Jaira D

ЯБЛОНЕВЫЙ ЦВЕТ

Пролог

Предрассветные сумерки пришли в топи диковинного леса, принеся с собой рваные полотна тумана. Робкие трели просыпающихся птах вязли в этой молочной взвеси, менялись на все лады, звучали для Агнешки странным заливистым хохотом.

«Чириххх, свить, читриххх…»

Не такой это лес, ох, не такой, какой она привыкла видеть с детства.

В Темнолесье нет болот, что тянутся на много вёрст, душат и вгоняют в уныние. Там — буреломы и дубы-великаны до неба, здесь — прогорклый запах гниющей листвы и кривые, словно сгорбившиеся старухи, буки да ясени. Там — звон ручьёв, пробивших себе дорогу по корням столетних деревьев, здесь — туманы и глухое ворчание, которое иногда можно услышать в глубинах непроходимых топей. То ли водяной ворочается, просыпаясь, то ли русалки омуты закручивают. Путник, окажись он случайно в столь ранний час в сердце странного леса, удивился бы, увидев хрупкую фигуру девочки-подростка, одетой в простые домотканые одежды. Востроносой, сероглазой, с рассыпавшимися по плечам волосами цвета зрелой пшеницы. И с повязкой, плотно прилегающей ко лбу и закрывающей уши. Таким девочкам, вёсен четырнадцати от роду, положено дома сидеть, а не по колдовским дебрям шастать, да ещё в такое время, когда лихо лесное зевает, потягиваясь, трещит косточками сухостоя и кашляет глухим карканьем воронов на прогалине за стеной буков. Впрочем, если бы путник хоть толикой магии обладал, сразу понял бы, что непростая это девчонка. Даже колдун первых ступеней, освоивший только простые заклинания, увидел бы свет, что из её ладоней лился, перемешиваясь с туманом, заметил бы, как шепчет ведьма заклинания, как стекленеет её взгляд, устремлённый в чащу, и всё тревожней становится вороний гомон, будто жалобы на пришелицу, нарушившую покой.

«Ага. Не хватало еще от вас, рабов подневольных, жалобы принимать. Ведьме Агнешке даже боги да богини не указ».

Магия из пальцев подобно ручейку стелется. Это потому что сдерживает себя Агнешка. Как же хочется ей выпустить злую силу, что сердце колет! И так каждый день таиться приходится. Сенельцы в этом крае, почитай, в каждой деревне дозором стоят. Особо не разгуляешься. Дар колдовской рвется на волю подобно коню ретивому. Так и хочется по этому чужому лесу ударить со всей силы, пожечь и с землей сравнять. Чтобы деревья в угольки, чтобы стоялая вода в пар. Но на цепи дар свой держит девочка. Не спускает. Только слегка Хозяина Леса дразнит.

Не любят в этом лесу чужих! Не зря девочку уговаривали в сторону Поганой Пущи не ходить. Лесов Агнешка за свои годы повидала — башмаки стопчешь, все не обойдешь. А как не повидать, коль силы создания такие, как она, в старых лесах черпают? Корни деревьев словно до сердца земли достают, вот и течет по ним вверх магия. У каждого леса она разная, но тут — злая…

Вот она, ниточка, что к Лешему тянется. Тоненькая, почти прозрачная. Далеко Егерь местный, которого почему-то Лешим кличут. Сильный дух. Еще год назад не сунулась бы девочка в его владения, но сейчас, когда силенок понабралась, когда начиталась книжек запретных, страх отступил немного. Нет, не исчез. Затаился. Не по пустой прихоти сюда ведьма пришла. Дело у нее к Хозяину. И дело это такое важное, что мигом дрожь в коленках проходит, как подумает Агнешка о будущем разговоре. Осторожно ниточку к себе тянет-отпускает. Словно ребенок, что деда-ворчуна теребит.

«Деда, ну дееда! Сказочку бы…».

Знает ведьма, что могуч Егерь, что может вмиг всю ее силу сломить, вот и вежливо просит, без вызова.

Всплеск колдовства… Откликнулся Хозяин леса, к которому она незваным гостем пришла, заворочался в своём логовище, принюхался к человечьему духу и когтями по стволам древ столетних поскрёб, кору обдирая.

«Что тебе надобно от меня, девочка? Уходи, пока цела».

Не словами он это говорит, ой, не словами! Криком совы, кошачьим злым взглядом из листвы, белым волком, среди стволов мелькнувшим. Улыбается Агнешка. Она этого и ждет.

«Приходи, Хозяин! Поговори с дерзнувшей в твой лес прийти!»

— Здравствуй, краса-девица. Что в месте этом проклятом потеряла? Заблудилась?

Девочка фыркнула презрительно. Пальчиком повелительно в дедушку заботливого, что на тропинку вышел, ткнула.

— Ты, селянин, коль тут оказался, лучше к Лешему меня проводи.

Крестьянин голову в плечи втянул, оглянулся испуганно, замахал на Агнешку руками.

— Не поминай лихо, кроха! А ну как Хозяин слова твои услышит? Давай я лучше тебя выведу к людям, пока беды не случилось.

— Какая я тебе кроха, старый? Ужель не видишь, кто перед тобой?

Вздрогнул селянин, когда лицо ведьмы судорога исказила, а глаза угольками в ночи сверкнули. Лишь буркнул под нос:

— Зачем он тебе, колдунья?

Агнешка не ответила, лишь горделиво подбородок приподняла. Не твоего ума дело, мол, старый.

Дед плечами пожал и зашагал вглубь леса, пальцем девочку за собой поманив. Шли минут десять молча. Потом селянин спросил нежданно:

— Кто тебя так? Уши кто отрезал?

Агнешка поневоле руку подняла, повязки коснулась. Заметил… Хотела вспылить, заругаться, да вдруг как-то сникла и ответила рассеяно:

— Кто отрезал — жизнью за это заплатил…

— Ясно… Слушай, девочка, я отведу тебя к нему. Дружны мы со старым лесным духом. Но ты должна мне всю правду сказать. Зачем тебе Леший?

Ведьма долго старика взглядом жгла. Вроде дитя совсем, снизу вверх смотрит, да поди ты — словно выше крестьянина ростом. Сила колдовская ей величия придаёт.

— Тебя как зовут, старче?

— Беремиром кличут, девочка. А тебя?

— Агнешкой. Ты и правда с Лешим знаешься? Какой он?

— Древний, Агнешка… И сильный. Точнее, был сильным когда-то. Сейчас уже не тот.

Показалось девочке, или вздохнул старик сокрушённо.

— Я помощи у него попросить хочу. Богиня великое зло против меня сотворила. Не успокоюсь, пока со свету её не сживу!

— Богиня?..

Дед внимательно девчонку оглядел. Понял, что да, и зло сотворила Агнешка, и мстить бессмертной решила наверняка.

— Она меня самого дорогого в жизни лишила.

Промолчала. Потом добавила:

— Семьи лишила…

Дед понимающе кивнул. Сейчас он на простого крестьянина совсем похож не был. Словно враз всю мудрость леса обрёл. Махнул рукой на незаметную тропку, что в сторону вела

— Пойдём, маленькая ведьма. Ты должна увидеть это, прежде чем я тебя с Лешим познакомлю.

Агнешка важно кивнула, зашагала следом. Шли недолго. Деревья расступились, поляну обнимая. Посреди неё, темной болотной травой обвитые, обломки дома видны. Давным-давно пожар чьё-то жильё спалил.

Губы разомкнула ведьма, чтобы вопрос задать, да так и застыла. Почувствовала, какое это место. Сердце удар пропустило. Словно не могучая ведьма возле развалин стоит, а девочка крестьянская, что ещё за мамкину юбку прятаться не отучилась.

— Что здесь было, дедушка?

Шёпотом сказала, боясь зло пробудить, что уснуло здесь много веков назад.

Не ускользнуло это от старика. Сразу понял, что страх не напускной, что и вправду поняла Агнешка, с чем дело имеет, голову склонил слегка, с мыслями своими соглашаясь, да рассказ начал.

Глава 1

Прохладная весенняя ночь была наполнена упоительным ароматом яблоневого цвета. В зарослях молодой рябины играл в прятки ветер. Сквозь резные листья виднелся в окне огонек свечи. Хозяйка одинокой хижины всю ночь не сомкнула глаз — все ждала волчьего часа. С самого заката девица все шептала и шептала, глядя на едва теплящееся пламя, — призывала к себе светлые силы, просила мужества и стойкости. Русую косу, спускающуюся чуть ли не до самого пола, то и дело дергал большой белый кот, мурчал, утробно мяукал, мигал то левым зеленым глазом, то правым голубым, но не мог уговорить хозяюшку не выходить в новолунную темень из избы.

Перестала шептать ворожея, помолчала с минуту, подняла глаза на окошко — не видно ни зги.

Кот все ластится, заглядывает в лицо девице.

— Чего тебе, Баюн? Нельзя тебе со мной, а мне идти к кургану долг велит. Ведаешь ведь, и не впервой, так чего беспокоишься понапрасну?

Взяла котейку на руки, приголубила.

Ветер шелестит. Стучатся в окно молодые рябины. Или то Леший мимо прошел — напоминает об урочном часе, когда вся неведомая сила наружу выползает из логовищ. Медлить нельзя. Даже Баюн чует, как сама ночь тревожится.

— Пора…

Выпустила сердобольную животинку, подошла к порогу, осторожно отворила дверь. Сердце бьется беспокойно. Страх ледяной змейкой ползет по спине ворожейки. Баюн с подоконника участливо смотрит на хозяйку.

Зашептала снова:

— Глиной холодною, синей водицею,

Запахом влажным, землею холодною,

Жирною мглою, шепотом-голосом

Заползает-крадется

Страх.

Руки-ноги цепями железными сковывает,

Глаза туманом прикрывает,

Шепотом-свистом оглушает,

Холодом горло стискивает — голоса лишает.

Три нитки возьму — косою сплету.

Из земли да крови, из травы да слезы

Буду тесто месить,

Буду тесто месить — хлебы выпекать.

Хлебы выпекать — в хлебы косу класть.

Как Луна свое отвернет лицо —

Положу тот хлеб под свое крыльцо.

Придет страх — хлеб схватит.

Будет грызть-кусать,

Без разбору глотать.

Тут ему нитяной косой и подавиться!

Сразу стало дышать свободнее.

Ночь встретила гостью сладкой негой, обдала запахом сирени, что росла в паре шагов у самой лесной опушки. Остывшая земля холодит босые ступни, высокая трава щекочет ноги.

На тропе к деревне ворожея прислушивалась к березовой роще — не тревожит ли кто лесную тишь? Все зверье лесное уж давно схоронилось — запомнили, когда не стоит высовывать носа из убежищ. Тишина убаюкивает лучше всякой колыбельной, чары сна наводит словно зелье. Днем от близкого селения по всей округе разносятся возгласы да стук, порой до скрытого средь берез жилища отшельницы доходят или отголоски детского плача, или мужицкая ругань, или женские причитания. Иной раз по этому сельскому шуму девице сразу становилось ясно, кто с чем явится в скором времени.

Сияло издали белое пламя яблоневых садов, знаменитых на всю округу. Яблоки Белокрая в высокой цене по всему королевству, да и у других правителей тоже. Ароматные, яркие, сочные — от одного воспоминания слюнки текут. Из года в год земля радовала плодородием трудолюбивых селян. Трудолюбивых и несчастных. О правде-истине знала только ворожея, потому и ответ держала за любой недуг, любую напасть.

Из ближайшей хаты доносились глухие стоны — повадился по ночам к бабке Мирине намной ходить. У соседей сон чуткий, да никто слова злого не скажет, а старый Ачим совсем глух стал. Из-за ставен закрытых соседских слышно сонное ворчание и скрип кроватей. Тихонько подкралась к бабкиному окну ворожея, прислушалась. Давит пакостный демон на грудь старушке, не дает дышать. Просунула девица руку меж незапертых ставен, знала, что хозяйская кровать у самой стенки стоит, показала кулак незваному гостю, прошептав:

— Уходи по-хорошему, а не то по-плохому сгинешь-пропадешь.

Вздохнула бабка Мирина, крепким сном заснула.

Узенькая тропинка ручейком влилась в широкую реку-улицу, пересекающую всю деревню и яблоневые сады до самой дороги, что была частью большого торгового пути. За той дорогой остался далеко от родного леса дикий шиповник, разросся пышной изгородью, скрывая от людей огромное маковое поле — границу меж двух королевств. Туда и держала путь девица.

Уж различила в темноте глубокие дорожные колеи, засохшие после весенних гроз, как снова остановилась да к другому дому направилась ворожея.

В маленькой комнатке в свете догорающей лучины спала, привалившись к подоконнику, молодая мать. Устала за день от домашних хлопот, не слышит хныканья младенца, с которым крикса забавляется. Такую бестию раз упустишь — всех детей в Белокрае замаять может.

— В поле выйду — плакун-травы соберу,

В лес схожу — крапивы нарву,

К реке пойду — осоки нарежу,

Да как врежу!..

Не успела договорить — нежить мелкую как ветром сдуло.

— То-то же.

Вот она, дорога, укрытая тенью колючего шиповника. Кружат над полем в новолуние тяжкие вздохи черными птицами. Заденут крылом — тоска навалится ярмом неподъемным. Злобствует и ворочается под стародавним курганом в том поле древний демон-зверь. Могучее тело его уж истлело давно, но дух беспокойный все еще силен — не хочет прежний хозяин этих мест отдавать людям свои владения. Коли вырвется зверь Бес на свободу, ни одному смертному с ним не справиться.

Страшно девице, сколько заговоров ни твори. Дрожит как осинка, хоть ночь и тепла. Но наказ ведуньи-наставницы нельзя нарушать. «Что хочешь делай, а клетку Бесову сохрани!»

Ветерок лёгкий в звездном свете маковое поле колышет. Цветы колдовские промеж собой шепчутся. Идет ворожея к кургану, белыми ноженьками будто по крови ступает. Чует Бес ее приближение, толкает стены своей хладной темницы.

— Радмила…

Вздрогнула ворожея, но не остановилась, отмеряя шагами первый круг по краю макового кургана.

— Услышьте меня, Братья — вольны ветры,

Внемли мне, Матушка-землица…

— Радмила, сжалься! — шепот демонический в разум мыслями-червями пролезает, речь путает. — Выпусти всего на день — согреть косточки. Видеть хочу луну и солнце, понюхать хочу трав луговых. Ну, что тебе стоит? Не трону я крестьян твоих. Леший за меня заручиться может. Правду-истину говорю!

Второй круг. Дрожит курган, будто гора огненная. Чертит знаками-запретами воздух ворожея, укрепляет прежние заговоры.

— Все держишься наветов старки? Держишься, да не всех — знаешь, что она делала с моей силой? Вовек не забуду! Людям такое и не снилось. И ты такая же. Ведьма!

Третий круг обошла ворожея вокруг кургана. Тьма глаза застлала, вода уши заложила. Мерещатся глаза Бесовы со всех сторон.

— Спи-засыпай,

Пропади-пропадай…

— Слушай, лешачиха, что скажу: не пройдет и года — сгинет твой Белокрай! Сгинет из-за тебя! Берегись пролитой княжеской крови, берегись седин молодых, берегись гостей прошеных. Слово мое — твердь земная, воля моя — поток ледяной…

Угомонилось роковое место. Тишина повисла над проклятым полем. А Радмила все не перестает шептать:

— Спи-засыпай,

Пропади-пропадай…

«Не бывать этому! Жизни лишусь, а тебя не выпущу! Слово мое — твердь земная, воля моя — поток ледяной».

Спит Белокрай безмятежным сном, под надежной колдовской защитой.

— Спи-засыпай,

Пропади-пропадай…

Глава 2

Утренний туман, невесомой периной укрывший поля и луга в предрассветный час, нехотя уползал за заросли уже успевшего вымахать за месяц борщевика — уползал подальше от суетливой сельской жизни в Поганую Пущу. Уже проснулись жаворонки, робко начавшие свою песнь, а в темном бору стояла неизменная тишь, среди которой, бывало, чудились странные шорохи, вопли и вздохи — не зверь, не птица и не человек. Никто в Погань не ходил ни по ягоды, ни по грибы, охотничьим делом промышлял разве что только дед Беримир, и то — рогатину в руках носил лишь для виду. В годы его за дичью не побегаешь, но старик все равно расставлял силки да капканы на звериных тропах, проверял их каждое утро. Страх леса был чужд последнему старожилу Белокрая. В памяти Беримира сохранились те времена, когда на месте яблочной деревушки было топкое болото, и бродил по нему, путников заблудившихся поедая, смрадный зверь…

Поправив заплечный мешок, старый охотник повернулся к Поганой Пуще и поклонился в пояс.

— Благодарствую.

В руках он нес трех зайцев, попавших в капканы. Одного оставит себе, двух обменяет на муку да яйца или еще на что. Голодному не быть — и на том спасибо.

Тропы безопасные от Белокрая к лесу знали только двое — дед Беримир и Радмила. Все дорожки, что вели прочь от селений — в лес ли, к пруду ли, — шли мимо хижины ворожеи. Знали люди, что без ведома Радмилы никому за границу было не пройти, да и не ходил никто — уж больно много всякой нечисти водилось кругом, и только колдовство да заговоры спасали крестьян от напастей. Без магии ни одна беда не обходилась, отчего ворожею и сторонились, внемля пересудам, а все ж за советом к ней ходили.

Вьется тропинка меж кустов дикой вишни, ведет старика к одинокой избе у березовой рощи. Золотом блестят белые стволы в рассветных лучах.

Из дома вышел большой белый кот — первым почувствовал приближение гостя. Собиравшая неподалеку полевые цветы Радмила обернулась на мяуканье.

— Зори ясной, Радмилушка, — улыбнулся дед Беримир. — Сытной трапезы хозяину дома, — кивнул он коту, на что Баюн благодушно прищурился.

— И тебе здоровья, дедушка. Смотрю, Хозяин Леса нынче благосклонен.

Залюбовался старик девицей, пока та к нему навстречу шла с букетом. Прежняя ведунья, что все старкой величали, никогда как простой человек ни одну травинку бы зазря не сорвала — только все с позволения Хозяина, самого Лешего. К смерти своей старуха совсем нелюдимой стала, вот-вот бы в ягу обернулась или в жальницу, что детей по ночам крадет, в ученицы никого себе не брала, пока не появилась у ведуньи в избе молчаливая девчоночка. Откуда взялась — до сих пор в Белокрае никто не знает. Слухи ходили, будто Радмила родом из чуди; кто-то судачит, что Леший ей отец приемный — все блажат на кровь нечистую. А по девице и не скажешь — краса-яблонька. Вот только не улыбается совсем.

