Ради бога и арака

Приезжай ко мне домой".

Буерак да перестрелка —

Наша ль доблесть не видна?

Если сабля не согрела —

Песня выручит одна.

Ухнет филин или пушка,

Что ты, родина, сама —

То ль гусарская пирушка,

То ль метельная зима?

Обернись невестой, что ли,

Милой юностью взгляни!

Поле, поле, поле, поле!

Придорожные огни…

"А ну!" —

коней за буераки

Во мрак ведет передовой.

"Так ради бога и арака

Приезжай ко мне домой".

Поговорим о нашем честном,

Пока заносит время след,

О ремесле высоком — песни

И сабли ясном ремесле.

Декабрь 1939

" Неустойчивый мартовский лед "

Неустойчивый мартовский лед

Пешеходами изувечен.

Неожиданно вечер придет,

До усталости милый вечер.

Мы останемся наедине —

Я и зеркало. Понемногу

В нарастающей тишине

Я начну различать тревогу.

Поболтаем. Закрыта дверь.

И дороги неповторимы.

О дорогах: они теперь

Не всегда устремляются к Риму,

И о Риме, который, поверь,

Много проще и повторимее.

Но дороги ведут теперь

Либо к Риму, а либо от Рима.

Март 1936

ПИСЬМО

Жоре Лепскому

Вот и мы дожили,

Вот и мы получаем весточки

В изжеванных конвертах с треугольными штемпелями,

Где сквозь запах армейской кожи,

Сквозь бестолочь

Слышно самое то,

То самое, —

Как гудок за полями.

Вот и ты — товарищ красноармеец музвзвода,

Воду пьешь по утрам из заболоченных речек.

А поля между нами,

А леса между нами и воды.

Человек ты мой,

Человек ты мой,

Дорогой ты мой человече!

А поля между нами,

А леса между вами.

(Россия!

Разметалась, раскинулась

По лежбищам, по урочищам.

Что мне звать тебя?

Разве голосом ее осилишь,

Если в ней, словно в памяти, словно в юности:

Попадешь — не воротишься.)

А зима между нами,

(Зима ты моя,

Словно матовая,

Словно росшитая,

На большак, большая, хрома ты,

На проселочную горбата,

А снега по тебе, громада,

Сине-синие, запорошенные.)

Я и писем писать тебе не научен.

А твои читаю,

Особенно те, что для женщины.

Есть такое в них самое,

Что ни выдумать, ни намучить,

Словно что-то поверено,

Потом потеряно,

Потом обещано.

(…А вы всё трагической героиней,

А снитесь — девочкой-неспокойкой.

А трубач — тари-тари-та — трубит: "по койкам!"

А ветра сухие на Западной Украине.)

Я вот тоже любил одну, сероглазницу,

Слишком взрослую, может быть слишком строгую.

А уеду и вспомню такой проказницей,

Непутевой такой, такой недотрогою.

Мы пройдем через это.

Как окурки, мы затопчем это,

Мы, лобастые мальчики невиданной революции.

В десять лет мечтатели,

В четырнадцать — поэты и урки,

В двадцать пять — внесенные в смертные реляции.

Мое поколение —

это зубы сожми и работай,

Мое поколение —

это пулю прими и рухни.

Если соли не хватит —

хлеб намочи потом,

Если марли не хватит —

портянкой замотай тухлой.

Ты же сам понимаешь, я не умею бить в литавры,

Мы же вместе мечтали, что пыль, что ковыль, что криница.

Мы с тобою вместе мечтали пошляться по Таврии

(Ну, по Крыму по-русски),

A шляемся по заграницам.

И когда мне скомандует пуля "не торопиться"

И последний выдох на снегу воронку выжжет

(Ты должен выжить, я хочу, чтобы ты выжил),

Ты прости мне тогда, что я не писал тебе писем.

А за нами женщины наши,

И годы наши босые,

И стихи наши,

И юность,

И январские рассветы.

А леса за нами,

А поля за нами —

Россия!

И наверно, земшарная Республика Советов!

Вот и не вышло письма.

Не вышло письма,

Какое там!

Но я напишу,

Повинен.

Ведь я понимаю,

Трубач "тари-тари-те" трубит: "по койкам!"

И ветра сухие на Западной Украине.

