Эдуард Сагалаев

Когда журналисты были свободны

© Сагалаев Э.М., 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Вступление

Я писал эту книгу долго. После каждой главы останавливался и думал: кому это нужно? Воспоминания человека, который сегодня не занимает крупную должность, не является выдающимся артистом, научным деятелем, писателем – то есть человеком, к которому я сам бы испытывал глубокое уважение. Не является и политиком – к людям этой профессии я отношусь гораздо более настороженно.

Мое место службы – Национальная ассоциация телерадиовещателей (НАТ), я занимаюсь проблемами федерального и регионального ТВ. Мы помогаем региональным телевизионщикам «добираться» до зрителя оптимальными маршрутами.

Вместе с Александром Широких, генеральным директором НАТ, и при поддержке Общероссийского народного фронта (ОНФ), Союза журналистов и Министерства цифрового развития в лице Алексея Волина мы «продавили» законы о 21-й, а потом и 22-й кнопке, которые поддержали существование региональных каналов в кабельной сети. Развитием других каналов НАТ активно занимается в интернете.

Один из приоритетов нашей ассоциации – помощь ветеранам. Сергей Николаевич Кононыхин, в прошлом спортивный комментатор, один из руководителей Центрального телевидения, возглавляет работу общества поддержки ветеранов российского телевидения, которое получает щедрые денежные пожертвования от ВГТРК, Первого канала, НТВ.

Я не вмешиваюсь в содержание современных телевизионных программ. Напротив, меня восхищают многие фильмы и сериалы на российских каналах, я с удовольствием смотрю канал «Культура», многие тематические каналы. Но есть и то, что меня шокирует. Это прежде всего так называемые ток-шоу, «аналитические» передачи. Есть ли смысл вступать мне в полемику с Норкиным или Соловьевым? Нет, их никто не переубедит, я это знаю.

Я просто делаю то, что считаю своим вкладом в телевидение. Это семь документальных фильмов «Мистические путешествия с Эдуардом Сагалаевым», цикл бесед «Мудрость идиота» с такими людьми, как Паола Волкова, и еще рядом ярких личностей. Да, они не вышли на больших каналах, но еще вопрос, кто от этого потерял. Зато у меня есть своя аудитория, которую я искренне уважаю.

Я могу быть интересен своими друзьями. Людьми, с которыми я вырос. Людьми, которые учили меня. И людьми, которых уже я учил сам. Удивительно, они до сих пор меня помнят и благодарны за ту школу, которую у меня прошли. Когда-то давно под моим крылом начинали работать нынешние руководители крупных ТВ-каналов.

И сегодня уже я могу обратиться к ним со своими проблемами и вопросами, и они помогают мне и продолжают каждый год поздравлять с днем рождения.

Когда-то я занимал высокий пост – чем выше у человека должность, тем больше людей записывается к нему в друзья. Но и сейчас количество друзей у меня практически не убавилось. И я очень ценю каждого из них. Константина Эрнста, Олега Добродеева, Романа Петренко, Александра Акопова, Кирилла Легата, Антона Златопольского, Манану Асламазян, Аркадия Майофиса, Оксану Барковскую, Рифата Сабитова. Я дружил и дружу с людьми, невзирая на их положение в обществе, изменения в биографии и изгибы карьеры. Никогда не забуду Михаила Лесина и других рано ушедших от нас коллег и друзей.

Я дружу с Алексеем Волиным, Михаилом Сеславинским, Владимиром Григорьевым – сейчас они во власти. Но я помню их еще с тех времен, когда мы все были – Леша, Миша, Вова, Эдик…

Однажды Леонид Парфенов подарил мне диск со своими фильмами с надписью – «от птенца Сагалаевского гнезда». Не скрою, мне это польстило. Знаю, и другие талантливые, успешные люди считают себя такими «птенцами». Я часто вспоминаю Игоря Шестакова, главного продюсера телеканала «Россия 1», Михаила Пономарева, который работал главным редактором «Вестей», Дмитрия Диброва, Олесю Фокину, Андрея Кнышева, Дмитрия Киселева – они очень разные, но о годах работы с каждым из них у меня остались только приятные впечатления.

Очень уважаю Ирину Петровскую – она всю жизнь пишет о телевидении. Арину Бородину – я беру с нее пример как с человека с активной жизненной позицией. Александра Карпова – с ним мы сдружились много лет назад, когда он работал в Красноярске. Потом мы уже вместе работали в НАТ, а сейчас Саша живет в Испании. Мы дружим с Олегом Урушевым, который сейчас живет в Москве и занимается кино, – один из его самых известных фильмов – «Тобол». А сблизились мы еще в 90-е годы, когда наш канал ТВ-6 проводил фестиваль «6 дней ТВ-6 в Сургуте» – и Олег был «принимающей стороной».

Александр Любимов, Иван Демидов, Александр Пономарев, Владимир Молчанов – это люди, рядом с которыми прошла большая часть моей жизни.

Это Ирина Червакова, Александр Полещук, Владимир Егоров, с которыми мы знакомы со времен комсомольской молодости. Это Виталий Игнатенко – он был вице-премьером Правительства РФ, гендиректором ТАСС.

В моей деревне Протасово растет уральская рябина. Ее маленьким саженцем подарил мне Игорь Мишин – тот самый, что основал независимый 4-й канал в Екатеринбурге. Он не имел отношения к телевидению: торговал древесиной, а после – открыл сеть видеосалонов. Но его увлекло телевидение – и 4-й канал Екатеринбурга стал эталоном для многих. Сейчас Игорь Мишин руководит видеопроектами в крупной компании МТС, он известный в России кино– и телепродюсер.

Бывший связист Андрей Григорьев построил в Казани телевышку для своего ТВ-канала. Сейчас он владелец крупного регионального медиахолдинга, куда входит и ТВ-канал, и радио, и газета, и даже компания по строительству телевышек.

Михаил Микшис первым провел в Сочи кабельное телевидение, основал местную независимую телекомпанию… таких людей, открывавших тогда собственные ТВ-каналы, – десятки. Когда я в 1994 году стал президентом Национальной ассоциации телерадиовещателей (в те времена она называлась по-другому), то увидел, как много в нашей стране фанатов телевидения, причем – высокопрофессиональных фанатов. И как непросто складываются у них судьбы.

Кстати, стать президентом НАТ мне предложил новосибирский журналист и медиаменеджер Яков Лондон. И его судьба очень показательна для тех, чей профессиональный расцвет пришелся на 90-е годы. Талантливый журналист, он в 1998 году пережил покушение. Шесть пуль. Одна из них пробила позвоночник. Яков выжил. В 2002 году получил премию ТЭФИ. Но до конца жизни передвигался лишь на инвалидной коляске.

В числе моих друзей – и люди, с которыми мы познакомились на тропе познания человека и мира и, что важнее всего, – души человеческой.

Это Станислав Гроф – родоначальник трансперсональной психологии. Ему в 2021 году исполняется 90 лет, но он активно работает в США. Это Владимир Майков – виднейший представитель трансперсонального сообщества в России, ученик Грофа. Это суфий Сергей Москалев.

Очень многие и очень разные люди – мои друзья. И в этом кругу мне интересно и радостно жить.

Но самое главное – у меня замечательная жена. Я никогда не говорил об этом вслух, но сегодня должен сказать – очень многим в жизни я обязан ей. Она терпит меня уже более 50 лет. Любит и терпит. А я очень непростой человек в браке. Но у жены хватило сил, чтобы жить со мной так долго.

У нас замечательные дети – Миша и Юля, чудесные внуки.

Я не знаю, сколько мне еще отмерено, но стараюсь прожить оставшиеся годы с чувством собственного достоинства и с ощущением, что моя жизнь была не бесполезной. Какой она была? Об этом – моя книга.

Я благодарен всем, кто помог мне ее написать: друзья, и ваши советы, и ваша критика были бесценны. Кроме того, благодарю Светлану Иконникову, которая помогла мне с литературной обработкой книги.

Глава первая

Двор

Это был обычный самаркандский двор. Его окружали дома: один на две семьи, другой – на три, третий – на одну. А внутри домов был он – двор. Центр, куда стекались все дети, слухи, разговоры.

Из нашего двора выносили гроб с телом моего дедушки. Осторожно поставили на грузовик, опустили у машины борта. Традиция Самарканда: всех покойников везли на кладбище в открытых гробах (желающие могли посмотреть на усопшего) на грузовиках с откидными бортами. У изголовья сажали маленьких внуков.

Меня, семилетнего, тоже посадили возле гроба. Я смотрел на лицо дедушки – совсем не такое, каким было в жизни. Смотрел по сторонам. И чувствовал, как на меня смотрят сотни глаз.

Похороны в Самарканде становились культурным событием: грузовик, украшенный лентами и цветами гроб, оркестр, играющий траурный марш Шопена… На них собирались, как на шоу.

Процессия шла через весь город и завершала свой ход на улице Коммунистической, упирающейся в кладбище. Но пока мы двигались по улицам, меня охватило чувство, которому не найти определения, пожалуй, ни в одном языке мира. Это был заполняющий душу восторг: я чувствовал, что стал центром внимания, что на меня смотрят, мне сочувствуют. И в то же время – леденящий ужас непонятного происхождения.

Я случайно коснулся лба дедушки – и отдернул руку. Его лоб был холодным. Намного холоднее моей руки, холоднее воздуха… Его лоб был холоднее льда. Таинство смерти… В тот момент я почувствовал: в теле, которое лежит в гробу, больше нет моего дедушки. Но значит, где-то в другом месте он есть!

…Мы познакомились с дедушкой слишком поздно и знали друг друга слишком мало. Но история нашего знакомства – мистическая.

Мне было шесть лет. Мы играли в лянгу – подбрасывали ногой кусок свинца. У кого выше взлетит, тот и победил. Настала моя очередь, я поудобнее приладил свинец на ботинок, примерился – и замер.

По улице шел человек. Пожилой мужчина в сером пиджаке, в сапогах. И я вдруг бросился к нему:

– Дедушка! Ты вернулся!

Мужчина обнял меня, дал шоколадку.

Он был моим дедушкой. Он никогда не видел меня. Я никогда не видел его. Но каким-то образом мы узнали друг друга.

Мои родители познакомились в небольшом райцентре Шурчи в Кашкадарьинской области Узбекистана. После войны отец демобилизовался в звании капитана, устроился работать в местный райвоенкомат… А мама моя была из Саратовской области. В зажиточном селе Кленовые Вершины жила большая крестьянская семья. Про таких говорят: крепкое хозяйство. Но в 30-е годы говорили иначе – кулаки. У главы семьи было кожаное пальто – почти роскошь по тем временам. И местный председатель комитета бедноты на это пальто положил глаз. Дальше все было просто: семью раскулачили, сослали в Среднюю Азию… Жаль, не знаю, досталось ли пальто тому председателю комбеда. Впрочем, какая сейчас разница?

Повезло, что не отправили в лагеря. Так мои дед, бабушка и их многочисленные дети оказались в Узбекистане. Кстати, несколько лет назад вместе с Алексеем Пивоваровым я ездил в Кленовые Вершины. Алексей снимал передачу о раскулаченных крестьянах, я показывал ему наше родовое село… Ничего, кроме красивого названия, не осталось от Кленовых Вершин после раскулачивания. Когда-то крупное, богатое село исчезло полностью. Только кладбище сохранилось – такая ирония судьбы.

Историю нашего рода сейчас изучает мой троюродный брат Владимир Сагалаев: он скрупулезно выстраивает фамильное древо. Начал чуть ли не с XIII века и довел хронологию до наших дней. Никто не остался забытым: ни раскулаченные, ни погибшие во время Великой Отечественной войны, ни наши современники.

Моей маме было 12 лет, когда семья не по своей воле уехала в Узбекистан. Впрочем, жаловаться на судьбу не приходилось: семья обосновалась в Самарканде, мама моя после окончания школы поступила в медицинский институт, окончила его – и по распределению ее отправили в тот самый райцентр Шурчи, где она и встретила папу.

Познакомились они, уже не будучи «пылкой молодежью»: маме исполнилось 28 лет, папе – 35. Мама потом рассказывала: до папы у нее был любимый парень, но во время войны пропал без вести. Но рассказывала она это вскользь – папе такие разговоры не нравились. Вообще, с яркостью чувств у них все было в порядке. Однажды в военкомате папа и его коллега (кажется, его звали Евгений Серпин) чистили пистолеты. И вдруг папа выстрелил в Евгения. Рана, к счастью, была неглубокая, Евгений выжил. Официальная версия звучала так, как и положено официальной: то ли неосторожное обращение с оружием, то ли неисправность. Но неофициально называли другую – папа приревновал Евгения к маме.

Давала ли мама повод? Не знаю. Но то, что я перенял от родителей умение нырять в самые глубины эмоций, – однозначно.

Жили родители в Шурчи недолго. Жизнь в кашкадарьинской глубинке вообще не баловала. А уж мамина профессия и вовсе не оставляла ей шансов на спокойную жизнь. Мама ходила на вызовы к больным. Причем «ходила» зачастую оборачивалось десятками, а то и сотнями километров. Она ездила по полуразбитым дорогам на таком же полуразбитом грузовике. Летала на «кукурузнике». В свой первый полет мама, совершенно не ожидавшая той «турбулентности», что АН-2 щедро дарит каждому пассажиру, кричала: «Остановите самолет, я сойду!»

А однажды ночью за ней увязались волки. Она шла по тропинке в соседнее село – и увидела светящиеся огоньки глаз. Убежала.

Словом, при первой возможности мои мама и папа переехали в Самарканд – к маминым родителям. Там, в этом вечном городе, я и родился.

А вот деда своего увидел, только когда мне было шесть лет. Тюрьма все-таки его настигла: он работал бухгалтером, его обвинили в растрате (совсем не знаю деталей этого дела) и посадили.

Как мы узнали с ним друг друга в нашем самаркандском дворе? Голос крови? Мистика? Случайность?

Я шел по улице в школу. Осень в Самарканде – совсем не то, что в средней полосе России. В сентябре запросто можно получить солнечный удар, да и в октябре, если постараться, тоже можно вспотеть. Летом же температура может подниматься до пятидесяти градусов – и это вовсе не считается из ряда вон выходящим явлением.

Как правило, в такую жару люди предпочитают прятаться в тени, а я всегда рефлекторно выбирал солнечную сторону улицы. Есть у меня мистическое чувство, что я напитывался этой солнечной энергией на много десятилетий вперед. И кажется, она много раз помогала мне в самые сложные моменты.

Дорога от дома до школы была не слишком длинной, так что шел я медленно и с книгой в руках. Так, как сегодня люди ходят по улицам с телефонами.

Чтение не было моим хобби – это была страсть.

Читать я научился в шесть лет. Первой самостоятельно прочитанной книгой стал томик Эмиля Золя. Нет, я вовсе не был поклонником Золя в дошкольном возрасте. Книгу из домашней библиотеки родителей взял совершенно случайно – меня просто привлек корешок. Раскрыл, начал читать – и не смог оторваться. Мне казалось, я понимаю все, о чем там написано. Все эти ложбинки и впадинки. Даже сейчас кажется, что я все понимал.

Потом переключился на более соответствующую возрасту литературу – Жюля Верна, Луи Буссенара. Читал русскую классику – всю, без разбора. Я старался, чтобы книга, которую читаю, всегда была под рукой – дома, в школе, в гостях.

В школе, кстати, тоже читал прямо на уроках, положив книгу на коленки. Учителя, заметив такое, ругались. Впрочем, надо отдать должное: чтение книг на уроках было меньшим из зол.

Самарканд – город бандитский. Сюда отправляли освободившихся из тюрем. Сюда ссылали тех, кого не отправили в лагеря. Сюда, в теплый климат, приезжали те, кто жил перекати-полем, – все «асоциальные элементы», что никак не вписывались в эталонную картину счастливой Страны Советов.

Это была атмосфера, в которой законы и общечеловеческие нормы морали лишь принимались к сведению, но вовсе не были обязательными к исполнению. И атмосфера эта пропитывала весь воздух Самарканда – вплоть до младшей школы.

Я, надо сказать, тоже не отличался хорошим поведением. Скорее, был в числе лидеров наших хулиганских группировок. Первые пять классов учился на «отлично», а потом в моем дневнике стала появляться вся россыпь оценок – от пятерок, которые случались все реже, до единиц, которые строили свой частокол все чаще.

Однажды в школу вызвали мою маму.

Когда она пришла, к ней в очередь выстроились учителя. Каждый нес свою боль, рассказывая, что именно я не сделал (хорошего) и что сделал (плохого). Мама сначала внимательно их слушала. А потом вдруг, перебив очередного учителя на полуслове, сказала:

– Вы все наговариваете, мой Эдик – прекрасный мальчик. – Повернулась и ушла.

Знала ли она о моих «преступлениях»? Как минимум понимала, что ее сын – не паинька.

Однажды (мне тогда было лет девять) мама отдала меня учиться игре на скрипке. Как я ненавидел эти занятия! Меня раздражало все: скрипка, струны, смычок – даже звук, который я извлекал из этого инструмента.

Но скрипка была маминой мечтой – она не могла не воплотить ее во мне.

Поэтому я занимался – со всем отвращением, на какое был способен. Однажды кто-то из соседей сказал моей маме:

– Знаете, как ваш Эдик идет по улице? У него в руках чехол со скрипкой, и он этой скрипкой бьет по каждому столбу: бамм, бамм, бамм.

Мама схватилась за голову: скрипка стоила как десяток придорожных столбов, вместе взятых.

– Ты правда так делал? – спросила меня.

– Да, – я не стал отпираться. – Все равно не буду на ней играть!

Мама сдалась. Скрипку продали, музыкальную повинность с меня сняли. Но у меня оказался хороший слух и голос. А когда все сверстники поголовно начали играть на гитаре, я быстро освоил этот инструмент.

Мы воевали. Бились стенка на стенку, старый город – на новый город, завокзальные – на привокзальных. Мы делили территорию так, словно она действительно принадлежала нам. Мы дрались из-за девчонок, словно те тоже могли быть добычей.

Однажды (мне тогда было лет пятнадцать) я пошел провожать до дома девочку, которую звали Ляля Банная. Знай я, где она живет, наверное, и не отважился бы. Но я сначала предложил: «А давай я тебя до дома провожу!» И она сначала ответила: «Ну, проводи!» – и улыбнулась лукаво. И лишь после этого сказала, что живет в самой криминальной части Самарканда. Отступать было некуда. Сказать «нет, я туда не пойду» было невозможно даже под страхом смерти.

Ляля понимала: мое появление на ее территории означает почти неминуемую драку. Но женщины ведь любят, чтобы мужчины ради них преодолевали трудности и подвергались испытаниям, – даже если и женщине и мужчине всего по 15 лет.

И мы пошли.

По дороге до Лялиного дома меня, конечно, не трогали. Но как только калитка за Лялей захлопнулась, мне навстречу вышли пацаны с каучуковыми трубками, кастетами и велосипедными цепями.

Во главе шел Колька-бандит – молодой рецидивист, успевший уже дважды отсидеть.

– Ну, расскажи нам, что ты здесь делаешь? – Кажется, это было единственное, что он тогда произнес. Длинные разговоры пацанам не требовались.

И я понял: единственный шанс спастись – сочинить историю. Пусть совершенно неправдоподобную, но такую, что поразит воображение бандита. Здесь и сейчас. На моих губах еще сохранялся вкус Лялиного поцелуя, а я уже плел интригу про обнаруженный мной НЛО (прямо здесь, возле калитки Ляли Банной), про внебрачную дочь прокурора (не спрашивайте, как я увязал ее с инопланетянами) – словом, нагородил столько, что после моего рассказа Колька смотрел на меня совершенно осоловевшим взглядом и повторял:

– Ну ты пацан! Ты приходи к нам, слышишь? Приходи, еще чего-нибудь расскажешь.

Это был первый случай, когда я выкупил у судьбы свое же здоровье – и выкупил собственным языком.

Второй случай произошел чуть позже. В 10-м классе я увлекся Валей Панфиловой – она училась классом младше. И мне казалось, что чувство мое не совсем взаимно, а потому было окрашено для меня в трагичные тона. Я тогда уже по самаркандской моде носил с собой стартовый пистолет. Не каждому так повезло, но у меня, к моей гордости, он был.

Мы с Валей стояли возле огромной чинары, я набрался смелости и спросил: «Ты любишь меня?»

Она молчала. Смотрела загадочно своими голубыми глазами и молчала. Тогда я медленно вынул пистолет (она ведь не знала, что он стартовый!), поднес его к виску и… выстрелил.

Чего я совершенно не ожидал – это реакции Валентины. На ее лице было написано искреннее любопытство: сразу я погибну или еще помучаюсь? Или она знала, что пистолет не боевой? Но мне это было уже все равно. Любовь моя тут же испарилась, как будто ее никогда не было, я вздохнул с облегчением и бодро пошел домой.

Третий случай оказался и вовсе анекдотическим: меня спасла моя будущая жена.

Мы дружили с ней со школьных лет, я учился на два класса старше ее. Я тогда был самым невысоким парнем в классе (это потом уже за одно лето вытянулся на 11 сантиметров), а она – самой красивой девочкой школы.

Конечно, она должна была быть моей.

Однажды вечером я провожал ее домой в Старый город – тот самый центр самой отмороженной подростковой мафии. Еще по дороге к ней домой местные пацаны на нас напали. Я даже не успел среагировать – а она закричала так громко и истошно, что весь мафиозный люд бросился врассыпную.

Словом, до дома мы дошли благополучно. А дальше? Как мне возвращаться к себе?

– Они тебя убьют, – сказала Люда. Это было даже не предположение, а констатация факта.

– Оставайся ночевать у нас, – предложила ее мама.

И я остался. Никаких телефонов не было, сообщить своим родителям, что я ночую у Люды, оказалось невозможно. Когда я утром вернулся домой, мама была на грани обморока.

Романтических правил вроде «драка до первой крови» Самарканд не признавал. Если мы дрались, то дрались. Иногда – до смерти.

Однажды 1 января мы гурьбой пошли в соседний двор – праздновать встречу Нового года. Зашли – а там по домам шла банзуха. Мне до сих пор странно, что приходится пояснять этот «термин». Банзуха – это что-то вроде тусовки или гульбы. Люди собирались вместе: пели, танцевали, выпивали. Это называлось «банзовать».

Так вот, мы со своей банзухи пришли на соседскую – а во дворе оказались не только соседи, но и враждебные нам элементы. Мы подрались. Конечно же, подрались: ни один нормальный пацан не потерпит присутствия на своей территории пацана с другого района.

Сначала в ход пошли кулаки, потом – палки, которыми подпирали виноград. А потом моего приятеля пырнули ножом. Мы с ним тогда стояли рука об руку – нож попал в него, но с той же вероятностью мог бы попасть и в меня. Все обошлось, приятель выжил. Но с той же вероятностью мог бы и не выжить.

Это интересное явление – подростковые драки. Проходят годы и десятилетия, сменяются поколения и социальные строи, а они по-прежнему живут. Почти в каждом городе, почти в каждом поколении пацаны сбиваются в банды – и сражаются с себе подобными за власть, территорию и женщин. Потом, став взрослыми, мы камуфлируем свои первобытные инстинкты под карьерный рост и политические дебаты, а в 13–17 лет все максимально прозрачно: у нас есть первобытные инстинкты. И мы должны их «прожить».

Видел в программе «В мире животных» игрища молодых самцов – это же типичный пример поведения мальчишек-подростков!

Драки были жестокими. Настолько жестокими, что не все из нас дожили до совершеннолетия. Но, как это ни странно, они шли фоном. Я учился жизни и учился дружбе. Вот главное, что я вынес из наших подростковых битв: есть дружба. Настоящая. И она не прощает предательства.

До сих пор предательство меня… расстраивает. Мягко говоря, расстраивает. Я знаю, что у каждого человека может быть множество причин для того или иного поступка. Знаю: порой то, что кажется нам предательством, с другой точки зрения может вовсе им не являться. Знаю, что нужно давать человеку второй шанс.

Периодически даю.

И почти всегда жалею об этом.

Да, меня много раз предавали. Я понимаю: это жизнь.

– Нет, скажи, неужели после того, как человек умирает, всё? Он просто умер – и всё? – Мы с приятелем Вадиком Дыховичным сидели на лавочке во дворе.

– Не знаю, – Вадик говорил тихо, но веско, – тут есть несколько теорий.

Он был, пожалуй, самым приятным собеседником – мой ровесник Вадик Дыховичный. Эрудит и талантливый музыкант, он мог глубоко анализировать любое явление. Я мог говорить с ним часами – и это было не обсуждение «кто, когда и с кем», мы говорили о смысле жизни, о дружбе, о том, как устроен человеческий мозг.

Он был очень худой и очень бледный. Даже горячее самаркандское солнце не придавало его коже тот шоколадно-золотистый оттенок, каким мы все обзаводились в самом начале весны.

А потом он умер.

Его мама сказала: порок сердца.

У меня очень сложное отношение к смерти. Временами овладевает страх. А временами я начинаю смотреть на нее философски. Но точно знаю: один из фрагментов этой мозаики – предсмертный крик рецидивиста по фамилии Разумовский.

В пятнадцать лет я сильно заболел. Купался в озере поздней осенью, продрог, простудился – и простуда бесследно не прошла: притащила за собой бронхиальную астму. Во время приступов кашель выворачивал так, что я мечтал о возможности вдохнуть. Никакое чувство голода не сравнится с тем, что испытываешь, когда тебе не хватает кислорода. Его желаешь страстно – а тебя снова скручивает кашель.

Мама-врач смогла положить меня в больницу. По сегодняшним меркам условия в самаркандской больнице казались нечеловеческими. В палате нас было 19 человек: все время кто-то храпел, кашлял, стонал, скрипел кроватью.

Состояние у всех было разное. Настолько разное, что один угол палаты был огорожен простыней – за ней помещали смертельно больных. Так проявлялась забота врачей о других пациентах: человек умирал все-таки не на виду у восемнадцати других борющихся за свое здоровье людей. Но в одном с ними помещении.

Разумовский, вопреки своей роскошной фамилии, казался совершенным отбросом общества: уголовник и наркоман, он болел, кажется, всем, чем только можно болеть.

Мы сблизились с ним – мне нравилось слушать его рассказы о жизни, а он посылал меня добывать ему обезболивающее. Мне, сыну врача, разрешалось свободно ходить по всей больнице – этим Разумовский и пользовался. А когда лекарство начинало действовать, Разумовский преображался: обыгрывал всю палату в шахматы, травил байки, хлестко шутил.

А потом его переместили за простыню.

И он кричал.

Сутки, без остановки, страшно, надрывно, безнадежно.

К нему подходили врачи, но помочь ничем не могли. После того как крик прекратился, за простыню заглянул врач и констатировал смерть.

Я мог бы сказать: так закончилось мое детство.

Но оно не закончилось. Я по-прежнему жил в Самарканде. По-прежнему ходил стенка на стенку с пацанами из другого района. По-прежнему зачитывался классикой. По-прежнему грубил учителям. По-прежнему влюблялся в девочек и добивался их благосклонности. У меня был роман с девушкой-таджичкой. Ее родители оказались категорически против того, чтобы она встречалась с парнем другой национальности, а она, чувствуя себя почти Джульеттой, ходила, держась со мной за руку, по главным улицам Самарканда.

Но крик Разумовского остался во мне навсегда.

Сагалаева – это фамилия моей мамы. Считается, что она произошла от татарского слова «сакал», что означает «борода». Говорят, был среди моих предков рыжебородый татарин, от которого и пошел наш род.

Фамилия папы – Файсман. Папа еврей. После того как он женился на русской, его родственники перестали с ним общаться – и обида эта держалась очень долго. Впервые я их увидел только в 18 лет, когда приезжал к ним в Одессу и в Херсон.

Словом, я должен был стать Эдуардом Файсманом. Но родители чувствовали, как нарастают в стране антисемитские настроения, и дали мне фамилию мамы. Я до сих пор не могу для себя решить, правильно ли они поступили? Для облегчения моей карьеры – безусловно правильно. А для облегчения моей совести?

Долгие годы я страдал из-за того, что мне приходится молчать о национальности моего отца. Его – и моей собственной. Чувствовал себя конформистом. А сейчас уже не знаю, кто я. Наверное, немножко еврей, немножко русский, немножко индиец. Пожалуй, по многим чертам характера я русский: все-таки воспитывался в русскоязычной среде. Но мне жаль осознавать, что «еврейскости» во мне почти не осталось, – поэтому я специально ее в себе культивирую. Пусть сохранится хоть что-то. Я совершенно не чувствую, какими были мои предки по папиной линии. Мамину осознаю очень хорошо – это крестьяне (не кулаки, но крепкие, зажиточные крестьяне). Был некий Пафнутий Сагалаев, который оказал какую-то очень важную услугу Петру I, за что его похоронили с почестями в монастыре.

Но что было с предками отца? Как они выжили? Тысячи лет шел этот неестественный отбор: притеснения, геноцид, холокост… Как они выстояли? Как сотни лет назад пришли в Среднюю Азию? Не знаю. И, наверное, уже не узнаю.

А «индийскость»… Это будет отдельный, очень интересный разговор.

Глава вторая

«Говорит Самарканд!»

В Самарканде я прожил 25 лет. Странно: по-настоящему ценность этого города я ощутил, только уехав оттуда. А пока жил в вечном городе, принимал его как данность, как нечто само собой разумеющееся. Мне казалось, так и должно быть. Ходил по улицам, по которым ходил Александр Македонский. Каждый день видел красоту мавзолеев Шахи Зинда, мечети Бибиханым, площади Регистан…

Этому городу 2750 лет. Какую вековую мудрость он транслирует? Сколько дает своим жителям? Невозможно измерить. Все свое детство и юность я был уверен, что только такими и могут быть города.

А потом, переехав в Москву, попал в Балашиху. И увидел совсем другой город: пятиэтажные коробки хрущёвок, разбитые дороги, серость, грязь – и ничего. Ни-че-го! Я смотрел на улицы Балашихи, и сердце сжималось от тоски: «Куда я попал? Как здесь живут люди? Какой прекрасный мой Самарканд!»

Впрочем, Балашиха случилась в моей жизни позднее.

А пока я, окончив школу с весьма посредственным результатом, поступил на филфак Самаркандского госуниверситета. В те годы вечный спор между физиками и лириками уверенно решался в пользу физиков. Технические специальности вышли на пик популярности, физфак, мехмат собирали абитуриентские «сливки». Не меньшей популярностью пользовался иняз. А вот на филфак шли те, кто не мог похвастаться отличными оценками в аттестате.

Моим же аттестатом можно было пугать нерадивых школьников. Практически по всем предметам у меня стояли тройки. Кроме русского языка и литературы – в этих графах красовались уверенные «отл».

Я, конечно, и за учебниками русского языка не проводил бессонные ночи. Просто грамотность моя оказалась врожденной, а чтение так и осталось страстью на всю жизнь.

Словом, я поступил на филологию (в нашей группе оказалось только три мальчика, остальные девчонки – это сразу меня обрадовало), готовился стать учителем русского языка и начал играть в драмтеатре.

Первые свои деньги я заработал как актер. Выходил на сцену в роли красноармейца с винтовкой и кровавой повязкой на лбу, говорил какую-то реплику… За выход (это и ролью не назовешь, так – «выход») нам, студентам-актерам, платили по 2 рубля 40 копеек. Деньги после спектакля относились в ближайший магазин, где покупался портвейн, и пропивались – точно по стоимости «выхода».

– Да тут все понятно: вот микрофон, вот наушники, вот текст, – приятель Эдик Соколовский положил передо мной лист с распечаткой официальных новостей. – Разберешься!

Мы сидели в звукооператорской областного радио Самарканда. Мне было 19 лет. Эдик предложил мне работать диктором.

– Ты пойми, у тебя голос! – объяснял Эдик. – Как раз такой, какой нужен для радио: бархатный баритон. Давай попробуем записать несколько новостей. Получится – я буду рад, а то замучился уже все сам.

Эдик на радио не был разве что директором: ему приходилось выполнять обязанности и звукооператора, и режиссера, и журналиста.

– Да я и не отказываюсь. – Улыбнувшись ему, я начитал по бумажке традиционный новостной официоз.

– Отлично! – вынес вердикт Эдик, прослушав запись. – Берем!

Когда я рассказываю о том, что с 19 лет начал работать диктором, все почему-то начинают думать, что я с детства мечтал о радио и телевидении и прикладывал все усилия, чтобы осуществить мечту.

Вообще не мечтал. Сказать по правде, я не мог мечтать о телевидении просто потому, что во времена моего детства и юности в Самарканде его практически не было. Несмотря на то что родиной советского телевидения считается именно Ташкент (в этом городе 26 июля 1929 года группа ученых продемонстрировала на экспериментальной телевизионной установке движущийся по улице трамвай, и именно этот день принято считать датой рождения ТВ), телецентр в столице Узбекистана построили только в 1956 году. До Самарканда сигнал дошел еще позднее.

Поначалу передачи показывали по паре часов в день, причем трансляция была низкого качества. Но главное – у нас просто не было телевизоров. Помню, кто-то из соседей накопил денег и купил первый телевизионный приемник – КВН-49. Это был маленький телевизор весом 29 кг с экранчиком едва ли больше современного смартфона. Прямо перед экраном устанавливали линзу. Наполняли ее дистиллированной водой или глицерином – и изображение увеличивалось.

Смотреть диковинку сбежались все дети. Я прибежал одним из последних – и поразился, как много в прихожей детской обуви. Наши тапочки и сандалии стояли ровными рядами, и, казалось, ряды эти тянулись до противоположной стены квартиры.

Память начисто стерла первую передачу, которую мы смотрели. А вот бескрайние ряды детских сандалий помню до сих пор.

Словом, телевидением я не болел. Все время, пока жил в Самарканде, телевизор воспринимался как дорогая игрушка, и не более того.

А вот самаркандское радио – оно действительно было для нас источником информации. Радиоточки стояли в каждом доме, звук зачастую не выключали – слушали всё: новости, литературные постановки, музыку, спортивные репортажи.

Но и стать радиожурналистом я никогда не мечтал. Однако судьба в лице Эдика Соколовского распорядилась так, что уже через пару месяцев мой голос знал весь Самарканд. Новости приходили к нам с телетайпной ленты УзТА – Узбекского телеграфного агентства. Мы отрывали их, мчались в студию, читали. Практически все передачи шли в прямом эфире – записывать звук на магнитофон считалось непозволительной роскошью. В записи мы давали разве что литературно-драматические передачи.

Поднаторев в чтении новостей, я перешел и на радиопостановки (пригодился опыт игры в драмтеатре). Помню, как мы изображали пение птиц, а шум моря имитировали тряпкой, которую полоскали в ведре с водой. Корреспондентом тоже довелось поработать: с большим катушечным магнитофоном с бобинами я отправлялся «на выезд» – брать интервью у интересных людей.

Родители мною гордились, девчонки влюблялись – не в меня, а в мой голос. Фразу «Говорит Самарканд, слушайте последние известия» знали все. На радио даже приходили письма с признаниями в любви.

А вот вузовские преподаватели относились ко мне так, словно я в свои 19 лет был не звездой радиоэфира, а обычным студентом. Очень правильно они относились. И дело было даже не в их педагогическом таланте (хотя и это, несомненно, играло свою роль). Дело было в том, что они сами являлись звездами.

Деканом нашего факультета был известный ученый Василий Ларцев. Литературу преподавал профессор Благонравов – он писал диссертацию по стихам Андрея Вознесенского (и читал его стихи нам – прямо на лекциях). Более того – он встречался с Вознесенским, тот дарил ему свои книги. Благонравов потом рассказывал: в одном из стихотворений вместо предполагавшегося по логике и рифме слова «дох…я» стояло целомудренное многоточие. И Андрей Андреевич своей рукой на месте точек вписал то, чем стихотворение и должно было заканчиваться.

Языковедение, языкознание, русскую и зарубежную литературу читали братья Магазанники. Большую часть своей жизни они проработали в ленинградском вузе, но затем на волне антисемитизма были отправлены в Самарканд. И у нас, узбекских студентов, вдруг появилась ленинградская школа языкознания: как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло.

Однажды в Самарканд приехал писатель. Мы его считали великим, а кроме того, он был диссидентом – это понятие только появлялось тогда, говорили об этом шепотом.

Тайная встреча с ним проходила в набитой до отказа однокомнатной квартире-«хрущевке». И вот когда вечер был в разгаре, а все уже в хорошем подпитии, писатель захотел в туалет, но там обосновалась целующаяся парочка. И тогда он, не раздумывая, вышел на балкон и отлил с высоты пятого этажа.

– Вот она, свобода, – восхищенно сказал кто-то.

Но писатель действительно был неплохой…

Однажды мне случайно попал в руки один из выпусков «Роман-газеты», журнал на газетной бумаге с мягкой обложкой. Эта книжная серия выходила тогда миллионными тиражами и была очень популярна. Обычно в ней печатали произведения «официальных» писателей, творчество которых в целом не выбивалось за рамки советской идеологии, одобренных властями литературных стилей и взглядов на жизнь. А тут что-то кольнуло в моем сердце. Я увидел незнакомое мне имя – Александр Солженицын, его книга называлась «Один день Ивана Денисовича». Как же она меня потрясла, как перепахала мое сознание! Я вспоминал судьбу своей раскулаченной семьи, своего отсидевшего ни за что деда, а за ними видел огромную многострадальную страну, измученную сталинскими репрессиями. «Один день» буквально ворвался в мою беспечную молодость, заставил по-другому воспринимать многое из того, что меня окружало. А потом уже пошел «самиздат» с его новыми и новыми откровениями, что неизбежно вело и к новым компромиссам со своей совестью. Я еще не раз буду говорить о них в следующих главах книги.

Студенческая молодость оказалась коротким временем бесшабашного веселья и упоения правильными постулатами. Мы все играли на гитаре. Мы все слушали Окуджаву и Высоцкого. Нам всем казалось, что впереди – огромная счастливая жизнь.

Потом судьба нас раскидала. Кто-то спился. Кто-то умер. Кто-то эмигрировал. Из всей нашей компании в Самарканде остался только один друг. Он работает врачом и пишет книги по истории Самарканда. А больше нет никого…

Но я помню каждого из друзей – и очень скучаю. Тахир Джульматов, Витя Михальченко, Валерий Ким, Ефим Ташлицкий, Симон Розенблат, Саша Рябущенко, поэт Володя Мышкин, Виктор Стебунов… Детскую и юношескую дружбу вспоминаешь всю жизнь.

На третьем курсе университета я перевелся на заочное отделение: работа увлекла с головой. Меня пригласили в самаркандскую газету «Ленинский путь». Собственно, это была единственная областная газета. Работал я в отделе партийной жизни (самый важный отдел!) и писал о деятельности ВЛКСМ.

…Я сидел за печатной машинкой. Писал один абзац, другой, третий. Перечитывал написанное. Доставал бумагу из машинки. Комкал. Бросал в корзину. Заправлял новый листок. Комкал. Выбрасывал. Заправлял новый.

– Эдик, ты чего мучаешься? – в кабинет зашел Витя Тихонов.

Он бы ненамного старше меня, но уже работал в секретариате.

– Не понимаю, как это писать! – Я со всей злостью засадил очередной «снежок» из бумаги в корзину.

– А что у тебя? – Витя посмотрел мои расшифровки. – Фестиваль дружбы? Эдик, да что там писать?!

– В то-то и дело! – Я готов был взорваться. – Что писать?

Это был мой первый крупный репортаж. Фестиваль дружбы молодежи Таджикистана и Узбекистана. На границу двух республик приезжали молодые парни и девушки. Предполагалось, что они будут рассказывать друг другу, как чудесно им живется при советском строе. И дружить.

