Волжская Анастасия

Ловушка для Луны

Ловушка для Луны

Анастасия Волжская

ГЛАВА 1. ЛУНА НА ВЕРЕВОЧКЕ

Если бы я не знала, что он совершенно, абсолютно, окончательно и бесповоротно мертв, то бы решила, что все это его большой хитрый план, чтобы заманить меня в ловушку. Сыграть на чувствах одной плохой самовлюбленной ведьмы, подсунув ей лучшее из всех возможных свидетельств капитуляции — приглашение на свои собственные похороны. Не карточку с приглашением, конечно. От карточки за милю несло бы подставой — кто же присылает приглашения по адресу, которого в нормальном мире не существует? Но можно пустить слух, что некий пограничник по прозвищу Тень недавно отправился в лучший мир на постоянное место жительства, и убедиться, что плохая самовлюбленная ведьма это услышит. Тогда она точно придет позлорадствовать.

Вот так все просто.

На кладбище холодно. Говорят, там всегда холодно, и это нематериальный, ненастоящий холод. От земли, от свежих могил, от увядших тусклых цветов и темных надгробий веет могильной стужей, холодом той стороны. Где-то здесь, рядом, под слоем размокших разноцветных листьев и склизкой рыжеватой земли лежат тысячи мертвых, тысячи пустых, вакантных тел. Тысячи существ, которых можно поднять, вдохнуть в них жизнь и подчинить себе. Тысячи тел, с помощью которых демоны могут стать материальными.

Но не все это понимают.

Я сижу на земле возле его могилы, скрестив ноги и засунув руки в карманы куртки. Надгробие простое — потемневшая от сырости деревяшка, на которой вырезано только прозвище — Тень. Понятия не имею, мера ли это предосторожности — чего только ни способны сотворить демоны, зная настоящее имя, а труп ты или нет, им без разницы. По правде говоря, труп он, может, и полезнее будет; это как пустая квартира: хочешь — занимай. А, может, те, кто его хоронил, и имени настоящего не знали. Тень и Тень, кому какое дело. Едва ли он жил по принципу “заведи сто друзей” — скорей уж “уничтожь сто врагов”. Вот и закопали труп так, без другого имени. Свет с ним — и ладно.

Хотя нет, не так все было. Убили, похоронили, подписали первую попавшуюся деревяшку — и пусть себе гниет.

Стоп. Убили?

Я оборачиваюсь.

От него немногое осталось — он выцветший, поблекший и полупрозрачный. Стоит у меня за спиной, вроде как на земле, как нормальный, но то, что он не нормальный, бросается в глаза сразу. В остальном — помимо того, что он просвечивает, как помутневшая стекляшка, и по цвету серо-коричневый — он не изменился. Все такой же высокий и худощавый, с призрачной щетиной на призрачном подбородке и полным презрения к низшим формам жизни взглядом. Даже волосы у него той же длины, как и два месяца назад, когда мы последний раз виделись.

Только вот Тень теперь тень. По-настоящему.

— Убили? — переспрашиваю я. Без особого энтузиазма, потому как призраки в голову лезть сами по себе не должны. Им, призракам, этого не дано — это демоны влезут куда угодно, перемешают все по своему усмотрению и отправятся дальше по демоническим делам, оставив после себя только пустую оболочку, “пустышку”. А призракам мысли лучше держать при себе, пока их не спросят, потому как отправить их обратно — дело, в общем-то, плевое. — Может, это ты сам себя убил.

— Сам себя? — Он усмехается. Все та же усмешка, что и при жизни — меня от нее и сейчас наизнанку выворачивает. Усмешка в духе “никуда ты от меня не денешься, я все про тебя знаю”.

Да, мы старые знакомые. По моим нынешним меркам даже очень старые знакомые, потому как в жизни злобной равнинной ведьмы мало кто задерживается дольше, чем на пару месяцев. А Тень маячит на горизонте вот уже несколько лет, омрачая мое радостное, безбедное и совершенно аморальное существование.

— Ты тело-то мое видела?

— А ты предлагаешь его откопать и произвести вскрытие? Изучить, так скажем, изнутри.

Серо-коричневые губы кривятся в странноватой улыбке.

— Попробуй. Только его там, — кивает на могилу, — все равно нет. Что делают с такими, как я, Принцесса? Верно — сжигают. Могила — пустышка, для отвода глаз. Но, думаю, ты сможешь позвать своих маленьких друзей, чтобы собрать мой многострадальный прах и слепить все на место. Этим ты, кажется, любишь заниматься — созданием людей из того, что под руку попадется.

— Не нарывайся, — предупреждаю я.

Отправлять призраков назад — дело несложное. Прослеживаешь связь, находишь зацепку и рвешь ее, как нитку, без особых усилий. У призраков связи тонкие и непрочные, и максимум, что они могут сделать — утянуть с собой того, за кого зацепился. Какого-нибудь невезучего прохожего, который совершенно случайно оказался не в то время и не в том месте — рядом с умирающим, которому совсем не хотелось умирать. Последнее Желание — штука мерзкая.

Тень стоит, точнее, висит в воздухе, уперев призрачные руки в призрачные бока, и призрачная ухмылка кривит призрачные губы. Блефует. Как всегда, блефует.

Или…

— А то что? Мы с тобой отправимся в увлекательное путешествие в другие миры?

Тут я закрываю глаза. Потому что мысль, проскользнувшая в голове, совершенно дикая и абсолютно неприятная. От этой мысли меня чуть наизнанку не выворачивает. Попасться, как молоденькой и неопытной…

… нет. Быть такого не может! Не первый же день я на свете живу?

Мне не нужно много времени, чтобы сосредоточиться: я делала это столько раз, что сконцентрировать в одной точке, а потом перенаправить внутреннюю энергию, занимает не больше секунды.

Вот я уже широко раскрываю глаза — и вижу.

Связи опутывают меня. Разнообразные, разноцветные, разномастные и разносортные — они тянутся от моего тела куда-то в пустоту. Стоит легонько потянуть за любую, как на другом конце дернется марионетка. Кучка мелких демонов, слепленных в одного идеального мужа. Кучка мелких демонов, заменяющих убитого любимого. Мелкий демон, внедренный в чье-то сознание, чтобы внушить нужные чувства.

Приворот. Отворот. Воскрешение мертвых. Создание идеального спутника жизни. Что угодно, как угодно. Только выскажите пожелание и назовите цену. Я могу все. Мы можем все. Такие, как я — равнинные ведьмы, плохие ведьмы — мы призываем демонов. Живем этим. Дышим этим. Любим это.

Отбрасываю лишние связи, отсеиваю, как мелкий песок, и… да. Вот оно, Последнее Желание. Его чертово Последнее Желание. Обвилось вокруг моей руки, впилось в кожу черной, выжженной полосой с красноватыми, воспаленными краями. Говорят, смерть черная с красным, потому и нить Последнего Желания черная и впивается так, чтобы то и дело проступала красная кровь. Напоминает о себе, предупреждает. Все мы смертны, даже ведьмы.

У любой вещи есть изнанка. А уж про Последнее Желание можно запросто сказать, что оно состоит из одной изнанки. Хоть ты ноги в кровь сотри, исполняя то, что поганый труп соизволил пожелать, в итоге не получишь совершенно ничего. Никакой платы за потраченное время и силы. Никакого вознаграждения. Ни-че-го.

И не исполнить нельзя. Опасно, рискованно. Кто знает, сможешь ли ты в последний момент выбраться из затянувшейся вокруг шеи петли? Разорвешь ли связь прежде, чем призрак утянет тебя за собой?

На вопрос, к я задавалась все время, пока пробиралась сквозь мудреные цепи ограждений, отделяющие пригород от диких равнин, наконец, находится ответ. У меня не было выбора. Да, не было. И неудивительно, что я ни секунды не сомневалась, что он абсолютно мертв. Последнее Желание, тонкая, черная нить, соединившая нас, чертово Последнее Желание привело меня сюда. И подсознательно у меня действительно не было выбора — оно бы толкало и тянуло меня к городу, к кладбищу, пока я не встретилась бы с тенью того, кто был когда-то Тенем. Мне нужно было выслушать его проклятое желание.

— Что-то ты побледнела, красавица, — он ухмыляется. Тень и его вечная ухмылка на губах. Самоуверенный и самовлюбленный, нежелающий и не умеющий отступать, всегда идущий до конца любой ценой — он похож на меня. Я бы тоже никогда не сдалась. Даже в самом конце. Даже когда все начало бы меркнуть и исчезать, когда меня начало бы затягивать в глубины неизведанного, я бы нашла способ.

Как нашел он.

— Неужели твои дружки-пограничники не перевернут весь этот город вверх дном и не порвут в клочья того, кто тебя убил?

Я уступаю ему, поддаюсь. Решаюсь проиграть битву, чтобы выиграть войну. Может, удастся отделаться малой кровью. Уговорить его на простенькое, глупое Последнее Желание. Сообщение кому передать. С близкими за него попрощаться.

Но с Тенем не все так просто. С такими ничего не бывает просто.

— Мои, как ты выражаешься, дружки-пограничники, — c нажимом произносит он, — понятия не имеет, кто меня убил.

— А с чего ты взял, что я имею? — тут же огрызаюсь я. — И не нужно мне твоих тонких намеков. Мы тут не в остроумии соревнуемся — это раз, и времени у меня мало — это два. Я, конечно, с радостью отправила бы тебя в увлекательное путешествие по далеким мирам, но — увы! — я тебя не убивала.

Он кивает своей призрачной головой. Не произносит ни слова, но его ответ — слишком четкий и слишком ясный — сам по себе возникает в моем сознании.

“Я знаю”, — говорит он. — “Я знаю, Лу”.

Его мысленный голос мягкий, вкрадчивый. Призрак проскальзывает в мое сознание, как дым вползает в щель под дверью — осторожно и беззвучно, не задевая ни одной ловушки, ни одного сигнального препятствия. Делает это, как умеют только наделенные талантом — и так, будто занимался этим всю жизнь.

— Забавно, да? — хмыкает он. Теперь уже нормально, вслух. — Ты будто не знала, что так оно и бывает. Чудесная и безграничная близость.

— Не люблю связываться с призраками. И не связываюсь.

— Неудивительно. В твоих шкафах со скелетами можно заблудиться. Страхи, комплексы. Угрызения совести. Но, должен сказать, я теперь лучше тебя понимаю. А всего-то надо было познакомиться чуть поближе. Снять, так сказать, маски.

Он смеется. Призрачный смех, холодный, потусторонний, отражается от могил и надгробий, усиливается. Нарастает постепенно, как приливная волна, накрывает с головой. Затягивает.

Я осознаю, что ему больше ничего не остается, кроме смеха, и мне противно от одной только мысли, что я тоже понимаю его. Страхи, сомнения. Чувства. Вот они, совсем рядом, стоит только нырнуть поглубже, и можно будет читать его, как открытую книгу.