— Это да, уж скоро бока отъем!

Девица оглядела старика пристально, склонила чуть голову набок:

— Как твоя нога, дедушка?

— Да ничего, не обижает. Давеча ветрило сильный был, так хворь мимо прошла — помогает твоя мазь.

Радмила вздохнула, недовольно покачала головой.

— Дед Беримир, чай не первый день говорим с тобой. Зачем же ты мне врешь?

Смутился добрый старичок, глаза в сторону отвел. Не проведешь знахарку, опытом умудренную.

— Да ведь это… Не серчай, Радмилушка.

— Давно мазь закончилась? Завтра утром еще принесу, а сейчас — пока так.

Ворожея подула на лоб деду, что-то шепнула неразборчиво.

— Приходи заранее, не терпи боль.

Блеснули слезинки в стариковских морщинках, бежавших от уголков глаз. Никто так не заботился об одиноком Беримире в Белокрае, как Радмила. А ведь у нее вся деревня под крылышком, все равно не уследить за всеми — кто-нибудь да попадет впросак.

Вдруг замерла ворожея, будто услышала что-то. Баюн тоже почуял неладное — повернулся к деревне, изогнул спину дугой, ощетинился.

— Что такое?

— Грядет что-то, дедушка. Близко уже…

Лес, до сей поры тихий и безмятежный, будоражила одна из самых суматошных людских забав. Олень могучий, преследуемый всадниками свистящими и орущими что есть мочи, бежал сквозь бурелом, раздирая грудь и ноги в кровь. Силы лесного князя были на исходе — охота не отставала от него, выгнав из горной чащи. Среди охотников было не различить, кто из рода знатного, а кто — простолюдин. Азарт захватил людей, позабывших об отдыхе и голоде. Облава началась еще затемно. На зверя вывел следопыт, который был в привилегиях у самого графа, возглавлявшего ватагу. Места эти пограничные мужичок знал хорошо. Скрепя сердце он на охоту сюда вел. Ведь еще прадед наказывал в эти места не соваться, да что поделать — господин семь шкур содрать может, от страха все полузабытые наказы в конец забудешь.

Сам следопыт в охоте не участвовал — всегда выслеживал зверя один, коли охотился, да и больше по душе ему была мелкая дичь, которую быстро освежевать можно. Пока погоня петляла по редеющей осиновой роще, мужичок дремал в седле, отпустив повод и дав волю уставшей кобыле плестись куда глаза глядят.

Оленя этого граф давно выискивал, у всех дворовых и крестьян выспрашивал байки про среброшкурого красавца, у которого рога — что королевская корона. Верили люди, что зверь колдовской, поверил в это и сам граф. Покоя молодому дворянину не давало это чудо — такого дивного трофея нет ни у кого из знати, охотой увлекающейся, потому как боялись все очернить себя магией. Граф тоже страшился, иначе бы не взял с собой сенельцев, тех, что покрепче и долгий поход в силах вынести. Чурался их следопыт, и не зря — скоры были на расправу ненавистники магов да ведунов, а ведь след зверя волшебного, когда тот уж совсем затерялся средь камней, показала ему девица, неизвестно откуда взявшаяся. Морок ли или древесный дух то был, завлекла мужичка уводна в свои объятия, околдовала. Не помнил он, как ночь провел после того, как к нагому телу женскому прикоснулся, только сил едва оставалось на то, чтоб господину дорогу показать. Уводна хоть и демоница бесстыжая, а запали ее слова в душу, не давали покоя даже в дреме.

«Отдай своего брата судьбе-реке, покорись мне на ночку одну — помогу тебе найти твою упущенную добычу».

Любил младшего брата следопыт, не было у него больше никого из близких. Семье его помогал, пока несчастья да напасти жизни их не забрали. Совсем духом пал младший брат, да старший не давал со смертью встречу приблизить. Замаялся с ним, вот и задумался над предложением суккуба, иной раз даже не послушал бы. Совесть мучила мужичка, да назад уж все не воротишь.

Случай или провидение сюда неизбежно облаву вели, все равно волшебства уж давно не водилось на родной земле охотников, только в соседнем королевстве и можно было поймать диковинного оленя. Этим себя и тешил следопыт: двум смертям не бывать, а одной не миновать.

Свистит и щелкает семихвостая плеть — хлещет нещадно граф коней, дотянулись хвосты и до серебристой оленьей шкуры. Вымотался неукротимый зверь, ринулся помощи искать в месте колдовском, куда ни одно живое существо не ступает. До Поганой Пущи, где Леший убережет от погибели да накажет остервенелых охотников, было далеко. Только и остается от людей там скрываться, куда тем соваться запрещено. Да только люди об этом не знают…

Средь осинок трепещущих показались просветы утреннего бледного неба и алая полоса, уходящая к горизонту, кустарником заслоненному. Мчатся кони, подстегиваемые всадниками, не разбирая дороги, сбивая копыта до боли невыносимой. Вороной жеребец, погоняемый графом, чуть не налетел на дремлющую на ходу клячу следопыта, отчего та в сторону шарахнулась и мужичок едва не свалился на землю.

— А! Чтоб тебя, паскуда!

Осадил коня молодой граф, наблюдая за тем, как олень выбегает к полю, рогами ветки низкие ломая. Рядом остановились еще четыре всадника. Лошади в мыле, с удил пена капает. Что у людей, что у скакунов — глаза горят, точно бешеные.

— Догоним, господин! — через дыхание тяжелое один из челяди говорит. — Как пить дать — догоним! Куда ему на лугу-то деться?

Следопыт, заспанные глаза пряча, тихо молвит:

— Нельзя нам туда, господин. Уж граница недалече. Коль животину застрелим на чужой земле, несдобровать…

Перебирает в руках граф костяную рукоять плети. Статен да суров; хоть и молод еще, а смекалист матерый охотник. У короля он и так не в почете, повернуть к дому — такой путь понапрасну проделать. Спутники молчат, усталость их одолевает, глядят на графа, готовые любой приказ выполнить. Только магоборцы безухие, сенельцы бывалые, на поле зыркают — словно псы чуют магию, высматривают жертву соколами-тетеревятниками.

Решился. Прицепил плеть к седлу молодец, взял в руки арбалет и заложил болт. В утреннем ярком свете заблестел четырехгранный наконечник.

— Родился с зубами — живи хищником.

Эти слова в душу запали простолюдинам. Не зря молодой граф имя рода своего носил.

Сенельцы переглянулись — самим хотелось чудо-оленя поймать, чтоб в руки к магам такая сила не попала, иначе не согласились бы в такой далекий путь идти. Да и долг велит остерегаться ведьмовских мест.

— Осторожней, граф Семишкур, — сказал один из них. — Колдовская это сторона. Охота охотой, а как бы местных ведьм да колдунов не растревожить.

Как хлыстом ожалил взглядом черных глаз Семишкур:

— Это не моя забота, а ваша. Что, зря я вашему брату земли отрядил? Али мало вам земли, так еще и кормить вас за просто так?

Сенельцы промолчали. Не смели, в отличие от пылкого графа, тонкую грань преступать.

Тронул коня одержимый охотник. Ослепило на миг летнее солнце, алый цвет глаза застил. Пропала ненадолго из виду добыча желанная.

На той стороне, прячась в тени шиповника, стоит ни жива ни мертва ворожея. Граф из северного королевства точно черный демон предстал перед ней. То ли чудится, то ли слышится взаправду — шепчет что-то злой дух, не спит. А ведь новолуние еще не скоро, не должны его оковы так ослабеть.

«Не иначе как привлек других тварей…»

Загнанный зверь высится прекрасным видением прямо на кургане. Горят ветвистые рога как червонцы, по серебряному меху от дрожи искры пробегают, что по алмазным граням. Некому помочь несчастному оленю — граф поднимает арбалет к глазам самым.

— Небо бездонное, трава тихая,

Пройди мимо, беда лихая!

Успела прошептать — дернулся конь под седоком, почуял опасность, заартачился. Не успел граф даже прицелиться, но только подобрал повод покороче, прижал шенкель — жеребец мигом утихомирился.

Из леса выехали сенельцы, обступили графа по сторонам, вглядываясь в листву кустарника на той стороне макового поля. Радмила тоже их разглядывала. До сего времени никогда она магоборцев не видела и ничего о них в Белокрае не слышала, но чувствовала, что, пока они рядом, ни один заговор не получится на смутьяна наложить.

«Беги! Ну же!»

Ни крикнуть, ни двинуться. Боится девица — эти и ее за зверька принять могут, запросто застрелят.

Бес тихо сидит в темнице, выжидает. Знает, что бессильна сейчас ворожея.

Второй раз упер граф ложу арбалета в плечо. Сенельцы начеку, идет от них плотная волна, которую только те, кто связан с магией, чувствуют, не дает ничему проникнуть к стрелку и помешать ему.

Раздался щелчок, слишком громкий для утренней тишины. Радмила вздрогнула. Золоторогий олень пошатнулся, склонил голову, будто тяжела стала для него корона. Граф, как завороженный, наблюдал за тем, как могучая грудь животного становится алой, словно маков цвет; как олень, теряя последние силы, тяжело опускается на траву и засыпает беспробудным сном. Болт арбалетный так и не отправился в смертоносный полет.

Всадники в молчании и страхе последовали за своим господином, от которого неистовым жаром злоба расходилась. Со стороны рассвета к подстреленному оленю приближалась еще одна охота. Кони — все сплошь соловые, таких и не разглядишь под ярким светом. Да и сами охотники одеты как на празднество: все беж да белый. Исподлобья глядит на них граф Семишкур, на воров его торжества. Во главе соловых едет дородный дворянин, держит золоченый арбалет наперевес. Обступила умирающего оленя вся облава.

Катится по щеке слезинка, сдерживает ворожея плач, шепчет потихоньку целебные заговоры.

— Здравы будете, охотнички, — глазки-пуговки сверкают из-под бархатного берета, ничего не упускают в облике соперника-чужака на вороном коне. — Откуда вы такие? Из Юговых Дубрав или с Реченика?

Семишкур гнев свой на ретивом жеребце вымещает, все повод дергает. Так и пляшет под ним вороной скакун, не стоит на месте, взбудораженный. Другие кони ушами лишь прядают, да бьют задними ногами себе по животам — насекомые случая не упускают, в отличие от людей. Зной над полем назревать начинает, словно яблоко соком наливается.

— С севера мы, из-за перевала, — граф весь напрягся, как пружина, вот-вот, казалось, кинется волком голодным на разодетого господина, вцепится в глотку ему, не посмотрит, что человек живой.

Магоборцы за белой свитой следили внимательно. Ни у кого из пригожих охотников, кроме самого предводителя, не было оружия, но у каждого голову очелье руническое обвивало. Настоящие ли маги то были, или всего лишь волхвы, что волшебных животных чуяли да погоду предсказывали — не понять, но в ответ они смотрели миролюбиво и спокойно. По вере своей всякую жизнь человеческую считали они священной и чтили законы гостеприимства — вот и всё, что знали о них безухие служители ордена.

— Вот это да! — рассмеялся толстяк. — Как же вы так увлеклись, что занесло вас на чужую землю?

Приподнял олень голову, будто услышал шепот ворожеи, оглядел окруживших всадников обреченным взглядом, но никто на него внимания не обратил.

— А я — пан Светляк. Имение у меня здесь, дальше по дороге. Мои ведуны предсказали, что к утрецу тут появится редкий зверь, вот и подловили мы его, играючи. Славный трофей будет, а коль один рожек с собой на охоту брать, — белый пан потянулся рукой дотронуться до оленьего венца, — так любая животина сама на тебя выбегать будет…

Сам не свой молодой граф, мысли злые в голове теснились, каких никогда раньше не бывало. Вскинул Семишкур арбалет, палец на крючке держа. Хищница-четырехгранка смотрела прямо в круглое брюхо пана.

Почувствовала Радмила, как Бес дрожит от нетерпения, будто воочию увидела, как текут слюни жгучие из пасти чудовищной, зрачки-щелочки всех трех глаз вдруг огромными стали — изнемогал демон от жажды.

Пан Светляк уставился испуганно на черного всадника.

— Что же это вы…

— Мы зверя всю ночь гнали, сна не помним. Животы к спине прилипли, и кони не поены. Это мой трофей.

— Да ведь как же, мил-человек! — замямлил толстяк, разведя руки в стороны. — Что ж мы за какую-то шкуру и поссоримся? Отдохнуть с дороги можете, у меня в имении места всем хватит.

Ведуны за его спиной лошадей потихоньку назад поворачивали, глаз не спуская с арбалетов угрюмых северян. Только следопыт в растерянности лишь глазами хлопал, своего дальнострела не поднимая. Казалось ему, что не люди стоят кругом, а лютые звери.

— Граф… — мужичок дотянулся до плеча охотника, но тот уже не мог остановиться.

— Но мой болт торчит из его груди. Так, стал быть, мой это олень…

— Я уже целился в него, да коня что-то спугнуло. Он у меня хоть и с норовом, а храбрее всякого. Как знать, вдруг это твои колдуны мне помешали, м?

Ненависть, что зной, меж всадниками сгущалась. До этого спокойные, ведуны нахмурились, задетые таким обвинением.

Слышала ворожея, как стучит-оживает оленье сердце, слышала, как Бес глумится:

— Бейся-бейся, жадный пес,

Лейся-лейся, волчья желчь!..

Но поделать ничего не могла — пока безухие на поле стоят.

Один из магов что-то тихо запел, тут же оба сенельца к нему повернули головы. Лица, и без того иссеченные шрамами, исказились. Зарябил воздух вокруг ведуна, обжег ему губы так, что они слиплись, сплавились. Куда таким тягаться с магоборцами. Под суету свиты да стоны пан Светляк торопился, тряся щеками, зарядить арбалет, да не успел — вошел черненый болт сквозь белый шелк по самый хвостовик. Граф Семишкур ухмыльнулся, словно оскалился, перевел взгляд на оленя, и сам чуть не ослеп. Набравшийся сил зверь вскочил с земли, вскинув голову да рогами чуть не проткнув охотников, и побежал стремглав к Поганой Пуще.

Маковое поле огласил крик досады, но дивный трофей был упущен уже безвозвратно.

Вздохнула Радмила — не дала погубить друга. А Бес мурчит, как кот от радости, глотая кровь, что впитала земля.

— Смотри, Радмила, смотри! Дай только сил набраться, жизнью насытиться — доберется злой рок и до тебя.

Накричавшись вдоволь и поостыв, граф огляделся, очнувшись от наваждения. Подвел коня к лежащему вместо оленя пану Светляку. Бежевый бархат и белый шелк — всё смешалось воедино в кровавое тряпье, сливаясь с алыми цветами. Встретились взглядами охотники, в глазах пана увидел молодой северянин ненависть, что кипела в умирающем как смола. Вокруг толстяка опустились на колени колдуны в очельях, но не в их силах было исцелить такую рану — ничто уже не могло спасти этого человека от смерти.

— Не для тебя эта стрела предназначена была, ох, не для тебя, — покачал головой Семишкур, сам не понимая, как все случилось.

Следопыт смотрел на все — будто сон глядел. Будто не спадали до сих пор чары уводны.

— Граф, нам теперь просто так не уйти, — в руках сенельцев появились кинжалы, — свидетелей оставлять нельзя.

Оба магоборца стряхнули, казалось, уже сросшиеся с ногами за долгое путешествие стремена, намереваясь спешиться, но щелкнула семихвостая плеть, лошадей всех разом спугнув.

— Стоять! Не то получите по вашим бритым головам! Спор за добычу был и не более. Упустили золоторогого, так хотите другую дичь домой притащить? Псы цепные!

Против своего благодетеля сенельцы не пошли, только, обменявшись грозными взглядами с ведунами, скрылись под сенью осиновой рощи.

Охолонуло сердце графа — никогда до этого момента жизнь человеческую не забирал. Мучить — мучил, и то — не забавы ради, а чтоб своего добиться. Но убить… Тяжела показалась ему плеть семихвостая. С понуренной головой двинул он коня к родимой стороне. Челядь же держалась чуть подальше, меж собой перешептываясь да новыми наговорами хозяина своего осыпая. Лишь мужичок-следопыт к нему приблизиться осмелился:

— Как же так, господин? Как же все так вышло? Беды теперь не миновать.

— Не знаю, — будто сам себе ответил Семишкур, — верно, бес меня попутал.

Колдуны проводили взглядом чужаков. Грудь Светляка перестала вздыматься, рука, что рану зажать пыталась, ослабела и охладела. Глаза словно морозным узором подернулись, когда душа с бескрайним небом слилась.

Один из ведунов поднялся с колен, поплевал на ладони и вдохнул поглубже — собрался проклятие творить вдогонку убийцам, да другой собрат его одернул.

— Стой, не надо. Разве не чувствуешь, какая сила здесь обитает? Да и над кровью пролитой нельзя магию творить, коли зло призвать не хочешь. А этот граф и так поплатится — и за пана, и за то, что палачей безухих привел.

Над кронами деревьев взвилась тучей воронья стая, затмив собой лазоревые небеса. В иной раз белокрайцы на ворожею, средь бела дня идущую по деревне, уставились бы, да все головы задрали на угрозу небывалую посмотреть. Несется громогласное воронье над яблоневыми садами, солнечного света почти не видать. Хоть и закрыла уши руками Радмила, а все слышится в карканье смех демонический.

Брошенные цветы подобрав и уложив их на подоконник, дед Беримир все ждал девицу, да тоже на недоброе знамение загляделся, не сразу ее заприметил. Только Баюн к хозяйке тотчас подбежал, к ногам прижавшись.

— Что же это, Радмилушка? Никак буре быть?

— Нет, дедушка. Не буре, — тихо ответила ворожея, — войне.

Глава 3

Вздрагивают листья папоротника, ропщут дубы-старики, качают лапами потревоженные ели — это дождь дергает лес за невидимые ниточки. Нежится в дреме Поганая Пуща.

Отгремели камнеметы на далеком поле брани, успокоились и воины-маги до поры до времени. Два врага непримиримых залечивают раны да оплакивают погибших. Северину же все казалось, что война идет за ним по пятам. И следит за ним кто-то.