Декабрь 1940

О ПОШЛОСТИ

У каждой ночи привкус новый,

Но так же вдребезги храпят

И спят, откушав, Ивановы,

В белье, как в пошлости, до пят.

А я один. Живи в пустыне.

Иди, главы не нагибай,

Когда бараньим салом стынет

Их храп протяжный на губах.

Куда идти, куда мне деться!

От клизм, от пошлости, от сна!

Так выручай, простое детство

И лермонтовская сосна.

И не уйти. Меня за локоть

Хватает мир их, и, рыгнув,

Он хвалит Александра Блока,

Мизинец тонко отогнув.

Я бью наотмашь, и мгновенно

Он внешне переменит суть,

Он станет девушкой надменной,

Пенснишки тронет на носу.

И голосом, где плещет клизма,

Пенснишки вскинув, как ружье,

Он мне припишет десять "измов"

И сорок "выпадов" пришьет.

Я рассмеюсь, я эту рожу

Узнаю всюду и всегда,

Но скажет милая: "Быть может",

И друг мне руку не подаст,

И будет утро… На рассвете

Мне скажет Александр Блок:

"Иди, поэт, ищи по свету,

Где оскорбленному есть чувству уголок".

Иди, доказывай алиби,

Алиби сердца, или вот —

Вполне достаточный калибр

Мелкокалиберки "франкот".

22 октября 1937

МОНОЛОГ

Мы кончены. Мы отступили.

Пересчитаем раны и трофеи.

Мы пили водку, пили "ерофеич",

Но настоящего вина не пили.

Авантюристы, мы искали подвиг,

Мечтатели, мы бредили боями,

А век велел — на выгребные ямы!

А век командовал: "В шеренгу по два!"

Мы отступили. И тогда кривая

Нас понесла наверх. И мы как надо

Приняли бой, лица не закрывая,

Лицом к лицу и не прося пощады.

Мы отступали медленно, но честно.

Мы били в лоб. Мы не стреляли сбоку.

Но камень бил, но резала осока,

Но злобою на нас несло из окон

И горечью нас обжигала песня.

Мы кончены. Мы понимаем сами,

Потомки викингов, преемники пиратов:

Честнейшие — мы были подлецами,

Смелейшие — мы были ренегаты.

Я понимаю всё. И я не спорю.

Высокий век идет высоким трактом.

Я говорю: "Да здравствует история!" —

И головою падаю под трактор.

5-6 мая 1936

" Нам лечь, где лечь, "

Нам лечь, где лечь,

И там не встать, где лечь.

. . . . .

И, задохнувшись "Интернационалом",

Упасть лицом на высохшие травы.

И уж не встать, и не попасть в анналы,

И даже близким славы не сыскать.

Апрель 1941

НУ, КАК ЖЕ ЭТО МНЕ СКАЗАТЬ?

Ну, как же это мне сказать,

Когда звенит трамвай,

И первая звенит гроза,

И первая трава,

И на бульварах ребятня,

И синий ветер сел

На лавочку,

И у меня

На сердце карусель,

И мне до черта хорошо,

Свободно и легко,

И если б можно, я б ушел

Ужасно далеко,

Ну, как же это мне сказать,

Когда не хватит слов,

Когда звенят твои глаза

Как запах детских снов,

Когда я знаю все равно —

Все то, что я скажу,

Тебе известно так давно,

И я не разбужу

Того, что крепко, крепко спит.

Но не моя ж вина,

Что за окном моим кипит

Зеленая весна.

Но все равно такой порой,

Когда горит закат,

Когда проходят надо мной

Большие облака,

Я все равно скажу тебе

Про дым, про облака,

Про смену радостей и бед,

Про солнце, про закат,

Про то, что, эти дни любя,

Дожди не очень льют,

Что я хорошую тебя

До одури люблю.

24 апреля 1935

ЛИРИЧЕСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ

(из романа в стихах)

Есть в наших днях такая точность,

Что мальчики иных веков,

Наверно, будут плакать ночью

О времени большевиков.

И будут жаловаться милым,

Что не родились в те года,

Когда звенела и дымилась,

На берег рухнувши, вода.