Мы враги, нам положено друг друга не понимать. Но как только он зацепил меня своей связью, опутал, часть моего сознания стала постоянно соприкасаться с частью его, и вместе с этим пришло понимание. Ему ничего не осталось — ни тела, ни свободы, ни возможности покинуть это хмурое мокрое кладбище. Только постепенно меркнущий разум, пустая могила, темная деревяшка с прозвищем вместо имени… и я.

Должно быть, на моем лице отражается что-то из этих кощунственных мыслей о нашем новообретенном взаимопонимании, потому что его призрачное лицо искажается в брезгливой гримасе.

— Вот уж избавь меня от фальшивого сочувствия, Принцесса. Пустышки не чувствуют. А ты и есть пустышка, если не хуже. Продажная безмозглая тварь.

Вот теперь я его чувствую. Он больше не пытается осторожно влезть ко мне в голову, он хочет ворваться туда со всей силы, резко, быстро и больно, пробить мысленные щиты и вырвать у меня признание, что я действительно продажная и безмозглая. Ему нужно в это верить. Это сделает его призрачный мир куда проще, понятнее и спокойнее.

Я вышвыриваю его прочь. Выталкиваю вон из моего сознания, выплескиваю на него долго сдерживаемую злость. Я не слабая глупенькая ведьмочка, которая никак не может понять, что чувства мешают работе. Никогда ей не была. Я вытравила из себя то, что называют человечностью, так давно, что и забыла уже напрочь, как эта хваленая человечность выглядит. Я не привязываюсь к местам, к вещам, к людям. Не чувствую и не сочувствую. В моей жизни есть место для одной единственной настоящей страсти — призыву демонов. Я достаточно сильна, чтобы управлять могущественными созданиями.

И вот, здравствуйте. Попалась. Тень — человек, не демон и даже не маг, а обыкновенный пограничник, охотник на ведьм — умудрился зацепиться за меня Последним Желанием, загнать в ловушку. Он, презирающий любое проявление “грязной магии”, привязал меня к себе, как Луну на веревочке, и все таланты, умения и навыки, так долго и старательно оттачиваемые, не вытащат меня из этого капкана. Я по-настоящему попалась.

Его призрачную форму отбрасывает назад, за ржавую железную ограду кладбища в разросшиеся желтые кусты, и он тускнеет, блекнет и почти теряется среди острых колючек, мелких листочков и крупных гроздьев сочных беловатых ягод. Я только что отняла у него еще частичку призрачной жизни, приблизила тот момент, когда он окончательно растворится в холодном воздухе.

Рука отзывается болью. Отдача настигает меня, впивается острыми иголочками. Причинив Теню боль, я причиняю ее себе — так работает наша новая связь. И мне приходится стискивать зубы, чтобы не вскрикнуть, не выдать своей слабости. Не стоит ему знать, что боль у нас теперь одна — общая.

Тень возвращается быстро. Ему легко — призрачные ноги не завязают в раскисшей от дождей земле, призрачная одежда не цепляется за колючки. Даже вставать толком не надо — призраки не падают, не опрокидываются навзничь. Высокая ограда с цепью мощных заговоренных фонарей ему не помеха, свет не режет призрачные глаза, не обжигает все то демоническое, что скопилось внутри. Хотя у него демонического-то и не было никогда, он же чистый. Это я грязная, мне свет причиняет боль.

Теперь на его лице нет ни тени улыбки, одна только решимость. Мы напомнили друг другу, что мы старые враги. Пора переходить к делу.

И я перехожу первая.

— Так чего ты хочешь? — спрашиваю. — Ты думал, что я тебя убила. Ну так у меня для тебя новость — черт, как известно, тоже думал, да под фонарь попал. Что теперь, о гениальный сыщик?

— Интересно, если я пожелаю, чтобы ты убила себя, ты это сделаешь? — бормочет он. Призрачный голос шелестит, как ветер опавшей листвой, холодком пробегает по коже. Еще не желание, но уже что-то близкое, пограничное. Опасное.

— Нет.

— Нет? Ой ли! Пусть твоя грязная магия и не моя стихия, но пару тезисов я знаю, Принцесса. Последнее Желание может быть любым.

— Прекрати называть меня Принцессой!

— Тебя это задевает, да? — снова смеется он. — Что же случилось с тобой в прошлом, Луна, что ты так ненавидишь это слово? Что вообще случилось с тобой такого, что ты отреклась от всего человеческого, чистого, ради темной магии? Может, тот, кого ты когда-то называла принцем, выбрал себе другую принцессу, а ты не смогла с этим смириться? — Тень насмешливо цокает языком. Это просто для него — перейти на личности. Снова начать раскапывать прошлое, ворошить полузабытое и ненужное. Искать ответы. Он всегда был ищейкой, и даже смерть не смогла это изменить. — Не хочешь быть принцессой, Принцесса, тогда перестань лгать.

Я встряхиваю головой. Серебряные бусинки на концах тонких темных косичек сталкиваются с тихим звоном, эхом отдающимся в наступившей тишине. Дьявольский перезвон, называют это ведьмы. Способ подавить ненужные воспоминания.

“Тень больше не дышит”, - в ту же секунду осознаю я. Пусть его призрачное лицо почти прижато к моему, а призрачная рука пытается сомкнуться на горле, я все равно ничего не чувствую. Его горячее дыхание должно было бы обжигать мою холодную кожу. Его пальцы должны были бы оставить черные синяки на шее. Но он нематериален — его больше нет. И я не понимаю саму себя, не понимаю тех чувств, которые вызывает во мне эта мысль. Я должна радоваться: мой противник мертв, еще одним охотником на ведьм стало меньше, и не надо больше приближаться к городу с такими предосторожностями, потому что только у пограничника по прозвищу Тень была личная вендетта к ведьме Луне. Но то, что я чувствую, непохоже на радость.

— Ты можешь пожелать, чтобы я убила себя, — несмотря ни на что, мой голос звучит ровно. Я, в конце концов, плохая самовлюбленная ведьма, а такие не расклеиваются от всякой ерунды. — Но я буду сопротивляться. Все сведется к битве Желаний: твоего — о смерти, и моего — о жизни. Исход непредсказуем. Так что это невыгодное Желание.

Призрачная рука разжимается.

— В любом случае, я не этого хочу, При…, — тут он осекается. Я ответила честно, и он не называет меня “Принцессой”. Это уже что-то. Начало. Мы впервые идем на компромисс. — Мне нужно, чтобы ты нашла того, кто меня убил.

Руку, куда впилось его Последнее Желание, охватывает огнем. Я не смотрю, боюсь — черное призрачное пламя напомнит мне, что я теперь уязвима, слаба. Тень принял решение — окончательное и бесповоротное — мне остается только подчиниться. Я не могу отказаться.

Приказ выдан, приказ получен.

— А почему, интересно, ты не приказал своим дружкам рыть носами землю? Ищейки из них получше меня будут, — уже для порядка спрашиваю я, чтобы хотя бы видимость создать, что я сопротивляюсь. На самом деле, обратного пути нет, я обязана найти его убийцу. Без вариантов. И чем быстрее, тем лучше, пока Последнее Желание не вытянуло из меня все силы.

Нечеткая, не до конца оформившаяся мысль проскальзывает в его призрачном мозгу.

— Вот ведь черт баночный! — невольно выдыхаю я. — Ты думаешь, что один из вас тоже потрудился на благо человечества!

Тень медленно кивает. Эта мысль — слишком сильная, чтобы умереть, когда умерло его тело — разъедает призрачные останки изнутри. Кто-то из тщательно отобранных и обученных служить и защищать цепных псов оказался не таким уж добропорядочным и нацеленным на общее благо. Поэтому Тень рискнул своей бессмертной душой, как они говорят, и решился на такой грязный ведьмовской трюк с Последним Желанием.

— Кто? Кого ты подозреваешь?

Он не помнит. Я легонько касаюсь его сознания и понимаю, что это правда.

Смерть — странная штука. Забирает самое важное, полезное и оставляет только шелуху, ненужные, глупые воспоминания. Он помнит, что мы были врагами. Он — пограничник, защитник города и чистого человечества от демонов и демонической грязи. И я — равнинная ведьма, призывающая. Демоны откликаются на мой зов, делятся частичкой темной силы. Мы не могли бы быть никем, кроме врагов. Но он помнит, как гнал меня как-то по залитой солнечным светом зеленой равнине до самого озера, как настиг на берегу. Мои темные волосы растрепались, выбились из замысловатой прически. Дыхание сбилось. Ноги вязли в снежно-белом песке. Мы сцепились как всегда — коротко и бурно; его амулеты, обереги и заговоренное оружие против моей магии. Он помнит, как уничтожал моих демонов, одного за другим, и как менялась я, теряя все больше и больше созданных темной магией вещей. И как сошлись врукопашную, тоже помнит. Как изменилось под силой внутреннего демона мое тело, исказилось. Как я перестала быть ведьмой, которую он всегда знал… Может, где-то там далеко внутри сохранилось и воспоминание о том, как я собрала оставшуюся энергию и создала для него светящегося демона-проводника, чтобы Тень мог вернуться в город, когда солнце спряталось за горизонтом и наступили сумерки. А он оставил мне куртку — его подбитую мехом кожаную заговоренную куртку — чтобы я смогла пережить ту холодную ночь на равнине, обессиленная и опустошенная.

Странные из нас получались враги. Уж очень мы наслаждались этой игрой.

Тогда мы могли бы убить друг друга как минимум несколько раз. Уверена, я тогда думала, что это достойный обмен — демон-проводник на заговоренную куртку, чтобы ночные твари не разорвали в клочья и его, и меня. Но на самом деле никто из нас просто не хотел ставить точки. Я точно не хотела. Он, думаю, тоже не хотел.

Тень помнит меня, Луну, непохожую на луну. Луна светлая, ясная. Сияет в ночном небе, как оборотная сторона солнца, и темных пятнышек на ней лишь несколько. А я темная вся — у меня темные волосы, потемневшая на солнце кожа. Обереги и амулеты из черных шкур демонических тварей, обожженных костей. Вплетенные в косы серебряные бусинки припорошены пылью, чтобы не отражать свет. Я не сияю в темноте, я сливаюсь с ней. Не боюсь мрака, не боюсь ночи, не боюсь выходящих на охоту тварей. Черная магия защищает меня, окутывает темным облаком. Демоническая энергия проникла в самое нутро, въелась в кровь, кожу и кости.

Тень помнит меня четче, ярче, чем кого бы то ни было из его прошлой жизни. Это его жертва, его уступка. Он отдал свои воспоминания, чтобы поймать меня, привязать к себе. И теперь меня в его памяти много, а самое главное ускользнуло — кто убил его, почему так важно найти убийцу, кого он подозревает из своих бывших соратников… Все, что могло бы мне помочь, вытекло из пустой призрачной головы. Только озеро, которое он всего раз в жизни видел, и крутится в его памяти. Безмятежно синий островок спокойствия посреди сочной зеленой равнины.

