Гусев Валерий

Клад

ДЕТИ ШЕРЛОКА ХОЛМСА

Этой повести место не в кабинете ученого, а в комнате школьника, в час, когда с уроками покончено и скоро пора спать, а за окном зимний вечер.

Р. Л. СТИВЕНСОН. Похищенный.

Началась эта жуткая детективная история обычным конфликтом с нашими родителями. Поводом к нему послужил, как всегда, сущий пустяк. Папе понадобилось что-то в нашей комнате, и он сначала споткнулся об испорченный автомобильный домкрат, который Алешка притащил со свалки, а потом с верхней полки книжного шкафа почему-то упал кляссер с марками.

Вокруг папы еще порхали разноцветными бабочками марки, а мама уже бежала к нему на помощь. Они вообще очень дружные и всегда выручают друг друга в трудную минуту.

Папа, поджав ушибленную ногу, обирал с себя марки дрожащими пальцами, а мама зачем-то прикладывала ему пятак к макушке и кричала:

— …Это не детская комната, а какой-то склад травмоопасных предметов! Это не дети, а сущие разбойники, которые не жалеют своих несчастных родителей, которые, кроме детей, ничего не видят в жизни, и которые бесполезно отдают последние силы и средства их воспитанию, а также работе и напряженной общественной деятельности, и которые пятнадцать минут назад отказались от билетов на концерт несравненного Челентано ради счастья своих неблагодарных детей, которые подвергают их трудные жизни постоянной опасности!..

— …В доме, который построил Джек, — ляпнул невпопад Алешка.

Никак он не научится вовремя промолчать и виновато потупить глазки.

От этой наглости папа быстрее обычного пришел в себя и под стремительный Алешкин визг стал выносить на помойку с таким трудом накопленные травмоопасные предметы, а мама села красить глаза и губы. Короче говоря, они выпроводили нас к тете Ларисе — стричься на лето, перед дачей, а сами в знак протеста отправились на концерт Челентано. Что они только понимают в нем, несравненном?..

И настолько родители устали от такой жизни, в которой одни дети, беготня по магазинам и общественно полезный труд, что забыли оставить нам ключи от квартиры. И вот с этого-то все и началось…

Поздно вечером, уже стемнело, мы сидели с Алешкой во дворе. Алешка все время поеживался от волос, попавших за шиворот во время стрижки, и расспрашивал меня о пиратах. Это его очередное увлечение, после индейцев. Я рассказывал ему о Моргане, Бладе, Дрейке и Кидде и смотрел на наш огромный дом, за стенами которого каждый занимался своим делом у телевизора, и только мы, как дураки, мерзли и скучали во дворе.

Сейчас наш дом был похож на длинный и высокий океанский лайнер, который плывет в темноте неизвестно куда и зачем. Над ним мерцали в черном небе звезды, на антеннах загорались красные габаритные огоньки, окна светились разноцветными иллюминаторами, а белье на балконах трепал ветерок как сигнальные вымпелы.

Правда, на корабле все знают друг друга и готовы прийти на помощь и уступить место в шлюпке, а в нашем доме не сложился дружный экипаж. Никто ни с кем не здоровается и не ходит в гости, только спорят, кому мыть лестничные клетки и подъезд.

Мы с Алешкой живем здесь с рождения — я уже пятнадцать лет, а он только семь, но до сих пор под крышей дома своего знаем только одноклассников и ближайших соседей.

«Издержки урбанизации», — говорит папа.

— Родители пришли! — вдруг закричал Алешка. — Свет у нас зажегся.

— Это не у нас, — посмотрел я на окна. — У соседей. Считать разучился?

И тут вдруг сообразил, что этого не может быть. Никаких соседей нет в сорок первой квартире. Их вообще никто никогда не видел, они какие-то научные работники и всегда живут за границей. Но кто же тогда зажег свет в их квартире? Может, жулики забрались? Это ведь совсем нетрудно — хозяева даже свои замки не врезали, а те, что строители поставили, — так они во всем доме одинаковые, к ним любые ключи подходят. Мы тоже брали их у нижних соседей, когда у нас был один замок и от него все время терялись ключи.

Правда, жуликам в этой квартире нечего делать, потому что нечего красть. Туда даже мебель не завезли. Тетя Оля, наш комендант — она все про всех знает, ей так положено, — говорила маме, что жильцы из сорок первой только холодильник на кухню поставили и чей-то скелет в коридоре, как экспонат. А зачем жуликам чужой скелет? У них и так жизнь тяжелая.

Но кто же все-таки зажег там свет? Может, родственники приехали из Киева погостить, пока хозяев нет дома? Или они сами вернулись из своего Йемена на ночь глядя? Но тогда в подъезд всю ночь таскали бы вещи…

Но тут свет в окнах погас, и через некоторое время из подъезда вышел какой-то совсем уж незнакомый человек с чемоданом и сел в машину. Когда она проезжала мимо нас, он чиркнул зажигалкой, закуривая, и осветил лицо с черной повязкой на глазу.

— Прямо пират какой-то, — прошептал Алешка и придвинулся ко мне. — Нападет еще…

— Не бойся, — сказал я. — Нужен ты ему больно.

Но почему же в пустой квартире, где никто не живет, зажегся вдруг свет? Эта загадка долго, минут пятнадцать, не давала мне покоя. До тех пор, пока в ночной тишине не послышались дружные шаги. Особенно звонко стучали мамины любимые туфли. Они неудобные, очень жмут, но мама их любит. Потому что это единственная пара из тех, которые ей обещал дарить каждый месяц папа, добиваясь ее руки. Мама очень часто рассказывает об этом, когда недовольна папой.

И вот они идут рядышком: мама с красной замшевой сумкой на плече, а папа постукивает зонтиком. Мама всегда велит брать ему зонтик, когда они отправляются куда-то вместе, — тогда наверняка не будет дождя. И они шагают такие молодые и красивые и держатся за ручки, как мальчик с девочкой.

Тут Алешка завизжал от радости и бросился из кустов на дорогу. Мама вскрикнула и подскочила, будто ей под ноги метнулась чужая кошка. А потом стала кричать:

— Это что за фокусы? Почему до сих пор не спите?

— А нам негде спать, — сказал Алешка. — Мы бездомные, как бедные пираты.

— Прелесть какая, — тихо сказала мама и взялась за сердце. Она, наверное, подумала, что мы сожгли, взорвали или затопили квартиру.

— Вы ключи нам не оставили, — успокоил я ее.

Мама виновато ахнула и начала быстро копаться в сумочке. Там все зазвенело, зашуршало и стало падать на асфальт. Мы с Алешкой все подобрали, и мама дала нам по бутерброду с икрой, завернутому в промокшие бумажные салфетки, но ключи так и не нашла и сказала папе:

— Господи! Стоишь и молчишь. Они же у тебя.

— Ничего подобного, — уверенно возразил папа. — У меня их не было и нет.

— Как же нет? — стала спорить мама. — Ведь ты же запирал дверь. Я тебе еще сказала: закрой на всякий случай только на нижний замок. Посмотри в карманах.

— И не думаю, — категорически ответил папа. — Бессмысленно искать в карманах то, чего там не было и нет.

— Постриглись? — спросила мама, закрывая сумочку.

— Ага, — сказал Алешка. — На людей стали похожи. Тетя Лариса говорит: приходите еще. Мы завтра пойдем, ладно?

— Не слишком ли часто? — спросил папа. — У тебя на голове и так одни уши остались. — Папа тоже не любит стричься.

Мы поднялись на свой этаж, разбудили соседей и взяли у них ключ от нижнего замка. Папа поставил зонтик и стал доставать сигареты — на пол упали наши ключи.

— Прелесть какая, — холодно прокомментировала мама. — Не было и нет.

Я опять спустился к соседям, снова разбудил их и отдал им ключ. А потом подошел к сорок первой квартире и позвонил. Конечно, никто мне не открыл. Но почему же горел свет?

Вскоре я забыл об этой истории, потому что встали другие проблемы: нам раздали в школе дневники с годовыми оценками.

— Прелесть какая, — обреченно сказала мама, разглядывая наши отметки. И позвала папу.

В трудную минуту мама всегда звала папу. Но толку от этого было мало. Папу мы не боялись, он воспитывал нас по телефону и был достаточно тактичным человеком, чтобы, придя вечером с работы, не поднимать нас с постелей для порки, о чем он всегда в качестве предупреждения обещал нам за завтраком.

Наш папа очень занятой человек. Он работает чиновником. И очень гордится своей работой. Он любит повторять, что чиновники занимают первое место по инфарктам среди людей других профессий. Папа так гордо говорит об этом, что Алешка очень долго был уверен, что инфаркт — это своего рода награда, вроде премии или почетной грамоты. Когда он был маленьким, он даже посочувствовал папе: «Скорее бы ты получил инфаркт» — и привел в ужас маму своим бессердечием. Но я не думаю, что у папы может случиться инфаркт. Потому что он занимается спортом. Первого января каждого года. В этот день он еще и бросает курить. А со второго января мы стараемся не шуметь и не попадаться ему на глаза, пока мама, покрасив губы и ресницы, не пойдет покупать ему сигареты.

«У нас крайне нервная, стрессовая работа», — говорит папа. И он прав. Он действительно очень нервный. Однажды мы потеряли мышку, которую Лешка взял из школьного зоопарка, чтобы подрессировать немного или обучить английскому языку, не помню уже. Ну а папа ее нашел случайно. В своем ботинке. Он так при этом разнервничался, что разбил головой плафон в прихожей, а ботинком — стекло в кухонной двери. Мама сказала, что даже в молодости, когда папа ухаживал за ней, он не прыгал так высоко и точно. Он ужасно нервный.

И вот мама позвала его смотреть наши дневники. А сама пошла за валерьянкой. Папа разнервничался и сказал, что мы совершенно отбились от рук, стали неуправляемыми, совсем не думаем о родителях, которые замучены детьми, магазинами, работой и общественной деятельностью, что мы не моем посуду и не пылесосим квартиру и что теперь до самого отъезда на дачу мы будем сидеть дома и заниматься. Иначе достойными членами общества мы никогда не станем, а вырастут из нас такие разбойники, которые опозорят своих родителей, родной дом и родную школу…

Папа ужасно разнервничался. Мне даже стало немного жалко его. Ну что из-за пустяков расстраиваться? Я сделал вид, что очень переживаю, и шепнул Лешке два слова: «баклажанная икра». Он тут же тяжело задышал, и его глаза наполнились слезами.

Дело в том, что он у нас самый травмоопасный член семьи. Как начал в самом раннем детстве падать с кровати, так до сих пор не может остановиться и падает и с кровати, и со стульев, и со шведской стенки, даже однажды с вагонной полки упал. А сколько раз он попадал ногой в спицы, когда я его катал на багажнике велосипеда! Его кусают все кусачие — собаки и кошки, пчелы и осы, даже Костя Музейник, его друг по детскому саду, — и почему-то в самые больные и неудобные места. Однажды он грыз сушку и ухитрился повернуть ее так, что она застряла поперек рта, между верхними и нижними зубами. Папе пришлось раскусывать ее плоскогубцами. Я никогда не верил, что человек может среди бела дня врезаться головой в дерево, пока не увидел собственными глазами. Алешка, бедный, всегда в синяках, царапинах и укусах, а на лбу очередная шишка. И все потому, что он все время задумывается и мечтает. И вот один раз он так размечтался, что за обедом намазал хлеб горчицей вместо баклажанной икры. А он ее очень любит и намазал в два пальца толщиной, да и откусил такой кусок, что не смог его сразу ни протолкнуть, ни вытолкнуть. И потом мама полчаса дула ему в рот. С тех пор стоит только шепнуть ему «баклажанная икра», как он начинает сильно дышать, часто-часто моргать, и в его больших, маминых, глазах появляются слезы…

Вот и сейчас он задышал, заморгал и на его длинных ресницах повисли большие капли. Тут опять прибежала мама. От нее сильно пахло валерьянкой. И она переключилась на папу:

— Справился? Довел детей до слез!

Папа хлопнул дверью туалета — ушел курить. Тогда мне стало жалко их обоих, и я взялся за пылесос. А Алешка принялся распихивать игрушки по ящикам. Но тут мама снова вспыхнула:

— Сколько нужно напоминать моим детям, чтобы они сняли наконец-то показания счетчика!

— Я, я сниму! — закричал Алешка, схватил табуретку и бросился на лестницу.

Когда он вернулся, мама заполнила расчетную книжку и задумчиво сказала:

— Прелесть Оказывается, мы ничего не будем платить. Напротив, Мосэнерго само задолжало нам сто сорок шесть тысяч рублей.

— О! — У Алешки от радости вскочил хохолок на макушке. — На два скейта хватит — и мне, и Диме.

— Что вы сделали со счетчиком? — строго спросила мама. — Обратно его крутили, чтобы на скейты сэкономить? Алексей, откуда ты взял эти цифры? С потолка?

— Со стены, — сказал я. — Там, рядом со счетчиком, чей-то телефон на стене записан.

— Да? — громко обиделся Алешка. — Пойди посмотри, если не веришь. Там еще табуретка стоит.

— Она мне не нужна, я не такой мелкий, как ты.

Лешка надулся, а я пошел посмотрел и все понял — он немножко напутал, списал показания соседского счетчика, сорок первой квартиры. Но самое главное — диск крутился. Медленно, но крутился…

Почему-то меня это встревожило. Вечером я даже вышел на улицу и посмотрел на окна загадочной сорок первой квартиры, где никто не жил, но зажигался иногда свет и работал счетчик. Окна были темные.

Я снова поднялся на этаж и посмотрел на счетчик — он медленно вращался. Что это? Просто утечка или включен какой-нибудь прибор? Например, холодильник. Но кто же, уезжая на несколько лет из дома, оставит включенный холодильник? Что у них там, у этих ученых, мамонт, что ли, свежемороженый?..

А через несколько дней эта загадочная квартира преподнесла новый сюрприз.

Мама послала меня отдать тете Оле мясорубку. Я подумал: раз уж она все знает о нашем доме и живет как раз под сорок первой квартирой, то уж о ней-то ей известно еще больше. И решил воспользоваться случаем, чтобы, соблюдая осторожность на грани конспирации, получить необходимую информацию.

— Теть Оль, — небрежно сказал я, отдавая ей мясорубку, — а что Добровольские вернулись, что ли? Вчера собака у них за дверью лаяла. Или кто-нибудь вселился к ним?

Тетя Оля удивилась и обиделась:

— Почему это, если вселился, так уж обязательно лаять должен? Никто к ним не вселялся и не будет. Они сами скоро приедут. К Новому году. Соскучились по родным снегам. А лает собака по кличке Атос в смежной квартире соседнего подъезда. Она боится оставаться дома одна. Посиди, раз уж ты зашел, с Олежкой, я быстренько за бельем сбегаю, ладно? Только не шуми, он спит.

Улизнуть было невозможно, да и за информацию надо платить. Поэтому я снял с полки томик Шерлока Холмса и сел на диван.

Было очень тихо: взрослые на работе, дети на южных морях и реках средней полосы, окно закрыто от уличного шума. Только Олежка деловито сопел в своей кроватке.

И вдруг, когда я дочитал до того места, как «чьи-то крадущиеся шаги послышались в коридоре — шаги, которые, очевидно, стремились быть тихими, но гулко отдавались в нежилом доме», — они и в самом деле послышались у меня над головой. Кто-то осторожно прошел через всю квартиру к двери. На мгновение мне стало жутко, часто забилось и замерло сердце. В голову полезли всякие истории про привидения. Но я тут же бросился к окну, распахнул его и высунулся наружу изо всех сил.

Но единственное, что я заметил, — стоящую под козырьком подъезда машину, и то не всю, а только часть ее капота. Я услышал, как хлопнула дверца, взревел мотор, и она отъехала. Кто сел в машину, я, конечно, не разглядел.

Тут я окончательно убедился, что в сорок первой квартире происходит что-то нехорошее и опасное. Что делать? Посоветоваться было не с кем. Друзья мои уже разъехались по дачам. Только мы с Алешкой сидели в Москве и ждали, когда папе дадут отпуск. Можно было ему рассказать об этой загадке, но он наверняка рассердится и скажет: мало тебе своих проблем, я могу добавить — сдай хотя бы посуду. Или обидится. Дело в том, что наш папа тоже когда-то в своем «суровом детстве» попробовал заняться частным сыском, и с ним случилась из-за этого какая-то смешная история, после которой его прозвали Шерлоком Холмсом. Папа очень не любит, когда ему об этом напоминают.

Можно, пожалуй, поделиться своими опасениями с Алешкой.

— Ну, дорогой Ватсон, что вы об этом думаете?

Алешка, несмотря на мечтательность, иногда здорово и быстро соображал.

— Там пираты поселились, — сразу же брякнул он. — Живут себе и никого не боятся. Давай их поймаем и в милицию отведем! — Глаза его загорелись, и на макушке поднялся хохолок. — Давай, а?

И мы стали следить за сорок первой квартирой. По всем правилам мы установили наружное и внутреннее наблюдение — я прохаживался с учебником физики у подъезда, а Алешка, сидя дома, приставив табуретку к дверному глазку, наблюдал за объектом изнутри. Потом мы обменивались полученными сведениями и местом наблюдения, чтобы по очереди дышать свежим воздухом и чтобы Алешка мог повторять таблицу умножения.

Обстоятельства дела нам казались с каждым днем все загадочнее. В этой квартире не только включался свет — в ней иногда появлялись посторонние люди. И чаще всех — тот самый дядька с повязкой на глазу, которого Алешка обозвал пиратом. Все они приходили и уходили с большими сумками и чемоданами.

Алешка даже завел специальную тетрадь и каждый раз записывал в нее результаты своих наблюдений. Например: «Послевчера прихадила маладая рыжая тиотька з сумкой бис пятнацати в полсиштова». Я так и не понял: «послевчера» — это позавчера или уже сегодня, и велел Алешке ставить в тетрадке даты. Для конспирации он на ее обложке написал: «Дневник наблюдений за погодой летом». Забегая вперед, скажу, что эта тетрадь сослужила огромную службу и теперь подшита в уголовное дело, и многие умные люди занимались ее расшифровкой.

Очень скоро мы убедились, что наши подозрения имеют под собой твердую почву и что наши детективные занятия не такое уж безопасное дело.

Вот что произошло: Алешка нарушил инструкцию и проявил инициативу — подкрался к соседской двери и попытался разглядеть что-нибудь в замочную скважину. И тут на его плечо опустилась чья-то тяжелая рука.

— Что ты здесь делаешь? — спросил злой и грубый голос.

Лешка обернулся… Перед ним стоял Пират. У Алешки без всякой «баклажанной икры» дрогнули губы, но он, молодец, не растерялся и взял себя в руки.

— Там скелет стоит. Хочу посмотреть. Разве нельзя?

— Нехорошо подглядывать в чужую квартиру. Тебя этому не учили в школе?

— Нет, — сказал Алешка. — Меня арифметике учили и труду. Но все равно интересно. Никогда живого скелета не видел.

— А ты не боишься, что он выскочит, да зубами лязгнет, и костями загремит? — И Пират стал спускаться по лестнице, будто никакого отношения к сорок первой квартире он не имеет и попал на нашу площадку случайно — этажом ошибся.

Этот случай еще больше усилил наши подозрения. Мало того, что эти темные личности ходят в чужую квартиру, так они еще и стараются делать это тайком.

И мы решили провести следственный эксперимент. Я подстраховал Алешку на лестнице, а он стал звонить в квартиру. В руке у него была для отвода глаз авоська с двумя старыми газетами — у вас есть макулатура?

Алешка долго и старательно звонил в дверь, а я волновался на лестнице. Наконец не выдержал и выглянул из-за угла. Мне его даже жалко стало — вытянулся весь по диагонали, чтобы достать до звонка, коленки дрожат от напряжения, шортики перекосились, и сзади из них маечка хвостиком торчит…

Но никто на звонки так и не отозвался и дверь не открыл, хотя пять минут назад мы своими глазами видели, как в необитаемую сорок первую квартиру вошли двое парней. Если бы мы знали, что сейчас там, в пустой прихожей, они стоят у дверей, вспотевшие от страха, с пистолетами в руках… Но мы этого не знали и потому, обнаглев окончательно, решили произвести разведку. Попасть в квартиру не стоило труда — наш нижний ключ наверняка к ней подойдет.

Я постарался хорошенько обдумать все детали предстоящей операции, чтобы свести необходимый риск до минимума. Самое главное — чтобы нас не застукали на месте. Это вообще не здорово — без спросу, как жулики, забираться в чужую квартиру, а с другой стороны, если подозрительные люди, которые ее тайком посещают, и вправду занимаются какими-то темными делами и застанут нас, нам и подавно несдобровать.

Во-первых, рассудил я, проникнуть в квартиру нужно сразу же как оттуда уйдут. Вероятность, что они вернутся, крайне мала, за время нашего наблюдения такого не случалось. И во-вторых, если все-таки кто-то из них вернется, его нужно будет перехватить и как-нибудь задержать. Тут нам без посторонней помощи не обойтись.

И я вспомнил о Рябчиках. Это Алешкины одноклассники, близнецы. Прозвали их так за конопушки и остренькие любопытные носики. Рябчики очень сообразительные ребята и неплохо учатся, потому что один из них хороший математик, а другой — физкультурник. Пользуясь своим сходством, близнецы получают друг за друга хорошие оценки. Отличить их можно только по зубам — у одного дырка от зуба наверху, у другого внизу. А у кого где, даже учительница не может запомнить. И на вид они такие простодушные, всегда рот до ушей, но кого хочешь заговорят. Словом, по всем статьям подходят.

И вот на следующий день, когда «тиотька з сумкой» вышла из квартиры, мы приступили к запланированной акции.

— Имейте в виду, доктор Ватсон, — строго сказал я Алешке, — что дело будет опасное. Суньте себе в карман свой армейский револьвер.

Алешка понял меня буквально и побежал снаряжаться.

Когда я вскоре вышел в прихожую, у меня ноги подкосились.

— Ты что, в цирк собрался?

Он нацепил на себя пояс с патронташем, две кобуры с револьверами, электрический автомат и засунул за пояс молоток. На голове его красовалась военная фуражка, которую подарил ему папин товарищ. Алешка вообще умел делать так, что ему все время что-нибудь дарят.

Он самодовольно вертелся перед зеркалом. Я надвинул ему фуражку поглубже, до самого подбородка, и решительно сказал:

— Кончай свой маскарад или сдавай оружие! А то я пойду один.

— Нетушки! — Алешка завизжал так, что, если бы сейчас в сорок первой квартире кто-нибудь был, они все попадали бы.

В общем, мы поторговались и пошли на компромисс — взяли только по револьверу. И я еще одел тонкие мамины перчатки.

— Вызывай Рябчиков, — сказал я.

— Есть, — ответил Алешка и засел за телефон.

Найти Рябчиков непросто. Ребята они очень общительные и все время торчат у кого-нибудь в гостях. Но Алешка великолепно справился с заданием, и через десять минут наш дверной звонок разрывался в истерике.

Я открыл дверь. За ней стояли и улыбались круглыми мордашками оба Рябчика. Я придирчиво оглядел их и заставил снять шапки — они у них были разными, а по моему плану это не допускалось: сходство должно быть абсолютным. Ну, с зубами ничего не поделаешь, да и кто эту разницу заметит?

После этого, не вдаваясь в детали, я проинструктировал их и отправил во двор. Как выяснилось позже, предосторожность оказалась далеко не лишней. Только мы щелкнули ключом в двери чужой квартиры, как к дому неожиданно подъехал Пират. Мы считали его главарем, самым опасным и хитрым.

Но едва он хлопнул дверцей машины, как перед ним возник веселый круглолицый мальчуган с дыркой вместо зуба.

— Дядь, — сказал он невинно, — давай поиграем в утюг.

— Как это? — растерялся Пират.

— Я буду в тебя плевать, а ты шипеть, ладно?

— Иди отсюда, двоечник, — разозлился Пират и, оглядевшись, направился по дорожке к подъезду. Тут из кустов опять выскочил тот же мальчишка и заорал:

— Дядь, давай в мячик играть! Я тебя буду по голове бить, а ты прыгать, — и скрылся в кустах.

Пират сначала шарахнулся в сторону, а потом быстро пошел к подъезду. Но едва он взялся за ручку двери, как она сама распахнулась, и на пороге возник очередной Рябчик.

— Дядя! — завизжал он вслед Пирату, который малодушно вернулся к машине. — Ты будешь будильник. Я тебе буду ухо вертеть, а ты звенеть, ладно?

Пират ввалился в машину и рывком вывел ее со двора. И вдруг у него за спиной вскочил тот же юный хулиган:

— Дядь, у тебя туалет в машине есть? Не могу больше!

«Дядя» так резко затормозил, что Рябчик чуть не вылетел в переднее окно. Пират поймал его сзади за шорты и вышвырнул из машины…

Рябчики хладнокровно и самодовольно осмотрели оставшееся за ними поле боя и смирно уселись на скамейке, ожидая дальнейших указаний, готовясь к новым победам.

А мы с Алешкой тем временем приоткрыли дверь сорок первой квартиры, осторожно заглянули в щель… И тут же оба вылетели на лестничную площадку: в глубине коридора, прямо против двери стоял настоящий скелет в старой шляпе и скалил оставшиеся зубы, между которыми торчал сигаретный окурок.

— Прелесть какая, — решительно сказал Алешка (глаза круглые, хохолок на макушке торчком), — я туда не пойду. Чего я там не видел? Это нехорошо — по чужим квартирам шляться.

— Испугался? Эх ты!

Алешка сощурил глаза:

— А ты? Нет, что ли? Тогда один иди.

Отступать было некуда. Нельзя перед младшим братом оказаться трусом. Я решительно шагнул к двери.

— Ладно, — сказал Алешка мне в спину. — Я тебя не брошу. Только ты первый иди.

И мы пошли.

Я вошел первый, за мной протиснулся Алешка.

Скелет вел себя смирно и молча смотрел на нас. Больше в прихожей и коридоре ничего не было. Только на полу стоял телефон. Я сделал несколько шагов, и они гулко отдались в пустой квартире под потолком.

— Давай разуемся, — прошептал Алешка, — а то тетя Оля услышит.

Мы сняли обувь и заглянули в комнату. И вдруг на кухне раздался шум. «Попались, — мелькнуло в голове. — Сейчас начнется!»

И мы бросились было к двери.

— Это холодильник! Не бойся, — сообразил Алешка. — Пойдем посмотрим. Только иди бесслышно.

Мы сторонкой обошли скелет, держась за руки, и прошли на кухню. В ней тоже ничего не было, кроме холодильника, который вздрагивал и сердито бормотал. Я открыл дверцу: там была бутылка из-под водки, хлеб, огрызок колбасы и вспоротая банка каких-то рыбных консервов.

В квартире стоял тяжелый воздух и было страшно. Но нужно было осмотреть комнаты.

Мы осторожно приоткрыли дверь в одну из них — ничего, пусто. На лакированном полу лежит мужской носок, а на подоконнике в пустой консервной банке — окурок. Я хотел было «изъять» его как вещественное доказательство, но подумал, что это может показаться подозрительным, и только осмотрел его. Сигарета «Ява», докуренная почти до фильтра, на котором явственные следы французской губной помады. Все ясно: курила женщина, средних лет, рыжеволосая, нервная, с решительным характером. Размер обуви — тридцать шесть с половиной; на левой щеке — родинка, в правой руке большая спортивная сумка.

Больше в этой комнате ничего достойного внимания не оказалось, и мы перешли в соседнюю. Эта комната была далеко не пустая. Напротив, все ее углы были завалены вещами. Да какими!

Алешка, как завороженный, выпустив мою руку, подошел к картонной коробке из-под телевизора. Она до самого верха была заполнена модельками машин, и все не нашими, импортными. Машинки не были совсем новенькими, но вполне в приличном состоянии. Великолепная коллекция — от самых первых, еще с паровым двигателем, до самых современных, больше похожих на реактивные самолеты без крыльев.

— Вот это да! — наконец-то обрел Алешка дар речи. — На всю школу хватит. — И он присел перед коробкой.

А я стал рассматривать дальше вещественные доказательства. Слева от коробки с машинками были грудой навалены женские меховые шубы. Страшно дорогие, это я сразу понял. Соседка однажды приносила маме такую померить. Маме она очень подошла. А потом она спросила, сколько стоит эта прелесть, и принялась хохотать, услышав ответ. Она до этого один раз только так весело смеялась — это когда Алешка, еще совсем маленький, сел в кастрюлю с тестом. А потом мама вернула шубу и стала красить глаза и ресницы… Под шубами еще что-то было. Мне очень хотелось посмотреть, но я боялся — вдруг там груда окровавленных тел! В этой квартире всего можно ждать. Не квартира, а склад. Ворованного, это точно. Где-то крадут, а здесь прячут. Это дело известное.

Я оглянулся на Алешку. Он, как шаман, сидел над коробкой, осторожно перебирал машинки и что-то шептал им ласковое. Тогда я зажмурился на всякий случай и откинул одну из шуб… Лучше бы я этого не делал: изумленным глазам моим открылись такие сокровища — куда там Али-Бабе с его разбойниками! В упаковке и без, там стояли друг на друге двухкассетники с компьютерными приставками, видеомагнитофон, маленький японский телевизор (я такой один раз видел в гостях у папиного товарища), какие-то электронные игры; аккуратными стопочками были сложены пестрые видеокассеты… Ничего себе!

Мне, как и тогда маме, захотелось смеяться и красить глаза. Я опустил полу шубы и перевел дыхание.

Алешка уже катал машинки по полу. Пора уходить.

— Давай еще поиграем, — нежненько попросил он.

— Ты что! Они в любую минуту могут прийти!

— Подумаешь! Скажем, что заблудились. И машинку попросим подарить. Давай?

— Соображаешь? Это же жулики!

— А чего они делают?

— Где-то воруют, а здесь прячут.

— А зачем? — Алешка спрашивал, а сам не выпускал из рук крохотную пожарную машинку с выдвижной лестницей и стволами-гидрантами.

— Потом продают.

— А зачем?

— Зачем, зачем! Чтобы на эти деньги купить себе другие вещи.

— А зачем? Скрали бы сразу, что им нужно. И все.