А теперь представьте: ограниченная территория. Двести молодых девушек и парней. Горячая кровь. Какая может быть дружба? Фестиваль стал гимном алкоголю, марихуане и плотской любви. Особо утонченные личности предпочитали крутить романы, но и те активно переходили в горизонтальную плоскость. Что из этого можно было взять в статью партийной газеты, я не представлял.

– Ну что у тебя, фантазия не работает? – Витя Тихонов удивился моей недогадливости. – Ты представь, как этот фестиваль выглядел бы, если бы прошел так, как его задумывали организаторы! Вообрази!

Я пофантазировал. И стал не описывать реальность, а формировать ее. «Наформировал» на газетную полосу – легко и непринужденно. На следующий день моя статья висела на доске лучших материалов. И каждый из нас понимал: она не имеет ничего общего с тем, что происходило на фестивале. И каждый думал: так и должно быть.

Вообще редакция наша была удивительно молодежной и незашоренной. В обычной жизни ребята словно бы все понимали. Но как только садились писать статьи – словно тумблер переключался.

Я проработал репортером несколько месяцев и понял: не могу. Больше не могу формировать реальность. Постучался в кабинет главного редактора.

– Лев Юрьевич? – заглянул, одновременно спрашивая разрешения войти.

Лев Юрьевич Корсунский встал из-за стола, хромая, подошел ко мне:

– Что-то важное?

Ему было 36 лет. Среди нас, 20-30-летних, он выглядел мастодонтом. Его хромота была прямым следствием его же работы: однажды Корсунский написал разоблачительную статью об узбекской мафии. Ее пропустили в газету – и Лев Юрьевич не остался безнаказанным. Мафия не простила – простреленная нога каждый день напоминала о том, какой опасной может быть работа советского репортера.

– Лев Юрьевич… – Я на секунду замолчал. – Наверное, я уйду из редакции. Не могу больше писать про придуманную жизнь.

Он облокотился на стул, отвернулся к окну. Потом повернулся резко:

– Ну и уходи!

Я хотел что-то ответить, но мои еще не высказанные слова заглушил хохот.

Смеялись в секретариате. И как всегда – над статьей Яши Бакмана. Есть люди, которые позволяют над собой подшучивать. Злятся, возмущаются, но при этом всем своим видом показывают: да, шутить над ними – можно и нужно, это их способ общения с миром.

Яша был из их числа.

Блестящий репортер, он умел добывать информацию буквально из воздуха. У Яши было невероятное количество внештатных корреспондентов: они приносили ему свои заметки, статьи, репортажи. Редко заставали его в редакции (репортера, как и волка, ноги кормят), но это не смущало никого: свои опусы внештатники клали Яше под стекло, зная: не потеряется ничего.

При блестящих репортерских способностях Яшин уровень образованности и грамотности оставался где-то на уровне пятого класса средней школы.

Однажды кто-то из наших ребят отправил Яшу к пяти утра на вокзал:

– Яша, завтра через Самарканд будет проходить поезд, он везет Пулковский меридиан. Это же событие века! Сенсация! Ты напишешь?

Яша к пяти утра побежал на вокзал.

Потом – в редакцию.

Крыл нас последними словами, но и он, и мы понимали: розыгрыш с меридианом точно не будет последним. И Яша точно попадется.

Так вот, в тот момент, пока я решался на эпохальный разговор с Львом Юрьевичем, Яша радостно перепечатывал заметку от очередного внештатника, которую нашел у себя под стеклом. Информация тянула как минимум на лучший материал номера. Яша старался успеть, в секретариат с готовым текстом залетел пулей.

– Самаркандские археологи, – хохотали в секретариате, цитируя Яшу, – совершили восхождение на высочайшую гору области – пик Голгофа и обнаружили там мумию. Мумию, представляете?!

– Это что! – Они выхватывали друг у друга листки, требовали тишины. – В одной руке мумия держала синоним, а в другой – антоним.

Каким бы ни был драматичным мой разговор с главным редактором, я тоже засмеялся. Глядя на меня, захохотал и Лев Юрьевич.

– Ладно, – сказал он, отсмеявшись. – Подумаю я, что с тобой делать.

Через некоторое время он назначил меня заместителем ответственного секретаря.

Это была совсем другая работа. Мне уже не требовалось придумывать события, которые никогда не происходили, – я занимался литературной правкой и версткой газеты. И мой рабочий день порой растягивался до следующего дня.

Новости приходили с телетайпной ленты: агентства ТАСС и УзТА работали бесперебойно. Только сверстаешь номер, только порадуешься, что его можно подписывать в печать, – срочная новость. А значит, переверстывать первую полосу заново.

Линотипистки вручную набирают свинцовые буквы, укладывают их на тампаж, делают оттиск – мы снова вычитываем, вносим поправки, линотипистки делают новый оттиск. Иногда в печать мы подписывали газету в 3–4 часа ночи.

Потом снимали напряжение портвейном.

В пять утра я возвращался домой – меня встречала жена, в кроватке спал маленький сын… Как она встречала? С пониманием.

Я всегда очень хорошо помню людей, которые мне помогали. Пусть совсем немного, пусть косвенно, пусть всего лишь словом – но мне кажется, это очень важно: помнить добро. Есть только один провал в памяти, который никак не могу восстановить.

Я не помню, кто порекомендовал меня в ташкентскую газету ЦК комсомола Узбекистана. А может быть, это мне посоветовали: «Смотри, есть хорошая вакансия, попробуй!» Не помню. Силюсь восстановить этот момент, но – никак. Возможно, эта книга поможет найти человека, благодаря которому я в 25 лет оказался в Ташкенте. И стал тем, кого называли – номенклатура. Ответственным секретарем главного комсомольского издания республики.

Правда, первое время номенклатура жила в общежитии: квартиру мне дали не сразу. А вот персональная 21-я «Волга» (пусть и не новая) уже появилась.

Мне снова очень повезло с редакцией. Тогда в ней работали звезды ташкентской журналистики – репортер Рая Могилевская, мой зам Юра Зрящев (еще молодой, но уже очень тертый калач). Главным редактором был легендарный (для нас – точно легендарный) Геннадий Павлович Мара-Новик.

Мы были серьезны в своих газетах и выступлениях – но молоды и бесшабашны по жизни. Наша редакция располагалась в огромном здании Издательства ЦК компартии Узбекистана. Кажется, за два года работы я так до конца и не изучил все его коридоры, типографии, редакции.

Ташкент тогда потряхивало – даже спустя несколько лет после страшного землетрясения 1966 года чувствовались его отголоски. Так вот, поначалу, почувствовав шевеление земной коры, мы со своего четвертого этажа спускались на улицу: в соответствии с требованиями правил безопасности.

А потом решили – да ладно! – и оставались на своем четвертом этаже. Потолки высокие, бежать вниз-наверх долго. Пронесет!

Мне такой подход к жизни казался единственно верным. Я и сам, надо признаться, не был эталоном морали. Бывает, вызовет тебя главный редактор вечером на работу – срочно переверстывать номер, а ты уже не совсем трезв.

Впрочем, не переживаешь по этому поводу: главред тоже приехал в редакцию и тоже старается не дышать в твою сторону.

Ловила меня и цензура. Но это случалось и в Самарканде, и в Москве… Напишешь, например: «В военной части № 45 прошел концерт художественной самодеятельности», – главлит вызывает к себе, смотрит подозрительно: «А откуда ты знаешь номер этой части? Ты что? Ты хотел это в номер протащить?!»

Государственной тайной были, например, эпидемии. Про них ни в коем случае не позволялось ни писать, ни говорить. Или катастрофы – никогда, ни за что. Гостайна!

Поэтому, когда на стыке 80-х и 90-х годов цензура очень ненадолго пропала и на экраны, в газеты, на радио хлынули потоки информации о катастрофах, я не слишком удивлялся их обилию. Понимал: то же самое было и раньше. Только – втайне.

Главлиты пропали в конце 80-х – я тогда был главным редактором программы «Время». Но буквально через пару лет (незадолго до путча) незаметные люди в незаметных кабинетах появились снова. И тогда я понял: с официальным телевидением нужно завязывать. Впрочем, до второго пришествия главлитов у меня в жизни случилось еще много гораздо более удивительных событий.

Глава третья

ВЛКСМ

Ну что ж, этот номер получился удачным. Я уже занес руку над первой полосой, чтобы подписать ее в печать, как вдруг в кабинет вошел Николай Ковалев, заместитель главного редактора.

Кивнул. Молча сел за стол. Достал два стакана, из-за пазухи – портвешок. Разлил по стаканам.

– Эдик, – поднял стакан, взболтнул содержимое, словно не до конца понимая, чем тот наполнен. – Хочу тебя рекомендовать на работу в ЦК комсомола в Москве.

– Меня? – Ручка выпала из моих рук. – Почему?

– Да мне предложили… – он помолчал. – А я не хочу. Вот лучше тебя порекомендую. Ты как?

Он посмотрел на меня, и я понял: не шутит. Человек по доброй воле отказывается от шанса переехать в Москву. Работать в ЦК ВЛКСМ. Закрывает дверь в возможности, даже не посмотрев: что там, за нею?

Кажется, он прочитал это на моем лице. Кажется, решил не объяснять мотивы своего поступка. Я до сих пор не знаю, почему он отказался от переезда. Может быть, решил, что уже сделал карьеру и выше ему не надо. Все-таки он был заместителем главного редактора газеты «Комсомолец Узбекистана», жил в Ташкенте. Уважаемый человек. Может, не захотел менять привычный уклад жизни.

А может, у каждого человека наступает момент, когда он говорит переменам: «Все. Больше не хочу. Досыта». Может быть… но я тогда был очень далек от этого момента.

Выпил стакан портвейна – залпом. Посмотрел в окно – там был Ташкент. Город, в который я с радостью переехал два года назад. И понял: это уже не мой город. Я хочу в Москву.

– Я согласен, – сказал Ковалеву.

– Ну и правильно, – кивнул он.

Есть литературное клише, которое всегда используют, когда пишут о провинциалах, оказавшихся в столице. Что-то вроде «Москва оглушила шумом машин», или «Москва поразила величественностью», или даже «Москва испугала эскалаторами в метро». В общем, Москва непременно должна оказать на провинциала такое воздействие, что сила его перекроет собой все мысли, чувства и эмоции, что были у него до того, как он пересек границу паспортного контроля в аэропорту.

Меня Москва не оглушила, не поразила и не напугала, хотя до первого визита в ЦК ВЛКСМ я был в ней всего пару раз. И дело вообще не в Москве. Дело в повороте, который сделала судьба в лице Николая Ковалева. Я чувствовал: нахожусь на поворотной точке своей жизни. И здесь уже не до машин, метро и архитектуры.

– Ну, Эдуард Михайлович, добро пожаловать. Обживайтесь – и за дружную работу, – завсектором печати Александр Александрович Полещук протянул мне руку.

Здание ЦК ВЛКСМ находилось в Большом Комсомольском переулке, сейчас он называется Большой Златоустинский. Отделов в нем была масса: спортивный, образования, производства… Пожалуй, не нашлось бы ни одной сферы народного хозяйства, под которую в ЦК не создали бы своего отдела или, на худой конец, сектора. В каждом секторе трудились люди, каждый комсомолец был чрезвычайно занят работой.

Я попал в сектор печати. Коренных москвичей в нем было лишь двое из пятнадцати человек. Саша Полещук (это поначалу мы были на «вы», а потом все переходили на «ты») приехал из Свердловска, Володя Середин – с Украины, Анатолий Кузнецов – из Алма-Аты, я из Ташкента… Комсомол твердо следовал принципу – набирать кадры в свой аппарат с периферии, и это был весьма грамотный подход. Никто из нас не приехал в Москву «теоретиком»: все мы до этого работали в газетах, журналах, на телевидении, все отлично знали, «чем живет народ»… Все мы и были этим народом.

Да, аппаратная работа в ВЛКСМ здорово меняла характеры некоторых людей (а может, вытаскивала истинную суть?), но принцип подбора кадров в ЦК был превосходным.

Потом уже Саша Полещук рассказал мне, как в аппарате проверяли мою кандидатуру.

– Видишь перфокарту? – он протянул мне светло-коричневую картонку с проколотыми в ней дырками.

Казалось, дырки располагались совершенно хаотично, но на самом деле в них был идеальный порядок.

– Вижу, – я покрутил картонку в руках.

– У нас таких – больше сотни. Это все кандидаты в ЦК. – Саша забрал карту. – В каждой из них дырки по графам: год рождения, семейное положение, партийность, профессия… там много критериев. Кладем все перфокарты одну на другую, берем спицу, – Саша порылся в ящике стола и действительно достал тонкую вязальную спицу, – и протыкаем перфокарты по первому признаку: семейное положение. Нам нужны ребята серьезные, а значит, женатые и желательно – уже с детьми.

– У меня двое, – рефлекторно ответил я.

– Вот, – Саша кивнул. – И при этом тебе всего 26 лет. Значит, серьезный благонадежный парень. Смотрим дальше – партийность. Отсеиваем всех, кто не член КПСС. Потом – возраст. Убираем слишком молодых и «возрастных». Профессия… В общем, – Саша рассмеялся, – когда мы прогнали перфокарты по всем признакам, выяснилось, что никого, кроме тебя, и нет.

Так я стал инструктором ЦК ВЛКСМ.

– Эдик, давай лучше я сам тебе расскажу, как тут у нас все устроено, чем ты шишек себе набьешь, – заведующий архивом ЦК комсомола Виктор Дмитриевич Шмитков махнул рукой – мол, заходи в архив.

Невероятный человек. Помимо подробных сведений обо всех бывших и нынешних работниках ЦК ВЛКСМ он еще собирал и байки. И охотно делился с новичками не только официальным сводом норм и требований, но и «десятью заповедями» – негласными правилами, которые, как это часто водится, значили намного больше «гласных».

Понятие десяти заповедей комсомольцы, конечно, «списали» из Библии, причем прекрасно это понимали и в некотором роде даже гордились.

– Так вот, Эдик, – завархивом налил себе чаёк, – первая заповедь: «Не важно, кто. Важно, кто первый». А я тебе сейчас поясню, ты сиди-сиди, – Виктор Дмитриевич остановил мой порыв встать со стула. – Вот представь: поехали два работника ЦК в командировку – завотделом и инструктор. Там напились и подрались. Вернулись в Москву. И инструктор первым, еще не заходя к себе в кабинет, пришел к Тяжельникову и рассказал ему: «Евгений Михалыч, такая история приключилась – этот напился, полез в драку, вел себя совершенно недостойно звания комсомольца… Мне пришлось его усмирять. Вот, синяк под глазом…» Потом к Тяжельникову пришел и завотделом – но его уже никто не слушал. Сняли с работы – и дело с концом.

– Хм, – я вздохнул, не зная, как прокомментировать сказанное.

В животе стало тоскливо – я сам никогда в жизни не поступил бы так, как поступил инструктор. Это не то что против моих моральных принципов – это как дышать углекислым газом, когда легкие твои «откалиброваны» под кислород. Видимо, в комсомоле мне будет несладко…

– А теперь, Эдик, вторая заповедь. – Виктор Дмитриевич словно не заметил моего замешательства. – «Не важно, что. Важно – вовремя». Дали тебе, – он отхлебнул чаю, – задание. Статью написать, отчет, подготовить мероприятие. И вот ты, молодой и ретивый, стараешься сделать как можно лучше. Стараешься, работаешь, сроков не замечаешь… А сроки-то и прошли. А ты ничего не показал. Так вот, это неправильно. Подошел срок – покажи, что есть. Пусть недоделанное. Пусть сырое. Пусть тебя закритикуют, разложат на лопатки – но все увидят: Сагалаев работает. Согласен?

Я кивнул:

– Согласен.

И понял, что совершенно искренне кивнул. Это действительно разумный принцип: даже если работа еще не сделана, но срок установлен, нужно показать, какая именно ее часть уже выполнена. Возможно, сроки изначально были нереальными. Может быть, ты неверно понял задачу. Может, тебе предложат помощь. Но оставлять руководство в неведении – последнее, что можно придумать для собственного спасения.

– Ну и хорошо. Переходим к третьей…

Заведующий архивом рассказывал заповеди, я слушал его – и все точнее и детальнее вспоминал роман Александра Зиновьева «Зияющие высоты».

Вообще, странное это было время. Мы работали в ВЛКСМ и свято верили в идеалы социализма. При этом читали запрещенные издания и не менее свято верили, что это нормально: читать «запрещенку» дома и говорить правильные слова на комсомольских собраниях.

Мы словно жили параллельно в нескольких плоскостях: вот плоскость «комсомол» – и здесь все должно быть так. Вот плоскость «друзья» – и здесь все должно быть по-другому. Что-то вроде расщепления личности, но мы весьма органично чувствовали себя в этом состоянии.

Каждый из нас, инструкторов, курировал одно или несколько изданий. Мне достался журнал «Ровесник» – популярное издание для подростков и молодежи, вольнодумное (но в рамках приличий) и действительно интересное.

Главным редактором «Ровесника» был Алексей Авксентьевич Нодия – журналист высокого класса, он сделал карьеру, пройдя все ступени от рядового репортера до первого человека в журнале.

В его подчинении были настоящие акулы пера. Он состоялся в жизни. Его журнал – один из лучших в СССР. И вот к Алексею Авксентьевичу приводят молодого кудрявого парня и говорят:

– Познакомьтесь, это ваш новый куратор. Эдик Сагалаев из Ташкента.

И что думает Нодия, глядя на меня?

Что, будь Эдик Сагалаев журналистом «Ровесника», Алексей Авксентьевич наверняка внес бы столько правок в его статью – родная мама не узнала бы. И что Эдик Сагалаев о создании журнала знает раз в десять меньше Алексея Авксентьевича.

Но в то же время Алексей Авксентьевич понимает: Эдик Сагалаев – не журналист, а инструктор ЦК ВЛКСМ. От Эдика Сагалаева что-то зависит, и возможно, не «что-то», а многое. Он может написать записку в ЦК комсомола и отметить: в руководстве журнала «Ровесник» прослеживаются кое-какие нездоровые тенденции. И нужно принимать решительные меры, пока эти тенденции не охватили весь журнал.

И Алексей Авксентьевич Нодия смотрит на меня – и понимает, что я это тоже понимаю. И я понимаю, что понимает он.

Нам ничего не оставалось, кроме как дружить.

Это был парадокс кураторства: мы, инструкторы ЦК ВЛКСМ, были моложе и «зеленее» тех, кого курировали. А главные редакторы подконтрольных нам изданий, с одной стороны, должны были прислушиваться к нам, но с другой – сами зачастую были членами ЦК ВЛКСМ и запросто, на «ты», общались с секретарями ЦК. Если бы инструктор вздумал показывать власть и надувать щеки, тот же самый главный редактор мгновенно щелкнул бы его по носу – через секретаря ЦК. Но и писать в отчетах только о том, как каждый последующий выпуск журнала оказывается лучше предыдущего, инструкторы тоже не имели права: «Ты что, закрываешь глаза на недостатки?! Где здоровая критика?!»

Я сидел в кабинете, листал «Ровесник». На Москву опускался летний вечер, давно пора было идти домой, но я не любил оставлять работу незавершенной. А доделать нужно было отчет. Тот самый отчет о свежем номере журнала «Ровесник», который я с удовольствием прочитал еще в обед.

Мне совсем не хотелось отмечать никаких недостатков, но – я должен был. Знать бы, какие…

Поднял трубку, по памяти набрал номер:

– Алексей Авксентьевич, алло!

Я улыбнулся, услышав в трубке хриплый голос Нодии (он был диабетиком, но курил как паровоз. Врачи увещевали: «Или сигареты, или жизнь!» Нодия говорил, что без сигарет – не жизнь).

– Да, Эдик, как дела?

– Сижу с отчетом по «Ровеснику»… – Я на секунду замолчал, а потом выдохнул: – Алексей Авксентьевич, что, если я в недостатки запишу низкое качество фотографий?

– Запиши, запиши! – Я буквально увидел, как он улыбнулся. – Нам давно пора технику менять – может, прочитают твой отчет, побыстрее выделят деньги на обновление.

Так мы и договаривались порой. Система делала все, чтобы превратить нас в партийных бонз. А мы – все, чтобы оставаться людьми.

Хотя искушения были большими – и далеко не все их выдерживали. Мы приезжали в ЦК ВЛКСМ из своих провинциальных городов. И каждый из нас, осмотревшись и пообвыкнув в новой роли, обнаруживал себя на старте настоящей карьеры. Перед нами, комсомольцами, открывались пути, которые и не снились нам на периферии. Стать замглавреда во всероссийском журнале. Или в молодежной редакции Центрального телевидения. Или перейти в ЦК КПСС… Впрочем, для того чтобы взяли в ЦК КПСС, нужно было обладать качествами, которыми я не обладал (и уж точно не хотел обладать).

Всего-навсего – подсуетись. Попридержи язык. Доложи первым… Были те, кто суетились, придерживали, докладывали. Сейчас логически напрашивается фраза «но были и другие», хотя на самом деле – мы все были другими. Может, и существуют где-то абсолютно добрые и абсолютно злые люди, только я таких пока не встречал. В каждом человеке намешано всякое.

Мы занимались благотворительностью – не напоказ, не для строчки в отчете, а потому что – а как иначе? Больной ребенок, которому нужна помощь? Бросали все силы. Трудные подростки? Занимались с трудными подростками. Встречались, разговаривали, снова встречались и снова разговаривали.

Ветераны войны – это было святое. Мы уважали их бесконечно, каждый инструктор курировал (здесь это слово имело совсем иное значение) «своего» ветерана – и кураторство отнюдь не сводилось к подаркам на 9 Мая.

Может, комсомол был и не лучшим местом, где нужно вырабатывать систему ценностей, но я оказался в комсомоле. И вырабатывал свою систему ценностей там, изучая ВЛКСМ изнутри, отторгая фальшь комсомольских отчетов и впитывая здравые моменты.

Кто-то сказал, что комсомол зажигал молодежи глаза. Думаю, этот кто-то перепутал причину со следствием – в комсомоле трудно было работать, не имея горящих глаз. Когда наступила новая эпоха – с новыми экономическими, моральными, политическими ценностями, – я совершенно не удивился, увидев, что первыми, кто сориентировался в ней, стали бывшие комсомольцы. Тот же Ходорковский, к примеру. Комсомольцы умели чувствовать новое.

Портрет человека. Ирина Червакова

В Москву она приехала из Норильска: работала там секретарем горкома комсомола. Вообще, чтобы понять Иру, нужно знать Норильск. Город за полярным кругом, край вечной мерзлоты был еще и краем свободомыслия.

В Норильск ссылали заключенных. В основном – политзаключенных. Норильской горно-обогатительный комбинат, нынешний «Норникель», построен во многом благодаря их труду.

В Норильск приезжали Окуджава, Аксенов – и вся та творческая интеллигенция, что вполне могла бы быть причислена к диссидентам. В Норильске жили не по Конституции, а по чести и совести. Предательства не прощали, понятие дружбы было свято.

В такой атмосфере в норильском горкоме комсомола работала Ира Червакова. А потом – со всем своим идеализмом, честностью, чистотой – переехала на работу в московский ЦК ВЛКСМ.

Мы сдружились с ней сразу: наши сыновья были ровесниками, обоих звали Мишами. Нам было по пути до дома – и возвращаясь с работы, мы порой надолго останавливались у развилки, чтобы договорить разговор, дообсуждать мысль, доспорить о чем-то важном.

Но главное – мы были с ней людьми одной крови. Разве что идеализма в ней оказалось побольше. Ее представление о комсомольцах базировалось на книге о Павке Корчагине – она была искренне уверена, что таким настоящий комсомолец и должен быть: советским подвижником и святым. Не меньше.

Иру в ЦК комсомола уважали все. Даже самые прожженные карьеристы понимали: она – тот самый «гений чистой красоты», по-настоящему честный человек и эталон нравственности, по которому можно оценивать любой свой поступок. Просто подумать: «Что про это сказала бы Ира Червакова?» – и все становилось ясно.

В ЦК ВЛКСМ Ира курировала молодежную редакцию телевидения. Не случайно: она сама начинала как телевизионный журналист. В «молодежке» Иру обожали так же сильно, как в ЦК. Никто не называл ее Ириной Михайловной – только Ира, Ирочка.

Каждый раз, когда «сверху» прилетала критика на вышедшую в эфир передачу, Ира грудью бросалась на защиту «своих». А претензий к работе молодежной редакции было хоть отбавляй – слишком уж много вольнодумства позволяли себе ее сотрудники. Словом, Ира регулярно получала за «своих». Но не переставала их столь же рьяно защищать.

– Эдик, – Ира поймала меня за локоть в коридоре ЦК, – пойдем в кабинет, надо поговорить.

– Да давай тут. – Я куда-то спешил, на счету была каждая минута.

– Нет, Эдик, это серьезно, пойдем.

Я знал: у Иры из-за ее «молодежки» непростой период. Ее телевизионщики «довыступались»: руководство ЦК партии приняло решение уволить заместителя главного редактора молодежной редакции Маргариту Эскину. В партии сочли, что корень вольнодумства – это Маргарита Александровна, и решили избавить от нее редакцию.

Вообще, журналисты «молодежки» работали в практически идеальных условиях. С одной стороны их прикрывала Ира Червакова, с другой – главный редактор Валерий Александрович Иванов, которого руководитель Центрального телевидения Энвер Назимович Мамедов называл главным редактором с глазами кормящей матери. В больших голубых глазах Иванова и правда светилось столько любви к своим сотрудникам, что становилось понятно: «молодежка» под надежным прикрытием.

Но Эскину уволили. Редакция гудела, как разворошенный улей. От волны гнева спасало лишь одно: по «молодежке» прошел слух, что на место Маргариты Александровны поставят Ирочку Червакову. Свою! Родную Ирочку!

– Эдик, я не пойду работать в редакцию. – Ира закрыла дверь кабинета, но по-прежнему держала ручку, словно была готова тут же убежать.

Вот это поворот. Я мгновенно забыл все срочные дела.

– Почему, Ира?

– Не пойду. Более того – я и в ЦК ВЛКСМ оставаться не буду. Я окончательно разочаровалась во всем… во всем… – Ира обвела взглядом кабинет: – Во всем этом. Я уезжаю из Москвы.

– Уезжаешь?!

– Да. Поеду в Лесосибирск, это Красноярский край. Я уже приняла предложение – буду работать там заместителем директора дома-интерната.

И вот тут я забыл не только срочные, но и вообще все свои дела.

– Ира, ты что?! Ну хорошо, ты разочаровалась в ЦК, но зачем уезжать из Москвы? Почему ты не хочешь на телевидение? Что случилось?

Главное потрясение ждало меня впереди.

– А на должность заместителя главного редактора я порекомендовала тебя.

Глава четвертая

Центральное ТВ

Валерий Александрович Иванов, главный редактор молодежной редакции Центрального ТВ, высокий, худой, смотрел на меня теми самыми «глазами кормящей матери». Впрочем, никакой любви в мою сторону эти глаза не излучали. Скорее, я читал в них тревогу за будущее молодежной редакции. Словно бегущая строка: «Если я ошибусь с выбором, от этого пострадают все».

Иванов должен был принять решение – брать меня на должность своего зама или нет. Он понимал: я совершенно не готов к тому, чтобы стать полноценным заместителем. Тем более – заменить собой Маргариту Эскину. Я никогда не работал на телевидении, я понятия не имел, как оно создается.

Но, с другой стороны – и это тоже читалось в его глазах, – если Иванов не возьмет меня, должность зама пустовать не будет. Вряд ли Иванову разрешат выбрать заместителя «из своих». Скорее, пришлют «из системы» – какого-нибудь румяного комсомольского парня или обесцвеченную пергидролем партийную тетку. Или того хуже – системного «держиморду». И возьмется этот парень, тетка или держиморда наводить привычные ему порядки. Что станет с редакцией?

«А этот хотя бы безобидный», – эта мысль мелькнула во взгляде Валерия Александровича так ярко, что мне показалось, он высказал ее вслух.

– Хорошо, Эдуард Михайлович, – Иванов протянул мне руку. – Я одобряю решение назначить вас на должность заместителя.

Следующим этапом было собеседование у Мамедова.

Портрет человека. Энвер Мамедов

Сейчас, когда я пишу эти строки, Энверу Назимовичу 96 лет. Совсем недавно я поздравил его с днем рождения, мы говорили с ним о прошлом и будущем телевидения… Если бы мне, двадцатипятилетнему, кто-нибудь сказал, что я буду спокойно разговаривать с Мамедовым, я бы подумал, что тот человек странно шутит. Мамедова уважали почти как небожителя.

Во время Великой Отечественной войны Мамедов был разведчиком и военным переводчиком. В совершенстве владел английским, немецким, итальянским, французским языками. Он участвовал в Нюрнбергском процессе – сопровождал на нем генерала Паулюса.

Энциклопедически образованный человек, эрудит. В 70-е годы он был первым заместителем председателя Гостелерадио СССР – руководителем Центрального ТВ.

И он все-таки был небожителем. Высокий и красивый той самой мужской красотой, от которой млели все женщины, во время летучек в большом зале он любил ходить по периметру и поправлять пальцем стрелки на часах – невзначай. Другим людям, чтобы дотянуться до этих часов, приходилось вставать на стул.

Он умел делать несколько дел одновременно: однажды мы пришли к Мамедову в кабинет вместе с Владимиром Ворошиловым. Мамедов при нас начал отсматривать выпуск программы «Что? Где? Когда?».

Вернее, Мамедов включил запись – а сам в это время разговаривал по телефону, читал газету и делал какие-то пометки в своем блокноте. Ворошилов ерзал на стуле – его бесило пренебрежение Мамедова к программе.

Выпуск закончился.

– Хорошая передача, – сказал Мамедов. – На пятнадцатой минуте – посмотрите там – будет неуважительная реплика про Пржевальского. Уберите ее, пожалуйста.

Он действительно делал несколько дел одновременно… и каждое из этих дел – качественно.

Впрочем, история с Ворошиловым случилась позже. А пока меня привели к Мамедову для знакомства.

Нужно бы вспомнить, какие вопросы задавал мне Мамедов и что я отвечал. Но не могу. Та наша первая встреча осталась в голове как туман. Я казался себе воробьем, чирикающим что-то орлу. И, как ни странно, орел меня слушал.

После встречи Мамедов позвонил Тяжельникову, первому секретарю ЦК ВЛКСМ. Здесь я должен объяснить некоторые «правила кадрового приличия», которые царили тогда в наших организациях.

Крепостное право в России отменили в 1861 году, но отголоски его сохранялись еще очень долго. В любом случае, в ВЛКСМ была негласная норма: для того чтобы шагнуть на новую ступень карьерной лестницы (а то и вовсе – сменить «лестницу»), нужно было на своей нынешней ступени отработать минимум пять лет. Объяснялось это просто: в первые год работы государство скорее вкладывало в молодого сотрудника аппарата, чем получало что-то от него. Приехавшему в Москву специалисту давали квартиру, вводили его в курс дела, обучали тонкостям, которым уж точно не учат в вузе.

Словом, уходить из ЦК ВЛКСМ раньше чем через пять лет работы считалось неприлично. Да и глупо, если уж быть честным.

Был и еще один момент кадровой этики. Если руководитель одной организации хотел взять к себе на работу сотрудника другой организации, он должен был позвонить нынешнему начальнику этого человека. Так сказать, уведомить о намерениях.

Словом, легендарный Мамедов сам позвонил Тяжельникову. Двухсерийный диалог этот достоин того, чтобы быть приведенным в книге практически дословно – благо мне его пересказывали в лицах.

– Евгений Михайлович, – Мамедов говорил в трубку и одновременно читал передовицу газеты. – Мы тут посоветовались и решили взять вашего Сагалаева на место заместителя главного редактора молодежной редакции.

Реакция у Тяжельникова была идеальной. Ничем не выдав своего изумления, он нарочито равнодушно переспросил:

– Сагалаева? Хм, не помню у нас такого. Энвер Назимович, давайте я уточню, о ком вы говорите, и перезвоню вам, чтобы разговаривать предметно.

Положил трубку и тут же нажал кнопку селектора:

– Сагалаева ко мне! Срочно!

Когда я вошел в кабинет, Евгений Михайлович представлял собой не человека, но – разъяренного тигра.

– Это что такое?! – кричал он. – Ты куда собрался?! Ты еще пороху не нюхал, а туда же?! Ты поработай свои пять лет, а потом!

Сел на стул.

Выдохнул.

Взглянул на меня.

– Откажись.

Я удержал его взгляд и сказал спокойно:

– Не откажусь.

– Что?! – Тяжельников взорвался новой порцией гнева. – Да мы тебя сгноим! Квартиру отнимем! Обратно – в свой Узбекистан! Первым самолетом! Чтоб духу твоего здесь не было! Да как ты смеешь!

– Я не откажусь. Делайте что хотите, – я говорил тихо и ровно. Так, словно все мои эмоции остались за дверью кабинета. А здесь, перед лицом бывшего начальника, осталась только каменная уверенность: я буду работать на телевидении.

Да, я понимал: Тяжельников – уже бывший мой начальник. И он это понимал тоже.

Он не мог отказать Мамедову. Он не мог отобрать у меня квартиру, хотя… кто знает? В любом случае – не отобрал.

Я повернулся и вышел из кабинета.

И в это время Тяжельникову второй раз позвонил Мамедов.

– Ну что, Евгений Михайлович? – Мамедов был доброжелательно-холоден. – Вы уже выяснили насчет Сагалаева?

– Да, Энвер Назимович. – Тяжельников постарался придать голосу озабоченную интонацию. – Но вы знаете, он ведь еще совсем неопытный…

И вот здесь Мамедов сделал шикарный ход. Собственно, не зря его считали легендой. Его мозг умел работать так, как не работал ничей другой. И выдавать решения, которые никому другому не пришли бы в голову.

– Как, Евгений Михайлович? – Мамедов почти искренне удивился. – Разве в вашем аппарате есть неопытные люди? Как такое возможно?

Тяжельников проиграл. Он понял это сразу – еще в тот момент, когда Мамедов только произносил свою фразу. Да, первый секретарь ЦК ВЛКСМ попытался отыграться, объясняя:

– Нет, что вы, что вы! Но он же все-таки молодой!

Но и этим аргументом лишь дал Мамедову дополнительный козырь:

– А что, разве в ВЛКСМ зажимают молодежь? Не дают ей расти?

Здесь уже Тяжельников не нашелся, что ответить. И я, попрощавшись со своими комсомольскими приятелями, отправился на новую, телевизионную дорогу жизни. Знал ли я, что она станет моей главной дорогой? Нет. Просто видел, что не могу пропустить такой поворот судьбы.

Лестница между двенадцатым и первым этажами достаточно длинна, чтобы успеть подумать: «А не обнаглел ли я?» Молодежная редакция Центрального телевидения располагалась на 12-м этаже. Студия – на первом.

Только что, в мой первый день работы заместителем Валерия Иванова, меня представили коллективу:

– Познакомьтесь, это Эдуард Михайлович Сагалаев, ваш новый руководитель.

Мои новые подчиненные смотрели на меня: Саша Масляков, Кира Прошутинская, Владимир Соловьев (он ушел из жизни в 50 лет, в 1990 году), Анатолий Лысенко. Перед ними стоял 27-летний парень в странном костюме в желто-черную полоску – младше их всех и очевидно разбиравшийся в телевидении на том уровне, который позволяет отличить КВН от «А ну-ка, девушки!», – не больше.

Я смотрел на них. Люди, которых я видел по телевизору. Люди, чьи программы я старался не пропускать. Люди, которые были настоящими звездами.

«Хорошо хоть, костюм у меня приличный», – почему-то мелькнуло в голове. Я приехал в Москву из Ташкента чуть больше года назад: мне казалось, что костюм, отдаленно напоминающий узбекский халат, несомненно, прибавит мне статуса. Красивый же костюм! Модный.

К костюму, кстати, прилагались усы – отпустил их, чтобы казаться взрослее: в молодежной редакции я был одним из самых молодых сотрудников.

Наше знакомство прошло штатно – я улыбнулся и что-то сказал коллективу, коллектив улыбнулся и что-то сказал мне. После того как церемония была закончена и я вышел из кабинета, в закрывшуюся за мной дверь ударилось всеобщее недоумение: «Это что за усатый-полосатый?»

«Надо хоть посмотреть, как тут все устроено», – с этими мыслями я пошел в студию. Я шел один, заглядывая в приоткрытые двери и пытаясь понять: как это работает? Кто эти люди? Что мне теперь делать?

В одной из студий стоял дым коромыслом: рабочие возводили сложносочиненные декорации, посреди зала стоял невысокий мужчина в очках и руководил процессом:

– Кабель сюда! Да сюда, вы что, не понимаете? Камеру левее! Еще левее, еще! Стол – в угол. В угол стол, вы слышите меня?

Я замер. Было ужасно интересно, что происходит, кто этот человек, какая передача будет сниматься. Даже тревога меня отпустила: телевидение очень быстро захватывает, накрывает своей энергий, подпитывается твоей – и отдает ее тебе же, наполненную эфирами.

– А ты чего стоишь? – Невысокий человек смотрел прямо на меня. – Ну-ка бери стул и понес. Вон туда, видишь?

– Вижу, – кивнул я.

Подошел, взял стул…

– И второй сразу бери! Донесешь! – прикрикнул человек.

Взял второй, понес.

Кто его знает, как тут у них на телевидении. Может, это в порядке вещей – чтобы заместитель главного редактора таскал стулья? Может, это что-то вроде субботника – все выходят вместе и работают на благо общего дела? Может… ну, в конце концов, что я скажу: «Мужчина, извините, но мне кажется, я – ваш руководитель и носить стулья не буду»?

Я отнес стулья. Потом – еще какой-то реквизит. И еще. А потом сказал:

– Извините, я должен уйти. – И пошел.

– Э, а куда делся этот парень? Усатый такой, в костюме? – Невысокий человек оглянулся по сторонам. – Он стулья таскал.

И вот тут невысокому человеку сказали:

– Владимир Яковлевич, так это же Сагалаев! Новый зам Иванова.

А невысокий человек был Владимир Ворошилов.

Ровно в тот же момент у себя в кабинете на двенадцатом этаже я спрашивал у новых коллег:

– А вот сейчас в студии готовятся к съемкам программы…

И мне отвечали:

– Это же «А ну-ка, парни!». Режиссер Владимир Ворошилов, разве вы незнакомы?

Ворошилов зашел ко мне в кабинет вечером того же дня. Поздоровался, сделал вид, будто никаких стульев между нами не было. Я тоже поздоровался с ним…

Через минуту мы оба не выдержали и расхохотались. Он понял, что я не держу на него зла, – и что я, конечно, не телевизионщик, но и не застегнутый на все пуговицы чиновник. Нормальный человек.

В кабинете было тихо – если бы не стук пишущей машинки, можно было бы подумать, что меня здесь совсем нет. Но я был.

И я писал сценарий документального фильма – не потому, что этим должен заниматься заместитель главного редактора молодежной редакции ЦТ, а потому, что сценарий стал моим последним шансом на уважение в глазах коллег.

После четырех месяцев работы в молодежной редакции я понял, что попал не туда. Что у меня слишком мало знаний, опыта, прожитых лет, чтобы занимать эту должность. Для своих подчиненных я был «усатым-полосатым», не более.

«Я напишу сценарий!» – решение выскочило так внезапно, что я даже произнес его вслух.

Как же я раньше не догадался? С сочинением очерков, эссе и статей у меня никогда не было проблем (все-таки газетное прошлое дает о себе знать!), фактура тоже есть – год работы в комсомоле. Это будет сценарий многосерийного документального фильма о комсомольцах.

Я писал весь вечер и половину ночи. Вернулся домой, рухнул на кровать, утром снова на работу – и в перерывах между текучкой снова за сценарий. Потом еще вечер, ночь – и он готов.

– Валерий Александрович, – утром, предвкушая собственный триумф, я протянул пачку листов Иванову. – Я тут написал сценарий. Вы не могли бы его посмотреть?