Я сжимаю зубы. Теперь путь туда мне заказан.

— Документы, — с трудом вспоминает Тень. Подталкивает мне это воспоминание, предлагает. — Документы по последнему расследованию. Там должно быть…

— Где они?

Он и этого не знает.

Призраки быстро теряют разум. Нажмешь, надавишь чуть сильнее, и энергия иссякнет, сознание померкнет. Его снова потянет на ту сторону — куда живым не попасть. За время нашего разговора Тень еще больше поблек, еще больше выцвел. Стал прозрачнее, чище. Даже оперся призрачной рукой на свое надгробие, будто из пустой могилы можно вытянуть хоть каплю энергии. Но тщетно. Его время вышло.

Если бы у меня было под рукой его тело, я могла изменить привязку, открепить его от могилы. Может, из нас получилась бы неплохая команда — ведьма и пограничник, объединенные общей целью. Но тела нет, и Теню придется остаться на кладбище. Накапливать энергию и пытаться восстановить хоть часть последних воспоминаний до нашей следующей встречи.

Кто-то позаботился об этом — кто-то, в чей воспаленный мозг могла закрасться безумная идея, что хороший пограничник Тень может попытаться привязать к себе плохую ведьму Луну. Тот, кто знал о нас. Возможно тот же, кто и убил Теня, кого и должна отыскать я.

Но в любом случае, он на ход нас опережает.

***

ГЛАВА 2. ВОСХОД ЧЕРНОЙ ЛУНЫ

***

Равнинных ведьм редко заносит в города. В этих последних оплотах цивилизации нам интересно только одно — люди. Вернее, деньги, которые эти самые люди готовы заплатить за простенькое заклинание.

Да, ведьм называют аморальными и бездушными, но ведь у каждого своя голова на плечах — сам может решить, что ему хорошо, а что плохо. И если одна моя клиентка не родилась красивой, я тут ни при чем. Совершенно. И завороженный красавчик тоже на ее счету — вместе со всеми вытекающими последствиями, между прочим, которые вызывают демоны, даже самые мелкие, побывав у человека в голове. Не моя вина, что ей так захотелось. О побочных эффектах я всегда предупреждаю. Но что ж поделаешь, если желание быть любимой перевесило все доводы рассудка? А отказалась бы я, согласилась бы другая. Ведьм же все-таки много.

С пограничниками наши мнения разошлись бы. Конкретно с пограничником Тенем они расходились всегда — он сказал бы, что раз уж мы боремся с демонами во всех демонических проявлениях, то и призывать их для своей выгоды не дело. Да и верить в то, что демонов можно полностью контролировать, он отказывался. Отчасти, конечно, это верно — хотя при нем я бы и под пытками так не сказала.

Нет, я тоже не люблю демонов. Как любой выживший на планете человек — а ведьмы тоже люди, только одаренные — я демонов ненавижу. За уничтоженный мир, который мне довелось увидеть лишь на картинках. За зараженные территории, где один глубокий вдох равносилен смерти, потому что большие, красные и необыкновенно красивые, но от этого не менее смертоносные дьявольские цветы убивают одним своим ароматом. За темноту, в которой тебя разрывают на куски в считанные секунды, и за всех сведенных с ума, выпитых до дна, извращенных до неузнаваемости когда-то людей, которых принято называть “пустышками”. Когда демоническая реальность столкнулась с нашей, демоны захватили и уничтожили все, что можно было захватить и уничтожить, сделав нас пленниками беспрестанно сокращающихся осколков цивилизации. Они нагадили в нашем мире — так почему же и нам нельзя в отместку пользоваться их силами себе во благо?

Как говорят — у меня дурная кровь и дурная наследственность. Кто его знает, откуда изначально пошли ведьмы, но если слова о кровном наследии правда, то у меня с этим все в порядке. Говорят, среди предков моей матери была та самая ведьма, которая выпустила чертей из банки. Конечно, не ее вина, что черти на наших вольных хлебах отъелись, разжирели, да еще и расплодились так, что в банку обратно не влезали. И не ее вина, что обстоятельства заставили эту банку открыть. Она, может, и не хотела — но ведь в отчаянных ситуациях решаешься на отчаянные вещи, да?

Помните историю про Еву и Змея? В школах любят ее рассказывать — уж больно она поучительная. Тут и соблазн, и слабость. И даже демон, принявший облик змея. “Глупая Ева”, - осуждают учителя. — “Невольно стала прародительницей ведьм”. Но мы ведь не свидетели, нам неизвестно — может, обстоятельства были исключительные.

Так же и с Первой ведьмой. Почему бы не обвинить тех, кто развязал Последнюю войну, разрушил нашу планету до неузнаваемости, отравил воду и воздух, стер с лица земли большую часть тогда еще чистого человечества? И это были вовсе не ведьмы, и даже не демоны. Может, если б банка не была открыта, мы бы вымерли подчистую еще тогда — чистыми от демонического вмешательства, но грязными от творений наших же собственных рук. А так человечеству хотя бы дали отсрочку.

Да, я верю, что наша история еще не закончена. Заметьте, в этом я вполне себе патриотична. Где-нибудь когда-нибудь найдется герой, способный спрессовать всех чертей обратно в банку, и тогда чистое человечество снова восстанет из пепла и отстроит города вроде тех, что сохранились лишь на картинках. А лично я намерена дожить до этого момента, продираясь сквозь дни настоящего с максимальным комфортом, который может принести только совершенно не героическая жизнь равнинной ведьмы. Жертвовать собой? С этим, пожалуйста, к городским магам.

Пограничники проповедуют, что жить надо в чистоте — не касаться грязной магии. За высокими городскими стенами так, может, и можно — стена удержит не переносящих света тварей, а сами пограничники защитят от остальных. Отгонят прочь огнем и заговоренным оружием, отпугнут амулетами и талисманами. Да-да, теми самыми треклятыми магическими вещичками, которые они, якобы, ненавидят. А все потому, что демонов и их демонических тварей ничем другим не проймешь. Так или иначе, но магия нужна.

Вот городских магов и терпят.

Ярмарка, квартал легальных заклинателей, раскинулась на отшибе. Энергии здесь нет — город экономит драгоценные ресурсы; свет — только от чадящих факелов. Защиты, в общем-то, никакой — пограничники решили, что зараза к заразе не липнет, и на ярмарку силы не тратят. Но магам подачки не нужны, они не первый день на свете живут. Сами справляются. Заговоренная ткань разноцветных шатров от тварей спасает лучше любого городского дома — так просто ни зубами не прогрызть, ни когтями не прорвать, да и на голову обвалиться не грозит, не в пример некоторым древним строениям. А уж амулетов и оберегов у городского мага больше, чем у самого воинственного пограничника — они этим, как-никак, на жизнь зарабатывают. К тому же свое — оно как-то ближе к телу и защищает надежнее.

На месте гильдии городских магов я бы давно снялась с места, помахала городу ручкой и перебралась на дикие равнины. Да, неизведанное пугает, но батрачить бесплатно на пограничников, безмолвно снося оскорбления, насмешки и полные презрения взгляды городских — увольте! Хотя нельзя не признать, что не было бы ярмарок, не стало б и черного рынка, а без него не видать мне ни клиентов, ни денег. Так что я даже рада, что маги терпят.

Ведьмы в магических кварталах гости желанные. С братьями нашими меньшими у нас симбиотическая связь — взаимовыгодный союз то есть. Почему-то простой городской обыватель скорее носки свои сжует, чем обратится к равнинной ведьме напрямую — проповедники не зря хлеб едят и ужастики хорошо рассказывают. Но вот через ярмарочного мага — пожалуйста. И за определенный процент те подыскивают нам желающих сделать приворот, отворот и все вплоть до заворота кишок конкурентам. А мы, в свою очередь, сбываем на ярмарках всякие разные куски убитых тварей — кожу, кости, зубы, внутренности… все, что может пригодиться для изготовления амулетов. По весьма божеским ценам, если учесть, сколько среднестатистический маг сдирает с городского жителя за простенький талисманчик.

— Ищете человека честного и надежного, Принцесса, не проходите мимо, — голос мага еле слышен на фоне неумолкающего ярмарочного шума. Очень высокий и очень тощий, заклинатель устроился в старом облезлом кресле, вытянув длинные ноги поперек узкого прохода между шатрами. Разноцветные лохмотья болтаются на нем, как одежка на огородном пугале, а вылинявшая и потерявшая форму широкополая шляпа закрывает большую часть лица. Я не остановилась бы, если б не боялась споткнуться, не обратив внимания ни на старое школьное прозвище, которое знали лишь немногие, ни на знакомый выговор.

Тонкие губы растягиваются в улыбке.

— Ты все не меняешься, Лу.

С одной стороны, изменить внешность для призывающей легче легкого. Надо только демона подходящего найти — покрупнее и посильнее. Он тебя сделает и миниатюрной блондинкой, и пышногрудой брюнеткой, и вообще хоть мужчиной. Самим-то демонам все равно, в какую обертку тебя оборачивать. Но вот будет ли цель оправдывать средства? Прикиньте сами — мелким демонам манипуляции с физической материей не под силу. А крупные, цельные, неделимые — это как раз те, после которых от человека остается пустышка. Высшие демоны поголовно существа опасные, какими бы услужливыми, покорными и безобидными поначалу ни казались. Только и ждут, когда ты расслабишься, чтобы подчинить себе, вытянуть разум, забрать силу. Эти демоны — мастера жестоких игр. А сломить ведьму для них редкостное удовольствие.

В нашем мире “не меняешься” значит “остаешься узнаваемой”. Владеешь лишь тем, что дала тебе мать-природа, и вмешиваешься, только чтобы залечить раны или придать себе естественный лоск. Да, я без проблем могу сделать кожу чистой, ровной и гладкой на зависть всем городским красоткам, а отвратительный рубец от удара ножом сойдет, не оставив и следа. Но рост, черты лица, строение костей — все это и многое другое лежит за пределами моих возможностей. Здесь нужны сильные демоны.

Бытует мнение, что равнинные ведьмы меняются утром, днем и вечером. Дескать, сменить внешность для них то же, что для городской модницы одежду. Еще говорят, что мы пьем кровь младенцев и приносим в жертву девственниц, чтобы сохранять дьявольские таланты. А городских магов в то же время считают безобидными торговцами, шутами и шарлатанами. Стоит ли говорить, что все это досужие россказни? Опытные ведьмы меняют внешность крайне редко, в особых случаях, а городские маги — любые, кстати говоря — очень даже опасны.

— Ты тоже, — отмечаю я. Другой бы хоть мяса на костях нарастил, раз уж изменить великанский рост не под силу. Хотя бы суповой набор получился, а то кости одни — только холодец варить. Костяная погремушка ходячая.

