Звезда Волошина

Михаил Александров

© Михаил Александров, 2016

ISBN 978-5-4483-1314-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Здравствуйте. Это я

(вместо предисловия)

Попытаюсь кратко рассказать о себе. Свою развёрнутую автобиографию я начал писать в повести «Добрые люди», а все рассказы являются эпизодами моей же биографии. Она, эта самая биография, ничем не примечательна, я обычный советский, а затем российский человек, не совершивший ничего выдающегося и героического. Но в какой-то момент я вдруг понял, что жизнь настолько многогранна и разнообразна, что мы, жившие в одно время, изучавшие в школе одну программу, ходившие на одни демонстрации, видели всё в разных тонах или с разных сторон. Например, однажды я рассказывал о своём детстве, и женщина, моя ровесница, возмутилась: «Ты о чём? Я прекрасно помню те года, белый фартук, банты, „классики“ и скакалки. Какие детдома и беспризорники? Эпоха развитого социализма, не было этого». А оно было, мы были, и я понял, что об этом надо рассказывать, этого многие не знают, и, возможно, кому-то будет интересно.

Так что если кратко, то примерно так.

Я родился 15 января 1961 года в городе Сланцы Ленинградской области, в котором после своего рождения больше никогда не бывал. Родился я недоношенным и таким слабым, что надежды на то, что выживу, было немного. Мать, имея на руках моего старшего брата, которому не исполнилось ещё и года, но не имея ни жилья, ни средств к существованию, приняла, возможно, единственно правильное решение и исчезла. Отец исчез ещё раньше. Но врачи в больнице оказались людьми добрыми, хорошими профессионалами и меня выходили. Дальше в мою жизнь вмешалась ленинградская бабушка. Будучи человеком ответственным и деятельным, она каким-то образом забрала меня из больницы и переправила к другой бабушке, в глухую деревню Калининской, ныне Тверской, области. Мои первые воспоминания – именно оттуда, из маленькой деревни, где жили исключительно добрые люди. Там я рос до самой школы, и детство моё было счастливое и вольное, воспитанием моим никто, в общем, не занимался, я любил лес, животных и всех людей. Тарзанил по лесам, в семь лет знал и умел многое необходимое для деревенской жизни, спокойно доил корову и кормил животных, по мере сил полол огород и помогал на сенокосе, собирал грибы-ягоды и даже ставил силки на птицу и зайца.

Но тут пришло время идти в школу, которой в ближайшей округе не было. К тому же времени появилась моя мать, но совсем ненадолго, оставила на бабушку моего старшего брата и снова исчезла. Я её совсем не запомнил. Это был один из первых крутых разворотов в жизни. На учёбу нас отправили в Ленинград. Ленинградская бабушка как раз вышла на пенсию и дальнейшую свою жизнь решила посвятить нашему воспитанию. Сейчас я прекрасно понимаю её благие намерения, но тогда… Весь мой детский разум, душа и характер этому воспротивились. Огромный город Ленинград мне не то что не понравился, он произвёл на меня какое-то до крайности негативное впечатление. Здесь всё было не так, ничего общего с тем, к чему я привык. От школы я вообще был в шоке, никогда не видел столько детей, не слышал столько шума и не понимал, зачем всё это нужно. Брат, хотя и был старшим, но попал под моё дурное влияние, и однажды мы совершили свой первый побег. Побег был недолгим, так как бежать мы решили в деревню, но конкретно не знали, как и куда, поймали нас в тот же день у Московского вокзала. Тем не менее, это положило начало новому этапу в жизни. Убегать мы стали регулярно, с каждым разом всё удачнее и удачнее. Иногда бродяжничали по несколько дней и даже недель. Конечно, нас всегда ловили и возвращали. Бабушка плакала и ругалась, но справиться с нами уже не могла, мы становились неуправляемыми. Потом она стала болеть, три инфаркта один за другим. А мы набирались опыта самостоятельной бродяжно-беспризорной жизни. У нас появились такие же бродяжные друзья, подвалы, чердаки и дачи в пригородах стали близкими и знакомыми, мы научились удирать от милиции, контролёров и продавцов, а также воровать, просить и даже отнимать. Детская комната милиции и детский приёмник-распределитель были также хорошо знакомы. Были и положительные моменты. Я привык к городу, он уже не казался чужим и страшным, а стал как бы своим, мы его знали. Пусть с изнанки, но постепенно Ленинград становился нашим.

И тут, через два года нашей ленинградской жизни, в моей судьбе снова произошёл крутой поворот. Нас с братом после очередного побега, приёмника-распределителя и бабушкиного инфаркта стали оформлять в детдом. Бабушка не хотела нас отдавать насовсем, но делать что-то было надо, в итоге нас оформили в интернат. Оттуда родственники забирали детей на каникулы и воскресение, но распорядок был серьёзный. Несколько раз по привычке я сбегал и оттуда, но терпение, любовь и усилия воспитателей сделали своё дело, и я начал превращаться в «гомо сапиенса» – человека разумного. Именно интернат дал мне первые представления о дисциплине, внутреннем распорядке, коллективе. Именно интернат сформировал из меня то, что получилось в дальнейшем, именно те добрые люди, которые там работали, сделали из меня человека. Наши воспитатели и учителя были настоящими подвижниками, фанатами, наверное. Они возились с нами, не считаясь со временем и личными делами. С нами, такими разными, неблагополучными, даже где-то криминальными. Поистине Великие люди.

Затем я учился в ПТУ, потом немного работал в Ленинграде, уехал в деревню, откуда и был призван в армию. Несмотря на полукриминальное детство, да, в общем-то, и не совсем безупречное отрочество, призвали меня во внутренние войска МВД. Такой парадокс, или путь для дальнейших встреч с хорошими, добрыми людьми. Служба в армии мне понравилась, дисциплина была не в тягость, дальность гарнизона не страшна, леса знакомы, коллектив в радость. С самого начала службы на меня обратил внимание замполит и начал привлекать к своей работе. Сначала выпуск боевых листков, стенгазета, затем я стал комсоргом, секретарём бюро ВЛКСМ. Постепенно втянулся в политическую жизнь и пошёл по этому пути. Служил, учился, был секретарём комитета комсомола, замполитом, кандидатом в делегаты XIX съезда ВЛКСМ. На сам съезд, правда, по каким-то причинам не прошёл. Как бы то ни было, служба моя шла хорошо и успешно до 1989 года.

В конце восьмидесятых армию начали сокращать, причём очень успешно и ускоренными темпами. Тысячи офицеров, прапорщиков, сверхсрочников оказались лишними. В их число умудрился попасть и я, комсомольские работники были не нужны вовсе.

Я снова, как когда-то, уехал в деревню, забрав с собой маленького сына. Бабушка была ещё жива, но деревня уже умирала совсем. Население было – пять очень престарелых старушек, дорог, как и раньше, никаких, поля зарастали и заболачивались. Но зато какое поле деятельности для фермерства, только разворачивайся. И я развернулся. За неполных два года завёл стадо быков в сто голов, стадо овец, которые паслись и плодились сами по себе, я их даже не считал. Корова, поросята, огород и пара ульев – так, для развлечения. Но всему есть предел, человеческим возможностям тоже. И я сломался, не выдержал такого ритма и объёма. К тому же сыну подходило время к школе, которой, как и прежде, в ближайшей округе не было. Распродав всё хозяйство, мы уехали обратно на Север, к прежнему месту службы.

К тому времени многие, с кем раньше служил, пришли в милицию. Меня тоже позвали, и я стал сельским участковым. В какой-то момент понял, что не хватает юридического образования, и, имея за плечами более десяти лет службы, поступил в Вологодский институт права и экономики. Потом служил на разных должностях, командовал одним из подразделений милиции, ездил в горячие точки, в общем, всё как у всех. В 2003-м, отслужив более тридцати лет в льготном северном исчислении, вышел на пенсию. Больших чинов и званий не достиг, но служил честно и добросовестно. На смену мне пришли два моих сына, которые продолжают традицию. На пенсии занялся бизнесом, причём вполне успешно, не так, чтобы деньги лопатой, но на хлеб с маслом всегда хватало.

Следующий поворот начался в 2005-м. У нас родился сын. В тот год средний окончил институт и стал офицером, и вдруг ещё – полная неожиданность. Когда младший начал болеть, мы не обратили особого внимания – все дети болеют, но дальше – больше, бронхит за бронхитом, воспаление за воспалением, астма. Врачи в один голос: «Меняйте климат». Туда, где лучше, где климат. С учётом, что у меня родственников совсем немного, и то дальние, куда ехать, было всё равно. Болгария всплыла случайно, из интернета. Искал «лечение астмы», и вдруг – Болгария: горный воздух, мягкий климат, тепло, солнце, простота переезда.

Уже семь лет в Болгарии. О болезнях забыли, сад-огород и маленькое хозяйство. Старшие с внуками приезжают в отпуск, младший с нами, отличник в болгарской школе, занимается борьбой, рисованием и шахматами. А я между домашними делами пишу случаи из своей жизни в виде рассказов. Во всех своих рассказах и в будущей повести «Добрые люди» я пишу о добрых людях, о хороших, простых, возможно, с какими-то недостатками, но добрых людях. Потому, что так случилось, что по жизни мне всегда и всюду встречались добрые люди. Нет, возможно, были и не совсем добрые, или даже совсем недобрые, но я почему-то их не заметил. Если они и были, то прошли где-то стороной и не захотели со мной встречаться.

Старая тетрадь

Недавно, перебирая бумаги, фотки, документы, нашёл свою старую тетрадь. Давно не попадалась на глаза, лет, наверное, десять или больше. Полистал, почитал. Забылось многое, а тут строчка-две, и память воспроизводит события, как будто они были вчера. Будто плёнка начинает бежать в голове и показывать старый фильм.

Я брал тетрадь в свои командировки. Это не дневник, просто пометки, фразы, адреса. Зачем писал, не знаю. Может, думал, что когда-то вспомню, пригодится. Может, просто так. Некоторые записи-пометки даже не могу расшифровать, стёрлось и забылось. Некоторые – как яркая вспышка. Лица ребят, голоса, запахи помню. Странно устроена наша память. Мы можем до мельчайших подробностей помнить, что было много лет назад, что врезалось в память, втиснулось и сидит в каком-то дальнем закоулке сознания. А то, что каждодневно, вчера, сегодня, завтра, умудряемся забыть, не вспоминать, не обращать внимания. А тетрадь помнит всё. Пара строк, год 95-й, 96-й, а вот уже 99-й и 2001-й. На одной страничке, почему? Странная система записей. А, разобрался. Это про Андрюху, что касается его личности, попытался втиснуть вместе. Семь лет по календарю, несколько строк в тетради. «Ну и зама мне назначили, похоже, деревянный по самую задницу. Интересно, улыбается когда-нибудь, или всегда при исполнении». «А Андрюха ничего, дело знает, и личный состав умеет в узде держать». «В отряде есть старые лица, радует. Андрюха с нами снова. Попрошу в замы, по крайней мере, я его знаю». «Андрюха отдал два магазина, это всё». «В этот раз зам мне не положен, возьму Андрюху водилой, пусть будет при мне». «Ну надо же, снова вместе, четвёртый раз. А дома и не встречаемся совсем, только в командировках. Должности замначштаба нет, придётся своей властью, куда же я без Андрюхи». «Ну мы вчера учудили, никогда не видел, что бы Андрюха так ржал».

Это все записи про хорошего человека, отличного зама, с которым прошли огонь и воду. Всего несколько строк. А вспоминать можно бесконечно. Но, с другой стороны, что я знаю про него не в той, а в этой, мирной жизни? Да ничего практически. Мой ровесник, прапор, отслужил свой четвертак, вышел на пенсию. В какую-то охрану устроился, работает. Детей двоих вырастил, сына и дочь, я однажды их видел. Живёт в двушке, от родителей осталась. Обычный, в общем, как и большинство из нас.

Звезда Волошина

В этот раз капитан Волошин поехал в командировку с определённой целью. Цель была сугубо меркантильная, или, как говорят, шкурная. И, в принципе, ничего плохого в этом не было, все цель Волошина знали, понимали и даже поддерживали. Он наконец-то хотел получить майора. Как таковая майорская звезда мало волновала Волошина, карьеристом он не был, тщеславным тоже. Но ведь когда-то надо. И так уже называют дважды капитаном, во-первых, потому, что капитана он получил в далёком восемьдесят восьмом и к тому времени отходил уже два капитанских срока. Во-вторых, капитана Волошин получил в армии, и на милицейские погоны капитанские звёздочки перекочевали вместе с Волошиным с армейских. В общем, пора. Для друзей и сослуживцев Волошин даже придумал своё шутливое оправдание:

– Вот помру я когда-нибудь, и захотят меня родственники похоронить, громко, с оркестром, а я – капитан. Придётся родственникам за оркестр деньги выкладывать. Майор – дело другое – старший офицер, и предоставляется майору на похороны оркестр бесплатно, сплошная экономия получается.

В командировки на Кавказ капитан уже ездил, ничего такого в этом нет, а тут узнал, что, оказывается, тем, кто был в командировке, при предъявлении в родное УВД определённых документов – представление там, характеристика – звание можно получить на ступень выше предусмотренного по должности. Надо сказать, что капитаном-то Волошин был долго практически из-за должности. Ну, что поделать, если у простого участкового потолок по званию – капитан. Можно, конечно, уйти на другую должность, были даже предложения, тем более, много сослуживцев-одногодков уже давно подполковники. Предлагали ротным во неведомственную охрану, но это так скучно и рутинно, да и личный состав опять же. Предлагали дознавателем, так как Волошин учился заочно на юридическом, но это кабинет, четыре стены, рабочий день – как у станка – «от и до», совсем не хотелось. Да и работу свою участкового инспектора Волошин любил и считал нужной, а значит, ходи вечным капитаном. И тут такая возможность, не воспользоваться было просто смешно, к тому же отряд направлялся в Хасавюрт, а там такой базар, а на дворе конец лета, а на Севере не жарко, в общем, ехать и никаких разговоров. Месяц южного курорта плюс звезда майора – перспектива сказочная.

Отряд состоял из трёх взводов, по двадцать бойцов в каждом, одним из которых и предстояло командовать Волошину. Прибыли на аэродром Каспийска, далее автотранспортом до Хасавюрта. Погода отличная, как есть курорт. Но в штабе что-то не срослось, у них там свои планы. Основная часть отряда оставалась на охране штаба, а один взвод, причём урезанный, в составе всего двенадцати бойцов, одного пулемёта и двух подствольников, должен отправиться на территорию Чечни и занять блокпост в Гудермесском районе. Честь возглавить откомандированное подразделение выпала капитану Волошину, как человеку опытному, военному, ну и, наверное, чтобы майора было за что получать. Волошин совершенно не расстроился, хорошую погоду никто не отменил, фрукты-овощи тоже, да и сменить обещали через две недели, так что по хасавюртовскому базару походить время будет, так даже интересней.

Но вместо смены через две недели начался джихад. Взвод Волошина с треском выбили с блокпоста, хорошо, что обошлось без потерь, трое легкораненых и всё. Выходили неделю, минуя любые признаки жилья. Пару раз нарывались на посты боевиков, но обошлось, и преследования не было. Перед самым Дагестаном напоролись по-серьёзному, но и тут свезло, помогли делавшие облёт вертушки, одним своим видом разогнавшие неприятеля.

В Дагестане вышли на погранцов, те отнеслись с пониманием, накормили и утром отвезли в Хасавюрт, в штаб. В штабе Волошина, похоже, не ждали, оказывается, отряд перебазировали в Кизляр, а по вышедшим надо проводить проверку. Раненых забрали в госпиталь, остальных поселили в палатку при воинской части на окраине Хасавюрта. Ну и ладно, главное, выспаться – неделя, проведённая почти без сна, заглушила всё, даже голод. В сон Волошин провалился, не успев упасть на матрас и не выпуская из рук автомата. Разбудил его зам, аккуратно тряся за плечо:

– Командир, там какой-то полкан, орёт как сумасшедший, тебя требует.

Волошин соображал от недосыпа и спросонья туго, но с улицы раздавались такие крики, что идти было необходимо.

– Где эти дезертиры-окруженцы, почему здесь, почему не в изоляторе? – орали снаружи.

Выйдя из палатки, Волошин увидел трёх офицеров в ментовском камуфляже и полковника, одетого по полной форме, в фуражке аэродромного размера. Орал полковник, его толстые, красные щёки тряслись, как холодец. Похоже, полковник был изрядно пьян.

– Это что, капитан… почему не разоружили… капитан, я тебя укатаю… блокпост без приказа, это служебное преступление! – орал полковник.

– Капитан, ко мне… бегом, – Волошину ничего так сильно не хотелось, как чтобы полковник замолчал. И даже не отдавая себе отчёт, зачем и почему, он передёрнул затвор и всадил оставшиеся в рожке патроны под ноги полковнику. Тишина наступила мгновенно, полковник ещё орал, но уже без звука, как рыба, открывая рот и выпучив глаза.

Разоружили быстро, сзади на Волошина навалились свои же бойцы, потом подбежал ещё кто-то. Вместо изолятора была гарнизонная гауптвахта, служебная проверка, но до возбуждения уголовного дела не дошло, зато выспаться дали по полной программе. Полковник и правда был пьян, что подтвердили свидетели. А может, просто Волошин родился под счастливой звездой, которая и заменила ему майорскую. Но изменение в звании всё же произошло – на всякий случай звёздочку с капитана Волошина сняли со смешной формулировкой «оставление поста без приказа», как будто он постовой, хотя начальству виднее.

Из командировки Волошин вернулся старлеем, чем вызвал многочисленные шутки и добрые подколы сослуживцев. После этого случая старший лейтенант Волошин прослужил ещё восемь лет. Должности занимал разные, и майорскую, и подполковничью, но вот со званием изменений больше не было. Видимо, была какая-то важная запись в секретной части личного дела, которая мешала получению очередных звёзд. Ну, да и ладно, быть трижды капитаном – тоже не велика награда.

Придурки

Взрыв в ПВД (пункте временной дислокации) произошёл поздно вечером, почти ночью, примерно через пару недель с начала командировки. Мне показалось, что грохнуло прямо подо мной, на втором этаже, что на самом деле так и было, как выяснилось впоследствии. Любимый гранёный стакан, который я всегда возил с собой и считал своего рода амулетом, подпрыгнув на столе, хряснулся об пол и разлетелся на мелкие кусочки, разлив только что заваренный чай. Автомат, висевший на стене над кроватью, сорвался с гвоздя, ударив по затылку, а этажерка, приспособленная под всякого рода бумаги в папках и без, упав, загородила дверь. По коридору уже слышался топот, кто-то бежал к лестнице. Когда через полминуты, справившись с этажеркой и схватив автомат с разгрузкой, я выскочил из своего кабинета, в коридоре уже никого не было. Перескакивая через несколько ступенек, отметив, что второй этаж заволокло то ли дымом, то ли пылью, выбежал во двор. Бойцы уже заняли места согласно боевому расписанию, ни взрывов, ни выстрелов больше не было. Передо мной возник дежурный-капитан

– Что это было? – больше на всякий случай, чем узнать, спросил я.

– Шайтан-труба? – неуверенно то ли спросил, то ли ответил капитан.

– Пошли в дежурку.

Личного состава на момент взрыва в ПВД было немного, человек двадцать, не больше. Три взвода из четырёх находились на блокпостах, оставшийся, и то не в полном составе, на охране ПВД, занимал большое помещение-кубрик на первом этаже. На третьем этаже размещалось руководство отряда, доктор, а также хозобоз в составе трёх водителей, двух поваров и банщика, по совместительству помощника зампотыла. На втором этаже быть никого не должно. Но на всякий случай уточнил у дежурного.

– Так четверо там, с третьего взвода, вернулись с Левобережной.

Про Левобережную напрочь вылетело из головы, три дня назад там начали выставлять дневной пост, а на ночь бойцы возвращались домой.

– Видел?

– Нет, по-моему… – начал неуверенно дежурный.