– Конечно-конечно! – Большие голубые глаза Иванова засветились интересом. – Обязательно прочту.

Весь день я ходил как накануне именин – ждал, что вот-вот откроется дверь, войдет Иванов, скажет: «Гениально!» Ну хорошо, пусть не «гениально». Но я чувствовал, что этот сценарий перевернет отношение молодежной редакции ко мне.

Следующим утром я не выдержал – сам пришел к Валерию Александровичу.

– Что скажете? Как вам сце… – и по лицу Иванова все понял.

Его щеки краснели от неловкости. Он прятал глаза, опускал их на стол, рефлекторно натыкался на мой сценарий – и отскакивал от него взглядом, как от грязной лужи.

И я вдруг увидел свой сценарий глазами Иванова. И понял, какой комсомольский бред написал. И сказал сразу же, лишь бы избавить начальника от неловкости:

– Валерий Александрович, я все понял, простите, что занял ваше время.

– Ничего-ничего, – он облегченно выдохнул, – со всяким бывает.

Мой последний козырь оказался не то что самой невзрачной картой – он даже не был картой вовсе. Так, пустая картонка.

Оставаться в молодежной редакции мне больше незачем.

Поздним вечером я снова сидел в своем кабинете. Уже не стучала пишущая машинка. Уже тишина казалась приговором. Я, стакан и бутылка портвейна. Сегодня я еще заместитель главного редактора, а завтра напишу заявление – и… не знаю. Куда-нибудь.

Вот за это и надо выпить. Я налил портвейн в стакан, поднял его…

– Ой! – в кабинет заглянула молодая девушка, помощник режиссера. – А я тут в приемной разбиралась с письмами, думала, никого уже нет. И вдруг – шум из вашего кабинета. Я подумала: что-то не так. Заглянула – тут вы…

Она явно не ожидала меня увидеть, да еще и с портвейном. Поэтому первую фразу выпалила как из автомата, смущаясь от своего внезапного вторжения. Но, когда сочла, что дежурные извинения принесены, посмотрела на меня внимательнее:

– Эдуард Михайлович, а вы чего… – кивнула на портвейн, – тут?

Ну а что мне терять?

– Понимаешь, – я покрутил пустой стакан в руках, – собрался увольняться.

– Увольняться?! – ее глаза округлились. – Зачем?!

Ее удивление меня подбодрило. Если она удивляется моему решению – значит, считает, что я на своем месте? Или хотя бы почти на своем? Может, я небезнадежен?

– Я не понимаю, что происходит, – сказал я, решив быть с ней предельно честным. – Не знаю телевидения, не улавливаю процесс. Вот скажи сама: зачем я здесь?

– Ой, ну ведь это же просто! – Она как-то по-женски всплеснула руками. – Я вам сейчас все расскажу.

Мы просидели с ней долго-долго. Она рассказывала, как нужно общаться с сотрудниками «молодежки». Когда ругать, когда хвалить. При ком – нахмурить брови, а кого – не заметить.

– И спрашивайте, Эдуард Михайлович! – то и дело повторяла она. – Спрашивайте, мы вам все-все объясним!

Утром мы с ней простились… и я понял: нужно учиться у женщин.

Я уже говорил: телевидение – это колоссальный источник энергии. Кто-то умеет ее отдавать, кто-то – брать. Кого-то она разрывает на части, кто-то направляет ее в дело. Но на телевидении невозможно жить с потухшим взглядом. Глаз должен гореть!

У меня он горел всегда.

Даже в первые недели работы, когда я совсем плохо понимал, что происходит вокруг, меня переполняли идеи. Я не поднимался в лифте на 12-й этаж – бежал по лестнице пешком. Ждать лифта было невыносимо – хотелось быстрее, сильнее, сейчас!

В ту ночь я понял: мне не хватает знаний, но теперь я понимаю, где их получить.

У женщин.

Через полгода все шутили: «Сагалаев превратил редакцию в свой гарем». Я не то чтобы заводил серьезные романы – но стал общаться с девушками и женщинами на том уровне отношений, когда каждая понимала: я выделяю ее из числа остальных! Я восхищаюсь ею, она мне интересна, она – важна.

Нормы морали никогда не диктовали телевизионщикам, как жить. В молодежной редакции процветали такие перекрестные романы, что ни одному мексиканскому сериалу не снилось. И при этом мы каким-то непостижимым образом умудрялись не просто мирно жить, но и дружить!

А я еще и учился. Спрашивал у каждого: «Как вы это делаете?» Сидел в специальном автобусе с ПТС, передвижной телевизионной станцией, когда выезжали на съемки. Вникал в детали.

И с каждым вопросом, с каждым своим заинтересованным взглядом чувствовал, как растет ко мне уважение.

Через год мое прозвище «усатый-полосатый» стало синонимом профессионализма. Правда, называли меня так только за глаза и по-доброму. В глаза звали по-разному: кто-то Эдиком, кто-то Эдуардом Михайловичем, а чаще всего называли СЭМ.

Глава пятая

Молодежная редакция – лучшие годы

На большую летучку, как и положено, собрались все руководители Центрального телевидения. Текущие дела, ближайшие планы, а потом – обзор. Каждую неделю один из руководителей становился «дежурным по ТВ». Он смотрел все передачи, что показывали на первом и втором каналах (благо каналов тогда было немного): «Клуб кинопутешественников», КВН, новую постановку Марка Захарова, «Очевидное – невероятное», программу «Время», – а затем делал анализ теленедели.

Понятно, что на время дежурства его освобождали от многих текущих дел, и понятно, что дежурство это было весьма ответственным.

– Кто сегодня докладывает? Сагалаев? – Мамедов посмотрел на меня, и я, взяв блокнот, пошел к трибуне.

Мне не было ни страшно, ни даже тревожно. Анализ программ – задача сложная лишь в том смысле, что отнимает много времени. Но она не требует невероятного напряжения ума… впрочем, поначалу все было по-другому.

Я шел и вспоминал свое первое дежурство.

Самый молодой из всех, самый неопытный – как я мог что-то им советовать? А как – критиковать? Я тогда открыл рот – и не смог произнести ни слова: в горле пересохло. Спас Мамедов. Увидел мое состояние и сказал:

– Но, прежде чем ты начнешь говорить, я скажу вот что… – и своим полутораминутным спичем дал мне возможность отдышаться.

По гроб жизни я ему за это благодарен – если бы не те спасительные полторы минуты, может быть, моя карьера пошла бы по-другому. А тогда я смог каким-то образом выдохнуть, настроиться на выступление и произнести что-то вроде: «Итак, какой была эта неделя?» Вторым моим спасением стала российская и зарубежная литература.

Я понимал: если буду высказывать лишь свое мнение, меня сочтут выскочкой и самовлюбленным типом. Если в докладе не будет ничего, кроме общих мест, меня сочтут недалеким человеком (впрочем, в глупцы могут записать и в первом случае). Значит, каждое свое высказывание я должен подкреплять ссылкой на авторитет.

И этим авторитетом стала литература. Все свое детство и юность я провел с книгами и действительно был, а не казался начитанным. Память меня не подводила, и я легко мог цитировать целые куски из любимых произведений.

И я цитировал. Пушкина, Драйзера, Вознесенского, Пастернака, Шекспира… Кого я только не приводил в свои защитники, к какому писателю не апеллировал!

И по реакции зала видел: попадаю! Может быть, мои фразы звучали для слушателей весомо лишь потому, что крепко держались за цитаты из классиков, но это все-таки были мои фразы. И каждый их одобрительный взгляд, каждый кивок головы придавал мне сил.

Да ведь это же было всего несколько месяцев назад. А сейчас я уже совершенно свободно выступаю на летучках, хвалю одних и «громлю» других… Как это получилось – столь стремительно?

Молодежная редакция на сто процентов оправдывала свое название. Мы были молодыми не по возрасту даже – по духу. Нам хотелось смеяться, шутить, мы были смелыми и бесшабашными. Вспоминаю старые выпуски программ, мысленно пересматриваю их глазами современного зрителя и буквально слышу его недоуменный вопрос: «А где смелость?»

Все зависит от точки отсчета. То, что в 70-е годы было смелостью, сегодня считается делом рядовым. И наоборот.

«Молодежка» выходила в прямой эфир. Однажды в передаче, предшественнице КВН, она называлась «Вечер Веселых Вопросов», известный композитор и любитель розыгрышей Никита Богословский предложил зрителям прийти в Дом культуры МГУ, где проходили съемки, в шубах, валенках и со сковородками в руках. Дело было летом. И вся Москва ринулась в этом странном обличье к месту прямого эфира. Был жуткий скандал, «Вечер Веселых Вопросов» закрыли. Но редакция не успокоилась и продолжала рискованные эксперименты. На месте ВВВ возник КВН, ставший на многие годы (с драматическими перерывами) самой популярной передачей телевидения. Первые ее авторы Муратов, Аксельрод и Яковлев вскоре покинули проект. А настоящий облик КВН приобрел благодаря Белле Сергеевой, выдающемуся режиссеру, и ее коллегам, которые много лет успешно его развивали.

А однажды в редакцию обратились сотрудники Министерства рыбной промышленности, посетовали: все склады затарены консервами с морской капустой. Никто не хочет ее покупать, а она же полезная, ее же важно есть по сколько-то там граммов в день! На самом деле министерство, конечно, пеклось не о здоровье потенциальных покупателей, а о выполнении плана, но с морской капустой действительно надо было что-то делать.

И Анатолий Лысенко, который тогда вел рекламно-развлекательную программу «Аукцион», произнес «по всем телевизорам страны»:

– Кстати, обратите внимание: сейчас практически в каждом магазине страны продаются консервы – морская капуста. Она очень полезна для здоровья, но, помимо прочего, вы можете и испытать удачу: в пять банок новой партии морской капусты производители положили по жемчужине. Может быть, именно вам повезет?

Передача еще не успела закончиться, а люди уже кинулись в магазины – скупать морскую капусту чемоданами.

Скажете, это был нечестный прием? Что ж, тогда именно так представляли рекламу. И, кстати, реклама Лысенко достигла цели: капусту смели подчистую.

Если называть вещи своими именами, молодежная редакция делала блокбастеры. Передачи «А ну-ка, девушки!» и «А ну-ка, парни!» собирали огромные аудитории. КВН любили все – от мала до велика. «Что? Где? Когда?» – тема отдельного разговора, об этой передаче и о Владимире Ворошилове я расскажу в следующей главе.

Телевизионщики не покупали авторские права на передачи у западных компаний. Сами делали программы, которые и сегодня, возроди их в новом качестве, попали бы в топ.

А тогда… Помню, как приезжали со всей страны девушки на съемки своих «А ну-ка…». Как они готовились, как репетировали, как сотрудники редакции расставляли камеры и свет. Камер тогда было поменьше, но тогда, как и сейчас, все зависело от режиссера и его команды. Многокамерной съемки не было – снимала последовательно одна камера, вторая, третья. Не успел вовремя переключиться с одной камеры на другую, не поймал эмоцию на лице – все, заново не переснимешь. Ты потерял кадр, который мог бы притянуть к себе внимание миллионов.

Телевидение кипело, бурлило, рождалось на глазах… первый год моей работы в молодежной редакции, который начинался так тяжело, завершался в ощущении бесконечного счастья и полета.

Все-таки телевидение – это энергия. Она решает в жизни все. Есть у тебя энергия – все будет. А у меня энергия была – та самая, что я впитывал в течение всего своего детства в Самарканде, когда рефлекторно переходил на солнечную сторону улицы.

Портрет человека. Нина Зверева

Работая в молодежной редакции, я часто ездил в командировки – как правило, на фестивали молодежных программ. На такие события съезжались телевизионщики со всего СССР: в те годы региональное телевидение существовало практически в каждой области, крае, республике. И на каждом телевидении выпускали молодежные программы.

Фестивали, конечно, проходили очень весело, вино лилось рекой. Но все равно безусловно приоритетным был заинтересованный разговор о молодежном вещании – телевизионщики показывали фрагменты своих программ, мы их разбирали, объясняли, что правильно, что – нет. Спорили о деталях, но были единодушны в главном – мы все были преданы телевидению.

На тех фестивалях я приобрел много единомышленников, которые стали моими друзьями на долгие годы. Одна из них – Нина Зверева. Она работала в молодежной редакции горьковского телевидения и приехала на фестиваль со своими сюжетами.

И мы как-то очень быстро поняли, что говорим с ней на одном языке.

Да, я оперировал терминами Центрального телевидения (если можно так сказать), она – регионального, но в целом наши взгляды поразительно совпали. Помню, мы шли по какому-то парку, обсуждали сюжеты, начался дождь – я рефлекторно снял свой плащ, постелил его на лавочку, мы сели – и продолжили говорить. Кажется, этот разговор приобрел какой-то романтический оттенок.

Нина была прирожденным журналистом. В 90-е годы она уже стала собкором ВГТРК. Она делала интервью с Борисом Немцовым, который тогда был губернатором Нижегородской области, с президентом Ельциным, снимала интересные фильмы… Когда нужно было представить журналистов к правительственной награде, она оказалась единственным репортером не московской, а региональной редакции.

Ее роман с телевидением закончился примерно в то же время, что и мой. Но мы продолжаем тесно общаться до сих пор. И если тогда, во время фестиваля молодежных программ, она училась у меня, как снимать сюжеты, то теперь уже я учусь у нее.

Нина Зверева стала одним из самых авторитетных в России тренеров по ораторскому искусству. Она пишет книги, выступает перед самыми высокопоставленными аудиториями – от топ-менеджеров корпораций до политиков федерального уровня.

Нужно видеть, как легко она говорит и как ловят ее советы те самые «люди, принимающие решения».

Кстати, именно она подала мне идею этой книги. И очень ревностно относилась к тому, как я ее пишу, настаивала, чтобы работа над книгой была завершена. Сама же она сделала фантастическую карьеру не только профессиональную, но и жизненную. У нее большая интернациональная семья, где смешались представители, пожалуй, десятка национальностей и где все очень дружат, – это ли не символ того, как тесно мы связаны на планете?

Мой первый год работы закончился уходом Валерия Александровича Иванова на новую должность. Вместо него главным редактором стал Евгений Широков – человек совсем другой формации, до молодежной редакции он руководил радиостанцией «Юность». Но и с ним мы быстро нашли общий язык. Вместе сделали сериал «Наша биография» – 60 серий о 60-ти годах советской власти. Пропаганда? Нет, мне до сих пор за этот сериал не стыдно. Мы показывали хронику, которую до нас не показывал никто. В нашем фильме были те, кого в 30-е годы вымарывали с фотографий. Даже Троцкий – и он был.

Серию про 37-й год переснимали по двадцать раз – резали, восстанавливали. Снова резали, снова отбивали – по кадру, по секунде, по крупицам.

За этот фильм мы, одиннадцать его авторов, получили Госпремию. Мне было 32 года – и я получал награду, которую одновременно со мной вручали Андрею Вознесенскому, Фрунзику Мкртчяну… «Это со мной? Это происходит со мной?» – спрашивал я себя. И в очередной раз думал: как хорошо, что в тот день, когда я твердо решил уходить из «молодежки», я все-таки не ушел, а начал учиться у коллег.

Потом моя работа в молодежной редакции «перетекла» на радиостанцию «Юность». Если оглянуться в прошлое, пожалуй, это было самое счастливое время – год работы главным редактором «Юности».

К нам в редакцию часто приходил Юрий Визбор – порой не один, а с Адой Якушевой – вы знали, что именно ей он посвятил песню «Милая моя, солнышко лесное»?

Татьяна Бодрова (сейчас она продюсер программы «Время») делала передачу о джазе и рок-музыке. Андрей Вознесенский читал в эфире свои стихи.

Каждый раз, когда выходил очередной «несоветский» выпуск радиостанции «Юность», заместитель председателя Гостелерадио Юрий Николаевич Орлов падал в обморок – партийный бонза, он не понимал: как мы посмели? Как мы могли? Как нам такое вообще в голову пришло?

Вызывал нас на ковер, чихвостил на чем свет стоит, требовал принять меры – мы кивали… и вновь выпускали в эфир что-нибудь джазовое.

Мы ставили телеспектакли, наша выездная редакция путешествовала по всей стране – вплоть до самых отдаленных таежных уголков. Кстати, вместе с редакцией ездила и Алла Пугачева – мы все были такими молодыми и счастливыми, что казалось, так будет всегда.

Но моя «Юность» длилась около двух лет. А потом вновь позвала «молодежка», но уже – на должность главного редактора.

…Нам было по пути – домой мы часто шли вместе, разговаривая обо всем. Нам было нетрудно обсуждать самые неудобные темы, но в этот раз Зинаида Ивановна Васильева явно хотела что-то мне сказать, но так же явно нервничала.

Зинаида Ивановна работала в молодежной редакции дольше меня. Когда я пришел в «молодежку», она уже была заместителем Валерия Иванова, так что мы с ней оказались на равных. Сейчас я уже был ее начальником, она – моим замом.

– Зинаида Ивановна, вы ведь хотите о чем-то важном поговорить. – Я запахнул поплотнее пальто – дул слишком уж свежий ветер.

– Эдуард Михайлович, – произнесла она, будто решившись на откровенность. – Понимаете… вы прорыли канал с холодной водой – между собой и сотрудниками. Вы это сделали! Зачем?

Мое возвращение в молодежную редакцию большинство сотрудников приняли с радостью. Но потом многие стали замечать: Сагалаев-зам и Сагалаев-главред – это два разных Сагалаева. На должности главного редактора я стал жестче, требовательнее и холоднее. Кто-то обиделся. Кто-то разочаровался. Кто-то понял.

Есть очень тонкая грань между замом и первым руководителем.

У зама всегда есть тот, кто его прикроет. Тот, кто заметит его ошибки или устранит их последствия. Поэтому зам может себе позволить дружить с коллективом. Он может разрешать другим говорить себе: «Отстань, ты в этом ничего не понимаешь! Не лезь!» Он может быть милым и приятным в общении.

А первое лицо – не может.

Руководитель – тот, кто примет удар на себя. Тот, кто будет отвечать за все, что происходит, происходило и могло бы произойти в редакции. Тот, кто прикроет своих.

Может ли он дружить с подчиненными? Возможно. Но ему всегда придется помнить, что у него нет той защиты, что есть у всех остальных.

Я был демократичным руководителем. Но установил дистанцию между собой и коллективом. Иначе меня съели бы свои же.

Глава шестая

Владимир Ворошилов

– Природа телевидения – она в чем? Что удерживает миллионы людей? – Владимир Ворошилов, автор тогда еще только появившейся игры «Что? Где? Когда?», смотрел на мелькающую за окном автобуса Москву. – Вот театр. Ты выступаешь – тебя видят одновременно ну двести, ну триста человек. И вот прямой эфир. Тебя смотрят миллионы. И миллионы людей в один и тот же момент чувствуют одно и то же. Почему они не отрываются от экранов?

– Почему?

Я уже понял: сейчас Ворошилов скажет что-то совершенно обычное для него и крайне важное для меня.

– Потому что есть событие. Кстати, что такое событие, ты понимаешь? – Он повернулся ко мне.

– Ну, это когда что-то случается, что-то происходит, – сказал я, пожав плечами.

– Нет. Вот смотри. Катаются фигуристы на льду – прыжки, повороты, спирали – это не событие. Это скучно, там ничего не происходит. Но вот фигуристка прыгает и падает на лед – это уже здорово. Причем заметь: когда она идет на прыжок – это не событие. Когда она уже лежит на льду – это не событие. Когда она падает, а все ахают – вот это событие! Момент, когда зритель: «Ах!» – вот оно.

– Не любите вы фигуристов, – рассмеялся я.

– Я люблю телевидение. Без событий оно мертвое. А вот когда Роднина падает – живое. Мы должны создавать события. Должны, понимаешь?

– Ну мы и едем – создавать, – я кивнул на пульт с сотней кнопок и проводов.

– Вот и едем! – Ворошилов отвернулся к окну.

Его уже начинал забирать в себя прямой эфир. И я уже чувствовал это. Но еще не знал, насколько драматичным окажется наше событие.

Передачу «Спринт для всех» сегодня мало кто вспомнит. А между тем в 70-е годы она была очень популярна. Фактически Ворошилов делал реалити-шоу на основе спортивных соревнований. Он подбирал крепких, атлетичных парней – и в прямом эфире эти ребята скакали на лошадях, переплывали реку, бежали, преодолевая препятствия, – словом, устраивали гладиаторские бои в советской стране.

Нерв бою придавал тот факт, что на каждой передаче в качестве одного из участников выбирали парня из публики – прямо перед соревнованиями. Зрители, конечно, болели за «своего». От экранов было не оторваться.

Камера, мотор, поехали…

– Можно я? – Из числа зрителей вышел молодой симпатичный парень. Ничем не примечательный – обычного роста, обычного телосложения, с дружелюбной улыбкой.

– Да, молодой человек, вставайте! Как вас зовут?

Имя парня я уже не вспомню. А вот фамилия была – Рабинович.

Ну, еврей и еврей. Все равно же не выиграет. А так – что ж, даже интересно.

К евреям в СССР отношение было сложное. Ни в одном законе, ни в одной газете никто бы никогда не написал, что евреи не равны другим национальностям. Но все знали: евреи, конечно, могут участвовать в соревнованиях. Но победить должен русский. В худшем случае – украинец или белорус. В порядке исключения – представитель титульной нации любой братской республики. Но не еврей. Еврей – никогда.

Первое испытание, спринт, Рабинович выиграл с блеском. Второе – плавание – наравне с еще одним участником. Третье…

– Сагалаев! – трубка спецсвязи орала голосом Лапина, председателя Госкомитета по радио и телевещанию. – Что у вас происходит?! У вас что, еврей победит в программе?!

Ворошилов сидел рядом со мной.

Сжал кулаки.

– Это честно, – повторял он. – Это честно.

– Он победит? – Я смотрел на экран: в последнем соревновании еврей Рабинович скакал на лошади, стремительно отрываясь от других всадников – молодых, крепких русских ребят.

– Это честно, – как заговор твердил Ворошилов.

– Не допускать! – орала трубка голосом Лапина.

Лошадь упала.

Под Рабиновичем упала лошадь.

Победил русский парень. А лошадь получила новую кличку – Антисемит.

В 60-е годы в СССР вышла книга «Телевидение – это очень просто». Написал ее Владимир Саппак – он был прикован к постели, и единственным окном в мир для него стал телевизор. Этот человек смотрел все программы и, обладая незаурядным аналитическим умом, смог вывести те тончайшие закономерности, что позволяли (и позволяют) телевидению так мощно влиять на умы зрителей.

Я жалею, что прочитал эту книгу позднее, чем мог бы, – уже после того, как начал работать на ТВ, как познакомился с Ворошиловым… Но я очень рад, что все-таки прочитал ее. И, читая, обнаруживал: очень многое из того, что пишет Владимир Саппак, я уже слышал от Владимира Ворошилова. Или успел прочувствовать сам.

Саппак утверждал: телевидение никогда не лжет. Даже при самом сильном желании человека выглядеть лучше, значительнее, весомее оно покажет его сущность.

То же самое говорил мне Ворошилов. Но добавлял: нужно уметь задавать вопросы.

– Ты в жизни можешь не увидеть неискренность человека, а на экране увидишь!

– Но как?

– В прямом эфире!

Он терпеть не мог работать не в прямом эфире. Мы с ним очень сблизились, хотя были невероятно разными людьми – по происхождению, по образованию, по жизненному опыту и пути. Он работал театральным художником в Театре на Таганке, в Ленкоме. Рассказывал, с каким скандалом ушел из Ленкома, как подрался с главным режиссером из-за декораций. Ворошилов сделал световые декорации, точнее, занавес из света. Поставил прожектора на самом верху сцены – и свет от них падал вниз. Но в процессе работы повредил крышу. Пошел дождь. Крыша потекла. Главный режиссер рассвирепел. Ворошилов за словом в карман не полез…

Да, мы сблизились с ним вопреки. Он был старше, я – статуснее (должность заместителя главного редактора в те годы значила многое: даже если ее занимал полный идиот, перед ним нужно было кланяться).

Ворошилов не кланялся – он учил. Приглашал к себе домой, объяснял телевизионные тонкости, злился, если я не понимал с первого раза… Может, у него по отношению ко мне были какие-то отцовские чувства – не знаю. Но мы с ним были абсолютно на равных. Иногда я даже давил на него и приказывал. Собственно, ни одно из моих приказаний не было выполнено. Мы всегда находили какой-то компромисс. И он мог отстоять свои убеждения, доказать, что это правильно.

Про телевидение много спорили.

– Я докажу, что человек в эфире – это не «говорящая голова», что это интересно! – сказал он однажды.

– Как? Вы же сами – любитель массовых действий, передач с неожиданными поворотами сюжета. А когда человек сидит и говорит…

– Я не просто любитель массовых действий! – вспылил Ворошилов. – Я еще и понимаю телевидение! И докажу вам: человек в кадре – это не обязательно «говорящая голова»!

Противоречить было бесполезно. Во-первых, я понимал: он выиграет. Во-вторых, стало интересно увидеть, что он придумал.

Передачу он назвал «Рассказы о профессиях». Казалось бы: что может быть скучнее слесаря, на протяжении сорока минут рассказывающего, каково это – работать слесарем. Или инженера. Или даже библиотекаря. Говорящая голова – она и есть говорящая голова.

Редкий случай – Ворошилов намеренно изменил любимому прямому эфиру с передачей, которую монтировали в студии. Но как он это делал!

Шла запись его интервью с рабочим-трубоукладчиком. Человек всю жизнь клал трубы – большие, маленькие, в земле, на земле…

– Тебе страшно бывает? – Ворошилов смотрел на рабочего с почти отеческим сочувствием.

– Да нет, – рабочий смущался перед камерой, пытался подбирать слова. – Чего там бояться.

– А когда на высоте работаешь?

– Нет, не страшно.

– А представь: страховки нет, ветер сшибает с ног… – Ворошилов рисовал самую сложную ситуацию, какая только могла возникнуть. И рисовал так точно, что по лицу рабочего становилось понятно: с ним такое было. Он вот именно такое сейчас вспомнил.

– Да, вот тогда было страшно. Мы тогда с мужиками… – рабочий уже не подбирал слова, говорил как есть, перебивая сам себя.

Все, что записывалось до этого, Ворошилов безжалостно вырезал. А слова про «страшно» давал в эфир.

В его передачах на лицах людей читалась такая буря искренних эмоций, что каждый выпуск мы смотрели как документальный фильм. А может быть, даже художественный.

Ворошилов не стеснялся задавать вопросы настолько провокационные, что казалось – еще чуть-чуть, и вместо ответа получит кулаком в лицо. Но вместо этого он получал эмоции героя на их пике.

Он мог спросить: «А ты, наверное, из-за своей профессии… ну вредное же производство, да? Наверное, ты уже импотент». – «Я импотент?! – возмущался рабочий. – Да у меня там была такая любовь!» И вопрос, и начало ответа при монтаже вырезались. А про любовь Ворошилов оставлял.

Его герои плакали в кадре. Смеялись в кадре. Возмущались в кадре. Они жили в кадре. И, наверное, тихо ненавидели Ворошилова.

Он и сам, кстати, к людям относился без особой любви. Нет, пожалуй, я неправильно выразился. Человек был для Ворошилова предметом колоссального интереса. Но это был интерес исследователя, интерес режиссера, интерес того, кто над человеком, а не рядом с ним.

Человеческие страсти и слабости – как их показать? Как вытащить? Как показать изменения? А люди-герои… Что ж, он умел лепить героев – особенно это было хорошо видно в «Что? Где? Когда?». Он видел, на кого можно сделать ставку. Находил тот характер, которому подойдет образ интеллектуального супермена. И делал их – Друзя, Бялко, Двинятина… Режиссер человеческого телевидения.

– Не могу работать с людьми, – признался Ворошилов однажды. – Когда был режиссером в театре, шел на репетиции с актерами, меня рвало в подворотнях, потому что я понимал: сейчас придется общаться с теми, кто меня не понимает, а я не хочу понимать их.

Телевидение создало для него тот счастливый барьер между ним и другими. Он руководил людьми из-за кадра. Из аппаратной. Из ПТС. Из своего мира.

– Заходите. – Ворошилов открыл дверь своей квартиры… и я замер на пороге.

Впереди была чернота. Полная, бесконечная чернота. Черные стены. Черный пол. Черный потолок. Красная лампа на столе.

– Это… – Я постарался найти слово, какое подошло бы, чтобы выразить мое недоумение, смешанное с удивлением, ужасом, шоком и чем-то еще неназванным, чему, кажется, до сих пор не придумали определения.

– Заходите, заходите, – он махнул рукой, словно не заметив моей реакции.

Его квартира была еще более необычной, чем он сам (хотя куда уж больше?).

Кровать отделялась черной бархатной портьерой. На черных стенах – приколотые булавками желтые листочки. Сотни листочков. На каждом – короткая запись: он фиксировал идеи, которые приходили ему в голову. Воплотил далеко не все.

Окна закрыты плотными шторами. Он сидел в этой квартире часами – один. Как ученый в своей лаборатории. Иногда, если возникала потребность в какой-то «бытовухе», звал Веру.

Вера – это его мама, но «мама» он ей не говорил, только Вера. Она обожала его так, как могут обожать только матери… Пожалуй, Вера была практически единственным человеком, с кем он мог серьезно советоваться.

Но даже с ней он советовался невсерьез – как будто шутит. Хотя оба понимали: разговор идет важный.

У Ворошилова было прозвище – Сова. Еще до «Что? Где? Когда?», до филина на заставке – он уже был Сова. Он сидел в своей квартире как филин – один, в окружении собственных мыслей. И у него не было авторитетов на телевидении. Я вообще поначалу казался ему досадным препятствием, чем-то вроде плохой погоды: ее можно не принимать всерьез, но с ней приходится считаться. А потом словно щелкнуло что-то – я вдруг стал ему интересен.

Настолько, что он впустил меня в свою квартиру. Здесь мало кто бывал – Ворошилов тщательно оберегал свое одиночество. И я, пожалуй, понимаю, что это было за чувство – то самое, непонятное, из смеси эмоций, которые охватили меня, когда я впервые переступил порог его квартиры.

Это была гордость – за то, что Ворошилов мне открылся.

Мы говорили обо всем: о жизни, о женщинах… Но чаще всего – о телевидении. Его настоящей страстью было ТВ.

Из-за «Что? Где? Когда?» мы чуть не разругались. Шел 1975 год. Ворошилов снял несколько выпусков семейной викторины. Забавная и необычная, эта викторина так и осталась на уровне обычного ворошиловского эксперимента. Другой режиссер, может, гордился бы ею до выхода на почетную пенсию, но Ворошилов, попробовав с семьями, понял: не то. Ему был нужен азарт, борьба, битва, эмоции на пике.

Он хотел боя равных. А в семьях всегда кто-то был умнее, кто-то – милее…

– Это будет игра. Шесть человек. Вопросы. Минута на обсуждение, – Ворошилов рассказывал идею новой игры, и я уже чувствовал: на моих глазах рождается бомба. – И они будут играть на деньги.

– На… что? Владимир Яковлевич, это же невозможно!

– Только на деньги! – Он словно удивился моей реакции.

– Какие деньги, Владимир Яковлевич? Вы что?

На дворе, повторюсь, стоял 1975 год – игра на деньги в советской стране казалась едва ли не более аморальной, чем игра на раздевание.

– Но мы не можем по-другому! Если не деньги, это будет не то! Не тот ажиотаж, не та страсть, не то, Эдуард Михайлович, поймите! – Ворошилов вскочил со стула. – Ну давайте хотя бы немножко, хотя бы… ну я не знаю, – тысячу рублей. Ну сто рублей хотя бы!

Его убежденность захватила меня. В какой-то момент я и сам подумал: а почему бы не на деньги? Посоветовался с Валерием Александровичем Ивановым, получил ответ: «Ты что, с ума сошел?»

Не помню, чья была идея – не деньги, а книги. Один из главных дефицитов советских времен. Одобряемая обществом роскошь. Символ интеллекта и культуры.

Книги же!

Ворошилов согласился не сразу. Скорее – уступил, понимая бесперспективность своей идеи. Но про деньги он не забыл. В 1991 году, когда страна менялась со скоростью звука, Ворошилов все-таки сделал «Что? Где? Когда?» тем, чем видел изначально, – интеллектуальным казино.

У Владимира Яковлевича была тяга к игре – он чувствовал азарт так, как обычный человек ощущает любую материальную вещь: кирпич, пух, лист металла. Он понимал: природа игры «на интерес» и природа игры «на деньги» – это разные, лишь едва соприкасающиеся между собой «природы».

Жадность, стремление получить что-то «на халяву», заработать – это неистребимо, это одна из черт нашей натуры, и это будит в нас бешеные эмоции. Причем неважно: зарабатываем мы сами или видим, как деньги пытаются заработать другие.

Но, кроме игры на деньги, было еще одно очень важное решение. Гениальное, если уж быть точным.

Ворошилов играл за зрителей.

– Я не буду рефери, – говорил он нам. – Только против знатоков.

Степень его злорадства порой зашкаливала. Иногда даже я сомневался: а он точно играет? Или все-таки его злорадство искреннее? Наверное, и сам Ворошилов не смог бы с точностью до процента разложить свои эмоции на демонстративные и честные. Но как его реакция заводила телезрителей!

Для Ворошилова была важна драматургия человеческого лица. Он не упускал ни одного конфликта в команде. Его гениальный оператор Фукс успевал ловить любое движение мимических мышц игрока. Вообще, Ворошилов и Фукс – это были два профессионала, которые нашли друг друга. Фукс погиб вскоре после смерти Ворошилова. Грустно шутили: «Ворошилов забрал его себе – наверняка даже там занимается телевидением».

Конфликты между игроками Ворошилов часто инициировал сам. Он ссорил знатоков тонко, порой те даже не могли понять, что происходит. Конфликт между капитаном и командой, между капитаном и игроком, которого выбрали для ответа, – он умел их генерировать.

Но и сглаживать тоже умел.

– Эдуард Михайлович, вы бы зашли в студию, – на пороге моего кабинета мялся ассистент режиссера.

– А что там?

Время было крайне неудачное – у меня гора работы, все нужно сделать срочно, а тут…

– Ну вы зайдите, пожалуйста, – ассистент явно подбирал слова. – Вы лучше сами посмотрите.

И я пошел.

В небольшой студии находились две команды знатоков. Шесть человек стояли в круге, еще шесть – за ними. Первые – спиной ко вторым. И по команде первые начинали падать назад – ни за что не хватаясь, словно теряли сознание. А вторые ловили их – и возвращали в вертикальное положение.

Сегодня это упражнение «на чувство локтя» известно, пожалуй, каждому первокурснику психологического факультета. Тогда оно и правда казалось сектантски-невероятным.

– Работаем с психологами, – Ворошилов подошел ко мне, кивнул на незнакомого мужчину «научной наружности». – Воспитываем доверие человека к команде.

– Дайте и я упаду, – сам не понял, как это сказал.

– Пожалуйста. – Ворошилов пожал плечами.

Было страшно. Ровно в тот момент, когда я начал падать, мозг пронзила мысль: я же начальник! У нас же начальство никогда не любят! Кто ж меня ловить-то будет?

Поймали. Это было колоссальное ощущение свежести. Будто я прыгнул с моста на Манхэттене.

Говорят, Моцарт сочинял свои гениальные произведения по наитию. Ворошилов – другой. Он гений, но гений думающий. Его мозг не останавливал свою работу ни на минуту. Он анализировал варианты, искал возможности, просчитывал вероятности. Кому в середине 70-х годов могла прийти в голову идея позвать психологов для того, чтобы сплотить команды знатоков? Игра «Зарница» – вот наш вариант сплочения!

Ворошилову повезло с телевидением. Он нашел ту сферу, где его талант смог раскрыться в полной мере. К счастливому сочетанию таланта, чего-то от Бога, профессионализма, умения сосредоточиться в своем одиночестве и раскрепостить воображение он добавил понимание телевидения – чуда, которое он в то же время мог лепить по собственному воображению…

Однажды мы с Ворошиловым обсуждали теорию ноосферы Владимира Вернадского. По мнению ученого, в ноосфере собираются все эмоции, все энергетические поля, которые существуют в человечестве, всё плохое и всё хорошее – там. Если очень сильно упрощать, вся энергия человеческих душ – в ноосфере. Ворошилов понимал, что она существует, чувствовал ее. И чувствовал, что она каким-то образом связана с телевидением. Что телевидение влияет на ноосферу благодаря своей электронной природе. Сама природа распространения телевидения – пронизывание всего и вся – это не просто так, это какая-то высшая сила. И он чувствовал себя хозяином этого. Он осознавал, что может на это влиять. Конечно, Наташа Стеценко могла ему сшить черную шапочку с буквой «М», и он бы мог очень хорошо в ней смотреться в черной своей комнате. Он был мастер. Настоящий мастер – в воландовском смысле этого слова. Да, в нем была и дьявольщина тоже. Дьявольщина, которая состояла в том, что он мог иногда так вспыхнуть очами, что мало не покажется. Что ты понимаешь: в этот момент лучше с ним не связываться. Или что ты можешь его потерять навсегда. А мне не хотелось его терять.

Уже с первого выпуска «Что? Где? Когда?» я понимал: это бомба. Понимала и вся молодежная редакция. Да вся страна понимала – кажется, выпуски игр не интересовали только грудных младенцев. А вот в руководстве к передаче относились неоднозначно.

Лапин несколько раз при мне хватался за голову:

– Боже мой, они же там ничего не понимают! Они же ничего не знают, ни-че-го! Какой уровень образования у современной молодежи?! Мы что показываем стране? Мы стране показываем убожество нашей студенческой молодежи! Убожество полное!

Но я видел: программу он не закроет. При всем его брюзжании – он тоже любит «Что? Где? Когда?».

Вообще, Лапин – сложная фигура. Он казался чиновником, застегнутым на все пуговицы, закрытым щитом партийных циркуляров. На самом деле человек этот был далеко не прост.

У него дома хранилась коллекция джазовой музыки. Его образованность и эрудиция позволяли ему хвататься за голову при ответах знатоков – потому что он-то зачастую правильные ответы давал сразу после оглашения вопроса. Но при этом он и окружающих зачастую оценивал через призму «эрудит/не эрудит».

Меня он очень долго в упор не замечал. Считал меня «мальчиком из Средней Азии», да еще и из ЦК комсомола. А как из Средней Азии и из ЦК комсомола может появиться что-то достойное его внимания?

Лишь через несколько лет после моего назначения мы с ним вместе поехали в Балаково на встречу с избирателями. В купе было тихо и сумрачно, и он, ни к кому не обращаясь, прочитал строчку из Пастернака: «Пью горечь тубероз, небес осенних горечь…»

– «Пью горечь вечеров, ночей и людных сборищ, рыдающей строфы сырую горечь пью…» – рефлекторно подхватил я… И он вдруг увидел во мне человека.

И что-то прочитал из Ахматовой. А я продолжил.

И что-то прочитал из Цветаевой. А я продолжил…

И он вдруг начал со мной разговаривать – как с человеком, достойным уважения. Еще пять минут назад он меня воспринимал как штафирку какого-то, и вдруг – такая перемена. В умении чувствовать людей Лапину, конечно, было очень далеко до Мамедова. А в умении творить – до Ворошилова.

Когда вышел первый выпуск «Что? Где? Когда?», я понял, что – вот, Ворошилов нашел свою идеальную форму. И он тоже понял, что нашел.

Это колоссальная редкость – чтобы телевизионная программа стала явлением в жизни страны. Причем не одного, а нескольких поколений. Она появилась при социализме, прошла перестройку, распад Союза, «дикий капитализм» 90-х, «гламур» нулевых, «телевизионный негативизм» нашего времени…

Еще Владимир Ильич Ленин говорил: всё, что касается миллионов, становится политикой. Футбол – это политика, «КВН» – это политика, «Что? Где? Когда?» – это политика. Потому что это меняет сознание людей.