Логично, ничего не скажешь. И ответить нечего. Но я от всех этих «зачем» уже вспотел.

— Пошли скорей. Дома объясню.

— Давай одну машинку возьмем себе, раз уж они жулики. Им и так хватит.

— Ты что! Нельзя чужое брать — это называется воровство, когда берешь чужое без спросу.

— А им можно?

— Им тоже нельзя. Их за это в тюрьму посадят, за решетку.

— Кто посадит?

— Кто, кто — милиция.

— А она не знает.

Это Алешка верно подметил. Я и сам уже подумал, что все-таки нужно сообщить в милицию. Эти вещи явно краденые. Но тут Алешка снова отвлек меня.

— Ух ты! Какие картины красивые! — У противоположной стоны стояли аккуратным рядком старинные иконы в блестящих металлических рамках, виноват, окладах, наверное, золотых и серебряных. В некоторые из них были вставлены красивые камушки, которые сверкали красным, зеленым и голубым.

— Это не картины, — сказал я, — это иконы. Они в церквах висят. На них люди молятся.

— И что, в этих церквах они в Бога, что ли, верят? — снисходительно удивился Алешка. — Доверчивые какие. Ведь говорят же им русским языком, что Бога нет. Есть только светлый разум.

В Алешкином классе еще не ввели уроки слова Божьего. И он рос пока атеистом.

Я не дал Алешке вовлечь меня в несвоевременную, как это… теологическую дискуссию и потащил его за руку к двери. Он тянулся телом за мной, а душой оставался на месте, не отрывая глаз от коробки с машинками.

Не выпуская его руки и преодолевая заметное сопротивление, я надел туфли, вытащил Алешку за дверь и стал ее запирать.

— Стой! — вдруг заорал он так, что я подпрыгнул и выронил ключ. — Я, оказывается, обуться забыл.

Я уже начал сильно нервничать. Рывком распахнул дверь и подтолкнул Алешку. Он вошел в прихожую и стал, пыхтя, надевать кроссовки, путаясь в шнурках.

— Потом завяжешь, — сердито прошипел я. — Скорее!

И в это время зазвонил телефон на полу, рядом с Алешкой. Я не успел перехватить его руку, и Алешка снял трубку. Он и дома старается раньше всех подбежать к телефону, чтобы не пропустить что-нибудь интересное и быть всегда в курсе всех дел.

— Алло, — сказал он важно, — здесь Штирлиц. — И тут же сменил тон: — Сам не валяй дурака, сам рыжая, сам сматывайся, — и бросил трубку, пыхтя теперь уже от возмущения.

Я не сомневался, что звонил кто-то из компании Пирата. Оставалась только одна надежда — может быть, он решит, что ошибся номером. Если так, то сейчас снова раздастся звонок… И он раздался. Тут же.

Я успел схватить Алешку в охапку и потащил его к двери.

Захлопнув и заперев дверь, за которой все еще настойчиво и тревожно звонил телефон, я поставил Алешку на пол. Воспитывать его было некогда и не время. Поэтому я только спросил:

— Что он сказал? Дословно.

— Рыжая, не валяй дурака, сматывайся и два дня не кажи носа. — Он сделал круглые глаза и поднял хохолок на макушке.

Дела… Кажется, мы насторожили эту темную банду. Разворошили осиное гнездо. Шерлок Холмс в таких случаях набивал трубку и два-три дня думал в клубах дыма. Но мы думать будем позже. Сначала надо получить информацию от наших агентов наружного наблюдения.

Я отправил Алешку домой — скоро должны были вернуться из магазина наши родители, а сам спустился вниз, расспросил Рябчиков о ходе операции и поблагодарил их за службу, вручив по пачке малиновой жвачки.

На душе было тревожно.

Все остальное время до обеда мы думали: что делать? И пришли к выводу, что надо сообщить обо всем в милицию. Нам самим с этой бандой ни за что не справиться. А родителям мы ничего не скажем, не надо их травмировать.

— Они и так вертятся как палки в колесах, — пожалел их Алешка.

— Белки, — поправил я.

— Никогда не видел белок в колесах, — заспорил он.

Я, правда, тоже и поэтому прекратил дискуссию, и мы пошли обедать.

По случаю выходного дня вся семья обедала в большой комнате, на сервизе и при салфетках.

За столом Алешка чуть не проболтался. Папа сказал, что вроде бы у него получается с отпуском, готовьтесь, собирайтесь и не забудьте взять с собой учебники и велосипеды. А Алешку как будто кто за язык дернул.

— Мы не можем сейчас ехать, — сказал он озабоченно. — Мы сейчас одну тайну…

Тут я толкнул его под столом ногой. Но, видимо, слишком сильно. Не рассчитал. Он выронил ложку, и она упала в суп. Папа вытер лицо салфеткой и пристально посмотрел на него. Алешка покорно встал и пошел, оглядываясь, в нашу комнату.

— Правильно понял, — сказала мама. — И нечего оглядываться. Постой в углу, пока все будут обедать, и подумай о своем поведении.

И она с таким сочувствием посмотрела на папу, словно его обрызгали не обычным супом, а, по крайней мере, несмываемой краской.

Мне немного стало жалко Алешку, потому что все-таки я был больше виноват, но я хорошо знал, что он сейчас сядет на тахту с Шерлоком Холмсом и будет безмятежно почитывать его. А когда застучат пятки маминых шлепанцев, он живо вскочит, воткнется в свой угол и будет понуро ковырять пальцем давнишнюю дырку в обоях. Мама до сих пор наивно не догадывается об ее происхождении и все время спрашивает папу; кто ее прогрыз.

Вечером мы опять чуть не прокололись из-за Алешки. Он уселся рисовать и дорисовался до того, что папа решил поглубже проникнуть в его духовный мир и попросил посмотреть рисунок. Алешка доверчиво, ожидая привычной похвалы, протянул ему листок. Я сунулся к нему и тут же зажал рот ладонью, чтобы не ахнуть. Может быть, Алешка когда-нибудь станет хорошим карикатуристом. Ему очень здорово удается искажать в своих творениях действительность. Но, на беду, он так точно на этот раз нарисовал скелет в шляпе, меня с иконой и себя с пожарной машинкой, что даже папа на минутку призадумался.

— Что это? — спросил он. — Где ты это видел? Во сне, что ли?

Алешка, сообразив, что он натворил, колупал пальцем край секретера и был даже не в силах хотя бы кивнуть.

К счастью, его способность видеть совершенно дикие сны и долго их рассказывать в самое неподходящее время была нам всем хорошо известна. Однажды ему даже приснилось, что по комнате сами по себе расхаживают мохнатые дедушкины тапочки. Это был самый страшный сон. Папа вздохнул и сказал:

— Да, пора вас отправлять на дачу.

Я понял, что медлить больше нельзя, показал Алешке тайком кулак, полюбовался на его высунутый в ответ язык и, сказав, что пойду проветриться, пошел в милицию.

Отделение милиции находится недалеко от нашего дома. Поэтому я не успел хорошенько подготовиться к разговору, понадеявшись на экспромт. Главное — сообщить все, что нам известно, но скрыть, что мы забирались в чужую квартиру. За это, уж точно, не похвалят. Могут даже в школу сообщить. И родителей травмировать. Я скромно подошел к прилавку, за которым сидел у телефонов дежурный офицер. Он был очень молодой и красивый — кудрявый и с усами. Рядом на столе лежала его фуражка, которой он незаметно прикрывал какую-то раскрытую книгу.

— Здравствуйте, — сказал я. — Я хочу сделать заявление.

— Слушаю вас, — вежливо ответил он, надел фуражку и закрыл книгу.

Название ее я не разобрал, но рисунок на обложке показался мне знакомым — трубка, зонтик, лупа и револьвер.

— Вы знаете, — сказал я, — у нас в соседней квартире, где никто не живет, творятся странные вещи. Там вертится счетчик, включается иногда свет, появляются незнакомые люди. Они носят туда какие-то вещи. По-моему, очень ценные и, кажется, краденые. Видимо, там у них склад похищенного.

— Почему вы сделали такой вывод? — строго спросил дежурный.

— По некоторым косвенным признакам, — уклончиво ответил я.

Дежурный встал.

— Вы, молодой человек, — поучительно сказал он, — видимо, увлекаетесь приключениями Шерлока Холмса? Так вот, позвольте вам в назидание процитировать его слова. — Он открыл книгу и прочитал: — «В таком колоссальном человеческом улье всегда возможны любые комбинации фактов, которые, будучи чрезвычайно загадочны, все же не таят в себе никаких преступлений. Нам уже приходилось сталкиваться с подобными случаями». Добавлю из своего опыта — и нам тоже. Не надо заниматься не своим делом. Предоставьте это профессионалам. Лучше побольше внимания уделяйте урокам и общественно полезным занятиям. За сигнал спасибо. Это говорит о вашей высокой гражданской сознательности, всего доброго.

Когда я вышел на улицу, у меня горели уши от стыда и обиды. Хорошо еще, что Алешка не стал свидетелем моего позора. Это сильно подорвало бы как мой авторитет, так и его доверие к правоохранительным органам.

Ну ладно, подумал я, все равно не оставлю этого дела и доведу его до конца, раз уж официальные лица отказываются от него. Этого требует от меня моя высокая гражданская сознательность.

От обиды у меня тут же созрел новый план. Крайне опасный. Но если удастся его осуществить, мы получим такие неопровержимые доказательства, что я пойду с ними прямо на Петровку, к знатокам.

Через несколько дней, осмелев, мы вновь проникли в сорок первую квартиру. Там почти все осталось по-прежнему, только исчезли некоторые вещи и появились взамен новые. Да еще скелет в коридоре оказался накрытым какой-то красивой длинной шалью до самого пола. Это и навело меня на одну мысль.

Чтобы победить врага, учит нас военная наука стратегия, нужно прежде всего узнать его планы. А как их узнать? Мне известен пока только один способ — подслушать. Не скажу, что я часто пользовался им, он носил исключительно случайный характер, но избавлял меня от многих неприятностей, давая возможность принять своевременные меры.

Я отлепил Алешку от коробки с машинками и вывел его в коридор. Затем осторожно снял со скелета покрывало и набросил его на себя.

— Похож? — спросил я Алешку.

— На кого? — удивился он.

— На скелет.

— Не очень. Костей мало. — И наконец-то понял. — Похож, похож! Только ты пониже.

— Потому что без шляпы. — Я сбросил покрывало. — Сейчас мы уберем куда-нибудь скелет, я стану на его место, а ты запрешь меня здесь.

— Зачем? — спросил Алешка глазами и хохолком на макушке.

— Чтобы подслушать, о чем они будут говорить, когда придут сюда.

— Ты что? А если они догадаются? Они тогда из тебя еще один скелет сделают. Что я тогда родителям скажу? Попадет ведь.

— А что ты предлагаешь?

— Давай я останусь.

Я, конечно, оценил его самоотверженность, но не пощадил самолюбия.

— Ростом не вышел.

— А куда мы скелет денем? Может, домой отнесем? В коридоре у зеркала поставим.

— А если мама раньше нас придет? Входит в квартиру, а перед ней скелет? С зубами…

— Думаешь, расстроится?

Расстроится… Какая наивная прелесть!

— О! Придумал! — обрадовался Алешка. — Давай за окно его вывесим.

— Чтобы вся милиция сбежалась?

— Еще придумал! На балкон положим. Здорово?

— Не здорово. Вдруг кто-нибудь из них выглянет?

Мы растерянно огляделись. Хороша квартира, а скелет спрятать некуда. Разве что в стенной шкаф. Я распахнул его дверцу. Он был пуст. Одни полки. Но они были не прибиты. Я вынул их и поставил в угол шкафа. Стоп! А почему бы мне самому не спрятаться здесь? Гораздо надежнее. И хлопот меньше.

— Ну, все, — сказал я Алешке. — Иди домой и жди меня. Я вернусь.

Алешка вздохнул.

— А если не вернешься, можно я тогда возьму себе твой транзистор?

Ничего себе напутствие!

Алешка еще раз печально посмотрел на меня, на машинки, значительно пожал мне РУКУ.

— Звони, если что, — сказал он от двери. — Я приду на помощь.

Стукнула дверь, щелкнул ключ в замке… Я присел на пол — что-то плохо держали ноги. Наша игра становилась слишком травмоопасной. Если это в самом деле жулики и они обнаружат меня в своем осином гнезде, то уж, конечно, мне несдобровать. Никто не даст за мою жизнь и дохлой сухой мухи.

Мне стало жалко себя, Алешку, маму с папой и этого лейтенанта в милиции, который из-за своей неопытности не принял должных мер по обеспечению моей безопасности и которому наверняка попадет за это по служебной линии. А потом его замучает совесть, от сознания невыполненного долга, и я буду по ночам являться ему во сне…

Сколько я так просидел? Не знаю. Знаю только, что, если бы ожидание продлилось еще хоть минуту, я бы с позором удрал из этой проклятой квартиры и навсегда захлопнул бы за собой ее дверь…

И вдруг что-то из области шестых чувств толкнуло меня снизу. Я вскочил, нырнул в шкаф и прикрыл за собой дверцу, оставив узкую щель, чтобы дышать и слушать.

В двери снова щелкнул замок. Потянуло сквозняком по ногам. Кто-то вошел в квартиру. Я еще немного надеялся, что это Алешка пришел за мной, но это был не Алешка.

Послышалось два тихих голоса — женский и мужской.

— Упрятал наконец эту костлявую образину, — сказала женщина, и было слышно, как она сбросила туфли. — Все равно я ее боюсь.

— Не туда ты, Райка, пужливая, — ответил мужской голос. — Ментов бойся, а не покойников.

Они прошли в комнату, но я хорошо слышал их разговор в гулкой пустоте квартиры.

— Неладное чует мое сердце, — сказал мужчина, что-то передвигая по полу. — Какие-то шустрые ребята стали вертеться вокруг. Не заложили бы. Если эту нашу хазу откроют — всему делу конец. А тут одних игрушек на пятьсот кусков.

Я понял, что он говорит о машинках.

— Да брось ты, Пират. Нормально все.

Надо же, как мы угадали!

— Рисковать не будем, толканем что за неделю успеем, а остальное — к Федюне на дачу.

— Смотри, ты командир, тебе виднее, — ответила женщина и, помолчав, спросила: — А эти тряпки куда пристроить? Может, в шкаф убрать, чтоб не на глазах было? Не верю я Федюне твоему.

У меня подкосились ноги…

— Не надо. Забудем еще в спешке. На подоконник сложи.

Они еще повозились в комнате — видно, выгружали товар, — обулись и ушли. И тут же опять защелкал замок. Я чуть не взвыл. Обнаглели совсем! Как к себе домой ходят.

Но это был Алешка. Он пришел выручить меня. С пистолетом и молотком, реалист-романтик.

— Докладывай, — строго сказал Алешка, когда я упал на тахту в отчем доме.

— Это самые настоящие жулики, — сказал я. — И Пират у них главный, мы не ошиблись. Знаешь, сколько они наворовали? Одни машинки знаешь сколько стоят? Пятьсот кусков!

— Чего кусков? — не понял Алешка. — Мяса?

— Денег, чудак!

— А зачем им куски денег? Целых не дают, что ли?

Видно, с меня стало спадать напряжение, и я начал хохотать. Алешка с готовностью присоединился ко мне, и мы с ним, задрав ноги, полчаса ржали как конь и жеребенок в конюшне. Потом я объяснил:

— Кусок на ихнем жаргоне — это тысяча рублей. Значит, машинки они хотят продать за сколько?

— За пятьсот тысяч! — безошибочно выдал Алешка. Не зря он во дворе таблицу умножения учил. — Да кто им столько даст?

— Так они не одному будут продавать. Знаешь, сколько коллекционеров в Москве! А за остальные вещи они вообще, может, миллионы получат.

— И куда они их денут?

— Спрячут, наверное. Зароют куда-нибудь.

— Зачем? — удивился Алешка такому неразумному помещению капитала. — Купили бы лучше что-нибудь. На такие деньги много можно накупить. Даже небось на мопед хватило бы.

— На тысячи мопедов, — подсчитал я.

— Да, — задумался Алешка, — куда же их денешь столько? А давай за ними проследим и этот клад выкопаем?

— И дальше что? — сурово спросил я.

Алешка сразу сориентировался и резко переменил намеченный было меркантильный курс.

— Как что? В Фонд мира передадим. Чтобы не было войны. Годится?

— Надо в милицию идти.

— Спасибочки, — съязвил Алешка, — ты ходил уже.

— Мы в другое место пойдем. На Петровку. Там знаешь какие…

— Знатоки? А нас туда пустят?

— Нас — не знаю, а тебя наверняка не пустят. Дома посидишь…

— Да?!

— Да.

Алешка нагнул голову и засопел — все, теперь его ничем не возьмешь, уж я-то знаю.

— Ну, пожалуйста, Леша, прошу тебя, — словами мамы начал я.

По силе воздействия эти ласковые мамины слова равны только тем, которыми нас приветствует школьный физкультурник в начале занятий: «Равняйсь! Смирно!» Но и это не помогло — Алешка еще ниже опустил голову и засопел так, что у него заходил живот под майкой, будто там надувалась волейбольная камера.

— Ладно, останешься в резерве главного командования, — пустился я на хитрость.

— Только не дома, — сразу раскусил меня Алешка. — Там буду командовать.

Мы оставили родителям записку, что пошли в библиотеку (положительные эмоции им не помешают), и отправились в МУР. По дороге Алешка поставил еще два условия — ехать в первом вагоне метро и купить ему жвачку. Едва мы вошли в вагон, он тут же набил жвачкой рот и, отыскав в стекле, за которым сидят машинисты, дырочку, прилип к ней, забыв обо всем на свете.

А я не забыл. Я волновался. И не знал, что самое трудное и опасное еще впереди. Почти рядом.

Дежурный на Петровке был совсем другой, чем в отделении. У него были усталые, будто сонные, но очень внимательные глаза. Сразу видно, что человек занимается серьезным делом. Он прервал мой рассказ, заглянул в какие-то бумаги, кому-то позвонил, и мне выписали пропуск и вежливо объяснили, куда идти.

В большом кабинете с селектором в полстола и десятком телефонов меня принял и внимательно выслушал седой полковник. Он говорил со мной на «вы», это мне очень понравилось.

Полковник сделал пометки в блокноте, вызвал к себе каких-то сотрудников, а потом связался с начальником нашего отделения милиции.

— Петр Иванович, здравствуй, дорогой. Соколов говорит. Прими мои соболезнования. — Он неожиданно подмигнул мне. — Как это с чем? В связи с упущенной возможностью получить поощрение по службе. А также и с реальной возможностью получить взыскание. Шучу? Какие шутки в служебное время? Конкретно? Помнишь нераскрытые квартирные кражи антиквариата, мехов, импортной радиотехники и др.? Да, у известных граждан, на твоей и смежной территориях. Так вот, раскрыли их. Как кто? Дети. Почему мои? Дети Шерлока Холмса. — Полковник опять подмигнул мне. — А ведь у тебя, Петр Иванович, был шанс отличиться. Если бы ты лучше с населением работал, особенно с молодежью. Вот теперь благодари своего дежурного. Кто у тебя в среду дежурил? Шляпкин? Оно и видно, что Шляпкин. Где он сейчас? Ну-ка подошли его ко мне, я его повоспитываю немного.

В кабинет стали собираться люди. Полковник представил меня, поблагодарил, сказал, что мы с Алешкой очень помогли правоохранительным органам в раскрытии опасной преступной группы, и попросил подождать в приемной. Выходя, я слышал, как он говорил: «Наблюдение усилить, группу захвата…» — и тут пришлось закрыть за собой дверь. Как всегда, на самом интересном месте.

В приемной я поглазел немного по сторонам, потом выглянул в окно, — может, разгляжу, чем занимается Алешка.

Но Алешку я не увидел — окна выходили во двор. Там были только крыши машин с мигалками и без мигалок. И пробежала за кошкой служебная собака, волоча на поводке проводника в форме. А за ним катилась его фуражка.

И тут кто-то у меня за спиной спросил: «Можно?» — и вошел мой знакомый красивый лейтенант из нашего отделения. Секретарша тут же пропустила его в кабинет, и он пошел туда очень гордый — думал, наверное, что его будут хвалить или дадут ответственное задание. Мне даже его немножко жалко стало. А когда он вышел, то еще больше. Фуражку он держал в руке, усики его опустились, он вздыхал и хмурился.

Почти сразу за ним вышли все, кто был в кабинете, и полковник спросил меня:

— Значит, они собираются через неделю перебросить свой склад в другое место, так вы поняли?

Я кивнул.

— Больше не проявляйте никакой инициативы и держитесь от этой квартиры подальше, это очень опасные люди. Вот мой телефон на всякий случай. Алексею — привет и благодарность. Приглядывайте за ним.

С сознанием выполненного долга мы поехали домой. На душе было спокойно. Мы свой долг выполнили и передали дело в надежные руки, остальное — за ними. Можно готовиться к даче. Но вышло все совсем по-другому, и нам снова пришлось с головой окунуться в борьбу с жестоким преступным миром.

Вот что произошло. Несмотря на предостережения седого полковника милиции, я все-таки время от времени поглядывал в глазок на сорок первую квартиру. Не буду врать, что меня толкало к этому чувство долга, мне просто было интересно, как разовьются события дальше и как арестуют и поведут преступников в тюрьму. В кино я видел это часто, а вот в жизни не приходилось.

Когда я вытащил с балкона наши велосипеды и стал подкачивать камеры, вдруг что-то заставило меня бросить насос и подбежать к двери… И вовремя! Из лифта вышел Пират, огляделся и пошел было к сорок первой квартире, но вдруг повернулся и направился к нашей. В первое мгновение я отпрянул от глазка, но потом сообразил, что с той стороны меня не видно, и снова приник к нему.

Пират подошел вплотную к двери. Я хорошо видел его искаженное стеклом глазка страшное лицо. Он смахнул с него повязку и смотрел на меня здоровыми глазами, и мне казалось, что он прекрасно меня видит. Мне стало холодно и неуютно, будто я был не в родном доме, а на палубе вражеского брига.

Пират поднял руку и позвонил. Я подпрыгнул — так жутко прозвенел над моей головой звонок. Но, разумеется, я не стал открывать дверь и ничем не выдал своего присутствия.

Но что ему у нас надо? Может, ему мало наворованного и он решил ограбить еще и нашу квартиру? Сейчас он еще раз позвонит и достанет отмычки. Что тогда делать?

Но Пират не стал доставать отмычки. Он еще немного постоял, прислушиваясь, нацепил свою черную повязку и пошел в сорок первую квартиру. Видно, просто проверял из осторожности, есть ли кто-нибудь у нас дома, опасался свидетелей.

Вышел он тут же, с двумя большими сумками. Я тогда, конечно, не мог догадаться, что Пират, видимо, почувствовав наблюдение, встревожился и решил не только благополучно смыться с награбленным барахлом, но и отделаться от сообщников. Он вызвал их всех в сорок первую квартиру и предоставил милиции возможность задержать сразу всю банду. Они мало что знали о Пирате, а уж где его искать — тем более, и не смогли бы ни выдать его, ни отомстить за предательство.

Все это стало известно мне позднее, а пока я понял только, что он решил удрать «с вещами», не дожидаясь назначенного срока. А ведь полковник не знает об этом!

Я быстренько набрал его номер и сообщил об изменившейся обстановке.

— Я в курсе дела, — успокоил меня полковник. — Не высовывайся из квартиры и брата не выпускай.

Высовываться я и не собирался, но и от двери не отходил. И скоро увидел, как из сорок первой квартиры стали выходить люди. Они шли парами. Странно как-то. Плечом к плечу. Я пригляделся и увидел, что руки их соединены наручниками. Они по двое входили в лифт и исчезали. Не увидел я только Пирата. Его, наверное, перехватили на улице.

Я высунулся в окно и стал смотреть, как преступников ловко сажают по очереди в машины. Они выскакивали откуда-то из-за угла, дверца распахивалась, и люди ныряли в них, как скворцы в скворечники.

Все было тихо-мирно, по-семейному. Как на хорошо организованной стоянке такси.

И вдруг в дверь позвонили. Я подумал, что приехал наш полковник, и сразу же отпер. Какой-то бледный белобрысый парень сказал: «Я из милиции. Мне надо позвонить» — и быстро шагнул в прихожую и захлопнул за собой дверь.

Как ни странно, я сразу понял, что он врет, что он не из милиции, а из банды Пирата. Он, наверное, пришел позже других, понял, что происходит, и улизнул, надеясь отсидеться в нашей квартире, пока не минует опасность.

Белобрысый, настороженно прислушиваясь к тому, что происходит на площадке, набрал какой-то номер, сказал, что он на месте, и положил трубку.

— Ты один дома? Я посижу здесь. Мне будут сюда звонить. Мы проводим операцию по задержанию опасных преступников. — Он прошел в кухню, выглянул в окно и сел на табуретку у стола.

И тут опять позвонили в дверь. Я стоял с ней рядом и успел ее открыть. Белобрысый приложил палец к губам и показал мне глазами на что-то зажатое в правой руке. Это что-то был пистолет, черный и большой.

У нас с Алешкой неплохая коллекция игрушечного оружия. И есть очень похожие на настоящие пистолеты. Особенно те, что папе, как бывшему Шерлоку Холмсу, привозили в подарок из загранок его школьные друзья. Но этот был совсем настоящий — холодный и беспощадный. Я, открывая дверь, все время чувствовал его левым боком.

За дверью стояли теперь уже двое, очень похожих друг на друга молодых людей. Таких похожих, что даже правые руки они одинаково держали в карманах.

— У вас посторонних в квартире нет? — одними губами спросил тот, что был немного повыше.

Я понял, что Белобрысый на кухне не разобрал этих слов, и решился:

— Нет, — громко сказал я. — Родителей нет дома, но я сам могу расписаться.

Я увидел, как мгновенное недоумение в их глазах быстро сменилось пониманием. Толковые у них работают ребята. Второй сразу же протянул мне блокнот и ручку.

Я написал: «Он на кухне. У него пистолет». И сказал, чтобы слышал Белобрысый:

— Да не надо у нас ничего проверять. Газовые краны тугие, из духовки не пахнет, все в порядке, — а сам в это время читал, что он пишет в блокноте: «Твой телефон, имя». И он сказал тоже громко:

— Вот здесь и здесь заполни. Я «заполнил», сказал: «Спасибо, до свидания» — и закрыл дверь.

— Кто это был? — подозрительно спросил Белобрысый и снова выглянул в окно.

— Газовщики, — небрежно ответил я. — Хотели плиту проверять, а я их не впустил.

— Молодец, парень, толково. Ты мне так понравился, что я еще немного у тебя посижу. — Он сунул пистолет в карман. — Может быть, потребуется твоя помощь.

«Как же, — подумал я, — разбежался!» И еще я подумал: только бы не пришел сейчас Алешка. Или папа с мамой. Я-то уж как-нибудь выкручусь, а за них страшно. Что же делать? Парень он здоровый и с пистолетом. Мне с ним не справиться. А если наши придут?.. Трахнуть бы его чем-нибудь по башке. Я осторожно осмотрелся: как назло, после папиной чистки в квартире не осталось ни одного травмоопасного предмета. Кроме табуретки. Правда, он на ней сидит. А что? Выдерну из-под него, он свалится, а я его по башке. Выдерни попробуй — вон как расселся. Как дома. Вдруг зазвонил телефон, и я схватил трубку.

— Не смей! — сказал Белобрысый. И я, молодец, понял, что надо подыграть ему. Будто я верю, что он из милиции. И я сказал обидчиво:

— Вы же сами сказали, что вам будут звонить…

— Я сам. — И он взял трубку.

И даже мне был слышен в ней звонкий мальчишеский голос:

— Диму позовите!

— Кто его спрашивает?

— Сережа! Вы разве не узнали меня? — Белобрысый недоверчиво протянул мне трубку. Я изо всех сил прижал ее к уху и заорал: «Привет, Серега!» В трубке раздался уже совсем другой голос — тихий, уверенный, спокойный и очень мужской:

— Дима?

— Да.

— Ты меня понимаешь?

— Да. Но я сейчас не могу. Мы в той комнате полы лаком покрыли, а велосипед на балконе.

— Он угрожает тебе?

— Не очень. Но запах сильный. И все равно туда не пройдешь. Подожди до завтра.

Белобрысый слушал мои ответы и, ни о чем не догадываясь, одобрительно кивал.

— Не волнуйся. Ты молодец, — продолжал голос в трубке. — Контролируй ситуацию с телефоном. Понял?

— Конечно, — соврал я. — Мы их на дачу увезем.

— Мне нужно передать тебе одну вещь. Она маленькая. Через пятнадцать минут зайди в туалет, открой дверцу стояка — эта вещь будет там. Понимаешь?

— Понимаю, но не очень. Меня родители не отпустят. За тройки.

— Незаметно раздавишь ее, бросишь на пол, но только незаметно, и через две-три минуты уходи. Но обязательно не позже. Все понял?

— Ага! Будь здоров.

— Не бойся — мы рядом и в обиду тебя не дадим. — Я повесил трубку. Сейчас надо было вести себя как можно естественнее.

Спокойно и доверительно.

— Это дружок мой Серега звонил — на великах зовет кататься. Ну, я наврал ему, что велосипед с балкона достать не могу.

— Правильно, — сказал Белобрысый и заглянул в глазок. — Вообще врать нехорошо, но иногда надо. Ты — молодец. Вырастешь, мы тебя в МУР возьмем. Нам толковые ребята нужны.

Я сделал вид, что прямо-таки растаял.

— Хотите чаю? — Это я спросил почти с восторгом, будто предлагал ему тысячу кусков.

— А водки у тебя, случаем, нет? Папаша не употребляет?

— У него язва, он не пьет.

— Жалко, — сказал он.

Я не стал спрашивать, что ему жалко — что водки нет или что у папы язва? И так ясно. Но за язык меня кто-то тянул. И я спросил:

— А какой у вас пистолет? «Макаров»?

— Нет, — ответил он. — ТТ. Не люблю табельное оружие. К этому привык.

— Можно посмотреть? — Чего проще, думал я, ты только выпусти пистолет из руки, и я тебя тут же поставлю мордой к стенке.

— В другой раз, — ответил он. — На Петровке.