— Так не я широко известен в узких кругах под именем Черная Луна, Принцесса, — парирует он. — Мы, маленькие паразиты, такой славы недостойны. Живем, так сказать, в тени, — он лукавит. Быть может, не проведи я немало часов среди ярмарочных магов, фальшь и укрылась бы от меня. Но городские маги — известные лжецы, а привычка принижать себя, чтобы возвысить собеседника, у них в крови. Так, говорят, торговля лучше идет. Всем же хочется, чтобы их считали всемирно известными и всемогущими.

Только вот когда-то давно мы были друзьями. А когда старый друг готов изворачиваться, лебезить и лгать тебе в глаза — это всегда неприятно.

— Не Принцесса, — поправляю я. — Просто Луна.

— И даже без титула? Без присказки? — смешок неловкий, наигранный. — Хорошо. Ну а я как обычно — все еще старый добрый Тухля.

Он совсем не старый и, конечно же, не добрый. Запредельная худоба, цветные лохмотья и выговор простоватого дурачка не могут обмануть того, кто вырос с ним на одной улице. Передо мной не безобидный ярмарочный шут, отнюдь. Тухля всегда умел обращать свои недостатки в достоинства. Тощий, с выпирающими ребрами и острыми коленками, он легко умудрялся разжалобить поварих на раздаче и получить дополнительную порцию. Пойманные за какой-нибудь шалостью, мы с Шутом всегда получали по полной программе, тогда как Тухля прикидывался простачком и мямлил что-то в духе “все побежали, и я побежал”. А на крайний случай у него в кармане была припасена слезливая история о том, как маму убили твари.

Никчемное недоразумение с виду, внутри мой дорогой друг всегда представлял собой нечто очень темное и очень хитрое.

— Поговаривали, что Черная Луна избегает родных трущоб, — как ни в чем не бывало, продолжает он. — Конечно, ловить у нас особо нечего, но пару-тройку стоящих клиентов я тебе подберу. В память о былых временах, так сказать.

Былые времена тут совершенно ни при чем. Одно только упоминание о том, что он работал с Черной Луной, сделает ему неплохую рекламу в узких кругах людей знающих. И да, я охотно помогла бы, если не в честь давно забытой дружбы, то хотя бы в счет неоплаченных пока долгов, но последнее, что мне сейчас надо, так это дошедшие до пограничников слухи о блуждающей неподалеку Черной Луне. Потом, на обратном пути, когда убийца Теня получит заслуженное, а Последнее Желание перестанет жечь кожу, все может быть. Да.

Смотрю на протянутую мне узкую руку в черной перчатке без пальцев, и медленно качаю головой.

— Я не клиентов ищу. Не сейчас.

Дежурная улыбка на губах тускнеет. Рука снова опускается на костлявое колено.

— А что тогда, Принцесса? Не навестить же старого друга зашла?

Я пропускаю обращение мимо ушей. Что толку скрипеть зубами? Даже начинающая ведьма знает — нельзя раздражаться по мелочам. Равно как и радоваться. Когда имеешь дело с демонами, любые эмоции одинаково опасны.

— Мне нужен знак гильдии.

Улыбка исчезает совсем. Наклонившись вперед, ко мне, якобы для того, чтобы снять мерку для заговоренного пояса, Тухля обегает окрестности цепким взглядом. Это лишь для меня, чужой, ярмарка кажется настолько спокойной, насколько данное слово может быть применимо к ярмаркам. Обычная суета, шум, запахи. Маги громкими голосами зазывают случайно забредших в неурочное время покупателей, нахваливают товар. Переругиваются друг с другом, обмениваются сплетнями. Ветер колышет разноцветные полотняные вывески, позвякивает свисающими на длинных нитках амулетами. Пахнет дымом, готовящейся на кострах пищей и обжигаемыми до черноты костями. Да и помойная яма, до которой отсюда рукой подать, распространяет характерные гнилостные ароматы.

Неудивительно, что Тухля выбрал эту точку. На самом краю ярмарки, у невысокого заборчика, отделяющего ее от городской свалки. Вот не надо было так часто твердить, что он испорченный, с гнильцой, тогда и гниль нельзя было бы назвать его тотемом. А теперь только представьте, на что способен маг, чьи силы подпитывает выгребная яма. Особенно в городе, где мусора немеряно.

Пограничники правы, когда говорят, что монстры рукотворны. Но творят их не ведьмы при помощи грязной магии, а само хваленое чистое человечество. Учителя, призванные порицать любое проявление магического таланта. Строгие родители, всегда готовые выбить дурь вместе с самой жизнью, и участливые родственнички, притворно-сочувственно вздыхающие: “Ой, ну в кого же он такой, порченный, уродился?” А сверстники, без устали травящие тех, кто хоть чем-то отличен от других? И после этого кто-то еще удивляется, что подавляющее большинство магов озлоблено на весь мир, а слова “доброта”, “бескорыстие”, “участие” и “понимание” для них просто бессмысленные наборы букв.

Из Тухли запросто вышел бы злой колдун наподобие Черного Пепла или Безмолвного Ужаса. Нам было семь или восемь, когда мы впервые оказались в одной команде в “демонах и пограничниках”, и в нем уже тогда скопилось столько злобы, что хватило бы и одного легкого толчка, чтобы она выплеснулась наружу. Не будь нас: сначала первой беспроигрышной команды “демонов”, а потом просто неразлучной троицы друзей — Тухли, Луны и Шута — он давно ушел бы на равнины. Не знаю насчет таланта, но ненависти ему уж точно бы хватило, чтобы выжечь напоследок пару кварталов негостеприимного города, разом перечеркнув эти страницы жизни. Может быть, мы бы точно так же встретились несколько лет спустя — только призывающим была бы не я. А, может, старый добрый Тухля действительно стал бы Безмолвным Ужасом — одним из тех колдунов, у которых и не разберешь, где кончается демон и начинается человек, настолько все одинаково черное и злое.

Неудивительно, что раз уж в конечном итоге его сослали на ярмарку, то дела он тут проворачивает далеко не легальные. Хорошо, закроем глаза на то, что Тухля, которого я знаю, охотнее удавится, чем сделает что-то хорошее для тех, кто все детские годы издевался над ним — за исключением разве что избавления от бессмысленного и бесполезного прожигания жизни, если включить это в стройные ряды хорошего. Но даже взглянув на его обитель со стороны, увидишь: для торговой палатки его шатер слишком невзрачен, место не лучшее, а уж про одежду хозяина что и говорить — в таких лохмотьях на преуспевающего торговца он не похож. Да и первое предложение подыскать мне клиентов говорит само за себя — мой добрый друг давным-давно переметнулся на другую сторону закона. Значит, мне можно расслабиться и позволить ему самому отслеживать окружение: когда кону не простое взыскание, а кое-что посерьезнее — смертная казнь — Тухля не пропустит ни тяжелого ботинка пограничника, выглядывающего из-под пестрого занавеса, ни любопытных глаз своего же коллеги и конкурента.

— Ты не городской маг, — отстраняясь, произносит Тухля. Не знаю, какую мерку можно снять, прикладывая измерительную ленту к животу наискось, но явно не ту, что надо, потому что его вывод до чертиков абсурден.

— А я и не знала, — огрызаюсь в ответ. — Спасибо, мистер очевидность, без тебя никак не догадалась бы. Что, животом не вышла?

— Кто бы мог подумать? — заклинатель раздраженно мотает головой. В тон мне он отвечает скорее машинально, по привычке, потому что вопреки ожиданиям, сарказм не разряжает обстановку, а напротив — обостряет до предела. — Да, не вышла. И не только животом. Здесь живут сорок три мага, а их палатки нашпигованы амулетами и талисманами, но я чувствую твою ауру так же ясно, как если бы мы были вдвоем в мертвой степи. Ты хоть представляешь, насколько зашкаливает твое силовое поле по сравнению с полями среднестатистических ярмарцев? Я бы предположил, что передо мной молоденькая забывчивая ведьма, не умеющая гасить ауру и отсекать лишние связи, но я знаю тебя, Лу, ты не упускаешь таких мелочей. Конечно, тогда я решил бы, что ты одержима, но на тебе столько защиты, что демон должен быть законченным мазохистом. К тому же, твои глаза по-прежнему зеленые, как и в старые добрые времена, которые тебе явно не хочется вспоминать, так что и сей вариант отпадает. Остается последнее — даже максимально пригасив силовое поле, ты все равно светишься на фоне всех нас. Со стороны, верно, кажется, что над нашей ярмаркой взошла луна. Как думаешь, сколько потребуется отряду пограничников, чтобы засечь энергетический всплеск и заявиться сюда с оружием наперевес? И что от ярмарки останется? — его голос звучит тихо и зло, разочаровано и устало. Рассчитывал поднять рейтинг при помощи талантливой подружки детства, а получил одни проблемы на голову. Обидно, действительно.

Пограничники не оставляют равнинным ведьмам ни единого шанса затеряться в толпе. Можно было и не спрашивать, что будет с ярмаркой после их визита. Пеньки обгорелые, вот что. Ну и трупов парочка, если кто не сгорит в огне.

— Я не собираюсь задерживаться, Тух. Ярмарочная жизнь меня совершенно не привлекает — скучно, да и соседи не лучшие. Мне надо в город.

Тухля вглядывается в мое лицо долго и напряженно. Потом в профессионально бесстрастных серых глазах проскальзывает что-то знакомое, и он коротко усмехается.

— Смотрю, ты все такая же шутница. Почти поверил — как в первый раз.

Ждет, что я рассмеюсь. Поддержу его расползающуюся по швам надежду.

— Я не шучу, — негромко возражаю я. — Мне действительно надо в город.

— Тогда тебе черти в голову ударили, Лу. Надо! — передразнивает он. — Восемь лет было не надо, а тут вдруг понадобилось. И зачем, позволь спросить? Когда мать в лечебницу забирали, ты и не подумала объявиться. А она все повторяла: “Мою дочь забрали демоны, мою дочь забрали демоны, мою дочь забрали демоны”. Сутки напролет. Как заклинило. Раскачивалась из стороны в сторону и повторяла одно и то же. Пока не охрипла. Думаешь, маленькая Бриз могла с ней справиться? Да-да, не отворачивайся. Маленькая Бриз. Помнишь, сколько ей тогда было? Так давай напомню — двенадцать. Много она могла сделать, когда у них не было ни света, ни еды, ни денег? А знаешь, что она говорила? “Луна обязательно вернется, и у нас все наладится”. Все надеялась…

— И зачем ты мне это рассказываешь? — обрываю его я. — Думаешь, я не знаю, что тебе их печальная судьба как черту фонарь? Тебя только и волнует, как бы содрать с меня побольше в расчет за старую услугу. Так давай-ка ближе к делу.

Городской маг качает головой.

— Это тебе нет дела ни до кого, кроме самой себя. Да и не было.

Он и сам-то не лучше. Можно подумать, его когда-либо волновала чья-то судьба. Кроме себя любимого, разумеется. Он городской маг, в конце концов, живет на ярмарке и продает наивным простачкам смертельно опасные услуги равнинных ведьм. Знает же, чем обернется безобидный приворот. А идеальные спутники жизни — это и вовсе ходячая бомба с часовым механизмом. А он, видите ли, меня обвиняет в бессердечности!