И «Что? Где? Когда?» действительно изменила сознание людей. На телевидении появился «живой интеллект». До игры интеллект воплощали Капица, Лев Николаев. То есть ум был прерогативой конкретных людей, профессоров. А тут появились какие-то ребята-студенты, которые не просто проявляли интеллект – они мыслили в кадре, думали в кадре, более того – думали быстро! Это ведь совершенно не советское, не совковое действо… Ведь в Советском Союзе как было принято думать? Вызвали человека, а еще лучше – посадили его и сказали: думай. Как с Королевым. А тут в свободном режиме люди думают и импровизируют. Мозговой штурм, абсолютно не свойственный советской действительности. «С нами тот, кто все за нас решит» – вот что было лозунгом, девизом и частью устоев государства: думать должны начальники, а подчиненные – исполнять.

И вдруг такая история. Конечно, никто, переживая за знатоков, не считал, что на их глазах харизматичные студенты подрывают устои советского строя. Но это как лед, который подтаивает – постепенно, незаметно, плавно, а потом – бах! И нет его.

И я думаю, что в процессе, который потом начался и который назвали горбачевской перестройкой, в подготовке этого процесса, в том, что молодежь активно включилась в него… – есть определенная роль «Что? Где? Когда?». Может быть, перестройка возникла потому, что почва для нее была подготовлена, – и одним из моментов, раскрепощавших умы, была эта игра.

Она разрешала людям не только думать. Ошибаться! Оказалось, ошибаться – можно! Ошибаются – все! И это – не стыдно!

Да, игра стала событием. В стране, где за год могло не произойти ни одного события (если верить официальной хронике), появилась игра.

Внутри нее всегда что-то происходило: знатоки выигрывали, проигрывали, менялись правила – порой по ходу игры. Ворошилов сам говорил: единственное правило, которое будет неизменным, состоит в том, что ведущий игры имеет право в любой момент изменить любое правило.

Жанр «Что? Где? Когда?» он определял как документальный спектакль, хотя мне всегда казалось, что это – телевизионная феерия.

Ведь суть игры – не в вопросах и ответах. Да, вопросы были заковыристые, ответы – неожиданные. Но это лишь каркас, форма.

– Главное – форма! – Ворошилов разбирал письма с вопросами. – На телевидении главное – форма, Эдуард Михайлович, запомните, главное – это форма! Она – как арба, на которую можно грузить все, что хочешь.

Он нашел эту форму. И грузил на нее все, что хотел. Вообще, придумать форму – считалось особым шиком. Еще одной не менее гениальной формой был «КВН». И он, как и «Что? Где? Когда?», породил множество клубов, объединений, движений… Потому что была форма – и ее каждый мог повторить.

Однажды мы сидели с Ворошиловым у него дома. В той самой его черной квартире с красной лампой и стенами, завешанными желтыми стикерами. Настроение Владимира Яковлевича было лирически-приподнятым.

– У меня есть заветный сундучок, в котором лежат неиспользованные телевизионные формы, – сообщил он. – Знаете, сколько всего их существует в природе?

– Сколько? – Я сделал вид, что приготовился записывать.

– У Би-би-си, думаю, штук двадцать. А всего их – пятьдесят. – Ворошилов улыбнулся.

– А у вас сколько? – Я уже понял, к чему он клонит.

– У меня пятьдесят. У Би-би-си двадцать, а у меня – пятьдесят, – он обвел взглядом стену со стикерами. – Иногда я вынимаю их из сундучка, по мере того как они созревают, смотрю… некоторые использую. Пока только некоторые.

Он умер в 2001 году. И я до сих пор жалею, что он, увлекшись «Что? Где? Когда?», не достал все свои формы из этого сундучка. Я не знаю, сколько их у Би-би-си. Но верю, что в природе их – пятьдесят. Ровно столько, сколько было у Ворошилова.

Глава седьмая

«12 этаж»

Амонашвили подскочил со стула, замахал руками на подростка:

– Не говори! Не говори!

Кинулся ко мне:

– Нельзя задавать такой вопрос!

И я вдруг понял, насколько он прав. И резко перебил себя:

– Нет, не отвечай! Шалва Александрович прав, не отвечай!

Секунду назад я спросил парнишку: «Скажи, у вас в классе есть подлецы? Ты можешь их назвать?» И четырнадцатилетний подросток действительно приготовился называть фамилии.

Что было бы с ним, если бы он сказал их в прямом эфире? Что было бы с теми, кого он на всю страну назвал бы подлецами? И мальчишка вдруг сам понял, какая опасность коснулась его – и отступила.

Это был прямой эфир. Вся страна увидела то, что было написано у нас на лицах – и у меня, и у подростка, и у педагога-новатора Шалвы Амонашвили.

Шел обычный выпуск программы «12 этаж» – совершенно необычной по меркам советских времен.

Идея этой программы родилась у Александра Маслякова и Андрея Меньшикова. Масляков придумал ее название. Участвовали в создании программы Анатолий Малкин, молодой режиссер Алексей Гиганов, редактор Иван Кононов, ведущими с площадок были Владислав Флярковский, Оксана Найчук и другие яркие журналисты. Авторы сказали: «Что, если в прямом эфире обсуждать какую-то важную для всех тему – но не только в студии, а еще и на улицах, в подъездах, в заводских цехах…»

Технически это было довольно сложно: мы собирали людей в студии и одновременно – в нескольких «ключевых точках», которые доперестроечному телевидению никакими точками не казались вовсе. Ну, например, подъезд. Как можно снимать людей в подъезде?

А мы выезжали туда передвижной студией и снимали.

Собственно, и в основной студии публика собиралась разношерстная: на прямой эфир приходили деятели науки, культуры, министры, их заместители… и подростки. У нас была лестница – и на эту лестницу мы сажали ребят и девчонок 14–18 лет.

Сажали не статистами: как правило, первое слово давали именно им. Делали это специально. Во-первых, хотелось услышать их собственное мнение, не искаженное обсуждениями взрослых и статусных дядь и теть. А во-вторых, подростковый максимализм и стремление делить мир на черное и белое делали то, что не мог сделать иной профессиональный ведущий. Резкие, безапелляционные высказывания подростков заводили взрослых: те распалялись, кипели эмоциями, и прямой эфир получался таким, что «12 этаж» смотрела не отрываясь вся страна: от Камчатки до Калининграда, от пионеров до пенсионеров.

Первым ведущим «12 этажа» был Александр Масляков. И передача у него получилась хорошая: веселая, динамичная, яркая. Я смотрел эфир… и не мог отделаться от странного чувства. Сначала даже не мог понять, что меня «царапает». А потом сформулировал: формат этой передачи позволяет делать программу «про жизнь». С развлекательными передачами на нашем телевидении дело обстояло хорошо. А вот передачи «про жизнь» в стране, которая менялась со скоростью вдоха, не хватало.

После эфира подошел к Маслякову и сказал ему:

– Саша, только, пожалуйста, не обижайся. Я вдруг понял, что чувствую эту передачу. Мне нужно вести ее самому.

Масляков, надо отдать ему должное, и правда не обиделся: во-первых, у него и помимо «12 этажа» было немало проектов, а во-вторых… может быть, ему самому стало интересно увидеть, каким окажется прямой эфир в исполнении Сагалаева?

До этого момента я никогда не появлялся на экранах телевизоров. Меня не узнавали на улицах и у меня не брали автографов. Более того – последний раз в прямой эфир я выходил 19-летним диктором на самаркандском радио. И вдруг – эфир. Камеры. И невозможность исправить ошибку, если она случится.

Перед первым эфиром я волновался… Потом уже понял: волноваться буду перед каждым. Если человек не волнуется, ему нельзя в эфир. Когда выходишь на камеры, возникает невероятное ощущение – будто душа твоя летит по проводам на Останкинскую башню, оттуда – на спутниковую тарелку – и дальше, по всей стране. И я попадаю в каждый дом и нахожусь вместе с каждым человеком, кто сейчас смотрит телевизор, хотя остаюсь в студии.

Они очень разные – люди, которые меня смотрят. Но я их всех люблю. Каждого. Со всеми его слабостями, сомнениями, болью… люблю и понимаю – потому что я сам такой же. И я разговариваю с каждым. Не со всеми в целом, а с каждым по отдельности.

Я никогда не говорил в пустоту. Только – с человеком.

Мы с Владимиром Ворошиловым обсуждали этот феномен (трудно было найти на ТВ большего любителя прямых эфиров, чем он), и он тоже говорил, что чувствует «поле прямого эфира». Причем мне казалось, чувствует сильнее меня. Намного сильнее.

Мы брали тему – сильную, больную тему. Снимали несколько сюжетов, от которых можно было бы оттолкнуться во время обсуждения. Показывали их. И начинали обсуждать.

– Кажется, понятие «мужчина» стало скорее биологическим, – говорил я и видел, как меняются лица участников в студии, на лестнице. Тема очередного выпуска так и называлась – «Мужчина».

Включили заранее записанное видео – интервью с совсем молодыми девчонками.

– Девушки, кто бы хотел, чтобы вас содержал муж?

Всего пару лет назад на этот вопрос корреспондента все бы ответили «не я». Не потому, что не хотели – потому что на камеру было принято отвечать социально одобряемым образом.

А девчонки подняли руки. Практически все.

Камера тут же переключилась на лестницу – кто-то из мальчишек улыбался, кто-то выглядел встревоженно.

– А вы закрыли бы глаза на то, что ваш муж зарабатывает… ну, например, фарцовкой? – продолжала корреспондент.

Вот здесь большинство девчонок уже отрицательно помотали головами: нет, не закрыли бы.

– А я бы закрыла! – одна из девушек сама взяла микрофон. – Я бы закрыла! Потому что он работает, чтобы его дети ходили не в обносках, чтобы его жена хорошо выглядела!

И понеслось. Короткий сюжет, как спусковой крючок, вызвал всплеск эмоций у мужчин в студии: и взрослых, и подростков. Это была очень больная тема: все уже понимали – страна меняет не только систему хозяйствования, меняются сами устои, и, кажется, даже «что такое хорошо и что такое плохо» придется переписывать. Но вот как переписывать? Куда? И богатство – хорошо это или плохо?

– Из рубля нельзя делать икону! – подростки рубили с плеча.

– Хорошо, – говорит корреспондент и подливает масла в огонь: – Как вы думаете, почему у нас в стране существует проституция?

– Бездуховность! – У мальчишек на все был готов ответ.

– Эти девушки – они хотят побольше нахапать, а работать не хотят!

– Для них это веселый способ заработать на жизнь: она и удовольствие получила, и деньги! Но они не смотрят в свое будущее: что с ними будет, когда им исполнится 30 лет? Проститутки – народ малообразованный, их даже из школ выгоняют. – Мальчишка с совсем еще детским, нетронутым щетиной лицом с легкостью рассуждал о теме, в которой не особо разбирался.

Но эти наивно-искренние мысли мальчишек, подкрепленные сюжетом, пробуждали в находившихся в студии мужчинах мысли, над которыми потом те же самые мальчишки начинали глубоко задумываться.

Мир не черно-белый – открытие, сделанное некоторыми подростками именно на лестнице «12 этажа».

Да и среди взрослых такие «первооткрыватели» были.

Подростки вообще не боялись ничего. Словно не росли всю свою жизнь в стране, где нужно было тщательно следить за тем, что говоришь.

– Почему у нас на изучение Достоевского в школьной программе отведено три часа, а на изучение кольчатого червя – пять часов? Чем Достоевский хуже кольчатого червя?! – кипятился парень-десятиклассник, и заместитель министра образования краснел под его взглядом.

– Это немыслимо! – возмущались одни. – Мальчишки-сопляки будут еще учить жизни заместителя министра!

– Это потрясающе! – восхищались другие. – У нас растет свободная, думающая молодежь!

И все равно министры приходили на наши эфиры. Знали, что идут на тяжелое испытание, но – шли. Может быть, они тоже не понимали, почему на Достоевского отводится три часа, а на червя – пять? Может быть, и им хотелось изменить ход вещей, но они не чувствовали в себе достаточно сил? Может, наши подростки придавали им смелости?

Одним из ярких сюжетов стал телемост с Новосибирском, вел его Иван Кононов, а на месте «зажигал» Геннадий Алференко, основатель клуба «Терпсихора», в который входили любители балета. Но какие! К ним приезжала Майя Плисецкая. Это было настоящее неформальное объединение, одно из первых в Советском Союзе. Гена взывал к свободе, к расцвету социальных инициатив в стране.

…Мы обсуждали судьбу автомобилестроения в СССР. Шел 1987 год: АвтоВАЗ уже вовсю выпускал переднеприводные «восьмерки», которые по сравнению с привычными заднеприводными «Жигулями» и «Волгами» выглядели как иномарки.

«Восьмерка» цвета «мокрый асфальт» была предметом вожделения и синонимом фразы «жизнь удалась». Казалось, впереди у отечественного автопрома – новые победы и свершения…

– А давайте спросим самих работников Волжского автозавода. – Я предложил переключить камеру со студии в Останкине на нашу мобильную студию, развернутую прямо в цехе АвтоВАЗа. – На днях Михаил Сергеевич Горбачев заявил, что через пять лет СССР будет законодателем автомобильной моды в мире. Верите ли вы в это?

В цехе повисла пауза.

– Да, – медленно и веско произнес первый секретарь горкома партии (без первого секретаря горкома, понятное дело, прямой эфир не мог бы состояться). – Задача сложная, но, если генеральный секретарь поставил ее перед нами, мы, конечно же, обязаны ее выполнить. И мы ее выполним.

Он говорил – а я смотрел в глаза молодому парню, стоявшему рядом с первым секретарем горкома. По глазам парня я видел, какие страсти борются в его душе. И не мог эти страсти упустить.

– А вы, молодой человек? – обратился я к нему. – Вы верите, что мы станем лучшими в автомобилестроении?

Парень вздохнул, чуть опустил голову и произнес:

– Не будет этого. Никогда не будет. Мы не то что от немцев – мы от Чехословакии-то отстали! У нас же половина деталей на «восьмерки» – импортные!

– Так… – Я почувствовал, как воздух заискрил. – А вы кто?

– Я инженер АвтоВАЗа, – парень вздохнул еще раз и посмотрел на первого секретаря горкома. – И его сын.

– Та-а-ак… – Искры превратились в грозовые молнии. – Так кто же из вас нас обманывает? Страну! Страну обманывает! Кто? Вы, молодой человек, или ваш отец?

И первый секретарь горкома сказал:

– Я не прав.

Дальше мы переключились на студию, и наши подростки беззастенчиво высказывали свое мнение, а наши деятели науки и культуры так же беззастенчиво критиковали подростков и соглашались с ними… И вся эта полифония выстраивалась в общий хор.

Странно: у нас кипели страсти, но практически никто не перебивал друг друга. Никто не позволял себе прямых оскорблений. Никто, конечно же, не устраивал драку в прямом эфире. Но передачу смотрели – не отрываясь.

А потом ее закрыл Егор Кузьмич Лигачев.

Второй человек в партии решил прийти к нам в молодежную редакцию, поговорить о жизни. Мы, конечно, готовились.

– Давайте чаем его встретим! – предложил кто-то из наших.

Тут же побежали на 10-й этаж: в буфете работала знаменитая Римма – ее пирожки обожало все «Останкино». Заказали у нее пирожков («Римма, постарайся, к нам важный гость придет – пусть сам попробует, как ты вкусно готовишь!»), вскипятили чаю.

Егор Кузьмич пришел не один – с телохранителями.

Сел за общий стол (пирожки, чай, аромат – кажется, собственный локоть съешь).

– Егор Кузьмич, чаю налить вам? – спросил я его.

– Хорошо, – кивнул Лигачев.

В этот момент один из его телохранителей достал из кармана фляжку. Открутил крышку. И налил в пустую чашку Лигачева… наверное, чай. Может быть, кофе. Да хоть виски!

Он боялся, что мы его отравим.

Второй человек в партии опасался, что сотрудники молодежной редакции Центрального ТВ могут его отравить!

Лигачев не прикоснулся к пирожкам Риммы.

А мне стало мерзко находиться рядом с ним в одном помещении.

– Знаете, Эдуард Михайлович, вот в вашей передаче – это же не комсомольцы выступают? – начальственно-отеческим тоном, каким разговаривали с «челядью» все члены Политбюро, произнес он. – Скажите, это ведь у вас артисты?

– Какие артисты, вы что? – Я был возмущен.

– Нет, Эдуард Михайлович, не отпирайтесь, – добродушно усмехнулся он. – Мы знаем, какие у нас комсомольцы. Наша молодежь не такая. – Нелепая манера партийных бонз говорить о себе «мы» едва не вывела меня из себя. – Вот этот парень с ленточкой на голове – ну какой он комсомолец? Видно же, что артист.

Парнем с ленточкой был семнадцатилетний Сергей Брилев – тот самый, что потом стал кандидатом исторических наук и заместителем генерального директора телеканала «Россия».

Но это – потом.

А тогда, в 1988 году, Лигачев распорядился закрыть программу «12 этаж». Он ведь искренне верил, что «наша молодежь – не такая». Партийная верхушка к концу 80-х годов настолько оторвалась от реальности, что крах СССР был лишь вопросом времени, а не вероятности.

Глава восьмая

«Взгляд»

Ходили, конечно, слухи, что программу придумал «прораб перестройки» Александр Николаевич Яковлев. Что это ему принадлежит идея выпускать телепередачу, которая притянет к себе все внимание молодежи (и желательно – еще и людей постарше) и отвлечет ее от Би-би-си и прочей антисоветчины.

Но «Взгляд» не отвлекал.

Он привлекал – и молодых, и их родителей, и бабушек-дедушек. И главное – он привлекал внимание к тому, что официальной власти хотелось бы скрыть.

Нет, идея «Взгляда» не принадлежала Яковлеву. Возможно, она витала в воздухе. Может быть, Яковлев где-то высказывался о том, что молодежи нужна своя современная телепередача.

Но «Взгляд» – в том виде, в каком он вышел в эфир (и стал не просто передачей, а явлением), – детище в первую очередь Анатолия Малкина и Киры Прошутинской. Это они придумали «кухню», они предложили ведущим одеваться не в официальные пиджаки и галстуки, а в совершенно обыкновенную одежду – поношенные свитерочки и джинсы, и это они предложили, чтобы ведущих было четверо.

Кухня была символом свободомыслия – в советские годы на ней велись все «серьезные разговоры по душам». И Малкин с Прошутинской это тонко обыграли.

А настоящим отцом «Взгляда» стал, конечно, Анатолий Лысенко. Он растил и пестовал и ведущих, и саму передачу.

Когда не было еще никакого «Взгляда», а образовалась лишь идея, мы спорили до хрипоты – о чем он должен быть.

– Про кошку с четырьмя ушами! – убеждали меня.

Было у нас такое устойчивое выражение – «кошка с четырьмя ушами». Означало легкий, увлекательный рассказ о чем-то необычном, но необязательном. Родилась кошка с четырьмя ушами – ух ты! Держит молодой парень лошадь на балконе городской квартиры – ух ты!

Но я чувствовал: нельзя нам ограничиваться одной лишь кошкой (хотя и без кошки – ну куда? И про кошку нужно!).

– Эта передача должна быть политической, – убеждал я творческую группу. – Точнее, не только политической, она должна стать передачей про жизнь. Если уж мы берем формат кухни, то странно обсуждать на ней только «кошек». Да, на кухнях смеются, шутят, говорят о ерунде и забавных случаях, но ведь не только для этого мы собираемся вместе. Нам важно поговорить и о том, что болит, о проблемах, с которыми сталкиваемся, о сложностях и препятствиях, которые возникают на пути. Нам зритель не поверит, если на кухне мы будем только о «кошках»…

Мне удалось убедить коллег. «Взгляд» стал передачей о том, что волнует страну в эту пятницу. И в следующую пятницу. И в послеследующую. Нам нужно было уловить нерв.

Хотя «взглядовцы» сняли сюжет о лошади на балконе – и он оказался одним из самых удачных за всю историю передачи. Речь в нем шла о молодом парне по имени Петр, еще совсем мальчишке.

– Да этого коня хотели в совхозе отправить на бойню, – говорил парень с лицом ангела. – А мы выкупили его по цене мяса. Лечили долго, он болел. Вот, вылечили. Вышли с конем на улицу, на нас жалуются: «Он нам сейчас тут всю траву потопчет!» А машины у них на траве стоят – им не жалко…

Он рассказывал это так просто и бесхитростно, что у зрителей сжималось сердце. Ночевал конь у Пети в спальне.

– Укусил меня под утро… – Петр нежно гладил коня по морде.

Потом этот сюжет завоевал Гран-при на фестивале в Монтрё, но для нас ценным было даже не это – а то, что «Взгляд» благодаря запредельной честности, полному отсутствию лакировки действительности объединял людей.

И, конечно, ведущие. С ведущими было полное попадание.

Помню, как увидел их первый раз: четверых молодых и наглых парней привел ко мне знакомиться Андрей Шипилов, завотделом публицистики.

Они зашли в мой кабинет: умные, отвязные, свободные. Они были «нездешними»: у каждого – отличное образование, каждый работал в радиовещании на зарубежные страны, многие из них уже успели побывать за границей (а Саша Любимов – тот и вовсе достаточно долго жил с отцом в Дании). Они видели мир, знали несколько иностранных языков, были по несколько раз женаты. Как-то мы посчитали: на четверых человек у них было семь жен и девять иностранных языков.

Влад Листьев, Александр Любимов, Дмитрий Захаров, Олег Вакуловский.

Поздоровались, сели за стол – кажется, были готовы и ноги на него положить, – рассказали, какой они видят будущую, пока еще безымянную передачу… О телевидении говорили с легким пренебрежением, как о попсе.

Они казались мне по-настоящему смелыми, как и по-настоящему понятными. Конечно, они были свободнее большинства из телевизионщиков 80-х годов. Конечно, это были люди другого мира и другого кругозора.

Но они оставались нормальными советскими ребятами. В своем иновещании, где они трепались на радио «обо всем подряд», ребята все равно понимали, что они могут сказать, а что – нет. И соблюдали границы трепа. Словом, идеальное попадание на роль ведущих. Я сразу, с самого начала разговора понял: оно! Мы нашли идеальных ведущих.

Олег Вакуловский проработал в кадре лишь несколько выпусков. Потом ушел за кадр, а вскоре тяжело заболел и умер. Четверка ведущих не была раз и навсегда определенной – на «кухню» приходили Александр Политковский, Владимир Мукусев, Сергей Ломакин, Артем Боровик, Сергей Бодров…

Потом я долго размышлял над этим: трое ведущих самой свободной передачи на советском (и российском) ТВ ушли из жизни не своей смертью. Влад Листьев и Артем Боровик были убиты, Сергей Бодров погиб в Кармадонском ущелье. Что это – случайность? Или все-таки нет?

В телепрограмме, которую печатали в газетах, она именовалась просто «молодежной развлекательной программой» – и все. Споры вокруг названия не утихали. Я сразу предложил назвать программу «Взгляд», мне сразу все сказали: «Нет, это неоригинально» – в результате первый выпуск «Взгляда» оказался без названия.

Впрочем, программе это сыграло только на руку: ведущие предложили телезрителям самим придумать название передачи… а зритель у нас отзывчивый.

Ответы полетели со всех концов страны.

– Итак, какие названия мы имеем, – произнес Анатолий Лысенко, который принес на летучку список вариантов и заодно – пачку писем. Он посмотрел на бумагу, потом еще раз – на нас.

– То есть никаких названий мы не имеем, – озвучил я его мысль.

Собственно, удивляться не приходилось. Зритель у нас отзывчивый, но непрофессиональный: варианты названий, которые присылали благодарные поклонники, могли бы пригодиться для чего угодно – от заголовка в стенгазете до заголовка научной монографии.

Однако с нашей передачей они не монтировались никак.

– Все, хватит играть в демократию, – сказал я, положив ладонь на стол. – Программа будет называться «Взгляд».

И, к удивлению, все согласились – видимо, за то время, что она была безымянной, все нет-нет да и примеряли к ней это название. И с каждой новой примеркой убеждались: а ведь подходит! Вполне подходит!

Судьба «Взгляда» оказалась удачной – программу сразу полюбили. Каждый вечер пятницы весь советский народ в едином порыве… да, звучит забавно, но так было – главным событием недели в стране становился выпуск «Взгляда».

Однажды кто-то из МВД мне сказал:

– Эдуард Михайлович, мы это, конечно, не озвучиваем, но во время выпуска программы «Взгляд» в стране заметно снижается преступность.

Не берусь утверждать, но, кажется, «Взгляд» даже попал в Книгу рекордов Гиннесса – как программа, которую одновременно смотрели более 180 миллионов зрителей.

Я называл ведущих «битлами перестройки» и «четырьмя мушкетерами». И если «битлов перестройки» подхватили и растиражировали, то восприятие ребят как мушкетеров осталось со мной. Я мысленно на каждого из них примерял роль из Дюма. Листьев, например, был д’Артаньян. А вот Анатолий Лысенко называл Дмитрия Захарова Гурвинеком. Дима не обижался – думаю, у них с парнями тоже были заготовлены прозвища и для Лысенко, и для меня.

Шло обычное совещание у Мамедова. Вдруг в кабинет быстрее собственного «извините» вбегает мой ассистент и шепчет мне на ухо такое, что я сам – уже быстрее ассистента – выбегаю из кабинета.

– У нас ЧП, я должен уйти, – извиняюсь перед Мамедовым и бегу к телефону.

На том конце – Саша Любимов.

– Эдуард Михайлович, такое дело… Нужна ваша помощь.

Александр поехал в Сочи делать репортаж о местном горкоме комсомола. Конечно же, репортаж критический (от «Взгляда» никто и не ждал восторженных репортажей). Конечно же, в горкоме комсомола это понимали.

Но все-таки Любимова встретили, поселили в гостиницу, пожелали приятного отдыха – а потом подсунули ему в номер двух малолетних… вовсе не поклонниц. И накрыли. Новость в СМИ звучала бы чудовищно: «Ведущий „Взгляда“ Александр Любимов заказал в номер двух проституток, причем ни одной из них не исполнилось и 18 лет».

Это был даже не крах репутации.

Это была статья.

Я не стал скрывать от Мамедова – рассказал ему все как есть. А сам звонил по всем возможным и невозможным телефонам, договариваясь, чтобы Любимова отпустили. Сейчас уже про эту историю мы вспоминаем со смехом, но тогда действительно было страшно. Я надеялся, что нам удастся вытащить Сашу. Но вовсе не был уверен в успехе.

Они были молодыми и бесшабашными – наши золотые ведущие. Лысенко стал их наставником и папой. Однажды Влад Листьев не пришел на эфир. Просто не мог прийти – лежал дома пьяный. Потом был разбор полетов, встал вопрос о том, чтобы Листьева уволить за профнепригодность…

Его отстоял Лысенко. Убедил всех, что парня нужно оставить. Но как он ему потом «врезал», когда остался с ним один на один!

Листьев, кстати, потом бросил пить совсем – годами не притрагивался к алкоголю.

И подобные ситуации возникали с каждым – воздух свободы, который «битлы» сами же и генерировали своей передачей, как растения – кислород, не мог не кружить головы. Тем более – умноженный на обожание зрителей.

Однажды мы с Сашей Любимовым вместе оказались на пляже. Я к тому моменту тоже был человеком популярным, за автографами ко мне подходили регулярно… но что происходило вокруг Саши – нужно было видеть.

К нему не просто выстроилась очередь – люди буквально окольцевали его в несколько рядов. Были и поклонницы, и поклонники – каждому хотелось… чего? Взять автограф? Поговорить? Прикоснуться рукой к звезде? Скорее, просто на долю секунды ощутить, что твоя судьба идет параллельно с судьбой одного из самых популярных людей в стране. Пусть секунду. Пусть две. Но это же было!

Я мог бы даже раззавидоваться на Сашин успех, но большая моя удача – в том, что чувство зависти мне несвойственно. Если бы и хотел кому-то позавидовать, не смог бы, нет у меня тех «настроек души», что порождают зависть. И слава богу: увы, мне доводилось видеть талантливых, умных людей, которых их собственная зависть буквально сожрала изнутри. Я же могу только восхищаться успехом других и радоваться, что во всем этом есть и мой вклад.

Не загордились и «взглядовцы». Гаишники останавливали их машины за нарушение – и, увидев, кто за рулем, отдавали честь. На телевидение приходили мешки писем с признаниями в любви.

Ни у одного из ведущих не случилось звездной болезни.

Я думаю, причина в том числе и в нашей молодежной редакции. Она сама представляла из себя концентрацию звезд. Александр Масляков, Кира Прошутинская, Анатолий Малкин, Владимир Соловьев, автор и ведущий программы «Это вы можете». С нами сотрудничала и Валентина Леонтьева, звезда советского ТВ!

Каждый из них на себе прочувствовал, как эфемерна любовь зрителей. И как легко, оказавшись на пике эфира, вдруг потерять все – и поклонников, и сам эфир.

Поэтому, как только у кого-то в редакции начиналась «звездочка», ему сразу же говорили:

– Старик, ты очнись. Это все временно – и у тебя тоже пройдет. Давай-ка выдыхай.

Главный выпускающий рвал и метал, хотя внешне старался сдерживаться.

– Ребята, поймите, нас не поймут, – говорил он, заглушая собственные проклятия. – Сейчас не время.

– А когда время?! – Лысенко, тоже пока сдерживаясь, навалился на стол. – Вы хотите сказать, что в сюжете – неправда?

– Нет, в сюжете правда. Но поймите, сюжет преждевременный. Лучше отложить его на потом.

– На какое потом? – Я тоже едва удерживал эмоции в узде. – Сколько можно откладывать на потом?

– Вы что, не боитесь, что программу могут закрыть? – вспыхнул главный выпускающий.

– А вы не боитесь того, что случится после закрытия программы?! – Я стукнул кулаком по столу.

Каждый раз мы делали «Взгляд» дважды. Сначала работали «на орбиты» – выпускали в прямой эфир программу для Дальнего Востока и Сибири. И пока ведущие были в студии и перемежали свои диалоги сюжетами и музыкальными клипами, выпуск отслеживал главный выпускающий.

А потом наступало время борьбы.

Главным по «Взгляду», конечно, был Лысенко. Но я не мог позволить, чтобы сюжеты «Взгляда» обсуждали без меня, поэтому тоже всегда приходил на эту летучку.

Начиналось все, как правило, довольно мирно, но через какое-то время интеллигентные диалоги переходили в дикий скандал. Мы сражались за каждое слово. Трудно сказать, за что сильнее переживали главные выпускающие: за чистоту нравов наших телезрителей или за собственное место работы и партбилет.

Но они требовали от нас снять с эфира (или изрядно порезать) тот или иной сюжет.

Да, пусть Дальний Восток все это уже увидел без цензуры. Но оставался еще выпуск на Москву. Тот же прямой эфир. Но только уже под бдительным надзором выпускающего.

– Счастливчики живут на Дальнем Востоке, – усмехнулся кто-то из нас. – У них там «Взгляд» свободнее.

Впрочем, иногда и мы использовали запрещенный прием. Понимая, что ни один нормальный выпускающий не одобрит скандальный сюжет, мы его для Дальнего Востока просто не ставили. Программа шла – веселая, острая, но без перебора.

Выпускающий, отсмотрев выпуск «на орбитах», довольно кивал (или притворно вздыхал) – можете же, когда захотите.

А потом на Москву мы сбрасывали информационную бомбу. Так что москвичи с жителями Дальнего Востока оказывались квиты.

Такой бомбой стало выступление Марка Захарова.

В прямом эфире «Взгляда» он предложил вынести из Мавзолея тело Ленина и захоронить его в земле. Даже сейчас – предложи кто-нибудь захоронить тело вождя революции – возникнет серьезный спор.

А тогда идея Захарова прозвучала как взрыв.

Ленин десятилетиями почитался как святой. И пусть в первые годы перестройки отношение к нему несколько поменялось, вот так сразу отказаться от основ собственного мироощущения были готовы далеко не все. Ленин и правда был частью жизни каждого советского человека: его портреты висели в школах и детсадах, его памятники стояли на всех центральных площадях (и не только площадях), его цитаты кочевали из учебника в учебник… Он был вечно живой – в восприятии людей.

И вдруг – похоронить?

Ветераны писали гневные письма. Пионеры с залихватской удалью пересказывали друг другу: «А ты слышал, чего по телевизору говорили?» В ЦК КПСС, кажется, даже растерялись от такой наглости всенародно любимого режиссера.

А Марк Захаров пошел дальше – публично сжег свой партбилет.

Быстро набрала популярность и еще одна перестроечная передача – «До и после полуночи». Ее делали в Главной редакции информации во главе с Григорием Александровичем Шевелевым, его замом Ольваром Какучая и с бессменным ведущим, непривычно аристократичным Владимиром Молчановым.

Наступала новая эпоха – и каждый, кто умел думать, уже понимал: она неминуема.

Глава девятая

«Время»

До сих пор не понимаю, почему меня назначили на должность главного редактора программы «Время». Может быть, там, наверху, было решено: программа «Время» должна стать более современной, измениться – на фоне того же «Взгляда» она действительно казалась пережитком прошлого.

А может быть, все там же, наверху, решили: необходимо избавить молодежную редакцию от Сагалаева. Слишком уж он бодр. Нет, увольнять его в никуда – зачем? Он хороший управленец. Поставить на более серьезную должность – там он закончит со всеми своими молодежными закидонами и будет работать на благо Центрального телевидения и ЦК КПСС.

Надеюсь, все-таки правильная версия – первая. По крайней мере, мне хочется в это верить.

– Здравствуйте, коллеги, – начал я свою первую летучку в качестве главного редактора программы «Время».

Рядом со мной сидели звезды советской журналистики – Нинель Шахова, Александр Тихомиров, Александр Галкин, Светлана Бестужева, Евгений Синицын… Каждый из них годами, если не десятилетиями, вел свою тему. Каждый разбирался в этой теме едва ли не лучше героев своих выпусков. Каждый был профи высочайшего класса.

Некоторые из них, увы, стали журналистскими бонзами – закосневшими в собственной значимости. А другие, наоборот, оказались настолько преданными своей теме фанатами, что были готовы говорить о ней часами и, что важно, делать по-настоящему честные сюжеты. В любом случае, все они были профи экстра-класса. И с недавних пор они стали моими подчиненными.

Обсудив текущие вопросы, я спросил:

– Коллеги, а какая у вас зарплата?

Коллеги замерли на секунду, потом кто-то произнес:

– 145 рублей плюс гонорар.

Зарплата рядового инженера тогда была 120–140 рублей. Лучшие журналисты страны не шиковали. В принципе ничего удивительного в этом не было. В советские годы зарплаты на телевидении никак не назовешь щедрыми. Считалось: если и так масса желающих попасть «в телевизор», то какой смысл платить больше?

Да и в целом телевидение было и остается дорогим удовольствием. Даже в программе «Время», где в распоряжении журналистов имелось 14 камер (невероятная роскошь, просто невероятная!), лимит пленки был весьма строгим: для обычных сюжетов 1:5. То есть на минутный сюжет оператор мог потратить только 5 минут пленки. Правда, существовали послабления: например, на сюжеты с детьми разрешалось расходовать пленку из расчета 1:20.

Словом, зарплатами лучшие журналисты похвастаться не могли.

– С сегодняшнего дня, – я обвел взглядом собравшихся, – все комментаторы и политобозреватели будут получать не меньше, чем главный редактор.

Зарплата главного редактора была – 450 рублей. Моя зарплата.

Мне эта разница казалась нечестной: да, ответственности на главреде лежало больше, но ведь и каждый журналист – «штучный товар». Как можно их не ценить?

После летучки заместители устроили мне в кабинете «темную».

– Как это?! Журналист будет получать 450 рублей, а мы – 400?! – возмущались они.

– А вы – 400, – соглашался я.

На то, чтобы повысить зарплаты заместителям, у меня уже не было ни лимитов, ни, честно говоря, желания.

Рабочий день в качестве главного редактора программы «Время» начался с того, что мне принесли план съемок. Первым пунктом значилось: «Проводы Лигачева Никоновым в Воронеж».

Один член Политбюро провожал другого члена Политбюро в Воронеж. Не на войну в Афганистан, не на программное выступление в ООН – в Воронеж! В обычную рабочую поездку – заводы дымят, поля колосятся…

Протокол требовал, чтобы этот сюжет стоял в верстке выпуска первым. Потом шел второй, третий – и так до четырнадцатого сюжета. Потом – жирная черта и под ней – пятнадцатый и шестнадцатый сюжеты.

Все, что ниже черты, было резервным: в основном выпуске «Времени» не покажут, но на всякий случай надо их записать – вдруг что-то сорвется.

Так вот, шестнадцатым номером значился сюжет о премьере в Большом театре. Я вычеркнул первый номер – и вставил вместо него шестнадцатый.

Отнес план верстки редакторам.

– Эдуард Михайлович, а Лигачев? – Они смотрели на план удивленно, еще не понимая серьезности моих намерений.

– А зачем его показывать? – я произнес это нарочито спокойно. – Вы же видите: здесь нет никакого события. Ничего не произошло – ни хорошего, ни плохого. Обычные проводы в обычную рабочую поездку по стране. Что показывать?

У меня за плечами была «школа» Ворошилова. Я вспомнил, как точно он объяснял, чем событие отличается от не-события. Хотел добавить: «Вот если бы в Воронеже случилась забастовка – это было бы событие», – но решил не усугублять. На редакторах и так не было лица.

– Эдуард Михайлович… А вы с кем-то это согласовали? – наконец произнес кто-то из выпускающей группы.

– А зачем согласовывать? Мы что, каждый сюжет носим на визу в Политбюро?

Сегодня наш диалог может показаться странным. Но тогда в каждом из нас сидел дикий страх перед… чем? Перед тем, чтобы не показать по телевизору, как Лигачев с Никоновым трижды взасос целуются у трапа самолета? Что это за смертельный поцелуй?

– Так нас же всех уволят! – почти простонал редактор.

– Не уволят. Вообще ничего не будет. – Я похлопал его по плечу.

Ничего и не было.

После выпуска мне позвонил Мамедов:

– А что, не показали проводы? Там, кажется, Лигачев должен был быть?

– Нет, – ответил я. – Не показали. А зачем? Мы в середине выпуска сказали, что Егор Кузьмич отправился в рабочую поездку в Воронеж, и все.

– Действительно, – согласился Мамедов. – Зачем?

И все.

Даже в сюжете, где Лигачев осматривал поля в Воронеже, было бы больше жизни, чем в этом поцелуе у трапа. Но даже сюжет, где Лигачев трет колосок и журит или подбадривает председателя колхоза, не был бы событием.

А школа Ворошилова мне действительно очень пригодилась – именно в программе «Время». Я мгновенно определял, какой сюжет может быть новостью номер один, новостью номер два – и так далее.

Я понимал, что нужно показывать реальную жизнь – забастовки, простои на заводах, митинги. То, чем действительно жила страна в конце 80-х.

Не помню, в каком регионе это случилось: жители областного центра вышли на митинг против первого секретаря партии. Требование у них было простое: снять с должности.

– Он взяточник! – кричали люди прямо в камеру. – Он всю область разворовал!

Далее шли обвинения чуть менее значимые: ведет аморальный образ жизни, оторвался от народа – и тому подобное.

В программе «Время» мы сделали о митинге большой сюжет. Как ни странно, никто «сверху» не позвонил и не постучал нам кулаком по столу. Напротив: после сюжета первого секретаря сняли с должности. И поставили на нее… правильно, второго секретаря.

А вскоре в соседней области случился такой же стихийный митинг. И мы тоже сделали о нем сюжет – и тоже показали в программе «Время». И там тоже сняли первого секретаря и поставили второго.