– За мной, – я рванул на второй этаж.

Три лампочки тускло освещали коридор, в котором плотно стояла пыль от штукатурки. Дёрнув дверь крайнего кубрика, мы увидели всех четверых, живых и, похоже, здоровых, но находящихся в оцепенении.

– Быстро вниз, – рявкнул я, оцепенение как рукой сняло, бойцы пулей вылетели к лестнице. Бегло осмотрев кубрик, никаких значительных повреждений я не увидел. Все четверо уже стояли внизу, вместе с дежурным.

– Рассказывайте, – начиная догадываться, что произошло, предложил бойцам.

– Так у нас это… граната… товарищ старший лейтенант… случайно…

– Понятно, давай отбой, – я обернулся к дежурному, – и командира срочно, а вы – со мной, – уже бойцам.

Командир ещё до ужина ушёл к соседям, стоящим на станции Терек новосибирским омоновцам-линейщикам. Называлось это «согласовать план совместных мероприятий», а заключалось в совместном ужине и приятной беседе. Кроме того, у линейщиков была связь через железнодорожный коммутатор. При благоприятном стечении обстоятельств и доброте девушек-дежурных на линии можно было позвонить домой. Непьющий замполит попёрся с командиром на всякий случай и чтобы, если что, удержать того от излишеств.

Мы поднялись в штаб, в мой кабинет и жильё одновременно. Бойцы услужливо помогли поставить на место этажерку и разложить бумаги, а один схватился за веник…

– Не надо, – остановил я бойца, – что, в рулетку сыграли? – все стояли, понурив головы.

Игра в рулетку, или, как её называли ещё, омоновская рулетка, была проста. Брали гранату и несколько запалов. Один вкручивал запал, снимал с предохранителя, выдернув чеку, и кидал товарищу, тот быстро запал выкручивал и откидывал, происходил несильный хлопок. Дальше действие повторялось, поймавший вкручивал свой запал, и так по кругу, пока не надоест или не закончатся запалы. Весело и интересно, но в этот раз что-то не срослось.

– Сыграли, – выдавил из себя один.

– Ну-ну, – во мне проснулся следователь, – не стесняйтесь, рассказывайте.

– Так это… Васька сильно завернул, – кивнул молодой сержант Бородин на прапорщика Котельникова, – не успел я, товарищ старший лейтенант… пришлось в коридор.

– Понятно. Идея чья, твоя, Котельников?

Котельников выдающимся умом не отличался, но, в отличие от остальных троих первоходков, в командировке был второй раз, на основании чего считал себя бойцом опытным, всё знающим, этаким спецназовцем Рэмбо. Меня на основании того же самого побаивался и иногда искал поддержки: «Скажите им, товарищ старший лейтенант, ничего не понимают, пороха не нюхали». Это выглядело смешно, и нюхал ли порох сам Котельников, я не спрашивал, ладно, всё-таки постарше, может, чему и научит. Вот и научил.

– Ну… мы вместе… пристали… салабоны, товарищ старший лейтенант, – начал оправдываться прапорщик, – я не сильно затянул, показалось ему, играть не умеет, одно слово – салага.

В штаб влетел командир:

– Ну, что тут, все целы? – дежурный в двух словах уже объяснил. – Давай ко мне, а вы идите, придурки, разберёмся с вами.

Замполит уже был у командира, я сел напротив.

– Что делать-то, Иван Ильич, – в отличие от командира, который из командировок не вылезал, а начал свой боевой путь ещё в Афгане и имел прозвище Человек-война, замполит в командировке впервые, – докладывать надо.

– Ты чего, Вова, с дуба рухнул? – округлил глаза Ильич. – По проверкам соскучился? Или майорские пагоны жмут? Ты как с личным составом работал, доктор твой где, психолог хренов? Это ваш с ним косяк, тесты он, видите ли, свои бестолковые раздаёт, – неожиданно переключился Ильич на доктора, который по совместительству был психологом, или наоборот. – Ты что, сам никогда в рулетку не играл?

– Я – нет, – испуганно захлопал глазами замполит.

Командир, поняв, что спросил глупость, посмотрел на меня:

– Что скажешь, штаб?

– Что тут скажешь, наказывать надо конкретно, хорошо, в коридоре никого не было, а то сидеть бы нам завтра всем в другом месте.

– Это точно, предлагай, воспитатель.

– Отправить домой и точка, эти же придурки могли и сами погибнуть, и невинных погубить.

– Ну, Вова, ты меня всё больше удивляешь. Где вас таких воспитателей лепят? Ага, домой отправить, и в сопроводиловке напиши, мол, ввиду недостаточной воспитательной работы, пока я звонил домой любимой девушке, бойцы играли гранатой. А ввиду того, что вы там, в УВД, боевой подготовкой личного состава не занимались, как играть гранатой бойцам не объяснили, они чуть не подорвались. И по возвращении из командировки, если раньше не отзовут, наградят тебя, Вова, заслуженным направлением в народное хозяйство.

«Ну, Ильич, юморист», – я с трудом сдержал смех.

– А наказать надо, хорошо наказать, действительно, из ряда вон, – попытался я направить разговор в нужное русло.

– Надо, – согласился командир, – выясни, Володя, кто там у них массовик-затейник, подумаем о наказании.

– Что тут выяснять, Котельников придумал, – доложил я.

– Вот придурок, на ворота его, вечным вратарём, до конца командировки. И что б никаких увольнений, никакого Моздока вообще, ни разу. А остальных на неделю на кухню, нет, на две, и банщику помогать, вода, дрова. Все хозработы на них, на две недели, – командир перевёл дух. – Вот так, Вова, а ты работай, работай, и этому… доктору-психологу своему скажи… Воспитатели, блин.

Прапорщик Котельников до конца командировки, все три месяца, простоял на воротах при въезде на территорию. Пост у бойцов весьма непопулярный: всё время на виду, и тоска зелёная, посему многие были рады, что появился постоянный вратарь, а особо острые на язык поддевали Котельникова.

– Вася, тебя как самого опытного сюда воткнули? – спрашивал кто-то.

– А то, – находился другой, – как ни крути, пост №1.

– Котельников, шевелись там с воротами, ну, опытный же воин, – кричали из машины вернувшиеся с блокпоста бойцы, – ужин стынет, а ты такой нерасторопный.

А в омоновскую рулетку больше не играли.

Гаишник

Вечером, после работы, заехал в отдел забрать жену, которая работала в наших же кадрах. Ей срочно понадобилось завезти какие-то бумаги в областное ГАИ. Ладно, на машине всё рядом, заехали. Рабочий день закончился, на стоянке перед ГАИ не было ни одной машины. Мы вместе с женой поднялись в дежурку, отдали пакет, всё – можно ехать. Чтобы не выкручиваться, согласно дорожной разметке, путь я сократил, проехав наискосок через всю стоянку. У ворот на выезде нас остановил очень серьёзный гаишный старшина с автоматом. Увидев, что в машине два офицера милиции, он стал ещё серьёзнее.

– Товарищ водитель, вы нарушили пункт правил дорожного движения номер такой-то, такой-то и такой-то, пересекли сплошную полосу разметки, проехали по встречной и не включили сигнал поворота.

Ничего себе, как всё серьёзно. Я попытался свести всё в шутку:

– Виноват, товарищ старшина, не заметил, задумался, спешил.

Старшина шутку не воспринял и свой служебный долг решил исполнять дальше:

– Предъявите ваши документы, товарищ водитель.

Я вышел из машины, протянул водительское удостоверение старшине. Не взглянув на него, старшина направился к своей будке.

– Подожди, старшина, – дело обещало затянуться, – ну, нет же никого совершенно, ты чего придуриваешься?

– А вы мне не тыкайте, товарищ старший лейтенант, я при исполнении, а вы – нарушитель. Думаете, надели милицейскую форму, и всё можно, из-за таких, как вы, нас и не любят, сами нарушаете, а на вас граждане смотрят.

– Да кто смотрит-то, старшина, ну нет же никого, – пытался уже оправдываться я.

– А это неважно, есть кто или нет, закон для всех един, и нарушать правила дорожного движения непозволительно никому. Далее я выслушал пятиминутную воспитательную беседу об обязанностях водителей, о личном примере сотрудников внутренних дел, особенно командного состава, и о том, что старшина обязан доложить дежурному по управлению, а уж он пусть решает, как строго меня, нарушителя, нужно наказать.

Что докладывал по телефону старшина своему дежурному, я не слышал, но через минуту он вышел из будки с недовольным видом, вернул мне права и, открыв ворота, махнул:

– Проезжайте.

Через пару-тройку месяцев, под самый Новый год, мы ждали подарки с родины. От родного УВД на Кавказ была отправлена машина с посылками, подарками и настоящей северной ёлкой. Кроме того, в Моздок прилетел наш генерал, собиравшийся проехать по отрядам, поздравить с наступающим, ну, и посмотреть, как мы тут живём-служим. Встречать высокое представительство выехал командир вместе с замполитом. Нам с зампотылом досталась почётная обязанность навести марафет и подготовить личный состав предстать пред светлы очи. О том, что колонна выдвинулась из Моздока, нам, конечно, сообщили, значит, максимум через пару часов у нас. Зампотыл метнулся на кухню отдать последние распоряжения поварам, которые и так трудились с утра, как заведённые – не каждый день генералы ездят. Я прошёлся по кубрикам и другим помещениям, вроде хорошо, можно встречать. Все свободные от службы скопились у ворот. Вот и наши, командирский уазик, гаишный жигуль и «Урал» с подарками. Часовой открыл ворота, личный состав в две шеренги, дежурный рявкнул: «Отряд, смирно!», а я глаз не могу оторвать от гаишного водилы. Вот так встреча, тот самый правильный старшина, ну, до чего же земля круглая.

По должности мне положено было следовать за генералом в командирский кубрик, докладывать дислокацию блокпостов, количество личного состава, вооружения и всякие штабные мелочи. На всё про всё ушло около часа, после чего все во главе с зампотылом отправились в столовую на неофициальную часть. Зампотылу не терпелось похвастаться приготовленным поварами изысканным пловом и другими яствами, например, шашлыком из осетрины. О том, сколько тушёнки ушло на обмен, никого, конечно, не интересовало. Ужин удался, генерал был доволен, а я на время забыл о гаишнике. На вечерней поверке я его увидел вновь, конечно, не подойти поздороваться было бы невежливо, да и не мог я себе отказать в таком удовольствии.

– Привет, старшина, какими судьбами в наши забытые Богом края, не иначе за статусом ветерана прибыл? – я всем своим видом выражал радость встречи. Старшина меня, конечно, узнал, но радости от такой неожиданности, было заметно, не испытывал, а может, устал сильно с дороги.

– Здравия желаю, вот… послали… в сопровождение, – да, что-то выглядит неважнецки, даже жалко стало.

– Ну, так хорошо ведь, хоть развеешься, не всю же жизнь ворота Управления сторожить, – злой я всё-таки, не сдержался поддеть.

– Так конечно, дорога тяжёлая, – попытался отделаться от меня гаишник.

– Ладно, ладно, иди, отдыхай, ничего, что я на ты? – вот неймётся мне.

Старшина ушёл.

В общем, на этом история и закончилась бы, но утром было продолжение.

В дверь ко мне постучали, и на пороге возник гаишник.

– Здравия желаю, товарищ старший лейтенант, мне сказали, вы составляете списки, кто едет в Грозный, – как-то неуверенно начал старшина.

– Ну… – не сразу сообразил я.

Дело в том, что генерал ехал навестить наших омоновцев и собрят, которые дислоцировались в Грозном. От нас было выделено отделение сопровождения, ехали мы с командиром и, само собой, гаишная машина сопровождения.

– А не могли бы вы меня кем-нибудь заменить? – опа, ничего себе зигзаги на прямом участке.

– Это с каких таких пирогов, в чём проблема-то?

– Понимаете, у меня дома девушка беременная, а в Грозном… того… неспокойно там, мало ли что… ребёнок сирота… вы-то тут привыкшие, а я человек мирный, в общем, я и стрелять-то как следует не умею, а там… мало ли… всяко может быть.

– Ну, ты даёшь, старшина. А как же «закон для всех един», а как же форма милицейская, – меня понесло. – Да у меня у полотряда девушки беременные, а у других детей по трое, ты вообще о чём, старшина? Генерал едет, и не страшно ему, что там «того… неспокойно», – передразнил я гаишника.

– Так не посодействуете, товарищ старший лейтенант? – старшина стоял, весь сжавшись. – Не поможете?

– Помогу и посодействую, – я рывком вытащил из-под кровати ящик гранат, – бери, сколько надо, отобьёшься, если «мало ли… всяко», – передразнил опять.

– Извините, – гаишник выскользнул.

Выезд через час, я на «Урале», командир с генералом на уазике, в гаишной машине за рулём с довольной мордой сидит мой помощник и товарищ Андрюха.

– Андрюха, что за дела, где старшина-гаишник? – пытаюсь наехать.

– Не пыли, командир, заболел он сильно, там доктор над ним колдует, то ли сердце, то ли ещё что, лежит, в общем, я с Ильичом согласовал, нормально всё, пацанов в ОМОНе навестим, – Андрюха любит ездить в Грозный, у него в ОМОНе друзья, вот жучара.

Съездили нормально, переночевали у СОБРов. На следующий день высокое начальство и гаишная машина с выздоровевшим старшиной уехали. Вот молодец у нас доктор, кого хочешь, на ноги поставит, одно слово – психолог. Старшину я больше никогда не видел.

Солдатик Сашка

Сашка был именно Солдатик, другого имени ему просто невозможно было придумать. Встреча с ним произошла весной девяносто седьмого в Дагестане, на одном из блокпостов. Наш сводный, состоящий из четырёх офицеров и двадцати бойцов, дислоцировался у села Кумли, в Ногайских степях. К тому времени все подразделения были выведены из Чечни и расположены по административной границе. Смысла наших блокпостов я не пойму до сих пор, но начальству виднее. Командир отряда был в командировке впервые, поэтому к выполнению поставленных задач подошёл с энтузиазмом и по-серьёзному. Первые три дня мы укрепляли обороноспособность нашего объекта. Окопы в полный профиль и ходы сообщений в сыпучих песках – это что-то, но приказы не обсуждаются, раз надо, значит, надо. Сам командир принимал непосредственное участие, целыми днями мотался по окрестностям на уазике с целью добыть хоть какой-то стройматериал в виде досок, палок, кусков фанеры или железа. Служба была поставлена, конечно, тоже на высшем уровне. Все бойцы, несмотря на жару, стояли на постах согласно боевому распорядку, в полном обмундировании, в касках и брониках. Моя задача, как зама по воспитательной работе, была вдохновлять личный состав на трудовые и ратные свершения, личным примером в том числе. Единственной отдушиной были вечерние поездки в столицу, село Терекли-Мектеб, с докладами в штаб и на планёрки. Вот тут и пришла мне в голову замечательная идея, которая сделала командировку просто отпуском. Вечером я завёл с командиром разговор:

– Послушай, Иваныч, зачем нам водила? У меня водительского стажа пятнадцать лет, уазик вожу лучше, чем этот пацан. Давай освободим единицу для несения службы, сам видишь, не хватает народа.

На удивление Иваныч идею мою поддержал и согласился сразу. Никаких нарушений инструкций в этом он не усмотрел. Переложив часть своих обязанностей на дока, часть – на зампотыла, я с удовольствием стал водителем. Проведение политинформаций о текущем политическом моменте, а также подготовка приказов о присвоении очередных званий бойцам, конечно, остались на мне, но это сущие мелочи. Главное – свобода и мобильность, а не замкнутое пространство блока.

Одной из ближайших задач, поставленных штабом, было обеспечение взаимодействия с соседями. Это подразумевало посещение соседних блокпостов с целью познакомиться, поболтать, договориться о секретных сигналах, ну и всё, отсюда вытекающее. Отличная задача, к выполнению которой мы и приступили. В силу объективных обстоятельств – надо же ещё домой добраться – посетить более одного соседа в день удавалось редко. Владимирский ОМОН, Питерский сводный, новосибирцы. С кем-то встречались ранее лично, с кем-то просто стояли по соседству, да мало ли поводов накатить по соточке. Посещение блокпоста, где стояла рота ВВшников, мы оставили напоследок. Вот там и произошла наша встреча с Солдатиком.

Подъехав к блокпосту, мы увидели закрытый шлагбаум, и ни одной живой души. Сигналить я не стал, мы с командиром вышли из машины и огляделись. Сверху, с бетонных блоков, доносился монотонный, тупой стук. Отступив на пару шагов для лучшего понимания и видимости, увидели мы солдатика, который сидел на блоке в одних трусах и камнем бил по своему камуфляжу. На нас солдатик не обращал ни малейшего внимания. На его согнутой, худющей спине проглядывался каждый позвонок. Пару минут понаблюдав и так и не поняв происходящего, Иваныч вежливо спросил:

– Чем занимаешься, сынок? – сынок ухом не повёл.

Тогда Иваныч спросил погромче:

– Что делаешь, солдатик? – на солдатика сынок среагировал, но ответил, не оборачиваясь:

– Не видишь? Вшей бью, – ответ, похоже, шокировал моего командира. Про вшей он, видимо, только в книжках читал. Его даже не задело, что сидящий сверху боец не обратил внимания на двух офицеров, один из которых аж подполковник. Командир, глядя на меня, пробормотал:

– Я не понял, вшей?

– Вшей, вшей, – подтвердил я и обратился к солдатику, – а стираться не пробовал?

Солдатик, всё так же, не оборачиваясь:

– А ты мне мыла дал?

– Командира свистни.

Солдатик, не отрываясь от своего важного дела, крикнул кому-то вглубь блокпоста. Мы прождали минут десять, пока командир не соизволил к нам выйти. Такого колорита я не встречал давно, а Иваныч, похоже, потерял дар речи. Перед нами предстал джигит, горец, абрек, в надвинутой на глаза папахе, с кинжалом на портупее и при этом в форме старшего лейтенанта с медалью «За отвагу».

– Старший лейтенант Алиев, – представился абрек, – Сагид.

Пока мой командир не пришёл в себя, я кратенько обрисовал Сагиду цель нашего прибытия и, кивнув наверх, спросил:

– Что это у тебя бойцы такие дохлые, да и завшивели?

– Так снабжения никакого, ничего не допросишься. Мыла месяца два уже нету, с продуктами тоже плохо. Машина сломанная, никуда не выезжаю. Батальон под Кизляром, как добраться? Спасибо, местные помогают, сельсовет, бригадир. Продуктов подкидывают.

На обратном пути мы с командиром договорились помочь, чем можем, ВВшникам. Наше снабжение было куда лучше. В первую очередь собрали ящик мыла, пару ящиков тушёнки, кое-что ещё из продуктов и в тот же день отвезли. Сагид поблагодарил, выпили «чайку», и я вспомнил про солдатика:

– Слушай, Сагид, а где боец, который на посту был, когда мы подъехали?

– А, Солдатик, – оказывается, его все так звали, – хороший боец, Грозный со мной прошёл, представлен был, – Сагид показал на медаль, – но что-то не получил, затерялось где-то. Позвать?

– Позови, у меня ему отдельный подарок.

Тот появился сразу. Когда я увидел его в форме, понял, почему Солдатик. Маленький, щуплый, на вид лет пятнадцати, не больше. Ну, прямо сын полка. И он прошёл Грозный? Да…

– Куришь?

– Курю.

Я протянул ему блок «Тройки», привезённой из дома, и два куска мыла.

– Постирайся, домой-то скоро?

– В мае, надеюсь, – Солдатик взглянул на Сагида.

– В мае, в мае, – подтвердил Сагид.

– Сам-то откуда?

– Тверской.

– Надо же, земляк, у меня там бабушка, я вырос в Тверской, тогда Калининская была, Красный Холм.

– А я Бежецкий, соседи, – Солдатик впервые улыбнулся.

В дальнейшем мы ещё несколько раз бывали у ВВшников, и я всегда что-нибудь привозил для Саньки Солдатика. В мае Солдатик дембельнулся.