Не помнил, сколько времени он шел. Когда ноги начала сводить и выкручивать судорога от холода, сил уж идти совсем не осталось. Под порванную кольчугу забилась земля вперемешку с опавшими еловыми иглами, разрубленные звенья железные цеплялись на спине за намокшие стеганку и рубаху. Как скинул с себя всю тяжесть, ползти стало легче, но дождь и папоротник растревожили раны. Лег дух перевести. К щеке мигом пристала грязь. Раны огнем горят, как будто угли кто прямо из печи подложил. От боли губу до крови закусил Северин, озноб колотит так, что скоро кости греметь начнут. Чудится воину топот тысяч ног солдатских, будто идут они рядом совсем — земля дрожь телу бренному передает, ломит спину и руки. Рад бы бедняга хоть на секунду сном забыться, да не может — память проклятая разуму и сердцу покоя не дает. Чуть он глаза прикроет, весь бой как на ладони.

Еще во время перехода через горы среди солдат молва ходила, что в этих землях магия — госпожа всего. Навстречу тянулись вереницы обозов, на которых лежали среди трупов еще живые, но ослабевшие от увечий люди. Северин навсегда запомнил отекшее от слез лицо копейщика в закопченной бригантине, что искал в той же телеге, на которой ехал, среди тел свою оторванную ногу. Чавкала обагренная глина, небо — словно дырявые простыни. На той стороне моря копий маячил воевода в синем гермяке. Он то и дело поворачивался в седле к солдатам и затягивал строевую песню, да только голоса глазевшей по сторонам пехоты замолкали уже после первых слов.

«Эк как колдуны косят — будто жнецы колосья…»

«Все из-за проклятущего Семишкура! Хорошо, что ему башку дурную отсекли!..»

«Ох, братцы, чует сердце — ждет нас страшная кончина на чужбине…»

«Негоже извергам таким по земле ходить! Коль не мы их, так они нас изничтожат!..»

Разные мысли в головах пехотинцев витали, да никто не думал назад поворачивать. Северин тоже храбрился, страха не чувствовал, пока в бой не послали солдат.

Брат, что подводам дороги через горы к военному лагерю показывал, долго наставлял: «Оставайся в деревянном цеху, там твое место! Не смей в рекруты идти!» Думал Северин, что тот будет преследовать его, отговаривать, но нет — больше ничем не мог следопыт защитить младшего брата. Всякому терпению есть предел.

Теперь же жалел о своем решении парень.

На поле ярился ветер, рвал стяги и знамена, выжимал слезы из глаз. Мимо промчалась конница, волна от которой сбивала с ног. Вспотели ладони, сжимавшие холодное занозистое древко копья. Вдоль построений сновали воеводы — крикливые ворчуны. Но что там? Не видать из-за солдатских голов.

Кони бегут прочь. Пыльные вихри скрывают битву, только ветер-сплетник доносит крики. Северин не слышал, какой был отдан приказ, ноги сами шли за соратниками.

Маршируют тысячи ног навстречу погибели.

Первые ряды уже с кем-то бились. Дым ел глаза, щипал в носу. Солдаты толкались плечами — не протиснуться. Внезапно земля ушла из-под ног, взметнулась буйными волнами подобно морю, раскидав копейщиков в стороны. Кто-то так и остался в земной тверди — будто глиняное месиво ноги закусило и держало. Рвались из плена, да не успели — сомкнулся над ними земной зев, не оставив шанса света белого увидеть.

Под боком совсем четыре мага-нелюдя как деревья в шторм качались и всё руками вращали, вереницу огоньков хлыстом то от себя, то к себе запуская. Присмотришься — не огни это вовсе, колдовские ножи светились, насквозь человека пробивали, коль не увернется тот. Одного нелюдя в змеиных одеждах уж на копья подняли.

Из вихрей пламенные зарницы вспыхивали, будто чудище какое огнем головы людские поливало да рычало так, что из ушей кровь текла. Пахло гарью и сгоревшим мясом, шкворчало, как масло на жаровне.

Вспыхнуло прямо перед разбитым строем, конь скинул воеводу.

Из серых облаков послышался дробный топот, и на растерянных солдат наскочила серебряная конница, будто звезды сияющая. Среди свиста и диких криков пели арбалетные тетивы. Ревели кони, натыкаясь на острия копий.

Что-то сверху с гулом лопнуло, осыпав пеплом.

Сбитый с ног, Северин поднялся, копье наготове. Пепел на кольчуге мерцал будто росинки на солнце, тянулся к небу летучими искрами. И не стряхнуть с себя никак эту чадящую пыльцу — будто знаком каким отмечен.

Люди словно головы потеряли от пепла, с ума посходили.

Глянул Северин по сторонам и замер в ужасе.

Воздух от дыма очистился, каждую пылинку видать. Стояли супротив неразберихи колдуны с серыми покрывалами на лицах и мертвецов поднимали — за блестящие длинные паутинки дергали, как куклами-марионетками играя. Кто без ноги, кто без руки, а у кого и вовсе головы нет — вставали, снова оружие в руки брали и шли на живых товарищей. Кого пыльца не задела, отбивались изо всех сил, звали друзей по именам, ругались и плакали, да изнемогали от миазмов, от трупов исходящих. Над всем полем из-за лесов возвышалась огромная тень. Из головы торчало длинными шипами множество рогов, из тьмы сияло три глаза. Разевал демон пасть тысячезубую, дышал смрадом, и кто смрад вдыхал — вмиг глаза лютой ненавистью загорались, шел человек бесстрашно в бой. Скребло чудовище поле брани лапами. Когти в человеческий рост величиной. Сгребало души в кулак да себе в пасть закидывало, точно ягоды. И слышно было, как мертвецы-духи кричали, руки к небесам протягивая, о пощаде моля.

Не мог глаз отвести Северин от гиганта, копье из рук выронил. Сердце колючими цепями сковало. Все тело окаменело — с места не сдвинуться.

Увидел демон молодого воина, улыбнулся ему, будто друга долгожданного встретил. Дыхнул на всадников вражеских, а сам уже лапу потянул душу жертвы отмеченной забрать.

— Не стой, солдат! — тряхнул за плечо Северина воевода, вложил оружие ему в руки. — Али смерти ищешь?

Окликнул воевода оставшуюся копейщицкую братию да побежал навстречу мчащимся серебряным всадникам. Люд за ним с отчаянными криками кинулся — принимать смерть на радость чудовищу.

Отшатнулся Северин от полусгнивших когтей, но остался стоять на месте.

За спиной вновь послышался марш тысячи ног. Сенельцы, песнь молитвенную распевая, ровными рядами прошли по трупам, не обратив внимания на раненых. И их глаза полыхали огнем как у чудовища.

Осклабился демон, захохотал — гром пронесся над полем.

Маги поворотились к бритым воинам в багряных сюрко поверх черной брони, бросили живых добивать, всю свою силу на багряно-черное воинство обрушили, но разбивались все заклинания о молитву, будто из стекла были.

Северин едва смог перебороть оцепенение. Следя за трехглазым пожирателем, попятился парень, спотыкаясь, боясь спиной повернуться, да не выдержал. Уж совсем было к ближайшим зарослям обернулся, но налетел на кого-то в синем гермяке.

— Куда?! Сбежать захотел? Предатель!

От первого замаха Северин увернулся, во второй же раз меч точно поперек спины прошелся. Выпустил копье из рук он и бросился бежать.

Боль почувствовал, только когда шум битвы уже далеко оказался, а вокруг беглеца лес сомкнулся.

Маршируют где-то тысячи ног, ужас кровавой бойни из памяти призывая.

Тело судорогой свело, позвоночник дугой скрутило. Ползут огненные змеи по венам, заставляя руки и ноги выгибаться. Хочет закричать Северин, да только вой вырывается из-за сжатых зубов. Бьется парень на земле, словно вывороченный корень древесный. Сквозь беспамятство видит несчастный, будто тянутся к нему толстые темные руки, кожа на них задубела и обветрилась… или то дубы уже начинают своими корнями его в могилу лесную закапывать, или демон скребет когтями, пытается душу из тела вытрясти.

Шепчет мокрая земля, летят листья папоротника, идут древесные стволы. Маршируют тысячи солдатских ног по трупам…

Потрескивает в печке задорный огонек, согревает избу в ненастный день. Споро идет работа в руках Радмилы — уж семнадцать связок сборов лечебных на зиму сделала. Рядом, голову на коленях хозяйки устроив, мурлычет Баюн, одним глазом поглядывая в окно, за которым танцуют рябиновые листья, ловя дождевые капли. Ворожея тихо напевает подслушанные у девок на последних летних гуляньях песни:

— Ой, не тронь, не тронь, ветер, яблоньку,

Тонких веточек не ломай —

Дай ей времечко, белый цвет её

Не развеивай, не срывай.

Не фата на ней подвенечная,

И не в саване Белокрай

То девичье счастье беспечное,

Ты его не тронь, не ломай…

Кот, потянувшись, поднялся и на дверь взор устремил, будто ждал чего.

— Что такое, Баюн? Идет кто?

Весь последний месяц по округе сновали офицеры — набирали мужиков покрепче в армию. Никто из белокрайцев воевать не умел, так что в саму битву новобранцы навряд ли бы попали, но вот лагерное хозяйство вести — самое оно. И все равно приходили к ворожее женщины за оберегами для своих мужей и сыновей да с вопросом, каждый раз одним и тем же: «жив ли?». Пару дней назад бои утихли, но никого на дороге с той стороны было не видать, никто в родные места не возвращался.

Радмила отложила травы, прислушалась.

Баюн спрыгнул на пол, уселся у порога, все так же взгляда от двери не отрывая.

Долго ждала девица, за котом наблюдала, да все равно подпрыгнула от тяжелых шагов в сенях да громкого стука. Котище зашипел, хвост распушив.

— Радмилушка! Радмила!

Старческий голос узнав, поспешила ворожея отворить дверь. Деда Беримира без раздумий в избу впустила и остолбенела, глядя на то, как старик укладывает на старкину кровать стонущего человека — как только сил хватило донести! Лицо незнакомца в грязи, одежда в желтой хвое — и не поймешь, кто это.

— Спасай, Радмилушка! Вот, нашел в Погани. Чуть-чуть до запруды не дополз, там бы его мигом мавки домучили. Хозяин-то его пожалел…

Опомнившись, Радмила подставила к изножью кровати стул, попутно махнув на кота, чтоб угомонился, — человек был высокого роста, на лежанку не вмещался. Подошла к изголовью со смоченной в молоке тряпицей и стянула пошедший ржавчиной шлем с мокрым подшлемником, отерла раненному щеки. Дед Беримир не мешал, переводил дух после тяжкой ноши.

Лицо молодое, хоть и лоб с морщинками, а так сильно искажено судорогой, что смотреть страшно. Слышно, как зубы скрипят. Рубаха, вся в крови, к телу прилипла, только грудь чистой и осталась. Хребет весь прогнулся коромыслом, будто кто парня за пояс кверху тянул. Руки дрожащие скрючило — как только не сломались до сих пор. Стонет, воет; глаза смотрят, да не видят, под веки закатываются.

— Что ж мне с ним делать-то, дедушка?

— Дык ведь плохо человеку, помочь надо.

— Чем?.. Умирает он.

Тихо в избе стало. Скорбь сердце в когтистой лапе сжала. Баюн — и тот с жалостью заглядывал на ложе больного.

Радмила подложила под спину раненного полотно да руку на лоб парню опустила, в лицо вглядываясь. Еще по шлему и одежке поняла, что чужаку дала приют, но не это ворожею тревожило: душа человека металась, как птица, не желая в силки смерти попадать, зато разум словно мглой заволокло беспросветной, ни одной искорки не видать. И хотел бы жить солдат, да не для чего. Смотрит на него Радмила и видит одиночество, что и ее, порой, мучило.

Дед Беримир нарушил молчание:

— Да как же это… Зря я его что ль из леса приволок?

— Знаешь, где сороканедужница растет?

Старик, оторопев, смотрел на то, как ворожея из закромов горшочек с соцветиями да листочками высохшими достала — в руках растерла, а в горшочек лучину положила.

— Моих запасов не хватит, — объяснила девица, на кровать к больному присаживаясь и на пол рядом горшочек поставив, — да и свежая травка здесь нужна, и много.

Обрадовался дед.

— Знаю! Знаю, Радмилушка! Принесу, все принесу!

Как вышел Беримир за порог, положила ворожея голову солдата себе на колени — осторожно, как мать младенца. Ладошкой по волосам темным мокрым провела, начало лицо парня разглаживаться.

— Сплела ноченька сети

Да позвала гончий ветер.

Солнце красное спать легло

Да в сети не попало.

Гонит ветрило хворь с чела

В сети, что ночь сплела.

Спи, горюшко, спи, хворобушка,

Дай отдых буйной головушке…

По дому покрывалом удушливым, но сладостным разлился сизый дымок. Оковы, что раненого скрутили, спали, и провалился он в сон, как в колодец глубокий.

Глава 4

Завывает бесноватая вьюга, колючим одеялом снежным укрывает — не дает покоя людям, все старается двери и ставни с петель сорвать. Слышит Северин сквозь лихорадку-плен знакомый деревянный стук, да не поймет, откуда он — во сне лишь белые холмы под луной сверкают точно самоцветная пыль. Стоит парень в сугробах по пояс, по сторонам оглядывается. На рубашке мороз серебром вышивает цветы да травы невиданные. Вроде и зима, а тепло, будто под периной пуховой. Только спину колет, больно стягивает — терпимо, но неприятно.

Огромная луна сияет, словно солнце, но таинственную чернильную темноту не трогает, плывет по ней подобно листу, упавшему в реку. Ночь кругом. Ни огонька, ни следов не видать. Чудится шепот, бархатный, баюкающий, над самым ухом, прислушаешься — исчезает. Кто-то за руки крепко держит, пальцы растирает, до висков из-за спины дотрагивается, обернешься — нет никого. И рад бы спящий увидеть милого друга, да не может.

Лунный свет к себе манил — хотелось им напиться, как водой родниковой, жажду утолить. Стук дверной вдруг преобразился, стал ровнее. Вот уж он маршем гулким разносится над снежными холмами. Во мгле показались три звезды-ока, возникла тень грузная, и холодом повеяло, словно из стылого склепа.

Северин вздрогнул. Во рту пересохло. Мигом сугробы исчезли, в тела изуродованные обратились. Кровь захлюпала под ногами. Темнота вокруг заблестела слюной множества пастей прожорливых, разномастных. Засмеялось эхо на тысячу голосов. А Северину с места не сойти — уж по грудь в мешанину кровавую провалился. Горло жаром схватило, не вздохнуть.

Тянутся со всех сторон языки длинные, лобызают всего, липкую слизь обжигающую оставляя, удавками и путами шею и руки стягивают. Скачет хороводом нечистая сила, вот-вот тело несчастного на части порвет, бейся — не бейся.

— Не бойся… Не бойся…

Ночным соловушкой кошмар прогоняя, голос успокоил, страх развеял. Рассыпались языки, высушенные светом лунным.

Щеки легкое дыхание милого друга касается, со лба теплая ладонь пот смахивает. За руку тянет за собой невидимый проводник по лунной лестнице.

И не заметил Северин, как к самому светилу поднялся, демонов внизу оставив. Зло сверкали три глаза, но молчало чудовище.

— Проснись, — снова ласковый шепот слуха коснулся. — Уж землица оттаяла, пора и тебе возвращаться.

Отвернулся парень от жуткого зрелища, и показалось ему, будто на мгновение увидел своего спасителя: глаза — что листва лесная, серые тучки прячущая, внимательные, строгие; ресницы тоненькие, да частые и длинные, будто жучиные усики. Промелькнуло видение и пропало в ослепительном свете, так что зажмурился Северин. Веки разомкнул через силу — уж совсем другие очи перед ним: правый — голубой, левый — зеленый, зрачки-щелочки. Нос розовый к его лицу потянулся, обнюхивая. Большой белый кот лежит поверх одеяла лоскутного на груди больного.

Из окна свет неистовый льется — с непривычки жгучим кажется, будто лук режешь. Щебечут свиристели, собирая последние ягодки рябинок. Слышна звонкая капель из-за дверей сеней.

Северин отодвинул кота, кулаком глаза протирая. Тот спрыгнул на пол да не забыл посмотреть сердито на того, кого лечил.

— Эх, мил-человек, пошто доброхожего обижаешь? Хоть спасибо скажи.

Северин замер, медленно голову на голос повернул.

У растопленной печи сидит сухонький старик, борода — соль с перцем. Глаза из-под кустистых бровей блестят, в самую душу смотрят. Руки узловатые, будто ветви, колено правое растирают, шурша шерстяными штанами. Кот рядом уселся, ближе к горячей кладке, смотрит на парня с недовольством, словно тот его лежанку занял, да хвостом дергает.

«Кто ты?» — вопрос простой, а вымолвить никак — глотка пересохла, язык связало. Попытался приподняться Северин, да голова чугунком показалась тяжеленым. Невольно стон с уст сорвался.

— Не вставай, не вставай, — снова заговорил дед, поглаживая кота. — Радмила скоро вернется, боль облегчит.

«Радмила?..»

Глаза рукой прикрыв от света, разглядывал парень утварь нехитрую жилища. Хата маленькая, скромная, зато убранство внутреннее до чего занятное: венки и связки высушенных травок на стенах висят; горшочки, банки, склянки на полках все в своем порядке стоят, как надо; над кроватью полог полупрозрачный раскинут, над полатями — занавеска белая; на полу плетеный коврик лежит — чтобы не холодно было босыми ногами ступать. И кругом чистота, женская рука чувствуется.

В сенях шум послышался, что-то тяжелое на пол опустили, и тут же дверь отворилась.

Одной рукой шаль пуховую придерживая на груди, Радмила занесла в хату ведро, полное воды, да поскорее заперлась, чтоб прохладу обманчивую зимы уходящей не впускать. Взглядом с Северином встретилась. Шаль с головы слетела, рассыпались по плечам растрепанные волосы русые.

«Это была ты?..»

И снова подвел язык Северина — вместо речи внятной кашлем зашелся.

Ворожея заторопилась воду больному поднести, травку какую-то из заготовок взяла да в кружку бросила, что-то прошептав.

— Вот, сейчас Радмилушка все сделает, — снова молвил дед. — Тебя как звать-то, мил-человек?

— Погоди, дедушка, уста ему связало. Не может он тебе ответить.

И голос тоже Северин узнал, сердце радостно откликнулось. Но как шепотки увидел, от подставленного питья отпрянул, как от проказы, на девицу уставившись. Радмила разочарование его заметила, но не обиделась.

«Многого он на войне насмотрелся. Боится меня — оно и понятно».