— Жалко, — сказал я. — Нельзя так нельзя. Ничего не поделаешь, я понимаю.

Я взял чайник, налил в него воду и поставил на конфорку. И пошел в туалет.

Белобрысый не сказал ни слова. Я тихонько запер за собой дверь и открыл дверцу стояка: прямо передо мной висела на ниточке какая-то ампулка — то ли из тонкого стекла, то ли из пластмассы. Я отцепил ее и дернул ниточку. Она тут же исчезла в дырке за стояком. Я сунул ампулку в карман, закрыл шкаф и шумно спустил воду.

— Порядок? — подмигнул Белобрысый.

— Порядок, — сказал я.

Теперь надо действовать. Мне опять стало страшно. Но тут я подумал, что вот-вот придет Алешка, и решился. Я еще не знал, что Алешка пришел давно, что оперативники перехватили его еще у подъезда и он сейчас сидит в машине и рассказывает благодарным слушателям свой очередной страшный сон про голубую собаку с крыльями и карманом на брюхе, как у кенгуру, в котором лежит мясорубка. А маму тоже поймала у лифта какая-то незнакомая женщина и рассказывает ей, какие она достала голубые тени для век…

Я приподнял крышку чайника и этой же рукой раздавил ампулу и уронил ее за плиту. Она до сих пор еще лежит там. До генеральной уборки. И стал считать про себя секунды… Когда досчитал до ста пятидесяти, сказал:

— Сейчас принесу печенье, — и пошел в коридор. У меня вдруг сильно закружилась голова, и захотелось спать. И я уже забыл, что мне надо делать, остановился у входной двери и задумался. И прислонился к стене. И пополз вниз…

И тут в кухне что-то шумно упало, прокатился грохот выстрела. Входная дверь распахнулась. Двое мужчин рванулись на кухню, двое других подхватили меня и вывели на площадку, и кто-то в белом сунул мне под нос мокрую ватку. Я чихнул, и все кругом прояснилось. Женщина в белом тревожно ощупала меня всего и спросила:

— Семью семь?

— Сорок семь, — сказал я.

— Молодец. — Она кивнула и снова сунула мне под нос ватку с нашатырем. — Посиди немного.

Я сел на ступеньку, и меня тут же загородили чьи-то ноги в сапогах. Это был, наверное, наш участковый. В голове у меня было еще немного туманно, но я с интересом ждал, что будет дальше.

Но ничего особенного не произошло. Из нашей квартиры вынесли носилки. На них сладко спал, подложив ладони под щеку, мой белобрысый друг и «коллега» по уголовному розыску. Когда его проносили мимо меня, я едва удержался, чтобы не щелкнуть его по носу. Думаю, присутствующие не осудили бы меня за это.

Тут открылся лифт, и вышли из него мама и Алешка. Мама схватилась за сердце и сказала:

— Что случилось?

— Ничего особенного, — спокойно ответил участковый. — Не волнуйтесь. Ваши ребята задержали опасного вооруженного преступника.

— Прелесть какая, — вздохнула мама, села рядом со мной на ступеньку и положила голову мне на плечо. Алешка тоже сел с ней рядом. Так нас и застал папа.

Сесть ему было некуда — все места заняты, поэтому он посмотрел на нас, пригорюнившихся, ничего не сказал и пошел домой. А мы за ним.

Не успел я еще рассказать родителям в самых красочных подробностях о наших приключениях, как позвонил седой полковник и спросил:

— Как вы себя чувствуете, Дима?

— Спасибо, хорошо, — ответил я, пытаясь отогнать Алешку от трубки, чтобы не подслушивал, и добавил деловито — Как прошло задержание? Никто из наших не пострадал? И никто не ушел от ответственности, надеюсь?

— Вот об этом я бы хотел побеседовать с вами. Вы сейчас свободны? Тогда я пришлю машину.

— Машину? — переспросил я небрежно. — Ну что вы, зачем… — и скосил глаза на родителей.

Мама смотрела на меня со страхом, а папа с плохо скрываемым уважением и даже, мне показалось, немного с завистью.

— Затем, что время не терпит. Пират ушел, — сказал полковник и положил трубку.

Я умылся холодной водой, выпил стакан компота без ягод, и мама — удивительно! — не сделала мне на это замечания. Она всегда требует, чтобы мы доедали раскисшие, безвкусные ягоды, потому что в них «самые витамины».

— Я с тобой, — холодно сказал Алешка и поднял хохолок на макушке. — Полковник сам сказал: побеседовать с НАМИ, я слышал.

Я не стал объяснять Алешке эти тонкости обращения — бесполезно — и повернулся к нему спиной. Он тут же возник перед моим носом и завизжал:

— Как компот без ягод — так тебе! Как самое интересное — так ты меня отсылаешь!

— Я тебя не отсылал. Ты сам удрал с Рябчиками на помойку.

— А я и Рябчиков с собой возьму! — пригрозил Алешка, и я сдался, только предупредил, что его все равно в здание МУРа не пустят.

— Посмотрим, — спокойно сказал Алешка, засовывая револьвер за пояс.

Родители не сказали ни слова, только переглядывались испуганно, да папа время от времени колупал в стене дырку от пули и, наверное, вспоминал мамины слова: «Я за этими обоями сперва полжизни пробегала, а потом полжизни простояла».

Как я и предполагал, Алешке пропуск не выписали. Он остался у проходной. Но ненадолго. И явился, как всегда, кстати.

Вот что получилось. Когда Алешка слонялся около входа и уже успел сделать замечание какому-то дяденьке за то, что он бросил окурок мимо урны, на него обратил внимание человек в штатском. Он пригляделся к Алешке и спросил:

— Что, брат, не пускают?

— Ага, — уныло согласился Алешка. — Как жуликов ловить — Алешечка, а как благодарность получить — не пускают.

— И каких же ты жуликов ловишь?

— Обыкновенных, которые вещи крадут. Полную пустую квартиру накрали. И повязки носят на глазах.

— Ну-ка, пойдем со мной, — сказал человек в штатском: он был следователем прокуратуры и тоже занимался этим делом. — Такого ценного свидетеля — и не пускают. Сейчас мы им покажем.

— Документик предъявите, — потребовал бдительный ценный свидетель голосом нашего участкового. — А то мало ли что. Я вас первый раз вижу.

— А я тебя — нет, — сказал следователь, но удостоверение все-таки показал. Видимо, хорошо знал или сразу понял, с кем имеет дело. — Ты меня не помнишь?

Алешка удостоверение повертел, ноготком проверил, крепко ли держится фотография, и сказал: «Нет, не помню». А надо было бы вспомнить…

Положение тем временем осложнилось. Задержанные молчали. Пират скрылся. «Розыск затоптался на месте. Следствие зашло в тупик».

Чтобы получить новые данные, были приняты оперативные меры. Предусматривалось, в частности, более подробно допросить меня и получить таким образом новые факты, которые могли бы направить следствие в нужную сторону.

Прежде чем беседовать со мной, полковник распорядился вызвать инспектора по делам несовершеннолетних. Дела на меня, конечно, не завели, но он должен присутствовать при даче мною свидетельских показаний. Так, оказывается, положено, чтобы соблюдалась законность и мои показания имели юридическую силу.

Инспектор оказался молоденькой девушкой, очень похожей на нашу классную руководительницу. Такая же маленькая, пугливая, она все время волновалась и краснела. Ей еще самой ходить за ручку со взрослыми…

Полковник стал меня подробно расспрашивать. Все внимательно слушали, переглядывались. Девушка-инспектор дрожащими пальцами прилежно записывала мои ответы в тетрадочку, а один лейтенант — на пленку.

Оперативная обстановка была такова. Пирату удалось скрыться. Причем с самыми ценными вещами. И где его искать, никто не знал. Остальные преступники, как я уже говорил, задержаны, и рыжая «тиотька з сумкой» — тоже. Но они молчат и ни в чем не сознаются: «В квартире оказались случайно и предъявленные предметы (краденые вещи) впервые видим».

— И будут молчать, — сказал полковник, — пока мы не задержим Пирата. Тогда они сознаются и будут валить все друг на друга. Но вот где он, Пират?

— Боюсь, что он далеко, — сказал я. — Внизу его ждала машина.

— Какой марки, не обратили внимания? — спросил полковник.

— Не знаю, я ее не видел.

— А почему же вы тогда это утверждаете?

— Он за вещами два раза заходил. Не на тачке же он их увез.

— Резонно.

— Он и раньше приезжал на машинах, на разных.

— Номера вы их не заметили?

— Нет, и в голову не пришло.

— Жаль… — разочарованно протянул полковник. Ему стало грустно, я это заметил.

И в это время появился Алешка с револьвером за поясом. Его привел следователь прокуратуры.

— Я знаю номер, — сказал Алешка. — Машина была «пикап», а номер очень простой, из таблицы умножения: семьдесят семь — сорок семь. Буквы не помню. Честное слово.

— Вот это дело! — обрадовался полковник. — Пошли!

И мы пошли длинными коридорами в оперативный зал. Такой красоты мы еще не видели. На одной стене зала была огромная карта Москвы вся в мерцающих огоньках. На другой — много-много экранов, как у телевизора. И везде пульты, тумблеры, микрофоны и телефоны.

Полковник подошел к одному начальнику у пульта и что-то ему сказал. Тот защелкал кнопками, и мы услышали:

— Всем постам ГАИ, патрульной службе, постовым! Принять меры к задержанию легковой автомашины «жигули-универсал» вишневого цвета, регистрационный номер «77–47», буквенная индексация не установлена. При задержании соблюдать осторожность: за рулем опасный преступник, возможно вооруженное сопротивление. Задержанного доставить на Петровку, в опергруппу полковника Соколова.

Сейчас же на экране замелькали улицы, машины и светофоры.

Алешка гордо огляделся, словно все это произошло по его команде. Собственно, почти так и было.

— Вот он! — сказал полковник и положил руку мне на плечо. — Смотри на центральный экран.

Я увидел широкую улицу. По ней мчались машины в несколько рядов. Они все время суетились, обгоняли друг друга, менялись местами, и я сначала ничего не мог понять. Вдруг изображение на экране стало быстро расти, и почти весь его заняла багажная дверь «пикапа» с номером «А 77–47 МО». «Пикап» опять, словно его выпустили, стал быстро удаляться, и я увидел, что сзади пристроился «жигуленок» ГАИ, подает ему сигналы и оттесняет к тротуару. «77–47» послушно замигал и стал выбираться из потока машин.

— Ага, забоялся, Пират! — злорадно заорал Алешка. — Подмигалку сразу включил!

Из ближайшего переулка выскочила еще одна машина ГАИ и стала поперек. «Пикап» тормознул и оказался зажатым сзади и спереди. Машины еще двигались, а из них уже выскочили на ходу «солдаты порядка», подбежали к «пикапу» и распахнули с двух сторон его дверцы.

Я успел только разглядеть, как дядька за рулем сунул руку за пазуху, и чуть не зажмурился — стало страшно. Теперь-то я хорошо понимал, каково стоять под дулом пистолета…

Но его ловко схватили за руки и быстренько пересадили в свою машину. Она рванулась и исчезла, а за ней сразу помчался «пикап», за руль которого сел один из инспекторов ГАИ.

— Красиво взяли! — тоном знатока прокомментировал Алешка. — Молодцы ваши ребята!

Все засмеялись. И Алешка громче всех. Ведь это благодаря ему так быстро удалось задержать Пирата и обеспечить тем самым дальнейший успешный ход следствия. Но триумф Алешки оказался последним в этой истории. Дальше он потерпел фиаско.

Полковник пошел встречать задержанного и скоро вернулся. Опять озабоченный и грустный.

— Разочаровал ты меня, — сказал он Алешке. — Ты не двоечник случайно?

— Не очень, конечно, двоечник, — сознался Алешка. — Но бывает…

— Так сколько же будет семью семь?

Алешка обрадовался: вопрос простой, ответ известный, и твердо выпалил:

— Сорок семь!

— А если подумать?

Молчание, а потом возмущение:

— Пятью пять — двадцать пять, так? Шестью шесть — тридцать шесть, так? Семью семь — сорок… семь. Нет, что ли?

Полковник был суровый и безжалостный человек. Он посадил Алешку за стол, дал листок бумаги и приказал ему складывать по порядку семь семерок.

Алешка пыхтел, как рассерженный паровоз, зачеркивал, проверял, а потом аккуратно положил карандаш и стал колупать пальцем край стола.

— Вот что получается, когда люди плохо учатся, — строго сказал полковник. — Задержан невиновный человек, преступник убежал еще дальше и может совершить новое преступление, восемь машин зря гоняли по городу. Ты понял, Алексей?

— Понял, — прошептал Алешка, вставая. — Я больше не буду.

— То-то же. Пойдем сейчас и вместе извинимся перед человеком, который спокойно ехал на дачу, а его ни за что задержала милиция.

И тут я вспомнил: дача! Федюнина дача! И сказал об этом полковнику.

Он сразу все понял и приказал следователю подключить в помощь областную милицию, сообщить ей правильный номер разыскиваемой машины и сделать словесный портрет Пирата.

— Пошли работать дальше, — сказал нам следователь, когда отдал необходимые распоряжения, и добавил Алешке: — Только ты уж больше не ошибайся, ладно?

Когда Алешка был гораздо меньше, он очень любил делать всякие тайны, все время что-нибудь прятал, потом забывал, и мы всей семьей под его горькие слезы пытались разыскать какую-нибудь очень нужную ему ерунду вроде бумажки от конфеты и находили случайно и в самых неожиданных местах.

Как-то он гостил у бабушки с дедушкой и тоже там что-то спрятал. И, конечно, забыл. И вспомнил об этом, когда бабушка с дедушкой переехали на новую квартиру, а в их прежнюю уже вселилась другая семья.

Папа сказал: «Нечего незнакомых людей по пустякам беспокоить». Алешка устроил вой. Мама тогда сказала: «Нельзя травмировать ребенка равнодушием к его проблемам». И мы с ним поехали на старую бабушкину-дедушкину квартиру.

Даже мне Алешка не признался, что он там спрятал. Подозреваю, что он и сам этого не помнил.

Дверь нам открыл дяденька в пижаме. Он очень отзывчиво отнесся к нашей просьбе и сказал Алешке:

— Конечно, мальчик, конечно, забирай свой секрет.

Но когда он узнал, что Алешкин секрет запрятан на антресолях, то немножко изменился в лице. А когда Алешка сказал, что нужно лезть в самый дальний их угол, дяденька стал как-то робко объяснять, что они только вчера уложили вещи на антресоли и, может быть, можно отложить поиски… Но тут он встретился с Алешкиными глазами и покорно пошел за стремянкой.

Когда с антресолей были сняты все чемоданы, узлы, коробки, лыжи и другие вещи и в прихожей негде было ступить, Алешка забрался наверх, посопел там и быстренько скатился на пол, зажав что-то в кулаке.

Дяденька в пижаме попросил его показать, что же такое важное он там спрятал, из-за чего столько пришлось трудиться в выходной день. Алешка воровато огляделся и, поманив его пальцем свободной руки, чтобы он нагнулся, разжал кулак.

На его ладони лежал битый-перебитый в давних боях оловянный солдатик…

— Ты далеко пойдешь, мальчик, — только и смог сказать хозяин квартиры.

— Да, — согласился Алешка, поняв его слова буквально, — на другой конец города. На метро.

Как нас не спустили с лестницы, до сих пор не понимаю. Видно, этот дяденька в пижаме очень любил детей. Впрочем, когда он пришел в себя, Алешка уже предусмотрительно смылся, а я стал извиняться и предложил помочь уложить вещи обратно на антресоли. Помощь моя была вежливо, но твердо отвергнута…

Так вот, следователь прокуратуры, который привел Алешку с улицы и с которым мы сейчас снова шли по коридору, и был тем самым дяденькой в пижаме.

Я-то его сразу вспомнил, но Алешке не стал об этом говорить. Чего зря травмировать ребенка?

А следователь все время на него поглядывал. Наверное, опасался новых трудностей, если уж Алешка снова встретился на его пути…

Наконец мы пришли в другой зал, поменьше, похожий на кинотеатр. В нем стояли рядами кресла и в стену был вделан экран.

— Чтобы найти нашего Пирата, — стал объяснять следователь, когда мы расселись по креслам и освоились в новой обстановке, — нужно составить его словесный портрет, ведь мы его никогда не видели…

— Портрет словами? — удивился Алешка. — Как это?

— Сейчас поймешь. Давайте вместе вспоминать его лицо. Какое оно было — круглое или продолговатое?

— Круглое, — сказали мы в один голос. Тут в зале погас свет, и на экране появился рисунок лица — без волос, без носа, вообще без ничего — только очертание.

— Такое? — спросил следователь.

— Почти такое, — тактично ответили мы, а Алешка добавил: — Только с глазами и с носом, и в повязке. И щеки были большие. Они даже висели вниз, как у соседской Альмы.

На экране оператор тут же добавил к контуру лица обвисшие сенбернаровские щеки.

— Так, — продолжил следователь, — а какие были у него глаза: узкие или круглые, большие или маленькие, добрые или сердитые?

— Мы только один глаз всегда видели, — сказал я. — Глубокий такой, маленький.

Лицо на экране получило один глаз, очень похожий на мое описание. Алешка хихикнул.

— Теперь брови. Густые или тонкие, прямые или дугой?

— Усатые такие брови, — вспомнил Алешка. — Под повязкой бровь торчком, а другая вниз висит.

Так дело и пошло. Мы вошли в азарт и загоняли всех сотрудников, которые с нами работали над словесным портретом Пирата. Без конца меняли ему носы, глаза, губы, складки на щеках и морщины на лбу. Доработались до того, что Алешка вдруг испуганно схватил следователя за руку и сказал: «Все, пошли домой. Получился Пират. Еще страшнее, чем в самом деле. Теперь сниться будет!»

Я тоже сказал, что получилось очень похоже. С экрана на нас зло, будто грозил расправиться, смотрел как живой Пират. Он, конечно, был не совсем уж такой, что-то было искажено, будто я смотрел на него как в тот раз, через дверной глазок, но узнать его можно было без труда.

— А так? — спросил следователь, и с портрета исчезла повязка.

— Совсем не похож, — сказал Алешка. — Не ошибитесь опять. А то снова поймаете невиноватого человека, который ехал себе спокойненько на дачу.

— Вот для этого он и носил свою черную повязку на глазу, — пояснил следователь.

— Не понял, — деловито заметил Алешка. — Чтоб страшнее, что ли, быть?

— Нет, вот вы с Димой — свидетели, вы видели преступника. Мы спрашиваем вас: как он выглядел? Вы вспоминаете и говорите: у него на правом глазу была черная повязка, верно? И мы ищем человека в черной повязке, а он…

— А он уже давно ее снял, — догадался Алешка, — и выбросил на помойку.

— Верно. Но кроме того, его и узнать без повязки будет трудно. И даже когда мы его задержим, он станет отказываться — мол, преступник был в повязке, а я нет, значит, вы, дорогие граждане, ошиблись, отпустите меня, я не виноват.

— Ишь какой! — возмутился Алешка.

— Не беспокойся, этот номер у него не пройдет. Сейчас мы с этого рисунка, фоторобота, сделаем много фотографий — и с повязкой, и без нее — и раздадим их нашим сотрудникам и дружинникам. И никуда он не денется. Да еще наши коллеги из областной милиции установят, кто такой Федюня и где его дача. Понятно?

— Понятно, — сказал Алешка. — Лучше бы он бороду отрастил, а потом ее сбрил — тогда его вообще не узнать. Папа один раз бороду носил, я на карточке видел, совсем на человека не похож.

— И это не пройдет, — сказал следователь. — У нас есть такой прибор, вроде фотоаппарата. Он снимает в особых лучах. Сделает снимок и точно скажет: этот человек три дня назад сбрил бороду, а носил ее три года.

— Ловко, — согласился наконец Алешка. — Нам надо домой позвонить, а то родители всю валерьянку выпьют.

Тут же в зале было несколько телефонов. Следователь показал, по какому нам звонить, а сам стал разговаривать по другому с полковником. Потом он забрал у Алешки трубку, когда тот начал врать родителям, что нас оставляют здесь дежурить на ночь, сказал, чтобы они не беспокоились, что нас сейчас привезут на машине, и поблагодарил за то, что они воспитали таких толковых и сознательных граждан.

Ну а потом мы еще раз зашли к полковнику. Он тоже сказал нам большое спасибо и чтобы мы, если еще что-нибудь вспомним, даже самое незначительное, сразу сообщили ему. Я сказал про Алешкин «Днивник». Полковник очень им заинтересовался и попросил переслать с сотрудником, который будет сопровождать нас до дома. Алешка опять было загордился, но все-таки предупредил, что в его записях «знаки запинания» не везде получились на месте.

— Ничего, разберемся, — успокоил его полковник. — И не такое разбирали наши специалисты. Они могут даже на сожженной бумаге восстановить текст.

— Ого! — сказал Алешка, и мы еще раз попрощались и уехали.

Я очень устал — и от страха в квартире, и от всего нового, что мы узнали в МУРе. Поэтому дома, когда мы напились чаю, сразу лег спать и успел только подумать, какие утром станет Алешка рассказывать сны после такого тяжелого дня.

Утром папа сказал, что ему опять задерживают отпуск, и они ушли с мамой на работу. И сказали, чтобы мы «из дома ни на шаг, дверь никому не открывать и ни в какие следствия больше не лезть, никаких бандитов не ловить». Мы сказали: «Конечно, конечно» — и поехали с Алешкой в зоопарк. Я давно ему обещал покататься на пони и покормить белых медведей.

Мимо сорок первой квартиры мы прошли на цыпочках. Она была опечатана, и глаза бы мои на нее не глядели.

В зоопарке мы хорошо повеселились — народу было мало, и мы обошли все клетки и вольеры и все хорошо видели. И нигде не толкались, только все время жалели зверей и птиц, что они в такую жару сидят в неволе, а не резвятся на своей любимой природе.

Потом мы объелись теплым мороженым и еще сходили рядом в кинотеатр на мультики. Там показывали «Шпионские страсти», и Алешка все время снисходительно хмыкал.

Когда мы вышли из кинотеатра, нас снова ждала черная «волга».

— Никак без нас не могут, — сказал со вздохом Алешка и потребовал, чтобы ему разрешили ехать на переднем сиденье. И мы опять поехали.

По дороге водитель подмигнул Алешке и спросил: «Побалуемся?» Побаловаться Алешка всегда готов. Поэтому он сразу согласился, хотя и не знал, что для этого надо делать. Тогда водитель включил синюю мигалку на крыше и сирену. И мы с воем помчались по городу со страшной скоростью, и все другие машины торопливо уступали нам дорогу.

На этот раз нас привезли в городское Управление внутренних дел. Розыск бандитов закончился, началось следствие по их делу. Поэтому опять потребовалась наша помощь — нужно было уточнить ряд деталей и провести опознание преступников.

Пирата задержали на Федюниной даче. Он сразу рванул туда из Москвы и до того, как город «закрыли», успел проскочить незамеченным. Но областная милиция приняла свои меры, и через участковых инспекторов Федюнина дача была быстро «вычислена». Участковый всегда должен знать все о своей территории, где он отвечает за охрану правопорядка и торжество закона. Он должен держать на примете всех подозрительных людей, всех хулиганов и лиц, ведущих антиобщественный образ жизни. Поэтому, когда один из участковых — старший лейтенант милиции Ратников — получил ориентировку, он сразу же сообщил, что на его участке живет пьяница и хулиган по прозванию Федюня и что к этому тунеядцу Федюне только что приехал какой-то гость из города на вишневых «жигулях», которые стоят сейчас в сарае на соседней даче.

Вместе с группой захвата участковый пошел на задержание Пирата. Это было очень опасно. Он поднялся на крыльцо дома и сердито постучал в дверь. Остальные сотрудники милиции встали по сторонам двери и окон.

Долго никто не открывал. А потом кто-то спросил изнутри:

— Чего надо? Чего стучишь?

— Участковый инспектор Ратников. Почему вы до сих пор, гражданин Федюня, не привели в порядок дымоход? Нарушаете постановление поссовета.

Это была военная хитрость. В обязанности участковых входит проверка противопожарной безопасности, и Ратников решил на этом сыграть.

— Нету Федюни. На станцию уехал, — сказал Пират, не открывая все-таки дверей.

— А вы кто такой? Почему находитесь в его доме в отсутствие хозяина?

— Сродственник. Погостить приехал.

— Ах родственник! Тогда распишитесь на предписании, обязывающем привести в порядок дымоход. Иначе владелец дома будет привлечен к административной ответственности.

Пирату ничего не оставалось делать, как открыть дверь. Участковый подал ему планшетку, на которой лежал лист с каким-то текстом, и шариковую ручку. Пират протянул к нему руки, и тут же на них защелкнулись наручники, а из бокового кармана его пиджака чья-то рука ловко выдернула пистолет.

Пират зарычал как дикий зверь и стал стучать головой в стену. Но это ему, конечно, не помогло.

Мы должны были участвовать в опознании. Есть такое следственное действие, объяснили нам. И предупредили меня об ответственности за дачу ложных показаний — так тоже положено по закону.

Потом в комнату вошли понятые — совсем посторонние люди. Они должны засвидетельствовать, что процесс опознания проходил в установленном порядке. Пришла и несовершеннолетний инспектор. А потом ввели пятерых довольно похожих друг на друга людей и посадили рядышком вдоль стены. Среди них был и Пират, он сидел вторым слева. Алешка, как его увидел, сразу нырнул за мою спину. Следователь спросил меня:

— Не знаете ли вы кого-нибудь из этих людей?

— Знаю, — сказал я и показал на Пирата. — Только не знаю, как его зовут.

— При каких обстоятельствах вы с ним встречались?

Я подробно все рассказал. Мои показания записывали. А Пират при этом так смотрел на меня, будто хотел укусить. Но я совсем не волновался — рядом со мной были сильные и смелые взрослые люди, профессия которых в том и состоит, чтобы не позволить меня не только укусить, но и даже обругать.

Потом в таком же порядке ввели женщин, чтобы опознать рыжую Райку. Правда, она оказалась вовсе не рыжей, а беленькой. Просто раньше носила такой парик — или для красоты, или для маскировки. Но мы-то ее все равно узнали, без заминки.

Пока оформлялись протоколы, мы сидели в соседней комнате. И следователь нам рассказал кое-что интересное.

Оказывается, преступная группа Пирата долго уходила от ответственности. Сотрудники уголовного розыска работали днем и ночью. Но преступники были очень хитрые и осторожные.

Сначала рыжая Раиса под видом инспектора отделения вневедомственной охраны ходила по квартирам и вроде бы предлагала поставить жилье на охранную сигнализацию. Этим она делала сразу два дела: выясняла, не стоит ли квартира уже на охране и есть ли в ней ценные вещи. И никто ни разу не спросил у нее документы!

Потом бандиты начинали незаметно и постоянно следить за подходящей квартирой, чтобы выяснить образ жизни ее хозяев — сколько членов семьи, когда они уходят из дома и когда возвращаются домой. Узнавали номер телефона и другие нужные детали быта. И вот когда преступники точно знали, что в квартире никого нет и долго не будет, они несколько раз звонили туда по телефону для проверки, а затем, если им не отвечали, нахально забирались в квартиру и быстро выносили из нее дорогие вещи.

Пират в кражах непосредственно не участвовал, он осуществлял общее руководство и за углом дома ждал сообщников в машине. Они грузили в нее краденое, а сами ехали автобусом.

Пират был очень неглупый жулик. Он хорошо понимал, что нельзя торопиться с продажей краденых вещей. Ведь именно на этом попадаются многие преступники. Их или задерживают при попытке продать краденое, или они, получив за награбленное деньги, начинают ими сорить и пьянствовать в ресторанах и привлекают внимание милиции.

Пират хорошо все это понимал и не торопился с продажей. Но краденые вещи надо было где-то прятать. И вскоре Раиса разведала, что для этого очень подходит сорок первая квартира в нашем доме, жильцов в ней нет, и они не скоро вернутся. Есть даже телефон и другие удобства. И вот все наворованное стали складывать в квартире, а когда вещей накапливалось много, Пират перевозил их на Федюнину дачу. Кстати, в момент задержания Пирата пьяница Федюня был дома. Он крепко спал за печкой и ничего не слышал, пока его не разбудили.

Наконец, осуществив, как говорится, ряд оперативных мер, милиция вышла на след преступников. Это была очень трудная и кропотливая работа. Сотрудники уголовного розыска разговаривали с потерпевшими, проверяли всех их знакомых, а ведь это сотни людей, опросили всех жильцов в тех домах, где были совершены кражи. И даже в соседних!

И тут выяснилось, что незадолго до кражи в квартирах потерпевших всегда появлялась женщина, которая говорила, что работает во вневедомственной охране. Осторожно провели проверку работников этой системы, и, конечно, такой женщины там не оказалось. Стало ясно, что «рыжая» была наводчицей…

— У нас сосед тоже был во время войны наводчиком, — включился в разговор Алешка, чтобы похвастаться эрудицией. — Но это, конечно, не такой наводчик. Совсем другой. Он пушку на фашистов наводил, а она наводила на квартиру жуликов! Ее надо арестовать.

— Правильно, — сказал следователь. — Только это очень непросто. Как найти ее в таком большом городе, где миллионы женщин? Тогда мы составили ее фоторобот. Как это делается, вы уже знаете, и вскоре один из сотрудников ее опознал. И сообщил нам. И мы установили за ней наблюдение. А к этому времени другие наши сотрудники работали со следами преступников. Эти сотрудники даже скорее ученые, чем милиционеры. Они изучают следы и называются трассологами — от слова трасса, след. Вы, наверное, про Шерлока Холмса читали?

— Еще бы! — сказал Алешка. — Сколько раз!

— Так вот, Шерлок Холмс был одним из первых ученых-трассологов. И он всегда говорил, что невозможно совершить преступление, не оставив следов.

— Даже если ноги сухие? — спросил Алешка.

— Даже если ноги сухие… Только ты не думай, что следы остаются лишь от ног. Преступник может оставить отпечатки пальцев, губ, следы зубов…

— Они еще и кусаются? — Алешка широко открыл глаза. Он понял, в какое опасное дело ввязался.