Нет, конечно, я далеко не положительный персонаж. Не принцесса, непорочная душой и телом, заточенная в башню жестоким драконом-демоном. Но и Тухля не странствующий рыцарь, готовый не задумываясь отдать жизнь во имя спасения мира. Мы с ним похожи. Одинаково отрицательны.

Это в детстве я была упрямой девчонкой в художественно продранных чулках и неприлично укороченной юбке. Это в детстве он был вечно избитым тощим пареньком из соседнего дома. Но Принцесса обернулась ведьмой, а мальчик для битья — змеей подколодной.

Я встряхиваю головой, и дьявольский перезвон уносит с собой все лишние мысли. Я готова достать главный козырь из рукава.

— Не приплетай кого ни попадя, Тух. Моя мать и мелкая — не твои проблемы.

— Почему же? — обманчиво мягко переспрашивает он. — Ты мертвая, Лу, не забывай об этом. Пограничники до сих пор верят, что ты погибла в том пожаре. Тебя и похоронили, и оплакали. Где-то даже твоя могилка есть, глянь, как в следующий раз на кладбище будешь. Пока немногие в курсе, что ты и злобная ведьма Черная Луна — это одно и то же. Но сестрица твоя мигом сложит два и два — она сообразительная и нежных чувств к тебе давно не питает. Тогда все это станет моей проблемой — потому что именно у меня ты хочешь раздобыть знак нашей гильдии.

— А я могу достать его где-нибудь еще?

— Нет, — признает он после минутной заминки.

— Вот именно. Тогда у меня нет выбора. И у тебя тоже нет, если ты не хочешь, чтобы я начала распускать слухи о “том пожаре”. Как думаешь, хватит пограничникам слухов, чтобы забрать тебя в места не столь отдаленные?

Тонкие губы мага кривятся в мрачноватой усмешке.

— Да, — медленно произносит он. — Я тоже рад тебя видеть, подружка.

***

ГЛАВА 3. ЛУНА В ЛОВУШКЕ

***

Когда я отпускаю демонов на волю, солнце уже почти ныряет за линию горизонта. Холодный туман мутной пеленой наползает с востока, с болот, уменьшая видимость до предела. Пустое кладбище теперь выглядит скорее зловещим, чем хмурым или унылым. Кажется, вот-вот кто-то выползет вон из-за того серого надгробия, ухмыльнется во всю зубастую пасть и погонит ослабевшую без демонов меня к городским стенам.

Знаю, в вечерних сумерках в город пробираются лишь безумцы да полные дилетанты. Ну и всякие твари, конечно, для которых городские обитатели — лакомая закуска, но тварей я в расчет не принимаю — они по своей сути не очень-то разумны. Только в пустых головах никак не может уложиться мысль, что для любого пограничника сам факт, что ты шастаешь по городу в темноте, подозрителен по самое не могу. Тут же всплывет вопрос — а зачем, собственно говоря, ты это делаешь? И попробуй на него ответить так, чтобы было правдоподобно и вполне невинно, и не выдай в процессе того, кто ты на самом деле есть.

Был бы у меня выбор, я бы вообще не стала соваться в город. А если б и стала, то само собой, не ближе к ночи. Но так уж получилось, что такой роскоши как выбор у меня не наблюдалось с того момента, как один не в меру прыткий труп распустил свои Последние Желания.

Не будь Тень уже совершенно и окончательно мертв, я бы его собственноручно убила. И черт с тем, что убиваю я редко и неохотно, даже вполне заслуживающих смерти — особенно с точки зрения ведьм — пограничников. Пятном на совести больше, пятном меньше — все равно нам всем гореть в аду, как любят повторять проповедники. А вот репутацию при жизни надо беречь, иначе без работы останешься. Конечно, я никогда не забываю упомянуть, что форс-мажорные обстоятельства могут повлечь за собой досрочный разрыв контракта. Любовник, там, прослужит чуть меньше. Или приворот спадет раньше времени. Но клиенты почему-то любят пропускать такие детали мимо ушей. Не дано им понять, что ведьмы тоже люди, не черти, и иногда светить свое непомерно раздутое силовое поле совершенно не выгодно. Не считают они треклятое Последнее Желание форс-мажором. Вот и соберутся потом как-нибудь две дамочки за рюмочкой травяной настойки, и начнется: “Ах, я тут не так давно делала приворот у Черной Луны, а мой прекрасный молодой дружок вдруг ни с того ни с сего взбеленился, обозвал меня старой жирной коровой и ушел, хлопнув дверью, в ночь холодную!” И нет бы подружка указала, что если уж здраво посмотреть, то дамочка и есть старая жирная корова, у которой ненароком лишние деньги завалялись. Так нет, женская солидарность — штука страшная, и Черную Луну тут же окрестят поганой шарлатанкой, а молодого дружка — козлом вонючим. Будут две подружки рыдать друг у друга на плече и сокрушаться о своей тяжкой доле. Не видит, понимаете ли, никто их тонкой нежной души за оплывшей жиром наружностью. Хотя насчет наличия у них души как таковой я бы, честно говоря, поспорила.

Не делают душевные люди приворотов.

Я занялась любовной магией вовсе не от большого желания дарить счастье всем сирым и убогим. Просто на деле это самый легкий и в то же время неизменно пользующийся стабильным спросом вид ведьмовской деятельности. Примерно наравне идут заказные убийства, промывка мозгов и прочие нехорошие пакости конкурентам, но в той области пришлось бы работать с сильными и опасными демонами, а это, как известно, чревато. Да и зачем лезть на игровое поле самых черных колдунов и напрашиваться на неприятности, когда есть такая прекрасная вещь как любовь? Ее вообще частенько переоценивают. Превозносят до небес, как что-то жизненно необходимое, прекрасное и светлое. Жалостливо, а то и откровенно злорадно поглядывают на обделенных сим даром. Перешептываются за спиной, глаза закатывают. Одиночество почему-то считают чуть ли не унизительным, и желание непременно быть любимым у некоторых индивидуумов доходит до навязчивой мании. Хотя сами любить они при этом даже не пытались.

Пусть настоящая любовь как таковая не вызывает у меня должного благоговения, но зато свободу выбора я считаю чуть ли не лучшим, что может быть на свете. И неудивительно, что посягающие на эту свободу никаких светлых чувств у меня не вызывают. Только темные. Потому как, если подумать, приворот или отворот — это самое что ни на есть поганое посягательство на личную свободу. За такое следует платить.

И как же я сплю по ночам, занимаясь тем, что сама считаю мерзким? Да замечательно. Отчасти потому, что я давно уже не делала классического приворота — такого, где все последствия ложатся на привораживаемого. Если уж и калечить кого-то, засовывая демона в сознание живого человека, то заказчика. Хочешь любви — получай. Только не забывай, что когда контракт закончится, я разорву связь с превеликим удовольствием, и твой маленький подлый мозг превратится в большую невнятную кашу. И больше ты уже никому такой гадости не сделаешь. А если обстоятельства потребуют от меня перераспределения энергии, то я и окончания контракта дожидаться не стану.

Как сейчас.

Отпустив демонов, я испортила парочку и без того подпорченных личностей, развеяла по ветру несколько идеальных спутников жизни, ну и устроила небольшую гадость покойному пограничнику, поскольку занялась этим делом не так далеко от его могилы. Ну как тут было удержаться? Конечно, Тень так и не выполз, отлеживался, верно, где-то, но магические следы он заметит — призраки такое чувствуют.

Все не так страшно — в смысле, личности подобное заслужили, без идеальных спутников кое-кто перебьется, а, сделав гадость, как известно, чувствуешь радость. Только одно плохо — распуская демонов, ведьмы слабеют. До непривычно-неприличного уровня. Еще пару часов назад, на ярмарке, я запросто могла вызвать в наш мир большую бяку, которая сравняла бы магический квартал с землей не хуже отряда пограничников. Сейчас же я… ну, скажем, дышу и на ногах держусь, что уже хорошо. Зато моя аура больше не сияет лунным светом в непроглядной ночи заштатных городских магов, потому что сиять там больше нечему — одно послеследие осталось да минимум жизненно необходимой энергии.

Порядком озлобленный на меня Тухля помимо безвкусной и жгущей кожу метки ярмарочных магов, с кривой гримасой нацепленной мне на предплечье, достал еще и список примерных адресов заслуживающих самого пристального внимания пограничников. “Заслуживать внимания” у него переводилось “близко не приближаться, а, завидев, бежать со всех ног куда подальше”,и список мне был вручен в качестве жеста доброй воли — а также, видимо, из опасения, что я все-таки начну распускать нехорошие слухи. Разубеждать друга и отказываться от подарка я не стала — особенно после того, как усмотрела в списке адресок моего милого покойника. Как и объяснять, что на расстоянии оттуда держаться не получится, ибо необходимо произвести досмотр личных вещей невинно убиенного. Впрочем, вполне возможно, что этот щедрый “подарок” был поводом подольше потянуть время, и Тухля на самом деле надеялся, что в сумерках меня слопает какая-нибудь зубастая тварь. С городскими магами все может быть — устраивать пакости исподтишка вполне в их стиле.

А вот, кстати, и тварь — легка на помине. Солнце вроде бы даже еще не село, оставшаяся в воздухе энергия не до конца развеялась, а большая голодная бяка уже тут как тут. Застыла в тени у ограды и смотрит оранжевыми глазищами. Принюхивается.

Я показываю твари средний палец. Интеллектом эти создания, может, и не блещут, но на свет соваться не станут. Да и обвешанная амулетами ведьма, пусть даже временно ослабевшая, — добыча не очень. Пока последние лучи солнца согревают мою кожу, к демонической твари можно смело поворачиваться спиной, не рискуя…

… оказаться распростертой на земле, лицом вниз, придавленной весом немаленькой когтисто-зубастой туши. Если бы не заговоренная куртка, доставшаяся мне в наследство от Теня, длинные когти пропороли бы меня насквозь, а так только проскальзывают с противным скрежетом по черной кожанке. Извернуться получается в самый последний момент, и зубы вхолостую клацают в воздухе там, где еще мгновение назад была моя шея. Вытягивать из талисманов-накопителей энергию и колдовать времени нет — только и успеваю сдернуть с пальца кольцо и запустить им твари в морду.

С тонким протяжным визгом тварь скатывается с моей спины, всеми четырьмя лапами пытаясь сбить холодное колдовское пламя. Пальцами очерчиваю вокруг себя защитный круг — даже прежде, чем окончательно сознаю, что спасаться бегством не лучшая идея. В правой ноге пульсирует боль, и теплая кровь окрашивает ладонь, когда я пытаюсь обнаружить рану. Когтям все-таки удалось меня зацепить.