Была Радмила вместе с раненым в его кошмарах о той битве, где его с товарищами на гибель верную послали, только бы от безухих магоборцев глаза отвести да посмотреть, на что колдуны способны. Через сны-память смотрела, как Бес забавляется, лазейки через заговоры отыскав. Так и женщинам в деревне передавала весточки о родных, и сама весь ужас прочувствовала резни кровавой.

— Не бойся, вреда не причиню.

Взгляда от Радмилы не отрывая, приложился Северин к чашке, да так залпом и выпил всё, не ведая до сего времени, какую жажду испытывал. Сладковатая водица мигом бодрость вернула, разум прояснила.

— Это — дедушка Беримир, — произнесла девица. — Он тебя в лесу нашел и сюда принес.

— Да я-то что! Если б не Радмила, сгинул бы ты! Да и Баюн вот тоже помогал.

Старик почесал кота за ушком, на что тот громко проурчал.

Чужеземец молчал, наблюдая за спасителями.

Ворожея с печки мешочек стянула — соль в нем прибоем морским прошуршала — да деду отдала.

— Мужики у Пущи ходят. Тела жгут, какие из-под снега повыглядывали. Попросили дать им оберег от упырей, вот и задержалась немножко. Не тяни больше с мазью…

Северина передернуло от услышанного.

— Уж давненько мародеры не заявлялись, — ответил старик. Держа мешочек на колене, Беримир покряхтывал от тепла, что боль в ноге облегчало. — Как последние обозы вернулись, ничего не слышно боле. Откуда ж мертвецам-то взяться?

Тихий стук раздался в избе — Радмила толкла в ступе травы, смешивала их с молоком и родниковой водой. И Баюну не забыла миску наполнить.

— Леший в Погань никого с недобрыми помыслами не пустит, а у этих явно зло в сердце поселилось. Давеча бабка Мирина бранилась: дескать, девкам обереги от водяного дала я, а от чужаков — забыла… То-то сороки на свадьбе у старостихиной дочки раскричались — не к добру…

— Что это за место? — наконец осмелился подать голос Северин. Уж и так понимал, что не на родной стороне его приветили, а все ж в диковинку слышать было про нечистую силу и приметы колдовские.

Старик ответил первым, улыбаясь:

— Белокрай это. Слыхал про наши яблочки? Вот тут-то они и спеют, средь диких лесов и полей.

— А война?

Радмила обернулась, пристально на гостя глянув.

«Как бы раны он себе душевные не разбередил…»

— Кончилась война, — сказала она. — Самой лютой зимней стужей за последние годы кончилась.

— А кто же… кто… победил?

— Никто не победил. На войне только проигрывают… Черные палачи с уродливыми лицами в наших городах и деревнях появились, так что им победу можешь отдать.

Никакой радости эта весть не принесла — спасу теперь от сенельцев ни солдатам, ни крестьянам не будет, потому что никто им не указ, кроме короля.

— Меня Северином зовут. Я из…

— Никто не должен знать, откуда ты, — перебила ворожея. — Нам и так ясно — и хватит. Коль узнает еще кто, никому из нас здесь не жить больше.

Парень осердился, приподняться вновь хотел, да кости одеревенели, мышцы закостенели. Застонал — тут же ворожея все бросила, на помощь кинулась, да опешила от слов Северина:

— Зачем же тогда смерть отвели? Что ж, я теперь тут до кончины своей сидеть буду?

Процедил сквозь зубы, подбородок выпятил, весь темной бородой заросший, а глаза ясные, искрят в гневе — дай волю, всё поле брани от врагов выкосит. Едва ворожея улыбку сдержала. «Знаю, что есть в тебе искра, не пужай».

— Ты сначала на ноги встань, от недуга освободись, потом и иди, куда захочешь. Не я тебя здесь держу, а смерть. Хочешь к ней? — повела девица рукой, на двери показывая. — «Да» ответишь — не поверю.

Склонилась над самым лицом парня Радмила, в глаза прямо глядя.

— Я всё вижу, от меня правду не скроешь. И себя тоже не обманывай — даже зверь от смерти бежит, чем человек зверя глупее? То-то же.

Что ни день — покоя Северину не давала ворожея: всё заставляла тяжести с пола поднимать, ногами перебирать по стене будто по земле. Не забывал гость ей при каждом случае слово резкое сказать, за что немедленно получал замечания едкие, с которыми не мог поспорить. Зато полюбил он вечера уютные да теплые. Баюн под руку примащивался, мурчал да засыпал от поглаживаний, а Радмила садилась у огня, брала в руки дощечки — плела что-то замысловатое, с узорами угловатыми из красно-черных нитей, — да напевала, будто бы колыбельную, тихую песню. Как Северин задремывал, тут же свет гасила. Сон в хату забирался ленивым увальнем.

Часто деревенские к ворожее приходили — после долгих холодов тяжело Белокрай к жизни возвращался. Не впуская никого в хату, девица сама к гостям выходила, сама сельчан навещала.

Как земля согрелась под солнышком ярким, зазеленели березовые веточки и народ в поля ушел работать, приходящих меньше стало. И как-то утром Радмила окно и двери распахнула, первое робкое тепло весеннее в дом приглашая.

— На вот, — положила на стол перед Северином, уж на ноги вставшим, нож и ножницы заточенные, ушат с чистой водой и зеркало. — Негоже миру в таком виде показываться.

Промолчал парень — и сам знал, что совсем на медведя стал похож. На колкости Радмилы только и мог ответить взглядом злым с высоты своего роста — девица ему лишь до плеча макушкой доставала. Она же колючих взглядов не заметила. Вынесла на солнце перед избой пустую кадку, рукава закатала и что-то зашептала.

Дед Беримир уж тут. Все время чужестранца небылицами да поверьями о лесах и полях Белокрая развлекал, так что Северин не знал, от чего устал больше — от болтуна-сказочника или от дерзостей девицы. В этот раз старик тихонечко в избу вошел, чтоб ворожею от дел не отвлекать, присел на краешек кровати — и Северина видать, и за Радмилой пригляд.

— Утречка доброго, — прошептал Беримир, кивнув парню.

— И тебе, старче.

Зеркало ровнее поставив, свое отражение Северин рассматривал придирчиво. «Раньше всё над братом смеялся — скоро веки бородищей зарастут, а теперь сам ничем не хуже. То-то она надо мной потешается…»

Яркие блики кольнули глаза больно, зажмурился, ладонью заслонился. Чуть переждав, размежил веки да на «рукоделие» ворожеи загляделся вместе с Беримиром.

Не нити золотые да серебряные — лучи солнечные да лунные собирала в кадку кудельница. Не тесто месила — благоденствие ткала, радужным сиянием беззаботность Белокрая под ее ловкими руками танцевала.

Отвернулся Северин, нахмурившись. Глубоко въелись в мысли наветы сенельцев о вреде магии. Хоть и верил он до сих пор, что от колдовства одни беды, но все оправдание Радмиле искал — ведь жизнь спасла ему ворожея, лекарь бывалый не смог бы.

Снова на себя в зеркало посмотрел. Вроде как уж глаза к свету привыкли, а все одно мерещится, будто белые пятнышки мелькают. Пригляделся — неужто колдовской пепел с битвы на голове и в бороде остался? Взъерошил волосы — не стряхивается. Вздохнул парень — видать, так и останется с ним великая ценность, какую только на поле брани получить можно.

— Никак седина? — удивился дед, головой покачав. — В твои-то годы… Эх, многим молодым, что в Белокрай вернулись, война головы мукой побелила. У тех, кто постарше, и вовсе уж затылки серебряные. Пусть хоть так — лишь бы живые да целехонькие.

Воспоминания слух прервали. Перед глазами воина вновь обозы с калеками по размешанной грязи тащатся, с лат и кольчуг дождь моросящий кровь смывает…

— Много вашего брата в бою полегло. Еще больше в Поганой Пуще померло.

— Отчего же ты меня спас, а им не помог?

Давно Северина вопрос этот мучил. Впервые к слову его произнести довелось.

Исподлобья старик сверкнул темными очами, будто стрелой насквозь пронзил.

— Ты жить хотел, а они — жизнь отнять.

Отвел глаза парень, устыдился. «На войну не за жизнью идут, старче». На девицу покосился, в проходе видно было, как она все еще полотно сияющее в кадке укладывает. «Вот она точно догадывается, о чем я молчу».

Только за ножницы взялся — дед дальше речь повел, вполголоса, чтоб не услышала хозяйка.

— Ладно тебе на Радмилу зыркать волком. Она, может, виду не подает или вовсе не замечает, а нам с Баюном все ясно. По нраву она тебе.

Северин растерялся, дар речи пропал.

— Она девица ладная, — продолжал старик, — только слепой не заметит. Нрав хоть и строгий, но чуткий. Не смотри, что словом задеть пытается — не со зла, с добрым умыслом — чтоб сердце тверже стало да разум со злом боролся. Только с людьми она мало говорит, да и не с кем, кроме как со мной. Иной раз как девки к пруду пойдут, она им вслед долго глядит, на платья любуется да песни и смех слушает. А так никогда к ней никто не подойдет о житейских мелочах поболтать, подарков дорогих да красивых никто не сделает — думают, без надобности это колдунье.

Не отвлекаясь от стрижки, Северин старика внимательно слушал, не перебивал.

— Старка, наставница ее, в Белокрае злыдней слыла. Люд помощи у ней в последнюю очередь просил да только через старосту. Всё больше к ней девчоночек местных в ученицы предлагали, да старка всех прочь гнала. Радмилу ей Леший подарил. Из соседских деревень кто-то от лишнего рта избавиться хотел — привел ребятёнка в Погань, да Хозяин Леса малую пожалел, сам себе в дочери взял, да потом к ворожее как ученицу привел. Старка к кончине совсем разум потеряла — долг древний перед Белокраем ее давно в могилу вел, все силы выжимал. Дожди тогда месяц целый не утихали, деревенские роптать начали на ворожею. Собрались мужики да в хату ее вломились. Старка уж померла, Радмила у ее ложа заговоры творила — дух покойной убаюкивала. Разума гости незваные лишились, надругались над девицей…

Голос Беримира надломился да совсем стих.

Северин отложил ножницы, на старика взглянув. Тот с тоской за ворожеей наблюдал.

— Откуда ж ты знаешь это всё, старче?

— Я после пришел, Радмилушку проведать да помочь. Только чем старость молодости невинной помочь может…

Чувствовал Северин горе и слабость в словах этих, но и злоба в них была, хоть и далекая, как туча грозовая на горизонте.

Обернулся дед к парню да с внезапной суровостью молвил:

— Тогда она заступилась за обидчиков перед Хозяином Леса, с рук им это сошло. Но знай: коль ты ее обидишь — перед Лешим ответ держать будешь.

Не ожидав от кроткого старика такое услышать, Северин остолбенел. И в мыслях не было ничего дурного, и дед это понял по виду чужестранца. С места поднялся, больше на слушателя не глядя, да из избы вышел.

— Пойду я, силки проверю. Бывайте.

Взглядом деда Беримира проводив, Радмила закрыла кадку, в дом ее занесла, и вдруг снаружи шаги послышались. Откуда ни возьмись к дверям немедленно Баюн прыгнул, три раза вдоль порога прошел и сел в сенях, на гостью новую глядя.

По тропинке из деревни к избе ворожеи статная женщина вышла, наряд синий издали видать. Кружева да вышивка, бусы янтарные, браслеты бронзовые — только старостиха такую роскошь себе позволить могла. В руках какой-то сверток и корзинку женщина несла.

— Ясного денечка, Радмила, — чуть поклонившись, молвила она в пустоту избы. Ни жив ни мертв чужестранец — прямо на него беда смотрит-улыбается.

Прикосновением легким успокоив Северина, ворожея вышла из дома.

— И тебе ни пылинки, ни тучки, Пламена.

Старостиха и не видит ничего. Глянул северянин на кота — тот глаз от сельчанки не отрывает, хвостом себя по бокам бьет: морок наводит.

«Так вот что доброхожий делает!..»

Пламена сверток Радмиле вручила.

— Вот. Мой Вышемир и Военег с торжища наконец-то вернулись, много чего привезли. Вот и тебе в благодарность — отрез большой, на два платья хватит. Без тебя всю свадебку бы по домам сидели из-за мороза-то. А так — хоть и зимой, а все ж на воздухе погуляли.

— Спасибо.

— Вот еще тебе яблок лукошко. Хорошо в подполе сохранились — как ты и говорила. Это я заранее. Голуба-то понесла. Как время ей рожать настанет, за тобой пошлю — огради ребеночка от болезней.

— Хорошо, Пламена, я приду.

Не успела старостиха в березняке скрыться, Радмила уж в избе ткань льняную расстелила и резать начала. Северин за девицей краем глаза наблюдал, бороду сбривая. Мигом хозяйка огонь на воздухе развела, порошки да смеси вынесла, намешала варево пахучее, оба отреза в жестяных тазах замочила — красить принялась.

Уж довольно времени прошло, и Северин отложил инструмент, себя в зеркало оглядел. Ни щетинки не оставил, топорщащиеся волосы, как у медведя бурые, чуть пятерней расчесал, примял. Вновь стал таким, каким на войну ушел.

— Всё зелья варишь, — послышался из-за стен грубый голос, на который Баюн заругался-заурчал. Парень глянул наружу: стоит в паре шагов перед ворожеей долговязый мужичок, вроде и не стар еще, а годков чуть поболе будет, чем Северину. Хмельным ветром гостя колышет, как ковыль степной, заставляет с ноги на ногу переступать. Одежда не шибко богата, в опилках и пятнах вся.

Радмила молчала, плотно уста сомкнув. Видно было, как плечи ее напряглись.

— Вижу, уж теща тут побывала. Плешь своим торжищем проела… А ты все одна? Дед опять в Погань подался?

— Вернется скоро. Не боись.

Закивал головой ремесленник — вот-вот, казалось, волосы соломенные как сено с головы посыпятся.

Радмила от работы не отрывалась. Загляделся на нее Северин, замечтался. Запястья тоненькие, плечики худенькие, а быстро варево мешает. Лоб чуть наморщенный — тяжело работа дается. На шейке росинкой сверкает капелька пота, под воротник платья серого спрятаться спешит, за собой блестящую ниточку оставляя. Грудь высокая часто, да ровно вздымается. Волосы русые на солнце золотом горят. «А ведь и правда, одна совсем. Ни родича, ни заступника рядом». Верно, те же мысли и у гостя были, двинулся к ней неверным шагом. Ворожея глаза на него подняла, крепко жердь, которою раствор мешала, в руках сжала, на тартыгу глядя.

Долго не раздумывая, Северин взял нож в руки и к выходу направился — долговязого проучить, да застыл на месте.

— Шел бы ты домой, Военег. Голуба тебя, чай, заждалась.

Глаза зеленые распахнулись широко — огненные искры из них посыпались. Волосы из косы повыползали, змеятся вокруг головы — тянутся мужичка схватить. Моргнул Северин, помотал головой, и пропало наваждение, а Военег попятился, в ноги плюясь.

— Чтоб тебя, приблуда…

Спотыкаясь, побрел пьяница к деревне, не оглядываясь.

Вздохнула Радмила, жердь отложила, лоб утерла рукавом. Дрожь запоздалая девицу передернула. Почувствовав на себе взгляд, повернулась ворожея к Северину, нож заметила. Поняла, что чужеземец на защиту выйти хотел, разрумянилась.

Обратно нож на стол положив, парень на стул опустился. Заскрипела спинка, затрещали деревянные ножки — так и повалился Северин на пол. Не понял, как всё случилось, в растерянности на Радмилу взглянул, а та рассыпалась смехом заливистым. Впервые улыбку видел у нее на лице парень, сам расхохотался так, что щеки задрожали с непривычки, нервы на лице задергались, глаза заслезились.

Подошла ворожея к Северину, руку подала, помогла подняться.

— Не ушибся? Спину береги.

— Уж моя спина покрепче стула будет.

Глядят друг на друга, будто и не встречались до этого вовсе. Радмила голову на бок склонила, лицо северянина разглядывала. «Что ж ты за печали в себе таишь? Радоваться жизни ты умеешь, и меня развеселил. Не может быть такого, чтобы ты всё за смертью по пятам ходил». Как увидела седину, тотчас улыбка растаяла.

— Ну, вот! Совсем другое дело, — снова строгий тон голос приобрел. — Хоть на человека стал похож.

Северин ухмыльнулся: в первый раз похвалила.

«Ох, и дед, ох, и Беримир…»

Потянулся было за яблоком к лукошку, как ворожея его одернула.

— Погоди.

Взяла плод ароматный, шепнула да подула на него, в руки парню обратно вложила.

Северин рожу скорчил.

— А без этого никак нельзя?

— Яблоки Пламена принесла — сам ведь видел. Их пастушонок и Военег собирали. Ко мне они тогда приходили, просились стадо на ближнее поле за шиповником вывести, я запретила — пусть в роще скот пасут.

— И что же?

— Они Лешего боятся, вот и на меня серчают. Яблоки эти обидой пропитаны.

Отойдя, Радмила начала щепки с пола подбирать.

— Оставь, — сказал Северин. — Починю. Я плотницкому да столярному делу обучен — в деревянном цеху до войны работал.

Снова улыбнулась ворожея. «Оттаяло сердце нелюдима. Скоро поправится совсем».

— Ну, вот и работа для тебя нашлась. Не все же тебе бездельем маяться.

Глава 5

Вечер теплый, ласковый. На подоконнике еще нежатся лиловые лучики заката. Пиликает сверчок в траве под окном, игривое пламя потрескивает дровами в очаге. Чиня скамеечку, что дед Беримир на днях притащил, Северин прислушивается к словам песни Радмилы. Скоро пальцы девицы иглой работают, лоскутки цветные да вышивку к ткани черничной пришивают.

— В край лесов безбрежных смело уходи,

Коль беда вдруг встанет на твоём пути.

В этой тёмной пуще тот приют найдёт,

Кто с открытым сердцем на поклон придёт.

Там Хозяин Леса суд земной творит,

Лунным взглядом в душу путнику глядит,

Коль ты смел и честен — приютит любя,

Лихо не настигнет, не найдёт тебя…

Часто парень поглядывает на ворожею: и заговорить хочется, и отвлекать от дела негоже.

Баюн, у печи спавший, вдруг глаза открыл, поднялся, на подоконник запрыгнул.

— Что там такое? — ответила Радмила на зов кошачий.

Почудилось ли — в окно кто-то тихонько стучит.