— Бывает, что и кусаются, — опять улыбнулся следователь, — когда их задерживают. Но необязательно. Одного жулика мы, знаешь, как поймали? Он ограбил квартиру, а когда уходил, взял с вазы яблоко и откусил от него. Яблоко ему не понравилось…

— Кислое было?

— Наверное… И он его бросил обратно в вазу. А на яблоке остался след зубов.

— Понял! — обрадовался Алешка. — Ему дали от другого яблока откусить и сравнили, да?

— Ну примерно так. Только посложнее.

— А какие еще бывают следы? — Он расспрашивал следователя так дотошно и слушал так внимательно, будто сам собирался совершить какое-нибудь преступление. Мне, по правде говоря, тоже было очень интересно, но я старался помалкивать, чтобы не казаться глупее, чем на самом деле.

— Следы бывают самые разные. Нужно только уметь их найти и понять. Этим занимается целая наука — криминалистика. Даже простой волос очень многое может рассказать о человеке. Например, какая у него прическа, сколько ему лет, мужчина он или женщина, какое у него здоровье, когда был в парикмахерской, что носит на голове и еще очень многое. Или запах. Каждый человек имеет свой запах. Сейчас мы еще часто используем служебно-розыскных собак, которые могут по запаху найти и самого преступника, и украденные вещи, даже если их закопать глубоко в землю. У собак очень сильный нюх. Но все чаще мы применяем и специальные приборы, которые «чувствуют» запах еще лучше собаки. И даже если человек просто подержал какую-то вещь в руках, прибор вам это скажет.

— Здорово! — восхитился Алешка. И тут же испугался: — Я ведь их тоже держал в руках!

— Верно. Но ведь ты этого не скрываешь. А преступник будет отказываться: в обворованной квартире я не был, эти машинки не брал и не видел. А мы проверим прибором и скажем: нет, гражданин такой-то, вот показания прибора, они неопровержимо свидетельствуют, что машинки побывали в ваших руках. Как вы это объясните?

— Случайным совпадением, — брякнул Алешка.

Следователь вздохнул:

— Ты далеко пойдешь. Я тебе это еще тогда предсказывал. Когда ты заставил меня всю квартиру перевернуть, чтобы солдатика найти.

— Я тоже вас сразу узнал, — признался Алешка, тоже вздохнув. — Еще на улице. Но решил не сознаваться. А потом понял, что бесполезно. С такими-то приборами…

В это время вошел один сотрудник и положил перед следователем протокол опознания, отпечатанный на машинке на специальном бланке. Следователь внимательно прочитал его и дал мне подписать. Там было еще много подписей, и Алешка тоже хотел расписаться, но ему не позволили.

Потом следователь стал рассказывать дальше:

— Преступники были очень осторожны. Они нигде не оставляли никаких видимых следов. Только в одной квартире мы обнаружили у двери перчатку. Жильцы сказали, что перчатка чужая, значит, ее потеряли преступники. Мы запаковали ее в герметический пакет и теперь, когда вся группа задержана, сможем определить, кому она принадлежит и кто обронил ее в обворованной квартире. Это будет еще одной уликой. Но этого было мало. И мы стали разрабатывать другой след — почерк.

— А, знаю, — сказал Алешка. — Они написали что-нибудь и забыли на столе. Свою фамилию, например. А по почерку тоже можно отгадать человека. Даже если он писал печатными буквами.

— Это верно. Есть такая экспертиза, — согласился следователь, — графологическая. Она позволяет исследовать и почерк, и машинопись, и всякие документы, чтобы установить их принадлежность, подлинность или подделку. Даже если там все зачеркнуто. Но я говорю о другом почерке. Дело в том, что каждый преступник совершает преступление своим любимым способом. Вот, к примеру, квартирные воры — как они проникают в чужую квартиру? Каждый по-своему. Один под видом сантехника, другой взламывает дверь воровским ломиком — фомкой, третий подбирает ключи к замкам, четвертый просто выбивает дверь плечом и так далее. А вот банда Пирата действовала очень аккуратно и профессионально — отмычками. Это набор таких инструментов, которыми можно открыть любой замок. И мы начали искать вора с таким почерком. Составили программу для ЭВМ, и она нам выдала несколько подозреваемых лиц. Стали мы с ними работать, как говорится у нас, просеивать. Двое отпали сразу — они стали честными людьми. Еще двое находятся в заключении. А у одного было алиби — в момент совершения преступления он находился в другом месте.

— Тогда у тех, кто сидит в тюрьме, — сказал я, — самое надежное алиби.

— Точно, — согласился следователь. — И остался у нас всего один подозреваемый — твой белобрысый друг. Мы стали изучать его окружение, образ жизни, заметили, что он часто встречается с Огоньковой, и вскоре обнаружили сорок первую квартиру…

— Значит, мы вам ничем не помогли, — надулся Алешка. — Зря старались?

— Помогли, очень помогли. Особенно твоя тетрадка с записями. Как только мы Раисе Огоньковой сообщили, в какой день и час, и в каком платье, и с какой сумкой она заходила в сорок первую квартиру, так она сразу поняла, что запираться бесполезно, и во всем созналась. Правда, сам Пират еще сопротивляется, говорит, что не знает никакой сорок первой квартиры и никогда в ней не был.

— Вот врун-то, — возмутился Алешка. — А еще чуть за ухо меня не схватил…

— Но теперь ему не отвертеться. Вы его опознали, а кроме того, в сорок первой квартире преступники везде оставили отпечатки пальцев. И Пират в том числе. Ты знаешь, что такое отпечатки?

— Конечно! Мама говорит, что они у меня на всех учебниках. Потому что руки грязные.

— Отпечатки остаются даже от чистых рук. Только их не всегда видно. Но мы умеем их обнаруживать. Вот смотри. — Следователь положил на стол сильно увеличенные фотографии пальцевых следов, на которых были сделаны какие-то пометки — кружочки, стрелки и галочки. — Эти отпечатки мы обнаружили в сорок первой квартире…

— Ничего себе лапки! — Алешка широко раскрыл глаза. — Великан какой-то! Такой один раз наступит, и все! Как же он в квартире поместился? И как мы его не заметили?

У следователя было профессиональное терпение. И он спокойно объяснил:

— Это пальцы Пирата. Мы их сняли специальной пленкой, сфотографировали и увеличили, чтобы удобнее было сравнивать. Видишь, отдельные места обведены кружочками? Это наиболее характерные детали рисунка на коже пальцев — папиллярные узоры называются. Они у каждого человека свои, понял? И вот Пират утверждает, что он никогда не был в сорок первой квартире. А мы обнаружили там на полу отпечатки его пальцев. Что это значит?

— А, понял! — обрадовался Алешка. — Он там на четвереньках ходил! — Мы рассмеялись, и следователь сказал:

— Довольно неожиданная версия. Нам это не приходило в голову. — Алешка немного смутился.

— Трудная у вас работа. Сколько всего надо знать. Но зато вам приборы помогают.

— Конечно, — согласился следователь. — У нас наука очень сильно развита. Но самые главные наши помощники — это такие сознательные и сообразительные граждане, как вы. Без опоры на общественность невозможно успешно вести борьбу с правонарушениями.

Прошло еще какое-то время, и маме позвонил один очень серьезный молодой человек. Он назвался референтом заместителя министра и попросил передать нам, чтобы завтра утром мы приехали в министерство. Пропуска нам заказаны. У входа нас встретят и проводят.

— Кого они там еще поймали? — безнадежно спросила мама. — Имейте в виду, что послезавтра мы выезжаем на дачу.

— Не волнуйтесь, — ответил референт. — Вас ждет приятный сюрприз.

На следующее утро мы поехали в МВД. У входа нас действительно очень вежливо встретили и проводили к лифту, а потом ввели в кабинет какого-то большого начальника. Он был сравнительно молодой и совсем не важный. Он горячо и сердечно поблагодарил нас за помощь, оказанную в разоблачении особо опасной преступной группы, и вручил нам ценный подарок — портативный кассетник «Сони». На нем была пластинка с золотыми буквами: «Дмитрию и Алексею от МВД РФ».

Мы тоже тепло поблагодарили присутствующих за высокую оценку нашего вклада в работу правоохранительных органов и обещали и впредь действовать так же смело и находчиво.

И тут начальник представил нас еще одному человеку, известному ученому и общественному деятелю. Его фамилию я действительно часто встречал в газетах. Это был высокий старый человек с бородой и лысиной. Оказывается, у него тоже было суровое детство, в котором он не всегда даже кушал досыта, а уж игрушек у него совсем не было, кроме спичечных и папиросных коробок…

Я успел при этом дернуть Алешку за рукав, чтобы он не ввернул что-нибудь вроде «спички детям не игрушки» и не испортил назидательной речи ученого.

А он сказал еще, что потом, став взрослым, он, чтобы заполнить пустоту в душе, образованную суровым детством, начал собирать игрушечные машинки во всех странах, где бывал в научных командировках. Тридцать лет он собирал свою коллекцию.

И вдруг нечестные люди похитили ее, и в его душе образовалась зияющая пустота. А мы с Алешкой вновь заполнили ее верой в людей и в торжество справедливости.

Алешка во время этой трогательной речи незаметно осваивал на прыгучесть шикарный кожаный диван в кабинете и подавал мне знаки присоединиться к нему и попрыгать вместе. Но я не стал. Потому что рядом с Алешкой сидел седой полковник и он тоже начал поневоле подпрыгивать, по мере того как Алешка увеличивал амплитуду своих прыжков.

Тут ученый стал говорить о том, какие мы прекрасные дети, какую глубокую признательность он испытывает к воспитавшим нас родителям и школе… Алешка при этих словах встал и, подойдя к столу, достал из кармана красную пожарную машинку. Он вздохнул — глубоко и прерывисто, поставил ее на край стола и еще ниже опустил голову.

— Что это? Ответный дар?

— Это я похитил из сорок первой квартиры, чтобы поиграть немного, — сумрачно признался Алешка, не поднимая головы. — Я теперь хорошо понимаю, что чужое без спросу брать нельзя…

Все, довольные, растроганные, важно закивали головами. А Алешка почти все испортил, добавив:

— Все равно ведь найдут.

Но академик был до слез тронут этим благородным шагом и поступил не менее благородно: во-первых, сказал, что он все равно собирался подарить нам по машинке из своей коллекции по выбору, когда закончится следствие, а во-вторых, здесь же вернул Алешке пожарный автомобиль. Алешка спокойно сунул его в карман и пошел прыгать дальше. И полковник стал незаметно прыгать вместе с ним. Подозреваю, Алешка, хитрец, именно на это и рассчитывал: и совесть чиста, и не в убытке.

Словом, встреча прошла в дружественной обстановке и привела ко взаимному удовлетворению. А полковник пожелал нам на прощание хорошо учиться, чтобы успешно ставить «знаки запинания», и приходить потом к ним работать.

А на следующий день с велосипедами, учебниками и родителями мы поехали на дачу. Ну а на даче однажды вечером вдруг… Впрочем, о том, что случилось на даче, я расскажу в другой раз…

КЛАД

«С этих пор они были в совершенной безопасности и готовились отправиться за новыми приключениями, о которых, быть может, мы и расскажем когда-нибудь…» (Луи Буссенар)

Прочитав эту фразу, я отложил книгу и задумался. Да, сказано почти про нас, про нашу семью. Ну, насчет безопасности — это, мягко говоря, сильно преувеличено, а вот насчет новых приключений — это, грубо говоря, в самую точку. Об этом я и расскажу. И не когда-нибудь, как Буссенар, а прямо сейчас.

Приключения начинаются

После того как мы с Алешкой (это мой шустрый младший братишка) раскрыли целую банду квартирных жуликов и, несмотря на смертельную опасность, помогли их задержать, родители срочно увезли нас на дачу. «В совершенную безопасность». Чтобы мы больше не подвергали риску свои драгоценные жизни, а родителей — «безумной тревоге» за них, за наши жизни то есть. Ведь бандитов задержали не всех, одному из них все-таки удалось удрать, и в милиции нам сказали: пока его не найдут, вам нужно соблюдать осторожность и быть бдительными, чтобы не подвергнуться нападению из-за мести. Они даже сказали, что дадут нам охрану, но будет лучше, если мы на время куда-нибудь уедем, в безопасное место. Лучше всего на лоно природы, на Северный полюс, например, или в деревню, в чистое поле. «Чтобы сразу было видно, когда бандиты начнут к нам подкрадываться со всех сторон», — тут же пояснил Алешка. А мама побледнела. А папе сразу же дали отпуск, потому что мы теперь прославились, стали героями, а он — отцом героев.

И мы быстренько собрались и все вместе поехали на дачу. Ну, насчет дачи это тоже громко сказано. Там еще надо все достраивать. Но у нас на это нет денег.

Папа в третий раз пересчитал отпускные, вычел из них на дорогу и питание и сказал, что свободных денег остается ровно на две дверные ручки для дачи. А зачем они нам? У нас там и двери-то нет. И даже ни одной стены, куда эту дверь можно было бы прислонить. По правде сказать, и пола с потолком тоже еще нет. Ничего нет. Только шесть соток, заросших кустарником, и две березки. Вот и вся дача.

Мама сначала забеспокоилась — как мы будем спать под этими березками, в чистом поле, — но, оказывается, папа все предусмотрел. Он связался со своим старым другом дядей Колей, который недавно стал фермером недалеко от нашей дачи, и договорился с ним, что он приютит нас у себя на ферме. Дядя Коля очень обрадовался и пообещал кормить нас и заботиться. И предоставить нам много развлечений в виде напряженного сельского труда.

Папа сказал, что это будет особенно полезно для нас с Алешкой. Чтобы мы отвлеклись, наконец, от уголовных дел и внесли свой вклад в развитие сельского хозяйства страны. К тому же, добавила мама, ничто так не способствует воспитанию гражданина, как тяжкий труд на благо общества.

Алешка сразу заявил, что он этой ерундой заниматься не будет, у него есть дела поважнее. Он будет искать клад. Чтобы продать его и на эти деньги достроить дачу. Алешка только что прочитал книгу про дядю Федора и Матроскина и понял, что нет ничего проще, как разыскать в деревне клад. Их там полно, за каждым деревом, под всякой кочкой…

Я не стал его разочаровывать, и мы с чемоданами и родителями поехали, наконец, на дачу. Достраивать.

Знали бы мы заранее, что нас там ждет, так в самом деле удрали бы лучше на Северный полюс…

В маленьком старинном городке, на станции, нас встретил дядя Коля. Он по виду был настоящий фермер, почти ковбой. Особенно в своих драных на коленках джинсах с широким поясом, в клетчатой рубашке и в мягкой шляпе, за ленточкой которой торчал полевой цветок неизвестного происхождения.

Дядя Коля, как-то странно улыбаясь, стоял на платформе и похлопывал кнутом по сапогу. Потом вручил свой цветок маме, обнял папу, подмигнул нам с Алешкой и, подхватив наши вещи, спросил:

— А вы что, телеграмму мою не получили?

— Какую? — удивился папа и подозрительно посмотрел на нас. Мы дружно переглянулись, как Чук и Гек, и замотали головами.

— Ну-ну, — вздохнул почему-то дядя Коля. И добавил: — Вам же хуже.

Папа пожал плечами, а мама ничего не слышала: она, улыбаясь, нюхала цветочек и вздыхала. И весь нос ее был в цветочной пыльце.

Мы пошли за дядей Колей через вокзальную площадь. Площадь была противная — вся в торговцах и в мусоре, где копались чумазые голуби, а сбоку, у магазина, сбились в стаю грязные облезлые такси и частники, которыми командовал какой-то мрачный дядька и натравливал водителей на бедных пассажиров как голодных злых волков на беззащитных зайцев.

— Машины у меня еще нет, — сказал дядя Коля, — не заработал пока. Так что — прошу в карету.

— Какая прелесть, — наивно обрадовалась мама, все еще нюхая цветочек.

Она, наверное, подумала, что мы поедем в роскошном рессорном экипаже с гербами на дверцах и лакеями на запятках. Но мы остановились около обычной, только большой, телеги, крытой дырявым брезентом. Это был настоящий фургон, корабль далеких прерий (или душистых, не помню точно), запряженный двумя лошадьми. Впереди у него было сиденье под козырьком, а брезент сзади и спереди был раздернут.

Возле фургона вертелся молодой парнишка с сигаретой во рту и даже нахально заглядывал внутрь. Дядя Коля убедительно показал ему свой кнут. Тот усмехнулся, сплюнул и отошел к таксистам.

Мы забрались в фургон. Внутри было очень уютно: две занозистые скамеечки, охапка сена и пыльные солнечные лучи изо всех дырок.

Алешка сразу же перебрался к дяде Коле на козлы, а папа весело плюхнулся было на сено… но тут же с воплем привскочил, перевернулся на четвереньки, потирая ушибленную… можно сказать, спину. Он пошарил рядом с собой в сене и вытащил из него старое двуствольное ружье.

— Коляша! — крикнул папа. — Ты против кого вооружился? — Дядя Коля обернулся и как-то невесело усмехнулся:

— Волки одолели. Потом расскажу, — и стал разбирать вожжи. — Устроились? — Дядя Коля поднял кнут и свистнул. Ничего себе свистнул: голуби с треском бросились в небо, таксисты вздрогнули. Лошади переступили ногами, взмахнули хвостами и гривами и звонко застучали копытами по булыжнику.

А парнишка с сигаретой почему-то злорадно усмехнулся и показал мне кулак.

Городок был очень красивый, нам понравился. Маленькие деревянные дома, все в садах и в красных цветах на окошках, заросшие травой и булыжниками мостовые, много церквей с золотыми куполами и крестами на них и пять речек. По крайней мере, столько мы проехали мостов, пока выбирались на окраину. А может, это была всего одна речка, только сильно петлистая?

И вот тут, на окраине, начались наши новые приключения. Правда, начало было таким пустяковым, что мы его и не заметили. Вернее, сразу не догадались, что соскочившее с оси фургона переднее колесо — это начало таких событий, по сравнению с которыми наши московские приключения — «Ну, погоди!», не больше…

Ну, вот. Колесо соскочило. Фургон накренился. Лошади стали. Алешка чуть не скувыркнулся с козел. Хорошо, что мы ехали медленно и не по мосту, а то наверняка бы грохнулись в речку.

Папа с дядей Колей приподняли конец оси, я сбегал за колесом, которое откатилось в канаву, и поставил его на место.

— Чека потерялась, — пояснил дядя Коля, проверяя остальные колеса и многозначительно поглядывая на папу. — Понял?

Папа, вытирая клочком сена руки, хмуро кивнул и почему-то приложил палец к губам. Но я уже все сообразил: колесо крепится чекой, а чека — проволочным шплинтом. Видно, шплинт разогнулся, и чека выпала. А колесо крутилось себе, крутилось и сползло с оси. Хорошо еще — не на мосту или на горке. Не сразу я только сообразил, что сама собой проволока не могла разогнуться… И не сразу подумал — какие же безжалостные люди это сделали — просто страшно.

Мы чинились на самом краю городка. Невдалеке от нас, на зеленом берегу реки, стоял миленький, как заметила мама, особнячок.

Он был весь будто старинный, но очень новенький. Стены — из какого-то нежного камня, алеющая на солнце черепица, красивые фигурные решетки на окнах, высокие ажурные фонари у ворот. А на воротах — большая металлическая вывеска, на которой здорово было написано готическими буквами: «ТОО «Роббер».

На крыльце стоял высокий бизнесмен в черном костюме с короткими брюками, из-под которых хвалились белоснежные носки. Он наблюдал, как здоровенные парни в десантных комбинезонах разгружают громадный рефрижератор и таскают из него картонные коробки в дом. Бизнесмен, щурясь от солнца, дымил длинной коричневой сигаретой и провожал каждую коробку жадным внимательным взглядом, чиркал карандашиком в книжечке и шевелил губами, видимо, что-то подсчитывал в своем коммерческом уме.

— У, сникерс поганый, — с классовой ненавистью прошептал Алешка, забираясь на козлы. — «Грабитель».

— Ага! — весело подхватил дядя Коля. — Правильно догадался. Эта фирма по-английски так и называется — «Грабитель».

Алешка довольно хихикнул, дядя Коля тронул лошадей, и мы поехали дальше.

Один из парней, когда мы объезжали рефрижератор, в таких, мешковатых, брюках, в короткой кожаной куртке и тоже в белых, только очень серых носках, почему-то настороженно проводил нас взглядом и даже опустил на землю коробку, будто услышал наш разговор. В его глазах что-то мелькнуло, когда он встретился со мной взглядом. Он посмотрел на Алешку, потом снова на меня. Я безразлично отвел глаза, но мне вдруг захотелось забраться поглубже в фургон, поближе к папе, дяде Коле и к ружью, чтобы спрятаться или защититься от его настойчивого вспоминающего взгляда.

Стало как-то тревожно. Но ненадолго. Мы звонко — стуча копытами и громыхая колесами — проехали очередной деревянный мост, из-под которого брызнули вдоль реки черными стрелками быстрые ласточки, и выехали в чистое поле. Дядя Коля вдруг привстал, заливисто свистнул и взмахнул кнутом. Лошади рванули, Лешка восторженно вцепился в сиденье, и мы помчались, раскачиваясь с боку на бок, вздымая пыль, по мягкой полевой дороге, среди солнца, зеленых полей и белых берез, под песни жаворонков. Хорошо в деревне!

Кругом одни бандиты?

Ехали мы долго. Сначала полем, потом лесом — и длинные ветви деревьев скребли по брезенту и лезли в фургон. А одна даже зацепила Лешку и чуть не сбросила его с козел. Хорошо, он уцепился за нее и повис в воздухе, болтая ногами и визжа то ли от страха, то ли от удовольствия. Папа с дядей Колей поймали его, оторвали от ветки и усадили на место.

Потом мы промчались немного по шоссе, обгоняя стоящие на обочине машины, а потом опять поехали полем и лесом и, наконец, стали подниматься на пологий пригорок, весь заросший травой и цветами, и въехали в старинные ворота, от которых остались только невысокие облезлые кирпичные столбы, а на них сидели, как кошки, каменные львы, у одного под носом были нарисованы углем черные усы, а на голове другого кокетливым бантиком примостилась громадная коричневая бабочка.

Дальше мы уже поехали кирпичной аллеей из старых огромных лип. Вся она была засыпана прошлогодними листьями, и они заманчиво и тревожно шуршали под копытами и колесами.

Справа появились какие-то развалины, заросшие крапивой. Из окон развалин, как любопытные девчонки, выглядывали березки, а одна даже взобралась на разрушенную стену, что-то выглядывала вдали и махала нам гибкой верхушкой.

— Какие живописные руины, — мечтательно сказала мама. — Просто прелесть.

— Здесь до революции была княжеская усадьба Оболенских, ваших однофамильцев, — объяснил дядя Коля. — А потом чего только не было: и санаторий, и детдом, и школа-интернат, и Дом культуры — пока все не разрушили.

— Кто? — сердито вскинулся Алешка.

Дядя Коля усмехнулся:

— Кладоискатели, у нас в округе легенда такая есть: будто во времена революции бывшие владельцы усадьбы где-то здесь клад запрятали, свои фамильные драгоценности. Вот с тех пор бездельники всякие его и искали, по камешкам все разнесли.

— Нашли? — тревожно спросил Алешка.

— Нет, — успокоил его дядя Коля и ловко придержал за рукав — заметил, что Алешка готов уже спрыгнуть с телеги и нырнуть в развалины на поиски сокровищ. — Никто так и не добрался до клада.

— Aral — злорадно успокоился Алешка. — Плохо искали!

— Не скажи, — опять усмехнулся дядя Коля. А я подумал, что, наверное, он и сам когда-то был в числе этих «всяких бездельников». — Нет, искали добротно, — сам видишь, камня на камне не оставили. А один кладоискатель, бывший учитель истории, можно сказать, почти разыскал клад. Точнее, место, где тот был спрятан. Он изучал какие-то документы, даже в Москву ездил, в архивах и музеях копался, письма обнаружил потомков князя и, как говорится, место вычислил… — Дядя Коля помолчал. — Но место оказалось пусто. Вместо сокровищ там только бумажка какая-то в конверте лежала, вроде записки, учитель после этого с ума немножко спятил. Потому что, по его догадкам, кроме фамильных драгоценностей, там были спрятаны древние редкие книги и рукописи, неизвестные исторические документы. Вот он и расстроился — очень уж ему хотелось совершить научное открытие, да не вышло — отыскал одну бумажку и все. Тогда он умом и тронулся. Бумажку эту вставил в рамочку и на стену повесил. Можешь сходить к нему, посмотреть.

— Еще чего! — побледнела мама.

— Да он спокойный, добрый человек. Только иногда себя графом представляет и тогда своими сокровищами похваляется. Завел сундучок, набил его обрывками газет, старыми тетрадями, стекляшками всякими и радуется на них. А настоящие сокровища, несметные, так и лежат до сих пор где-то под этими камнями, ждут своего часа. Только вряд ли дождутся — столько лет прошло, каждый камень тут перевернули, в каждую мышиную норку заглядывали. Даже миноискатель пробовали.

Алешка скептически хмыкнул (это он умел), обернулся и проводил развалины многообещающим взглядом: мол, я еще до вас доберусь, и очень скоро. Он-то не сомневался в успехе.

За этими приятными разговорами мы незаметно доехали до фермы и остановились около ее ворот. Она была вся окружена деревьями и забором, на котором вертелись воробьи и чирикали.

Дядя Коля растворил ворота, и тут же огромный черный пес встал на дыбы, натягивая железную цепь, громко залаял, грозно зарычал, оскаливая зубы, и во всю при этом вертел хвостом от радости, что кончилось его одиночество. Дядя Коля отстегнул ему ошейник, пес быстро лизнул его в щеку и дунул вдоль ограды сумасшедшим галопом, разгоняя кур, кошек и трех грязных поросят.

Поросята завизжали и бросились под крыльцо, застряли в низкой щели и, не прекращая дикий визг, дергали задними ногами и вертели хвостиками. Петух взлетел на забор, прогнав воробьев, возмущенно захлопал крыльями и заорал, как испорченный будильник, хриплым голосом. Куры ринулись в разные стороны и закудахтали на бегу. Кот сиганул на крышу, с нее на скворечник и, с бешенством глядя на собаку, тоже заорал диким воплем. А из скворешни высунулся скворец и клюнул его в лапу…

В общем, получилась маленькая паника. Даже мама завизжала громче поросят и подобрала ноги, когда довольный Ингар, наведя по-своему порядок во дворе, подбежал к ней знакомиться.

— Хорошее начало, — хмыкнул папа. — Визгливое, но многообещающее…

Как же он оказался прав!

И только серая в темную полоску и в крупный горошек кошка спокойно осталась сидеть на крыльце дома и, довольно жмурясь, смотрела, как дядя Коля заводил и распрягал лошадей и как Алешка помогал ему — вертелся у них под ногами.

Дядя Коля позволил ему отвести одну лошадь в загон, где бегали и скакали симпатичные веселые телята. Лешка, гордый до невозможности, взял лошадь под уздцы и важно повел ее вдоль изгороди из белых березовых жердей. Лошадь послушно шла за ним, только иногда взмахивала головой, и тогда Лешкины ноги отрывались от земли и описывали в воздухе волнистый полукруг. Со стороны не поймешь: то ли он лошадь ведет, то ли она его тащит.

— Грустная картина, — вздохнул папа.

Но дядя Коля, добрый человек, пожалел Алешку — подхватил на руки и посадил прямо на спину лошади. Мама ахнула. Лешка вцепился в гриву, дядя Коля шлепнул лошадь ладонью по крупу, и она плавно помчалась вперед, вдоль изгороди, разгоняя любопытных телят.

Алешка, конечно, визжал, болтал локтями и ногами. Волосы его развевались, рубашка сразу же вылезла из брюк. Это было так весело и красиво, что я даже позавидовал. И залез на другую лошадь. И мы скакали рядом, еле удерживаясь на костистых спинах, и теплый пахучий ветер обвевал наши бледные городские лица. А лица наших бедных родителей я давно не видел такими счастливыми…

Наконец мы свалились с лошадей, запыхавшиеся и красные, будто не мы на них, а они на нас скакали. Все телята тут же с интересом обступили нас.

— Только не визжи, — предупредил дядя Коля Алешку, — распугаешь.

— Какие у них глаза! — с тихим восторгом пропел Алешка. — Как у мамы!

Папа хмыкнул, а один теленок не удержался и лизнул Алешку громадным языком прямо в щеку. Лешка, конечно же, тоже не удержался и взвизгнул — телята подпрыгнули и, взмахнув хвостами, прыснули в разные стороны. Обежали весь загон по кругу и снова собрались возле нас, а один опять стал подкрадываться, чтобы еще кого-нибудь лизнуть.

Алешка стал гладить его и чесать ему крепкий широкий лоб с коричневым пятном.

— Дядь Коль, а как его зовут?

— Этого? С пятном? Мишка. А вон тот — насупленный, бровастый — Ленька. Худенький — Костик, а толстенький — Никитка, — стал перечислять дядя Коля, будто делал перекличку своему войску. Причем каждый теленок, когда слышал свое имя, коротко взмыкивал, будто отзывался. Папа вдруг прислушался и удивленно посмотрел на дядю Колю:

— Может, хватит политикой заниматься? Мы ведь отдохнуть приехали.

— А при чем здесь политика? — невинно изумился дядя Коля с хитрыми глазами. — Простая хронология. Телята у меня разновозрастные — вот я им и дал такие клички, чтобы не путаться, у меня и Борька есть… Годунов. И Ванька Грозный — племенной бык.

Папа почему-то засмеялся и погрозил ему пальцем. Дядя Коля тоже рассмеялся, взял нас с Лешкой за плечи и сказал очень приятные слова:

— Пошли-ка, друзья, обедать!

По дороге в дом Алешка прихватил из сарая самую большую лопату, выше его ростом в два раза, и сказал, что после обеда пойдет выкапывать клад, чтобы к ужину купить на него что-нибудь вкусненькое, назло многосумчатому Сникерсу.