Дальше история превратилась в фарс. Быстро поняв технологию и смекнув, что дорога к вожделенной должности практически открыта, вторые секретари обкомов начали массово подбивать жителей своих регионов на митинги. Собственно, и подбивать-то особо никого не требовалось: последние два года выбили у людей из-под ног мировоззренческую почву, опустошили полки магазинов, уверили в свободе слова… В дико меняющемся мире многим хотелось кричать просто так, без повода. А тут и повод нашелся.

Так по стране незаметно прокатилась «революция» вторых секретарей – и мы оказались невольно к ней причастными.

Я никогда не видел столько людей. Их были не сотни. Не тысячи. Даже не десятки тысяч. Только потом уже я узнал цифру – больше ста тысяч человек вышли на митинг против Николае Чаушеску в Бухаресте. Мне казалось, их миллион.

Мы показывали митинг в прямом эфире. Точнее – должны были показывать.

И вдруг я вижу: голос нашего корреспондента из Румынии есть, а вместо видео – фотография-заставка. Врываюсь в аппаратную – ассистент режиссера судорожно тыкает в кнопки, что-то переключает, картинки так и нет…

И я молча, наотмашь, врезаю ему кулаком.

Это был первый и последний случай, когда я кого-то ударил – не в мальчишеских драках, а на работе, не снимая пиджака и галстука, при всех своих регалиях.

Он загубил момент – самый важный из всех, что тогда мог существовать. И уже никто и ничто не могли этот момент восстановить. Прямой эфир не переснимешь.

Думаю, он тогда просто растерялся – вряд ли пошел на это сознательно. Хотя надо быть объективным: в программе «Время» работали только асы. Если это был режиссер, то – лучший режиссер. Если оператор, то – лучший оператор. Если ассистент режиссера, то – да, тоже лучший. Неопытных стажеров на выпуски «Времени» не сажали.

– Женя, ну сколько можно петь дифирамбы твоим труженикам села! – Я морщился, понимая, что разговор предстоит неприятный.

– Да какие дифирамбы, я показываю объективную реальность! – Евгений Синицын, которого все называли «кремлевский соловей», тоже морщился – и тоже понимал, что придется проглотить неприятную пилюлю.

Он был моим приятелем, можно сказать – другом, еще задолго до программы «Время». Мы жили по соседству, иногда после работы вместе заходили в ресторан «Звездный» – точнее, не в сам ресторан, а в буфет при нем.

– Нин Пална, нам по сто, – приветствовали легендарную нашу буфетчицу, выпивали свои «фронтовые сто грамм» и усталые, но довольные вместе возвращались домой.

Женя много лет вел тему сельского хозяйства. Если какой-нибудь партийный бонза выезжал на село, сюжет об этом снимал только Евгений Синицын. Он знал в лицо не только всех членов Политбюро, но, кажется, и всех председателей колхозов (и даже, возможно, весь крупный рогатый скот).

И он из раза в раз снимал сюжеты, за которые похвалить могли бы разве что в начале 70-х. Сплошные оды надоям, накосам и, конечно, партии и правительству.

– Женя, ты же знаешь лучше меня: в стране продовольственный кризис! Мы пшеницу закупаем за рубежом! Ну нельзя сейчас снимать такие слащавые сюжеты, нельзя! Ты же профессионал!

Он кивал, соглашаясь с тем, что нельзя. Я видел по его глазам: он не изменится. Этот разговор у нас проходил уже не раз и не два – и всегда с нулевым результатом. Думаю, Женя хотел перестроиться – но уже не мог.

– Женя, извини, – я посмотрел на человека, с которым ровно в этот момент терял дружбу. – Я отстраняю тебя от эфира. Ты остаешься в штате, но в эфир – нет.

Он вскинулся, хотел что-то сказать, но смолчал. Развернулся и вышел из кабинета. Больше мы с ним вместе домой не возвращались.

Вскоре у Евгения Синицына случился инфаркт. Он умер.

На поминки пришла вся редакция. Тихо выпивали, вспоминали Женю. Состояние было подавленное. Хотелось выпить, но – один на один со своими мыслями, своими воспоминаниями, своей болью. Без людей.

С каждой выпитой рюмкой за столом становилось все шумнее. Наконец, когда объем выпитого превысил уровень здравого смысла, один из сотрудников редакции… нет, я не буду называть его имени…

Встал, протянул палец в мою сторону и сказал:

– Вот. Вот человек, который погубил нашего Женю.

И здесь я уже не выдержал. Выбежал в другой кабинет, упал в кресло – не помню, что было дальше. Со мной впервые случилась истерика. Я человек эмоциональный, меня легко огорчить, обрадовать, вывести из себя, довести до восторга или отчаяния… В работе я старался держать свою эмоциональность в узде, но тогда была не работа.

Каждую минуту, каждую секунду после того, как узнал о смерти Жени, я думал только об одном: виноват? Я виноват?

У него было слабое сердце – да. Он много пил – да. Я не уволил его, не лишил зарплаты и работы – да. Я виноват?

И не находил ответа.

Меня утешала Калерия Венедиктовна Кислова – она уже тогда была легендой редакции. Проработала главным режиссером программы «Время» десятки лет – она ушла на пенсию совсем недавно, когда ей уже было за девяносто.

Ее называли «железной леди» советского (а потом – российского) телевидения: она снимала Брежнева, Андропова, Черненко, Горбачева, Ельцина, Путина… – все кремлевские съемки были «кисловскими».

И даже тогда, даже в истерике я понимал: варианта «не отстранять Синицына от эфира» у меня не было. Эфир превыше всего. Он важнее дружбы, важнее любви.

Сейчас я стал мягче. Случись такая ситуация сегодня… не знаю. Я часто терплю несовершенства людей, вхожу в их положение, понимаю: да, у кого-то здоровье не то, у кого-то память подводит. Уволить? Но прежде чем эта мысль приходит в голову, вспоминаю: у этого человека ничего, кроме работы, нет – ни семьи, ни родни. А у этого человека – больная мама, он – единственная ее надежда. А у этого… и не увольняю. Прав ли я? И можно ли в такой ситуации быть стопроцентно правым?

– Добрый день, уважаемые зрители! – Я смотрел в камеру и видел их – всех, кто включил в этот момент телевизор. И всех, кто его еще только включал.

Я был в студии новостей, на часах – ровно 21.00, но вместо того чтобы официальным дикторским голосом читать подводку к главной новости, я читал письма телезрителей. Одно – благодарное: «В вашей передаче, как в зеркале, отражено прекрасное – и уродливое, смелое – и трусливое, разум и невежество. Так держать!» Второе – критическое: «Увиденное нами на экране опровергает тенденциозный комментарий Сагалаева. Хочется увидеть в качестве ведущего и беспартийного, так как нас – 260 миллионов».

– Может быть, замечание справедливое, – я снова посмотрел в камеру. – Однако хочу понять: когда же мы перестанем делить наше общество на отряды и подвиды? На беспартийных и коммунистов, атеистов и верующих, рабочих и интеллигентов? Еще страшнее – когда отчуждаемся по национальному признаку. Пора наконец понять, что мы с вами – единое целое и при этом каждый имеет право на уникальность и неповторимость, на свои взгляды на жизнь. А вообще, хорошо, что передача вызвала такой отклик. Это и есть наша цель – думать вместе.

Я вел «7 дней» – первую программу формата «политическая аналитика».

До «7 дней» воскресный выпуск программы «Время» ничем не отличался от субботнего или вторничного. Я понимал: нам нужно подведение итогов, обзор того, что случилось за неделю, и прогноз – что может случиться?

Я начал делать программу «7 дней» в 1989 году. Отказался от официоза, не соблюдал никаких «кремлевских протоколов». Единственным критерием, по которому мы отбирали темы сюжетов в программу, было то, насколько это важно для страны и для мира.

Например, мы объединяли хронику событий в Урюпинске и в Москве, на сессии Верховного совета СССР. Получался репортаж, который можно было изучать студентам-социологам – настолько точно он показывал срез общества.

Я не был диктором. Скорее – собеседником зрителей. Делился своими мыслями, читал письма (это вообще была редкость – чтобы ведущий сам про себя прочитал на камеру: «Мы хотим, чтобы вместо Сагалаева программу вел беспартийный»), размышлял – прямо в кадре.

Моими главными союзниками в программе «7 дней» были Александр Тихомиров и Олег Добродеев – сейчас он успешно руководит ВГТРК. Когда мы начинали делать выпуски, он, 32-летний, был старшим редактором программы «Время» – и я разом сделал его своим заместителем.

Заместитель главного редактора программы «Время» – тридцатидвухлетний?! Тогда это выглядело, как сейчас, например, двадцатипятилетний губернатор. Нереально!

Я же считал, что возраст человека, равно как и его национальность, не может быть препятствием. Поэтому, кстати, своим замом еще в «молодежке» я сделал Анатолия Лысенко.

– Ты понимаешь, что ты делаешь?! – возмущался тогда главный телевизионный «кадровик» Лобанов. – Он же еврей! Его же Лапин зарубит!

– Ну пусть зарубит, – отвечал я. – Все равно напишу представление на Лысенко, потому что никого, кроме него, на этой должности не вижу.

Лапин, кстати, не зарубил. Но и подписал не без иезуитства.

– А, хохол этот… – произнес с усмешкой.

Вроде как сделал вид, что не знает о национальности Лысенко, и случись что – он не виноват.

Кандидатуру Добродеева тоже, кстати, одобрили – несмотря на возраст. Программа наша набирала обороты, рейтинги ее росли.

Мы успели сделать только 16 выпусков. Весной 1990 года Лигачев ее закрыл с формулировкой – «вернуть программу „Время“ в ее стандартную сетку вещания». Кажется даже – «по просьбам трудящихся».

Глава десятая

Союз журналистов

Однажды я пришел на работу – и увидел, что дверь кабинета главлита опечатана. Нас было двое – тех, кто ставил визу на верстке программы «Время» и отправлял ее в эфир: главред и главлит. И вдруг главлита не стало.

Конец цензуре.

Да здравствует свободная пресса.

Через год дверь кабинета вновь оказалась приоткрытой.

– Здравствуйте, Эдуард Михайлович! – Из-за двери мне улыбнулся человек. Кажется даже, все тот же человек.

И я понял: пора уходить. Больше на этом месте мне делать нечего.

Не сказать, что я уходил в никуда: уже довольно долгое время меня будоражила идея общественного телевидения. Казалось, это будет гарантией объективности и независимости СМИ: телевидение, во главе которого встанет не один человек (пусть и самый честный и профессиональный), а общественный совет. Я считал, что в состав совета должны входить лучшие представители Союза писателей, Союза художников, Союза архитекторов… словом, все те, кого мы называли совестью нации.

Идея эта будоражила не только меня: о том, что стране необходимо общественное телевидение, говорил и Владимир Познер, и Ирена Лесневская, и Александр Тихомиров… Да кто только не говорил!

Мы несколько раз собирались в редакции журнала «Советская торговля» (сейчас звучит смешно, а тогда это было одно из самых прогрессивных изданий в СССР), обсуждали перспективы развития телевидения – с Лесневской, с Тихомировым…

Обсуждали настолько глубоко, что наша идея из фантазий о светлом будущем оказалась очень близка к реализации.

– У тебя завтра важный день! – хороший знакомый похлопал меня по плечу.

– Да, надеюсь, все сложится удачно, – улыбнулся я в ответ на его улыбку.

– Ну, я-то уж точно тебя поддержу на коллегии, – он кивнул, словно подпись на резолюции поставил.

Мой друг был начальником главного управления внешних связей. Я понимал, что человек на такой должности не может быть не связан с «конторой». И он понимал, что я это понимаю. Впрочем, это не мешало нам дружить – ни мне, ни ему. Мы тепло общались, вместе проводили время и поддерживали друг друга.

В этот раз поддержка друга мне требовалась как никогда. На следующий день была назначена коллегия, на которой мне предстояло представить свою концепцию общественного телевидения. Если ее одобрят, я возглавлю общественный совет и займусь тем, о чем мечтал: созданием свободного ТВ. Если нет… Что ж, главным редактором программы «Время» я все равно не хочу оставаться.

В конце концов, друг обещал меня поддержать – это уже половина успеха.

Есть такое выражение: «Сижу как дурак с намытой шеей». Я с такой «намытой шеей» пришел на коллегию. Повестка дня, обсуждение текущих задач, наконец – мой вопрос. Кто хочет высказаться?

Мой друг тянет руку.

Я в предвкушении аргументированной поддержки расслабляюсь.

Расслабляюсь настолько, что до меня даже не сразу доходит смысл его слов.

– Со всей ответственностью заявляю: Сагалаеву нельзя доверять этот канал, – друг говорил спокойно и выдержанно. – Он потащит туда всех диссидентов. Он Ельцина туда потащит! Он не обладает достаточными профессиональными навыками, чтобы возглавить такое ответственное дело…

Мой замечательный друг размазал меня, раздраконил, аргументированно разнес по кирпичику всю мою концепцию.

Я мог бы ему возразить – по каждому пункту – не менее аргументированно. Но я смотрел на него – и понимал: не могу и не хочу с ним разговаривать.

Его поддержали – Жанна Фомина, Лобанов… Каждый поднимал руку, каждый говорил: «Сагалаеву – канал? Ни в коем случае, это необдуманно и опасно!»

Коллегия закончилась, участники ее разошлись. Я сидел за столом и смотрел в окно. И был готов просидеть и просмотреть так всю оставшуюся жизнь.

– Эдуард Михайлович, – ко мне подошел Михаил Федорович Ненашев, – ты думаешь, я ничего не понимаю, что ли? Давай так: мы же планировали создать общественное телевидение на 4-м канале. Ну да, пока не создадим. Но ты иди туда руководителем. Осмотришься – а там вернемся к вопросу. Жизнь, сам понимаешь, штука непредсказуемая.

Ненашев тогда был председателем Гостелерадио СССР. Умным, прогрессивным, глубоко мыслящим человеком. А 4-й канал – третьим каналом вещания, так называемым «Учебным телевидением». В начале 90-х годов телевизоры у большинства россиян вещали на двух кнопках: на втором и на десятом канале. Но незадолго до этого появилась третья, базировавшаяся на четвертом канале (думаю, мои ровесники еще помнят, как у телевизоров ломались тумблеры переключения каналов и мы меняли «картинку», крутя вертушок плоскогубцами).

На 4-м канале шли преимущественно образовательные программы – далеко не все из них были высокого качества (а некоторые и вовсе казалось стыдным выдавать в эфир).

Возвращаться в программу «Время» я счел для себя неприемлемым. Предательство друга и тот факт, что мою концепцию общественного телевидения не поддержали, переживал очень тяжело.

И я сказал Ненашеву:

– Хорошо. Пойду на учебный канал.

Продержался я там ровно месяц. Атмосфера в редакции была настолько затхлой, что казалось, я попал в болото. В стране бушевали бури, а в редакции все было настолько плавно, тихо и «занафталинено», что я порой пытался ущипнуть себя: а не провалился ли я на пару десятков лет назад по оси времени? А телевидение ли это вообще?

Через месяц я написал заявление по собственному желанию и ушел в никуда.

Нет, с человеком, которого считал своим другом, я больше не разговаривал. И после той коллегии не подошел к нему и не спросил: «Почему? Почему ты меня обнадежил – а потом растоптал? Зачем?»

Через много лет он сам позвонил мне. Мы поговорили о незначимых новостях, и он вдруг сказал:

– Эдик, ты не обижайся на меня. Я тогда не мог по-другому поступить.

– Да я и не обижаюсь, – ответил я.

Вот и все.

Существует у меня теория, которая не раз выручала в таких случаях (и случаев было немало). Называю ее – теория опавших листьев.

У каждого из нас есть дерево жизни. И у каждого на этом дереве вырастают листья, с которыми это дерево живет. И с каждым листочком дерево связано, порой – кровно связано. Каждый листочек дает дереву кислород и получает от него питание. Но потом возникает момент – и листочек, который буквально вчера казался близким, родным, бесконечно «своим», вдруг опадает.

Грустить о нем? Какой смысл? Листочек больше никогда не вернется к дереву – даже если бы и дереву, и листочку этого захотелось. Поблагодарить его за время, проведенное вместе, за то, что он был так близок? Да. Поблагодарить и отпустить.

Я ни на кого не держу зла. Просто иду дальше.

На момент, когда я ставил подпись на своем заявлении об увольнении с учебного канала, идти мне было некуда. Правда, к тому времени появилась и плодотворно заработала программа «Вести» на Российском телевидении. Ее выпускала команда профессионалов: Олег Попцов, Анатолий Лысенко, Олег Добродеев, Евгений Киселев, Светлана Сорокина… Но я не видел себя и своего места в этом слаженном коллективе. И никак не мог представить, что через несколько лет стану руководителем ВГТРК. Стоял конец 1990 года. Вернуться в программу «Время» я не мог ни при каких обстоятельствах – эта страница была для меня закрыта. Хотя Татьяна Миткова тогда сказала мне:

– Эдуард Михайлович, вы нас бросили.

Татьяна имела право на такую фразу: в программе «Время» у меня все складывалось хорошо, а в ночных выпусках ТСН (Телевизионной службы новостей, ее вели Таня Миткова, Юрий Ростов, Саша Гурнов) мы позволяли себе то, что не могли позволить во «Времени».

Но даже там цензура сгущалась с каждым днем.

Таня Миткова совершила героический поступок, отказавшись читать репортаж о событиях в Вильнюсе, – но информация до зрителей все равно дошла в том виде, в каком ее желали представить власти: просто вместо Татьяны текст зачитал другой человек.

Я понимал: государственная машина медленно, но верно закрывает двери свободе, словно испугавшись собственной безалаберности («да как это нам вообще в голову пришло – дать им волю?»).

Я не знаю, как поступил бы в августе 1991 года, если бы работал на государственном ТВ. Какие репортажи я выдавал бы в эфир в дни путча? Хотя государственное телевидение, нужно отдать ему должное, будучи обязанным поддерживать путч, показало репортаж Сергея Медведева – тот самый репортаж с баррикад, где был Ельцин. Может быть, именно этот репортаж стал последней каплей. Может быть, именно он повернул ход истории. Сергей Медведев, который сделал этот репортаж. Ольвар Какучая, который был тогда главным редактором программы «Время». И Валентин Лазуткин, пропустивший его в эфир! Чем он руководствовался тогда? Какими мотивами? Я никогда этого не узнаю.

Сегодня, уволившись с одной телекомпании, можно уйти работать на другую. В конце 1990 года телевидение было только одно – государственное. Уволившись с него, я вычеркнул себя из профессии. Идти мне было некуда.

Я лежал дома в позе эмбриона и ни о чем не хотел говорить. Сейчас это назвали бы депрессией. Тогда мне в моем состоянии было тяжело думать даже о бытовых вещах – не то что подбирать слова, наиболее точно характеризующие мое состояние.

В один из таких дней, лежа на диване, я случайно перевел взгляд с потолка на стол.

Там лежал пригласительный билет на съезд Союза журналистов СССР. Прислали мне его еще как главному редактору программы «Время», отозвать приглашение никто не имел права, и я подумал: почему бы не сходить? В конце концов, мне всего 44 года, я не могу до конца жизни пролежать на диване. Я должен себя как-то расшевелить!

И пошел… Позвонил своему водителю: «Витя, поехали!» Виктор Рыбкин уволился с телевидения вместе со мной. Пересел с казенной «Волги» на свой собственный «Жигуленок» и продолжал меня возить. Мои места работы менялись, но Виктор неизменно оставался моим водителем. Светлая ему память.

Заседание вел секретарь ЦК КПСС, мой старый знакомый еще по комсомолу. Когда я был инструктором, он работал секретарем ЦК комсомола одной из союзных республик – хороший парень.

– Итак, – зачитывает он следующий пункт повестки, – переходим к выборам председателя Союза журналистов СССР. На голосование предлагается кандидатура Афанасьева Виктора Георгиевича, главного редактора газеты «Правда». Кто за, прошу голосовать.

Пункт этот в повестке был абсолютно формальным. В СССР, и так отличавшемся незыблемостью устоев, была одна совершенно железобетонная традиция. С 30-х годов пост председателя Союза журналистов всегда занимал главный редактор газеты «Правда». Исключений не допускалось. Только «Правда» и ничего, кроме «Правды». Менялся главред – менялся председатель. И никак иначе.

– А на альтернативной основе надо голосовать! – послышался вдруг голос из зала.

– На альтернативной? – Председательствующий на секунду задумался, взвесил все за и против. – Хорошо, давайте на альтернативной. Какая ваша кандидатура?

В его голосе слышалось: «Ну, хотите поиграть в демократию – давайте играть, почему бы нет?»

К микрофону подошел довольно молодой парень, кажется, редактор какой-то районной газеты во Владимирской области и сказал вдруг:

– Я предлагаю Сагалаева.

В зале оживление, на лице секретаря ЦК КПСС – хорошая тень сомнения.

– Перед голосованием объявляю перерыв, – произнес он и первым ушел со сцены.

– Откажись. – Мой знакомый нашел меня в зале, подошел поближе.

– Чего? – повернулся я к нему.

– Откажись от выдвижения. – Во взгляде его одновременно читались и ожесточение, и просьба.

– С чего вдруг? – Я посмотрел ему в глаза. – Ты меня поддержал, когда закрывали мой «12 этаж?» А когда закрыли «7 дней»? А когда прокатили с Общественным телевидением – ты был за меня? С какой стати я сейчас должен прикрыть тебя и отказаться от голосования? Не буду.

Домой я вернулся председателем Союза журналистов СССР – избранным подавляющим большинством голосов.

Огромный кабинет председателя Союза журналистов в здании на Зубовском бульваре казался совершенно безжизненным. Стандартная, как у всех работников партаппарата, мебель, вертушки прямой связи с членами Политбюро. На всем этом лежала печать казенщины – казалось, в этом кабинете никогда не было живого человека. Впрочем, наверняка так дело и обстояло. Афанасьев (равно как и все его предшественники) работал в своем кабинете в редакции «Правды», а в этом бывал редкими наездами.

– Здравствуйте, Эдуард Михайлович! – встретила меня секретарь Елена Николаевна Ратникова.

Поразительно иногда закручиваются нити судьбы: председателем Союза журналистов я стал по воле случая, а с Еленой Николаевной работаю до сих пор: она оказалась эталонным секретарем.

Впрочем, тогда, при нашем первом знакомстве, я едва не спросил ее: «А чем я должен заниматься?»

Союз журналистов был организацией довольно формальной, как и любой творческий союз. Словом, у меня был служебный автомобиль, 2–3 референта, секретарь… а работы не было.

Впрочем, длилась такая «безработица» недолго. Поняв, что как общественная организация Союз журналистов почти полностью себя «обнулил», я сосредоточился именно на том, чтобы повысить его значимость.

Попутно приходилось решать и бытовые вопросы.

«Волга», которую я получил в качестве служебного автомобиля, откровенно дышала на ладан и на каждом втором светофоре грозилась окончательно заглохнуть. Денег на то, чтобы купить новую, у Союза журналистов, конечно, не было. Да и не покупали машины в СССР. Машины добывали.

На вопрос «у кого может быть много „Волг“ в хорошем состоянии?» я ответил себе сразу – у военных. И записался на прием к Язову, который тогда был министром обороны.

– О, Эдуард, привет! – Язов демонстративно обрадовался моему визиту. – Проходи, садись! С чем пришел?

– Да так, – говорю, – есть кое-какие просьбы.

– Подожди, – Язов протянул руку, словно останавливая меня. – Подожди, такое стихотворение… – покачал головой, словно отвечая на мой удивленный взгляд. – Такое стихотворение прочитал. Дай тебе почитаю!

И полтора часа.

Полтора часа министр обороны почти без перерыва читал мне стихи Юлии Друниной, Сергея Наровчатова и других фронтовых поэтов. Читал наизусть, сердцем. Я слушал его, восхищался, высказывал свое мнение – он вновь читал… Видимо, желание поговорить о поэзии, обсудить что-то, не входящее в армейский круг, жило в нем давно. И, видимо, он долго не находил человека, с кем можно было бы поговорить об этом «от всей души».

Не знаю, как долго это продолжалось бы.

Но после полутора часов обсуждений и рифм я все-таки вклинился:

– Дмитрий Тимофеевич, не могли бы вы мне помочь?

– А в чем дело-то, Эдуард? – перебил он сам себя.

– Мне бы машины для Союза журналистов… – Я лихорадочно думал: сколько у него попросить? Одну? Две? Три? Но ведь полтора часа стихи читал! – Мне бы три «Волги», – наконец решился я.

(Зачем мне три? Ну ладно, попрошу три – даст одну, как раз сколько и нужно было).

– Да ерунда! – Язов нажал кнопку селектора. – Сидоров! Зайди, выпиши Сагалаеву три «Волги» на Союз журналистов.

И по тому, как легко он это сказал, я понял: дурак. Какой я дурак, мог бы и десять у него попросить!

Утром меня разбудил звонок телефона.

– Эдик! – мой друг Гена Алференко из «Комсомольской правды» буквально кричал в трубку. – Эдик, ты что, ничего не знаешь?! В стране переворот, Эдик!

Путч оказался для меня неожиданностью. Я не был в числе тех, кто знал о его подготовке. Даже не был в числе тех, кто об этой подготовке догадывался. Я чувствовал, что в стране назревает какой-то взрыв, но не подозревал, что все случится именно таким образом. Горбачев в Форосе, на экране телевизора – «Лебединое озеро» и трясущиеся руки Янаева…

Я на всю жизнь запомнил этот момент: вопрос журналистки «Независимой газеты» Тани Малкиной: «Вы понимаете, что совершили государственный переворот?» – и трясущиеся руки Янаева. Им нечего было ответить. Они испугались того, что сделали. Тогда все стало понятно: путч обречен. Но до этого момента еще нужно было дожить.

А утром 19 августа я влетел в свой кабинет на Зубовском – еще не понимая толком, что вообще происходит? Ко мне с таким же ошарашенным взглядом примчался Нугзар Попхадзе – мой приятель и близкий друг Эдуарда Шеварднадзе, бывшего министра иностранных дел СССР.

Вместе с Нугзаром мы поехали домой к Шеварднадзе.

– Нануля, мы пойдем прогуляемся, – сказал Эдуард Амвросиевич жене.

– Эдик, только не вздумай гулять до Белого дома! – нахмурила она брови.

– Что ты, что ты, Нануля! – Он поцеловал ее в щеку – и мы пошли к Белому дому.

Там уже были ребята-«взглядовцы», Мстислав Ростропович, Геннадий Бурбулис…

«Взглядовцы» вели радиорепортажи «из подполья». Работала радиостанция «Эхо Москвы» – она резко выступила против путча, несмотря на все попытки помешать их эфиру. «Эхо» все годы отстаивает свою позицию информировать аудиторию с разных точек зрения, часто критикует власть. Эти принципы заложены основателями – Сергеем Бунтманом и Сергеем Корзуном, а редакционной политикой вот уже много лет руководит Алексей Венедиктов.

Там, конечно, уже был Ельцин. Он сверкал очами: чувствовал, что решается и его судьба.

– Женщины, покиньте здание: готовится штурм Белого дома! – раздавалось по громкой связи.

Никто, конечно, Белый дом не покинул. Было ли страшно? Было. Был ли кураж? Конечно, был.

Зато потом, после трех дней путча, страну накрыл триумф. Сегодня я взял бы это слово в кавычки. Тогда – нет. Наша радость была искренней и неподдельной. И, пожалуй, я не вспомню больше такого момента единения, какой случился в стране в августе 1991 года.

Глава одиннадцатая

«Останкино»

Меня часто спрашивают: предчувствовал ли я путч? А если нет – понимал ли я, что Горбачев ведет СССР к развалу? Нет – я не предчувствовал путч. Да – я был уверен, что страна движется не в том направлении, в каком могла бы.

Не сказать, что я был хорошо знаком с Горбачевым и Ельциным. Точнее – я был с ними знаком хуже, чем мог бы. Но я демонстративно держал дистанцию. Журналисты не должны близко дружить с первыми лицами государства – иначе они потеряют шанс быть объективными. Я общался с Горбачевым, наблюдал за ним, анализировал его поступки и действия… Он жал мне руку. Его жена Раиса Максимовна говорила, что я – их с Михаилом Сергеевичем любимый телеведущий. Но я не обольщался на этот счет.

Во время встречи Горбачева с Джорджем Бушем-старшим произошел забавный эпизод. Жили оба президента каждый на своем корабле и строго по протоколу ходили друг к другу «в гости».

Когда на наш корабль с визитом прибыли американцы, вся наша делегация выстроилась по ранжиру и Раиса Максимовна с Михаилом Сергеевичем показывали Бушу свою «свиту».

Раиса Максимовна наслаждалась процессом.

– А это писатель такой-то, – делала она жест рукой. – А это художник такой-то, – еще один жест. – А это…

Дошла очередь до меня.

Раиса Максимовна улыбнулась сладчайшей улыбкой, протянула руку и потрепала меня по щеке.

– А это наш любимый телеведу-у-ущий, – пропела она.

Среди журналистов такой тон назывался «сироп». И не было ни одного здравомыслящего человека, кому бы он не претил. Я так и не понял в тот момент, что должен сделать: обрадоваться или оскорбиться.

Но ровно через месяц закрыли мою аналитическую программу «7 дней» – и над эпизодом с «любимым веду-у-ущим» я мог только смеяться.

Горбачев был продуктом своей системы. Работал первым секретарем Ставропольского крайкома партии – именно там его заметил Андропов. Молодой, многообещающий партийный лидер. Уверен, когда его назначали на должность генсека, никому в голову не приходило, что он настолько развернет судьбу страны.

Думаю, он и сам не ожидал от себя такого – и, даже начиная перестройку, планировал лишь «освежить» социализм, но не убивать его. Впрочем, с самого начала, едва взяв курс на гласность и демократию, он уже нажил себе много очень сильных врагов. Им была крайне недовольна вся силовая элита: КГБ, МВД, военные…

Ему – кто тихо, а кто демонстративно – противоречили многие «красные директора», первые секретари обкомов. Пожалуй, ни у одного советского генсека не было такой мощной оппозиции, как у Горбачева в 80-е годы.

И он почти победил. Он избавился от многих, кто стоял на пути его реформ, он перевернул сознание миллионов россиян… Он не справился с экономикой. Возможно, рядом с ним не оказалось хорошего экономиста, может быть, он сам не осознавал глубины проблемы – но страна в конце 80-х оказалась на пороге голода. И в тот же момент некоторые союзные республики настойчиво дали понять: они планируют покинуть Советский Союз.

Горбачев должен был бы дать понять: это невозможно. Причем невозможно настолько, что нет смысла даже это обсуждать.

Но тут в нем словно что-то сломалось. У меня есть фотографии с Ельциным, Горбачевым, Путиным, Медведевым – на всех снимках я касаюсь их. Это не случайность – мне всегда хотелось прикоснуться к человеку, который мне интересен. Было важно узнать, что под пиджаком – что-то вялое и безжизненное или стальной бицепс.

Может быть, это даже была идея-фикс: почувствовать физическую силу человека.

Так вот, однажды мне довелось дотронуться до руки Горбачева. До этого он мне представлялся округлым, слегка одутловатым. Причем – и физически, и внутренне. А тут вдруг оказалось, что у него мощная, очень сильная мужская рука. Но!

Я прикасался к нему еще в 80-е годы – когда страну охватила перестроечная эйфория. А вот каким его бицепс стал потом… Не знаю.

Когда начались волнения в Вильнюсе, он должен был лететь туда, в эпицентр. И он собирался – но не полетел. Струсил? У меня нет ответа на этот вопрос. В Карабах – не полетел. В Баку – не полетел.

А вот в Форос полетел… И вернулся уже в другую страну.

В приемной Горбачева я сидел уже второй час. Меня вызывали к генсеку на точное время, я приехал…

– У него в кабинете Александр Николаевич Яковлев, подождите, пожалуйста, – попросил секретарь.

Я ждал. Полчаса. Час. Полтора часа…

– Может быть, я пойду? – Я поднялся со стула. – Видимо, там долгий разговор, у меня тоже дела. Я приеду в другой раз.

– Нет-нет, Эдуард Михайлович, – секретарь замахал руками. – Подождите, пожалуйста.

Дверь кабинета открылась спустя два часа.

– Эдуард… – Горбачев сидел за своим столом – осунувшийся и смертельно усталый. Глаза его бегали. – Мы тут посовещались… – Он взглянул на Яковлева, словно ища его одобрения. – Мы посовещались и решили предложить тебе должность генерального директора «Останкино».

Хорошо, что я тогда сидел. Председатель Союза журналистов СССР и фактически – безработный.

– Конечно, я согласен, Михаил Сергеевич, – произнес максимально спокойно.

– Но ты будешь не один… – Горбачев снова посмотрел на Яковлева. – Вместе с тобой будет работать Егор Яковлев – его мы назначим председателем «Останкино».

И я снова согласился.

Это было странное решение: поставить во главу телекомпании двух человек, причем – даже незнакомых друг с другом. Егор Яковлев тогда возглавлял «Московские новости», газета была одной из самых смелых и популярных в стране… Каждый из нас знал друг о друге, но лично мы не общались.

Но почему именно меня и Яковлева? Почему не кого-то одного?

Потом уже мне рассказали: Горбачев настаивал на моей кандидатуре. Александр Николаевич Яковлев (Егор Яковлев был его однофамильцем, никаких родственных связей между ними не прослеживалось) горячился:

– Михаил, ты не можешь сейчас назначить никого без согласования с Ельциным, понимаешь? У тебя уже нет власти, власть – у Ельцина. Если ты поставишь Сагалаева, Ельцин его тут же снимет. Просто в пику тебе, ты понимаешь это? Поэтому сейчас мы должны продумать другой вариант – тот, при котором Борис согласится с твоей кандидатурой.

Так появился Егор Яковлев – главный редактор газеты, которая внесла немалый вклад в пиар Бориса Николаевича.

Горбачев тогда впервые услышал от Яковлева, что он больше не хозяин в стране. Что хозяев как минимум – двое. И он проглотил это.

Однажды много лет назад я вошел в кабинет Мамедова. Я тогда был инструктором ЦК ВЛКСМ, Мамедов – легендой, недосягаемой вершиной. Я даже не мечтал, что когда-то сяду в его кресло. Это была фантастика, причем ненаучная фантастика.

Прошло чуть больше пятнадцати лет – и я снова вошел в кабинет Мамедова. Только теперь это был мой кабинет.

Я сел за письменный стол Мамедова – только теперь это был мой стол.

Я посмотрел на телефоны прямой связи Мамедова с табличками «Горбачев», «Крючков», «Лукьянов», «Шеварднадзе» – только теперь это были мои телефоны.

– Да, Эдик, – сказал я сам себе. – Сбылась мечта идиота.

По чистой, гладкой, идеально ровной коричневой поверхности стола пробежала стайка рыжих тараканов.

Тараканы были не к добру. Совсем скоро из приятного ступора меня вывел звонок Михаила Полторанина.

– Ты чего, бл…! – орал он в трубку. – Ты ох…л, бл…?! Ты какого х… там творишь?

– Миш, что случилось? – Я чуть отодвинул трубку от уха: истерика Полторанина била по барабанным перепонкам.

– Что за сюжет ты дал в программе «Время»? Мы что, по-твоему, дербаним партийное имущество?!

– Миш, ну вы правда дербаните, – усмехнулся я.

Сюжет действительно был – бомба. Ровно в тот же день, как победила, молодая ельцинская власть занялась перераспределением среди своих людей партийных квартир, машин и прочих благ цивилизации. Занялась так неприкрыто и нагло, что не рассказать про это мы не могли.

– Ты что? – орал Полторанин. – Ты забыл, кто тебя поставил на это место?! – Значит, мою кандидатуру все-таки согласовали с Ельциным. – И вообще, – надрывался он, бывший тогда ельцинской правой рукой, – сейчас мы власть! Мы будем говорить, что тебе можно, а что нельзя!

Я положил трубку.

Посмотрел на огромный, просторный, бездушный кабинет Мамедова. На мой теперь кабинет.

– Попал, – сказал я себе. И был прав.

Как раз в тот момент меня озарило: я должен делать свое телевидение. Не горбачевское. Не ельцинское. Не общественное даже – свое. Чтобы никто не говорил мне, какие сюжеты ставить в эфир. Никто не распоряжался эфирной сеткой, кроме меня. Никто не диктовал, какой должна быть картинка.

Я должен сделать свое. И только свое. Тот день я считаю днем рождения ТВ-6.

Я проработал в «Останкино» еще месяцев восемь. Это было сложное время – мы не сошлись характерами с Егором Яковлевым, хотя он искренне старался подружиться, приглашал меня к себе на дачу. Он нравился очень многим людям, женщины его просто обожали, но… можно сказать, мы не совпали по крови. Такое бывает даже среди очень хороших людей.

Потом Яковлев пригласил Игоря Малашенко на должность политического директора – что оставалось делать мне? Чем заниматься?

Как раз в тот момент, когда почва для ТВ-6 была подготовлена, я написал заявление об уходе.

Глава двенадцатая

ТВ-6

Однажды я совершенно случайно узнал, что в России есть свободная телевизионная частота. Не первый канал, не второй, не учебный. Еще один. Полностью «готовый к употреблению». Только он не используется.

Канал, зарезервированный для КГБ. И вроде бы во времена Советского Союза КГБ действительно этой частотой пользовался. Но потом что-то пошло не так – и «контора» от этой частоты отказалась, передав ее в ведение Министерства обороны.

Военные «подарок» приняли, но что с ним делать – не придумали.

Словом, она просто была. Представьте, что между Москвой и Санкт-Петербургом построили бы отличную широкополосную дорогу – но по ней бы никто не ездил, потому что о ее существовании не стали сообщать. Или в городе, где не хватает больниц, возвели новую современную больницу, наполнили ее оборудованием, но так бы и оставили без персонала и пациентов.

Или… – да, или в стране открыли бы телевизионную частоту и не использовали ее по назначению.

– Александр Анатольевич, мне кажется, это совершенно нерационально: иметь свободную частоту и не пользоваться ею, – я сидел в кабинете заместителя министра связи СССР Александра Иванова и рассказывал ему про то, что он знал лучше, чем кто бы то ни было.

Несмотря на то что в начале 1992 года СССР де-факто уже распался, Иванов все еще назывался заместителем министра связи СССР, а не Российской Федерации. И, несмотря на то что я пришел к нему как к чиновнику, Иванов в первую очередь был человеком военным. Точнее, военным связистом.

Мне не пришлось ничего рассказывать ему про частоту – он и без меня все знал.

– Но нельзя просто взять – и передать ее вам. – По голосу Иванова было понятно: в принципе, он меня поддерживает.

– Согласен, – я кивнул. – Но можно разыграть ее на конкурсе.

– Хорошо. Готовьте документы.

Иванов мог бы ответить: «это не в моей компетенции» или «мы должны вынести этот вопрос на повестку, создать комиссию, рабочую группу». Он мог бы найти миллион вариантов, позволяющих ему снять с себя ответственность.

В начале 90-х время было такое, что приходилось все решать быстро. И люди были такими, что не боялись брать ответственность на себя. Я до сих пор благодарен Александру Иванову за то, что он не «замылил» этот вопрос.

Так началась история ТВ-6. Первые шаги мы делали с Нугзаром Попхадзе и Олегом Орловым – каждый из них внес неоценимый вклад в это новое для нашей страны дело…

На федеральную конкурсную комиссию тогда заявились три сильных претендента: я со своей идеей независимого телевидения, газета «Аргументы и факты» и неизвестная мне компания под названием «Северная корона».

И «АиФ», и «Северная корона» стали для меня не то чтобы неприятной неожиданностью, но радости от появления конкурентов я, конечно, не испытывал. При этом я понимал Владислава Старкова, главного редактора «АиФ». Газета тогда была популярной настолько, что ее тираж даже вошел в Книгу рекордов Гиннесса. В 1990 году он составил более 33 миллионов экземпляров – самый большой тираж печатного СМИ за всю историю человечества.