Они нас выдумают снова —

Сажень косая, твердый шаг —

И верную найдут основу,

Но не сумеют так дышать,

Как мы дышали, как дружили,

Как жили мы, как впопыхах

Плохие песни мы сложили

О поразительных делах.

Мы были всякими, любыми,

Не очень умными подчас.

Мы наших девушек любили,

Ревнуя, мучаясь, горячась.

Мы были всякими. Но, мучась,

Мы понимали: в наши дни

Нам выпала такая участь,

Что пусть завидуют они.

Они нас выдумают мудрых,

Мы будем строги и прямы,

Они прикрасят и припудрят,

И все-таки пробьемся мы!

Но людям Родины единой,

Едва ли им дано понять,

Какая иногда рутина

Вела нас жить и умирать.

И пусть я покажусь им узким

И их всесветность оскорблю,

Я — патриот. Я воздух русский,

Я землю русскую люблю,

Я верю, что нигде на свете

Второй такой не отыскать,

Чтоб так пахнуло на рассвете,

Чтоб дымный ветер на песках…

И где еще найдешь такие

Березы, как в моем краю!

Я б сдох как пес от ностальгии

В любом кокосовом раю.

Но мы еще дойдем до Ганга,

Но мы еще умрем в боях,

Чтоб от Японии до Англии

Сияла Родина моя.

1940–1941

" Разрыв-травой, травою-повиликой "

(Из набросков)

Разрыв-травой, травою-повиликой

Мы прорастем по горькой,

по великой,

По нашей кровью политой земле…

" Я, наверно, родился поздно "

Я, наверно, родился поздно

Или рано.

Мне — не понять.

Эти слишком домашние звезды

Не тревожат меня, не манят.

Не разбить им и не нарушить

Надоевшей своей синевой,

Устоявшийся на равнодушии,

Утомительный мой покой.

Отмахнусь.

На простор. На улицу.

Что же делать —

Гостить так гостить.

Надо быть молодцом,

Не сутулиться,

Не печалиться, не грустить.

Шутки, что ли? Ну что же, вроде них.

Только кто мне расскажет про то,

Как мне быть без друзей и родины

Перед этою пустотой?

Губы дрогнут. Но, крепко сжавши их,

Я нагнуся, шагну, засвищу.

От тоски, от обиды, от ржавчины

Чуть-чуть голову опущу.

И пойду, чтоб вдыхать этот воздух,

Чтоб метаться и тосковать.

Я, наверно, родился поздно

Или рано. Мне не понять.

1935

" У земли весенняя обнова, "

У земли весенняя обнова,

только мне идти по ноябрю.

Кто меня полюбит горевого,

я тому туманы подарю.

Я тому отдам чужие страны

и в морях далеких корабли,

я тому скажу, шальной и странный,

то, что никому не говорил.

Я тому отдам мои тревоги,

легкие неясные мечты,

дальние зовущие дороги,

грустные апрельские цветы…

1935

" Быть может, мы с тобой грубы. "

Быть может, мы с тобой грубы.

Быть может, это детский пыл…

Я понимал — нельзя забыть,

И, видишь, все-таки забыл.

Но слов презрительных чуть-чуть,

Но зло закушенной губы,

Как ни твердил себе — «забудь!»,

Как видишь, я не смог забыть.

22 октября 1935

ЧУБАРИКИ-ЧУБЧИКИ

Подымем по чарочке,

Улыбнемся весело

(«Весело ли, милый мой,

Взаправду ли весел?»).

Не надо, не спрашивай,

Монах ли,

Повеса ли,

В кровати умру

Или меня повесят.

Чубарики-чубчики,

Дальняя дорога,

Песенка по лесенке

До порога.

За порогом звонкая

Полночь-темь.

Улыбнешься тонко —

«Полноте!».

Ветер ходит долами,

Наливай!

Что же мне, веселому,

Горевать…

Только полночь в инее,

Окно раскрой…

Только листья падают, кружа.

Если я умру этой синей порой,

Ты меня

пойдешь провожать?

10 ноября 1935

" Капитан непостроенных бригов, "

Капитан непостроенных бригов,

атаман несозданных вольниц,

это я говорю — довольно!

Без истерик. Подпишем приговор.

Ваша сила! О чем тут спорить.

Без истерик! Без ставок на удаль.

Я не Ксеркс, я не выпорю море

и стрелять без толку не буду.