На террасе с распахнутыми окнами, в которые лезла лохматая сирень, стоял большой стол. И чего только на нем не было! И сало и мед, и творог и картошка, и редиска с огурцами, и жареное мясо, и яйца, и сметана, и сливочное масло, и керосиновая лампа к вечернему чаю…

Сначала мы немного стеснялись, но дядя Коля так весело, ласково и заботливо нас угощал, что мы сразу забыли всякие китайские церемонии и так навалились на обед, что дядя Коля только кряхтел от удовольствия и с добрым сочувствием поглядывал на нас. И с упреком на наших родителей, будто они были виноваты в том, что их дети такие голодные.

Мы так наелись с непривычки, что тут же захотели спать. Алешка даже забыл про лопату и клад. Дядя Коля заметил это и объяснил нам, как найти в саду старую баньку, которую он приготовил нам для жилья.

Мама осталась убрать со стола и помыть посуду, папа с дядей Колей перемигнулись и объявили, что решили в честь встречи сыграть в шахматы, а мы с Лешкой побрели по саду в баньку, натыкаясь спросонок лбами на яблони.

Банька была небольшая, из потемневших бревен, с одним окошком. В ней уютно пахло березой и сеном, потому что на потолке было устроено что-то вроде сеновала, и туда вела приставная лестница. А внизу были столик с подсвечником, печка с дровами и две кровати. Мы как плюхнулись на них, так сразу и уснули. Только Алешка, зевая, успел пробормотать сонным голосом: «Хорошо в деревне. Березовые поля кругом… Хлебные рощи… Лежи себе на солнышке, а кругом яблоки падают…»

— Прямо в рот, — сказал за окном папа.

— И в компот, — добавил дядя Коля.

Проснулся я от тихого разговора. За окном уже синело, и запутался в ветвях деревьев узенький, ярко-белый месяц. Было прохладно из-за открытого окна. Алешка чмокал во сне губами, будто все еще жевал.

Я прислушался. Голоса шли откуда-то сверху, я догадался — с сеновала — и подкрался к лестнице.

— Вот так, — услышал я голос дяди Коли. — Здесь этих рэкетиров полно, целая банда. Меня они сначала не трогали. А вот у соседа спалили дом, у Сани Чуркина поросят потравили. Теперь они им платят. Сейчас вот и до меня добираются — узнали, что я хороший кредит в банке взял, на молоке неплохо заработал. Мне эти деньги — вот так нужны: трактор надо купить, кое-какую технику, семена… а они требуют двадцать пять процентов отстегнуть. Угрожают. Предупреждают. Ты ведь понял, что колесо с фургона не само свалилось?

— Понял, — ответил папа. — Ты в милицию не заявлял?

— А что милиция? — вздохнул дядя Коля. — Милиция далеко, телефона у меня нет. Пока доедут… Да и потом, похоже, у этих сволочей в милиции свой человек есть. Только сунься с заявлением… Вот я и отправил своих в Карелию, к старикам. И вам телеграмму отбил, чтобы не приезжали, да не поспела она… Так что собирайтесь, завтра отвезу вас на станцию.

У меня сердце замерло — что папа ответит? А тут еще Лешка меня за руку схватил — он, оказывается, давно проснулся и рядом стоял как мышка. И нам не пришлось расстраиваться, потому что папа сказал:

— Вот что, Николай. Никуда мы не поедем. Одного тебя не оставим. Будем вместе воевать… Жалко, я ружье не догадался захватить. Давненько мечтаю поохотиться на рэкетиров.

— Подожди, — перебил папу дядя Коля. — У тебя же ребята, жена. Нельзя так рисковать. Борьба жестокая будет. А ведь это наше самое слабое место в обороне. Не дай Бог что с ребятами случится?

— А нельзя их куда-нибудь пристроить, неподалеку, на время? — Такого предательства мы не ожидали! И, позабыв про конспирацию, взлетели по лестнице как бравые матросы по вантам.

Папа и дядя Коля вытаращили на нас глаза. Они сидели, развалившись, на сене. Между ними лежала раскрытая шахматная доска, на которой вместо фигур были расставлены по клеточкам бутылка самогона, блюдечко с салом и зеленым луком, хлеб, папины сигареты.

Я не дал этим заговорщикам сказать ни слова и сразу выдвинул наше требование.

— Вот что, тятенька. Если вы нас куда-нибудь попробуете сбагрить, то маме сейчас же станет известно, в какие шахматы вы тут играете, да еще и курите на сене. — Они молча переглянулись.

— Я не курю, — попытался оправдаться дядя Коля. — Я вообще не курю. Бросил. И отец бросит.

— Это гнусный шантаж, — сказал папа.

Я безразлично пожал плечами. А Лешка добавил:

— Вы без нас все равно с ними не справитесь. А у нас уже есть опыт. Не первый раз бандитов повязываем. И не таких.

Отцы-командиры снова переглянулись. Уже безнадежно, дядя Коля хотел что-то сказать, но папа его остановил:

— Бесполезно. Ты их не знаешь…

И в это время пришла мама позвать нас на чай. Дядя Коля с папой действовали мгновенно и не сговариваясь: один смахнул закуску в сено и бросил на доску горсть настоящих шахматных фигур, другой сунул в стоящий рядом сапог недопитую бутылку. И оба жалобно посмотрели на нас. Я понял: победили!

За чаем дядя Коля все рассказал маме. Она сначала побледнела, а потом положила руку ему на плечо и сказала твердым дрожащим голосом:

— Ничего, Коля, отобьемся.

А давайте выроем клад!

Прошло несколько тревожных дней. И особенно ночей. Старшие не спускали с нас глаз. Маму в магазин тоже одну не пускали, всегда с ней шел или папа, или дядя Коля. Нам с Алешкой строго наказали не высовываться с фермы и никому чужому не верить, никаких «пойди сюда — я тебе конфетку дам», никаких «покататься на машине» и всякие прочие инструкции по личной безопасности.

Но очень скоро нам это надоело. Погода была отличная, забот по хозяйству — хоть отбавляй, так что бояться и оглядываться было некогда, и мы постепенно теряли бдительность. Тем более что ничего угрожающего на горизонте еще не наблюдалось. Да и дядя Коля как-то сказал, что, наверное, пока ему-де перечислят деньги с комбината за молоко, рэкетиры не заявятся.

Правда, каждый вечер он тщательно запирал все двери, ставни на окнах и ворота и спускал с цепи Ингара. И ночью несколько раз вставал, брал ружье и обходил свои владения. Папа ходил с ним. А потом они садились на крыльце, как воробьи на заборе, и обсуждали дела на завтра.

Иногда мы с Алешкой подсаживались к ним, если вовремя просыпались, и, ежась от ночной прохлады, зевали, смотрели на ясный месяц среди звезд и прислушивались к разговору. Алешке из-за этого даже комар в рот залетел. Но все равно мы старались ничего не пропустить. Чтобы не остаться в стороне в решающий момент.

В один день дядя Коля собрался ехать за сеном. Но сперва он заглянул в огород, где копалась мама, в купальнике и шляпке «из итальянской соломки», и похвалил ее (маму, а не шляпку):

— Где это ты так наловчилась?

— Там, — мама махнула грязной ладошкой, — в детстве, в пионерлагере, у нас там был свой юннатский участок. И мы, пионеры, на нем работали. Мы были юные мичуринцы.

— Я тоже, — сказал папа.

— Лысоват ты для мичуринца, — не согласился дядя Коля.

— И ничего не лысоват! — заступился за папу Алешка.

Он, вообще-то, очень добрый, несмотря на вредность. И очень переживает за папу, потому что знает, как папа огорчается из-за растущей лысины. И всегда врет ему приятное, когда папа причесывается или смотрит телевизор: «Пап, а у тебя лысина меньше стала!» А папа всегда растроганно благодарит его и весь день радуется, что у него такой душевный и тактичный младший сын и такая маленькая, растущая назад, лысина. Пока кто-нибудь не скажет ему при встрече: «Ба, как ты, однако, лысеешь» — или Алешка опять не натворит что-нибудь в школе или во дворе.

— Ну, ладно, — не стал спорить дядя Коля. — Ладно, мичуринец, иди-ка тогда за сарай — я там начал яму копать под хранилище — можешь продолжить.

— А мы? — спросил Алешка. — С тобой? За сеном? Или клад искать?

— Сначала воды натаскайте, — и дядя Коля, бросив в телегу вилы и грабли, уехал «в луга».

А мы с Алешкой стали таскать воду из колодца для скотины и на полив. Заполнили все поилки, залили все бочки и вымокли снизу до пояса. Пришлось снять джинсы и разуться. Сначала босиком было ходить неуютно — колко, каждый камешек чувствовался, особенно когда идешь с тяжелыми ведрами. А потом даже понравилось — земля теплая, трава прохладная, песок горячий, а на босые усталые ноги приятно выплескивается из ведер холодная вода.

Потом мы искупались в красивом глинистом пруду. В нем было тепло как в супе и так же мутно и густо, а по крутым берегам росли кусты и деревья. Но купались мы зря, все равно, когда вылезали на берег, все перемазались в глине.

Потом дядя Коля привез на телеге сено, и мы забрасывали его на сеновал. Оно шуршало и пахло так, что кружилась голова. Мы работали как звери, сказал я. Алешка угрюмо поправил — зверям хорошо, они не работают, а только едят и отдыхают. Как кот Ерофей, а мы с тобой грязные как черти. Еще бы! Ведь мы не успели высохнуть после купанья и вся сенная труха налипла на нас, особенно там, где мы вымазались в глине. А не вымазали мы только волосы.

— Ничего, — сказал дядя Коля, — сейчас закончим и пойдем купаться.

— Опять в глине? — проворчал Алешка. Но вот пришла мама и принесла нам молока с пирогами. И мы на них набросились, будто три дня голодали. Хотя после завтрака еле животы из-за стола вытащили.

Лешка так устал, что задремал прямо над кружкой, дядя Коля кружку у него из руки вынул, опрокинул Лешку легонько в сено и укрыл старым плащом. А он даже не проснулся: на губешке — пот, в руке — надкусанный пирожок, в волосах — сено. Мне даже его жалко опять стало.

— Все, — сказал дядя Коля. — На сегодня хватит, а то вы завтра сбежите.

Когда Лешка проснулся, мы все вместе, даже Ингар, побежали на пруд. На берегу дядя Коля схватил Алешку на руки, размахнулся и бросил его прямо в воду — только руки и ноги болтнулись и брызги полетели. И Ингар бросился за ним. Лешка вынырнул и завизжал:

— Ну, дядь Коль, я тебе отомщу!

— Что? — Дядя Коля грозно вытаращил глаза. — А ну, иди сюда!

Алешка ринулся на берег, но как только, скользя по глине, выкарабкался из воды, дядя Коля снова подхватил его и размахнулся, чтобы закинуть подальше. Но тут его сзади толкнул папа, поскользнулся сам — и они вместе так плюхнулись в воду, что поднялся целый фонтан, и в нем заиграла радуга. Я захохотал как Фантомас, но тут же полетел за ними от маминой подножки. И мы такое устроили, что чуть всю воду из пруда не выплеснули. И все лягушки из него попрыгали от страха.

И мы обо всем забыли — обо всех трудностях и обо всех бандитах, — так нам было весело. А ведь кому-то это не нравится. Каким-то злым и жадным людям не хочется, чтобы другие жили спокойно и радостно. Своим честным трудом…

Потом дядя Коля показал нам, как вылезать на берег, чтобы не вымазаться в глине. Он подплыл к толстой ветке, которая нависала прямо над водой, подпрыгнул и ловко на нее взобрался и пошел по ней на берег, придерживаясь за другую ветку.

Мы стали осваивать этот способ и, конечно, нарочно сваливались в воду и сдергивали друг друга, пока совсем не устали.

А потом, когда мы оделись, из воды выскочил Ингар, весело и сильно отряхнулся и всех нас забрызгал. И мы еще посидели на берегу — обсыхали. Уже вечерело. Ласточки носились в небе. А над ними стояли душистые, розовые от солнца облака. И между ними, как сказал Алешка, включались звездочки, еще слабенькие, далекие. Пахло теплой водой и цветами, которые мама собрала на берегу. Было тихо-тихо. Только довольный Ингар пыхтел своей громадной пастью с красным языком.

За ужином дядя Коля сказал, что завтра, пока стоит хорошая погода, они с папой поедут косить траву, сена нужно заготовить еще много.

— Дядь Коль, а зачем тебе столько сена? — спросил Алешка. — Весь сарай уже забили.

— Чтобы зимой было что кушать.

— Ты зимой сено ешь? — сочувственно ужаснулся Алешка.

— Чудак! — засмеялся дядя Коля. — Коровы его едят. Я им — сено, они мне — молочко, сметанку, творожок, маслице. Так и живем. Друг для друга. И для вас, городских.

Алешке трудно было все сельские дела сразу понять — дитя асфальта. Правда, я в детстве, когда в первый раз увидел телят, даже немного испугался, подумал, какие большие собаки! Алешка, конечно, не такой уж темный, знает, что булки не на деревьях, а в поле растут, но вот что коров не доят прямо в молочные пакеты — не уверен. Но он у нас способный, быстро все схватывает.

После ужина мы поливали огород. У дяди Коли был маленький насос, он опускал его в бочку, и вода по длинным пластмассовым шлангам бежала на грядки. А куда не доставали шланги, мы таскали воду в ведрах и лейках.

Потом дядя Коля с папой пошли доить и убирать скотину и запирать все двери. После этого мы посидели на крылечке, считая звезды и рассуждая о жизни. Дядя Коля сказал, что крестьянская работа — самая главная на свете. Без нее человеку ни поесть, ни одеться. И, значит, вообще ничего не сделать, голодному да раздетому.

— Еще бы, — солидно, совсем по-деревенски согласился Алешка. — Голый да босый в космос не полетит, да и хозяйство не бросит. Кого кормить надо, кого поливать — оно ж все живое. — Дядя Коля засмеялся, и мы пошли спать. Когда мы ложились, Алешка вздохнул: — Хорошо, конечно, в деревне. Только работы очень много… А эти бандиты хотят у дяди Коли все даром забрать… Сами бы поработали как он — с утра и до ночи, без выходных и праздников.

Паузы между фразами становились все длиннее. Алешка уже сонно заговаривался.

— Ну, ничего, завтра найду клад… Куплю дяде Коле трактор… И пулемет… На Птичьем рынке… А на остальное достроим свою дачу… И корову заведем, с поросятами… — Размечтался, Матроскин. — Дядю Колю я люблю… Но все равно отомщу, что он меня в воду бросил… И папу лысым обозвал…

Я хотел спросить Алешку, как он собирается отомстить дяде Коле, но он уже засопел, и я не стал его будить и задул свечку. И тоже сразу уснул. Это был последний спокойный день на ферме…

Утром мы вскочили как сумасшедшие от дикого визга. Но визжал не Алешка. Визжал поросенок, которого дядя Коля принес в мешке.

— Чего ж он так орет? — возмутился Алешка.

— Тебя бы в мешок сунули, — заступился я за Пятачка, — ты бы не так еще орал.

— Как же, щас! — возразил он. — У меня все-таки гордость есть.

Дядя Коля вытряхнул поросенка из мешка, и того словно на другую программу переключили — он замолчал и только довольно похрюкивал, шевеля пятачком, осматривался поросячьими глазками, а потом стал бегать вприпрыжку по двору, знакомиться. Алешка — за ним, он ему очень понравился.

— Будешь его растить? — спросил дядя Коля. Он сказал «растить».

— Еще бы! — обрадовался Лешка. — Он такой маленький, розовый, с белыми ресничками. С копытами.

Они загнали Пятачка в закуток и стали готовить ему пойло, налили в корытце, и поросенок аппетитно зачавкал, не забывая похрюкивать от удовольствия. Даже папа подошел посмотреть. И опять с сигаретой.

— Ты когда курить бросишь? — спросил его дядя Коля.

— Завтра, — не моргнув глазом, привычно отозвался папа. Он и маме всегда так говорит.

— Ну-ну, — хитровато усмехнулся дядя Коля. — Подожду. — Он явно что-то задумал. — Лешка, а тебе пора настала на пастуха обучаться, дня через два пойдешь со мной коров пасти.

— Ладно, — сказал Алешка, не отрывая глаз от прожорливого поросенка. — А чему там учиться? Коровы сами все знают.

— Хотя бы кнутом щелкать. Без кнута — какой пастух? У нас в деревне каждый малец умеет.

— Подумаешь, — Алешка пожал плечами.

— Ну, пойдем, попробуешь. — Дядя Коля снял со стены свернутый в кольцо длиннющий кнут с отполированной ручкой и тоненькой волосяной косичкой на конце.

Мы вышли во двор. Алешка небрежно взял кнут, взмахнул им. Кнут вяло шевельнулся, да и то не весь. Алешка упрямо покраснел, но не сдался. Со второй попытки он обмотался как колбаса веревкой, а с третьей зацепил дядю Колю за ногу.

— Это твоя месть? — усмехнулся тот. — Слабовато. Дай-ка мне.

Дядя Коля отбросил кнут назад, и он послушно пробежал волнами и лег на землю как по линейке, и тут же послал его вперед и сделал рукой плавное крутое движение: раздался сильный, резкий как выстрел щелчок — даже воробьи вспорхнули. И Ингар залаял.

— Поставь-ка коробок, — попросил дядя Коля папу и кивнул на забор, где сушились надетые вверх дном на штакетины стеклянные банки для заготовок огурцов и варенья.

Папа поставил на дно банки торчком спичечный коробок, дядя Коля прищурился и взмахнул рукой — коробка с треском исчезла, словно взорвалась — от нее даже дымок пошел.

— Хочешь на спор сигарету загашу? — предложил дядя Коля папе. — И ты тогда курить бросишь. Прямо сейчас, а не завтра. Идет?

— А если ты мне голову снесешь? Тогда как?

— Тогда кури сколько хочешь.

Алешка захихикал в кулак. Чтоб не заметил папа и не обиделся.

Папа смело отошел к забору, повернулся к нам боком и вставил в рот зажженную сигарету. Стало тихо как в цирке. Перед смертельным аттракционом. Я бы на такое никогда не согласился.

Дядя Коля на этот раз примеривался дольше, легонько покачивая правой рукой, не отрывая глаз от кончика сигареты, где тлел чуть заметный в свете дня огонек.

— Не тяни, — сказал папа, не разжимая губ. — Она все ближе к носу.

— Не шевелись, — предупредил дядя Коля. — И не дрожи. — Раз! И вместо огонька на кончике сигареты остался разлохмаченный табак.

Мы перевели дыхание. Хорошо, что мама этого не видела — она бы им задала! Еще больше, чем за самогон.

Лешка в восторге подхватил кнут и пошел махать во все стороны. Мы даже разбежались. Он разнес бы весь двор, но дядя Коля подкрался к нему, выхватил кнут и стал терпеливо объяснять, как правильно им работать, как делать «оттяжку» и другие премудрости. А потом показал все это в замедленном движении. И вскоре со двора послышались сначала какие-то шипящие, а потом все более чистые и резкие щелчки. С Алешкиным упрямством он это дело освоит быстро.

Но когда были «преодолены первые трудности и достигнуты убедительные результаты», Алешка спохватился, что «ерундой занимается», а ему надо клад откопать. Он бросил кнут, разыскал свою любимую большую лопату и собрался идти на развалины княжеской усадьбы. Мама сразу сказала:

— Нет, с фермы ни на шаг.

Но дядя Коля ее успокоил:

— Сейчас еще не опасно. Деньги пока не пришли, я узнавал. Пусть идет, — он подмигнул Алешке, — нам золотишко не помешает, верно? А Димка за ним приглядит.

— Подглядывать будет, а не приглядывать, — насторожился Алешка. — Ну, ладно, пошли. Только никаких пополам.

Дядя Коля дал нам с собой бутылку молока и пакет с плюшками. Мы взяли лопату, мешок для сокровищ и пошли.

На подступах к усадьбе мы сразу же выбрали посимпатичнее дерево и устроили под ним привал, съели все плюшки, выпили молоко и повалялись на травке. А потом перебрались через разрушенную ограду, отыскали среди крапивы и лопухов чуть заметную тропку и пошли по ней к развалинам дома. Кое-где у него сохранились стены с дырками вместо окон, в одном даже висела на петле полусгнившая рама, качалась сама по себе и скрипела — противно так, угрожающе. Внутри дома, конечно, не было никаких полов и потолков, только росли среди битых кирпичей те же лопухи и хрипло каркали на нас сверху потревоженные вороны. Что-то мне здесь не очень понравилось. Да еще облако набежало на солнце, стало как-то тускло и холодно. Мрачно и неуютно.

Но Алешка чувствовал себя как дома. Козленком скакал по камням, заглядывал во все дырки, переворачивал кирпичи, а потом взобрался на окно и, приложив козырьком руку ко лбу, стал деловито оглядывать старинный одичавший парк, за которым начиналось кладбище и виднелась среди покосившихся надгробий полуразрушенная часовня.

Опираясь на лопату как на ружье, он словно великий, но худенький полководец оценивал суровым взглядом поле предстоящей битвы. За золото и бриллианты.

Я сначала улыбнулся. Но вдруг мне за него тревожно стало. Как-то не по себе. Сердце каким-то холодком сжалось. Я даже оглянулся.

— Пойдем отсюда, — безнадежно сказал я. — Что-то мне здесь не нравится.

— Как же? — бросил Алешка, даже не оборачиваясь. — Щас! А трактор? А дача?

— Да нет здесь ничего. Может, никогда и не было. Враки одни.

Алешка обернулся и так посмотрел на меня, что мне показалось, будто он ахнул меня черенком лопаты в лоб. Со всего маху. И я сразу понял: уговаривать его бесполезно. И до вечера ковырял с ним камни и долбил лопатой сухую землю там, где, по его мнению, скрывались сокровища…

Теперь мы почти все свободное время проводили в развалинах. Хорошо еще, что его было мало.

Нельзя сказать, что поиски наши были совсем уж безрезультатными. Нет, кое-какие находки мы все-таки сделали. И довольно интересные. Нашли старинный серп (Алешка, правда, все пытался доказать, что это изогнутый кинжал), ржавый портсигар, который не открывался, и кусок настоящей винтовки, дядя Коля сказал, а как же, здесь же партизанские бои были во время войны, тут по лесам и полям еще много оружия прячется. И по домам тоже. Но клада все не было…

Первая схватка

И вот как-то мы вернулись на ферму с очередных бесплодных археологических раскопок, у ворот стоял ржавый «жигуленок», а дядя Коля разговаривал во дворе с каким-то пузатым парнем. Тот был без пиджака, но зато в бейсболке.

Мы сначала не обратили на него внимания, подумали, что он дачник, за молоком приехал. И разговаривали они спокойно, вполголоса. Дядя Коля лениво постукивал черенком кнута по сапогу, а Пузан оттягивал на груди подтяжки и щелкал ими по круглому пузу.

Мы было пошли мимо них в огород, где мелькала мамина шляпка и папина лысинка, но тут донеслись обрывки фраз, которые нас насторожили. Мы еще ничего не поняли, но уже остановились, откровенно прислушиваясь.

— Обналичишь… — бубнил как попугай Пузан. — Кому передать — тебе скажут… Или перечисли вот на этот счет… — и он протянул дяде Коле клочок бумаги. — Не задерживай… — кивнул в сторону машины. — Сам видишь, на какой дрянной тачке приходится ездить… Ты понял?

— Все? — спросил дядя Коля злым голосом и медленно порвал бумажку на четыре части. Скомкал и швырнул в лицо парня. — Ни копейки от меня не будет. Слишком трудно они мне достаются. — И очень похоже передразнил: — Ты понял?

Парень оторопел, растерялся. Он, видно, трусоват был. Даже шагнул назад. А мы подошли поближе.

— Ну, смотри, — неуверенно пригрозил Пузан. — Пожалеешь, да поздно будет. — Он говорил и пятился от дяди Колина взгляда. — Детишек побереги, дурак. Детишек не жалко?

— Все! — сказал дядя Коля и поднял кнут. — Чаша моего терпения лопнула. Сейчас я устрою тебе волшебные пляски Аладдина. И хозяевам своим расскажешь. Как тебя приняли. И проводили. С песнями, плясками.

И тут Пузан шагнул вперед, выхватил из кармана нож и выщелкнул лезвие. Но дядя Коля — старый пограничник, его ножом не испугаешь. Он так врезал носком сапога по руке пузатого, что нож, сверкнув, взвился в воздух и глухо воткнулся куда-то в сарай.

Пузан повернулся и побежал к воротам. Но кнут был длинный. Первый удар с треском догнал бейсболку, и она сорвалась с его головы как ворона с гнезда. Парень, видно, решил со страху, что в него стреляют, и резко свернул к забору. Тут же кнут, как живая змея, обвился вокруг его ноги, дернулся, и Пузан со всего маху шлепнулся на землю с такой силой, что запрыгали и зазвенели банки на заборе. Он тут же вскочил — и вокруг него защелкали удары как пулеметная очередь. Раз-раз! — лопнули брюки… Раз-раз! — как рогатки выстрелили подтяжки… Поддерживая штаны, Пузан доскакал до забора. Но чтобы ухватиться за него, ему пришлось штаны выпустить — и над забором мелькнул голый зад. Раз-раз! — и на нем загорелись красные полосы. Пузан взвыл как ошпаренная кошка, задергал ногами, пытаясь перевалиться через забор, путаясь коленками в штанинах.

«Детишки» ржали. Ингар визгливо, обидчиво лаял, что сами развлекаются, а ему не дают, рвал цепь и умоляюще смотрел на Алешку. Тот взглянул на меня. С огромной просьбой. Как откажешь любимому младшему брату? Я пожал плечами и подмигнул.

Алешка подбежал к будке и отщелкнул карабин. Ингар с ревом рванул с места как мотоцикл. В два скачка пересек двор, взвился в воздух и впился зубами в болтающиеся на ногах Пузана штаны, окончательно содрал их и стал старательно трепать в клочья.

Тут на Ингаров лай и Пузанов визг прибежали с огорода родители. Пузан в этот момент, сверкая задом, перевалил через забор и мчался к машине.

— Бейсболку забери! — крикнул ему вслед Алешка. — Без порток, а в шляпе!

— Что здесь опять происходит? — строго спросила мама.

— Да вот, придурка какого-то прислали, — сказал дядя Коля, перекидывая кнутом обрывки брюк за забор, — а он штаны потерял. Хорошо еще не обгадился.

Алешка хихикнул в кулак и спросил:

— А как же он поедет? Без штанов-то.

— Доедет, — успокоил его дядя Коля. — Не в трамвае же. А это ты Ингара спустил?

— Мне Дима велел, — быстро и нахально соврал Алешка. Хотя прекрасно знает разницу между «разрешил» и «велел».

Дядя Коля что-то пошутил, но глаза у него были невеселые. Тревожные. Он кивнул папе, и они отошли в сторонку. И мама к ним подошла. И они стали шептаться. Папа достал сигареты, но дядя Коля молча показал ему кнут, и папа молча отдал сигареты маме. И опять у них пошел тайный совет в Филях.

А Лешка вместо того, чтобы подслушивать, открыв рот, как-то подозрительно бродил по двору, глядя себе под ноги, будто кошелек потерял. Потом быстро нагнулся, что-то подобрал, рассмотрел, оглянулся и сунул в карман. Снова оглянулся, подошел к сараю и стал зачем-то изучать его стену. Привстал на цыпочки и что-то вроде гвоздя выдернул из верхней доски. И тоже воровато сунул в карман.

Перед сном мы, как всегда, посидели на крылечке. И мама опять предупредила нас, чтобы мы не уходили с фермы.

— Так и будем сидеть, как Ингар на цепи? — возмутился Алешка. — Столько дел кругом выше крыши, а мы будем всяких пузанов бояться?

— Я в милицию завтра все-таки съезжу, — сказал дядя Коля.

— А что милиция? — возразил папа. — Охрану они нам не дадут, с поличным их не возьмут… Самим отбиваться надо. Раз уж начали.

— Завтра отвезу вас на станцию, — опять сказал дядя Коля.

— Щас! — завопил Алешка. — А поросенок? А сено? А клад?

— Я за детей боюсь, — сказал дядя Коля родителям, будто самих детей здесь и не было.

— Это такие дети, — вздохнула и покачала головой мама. — Ты их еще не знаешь. Я сама их боюсь. Они и клад найдут, и бандитов повяжут. И нас всех с ума сведут.

— Коля, — спросил папа, — а если бы нам грозила опасность, ты бы нас бросил?

Дядя Коля промолчал. А что тут ответишь? Если ты нормальный мужик. По правде, мне тоже стало страшновато, но когда я подумал, как дядя Коля останется один, мне еще страшнее стало. За него.

— Они теперь не скоро придут, — успокоил нас всех Алешка. — Пока у Пузана попа не заживет. И пока он штаны новые не купит.

С тем мы и пошли спать. Теперь мы все ночевали в бане. Папа с мамой на одной кровати, дядя Коля на другой, а нас с Алешкой загнали на чердак, на сено.

Ночь была очень беспокойная. По-моему, никто из взрослых так и не заснул. Я все время слышал, как дядя Коля и папа выходили в сад, возвращались обратно и неразборчиво шептались с мамой.

Один раз мне все-таки удалось толком подслушать, как дядя Коля сказал:

— И нож куда-то пропал…

— Какой нож? — спросила мама.

— А этого, пузатого. Он в сарай воткнулся. Но я его так и не нашел.

— Наверное, ребята взяли, — сказал папа. — Утром заберешь.

— Щас! — сказала мама. — Заберешь у них. — И она очень похоже передразнила нас: «Нож? Мы? Никогда! Ни разу! В школе… Во дворе…»

И тут они вспомнили о конспирации и опять неразборчиво зашептались до самого утра.

Только Алешка безмятежно спал всю ночь. И сжимал под подушкой кулак. С трофейным ножом.

Тревожные события

С этого дня мы стали жить как в осажденном замке. Поглядывали по сторонам, вздрагивали от неожиданных звуков — нам все время казалось, что кто-то недобрый и коварный незаметно следит за нами, чтобы застать врасплох. Прежде чем выйти за ворота, мы высовывали голову и вертели ею во все стороны. Мы настороженно обходили опасные места, где могла бы нас ждать засада. Оборачивались каждые сорок секунд. А Лешка, как в боевиках, открывал двери только ногой и сразу отскакивал в сторону. И один раз чуть дядю Колю не пришиб — он как раз стоял за дверью. Но все обошлось. Правда, у дяди Коли в этот момент было в руках полное лукошко с яйцами. Но мама извинилась и быстренько вымыла пол, и стены, и потолок, и окно, а остальные два яйца мы зажарили.