Конечно, Старкову уже было тесно в газетных рамках. Он чувствовал, что редакция должна развиваться дальше, – и решил, что новым вектором развития станет телевидение.

Он был сильным соперником.

А мне нужна была ТВ-частота.

Не скажу, сколько водки выпили вместе, но с Владиславом Старковым мы все-таки договорились: если конкурс выиграет он – его редакция будет давать «зеленый свет» моим проектам. Если выиграю я – «зеленый свет» загорится для «АиФ».

С загадочной «Северной короной» все оказалось по-другому. Я выяснил: эта организация оказалась связана то ли с бизнес-университетом, то ли с православной церковью. В любом случае предполагалось, что с экранов ТВ она должна будет нести духовные ценности. И она таки смогла выторговать два часа ежедневного эфирного времени на канале ТВ-6.

Да, я выиграл в том конкурсе. Я – и частично «Северная корона».

Забегая вперед, расскажу: история с «Северной короной» произошла удивительная. Те два часа ежедневного вещания, что отдали «Короне», ломали мне весь эфир. Мы очень тщательно выстраивали свою сетку, долго выверяли, какая программа пойдет первой, какая – вслед за ней. Нужно, чтобы все узелочки были правильно завязаны, чтобы зритель, заканчивая смотреть одну программу, уже предвкушал следующую.

И мы видели, как от передачи к передаче рос охват зрителей – а в 15.00, когда «власть» ТВ-6 заканчивалась и наступало время «Северной короны», он резко падал.

Инородная – и по стилю подачи информации, и по темам, и по качеству съемок – телекомпания «выключала» наших телезрителей. И не приводила своих.

Через год-полтора, когда моим бизнес-партнером уже стал Борис Березовский, мы договорились с ним поехать к отцу Питириму, митрополиту Волоколамскому и Юрьевскому и руководителю издательского отдела Московской патриархии.

Разговор нам предстоял сложный: мы хотели убедить одного из самых влиятельных людей в РПЦ отказаться от вещания на ТВ-6 и обсудить другие варианты сотрудничества. Я приехал вовремя, отец Питирим меня уже ждал. Березовского не было.

Начали говорить о вещах незначительных, проговорили десять минут, пятнадцать… Березовского нет.

Двадцать минут – нет.

– Батюшка, позвольте, я позвоню, – набираю номер редкой тогда еще сотовой связи, – и в трубке после гудков – какие-то крики, шум, звуки падающих предметов.

– Владыка, видимо, не поговорить нам сегодня, – извиняюсь перед отцом Питиримом. – Что-то случилось, я должен срочно уехать.

Уже в машине, мчась в дом приемов ЛогоВАЗа, я услышал по радио, что на Березовского было совершено покушение. И судя по всему, произошло оно как раз, когда я ему звонил.

Столы перевернуты, бумаги разбросаны, люди испуганы. Кто-то вжимался в стену, кто-то крестился. По коридорам дома приемов метался Березовский – лицо и руки его были в бессчетных царапинах, белки глаз – красными, одежда – разорванной.

Он был в бешенстве:

– Это Лужков! Это он! – Казалось, Березовский живет силой своей ярости.

Его пытались утешать две его жены – бывшая и «действующая», но утешать можно того, кто испуган или подавлен. Кто растерян – даже и того можно.

Березовский же не выглядел ни растерянным, ни испуганным, ни подавленным. Казалось, он даже не замечал, что руки его травмированы, а в белках глаз – осколки стекла (они действительно были! Я сам потом договаривался со Святославом Федоровым, чтобы врачи его клиники сделали Березовскому операцию).

Бомба сработала в старом «Опеле», припаркованном возле здания ЛогоВАЗа. Машина взорвалась ровно в тот момент, когда с ней поравнялся «шестисотый» бронированный «Мерседес» Березовского. Водитель погиб, Борис получил ранения средней степени тяжести.

Березовский то и дело накручивал диск телефона – звонил всем, вплоть до генпрокурора – и требовал, чтобы Лужкова наказали: в первые моменты после взрыва Борис Абрамович был уверен, что бомба – дело рук московского градоначальника.

Потом выяснилось: взрывное устройство – «подарок» Сильвестра, был в России такой авторитет в начале 90-х годов.

Через некоторое время Сильвестр погиб – в его машине сработала бомба. Точь-в-точь как у Березовского, только у Сильвестра – со смертельным исходом. Борис Абрамович обид не прощал.

Впрочем, про Березовского я еще буду рассказывать.

С «Северной короной», кстати, мы все-таки смогли завершить работу: компания ушла с нашего канала, и мы вздохнули с облегчением. А вот «АиФ» я действительно был рад предоставить какую-то часть эфирного времени, но профессионал Старков, начав делать передачи и быстро поняв, что телевидение и газеты – это две разные «журналистики», благословил меня на работу в одиночку. Впрочем, с «Аргументами и фактами» у нашей телекомпании всегда были теплые отношения – «АиФ» много писал про ТВ-6, мы рассказывали про них.

В 1990 году я стал участником комиссии Картера-Сагалаева. Это, конечно, было такое «пацанство» Горбачева: когда бывший президент США Джимми Картер предложил Михаилу Сергеевичу создать комиссию по политике радио и телевидения (в которую с американской стороны Картер предложил себя), президент СССР сказал: «А у нас есть Сагалаев. Пусть с российской стороны будет он».

Бывший президент – и главный редактор программы новостей. Хороший ход.

Комиссия, конечно, была во многом номинальной. Ее «душой» стала Эллен Мицкевич, профессор из Атланты, которая занималась исследованиями в области советского, а потом и российского телевидения. Тем не менее эта комиссия дала мне возможность по-другому взглянуть на мир. В детстве я мыслил рамками Самарканда. Потом – рамками Узбекистана. Потом – рамками СССР. В тот момент я понял, что могу работать со всем миром.

И, когда в начале 90-х у меня оформилась идея собственного телеканала, я подумал: «Зачем искать поддержки в России? И, главное, у кого ее тут искать – в условиях жесткого дефицита денег?»

Я обратился к Теду Тернеру.

Если бы я свободно говорил по-английски или Тед – по-русски, мы с ним стали бы друзьями. Настоящими друзьями – не теми, кто поздравляет друг друга дежурными открытками на Рождество, а теми, с кем можно говорить о серьезных и глубоко личных вещах.

Мы оба чувствовали, что созданы из одного теста, но… я слишком поздно начал учить английский, чтобы овладеть им на достаточном уровне. А Тед говорил по-русски еще хуже, чем я на его языке.

Да, он как-никак знал русский. Он много раз приезжал в Советский Союз и Россию. Он ходил здесь на охоту. Он был, что называется, «свой».

Однажды мы с делегацией ОРТ ездили в Атланту, в штаб-квартиру CNN. Вместе со мной были Александр Гурнов, Григорий Александрович Шевелев…

– А поехали, я покажу вам свой остров! – Тед предложил это так просто, словно речь шла о чем-то заурядном.

Остров был недалеко – пара часов на катере. Мы вышли: небольшой домик, шуршащие чем-то вроде гравия дорожки…

– Я не могу здесь строить ничего, кроме того, что уже построено, не имею права, – Тед обвел взглядом свои «владения с обременением», – иначе это нарушит экосистему острова. Но могу тут жить и привозить гостей.

Прямо перед нами по дорожке прополз крокодил.

Почему-то именно этого крокодила я вспомнил, когда мне пришла в голову мысль привлечь к созданию первого частного ТВ-канала в России Теда Тернера. Я знал, что он дружит с Генрихом Юшкявичюсом. Генрих работал зампредом Гостелерадио СССР по технике, руководил в Праге вещанием на Европу – для него английский язык был практически вторым родным.

– Да, он заинтересовался! Он не то что заинтересовался – он очень хочет поучаствовать в процессе! – Генрих звонил мне, и по его голосу все уже было понятно без слов.

И я полетел в Атланту – на переговоры с Тедом.

Перелет через Атлантику – хорошее время, чтобы подумать. С чем я летел к Тернеру? Кто я? Что я хочу?

На последний вопрос было ответить легче всего: я хочу телевидение, какого не существовало в России. Второй канал был калькой первого: новости, фильмы, концерты. На обоих каналах была «гегемония новостей». Казалось, что самое главное – это новости и прочее «серьезное», а развлечения – по остаточному принципу.

А я, уходя из «Останкино», наелся «серьезного» сверх меры. Мне хотелось – человеческого. Такого, где партаппарат не будет диктовать, какие события и как освещать. Такого, где вообще не будет новостей. Но зато будут темы, волнующие каждого нормального человека.

Кто я? В данном случае – переговорщик. Мне нужно убедить Теда поверить в идею так же, как незадолго до этого я убедил Иванова отдать «военную» частоту общественности, а Лужкова – помочь нам в становлении ТВ-6.

Перед сложным разговором я всегда старался как можно лучше понять человека: что ему важно? О чем он мечтает? Что у него «болит»? В начале 90-х Лужков только-только стал мэром Москвы. А Москва начала 90-х – это по сравнению с Москвой нынешней совсем другой город. Она как-то разом потеряла столичный лоск, но мучительно пыталась обрести его снова.

– Юрий Михайлович, вы наверняка знаете: есть канал Токио-ТВ, – я рассказывал Лужкову о телевидении и чувствовал, как воодушевляюсь сам. – И его смотрят не только в Токио и даже не только в Японии. Канал, названный в честь столицы Японии, смотрят по всему миру. Такие каналы есть и у других городов. А у Москвы нет. Ни один телевизионный канал не носит названия Москвы. Вам не кажется это странным?

– Кажется. – К концу моей тирады Лужков и сам едва сдерживался, чтобы не перебить меня и не рассказать, насколько это несправедливо.

– Вот мы и предлагаем – создать канал ТВ-6 Москва. Самый современный и качественный на российском ТВ. Нам всего лишь нужно…

– Что нужно?

– Денег.

Здесь уже Лужков не дал мне озвучить цифру, перебил сразу:

– Нет, денег не дам.

– Тогда здание, – предложил я ему тот вариант, за которым, собственно, и шел.

– А вот здание у меня есть! – просиял Лужков.

Он выделил нам роскошное здание – в Ильинском переулке, просторное, удобное, в отличном состоянии. Я даже отдал пару комнат «квартирантам» – молодому «Радио 101» во главе с Юрием Костиным. Сейчас он возглавляет компанию «Газпром-Медиа Радио», в которую входят девять радиостанций, а тогда будущий крупнейший радиохолдинг представляли всего несколько энтузиастов. Они попросили дать им возможность «пожить» на пустующих площадях – я дал. Разумеется, никакой арендной платы с них не брал. Это был всего лишь жест товарищеской помощи. Точно такой же жест, каким помогали мне.

До сих пор вспоминаю: сколько же людей поддержали мою идею частного ТВ! Сколько людей пришли мне на помощь! Они дарили свои идеи и силы, они давали возможность бесплатно крутить их фильмы – как Карен Шахназаров и Никита Михалков. Я всегда буду им благодарен.

Никита Сергеевич, правда, до сих пор на меня в обиде: я обещал ему передать часть акций ТВ-6 в обмен на его фильмы, но так и не передал. Не то чтобы не хотел – просто выяснилось, что обещал я то, в чем совсем не разбирался. Впрочем, мне повезло – кроме Михалкова, больше никому я акции не обещал, иначе список обидевшихся мог бы существенно возрасти.

Впрочем, акции были уже после – а пока я летел в Атланту на переговоры с Тедом Тернером.

– О, Эдуард, рад видеть! – Тед улыбнулся классической американской улыбкой: в начале 90-х мы этим улыбкам еще верили.

– Тед, и я рад видеть! – Моя улыбка была совершенно искренней.

Мы говорили с ним недолго – по российским меркам – и долго – по американским. Нам обоим был очень интересен проект частного ТВ в России. Мы оба понимали, что поодиночке его не вытянем. И мы оба чувствовали: нельзя продешевить.

В результате договорились, решив создать совместное предприятие, где 50 % акций принадлежало бы американской стороне и 50 % – российской.

50/50 – схема, которая не работает никогда, нигде, ни при каких обстоятельствах. Точнее, она будет работать до первого же противоречия между партнерами. А оно возникает со стопроцентной вероятностью. И дальше – патовая ситуация. Никто не главный. Спорить можно до бесконечности.

Я тогда этого не понимал. Почему на такой вариант согласился Тед Тернер – большой вопрос.

Он отправил к нам десант – Стюарта Лори и Сиднея Пайка, своих опытных «волков», можно сказать – «волчар». Они представляли интересы Тернера и в CNN, и в Turner Broadcasting System. Он разрешил нам пользоваться библиотекой фильмов MGM – в те годы именно Тед владел ею. И мы, конечно, пользовались этим на полную кинематографическую катушку. Показывали классику Голливуда, мюзиклы с Элизабет Тейлор – те, что до нас вообще никогда в Советском Союзе не показывались: ни в кино, ни по телевизору. Наш канал тогда даже называли «кинобудкой». Но такой кинобудкой уж точно не стыдно быть.

Внешне все выглядело чудесно.

Внутри раздрай случался по самым невероятным поводам.

– Эдуард, у нас огромная проблема! – Стюарт Лори вошел в мой кабинет одновременно с собственным стуком. – В нашей компании – воровство.

– Что?! – Я вскочил со стула.

– Ко мне только что подошел мой помощник Джон. – Стюарт сжал кулак. – Он сказал, что утром поставил в общий холодильник свою кока-колу. И вот сейчас ее нет. Кто-то украл его кока-колу!

Я посмотрел на Лори. Дурака валяет? Ну правда же, наверняка валяет дурака. Как можно быть настолько шокированным тем, что кто-то выпил чужую кока-колу?

Нет. Он не валял дурака. Он действительно был шокирован. В его системе координат пропажа банки газировки из холодильника действительно была воровством.

– Стюарт, я разберусь, – пообещал я. – Прямо сейчас разберусь.

Собрал весь коллектив (благо он был совсем небольшим). Всеми силами стараясь не смеяться, сказал:

– Коллеги, у нас ЧП. Из холодильника пропала банка кока-колы, которую поставил туда наш американский коллега. Для него это уже воровство, и, уверен, мы должны понять его чувства.

– Это я… – Со своего места поднялся юный сотрудник, почти еще мальчик. – Я ее выпил… Я думал, она общая… Ну, для всех стоит – бери и пей.

Мальчика мы, конечно, не уволили. Строго-настрого запретили брать из холодильника чужую еду и питье. И со столов американцев – ручки, карандаши, скрепки – ни-ни.

Можно было бы, конечно, покрутить пальцем у виска и сказать: «Совсем, что ли, они с ума сошли?» – но я понимал – никто ни с какого ума не сходит. Это всего лишь разница менталитетов. И если мы хотим нормально работать, нам придется ее учитывать.

Хотя и мне самому порой было очень тяжело.

Сидней Пайк встретил меня в коридоре – как солнцем осветил. Улыбался самой американской из всех американских улыбок.

– Эд, я привез тебе огромный подарок из Атланты!

– Подарок? – Его брызжущая радость передалась и мне. – Какой, Сид? Чувствую, это что-то особенное.

– Не то слово, Эдуард! Я привез тебе Sezame Street!

«Улица Сезам» тогда была одной из самых популярных детских программ в мире. Как случалось с каждой хорошей программой для детей, смотрели ее и дошкольники, и школьники, и их родители. Соответственно, аудитория удваивалась (если не утраивалась – прибавьте еще бабушек-дедушек), а реклама детских товаров, которую ставили в сетку вещания рядом с такой передачей, вызывала многомиллионное «мам, купи!» – и это знали все маркетологи мира.

– Сид, как здорово! – Меня охватила волна радости. – Мы как можно скорее поставим программу в эфир!

– Нет, Эд, – Сидней рассмеялся, помахал рукой. – Я привез тебе формат. Ты можешь делать в России программу по типу «Улицы Сезам». Ты имеешь на это право. Понимаешь?

Я чувствовал себя индейцем, продающим Манхэттен за стеклянные бусы.

Формат? Сидней Пайк всего лишь привез мне формат? Да зачем мне его разрешение, за полгода мы и без него придумаем и сделаем отличную детскую передачу, не хуже «Сезама»! В России – в стране, где живет Ворошилов, создавший «Что? Где? Когда?», «А ну-ка, девушки!»; в стране, где родился КВН (первыми авторами были Сергей Муратов, Альберт Аксельрод и Михаил Яковлев) с его бессменным ведущим Александром Масляковым и режиссером Светланой Масляковой, – в НАШЕЙ стране нет специалистов по формату?! Да за кого Сидней нас принимает?

Я был страшно раздосадован.

На старте работы ТВ-6 мне остро требовались программы, которые я мог бы брать и ставить в эфир готовыми. Мне нужно было занять эфирное время новыми, качественными программами – и мы уже вовсю разрабатывали их с Иваном Демидовым и творческой молодежью ТВ-6. Но на подготовку программ нам нужно было время.

«Улица Сезам» – готовая, переведенная с английского на русский – отлично прикрыла бы нас. А делать ее с нуля… Тоже мне, подарок!

Ситуацию с «Сезамом» я мог бы списать на разницу менталитетов – собственно, на нее я и списал. Но в один не самый приятный день я узнал, что часть денег, которые ТВ-6 получает за рекламу, уходит прямиком в Атланту – даже не задерживаясь на счетах ТВ-6.

Рекламой в нашей телекомпании заведовал американец. И это было логично – в начале 90-х годов россияне были сущими младенцами в рыночной экономике и маркетинге.

Впрочем, не настолько уж младенцами: проблемы с бухгалтерией я обнаружил. Возмутился. Орал на Теда (тот уверял, что понятия не имеет об этом). Но каким-то шестым чувством осознал: придет время – и финансовое хамство американцев может сыграть нам на руку.

Переговоры о заключении договора шли тяжело. Мы уже давно работали вместе, американцы уже жаловались на выпитую кока-колу, российские сотрудники уже адаптировали их программы под наши реалии, а наши с Тедом Тернером подписи на договоре так и не появлялись.

Да и договор сам не появлялся. Над ним работала серьезная британская адвокатская контора, и с CNN, и с нами согласовывали каждую запятую, затем вносили правки и снова согласовывали. В какой-то момент мне стало казаться, что так будет всегда: мы работаем с Тедом, британцы согласовывают наш договор.

Но наконец-то итоговый вариант появился. Мы проверили все, что могли, – и я отправился в Атланту.

Это было событие мирового масштаба: в офисе Теда Тернера собрались журналисты, кажется, из всех известных мне информагентств.

Проходим в зал.

Садимся за стол.

Листаем договор.

Честно скажу: я не собирался вчитываться в каждую букву. Мне казалось, я уже выучил наизусть несколько десятков страниц этого текста – настолько долго тянулись согласования.

Поэтому договор я начинаю просто листать – и обнаруживаю, что на 19-й странице английский текст занимает больше места, чем должен. Я не могу понять, что там написано (юридический английский, как и юридический русский, – это особый язык, имеющий весьма опосредованное отношение к литературному), но чувствую: что-то идет не так.

– Переведите мне, пожалуйста, вот этот кусок текста, – прошу я, подзывая помощника.

– Эдуард Михайлович, прямо сейчас? – Помощники тоже чувствуют: события развиваются не по сценарию.

– Да, прямо сейчас. Пока не переведут, я ничего подписывать не буду, – произношу твердо – никто даже не пытается со мной спорить.

Переводят.

Если говорить простыми словами, лишний абзац гласил: американская сторона имеет право отказаться от исполнения любого из своих обязательств в случае, если сочтет это необходимым.

Это был договор рабства.

– Что?! – Я швырнул Теду лист бумаги. – Что это такое, Тед?

– Я понятия не имею. – Он выглядел растерянным. – Я сам первый раз вижу этот абзац.

– Кто его туда вписал?! – Мой голос звучал так громко, что, кажется, записывался даже на неработающие диктофоны.

– Это моя инициатива, – один из британских адвокатов шагнул вперед.

– Ты что, сука, делаешь?! – Я подскочил к нему, схватил за грудки…

Меня оттащили. Американцы уверяли, что они тут же, сию секунду выкинут этот абзац из договора. Извинялись. Клялись, что это недоразумение.

– Нет, – я положил ладонь на стол, – совместного предприятия CNN и ТВ-6 не будет.

Мы собрались – и улетели в Москву.

Из нашего московского офиса американцы тоже ушли довольно быстро. Они грозили мне чудовищными штрафами за неустойку и безнадежной порчей репутации.

– Тед, выписывай штраф, – сказал я Тернеру. – Но тогда я всему миру расскажу, как твои сотрудники воровали рекламные доходы ТВ-6 и отправляли их прямиком в Атланту.

– Жаль, что нам не удалось вместе поработать, Эдуард, – ответил Тернер.

Он не выписал штраф.

А я не стал рассказывать про рекламные махинации.

Я до сих пор не могу ответить себе на вопрос: знал ли Тернер об этом лишнем абзаце? Согласовывали ли с ним его появление? Тед выглядел по-настоящему растерянным, когда я обратил внимание на тот абзац.

Но от чего была эта растерянность? От того, что договор изменили без его ведома? Или от того, что он не ожидал от меня такой наблюдательности?

И все же я безумно благодарен Теду Тернеру за его неоценимую помощь российскому телевидению (не только ТВ-6). Это человек поистине выдающийся – он легенда мирового телевидения.

Глава тринадцатая

Борис Березовский

Приемник и передатчик. Для того чтобы телевидение состоялось, нужен не только передатчик – нужен еще и приемник. Для того чтобы передача стала событием, нужно, чтобы ее не только отлично сняли – но еще и увидели.

Для того чтобы зрители начали смотреть ТВ-6, у них должна была появиться техническая возможность. Канал, который мы получили, никогда не проходил под грифом «совершенно секретно». Но и совершенно открыто про него тоже никогда не говорили.

Никто не стремился к тому, чтобы сигналы, распространяемые по этому каналу, пришли в каждый дом.

А мы стремились.

Я тогда заложил свои «Жигули» – и все деньги вложил в развитие ТВ-6. Это, конечно, была капля в море, но кто знает – может быть, именно эта капля и повлияла? А может быть, люди, видя, что руководитель канала ради успеха рискует собственными деньгами и имуществом, начинали больше мне доверять? Может быть, они думали: «Ну не станет же Сагалаев вкладывать собственную машину в заведомо убыточное предприятие. Раз вкладывает – значит, будет успех».

А мы устанавливали приемники – иногда один на дом, иногда – один на подъезд. В каждом московском дворе. За свой счет.

За техническое оснащение канала у нас отвечали Стелла Неретина и Елена Злотникова – и только благодаря им ТВ-6 пришел в каждый дом. Это, конечно, фраза-штамп, но ирония в том, что канал действительно шел в каждый дом – ногами наших сотрудников, которые устанавливали приемники.

А после того, как мы освоили Москву, рискнули арендовать спутник. И нам пошли навстречу: цену за аренду сделали договорной, приемлемой для развивающегося канала.

Тогда я позаботился и о родном Самарканде. В то время молодой энтузиаст, мой друг и ученик Фирдавс Абдухаликов создавал там первое частное телевидение. И весь пакет программ Шестого канала он совершенно бесплатно по спутнику получил от меня в подарок телезрителям Самарканда. Фирдавс сделал блестящую карьеру, он стал президентом Национальной ассоциации электронных СМИ республики, сейчас он руководит студией «Узбекфильм». Он тонкий знаток суфизма, издает уникальные книги древних восточных рукописей и рисунков. Наша дружба только окрепла за эти годы.

…Ивана Демидова мы в шутку называли «кабельмейстером»: на своей первой телевизионной работе Ваня таскал кабель по студии. Но длилось это недолго – он пришел в молодежную редакцию, быстро обратил на себя внимание, завел «Музобоз», надел на себя темные очки (сколько теорий строили поклонники и поклонницы Демидова о том, почему ведущий всегда в очках, как мечтали миллионы зрителей наконец-то увидеть его глаза!) – а потом перешел на ТВ-6 главным продюсером. Александр Пономарев тогда был генеральным, а Александр Олейников программным директором.

Их было очень много – крутых, молодых, совершенно не вписывавшихся в советскую сетку вещания ТВ молодых журналистов. Я приглашал их работать на ТВ-6 – фактически в никуда. Они не знали, что это за канал. Они не видели еще ни одного его выпуска – но они шли. Однажды меня спросили: «А как вы их убеждали? Ведь вы же не могли пообещать огромные зарплаты?»

Не мог и не обещал.

Я обещал кураж.

Мало кому выпадает шанс создавать телевидение с нуля. Как правило, журналист приходит работать на действующий канал, принимает его гласные и негласные правила и законы… Максимум, что он может сделать, – свою программу.

А здесь каждый из нас и мы все вместе делали свое телевидение.

Оно было наше. Нам никто не мог позвонить «сверху» и сказать: «Вот этот сюжет поставь в новости, а этот убери». У нас и новостей никаких не было. Сагалаев не будет выпускать передачи о политике? Мне не верили. А я к тому времени наелся этой политики – выше крыши. И очень хорошо понимал: если мы хотим оставаться независимыми, нам не нужно влезать в политику.

Тем более что зрителей намного больше волновала обычная жизнь с обычными, неполитическими проблемами.

И наша команда создавала передачи, каких никогда не было на российском ТВ.

Нас включали, чтобы смотреть «Акул пера» и «Я сама», «О.С.П. – студию» и «Дорожный патруль», «Вы – очевидец» и «Мое кино»… Когда мы обсуждали формат новой передачи, я мог понять, понравится она зрителям или нет. Но те же «Акулы пера» и «Я сама» «выстрелили» настолько, что даже в самых смелых прогнозах я не мог ожидать такого успеха.

После программы «Я сама» Юлия Меньшова стала настоящей телезвездой, впрочем, как и Таня Лазарева, Миша Шац и другие талантливые ребята из «О.С.П. – студии», как Ваня Усачев и Отар Кушанашвили… Как Станислав Кучер с программой «Обозреватель», когда у нас все-таки появились новости.

В конце концов мы обнаглели настолько, что даже сняли художественный фильм «Бедная Саша». Его режиссером стал Тигран Кеосаян, а продюсерами – Иван Демидов, Давид Кеосаян и Татьяна Воронович. Милая рождественская история завоевала для нас ТЭФИ и была очень тепло принята зрителями. Я тогда задумал свою телепрограмму «В мире людей». Она была о вечных ценностях, о любви, о жизни и смерти. Тут требовалась особая интонация, никакой фальши, искренность, доверительность. И кажется, нам это удалось, во многом благодаря соавторам программы Оксане Найчук и Виктории Эль-Муалля.

Да, все это время я работал с Березовским.

Мы, конечно, были с ним знакомы и раньше. Но знакомство это было скорее шапочным, чем близким. Но однажды – у меня уже был ТВ-6, но еще не было достаточно денег на его развитие, – Березовский вдруг пригласил меня на ужин.

Мы приехали в какой-то ресторан в подвальном помещении. Никакой нарочитой роскоши: все спокойно и практически безлико. Заказали еду – но даже приблизительно не вспомню, что мы тогда ели и ужинали ли вообще. Меня захватила беседа с Березовским.

Он, конечно, человек совершенно неординарный. Оценивать его в категориях добра и зла – все равно что температуру воздуха измерять в метрах – невозможно. Он предлагал мне деньги и сотрудничество. Причем денег предлагал очень много, а сотрудничество – с минимальными для меня рисками.

И мы подписали договор. 37, 5 % акций ТВ-6 оставалось у меня. Ровно столько же уходило Борису Березовскому. Ни один из нас не имел права голосовать против другого – об этом мы тоже написали в договоре. Фактически мы оставались держателями контрольного пакета акций ТВ-6.

За свои акции Березовский обязался вложить в ТВ-6 30 миллионов долларов.

Если за годы работы мы получили от него хотя бы 5 миллионов – это уже было бы хорошо. Как только я чувствовал, что над нами сгущаются финансовые тучи, ехал к Березовскому в ЛогоВАЗ и спрашивал:

– Боря, где деньги?

– Деньги были, деньги будут, денег нет, – отвечал он своей коронной фразой, через день-два давал 100 или 300 тысяч рублей, и я на время успокаивался.

А потом все начиналось по новому кругу.

Он учил меня:

– Никогда не работай своими деньгами! Никогда! Работай только чужими!

И сам всегда действовал по этой схеме: брал у кого-то в долг, чтобы отдать другому, потом брал еще, чтобы вложить в оборот, потом возвращал (если возвращал) долг и брал еще…

В эфирную сетку он не вмешивался, и сюжеты для передач мы с ним, конечно, не согласовывали. Впрочем, его отношение к телевидению хорошо показал один факт.

Однажды он позвонил мне ближе к вечеру и сказал, даже не поздоровавшись:

– Кис ми квик…

– Что-что, Боря? – Я был уверен, что ослышался.

– Кис ми квик! – В его голосе почувствовалось раздражение. – Есть такая песня – Kiss Me Quick. Поставь ее в эфир.

– Ну-у-у… хорошо, – удивился я. – Надо подумать, в какую передачу она лучше подойдет.

– Без разницы, в какую! Поставь ее прямо сейчас. Какая передача сейчас идет – в такую и поставь!

И я ведь действительно попросил Ваню Демидова – мы нашли эту песню, раздвинули программу, поставили песню. Иногда наглость просьб (каких «просьб»? Требований!) Березовского была настолько запредельной, что буквально гипнотизировала – и заставляла их выполнять.

Потом уже мы встретились с ним лично. Я бросился к нему за разъяснениями:

– Борь, ты что вообще творишь?!

– Понимаешь, – он слегка смутился, – у меня там была телка – я хотел ей показать, что кое-что значу на телевидении. Ну она и сказала: «Докажи! Kiss Me Quick» мне поставь!

Я хохотал минут пять. Ничем другим, кроме смеха, отреагировать на такое было невозможно.

Если бы вмешательство Березовского в политику канала ограничивалось только внезапно понадобившимися песнями, думаю, он существовал бы до сих пор. И у этой книги был бы другой финал. Но произошло то, что произошло. Впрочем, об этом – в следующих главах.

Глава четырнадцатая

Выборы-1996

Не бывает среди политиков фигур однозначно положительных или однозначно отрицательных. Когда меня просят оценить личность Ельцина, я объясняю, что не могу сказать о нем в двух словах.

Мы не были с ним тесно знакомы (я целенаправленно избегал близких знакомств со всеми первыми лицами – такие отношения автоматически делают тебя обязанным, связывают по рукам и ногам), но, конечно, хорошо знали друг друга.

В конце 80-х Ельцин был кумиром миллионов. Первый секретарь горкома, который ездит в общественном транспорте и разносит чиновников в пух и прах. Нация, еще недавно восхищавшаяся Горбачевым за то, что открыл железный занавес и впустил в страну ветер свободы, мгновенно избрала себе в кумиры Бориса Николаевича.

Тогда Горбачев совершил стратегическую ошибку – он начал «давить» Ельцина (чем лишь прибавлял ему плюсов, а себе – минусов). А мог бы отправить «конкурента» послом в какую-нибудь приятную для самоуважения страну вроде Франции или Италии – возможно, вся история современной России тогда сложилась бы иначе. Но может быть, и нет. Не берусь судить.

В начале 1996 года рейтинг Ельцина был равен пяти процентам. Борис Николаевич обрюзг, давно перестал ездить на трамвае, инфляция в стране нередко приписывала себе приставку «гипер», бушевала война в Чечне… С таким процентом инфляции и таким процентом народного доверия идти на выборы казалось самоубийством.

Это был один из безликих кремлевских кабинетов. Место во главе стола пустовало, мы сидели за вытянутым «языком» стола переговоров, как равные. Якобы – как равные. Заместитель председателя Правительства РФ Олег Сосковец, начальник службы безопасности президента Александр Коржаков и я.

– Эдуард Михайлович, я передаю вам просьбу Бориса Николаевича. – Коржаков смотрел мне прямо в глаза. – Борис Николаевич просит вас занять пост председателя ВГТРК.

– Председателя ВГТРК? – Мне даже показалось, что я не расслышал. – А что с Олегом Максимовичем Попцовым? Почему он не будет работать?

У Попцова на ВГТРК все складывалось отлично: канал прирастал аудиторией и региональными эфирами – и к середине 90-х сложно было сказать, какая кнопка вещания на самом деле первая по силе воздействия на зрителей – первая или вторая.

– Не беспокойтесь, с Попцовым все уже решено. – Сосковец подался вперед. – Это его личное желание – уйти с ВГТРК. Ему уже предложена должность посла в хорошую страну, его все устраивает.

– Что ж… – Я понял, что в такой ситуации не должен ни отказаться, ни согласиться, но должен укрепить свои позиции. – Что ж, если это желание Бориса Николаевича, то пусть он сам мне об этом и скажет.

– Хорошо, – и Сосковец, и Коржаков неожиданно быстро это приняли.

14 февраля Ельцин едет в Екатеринбург и приглашает меня в состав своей делегации. Его рейтинг – 6 %. В своем родном городе он официально объявляет, что принял решение идти на выборы президента.

А после, спустившись со сцены, подходит ко мне.

– Эдуард Михайлович, – говорит медленно, с трудом. – Я прошу вас возглавить ВГТРК.

И ему я тоже задаю вопрос про Попцова.

И он мне тоже говорит, что с Попцовым все будет в порядке. 15 февраля выходит приказ о моем назначении на должность председателя ВГТРК.

Почему я тогда согласился? До сих пор не могу ответить себе. Борис Березовский тогда говорил: «Ты совершаешь ошибку». Но, видимо, я не мог ее не совершить. Наверное, в тот момент я еще не наигрался в политику. Хоть и говорил, что на ТВ-6 ее не будет, хоть и избегал ее старательно во всех проявлениях (исключение мы сделали лишь один раз – когда транслировали штурм Белого дома в 1993 году, – тогда я не мог поступить иначе), но политический журналист во мне все еще жил.

И была еще та самая магия масштаба. Пусть ТВ-6 транслировался по всей стране. Но у ВГТРК зона покрытия была несравнимо больше. И это на меня действовало магнетически. Человек, который много раз выходил в прямой эфир перед сотнями миллионов зрителей, уже не может избавиться от этой «потребности в масштабе».

Утром 16 февраля я приехал на ВГТРК. Первым, кого встретил, был Олег Попцов – хмурый и неразговорчивый.

– Олег, что случилось? – Я подумал, у него какие-то нелады, не связанные с работой.

– Что случилось?! – Попцов сверкнул глазами. – Ты меня подсидел – вот что случилось!

По спине пробежал холодок.

– Подожди… – Я все еще пытался вернуть себе ощущение реальности. – Но ты же уезжаешь послом… Куда ты едешь? Во Францию?

– Да никуда я не еду! – Попцов буквально выбросил реплику. – Никуда! Я! Не еду!

– Как?

– А вот так, – и он, прочитав на моем лице бесконечное изумление, добавил: – Тебя обманули. И меня обманули. Нас всех обманули.

Я повернулся и пошел в кабинет. В приемной поймал на себе пару злых и несколько обиженных взглядов. Коллектив ВГТРК смотрел на меня как на оккупанта, который пришел и выставил за дверь их любимого Олега Максимыча.

Достал бумагу, ручку. И написал заявление с просьбой уволить меня с поста председателя ВГТРК по собственному желанию. Отдал в канцелярию – и уехал домой.

Заявление потом напечатали в газетах.

Вечером мне позвонил Попцов.

– Эдуард, знаешь… Ты возвращайся. – В его голосе почти не чувствовались эмоции. – Я сейчас в неловком положении. Понимаешь же, что председателем ВГТРК мне уже не быть. Откажешься ты или согласишься – меня на это место уже не вернут. Но тебе я хотя бы могу доверить канал. А вдруг вместо тебя назначат непонятно кого?

– Ты прав, – я подбирал слова. – Но у меня к тебе просьба – не мог бы ты успокоить коллектив? Сказать им ровно то, что сейчас сказал мне? Чтобы мы сразу могли нормально работать.

– Конечно, скажу.

Короткий разговор. Каждый из нас чувствовал себя скверно.

Это был совершенно демонический год. К тому времени я давно уже перестал считать себя романтиком, но реальность показала: зря. Оказывается, все еще был им. А романтизм мой разбился о два предвыборных штаба Бориса Ельцина. Первым руководили Сосковец и Коржаков. Из их разговоров стало понятно: они ведут дело к тому, чтобы отменить выборы, ввести в стране чрезвычайное положение (война в Чечне в этом смысле была им на руку) и оставить Ельцина президентом на неопределенный строк. Они и меня пригласили на ВГТРК, будучи уверенными, что я поддержу их позицию.

Надо сказать, в этом они ошиблись кардинально – я был уверен, что выборы необходимы. Чувствуя мое несогласие, Коржаков высказывался в адрес ВГТРК далеко не лучшим образом. Точнее – разносил меня в пух и прах за то, что я предоставлял эфирное время и Зюганову, и Жириновскому, и Святославу Федорову. Предоставлял, кстати, как того требовал закон о выборах.

Второй штаб возглавлял Чубайс. Фактически именно этот штаб принимал все решения. И именно этот штаб выиграл выборы, используя все технологии манипулирования сознанием, какие только можно придумать.

– Денег в стране мало. Очень мало, – председатель Центробанка Дубинин отчитывался о предстоящих расходах. – Уровень жизни населения низкий. Но, если постараться изыскать средства, мы можем повысить пенсии на… – Кажется, Дубинин предлагал прибавить пенсионерам то ли по 10 %, то ли по 15 %.

– Пенсионерам? – один из членов штаба (не буду называть его фамилию) приподнялся со стула. – А вы читали книгу Солженицына «Ленин в Цюрихе»? Помните, как там Ленин, едучи в поезде, сказал своим соратникам: «Через месяц или мы будем хозяевами всей России, или нас повесят на фонарях». Вы понимаете, что сейчас ситуация – один в один? Какие пенсионеры, о чем вы? Они получат свои 10 % прибавки и даже не заметят ее – а потом стройными рядами пойдут голосовать за Зюганова. Зачем их вообще кормить? Забудьте о них, это не наш электорат! Нам нужно сделать ставку на молодежь. Поэтому все деньги! Все! Все деньги – на предвыборную кампанию «Голосуй или проиграешь». Вы поняли меня?

Я вскочил в бешенстве:

– Как вы можете так говорить о пенсионерах?!

– Эдуард Михайлович, выйдите, пожалуйста, – повернулся ко мне член штаба.

После этого случая на заседания штаба меня перестали приглашать. Впрочем, я на них и не стремился.

В 90-е годы, когда еще не появился интернет, телевидение было мощным рычагом для манипулирования сознанием. Ни один телеканал не включал в ту пору ностальгических фильмов из светлого советского прошлого. Для пенсионеров крутили иностранные сериалы про плачущих богатых, для молодежи – музыкальные клипы. Эфирная сетка тщательно выверялась.

Эта история стала уже классикой – ее можно прочитать даже в Википедии. Во второй день голосования избирательные участки с утра оказались подозрительно пустыми. Пенсионеры, которые, как правило, приходили голосовать первыми, по какой-то странной причине не пришли.

Потом выяснилось: Первый канал поставил на утро дня голосования три последние серии из бразильского сериала, который тогда смотрела страна. И сделал это специально – чтобы пенсионеры, проснувшись утром, решили сначала досмотреть сериал, а потом уже идти голосовать.

Зачем? Очень просто – пенсионеры в большинстве своем были за Зюганова. Увидев бы на избирательных участках людей своего возраста, обменявшись с ними приветствиями и ответами на вопрос «А вы за кого?», они все поставили бы галочку против фамилии Геннадия Андреевича.

А вот если пенсионеры придут на избирательные участки попозже, когда туда подтянется и молодежь, у них не возникнет такого ощущения общности. И, возможно, в последний момент они передумают и проголосуют за Ельцина.