В то время я ещё не знал, что всего через каких-то три года мой старший станет таким же солдатиком и окажется в тех же краях. Но где-то на подсознании мысль об этом засела в моей голове.

Удачи вам в мирной жизни, всем Солдатикам, всем, прошедшим через это.

Колонна

Осенью девяносто девятого в Чечню были введены войска, федералы, как их называли имеющие отношение к событиям. Началась вторая чеченская, или официально – контртеррористическая операция на Северном Кавказе. Вслед за федералами в Чечню входили различные подразделения и отряды милиции, ОМОНы, СОБРы, СОМы. Задачами милиции, в первую очередь, были установление и соблюдение законности и правопорядка, перекрытие и введение пропускного режима на автомобильных и железной дорогах, досмотр транспорта. Ну, и борьба с незаконными вооружёнными формированиями на освобождённой территории. Надо заметить, что освобождение равнинной части Чечни прошло быстро и практически без каких-либо значимых боестолкновений. К декабрю федералы подошли к Грозному, где были сосредоточены основные силы боевиков. На равнине отряды милиции создавали блокпосты и временные базы.

Наш отряд прибыл поездом на станцию Моздок в середине октября. Вагоны с личным составом загнали в тупик, а руководство отряда отправилось в штаб группировки для получения дальнейшей задачи. Задача была поставлена предельно простая и понятная. До конца дня передовой части отряда в составе взвода выдвинуться в станицу Новотерскую, согласовать с комендатурой Наурского района и местной властью место дислокации отряда. Далее в течение трёх дней всему отряду предстояло разместиться в месте дислокации, принять у федералов четыре блокпоста и преступить к выполнению непосредственных задач. К отряду прикомандировывались два «Урала» и УАЗ с водителями-контрактниками, с передовым взводом ехали начальник штаба отряда, то есть я, и зампотыл. Командир с замполитом остались с отрядом в Моздоке.

Через час, закидав в «Уралы» личные вещи и нехитрые пожитки в виде спальников и сухпая, не теряя времени, мы отправились в заданном направлении. Всё остальное, так же, как и основную часть отряда, доставляли тем же порядком позже. Дорога много времени не заняла, водители – опытные ребята, и всего через пару часов мы были в Наурской комендатуре. Тут нам выделили совершенно юного капитана, который должен был сопроводить нас до Новотерской и указать место дислокации. Кроме того, с нами отправились два радиста-срочника для установки рации. Пока всё проходило чётко и оперативно, что не могло не радовать.

В Новотерской нас тоже ждали. Глава временной администрации проводил до местного МТС, где было вполне приличное административное здание, практически не разрушенное, если не считать выбитых окон и дверей. Здесь на ближайшее время и будет наша база, ПВД – пункт временной дислокации. Вполне себе прилично, видели и похуже. Похоже, командировка начинается очень успешно.

Пока радисты устанавливают связь, мы с зампотылом обследуем наши владения. Устраивает всё, есть помещения для личного состава, кабинетов, пристройка, где будет столовая и даже можно оборудовать небольшую баню. А главное – есть электричество. На правах прибывшего первым, забиваю просторный кабинет для штаба и собственного проживания на третьем, верхнем этаже здания. Затем с командиром взвода обходим территорию, определяемся, где выставить посты, намечаем сектора. Взводный составляет график несения службы и инструктирует смену. Я принимаю связь, расписываюсь в получении рации, вроде всё, до темна успели. Комендантские уехали в Наур, мы пытаемся как-то расположиться на ночлег. Посты на первую ночь усиливаем, напряжно, но бережёного Бог бережёт. Мой зам по предыдущим командировкам Андрюха с должностью пока не определён, но однозначно будет при мне. А пока назначаю его дежурным по отряду, парень бывалый, не подведёт.

Неожиданности, впрочем, как и следовало ожидать, куда же без них, начались прямо с раннего утра. Из комендатуры, а мы находимся у них в оперативном подчинении, поступает приказ. Срочно, к восьми ноль-ноль принять два блокпоста, на въезде и выезде из станицы. Два взвода мотострелков, находящиеся на блоках сейчас, срочно должны выдвигаться вслед за своей частью. Объяснения вроде того, что у меня всего один взвод, что мы не успели как следует оборудовать ПВД, что основная матчасть ещё в Моздоке, вместе с отрядом, конечно, никого не интересует. «Выполнять!»

Поднимаю ещё спящих водителей и с тремя бойцами отправляю в Моздок. Докладываю командиру обстановку, прошу как можно быстрее направить второй взвод. Зампотыл с отделением остаётся на охране базы, взводный с отделением отправляется на один блокпост, я с оставшимся и с Андрюхой – на другой, пешим порядком. Блокпост рядом, не более километра, доходим быстро, тем более что нести нам нечего. Мотострелки приказ о передаче блока, оказывается, получили ещё вчера, поэтому уже собрались, бээмпэхи на старте, личный состав на броне. Взводный лейтенант, по возрасту такой же, как его солдаты, по-быстрому рассказал, что передавать нечего, оставляет всё, как есть, плюс пару кастрюль и запас дров. Так же, по приказу комендатуры, на блокпосту остаётся рация. Спасибо и на этом. Мотострелки рванули в сторону Червлёной, а мы стали обживаться на новом, втором за сутки месте.

Надо отдать должное пехоте, времени даром не теряли, позиции оборудовали грамотно. Правда, из расчёта своего вооружения, но как вторая линия отлично, а саму дорогу переоборудуем со временем, змейка уже есть, кунг для КПП тоже. По два бойца в начало и конец змейки, один на КПП, Андрюха на рации. Сам пошёл осматривать прилегающую территорию, хоть оглядеться немного, много впечатлений и перемен для первого дня.

Но, как водится, неожиданности по одной не приходят, не прошло и часа, как позвал Андрюха:

– Командир, комендатура.

Вызывал «Сапсан», комендантский дежурный. Услышанное не порадовало, зато заставило мысль работать со скоростью молнии.

– Двадцать девятый, двадцать девятый, я «Сапсан», прими срочную информацию.

– «Сапсан», я двадцать девятый, принимаю.

– По данным воздушной разведки, со стороны станицы Левобережная в вашем направлении движется неопознанная колонна составом до тридцати единиц автотранспорта и двух единиц бронетехники, ведя беспорядочный огонь из стрелкового оружия. Предположительно, в районе вашего блокпоста колонна будет через двадцать минут. Приказываю колонну остановить и задержать для выяснения принадлежности. Какими силами и вооружением располагаете?

Очень хотелось сказать, что располагаю миномётной батареей и танковой ротой, но там поймут навряд ли.

– Вас понял, располагаю семью бойцами, оружие стрелковое, боеприпасов по четыре рожка. Вы там с дуба рухнули?

Рация на минуту замолчала, видимо, соображали, откуда кто рухнул.

– Из Наурской к вам направляем усиленную роту. Выполняйте приказ.

Да, утро совсем перестаёт быть добрым, а также радостным и томным.

– Андрюха, ты всё понял? – я посмотрел на Андрюху, тот выглядел немного озадаченным.

– Да, командир. Мы принимаем бой с рыжими собаками, как Маугли?

– Не, приятель, ты не понял. Срочно снимай бойцов, и в окопы федералов, а я иду встречать колонну. Сидите, не высовываясь, что бы ни случилось.

– Командир… приказ остановить.

– Вот я и остановлю.

– Но…

– Это мой приказ. Ясно?

– Есть снимать.

Уже слышались очереди и одиночные выстрелы. Андрюха уводил бойцов на позиции мотострелков. Я пошёл навстречу колонне. Подойдя к первому бетонному блоку змейки, попытался сесть и, закинув ногу на ногу, принять расслабленную позу. Не вышло. Коленка дрожала очень заметно, не пойдёт. Ладно, встречу стоя, встал, оба колена заметно прыгали. Что за хрень, я же спокоен, вот предательский организм, надо встать за блок, тогда коленей не видно. Из-за поворота появился ментовский уазик, жёлтый, советской раскраски, за ним «Волга», ещё одна, ещё, автобус, грузовик, «Волга»… Сколько их? Стрельба прекратилась, колонна катилась медленно, выполз БТР. «Блин, может, свои? Хотя откуда, и в таком пёстром составе, ладно, чего уж». Щёлкнул затвором, закурил. Уазик остановился метрах в тридцати, остальные начали тормозить и останавливаться, соблюдая дистанцию. Из первой «Волги», не спеша, вышли двое, старик и моложе, лет пятидесяти, бородатый дядька. Также неспешно направились ко мне.

– Ассаламалейкум, – поздоровался дядька.

– Вааллейкумассалам, – это мы умеем.

Дядька взглянул с интересом.

– Здравствуй, уважаемый, – продублировал по-русски, – а где Дима, лейтенант, военные где?

– Ушли военные.

– Как ушли, как проехать? Мы вчера договорились с Димой, свадьба у нас, уважаемый человек женится, в Наур едем, там невеста, пропусти, командир.

– Не могу пропустить, где разрешение комендатуры? – я старался говорить спокойно, ещё не понимая, что происходит, причём тут какой-то Дима и свадьба. – Разрешения нет, ехать нельзя.

– Как нет разрешения? Почему нет? Всё есть. Разрешение есть, люди с комендатуры есть, всё есть, – дядька обернулся и что-то крикнул по-чеченски вышедшим из некоторых машин. Там загыргылили. С БТРа спрыгнул и пошёл в мою сторону человек в камуфляже. Приближающий был капитаном, без автомата, в ножной кобуре – «Стечкин», идёт уверенно.

– Привет, старлей, вы здесь откуда, где пехота?

– А ты сам-то кто, капитан?

– Федеральная служба безопасности, – капитан раскрыл удостоверение, – ты что, не в курсе, что мы проходим, время согласовано, комендант знает, связь есть?

– Связь-то есть, только не знают про вас в комендатуре.

– Они что там, перепили вчера?

– Не знаю.

– Пойдём, свяжемся.

– Я сам, – повернувшись к капитану спиной, как можно более медленно я пошёл к КПП. «Надо же, не жарко, а по спине течёт, нервы не к чёрту, завязывать надо с этими поездками».

Рация звала, «Сапсан» хотел меня слышать.

– «Сапсан», я двадцать девятый, силами моего отделения неопознанная колонна в количестве тридцати единиц автотехники и двух БТРов уничтожена полностью. Потерь среди личного состава не имею, жду дальнейших распоряжений и усиленную роту для вывоза трофеев.

После непродолжительной паузы «Сапсан» проорал:

– Вы чего там, обкурились? Это свадьба, движение колонны согласовано, пропустить!

– Чтоб тебе так всю жизнь курить, придурок.

Что отвечал «Сапсан», мне было не интересно. Я вышел из кунга и присел на корточки, сил идти к колонне не было, махнул рукой: «Проезжай». Колонна медленно двинулась, объезжая блоки «змейки». Фейсовский капитан подошёл ко мне.

– Расслабься, старлей. Там, – показал назад, – чехи вам оставили, за здоровье молодых. Войско-то твоё где?

– В засаде, по сигналу разнесли бы вашу колонну в пух.

– Ну-ну, – хохотнул капитан и хлопнул по плечу, – бывай.

Первым прибежал Андрюха, за ним бойцы.

– Что это было, командир?

– Свадьба, Андрюха, просто свадьба. Расставляй посты. Посмотри, что там оставили.

Через пару минут Андрюха с одним из бойцов притащили два огромных арбуза и пять бутылок коньяку. Я взял коньяк.

– Покомандуй тут, пойду в блиндаж, отдохну, устал что-то.

– Давай, командир. Нормально всё.

Предатель

Фейсов, то есть ФСБшников, в армии и других силовых структурах, мягко скажем, не любят и побаиваются. Как раньше не любили и побаивались КГБшников, НКВДшников и так далее, наверное, до опричников. Не то чтобы не любят, как людей, встречал очень даже приличных, нормальных и просто отличных ребят. Не любят их службу, то, чем они занимаются, хотя все здравомыслящие люди понимают, что служба такая нужна и даже необходима. Но так уж повелось, что встреча с фейсами ничего хорошего не сулит, более того, предполагает неприятности. К тому же в таких структурах, как правило, дураков не держат, что напрягает ещё больше при встрече с людьми из их конторы.

В нашем подразделении фейсы появились с утра. Я отдыхал в своём кабинете, который служил мне одновременно и жильём, а попросту отсыпался после недели, проведённой на блокпосту. Сообщение дежурного о визитёрах сон мой нарушило и как рукой сняло. По-быстрому прогонял в голове, кто и где накосячил, но ничего существенного на ум не пришло. «Ладно, – решил про себя, – что раньше времени напрягаться, эти ребята просто так поздороваться не ездят, значит, узнаем». О том, что «ребята» заявились по мою душу, я даже не подозревал. Ничего не шелохнулось и тогда, когда вызвали к командиру, нормально, командир всегда решает вопросы совместно с начальником штаба.

Я зашёл к командиру и представился. Передо мной за командирским столом сидел весь пыльный подполковник, рядом такой же пыльный капитан. «Видимо на броне прибыли», – отметил про себя. Командир отряда засуетился:

– Ладно, вы тут поговорите, я по делам, – и моментально исчез.

Первая кошка, пока ещё слабенько, заскребла в душе.

– Присаживайся, старлей, – пригласил подполковник, а капитан ногой подвинул мне стул. – Разговор у нас с тобой будет короткий, – подполковник сделал паузу, а кошка заскреблась в моей душе сильнее, – но важный, – продолжил дальше, – как ты относишься к предателям?

Ничего себе вопросик, мысли запрыгали в голове как бешеные: «Кто, где, когда, на чём?» На всякий случай спросил:

– А как я должен к ним относиться?

– Слушай, старлей, – подполковник поморщился, – давай, не будем играть в евреев, времени в обрез. Мужик ты тёртый, опытный, не первую войну бодаешь, у меня людей мало, просто нет. Дело твоё мы полистали, и ты нам подходишь.

Я начал медленно соображать: «Вербуют, что ли, так зачем я им, да ещё здесь, проверить штабные бумаги – не вопрос, личный состав, лучше к замполиту».

– Мы тебя не вербуем, – как будто прочитал мои мысли подполковник, – не нужно нам, помощи хотим попросить. Поможешь – спасибо, не сможешь или даже не захочешь, – на твоей дальнейшей службе это никак не отразится, я обещаю. Дело больно уж неординарное, а у меня людей совсем нет. Саша, введи в курс, – обратился подполковник к капитану, а сам прикрыл глаза и вроде как моментально уснул.

Капитан ввёл меня в курс. Из его слов следовало, что на федеральном блокпосту «Галюгаевский» завёлся предатель, скорее всего, начальник блокпоста, потому как без его ведома это невозможно. Пропускают по ночам через блокпост машины, само собой, не бесплатно, в Ставрополье и Осетию. Но информация оперативная и подлежит проверке, точными данными они на сегодняшний день не располагают, а ввиду загруженности и нехватки людей проверить информацию возможности пока нет. Вместе с тем дело не терпит отлагательства в связи с обострением оперативной обстановки. Дальше капитан начал о важности момента, о государственных интересах и долге.

– Вот только не надо меня агитировать за советскую власть, – попросил я, – у меня выслуги двадцатка с лишним в календарях, и замполитом я был, когда ты пешком под стол ходил, а ты мне тут о долге Родине. Отказ от вашего предложения, я так понимаю, не предусматривается, сколько времени подумать?

– Правильно понимаешь, – открыл глаза подполковник, – подумать тоже не предусматривается, выезд через час. Предписание у командира, возьми на своё усмотрение пять бойцов, он в курсе. Официально вы группа досмотра от МВД, чем твои бойцы и должны заниматься. Ну, а свою задачу ты, старлей, надеюсь, понял. И повнимательнее там, удачи, – подполковник встал, посмотрел на часы и протянул руку, – ровно через неделю здесь.

На «Галюгаевский» мы прибыли после обеда. Начальник блокпоста, майор лет пятидесяти, встретил нас без восторга и вообще никаких эмоций не выразил. О нашем приезде он был оповещён, предписание, не читая, сунул в карман и отвёл в отведённую для нас комнатку с тремя двухъярусными кроватями и столом.

– Располагайтесь, – буркнул майор и ушёл.

Мы расположились. Выставив посты, походив и осмотревшись, я пошёл вздремнуть, выспаться-то не дали. Мои бойцы должны производить досмотр транспорта до вечера, до команды «стоп, колёса», после которой движение прекращается. Дальше делать им нечего, охрану осуществляют солдатики, остаётся спать – курорт. Когда в дверь постучали, я уже не спал.

– Товарищ старший лейтенант, – негромко позвал солдатик, просунув голову в дверь, – вас зовёт товарищ майор.

Я поднялся и вышел за солдатиком на улицу, уже стемнело. Мои, конечно, сидели под навесом кухни, ну, правильно, где им ещё быть. Комната майора была с другой стороны здания, проводив меня и указав на дверь, посыльный исчез. Постучав, вошёл.

– Проходи, старлей, поужинай со мной, – не глядя на меня, пригласил майор.

На столе стояли сковородка с картошкой, две открытые банки тушёнки, бутылка водки и два стакана.

– Кучеряво живёте, – похвалил я.

– А то, – майор шевельнул стул, приглашая сесть, и разлил по стаканам. – Водка ставропольская, не палёная, – похвастался он.

– Да нам любая привычна, пьём всё, что горит, – я попытался пошутить.

– За содружество родов войск, – без улыбки произнёс майор.

Выпили. Закусили. Майор снова молча налил, выпили. Третий традиционно выпили стоя, не чокаясь. Водка и правда ничего.

– Куришь? – майор подтолкнул пачку «Донтабак». Я полез в карман:

– У меня свои, привык.

– Из дома? – взглянув на мою «Оптиму», спросил майор.

– Да, всегда стараюсь взять на всю командировку.

Майор достал из тумбочки вторую, налил, не спрашивая.

– Ну, давай, – я не спорил, тем более картошка пожарена была отлично, да ещё с луком. «Интересно, чего звал-то, не картошкой же покормить. И не говорит ничего, странный какой-то, хотя на предателя не тянет, замотанный, уставший».

Закурили ещё.

– Ну, что, старлей, поговорим за жизнь?

«Ну, наконец-то, я уж думал, просто напьёмся».

– Отчего нет, поговорим, – под такую закуску водка мозги не расслабила, но больше пока не надо.

– Судя по твоему званию и возрасту, ты не карьерист, – начал майор.

– Так и ты в генералы не вышел, – съязвил и я.

– Это точно, поэтому ломать комедию друг перед другом нам незачем.

– Незачем, – согласился я.

– Кто и для чего тебя послал, я понимаю, пожил. То, что поступишь правильно, не сомневаюсь, людей повидал. Поэтому скрывать я от тебя ничего не буду, расскажу, как есть, а что ты будешь докладывать туда, – майор ткнул пальцем куда-то назад, – дело твоё. Правильно ли делаю, я и сам не знаю, но выхода другого не вижу.

И майор рассказал. Рассказывал всю ночь, уговорили мы с ним три бутылки водки, повар ещё жарил картошку, ещё открывали тушенку, выкурили мою «Оптиму» и его «Донтабак». А потом я неделю валялся на койке, ничего не делал, да и что было делать, задание фейсов я выполнил, всё, что происходило на блокпосту, знал, вечерами заходил к майору поболтать «за жизнь», ну, и выпить по сотке, в общем, неделя отдыха удалась, даже пару раз съездил в Моздок, пользуясь полной бесконтрольностью. Но всю неделю не давала покоя мысль, что говорить фейсам. С одной стороны, они правы, но с другой – рассказ майора, задачка не из лёгких. Да и майор хорош: «Поступай, как знаешь… сам не уверен». Я, что ли, за него должен быть уверен?