— Ты права, — сказал дядя Коля маме. — Не бандитов нам надо бояться.

А потом стали происходить странные вещи. Загадочные. Как-то мама с папой собирались в магазин. По обычной программе: мама полчаса выбирала юбку, будто не в магазин шла, а на презентацию, а папа изо всех сил причесывался перед зеркалом. И Лешка, конечно, сказал:

— Пап, а у тебя лысина меньше стала.

Папа погладил Алешку по голове и чуть не заплакал. Но мама отодвинула его от зеркала и стала внимательно изучать в нем свое лицо как чужую страну. Чтобы покрасить глаза и ресницы. Потом раскрыла сумочку с помадой, порылась в ней…

— Так, — сказала она ледяным голосом. — А где папины сигареты? — И посмотрела на нас своим любимым взглядом — «насквозь вижу».

Папа пожал плечами:

— Я тебе их отдал.

— Я их в косметичку положила.

— Я не курю, — сказал я.

— Я тоже, — сказал Алешка. — Ни разу. В школе… Во дворе… А уж на сеновале… Не то что… — и он вовремя прикусил язык. Тем не менее сигареты исчезли.

В тот же день, когда дядя Коля вернулся с молокозавода и сгружал с телеги пустые фляги, с пруда донеслись звонкие вопли — Алешка звал его на помощь.

Мы, конечно, побежали все — испуганные и вооруженные кто чем, а мама прямо с веником.

Но ничего особо страшного не произошло: Алешка ловил на удочку карасей и уронил в воду мамину «итальянскую соломку», которую он почему-то послушно надел в тот день от солнца. Шляпа уже довольно далеко отплыла от берега. Она как красивый кораблик покачивалась под самым концом той ветки, по которой мы выбирались из воды. Папа уже хотел ступить на нее, но Алешка схватил его за руку:

— Нет, пусть дядя Коля достанет, он лучше умеет. А то ты еще упадешь.

Дядя Коля гордо посмотрел на папу, лихо заломил свою ковбойскую шляпу и пошел выручать чужую.

Мне показалось, что как только он шагнул по ветке, она тихонько скрипнула. И еще. И еще. С каждым шагом она трещала все сильнее. Но гордый доверием дядя Коля ничего не замечал: он смело шел и только чуть-чуть придерживался за верхнюю ветку.

Оставался всего один шаг до шляпы… И тут нижняя ветка ужасно треснула и обломилась. И дядя Коля повис над прудом. Но верхняя ветка была намного тоньше и быстро опускалась под его весом. Наконец дяди Колины сапоги коснулись воды, и он понял, что делать все равно больше нечего. И разжал руки…

Когда он вынырнул, Алешка был уже за сараем и кричал оттуда:

— Это не я, не я! Это рэкетиры!

Конечно, рэкетиры, подумал я, то-то ты утром в сарае шарил, ножовку искал.

Дядя Коля выбрался на берег по другой ветке, сперва проверив ее на крепость, и, выливая воду из сапог, сказал:

— Опытной рукой сделано. Видите, подпилено-то снизу. Чтоб незаметно было. И чтоб не сразу переломилась. Но зачем?..

В развалины нам в эти дни выбраться не удалось. И слава Богу. Мне эти раскопки уже порядком надоели. Ни в какой клад я не верил. Ходил с Алешкой только ради его безопасности, да он и сам начал сомневаться. И сказал мне по секрету:

— Ничего мы там не найдем со своей лопатой. Там экскаватор нужен. Дядя Коля говорил, у него друг есть с экскаватором. В Можайске. Давай попросим.

— Придумал! У него и на Дальнем Востоке друзья есть. Подрывники. Давай уж всех соберем.

— Ну тогда давай с тобой к этому сумасшедшему учителю сходим. Может, он что-нибудь знает. А мы у него выпытаем осторожненько. Пойдем, а?

И того не легче! Но этот хоть поближе. И я согласился, ведь если Лешка упрется, его не сдвинешь. А одного его отпускать нельзя.

Но нас и двоих не отпустят.

И мы придумали хитрость. Я выберусь задами и буду ждать Лешку возле школы, а он уйдет с фермы обычным путем. И вот Лешка подошел к воротам.

— Ты куда? — сразу же бдительно спросил папа.

— Пописать.

— Вон туда, — папа махнул в сторону туалета.

— Занято, — отрезал Лешка.

— Кем? — не поверил папа.

— Пчелами, — Лешка знал, что папа боится пчел и мышей больше, чем маму. И ни за что не пойдет проверять.

— Ладно, иди. Но быстро.

— Как получится, — буркнул Алешка и скользнул за ворота.

Учитель жил недалеко от школы в обычном деревянном доме. Вокруг него бродили куры и козы. И сушилось на веревках белье. А на стене была прибита медная табличка в узорах: «Памятник старины. Охраняется государством».

— Плохо охраняется, — заметил Алешка. — Вот-вот развалится.

Действительно, «памятник старины» со всех сторон подпирали жерди, окошки все покосились, а крыша заросла мхом.

Мне было немножко страшновато входить в дом — как бы не рухнул нам на головы. А потом — все-таки сумасшедший. Наверное, с клюкой, весь в лохмотьях и весь зарос бородой и волосами. Но Алешка держался уверенно и снисходительно меня успокоил:

— Не бойся, он не кусачий. — В сенях мы постучали в дверь и услышали звучный голос:

— Прошу вас.

Мы вошли, и никакого сумасшедшего там не было. За столом, возле печки, сидел учитель в черном костюме и белой рубашке с галстуком, с узенькой аккуратной бородкой, и ел обыкновенную картошку.

— Здравствуйте, господа, — он встал и сделал красивый жест в сторону чугунка, будто там была не картошка, а устрицы. — Не угодно ли?

Алешка вдруг шагнул к столу и ловко, коротко, как гусар, склонил голову:

— Благодарим вас, мы по делу.

Я даже глаза вытаращил от таких манер.

— Прошу в кабинет, — учитель промокнул губы полотенцем вместо салфетки и отдернул штору в закуток, где стояли письменный стол, кресло и лавка, покрытая шерстяным одеялом. Над столом висела красивая застекленная рамочка, а в ней что-то вроде старинного письма выцветшими чернилами. — Присаживайтесь, господа. — И он придвинул Алешке кресло. — Вас, несомненно, привел ко мне интерес к усадьбе Оболенских? Полагаю, что имею удовольствие видеть его достойных потомков, влекомых вполне объяснимыми чувствами к родному пепелищу? Кофе? Сигары? Или по бокалу бургундского?

Да, подумал я, если бы он молчал, вполне сошел бы за нормального. Даже за умного. Но с Алешкой, как ни странно, они мгновенно нашли общий язык, беседовали так, будто давно знали друг друга и часто встречались у каких-то общих знакомых. И после первых слов этот псих уже называл Алешку князем, а он его господином учителем.

— Да, знаете ли, все это очень интересно, — важно вещал Алешка, закинув ногу на ногу, — но ведь никаких реальных следов клада до сих пор обнаружить не удалось…

Я даже не заметил, как он повернул разговор в эту сторону. Я вообще его не узнавал. Я смотрел на эту шпану вернадскую и думал: когда он успел вырасти и где успел нахвататься?

— По части прямых свидетельств — безусловно с вами согласен, — так же важно отвечал «г-н учитель». — Однако есть косвенные, — и он кивнул на письмо в рамочке, — и, смею вас уверить, достаточно убедительные.

— Вы позволите взглянуть? — привстал Алешка.

— Будьте любезны, — и учитель снял рамочку со стены. — Это письмо князя какому-то родственнику в Париже. Обратите внимание на приписку, вот здесь: «Спешу также сообщить, мой друг, что все наше достояние мы благополучно переправили к дедушке. Надеюсь, там оно сохранится в неприкосновенности до той поры, когда им смогут воспользоваться законные владельцы».

— Пожалуй, вы правы, — очаровательно согласился «юный князь Оболенский». — Только где же теперь искать дедушку?

— Увы! — Учитель возвел глаза к потолку. — В одна тысяча восемьсот девяносто пятом году по Рождеству Христову старый князь завершил свой земной путь. И был предан земле неподалеку отсюда. В фамильном склепе Оболенских.

— Это в часовне, что ли? За усадьбой? — не выдержал Алешка светского тона.

— Естественно, мой юный друг, где же еще? — Я слушал весь этот бред и думал: кто же тут спятил — они или я? И как бы поскорее вытащить Лешку отсюда. Но они уже, слава Богу, заканчивали разговор и церемонно прощались. «Юный князь» с достоинством откланялся и даже ловко «щелкнул каблуками». «Г-н учитель» выразил удовольствие от беседы и надежду на новую, еще более приятную встречу.

— Уверяю вас, — загадочно добавил Алешка, — что вы не разочаруетесь…

— Ну и псих, — передохнул я на улице. — Нашел, что на стенку вешать. Хорошо еще, свой сундучок не вытащил.

Алешка внимательно посмотрел на меня, ни слова не сказал в ответ, только опять загадочно улыбнулся.

Дома наш побег раскрылся. И нам попало. Но не очень: послали картошку окучивать. Мы работали до вечера. И все это время Алешка молчал и о чем-то думал. А после ужина они с дядей Колей пошли за коровами. Алешка загнал Красулю и Апрелю в коровник, затворил за ними ворота, напоил их, натаскал в кормушки сечки.

Я опять подумал о том, как он повзрослел за эти дни, загорел, обтрепался. Каким стал уверенным.

И мама, наверное, тоже об этом думала. Потому что она стояла на крыльце с подойником и, улыбаясь, смотрела, как умело Алешка управляется по хозяйству. Дядя Коля его даже на сено брал и очень хвалил. А мне опять за него почему-то стало тревожно.

И я опять долго не мог заснуть. Сначала я думал об Алешке, об этом разговоре с учителем, об этих гадах, которые не дают нам жить спокойно, а потом услышал, как кто-то внизу тихонько встал и вышел в сад. Я, конечно, выглянул — это был папа. Он тихонько пошел в сторону пруда, к дальнему сараю, где было свалено всякое старое барахло. И я, крадучись, пошел за ним. Вдруг ему понадобится помощь, а рядом никого нет. Вот тут я как выскочу!.. Как заору!..

Папа вел себя как-то странно, все время оглядывался, а у сарая нагнулся, приподнял край старой бочки и что-то оттуда достал. И зашел за сарай.

Я подкрался поближе и осторожно заглянул за угол… Вот оно что! Вот куда пропали сигареты из маминой сумочки! Вот как он держит слово! Ну, батя, погоди!..

Папа чиркнул спичкой… И тут же в кустах, что за прудом, сверкнула яркая вспышка и что-то грохнуло.

Я ничего еще не успел сообразить, а папа уже отшвырнул сигареты, схватил лопату и бросился в кусты, ругаясь матом. Я такого от него еще никогда не слышал. И побежал за ним. Может, еще что-нибудь выдаст… А меня уже догонял дядя Коля с ружьем. Мы пролетели кусты насквозь, все вымокли от росы и только успели увидеть, как вдалеке на проселке мелькнули габаритки какой-то машины. Дядя Коля вскинул ружье, но стрелять не стал — далеко.

— Ушел, — перевел он дыхание. — Караулил, сволочь! Дима, сбегай за фонариком. Только осторожно, не буди наших. — Мама, конечно, не спала. Она сидела в одеяле на кровати.

— Что случилось? — Глаза ее были широко распахнуты.

— Да ничего, — небрежно отмахнулся я. — Дядя Коля вроде лису подстрелил возле курятника. Или собаку бродячую. Где фонарик? Он просил принести.

Я взял фонарик и спокойно вышел, а уж в саду побежал.

— Свети, — сказал дядя Коля, раскрыл нож и стал выковыривать из углового столба сарая застрявшую пулю. — Ты где стоял? — спросил он папу. — Здесь? А выстрел был оттуда? Значит, он в тебя не целил — предупреждение послал. Черт с ними, переведу завтра деньги.

— Это не выход, — не согласился папа, пытаясь незаметно затолкать пяткой сигареты обратно под бочку. Тоже мне — конспиратор, нашел место. — Тогда они вообще от тебя не отстанут. Каждый месяц платить будешь. Пока совсем не разорят.

Дядя Коля отколол щепку, и пуля упала ему в руку. Он покатал ее на ладони:

— Пистолетная. Ладно, посмотрим, утро вечера мудренее. Если бы их на открытый бой выманить… Я бы мужиков в деревне поднял. У нас деревня партизанская, недаром Храброво называется. Небось в каждом доме по стволу найдется…

Дядя Коля сунул пулю в карман, и мы вернулись в свою любимую баню.

— Как поохотились? — спросила мама. Видно, она не очень-то мне поверила. — Как лисичка?

— Ушла, — равнодушно сказал дядя Коля, вешая ружье на стену. — Да оно и не жалко — летом какой у нее мех?

Похищение

Лешка определенно что-то задумал. К чему-то готовился. Припрятал фонарик, свечной огарок и спички. Стянул зачем-то со столбов бельевую веревку. Увязал все это в узелок и спрятал в сене.

Я решил незаметно за ним приглядывать — как бы в беду не попал со своими фантазиями. Я почему-то очень привязался к нему в последнее время, как-то чаще и сильнее чувствовал, что он — мой младший брат, мне даже было приятно, когда просыпаешься ночью на сеновале, а он сидит рядышком, уткнувшись носом в мое плечо. Или брыкается во сне ногами. И мне все время казалось, что он самый беспомощный и беззащитный из нас. И я все время старался быть с ним рядом, чтобы не оставить его с бедой наедине.

Внешне жизнь наша протекала спокойно, размеренно, в неустанных трудах, хотя мы каждую минуту ждали решающего «наезда» рэкетиров. Но бандиты бандитами, а работать-то все равно надо. И дядя Коля часто приговаривал: «Как потопаешь, так и полопаешь».

А иногда — наоборот. Что тоже правильно. И как-то ближе.

И хотя мы были городские, он очень часто нас хвалил. Потому что мы многому научились. А родители наши, оказывается, очень многое и раньше умели. А мы не знали об этом, даже не догадывались.

И как-то так получилось, что у каждого появились свои обязанности. Каждый делал то, что у него лучше получалось и что больше нравилось делать.

Мама готовила, стирала, убиралась в доме, ходила под охраной в магазин, занималась цветами и овощами.

Мне очень полюбилось поливать огород: как-то самому становилось легче, когда свежие струйки воды падали из лейки на серую, высохшую за день землю. Как она становилась черной, мягкой, влажной. Как свежеют, жадно утоляя жажду, листочки растений, как блестят на них холодные искристые капли, будто роса. И как они крепнут на глазах, словно наливаются волшебным соком. И еще я полюбил запрягать лошадей и колоть дрова. Почему-то в это время хорошо думается. И мысли умные приходят, простые и добрые. Наверное, от запахов лошадиной сбруи и расколотых поленьев.

Папе дядя Коля давал самую неквалифицированную работу — ямы копать или чего-нибудь с места на место перетаскивать.

Но лучше всех работал Алешка. Он как-то очень быстро приспособился, все у него получалось по-своему, но очень ладно и хорошо. Все он умел, а когда научился — мы и не заметили.

Чаще всего Лешка возился с Пятачком, который рос прямо на глазах, все больше розовел и округлялся. И очень полюбил Алешку. Сразу его узнавал и радостно хрюкал. И если Алешка чесал его за ухом, то Пятачок прямо балдел от удовольствия, валился на спину и подставлял розовое брюшко — мол, чеши уж дальше, раз начал, валяй по полной программе.

Иногда Алешка выпускал его во двор, побегать. И тогда Пятачок сначала делал круг почета, а потом ходил за ним следом как собачонка: рыльцем в Алешкины пятки и хвостик крендельком. Даже на пруд его провожал, когда Алешка ходил ловить карасей. И терпеливо валялся рядом на солнышке. То есть на травке. Но очень не любил, когда Алешка купался — волновался за него, бегал взад-вперед по берегу и визжал так, что даже прибегал Ингар — посмотреть, что такое случилось? И как бы это не пропустить.

А когда Алешка что-нибудь говорил, Пятачок поднимал свой пятачок и терпеливо его слушал, поводя и подергивая прозрачными треугольными ушами и внимательно глядя заплывшими поросячьими глазками с белыми ресницами. «Избалуешь ты его, — говорил дядя Коля, — придется тебе в Москву его брать. Ведь он без тебя скучать будет».

Лешку почему-то вообще все животные любили. Ингар в нем души не чаял, кошки все время к нему под одеяло или на коленки лезли, коровы его, как солдаты командира, слушались, даже куры от него не бегали, а все время боком на него поглядывали, будто что-то хорошее от него ждали. Даже клевали у него с ладони хлебные крошки и ворковали при этом как голуби. Алешка с ними со всеми какой-то общий язык имел. Он понимал — что они хотят, и они понимали, чего он от них хочет.

Вообще Алешка ни от каких работ не отлынивал, но я заметил, что он с большим старанием занимается с животными. И никогда на них не сердится, даже если они сделают что-нибудь не так. Например, кормушку перевернут или поилку опрокинут. Всегда он напевает что-то, разговаривает с ними. И они его очень внимательно слушают, с интересом, с доверием, с уважением. Как старшего товарища.

Однажды мы такую картину наблюдали. Ингар что-то натворил, и Алешка ему выговаривал; стоит посреди двора, мораль читает и для убедительности, как мама, строго пальцем покачивает. Ингар сидит перед ним, задрав морду, и то к одному плечу, то к другому ее склоняет. Прислушивается, чтобы ничего не пропустить, и все правильно понять, и больше так никогда не делать.

Дядя Коля уже ему миску с кормежкой вынес: «Ингар, Ингар, обедать пора!», а тот — ноль внимания. Уставился на Алешку и голову все ниже опускает, уши прижимает — стыдно ему, пробрали его Алешкины укоры…

Вставали мы очень рано, потому что дел все прибавлялось. Дядя Коля доил и выгонял коров. Мама кормила кур, поросят и всех нас завтраком. Потом мы с Алешкой уходили на пастбище, и он учил меня хлопать кнутом. В полдень на дойку приходила мама, а за ней дядя Коля и папа несли бидоны для молока и скамеечку для мамы. Она повязывала голову красивой косыночкой и совсем становилась похожа на молодую крестьянку.

Мне очень нравилось смотреть, как она доит коров. Сначала упругие струйки молока из вымени звонко звенели в подойнике, но постепенно — все глуше и глуше, просто шуршали. И молоко поднималось в ведре шипящей густой пеной, и вместе с ним поднималась волна замечательного запаха. Мама, сдувая со щеки выбившуюся прядь волос, сцеживала молоко во флягу, а довольная Апреля тянулась к ней лобастой безрогой мордой, просила вкусненького. Потом мама наливала нам по кружке парного молока — вкуснее всякой колы, — и мы выпивали его залпом и шли обедать. А Ингар оставался стеречь коров, потому что после дойки они ложились в тень и отдыхали.

После обеда мы тоже отдыхали и занимались кто чем. Дел хватало. Не хватало техники. Дядя Коля все время на это жаловался. И все время Алешку нетерпеливо спрашивал, когда же он продаст свои сокровища и купит трактор, да и мы тоже понимали, как нам не хватает механизации труда, чувствовали это своей спиной, и руками, и ногами. С одной картошкой замучаешься. А ведь, кроме скотины и огорода, была еще тыща неотложных дел, все время надо было что-то подправлять, налаживать, строить. И в первую очередь — курятник расширять, дяде Коле должны были скоро завезти птичий молодняк — цыплят, утят, гусят, — а курятник для них еще не готов.

Поэтому дядя Коля договорился с лесником и свалил несколько деревьев для строительства птичника. Надо было теперь их вывезти из леса. И мы все собрались ему помогать, мама даже туесок взяла для земляники. А Алешка вдруг пожаловался на голову и сказал, что останется дома, полежит в тенечке. Мы переглянулись. Нам это не понравилось.

— Не хотелось бы его одного оставлять, — тихо сказал папа.

— Да ничего, — успокоил нас дядя Коля. — Я думаю, у нас денек-другой спокойный еще есть. Запрется на все замки, Ингара с собой в дом возьмет. Ничего.

— Ну, хорошо, — сказала мама, обеспокоенно трогая его лоб. — Выпей молока и ложись.

Дядя Коля вывел из загона лошадей и все приговаривал, вздыхая, по дороге в лес:

— Эх, мне бы тракторишко веселый. Хотя бы один. Да единственный грузовичок на круглых колесах, да две единственные косилочки. Эх! — и махал рукой.

Вернулись мы не скоро. Правда, деревья уже были свалены, но их нужно было очистить от сучьев, распилить, обвязать тросом, и мы провозились довольно долго, пока сделали первый рейс.

Алешки дома не было, и мы сначала забеспокоились, но папа кивнул в сторону пруда — там над кустами деловито торчала Лешкина удочка и маячила мамина плавучая «соломка».

— Выздоровел, — улыбнулся дядя Коля. — Хитрец. — И мы снова отправились в лес, и снова задержались, потому что застряли в канаве, пришлось выпрягать лошадей и выкатывать бревна вручную на ровное место.

Когда мы вернулись, Алешкина удочка все еще торчала над прудом.

— Ну, вот, — сказал дядя Коля, после того как мы откатили бревна на место и отдышались. — Завтра ошкурим, и можно их ставить.

Мы вымыли руки и умылись, и папа свистнул Алешке, чтобы шел ужинать…

Но тут вдруг к воротам подлетел знакомый ржавый «жигуленок». Он резко, с визгом развернулся к нам боком, истошно завопил писклявым сигналом — и из распахнувшейся дверцы вылетел какой-то небольшой предмет, перелетел через забор и упал посреди двора как раз между нами.

— Ложись! — рявкнул дядя Коля и свалил меня с ног. А папа толкнул маму.

И мы все уткнулись носами в землю и ждали взрыва. Лежали долго, не шевелясь, уже давно умчалась, хлопнув дверцей, машина, уже отлаялся Ингар и уснул в будке, уже потянуло из кухни пригоравшей без присмотра картошкой, уже куры собрались возле сарая, чтобы идти спать, а мы все лежали…

Наконец, мне села на шею оса и стала ползать по ней, примеряясь, куда бы ловчее меня тяпнуть. Я не выдержал, вскочил и присмотрелся. Это была не граната. Это была магнитофонная кассета.

— Вставайте-ка, — сказал я, отряхивая от пыли живот и коленки. — Не взорвется… Разлеглись…

Но дядя Коля, когда ее увидел, испугался еще больше. Он схватил кассету и бросился в дом, где на террасе у него стоял магнитофон. Мы — следом за ним. Он воткнул кассету в магнитофон, щелкнул клавишей…

Сначала послышалась какая-то музыка, потом тишина и какие-то неясные звуки, вроде шума деревьев и птичьего щебета, а потом — чужой незнакомый голос, жестокий, упрямый, немного насмешливый:

— Слушайте, козлы! Вас предупреждали по-хорошему. Три раза. Больше предупреждений не будет. Ваш малец у нас, в надежном месте. Сейчас он это подтвердит. Если завтра утром не отстегнете наличными десять лимонов, мы для начала пришлем вам его уши в конверте…

Яростный голос Алешки: «Самые прекрасные уши в мире! Нечто восхитительное из Парижа!»

Чужой голос: «Если денег не будет и к вечеру, вы получите его нос в спичечном коробке…»

Голос Алешки: «И ваше белье станет не только чистым, но и безупречно вкусным…»

Чужой голос: «Заткнись! А если денег не будет второго числа до двенадцати дня и если вы надумаете стукнуть ментам, тогда…»

Голос Алешки: «Тогда делайте, что вам нравится вместе с шоколадом «Виспа» и порошком «Ариэль»…»

Чужой голос: «С вами все в порядке, господа?» — и многослойный, трехголосый, глупейший мат.

Мы слушали все это в холодном ужасе. Мы не могли в это поверить! Наш непоседливый Алешка — в руках безжалостных и жадных бандитов. Маленький, одинокий, среди зверей, беззащитный…

Мама, опустив руки, с белым лицом, уставилась совершенно пустыми глазами на магнитофон. И они у нее все расширялись и расширялись, пока все ее лицо не превратилось в одни глаза. В которые лучше не смотреть…

Папа машинально хлопал себя по карманам — искал сигареты. А дядя Коля колотил кулаком по столу и ругался. Я смотрел на них по очереди и боялся, что заплачу, как маленький.

Но дядя Коля вдруг обрадованно хватил кулаком уже не по столу, а по своему лбу, облегченно засмеялся и бросился из дома. И мы все опять побежали за ним. Потому что с радостью вспомнили, что Алешка-то на пруду, а не в руках бандитов…

Но надежда наша сразу же рухнула. Алешки, конечно, на пруду не было. Он, чтобы обеспечить себе время на розыски клада, устроил хитрую маскировку — воткнул удочку в берег и повесил шляпу на куст. Расчет был безупречен — издалека казалось, что действительно он спокойно ловит рыбу в шляпе набекрень, а не мается в плену, в неизвестном месте.

Таких страшных минут у меня никогда, наверное, в жизни не будет…

Мы опять побежали в дом. Мы так весь вечер и бегали. В доме стояла жуткая пустота без Лешки и тишина, только впустую шелестела на террасе кассета. И вдруг в этой невыносимой тишине послышался на кухне звук. Будто хлопнула дверца холодильника. И мы все тоже похолодели.

Дядя Коля вздрогнул, схватил с лавки топор и бросился к двери. Он распахнул ее ударом ноги и… застыл как вкопанный на пороге. Но не надолго — мы всей гурьбой налетели на него сзади и ввалились в кухню, где было почти темно от чада, напущенного сгоревшей на плите картошкой…

Около холодильника стоял Алешка. В одной руке он держал холодный кусок мяса из борща с налипшей на него капустой, а в другой — огромную краюху хлеба.

У мамы подкосились ноги, и она опустилась на стул, на котором безмятежно спала кошка Мурка. Она стала лениво дергаться под мамой и мяукать. Но мама этого не замечала, она только спросила севшим голосом:

— Что?

— Где? — таким же голосом спросил папа.

— Когда? — прошептал дядя Коля, роняя топор.

— Как? — не удержался и я.

Но Алешка молчал. Он ничего не мог ответить, только таращил глаза, потому что весь рот его был набит, и он тяжело жевал — проголодался.

Тут мама немного опомнилась и бросилась его проверять — все ли цело? Она его вертела, так что во все стороны летела капуста с мяса, ощупывала, тронула губами лоб:

— Голова не болит?

— А она у него и не болела, — догадался папа.

— Ну и что? — завопил Алешка, проглотив наконец с трудом прожеванное. — Вы бы меня все равно не пустили! А я там дедушку нашел!

— Один твой дедушка в Москве, — напомнил папа, — а другой в Ленинграде.

— Да не мой дедушка, а княжеский! У которого клад. Раз я дедушку нашел, значит, и…

Что значит «и», мы в этот раз не узнали. Мама обхватила его, изо всех сил прижала к себе, и Алешкина голова утонула в ее животе. Он только мычал, брыкался и извивался, пытаясь вырваться. Наконец ему это удалось. Красный, запыхавшийся, он возмущенно закричал:

— Ты опаснее врага! Чуть не задушила. А я и так полдня в мешке просидел! И он стал рассказывать, что с ним приключилось…

Страшный бой на подступах к усадьбе

Как только мы ушли в лес, Алешка собрал свои вещи, сложил их в самый большой мешок для сокровищ и направился к усадьбе. Ингар изо всех сил просился с ним, но Алешка велел ему стеречь дом — ведь дома никого не оставалось. А возьми он Ингара, может быть, все получилось по-другому…

Подкараулили его в развалинах старого дома. Вообще-то Алешка туда не собирался. Он хотел продолжить поиски клада в заброшенной часовне, но чтобы не обходить дом по густым зарослям крапивы, решил пройти прямо через него — мы там уже все с ним вытоптали. Этот путь ему казался и короче, и безопаснее. А получилось все наоборот.

Когда он забрался внутрь, его уже ждали, злорадно ухмыляясь, двое бандитов. Алешка ловко увернулся от растопыренных рук одного, ткнул головой в живот другого, вспрыгнул на окно, соскочил вниз… и попал прямо в лапы Пузана. Вот так его и взяли — набросили его же мешок, подняли и куда-то потащили…

— Что же ты не заорал? — спросил я. — Ты бы так мог завизжать, что мы бы тебя и в лесу услышали.

— Я же не поросенок, — обиделся Алешка, — чтобы в мешке визжать!..

Через некоторое время мешок с него сдернули. Алешка огляделся. Они находились в каком-то мрачном сводчатом подземелье. Было сыро и холодно. И темно. Потому что огарок Лешкиной свечи не столько освещал подвал, сколько бросал вокруг себя пугающие густые тени, которые мешали рассмотреть все остальное.

Бандиты объявили Алешке, что он заложник. И сунули под нос микрофон.

— Посидишь здесь ночку, подумаешь, — злорадничал Пузан, налаживая магнитофон для записи, — родители поволнуются, а завтра в двенадцать мы обменяем тебя на фермерские миллиончики.

— Не выйдет, — отрезал Алешка. — У дяди Коли никаких миллиончиков нет.

— Нет — так найдет, — сказал в ответ Пузан. — Займет у твоих родителей. Они ведь тобой дорожат, а?

— Ну, не настолько же? — охладил их алчный пыл Алешка.

— А вот завтра и увидим. Спокойной ночи. И не вздумай орать, никто не услышит.

Они снова завязали мешок, задули свечу и ушли, радостно переговариваясь.

Алешке хватило терпения подождать подольше — на всякий случай, вдруг зачем-то вернутся. Потом он достал из кармана Пузанов нож (обыскать его, к счастью, не догадались) и вспорол мешок.

Кругом была темнота. Только наверху светилась какая-то узкая полоска. По разбитым и заваленным мусором ступенькам Алешка осторожно выбрался наверх, приотворил ржавую железную дверь, высунул голову — и понял, что находится в той самой часовне, куда он так стремился и где должны быть следы дедушки князя Оболенского. Вокруг было густо заросшее травой и кустами заброшенное кладбище, стояли и лежали каменные памятники, железные ржавые кресты. На деревьях висели вороньи гнезда и зловеще каркали вороны.