Ситуация складывается не лучшая. Кусочек солнечного диска еще виден над горизонтом, но на востоке уже давно собирается туманная мгла. Защитный круг на рыхлой земле горит тусклым, блеклым огнем, который может иссякнуть в любую минуту. В центре я — слабая, как новорожденная ведьма, раненая. Остатки энергии из браслетов уходят на то, чтобы остановить кровотечение, и остается только пара талисманов да защитные амулеты, которые помогают лишь при непосредственном контакте. Кто бы ни натравил на меня эту тварь, рассчитал он все абсолютно верно.

— Вот же черт баночный, — сквозь зубы выдавливаю я.

Понятно, что Тухля меня не услышит. Сидит, небось, сейчас в своем шатре да зубы скалит. Понадеялся, что меня слопают? Ага-ага, конечно. На одной надежде далеко не уедешь, надо усилия прикладывать. Тварь там какую-нибудь натравить.

Знать бы только, что я ему такого сделала, чтобы он вот так без раздумий решил меня убрать. Надавила слегка? Ну так с кем не бывает — магический мир жестокое место. Не готов — не суйся.

Тварь согласно чихает. Уселась на задние лапы, почти как человек, повернула ко мне обгорелую морду и дожидается, когда солнце сядет, а круг погаснет. Теперь уже добыче деваться некуда, не то, что раньше. Можно и подождать.

По своей воле демонические твари на свету и в одиночку не нападают — не совсем глупые все же. Свет им как серная кислота человеку — не факт, что убьет, но ослабит и шкуру попортит. В темноте или стаей — дело другое, но эта тварь одна, во всяком случае, пока — куда ни глянь, вокруг кладбища пусто и тихо. Значит, науськал кто-то. А кто, кроме Тухли знал, что я в городе? Только Тень, но он мертвяк и я выполняю за него грязную работу…

Кстати, о мертвяках. В любом другом месте в таком состоянии призывать демона-защитника можно было бы и не пытаться, но рядом с кладбищем все иначе. Тут и строительный материал прямо под ногами валяется, и завеса между той и этой сторонами тоньше. А когда альтернативой служит перспектива оказаться у зубастой твари в желудке, даже думать особенно не приходится.

Кончиками пальцев рисую на земле волнистую линию. Намечаю место разрыва. Потом закрываю глаза и начинаю собирать приманку для демона.

Мне почти нечего предложить. Злость. Боль. Отвращение. Усталость. Что-то еще, не до конца оформившееся, непонятное. Похожее на тоску, наверное, но разве бесчувственные ведьмы могут тосковать? Едва ли.

Я выжимаю себя до последней капли. Собираю энергию эмоций, чувств и потаенных желаний в сложенных ладонях, предлагаю. И, лишь коснувшись линии разрыва, сразу же получаю отклик, будто что-то только и ждало, чтобы собраться, слиться в единое целое по моему призыву. Черная, пульсирующая сила той стороны тянется ко мне в ответ, льнет к тонкой завесе. По каплям просачивается в наш мир.

Тварь нападает в ту же секунду, когда последний солнечный луч, на краткое мгновение задержавшийся на моих сомкнутых веках, исчезает в туманной мгле. Круг, должно быть, погас чуть раньше, лишившись энергетической подпитки, и я снова оказываюсь распростертой на земле. Усвоившая урок тварь метит теперь в незащищенные ноги, вспарывая тонкую корочку, затянувшую раны, вгрызаясь все глубже и глубже. Попытка вызвать демона вытянула из меня всю оставшуюся силу, и я даже не пытаюсь отбиваться. Все магические побрякушки разряжены, а единственный нож надежно припрятан за голенищем сапога, куда никак не дотянуться. А еще я устала — от однообразной любовной магии, вытягивающей все человеческие чувства каплю за каплей, от вызывающих лишь отвращение клиентов, от никак не желающих оставить меня в покое пограничников. От слабости, приходящей тогда, когда отпускаешь демонов — отрываешь с частью себя, своей души и своей сути. От призраков и их глупых Последних Желаний, и от людей, которые когда-то верили в меня, хотя я все равно не могла бы оправдать их ожидания. Я не такая.

“Эй, призрак, ты все-таки зря на меня ставил”, - проносится в голове четкая, окрашенная горечью мысль. — “Не получится у меня расследования. Лучше бы сразу убить себя приказал”.

А потом кто-то отрывает от меня демоническую тварь. Тихо, но отчетливо хрустят кости, затихает в холодном воздухе предсмертный всхлип. Нога в тяжелом, подкованном железом ботинке пинком отправляет обмякшее тельце, разом переставшее быть большим, мохнатым и угрожающим, на рыхлую землю у моих окровавленных ног.

Я молча смотрю на своего спасителя. Защитника. То, что я все-таки успела вызвать с той стороны. Или, вернее, кого.

Он высокий и худощавый, но не такой болезненно тощий, как Тухля. Под черной рубашкой угадываются напряженные мускулы, с пальцев все еще капает теплая кровь. Смуглая кожа, почти как у меня, но волосы светлые, будто бы выжженные равнинным солнцем почти до белизны. Взгляд с прищуром, настороженный. Амулеты потрескивают от переполняющей их энергии смерти, темной, как у равнинных колдунов. Глаза похожи на бездонную черную яму — ни зрачка, ни радужки, одна пульсирующая, затягивающая тьма.

Губы медленно кривятся в до боли знакомой ухмылке.

— Теряешь сноровку, ведьма. Еще чуть-чуть, и пришлось бы тебя по кусочкам собирать, — опустившись на одно колено, демон быстро ощупывает мои изодранные ноги. Судя по пронизывающей при каждом прикосновении боли, нервные окончания целы, значит, не все так плохо. Боль — неизменный спутник жизни.

Его пальцы сильные и теплые, и на мгновение меня накрывает странное желание притвориться, будто я не знаю, что он такое и откуда взялся. Мгновение мне хочется верить, что он настоящий.

— Идти сможешь или придется тебя тащить? — деловито интересуется демон, поглядывая на наползающую с востока тьму. Я поворачиваю голову в ту же сторону, и в молочно-белой мгле тумана различаю движущиеся темные силуэты. Равнинные твари, выходящие по ночам на охоту, учуяли запах крови и смерти, и через пару минут у кладбища соберется целая свора голодных демонических созданий.

— Кто ты? — хрипло выдыхаю я. Абсурдный вопрос, заданный в особенно подходящий момент, но мне нужно услышать ответ, получить подтверждение. Убедиться, что мои мысли верны.

— Рыцарь в сияющих доспехах, — хмыкает демон. — Кого хотела, ведьма, того и получила. Целиком и полностью в твоем распоряжении.

— Никого я не хотела, — себе под нос бормочу я.

Демона-защитника, да, но уж точно не такого.

Защитники безлики, не похожи на людей. Просто собрание мелких демонов, слепленных в абстрактное целое — целое, которое может убивать любого, осмелившегося приблизиться к вызвавшей ведьме. Защитники не говорят, не мыслят. Не отшучиваются. Не оценивают обстановку.

Даже собранные из частичек энергии мертвых душ, демоны-защитники не принимают человеческий облик. Не становятся точной копией призрака, связавшего меня Последним Желанием. Не оборачиваются несуществующим уже в мире живых пограничником, с точностью до последней черточки повторяя его образ. Если бы не глаза, наполненные пульсирующим мраком глаза потустороннего демона, я бы не отличила копию от оригинала.

Демон насмешливо выгибает бровь.

— Так что, Принцесса, совершаем ритуальное самоубийство? Или все-таки поищем для тебя крышу над головой и парочку лечебных повязок?

И, не дожидаясь ответа, Тень-демон легко поднимает меня на руки и уверенно направляется в сторону магического квартала. Равнинные твари провожают нас разочарованным воем.

***

Не думала, что когда-нибудь так обрадуюсь пестрым шатрам ярмарки. Но после произошедшего на кладбище, после давящей влажной пелены тумана и медленно наползающей из-за мокрых надгробий тьмы, освещенный факелами квартал кажется благословенным убежищем.

Тень-демон — или как еще можно назвать вызванное мною к жизни существо? — переносит меня за линию ограждений так легко, будто он и не демон вовсе, и магическая защита совершенно не причиняет ему боли. Я кое-как смогла замедлить кровотечение, впитав немного энергии демона, но полностью остановить кровь не удалось, и редкие красные капли отмечают наш путь по пыльной мощеной улочке, пересекающей ярмарку насквозь. Городские маги, перешептываясь, смотрят нам вслед, но ни один не делает ни единой попытки подойти и помочь — впрочем, как не выражают и особого желания бежать куда подальше. Если вспомнить, что в неярком свете факелов тьму в глазах Теня-демона не так просто разглядеть, то наверняка они видят обыкновенного пограничника, несущего на руках раненую равнинную ведьму. А пограничники магам не друзья.

Чуть опережая нас, растрепанная девчонка-подросток снует из палатки в палатку — видимо, передает новости. Стоило бы приказать демону задержать ее, но я решаю, что Тухля по — любому так или иначе уже услышал о моем появлении на ярмарке и успел убраться подобру-поздорову. Да и выяснять отношения с ним я все же малость не в форме, а вот место, где спокойно можно провести ночь и подпитаться энергией, лишним не будет.

Я не указываю дорогу, но демон каким-то непостижимым образом находит ее сам, уверенно лавируя между хаотически разбитыми шатрами. Возможно, ориентируется по запаху — это самое приятное из приходящих мне в голову объяснений. Другое же, по сути, невозможное предположение, что помимо внешности демон приобрел и воспоминания Теня, пугает меня. Одно дело оболочка. За нее нет смысла держаться, цепляться, привязываться. Но совсем другое — отправить назад существо, вобравшее в себя квинтэссенцию чьей-то ушедшей души.

Души, которая никогда больше не вернется.

Демон останавливается у знакомого шатра на краю ярмарки. Высвобождает одну руку и откидывает в сторону пестрый полог.

— Есть кто дома?

В ответ тишина, что неудивительно. Если мой добрый друг действительно натравил ту тварь с кладбища, он, несомненно, удрал бы, только прослышав, что пограничник со мной на руках пересек черту квартала.

Внутри темно и тесно. Пахнет какими-то курительными смесями, причем едва ли безобидными. Демон опускает меня на низкую лежанку, насквозь пропитавшуюся запахами этой части ярмарки — выгребной ямой, сладковатыми благовониями, жжеными костями и дымом. Зажигает пару тонких свечей. Слабые пляшущие огоньки освещают жилую часть палатки — низенький столик, заваленный всякими наполовину готовыми магическими штуковинами, закрытый шкафчик, жаровню, самодельный жестяной рукомойник.

В среднем ящике шкафа находятся и средства первой помощи — у любого мага они есть. Я осторожно выдавливаю лечебную смесь из травяного мешочка на раны — прямо так, не промывая и не накладывая повязок. Для начала попытаюсь унять боль и поднакопить сил, а потом уже займусь заживлением. На талисманы Тухли кошусь с опаской — кто его знает, вдруг они взорвутся у меня в руках. Маги частенько встраивают внутрь всякие сюрпризы.