А рассказ майора был следующим: «Прослужил я тридцать один год верой и правдой. Это моя последняя командировка, именно последняя, а не „крайняя“, по приезду домой пенсия. Помотала за тридцать лет служба достаточно, от училища в Новосибирске до Белоруссии, потом Казахстан, Коми, Сахалин и сейчас Воронеж. Там семья, на съёмной квартире, на свою не заработал, а жить в офицерских общагах возраст уже не тот. Да и семья: жена, две дочери, старшая – инвалид детства, лежачая, младшая – студентка, второкурсница мединститута. Жена, понятно, не работает, от старшей не отойти. Я не жалуюсь, хватало, не богато, конечно, на одну мою зарплату, но жить можно, мы привыкли. И вот теперь пенсия, ну, может, когда-никогда сертификат получу, хотя не факт, а пока как жить, где и на что? На одну пенсию вчетвером? В бомжи вместе с семьёй подаваться, в попрошайки? Вот скажи мне, как? Есть у меня мечта: дом купить, хозяйство завести, прожить легче, силы пока есть. В глухой деревне нельзя, никак нам без медицины, а в городе или рядом – денег нет. Приехал вот сюда, посмотрел и стал брать. Да, наступил на свои принципы сапогом, на гордость свою офицерскую, и беру. Пропускаю наливники (машины, переделанные на провоз самопального бензина) по ночам. И судите меня, осуждайте, как хотите, но не вижу я другого выхода для себя. Да и не за себя я вовсе беспокоюсь, за семью, куда мне с инвалидом деваться. Не поверишь, старлей, если бы не они, пулю бы в голову пустил и весь разговор, но нельзя мне, ответственность на мне лежит. Тошно от этого, дальше некуда, за что так с нами? У тебя-то квартира есть? А, нету… И брать, наверное, не умеешь… Ну-ну, вот припрут, как меня, пенсией к стенке – научишься. Что башкой-то мотаешь, не думаешь пока? И я вот не думал, да научила жизнь, как вот мне им в глаза смотреть, если я кусок хлеба в дом не принесу? На работу… Да кому мы нужны, молодых, здоровых девать некуда. А я умею только батальоном командовать или ротой, так не будет у меня через неделю ни батальона, ни роты. А жена и дочки будут. Так вот, старлей. А ты сам решай, что им докладывать».

Пробыв на «Галюгаевской» свою неделю, мы вернулись в подразделение. На следующий день должен был меняться майор. Тогда я и понял, почему фейсы торопились. ФСБшный подполковник приехал в назначенное время, один, без капитана. Зашёл уже ко мне в штаб.

– Ну, что скажешь, старлей?

– Так нечего мне вам сказать, товарищ подполковник.

– Что, совсем нечего? – подполковник совершенно не удивился.

– Так точно, совсем нечего.

– Как знаешь. Бывай, – подполковник резко развернулся и вышел.

Надо отдать должное, слово своё фейсы сдержали, эта история на дальнейшей моей службе не отразилась никак. Да и сам я через пару лет ушёл на пенсию.

Ты слышал бой?

Майор поперхнулся недопитой водкой:

– В смысле?

– В прямом. Ты когда-нибудь слышал бой?

– Ну, ты даёшь, Волошин, я по командировкам не меньше тебя накатался, по штабам и тылам не отсиживался.

– Я не о том, – Волошин тряхнул уже вторую опустевшую бутылку.

– Сагид! – дверь тут же открылась, как будто прапорщик-дагестанец стоял и ждал, когда майор его окликнет. – Будь другом. – Сагид исчез и уже через минуту возник вновь с газетой, в которой была завёрнута бутылка водки местного разлива. Майор ловко подцепил зубами пробку, тут же плеснув в стаканы:

– А о чём?

– Ладно, я так, что-то накатило, – Волошин поднял стакан, – ну, будем! – выпили на глоток.

– Нет уж, ты давай, что-то странные вопросы у тебя сегодня, рассказывай, чего накатило? – зацепил тушёнки из железной банки майор.

– Ты когда-нибудь, слышал бой? – повторил Волошин вопрос. – Нет, не так, чтобы где-то, далеко. И не свой, когда всё видишь, орёшь матом, когда бойцы рассыпаются по местам, когда стрельба вокруг и стреляешь сам. А рядом, у соседей. У которых ты бывал сто раз, с командиром которых ты водку пил, вот как мы с тобой сейчас. Блокпост которых ты знаешь, как свой. И вдруг стрельба, беспорядочная, шквальная стрельба.

– А потом тихо, – после паузы продолжил Волошин. – Целых десять секунд тихо. И твои уже все по ячейкам, нервы – струны. И вдруг опять, длинными застучал ПК. Это Серёга, рыжий толстяк из Омска. АГСники подключились, два казака с Ростова, закурить сегодня стреляли. АКМы короткими бьют, эти дело знают, от арыка подошли, будут отсекать от дороги. РГДшки пошли в ход, всё, ближний начался, говорил же им, растяжки к арыку надо ставить. Умные все.

Майор не перебивал.

– Наливай, чего ждёшь? – подвинул Волошин свой стакан. Опрокинули залпом. – А ты сидишь, слышишь так, что лучше, чем видишь, всё ясно, всё понятно. И сделать ничего не можешь. Совсем ничего, понял? Совсем ничего. У тебя тоже пятнадцать бойцов, ментов деревенских, с автоматами. Ты слышал такой бой, майор?

– Да слышал я, Волошин, и что после видел. Война, будь она неладна. Много положили? – майор разлил остатки третьей бутылки. – Ладно, давай по шконкам, может, кто нас слушать будет завтра.

Крепость Макарона

Прапорщик милиции Макарьичев по кличке Макарон, или уважительно Макароныч, служил в конвойном батальоне. Был он длинный, худой и нескладный, несмотря на свою гражданскую профессию. В милицию он, в общем-то, попал случайно, никогда о службе не то что не мечтал, а даже не мог себя представить в роли мента. Но жизнь делает свои коррективы, иногда очень неожиданные. Макароныч – человек сугубо мирный, и профессию имел самую что ни на есть мирную – повар. После окончания ПТУ пришёл в заводскую столовую, в армии соответственно тоже поварил, а после вернулся в свой родной коллектив.

Всё изменила перестройка, будь она неладна. Завод захирел и закрылся, соответственно закрылась и столовая. Работа повара, может, и не очень престижная, к тому же и денег больших не приносила, но при определённых навыках, способностях и умении ладить с шефом сытная и хлебная. С шефом Макарон ладить умел, способности и навыки приобрёл, так что в былые времена что-что, а голод его семье не грозил. К моменту увольнения Макарьичев был женат и имел двоих детей, к несчастью, женат он был на бухгалтерше своего же завода, и безработными Макарьичевы оказались одновременно.

Вначале Макарон всю глубину своего бедственного положения не осознал, но когда походил месяца полтора по различным заведениям общепита, до него вдруг дошло, оказывается, на сегодняшний момент повара нигде не нужны. Ну, а где ещё нужны, там есть свои, и увольняться или делиться своим хлебным местом они ни с кем не собираются. Сделав такое открытие, Макарон впал в глубокое уныние и депрессию. Усугублялось положение ещё и тем, что в то же самое время никому не нужны оказались и бухгалтера, то есть жена найти работу тоже не могла. Между тем продуктовые запасы, так же, как и финансовые, закончились полностью, вопрос физического выживания встал в полный рост. Вечером на семейном совете Макрьичевыми было принято стратегическое решение – больше работу по специальности не искать, а устроиться, куда предложат. Проработав различные варианты, выяснилось, что жена Макарона шансов имеет гораздо больше, для неё открылись такие перспективы, что можно стать санитаркой в больнице, уборщицей в школе, магазине и даже, при удачном стечении обстоятельств, продавцом. У главы семьи, ввиду полного отсутствия какой-либо профессии, дипломов, корочек и водительских удостоверений, шансов и возможностей было меньше. Но всё же и ему применение нашлось – должность дворника в детском саду как нельзя лучше подходила по всем показателям.

Такая важная должность, как дворник, Макарона не то чтобы напрягала (сложностей-то немного) или не нравилась, нет, он её просто стеснялся. Молодой и, в общем-то, здоровый мужик с метлой и в кожаном фартуке – ну не очень смотрелось, поваром всё-таки лучше. Поэтому исполнять свой служебный долг он старался рано утром или поздно вечером, что начальством не возбранялось, лишь бы чисто было, а светлые северные ночи были в помощь. Именно по этой причине, когда однажды Макарон на работе с утра задержался дольше обычного и столкнулся со своим старым приятелем и одноклассником Андрюхой, будучи в полном рабочем облачении, радости от встречи не испытал, напротив, смутился и попытался отделаться «привет-привет, увидимся». Андрюха же, наоборот, встрече обрадовался и начал рассказывать, что он уже второй год после сокращения в троллейбусном парке работает водителем в милиции, что работа хорошая, деньги платят, есть возможность подхалтурить в свободное от службы время, и что всё у него пучком. Кроме того, Андрюха сообщил, что к ним в патрульно-постовую службу идёт набор на должность милиционеров, никакого специального образования служба не требует, был бы годен по здоровью, что пусть Макарон подумает, и тут же на пачке сигарет записал телефон кадров.

Как обычно, в силу своего флегматичного характера встрече с Андрюхой, а тем более его восторженному рассказу о службе в милиции, Макарон значения не придал. Ну, служит себе и пусть служит, ему-то, Макарону, какое до этого всего дело. Дворник он временно, так продолжаться долго не может, скоро всё наладится, и повар Макарьичев вернётся к своим любимым котлам и поварёшкам, устроившись в какую-нибудь столовку, а то и в ресторан. Но надо же такому случиться, кто только за язык тянул, вечером за ужином рассказал он обо всём жене. Она уже пять месяцев работала санитаркой в психиатрической больнице, по-простому в дурдоме, как ни странно, работа ей нравилась, говорила, что коллектив дружный, больные ненапряжные, помогают мыть полы, даже с удовольствием, а главное, со смены всегда приносила хлеб, батон, молочку и кашу собаке. Зарплата, конечно, копейки, но «зарплата его, Макарона, ещё меньше, и вся уходит на сигареты, а он, Макарон, ещё и пива норовит выпить чуть не каждый день. Дети-школьники растут и требуют всё больших расходов. И тут в кои-то веки хороший человек предлагает приличную работу, а этот придурок непутёвый раздумывает. Надо срочно звонить в кадры и устраиваться в милицию». Все доводы Макарона о том, что служить он не мечтает, что повара в милиции не нужны, что он уже старый и имеет тридцать два года от роду, разбивались о железный аргумент: «А семью ты кормить думаешь?» На этот аргумент дать вразумительного ответа он не мог и через пару дней противостояния сдался, позвонил в кадры, получил направление на комиссию и стал устраиваться в милиционеры.

Как ни странно, в милицию Макарьичева взяли без проблем. Медицинскую комиссию он прошёл успешно, попутно узнав, что полностью здоров и психически нормален. Уже через неделю бывший повар, а до недавнего времени дворник Макарьичев превратился в милиционера отдельной роты патрульно-постовой службы, старшего сержанта милиции, согласно армейского звания, Макарьичева. Курс молодого бойца, то есть первоначальную подготовку Макарон тоже прошёл успешно и был зачислен в экипаж, где водителем служил Андрюха, не без вмешательства последнего, конечно.

В дальнейшем бывший повар Макарьичев во всём полагался на Андрюху, держался за него и шёл, как ведомый за ведущим. Так оказался во вновь созданном конвойном батальоне, куда Андрюха перевёлся командиром отделения, так стал старшим наряда, куда уже замкомвзвод Андрюха рекомендовал его, как милиционера опытного и исполнительного. Ну, и так же быстро и незаметно старший сержант Макарьичев за шесть лет стал прапорщиком милиции и опытным конвойником.

Единственное, куда не последовал за своим ведущим Макарон, так это в командировку на Кавказ. «Нет уж, что хотите, только не это, служба в милиции – это одно, куда ещё ни шло, да и привык уже. А война… нет, это дело военных, их на то и учат, чтобы воевали, причём тут старший конвойного наряда прапорщик Макарьичев, не его это дело. И вообще непонятно, зачем туда набирают конвойников, постовых и всяких участковых, но начальству виднее, а ему дела до этого нет, да и берут в отряд добровольно, а не по приказу».

Как всегда, внёс корректировку в спокойную жизнь вопрос финансов, а также друг и сослуживец Андрюха, ну и, конечно, жена. Финансовый вопрос в то время образовался в связи с задержками и невыплатами зарплаты. А тут ещё вернувшийся из командировки и посетивший с визитом семью Макарьичевых Андрюха по простоте душевной в присутствии Макароновой жены рассказал, что тем, кто едет в командировку, выплачивают всю задолженность, да ещё и командировочные дают. Что он уже подал рапорт на следующую командировку и поедет снова. Что служба на Кавказе неопасная и даже интересная. Он, Андрюха, был в Дагестане, в Чечню, конечно, ездил, так как был водителем «Урала», но тех ужасов, о которых рассказывают, не видел. Да и вообще, воюет армия, а милицейские отряды охраняют всякие штабы и базы. Жена Макарона пришла в полный восторг от такой перспективы и последующие несколько дней долбила мужа тем, что ехать в командировку ему просто необходимо. Железный аргумент был всё тот же: «А семью кормить ты собираешься?»

Макарон, вяло сопротивляясь жене, так как уже понял, что ехать придётся, при каждом удобном случае пытал товарища, как там да что. Андрюха рассказывал, и с его слов выходило, что командировка на самом деле – курорт, что природа на Кавказе просто замечательная, что бойцы, отстояв на посту, хотят – спят, хотят – на рынок или в кафе идут. А в кафе ходить приходилось, потому что повар в отряде был совершенно бестолковый, варил одну перловку с тушёнкой да иногда суп с той же перловкой и тушёнкой, вот был бы у них нормальный повар, его бы на руках носили и уважали безмерно. Последний аргумент свалил Макарона наповал. Что он будет поваром, сомнения даже не возникло. Уже не раздумывая, прапорщик Макарьичев изъявил желание ехать и подал рапорт, тем более, что и командировка-то всего две недели. Вечером дома Макарон торжественно объявил семье, что он едет на войну, после чего в доме наступил мир и взаимопонимание, а уже через неделю принёс домой приличную сумму денег, состоящую из двух зарплат и командировочных, не забыв, конечно, малую часть денежных знаков оставить себе, так, на всякий пожарный. На войну Макарон поехал уже с чувством выполненного долга.

Командировка была именно такой, как и рассказывал Андрюха. Отряд охранял какой-то штаб в Кизляре, что за штаб и зачем он нужен, Макарона не интересовало. Он был поваром. Только здесь Макарьичев в полной мере осознал, как он любит свою профессию. Даже прилепившаяся кличка Макарон его нисколько не обижала, наоборот, он кому угодно мог рассказать, сколько вкусных и полезных блюд можно приготовить из данного продукта, к тому же вскорости его начали уважительно называть Макаронычем, что, конечно, льстило. Готовил Макарон и правда хорошо, это отмечали все, а командир отряда начал гордиться своим поваром и каждый день приглашал на обеды-ужины офицеров штаба, военных и милицейских. Дополнительные едоки, конечно, доставляли некоторые неудобства, но вместе с тем открывали и огромные возможности, Макарон получил доступ не только к своим продуктам, но и к снабжению военных, зампотылы ни в чём ему не отказывали, тем более, что столовались тут же. Кроме того, отрядный повар не ограничивался набором казённых продуктов, а ходил на рынок и выменивал там тушёнки-крупы на всякие вкусности, что несказанно разнообразило меню. Командировка прошла так быстро, промелькнула, как один день, что когда пришло время ехать домой, Макарон даже расстроился. А ещё по окончании командировки руководство штаба наградило прапорщика Макарьичева знаком «За отличие в службе» второй степени. Знак был не милицейский, а ВВшный, и кроме повара его получил командир отряда, что, несомненно, вызвало зависть у других бойцов и подняло Макарона на невообразимые высоты в собственных глазах. Награждённый и заслуженный повар решил, что при любой возможности он будет ездить в командировки.

Вторая командировка прапорщика Макарьичева была менее интересной, так как отряд стоял на блокпосту в каких-то песках, друг и товарищ Андрюха остался дома в связи с болезнью отца. Макарон, конечно, служил поваром, но разнообразия продуктов не было никакого, но всё-таки не мешало ему готовить вкусно и полезно из того, что есть. Хотя от недостатка в разнообразии продуктов профессиональная гордость повара и страдала, долг он выполнял с честью. Пару раз упросил зампотыла взять его в местную столицу Терекли-Мектеб, где на маленьком базаре кое-что всё-таки выменял, а однажды даже выменял с помощью местного участкового живого барана, отдав за него пятнадцать банок тушёнки. Зато плов и бешбармак вышли на славу, все хвалили Макароныча, а он снисходительно улыбался и сетовал на плохое снабжение.

В остальном командировка была скучной и однообразной. Командир отряда постоянно куда-то ездил по важным делам, зампотыл тоже, хотя ничего не привозил. В отряде из руководства оставался, как правило, зам. командира капитан Волошин, участковый с какого-то заштатного отдела, и то ли от безделья, то ли потому, что из бывших военных, издевался, как мог, над личным составом, заставляя без конца, после каждой смены чистить оружие и подправлять вечно осыпавшиеся в песке ходы сообщений. Служба и рытьё окопов Макарона не касались, но ребят было жалко, кому это всё надо, он не понимал, поэтому решил для себя, что военное прошлое не даёт Волошину покоя, одно слово, «сапог». У них в батальоне таких «сапогов» тоже хватает, не зря их недолюбливают настоящие менты. Как бы то ни было, командировка прошла нормально, командировочные выдали, и решение ездить ещё у прапорщика Макарьичева не пропало.

В августе в Дагестан отправлялся новый отряд, рапорта Макарона и Андрюхи были подписаны, обычно желающих ездить почему-то было немного, а в этот раз только от их батальона отправлялось пятнадцать человек. Отряд состоял из трёх взводов, хорошего настроения прапорщика Макарьичева не испортило даже то, что они с Андрюхой попали в первый взвод, которым командовал капитан Волошин. «Ну и что, во-первых, я повар, а во-вторых, замом у Волошина Андрюха, – размышлял Макарон. – Зато снова кухня, снова с другом, да ещё, по слухам, едем Хасавюрт, базары которого славятся на весь Кавказ». Поехал Макарьичев в прекрасном расположении духа, как всегда принеся домой деньги за командировку, от чего жена была счастлива и благодушна. Он себя чувствовал бойцом опытным, прошедшим немало по дорогам войны, собрался по-деловому и быстро, не забыв прихватить кое-какие приправы, вдруг сразу не раздобудешь.

Первая неприятность случилась в Хасавюрте. Их взвод почему-то решили отправить неизвестно куда, на какой-то блокпост. Командир отряда против отправки Макарона со взводом воспротивился, слухи и рассказы о невероятных профессиональных качествах повара секретом не были. Взводный Волошин тоже не имел ничего против того, чтобы Макарьичева оставили с отрядом. Вот тут и сыграло с Макароном злую шутку чувство дружбы и товарищества. Он категорически заявил командиру, что едет со взводом, что боец он опытный, не впервой, тем более командировка на месяц, а блокпост – только на две недели, и по возвращении он всех накормит пловом и шашлыком из осетрины. На самом деле не мог Макарон бросить своего ведущего и рассудил, что на блокпосту тоже надо кому-то готовить. Вопрос решился положительно, и двенадцать человек во главе с капитаном Волошиным отправились в неизвестность. Ещё напрягло то, что за «Уралом», на котором взвод отправили, была прицеплена цистерна с водой. Макарон понял, что едут в какую-то дыру, так как в прошлой командировке вода тоже была привозная.