Отложив шитье, ворожея рядом с доброхожим у окошка встала. Северин тоже пригляделся: сквозь стекло мутноватое средь рябин маячит кто-то белый. Радмила дверь отворила — перед избой волк, шерсть будто снег. Стоит смирно да на ворожею глядит.

Как увидел, что хозяйка шаль на плечи накинула да за порог ступила, Северин едва успел ее за руку схватить:

— Ты куда?! Это же волк!

— Вижу. За мной это. Хозяин Леса к себе зовет. Не бойся ничего — Баюн за тобой присмотрит.

Высвободив руку, повернулась девица к коту и строго молвила:

— Никого не впускай, никого не выпускай, — да за дверь юркнула серой мышкой, следом за волком-проводником поспешила. Только и успел Северин увидеть, как дикий вишняк обоих в сумраке скрыл.

«Значит, правду дед Беримир рассказывал — Леший ей отец приёмный…»

Тогда как деревенская сторона ко сну готовилась, Поганая Пуща только-только пробуждалась. Слышно было еще на опушке, как птицы щебечут, будто день стоит. С недалекого пруда доносились трубный зов выпи и кваканье многоголосое.

Осеребрил месяц-старик дубы и ели: что ни листочек — брошка узорная, что ни хвоинка — игла смертоносная. В колышущихся папоротниковых волнах волк призраком казался. Среди стволов колдовские огоньки мерцали — будто кто с крохотными фонарями по мглистому лесу бродил. В свете их неспешно вышагивали сохатые князья, рога — лунное пламя. Ни волка, ни девицу не боятся олени — ночью все свои в угодьях Хозяина Леса.

Над головой ворожеи дубовые ветви в купол сплелись, прорехи — словно звезды на небосклоне; высоко, рукой не дотянуться. В самом могучем стволе дупло глубокое. Как заметила Радмила шевеление в нем, на колени на мох бархатный опустилась, юбку подобрав.

— Здравствуй, отче. Зачем ты звал меня?

Подошел к ней Леший, топочет — как будто копытами землю бьет. Высокий да жилистый дух лесной, иссох весь от старости — кожа да кости, — но силой недюжинной мог с медведем поспорить. Голова — череп лосиный, рогами раскидистыми купол цепляет. С рук узловатых, как корни древесные, обереги свисают; пошевелится верзила — стучат друг о друга, будто дятел жучка в коре ищет. Слово молвит Леший — ветром гудит да древесиной стонет. Только те, кто был под опекой его, понимали речь духа.

— Да. Он выздоравливает. Тело от ран оправилось, но боль еще в душе его скрывается. Немного попривыкнуть ему надобно.

Глаза Радмила не поднимает — гнева Лешего боится. Понимает, что если поймает он ее взгляд, то в миг все помыслы узнает.

Снова скрип, снова доносится до слуха гул. Склонился над девицей Леший, внимательно смотрит.

— Отправить домой?.. Не могу, отче. Он Бесом отмеченный. Мне не ведомо, скольких он еще отметил, но коль Северин последний… Еще одной преградой вернуться Бесу меньше.

Белый проводник за господином следит, каждое движение улавливает, но и за порядком присматривает — чтобы никто разговору важному не помешал.

— Так и есть: скоро пойду на поле, снова клеть сотворю. Да только чует сердце, много бед случится, и все по Бесовой воле. Война людей напугала, насторожила: на любого наклевещут, всякий в соседе врага видит. Здесь я бессильна… Что ж мне делать?

Заскрежетал Леший, вокруг девицы круг обошел, руками всплескивая.

— Не гневись, отче. Без людей земля эта заболеет от изобилия — должна она кому-то свои дары отдавать. Знаешь ведь, что благодаря людской заботе яблоневый цвет каждый год не понапрасну горит.

Снова над ней дух навис. Брякают высеченные дощечки.

— Знаю. Разбаловала. Зато магии не боятся и не чураются. Живут с ней сотоварищи и не задумываются, что зло от нее исходить может — а значит, твои угодья не тревожат… Что? Северин?.. Нет, не правда это.

Почувствовала Радмила, как к лицу кровь прилила — хоть и руководствовалась всегда ворожея разумом, а сердцу приказать не могла.

Приподнял аккуратно Леший пальцем-веточкой подбородок девицы — заставил все-таки ее в свои очи посмотреть: глубокие, будто два колодца с луной утонувшей. Опечалилась тут же Радмила, плечи опустила.

— Хорошо, отче. Отпущу его сегодня. Пускай идет, куда хочет. Не держу.

Погладил ласково девицу по голове покровитель, черепом лосиным до лба ее легонько дотронулся — мол, не огорчайся — да в нахлынувшей темени пропал.

По возвращении ворожея снова за шитье села. Уж совсем стемнело. Как закончила, в горшочке Радмила травку разожгла — тонкий запах по избе потянулся, вроде и знакомый, да не вспомнить никак.

— Вот, возьми, — разложила девица перед Северином рубаху, вышивкой расшитую. — Это, — указала ворожея на сплетающиеся узоры, — обереги от дурного глаза, от хандры, от ссор. Пока до дома не дойдешь, не снимай. Вот пояс — это от устали…

— Это что же, гонишь ты меня?

Не ожидав ответа такого, подняла глаза девица на парня. С сиротской тоской тот на нее смотрел. Вздохнула.

— Всё, что я могла сделать для тебя, — сделала. Дольше уж держать у себя не смею, да и чувствую, как ты на волю рвешься. Верно, и на родине твоей тебя заждались.

— Никто меня не ждет.

Голос охрип, искорка задорная в глазах пропала. «Ох, как бы не ошиблась! Не надо было соглашаться…»

— Я говорил уже, что в деревянном цеху работал. Город большой — дел всем хватало. Покуда матушка с батюшкой живы были, всё кутил — душа праздника просила, весь свой заработок проматывал. Как мы с братом вдвоем остались, кончились мои кутежи. Брат к графу на охотничье подворье ушел, а я остепениться решил, выбрал себе в жены девицу соседскую, хозяйственную, спокойную. Души в ней не чаял, полюбил. Сына родила… Года не прошло — в город мор пришел. Сенельцы тогда все на колдунов наговаривали — мол, они болезнь наслали. Самих-то безухих костлявая обошла. Половину народа выкосило. Детей. И сына моего забрал мор, и жену.

Помолчал Северин, голову опустив, с духом собираясь. Тень угрюмая на чело легла.

— Следом за ними я хотел пойти, не раз петлю надевал, да брат все не давал с жизнью расстаться. А потом война началась. Давно безухие сюда намыливались, да все предлога не было. И я пошел — вроде как за правое дело голову сложить, а не душу сгубить. Смерть я искал в том бою.

В голубых глазах воина слезы стояли, отчего они небесными Радмиле показались.

— Не знаю, чего я устрашился. Когда боль в лесу мучила, думал: вот оно, наказание мое за трусость. Уж готов был… Потому что не для чего мне жить. Некому меня дома ждать.

Спрятал лицо в ладонях, ссутулился весь — надломился, будто тростинка. Не думала Радмила, что такую тяжкую ношу парень от нее прячет.

«Вот и исцелился ты сам, от недуга-горестей освободился».

Задула травку-откровенницу, села рядом с ним, приобняла, по голове поглаживая и ласково шепча:

— Ой, да на краю времени ива стояла.

Ива стояла — в реке косы полоскала.

Косы полоскала — грусть вымывала.

Вымывала — по реке в море спускала.

Век ивы долог.

Век реки долог.

Век моря дольше.

Сколько иве у реки стоять,

У реки стоять — косы полоскать,

Столько Северину грусти-печали не видать.

Ладони от лица отняв, Северин удивленно взглянул на нее. Улыбнулась ворожея, подмигнула — невольно засмеялся парень, тут же о горе позабыв.

— Тебя стеснять боле не буду, в деревне кров найду, заработаю. Иначе зря ты мне жизнь вернула.

— Отпусти прошлое свое. С ним жить будешь — сердце окаменеет, зло другим причинять начнешь. Но коль новый дом в этих краях найти хочешь, предупредить тебя должна.

Поправив поленья в печи, Радмила взяла Баюна на руки, села напротив друга.

— Земля Белокрая — колдовская. Хозяйничал на ней рядом с угодьями Лешего древний демон. Любил он человечиной полакомиться, всю округу в страхе держал, путникам пройти по единственной дороге не давал. Вокруг него много нечистой силы собиралось, так что совсем житья от тварей не было. Пришел к чудовищу-Бесу однажды чародей-мастер, хотел его себе подчинить, всю его силу забрать, да только умений не хватило — измучил его Бес до смерти. Тогда пришла за мужа мстить колдунья. Свое тело предложила — чтоб демон среди людей мог распри чинить, по всему королевству шастать. Но как Бес начал в колдунью вселяться, всю его силу направила женщина в землю, та ее очистила да в плодородие превратила. Беса же колдунья в темницу заточила, чтобы тот вечно мучился, еще больше, чем ее муж-чародей. И с тех пор все ее ученицы обязаны за темницей той следить, каждое новолуние заклинания обновлять, чтоб больше демон людей не губил. Так что знай: хоть и благодатен Белокрай, а все зло над ним витает.

— Так вот куда ты иногда уходишь по ночам?

Испуг в глазах Радмилы промелькнул. Уж как надеялась, что ничего гость спящий не замечал, кралась к дверям каждый раз, Баюну подражая, а северянин все равно все слышал — чутко спал.

— Не по своей воле ты ворожеей стала, верно?

— Не важно это. Главное — тайну сохранить да Беса в темнице удержать. Он козни строит: война — его злой умысел, не людской. Моя в том вина — не смогла помешать ему, не доглядела…

— Я видел его.

— Знаю.

Снова стыдливо в сторону взгляд отвела девица.

— И правда, ведь ты меня из кошмара вызволила.

— Так ты хочешь в Белокрае остаться?

В пытливом взоре Радмилы видел Северин и надежду, и тревогу, и грусть. Всю осень и всю зиму ворожея больного выхаживала, всю весну парень в ее хате гостем был. Оба друг к другу привязались, да пропасть меж ними пролегала, преодолеть которую — все равно что жизнь заново начать. И первый шаг — перестать скрываться.

— Хочу, — блестят глаза парня, и не от слез уже, а от радости. — Долг у меня перед тобой, да и не знаю я никого в этой стороне, кроме вас с дедом Беримиром.

Смутилась ворожея, но сумела серьезной остаться.

— Что ж, добро. Позволь мне последние целебные заговоры провести. Надобно тебе силами запастись, слабость прогнать, чтоб работа ладилась.

— Тебе виднее, что мне на пользу пойдет.

Вода темная баюкает месяц. Плещется что-то на том берегу — не разглядеть из-за тенистого кустарника, только рябь идет по полотну зеркальному. Час уж поздний, затихло кваканье лягушачье, угомонились сверчки. Лишь ночь шуршит одеянием прохладным шелковым да дуновением по коже водит ласково, игриво, словно кто кончиками пальцев чутье внутреннее щекочет. Живая тишь по воздуху скользит, будто пенная волна. Только вдали угадываются ворчливые раскаты грома.

Хоть и боязно в такую пору смутную к воде прикасаться, а все ж Северин вошел в пруд по пояс, в чем был. Рубашка, уж много раз стиранная да штопанная, мигом намокла и задубела от холода. Брюки из шерсти еще тепло держали, но ступни, утопшие в иле бархатистом, замерзать начали. Радмила велела ждать ее в купальной заводи, где по мелководью любит молодежь играться да бабы белье полощут. Песок снегом казался в лунном свете. Плеск прекратился. Что-то прошелестело средь деревьев, близко к пруду подступавших. Пока прислушивался и приглядывался Северин, незаметно со спины ворожея приблизилась, осторожно сквозь воду ступая. По волнам тепла почувствовал девицу парень.

— Не оборачивайся, — прошептала Радмила. — Что бы ни увидел — с места не сходи, пока не скажу.

Робко ладонь на спину Северину меж лопаток положила — аккурат на место оставшегося шрама от раны. Рука теплая, чуть подрагивает.

— Вода-Живица, дай частицу сил своих этому человеку. Не для злого умысла — для труда благого. Прошу за него и кланяюсь тебе.

Рябь по воде пошла. Будто бы что-то мимо проплыло, чуть ноги задев. Месяц позади был, ярко светил, но все равно в тенях обманчивых не видать ничего.

Радмила ближе подошла, глаза Северину прикрыла, — едва рук хватило, чтоб парня обнять, грудью к нему прильнула. Сквозь мокрую одежду почувствовал тепло тела девицы — мурашки по коже бегают, ежится. Северин до ее рук дотронулся, согревая.

— Под луной-смутьянкой

Над водицей-зерцалом

Густеют думы тяжкие.

Схватят ум-разум —

Не освободиться.

А ты не смотри на них,

Не слушай,

Не вспоминай — не забывай.

Трепет в душе Северина появился, взбаламутил чувства, взволновал. Такого с кончины родителей не бывало. Пламя, что лишь искрами едва пробивалось из-под пепла, с новой силой в сердце разгорелось.

Радмила, правую руку на плечо парню положив, левую к его сердцу приставила. Дыхание девицы Северина по хребту щекотало. Свои руки к ее прижимая, голову чуть к ворожее повернул, краем глаза распущенные волосы, месяцем благословленные, углядел.

— Зарницей мутною

Отрадой больною

Забродит память вином терпким.

Заноют кости,

Заплачет сердце.

А ты не оглядывайся,

И не горюй,

Не вспоминай — не забывай.

Увидел, что вокруг них плавало, но не испугался: поверх воды глаза блестят, как светлячки, сквозь черную гладь видно, как длинные космы плывут, хоровод мавок повторяя.

Расправила в стороны руки северянина ворожея да опустила их в воду.

— Обернется гадкой птицею,

Заберет в полон душу

Горе ехидное седое.

Ни заботами, ни радостями

Ключи к темнице-хандре не подобрать.

А ты злобу не лелей,

Не гневись,

Не вспоминай — не забывай.

Кто-то еще до рук Северина дотронулся, что-то надел. Пропали мавки из виду.

— Браслеты эти не снимай, — молвила Радмила. — Они тебя от Беса спрячут.

Отпустила. Легонько в спину толкнула.

— Иди и не оглядывайся. На берегу твоя одежда лежит. Тропа от берега прямиком через рощу к Белокраю выведет. Дом старосты Вышемира быстро узнаешь.

Гром ближе ударил, почти над самой Поганой Пущей. Борясь с желанием на Радмилу взглянуть, вышел из воды Северин, а за спиной голоса шепчут:

— Не гневись и не горюй,

Не вспоминай — не забывай…

Редкие капли дождя уж скачут по березовым листьям, и кажется парню в их шелесте песня озорная. Легка была дорога к жизни новой.

Радмила же слышала грусть. Ворожее бы заговор прочесть от тоски, да не хочет мыслей о милом друге от себя прогонять — свыклась нечаянно с тем, что не одна больше. Больно к прежней жизни возвращаться.

Глава 6

Плотника в Белокрае тепло приняли. Ежели у кого мысль и появилась, что парень с чужих земель пришел, тот ничего не сказал — к тем, кто с войны целехонек вернулся, сельчане благоговение испытывали, как к старости мудрой. Северин за любое дело брался с охотой — истосковался по работе. Благоволение белокрайцев быстро заслужил.

Только Военег на чужака всё наговаривал. Знамо дело — завидовал сопернику умелому. Вот и сейчас, сидя на крыше одной из изб, зло наблюдал он за тем, как быстро и ладно Северин гвозди забивал в новенькую кровлю, а у самого, растяпы, все из рук падает.

Плотник остановился, засмотревшись на кого-то. Военег проследил за его взглядом.

По Белокраю, занедуживших работяг навещая, ворожея шла. Раньше в платьице сером мышкой от дома к дому перебегала, а теперь в новом зеленом — словно ящерка по тропинке спешит.

Северин поднялся во весь рост — не заметила. Пошел следом, с крыши на крышу изб да пристроек легко перепрыгивая; прямо перед девицей спрыгнул, напугав.

— Ну тебя! — махнула на него рукой Радмила. — Заикой сделаешь!

Улыбнулся, довольный выходкой озорно й. Пот со лба утер да руки упер в бока, красуясь.

— Где твоя рубашка? — шепнула ворожея. — Зря я обереги от людской молвы наложила?

— Да полно тебе, Радмила. Что ж мне твои подарки нельзя поберечь?

Растаяла девица, голову склонила, чтоб усмешку спрятать.

— Раны не тревожат?

— Да вот, хотел как раз к тебе попроситься вечером зайти…

Говорят друг с другом так, что все вокруг любуются. Все девки на статного парня засматривались, а он всё только с Радмилой, да с Радмилой. А Военег злится-дуется, места себе не находит. Слез на землю неуклюже, исподлобья на девицу смотрит, на Северина так вообще лучше глаза б не глядели…

Проходившая мимо бабка Мирина отвлекла парня от мыслей завистливых:

— Чего стоишь? Молод да пригож еще, неча чело хмурить.

— Да отстань ты от него, — проворчал ее муж, дед Ачим, ковыляя за женой. — Никак мимо молодежи молча пройти не может, всё совестью подначивает…

Взбодрился Военег, сам не заметил, как в два шага расстояние меж собой и ворожеей преодолел.

— … А живется неплохо. В хате с дедом Беримиром просторно, только ума не приложу, как это он печь не топит…

— Закаленный он, никак с Лешим в колдовском сговоре, — на грубый голос парня подошедшего Радмила вздрогнула, чуть отшатнулась. — А по тебе сразу видно: не в избе вырос, а за каменными стенами. Тяжко тебе хозяйство в деревне вести, с непривычки-то.

От колкого взгляда Северина язык заплетался, ненависть за Военега говорила:

— Чай в господских-то хоромах раздобрел бы.

Радмила покосилась на белокрайца недоверчиво, северянина же с гордостью оглядела: еще сильнее стал с виду воин с тех пор, как у ворожеи в хижине на ноги встал, излечился. Захотел бы — как пушинку девицу одной рукой бы поднял. О высоком заморыше светлоголовом Военеге и говорить нечего. Что тело, что душа — чучело.

— Пойдем, бочкарь, — промолвил Северин. — Не все еще пальцы себе отбил? А то вон, раз случай подвернулся, мазь попроси или снадобье.

Рожу скорчил Военег — не смог ничего в ответ сказать.

Кивнув милому другу, Радмила дальше по тропинке домой зашагала, а за спиной послышалось:

— Северин, а, Северин? Не залатаешь крышу амбара? Буренка-то моя уж умаялась хворать от сырости.