Взгляд цепляется за браслеты на руках Теня-демона. Тонкие серебряные полоски все еще светятся от скопившейся внутри темной энергии. Тоже опасная штука, но все же лучше, чем вещи городского мага, который, возможно, пытался меня убить.

— Снимай побрякушки, — коротко приказываю я. С демонами надо так — жестко и беспрекословно, чтобы не забывали, кто здесь хозяин. Пусть я и проводила вызов ослабевшей и в экстремальных условиях, а демон все равно появился и спас мне жизнь, расслабляться не стоит. Мало ли, что с той стороны вылезло.

Тень-демон послушно стягивает пару браслетов и роняет их на лежанку рядом со мной. Стиснув в ладони холодное серебро, я вбираю в себя темную силу, чувствуя, как постепенно заполняется тянущая пустота внутри. Могущественной Черной Луной я еще долго не буду, но и выжженной до дна ведьмой тоже. Демон наблюдает за мной молча, чуть кривя губы в странноватой гримасе.

— Тебе надо отдохнуть, Лу. Я посторожу.

С тихим шелестом полог опускается за его спиной. Хочется крикнуть вслед, чтобы он не называл меня Лу, но боюсь, что на крик меня уже не хватит. Потом.

Я откидываюсь на спину, закрываю глаза, глубоко вдыхаю, пытаясь уложить в голове все произошедшее.

Пограничник Тень мертв. Кто-то убил его, стер последние воспоминания и предсказал, что Тень может попробовать зацепиться за меня Последним Желанием. Впрочем, не обязательно за меня, достаточно предположить, что пограничник будет готов отбросить все годами взращиваемые в нем предрассудки и связаться с любой абстрактной ведьмой. Может, и рановато пока кричать, что убийца Теня знает о вышедшей на охоту Черной Луне.

Тем не менее, меня уже пытались убрать. Тухля ли, мой старый добрый друг, натравил на меня тварь и по своей ли воле? Или я и тут тороплюсь с выводами?

Вспоминаю ее, странную тварь, выползшую при свете дня. Глупую и удивительно разумную. Сидящую возле защитного круга совсем как человек. Выжидающую. Метящую в уязвимые, незащищенные ноги.

Я чуть было не попалась в последнюю ловушку и выкрутилась только при помощи демона.

Демона, вызов которого не завершила как надо.

Демона, которого вообще не стоило вызывать.

***

ГЛАВА 4. ГОСПОЖА ЛУНА

***

Я просыпаюсь в относительном полумраке. Свечи, зажженные ночью, до конца прогорели и погасли, оставив на столике лужицы застывшего воска. Но бояться нечего — солнечный свет пробивается сквозь неплотно задернутый полог жилой части шатра и длинными белыми полосками расчерчивает дощатый пол. Я лежу на боку, подтянув колени к груди, накрытая пестрым лоскутным одеялом. На душе удивительно легко и пусто, как будто привычный груз проблем покинул меня вместе с кровью и магической силой. Снаружи доносятся приглушенные голоса: один, хрипловатый и усталый, незнакомый, но второй, с едкими саркастичными нотками, я знаю слишком хорошо.

Тень. Или, вернее, Тень-демон — конечно, не Тень, но и не просто демон. Существо, с которым определенно надо что-то делать.

С тихим стоном я перекатываюсь на спину. Жду, что тут же проснется боль, но вместо этого из-под пестрого одеяла высовывается темная мордочка Бряка, и демоненок, словно подлизываясь, трется о мое плечо.

— Вот только тебя здесь не хватало, — вполголоса возмущаюсь я. — Не звали ж.

Бряк только ухом дергает, не обращая на мое недовольство ни малейшего внимания. Впрочем, как всегда — это своевольное создание что прогонять, что звать бесполезно.

Бряк похож на вытертую плюшевую игрушку — маленький, ушастый, с мягкой на ощупь черной шерсткой и длинными коготками. Не стоит, правда, забывать, что вот эта вроде бы ласковая игрушка запросто отгрызет тебе палец, пока ты будешь сладко спать. А если не повезет, то не только палец — зубы у Бряка острые, а характер пакостный. Был на моей памяти один непонятливый колдун, до которого намеки в форме легких предварительных укусов не доходили… Бедняга!

Понятия не имею, почему Бряк ко мне прибился. На маму-демоницу я не похожа даже рано утром, когда меня разбудили раньше положенного. После череды бессонных ночей я действительно бываю и злая, и страшная, но все-таки не настолько страшная, как настоящая демоническая тварь. У тех густая черная шерсть по всему телу, желто-оранжевые глазищи, клыки и когти, а мне этого добра и даром не надо — меня и так моя наружность устраивает. Может, по меркам демонических тварей абсолютные жутики и могут считаться главными красотками, но мы-то, к счастью, не в мире тварей живем.

Как-то давно знакомые равнинные колдуны отловили одну такую красавицу с выводком детенышей. История зубастой мамаши оборвалась хоть и трагично, но зато быстро, а вот маленьких демонят колдуны решили пытать подручными средствами, вспомнив, верно, свое старое доброе детство и сотни замученных зверюшек. Часов через пять жалобные вопли встали мне поперек горла, и я выбралась из-под теплого одеяла, поругалась со всем уговорившим уже не первый десяток бутылок травяной настойки колдовским сборищем, отобрала последнего живого демоненка и отправилась обратно спать. В теории за ночь выживший демоненок должен был убраться от лагеря куда подальше, оставив пьяных колдунов с носом. Но на практике он нашел другое безопасное место — в ногах у спящей Черной Луны — и до рассвета скалил оттуда зубы бывшим мучителям. Колдунам же перспектива лезть за ним в палатку не улыбалась совсем — не сколько из-за меня, сколько из-за их же бравого предводителя, который по совместительству был истинным хозяином палатки и сладко спал в тот момент рядом со мной. В свое время все умудрились наслушаться баек про Черного Пепла и его изощренные жестокости, а проверять, досужие ли это слухи или нет, на своей шкуре никто желанием не горел. Да и реакцию главаря колдунов на то, что вместо юной ведьмы рядом с ним вдруг обнаружится небритая мужская рожа, легко можно было представить. Вот никто и не рискнул. Ни в ту ночь, ни позже.

Расчет Бряка — из всех зол выбрать самое большое и злобное — оказался верен. Самого Черного Пепла пытки демонят никогда не интересовали, а колдуны своего предводителя если до позорно мокрых штанов и не боялись, то опасались уж точно, и ни с ним, ни со мной из-за такой ерунды, как наглый демоненок, связываться не хотели. Вот Бряк, пользуясь положением, и издевался над обидчиками по-всякому и по-разному. Говорили, он даже слопал колдуна-инициатора пыток — во всяком случае, пропал тот подозрительно близко тому к моменту, как Бряк приволок из леса несколько обглоданных человеческих костей и пару дней всячески ко мне подлизывался, чтобы я сделала их них амулет-погремушку. Слопал ли он в итоге колдуна или не слопал, я разбираться не стала, но амулет сделала и в его честь окрестила зверушку Бряком.

В конце концов, наши дорожки с колдовским сообществом под предводительством Черного Пепла разошлись, а демоненок Бряк все равно остался со мной. Черт его знает, почему. По привычке, может — или боялся, что когда меня рядом не будет, Черный Пепел не станет его терпеть. Так или иначе, в любви и заботе Бряк никогда не нуждался, особых неудобств не причинял, и я махнула на него рукой — пусть себе таскается следом. Тем более, он научился мастерски сооружать мне мудреные прически и вплетать в волосы дьявольские колокольчики — то есть, приносил пользу. Взамен я позволила ему спать, прижавшись ухом к моей груди — как и всех демонических созданий Бряка завораживали звуки бьющегося сердца. Главное, что съесть меня он никогда не пытался, покусать тоже — и мы относительно поладили.

До этого момента Бряк не делал особых глупостей и не совался вслед за мной в пригороды, где у демонят жизнь бывает короткой и незавидной. Но сейчас он зачем-то приполз — возможно, почувствовал, что из-за Последнего Желания одного крайне прыткого трупа, я еще не скоро вернусь на дикие равнины. Ну и свет с ним, как говорится, никто его насильно идти со мной не заставлял.

Пока я спала, кто-то снял с меня и заговоренную куртку, и рваные брюки. Судьба драных брюк меня не очень-то взволновала — невелика потеря — но вот куртка была любимая, трофейная. Тень наверняка еще долго скрипел зубами, вспоминая тот злосчастный день, когда он ее лишился, а я посмеивалась всякий раз, стоило ведьмам спросить, откуда у меня взялась куртка пограничника и почему я ее ношу не снимая. Дело было в удобстве, само собой. Уж не знаю, кто ту куртку заговаривал, но поработал он на славу — так не каждая ведьма сможет. Даже я, к своему стыду, не сумела б.

Ноги больше не болят — мы, ведьмы, регенерируем быстро. Нам надо несколько часов очень глубокого сна, чтобы восстановить силы, и если мы эти часы переживаем, то просыпаемся уже почти как новенькие. Хорошо, конечно, что демон торчал поблизости, пока я спала — в состоянии глубокого сна ведьмы уязвимы как никогда в жизни. Но теперь, раз уж рваные раны на ногах затянулись темной корочкой, а болезненная пустота внутри заполнилась свежей энергией, демон-защитник мне больше не нужен. Самое время отправить его обратно, что бы он там по этому поводу ни думал. Большая часть защитников чаще всего думать не способны вообще, но, я подозреваю, этот конкретный демон вполне разумен — и еще как.

Вместо брюк треклятый благодетель оставил мне юбку — ярко-оранжевую, с выглядывающим из-под верхнего слоя броской ткани жестким краем черной нижней юбки. Когда-то я такие любила, но потом на собственном опыте убедилась, что на равнинах удобство предпочтительнее красоты. Да и само понятие красивой одежды у всех разное. Мне раньше нравились вызывающе-укороченные юбки, сетчатые чулки, замысловатые украшения, высокие сапоги на каблуках и кожаные куртки. Любила я и расшитые корсеты, и узкие брюки. Сторонники строгой нравственности долго время закатывали при виде меня глаза, пока несколько лет жизни на равнинах не приучили меня носить темное, заговоренное и практичное — никаких вам оранжевых юбок, оставленных щедрым благодетелем.

Понятное дело, показывать кое-кому, что он мало того, что наслышан о моих прежних вкусах, так еще с размером угадал, не очень-то хотелось. Но и ходить полураздетой тоже. А что еще в такой ситуации можно было сделать, кроме как натянуть то, что предложили?

Так или иначе, но вчерашнее происшествие вернуло мне подзабытую уже осторожность, и прежде чем выйти из шатра, я прислушиваюсь. И замираю, так и не отдернув пестрый полог.

На ярмарке царит тишина. Давящая, странная тишина — от нее звенит в ушах, а пальцы покалывает от нехорошего предчувствия.