Вторая неприятность ожидала дальше, свернув с трассы, «Урал» поехал какой-то просёлочной дорогой и через некоторое время остановился в заданной точке. Сопровождающий майор объявил, что это и есть блокпост. Зрелище перед прибывшими предстало незавидное: растолканная на четыре стороны с помощью бульдозера земля образовывала земляные валы в совершенно чистом поле, на какой-то даже не просёлочной, а полевой дороге. Из строений было что-то наподобие вышки, высотой около метра, а также полуразбитый кунг без колёс. Следов жизни на блокпосту не было. Наспех выгрузив имущество, состоящее из двух шестиместных палаток, двенадцати спальных мешков, кое-какой посуды и продуктов, сопровождающий поспешил уехать, не забыв сообщить, что дорога соединяет два села, и задача взвода – осуществлять проверку документов передвигающихся с целью не допустить просачивания боевиков, а также порадовал, что через две недели или раньше взвод сменят, так как предназначено данное сооружение для кого-то другого. Отцепив цистерну с водой и оставив на обочине дороги, поскольку перетащить её через вал возможности не было, «Урал» развернулся в сторону обратного пути и убыл. Новые хозяева блокпоста с грустью осматривали свои владения. Вот тут Макарон и произнёс:

– Ну и крепость.

– Точно, – подхватил кто-то из бойцов, – крепость Макарона.

– Смейся-смейся, я блокпостов повидал, – многозначительно произнёс Макарон, – это и близко не валялось.

На капитана Волошина происходящее, похоже, не произвело никакого впечатления, он, как ни в чём не бывало, выставил парный пост на дороге и пост на так называемой вышке. Бойцы занялись установкой палаток, а Макарон, оглядев территорию, сообразил, что готовить придётся на костре. Обойдя близлежащие окрестности в радиусе двухсот метров, он обнаружил арык, мелкий, но с водой, что Макарона порадовало – есть, где мыть посуду, так как кухонный наряд в такой обстановке, конечно, он должен выполнять сам.

Две недели тянулись нескончаемо долго. Из всего постоянно проезжающего транспорта был ослик, которым управлял весьма пожилой горец, перевозивший, иногда несколько раз в день, хворост. Проверять документы у старика, а также и у ослика, не имело никакого смысла, тем более, что старик категорически ни с кем не разговаривал. Ещё несколько раз проезжал на старой-престарой «Волге» тоже пожилой колхозный бригадир, иногда один, иногда с женой. Из документов бригадир имел советский паспорт, что такое водительское удостоверение и документы на машину, он категорически не понимал, а его паспорт все знали наизусть, так что проверка документов отпала и в этом случае.

Макарон готовил, как мог, из тех продуктов, которые были у него в распоряжении, и чуть не плакал, вспоминая богатые базары, которые ему приходилось посещать. Волошин по своей армейской привычке изводил всех чисткой оружия и укреплением блокпоста. В кунге оказался огромный запас пустых мешков, которые капитан Волошин приказал заполнять с помощью мисок землёй для укрепления бруствера. Кому это было надо, Макарон совершенно не понимал, вот придут армейцы, и пусть делают, что хотят. Но, в конце концов, его это не касалось, да и Андрюха почему-то Волошина хвалил и выполнял все его дурацкие распоряжения. Однажды, примерно через неделю пребывания в «Крепости», Макарон заикнулся Волошину, что неплохо бы смотаться в село, используя бригадира с его машиной, с целью разжиться какими-нибудь продуктами, но получив твёрдое «нет, покидать блокпост запрещено», больше попыток не делал. «Ладно, ещё недельку как-нибудь перебьёмся», – решил для себя. Иногда, особенно ночью, раздавалась стрельба и даже взрывы, но где-то далеко, иногда доносился шум проезжающей тяжёлой техники, но тоже далеко.

Третья неприятность случилась через две недели. Никакой смены не было. Рация уже сдохла давно, что происходит на белом свете, никто не знал.

– Товарищ капитан, – с тревогой и недоумением спрашивали бойцы, – почему нас не меняют?

– Поменяют, когда надо, сказали же, через две недели или раньше.

– Так сегодня две недели, – напомнил молодой сержант Кузин.

– Значит, через две недели или позже, – как ни в чём не бывало, говорил Волошин, – сказали же, сменят, значит сменят.

Прошёл лишний день, шёл второй. Волошин подошёл к Макарону:

– Макароныч, что осталось из продуктов?

– Да ни хрена не осталось, – психанул повар, – крупы немного, рис, греча, да муки тоже немного.

– А тушёнка, консервы? – поинтересовался капитан.

– Рыбных десять и шесть мясных, ну, и перловки двадцать три банки, – Макарон точно знал, что у него есть.

– Оставь завтра на завтрак-обед, остальное разложи по трём вещмешкам.

– Хорошо, – буркнул Макарон, не понимая, что придумал капитан.

Вечером Андрюха ему рассказал, что завтра поведёт группу к федеральному блокпосту разузнать, что происходит, связаться со своими и выяснить, почему нас не меняют.

– Давно пора, о чём там Волошин думает, два дня как должны сменить, что нам тут, с голоду подыхать? Ещё неделю назад говорил ему, надо в село, так нет, не положено, «сапог», блин, наберут в милицию… – начал возмущаться Макарон, – сиди тут в этой крепости без связи, без жрачки. – Всё-таки пропитание для Макарьичева делом было наиглавнейшим.

– Ладно, не возмущайся, завтра всё узнаем, продукты приготовил? – поинтересовался Андрюха.

– Давно уже, говорю же, раньше надо было… – начал опять Макарон. Андрюха не дослушал, пошёл проверить посты.

Узнать, что к чему, было не суждено. Ночью началось то, что уже не назвать неприятностями. Макарон проснулся от взрывов, понять, где это, было невозможно, но то, что совсем рядом, сомнения не вызывало. На выбегавшего из палатки на четвереньках Макарона кто-то налетел сзади, и ему пришлось того, упавшего, вынести на себе. Взрыв раздался на бруствере или очень близко, тот, кто ехал на Макароне, свалился, а прапорщик Макарьичев вспомнил про автомат и метнулся назад, столкнувшись с кем-то лбами. Автомат Макарон нашёл не сразу, но быстро, и уже готовый к бою побежал на двух ногах. Когда он был в паре метров от крепостного вала, раздался ещё взрыв, и что-то горячее ударило Макарона в макушку. Он сразу понял, что убит, и упал, вытянувшись во весь свой длинный рост. Но сознание не покинуло раненого бойца, он явно слышал, что из-под вышки, куда ночью спускается постовой, кто-то лупит длинными очередями. Справа тоже началась пальба, и Макарон понял, что бой продолжается, и он не убит. Ползком добравшись до бруствера, опытный боец, прапорщик Макарьичев выставил автомат и, не высовывая головы, добросовестно использовал весь имеющийся у него боезапас, все четыре магазина. Стрельба прекратилась резко и неожиданно, сразу стало слышно, как Волошин орёт: «Не стрелять!» Почему не стрелять, Макарон не понял, да и стрелять ему было уже нечем. Небо было ясное и звёздное, стрельбы и взрывов не было, голову пекло, как огнём, и, потрогав макушку, Макарон ощутил кровь. Ему стало плохо, внутри засосало и замутило.

– Андрей, Андрей, – позвал раненый.

Андрюха оказался рядом.

– Я ранен, Андрей, – обречённо произнёс Макарон, – в голову, наверное, серьёзно… кровь.

– Полежи, Макароныч, я сейчас, – Андрюха побежал к палатке.

В центре крепости кто-то крикнул:

– Командир, Славку поранило, без сознания.

– Есть кто? – кричали от вышки. – Мне руку перебило.

Макарону показалось, что он начал терять сознание, но тут подбежал Андрюха и, чиркнув зажигалкой, не зажигая, что-то приложил к голове, отчего жечь стало сильнее и сознание помутилось.

– Терпи, Макароныч, терпи, – попросил Андрюха и исчез. Макарон закрыл глаза.

Через час, ещё в полной темноте, капитан Волошин увёл гарнизон крепости в зелёнку. Отошли от блокпоста километра на два или чуть больше и укрылись в кустах арыка. Пришёл рассвет, провели осмотр самих себя, имущества и вооружения. Раненых оказалось трое. Прапорщику патрульно-постовой службы искалечило осколками ногу, раны были глубокие, больные и кровавые. Сначала прапорщик терял сознание, но сейчас ничего, пытался бодриться и вёл себя молодцом. Молодому сержанту-конвойнику осколок впился в руку чуть выше локтя, и после удаления осколка с помощью ножниц и перевязки тот чувствовал себя вполне хорошо. Два малюсеньких осколка, похожих на стружку токарного станка, достали теми же ножницами из правого бока Волошина. Крови практически не было, и обошлось йодом и пластырем. Волошин сказал, что ранением это не считается. Значит, третьим раненым оказался сам Макарон. Что влетело ему в голову, так и не поняли, но Волошин осмотрев, сказал, что это не осколок, скорее всего, битый камень или кусок железа от кунга. Радости это Макарону не принесло, так как с головы сорвало кусок кожи вместе с волосами, рану жгло и саднило, что доставляло страдания и неудобства. Хорошим моментом было только то, что не убит, но надо ещё выбраться из этой непонятной передряги и добраться до своих. Также бойцы узнали от Волошина, что крепость была обстреляна из подствольников, предположительно, двух. На их удачу, в крепость влетела всего одна граната, и та взорвалась у кунга, который и принял на себя большую часть осколков. Ещё около десятка гранат взорвались за бруствером, так что крепость, в общем-то, спасла взвод. Но если бы обстрел повторился, и противник пристрелялся, шансов уйти не оставалось.

Осмотр имущества и вооружения установил, что всё оружие на месте, из имущества взяли дохлую рацию и продукты, заблаговременно приготовленные лично Макароном, а также медицинскую сумку и кое-какие личные вещи. Палатки, спальники и посуда остались в крепости.

С боеприпасами было сложнее. Патроны в полном объёме остались у Волошина, у Андрюхи и у раненого прапорщика. У остальных весь боезапас был израсходован. Путём несложных математических расчётов установили, что в наличии триста шестьдесят патронов, или ровно по одному рожку на каждого. Кроме того, было двадцать четыре гранаты к подствольнику и двенадцать гранат РГД-5. Тут же выяснилось, что стрелять из подствольника, кроме Волошина, никто не умеет, боевые гранаты также никто ни разу не кидал.

Весь день просидели в кустах у арыка. Крепость Макарона была в поле зрения, но там ничего не происходило. Что за нами не приедут, становилось всё яснее. Макарон не мог понять, что тянет Волошин, почему они не идут к своим, почему сидят, как куропатки, в кустах и ничего не делают. С другой стороны, он не знал, куда идти и что делать, чтоб их, опять же как куропаток, не перестреляли. После испытанного ужаса в крепости раненая голова повара Макарьичева вообще отказывалась думать. С наступлением темноты Волошин отправил группу во главе с Андрюхой к селу, возможно, всё-таки удастся что-то прояснить с обстановкой, отдав большую часть боезапаса. Не удалось. Группа вернулась ни с чем, доложив, что при подходе к селу их обстреляли, правда, издалека, и дальше идти они не рискнули. Сменив место дислокации, причём по непонятным для Макарона параметрам, ближе к крепости, просидели ещё день. Под самый вечер Макарон, да и все остальные, увидели знакомую машину бригадира, которая ехала мимо крепости прямо к нам. Волошин вышел на дорогу и, как всем показалось, долго о чём-то разговаривал с бригадиром. Машина уехала, а Волошин собрал всех в круг и рассказал:

– Парни, обстановка до конца не ясна, но похоже, наших поблизости нет. Бригадир сказал, что несколько дней в сторону Дагестана шла техника военных, а пять дней назад снялся федеральный блокпост в селе. Сейчас блокпост заняло местное ополчение, по сёлам также много вооружённых боевиков. Что случилось, я не знаю, но выходить надо самим. Бригадир сказал, что идти лучше по железке, а не по дороге. Считаю идти целесообразнее ночью, выслав вперёд спаренный пост охранения. По железке мы не пойдём, пойдём рядом, кто знает этого бригадира и что у него на уме.

Затем были четыре ночи пути, шли то вперёд, то назад, Макарон ничего не понимал, но шёл, как все, молча и безропотно. Днём отсиживались, выйти к жилью желания не возникало. Дважды передовое охранение напарывалось на стрельбу, один раз даже ответили, но всё обошлось, только после этого снова шли в другом направлении и снова выходили к железке. В последний день перед выходом к своим прямо с утра напоролись на какой-то заслон или засаду, хорошо, что находились в укрытии под скалой. Как оттуда выскочили, Макарон уже не осознавал. Через день он оказался в хасавюртовской больнице, где ему обработали рану и остригли наголо. А ещё через два дня прапорщик Макарьичев был отправлен домой. Больше ездить в командировки, даже поваром, желания у Макарона не возникало. Он спокойно дослужил до пенсии в родном конвойном батальоне. А Андрюха ездил ещё много раз, но ничего не рассказывал. Да и дружба их прекратилась как-то сама собой.

Солдат и мама

Тема неоднозначная, даже спорная. Лично я, не являясь ни участником, ни знакомым участников, хочу просто порассуждать.

Возникла тема в дискуссии ветеранов боевых действий о долге, приказе, трусости, в конце концов. Один из участников дискуссии поделился примером малодушия или несознательности, боязни или трусости, назвать можно как угодно, но, повторюсь, тема настолько неоднозначна, что я ответа на неё не нахожу.

Суть такова. Воинская часть отправляется в Чечню. Торжественное построение, знамя, оркестр, пламенные речи командиров и начальников примерно такого порядка: «Солдаты, (сынки, воины, герои, богатыри…) нашей прославленной в былых сражениях части выпала огромная честь встать на защиту Отечества, целостности нашей великой Родины. На защиту от распоясавшихся бандитов, подстрекаемых и финансируемых из-за рубежа, которые не дают спокойно жить и работать мирным гражданам, которые устраивают взрывы, теракты, убивают наших жён и детей, сестёр и матерей, которые давно перешли все мыслимые и немыслимые границы дозволенного и лишены человеческого облика. Настал наш черёд встать, как один, плечом к плечу, и уничтожить врага в его логове, как стояли и уничтожали врага наши отцы и деды. Не посрамим славного боевого Знамени нашей части, будем достойны памяти наших предков, погибших на полях сражений. Но те, кто не хочет, может не ехать, дело добровольное. Есть ли желающие остаться?» И вот тут выходит один солдатик и говорит, что ехать он не хочет и желает остаться. Командир не понимает, как так, почему не хочет солдатик ехать, в чём причина, об этом солдатика и спрашивает. А тот просто отвечает:

– У меня мама.

– Что мама? – не понимает командир. – Больна?

– Нет, – отвечает солдатик, – просто мама.

Ну, далее как будто бы сорвали погоны, сослали из доблестной части в стройбат (в чём я сомневаюсь). Это уже не столь важно. Важно другое. Кто он, солдатик? Трус, маменькин сынок, недостойный называть себя мужчиной? С одной стороны, всё ясно. Конечно, трус. Давал Присягу, клялся Родину защитить, стоял в одном строю. Достоин ненависти и презрения своих товарищей и всего трудового народа. А с другой? Существуют всякого рода пацифисты, это нормально и не возбраняется. Ненависть и презрение на них не обрушилось. Существуют различные религии и религиозные течения, которым воевать нельзя. Это тоже нормально, земля у них под ногами не горит, и презрение трудового народа им также не грозит. Значит, можно верить в Будду, Перуна или Христа и на основе этого не воевать. А верить в маму нельзя? Это предательство интересов Родины и государства? Как тут быть?

Так может, это был не трус, не предатель, не маменькин сынок? Может, это был самый смелый солдатик части, хотя бы тем, что вышел и заявил: «У меня мама»? Стоять в строю – просто, плечом к плечу и в едином порыве – просто. На то и армия, на то и коллектив, чтобы все как один, строем, с песней, с криками «ура». И Родину защищать надо, и в атаку штыковую, и строем с песней, это понятно, это общепринято. А вот солдатик, который говорит: «У меня просто мама», из общего строя выпадает, под общие правила не подходит, в общий строй не встаёт.

Более того, скорее всего, в той самой части нашлись более хитрые, изворотливые и продуманные, которые не поехали, заболели, достали справки, откосили. О них никто не вспомнит, не обзовёт предателями и изменниками. Если и пообсуждали, то забыли и всё. А вот солдатика, у которого мама, запомнили.

Зам

Так получилось, что четыре раза я был в командировке с Андрюхой. И все четыре раза он был моим замом. Вернее, официально только первый раз, замкомвзвода. А все последующие я выбирал и назначал его сам. Начальство против не было, так как это никого ни к чему не обязывало. Да и замом он только назывался, обязанности же выполнял различные: и вестовой, и водитель, и просто помощник. Андрюха был незаменим. В армии есть такие, незаменимые. Они всегда рядом, у них всегда есть сухие портянки, патронов пара рожков про запас, тушёнки банка на закуску и сто грамм, нужное слово в нужный момент. Они не задают лишних вопросов, не умничают, не просят для себя. Просто работники войны или службы. Повезло тому командиру, кто имеет такого зама. А ещё один несравненный плюс Андрюхи – он пользовался непререкаемым авторитетом в отряде. Старше многих по возрасту, имеющий большой жизненный опыт, умеющий оборудовать и наладить быт в любых условиях. В общем, с замом мне повезло.

В 2000-м наша база находилась в станице Толстой Юрт, недалеко от Грозного. Блоки были раскинуты в нескольких населённых пунктах, два в станице Червлённой. Времена наступили относительно спокойные, командировка прошла без потерь, да, в общем, и без напрягов. Вот-вот домой, настроение чемоданное. Можно и порасслабляться, в шинок сходить на шашлык и соточку. Буквально за три дня до замены мы с Андрюхой под вечер и отправились на шашлык. Ближайший к блокпосту шинок находился за железкой, у насыпи. Обычный кунг, внутри стол и две скамейки, снаружи мангал. На железке Андрюха тормознул:

– Командир, автоматы бы взять.

А я:

– Да ладно, тихо всё, спокойно. Домой едем, живы-здоровы. На крайняк у меня гранат пара, не гоняй.

На том и порешили. Хозяин шинка, колченогий нохча, нога была кривая, нам обрадовался, улыбается:

– Проходите, в момент шашлык будет.

Лаваш, лук в уксусе, водку на стол. Сидим, накатили по маленькой, шашлык ждём. Тут «Нива» подъезжает, четверо ребят бородатых заходят, с автоматами. Сели грамотно: мы у стенки, они по двое на каждую скамейку к выходу. Старший лет сорока, как мы, остальные моложе. Говорил только старший, без акцента, практически чисто.

– Ну, что, обидно, домой собрались? А жизнь, она такая непредсказуемая, – смеётся.

– Обидно, – говорю. Сам потихоньку достаю эфку под столом, выдёргиваю чеку. – И жизнь – штука непредсказуемая, но как карта ляжет.

– Молодец, – говорит, – наливай тогда, пока нам не принесли.

Разлили на шестерых, выпили, луком закусили. Колченогий на стол ещё две водки ставит, лаваш каждому, две миски луку.

– Ну что, – старший говорит, – подождём шашлык, спешить нам некуда, покушаем, выпьем. А ты расскажи, русский, зачем ты к нам пришёл, почему дома не сидишь? – а сам разливает по кружкам.

Выпили, завязался разговор. О политике сначала, потом на историю перешли, потом на религию. Долго говорили. Старший мужик умный оказался, начитанный. Спорил грамотно, аргументировано. И мне было, что сказать, к тому времени много про Кавказ прочитал. С муллой в Юрте беседовал часто. Мулла раньше был преподавателем истории и политэкономии в Грозном, умнейший человек, я от него много интересных разностей узнал. В общем, спорили-говорили мы со старшим часа три. Водки выпили по пол-литра на брата, не меньше. Остальные молчали все, ни слова не проронили. Потом старший своим сказал:

– Идите, – они вышли, а он обратился ко мне. – Вижу, знаешь ты историю нашу, с религией знаком. Нет в тебе ненависти и злости, дури тоже нет. Езжай домой, а будет мир, приезжай в гости. И вставь чеку, рука-то, наверное, затекла.

Надо же, оказывается, заметил, сильный мужик, хладнокровия не занимать, а вдруг бы я эфку выронил?

С тем бородатые и уехали. А мы с Андрюхой рванули к себе, на блок. Со своей стороны насыпи упал я на спину, протянул руку Андрюхе:

– Вставь чеку, – говорю.