Расчет был очень тонкий, и, судя по всему, он оправдался.

Впрочем, до выборов еще требовалось дожить – причем в буквальном смысле.

Конфронтация между двумя избирательными штабами все нарастала. И если поначалу это была лишь холодная вежливость, то ближе к первому туру, спроси меня, с кем борется Коржаков – с Чубайсом или с коммунистами, – я бы не смог ответить.

После первого тура возникла та самая «коробка из-под ксерокса»: люди Коржакова остановили политтехнологов Лисовского и Евстафьева, которые несли эту коробку, доверху набитую долларами. Кажется, 500 тысяч долларов. Коржаков поспешил доложить Ельцину о «пойманных ворах».

Чубайс был в бешенстве.

– Борис Николаевич, это провокация! Провокация и против нас, и против вас! – кричал он.

Ельцин уволил Коржакова, Сосковца, министра обороны Павла Грачева, директора ФСБ Михаила Барсукова. Чубайс тогда произнес свою знаменитую фразу: «Сегодня вбит последний гвоздь в крышку гроба коммунизма».

Но было и другое.

Кандидат, за которого россиян призывали «голосовать сердцем», сам мог получить сердечный удар. Последний удар собственного сердца.

После первого тура голоса распределились таким образом: у Ельцина – 35 % голосов, у Зюганова – 32 % голосов, у Лебедя – 14 % голосов.

Генерала Лебедя Ельцин тут же назначил секретарем Совета Безопасности, тем самым перетянув себе почти все голоса «лебедевских» избирателей. Вообще Лебедь, конечно, был находкой. Если бы не он, возможно, в первом туре больше голосов набрал бы Зюганов. Но Лебедь, не замаранный скандалами прошлых лет, боевой генерал с пудовыми кулаками и умением решать проблемы методом «упал – отжался», влюбил в себя миллионы россиян, тосковавших по «крепкой руке», но еще помнивших, что при коммунистах им жилось не слишком радостно.

Да, Лебедь – это был очень качественный политтехнологический проект. Первый – но далеко не единственный.

Казалось бы, итоги первого тура должны слегка успокоить Ельцина: он, пусть и с минимальным отрывом, впереди. Лебедь будет агитировать за него. Все под контролем.

Между первым и вторым турами у Ельцина случился инфаркт.

Я до сих пор не знаю, как должен был поступить. Как журналист – я обязан был дать эту информацию в СМИ. Как человек, всеми силами желавший, чтобы коммунисты не вернулись к власти…

Не знаю.

Я не боялся Зюганова у власти – понимал, что он никогда не будет политиком такого же масштаба, как Ельцин. Понимал, что с управлением страной (тем более – страной, какой она стала в середине 90-х годов) он не справится. Мне говорили: «Да что такого? Ну изберут Зюганова. Ну побарахтается он четыре года. Ну поймут люди окончательно, что коммунисты себя исчерпали, и через четыре года выберут нормального кандидата».

Но не было бы никакого «потом». Никаких выборов через четыре года. Я понимал: если Зюганова выберут, он придет к власти не один. Вместе с ними будут Варенников, Шеин «и другие официальные лица» – люди-ястребы. Причем – обиженные и голодные ястребы. Они не оставили бы камня на камне от демократии.

И я тогда смолчал. Не дал информацию об инфаркте ни в газеты, ни на радио, ни на телевидение. Нас было очень мало – тех, кто знал о реальном положении дел со здоровьем Бориса Николаевича. Перед вторым туром в Барвихе построили декорации избирательного участка. Ельцин был настолько слаб, что даже не смог бы доехать до участка.

Поэтому сделали имитацию. Я смотрел на него и думал: «Выкарабкается. Все-таки выкарабкается. У этого человека звериная жажда жизни, он силой воли вытащит себя».

И он правда вытащил.

Во втором туре, по официальным данным, Ельцин набрал 53 % голосов, Зюганов – 40 %. Впрочем, до сих пор живет версия, что на самом деле второй тур выиграл Зюганов. Не могу ее ни подтвердить, ни опровергнуть. Мне все-таки кажется, что победа была за Ельциным. Впрочем, и эту версию я тоже не могу подкрепить никакими доказательствами.

Сразу после выборов Борис Николаевич быстро пошел на поправку. Затем ему сделали операцию на сердце – и он руководил страной вплоть до 2000 года.

Глава пятнадцатая

Святослав Федоров

В предыдущей главе я говорил, что предоставлял эфирное время одинаково и Зюганову, и Жириновскому, и Федорову. Буду честным – не одинаково. Святослав Николаевич Федоров получал на ВГТРК чуть больше эфирного времени, чем его политические конкуренты. Я пытался изловчиться как мог: при малейшей возможности давал связанные с ним сюжеты в новостные выпуски, мотивируя это «информационным поводом».

Федоров меня об этом не просил. Более того – он об этом даже не знал. Я считал, что это мой гражданский… нет, не гражданский, а человеческий выбор даже: дать возможность как можно большему числу россиян узнать, кто это такой – Святослав Федоров.

Мы знали друг о друге с 80-х годов – телевизионный мир притягивал к себе людей нестандартных, а Федоров был не просто нестандартным. Он был уникальным.

Но настоящее наше знакомство случилось в начале 90-х: я тогда вел передачу на ТВ-6, приглашая в эфир знаменитостей. Среди них были и Святослав Николаевич Федоров, и его жена Ирэн Ефимовна.

После записи программы мы остались пообщаться в неформальной обстановке… и я понял, что просто так отпустить этого человека из своей жизни не могу. Перед началом передачи я попросил его положить ключи от моей квартиры в свой карман, чтобы они не брякали во время эфира, – и как бы случайно забыл их.

Федоров позвонил через пару часов:

– Эдик, ты забыл в моем кармане свои ключи!

– Ох, как же так? – изобразил я удивление. – Святослав Николаевич, куда за ними подъехать?

– Ты сможешь приехать ко мне в Протасово?

Смогу ли я? Конечно, да!

Я приехал, мы продолжили общение – и так, слово за слово, у нас завязалась дружба, которой я дорожил как одним из самых важных достижений в жизни. Он был старше меня на 19 лет, но наша разница в возрасте не ощущалась совершенно. Федоров был человеком вне возраста – и вне времени.

Мы говорили с ним обо всем: о жизни, о предательствах, о политике. К советскому строю Федоров был беспощаден: его отца репрессировали в 1938 году и освободили только в 1953-м. Впрочем, надо признать, что наличие отца – «врага народа» не помешало Святославу Федорову поступить в летное училище. Правда, авиатором стать не удалось – через год после поступления совершенно нелепым образом он попал под трамвай. Травма оказалась настолько серьезной, что молодому курсанту ампутировали ступню. А без ноги – какие полеты?

Федоров забрал документы и поступил в медицинский вуз. Не знаю, можно ли так говорить, но повернись судьба по-другому, не случись той травмы – сколько людей не смогли бы избавиться от слепоты? Для скольких тысяч (или миллионов?) человек глаукома и катаракта стали бы диагнозом, не подлежащим «обжалованию»?

Федоров изобрел искусственный хрусталик и искусственную роговицу. Его операции на глазах дарили людям свет в буквальном и переносном смыслах слова. А вот судьба самого Федорова была отнюдь не безоблачной.

Он работал в Архангельске, когда неожиданным образом обнаружил: его жена… нет, не изменяет ему. Она «стучит» на него в органы.

– Я тогда сложил свои вещи в чемодан, – рассказывал он потом, – сел в машину – и поехал в Москву. И всю дорогу от Архангельска до Москвы орал: «Свобода, бл…! Свобода!»

Уже в Москве он познакомился с Ирэн Ефимовной. И в Москве началась его настоящая жизнь.

Он не был просто выдающимся хирургом. Я встречал многих людей – поистине талантливых. Но у меня не возникало желания специально забыть в их карманах свои ключи, чтобы таким образом найти повод для дальнейшего общения.

Федоров был сверхчеловеком, если можно так сказать. Его талант проявлялся не только в медицине – во всем, чем он занимался. И при этом я не встречал более цельной и сильной личности, чем Святослав Николаевич.

Он напоминал мне волка: не вожака стаи, а волка, который сам себе стая. Однажды (мы тогда были в Протасове) его укусила собака. Не уличная, а его любимый пес Рексушка, которого Федоров обожал. Не помню, что именно случилось, но Рекс вонзился зубами в ногу хозяина, и только окрик Федорова заставил собаку разжать челюсти.

Из раны потекла кровь. Женщины засуетились, кто-то бросился за перекисью водорода, чтобы промыть рану. Федоров молча прошел в дом, через минуту вышел оттуда с пистолетом. Подошел к Рексу и выстрелил ему в ухо.

Рекс умер, даже не поняв этого.

Все оцепенели.

– Святослав Николаевич, почему? – прошептал кто-то.

Мы не понимали: бесконечно добрый, терпеливый, чуткий Федоров – и вдруг убивает собственную любимую собаку лишь за то, что та его куснула? Ну наказал бы, ну ужина лишил…

– Он бы уже не остановился. – Федоров положил пистолет на стол. – Собака, которая укусила человека один раз, будет кусать еще. Отдать его в добрые руки? Я не могу – он же покусает новых хозяев. Посадить его в вольере на цепь? Тоже не могу – это уже не жизнь. Я сам, случись мне выбирать между пулей и тюрьмой, выбрал бы пулю.

Он был добрый. И его поступок стал проявлением его доброты. Федоров сделал для собаки так, как Рексу было лучше. А все бремя тоски и рефлексии взвалил на себя.

Про Рекса мы с ним больше не говорили. А вот про лошадей – да. Лошади были таким же сильным его увлечением, как медицина и авиация. Еще на заре нашей дружбы я увязался на конную прогулку вместе с Федоровым.

Мне казалось – ну что там сложного? Вот лошадь, вот седло… Разберусь. Я никогда не сидел до этого на лошади: в Самарканде их не было вовсе, в кишлаках – только ослики. Поэтому мое знакомство с конным спортом было лишь теоретическим.

– Ну, садись. – Федоров подвел мне одну из своих лошадок, объяснил, как давать «газ-тормоз», как поворачивать.

Мы поскакали. Сначала по деревенской дороге, потом – в лес. Уже понимал: ситуацией владеет скорее лошадь, чем я. Но пока у нас с ней совпадали цели, решил ее не останавливать. И вдруг в лесу лошадь понесла. Не знаю, что ее напугало, но она взвилась – и поскакала галопом в одну ей ведомую сторону. Я пытался как-то ее остановить, но – тщетно. Мы мчались с бешеной скоростью, и вдруг впереди я увидел огромную корягу.

«Вот и все, – успел подумать. – Сейчас лошадь об нее споткнется, мы упадем…» Но я все-таки вжался в круп лошади, практически распластался по ней – и лошадка корягу перескочила.

Остановилась сразу после этого прыжка. Я осторожно спешился.

Внутри все дрожало – кажется, и у лошади тоже. Но я был безмерно горд собой.

Сам же Федоров к лошадям относился практически так же, как к людям. Он очень любил гостей – на его дни рождения непременно приезжал Фазиль Искандер, часто наведывались в Протасово Алла Пугачева, Юрий Лужков, Евгений Примаков.

Причем он не делил гостей на «вип» и «не-вип». Для него все были друзьями, и сам он среди друзей был равным. Однажды наши посиделки за столом затянулись дольше обычного, и Федоров, глядя на часы, сказал Примакову:

– Женя, мне пора на лошадок, я пошел.

Встал из-за стола и отправился в конюшни (они были совсем рядом с большим «гостевым» залом).

– Конечно, Слава, иди, – откликнулся Примаков.

Ему в голову не пришло обидеться: лошадки Федорова – это святое, их «пропускать» нельзя.

Сильный. Пожалуй, это самая точная его характеристика. Он был сильный. Переплывал Волгу – уже в довольно зрелом возрасте, когда люди уже скорее думают о своем здоровье, чем о поддержании физической формы. Все-таки, несмотря на отсутствие ступни, он получил лицензию пилота и летал на вертолете.

Ранним промозглым утром меня мог разбудить телефонный звонок. Я просыпался, чертыхался на погоду: за окном – серенький меленький дождь, тучи, серость, – брал телефон…

– Эдик, ты что, спишь? – кричал мне в трубку Федоров. – Ты выйди на улицу, смотри, какая погода, Эдик! Ты посмотри, какая природа вокруг!

Он звонил мне из вертолета. Летал – и наслаждался природой. Умел видеть красоту во всем.

Если бы меня попросили назвать харизматичных людей, я бы в числе первых упомянул Федорова. Он мог добиться пятнадцатиминутной встречи с Лужковым – и проговорить с ним полтора часа. У него был самолет «Микрохирургия глаза» – мобильная клинка. Он летал на нем в арабские страны – оперировал шейхов. А потом там же делал операции местным крестьянам.

Был такой же офтальмологический теплоход «Петр Великий» – и на нем он ходил по Средиземному морю, делая операции всем, кто в них нуждался.

Он сказал «нет» Ельцину, когда тот приглашал его возглавить правительство.

– Борис Николаевич, – пояснял Федоров, – я уверен, что предприятия должны быть народными. Каждый работник завода, фабрики, компании должен иметь свои акции. Тогда каждый будет кровно заинтересован в том, чтобы предприятие работало успешно. А недра должны быть национализированы. Не имеет права один человек владеть нефтью или газом. Он может работать топ-менеджером, но нанимать и снимать его может только государство. Если вы согласны с моим видением, я готов стать министром.

Ельцин, конечно, был не готов. Федоров сказал:

– Ну, значит, нет.

Я всегда поражался его внутренней свободе и кристальной честности. Впрочем, именно эта честность сыграла с ним злую шутку во время президентских выборов. В 1996 году по итогам предвыборной кампании Святослав Николаевич набрал какой-то совсем небольшой процент голосов. Понятно, что часть голосов «откусили» в пользу более значимого кандидата, но, даже если к этим голосам приплюсовать потенциально «откушенные», все равно получалось немного.

Он все-таки был политиком для думающих. Его хорошо знала и принимала интеллигенция, но вот люди, привыкшие видеть мир двухмерным, Федорова просто не понимали, для них он был чужак.

– Вам нужно пообещать людям что-то яркое и понятное, – говорили Федорову политтехнологи.

В это время со всех экранов Жириновский обещал каждой бабе – по мужику, а каждому солдату – мыть сапоги в Индийском океане.

– Как я буду обещать то, что не могу выполнить? – недоумевал Федоров. – Моя идея – народные предприятия, вот об этом я буду рассказывать.

В политике без популизма нельзя, увы. Святослав Федоров остался в памяти россиян выдающимся глазным хирургом. Хотя он мог бы быть и отличным руководителем страны.

…Это был совершенно обычный день, полный того ощущения легкой расслабленности, какая всегда возникает в начале лета. Я разбирал почту в кабинете, когда мне вдруг позвонил Михаил Пономарев.

– Эдуард Михайлович, это кошмар… – Мишин голос словно его не слушался. – Федоров разбился.

– Что?! – Я был уверен, что ослышался: Федоров не мог разбиться. Никогда в жизни. Он два раза попадал в страшные аварии и оба раза выходил из них живым и здоровым. – Он наверняка жив, Миша! Не может такого быть!

– Может. Вертолет упал. Все четверо – насмерть.

Через пять минут то же самое мне сказали с экрана телевизора: программа «Вести» началась с гибели Святослава Федорова.

Он разбился недалеко от Москвы – возвращался домой из Тамбова, с конференции. Конечно же, на вертолете своей клиники. Что-то случилось – и железная машина рухнула на пустырь в районе Братцева, возле МКАД.

Я не мог сидеть на месте. Сел в машину, рванул в Протасово, взял с собой Ирэн Ефимовну… Она была словно не с нами – кажется, вообще не понимала, что происходит вокруг.

На месте катастрофы работали службы МЧС во главе с Сергеем Шойгу.

– Тебя я проведу к вертолету, – окинув нас взглядом, сказал Сергей. – А Федорову – нет. Пусть подождет в нашем автобусе.

Он был прав.

Мы шли по мягкой, едва тронутой травой земле. Под ногами хрустел мусор. Может быть, уже не мусор? Может, мелкие обломки вертолета?

Сам вертолет лежал бессмысленной глыбой. Я рефлекторно отвернулся, понимая, что сейчас увижу то, что осталось от Федорова, – и что я не хочу этого видеть.

Отвернулся лишь на секунду. Последняя возможность увидеть его – в каком бы то ни было виде.

Зрелище оказалось ужасным: голова разбита, руки и ноги в неестественном положении… Я вдруг остро ощутил: это всего лишь тело, оболочка. Его душа уже не в этом разбитом сосуде.

Святослава Николаевича похоронили у церкви Рождества Богородицы, над которой он много лет шефствовал, жертвуя деньги на ее восстановление. История церкви необычна, как и история самого Федорова, – в ней был похоронен отец генералиссимуса Суворова, а сама церковь считалась домовым храмом рода Суворовых.

Ирэн Ефимовна так и не смирилась с утратой. Поминки мы отмечали не в их, а в нашем доме в Протасово – состояние Федоровой было таким, что она просто не могла ничего организовать. На надгробном памятнике она написала ту самую легендарную фразу, какую Нино Чавчавадзе посвятила Грибоедову: «Зачем пережила тебя любовь моя?»

Она так и не поверила в то, что смерть ее мужа была несчастным случаем.

Я тоже долго сомневался, пытался искать злой умысел. За год до смерти Федорова ему начали говорить открытым текстом:

– Святослав Николаевич, идите на пенсию. Мы вас полностью обеспечим, но все руководство клиникой «Микрохирургия глаза» передайте нам.

И, поверьте, слова эти звучали отнюдь не так уважительно, как я сейчас их передаю. Кто говорил? Это вечная история – некоторые из его учеников. История Иуды потому и не забывается, что она – вечна. Прошло две тысячи лет, и пройдет еще столько же, а предательство так и останется жить.

Но все же… Нет, думаю, это был несчастный случай.

Старый, многое на своем веку повидавший вертолет, построенный в Югославии по французской лицензии, периодически требовал ремонта. А поскольку оригинальных деталей уже было не достать, местные слесари вытачивали необходимые запчасти на своих станках. Наверное, какая-то из запчастей оказалась слишком хрупкой…

В тот день, когда Федоров погиб, мы сидели с Шойгу друг напротив друга в автобусе МЧС. Он, такой же серый от горя, как и я, говорил:

– Если только это убийство, я его найду.

Я точно знаю: он искал. Очень тщательно искал.

Все-таки несчастный случай. Святослав Федоров умер так же, как и жил, – в полете.

Глава шестнадцатая

ВГТРК

Работа на ТВ-6 была для меня бесконечным праздником – несмотря на то что приходилось искать деньги, уворачиваться от криминала (однажды я всерьез опасался за свою жизнь – на нас наехали чеченские бандиты, спасти нас не смог ни один генерал – только дагестанские бандиты), решать многие проблемы самому.

Там была команда молодых единомышленников – мы горели эфиром.

Работа на ВГТРК стала адом. Коллектив все еще сравнивал меня с Попцовым и порой высказывал, что вот при Олеге Максимыче было лучше-с. Меня это злило: в конце концов, мы все равно все друг друга знали – телевизионный мир не так велик, чтобы, прожив в нем пару десятков лет, не перезнакомиться друг с другом. И до моего прихода на ВГТРК практически со всеми ее сотрудниками у меня были теплые приятельские отношения.

Впрочем, в этой сфере мне было проще – я уже столько раз приходил начальником в новый для меня коллектив, что знал: должен пройти год (максимум – год!), и все проблемы с притиркой темпераментов сойдут на нет.

Но приходилось очень строго следить за политической жизнью страны.

Впрочем, слово «ад» относилось скорее к первым дням моего назначения и в большей степени касалось моих отношений с тогдашним кремлевским начальством.

А на телевидении, кроме новостей, было и другое информационное пространство. И в нем-то нам многое удалось сделать и открыть.

Всем дневным эфиром занимался Александр Акопов – мне удалось переманить его с работы преподавателя Московского инженерно-строительного института еще в молодежную редакцию. И я не ошибся. Сейчас он президент Академии телевидения, крупнейший продюсер, а тогда возглавил программу «Деловая Россия» и создал еще много удивительных телепроектов.

Вместе с Акоповым работал Алексей Волин. Мой заместитель в ВГТРК Кирилл Легат был моей правой рукой, вместе с Юрием Грымовым он сделал впервые на нашем ТВ заставки в виде двигающихся картин русских художников, а Игорь Угольников открыл новый тогда для нашего телевидения «Добрый вечер» – в этом жанре сейчас с успехом работает Иван Ургант.

И это только часть проектов, которые нам удалось сделать на российском телеканале.

Светлана Сорокина, звезда ВГТРК, ведущая «Вестей», «Родина-мать», как ее называли зрители, зашла в мой кабинет сразу после эфира.

– Свет, ну что ты делаешь? – Я даже не уточнял, что именно: Света опять лепила в эфир всю правду-матку и размахивала шашкой в сторону федеральных чиновников. – У меня сегодня волосы шевелились от ужаса, ну ты что! Ты понимаешь, что я тебя обязан за такое уволить, а я не хочу этого?

Светлана посмотрела на меня в упор.

– Ну увольняйте.

– Давай посмотрим дальше. Я тебя уволю – допустим, я умею принимать непопулярные решения. Тебя больше не возьмет ни одна телекомпания (ну а как тебя возьмешь, мы все под одним начальником ходим). Неделю народ будет возмущаться. Может быть, даже устроит в защиту тебя какой-нибудь митинг. Может, серию митингов. – Света попыталась сдержать улыбку. – Но уже через неделю успокоится. А еще через три недели – забудет. Вообще забудет, понимаешь? Я ведь видел такое не раз.

Она повернулась, вышла из кабинета.

Я был прав. И мне было очень неприятно от того, что я был прав.

Нас тогда спас мудрый Александр Акопов. Они придумал для нас со Светой программу «Открытые новости». Мы устраивали телемосты с регионами – выбирали тот, где ситуация достигла отметки критической. И вот тут уже Света могла жечь напалмом. И она жгла.

Общалась с женами летчиков, которым несколько месяцев не выплачивают зарплату, – и те вышли, перекрыли летное поле. Она сочувствовала каждой своей героине – и обещала держать ситуацию на контроле до тех пор, пока зарплату людям полностью не выплатят.

Мы сделали несколько таких выпусков.

А потом я увидел себя на экране.

В кресле сидел вальяжный человек. В дорогом костюме и галстуке. С обручальным кольцом Tiffany (к тому времени у меня уже было это кольцо) – и говорил с голодающими женами летчиков. И рассуждал о том, как тяжело им жить.

Мне так стало от себя противно, что я попросил Светлану:

– Знаешь, нет. Я больше не стану вести «Открытые новости». Хочешь – делай передачу сама.

Может быть, я заметил то, чего не видел никто другой. Может, я зря накрутил себя. Но в тот момент остро ощутил: я стыжусь своего богатства. Я вырос в стране, где все жили от зарплаты до зарплаты. Где кусок сахара считался праздником. Где количество пар обуви у человека совпадало с количеством сезонов, плюс домашние тапочки.

И мои галстуки, костюмы, запонки были для меня одновременно и предметом гордости, и предметом стыда. Я никогда не смог бы стать бизнесменом. У них иной склад ума, они по-другому видят и чувствуют деньги.

– Неважно, как ты деньги заработаешь, – говорил мне Березовский. – Важно, как сохранишь и приумножишь.

И если с «зарабатывать» у меня получилось, то с «сохранить и приумножить» всегда возникали проблемы.

А тогда, увидев себя на экране, я начал бешено жертвовать деньги в благотворительные фонды и детские дома. Но все это была капля в море…

Кстати, со Светланой Сорокиной у меня установились дружеские отношения. Ее нельзя было не уважать. У нее замечательная приемная дочь Тоня, Светлана умеет дружить, и среди ее друзей были выдающиеся люди.

Я всегда буду благодарен ей за знакомство с необыкновенной женщиной – Паолой Дмитриевной Волковой. Паола была яркой, неповторимой личностью, тонким знатоком и ценителем мирового искусства и культуры, профессором ВГИКа и Высшей школы сценаристов, в орбиту ее друзей входили такие люди, как Мераб Мамардашвили, Тонино Гуэрра, Рустам Хамдамов и другие замечательные люди. Оказаться среди них, пусть на правах не самого близкого знакомого, было для меня большой честью. Но я, кажется, отвлекся…

Прогибаться под «федеральную повестку» было все сложнее. Мои отношения с Чубайсом обострились до предела. Он всячески давал понять, что я его категорически не устраиваю. По вечерам я оставался один в своем кабинете и крепко пил. Я понимал, что это не может продолжаться долго, нужно сделать решительный шаг… Но и на этот шаг тоже нужно решиться.

«Ну хорошо, – сказал я себе. – Съезжу в командировку в Англию – и тогда уже все обдумаю».

Телевизионщиков России пригласили посетить с дружеским визитом службу новостей Би-би-си. Конечно, я не мог отказаться. Правда, незадолго перед этим сам перенес операцию, восстановиться еще не успел – но и от шанса увидеть Би-би-си тоже не стал отказываться.

Нас было несколько человек – кто постарше, кто помоложе. Чемодан мой был тяжелым, а нести его предстояло довольно далеко. Недавняя операция давала о себе знать.

– Будь добр, – попросил я одного из членов нашей делегации, на вид самого молодого и крепкого, – понеси, пожалуйста, мой чемодан.

– Конечно, Эдуард Михайлович, – он улыбнулся, – без проблем.

Лучше бы я не ездил. Наша встреча с президентом совета директоров Би-би-си оказалась совсем непохожей на те приятные и уважительные разговоры, что мы вели, например, с Тедом Тернером.

– А, Эдуард Сагалаев! – Главный по Би-би-си изобразил на лице усмешку. – Вы приехали из страны проигравшего социализма!

– Да-да, – кивнул я. – Мы приехали в страну победившего гомосексуализма.

В тех условиях это была шутка на грани фола, а может быть, и за гранью. Грубая и резкая. Сейчас я бы ответил ему по-другому. Но тогда обида за свою страну и тот пренебрежительный тон, каким этот чиновник отзывался о России, буквально взбесили меня.

Впрочем, он не стал отвечать. Он даже сделал вид, что ничего не расслышал.

Визит наш длился недолго. Помимо официальной части была и неофициальная – мы все выпивали (точнее, скажу так – я выпивал. А дальше пусть каждый говорит за себя), общались…

Вернулся в Москву.

– Эдуард Михайлович, вас вызывает к себе Чубайс.

– Вот смотрите, – Чубайс положил передо мной на стол листки бумаги.

На хорошей белой бумаге качественным принтером была напечатана вся история моих похождений в Англии. От момента, когда я якобы принудил сотрудника нести за собой чемодан, до момента, когда я, позабыв про честь страны, крутил шашни с какой-то зеленоглазой ирландкой.

Это особый вид иезуитства – письма-доносы. В них вроде бы все правильно. Сотрудник за мной чемодан нес? Нес. Но я не приказал, а попросил человека – по-дружески, просто потому, что не мог таскать тяжести. С зеленоглазой ирландкой общался? Конечно, общался. Возможно даже, приглашал ее на медленный танец – почему нет?

Выпивал? Да, выпивал. Шутку про проигравший социализм «отбил»? Да, не самым удачным образом, но отбил.

Вроде бы все правильно. Но читаешь интерпретацию – и видишь себя в образе распущенного барина, который думает лишь о выпивке и женском обществе.

Это он письмо и написал. Тот парень, которого я попросил понести мой чемодан. Тот, что был самым молодым и крепким.

– Должен сказать, – Чубайс едва сдерживал усмешку, – Бориса Николаевича не устраивает ваше поведение. И в частности – ваше пьянство.

И вот тут я расхохотался.

– Бориса Николаевича не устраивает мое пьянство?! – Я хохотал и не мог остановиться. – Анатолий Борисович, пусть он сам мне об этом скажет – только тогда я в это поверю.

Борис Николаевич в тот момент был в глубоком творческом… хм, отпуске. И мы оба это прекрасно знали.

Они все-таки нашли способ выдавить меня из ВГТРК. Просто перестали давать деньги из бюджета. Это означало – мне нечем платить сотрудникам зарплату. А сотрудники мои – не только работники московской студии, но и региональных филиалов.

И вот тогда уже я написал заявление на имя Ельцина. И изложил в нем все – и то, как мелочны методы работы Чубайса, и как он воюет с телекомпанией методом шантажа и запугивания… К Ельцину это письмо так и не попало.

А у Чубайса, возможно, хранится до сих пор.

Глава семнадцатая

Выборы-2000

Работая на ВГТРК, я не обрывал связи с ТВ-6. По-прежнему оставался совладельцем компании. Не вмешивался в оперативное управление, но принципиальные решения со мной согласовывались.

Было ощущение, что я вернулся к себе домой. Ездил в долгую, тяжелую, изматывающую командировку и наконец-то вернулся – к своим.

– Шеф! Шеф пришел! – Даже не помню, кто первый произнес эту фразу.

Но меня обнимали и радовались – и то и другое искренне.

И казалось, жизнь снова вошла в привычное русло. Я снова торопил утро, чтобы побыстрее приехать на работу, мы снова фонтанировали идеями и претворяли их в жизнь. И снова (я зарекся!), снова никакой политики.

– Мы – семейный, музыкальный, молодежный канал, – говорил я себе и коллегам. – Мы – «про реальную жизнь».

Мы все вместе делали «наше» телевидение. Вспоминаю Виктора Мережко, Бориса Нувахова, Левона Чахмахчяна, Ларису Синельщикову, которые работали на ТВ-6 в те годы. Этот список можно продолжать, и я прошу прощения у тех, кого не упомянул здесь.

Не помню, кому пришла в голову эта идея – создать выездную редакцию. Похожие редакции были у нас на радиостанции «Юность»: мы собирали артистов и возили их по сибирским нефтяным вышкам. Зрители принимали на ура, артисты были довольны сменой обстановки – кстати, тогда вместе с нами колесила по Сибири и совсем еще юная Алла Пугачева.

Кажется, в этот раз идею подал Иван Демидов – мы решили устроить выездную редакцию ТВ-6 в Сургуте. Собрали весь цвет творческой интеллигенции – с нами были Олег Табаков, Владимир Машков и снова, кстати, Алла Пугачева – и поехали. Алла вспоминала наши поездки с радиостанцией «Юность».

– Никаких сцен и уж тем более Дворцов культуры не было. Мы выступали на палубах геологоразведочных пароходиков. Да и сами зрители тоже забирались на эти пароходики. Мешались в кучу все – зрители, артисты, собаки… Но мы так дружно жили! – она рассказывала об этом, стоя на сцене в Сургуте. И в конце даже не выдержала, махнула рукой: – Извините, сейчас расплачусь…

Сургут и в 90-е годы был вовсе не купающимся в деньгах городом, каким мы его привыкли себе представлять. Сургутяне жили достаточно скромно, позволить себе слетать в Москву, чтобы «погулять» по театрам и концертам, могли немногие. Поэтому все шесть дней безостановочного фестиваля все залы и площадки были полны.

Однажды я, рассказывая об этом, произнес:

– Думаю, Сургут до сих пор помнит наш десант ТВ-6.

Сказал – и сам себя одернул. В конце концов, в Сургуте и после нашего десанта происходило много культурных и фестивальных событий. Почему я так уверен, что нас помнят? Не надеясь на успех, забил в интернет-поисковик «6 дней ТВ-6 в Сургуте» – и на несколько часов погрузился в воспоминания. Да, нас помнили. Причем фестиваль был, что называется, в оперативной памяти: публикациях, датированных 2015-м, 2017-м, 2019-м годом, фестиваль упоминался как пример значимого городского события. Но в тексте даже не поясняли, в чем его суть – было понятно: сургутяне и так все знают про фестиваль, о нем не нужно никому рассказывать.

Конечно, нам повезло с принимающей стороной. Олег Урушев, который возглавлял тогда сургутское ТВ, буквально положил все силы на то, чтобы фестиваль состоялся. Потом вспоминал: телекомпания взяла кредит, чтобы купить достойное оборудование, сотрудники возвращались домой, только чтобы немного поспать, – и снова ехали работать.

Как я уже говорил, мы по-прежнему дружим с Олегом.

Я очень не хотел политики на ТВ-6. Но с каждой нашей встречей Березовский настаивал все сильнее: каналу нужна своя служба новостей. Нужна – и точка. Пусть не про политику, пусть про жизнь – но служба новостей у канала должна быть.

И в какой-то момент я дал слабину. Согласился.

Сейчас понимаю: ровно в этот момент я подписал ТВ-6 смертный приговор. Но тогда мне и правда показалось, что телевидение без информационного блока – словно неполноценное. И раз уж наш канал выходит на всю Россию, он может и должен поставлять зрителям в том числе и качественные новости.

Программа «Обозреватель» со Стасом Кучером быстро завоевала популярность. Ее смотрели и обсуждали. ТВ-6 стал каналом, который Кремль должен был брать в расчет. И поначалу Кремль не слишком придирался к нашим выпускам, а мы были достаточно свободны и объективны в высказываниях. Казалось, вот она – демократия и свобода слова.

В стране между тем произошла глобальная перемена. 31 декабря, включив телевизор фоном, чтобы салаты было резать удобнее, – россияне вдруг увидели на экранах Ельцина. Не в новогоднюю ночь с шампанским и на Красной площади, а днем, в своем кабинете, в пиджаке и галстуке. Единственное, что в обращении было новогоднего – наряженная елка за спиной президента.

Голос его звучал хрипло.

– Дорогие друзья. Дорогие мои, – он говорил медленно, словно проживая каждое слово. – Сегодня я последний раз обращаюсь к вам как президент России.

Кстати, фразу, которую все приписывают Ельцину, – «Я устал. Я ухожу» – в том обращении он не произносил.

– Я принял решение. Долго и мучительно над ним размышлял. Сегодня, в последний день уходящего века, я ухожу в отставку, – вот его слова дословно.

Думаю, в тот момент все руководители областей и республик, крупных предприятий и даже мелкого бизнеса разом отменили свои дела и рванули в офисы – совещаться, как на них может отразиться это решение и что им предпринять, чтобы избежать негативных последствий (а желательно бы – достичь позитивных).

Впрочем, смена власти назревала – когда Ельцин объявил своим преемником Путина, это не стало неожиданностью. Можно сказать, страна удивилась новости, но не была шокирована ею. Мы, конечно, тоже показали сюжет в выпуске новостей. После этого в нашем «Обозревателе» все чаще стали появляться сюжеты с Путиным.

Весной 2000 года Владимира Путина выбрали президентом Российской Федерации. Страна пребывала в легкой эйфории – кажется, почти такой же, какая была в первый день свержения ГКЧП. Молодой, думающий, мгновенно схватывающий ситуацию и не боящийся резких решений, президент Путин стал кумиром миллионов.

На фоне обрюзгшего, постаревшего, с трудом говорившего Ельцина он казался лучшим политиком, какой только мог встать у руля страны. Рейтинг Путина зашкаливал.

В первое время после выборов Березовский отдыхал где-то на Карибах – говорил, что практически отключился от дел. Вернувшись, обнаружил, что молодой президент (которого Березовский почему-то счел своей марионеткой) ведет себя совсем не так, как хотелось бы Борису.

У них состоялся приватный разговор, приведший Березовского в бешенство: Путин коротко и емко объяснил олигарху, что под его дудку он плясать не будет.

Я до сих пор не могу понять, на что Березовский рассчитывал, – он даже с Ельциным, с которым был знаком намного лучше, не позволял себе общаться в таком тоне и фактически диктовать правила игры. Но после того разговора Березовский закусил удила.

Он требовал, чтобы на ТВ-6 каждый день выходили выпуски, порочащие Путина.

Я понимал: это самоубийство. И для канала, и для журналистов. Я пытался договориться с Березовским. Вообще, я исходил из того, что всегда можно договориться. Ведь мне это удавалось – и когда работал в программе «Время», и в молодежной редакции Центрального телевидения, и во «Взгляде», и в программе «12 этаж»… Я умел договариваться с начальством, с большим начальством, с очень большим начальством, и у меня возникало такое ощущение, что я всегда сумею выйти сухим из воды. Хотя я понимал, конечно, что телевидение не может быть вне государства, вне правящей партии, вне правящего лидера. Конечно, были золотые времена, когда Ельцин лично вроде бы не вмешивался. Но за него это делал Полторанин, а потом Чубайс и другие. Так что ельцинские «золотые времена» – это иллюзия. Они были относительно, конечно, свободными, но всегда был тот, кто присматривал, а иногда достаточно жестко присматривал.

Сейчас я еще более отчетливо понимаю: все мои компромиссы, маленькие и большие, все мои ошибки, мелкие и крупные, все это – моя драма и драма многих из моего поколения. Мы были воспитаны при советской власти, мы прорывались к новой жизни, другим ценностям. И заблудились…

С Березовским же была – стена. Непробиваемая стена. Кажется, для него конфликт с Путиным вылился в классическое «нашла коса на камень» – он был готов биться до конца.

Мне же не хотелось выступать против Путина ни как человеку, ни как журналисту.

– Борис, я ухожу, – сказал однажды Березовскому. – Ты верни мне деньги за мои акции.

Надо отдать ему должное – он вернул. Не все, но заплатил действительно хорошую цену. И мы расстались.

Я закрыл за собой дверь телевидения, которое сам же и создал. И на котором мне так хорошо работалось.

Это был большой прием в Кремле – тот, на который собирают «весь цвет», чтобы в неформальной обстановке решить вопросы, на которые в формальной пришлось бы потратить слишком много сил.

– Эдуард Михайлович, – Путин подошел ко мне, приобнял за плечо, – у меня к вам небольшой разговор.

Мы отошли в сторону. Я ловил на себе прицельный огонь взглядов: что за разговор у Путина с Сагалаевым? О чем? Кем Сагалаев вернется после этого разговора?

– Эдуард Михайлович, что вас беспокоит в этой жизни? – Путин посмотрел прямо в глаза.

– Меня беспокоит судьба ТВ-6, – ответил я то, что логично было бы ответить. Я не соврал – мне действительно было больно видеть, во что превращается некогда мой канал. Тогда на нем пошла череда переименований, канал стремительно превращался в грязно-политический, терял рейтинги…

– Меня тоже это беспокоит, – кивнул Путин.

– Владимир Владимирович, я знаю, каким может быть выход из положения. Знаю человека, которому Борис согласится продать свои акции. Он боится этого человека. Физически, до дрожи боится. И Борис ему продаст, если тот потребует.

– Нет, Эдуард Михайлович. Давайте пойдем путем гласности, – предложил Путин. – Березовский ведь вам угрожал? Он грозил расправой, если вы не продадите ему свою часть акций ТВ-6? Вы сможете рассказать об этом на пресс-конференции?

Березовский мне не угрожал. Мы очень серьезно спорили, порой – слишком серьезно, но до реальных угроз дело не доходило.

– Нет. Угроз расправы не было – и я как мужчина не имею права так подставить даже бывшего партнера, – сказал я и честно добавил: – Ну и, хоть я и мужчина, но боюсь. За такое лжесвидетельство Березовский может все фантомные угрозы перевести в реальные.

– Значит, угроз не было? – еще раз уточнил Путин. – Ну хорошо.

И я вернулся «в мир» ровно тем же, кем и был. Бывшим совладельцем ТВ-6 Эдуардом Сагалаевым. Только в Кремль с тех пор меня стали приглашать лишь изредка – для того, чтобы вручить очередной орден как ветерану телевидения.

Глава восемнадцатая

Новая жизнь

Странные ощущения – быть человеком. Не директором, председателем, руководителем – просто человеком. Имя, фамилия. Эдуард Сагалаев. Однажды такое уже случалось в моей жизни – в начале 90-х. В начале 2000-х случилось вновь. Тогда я быстро вернулся в работу. Сейчас ощущения были другими.