Нет отбоя у плотника от просителей, а ворожее и радостно на сердце, что рядом совсем Северин и хорошо ему в Белокрае.

Шумят кружевными нарядами березы, что вокруг Белокрая хороводы водят. Из-за шелеста криков не услышать. Бежит, запинаясь о подол кровавый, Голуба. Платье голубое и сорочка все изодраны, балахоном да лоскутьями болтаются на теле роженицы. Как еще ноги несут — неведомо, на слезы уж сил нет. Сердце вот-вот из груди вырвется. Из-за полосатых стволов древесных видать белые яблоньки — уж недалече спасение. За спиной все стрекот, на сорочий похожий, слышится, да обернуться Голуба боится — как бы снова в лапы к удельнице-душегубке не попасть.

Средь яблонь спокойнее стало. Дух перевела роженица, за низкие ветви придерживаясь. Саднели царапины глубокие на ногах, под платьем кровь уж загустела — сорочка вся слиплась. Провела Голуба ладонью по животу с ребенком… а его нет. От прикосновения все внутри болью скрутило, точно бритвами острыми исполосовано лоно.

Упала на колени матерь несчастная. Перед глазами миг страшный застыл: человечек крохотный, убогий; сквозь веки синюшные глаза выпуклые видать; голова в кровяных сгустках да мокроте, словно картошка с «глазками»; ручки-ножки — как у котенка; пуповина тянется плотной вервью, резким махом рвет ее мозолистая птичья лапа да младенца недоношенного от глаз скрывает.

Закричала Голуба не своим голосом, оглушила сады яблоневые. Мигом полдеревни сбежалось, причитаниями женскими окружив жертву нечисти. Ворожею тотчас позвали.

Толпа говорливая расступилась, пропуская Радмилу к старостиной избе. Сам староста еще не возвратился — с рассветом в Реченик уехал, вести о новых порядках узнать. Пламена всем заправляла, диданок полную хату созвала. Кудахтали бабы клушами, всяк свое рассуждая, а помочь дочери старостихи не могли. Ворожея протиснулась к кровати.

Голубу умыли, кровь оттерли, но все еще стонала несчастная от боли режущей, колени поджимала.

— Помоги, Радмила, — подскочила к ней бледная, как смерть, Пламена, за руки хватая, — помоги, милая! Никак зверь какой ее утащил да изодрал. Ох, что ж делать-то теперь…

— Полыни нарви — ею лежанку застелить надо, — ворожея достала из подсумка сбор травяной, заранее для матерей молодых заготовленный. — Вот это кипятком залей, дай настояться — пусть пьет четыре дня. А теперь пусть выйдут все, заговор творить буду.

Как только бабы за порогом оказались, отправленные в поле за полынью, Радмила подошла к изголовью кровати и положила ладонь на горячий лоб девушке.

— Воды подай.

Пламена повиновалась.

Радмила поднесла чашку к самым устам, чтоб шепот только вода слышала, подставила к теплу очага, потом к распахнутому окну, сельчан заинтересовав. Голуба выпила уже не простую водицу — заколдованную.

— Больно сейчас будет, раны исцеляться начнут, но дергаться нельзя, а то рожать больше не сможешь. Поняла меня?

Девица кивнула, в струнку вытянувшись, губы закусила — уже действие заговора началось.

— Ничего, сдюжишь. Тело у тебя сильное и здоровье ладное — быстро на ноги встанешь.

Голуба заплакала, зажмурилась. Тихонечко ворожея к животу ее притронулась, от лица несчастной взгляда не отрывая.

— Над морем сизым

Звезда мерцает —

С волнами играет.

Под ракушкой белой

Жемчужина сияет —

Красу девы собирает.

Погашу свечу небесную —

Уймутся кони сизые,

Отопру дверь белоснежную —

Чадо встретит матерь нежную.

Муки горькие,

Слезы соленые

Да любовь сладкая,

А роды легкие,

Дитя крепкое…

Хоть и закончила говорить Радмила, а речь как на полуслове оборвала — поняла, что не для кого шанса просить свет белый увидеть. Тут же заметила на шее роженицы ожоги полосатые. Подождала, пока боль девицу отпустит, ее руку в своей сжала.

— Ты что в лесу делала, а?

Отвела глаза в сторону Голуба, молча на стену уставилась. Резко и грубо дернула ее за локоть ворожея, не на шутку рассердившись.

— Молчишь?! Зря я стараюсь? Сама ведь в лес пошла, никто туда тебя не утаскивал! Где дитя оставила?

Старостиха, спохватившись, оттолкнула ворожею от дочери.

— Да ты что, Радмила?

Голуба захныкала, лицо руками закрыла.

— Сама ведь злыми помыслами удельниц призвала! Хотела и себя, и дитя сгубить? Вот и получила! Смалодушничала, ребенка бросила да убежала — и с кого теперь спрос? Земля из-за тебя занедужит!..

— Радмила! Перестань!

Пламена прижала ворожею к стене, так что та двинуться не могла. Хоть и моложе Радмила была, а старостиха всю жизнь свою в полях работала, спины не разгибая, все же сильнее.

— Не могла она в лес сама пойти! Да и по своей воле с жизнью расстаться — тоже.

— Не веришь? Сама всё у нее спроси. А мне теперь Белокрай от проклятья спасать.

Высвободившись, Радмила уже спокойнее со всей суровостью Голубе сказала:

— За тобой придет твой ребенок. Коли кто из родителей его не признает — досаждать деревне будет, с ума всех сведет, а сады гнилью пойдут. Как солнце сядет, кострище за яблонями соберите да козленка белого приведите. И меня ждите.

Сельчане за дверями молчанием встретили, в глазах — страх. Поняли, что беда пришла в Белокрай и спасения только у ворожеи искать надо. Никто слова не сказал, дабы не гневить понапрасну.

Чуть отошла от дома старосты Радмила — услышала стрекот над головой, задорный, заливистый, да только ничего доброго он не предвещал.

— Вон пошли!

Махнула руками на стайку сорок, что по верхушкам деревьев прыгала, крикнула ворожея, а птицам всё потеха — издеваются-смеются, с неохотой в лес улетели.

«Уже сюда пробрались… Проглядела. Всё проглядела… Врешь, Бес, по своей воле Белокрай не отдам».

Идет девица — только вперед себя смотрит, не видит никого, не слышит. Северин у дома Беримира с работы умывался, заметил, что не спокойно на душе у Радмилы, скорее за рубаху схватился, да за ней, но дед как из-под земли перед ним возник:

— Брось ты это, за ворожеей-то бегать!

Пальцем костлявым в грудь парня тычет, будто сучком проткнуть старается. Глаза блестят из-под бровей угольками-головешками — вот-вот воспламенятся.

— Ты чего, старче? Обидел я тебя чем?

— Оставь Радмилу в покое! Доколе всё от дел отвлекать ее будешь?

— От дел?

Догадался Северин, что дед знает всё про незабвенный долг ворожеи, дюже с духом собрался, хмуро на старика посмотрев.

— Не от того ты ее защищаешь. Не я ей враг. Ей сил надобно огромных, чтоб против демона стоять, а какие тут силы, если рядом даже плеча дружеского нет? Ты ей что ли поможешь в трудный час?

Опешил дед Беримир, отшатнулся, но с ответом быстро нашелся:

— Еще самую первую ворожею любовь сгубила — к Бесу с местью привела. Коль против демона стоять, надобно забыть все людское.

Давно Северин не вспоминал глаза-звезды колючие, не думал о гнилых когтях да пасти смрадной. И не видать бы их никогда боле, да память эта ему самому, как воину, сил дает.

— Сразу видно, дед Беримир, не стоял ты в этой колдовской войне, — молвил Северин с горечью. — Все бдишь, надзираешь, порядок блюдешь, а сам будто и не человек вовсе — знать не знаешь, что душе человека нужно, чтоб с силами, ему не подвластными, бороться. Один в поле не воин. Тут только любовь поможет и ничто боле, лишь тогда сердце выдержит.

Нахмурился старик. В предзакатном свете вовсе на старую древесину кожа его похожа стала. Молчит Беримир, только губы поджимает да головой упрямо качает.

Пока Белокрай суетился, следуя повелениям ворожеи, Радмила готовилась дома к тяжелому обряду очищения. В углу у дверей поставила кадку с благодатью — хотела в Солнцеворот высвободить, да, видать, сейчас оно нужнее. Сама в наряд старинный облачилась, ленты белые в косы повязала. Увидел бы ее кто в поле — за богиню бы принял. Платье белое все вышивкой шелковой да рунами расшито — блестят и искрятся древние письмена, будто каменья драгоценные на свету. На запястьях — тоненькие браслеты-кольца из серебра, звенят при движении каждом — заслушаешься. Смотрит на себя в зеркало Радмила и не узнает. Не отшельница на нее в отражении глядит, а могущественная чародейка, которой ведомы такие тайны, что людей с ума свести могут.

Баюн важно на ворожею смотрит, точно любуется. Таких нарядов хозяйка еще не надевала. Все за ней котище с подоконника следит, глаз не сводит.

Взяла Радмила большой нож да вышла из дому, перед рябинами встала.

— Простите, родные, — деревцам поклонилась девица, на колени присела. — Пришел ваш час. Не думала — не гадала, что так всё сложится. О последней услуге прошу вас: как меня от силы нечистой охраняли, так и людей от напасти поберегите.

Трудно поддается ножу ствол тонкий, второй уж лучше пошел, словно смирились стражницы со своей участью, да только все равно сердце ноет, будто с подружками верными прощается.

Подошедший к хижине Северин оторопел.

— Зачем?

— Рябина злых тварей отгоняет, — ответила Радмила, не оглядываясь. — Защита от игоши это для белокрайцев.

Вздохнул парень, молча нож из рук ворожеи вынул, сам работу за нее закончил. Из-за листвы не видать раньше стен было, а теперь заметно стало, какой домик старый. Совсем одиноким казался и беззащитным.

Взглянул Северин на девицу, очарованный красой, слова сказать не может. А она пастенью ходит, всё о своем думает. Кадку из дома вынесла. Только открыла — еще одно чудо парню явилось.

Солнце уж почти скрылось, по небу словно варенье малиновое разлив. Уж синева бездонная на него навалилась. Летят из кадки роем звездным пчелы, брюшки светятся, будто золотые. Окружили огоньками-светлячками, ярче солнца горят. На миг короткий мальчишкой себя Северин почувствовал, глядит во все стороны, глаза восторгом сияют. Даже Радмила повеселела. Как махнула рукой в сторону деревни, весь рой туда подался, да в сумерках подступивших пропал.

— Пора, — прошептала ворожея, к сложенным веточкам рябины потянулась, но парень сам все с земли поднял. — Что это ты?

— С тобой пойду.

— Зачем это?

— А кому еще за тебя перед людьми заступаться?

Ласково улыбнулась Радмила.

— Не надо тебе со мной, не ходи. Люди уж прежними после обряда не будут — душа переменится. Тебе же незачем такое видеть, да и противишься ведь ты магии…

— Причем тут магия? Для меня ты важнее…

Не дала договорить — к щеке Северина легко губами теплыми прикоснулась, забрала рябинки.

— И ты для меня важнее. Не надо, не ходи. Баюн за тобой присмотрит.

Кот уж тут как тут у ног северянина вьется, круги нарезает, будто путами обвивает. Хочет податься парень следом за девицей — та уж за березами скрылась, — да ноги точно корни в землю пустили, с места не сойти — дергайся, не дергайся.

— Баюн! Ну, пусти же, Баюн!

Уселся на порог хижины котище, глазами перемигивает — в сумраке рубином да янтарем светятся очи разноцветные.

— Ну, как друга прошу, отпусти.

Не отзывается Баюн, лапы белые вылизывает.

Постоял Северин, подумал. Совсем уж свет небесный погас, из деревни ни звука не доносится — видать, все за яблоневыми садами уж собрались.

— Давно ты у Радмилы доброхожим служишь, лесной дух?

Повел ухом в сторону кот, но не взглянул.

— Славный у нее очаг. И покормит тебя хозяйка, и приголубит. Как с другом верным говорит. А не боишься ее одну отпускать магию творить?

Зыркнули два глаза в темноте, насторожился белый силуэт.

— Ты-то привычный, труда не составит морок какой сотворить или от нечисти какой отбиться. А Радмила? Вдруг ей там помощник понадобится? Пойдем вместе? С моего росту всё видно будет, а от меня глаза людям отведешь — будто и не было нас там, всё здесь сидели. А?

Задумался Баюн, к ногам Северина подошел, сел — очами сверкает. Неожиданно кот на плечи парню запрыгнул, примастился воротником тяжелым.

— Вот и договорились, — погладил освобожденный Северин котейку да по тропинке поспешил в Белокрай вернуться.

Большую кучу хвороста крестьяне к кострищу натащили. Последние солнечные отсветы, пламя да темнота спорили меж собою, не давая ясно вокруг себя видеть, поэтому никто не заметил, как ворожея появилась. Среди людей восторженные ахи прошли, все деревенские на наряд девицы заглядывались. Из рук Радмилы с благодарностью рябиновые ветви принимали, не спрашивая, для чего они, доверяя.

Семья старосты у самого костра стояла. Голуба к матери прижалась, от людей лицо пряча. Пламена всё по голове дочь поглаживала, что-то приговаривая, на что староста Вышемир хмурился да вздыхал. На руках у него козленок мекал, нет-нет, да из младших кто подходил погладить. Только на Военега, ссутулившегося, стоявшего в тени, никто внимания не обращал. Когда Радмила подошла, поднял голову Военег, удивленно на рябину посмотрел.

— Для чего это?

— От незваных гостей.

Кивнул, в общий круг встал с деревенскими.

А к ворожее староста подошел.

— Радмила, что ж случилось-то? Я вот только приехал. Никто не знает ничего, жена говорить отказывается.

— Дочь твоя с собой покончить хотела, этим удельниц привлекла. Они и рожениц, и детей губят, в себе подобных превращают. Голуба сама убежала, а дитя бросила — я так думаю. Даром такое Белокраю не пройдет. Содеянное зло ворота земли всей нечистой силе открыло, не только мелочи всякой, кою отогнать легко. Я ворота эти закрою, но дитя за матерью сюда придет. Неизбежно это. Рябина — чтоб не тронул никого игоша.

Со всей суровостью мужчина речь ворожеи прослушал, брови насупив. Ничего не сказал, к семье вернулся, на дочь с презрением глядя, но как взглядом с женой встретился, глаза в сторону отвел.

Небо тучами заволокло — чернота непроглядная, новолуние. В яблоневом цвету бродят оранжевые отблески от кострища. Голову обносит, сердце стучит часто-часто. Тяжко ворожее к обряду приступать, будто порог какой перешагнуть надобно, через который больше одного раза не переступают.

Вдруг молвит Вышемиру:

— Кидай козленка в огонь.

Люди разом замолчали, ушам не веря. Староста остолбенел.

— Кидай.

Ужас на лице мужика появился. Расширенные глаза в темноте видно стало.

— Да ты что, Радмила! Как же мне живое создание да в огонь?

— Кидай, коли зла Белокраю не желаешь. Если ворота не заперты останутся, сгинет всё. Кидай.

Сурово на него смотрит ворожея. Не просит, не требует — повелевает, страшно что поперек ей сказать. То ли ночь колдовская сети забрасывает, то ли силы к себе колдунья притягивает — сумрак плотный сгущается, хладом веет, страх суеверный разум пленяет.

Бросил козленка Вышемир в костер, как от сердца оторвал, — не глядя, резко, нервно. Отвернулся тут же, ежась от диких воплей животного. Люди детям глаза закрывают, сами слез сдержать не могут.

Вскинула руки Радмила, ладони к огню повернув. Глаза будто сами жаром запылали.

— Кровь и кости, горите в тлен,

Злобу и боль заберите в плен!

Вспыхни, пламени яростный свет,

Сними с колодца силы запрет!

Мигом пламя фиолетовым стало, столбом к небу поднялось, точно древо; съело жизнь и потекло к яблоням, языками по земле перебираясь, словно корнями-вьюнками. Искрами зашлось, подобно горнилу кузнечному, да потухло тут же.

Стоят люди не живые не мертвые. Чудес таких отродясь в Белокрае никто не видывал.

— Небо — бездны темной очи,

Отвори чертоги ночи

И средь звезд, во мгле горящих,

Пробуди владычиц спящих!

Тени меж яблонь хороводы повели, проблески замелькали — будто море звездное на землю опустилось да заволновалось. Ворожея рукой вокруг себя повела, разгладила полотно-небосвод, да объятия раскрыла, будто приглашая кого-то. Зашуршали браслеты-кольца на запястьях, роняя серебристые искры с рун. Вторила тьма призыву: взвихрила пыль да пепел кострища, средь деревьев развеянные, подняла до росту человеческого и вылепила дев белых в таких же точно одеяниях, как ворожея. Идут призванные полуночницы, а трава под ногами не приминается; живые, вздыхают, а грудь от дыхания не вздымается. Глаза морозные, жемчужные — слепые, а головой девицы в стороны поводят — всё видят. Поклонилась им Радмила в пояс, молвила:

— Прощения прошу за сон ваш нарушенный. Отдых заслужили вы за стражу свою, но без помощи вашей мне не справиться. Одной силы-реки не удержать, а иначе никак землю оскверненную не очистить.

Голоса — ветра шепот, слова — дождя песня. Говорят ворожеи все единым гласом, но каждая по-своему головой кивает, рукой взмахнет, качнется.

— Край этот наш покой хранит, и коли замки усыпальниц сорваны, надобно вернуть их. Как при жизни нашей яблоневый цвет горел, так и после смерти вопреки всем напастям пламенеть должен.

Встали перед садами призраки, аккурат на границе самой. Руки над землей простерли, шепча никому неведомые заклинания.

Показалось крестьянам, будто вовсе свет во всем мире померк. Холодом от земли повеяло, будто от воды студеной. Пар ли, туман ли — затянуло всё саваном сизым, под которым сияющие жилы расползлись, ни дать ни взять — сияние северное. Глаз не оторвать. Но что-то подсказывало: дотронешься — сгинешь. Северин, за яблоневым стволом укрывшийся, пошевелиться боится — змейки светящиеся у самых ног снуют. Баюн же смирно на плечах сидит, даже хвостом не дергает. Только это парня и успокаивает.

Сила, из недр глубоких призванная, внимала ворожеям, слушалась и Радмилу, и полуночниц, и там, где не хватало узоров-жил, сплетала новые кружева, такие яркие, что не будь завесы туманной — ослепли бы все.