Вставили, а руку-то разжать не могу, пришлось по одному пальцы разжимать. И пробил тут меня хохот, ну прямо истерический, ржу – не могу. Андрюха смотрит на меня:

– Ты чего, командир?

– Так не заплатили, – говорю, – за шашлык колченогому, обидится.

А Андрюха:

– Да ладно, бородатые заплатят, они больше съели-выпили, – и тоже ржёт.

Встретились мы с Андрюхой лет через семь случайно, на стоянке у торгового центра. Он с детьми был, взрослые сын и дочь. Потащил знакомить.

– Пойдём, командир, покажись моим, подтверди, что была граната, что водку пили с бородатыми. А то не верят, наверное.

И мы снова ржали, как в тот раз.

Сало для дока

В одну из командировок доктором, или как говорят в отрядах, доком, с нами был настоящий хохол. И дело не в том, что звали его Остап Терещенко, а в том, что без сала он практически не мог существовать. Ну, не то чтобы совсем, но настроение на нуле, вялость нападала и всеобщее недомогание. Самое интересное, что хохол-док Остап к Украине не имел никакого отношения. По крайней мере, уже в нескольких поколениях северянин. Но вот любовь к салу, видимо, досталась на генетическом уровне. Ведь кто-то из его предков всё-таки с Украины, не Васильев же и не Холмогоров, а Терещенко.

О его такой приверженности к данному продукты мы узнали сразу. На первый же ужин на блокпосту док достал шмат сала. На наш немой вопрос ответил откровенно: «Ребята, всё, что хотите, но сала не дам. У меня и так немного, а командировка три месяца. Так что не просите!» Мы в общем-то просить и не собирались, подумаешь делов – сало. Вот сёмга бы солёная, или треска на крайняк, а то сало, фанатов нет. В общем, все привыкли к тому, что при любом приёме пищи док начинал трапезу с кусочка сала, и дела в общем-то никому до этого не было. Только удивляло, как он его всё-таки хранил, в жару, без холодильника.

Вечным сало быть не могло, конечно, и вскорости закончилось. Тут мы и узнали, что такое любить по-настоящему. Док потерял аппетит, стал грустный и угрюмый. И ужин ему не ужин, и обед не обед. Несколько раз даже замечали, как перед тем, чтоб чего-нибудь съесть, док доставал и нюхал тряпочку, в которую раньше сало было завёрнуто. Бывает же такое. Мы, конечно, помочь доку в его беде были рады, только где же в мусульманском краю сала найти. Примерно так же, как снега в какой-то южноафриканской стране.

И тут ещё случился у дока день рождения. Что подарить имениннику в такой обстановке? Ну, гранату там именную, бутылку «Соловецкой» заныканую, это само собой. А мы с командиром решили: кровь из носа, но сала доку добудем. Объехали с десяток отрядов, вдруг у кого есть, бесполезно. Патроны, тушёнки ящик, владимирцы пулемёт левый предложили, а вот с салом засада. Но, как говорится, свет не без умных людей. Омоновец красноярский сходу в тему въехал: «Вы чего паритесь, ребята, махните на сопредельную, к осетрам. Осетины, они же народ православный, наверняка и сало едят». Как просто всё, оказывается, а мы и не сообразили. В общем, в Моздоке сала достали, да такого классного, загляденье. Надо было видеть, когда мы к ночи заявились в отряд и стали поздравлять дока. На вопрос «Догадайся, что мы тебе достали?» док шепотом спросил: «Неужели сала?»

Бой

Взвод нашего сводного отряда занял блокпост недалеко от станицы Червлённой. Позиции были оборудованы кое-как, хотя мы были не первыми постояльцами. Находившийся до нас взвод ВВшников ушёл дальше. В наследство от них остались три раздолбанных вагончика, две вынесенные огневые пулемётные точки-окопчики и одна точка-окопчик для АГСа. Но главное, кроме окопчиков ВВшное командование передало нам и АГС с расчётом из двух бойцов-контрактников. Также в качестве доброй воли, с барского плеча, нам был оставлен левый, трофейный пулемёт РПК. Это, конечно, радовало, АГС особенно – практически артиллерия. Но вот сами позиции всё-таки были в плачевном состоянии. Нужно было всё не просто приводить в порядок, а практически оборудовать заново. В первую очередь окопы и ходы сообщения. Затем жильё. Возводить всё это нужно было срочно, необходимый шанцевый инструмент имелся, а вот желания копать-строить у бойцов не наблюдалось. Как на грех, практически один молодняк и первоходки, из старых и опытных всего двое. Целый день ушёл на окопы, земля с песком была податлива, копалась легко. Ужинали сухпаем, все были уставшие и недовольные. Большинство посчитало, что командир дуркует и перестраховывается, но прямого ропота не было, наверное, благодаря тому, что работал я наравне со всеми. Выставив на ночь посты, составив график несения службы, спать приказал в окопах. Контрактники демонстративно ушли в вагончик, ну что ж, пусть пока.

С утра, проведя развод и кратенькую политинформацию о текущем моменте, приказал свободным от несения службы заняться оборудованием жилья и кухни. Кухню решили сделать в полуземлянке, под навесом. Вопросов о её необходимости не возникло. Война войной, а кушать хочется всегда. А вот решение вкопать в землю вагончики и усилить крыши накатом вызвало полное непонимание. Боевые действия проходят под Грозным, километрах в тридцати, направление наше неопасное, зачем так напрягаться? Да ещё контрактники, с утра где-то уже успевшие принять, смотрели на всё это с ухмылкой, мутными глазами. Очередь из автомата по вагончику, прошившая его насквозь, немного отрезвила. К вечеру жильё было готово, следующая ночь прошла относительно в нормальных условиях.

Третий день доводили всё до ума. Из отряда пришла машина с необходимым хозяйством. Спальники, бачки, миски, продукты. К вечеру боец, вызвавшийся быть поваром, по прозвищу Макарона, приготовил сносный обед. В общем, жизнь наладилась, и пошли обычные будни блокпоста. Несение службы, связанное с проверкой проходящего транспорта, документов, досмотров. Обследование близлежащей местности на предмет, чем поживиться, рыбки, например, половить, а то и поохотиться. Прослушивание рации, травля баек.

Вечно всем недовольный, постоянно бубнящий что-то себе под нос боец, которого прозвали Мятежников (созвучно фамилии, ну, и по характеру), оказался таёжником, охотником-промысловиком. Прирождённый следопыт и разведчик. Обладатель исключительного слуха и зрения. Такой боец – находка, несмотря на странности характера. Любил находиться в одиночестве, на пост всегда просился один, ночью. А днём просился в поиск, разведать местность, в основном порыбачить на Терек. Я отпускал, в нарушение инструкций, конечно, так кто их там соблюдает! Рыбу Мятежников всегда приносил, за что пользовался уважением. К тому же каждую ночь нёс службу при пулемёте в вынесенном впереди позиции окопчике, сам напросился. Утром, сменившись и поспав немного, снова просился побродить. За пару недель своих поисков кроме рыбы Мятежников снял с десяток растяжек, но главное, обнаружил две лёжки.

Сходив с замом на осмотр места, мы поняли, что за нами наблюдают, не один уже день, причём с двух сторон. Лёжки были свежие, с очень удобных позиций. Уже интересно. Кому это мы понадобились, и главное, зачем? Если предположить прорыв – всё-таки развилка на Моздок и Кизляр – так дальше степь, по дорогам блокпостов, как мухоморов в лесу, не реально. Да и зачем для прорыва длительное наблюдение, сметут влёгкую. Просачивание мелкими группами, для диверсий на железке, например, по ночам без проблем, линии фронта нет. Значит, готовят пакость именно против нас, нашего блокпоста. От уничтожения по-тихому спящих ночью до захвата, опять же по-тихому, постового. Руководству, конечно, доложили, но кроме «перейти на усиленный вариант несения службы, по возможности удвоить посты в ночное время, держать постоянную связь, обеспечить более тесное взаимодействие с соседями (кто бы их знал), мобилизовать внутренние резервы (это, наверное, Макарону дать левый пулемёт)» дельных советов не поступило. Правда, пообещали фейсов прислать, чтоб посмотрели на месте, так нам от этого ни жарко, ни холодно. Ну что ж, будем мобилизовывать внутренние резервы.

В первую очередь нужно скрытно изменить дислокацию, переместить пулемёт с АГСкой. Раз уж нас посчитали, хоть в этом иметь козырь. К тому же за время, проведённое на блоке, запасные позиции подготовлены. Правда, боевой расчёт АГС, состоящий из двух контрактников, доверия не внушает, вечно какие-то полупьяные, где их только берут. Из наших ни с кем не сблизились, видимо, считают себя элитой. Не подчинены мне напрямую, ведут себя демонстративно независимо, хотя и не нарушают грубо. Да и я их особенно не напрягал, как говорят, дарёному коню в зубы не смотрят, что уж есть. Доведя до личного состава изменение обстановки, усилив и мобилизовав, насколько могли, перешли на усиленный вариант. Три ночи прошли спокойно. Может, ерунда, и дёргаться не стоило, бойцов изматывать? Мало ли, ну, понаблюдали, всяко бывает.

Началось, как всегда, неожиданно. На исходе четвёртой ночи, только уснул после проверки постов, меня подбросили короткие очереди, и сразу пара взрывов – подствольник. Выкатившись кубарем в окоп, пытаюсь сориентироваться, но поздно. Канонада пошла не по-детски. Такое ощущение, что отбиваемся минимум от батальона. Что называется, беспорядочная стрельба. Радует, что паники нет, бойцы чётко заняли места, согласно боевому расписанию. Но вот куда стрелять, похоже, непонятно. Среди такого бедлама вдруг ясно слышу пулемёт Мятежникова. Лупит короткими очередями, чётко. Значит, видит цель, знает. По ходу сообщения – сразу к нему.

– Что, Саня, говори.

– Там четверо, в тростнике, – показывает направление, – ещё трое залегли в канаве, молчат. Подствольник хлопнул оттуда, из-за насыпи, не достать, АГСники где?

Соображаю, что АГСа не слышу, ладно, сейчас. Из хода сообщения напрямую для скорости перекатываюсь в окоп, здесь трое, всё, как учили. Показываю направление, где Мятежников видел троих, определяю сектор.

– Не палите в белый свет попусту, внимательнее.

Бегу дальше, отмечаю: «Заработал пулемёт, длинными бьёт, издалека, похоже, не прицельно. Где же АГС, почему молчат? Зря я их выставил вперёд, надо было оставить на старой позиции. Или вообще не добежали, или… не хочется об этом».

Так, и здесь трое, хорошо. Стреляют уже без дури, короткими. Перекрикиваю стрельбу:

– Двое на месте, один со мной, – дёргаю бойца, понял.

Бежим с ним в сторону АГСников, выскакиваю из окопа, отмечаю – боец за мной, молодец. Два кувырка, и вваливаюсь в окоп. Мама дорогая, рукопашка. На дне окопа возятся двое. Бью верхнего прикладом, сортировать некогда. Сверху падает мой боец, не понимает ничего. Оттаскиваю обмякшего верхнего, внизу контрактник. Пытаюсь поднять за грудки, что-то мычит. Два раза бью наотмашь по морде, не, не помогает, дико крутит глазами, мычит, как карась хватает ртом воздух. Понятно, придушили. Оборачиваюсь… блин, лежит второй… контрактник. Начинаю соображать, что это было, мыслей нет. Мой боец в таком же состоянии, смотрит непонимающе, молчит. Стараюсь привести мысли в порядок, трясу головой и слышу тишину. Короткая очередь… тихо… очередь. Стреляют мои. Минута, вторая… тихо. Всё. Боя нет, ранний-ранний рассвет. Оставляю своего с контрактниками и иду к Мятежникову.

– Ну что, Саня, жив?

– Нормально, командир. Похоже, ушли. Так, пощупали. Что там с АГСом?

– Да хрен их, не понял пока. Спасибо, Саня.

– Да ладно.

Через полчаса начальство в сборе. ВВшные тоже. Своим кратенько доложил.

– Напишешь подробный рапорт.

– Есть.

– Молодец, позиции грамотно выставил, видно бывшего военного, не наши менты.

– Ментов, как и военных, бывших не бывает.

– Не умничай, рапорт пиши, всё-таки ранен один.

– Не понял, кто ранен? Все целы.

– А контрактник?

– Так он сам в темноте головой о косяк, когда выскакивал. Воевать торопился.

– Ладно, разберёмся.

Начальство уехало. ВВшники забрали своего раненого, обещали замену. Хорошо я его приложил. Ладно, хоть успел предупредить, что об косяк. Что же у них всё-таки произошло? Зову второго:

– Ну, рассказывай, боец, что там было-то?

– Командир, я ефрейтор, первый номер, а этот козлина говорит, что он первый. Меня сам ротный назначил. В АГС вцепился, хотел стрелять, я его оттаскивать, так он на меня в драку, потом душить стал. Хорошо, что ты ему врезал, придушил бы, гад.

– Ну, вы, блин, даёте, рэмбы.

– Так я же первый номер…

– Ладно, вали, отдыхай, спецназ.

Эта история долго ходила по отрядам в разных вариантах.

Незабудка

Шла война. Ненужная, непонятная, жестокая и подлая. Был август 96-го. На Кавказе было жарко во всех отношениях. По всему региону стояла жара, а в Чечне шли бои. Мы боролись с бандитами и террористами, они отстаивали свою правду и свою свободу. Можно до хрипоты, до драки спорить, кто прав, кто не прав. Я расскажу всего лишь о маленьком, никому не известном кусочке войны.

Нам повезло. Мы оказались просто на курорте. Маленький блокпост у маленького села Гудермесского района, на пересечении никому не нужных просёлочных дорог. Практически никакого движения, полная расслабуха и благодать. Гарнизон наш состоял из двенадцати бойцов и ризеншнауцера Харта. Продуктами мы были обеспечены на все положенные две недели. Из развлечений – рация. Работала, правда, не всегда, лучше почему-то ночью. Тут и начиналось веселье. Остряки и с нашей стороны, и от нохчей упражнялись по полной. Но других развлечений не было, приходилось довольствоваться этим. Конечно, иногда давалась грозная команда «Не засоряйте эфир», но на это никто не обращал внимания. И вот однажды рация попросила не засорять эфир приятным девичьим голосом. Как ни странно, на остряков просьба подействовала. Такой чистый, юный девичий голос в этом хаосе, хрипе и матах, наверное, был как луч, как какое-то светлое пятно в темноте южной ночи. В общем, с этого момента мною был наложен запрет на радиохулиганства. Развлечений не стало вообще, а я стал больше времени проводить у рации. Девушку звали Незабудка. Мы обменялись позывными, смешно. О чём можно говорить по рации? Да ни о чём. Можно было просто слушать, как Незабудка кого-то вызывает, как говорит. Просто голос. Иногда она вызывала меня: «… ответь Незабудке». Практически роман. Я не знал, и не знаю сейчас, кто она, Незабудка, из какого города, региона, как выглядит, ничего вообще.

Так было почти две недели. Потом была война. Мы не знали, что началась операция «Джихад». Нас выбили с блока, выбили с треском. Рация, как обычно, «сдохла», боеприпасов – по два магазина, и ночью мы ушли по ущелью. Троих несли, но без потерь. Радист тащил рацию, пытался реанимировать, безрезультатно. Шли на Дагестан, без связи, без дорог, какими-то козьими тропами, обходя любые признаки жилья. На четвёртый день нарвались. Били сверху, спасал отвесный склон, но долго так продолжаться не могло. Огрызаться было практически нечем. В общем, финиш. Вот тут и случилось чудо, иначе назвать нельзя. Четыре дня молчавшая рация заговорила. Меня вызывала Незабудка, запрашивала наши координаты, обстановку, в которой я и сам не ориентировался. В это время две вертушки с ходу зашли над ущельем для атаки, и огонь прекратился. Через два дня мы были уже в Хасавюрте, где я попал под раздачу. Жизнь научила не верить в чудеса, но тот случай… До сих пор в душе хочется верить, что спасительные вертушки прислала Незабудка.

Малыши

После совещания в Ханкале нас с замполитом заманили в гости наши собрята. Их маленький отряд, пятнадцать человек, стоял в Грозном, рядом совсем, двадцать минут – и на месте. Отказаться от предложения Славки, двадцативосьмилетнего подполковника, командира СОБРов, было невозможно. Ему привезли из Кизляра канистру «конины» прямо с завода. А ещё осетра. Шашлык из осетрины – это что-то! Замполит практически непьющий, что такое шашлык из осетрины, вообще не в курсе. В общем, тёмный человек. В командировке первый раз, и поклялся, что последний. На этом я его и купил.

– Поехали, Вован, хоть Грозный посмотришь, сфоткаешься, будешь внукам показывать, мол, развалил сам лично весь город.

– Да, вообще никакие отказы не принимаются, – поддержал меня Славка, – я вам Малышей покажу. Да и осетрина уже замочена. Часика на два, и вечером к себе вернётесь. Когда ещё с земляками свидишься.

– Ладно, уломали, – согласился замполит, – про ваших Малышей слышал, что, действительно не отличить?

Про Малышей знали все. Два брата-близнеца, совершенно одинаковые. Ростом под два метра, ну и весом килограммов по сто пятьдесят. Я-то их видел, как две капли, хотя для капель великоваты, скорее, двое из ларца, Саня и Андрюха. Как и большинство здоровяков, застенчивые и добродушные, всегда улыбаются. Не очень, правда, разговорчивые, слова не вытянешь, но познакомиться стоит. Разговорчивых у СОБРов хватало, их рассказы, приколы и анекдоты можно слушать – не переслушать. Ну и, конечно, кизлярский коньяк с осетром – аргумент убийственный. Поехали.

Когда коньяка канистра, да хорошая компания, да шашлык из осетра, время имеет свойство терять актуальность, и за пять минут пролетает час, а то и больше. Даже малопьющий замполит попал в этот временной капкан. Вечер и команда «Стоп, колёса» были для нас неожиданностью. Ехать категорически нельзя, накроют свои, если не чужие. Командир у нас – мужик понимающий, байку про два проколотых колеса выслушал спокойно. Тем более, что из канистры для него отлили, о чём Славка ему, конечно, сказал.

– Утром жду, аккуратнее там, – ну, золото не командир.

Несмотря на трудную ночь – пить с СОБРами – не шутка, – с утра собрались, даже относительно здоровы. И тут Славке пришла идея выделить нам сопровождение. На всякий пожарный. Мы отнекивались.

– Да брось ты, белый день, спокойно давно, доедем без проблем.

– Я решил, всё, – хрен с ним поспоришь.

В сопровождении на «буханке» два Малыша, мы так и не научились их различать. Мы сзади на «Урале». Фугас рванул, когда мы были под станицей Толстой Юрт. Взрыв был конкретный, наш «Урал» откинуло на метр, Вовка выбил головой боковое стекло и повис на двери. Мне показалось, что мозги вылетели из ушей, а в пустой голове со страшной силой лупит колокол. Инстинкт заставил открыть дверь, вытолкнуть замполита и упасть вниз. Пятеро наших бойцов залегли за колёсами, приготовились. Всё плыло, колокол лупил, упала темень. Очнулся я в медпункте отряда, док перевязывал замполитовскую голову, я лежал на кушетке. Колокол в голове больше не бил, да и вообще была полная тишина. Слух вернулся через пару дней, сначала с одной стороны, потом полностью.

А СОБРовская «буханка» сгорела, и в ней Малыш Андрюха. Саня вылетел вместе с дверью, полгода в госпитале и пенсион по инвалидности. Я встретил его лет через десять, случайно, на набережной. Если бы не сказали, кто это, ни за что бы не узнал. От Малыша осталась половина. И он больше не улыбался.