Представитель другого племени,

злыми днями в бездельники меченный,

я умею от поры до времени

расправлять по-мужскому плечи.

1936

" Листок, покрытый рябью строк, "

Листок, покрытый рябью строк,

Искусство, тронутое болью,

Любовь, тоска, надежда, рок,

Единственность моих мазков,

Тревожное раздолье.

А вечер был огромно чист,

И, пошлости не замечая,

Земля цвела под птичий свист.

Еловый запах — запах мая.

Листок, покрытый рябью строк,

Слова, где дым, любовь и рок.

1936

" Опять походкой воровскою "

Опять походкой воровскою

проходит ветер по Тверской…

И полночь вновь летит тоскою,

полынной древнею тоской.

Опять по трудному покою

летит и рушится порой…

Опять походкой воровскою

проходит ветер по Тверской.

И неожиданно, как урка,

он свистнет песней горевой,

и тишь шатнется в переулки

от горькой радости его.

И мне ль не издавна знакома

та радость горькая. И вот

иду на зов, иду из дому

через тревогу, через лед.

1936

СЕРГЕЮ ЕСЕНИНУ

Иней. Снег. Декабрь. Тишина.

Тишина не бывает тише.

Малярийная бродит луна

Рыжей кошкой по черным крышам.

Ах, кому она, к черту, нужна,

И собаки ее не съели…

От метели и до вина,

От вина до крутой метели,

От стихов до пустой зари

(Тишина, тишина какая…

Непотушенные фонари…

Непроснувшиеся трамваи…)

Ты ходил под этой луной

(Дьявол, холодно…

«Пиво — воды».

«Ресторан».

«Подаеца вино»)

Мимо памятника Свободы,

Мимо домика, где я жил,

Мимо счастья на горностае.

Что ты думаешь, расскажи,

Что стихи чужие листаешь,

Что ты думаешь?

Что молчишь?

Что рука опять задрожала?

Зябко очень.

Такая тишь.

Закурить? Закурю, пожалуй.

Хочешь, все расскажу?

Про снег,

Как сказала, что «нет»,

Про горе,

Как приснилося мне во сне

Без предела и края море,

Как заснеженным декабрем

Я любил, надеялся, путал,

Как, любовь потеряв, обрел

Тот покой, что дается круто.

Хочешь, все расскажу?

Молчишь.

Улыбаешься. Милый… Милый…

Тишь… Совсем заметает тишь,

Видишь, комнатку завалило.

Полчетвертого. Мы одни.

Очень холодно. Тихо очень.

Ах, какие морозные дни…

Ах, какие морозные ночи…

1936

" На кого ты, девушка, похожа? "

На кого ты, девушка, похожа?

Не на ту ль, которую забыл

В те года, когда смелей и строже

И, наверно, много лучше был?

Ветер.

Ветер.

Ветер тополиный

Золотую песню расплескал…

И бежит от песни след полынный —

Тонкая и дальняя тоска…

На кого ты, девушка, похожа?

На года, надолго, навсегда

По ночам меня тоской тревожит

Горькой песни горькая беда.

4 мая 1937

" Твое неровное дыханье, "

Твое неровное дыханье,

И ровный ход твоих часов —

Других не слышно голосов

В глухой ночи непониманья.

Два звука родственно пусты,

Служа лишь им известной теме:

Часы сквозь тьму не скажут время,

И немотой укрылась ты.

Как пытка каплями воды,

Отщет секунд буравит душу,

И я ни разу не нарушу

Eго бесстрастной череды;

Но немоты твоей иглу,

Что нам обоим жизнь калечит,

Я вырву прочь. Пусть все излечит

Живой, как сердце, поцелуй.

Лисонька

Ослепительной рыжины

Ходит лисонька у ручья,

Рыжей искоркой тишины

Бродит лисонька по ночам.

Удивительна эта рыжь,

По-французски краснеет — руж,

Ржавый лист прошуршит — тишь,

Можжевельник потянет — глушь.

Есть в повадке её лесной

И в окраске древних монет

Так знакомое: блеснет блесной,

И приглушенное: не мне.

Ходит лисонька у ручья,

Еле-еле звучит ручей.

Только лисонька та — ничья,

И убор её рыжий ничей.