Гул далекий где-то внизу разносится, будто сама землица гневается, а ни звука не слышно, только чудится, что вот-вот под ногами почва всколыхнется, будто кто под ней столпы, твердыню подпирающие, ворочает. Могучи древние силы, страхи старые, давным-давно в людские души заложенные, пробуждают. Не смеет никто из народа шелохнуться, словно силы эти враз жизнь забрать могут.

Расцветают кружева-паутинки, переливаются, мерцают. Не то морозный узор, не то высвеченные луной радужной тени от цветущих яблоневых крон… Помнит эти узоры Северин — жизнь его в кошмаре том, из которого Радмила освободила, они хранили. Спокойно и легко на душе стало от этой мысли, будто и не было никогда никаких бед.

Вместе с мглой сияние исчезло, растаяло, как первый снег. Свет звездный рассеял призраков, будто и не было никого, а меж лепестков белых звездочки-росинки засветились — благодать в Белокрай вернулась.

Еще не успело эхо заговоров замолчать, как из-за берез плач послышался, на младенческий похожий, но что-то не так с ним было. И не стонет, и не зовет — будто песни какой подражает, приманивает.

Радмила вперед всех к лесу вышла, показав белокрайцам рябины перед собой держать. Иначе люди стали на ворожею смотреть. И шаги ее уже не казались робкими да мышиными — то была танцующая поступь всеведающей ведьмы.

— Голуба, — от строгого голоса ворожеи девушка вздрогнула, но шагу к Радмиле не ступила. — Голуба! Твое дитя — тебе и убаюкивать.

От травы высокой голуба взгляда не отрывала, побледнела вся, губы пересохли. Деревенские всё перешептывались нетерпеливо. Слухам по деревне разойтись — что сухостою вспыхнуть.

Понимал Военег, что на всю семью позор ляжет, и на него тоже. Вышел вместо жены бочкарь к ворожее. Лицо — белее лунного лика, руки от страха трясутся, но долгу родительскому верен парень.

А плач въедливый всё ближе, всё сильнее.

Средь чернильных теней зашевелились травинки, расступились, выпуская на опушку младенца. От ужаса попятились сельчане, вскрикивая.

Весь гнилой, в крови — будто в грязи; глаза — большие, черные, как вороньи; нос-огрызок сопит, слизью истекает; рот о шести рядах зубов, как откроется — точно пасть жабья; пуповина оторванная следом тянется. Перебирает проворно культями когтистыми игоша, принюхивается, осматривается — выискивает кого-то, от рябин шарахается.

Глухо заворчал Баюн на плече Северина, во все глаза глядит на мертвого младенца.

— Голуба!

Трясет матерь-отступницу, как осинку. Слезы рекой текут. Головой девица мотает — глазам своим не верит, какое зло сотворила. Белокрайцы все отворачиваются от уродца, на несчастную с жалостью смотрят — для такого чудовища силы пришлось тратить, вынашивать. Пламена с Вышемиром дочь собой заслонили. Вынул староста полено потолще из потухшего костра, рябинку отбросив, да подался на тварь мерзкую.

Немедля ворожея на его пути встала.

— Стой! Стой, говорю, коли жить хочешь! Игоша вмиг тебя задушит, замахнуться не успеешь.

— Что же делать-то? — прошептал Военег. — Не бить, так играть с ним что ли?

Спокойствие во взгляде Радмилы прибавило веры в свои силы Военегу:

— Каждое дитя, будь то зверь али человек, ласки да любви хочет.

Иначе парень на игошу взглянул. Будь то сын или дочь — мучается ведь, подумал, как бы сердце защемило, душа бы заболела. Уже без колебаний к чудищу шагнул, а младенец вдруг напружинился весь, ощетинился, из пасти рычание громкое раздалось, будто медведь это был, а не дитя.

Радмила Военега за руку к себе потянула.

— Не подходи, и тебя убить может, — на озадаченный взгляд ответила: — Не твоя это кровинушка, не ты отец, потому тебя не признает.

В молчании страшном только всхлипы Голубы слышно было. На мужа не смотрит старостихина дочь, гордость родителей, первая краса на деревне. Люд головой качает — надо ж такому с девицей невинной случиться. Военег за голову схватился — понял по лицам родичей жены, что обманом его женили, чтоб только никто в деревне о позоре не узнал, а ведь он уж привязался к жене, семью крепкую хотел…

— Не мой это ребенок! — закричала Голуба на ворожею. — Чужой он! И родитель его в Погани сгинул! Нету в отродье этом крови моей, слышала ты?

Радмила не шелохнулась, не вздрогнула. Лишь глаза засветились. От колдовского взгляда Голуба шарахнулась.

— Все беды с войной приходят, но я ни от кого не отворачивалась. Хотела бы ты от бремени нежеланного освободиться да чистой остаться — ко мне бы пришла. Нечего лукавить было. Теперь пусть все видят, что у тебя за душой — себя пожалела, а невинное дитя сгубила, — ворожея повернулась к сельчанам: — Прочь все отсюда! Да рябину с собой заберите — будет вам назидание свои беды на других не перекладывать.

Сельчане только рады были уйти поскорее, по хатам разойтись — чтоб сбежать, чтоб заснуть и забыть. Северин видел, как Радмила к игоше шагнула. Тот снова пасть разинул. Подался было парень на опушку выйти из садов, да Баюн когтями в плечо вцепился — не велит.

Песнь знакомая полилась — колыбельная, что ворожея раненому напевала. Средь яблонь, до сих пор золотыми пчелками сверкавших, соловушки ночные пению вторили. Подпустил к себе игоша ворожею. Та, как мать родная, на руки его взяла, приласкала, тихонько качая-баюкая. Улыбается ему, будто своему. И отрадно смотреть за ней, и сердце кровью обливается. Жена чуткая да мать заботливая — замечтался Северин. Только когда средь берез Радмила скрылась, повернул обратно парень к одинокой хижине. Никто его и Баюна не заметил, каков и был уговор с доброхожим.

Глава 7

Уж за полночь. Тих Белокрай, сады яблоневые благодатью дышат-вздыхают. Землица с весной-прелестницей прощается да встречает лето-труженицу. Всё прошло: и горе, и печаль, и страх, — хоть и далеко еще до конца ночи жуткой. Окна все ставнями закрыты — ни увидеть ничего, ни услышать, лишь в одной хате ночь сквозь щелку дверную свет раскаленным клинком режет. Нет проходу сну и покою в дом старосты.

— Говорила я тебе: убить надо было девку, пока от старки колдовства не набралась, — старостиха, мужа всё подначивая, кругом свечи разжигала, да всё равно темнота всех заговорщиков в свои покрывала укутывала — лиц толком не разглядеть, как бы ни всматривался дед Беримир, в уголке притаившийся.

Вышемир угрюм сидел, брови насупив. Молчал, за столом сгорбившись. Мужики вокруг устроились. Все на обряде были, видели, на что ворожея способна.

Молчал Вышемир, не хотел ни с кем мыслями-валунами делиться.

— Давеча руку прострелило, — пробасил кузнец. — Радмила вмиг все вылечила.

Кто-то еще прогнусавил:

— А мне грудь сдавило — вот так вот бывает. В глазах потемнело, помереть захотелось больше, чем жить. А Радмила, вишь, зелий своих да сил не пожалела — нет боли больше.

— А на войну когда пошли, помните? Всем, кто просил, обереги раздала — и ведь вернулись мы!

Ворча неразборчиво, закивало мужичьё. Дед Беримир заулыбался: нет, дорога сильно ворожея Белокраю, не предадут. Вот только мерещится, иль в самом деле — то тут, то там по углам черным мелькают глаза Бесовы, на людей заглядывают.

Молчал Вышемир, головы не поднимая.

— И что? — снова молвила Пламена. — Так и позабыла она вас с того дня? Простила? Как бы не так! Дождетесь — придет время и всех вас в сырую землю живьём закопает!

— Рот закрой, женщина, — процедил Военег. — Уж и так ты дел наворотила, уймись.

Сверкнули зло глаза старостихи, будто сами — свечные фитильки.

— А ты, что же, обиду на меня держишь? В старостином доме приветили, красавицу-дочь за тебя, бездаря, замуж выдали, в люди вывели…

— Сыт я по горло твоей честью! Коли так ею дорожишь, так забирай обратно! Всё равно уж порченное всё, с гнильцой внутри — не про это ли Радмила говорила?..

Вновь гомон ворчливый поднялся. Военега увещевают, Пламену уговаривают.

Молчит Вышемир.

Шепотки глумливые сквозь людской говор просачиваются подобно трескотне погремушки змеиной сквозь шелест трав луговых. Скоро уже слов не разобрать будет — всё в шум зловещий вот-вот сольется, возню аспидов.

— А видели старку средь полуночниц? — снова чей-то голос громче других раздался. — Платье на ней — то самое, в каком тело жгли. А сама-то уж и не старуха вовсе!..

— Ага, вот оно, колдовство! Даже после смерти, ведьма, всё видит, силищей какой обладает!

— А Радмила-то! Повелевает духами, как своя! Всё ж таки правдива молва про Лешую кровь.

— Вышемира заставила животинку живую, невинную, в огонь бросить!

— Чудище это зато пожалела. На Голубу наговорила всякого. Как будто сама — нелюдь. И такая-то средь бела дня по деревне ходит…

— Белокрай наш весь магией пропах, что плесенью — подпол. С одной стороны — вражья граница, аккурат за маковым полем, за осинником да за горами. С другой стороны — Погань да Леший. И так меж двух огней живем, так еще ворожея нам на шеи петли вяжет да затягивает.

— Верно! Шагу уж ступить нельзя без ее заговоров!

— И нечисть всякую защищает…

— Как бы не случилось такого, чтоб встать утром да рабом ведьмовским не оказаться…

— Полно!

Не выдержал боле Вышемир, встал из-за стола, о морщинистую столешню руками оперся. Замолчал люд под тяжелым взором старосты, головы склонили, за шум виноватые. Никого вниманием не обошел могучий старик, даже дочку, что из-за дверей светёлки своей выглядывала.

— Испокон веков ворожеи за Белокраем пригляд держали, ни людей, ни тварей лесных в обиду не давали — знай себе живи.

Только дед Беримир на слова Вышемира кивал, сельчане же — как приговор выслушивали.

— За горами колдовство не любят, нет там дружбы с ним, как здесь, у нас. Но порядки нынче и в нашем королевстве поменялись, и Белокраю тоже пора меняться.

Ёкнуло сердце, дед вздрогнул.

«Не миновать беды! Радмила знать должна, бежать ей надо».

— В получасе отсюда лагерь раскинулся, — молвил староста. — Воины безухие там ночь пережидают. Магоборцы те самые, в багряно-черных одеждах. Послать за ними надобно, пусть они разговор с ворожеей ведут.

Похолодело всё внутри у деда Беримира, а белокрайцы вновь с жаром заговорили, на перебой вызываясь за сенельцами ехать.

Вскочил старик, к дверям метнулся, да не тут-то было — прыть уже не та. Одним разом плечи широченные путь загородили.

— Куда это ты, старче? Уж никак за магоборцами?

Не человечьи глаза на Беримира смотрят — все Бесовы, жгут-прожигают, насквозь всего старика видят.

— Нельзя им в Белокрай! Что же вы, мытарей позовете в дом и надеетесь, что не тронут они вас?

— Много ли ты знаешь, старче…

— Радмила все беды от вас отвадила, а вы чем ей платите? Совсем дурные стали — добра не помните! Я-то всё помню! Всё знаю!..

— Помнишь, говоришь? — позади Беримира Военег встал, будто обелиск высокий над стариком нависая. — И тогда от дома старки отваживал, и теперь. Что ж, тебе ворожеи жизнь продлевают, что бережешь ты их так? Поздно спохватился, уж от морока тебя не спасти. Разве что только земля сырая колдовство снимет да очистит тело…

Завертелось всё перед глазами деда безобидного. Схватили его под руки, скрутили — вот-вот кости сухие надломятся, как валежник. Вон из дома вынесли. Сладкий аромат яблонь окутал, словно гостя долгожданного встретил, да погас в миг свет белый. Пропало всё в темноте непроглядной, не услышать, не увидеть ничего. И кости ныть перестали…

Не сидится Северину на месте, всё ходит из угла в угол по избе ворожеи. Мыслями мается, не знает, как сказать Радмиле о том, что в груди трепещет, наружу рвется — так бы и ослепило всё вокруг, как рассвет переливчатый, и оглушило бы радостно, как песнь славная. Баюн всё на парня щурился — не напрасно ли послушался, сводил его к кострищу. А Северину уж и дела нет до колдовства: какое там, любовь голову вскружила!

Шаги на тропинке из распахнутых дверей задолго до появления ворожеи слышны были — наряд цеплялся за траву высокую, шуршание в ночной тиши хорошо слыхать.

Вошла. Лицо прячет. Звенят тихонько браслеты-кольца, словно грусть изливают, плачут. На платье руническом остались отпечатки кровавые ладошек детских. Подол в земле весь, и руки испачканы. Белые ленты расплелись, свисают, точно саван лик скрывают. Словно одна из призванных полуночниц в дом вошла, а не девица живая. Оробел Северин, не решился подойти к ворожее, но всё же позвал неуверенно:

— Радмила.

Чуть головой в его сторону повела, к столу подошла да сняла браслеты. Совсем тихо стало.

Баюн к хозяйке подался, ласково головой о ноги потерся, замурлыкал; заглядывает на девицу — чует, что тяжко ей на сердце.

— Если б Голуба сберегла дитя, мальчика бы родила.

Вздохнула прерывисто. Голос слабый, ломкий — хворостинка.

— Всё думала, как же так люди вдруг извергами становятся: и крадут, и губят друг дружку, и детей бросают на смерть голодную. Всё жалела, терпела. Себя уговаривала, заставляла простить — ведь люди же, одна кровь по венам течет.

Подняла очи, повернулась. На лицо будто тень смертная упала, словно из склепа на парня смотрит ворожея, уставшая, исхудавшая. Хоть от браслетов освободилась, а всё одно будто в оковах вечных стоит, едва ли руки не опускает.

— А теперь, как ребенка брошенного пожалела, так сама в их глазах зверем стала.

Последние слова вовсе прошептала — силы иссякли. Задрожали плечи девичьи, опустилась на колени Радмила, слезам волю дав, да так тихо, будто плач боль лишь прибавлял, не приносил облегчения.

Кинулся к ворожее Северин, обнял, к сердцу прижал.

— Радмила, ну что ты! Нашла из-за кого убиваться так…

— Не дитя в березняке хоронила, и не игошу успокаивала — саму себя в землю закапывала, — едва говорит девица, дрожит, бьется; раны душевные глубоки — и выговориться хочет, и рыдания душат, уста смыкают. — Чужое место заняла, не нужна я была людям!

— Ну как же! Не родичам, так другим не было бы жизни без тебя. Ведь душу греешь своей заботой. Оттаиваешь от тоски рядом с тобой… Ну что ты, Радмила…

Горечь слез, казалось Северину, сквозь рубашку вот-вот в тело впитается, до сердца дотянется. Прижалась к нему Радмила, в тепле отогреваясь, от ветров судьбы и бурь невзгод заслоненная; всё прошлое вмиг забылось, душа силой-волей наполнилась, любые удары теперь выдержать готовая, кроме одного…

Час ли, два ли так сидели. Баюн рядом устроился, прикорнул. В избу холод закрался — землица остыла. Час волчий приближался.

— Пойду я, — прошептала Радмила, стерев дорожки слезинок с лица.

— Куда? Спать все легли…

— Новолуние. Заклинания слабеют без света лунного. Бес клеть ломает.

Вздохнул Северин, пробурчал:

— Не для тех стараешься, — но никуда отпускать не собирался.

— А и не буду больше. Но вот тебя от Беса сберечь надобно.

Отстранилась. Блестят в темноте глаза девицы точно ониксовые. Пригладила примятые ворот рубашки у парня, поднялась с тяжелым вздохом. Долг — ярмо неподъемное, а всё ж нельзя его бросить.

— Уходить из Белокрая надобно.

На грозный голос даже не повернулась ворожея. Сверкают серебром узоры платья — сами звезды в руны вплелись.

— Знаю, но нелегкое это дело. Обдумать всё лучше завтра — утро вечера мудренее.

Вновь тяжкий вздох обронил Северин. Это он тут пришлый, не прижившийся еще, куда ветер дунет — туда и дорога, а Радмила — как цветок редкий: а ну как не сможет нигде, кроме родимых мест, прирасти? Хоть и суровый здесь край, да штормы сильные, но ведь цветет краса потаенная.

— Погоди.

Уж за порог ступила девица, напоследок Баюна погладив, как парень к ней устремился, поцеловал порывисто.

Запело всё внутри, заиграло. Будто солнцем душа наполнилась, светом искристым грусть-печаль опалило, крылья подарило — не бывать уж никогда боле средь земных забот, только в счастье небесном витать.

Как уста разомкнулись, взглянула на Северина Радмила, улыбнулась, дотронулась до губ своих, будто к сладости оставшейся прикоснуться хотела.

Поправив выбившуюся из косы девичьей прядку, шепнул Северин:

— Возвращайся поскорее.

Кивнула ворожея, легко по тропинке побежала, да всё оглядываясь, всё от любимого боясь отвернуться.

Шумят яблоневые сады, суетится ветрило, в плен белый захваченный. В деревне тишь стоит — не иначе как омертвело всё. Не по себе Радмиле, скорее спешит к кургану заклятому, не смотрит по сторонам. Маковое поле гудит, волнуется. Вой из-под самой земли с песнями бури сливается. Или то Беса колдовство — он ночь тихую растревожил?

— Услышьте меня, Братья — вольны ветры,

Внемли мне, Матушка…

Сбилась с заговором ворожея на полуслове, ахнула. Окружили со всех сторон столпы черные, точно тени густые. Схоронились так, что не заметила их девица, да и недосуг ей было. Один черный вплотную подошел, капюшон откинул — сверкнули когти на стальной перчатке. Лицо, и без того исполосованное, презрением искажено. Дар речи потеряла ворожея, ни сдвинуться, ни вздохнуть от страха.

Дрожит курган от смеха Бесова, море колдовское рябью идет, волнуется перед штормом.

— Слово мое — твердь земная, воля моя — поток ледяной.