Дети на войне

Я не о детях, и в общем даже не о войне. Об этом и так много, что тут добавлять. Как всегда, о своём маленьком отрезочке жизни, который стал очень важным для меня, в чём-то перевернул мировоззрение, отношение к происходящему, заставил смотреть по-другому на происходящие события. Этот маленький отрезочек, всего в несколько дней, заставил переосмыслить и пересмотреть многие, до того понятные, устоявшиеся взгляды. Не зря говорят, что когда какие-то события касаются именно нас, конкретно, а не в общем, не по телевизору и в лекциях, мы воспринимаем их в другом свете, в другом ракурсе. А возможно, так только у меня, только личное субъективное мнение.

Так получилось, что мои старшие дети росли без меня. Ну, не получилось у нас с их матерью. Разные характеры, воспитание. Всё разное. Она из большой семьи, а я детдомовский. Она привязана к дому, я больше кочевой, коллективно ориентированный. И когда началась моя служба по гарнизонам, с бытовой неустроенностью и всякими военными прелестями, её это устроить не могло, всё рухнуло окончательно. Она с детьми осела в деревне у своей мамы, в своей большой семье, а я служил и в гражданской жизни себя не видел. По мере возможности я навещал детей, раз в год, в отпуске. Так бывает, многие расходятся, и хотя это не есть хорошо, но не трагедия. Трагедия случилась, когда она умерла. Совершенно неожиданно, очень молодой. Это действительно трагедия, потому что это нельзя исправить, изменить или отменить. Это случилось.

С её родителями были невероятно трудные переговоры. Они всегда хорошо ко мне относились, всегда поддерживали и заступались. Никогда не были против моих приездов, общения с детьми. Даже когда я женился второй раз и приезжал с детьми от другого брака, они не были против, наоборот, считали, что дети должны общаться и знать друг друга. Но тут, в вопросе о дальнейшей судьбе старших детей, они заняли совершенно жёсткую позицию. Дети остаются с ними. Всё. Никакие мои доводы, например, что имею законное право и т. д., не принимались. Вопрос решён. Дети ходят в школу, дети привыкли к семье, им здесь лучше. В итоге я согласился. Правильно это или нет, сколько людей, столько мнений.

Вот с этого периода и начались сложности в общении со старшим сыном. Я, как и раньше, приезжал в отпуск. И если с дочерью никаких проблем не возникало, она всегда была рада нам, с сыном было всё сложно. Он демонстративно отказывался общаться со мной, уходил, не разговаривал, всячески избегал. Не помогали ни бабушкины беседы, ни мои. Детская обида засела очень глубоко и сильно.

Жизнь, конечно, продолжалась, дети росли. Нестабильные девяностые, безденежье, неразбериха в службе. Сокращения, восстановления. Потом сплошные южные командировки, в общем, нормально. Напряжёнка в отношениях со старшим, конечно, беспокоила, но понемногу я с этим смирился. Их бабушка мудро рассудила, что время лечит, и всё наладится. Мне ничего другого не оставалось, как принять такую линию и ждать.

В конце двухтысячного мы располагались недалеко от Грозного. Рядом стояли ВВшники, пацаны-срочники. Мы-то в основном люди взрослые, быт свой наладить умели, опыт всё-таки. А они, со своими такими же пацанами-офицерами, не очень. Вечно грязные, оборванные, полуголодные и перепуганные. Зрелище печальное и грустное. И вот тут поселилась и засела в моей голове мысль, что мой старший где-то здесь. И так сильно засела, что спать не мог, прямо навязчивая идея. Знал, что призвали, служит, но где, не знал. Личной связи у нас так и не было. При очередном посещении главного штаба достал я одного знакомого штабиста: «Узнай, успокой душу, места не нахожу. Знаю, что непросто, списки частей надо прошерстить, даже род войск не знаю, но очень прошу!» Хороший парень, с пониманием отнёсся, просьбу выполнил, спасибо ему. Через несколько дней прислал мне записку: «Не подвело тебя чутьё. Псковская дивизия ВДВ, батальон такой-то, рота такая-то, базируются под Самашками». Какое на меня это произвело впечатление, сказать не могу, не умею, вернее. Сказать, обухом по голове, так нет, ждал чего-то подобного. Ждал, но не верил, не хотел верить. А тут бац! В общем, наверное, близко будет, что земля под ногами зашаталась. И сразу: «Ну почему именно мой, неужели мало того, что я здесь. Он же ребёнок совсем». В общем, соседи ВВшники – это так надо, война, куда деваться. А вот почему свой на этой войне, осознать не то чтобы непросто – невозможно, не раскладывается по полочкам.

Когда земля под ногами качаться понемногу перестала, и сознание начало раскладывать факты по ячейкам извилин, решение ехать пришло моментально. Командир сначала никак: «Ты соображаешь, что несёшь, с меня погоны снимут вместе с головой, случись что. Где мы и где Самашки, семьдесят километров по неконтролируемой территории. Я как тебя прикрою, это же дня два как минимум?» Но в итоге в ситуацию вник, понял, что лучше отпустить и прикрыть, чтоб дров не наломал. Ильич вообще мужик отличный, мы с ним не первый раз вместе. Разрешил взять «Урал» и пятерых бойцов, на три дня. На следующий день мы пристроились к попутной колонне и отправились.

Ближе к вечеру мы добрались до места, колонна пошла дальше, мы свернули к десантуре. Своего я увидел сразу, как раз на посту стоял, у шлагбаума. Похудел, но выглядит бодро. Документы на машину проверил, в кузов заглянул, всё по делу. На меня не обратил внимания, мало ли тут ездят, документы в порядке. На блоке тормознули, позвали старшего. Молоденький старлей подошёл, представился.

– Я к тебе, старлей, дело есть, – говорю.

– Проходите, пообщаемся, – в землянку свою пригласил.

Бойцы жили в палатке. Позиция оборудована грамотно, окопы в полный профиль, порядок виден. Не зря учили.

– Разговор у меня долгий, не по службе, «шкурный» интерес имею, поэтому я своих отпущу, они в Самашках тормознутся, а сам задержусь у тебя.

– Не вопрос, – говорит.

Вижу, не сообразит, в чём дело, занервничал. И я не тороплюсь, всему своё время. Мои бойцы уехали, мы прошли в землянку со старлеем, ничего, уютненько. Достаю коньяк, вижу удивление.

– Да расслабься ты, – говорю, – сказал же, вопрос у меня личного характера, не служебный.

Ладно, выпили по маленькой. Начал расспрашивать, как служба, как бойцы, всё ли нормально. Опять старлей напрягся, не поймёт, что хочу. А я не могу сразу так, в лоб. Говорю:

– Боец вот на шлагбауме сейчас как?

– Ничего, подготовленный, физически развит, резковат, правда, немного, а что случилось-то?

– Так сын это мой, – отвечаю.

Старлей рот забыл закрыть, очень, видать, неожиданно. Когда в себя пришёл, подскочил:

– Сейчас я его подменю.

– Не надо, пусть до смены, как положено. Потом дай пообщаться, – а самого что-то начало потряхивать, думаю, надо немного в себя придти.

В общем, провёл я у десантников ночь. Сидели с сыном в командирской землянке, говорили. Нам никто не мешал, по сотке выпили, старлей разрешил. Переговорили обо всём на свете. С тех пор непоняток и напрягов между нами нет. В феврале десантники сменились, без потерь. А в марте и мы домой. Это была моя последняя командировка. Больше не ездил. Что-то надломилось внутри. Все понимают, что война – штука вредная, лживая и поганая. Но привыкают к ней, как к работе. Есть такое слово «надо». Только вот одно дело, когда сам. А вот когда свой ребёнок на войне – это другое. Принять и понять это нельзя, привыкнуть – тоже.

Как я был генералом

В одну из кавказских командировок местные рассказали, что во время правления ваххабитов почти в каждом населённом пункте был свой генерал. Такой вот сельский ваххабит-начальник, набрав себе десяток бойцов, объявлял себя, по меньшей мере, бригадным генералом. Кто-то из ребят в шутку заметил:

– Петрович, раз у тебя тридцать бойцов в подчинении, то ты по местным меркам тоже как минимум генерал, – и иногда в шутку стали так называть.

Однажды мы заехали в кафешку-шинок съесть по шашлыку. Расположились за дощатым столом, сделали заказ пожилому хозяину-чеченцу, сидим, ждём. И тут один из моих бойцов громко спрашивает, обращаясь ко мне:

– Товарищ генерал, разрешите по бутылочке пива, жарко.

Я, конечно, в шутку, напустив важности, сколько умел, и разрешил:

– Ну, только по одной, не больше.

– Есть, товарищ генерал, – в шутку козырнул боец и обратился к хозяину. – Уважаемый, у тебя пиво холодное есть? Наш генерал разрешил по бутылочке.

– Канечна есть, дарагой, канечна есть, самае халодное, самае свежие, – засуетился хозяин, начал сметать с досок стола несуществующие соринки и быстренько выставил пять запотевших бутылок «Балтики 3».

Шашлык получился хорошим, поели с удовольствием. Но когда попытались рассчитаться, от денег старый чеченец отказался наотрез:

– Какие такие деньги? Товарищ генерал, заходите всегда, старый Иса готовит самый лучший шашлык и всегда рад таким гостям.

Из природной скромности я не стал разочаровывать старого Ису, что вовсе не являюсь генералом. Кроме того, пользуясь своим временным генеральским служебным положением, ещё несколько раз заезжал с ребятами отведать вкусный шашлык к такому щедрому хозяину.

Перед отъездом домой я отправил владельцу кафешки, старому Исе, кое-что из продуктов – тушёнку, крупы, макароны – и несколько бутылочек «Fairi». Тот остался доволен вниманием «генерала».

Последний бой Волошина

Командировка подходила к концу, практически закончилась. Новый отряд уже был в Моздоке и сегодня после обеда должен был прибыть на место. Два, ну три дня на смену, три-четыре дня пути и дома.

– Всё, похоже, спор у замполита я выиграл, – с улыбкой подумал Волошин. – И то, нечего спорить со старыми, жизнью умудрёнными.

Пару недель назад, как обычно бывает перед концом командировки, по отряду поползли слухи, что смены вовремя не будет, что новый отряд то ли ещё не собрали, то ли не успели обучить, поэтому ещё пару недель, как минимум, придётся службу тащить сверх плана. Даже замполит на эти стандартные байки купился:

– Как думаешь, сменят вовремя? – пристал он к Волошину.

– А куда денутся? Конечно, сменят, не гоняй, Володя, к восьмому марта дома будем, жёнам в подарок.

– Хорошо бы, а то бойцы нервничают, устали все за полгода, домой хотят. А мне вообще этот Кавказ уже поперёк горла, не моё это, я же гуманитарий, три образования гуманитарных имею, какая война. Приеду домой и рапорт на пенсию, хватит, выслуга есть, свой служебный и гражданский долг исполнил честно, жена дома, дочь… Так думаешь, сменят вовремя, и восьмого точно дома будем?

– Точно тебе говорю. Не веришь – давай забьёмся.

– Давай, – согласился замполит, – на что?

– Да на что хочешь.

– На один зелёный американский рубль.

– А чего на один-то, может, на сотенку? – поднял Волошин ставку.

– Не, сотни у меня нет, а один дома лежит, на развод. Да и была бы сотня, отдавать жалко, а так доллар, всё по-честному и не накладно, – привёл свою аргументацию Володя.

И вот смена уже на подходе. При таком раскладе можно даже числа шестого до дому добраться, закончилась командировка. С точки зрения службы прошло всё нормально, даже, можно сказать, удачно, пара стычек с какими-то индейцами не в счёт, да и обошлось без потерь. А так – обычная рутинная работа, блокпосты, проверки на дорогах, уничтожение подпольных мини-заводиков по перегонке нефти. Главное, целы и едем домой.

А вот с психологической точки зрения командировка действительно выдалась тяжёлая, нервная, да и длинная, по шесть месяцев ещё не ездили. Случай с майором-«предателем», тридцать лет честно отслужившим и не заработавшим квартиры, как-то наводил на мысли нерадостные, квартиры у Волошина не было тоже. Был, правда, домик в деревне, требующий огромного ремонта, а лучше перестройки, да у жены маленькая служебная двушка в гарнизоне. Лучше, конечно, чем у майора, но всё же небогато. Замполит вон на пенсию собрался, а Волошин его на пять лет старше.

Подрыв машины земляков-СОБРовцев – очень грустная страница, жалко ребят, жалко семьи. Но больше всего выбила из колеи встреча со старшим сыном Славкой. О такой встрече Волошин не мечтал никогда, просто не мог себе представить. Всё ясное и понятное до сей поры рухнуло, провалилось, покрылось неизвестностью и непредсказуемостью. Осознать, что его дети могут оказаться здесь, в этой непонятной мясорубке, было выше его сил. Что-то пошло не так, что-то надломилось и заныло, как застрявший в плоти осколок. Завтра, всегда понятное и чёткое, как будто затуманилось и растворилось.

Смена между тем подъезжала, это были три зелёных вагона, подцепленные к бронепоезду «Козьма Минин». Волошин и два бойца, изображающие почётный караул, сопровождение и охрану, к встрече нового отряда вышли на перрон. У перрона остановился сам бронепоезд, из штабного вагона выскочил командир в полосатой майке и чёрном берете:

– Привет, Волошин, я тебе смену привёз, с тебя пузырь, только давай там, выгружай их поживее, мне ещё до Ханкалы надо засветло, – поздоровался на ходу и побежал к линейщикам, база которых находилась на вокзале.

– В твоей консервной банке пузырь разобьётся, нас обратно повезёшь, в грелку налью, – крикнул ему вслед Волошин и заторопился к вагонам.

Тут чуть не произошла первая накладка, из-за которой спор замполиту, а также зелёный американский рубль можно было и проиграть. Первым из вагона выпрыгнул боец в бронежилете, каске и с автоматом, за ним полковник в такой же экипировке, да ещё и со «стечкиным» в деревянной кобуре. Не иначе, воевать собрался серьёзно. Потом на землю спустился ещё один полковник, этого Волошин знал, один из замов начальника управления Заимов – сопровождающий. Волошин представился.

– А где командир? – поздоровавшись, спросил Заимов. Видимо, встречающий начальник штаба высокий чин не устраивал.

– Командир с частью отряда выехал в Моздок, товарищ полковник.

– Как в Моздок? – полковник озадачился. – Он должен с нами ехать в Ханкалу, для проведения процедуры смены отрядов.

– Какая Ханкала, товарищ полковник? – теперь уже озадачился Волошин. – Отряд базируется здесь, пересменка здесь, новый командир отряда после смены съездит в Ханкалу сам, представится руководству группировки. Надо выгружать отряд, следовать на базу и готовить смену блокпостов. Завтра до обеда надо всех поменять, и нашему отряду с бронепоездом убыть в Моздок.

– Нет, – упёрся Заимов, – у меня приказ следовать в Ханкалу.

– Так вы можете следовать, товарищ полковник, – Волошин понял, что смена может задержаться на неопределённое время. – А отряд-то куда тащить? Его там никто не ждёт, поймите.

– Ну, не знаю, – сопровождающий был в растерянности, – ты что думаешь? – обратился он к командиру нового отряда.

– Я как вы, товарищ полковник, приказ был – смена в Ханкале, – с готовностью выпалил полковник со «стечкиным».

Волошин готов был взвыть трёх этажным матом, но всё вышло гораздо эффектней. От вокзала бежал командир бронепоезда, размахивая руками и крича. В переводе на цензурный язык речь его была следующего содержания:

– Вы чего тут митингуете, клоуны? Мне ехать надо, сапёрная разведка час как прошла, на фугас меня хотите отправить, недоумки? Пятнадцать минут вам на разгрузку, или я отцепляю ваши вагоны к чёртовой матери. Пятнадцать минут и ни минутой больше, поняли? Идиоты, – с этими словами он развернулся и побежал к своему бронепоезду.

Полковники застыли с круглыми глазами, первым очнулся Заимов:

– Это кто?

– Командир бронепоезда, полковник Свищёв, – пояснил Волошин.

– А чего это он? Странные тут у вас взаимоотношения.

– Нормальные, товарищ полковник, им ещё до Ханкалы ехать, а фугасы в этих краях ставить любят, так что понять можно, кому хочется ночь у подрыва стоять, в степи.

– Ну, что встал? – перекинул своё внимание на командира прибывшего отряда Заимов. – Не слышал, пятнадцать минут на всё про всё, командуй выгрузку.

Всё закрутилось, бойцы начали быстро выгружаться из вагонов, выносить вещи, ящики и коробки, дело сдвинулось. Когда всё было уже закончено, со стороны соседнего села два раза громко ухнуло, и началась беспорядочная автоматная стрельба. Вновь прибывшие насторожились. Но командир отряда не дал времени на осмысление происходящего, а, выскочив из вагона, где, видимо, проверял, всё ли выгрузили, что было воздуха в лёгких заорал:

– Отряд, занять круговую оборону, приготовиться к бою! – и сам первым плюхнулся на насыпь. Бойцы Волошина переломились пополам со смеху. Некоторые, из нового отряда последовали примеру командира, но большинство оставалось стоять, ничего не понимая.

– Товарищ полковник, – Волошин, сдерживая смех, присел перед командиром, – вставайте, не надо круговую оборону, пойдёмте на базу.

– Так стреляют, – не понял веселья полковник.

– Это не нам стреляют, это в соседнем селе, далеко. Веселятся, может, или наоборот, взгрустнулось, здесь так бывает, не обращайте внимания, поднимайте отряд.

На следующий день с утра новый отряд поменял блокпосты и внутренний караул. Сменившиеся после обеда загрузились в вагоны и, счастливые, что командировка закончилась, отправились в Моздок. Больше неожиданностей не было, в Моздоке пробыли ещё сутки и уже обычным поездом, без брони, выехали в сторону дома. До Москвы доехали быстро, Волошин напомнил замполиту про должок, тот не возражал, возвращение домой, да ещё к женскому празднику, того стоит. Но с Москвы снова что-то пошло не так, возможно, чей-то хитроумный план, но скорее обычное головотяпство. Потолкав ночь вагоны по тупикам, наконец, к кому-то прицепили, и поезд поехал. Каково же было удивление, когда на следующий день отряд оказался в своих вагонах, загнанных в тупик на неизвестной станции. Отобрав наиболее трезвых и опрятных бойцов, выслали разведку. Вернулась разведка быстро, выяснив, что это станция Бологое, а больше никто ничего не знает.

Командир отряда, никогда не терявшийся ни при каких обстоятельствах, в этот раз, похоже, происходящего не понимал:

– Какое Бологое? Это же в другую сторону, они чего нас, через Питер отправили, такой крюк! – и кивнул Волошину. – Пойдём, надо прояснить, ерунда какая-то получается.

Ни начальник станции, ни военный комендант толком пояснить ничего не могли, откуда, зачем и главное, что теперь делать с отрядом, никто не знал. Начались звонки и переговоры с железнодорожным начальством, а прибытие отряда домой к международному женскому дню, похоже, снова оказалось под угрозой. Вместе с тем под угрозой оказался и зелёный американский рубль, почти уже выигранный в споре с замполитом. Тогда командир, умнейший всё же человек, пошёл на хитрость:

– Послушай, товарищ начальник, – начал он ласково, наклонившись над столом главного станционного руководителя, – у меня сто вооружённых бойцов, которые шесть месяцев провели в окопах, в боевых условиях. Сейчас они сообразят, что их завезли куда-то не туда, они же в мыслях уже почти дома, не знаю, как их удержать от необдуманных поступков. Может ты, дорогой начальник, найдёшь какой-никакой паровоз и отправишь нас от греха побыстрее. Ну, зачем вам тут сто вооружённых бойцов, подумай, а?

Вежливость и задушевность командира на станционных подействовала. Не более чем через час вагоны с отрядом были прицеплены к тепловозу и ночью доставлены в Ярославль. И уже следующим вечером, седьмого марта, поезд с отрядом переезжал Северную Двину, дома.