Если сердит тебя намёк,

Ты, пожалуйста, извини —

Он обидою весь намок,

Он же еле-еле звенит.

Ноябрь 1940

" Поймай это слово, сожми, сгусти. "

Поймай это слово, сожми, сгусти.

Пусти по ветру, как дым.

Поймай и, как бабочку, отпусти

Свет одинокой звезды.

На маленький миг ладони твои

Чужое тепло возьмут.

Счастье всегда достаётся двоим

И никогда одному.

Июнь 1938

" Я вечером грустный шёл домой, "

Я вечером грустный шёл домой,

Луна по небу бежала за мной,

Бежала за мной и кивала мне,

А звёзды подмигивали в тишине.

И ветер усталый на лавочку сел,

И нежные парочки тихо шептались,

Я вечером шёл Ленинградским шоссе,

С собой неся тоску и усталость.

Я шёл, проклиная людей и век,

И вот ко мне подошёл человек,

Его алкоголь немножко качал

(Нелепая куртка с чужого плеча),

Старенький свитер в пятнах, в грязи,

Но звонкий орден с груди грозил,

Но звонкий орден щурил глаза,

Как будто бы снова над степью гроза,

Как будто бы снова плечо к плечу

Песням звенеть и звенеть мечу,

Как будто бы снова за солнце и дым

На смерть идти бойцам молодым.

1934

_

Content

Коган Павел Давыдович Стихи

" В этих строках все: и что мечталось "

" Мой приятель, мой дружище, "

" Ну скажи мне ласковое что-нибудь, "

ВЕЧЕРОМ

ВЕСНА МОЯ!

" И тишина густеет, "

" Ветер, что устал по свету рыскать, "

" Весна разлилась по лужицам, "

" Не додумав малой толики "

ПЕРВЫЙ СНЕГ

" И немножко жутко "

ПОГОВОРИМ О СЧАСТЬЕ

" Ты снова, комнатка моя, "

" Снова осень проходит скверами, "

" Ночь пройдет по улицам "

" Мальчишкой я дарил на память рогатки, "

" Когда не вспомню — все равно напомнят, "

ГРОЗА

" Снова месяц висит ятаганом, "

" Как Парис в старину, "

БРИГАНТИНА Песня

СОСТАВ

ЗВЕЗДА

" Старый город над рекой дремучей "

" Тебе опять совсем не надо "

" Шопен поднимется. "

ПОСЛЕДНЕЕ

" Люди не замечают, когда кончается детство "

В СТАРОМ ДОМЕ НА АРБАТЕ

ХОЛОДИНА

ПОЭТУ

" Мы сами не заметили, как сразу "

ВСТУПЛЕНИЕ К ПОЭМЕ "ЩОРС"

" Девушка плакала оттого, "

" Я в меру образован, и я знаю, "

" За десять миллионов лет пути "

Я ВЕРЮ В ДРУЖБУ

" Поэт, мечтатель, хиромант, "

" Поймай это слово, "

" Дымные вечера над Москвою, "

" Девушка взяла в ладони море, "

" Нас в Корбите угощают вином, "

" Ты в этот год сложил немало "

ОРКЕСТР В ОТУЗАХ

" Старый валун у Кузнавалока "

" О Ругозерском сельсовете "

ОСЕНЬ

ТИГР В ЗООПАРКЕ

СТИХИ О РЕМЕСЛЕ

" Неустойчивый мартовский лед "

ПИСЬМО

О ПОШЛОСТИ

МОНОЛОГ

" Нам лечь, где лечь, "

НУ, КАК ЖЕ ЭТО МНЕ СКАЗАТЬ?

ЛИРИЧЕСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ (из романа в стихах)

" Разрыв-травой, травою-повиликой "

" Я, наверно, родился поздно "

" У земли весенняя обнова, "

" Быть может, мы с тобой грубы. "

ЧУБАРИКИ-ЧУБЧИКИ

" Капитан непостроенных бригов, "

" Листок, покрытый рябью строк, "

" Опять походкой воровскою "

СЕРГЕЮ ЕСЕНИНУ

" На кого ты, девушка, похожа? "

" Твое неровное дыханье, "

Лисонька

" Поймай это слово, сожми, сгусти. "

" Я вечером грустный шёл домой, "