Вместо того чтобы рвануть домой без оглядки, Алешка снова спустился вниз, ощупью нашел на плоском камне свечу и спички и стал разглядывать подземелье. На его низких стенах были закреплены мраморные плиты с выбитыми крестами, именами и датами. За этими плитами, наверное, стояли гробы с прахом предков. Это был фамильный склеп князей Оболенских…

Не знаю, как сам Алешка, а у меня мурашки по всей спине бегали от его рассказа. Смелый он парень, однако.

— Так ты говоришь, — задумчиво уточнил дядя Коля, — что они завтра в двенадцать должны за тобой приехать, так? Вот мы там их и встретим. Навсегда отучим лиходейничать. Такой бой дадим…

— Чем? — скептически спросил папа. — У нас весь арсенал — одно ружье.

— Есть соображения, — подмигнул дядя Коля. — Пошли-ка спать. Завтра день будет трудный. Боевой.

И мы пошли спать. И это была наконец-то спокойная ночь. Мы знали, что сегодня нас никто не потревожит. Передышку нам дали.

Правда, мама выпила перед сном стакан валерьянки, а папе — уж так и быть — разрешили выкурить сигарету. Не мудрено — после таких потрясений.

А я, когда мы уже забрались на свой сеновал, подумал, — как же сейчас плохо дяде Коле. Ведь он считает себя во всем виноватым. Он пригласил нас на ферму, он разрешил оставить Лешку дома… Как же он переживает из-за этого, не меньше наших родителей. И я свесил вниз голову и крикнул:

— Дядя Коля, ты не думай, ты ни в чем не виноват, это все бандиты натворили! — и лег и стал спать. И услышал, уже засыпая, как дядя Коля тихо сказал родителям:

— Хорошие у вас ребята. Надежные. С ними мы любой бой выиграем. — И опять они о чем-то зашептались.

На следующий день мы встали рано-рано и быстро проделали обычные дела по хозяйству. А потом дядя Коля запряг лошадь в обычную телегу, бросил в нее ружье, надел свою пограничную фуражку и сказал:

— Становись!

Мы как дураки выстроились перед ним в шеренгу. А дядя Коля стал прохаживаться перед нашим строем, как полководец, заложив руки за спину и делая нам замечания: подравняйсь, брюхо убери, пятки — вместе, носки — врозь, а у тебя наоборот…

— Выйти из строя! — грозно приказал он маме. И она послушно сделала два шага вперед. — Вы остаетесь на охране объекта и обеспечите бойцов горячей пищей по возвращении с поля боя. Ясно?

— Никак нет, — твердо ответила мама. — Разрешите мне участвовать в операции. Я буду вам патроны подносить и раны перевязывать.

— Отставить разговорчики! Нале-во! На кухню шагом марш!

Мама отошла в сторонку и жалобно попросила:

— Можно я хотя бы платочком вам помашу?

— Это можно, — согласился суровый командир. — И обратился к бойцам с речью: — Товарищи бойцы! Братья по оружию! Сегодня мы вступаем в неравный бой с беспощадным врагом, посягнувшим на наше здоровье и имущество. Слушай боевую задачу: силами вверенного мне подразделения, при поддержке артиллерийским огнем, подавить сопротивление противника, обратить его в позорное бегство, обезоружить, задержать…

— Не слишком ли? — подал голос папа. Но дядя Коля не ответил на этот провокационный выпад и говорил еще долго и решительно рубил при этом воздух рукой. Я прекрасно понял, зачем он валял дурака — он вселил в нас боевой дух. Чтобы мы не больно волновались перед боем и в бою. И чтобы мама не очень беспокоилась. Когда услышит канонаду.

— …Место дислокации и огневого рубежа сообщу позже. По машинам!

Мы забрались в телегу и поехали на битву. Ингар бежал впереди, размахивая хвостом. А в воротах махала платочком мама.

Мне все это казалось какой-то веселой и неопасной игрой. Но тут дядя Коля передал вожжи Алешке, а сам покопался в сене, вытащил из него патронташ, набитый тяжелыми патронами, и опоясался им.

— Граната у тебя? — спросил он папу, и тот утвердительно кивнул. Ничего себе — шуточки!

— А куда мы едем? — вдруг забеспокоился Алешка, когда мы повернули в сторону деревни. — Нам же в усадьбу надо! Заворачивай!

— Спокойно, — сказал дядя Коля. — Едем за приданными нам частями в лице деда Пили. Старого вояки.

— Ничего себе кликуха! — удивился Алеша. Нахватался жаргона от бандитов.

— Никакая не кликуха. Елпидифор его зовут. Полностью. Все равно ведь не выговоришь. А Пиля — это по-уличному.

— А зачем нам этот… дед Пиндя? — спросил я.

— Пиля, — поправил дядя Коля. — Пиндя — это совсем другое. — И я понял, что пока он нам ничего не скажет.

Дедов дом был распахнут настежь. Из окон на всю улицу неслась стрельба, женские визги и веские слова товарища Сухова: «Эт-точно?» Видно, по телевизору показывали наш любимый фильм наших любимых космонавтов. И деда Пили.

Дядя Коля постучал кнутом по стеклу, и дед выбежал на крыльцо. Он был маленький и шустрый. Похож чем-то на старенького, пощипанного, но задиристого петушка.

Дядя Коля поднялся к нему и стал что-то шептать на ухо. Дед вылупил глаза и мотал бородой сперва справа налево, не соглашаясь, а потом сверху вниз с удовольствием. Глаза его загорелись, дед стал подпрыгивать на месте от нетерпения.

Мы подошли поближе, вежливо поздоровались. Он оглядел нас, придирчиво поморщился и сказал хриплым голосом:

— Вот что, ребята, пулемет я вам не дам. Я из него самогонный аппарат сделал. Но кой-чего найдется, чем встретить супостата. Отворяй-ка ворота. Во так вот! — И он шустро засеменил к сараю.

Мы распахнули одну створку, дед нырнул в сарай, и оттуда полетели на улицу всякие вещи: старые рваные телогрейки и мешки, дырявые валенки, ржавое корыто, кособокий самовар, чугунок с отколотым краем…

Папа пожал плечами, покачал головой. Мне тоже подумалось, что пулемет все-таки лучше. А дядя Коля загадочно усмехнулся, тоже исчез в сарае и крикнул оттуда:

— Распахивай до конца! Придерживайте створки! — И они с дедом выкатили из сарая пушку! Она была довольно маленькая, на стволе ее висели дедовы драные штаны, вся в курином помете, соломе и перьях, но совершенно настоящая!

— Вот это другое дело, — сказал папа. А Алешка просто онемел от восторга. Дед с гордостью протер пушку штанами.

— Во так вот! Бабка все грозилась: утопи ты ее от греха. А я говорю: поживем, подождем, пригодится.

— А снаряды? — деловито спросил дядя Коля.

— Только три осталося, — сокрушался дед. — Последние.

— Что ж ты так?

— Да снарядов этих навалом было, шесть ящиков. Так ведь я каждый год девятого мая салют Победы устраивал — весь, почитай, боекомплект ухайдакал, да оно ничего — три снаряда хватит. В вилку двумя возьмем, а третьим как ахнем — и прихлопнем. Во так вот! Давай цепляй. А я пока обмундируюсь. — И дед исчез в доме.

Мы весело вытащили пушку на дорогу и прицепили к телеге. Дед тут же выкатился на улицу — и мы его еле узнали. На нем была выгоревшая гимнастерка, вся в блестящих орденах и медалях, подпоясанная широким ремнем, и галифе, заправленные в валенки. Через руку, как лукошко, висела на ремешке зеленая военная каска с красной звездой. Из каски торчало горлышко бутылки. Наверное, с горючей смесью. Дед подскочил к дяде Коле:

— Давай-ка фуражку свою. Чтоб я целиком при форме в бой пошел.

— Ага! — не согласился дядя Коля. — Я командир!

— Без фуражки не поеду, — заявил дед. — И пушку не дам. Во так вот! — Он надел фуражку лихо, набекрень, но она тут же свалилась ему на нос — велика была. Дед задрал голову и завертел ею во все стороны.

— Я буду стрелять? — воспользовался ситуацией Алешка. — Ты в фуражке запутаешься!

— Мальца не берем! — быстро сказал дед, почуя конкурента. — Мешаться будет. Хихикать.

— Щас! — спокойно отозвался Алешка. — Не взяли! Как же!

— Да он шустрый, — заступился дядя Коля.

— Тогда берем, — также быстро согласился дед. — На связи будет.

Он притащил из сарая лопату, косу, бросил их в телегу. Туда же свалил каску и снаряды, плюхнулся на них и скомандовал:

— Трогай!

И мы тоже уселись в телегу и покатили по деревне. А за нами, подпрыгивая на ухабах, среди бела дня катилась пушка. И никого это почему-то не удивляло. Только женщины перекликались со своих огородов:

— Глянь-ка, Пиля опять воевать намылился!

— Вот борзой-то! Евменовна узнает — задаст старому!

— Гляди, гляди! Сама бежит!

Откуда-то из проулка выскочила дедова бабка и бросилась за нами, размахивая коромыслом. Дед скинул фуражку, съежился и пригнул голову. Если бы дядя Коля не стегнул лошадь, у нас точно уже были бы потери личного состава.

Бабка поняла, что нас не догонит, остановилась и стала ругаться вслед. Дед тоже понял, что мы оторвались от погони, снова напялил фуражку, показал бабке кукиш, фыркнул и отвернулся. Во так вот!

Не доезжая немного до усадьбы, мы свернули с дороги в нечастый кустарник, отцепили пушку и сгрузили свое военное имущество — лопаты, косу, топор. Осмотрелись.

Сзади нас начиналась рощица, которая потом переходила в усадебный парк. Впереди лежала и хорошо просматривалась дорога. Дед Пиндя, приложив руку ко лбу, чтобы не мешало солнце и не сползала на глаза фуражка, вглядывался в панораму предстоящего сражения.

— Встречать будем? — деловито спросил он дядю Колю. — Или вслед дадим?

— Встречный бой нам ни к чему. Они обратно поедут встрепанные, деморализованные, так сказать, Алешкиным бегством — вот тут-то мы им подсыпем перца на хвост.

— Тогда так, — засуетился дед. — Назначаю сектор обстрела. Справа — отдельно стоящее у обочины дерево. Слева — отдельно стоящий стог. — Дед прищурился. — Вот здеся будем позицию оборудовать. Укрытие рыть для орудия и боевого расчета. Мужики — за полати, грунт не разбрасывать: на бруствер ложить. Малец, отводи транспорт в тыл. Отставить — каску надень, не в лапту играть. Старшой, бери топор, весь кустарник в секторе обстрела убрать, траву выкосить. Ветки окладай туточки — масхировать позицию будем. Во так вот!

— Раскомандовался, — проворчал Лешка, беря лошадь под уздцы. Но каску надел с удовольствием. И повел лошадь в рощу. Издалека казалось, что шагает по полю маленький гриб с большой шляпкой на тонких ножках.

Когда я разделался с кустарником, пушка уже пряталась в укрытии как длинноносая пташка в гнездышке, один ствол настороженно торчал оттуда. Но дед и его завалил срубленными ветками, не поленился сбегать на дорогу и проверить маскировку. Вернулся довольный и стал дяде Коле какие-то намеки делать. Дядя Коля посмотрел на часы и согласно кивнул:

— Молодцы, ребята. Споро управились. Теперь перед боем и закусить не грех.

Мы расселись около пушки. Дед и дядя Коля быстро «накрыли стол» — расстелили чистую тряпочку на земле, разложили на ней всякие закуски, нарезали хлеб.

— А горючка иде? — спохватился дед и начал шарить в траве, отыскал свою бутылку и налил взрослым по полстаканчика.

Я-то думал, в той бутылке — горючая противотанковая смесь, а оказывается, обыкновенный самогон. Бойцы понемножку выпили, для куража, как пояснил дед Пиндя.

— И хватит, — с сожалением сказал дед, затыкая бутылку. — Не то спьяну еще деревню разнесем. А вот ужо после боя… Во так вот!

Со стороны на нас поглядеть — хорошее кино, веселое. Дядя Коля с ружьем и в патронташе, дед в фуражке и валенках, Лешка — под каской, мы с отцом да пушка в придачу. И Ингар на стреме…

Мы поели, подремали на солнышке. Время тянулось медленно. Ждать становилось все труднее. Все незаметно нервничали.

— Тихо! — вдруг сказал дядя Коля и лег животом на бруствер, осторожно высунул голову. — Всем лежать, не высовываться.

Дед подполз к нему на пузе и тоже осторожно выглянул из-за гребня бруствера.

— Едут, — проговорил дядя Коля, — пылят. — Дед сполз вниз, приник глазом к прицелу и стал вращать маховички наводки. Ствол ожил, медленно пошел вправо, потом чуть вниз и остановился.

— Во так вот, — прошептал дед.

Мы тоже подползли к брустверу и выглянули. Ингар лег рядом с Лешкой, смотрел на дорогу, насторожив уши, и поскуливал от нетерпения.

По дороге, в сторону усадьбы, бежал наш знакомый «жигуленок». В нем сидели трое.

— За твоими ушами поехали, — сказал дядя Коля Лешке и скрипнул зубами.

Лешка не ответил, только многозначительно положил руку на пушечный ствол.

Когда машина поднялась на бугор и скрылась в аллее, дед вскочил:

— К бою готовсь! Я — за наводчика, Коляша — заряжающим.

— Я — стреляющим! — воскликнул Алешка. — Имею право!

— Мальца — в укрытие, — будто не услышал его дед. И сказал в сторону: — Я больше прав имею — пушка моя!

— А ушки — мои! — привел Алешка неотразимый довод. Так они и спорили перед боем. Стоят друг перед другом, как петушки. Оба маленькие, шустрые, оба в душе хулиганы — старый и малый, и каждого почти не видно: одного под фуражкой, другого под каской.

— Все! — строго сказал вдруг дядя Коля. — Противник на рубеже.

— Снаряд! — закричал дед и открыл затвор.

Дядя Коля загнал снаряд в казенник, дед хлопнул затвором и прижал глаз к прицелу.

Мы залегли. Машина, волоча за собой дымную полосу пыли, так быстро неслась по дороге, что казалось, даже снаряду ее не догнать. Алешка не выдержал и, горя местью, стал торопить деда:

— Давай, давай! Уйдут ведь!

— Не боись! — отмахнулся дед, еще покрутил маховичок… и нажал спуск.

Пушка рявкнула, подпрыгнула, выбросила из ствола длинный язык пламени — и на дороге, позади машины, взлетел красно-черный куст земли. Дядя Коля звякнул затвором — на землю вылетела дымящаяся гильза, завоняло сгоревшим порохом — кисло, тревожно.

— Откат нормальный! — крикнул дед. — Снаряд! — и снова припал к прицелу, снова тронул маховичок, снова рявкнул выстрел — черный куст встал теперь уже перед машиной, и она резко замедлила ход. Я видел, как трое бандитов испуганно завертели головами.

— Пусти меня! — завопил сзади Алешка. — Не умеешь стрелять — дай другим попробовать! Последний снаряд остался!

Я обернулся. Алешка, вцепившись в дедов валенок, пытался оттащить его от пушки. Дед брыкался, вопил:

— Уберите мальца! Снаряд!

Дядя Коля схватил извивающегося Алешку в охапку и прямо со сдернутым с дедовой ноги валенком передал папе.

Дед откинул фуражку на затылок и стал наводить пушку, что-то бормоча под нос. Машина тем временем снова набрала скорость и объезжала воронку. Дед выстрелил — снаряд разорвался почти под багажником.

— Во так вот! — сказал дед и стал искать свой валенок.

Машину подбросило взрывом, будто она получила хороший пинок под зад. У нее разом распахнулось все, что могло — все дверцы, капот, крышка багажника. Из дверей вылетели на дорогу бандиты — шлепнулись, чуть полежали, вскочили и бросились бежать. Двое перемахнули канаву и помчались в луга, а Пузан — в другую сторону, полем, к далекому лесу.

— Ингар, — скомандовал дядя Коля. — Там новые штаны бегут, догонишь — твои будут. Фас! Алешка, гони сюда лошадь! Будем пленных брать!

Ингар рванулся с места как выстреленный. Перемахнул дорогу и помчался, стелясь над землей, за новыми штанами, убегающими в лес. А Лешка уже подгонял телегу, стоя в ней во весь рост и крутя вожжами над головой. Мы на ходу повалились в нее и помчались к дороге, как лихие партизаны.

Но те двое, что бросились бежать поначалу в луг, и не думали удирать. Они стояли недалеко от дороги, по пояс в трясине и махали нам руками — там, оказывается, было болото. Дядя Коля на это и рассчитывал, когда разрабатывал план операции.

Лешка осадил боевого коня, и мы посыпались из телеги разухабистым десантом. Дядя Коля поднял ружье, папа — гранату.

— Слушайте, козлы! — очень похоже передразнил дядя Коля магнитофонную запись. — Бросай оружие! Выходи на дорогу. Гарантирую жизнь.

— Сдаемся, сдаемся! — завопили бандиты, на глазах погружаясь в трясину. — Помогите козлам! — На дорогу вылетели и упали в пыль два пистолета.

Папа отбросил гранату, подобрал оружие, проверил и направил пистолеты на бандитов. Я был безоружный и поэтому поднял на всякий случай гранату, хоть и побаивался ее… И заржал как конь — это была пустая металлическая банка от пива с примотанной к ней изоляцией старой школьной авторучкой.

Дед Пиля по очереди бросил конец веревки нашим врагам, и они выбрались на дорогу. Вид у них был противный и жалкий — все в вонючей грязи, перепуганные, совсем не похожие на тех злобных и опасных бандитов, которые угрожали дяде Коле и похитили Алешку.

— Сладкая парочка, — сказал он с невыразимым презрением и ловко сплюнул им под ноги.

А эти… козлы стали ему дружески подмигивать, будто и не они запихивали его в мешок, не они грозились отрезать ему уши. Но дядя Коля цыкнул на них, и они съежились.

Тут и Пузан с Ингаром вернулись. Шли как старые приятели. Пузан — впереди, вздрагивая, снова поддерживая разделанные в клочья штаны. Ингар — сзади, довольный, рыча и скаля зубы.

— Какая славная компания, — издевательски восхитился дядя Коля. — И что мы с ними будем делать?

По глазам папы я понял, что он хотел бы с ними сделать. Еще бы маму сюда с топором или скалкой.

— Отпустим нас, — робко сказал Пузан. — Да, пацан? — Это к Алешке.

— Нечего их отпускать, — уперся дед Пиля. — Допросить и расстрелять. В другой раз не полезут. Во так вот!

— Правильно, — сказал я. — Это сейчас они смирные. Их отпустишь, а они снова за свое. Жить никому не дают. Утопить их в болоте!

— Или повесить, — кровожадничал дед, размахивая веревкой. — На отдельно стоящем дереве.

— Мы не будем больше, — по-детски заскулил Пузан. — И другим не дадим. Честное слово. И так ведь пострадали, вторые штаны из-за вас выбрасываю… А машина? ни одного стекла не осталось, двери все сорвались…

— Пожалуйся мне, — прижал его дядя Коля. — Я сейчас заплачу и цветочек тебе голубой подарю. Алешка, тебе решать. Твоя законная добыча.

Алешка задумался. По его глазам было видно, какие заманчивые перспективы открывались перед ним. Но он вздохнул и проявил свойственное ему благородство. Прищурился и принял решение:

— Отпустим, только носы и уши отрежем. И в спичечные коробки уложим. И подпишем — где чьи.

— Во так вот! — довольно крякнул дед. И достал немецкий штык. Пузан вдруг заплакал, а двое других вцепились в свои уши, забегали испуганными глазами.

— Что? — вежливо спросил их дядя Коля. — Не нравится? Неужели? Боитесь — больно будет? А нам не больно? А его отцу-матери не страшно было? — И тут дядя Коля так их обругал, что повторить это я не могу. К сожалению. И не потому что забыл или не понял. Но мне понравилось.

— Вот мое решение, — сказал дядя Коля, успокоившись. — На этот раз мы вас отпустим. С ушами. Но передайте своему боссу: если еще раз в нашей округе «выступите», то мы приедем к вам на танке и прямой наводкой разнесем и сотрем с лица земли ваше поганое осиное гнездо со всеми обитателями. Возражений нет? Вопросов? Гуляй, ребята!

Мы расступились, и они понуро побрели к машине. Мы молча смотрели им вслед. Только Лешка не выдержал. Схватил с телеги дедов валенок, догнал Пузана и ахнул его по башке. Пузан вежливо улыбнулся и поддернул обрывки штанов.

Они сели в машину и медленно, болтая распахнутыми дверцами, поехали восвояси, в свое осиное гнездо.

— Отдай валенок, — сказал дед Алешке. — То-то я гляжу — хромаю. Одна нога-то босая. — Дед обулся, притопнул. — Во так вот!

Конец осиного гнезда

На следующее утро началась совсем другая жизнь. Спокойная. Мы все время чувствовали огромное облегчение. Будто сбросили с плеч тяжелый, мешающий груз. И порхали теперь как бабочки. Для нас с Алешкой вообще наступила золотая пора — полная свобода. Мы шлялись где хотели и делали все, что не придет в голову, не оглядываясь. В свободное от работы время, конечно. Потому что из-за этой войны мы много дел запустили и надо было их нагонять. Но времени нам хватало — и на дело, и на безделье…

Изредка, раза три в день, заходил в гости дед Пиля. И каждый раз, напившись чая и прощаясь, говорил дяде Коле с надеждой:

— Ты, Коляша, не смущайся, свистни — если что. Тут же на помощь прибуду. Танк у Паршутина займу — и прибуду. Как штык. Во так вот.

Не терпелось ему повоевать. А мне надоело. Хотелось пожить спокойной жизнью. Среди мирных трудов. Без врагов, без опасностей и тревог…

Не вышло! В первый же день мира, вечером, когда мы забрались на сеновал, Алешка сказал шепотом:

— Я знаю, куда дядя Коля пистолеты спрятал…

— Ну и что? Я тоже знаю. В холодильник.

— Надо их забрать.

— Зачем?

— Чтобы осиновое гнездо дотла разрушить. — Я расстроился: опять воевать.

— Не надоело?

— Дело нужно до конца довести, — аргументировал Алешка. — А то они раны залижут, штаны новые купят, соберутся с силами и опять «наедут». Ведь мы теперь богатые будем… Когда клад выроем.

— Ты вырой сначала.

— Щас! И прямо им в руки отдать? Там знаешь сколько миллионов! И потом — милицию все равно придется вызывать. А у них там свой человек, понял? Мы клад добудем, а они все загребут. Чужими руками. Ну, не хочешь с пистолетами, давай у Паршутина танк возьмем, в долг. Потом рассчитаемся, когда клад достанем.

— А ты что, танк водить умеешь?

— Научимся, — горячо, напористо шептал Алешка. — Сначала по деревне погоняем, а потом в город ворвемся, как из пушки ахнем и…

— Куда ахнем? — Я сел и задумался — все равно спать не даст.

— Мы же не знаем, где их резиденция.

— Эй, вояки! — раздался снизу папин голос. — Кто спать будет?

— Мы уже спим, — откликнулся, помолчав, Алешка. — А ты нас разбудил своим голосом. — И опять зашептал мне в ухо: — Мы их найдем, у меня вещественное доказательство есть. Завтра покажу…

Я долго не мог заснуть. Все думал. Алешка, конечно, прав. Бандитов надо добить. Не верил я в их смирение. Не те это лещи, у которых есть совесть. Но пистолеты и танки, конечно, отменяются. Нужно придумать какой-нибудь способ захватить всю банду и сдать в милицию. Чтобы их надолго изолировали от общества. Но сначала надо найти их осиное гнездо. А там уж придумаем, как их взять.

Я вздохнул — опять откладывается спокойная жизнь, опять вечный бой. Покой нам и не снится…

Утром Алешка показал мне «вещественное доказательство» — клочки бумаги с какими-то цифрами.

— Ну и что? — не понял я.

— Адрес, — сказал Алешка. — Этих бандитов.

— Как же! Адрес, — ухмыльнулся я. — Это банковские реквизиты какой-то фирмы. Номер банка, номер счета и прочее. Никакой не адрес.

Алешка посмотрел на меня как на грудного. Пожал плечами — это он умел. И пояснил снисходительно:

— Эту бумажку дяде Коле Пузан совал, помнишь? Куда деньги перевести. Я ее тогда подобрал. Один только клочок не нашел, с названием фирмы. Видишь, «ТОО…», а дальше оборвано.

— Самое главное — и оборвано. Счет-то нам зачем?

— Какой ты все-таки… безнадежный, — не выдержал Алешка и на всякий случай отскочил в сторону. — Придем в банк, покажем бумажку и спросим, где эта фирма? Вот и все.

— Не скажут, — не согласился я. — Не имеют права. Коммерческая тайна.

— Тебе не скажут, — согласился Алешка.

— А тебе скажут? Разбежался.

— А мне скажут. Поехали? Я все обдумал. По дороге расскажу. — Ну что с ним делать?

За завтраком мы пустили дезинформацию о том, что очень устали и хотим устроить поход на велосипедах. Мол, «лето красное проходит, кругом природа, а мы ни разу в поход не сходили дальше скотного двора».

Дядя Коля нас горячо поддержал. Сам выкатил из сарая велосипеды, помог их привести в порядок и подкачать шины, собрал в рюкзачок провиант на дорогу. А мама выдала нам немного денег на личные расходы.

Правда, все дело чуть не сорвал неугомонный дед. Пришел на чай, узнал про поход и сказал, что поедет с нами. Командиром. Но дядя Коля его отговорил — выставил на стол бутылку, и дед про поход сразу забыл — стал песни петь и боевую молодость вспоминать. Под этот шумок мы и смылись.

Как обычно, на первой же красивой полянке мы устроили привал, разложили костер, сварили чай и все съели.

Отдохнули и налегке поехали дальше, в город. На станции, где было так же шумно и грязно, как в день нашего приезда, громче всех кричала какая-то толстая бабка про свои пирожки — «горячие-прегорячие». Мы уже успели проголодаться, поэтому взяли по пирожку — на больше нам денег не хватило, съели их и запили водой из колонки. Ничего, сказал Алеха, скоро у нас будет «баксов» на тысячу пирожков, получше этих в сто раз.

Потом мы поглазели на поезда, постояли на мосту, посмотрели, как в реке купаются утки, и сами искупались. Потом зашли в коммерческий магазин и выбрали себе по магнитофону и плейеру (в счет клада). Потом присмотрели в хозяйственном две единственные косилки для дяди Коли, непригорающую сковородку маме. И выбрали папе зажигалку. Потом побродили по городу и осмотрели местные достопримечательности и памятники старины.

Потом сели на велосипеды и поехали домой. Пирожки на станции были все еще «горячие-прегорячие», не остыли еще, но уже подорожали. Мы на них — ноль внимания, гордо проехали мимо и выехали за город. И тут Алешка задумался, стал что-то вспоминать и вдруг начал хохотать так, что чуть не свалился с велосипеда. Я тоже посмеялся с ним, хотя еще не знал — над чем.

А Алешка сквозь смех сказал:

— А зачем мы с тобой в город ездили? Забыли? Точно! Мы все сделали, кроме главного. Ведь мы на разведку приехали, вражеское гнездо разыскать!..

И мы вернулись в город. И поехали прямо в банк.

— Мы с тобой не знакомы, — шепнул мне Алешка, когда мы входили внутрь.

Этот артист сразу преобразился. Теперь это был очень вежливый, но растерянный мальчик, с заплаканными глазами. Но не теряющий достоинства. И никто бы по его виду не догадался, что плакал он от смеха.

Чтобы не привлекать внимания, я присел в сторонке и сделал вид, будто заполняю какой-то бланк. А сам изо всех сил приглядывался и прислушивался.

Алешка огляделся, выбрал самую симпатичную и пожилую работницу, похожую на фрекен Бок, подошел к ней и вежливо и культурно спросил:

— Простите, девушка, директор банка сможет меня сейчас принять?

Бабуле явно понравилась его вежливость и то, что он назвал ее девушкой. Тонкий психолог!

— Неужели мы без директора не сможем решить ваши проблемы? — любезно спросила она.

— Скорее всего — нет, — ответствовал Алешка. — Видите ли, моя бедная мама является клиентом какого-то ТОО и попросила меня отнести туда некоторые документы. А я, — он стыдливо потупился и выжал слезу раскаяния, — а я… заигрался с мальчиками… и потерял бумажку с адресом… и моя бедная мама…

— Ну, ну, ну, успокойся, — бабуля достала платочек с явным намерением осушить его лживые слезы. — Чем же тебе помочь? Ты совсем ничего не помнишь?

Алешка сделал вид, что напряженно думает, вспоминает. Потом снова виновато потупился и блеснул слезой… И вдруг радостно вскинул голову.

— Совсем забыл! У меня есть бумажка с номером счета этого ТОО. Может быть, вы будете столь любезны…

— Конечно, милый, конечно! Это же так просто. Давай-ка бумажку, сейчас девочек спросим. Алешка радостно протянул ей предусмотрительно переписанные реквизиты. Бабуля обежала девочек и тоже радостно вручила ему адрес.

— Вообще-то это не положено, — шепнула она, — но ваша бедная мама…

— Благодарю вас, — сердечно откланялся Алешка со слезами благодарности на гладах и «шаркнул ножкой». Артист! Фрекен Бок тоже прослезилась и махала ему вслед платочком. Я вылетел за Алешкой на улицу. Он небрежно протянул мне листочек с адресом: «Майская, 12. ТОО «Роббер»… Во так вот!

Я чуть не сел прямо на дорогу. Это была та самая фирма «Грабитель», около которой мы чинили фургон и где парень в белых носках внимательно меня разглядывал, что-то припоминая. Мне он тоже тогда показался немного знакомым. Только я так и не вспомнил его.

— Ну чего теперь ахать? — сказал Алешка. — Пошли приглядимся.