Оркестр грянул «Славянку». Перрон заполнился встречающими родственниками, милицейскими и городскими руководителями, прессой. Навстречу встречающим из вагонов повалили бойцы отряда. Смех и слёзы, визг детей и вспышки фотоаппаратов, оркестр надрывается бравыми маршами, праздник, не сравнимый ни с чем, праздник встречи. Волошин, оказавшись на перроне, искал глазами и не мог найти Татьяну. Что такое, жена не приехала встречать, такого ещё не бывало. Не знать о времени прибытия отряда она, работая в отделе, точно не могла, наоборот, должна была оповестить других. Что случилось? И тут Волошин увидел. Татьяна стояла у самой лестницы, позади всех встречающих, прислонившись к перилам, такая маленькая, худенькая, и плакала. Даже не плакала, просто слёзы текли непрерывными капельками по лицу и падали в снег. Волошин рванул навстречу потоку, через встречающую толпу:

– Ну, ты что, Тань? Всё хорошо, я дома, приехали, нормально всё, Тань, ты чего?

Татьяна уткнулась в бушлат, продолжая плакать.

– Что случилось, чего ты? Ну, не надо, сейчас вооружение сдадим и домой, чего ты? Праздник завтра, я вина привёз разливного, отметим, не плачь.

– Я так устала, если бы ты знал, как я устала, – всхлипнула Татьяна. – Конечно, всё хорошо, ты дома, и праздник, всё хорошо.

Домой Волошин ехал с каким-то смутным предчувствием тревоги, как встретила жена, настораживало.

– Может, на работе какие проблемы, – думал он, – мало ли, или дети что.

Войдя в квартиру, бросил сумку в прихожей:

– Там в стирку всё, Тань, я помоюсь, долго ехали, кругами какими-то, – а сам украдкой заглянул в лицо, глаза сухие, уже хорошо.

Из кухни вкусно пахло жареным мясом и печёным.

«Нормально всё, – подумал, – ждала, готовила».

Стол, как всегда, был хорош, умеет Татьяна готовить. Волошин достал полторашку домашнего вина, подаренную муллой Адамом, разлил по бокалам.

– Ну, за встречу!

Выпили, помолчали.

– Когда обратно? – Татьяна смотрела в упор.

– Куда обратно? – не понял Волошин. – Я только приехал.

– Туда, туда, на войну когда снова поедешь?

– Да я как-то не думал.

– А ты подумай, когда мне снова отправлять, когда ждать, как? Ты подумай, не думал он. Ты вообще думаешь когда-нибудь, о нас, например, или только о себе, только о своей службе, о бойцах своих, а мы есть в твоей жизни? – Татьяна говорила резко, как молотком по гвоздям.

Такого от своей мягкой и покладистой жены Волошин не ожидал.

– Ты чего, Тань, ты же сама офицер, понимаешь, служба есть служба.

– Да я-то понимаю, и службу свою исполняю, подшиваю бумажки, в сейф складываю, сроки соблюдаю. А ты? Тебя кто гонит в эти командировки? Пятый десяток разменял, не навоевался, не наигрался в войну. Белый уже весь, а всё надо, не уймёшься никак. Для тебя тут дел нету? Кого ты там защищаешь? А кто нас защитит тут? Думал об этом.

– Вас что, обидел кто? – Волошин не мог понять такого поворота событий.

– Да никто нас не обижал, не в том дело. Устала я, устала и вымоталась вся. Ждать, бояться, переживать, ночей не спать устала. Это вам там хорошо, привыкли, скачете по своим горам, как козлы.

– За козлов ответишь, – попытался пошутить Волошин. Татьяна шутку не приняла.

– Отвечу, я за всё отвечу, а вот ты мне ответь, ты знаешь, как на каждый звонок подпрыгивать, как домой бежать с работы быстрей, новости посмотреть, как письма ждать и получать бояться, знаешь? А когда машину вашу подорвали, знаешь, сколько я успокоительного выпила, а уснуть всё равно не могла?

– Это не нашу, это СОБРов.

– А мне кто об этом сказал? Мы из новостей узнали, что машина наша. На работе неделю телефон разрывался, об этом ты знаешь, думал? Славка твой там, Серёга в училище, офицером будет, тоже туда?

– Таня, не дави на мозоль.

– Мозоль, говоришь, да у меня вся душа – мозоль, куда ни прикоснись – везде больно. В общем, так, Волошин, я долго думала, долго и трудно, пора тебе делать выбор, или война, или семья. Нет больше другого выбора, нет и быть не может, не тот у нас уже возраст, чтобы сердце друг другу рвать. Такой мой тебе сказ.

– Покурю пойду, – Волошин взял сигареты и вышел на площадку.

Закурил. Мысли в голове скакали, как сумасшедшие, с одного на другое.

«Хорошо, что ещё не знает, что мы в другой машине ехали. И про Славку зря я ей рассказал, лишнее расстройство. Вон как прорвало, прямо битву при Ватерлоо мне устроила, долго копила, вот и выплеснула. А с другой стороны, я больше и не собирался никуда ехать, хотя после каждой командировки так думал, потом ехал всё равно. Может, правда, пора завязывать, права Татьяна, пятый десяток, не те годы».

По лестнице поднимается сосед сверху:

– О, здорово, Петрович, с возвращением!

– Здорово, спасибо!

– Ну, как там, в тёплых краях? У нас вон, снегу по уши, а там, небось, и нету.

– Нормально там, и снегу нету.

Сосед, поняв, что к разговору Волошин не расположен, пошлёпал дальше.

«Нет, а всё же права, наверное, Татьяна. Что мы знаем, как им тут без нас? Я – солдат, а что-то как узнал, что Славка на войне, места себе не находил, а тут женщина, – продолжал свои мысли Волошин. – Точно права, не поеду больше никуда, да и вообще, пора на пенсию. Домик надо ремонтировать, огород, курочек завести, а может, и кроликов. Выслуги-то лет тридцать со всеми льготами наберётся, хватит».

Затушив третий окурок в консервной банке, стоящей на подоконнике, Волошин вернулся в квартиру:

– Всё, Тань, решил, твоя победа в этом бою, больше никуда не еду. Будем дом ремонтировать, лето скоро, хватит на самом деле.

Татьяна впервые с момента встречи улыбнулась, уж кто-кто, а она-то знала, раз сказал, значит, решил, так и будет.

Через два года Волошин ушёл на пенсию, всё-таки обычная служба, без командировок, была пресновата. А ещё через два года у Волошиных родился сын, маленький непоседыш. Значит, всё правильно, значит, жизнь продолжается, и свой последний бой Волошин проиграл не зря.

Мультики

Маленькая колонна втянулась в ущелье полностью. Волошин, сидевший на второй броне, оглянулся: за двумя «Уралами» и уазиком БТР с бойцами. Шесть единиц техники, два отделения сопровождения, в крытых брезентом машинах – новый отряд, руководство – в уазике. Всё, как всегда, только дорога почему-то незнакомая, ущелье тёмное, узкое, как щель, солнце здесь, похоже, появляется на пару часов в день, не больше. Скорее бы уж закончилось, Волошин снова повернулся вперёд. Что за бред? Прямо перед колонной, посреди дороги, стояла пушка. Маленькая, на каких-то мотоциклетных колёсиках, похожая на сорокапятку из фильмов про войну. Вокруг столпились с десяток бородатых моджахедов в длинных белых рубахах-пируханах и шапках-пуштунках. Они ничего не делали, просто стояли и улыбались. Беззвучный выстрел, пушка выплюнула пламя, и головной БТР медленно скатился в пропасть вместе с сидящими на броне.

Волошин спрыгнул на ходу и перекатился за камень. А пушка уже стреляла, не переставая, как пулемёт. Взрывов не было, просто машины и БТРы съезжали в пропасть, в полной тишине, вместе с бойцами. И вот на дороге они уже одни, афганские моджахеды с сорокапяткой и Волошин. Ствол пушки начал рыскать вверх-вниз, по сторонам, выискивая новую цель.

«Надо стрелять, надо стрелять», – но предохранитель никак не опускался, как будто приваренный сваркой. И тут включился звук. Моджахеды хохотали, громко, на всё ущелье. Яркая вспышка света, Волошин вскочил, проснувшись от собственного крика.

Солнце било прямо в глаза. Знакомые светло-зелёные обои.

«Дома. Надо же такому присниться. Судя по ярким лучам, часа четыре утра, не меньше».

Прошёл на кухню. Крепкий кофе взбодрил окончательно, спать совсем не хотелось. Повалявшись на диване, пощёлкав «лентяйкой» – всё равно ничего интересного, – отправился на работу.

Сон не отпускал весь день. Вернее, не сам сон, понятно, что дребедень какая-то. Что за ущелье, Волошин никак не мог вспомнить, где он это видел, или не видел вообще никогда, все они чем-то похожи, эти горы. Даже попытался сориентироваться по сторонам света и по времени. Ничего не получилось. Днём рассказал компаньону, заму по прежней работе, также побывавшему неоднократно в горах:

– Представляешь, Андрюха, сорокапятка, а стреляет, как пулемёт, и взрывов нет, а все падают в пропасть.

– А я был, командир, в колонне? – хохотнул Андрюха.

– Не знаю, – Волошин начал вспоминать, – лиц не было, бойцы были, а лиц не было. Только бородатые, те с лицами, больше никого.

– Да не гоняй ты, мало ли чего приснится. И у меня жена ругается, когда по ночам ору, особенно если матом патронов прошу. Бывает, накати вечером грамм двести, а то пятьсот. Твои на юге, когда приедут?

– Да пусть погреются, у нас в этом году, похоже, лето отменили, и солнечно, и холодина. Возьму, правда, на вечер бутылочку.

Вечером, сварив пельменей, Волошин достал успевшую запотеть водку из морозилки. Водка была так себе, а пельмени и вообще одно тесто с непонятной начинкой.

«Да, с бабушкиными рядом не валялись, но не пропадать добру», – под второй стакан доел.

Пощёлкав телевизор, какие-то очередные сериалы, все на один манер, новости ни о чём, завалился спать.

Ущелье пришло опять. Вместе с моджахедами. Только теперь Волошин ехал на уазике, один. Тента не было, снова без солнца, скалы нависают над дорогой, Волошин посмотрел вверх. Они стояли на скале, вокруг большого валуна, и смеялись. На этот раз боевики выглядели, как нарисованные в мультике, и были неестественно большими. Камень дрогнул и полетел вниз. Прямо на машину. Сделать было ничего нельзя, поздно. А моджахеды хохотали, они тоже понимали, что деваться машине некуда.

Волошин проснулся в холодном поту. Солнце вставало.

«Часа два всего, что за напасть! Далось мне это ущелье».

Попробовал уснуть, не получилось. Смотреть телевизор не хотелось, идти некуда. Проворочался до утра: «В церковь, что ли, сходить? Или выпить побольше? Вторая ночь коту под хвост. А может, к Иванычу, говорил же, обращайся, если что».

Олег Иваныч в последней командировке был доктором. А так психолог, хотя и доктор тоже. Волошин над ним подсмеивался:

– Знаешь, Иваныч, кому в командировках труднее всех? Доктору. Со скуки можно удавиться. Больных нет, на пост не надо, ты бы хоть рисовать начал или петь. А то достал всех своими тестами, кому они нужны?

– Вот не понимаешь ты, Саша, пользы психологии, а за ней будущее, между прочим, – доктор был фанатом профессии.

– Жизнь сейчас какая? На нервах всё, бегом, в спешке. От этого накапливается нервное напряжение, стрессы. А мы, психологи, призваны эти стрессы гасить, мы учим от них избавляться, а ты смеёшься.

– Да не нужны вы мне, я сам себе психолог, и бойцам своим тоже. Из стресса мат хорошо выводит, лучше трёхэтажный, а уж если и это не помогает, только прямой удар в ухо, но это крайность. Можно, конечно, более приятные и доступные методы применить, водочки литрушку, например, коньяк хорошо, чачу на крайний случай, – шутил Волошин.

– Нет, – не соглашался доктор, – удар в ухо может вызвать обратную реакцию, на мат все реагируют по-разному, а алкоголь – вообще яд.

– Нормально здесь все реагируют на мат, а на водку уж тем более, – подводил итог Волошин. – Так что, на самом деле, рисуй лучше или книжку напиши по психологии войны, всё польза.

Когда на третью ночь мультяшные моджахеды со смехом расстреливали Волошина из автоматов, он твёрдо решил – надо что-то делать.

«С ума, что ли, схожу, сколько можно, пять лет прошло. Ладно бы нормальное что, а то мультики какие-то. Точно к доктору пора».

После обеда набрал номер психологов:

– Здравствуйте, Олега Ивановича можно услышать?

– Я слушаю, – отозвался телефон.

– Ой, привет, Иваныч. Волошин. Извини, не узнал, богатым будешь.

– Куда нам, скромным ментам-психологам. Это ты, слышал, в «новые русские» подался, бизнес, деньги гребёшь лопатой.

– Не, до лопаты пока далеко. Дело у меня к тебе, давай встретимся, потрещим.

– Случилось что? – забеспокоился доктор.

– Нет, не видел тебя давно, соскучился, не знаю ничего о новостях психологии, науки будущего. Давай, подъеду за тобой после работы, ты всё там же?

– А куда мне? До пенсии ещё время есть, сижу тихо, не высовываюсь. Подъезжай к шести.

– Вот и ладненько, поболтаем, по шашлычку съедим, вспомним о боях-походах. Не планируй ничего, к шести буду.

Вечером, сидя в кафе на набережной, Волошин рассказал доктору про свои сны:

– Понимаешь, Иваныч, три ночи подряд уже как мешком стукнутый хожу не высыпаюсь. И главное, хрень какая-то, и ущелье всё время одно и то же, и вспомнить его никак не могу. Крыша, что ли, едет?

– Нет, Саша, – потягивая пиво из пластмассового стакана, заговорил доктор. – Это у тебя остаточное, как с похмелья, знаешь? Пил вчера, а наутро ещё не выветрилось, и не пьяный, и в то же время мотыляет. Вот и здесь так: было давно, а сидит, не даёт покою. Вроде как реально, а в то же время не совсем, из-за этого и моджахеды твои мультяшные.

– Но ущелье-то настоящее, только не был я там никогда, а вижу, как наяву, изучил его уже за три ночи. Может, всё-таки крыша?

– Нет, скорее, отпускает это тебя, забывается. Как с похмелья, говорю же, переболеешь с утра, и всё, как новый. Мозг человеческий неизведан, как там, какие пазлы складываются, мы не знаем. Но, думаю, отпускает. Успокоительного попей на всякий случай, хуже не будет, я тебе названия запишу, чтобы спать нормально. Пройдёт.

– Спасибо, док, не думал, что по такому поводу когда-нибудь беспокоить тебя придётся, – Волошин закурил, – на психику никогда не жаловался. А тут загонял, недовоевал, что ли, может, не все свои ущелья прошёл, оставил что-то.

– Конечно, оставил, Саша. Ты там часть своей жизни оставил, и никуда от этого не денешься. А мультики пройдут.

Иди

– Иди, Господь с тобой, – сказала бабушка, провожая меня за околицу деревни, и перекрестила. Затем отвернулась, чтобы я не увидел побежавших по морщинистому лицу крупных слезинок. А я бы и не увидел, я уже шёл, шёл вперёд. Там поезд, славный город Ленинград, училище и целая жизнь. Свободная, самостоятельная, взрослая. Мне уже семнадцатый год, я совершеннолетний и совершенно взрослый. Наверное, поэтому я прощаю бабушкино «Господь с тобой» и не обращаю на это внимания. Ну, что с ними поделать, с пережитками, мы другие, и всё у нас по-другому, а им, старым, простительно. Я иду, не оглядываясь, до самого леса и только там бросаю назад недолгий прощальный взгляд. Бабушка всё стоит, скрестив руки на груди, и смотрит, как я иду.

Взрослая жизнь, такая интересная, новая, красочная. Деревня где-то далеко-далеко, со своим патриархальным укладом, запахами цветов и мычанием коров. И с этим бабушкиным «Господь с тобой». Какая древность, какое там всё несовременное, допотопное. Хорошо, что вырвался из этого позапрошлого века.

Армия. Я буду хорошим солдатом и командиром. Как дядька, офицер, как дед, старшина разведчик, я не подведу вас. Если придётся защищать Родину, мы все, как один, ничем не хуже отцов и дедов. Боевая служба, караулы, учёба, комсомольская работа. А впереди – только светлое будущее, мы идём по верному пути строительства коммунизма, как завещал великий Ленин.

Афган. Первый раз в жизни в самолёте. Военный борт, по бокам на скамейках пацаны, так же, как и я, делающие вид, что им не страшно, что всё нипочём. Весь салон заставлен зелёными ящиками, закреплёнными широкими стропами. Неужели сядем? Да, свершилось, слава Богу, Господь со мной. Что это я. Молодой коммунист, политработник, стыдно товарищ, стыдно, прямо как бабушка. Но радость от того, что мы на земле, пусть и не нашей, переполняет. Кажется, всё страшное позади, а впереди снова всё светлое и хорошее. Командировка короткая, скоро домой, да и что может случиться, подумаешь, самолёт трясло и кидало из стороны в сторону, всё позади, уже смешно от своих страхов. Да и сам же напросился, рапорта писал, собеседования проходил. Ничего не может случиться, когда всего двадцать два.

Больничная палата. В боку, конечно, печёт, но терпимо. Надо же, так расслабиться, откуда вывернулся этот ненормальный с заточкой. Вызов на обычный семейный скандал, а тут приятель, заступник, чтоб ему. Вот и доктор, с бумагами, серьёзный, что он там усмотрел?

– Как, доктор, жить буду? – пытаюсь выглядеть браво и бодро.

– Будешь-будешь, и, видимо, долго. Свезло тебе крепко, мимо печени прошло, в миллиметре буквально. Так что денька три отдохнёшь и домой, ловить своих преступников. Есть у тебя ангел-хранитель.

И опять бабушка: «Иди, Господь с тобой».

Катер браконьеров пытается оторваться и уйти. Куда там, у рыбнадзора моторюга-силища, «Хонда», ещё никто не уходил.

– Готовь бумаги, участковый, сейчас возьмём, – кричит рыбнадзор.

Но что такое, преследуемые дают резкий вираж и на всей скорости несутся уже на нас. Таран? Пытаюсь достать табельный «макаров», но поздно. Удар в борт, ледяная вода обжигает, тяжеленные бродни тянут вниз. «Господи, помоги!» Один сапог удаётся скинуть, второй как присосало, но уже лучше. Перевёрнутый катер совсем рядом, надо добраться, там спасение. Окоченевшими пальцами цепляюсь за ребристый металл. Что дальше, долго так не протянуть, хорошо, что удалось стянуть второй сапог. К берегу, плыть к берегу, метров сто, не больше. Где же рыбнадзор? Наверное, утонул. Вот и берег, без сил свалился прямо у воды, зато ушёл холод, даже испарина выступила. Но совсем ненадолго, через минуту холод начал сковывать, зубы застучали. Октябрь на Севере нежаркий. Двигаться, туда-сюда по берегу, кричу-зову рыбнадзора, хотя понимаю – надежды никакой. До дороги километров десять, босиком по берегу, в мокрой одежде. Воспаление лёгких, а рыбнадзора нашли только весной.

Девяносто шестой. Тяжёлый, военный. Обстрел блокпоста, два осколка гранаты в правый бок, но совершенно пустяково. Бабушки уже нет, а «иди, Господь с тобой» есть. Я знаю, уверен просто, мы обязательно выйдем к своим, иначе и быть не может, бабушкино напутствие всегда со мной. «Иди, Господь с тобой».

И я иду, иду много-много лет. Спасибо тебе за твоё напутствие, за твои дремучие пережитки, всю свою жизнь я иду с твоим «иди, Господь с тобой».

Content

Звезда Волошина
Михаил Александров

Здравствуйте. Это я (вместо предисловия)

Старая тетрадь

Звезда Волошина

Придурки

Гаишник

Солдатик Сашка

Колонна

Предатель

Ты слышал бой?

Крепость Макарона

Солдат и мама

Зам

Сало для дока

Бой

Незабудка

Малыши

Дети на войне

Как я был генералом

Последний бой Волошина

Мультики

Иди