Я чувствовал, что мне важно что-то понять, пережить, – и это совсем не имело никакого отношения к работе.

Я продолжал руководить Национальной ассоциацией телерадиовещателей, заниматься поддержкой региональных СМИ. Работа эта мне нравилась – и нравится по сей день: мы помогаем развиваться местным телекомпаниям.

Мне по-прежнему везет с командой: в разные годы со мной рядом были Елена Злотникова, Александр Карпов, Светлана Устинова, Михаил Пономарев, Наталья Пискунова. Последнее время генеральным директором НАТ является Александр Широких, живой, глубокий и сверхнадежный человек. И конечно, в нашей команде – девочки (так я их называю): Ирина Матвеенко, Анна Жусупова, Мария Сысоева, Регина Юркина, Ирина Кочергина, Ирина Шаркович, Светлана Сенюхина. Это почти весь небольшой, но дружный и высокопрофессиональный коллектив.

Но тогда, в начале 2000-х, я словно стоял на пороге новой жизни. И она пришла.

Все началось с того, что мы с дочкой поехали на Бали. Не как туристы, скорее, как паломники. К тому моменту я уже всерьез «заболел» Индией: пару лет назад я приезжал в эту страну по приглашению посла в Индии Александра Михайловича Кадакина и его советника Сергея Кармалиты. Они давно меня звали: «Приезжай в гости!» – и я однажды собрался и поехал.

Никаких мистических откровений Индия в ту поездку мне не явила. Просто я понял: это моя страна. Мне в ней легко, комфортно, я словно родился здесь.

Поэтому, когда выбирали с дочкой, куда поехать, почти наугад ткнули пальцем в Бали: остров похож на Индию, но все-таки – другая страна, будет что посмотреть. Бали – единственный остров в Индонезии, где основной религией считается не мусульманство, а индуизм. Индуистских храмов на острове – едва ли не больше, чем обычных зданий.

Темный, словно высушенный на солнце балиец сливал в стакан кровь змеи. Совсем недавно она была жива… Она и сейчас продолжала жить, только уже как лекарство для повышения иммунитета.

Змеиная кровь на Бали считается едва ли не самым популярным средством профилактики всевозможных заболеваний.

– Попробуешь? – предложила дочь.

– Да, – я кивнул, хотя не был до конца уверен, что мне стоит это дегустировать. Но – вдруг это единственный мой шанс испытать на себе эффективность балийского лекарства? В конце концов, что я теряю?

Балиец наполнил стакан кровью второй змеи. Посолил, поперчил, добавил специфических приправ, протянул мне.

Я взял стакан. Стараясь не нюхать и не останавливаться, выпил стакан целиком. Поставил на стол. Первое ощущение не имело никакого отношения к здоровью: «Я сделал это!» А потом я понял, что чувствую себя так, словно мне двадцать лет. Тело требовало физической активности, мозг работал как часы. Все-таки это был не обман: змеиная кровь действительно дает мощный толчок, заряд бодрости.

Дочка смотрела на меня с восхищением.

Но все-таки не змеиная кровь стала для нас главным переживанием.

Балийская музыка – странная, ни на что не похожая, древняя. Балиец ударял в гонг – и звук воспринимался только одним ухом. Снова ударял – и звук шел в другое ухо, оставляя первое совершенно «свободным».

Я не мог понять природу такого формирования звуков, много раз прислушивался – действительно, какие-то звуки шли только в одно ухо, какие-то – только в другое. Мистика.

После поездки на Бали прошло уже недели полторы. Я почти забыл то странное ощущение, что охватило меня, когда я пил змеиную кровь и слушал музыку гонга. Москва меняет взгляд на мир, у нее в приоритете – работа, прагматизм и цейтнот.

День был взбалмошный и суматошный. Вечером хотелось «выключить» всю суету и просто побыть наедине с собой. Я поставил медитативную музыку, лег на диван, закрыл глаза – и вдруг меня унесло.

С тех пор прошло больше десяти лет, но ощущения свежи, как будто я испытал их только что. Я вдруг поднялся над своим телом. Я видел диван, себя, лежащего на нем, свою квартиру. Потом увидел Москву. Потом – земной шар.

Наверное, это нужно назвать космосом – то, куда я поднялся. Я видел Вселенную. Она – как пчелиный рой, состоит из живых частиц. Причем не только живых, но и связанных между собой миллиардами нитей. Если одна пчела заболеет, весь рой будет чувствовать себя плохо.

Но что такое одна пчела? Где та вселенская единица измерения? Одна пчела – это одна планета? Один человек? Одна кошка? У меня до сих пор нет ответа на этот вопрос. Но тогда все казалось правильно и понятно. И, как ни странно, – спокойно. Я услышал голос своей мамы.

– Эдик, не бойся смерти, – говорила она. – Мы все здесь, мы тебя ждем. Все будет хорошо.

Я не видел ее, но она была рядом. Кажется, еще чуть-чуть – и я почувствую прикосновение ее руки на своем плече.

Наверное, это длилось минут двадцать – но было ощущение, что вне своего тела я провел вечность. Очнулся на том же диване, в той же квартире, но совершенно потрясенный.

Я никогда не наблюдал за собой склонности к экзальтации и вере в сверхъестественное, считал себя стопроцентным прагматиком. И первым порывом было – понять, что со мной произошло, найти этому логическое объяснение.

Я сел за компьютер, набрал в поисковике «выход из тела» – и на меня свалились сотни, тысячи гигабайтов информации. Оказалось, пережитое мною – явление отнюдь не уникальное. Выход из тела случался очень со многими людьми. Я глотал страницы текста, в котором рассказывалось о Роберте Монро – американском мультимиллионере, который практиковал регулярные выходы из тела. Более того, его настолько поразило это явление, что в 1974 году в штате Вирджиния он создал Институт Монро – это научное учреждение существует и по сей день.

«Процесс выхода из тела можно вызвать осознанно, – читал я. – Большую помощь в этом оказывает специальная музыка». Дальше шла ссылка на музыкальный трек.

Я тут же скачал его, надел наушники… музыка была странной. Сначала она звучала в одном ухе, потом – в другом. Потом снова – в первом. Потом – во втором.

Точь-в-точь как та, древняя, балийская, что я слышал две недели назад на другом конце земли.

И вот именно в тот момент, когда знания мои неожиданным образом закольцевались, я понял: не имею права отмахнуться от того, что узнал.

– Что ж, начинаем. – Владимир Майков улыбнулся своей обезоруживающей улыбкой.

Я кивнул ему – трудно давать развернутые ответы, когда ты лежишь на коврике, зная, что вот-вот войдешь в состояние измененного сознания и там, в этом состоянии, тебе будет нелегко.

Повернул голову – мне улыбнулась совсем юная, почти ребенок, девушка. Мой ситтер. Она будет сидеть рядом со мной и держать меня за руку на протяжении всего сеанса: просто чтобы я чувствовал, что реальность существует и здесь, в этой реальности, меня ждут и мне помогут.

Начинался мой первый сеанс холотропного дыхания.

Никогда бы, увидев Владимира Майкова, я не подумал, что он – гуру трансперсональной психологии, один из самых авторитетных мировых лидеров в этой отрасли. Он казался человеком молодым, открытым, приятным собеседником – но вовсе не умудренным опытом профессором. Хотя он действительно им был – физиком, психологом, философом, кандидатом наук.

Трансперсональная психология – наука, которая помогает устанавливать связи между давними травмами человека и его реальными проблемами. И один из самых эффективных способов – холотропное дыхание. Я долго думал, соглашаться ли на этот сеанс.

И вот теперь лежал на коврике, держал руку хрупкой девушки и… дышал. Если делать это правильно, можно заново пережить все свои травмы: как правило, они начинаются с момента рождения. Человек в буквальном смысле рождается заново – он кричит, плачет, ему больно. Но зато потом, когда травма прожита, его охватывает невероятное счастье, он рождается на свет!

Сеанс был тяжелый – несколько раз ко мне подходил Володя Майков, прижимал к коврику – в процессе холотропного дыхания у человека появляются невероятные силы, он может делать то, чего никогда не сделал бы в обычной жизни – встать на мостик, например. И нужно контролировать его физическую активность, снижать ее, чтобы дать возможность психике прожить травмы.

После сеансов мы много говорили с Володей. Как и все мыслители, он не замыкался в рамках одного учения. И, что было важно, никогда не надевал на себя маску великого учителя или носителя истины. Он был против любого мистифицирования своего учения. «Я реальный!» – говорил всем. И это еще больше располагало к нему людей.

Благодаря Володе я познакомился со Станиславом Грофом. Его называют отцом трансперсональной психологии, точнее, он таковым и является. Именно благодаря Грофу мир узнал о холотропном дыхании, а благодаря его книгам (которые Гроф писал в соавторстве со своей женой Кристиной) я лучше понял Бхагават-Гиту и Махабхарату.

Погружаясь в тему холотропного дыхания, я с удивлением обнаружил: то, о чем говорит Гроф, уже было написано много веков назад. Пусть под другим углом зрения, пусть не так явно – но суть оставалась прежней!

Иногда я даже не мог продолжать чтение дальше – от ощущения, насколько ценно каждое слово, написанное в той же Махабхарате.

Я вспомнил дервишей, которые часами кружились в своем невероятном танце, входя таким образом в состояние медитации, – ведь их танец, по сути своей, вел к тому же, что и холотропное дыхание: к медитации, к «выключению» сиюминутной «бетономешалки» мыслей и переживаний, к возможности понять себя.

А затем я стал заниматься суфизмом. Почему-то считается, что суфизм – это отличительная черта ислама, но на самом деле суфизм существовал задолго до появления мусульманства. Суфизм – это форма поэтического отношения к богу. Омар Хайям был суфием, Джалаладдин Руми был суфием – и многие поэты, воспевавшие женщин и вино, тоже были суфиями.

Они вовсе не считали, что человек, верующий в бога, должен быть аскетом. Почему, веря в бога, нужно отказываться от его плодов? Ведь цветы и вино – это тоже его плоды. И наше умение радоваться, наша потребность жить – тоже появились по воле бога. Любить жизнь, любить людей. Любить себя, наслаждаться каждым прожитым мигом – разве это не угодно богу?

Суфии уверены: именно так и нужно жить. Кстати, Владимир Майков тоже называл себя суфием.

А потом я познакомился с настоящим суфием, Сергеем Москалевым, его женой Еленой и сыном Ваней. Сергей – один из первых неформалов-мистиков, читал и переводил Карлоса Кастанеду и других неизвестных тогда писателей, вольным художником объездил всю Среднюю Азию, встречался с мастерами в Бухаре и Самарканде. Кстати, в эту группу входил тогда и Виктор Пелевин.

Глава девятнадцатая

Индия

Даже если телевизионный журналист уходит из эфира, он все равно остается телевизионщиком. В какой-то момент я понял: мой «индийский опыт» слишком велик, чтобы я мог лишь сохранить его в себе. Я обязан им делиться, более того – я не могу им не поделиться.

Снять фильм об Индии – это решение пришло внезапно и тут же завладело всеми мыслями. Но был нужен режиссер – такой, чтобы смог понять мой замысел и при этом не уйти в бесконечную мистику. Прочно стоящий на ногах, но умеющий видеть необычное.

Я вспомнил об Александре Расторгуеве.

Сейчас его уже нет в живых: в 2019 году он погиб во время командировки в Центральноафриканской Республике. Он стал легендой еще при жизни – но познакомились мы с ним еще до того, как о режиссере Расторгуеве узнал мир.

Я уже работал президентом НАТ, когда ко мне в кабинет пришел молодой, наголо обритый парень. Прямо с улицы – взял и зашел.

– Эдуард Михайлович, я хочу снять фильм. Дайте мне, пожалуйста, на него денег, – попросил он нагло и развязно (кажется, даже без «пожалуйста»).

Впрочем, его наглость была настолько острой, что я видел: за ней кроются ранимость и отчаяние.

– О чем будет фильм, молодой человек? – Я понял, что мне совсем не хочется выгонять из кабинета незнакомого просителя.

– О солдатской бане в Чечне. Знаете, как солдаты моются? На станции делают из одного вагона баню. И вот, парни приходят туда помыться. Вымылись – и на войну. А через два дня другая партия приезжает. Тоже вымылись – и тоже на войну. И потом третья… А первые и вторые уже не возвращаются. Их убивают. Вымылся – война – смерть. Я договорился: нас пустят в баню. Мы будем снимать солдатские разговоры. И сделаем фильм. Мне надо 30 тысяч долларов.

Я дал ему эту сумму.

Через какое-то время он прислал письмо – просил еще денег. Я помню это письмо почти дословно:

Уважаемый Эдуард Михайлович!

Вчера, 19 августа, в 16.55 военно-транспортный вертолет Ми-26 был сбит ракетой боевиков и упал на минное поле рядом со взлетной площадкой ханкалинской военной базы. По штатному расписанию этого вертолета на борту должно быть не более 82 человек. Но такой большой транспортный вертолет на этом маршруте на большую землю – один.

Номера я не помню, но хорошо запомнил бортмеханика этого вертолета, который, по нерушимому ростовскому землячеству, взял на борт всю нашу группу, наш двухсоткилограммовый груз в первый и во второй раз, когда мы улетали из Чечни. И командира этого борта, который, зная, как тяжело выбираться из Чечни отпускникам и дембелям, всегда вдвое, а то и втрое больше берет людей на этот злополучный, самый драгоценный во всей Чечне для всех солдат борт, летящий домой.

Берет мимо списка всех раненых, берет груз 200. Берет любовниц гэбистов, главных бухгалтеров, отправляющихся за деньгами в округ, берет пожилых женщин – жен уважаемых прапорщиков и высших офицеров, сменившихся телефонисток, генеральских тещ, друзей Героя России майора Тельмана, нужного человека из вещслужбы.

Берет десяток озверевших от ожидания дембелей. Берет весь их скарб, грязное белье, тощие вещмешки, полные и пустые нелепые стеклянные банки, детские коляски, старые тумбочки, заклеенные переводнушками от жвачек, сушилки для посуды, видаки с «мародерки» и скупленную по дешевке у чеченок поддельную консервированную жратву.

Все это, человек 200–220, с тонной всякого хлама между ног и под жопами, как селедки в бочке, с мыслями об окончании своего ада, с благодарностью к этим суровым летчикам, подобравшим их с пропеченной и продутой бетонки, вся эта простая, грязная солдатня, которая молится на войсковую авиацию – вэвэшная для голубых кровей, – все эти люди, с перебинтованным горлом, с расстройством желудка и севшими от здешней воды почками, все разряженные дембеля, готовые любить первых же проводниц на моздокском вокзале, молодой боец из экипажа, которого все затюкали за неправильную заливку масла и за зеленое, дикое для этих мест малолетство, белобрысый майор тыловой службы с красными глазами, которому навесили к трехдневному отпуску еще и обязанность сдать под расписку на эвакопункт три трупа, семья контрактника, получившего перевод в мирную краснодарскую станицу, – он, жена, матрас и несколько кастрюль, – и наш бортмеханик Марат, седой мужик в тельнике и наколках, с калмыцкой добрющей мордой, который отверг с обидой деньги, а Сусанне сказал: «Ты-то чего сюда приперлась, жить не хочешь?», еще черная, какая-то облезлая собака, которая от двух полетов в день потеряла ориентацию и сидит под клепаным дюралевым трапом, – все они, жмущиеся друг к другу, стоящие на откидном заднем люке, сидящие на вещах соседа, прилипшие к иллюминатору, ошалевшие от мысли, что через сорок минут они будут в мирной стране, где есть асфальт, где ходит автобус и продают горячие чебуреки, – все они сбиты неуправляемой самодельной ракетой, пущенной с окраин русской Ханкалы, или из мирного дачного поселка за «железкой», или из Октябрьского района Грозного, который по причине наступившего беспросветного мира восстанавливает, правда на бумаге, Казанцев.

Ракета из мирной, по словам всех врущих чинов, Чечни сбила военный транспортный пассажирский борт. Все эти люди смотрели мне в глаза. А я им.

Они помешали мне снимать – не развернуть камеру – темень, затылки, улыбки, глаза. Командир сказал: «Примета плохая…» СМИ, конечно, соврут, скажут, что на борту сверх положенных были ну еще несколько, и то опаздывающих на доклад к мирному министру военной обороны, – НО НЕ ДВА ЖЕ «КУРСКА» в самом деле ЗАВАЛИЛ ОБКУРЕННЫЙ БОЕВИК СО СВОЕГО МИРНОГО ОГОРОДА или какая-нибудь Эльза Кунгаева. НЕ ДВА ЖЕ «КУРСКА» УПАЛИ РЯДОМ С САМОЙ КРУПНОЙ БОЕВОЙ ВОЕННОЙ БАЗОЙ РОССИЙСКИХ ВОЙСК. На минное поле с разворованными и проданными мирным жителям минами. ‹…›

Бредовый финал нашего реального фильма в точности состоялся в бреду новостийной реальности. И вот скольких жизней стоит наш фильм. ‹…›

Это почти два года и наших маленьких жизней. Моей, Сусанны, Кечека (Эдуард Кечеджиян, оператор Расторгуева. – Прим. автора). Это наше увольнение и уже больше года полная неустроенность, отсутствие и невозможность другой работы и даже зарплат. Такая вот семейная чепуха. А кино все находится в работе. Чем дольше – тем дороже стоит. Эти деньги я не просил только у пробегающих собак. ‹…›

К сожалению, наше дело кроме высоких моральных смыслов требует материального чернозема. И в том, что слова о нравственной ответственности за то, что мы вместе делаем, стоят рядом со сметной калькуляцией, есть какая-то грубая вещь. Но не хитрость. И мне стыдно за то, что приходится это писать.

А. Расторгуев, 20 августа 2002 г.

Я дал ему денег. Потом он написал снова. И я снова дал. А потом он показал мне готовый фильм.

Я смотрел его со странной смесью ужаса и восхищения. Великолепный, пронзительный, очень глубокий фильм имел все шансы лечь на полку и не быть показанным нигде.

Как разговаривают двадцатилетние парни, когда во время войны моются в бане? Парни – не из рафинированных семей потомственной интеллигенции. Обычные ребята, окончившие кто девять классов, кто – училище, кто – техникум. Да, они разговаривают матом. И мата этого в фильме так много, что его бессмысленно «запикивать» – весь смысл будет потерян.

– Саша, это же невозможно показать ни по какому ТВ-каналу! – Я был готов волосы на себе рвать от расстройства.

– Да?! – Саша погрустнел. – Ладно, я попробую как-нибудь пробиться.

Он стал отправлять свою ленту на фестивали. И везде, куда бы он ни послал фильм, ему давали первые места.

Однажды Саша пришел ко мне в офис с пятью тысячами евро.

– Эдуард Михайлович, хочу частично отдать вам долг. Вы поверили в мой фильм, он заработал на фестивале – я должен вернуть вам деньги. – Он протянул мне конверт.

– Саша, ты с ума сошел? Я не возьму их! Ты честно заработал этот приз, забери!

С трудом мне удалось его уговорить оставить награду при себе. Меня же грело ощущение, что деньги не были потрачены зря. Я действительно дал их талантливому человеку, и они послужили на благо общества.

Я потом смотрел все его фильмы. До сих пор помню, какое впечатление на меня произвел его фильм «Дикий, дикий пляж. Жар нежных» – о нравах, которые царят на пляже в Геленджике. На протяжении всего фильма люди ругаются, мирятся, загорают, едят чурчхелу, выясняют отношения, занимаются сексом, наказывают детей и хвалят их же… Срез общества через камеру. То, что Саша умел делать мастерски.

Автором сценариев почти всех его фильмов была верный друг и соратник Светлана Баранжиева, оператором – Эдуард Кечеджиян. В Дублин на съемки фильма, где главным героем был Станислав Гроф, выезжал Павел Костомаров, в настоящее время известный и полностью раскрывший свой талант режиссер фильмов и телесериалов.

Когда речь зашла о том, чтобы снять фильм об Индии, я подумал: «Надо звать Сашу Расторгуева».

Позвонил ему – он согласился. Я не предполагал тогда, в какие проблемы это выльется.

Маршрут мы составили еще в России: решили проехать самые важные города Индии – не экономически или политически важные, а именно те, куда стремятся миллионы паломников, жаждущих познать себя и мир. Съемочная группа была небольшой – Саша Расторгуев, специалист по съемкам «в режиме реального времени», умел обходиться без многочисленных помощников.

Он был ироничен до циничности – пожалуй, это меня в нем и привлекло.

– Ну что, на шашлыки поедем? – Ранним утром Расторгуев потянулся навстречу солнцу.

Мы приехали в Варанаси – один из самых святых городов удивительной страны. На берегу Ганга в Варанаси стоит крематорий. Точнее, это даже не крематорий в привычном для нас понимании, а каменные плиты, словно уходящие в реку, – их называют гаты. На гаты с торжественными песнями и ритуальными танцами кладут умерших – в цветах, в красивой одежде… В конце церемонии сын усопшего (хоронят таким образом только мужчин) должен специальной палкой расколоть его череп – иначе дух из мертвеца может не выйти. Тело поджигают (уподоблюсь Саше и так же цинично добавлю: действительно, это напоминает запах шашлыков).

Естественно, тело сгорает не целиком – это был бы слишком дорогой и слишком долгий процесс. То, что не догорело, сбрасывают прямо в Ганг. Да, уровень санитарии в Индии по-прежнему далек от идеального.

Итак, Саша улыбнулся:

– Ну что, на шашлыки поедем? – И я увидел, как загорелся красный огонек камеры. Идет запись.

– Саш, а зачем ты сейчас меня пишешь? Ничего же не происходит.

– Ну, мало ли. Пусть будет для истории, – он смутился.

И вот тут я понял. Я догадывался об этом в последние несколько дней, но сейчас догадка сформировалась в уверенность.

– Саша, скажи мне честно. О чем ты снимаешь фильм? Об Индии? Или обо мне?

– Ну-у… О вас в Индии. И об Индии вашими глазами. – Саша не умел врать.

– Не смей этого делать! – Кажется, у меня побелело лицо. – Не смей снимать фильм обо мне, ты понял? Только об Индии! Только!!

Не помню, когда я так сильно кричал. Меня охватила ярость, я топал ногами, возмущался – я был взбешен! Оказалось, ему была неинтересна Индия. Он хотел сделать кино обо мне, а Индия выступала всего лишь экзотическим фоном. Более того – оказывается, он еще в Москве договорился об этом со своим сценаристом Сусанной Баранжиевой и методично шел к своей цели.

Я орал как сумасшедший. Меня пытался успокоить сын Миша (он тоже поехал с нами), но тщетно. Я сказал, что не хочу с Сашей разговаривать, и уехал в другую гостиницу – лишь бы его не видеть.

Рядом не было человека, который спросил бы меня: «Чего ты так боишься? Почему не хочешь, чтобы люди увидели тебя в Индии – таким, какой ты есть?»

Наверное, именно этого я и боялся – что меня увидят настоящим. Саша сумел бы это показать. Он не лакирует действительность и не делает парадных портретов. Он показывает действительность, какой бы она ни была.

Наверное, мне нужно было пройти через этот психоз, чтобы выплеснуть через него все – мою внезапно оборвавшуюся карьеру, мои попытки выглядеть лучше, чем я есть, мои страхи, мои неудачи… Наверное, таким и был мой процесс очищения.

Мы помирились.

Вернувшись в Москву, мы сделаем с Сашей семь фильмов – об Индии, о Станиславе Грофе, об Оптиной пустыни и о швейцарском художнике Хансе Руди Гигере – удивительном человеке, создавшем декорации к фильму «Чужие». Этот сериал под названием «Мистические путешествия с Эдуардом Сагалаевым» мы сделаем вместе с продюсерами Романом Петренко (генеральным директором ТНТ), театральным режиссером Борисом Юханановым, Олегом Косолаповым, Миленой Мусиной.

Но это будет позднее. А пока я жил в Индии и мучительно пытался примирить свой реальный образ с воображаемым.

– Это дом Раджеша Далала, – я показал своей съемочной группе на вполне обычное по индийским меркам здание. – Пойдемте знакомиться.

Лишь в глазах Володи Майкова (он тоже был с нами) и сына Миши я увидел понимание, с каким великим человеком нас сводит судьба. Остальные кивнули: отлично, знакомиться так знакомиться.

Раджеш Далал – ученик Кришнамурти. Здесь я обязан сделать небольшое отступление и объяснить, кто такой Джидду Кришнамурти. Он родился на стыке XIX и XX веков в небогатой индийской семье. Но, когда Кришнамурти было чуть больше десяти лет, мальчика заметил высокопоставленный теософ Чарльз Ледбитер. А Анни Безант, еще один известный теософ, оформила над мальчиком опекунство и увезла его в Англию – настолько велика была вера теософов в то, то Кришнамурти – новый духовный властелин мира.

С ним занимались лучшие педагоги, ему помогали развивать его способности и таланты, но, когда ему исполнилось 19 лет, Кришнамурти сказал, что не хочет становиться властелином мира. Ему важно изучать историю и жизнь своей страны. Он вернулся в Индию и… должен сказать, что теософы все-таки не ошиблись: труды Кришнамурти завоевали умы людей во всем мире.

Одним из тех, кому попали в руки книги индийского философа, был Раджеш Далал. Тогда он учился в университете, планировал получить диплом химика, но, прочитав книги, понял: свою жизнь он посвящал вовсе не тому, чему стоило бы.

Он бросил учебу и поехал к Кришнамурти, чтобы стать его учеником. Десять лет Раджеш Далал ходил вместе с Кришнамурти по Индии.

И вот уже мы пришли к его дому.

Пока Саша настраивал аппаратуру, мы с Раджешем сели на диван – пообщаться.

– Что тебя беспокоит? – спросил он вдруг, без всякого вступления.

И я так же вдруг ему ответил:

– Страх смерти. Дикий страх.

– Ты боишься умереть? – Раджеш Далал положил руку мне на колено.

– Да. Боюсь разбиться в авиакатастрофе, стать инвалидом, заболеть раком… Мне это не дает покоя.

– Посмотри на меня, – сказал он, и я действительно на него посмотрел. – Умри сейчас.

И я умер.

Я действительно умер – на секунду? На минуту? На час?

А потом очнулся. И увидел вокруг себя жизнь. Она была другой – яркой, приятной, интересной. Я увидел Володю Майкова и Сашу Расторгуева и подумал: какие они хорошие люди! Я увидел своего сына Мишу – и отпустил его. Он много лет был ко мне сильно привязан – и я вдруг понял, что это я его держу возле себя. Понял – и отпустил.

– Как ты это сделал? – прошептал я потрясенно.

– Это не я. Это ты сделал, – улыбнулся Раджеш. – Я всего лишь помог тебе сделать то, к чему ты и без меня был готов.

Никто, кроме Раджеша, не заметил, что произошло. Внешне мы с ним просто продолжали сидеть на диване – возможно, люди увидели, что я на какое-то время замолчал, откинулся на подушки. Но что в этом удивительного: человек устал и устроился поудобнее, только и всего.

А из меня за это время вышла жизнь – и вернулась. И я понял, что обрел настоящего друга.

Мы общались с ним до самой его смерти. Я организовывал его визиты в Санкт-Петербург и в Москву, он выступал перед преподавателями факультетов философии. Я любил наблюдать за этими выступлениями.

В зале сидят философы и индологи. Из четырех индологов трое никогда не были в Индии, но считались невероятными специалистами. И вдруг на сцену перед ними выходит… никто. У Раджеша Далала нет ученых степеней. На него смотрят с презрением и высокомерием.

И ровно через пять минут взгляды меняются. Люди буквально тянутся к нему, чтобы услышать каждое сказанное им слово, уловить каждый кивок головы.

Он говорит просто о сложных вещах. Его примеры точны и глубоки. Он не делает свое учение примитивным – но объясняет его так, что не понять невозможно.

– Жизнь нужно прожить танцуя, – объясняет он.

Однажды он ночевал у меня в Протасове – и мы вдруг в какой-то момент начали танцевать с ним суфийский танец. Один из самых светлых моментов в моей жизни. Ничего в тот момент не существовало – только его улыбка, веселые глаза – и никаких проблем.

Мы с Раджешем решили тогда, что купим в Индии землю и построим дом, где будут учиться дети из бедных семей. Нашим планам не суждено было сбыться: когда Раджешу исполнилось 60 лет, он умер. Просто лег спать – бодрым, веселым, полным сил – и умер.

Индия подарила мне невероятных людей – как ни странно, далеко не все они были индусами. Благодаря Индии я узнал Ошо: его медитации не спутаешь ни с чем. Например, он практиковал медитацию смеха: смеяться несколько часов подряд – тяжелое испытание. Или медитацию плача. Самой простой была медитация молчания.

В ашрамах, где проходили его медитации, можно было делать все.

– Это не ашрам, а пятизвездочный отель, – шутил Саша Расторгуев.

Ошо проповедовал свободу. И если два человека хотели в этот момент секса – почему им это запрещать?

Я изучал труды Гурджиева – он тоже был суфием, более того: Гурджиев учился в той же духовной семинарии, где учился Сталин. И сам Сталин знал о нем, но – не трогал.

И, конечно, я читал Кастанеду – одного из самых любимых моих писателей. Я читал его книги и понимал, насколько они «про меня». Нужно ли было пройти через это? Непременно.

Но следующим нашим фильмом после Индии стала лента об Оптиной пустыни.

Глава двадцатая

Оптина пустынь

Мы вышли из машины, не сговариваясь, вдохнули воздух – казалось, он такой прозрачный и свежий, что им одним можно вылечить любую болезнь.

– Приехали, – сказал кто-то из съемочной группы.

Мы были в Оптиной пустыни.

Когда после возвращения из Индии я занялся изучением православия, на меня с удивлением посмотрели даже те, кто спокойно принял мое увлечение Индией.

– Почему православие? – спрашивали они. – Вы разочаровались в индуизме?

Но я изначально не ограничивал себя рамками какой-либо одной религии. Мне было важно понять мир, увидеть, в чем его многообразие – и в чем сходство. Даже там, в индийских ашрамах, я понимал, что все равно остаюсь православным: я крещеный, я вырос в этой традиции, моя мама была православной, я знал многих батюшек и с большим интересом общался с ними.

Уже в Индии мы говорили с Владимиром Майковым о православии. Когда я вернулся в Россию, он познакомил меня с некоторыми учеными: они изучали религию так же глубоко, как можно изучать физику, биологию – любую науку.

Эти люди открыли мне глубины веры, объяснили ее суть. Знаете ли вы, что такое Иисусова молитва? Да, та самая, совсем короткая: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешнаго».

Это молитва афонских монахов. Повторяя ее подряд множество десятков раз, монахи дышали определенным образом – так, чтобы дыхание было медленным и глубоким. Напоминает медитацию? Да, конечно.

Самое сложное для человека – отрешиться от сиюминутных мыслей, чтобы подумать о вечном и действительно важном. И пусть форма медитации в каждой религии разная (и даже сам термин «медитация» встречается не везде), суть остается неизменной: правильные слова и правильное дыхание – вот путь для познания себя и мира.

Мы ехали в Оптину пустынь, чтобы встретиться со схиархимандритом Илией. Духовник Патриарха – не знаю, какую моральную силу нужно иметь, чтобы выдержать такой груз ответственности.

Выхода старца уже ждали – так всегда бывает: вокруг сильной личности всегда собираются люди, которым важно просто быть рядом. Мы с женой и сыном подошли к небольшой группе ожидающих и присоединились к ним.

Он появился внезапно: невысокий, очень худой. Его лицо почти полностью скрывала борода, тело – монашеская одежда. Были видны только глаза – глубокие, проницательные, живые.

В четырех километрах от Оптиной пустыни есть село Нижние Прыски. Не помню, кто предложил нам заехать в церковь, но, согласившись на это, я сам не ожидал, какой подарок себе делаю. Эту фразу каждый из нас слышал много раз: Бог есть любовь. Но только познакомившись с отцом Леонтием, я почувствовал, насколько она верна.

При отце Леонтии появилась фраза «Чтобы сбросить груз тоски, приезжайте к нам в Прыски». Может быть, именно он и был ее автором – не удивлюсь, если так. Он буквально источал любовь, причем ко всем – людям, животным, насекомым… Все свои деньги раздавал тем, кому они, по мнению батюшки, нужнее, не выходил из дома без шоколадок (ими тоже угощал всех подряд), во время поста покупал колбасу – и кормил ею бездомных кошек и собак.

В его церковь периодически приходили мусульмане – молиться вместе с батюшкой (они уважительно называли его «русский мулла»). Его любви хватало на всех.

Я уже знал об этом, когда шел к нему на встречу. Знал и о том, что к отцу Леонтию специально приезжали и епископ Калужский, и Патриарх…

Он поздоровался, заулыбался – и вдруг заговорил со мной на чистейшем узбекском языке. Откуда? Как? Я что, стал свидетелем чуда и святость отца Леонтия настолько сильна, что он может говорить на любом человеческом языке?

– Я вырос в Ферганской области, – он улыбнулся моему недоумению. – Дедушка приехал в Среднюю Азию из России, там я и родился. И школу закончил в нашем кишлаке, только потом уехал, поступил в духовную семинарию.

С богом он связал себя сразу – с тех пор, как начал себя сознавать.

– У меня же мамочка православная, – объяснял мне. – А мамочка меня же не обманет!

Кажется, он не произносил слов без уменьшительно-ласкательных суффиксов. У него все и всё было – деточки, конфеточки, шоколадочки… В Нижние Прыски он приехал в 60-е годы, когда церковь здесь была почти полностью разрушена. Восстанавливал ее сам и одновременно восстанавливал и историю Оптиной пустыни – находил могилы старцев, связывался с теми, кто еще застал их живыми, расспрашивал о важных мелочах…

Как и любому делу, за которое брался, он отдавался целиком. Но сильнее всего он отдавал себя людям.

Мы сдружились с ним, а мой сын Миша считал себя его духовным сыном. Он приезжал к нам в гости в Протасово, привозил святой земли – и это он отметил то место, где должна была быть построена клиника, которую возглавил мой сын.

Освящал клинику уже отец Илий – лично прошел все три этажа, не пропустил ни одного кабинета. С тех пор прошло больше десяти лет – клиника «Рехаб Фемили» успешно работает.

Заключение

Через несколько дней после того, как я дописал последнюю главу книги, мне исполнилось 74 года. Удивительно, но я совсем не живу прошлым. Мне не дают покоя коронавирус и армяно-азербайджанская война, события в Белоруссии, приговор Юрию Дмитриеву, самосожжение журналистки в Нижнем Новгороде, отравление Навального – все то, что нас волновало в 2020 году.

В разгар эпидемии прошлого года я переболел воспалением легких. Меня сразу положили в палату для зараженных ковидом, и все это время со мной была моя дочь Юля.

Больше всего я беспокоился, как бы она не заразилась. Через два дня тест на ковид показал отрицательный результат, меня тут же перевели в пульмонологию, но те двое суток в «ковидном» отделении показали мне, насколько я ценю свою семью. И насколько она меня ценит.

У Юли двое сыновей: старшему, Мише, 22 года, младшему, Тихону, 11 лет, – но в эти дни она полностью посвятила себя мне. Я был очень тронут.

С самого начала пандемии мы живем в своем родовом имении в Протасове. Точнее, родовым оно стало уже для моих детей и внуков. У моего сына Миши и его жены Ани две дочери: Анечке 17 лет, а Юлечке – 15.

А ведь я построил дом в чистом поле, рядом с домом Святослава Федорова. Он сказал тогда: «Ты должен превратить это место в цветущий сад».

Надеюсь, мне удалось – правда, сейчас в моем имении больше деревьев, чем цветов: за многие годы здесь выросли липы, каштаны, ели и кедры.

В какой-то момент я вдруг осознал, что прекрасно чувствую себя в самоизоляции. Гуляю, дышу свежим воздухом, плаваю в бассейне… и много работаю.

Современные программы для коммуникации – зум, скайп – дают возможность общаться с людьми, почти как в реальной жизни. Не дает покоя только это «почти».

Вроде бы все хорошо – но хочется вырваться в Москву. Хочется съездить в Оптину пустынь, к батюшке Леонтию: пусть он ушел из жизни, но навсегда остался для меня ярким светочем. Хочется слетать в мою любимую Индию.

Хочется увидеть массу других мест, в которых я еще не бывал. Успею ли? Позволит ли коронавирус открыть нам границы?

Трудно смириться с тем, что мне уже 74 года. Когда я отмечал свое 36-летие, почувствовал вдруг, что внутреннее ощущение возраста остановилось. И несмотря на календарные 36 лет, внутри мне по-прежнему 35.

Я так и остался 35-летним. И мне странно, что я уже не могу взбежать по лестнице на 12-й этаж – только спокойно взойти.

Мысли о смерти? Да, они возникают, но пока звучат для меня довольно абстрактно. Впрочем, мой любимый писатель Кастанеда говорил, что Дон Хуан учил его: у настоящего воина смерть всегда находится слева, на расстоянии вытянутой руки.

Что ж, пусть будет там. В любом случае – весь обзор она мне не загораживает.

Я писал эту книгу больше года. Надеюсь, что она кому-то понравится, кому-то – нет. Да, я надеюсь, что реакции будут разными – это означало бы, что книга действительно вызывает эмоции. Но больше всего мне хотелось бы, чтобы книга была полезна молодому современному читателю.

Всю свою жизнь я работал с молодежью, ориентировался на нее. И хотя современное поколение для меня во многом – загадка, я стараюсь ее разгадать, общаясь с внуками и внучками. Я сверяю по ним свои мысли и чувства. И очень дорожу тем, что мы с внуком Мишей тесно общаемся и понимаем друг друга как никто.

Надеюсь, мой рассказ поможет кому-то принять правильное решение, сделать верный шаг. В моей судьбе было много ошибок – сейчас я это понимаю. Но время не имеет обратного хода, жизнь не переиграешь. Поэтому – пусть так. Что было – то было. Я благодарен судьбе за то, что мне выпала именно такая жизнь.

Январь – декабрь 2020 года

Иллюстрации

«Я благодарен судьбе за то, что мне выпала именно такая жизнь».

Папа и мама

С мамой

С отцом

С сыном Михаилом

С Роланом Быковым и Фазилем Искандером на съемках программы «12 этаж»

Эфир программы «12 этаж»

С Владиславом Листьевым и Дмитрием Захаровым, программа «Взгляд»

Молодежная редакция Центрального телевидения

С Михаилом Горбачевым

С Эдуардом Шеварднадзе у Белого дома в Москве во время путча ГКЧП, 19 августа 1991 года

С Борисом Ельциным

Юбилей ТВ-6

Юбилей «Взгляда»

Фестиваль Национальной ассоциации телерадиовещателей

Индия

Мой сын Михаил с женой Аней и дочками Анечкой и Юлечкой

Моя дочь Юлия с сыновьями Михаилом и Тихоном

Людмила Сагалаева

«…у меня замечательная жена. Я никогда не говорил об этом вслух, но сегодня должен сказать – очень многим в жизни я обязан ей».

Content

Эдуард Сагалаев
Когда журналисты были свободны

Вступление

Глава первая Двор

Глава вторая «Говорит Самарканд!»

Глава третья ВЛКСМ

Глава четвертая Центральное ТВ

Глава пятая Молодежная редакция – лучшие годы

Глава шестая Владимир Ворошилов

Глава седьмая «12 этаж»

Глава восьмая «Взгляд»

Глава девятая «Время»

Глава десятая Союз журналистов

Глава одиннадцатая «Останкино»

Глава двенадцатая ТВ-6

Глава тринадцатая Борис Березовский

Глава четырнадцатая Выборы-1996

Глава пятнадцатая Святослав Федоров

Глава шестнадцатая ВГТРК

Глава семнадцатая Выборы-2000

Глава восемнадцатая Новая жизнь

Глава девятнадцатая Индия

Глава двадцатая Оптина пустынь

Заключение

Иллюстрации