Мы приехали на Майскую улицу, слезли с велосипедов и стали медленно прохаживаться вдоль домов, поглядывая на «миленькое осиное гнездо». За коттеджем оказалась красивая зеленая лужайка на берегу реки. Лучшего места для отдыха не найти. И мы сложили на травку велосипеды и сами развалились как нахальные усталые интуристы. И стали вести наблюдение. Сначала ничего особенного мы не заметили. А потом начались сюрпризы. Сперва прошмыгнул в дом тот самый курящий парнишка, который вертелся около фургона на привокзальной площади. И я сразу догадался, что это именно он устроил нам аварию с колесом. По поручению босса, Сникерса.

Следом за ним, оглядевшись по сторонам, зашел подозрительный человек с красивой трубкой в виде бородатого мужика. Трубка сильно дымила, и над лужайкой поплыл запах сладкого табака. Он пробыл в доме недолго. И вышел на крыльцо вместе с самим Сникерсом. Пожал ему руку и сказал:

— Значит, завтра соберемся и обсудим этот вопрос коллегиально?

— Да, в шестнадцать часов, — согласился Сникерс. — Вам удобно?

Они еще раз попрощались и разошлись.

Сникерс вернулся в дом, человек с трубкой сел в белую «волгу»…

— Чего вам здесь надо? — вдруг раздался сзади сердитый голос.

Мы вздрогнули и обернулись: то был тот самый, в белых носках.

— Отдыхаем, — сказал я вежливо. — Мы проехали на велосипедах триста миль без пересадки.

— Другого места вам, что ли, нет? — недружелюбно спросил он, во все глаза меня разглядывая.

И тут я его узнал. И понял, что пора смываться. Но без паники, с достоинством. Чтобы не вызвать подозрения.

— А что, мы кому-нибудь мешаем? Или эта речка — частная собственность? — спросил я еще вежливей.

— Мы граждане свободной России, — наивно заявил Алешка. — И имеем право на отдых где угодно.

Он лениво поднялся, взял велосипед. Я — тоже. И мы пошли к речке по тропинке.

Ошарашенный Лешкиным заявлением, этот настырный парень долго молчал. Он вообще, видимо, туповат был. Но вдруг задумчиво сказал мне в спину:

— Где-то я тебя видел…

Я не успел и рта раскрыть, как Алешка сердито отрезал:

— В кино ты его видел! Он во всех фильмах снимался. Смотреть надо, а не выспрашивать.

Мы оседлали велосипеды и выехали на дорогу. А парень в серых носках все еще хлопал глазами. Нам было слышно.

Когда мы отъехали подальше, Алешка спросил:

— А где он тебя видел?

— Он из банды Пирата. Их же не всех арестовали, помнишь? Из-за него мы и прячемся на ферме.

— Вот и хорошо, — сказал Алешка. — Завтра всех вместе и прихлопнем.

Всю дорогу до дома и еще полночи мы с Алешкой разрабатывали план захвата осиного гнезда. К утру план окончательно созрел.

Мы решили усыпить бандитов веселящим газом. Когда-то наша учительница по химии и биологии, которую в нашем классе не очень вежливо прозвали Инфузорией в туфельках, очень подробно рассказывала нам, как можно получить этот газ. Проще простого: нужно смешать несколько довольно простых компонентов (каких — я, конечно, не скажу, чтобы не дать примера к подражанию), залить их водой и нагревать в герметично закрытой емкости. При нагреве начнет выделяться газ, остается только отвести его в надлежащее место. А поскольку этот газ много легче воздуха, то надлежащее ему место — подвал в осином гнезде, откуда он немедленно просочится в комнаты…

— А дальше что? — спросил Алешка.

— А дальше они надышатся и сначала начнут смеяться как дураки на пальчик…

— А потом?

— А потом уснут крепким сном…

— И мы их повяжем и вызовем милицию? Во так вот! — И мы начали реализацию плана с элементарного хищения частной собственности. Похитили мамину скороварку, пошарили в гараже у дяди Коли и без труда подобрали все необходимые вещества для получения газа, смотали в одну бухту все поливочные шланги, прихватили заодно и паяльную лампу. Все это мы увязали в брезент от фургона и спрятали в кустах, за прудом. И тихо-мирно снова попросились в поход.

— Что у вас там, медом мазано? — подозрительно спросил папа. — Разгулялись!

— Да ладно тебе, — опять заступился дядя Коля. — Дай пацанам порезвиться. Немного осталось — отпуска-то ваши кончаются.

Мы переглянулись, мы совсем об этом забыли. И в первый раз подумали, что скоро придется уезжать. Но очень не хотелось. Во всяком случае, скучно нам здесь еще не было. И, похоже, не будет.

Меня немного беспокоило — как мы снова появимся в окрестностях фирмы «Грабитель», нас могут заподозрить в чем-то и прогнать. Тогда весь наш план беспощадно рухнет. Но нам опять повезло. Недалеко от города, немного выше по реке, мы наткнулись на брошенный кем-то плот. И внесли в наш план соответствующие коррективы — спрятали в кустах велосипеды, погрузили на плот свое стратегическое имущество и через полчаса причалили к берегу на лужайке.

Здесь мы деловито разложили костер, соорудили палатку из брезента, растянули ее веревками. Алешка остался у костра, на стреме, а я забрался в палатку и все приготовил — заправил скороварку, подсоединил к ней шланг, приложил паяльную лампу.

— Порядок? — спросил Алешка, когда я присел с ним рядом, у костра. Я кивнул:

— Все готово. Можно начинать. Они собрались?

— Собрались. Только этот еще не пришел, с трубкой.

— Ждать не будем, — сказал я. — Семеро одного не ждут. — Вокруг было тихо. Безлюдно. Только иногда проезжала улицей машина или телега с лошадью. Да у крыльца маячил камуфляжный охранник с дубинкой.

— Пошел, — сказал Алешка. — Никого нет. — Я нырнул в траву и потянул за собой шланг. Полз как разведчик в тылу врага. Алешка потом сказал: красиво полз, только попа из травы торчала.

Я подобрался к самому дому и просунул конец шланга в подвальную отдушину. Окно надо мной чуть приоткрыто, и слышались из него голоса. Хорошо бы подслушать, да некогда. Тем более что тут же окно хлопнуло — кто-то закрыл его изнутри, видно, большие секреты там затевались.

Я уже было собрался двинуть назад, но вдруг услышал Алешкин голос. Обернулся и похолодел: у костра стоял провороненный мною охранник. Он задавал Алешке какие-то вопросы, а тот громко и уверенно что-то заливал ему в ответ. Охранник махнул дубинкой в сторону дома, Лешка — рукой в сторону реки. Охранник присел к костру, чтобы прикурить, Алешка так сунул ему под нос дымящую головешку, что тот едва успел отдернуть голову. И начал чихать. А Лешка стал желать ему здоровья со всякими приговорками («расти большой, не будь лапшой» и т. д.). Словом, пообщались.

Наконец охранник прочихался и снова убрался на крыльцо, править свою нелегкую службу.

Я вернулся к палатке, забрался в нее и раскочегарил паяльную лампу. Через несколько минут внутри скороварки забулькало и зашипело. И я сел к костру, будто вообще тут ни при чем. И мы стали болтать с Алешкой, поглядывая на дом, ожидая результатов нашей диверсии.

— Долго еще? — не выдержал Алешка.

— Откуда я знаю.

И тут в доме распахнулось окно. И стал слышен из него всякий шум — звон посуды, музыка и смех. Смех становился все громче и дружней. И превратился в непрерывный хохот.

Охранник завистливо поглядывал на окно. Потом не выдержал, приоткрыл дверь и просунул в щель голову. Вот уж кстати, а то чтобы мы с ним делали?

— Пора, — сказал я, когда в доме начал угасать смех, а пятнистый охранник, похихикав, улегся прямо на крыльце и захрапел, положив под голову дубинку, и время от времени чихал во сне.

Мы взяли приготовленную веревку и побежали к дому. Вязать бандитов…

И вдруг сзади раздался взрыв. Мы присели от неожиданности и обернулись: в небо прекрасной ракетой летела наша палатка, и ее растяжки свисали как парашютные стропы. Потом из нее на землю грохнулась скороварка без крышки, и палатка плавно совершила мягкую посадку на лужайку.

— Вот это да! — восхитился Алешка. — Ты скороварку не выключил. Она и взорвалась.

И тут откуда ни возьмись, будто их разбудило взрывом, посыпались из засады омоновцы — из кустов, с деревьев, прямо из-под земли. В масках, касках и бронежилетах, с автоматами с двойными рожками, они мгновенно блокировали дом.

— Ну вот, — разочарованно протянул Алешка. — Сорвали нам всю операцию.

Откуда-то появился зеленый в желтых пятнах автобус. Омоновцы начали выводить из дома сонных бандитов и забрасывать их в автобус как дрова. Мы подошли поближе. Посмотреть.

Сникерса, как самого важного, вынесли на носилках. А последним вывели нашего приятеля в белых носках. Он блаженно улыбался, свесив голову на грудь, и пытался что-то напевать веселенькое. Наткнувшись на меня взглядом, он радостно рассмеялся и сказал, давясь от смеха:

— А я тебя где-то видел.

— Брысь! — сказал Алешка.

— Ладно, — согласился наш веселый приятель, еще раз хихикнул и окончательно уснул. Его тоже закинули в автобус. В отдельно стоящую машину складывали, как положено, конфискованное оружие, боеприпасы и наркотики. К нам подошел — сразу видно — начальник, полковник милиции.

— Забирайте свой агрегат, — сказал он нам, — и садитесь в машину. — И показал на синенький «уазик» с решетками. Очень мило!

Мы приехали в Управление внутренних дел. Во дворе было много людей с оружием и машин с мигалками. Немножко в сторонке стояла наша знакомая белая «волга», и около нее лаяла служебная собака. Выходит, бандита с трубкой тоже задержали.

Мы долго шли какими-то длинными коридорами, где было много дверей. И мне все время чудился знакомый сладковатый запах. Будто кто-то прошел перед нами с трубкой в зубах. Я толкнул Алешку локтем. Он молча кивнул и прижал палец к губам. Понял…

Наконец мы пришли в кабинет начальника. Здесь собрались все руководители операции. Их было не меньше, чем непосредственных участников. Они сидели за длинным зеленым столом и вдоль стены и что-то черкали в блокнотах. А посреди комнаты нахально расхаживал в милицейской форме, дымя своим бородатым мужиком… тот самый бандит из белой «волги», который вчера любезничал со Сникерсом.

Мы переглянулись, Алешка даже вытаращил глаза. Но тут пришел начальник, сел за свой стол, повертел в руках карандаш и сказал нам строго:

— Ну, орлы-сыщики, рассказывайте! — И мы, конечно, все чистосердечно рассказали. Ну… почти все. И почти чистосердечно. И в ответ услышали кое-что новенькое. Оказывается, это не ОМОН сорвал нам операцию, а мы чуть не помешали ему. Очень мило?

— Вы безрассудно рисковали, — выговаривал нам полковник. — Такими делами должны заниматься профессионалы. Это вам не игрушки. Это вам опасные преступники. Даже нам никак не удавалось их задержать. Как только мы готовились взять их с поличным, они мгновенно ускользали…

— Еще бы! — сказал я. — Ведь они вовремя получали информацию.

— Что? — вскричал полковник. — От кого?

— Вот от него, — сказал я и показал на милиционера с трубкой.

— Что? — тоже воскликнул бандит и чуть не подавился дымом.

— Каков наглец! — и еще быстрее, кашляя в кулак, заходил по комнате, приближаясь к окну.

— Он вчера договаривался с боссом о встрече. А сам опоздал. — В руках предателя появился пистолет. Он бросился к окну. Но тут же пистолет отлетел в одну сторону, трубка — в другую, а сам он — в третью — врезался спиной в стену, сполз по ней на пол и закатил глаза. Мы даже не успели разглядеть, кто из «профессионалов» так его приложил.

— Ах ты, сволочь! — сказал кто-то в тишине и подобрал пистолет. А еще кто-то защелкнул наручники на его лапках. Во так вот! Полковник подошел к нам, пожал руки и сказал:

— Спасибо! Мы обязательно наградим вас ценным подарком и сообщим в школу о вашем героическом поступке. И вашим родителям — тоже.

— Родителям не надо, — решительно предупредил Алешка. — Им и без этого не скучно. — И все засмеялись.

— Мы свободны? — спросил я. — А то как бы наши велосипеды не увели.

— Пусть только кто попробует! — пригрозил полковник.

Мы попрощались и пошли. Но в дверях Алешка остановился и выдал под занавес:

— Кстати, о ценном подарке. Мы завтра клад будем изымать в старой усадьбе, в районе часовни. Приезжайте к четырнадцати ноль-ноль, получите свои законные семьдесят пять процентов стоимости.

Алешка — миллионер

Мы благополучно вернулись домой, незаметно разложили по местам остатки похищенного имущества и спрятали на чердаке неузнаваемую скороварку. А когда вечером поливали из шланга огород, то хихикали и перемигивались.

— Что натворили? — спросил дядя Коля. — И где, наконец, твой клад? Надоело мне пешком ходить, хочу на тракторе ездить.

— А грузовичок с круглыми колесами не хочешь? — спросил Лешка. — Тогда завтра получишь. Если в магазин не опоздаю до закрытия.

— Значит, завтра за кладом поедем? — радостно потер руки дядя Коля. — Тогда давай уж пораньше. Чтобы в магазин успеть. До закрытия.

— Пораньше нельзя, — не принял шутки Алешка. — Я на четырнадцать часов представителей правоохранительных органов пригласил. И прессу заказал — брифинг буду давать.

— Во так вот? — спросил дядя Коля, не моргнув глазом.

— Эт-точно, — ответил Алешка.

На следующий день, после обеда, Алешка распорядился, чтобы дядя Коля взял хороший фонарь, самую большую отвертку, зубило, молоток. И тачку.

Дядя Коля пожал плечами и согласился. Он уже знал, что с Лешкой спорить бесполезно. Алешка был немногословен и деловит.

— Кто со мной пойдет? — спросил он. — За кладом?

— Все пойдем, — вздохнул папа. — А то ты один его не унесешь. Сил не хватит, на золото и брильянты.

И мы отправились в развалины усадьбы. Впереди Алешка — независимый, небрежный в походке, утомленный подвигами и славой триумфатора. За ним — тачка, которую мы катили по очереди (кроме Алешки, конечно). Замыкающим — мама, которая в глубине души надеялась, что и ей что-нибудь перепадет из наследства далеких предков — колечко там или браслетик.

Потом нас догнал сумасшедший учитель. Они с Алешкой раскланялись, и учитель скромно пылил сзади.

— Вот здесь меня содержали под стражей, — сказал Алешка, когда мы остановились у заросшей крапивой и кустами часовни. — Спускаемся вниз. Инструменты берем с собой.

И мы спустились по разбитым ступеням в темноту и сырость мрачного подземелья. Дядя Коля включил фонарь и повел лучом по сырым стенам. Ой, как мне здесь не понравилось! Полуразвалившиеся своды, какое-то зловещее капанье в углу, ниши с древними покойниками, мраморные плиты в трещинах и паутине. Я как подумал, что Лешка здесь пережил, меня прямо затрясло.

И маму тоже — она обхватила его и прижала к своему боку. Но Лешка, выскользнув из ее руки, подошел к одной из плит, закрывающей нишу с саркофагом, дядя Коля осветил ее фонарем, и мы с трудом разобрали выбитую в камне и почти забитую пылью веков надгробную надпись старинными буквами: «Спи крепким сном, любимый Муж, заботливый Отец, милый Дедушка Сергей Александрович Оболенский».

— Ну и что? — спросил папа.

— Дома расскажу, — ответил Алешка. — Отворачивай винты.

Действительно, плита была привинчена по углам большими медными винтами. Позеленевшими, навек вросшими в камень.

— Может, не стоит? — осторожно сказал дядя Коля. — Не будем тревожить прах вашего предка? — Алешка с обычной выразительностью пожал плечами:

— Останешься без круглых колес и без гусениц.

— Ну, ладно, — вздохнул дядя Коля. — Если что не так — ты отвечаешь… Свети.

Он попробовал винты отверткой — не вышло. Взял зубило и стал постукивать по нему молотком… Чуть стронулся один винт, другой… дядя Коля навалился на отвертку, и первый винт с сухим скрипом полез из камня.

— Придерживайте плиту, — глухо, прерывисто дыша, сказал дядя Коля. — Делать нам, дуракам, нечего! — Мы с папой ухватились за плиту и почувствовали ее тяжесть. Последний винт вылез с визгливым скрежетом, и мы, чуть приподняв плиту, сдвинули ее, опустили и прислонили к стене. За плитой было темное отверстие, из которого пахнуло ледяным холодом. Я отодвинулся подальше — все-таки было немного страшновато. Я думал, что сейчас увижу босые костлявые ноги скелета… Но когда дядя Коля направил фонарик вглубь, там показался черный каменный ящик…

— Гроб, — гулко сказал Алешка.

— Саркофаг, — поправил его папа. В «ногах» саркофага, с самого края, стоял какой-то темный бесформенный предмет.

— Портфель, — сказал Алешка недрогнувшим голосом. — Или сумка.

— Саквояж, — шепотом поправил его папа. — И тут по ступеням с грохотом запрыгал вниз сорвавшийся камень. Мы все тоже подпрыгнули. Но это был всего-навсего учитель. А не привидение. Он остановился на верхней ступеньке, у двери, подождал, пока камень доскакал донизу, и робко доложил:

— Сударь, там наверху какие-то люди… Вас спрашивают…

— Пусть войдут, — распорядился Алешка. — Все готово. — Подземелье разом заполнилось шумом, голосами и светом. Даже тесно стало. Как мы узнали позже, сюда ввалились представители администрации района, милиции, прокуратуры, управляющий банком с курчавой секретаршей («какашка в кудряшках» — сразу невзлюбил ее Алешка), журналисты.

Они нетерпеливо толпились и во все глаза пялились на саквояж, который пытались вытащить из ниши два здоровенных мента. Саквояж был хорош — вроде тех сумок, что так полюбили спекулянты, даже с двумя ручками. И был так же плотно набит чем-то очень тяжелым. Вспотевшие менты напряглись, ощетинились и рванули разом… И полетели в угол подвала, не выпустив из рук гнилые ручки и весь верх саквояжа, оторвавшиеся от его дна…

На пол подземелья обрушился водопад всяких сокровищ. Прямо под ноги Алешке. Он так и стоял по колена в золоте, серебре и алмазах. Под вспышками блицев…

— Во так вот! — сказал вывернувшийся откуда-то пьяный дед Пиля. — Малец, с тебя причитается, — и выразительно щелкнул пальцем по горлу.

Чего тут только не было: монеты, подсвечники, что-то вроде короны в драгоценных камнях, разные украшения, медальоны, рукоятки шпаг, усыпанные блестящими бриллиантами, какие-то шкатулки, цепочки…

И стояла тишина. Только в дальнем углу, где все еще лежали ошарашенные менты, все время что-то так и капало.

Наконец все опомнились. Стали все переписывать, описывать и складывать в брезентовые мешки, которые подставляла «кудряшка». Она вообще вела себя странно — все время топталась на месте как конь, будто писать хотела. Потом вдруг отставила одну ногу в сторону и так и стояла растопыркой, пока Алешка не ущипнул ее за лодыжку. Она взвизгнула и оторвала ногу от земли. Алешка молча поднял с этого места золотое колечко с камушком и бросил его в мешок. Управляющий сразу же погнал секретаршу из подземелья. Она заплакала от злости, но не ушла.

А на Алешку набросились журналисты, и он провел блиц-интервью.

На вопрос лысого корреспондента «Эха Москвы», что он сделает с сокровищами, Алешка со скромным достоинством ответил, что передает их в дар государству (попробуй не передай, прочитал я в его глазах).

— Какой ты молодец! — похвалил его лысый корреспондент. — Как правильно воспитала тебя мама.

— Еще бы? — гордо сказал Алешка. — У нее в крови педагогическая косточка.

Корреспондент поперхнулся и замолчал. А что тут скажешь, если в крови — косточка.

Тогда Алешке под нос сунула микрофон бойкая красавица с красными волосами («Проктер энд Гембл»):

— А что ты купишь на причитающиеся тебе двадцать процентов?

— Коммерческая тайна, — уклонился от прямого ответа Алешка и, томно сославшись на усталость, прекратил интервью.

Когда все сокровища уложили в мешки, запломбировали, поставили плиту на место, еще раз все внимательно осмотрели, мы наконец-то выбрались на свет божий.

Все кладбище было оцеплено омоновцами. Стояли машины с мигалками и бронетранспортер.

— Как бандитов ловить — не дозовешься их, — проворчал Алешка, — а как сокровища делить, они тут как тут.

Мешки погрузили в броневик, и он поехал за машиной с сиреной и мигалкой в город. Оцепление сняли. Все приглашенные разбежались по своим машинам и помчались следом. Кладбище опустело. Стал слышен шум ветра в деревьях и птичий щебет с карканьем ворон. И только бедный учитель все еще стоял в сторонке. Алешка подошел к нему и отдал пачку каких-то исторических бумаг, на которые никто из официальных лиц не обратил внимания, учитель жадно схватил их задрожавшими от счастья руками, сунул под пиджак и помчался домой. В сундук складывать.

— Может, он от такой радости выздоровеет и станет нормальным, — грустно сказал ему вслед Алешка.

— Скорее наоборот, — вздохнул дядя Коля и стал собирать инструменты.

Мы взяли свою тачку и пошли на ферму. И что-то не было в душе никакой радости… Одна пустота.

Клад

К вечеру погода испортилась. Сначала налетел на ферму холодный ветер. Потом пошел дождь — сперва маленький, как из лейки, а после — как из ведра.

Мы зажгли свечу в нашей любимой бане и затопили печь. В темном окне и по стенам сразу заиграли огоньки и тени. Дождь ровно шумел по крыше. И в этой романтической обстановке Лешка приступил к своему рассказу. Он начал его в элегическом духе старинного романа:

— Давным-давно, множество лет назад, еще в преждевременные годы семья Оболенских решила убежать в Париж…

— Во Францию, — уточнил папа.

— В Париж, — уверенно настоял Алешка, — а не во Францию. — Папа насторожился, внимательно посмотрел на него:

— А что, Париж далеко от Франции?

— Не знаю, — сердито отрезал Алешка. — Я там не был.

— Оно и видно, — со вздохом вставила мама.

— Может, вы сами тогда расскажете? — выручил его дядя Коля.

— Раз вы такие умные. И вежливые, — добавил Алешка. — Ну вот, они решили убежать на время в… Париж… или во Францию. Сначала они спрятали свои сокровища в одном месте. А потом, когда пошел о них слух по деревне, передумали. Они уехали не все. Кто-то здесь остался. И он перепрятал сокровища и написал своим родственникам письмо, чтобы они тоже об этом знали и не искали в первом месте. Это письмо, как вы знаете, попало в руки учителю. Но он его не понял, а там прямо сказано, что «все наше достояние мы переправили к дедушке». Я тоже сначала не догадался. А потом учитель сказал, что дедушка давно на кладбище и покоится в часовне, и сразу начал соображать. И когда увидел плиту с надписью: «…милый Дедушка…», сразу все понял. Только сначала беспокоился, что сокровища давно уже кто-то скрал…

— Скрал? — возмутилась мама. — Что за слово?

— А как правильно? — обиделся Алешка. — Спернул, что ли? — Дядя Коля хмыкнул.

— Если бы кто-нибудь его «скрал», вся округа бы знала.

— И я так подумал. И решил не торопиться, пока бандитов не повяжем. Чтобы они у нас клад не отобрали. Ну, а остальное вам известно, — скромно завершил он свое повествование. Как просто у него все получилось.

На Алешкино имя открыли счет в том самом банке, где он проливал крокодиловы слезы и морочил голову фрекен Бок. На этот счет ему положили двадцать пять процентов стоимости клада. Это была огромная сумма. И Алешка по праву стал самым солидным и уважаемым клиентом. Правда, как-то он сказал мне, что вообще-то, как прямой наследник, имеет право на весь клад или на всю сумму его стоимости. Но раз уж государство нуждается, он возражать не станет. Не жадный. Не обошлось в банке и без скандала. Когда Алешка узнал, что в нем работает эта жуликоватая «кудряшка», он категорически отказался доверить свои капиталы такому ненадежному учреждению. И только после заверения директора в том, что «кудряшка» сегодня же вылетит из банка, наш «крутой мен» сменил гнев на милость.

В первый же день он перевел часть денег на дяди Колин счет на покупку техники для фермы и материалов для нашей дачи. Здесь тоже без скандала не обошлось. Дядя Коля сказал, что он ни за что не возьмет эти деньги «из-за моральных соображений». Тогда папа сказал ему: «Ты что, хочешь считаться с нами услугами? Тогда давай мы заплатим тебе за все, что съели у тебя и выпили, за крышу над головой. Согласен?»

И дядя Коля смолк. Я тоже считаю, что Алешка правильно поступил. Мы столько получили от дяди Коли добра, столькому научились, что никакими деньгами не измеришь.

Но вот настал грустный день отъезда. Опять моросил дождик — лето двигалось к концу. Дядя Коля запряг лошадей в фургон, на брезенте которого прибавилась еще одна дырка, прожженная паяльной лампой. Мы уложили вещи и продукты (дядя Коля набрал нам, наверное, на всю зиму) и пошли на терраску пить на дорогу чай.

Алешка сидел за столом задумчивый, молчаливый. Он смотрел в окно, по которому бежали струйки дождя, хмурился и пил чай без всякого вкуса. Даже не хлюпал.

— Ну, что ты загрустил? — спросил дядя Коля. — Бандитов победил, клад отыскал, миллионером стал…

— Ну и что? Ты думаешь, это очень приятно — клады находить? Ну раз нашел, ну два — а дальше что? Всю жизнь в развалинах копаться. Лучше уж в огороде…

За столом стало тихо-тихо. Мама с папой переглянулись, даже как-то испуганно, недоверчиво, будто ушам не поверили. А дядя Коля положил Алешке руку на плечо. И я впервые по-настоящему ее увидел: грубая, вся в твердых мозолях и ссадинах, с поломанными ногтями, усталая, но такая умелая и неутомимая, несмотря на усталость. И я подумал, что Алешка это понял раньше меня.

— Так чем же лучше в огороде? — как-то серьезно спросил дядя Коля.

— Не знаю, — первый раз в жизни растерялся Алешка и поставил недопитую чашку на стол. — Мне нравится, как сено пахнет, что огурцы живые, что они из земли растут, когда ее поливаешь. Мне нравится, что корова молоко дает. И поросенок хрюкает. И вообще мне нравится, что все это так правильно устроено. Настоящий клад, наверное, такой, который каждый день находишь и его на всю жизнь хватит… — он покрутил головой и признался: — Что-то запутался, — снова уставился в окно, за которым шел дождь, росли огурцы с картошкой, и коровы паслись, и поросята где-то хрюкали.

— Ты хочешь сказать, — помог ему дядя Коля, — что настоящий клад — это наша земля и труд на ней?

— Наверное, — кивнул Алешка. — У меня от этих денег никакого счастья почему-то нет. Ну куплю я какое-нибудь барахло… А вот когда за мной Пятачок бегает и в кормушке чавкает, когда Красуля с ладони кусочек хлеба возьмет — я радуюсь. Почему так?

— Думаю, ты это понимаешь. Но не все, что сердцем чувствуешь, можно словами сказать. Да и надо ли? — Дядя Коля встал.

— Поехали, ребята. А то на электричку опоздаем. Пятачка заберешь с собой? — Лешка вопросительно, но без особой надежды посмотрел на маму.

— Вот дачу отстроим, — сказала она, — тогда и заберешь. И корову заведем, и кур. Вы теперь люди опытные, все сумеете. Верно?

— Дядь Коль, ты Пятачка иногда оладьями угощай — он их безумно обожает, — дал Алешка указания.

— Вот в чем дело, — догадалась мама. — То-то я сколько ни напеку, все равно не хватало.

Мы вышли во двор. Ингар стал визжать и рваться с цепи. Не хотел, чтобы мы уезжали. Ему с нами было интересно — он славно повеселился, одних штанов сколько порвал.

Алешка подошел к нему, потрепал по мокрой шкуре, погладил и что-то нашептал в ухо. Ингар сразу его послушался и лег около конуры и только тихонько поскуливал.

— Ну, забирайтесь в карету, — сказал дядя Коля, — и так промокли уже.

— А ты колеса проверил? — пошутил папа. — Если опять враги появятся, давай телеграмму. Сразу приедем и…

— И так их проучим, — подхватил Алешка, — локти будут рвать.

— И волосы кусать, — добавил папа. — Мы забрались в фургон. Алешка сразу же юркнул к маме в подмышку, прижался к ее боку и всю дорогу молча смотрел назад, как убегали вдаль поля и рощи.

На станции, когда мы шли к поезду, на нас напал дед Пиля. Он шастал по базару.

— Ты что здесь делаешь? — спросил дядя Коля.

— Да снаряды ищу — может, продаст кто. Боезапас надоть пополнить на случай… Мальца-то оставили бы. Мы б с ним еще повоевали. Во так вот!

Дядя Коля посадил нас в вагон и остался один на платформе у дверей. А мы столпились в тамбуре и все никак не могли распрощаться. Мама даже прослезилась немного.

Тут двери зашипели и закрылись. Алешка подскочил и вцепился в выбитое окошко:

— Дядь Коль, когда опять встречать нас приедешь, чтоб на грузовике был. Ладно?

— На круглых колесах, — согласился дядя Коля, шагая рядом с тронувшимся поездом.

— Во так вот! — крикнул Алешка.

— Эт-точно, — отозвался дядя Коля и отстал от нашего вагона. Мы сели на свои места, и я подумал, как дядя Коля приедет на ферму, как там сейчас пусто без нас, как он один станет заниматься своими делами и никто ему не поможет…

В вагоне было душно, у меня даже защипало глаза, и я отвернулся и стал смотреть в окно. И мы ехали молча до самой Москвы.

Но если вы думаете, что на этом закончились навсегда наши приключения, то вы жестоко ошибаетесь. И глубоко заблуждаетесь.

Content

Гусев Валерий Клад

ДЕТИ ШЕРЛОКА ХОЛМСА

КЛАД