Как стоял на пороге дома Северин, так и не сошел с места — всё вглядывался в узорную темень березовой листвы, ждал, когда появится на тропинке белый силуэт, прислушивался к страшным воплям ветра. И неспокойно на сердце, будто не в деревеньку яблочную Радмила ушла, а в омут болотный нырнула — а ну как не вернется? Холод пробирает, ползет по спине, предчувствия прощупывают лазейки к разуму. Тревогой душа полнится, точно капли дождевые в колодец по одной скатываются.

Средь стволов огоньки показались. Далеко еще, а говор людской уж слыхать. Белокрайцев голоса Северин сразу бы различил, тут же — словно гудит рой недовольный, да поучает, да гневается, да проклинает крестьян нерадивых.

Баюн за порог шагнул, спину дугой выгнул. Ворчит котище на люд приближающийся.

— Беги в Погань, — молвит доброхожему парень. С сомнением кот на него глядит. — Что мешкаешь? Лешего зови! Беда!

Стремглав котище белый бросился к древней пуще, лишь хвост мелькнул в диком вишняке. Уж свет факелов тронул поляну перед хижиной.

Не раздумывая, разворошил Северин тайник под кроватью, что некогда ложем больному служила. Доспех уж ржавчина жадная поела-покусала, как моль, но до ножа в локоть длиной не добралась. Вышел парень из дому навстречу напасти нежданной, негаданной, крепко рукоять сжимает — нет страха, что в бою прежде душил.

То ли демоны, то ли призраки, то ли упыри летучие — идут сенельцы с бледными ликами, точно смерти вестники. Сельчан ведут, будто пленных. Молчат безухие, а взгляды жаром гневным обдают — не спастись никому от неистовой кары. Прячут глаза белокрайцы, уж и не рады, что позвали спасителей-магоборцев.

Кинули ворожею на землицу сырую, как преступницу ненавистную. Руны на платье почернели — будто от света огня обуглились. Волосы растрепались, ленты белые сединой средь локонов затерялись. Не шелохнется Радмила, уста ладонью зажимает. Сквозь пальцы кровь тоненькой струйкой сочится. Зверьком затравленным на палачей багровых оглядывается. Совсем беззащитной ворожея казалась рядом с ними.

Ужаснулся Северин, хотел к девице броситься, да дорогу детина бритоголовый заступил. Рука в перчатке стальной, хищные когти страшно блестят в пламенных отблесках, только глаза сенельца — еще страшнее. Не иначе как ястреб добычу высматривает, а не человек на человека смотрит.

— Кто таков?

— Это деревянщик наш, белокрайский, — голос старосты надломился постарел — едва узнать можно, да и сам Вышемир весь сгорбился, одряхлел. Видать, и ему от званых гостей досталось.

Ухмыльнулся сенелец, смягчился взгляд.

— Что же, околдованный? Или распри ищешь? Не зря же здесь демоницу поджидаешь?

Растерялся парень, не смог ничего ответить. Всё взгляда от Радмилы не отводит, а самого колотит, словно озноб бьет.

А воевода сенельский тем временем свои порядки наводил: жестами приказы раздал своим подчиненным, одного в избу отправил. Охватили кольцом бритые воины сельчан, точно на казнь всех свели.

— Ну-ну, не робей. Деревянщик, значит? И давно ты эту ведьму знаешь?

— Не ведьма она! — вспылил парень, не подумав. Шагнул с угрозой на магоборца, но тот не моргнул даже. — Травница! Людям помогает, исцеляет от недугов да от тварей лесных бережет. Ворожея она. Нет от нее зла.

— Нет, говоришь?

Прищур ястреба стального не смутил молодца — не отступил он, не передумал против магоборца одному стоять. Сенелец же понял, что к чему. Чуть головой в сторону кивнул — окружили Северина. Силы недюжинной хватило, чтоб псов сенельских раскидать, отбиться, но как схватила рука в стальной перчатке за запястье, так и не смог ничего сделать Северин — медвежья хватка у воеводы была. Мигом руки за спину заломили да на колени посадили. Заворчал люд было — дескать, не троньте невинного, да на белокрайцев тоже тумаки посыпались — чтоб потише стояли, молча глядели.

Из хаты ворожеи вышел прислужник со шлемом ржавым в руках.

— Лева Богда, никак пехота наша, северная?

Встретились взглядами Радмила и Северин. Скорби да боли в глазах — на весь мир хватит, не утолить ни надеждами, ни радостями. А ястреб знай себе кружит над добычей, всё души терзает. Уж никто боле не смеет за них словечко замолвить.

Взял факел палач, подошел к хижине да кинул огонь внутрь.

— Так ты дезертир, выходит? С таких спрос один, и без разговоров, — лева Богда к самому лицу Северина склонился, так что почувствовали оба раскаленные дыхания друг друга. — Самому-то не стыдно? Родину предал. Шашни с ведьмой завел.

Ответ сквозь зубы парень процедил, сколько мог в слова презрения и ненависти вложив.

— Родина нынче балахон черный надела, лысиной уродливой красуется. За что ее любить такую, что на смерть мучительную простой люд посылает? Кому вы жертву эту принесли, колдуны, какому богу? Али снова у вас магия виновата? Это вам стыдно должно быть: ворожея одна столько жизней хранит, от неминуемой смерти раненного спасает. Вам такого во век не смочь!

Чудится ли: Поганая Пуща стонет. Идет кто-то к Белокраю, медленно, грузно. Деревья ломает, гудит, топочет так, что земля беспокоится.

Радмила слезу тихонько льет. Был шанс у Северина спастись, коли признали бы околдованным, да сам себе могилу выкопал, тайник раскрыв. Хозяин Леса никого не пощадит, осталось только на саму себя надеяться. Отняла ладонь от лица. Уста, что мгновение назад любимого целовали, кровоточат, когтями изуродованные.

В руках мытарей меч широкий сверкнул, взвился над головой Северина.

— Много же ты знаешь о нас, предатель. Кабы не служение наше, ходить бы всем смертным под гнетом колдовским, да в три погибели спины гнуть — демонам да богам жадным угождать, себя изматывать. Чай не знал ты страхов таких, пока в цеху деревянном работал? Не обсыпал солью двери да окна на ночь? И водой и едой заговоренной не травился. Вот тебе и воздаяние за хулу!..

Засияли лунным светом очи ворожеи, руки глубоко в землю ушли, потемнели, в дерн врастая. Березу пошатнулись, склонили кружевные кроны над полянкой. Веточки тонкие в цепкие путы обернулись, обвились вокруг клинка да вокруг глоток приспешников ястребиных. Ахнули люди, припали к земле. Будто гиганты зеленые, душат березки черное воинство, как кроликам трепыхающимся шеи сворачивают. Радмила гнев с поводка спустила, всю обиду накопленную в колдовстве сожгла. Еще немного, взаправду лешачихой станет, всего человеческого лишится. Уж кости черепные сквозь кожу просвечивать стали.

— Стой, Радмила! Не надо!

Голос, сердцу милый, в чувство привел. Тянется к ворожее Северин, да никак не вырваться от мучителей.

— Не надо, слышишь?

Взор — солнышко ясное, души песнь. Нет в нем места злобе жгучей и мести кровожадной. Крылья чудовищные, что расправа жестокая дает, не поднимут в те чертоги, где любовь обитает. Никакие злодеяния, даже во благо, во спасение, туда путь не укажут.

Ворожея отпустила путы.

Сердце замерло, душа во тьму бездонную опустилась — не вернуться, не выглянуть.

Мрак окружил Северина, ослепил. Давно не виделись с Бесом, и еще бы век не встречаться. Смотрит на парня демон в упор, скалится довольно.

Рок злой не обманешь.

Мягко и легко клинок под тяжестью своей сквозь плоть прошел да к земле опустился. И покатилось всё перед глазами…

Разум опустел, словно дом покинутый. Вместо сердца — дыра глубокая, ветру в ней простор и раздолье, стуже зимней — обитель. Все заговоры тотчас Радмила позабыла — горе всё собой затмило, с головою в саван непроницаемый обернуло.

Грубая сила из омута вынырнуть заставила — за волосы сенелец Радмилу кверху дернул, голову девицы к себе подняв.

— Что ворожея, что травница — всё одно ведьма! — слова ядом змеиным выплюнул, да ранить сильнее уж некуда. — Что, ведьма, подкосило? Погоди, еще не всё!

Потащил за собой, как ветошь немощную, кинул в избу, от огня стонущую, да дверь захлопнул, подперев выломанной ставней. Опомнилась Радмила, бросилась наружу, да сил уж не осталось совсем. Ослабела, осела на пол.

«Прости меня, отче, не послушалась…»

Пламя прожорливое поймало подол наряда обрядного, облизнуло ноги девичьи, побежало по лентам белым да заплелось в косу русую.

«Прости меня, матушка-наставница, подвела тебя, не сдюжила…»

Жар вокруг. Горит всё весело, словно празднество какое, завораживает пламенный танец, а душу лед сковывает. Готова Радмила в объятия смерти кинуться.

«Подожди меня, Северин, не уходи далече…»

Не отрываясь, глядят сельчане на полыхающую избушку. Блестят слезы на лицах, будто воск стекает по свечным огаркам, пламенем раскаленным. Не думал никто, не загадывал судьбы такой заступнице робкой, никакими мольбами содеянное не исправить, вину не загладить — на проклятье вечное, муки душевные сами себя обрекли белокрайцы.

Бросилось мужичье на мытарей — прогнать черных магоборцев, да те немедля мечи в ход пустили. Трава вкруг багровой стала.

Из вишняка белое воинство показалось. Пасти волчьи огромные, клыки — точно сабли, когти — точно ножи. Завыла Погань на все голоса, да поздно. Другая кончина уж людей поджидает.

То ли крик последний из-под поленьев рухнувших вырвался, то ли пламя торжество свое провозгласило, то ли зверь какой на зарево в ночи злился. Средь летучих красных мух, взвихрившихся в высь чернильную, загорелись три глаза чудовищных. Содрогнулась земля от поступи Бесовой. Пурга белая пронеслась — простились яблоневые сады с благодатью. Вернулся древний хозяин здешних мест, как и обещал. И голод свой неистовый всласть утолил…

Эпилог

Уж стих голос старика давно, а Агнешке всё мерещатся среди чудного птичьего пения, окружившего полянку с остовом хаты, людские крики — отголоски бойни, учиненной сенельцами. Вольно-невольно всматривается ведьма в темноту, что за обгоревшими стенами притаилась, и кажется, что вот-вот поднимется белый девичий силуэт, выйдет из избы ворожея навстречу гостям. Но нет никого в округе, кроме Агнешки и Беримира. Сиротливо катится по щеке девчонки слезинка. Уж кому, как не Агнешке, знать, до чего люди жестокими бывают. Хлебнула горя еще в Темнолесье.

Тихо стало. Схоронилось зверье лесное. Ни звука Поганая Пуща не проронит, ни вздоха, будто ждет чего-то.

Чувствует ведьма, как кругом нити незримые протянулись — сети паучьи не иначе. Дернет за одну струнку владыка-паук — вмиг в кокон добычу завернет, глазом Агнешка моргнуть не успеет. А сам хозяин стоит как ни в чем не бывало, годно у него подражание человеку выходит, не зря столько лет под боком яблоневую деревушку терпел.

Досада душу Агнешки заполнила. Не углядела, не поняла! Позорище, а не ведьма!

— Ты…

Голос девчонки глухой, но выразительный. Угроза кому хочешь кровь заледенит.

— Леший.

Произнесла, сама слов своих испугалась. Оборвались колдовские паучьи нити, и наземь старик упал. Мертвым упал — ведьма это своим чутьем углядела. Давно уже душа покинула дряхлое тело, только оболочка оставалась, которой магия темная двигала. Вот уж сотни лет как двигала…

В тот же миг дерево узловатое, что на краю поляны свои лапы-ветви раскинуло, зашевелилось, заскрипело. Обернулся к девочке Хозяин Леса, шагнул, разметав валежник. Раздвинул могучими ручищами поросль да спутавшиеся кроны старых древ, выпрямился во весь свой исполинский рост. Ведьма с него глаз не сводит, и древний дух тоже лунным взглядом Агнешку словно насквозь пронзает.

— Зачем не уберег? Зачем лютой смерти Радмилу предал?

Дернул головой Леший — негодует. Будто сквозь шум ветра слышит ведьма его голос:

— Думаешь, не дорожил я ею? Не отваживал люд злой от Белокрая? Глубоко Бес свои когти в сердца деревенских запустил. Здесь я бессилен был! Коли впустили демона к себе да дали волю, другим ходу нет. Радмила последней печатью была, что его сдерживала. Сами себя люди наказали. И поделом! Нет больше прохода человеку через Погань!

Попятилась Агнешка. С таким не сдюжить. Вскипела магия в ведьме, скрутила огненные шары в ее ладонях.

За спиной мяуканье раздалось. Не ожидав подвоха, обернулась неосторожно Агнешка, и тут же словно окаменела — кошачий взгляд заворожил, заковал. С места не сдвинуться. Тут же из земли вырвались узловатые корневища, опутавшие незваную гостью по рукам и ногам.

Поскрипывают кости Лешего. Посмеиваясь, Хозяин Леса обошел девочку кругом, оценивая и приглядываясь.

— За оружием против богини пришла, значит. К старым владыкам, который до вас всех еще по миру ходили, земли эти хранили. Воистину люди — бесстыжие твари! Мелюзга, позарившаяся на то, что им в руках не удержать!

Девчонка не сдается. С ненавистью на духа смотрит.

— Пусти, пока не обозлилась! Тогда Бес тебе безобидной зверушкой покажется!

Издалека, да не совсем, рассерженный, но не до предела дикий рев донесся до поляны, прокатился по Погани раскатом грома. Хочешь, не хочешь — оробеешь.

— Коль демона не боишься, — промолвил Леший, — то нечего тебе опасаться. Сослужим с пользой друг другу. Не дергайся только и не противься — меньше боли будет.

Подул Леший вкруг себя, так что на поляне ветер вихрем взвился, поднял пепел из хаты, землю и пыль древней земли. Из тени леса вышли гнилые призраки — ворожеи-полуночницы. Наряды почти истлели, лоскутьями свисают. Кости просвечивают. Волосы сальными космами свисают. Обступили ворожеи Агнешку, повели хоровод, начиная зловещий обряд.

— Услышьте нас, Братья — вольны ветры,

Внемли нам, Матушка-землица,

Отзовитесь, Свет и Тьма изначальные.

Снова рев раздался, ближе уже. Следом — волчий вой, то белое воинство Хозяина оповещало, что приказ его выполнен — скоро прибудут на место слуги. Уж чувствуется дрожь земная под чудовищными лапами демона.

— Что задумал ты, старый? — процедила сквозь зубы Агнешка. — На съеденье меня отдать хочешь? Мало будет Бесу одной девицы-то, зря люд от своих владений отпугиваешь…

Молчит Леший, только руками длиннопалыми в стороны поводит — устраивает силки на зверя.

— Тьма бездонная, приди,

Душу с телом раздели.

Оцепи сознанье льдом,

Телу дай забыться сном…

Поняла Агнешка, что за обряд над ней ведут, перестала вырываться. Тот самый заговор плетут ворожеи, что Беса в клети держал, только не курган теперь темницей демону будет, а сама Агнешка.

Растерялась маленькая ведьма, заозиралась испуганно. Такого могучего зверя у себя в услужении иметь — никто не страшен будет, куда там какой-то богине против Агнешки устоять! Но вдруг не удержит? Тогда кончина мучительная девочку ждет.

Пронеслась белая стая по поляне, поскорее с пути заманенного Беса убраться. Тот неистовствует: подобно урагану стволы сметает, землю мнет, ревом лес глушит. Засияли в мглистой сумеречной темноте три глаза, на Агнешку коротко взглянули и тут же на Лешего нацелились.

— Говорил я тебе, труха, не ходить по моим топям? Дважды предупреждать — хлеще, чем слова на ветер бросать. Пришло твое время! Хватит тебе в тиши гнить!

Только ступила на поляну лапища уродливая, как зашевелились змеями раскиданные корни-путы. Не только ноги Беса в дерн утопили, но и за тысячерогую корону демона зацепились. Как быка на убой, подтащили его к маленькой ведьме в круг полуночниц. Агнешке и без того не вздохнуть — вихрь колдовской голову вскружил, так еще смрад Бесовской ударил — в глазах потемнело.

Слов заговора не разобрать стало, будто мухи под кожу лезут, одним сплошным гулом слух мучают. Вот-вот Агнешку слабость одолеет, только буря чувств на ногах до сих пор держала. Думать больно: мысль каждая точно хлыстом чело огревает, иглой затылок прошивает. Чуть двинется девчонка — боль по венам кусает. Бесу не лучше. Мечется, стонет, на полуночниц косится — помнит своих стражниц.

За хороводом сияние туманное потянулось, сквозь которое двумя лунами мерцали очи Лешего. Ворожеи замолчали, Хозяин Леса свое заклятие повел:

— Слово мое — твердь земная, воля моя — поток ледяной. Ни одной смертной душе не воспротивиться, ни одной преграде не восстать. Жить вам обоим в одном теле, мысли на двоих делить, жажду двойную испытывать! Да будет так, доколе это бренное тело по земле ходит! В этом ли, в иных ли мирах — нигде вам покоя не найти, а как смерть настигнет — вместе сгинуть навечно!

На глазах звериная плоть осыпаться начала, тлеть подобно угольку. Агнешка громче Беса кричит — пламя по венам течет, в сердце чисто металл расплавленный заливает. Разуму в голове вдруг тесно стало — заворочалось там что-то, заскреблось по стенкам. Кожу под ногтями девочки Бес разорвать пытается, когти вытянуть, сам зубами скрежещет, да не своими — Агнешкиными. Забилась ведьма в оковах от невыносимой боли, но Леший не отпускает. Глубоко в ноги впились крепки корни.

Не давая Бесу поводья сознания отобрать, подняла Агнешка всю силу, которой обладала, себе на помощь. Бичом ожалила демона магия, обвилась ошейником вокруг горла. Сожмет чуть сильнее — провалится зверь в кипящее варево злобы, что в Агнешке зрело. Почуял это Бес, понравились хмельные пары из котла душевного, присмирел прислушался демон.

Агнешка огляделась. Лес плотной стеной обступил, но тихо всё, будто и не было ничего. Только теперь следы золотистые виднеются на тех местах, где колдовские создания стояли, да от ворожбы в воздухе пряный запах чувствуется. Уж не своим взором на мир ведьма смотрит — Бесовским.

Content

Jaira D
ЯБЛОНЕВЫЙ ЦВЕТ

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Эпилог