В магическом квартале не бывает тихо — даже ночью. Тут готовятся снадобья, заклинаются вещи и — иногда — призываются демоны. Сюда зазывают клиентов, наперебой расхваливая товар, и здесь же обмениваются всеми возможными сплетнями — зачастую перекрикиваясь через всю улицу. Но сейчас снаружи тихо — как на кладбище.

Некстати я о кладбище вспомнила. Вчера в молочно-белой мгле тумана мелькал не один десяток темных силуэтов, и едва ли они успели за ночь заглушить свой голод. А если уж вчерашняя тварь не постеснялась напасть на меня при солнечном свете, то мало ли, что другим в голову взбредет. Может, их ни день, ни жилой квартал не остановит.

Я вынимаю нож из голенища сапога и зажимаю в руке. Бряк, почувствовав, как я напряглась, подбирает с лежанки серебряные браслеты демона и приносит мне, чтобы я надела их для дополнительной защиты. Я так и делаю. Вчера пришлось вытянуть большую часть закачанной в них энергии, и, если придется с боем прокладывать себе дорогу с ярмарки, на колдовство силы не хватит. Первый удар они отразят, а вот дальше — уже хуже. С другой стороны, демона я еще не отослала, так что шанс у нас есть. Он вообще, как говорится, есть почти всегда.

Знаком посоветовав Бряку сидеть тихо, я отодвигаю полог и осторожно выглядываю наружу. Тут же выясняются две вещи. Первая — моего пробуждения ждали. Вторая — от демона вскорости избавиться не удастся.

— Так это и есть та самая девушка, попавшая в беду? — интересуется обладатель хрипловатого голоса.

— Да, — коротко соглашается Тень-демон. — Она самая.

Они расположились за пустым прилавком Тухли — незнакомец в кресле, а Тень прямо на столе. Мне хватает одного взгляда на них обоих, чтобы понять причину странного затишья на ярмарке — поторгуешь тут, когда на заднем дворе заседают пограничники. Причем Тень-то ладно, если к нему присмотреться, станет ясно, что он не пограничник вовсе, а демон, под пограничника шифрующийся, но вот его собеседник самый что ни на есть хрестоматийный охотник на ведьм. Мускулистый и широкоплечий, с коротко стриженными волосами и проступающей на висках сединой, на правой щеке виднеется выцветшая от времени татуировка пограничника. На коленях — внушительного вида ружье, наверняка заряженное пулями против демонов и демонических тварей. Человека-то любая пуля убьет, а вот над демоном придется потрудиться. В старину таких типчиков называли ковбоями, а в наше время кличут пограничниками старой закалки.

Он окидывает меня оценивающим взглядом с головы до ног — от носков черных заговоренных сапог до вплетенных в волосы серебряных бусинок. Потом с обманчиво дружелюбной улыбкой поднимается на ноги, откладывает в сторону ружье и протягивает мне руку.

— Капитан Сумрак. Вы, должно быть, Луна.

Ну, хорошо хоть не Черная — и то радует. Правда, за Черную меня бы уже давно заковали в кандалы и поволокли на костер, а не разговоры разговаривали. Кивнув, я слегка сжимаю сильную ладонь и недоуменно рассматриваю оставшуюся на пальцах темную пыльцу.

— Заговоренный пепел, — поясняет капитан. — Одержимым он руки жжет. Не очень-то вежливо, конечно, но осторожность никогда не помешает. Как у нас говорится — доверяй, но проверяй. Вы с Тенем, как я понимаю, старые знакомые? Работали вместе?

— Можно и так сказать, — соглашаюсь я. Во всяком случае, по моей карте убиение твари и прогулка до ярмарки вполне может считаться за совместную работу.

Капитан пододвигает мне кресло, а сам прислоняется к деревянному прилавку рядом с демоном. Тот за ночь умудрился разжиться форменной курткой, отмыть кровь и побриться, да и в целом выглядит подозрительно довольным. Да, ну конечно, показавшись капитану, он гарантировал себе еще минимум несколько дней в нашем мире — теперь стоит мне только попытаться отправить его обратно, как по мою душу прибегут рассерженные пограничники, обвиняя в умышленном и крайне циничном убийстве.

Вот черт! Посмотрела бы я, как демон расписывал Сумраку свое волшебное воскрешение. Врал, небось, умело и изворотливо, раз тот даже пеплом проверять не стал.

— Тень про вас много рассказывал.

— Правда? — на мой убийственный взгляд демон отвечает вопросительно изогнутой бровью. Воплощенная невинность, со стороны ничего плохого и не подумаешь. — Хорошее, я надеюсь?

Капитан издает короткий вежливый смешок.

— Вы ведь сестра нашей Бриз, верно? Честно говоря, я вас старше представлял. Никак не привыкну, что ваша братия выглядит моложе положенного. Тень вроде бы тоже не мальчик — а больше тридцати никак не дашь. Да-да, я знаю, что вы с равнин, не переживайте, — как ни в чем ни бывало заверяет меня пограничник. Действительно, ну ведьма, ну и что? — Главное, Тень за вас ручался, а я ему по части консультантов доверяю. Так что можете опустить, что вы там прячете за спиной — амулет или посох?

— Нож, — не моргнув глазом, закладывает меня демон.

Раздраженно передернув плечами, я выкладываю оружие на стол — так, чтобы до него легко можно было дотянуться.

— Сами же говорили — доверяй, но проверяй.

— И я уверен, у вас еще не один козырь в кармане, — соглашается капитан. — Но я предпочитаю считать, что вы девочка умная, и уже осознали — если бы мы хотели причинить вам вред, мы бы уже это сделали. Как-никак нас двое против вас одной.

На его месте я бы не стала так уверенно утверждать, на чьей стороне Тень-демон. Я и на своем-то не рискую, а я его, между прочим, собственноручно призывала.

— Допустим, я действительно умная девочка. Но можно спросить, в честь чего такая щедрость?

— Сразу видно, вы выросли при прежнем капитане и давно не были в городе. Времена сейчас другие, Луна, нравы другие, другая власть. Пограничники давно не убивают людей просто потому, что они им не нравятся. Даже равнинных ведьм, маскирующихся под городских магов. Не трудитесь возражать, — опережая меня, устало предупреждает Сумрак. — Я человек занятой, да и вы, должно быть, свое время цените. Нет смысла тратить его на ничего не значащие расшаркивания и уверения, что я все не так понимаю. Я не слепой и не глухой, иначе не прожил бы так долго. Тень объяснил, что вы помогаете ему в расследовании. Я согласен закрыть глаза на вашу классовую принадлежность до тех пор, пока вы носите браслет консультанта на видном месте и не злоупотребляете нашим гостеприимством, — он поднимается на ноги и забирает ружье, наглядно показывая, что аудиенция закончена.

— Ну спасибо, — себе под нос бурчу я, не совсем уверенная, кого надо благодарить — капитана пограничников или демона.

— Пожалуйста, — пропуская мимо ушей саркастичный тон, откликается капитан. — В следующий раз лучше сразу обращайтесь ко мне — и не связывайтесь с всякими шарлатанами.

***

— Будь так добр, объясни, что это было?

Мои ладони, прижатые к груди демона, сияют. Колдовской свет должен причинять ему невыносимую боль, пронизывать насквозь, выжигать черную тьму из иллюзорной оболочки, и нормальному демону полагалось бы корчиться от боли и умолять о пощаде.

Этот же лишь скалится.

— Неразумная растрата энергии, — говорит он то, что я и без него знаю. Вчера я лишилась почти всей колдовской силы, а сегодня трачу жалкие восполнившиеся капли на то, чтобы наказать зарвавшегося демона. Но иначе нельзя. Почуяв слабину, демоны наглеют. — Тебе совсем не обязательно искать повод, чтобы прикоснуться ко мне, ведьма.

Он смотрит на меня сверху вниз — двухметровое собрание теней, принявшее человеческую форму. Если бы я сомневалась, что гримаса на его лице выражает ехидство, его легко можно было бы прочесть в зеленых глазах…

В зеленых глазах! Еще бы капитан пограничников не стал даже подозревать, что перед ним может быть не Тень! У демонов и одержимых не бывает зеленых глаз — равно как не бывает синих или серых. Глаза демона — это концентрированная тьма, злая, пульсирующая энергия той стороны. У Теня же демона глаза насыщенно-зеленые.

Колдовской свет на моих ладонях гаснет. Я отступаю назад, но демон не двигается с места.

— Что у тебя с глазами?

Ехидства в демонической улыбке прибавляется.

— Иллюзия. Слышала о таком, ведьма? Кажется, в вашем мире популярно менять внешность по своему усмотрению.

— Зачем ты ее применил? Кто тебе приказал? Кто тебе разрешил?

— А ты бы предпочла, чтобы я предстал перед пограничниками в истинной форме? — вопросом на вопрос отвечает Тень. — Вы, люди, странные существа. Ты злишься, потому что я позаботился о твоей безопасности.

— Ты натравил на меня пограничников, — огрызаюсь я. — Едва ли это можно назвать заботой о безопасности.

— Они бы все равно тебя обнаружили, — пожимает плечами демон. — В данном случае разумнее было показаться им самой, чем оправдываться, уже будучи пойманной.

— Ты должен был охранять шатер, пока я восстанавливалась, а не бродить по городу в поисках проблем.

— Твой сон оберегала маленькая тварь. И шатер твоего друга заговорен так, чтобы пропускать лишь немногих людей — близких ему, надо полагать.

— Мой друг Тухля пытался меня убить. А маленькая тварь, как ты выразился, приходит и уходит, когда ему заблагорассудится.

Светлая бровь саркастично изгибается.

— Он когда-нибудь покидал тебя в моменты величайшей опасности, ведьма? — демон выделяет голосом местоимение “он”, но я не могу точно разобрать интонацию, с которой он это делает. Возможно, с насмешкой, хотя не понимаю, что в этом может быть смешного.

Бряк, выискивающий среди амулетов Тухли что-нибудь костяное, косится в нашу сторону. Особой любви к большому родственнику он до сих пор не высказал, предпочитая держаться в стороне. Магические побрякушки и обожженные кости занимают его намного больше, чем наша с демоном перепалка.

В чем-то Тень-демон прав — когда жизнь становилась особенно жаркой, Бряк всегда был где-то поблизости. Вчерашняя ночь хороший тому пример. Но с другой стороны, Бряк и так почти постоянно бродит неподалеку от меня, а сказать, что я всегда в опасности, было бы слишком смело. Да и кто ж их, тварей, разберет, с чего им в голову приходит к кому-то привязаться? Только черти чертей понимают.

— Ты боишься доверять тем, кто не связан обязательством, — негромко произносит Тень-демон. — Интересно, почему? Не веришь, что кто-то может выбрать тебя по собственной воле? Быть с тобой по собственной воле?

— Тебе положено молчать, пока не спросят, — обрываю я. — И исполнять мои желания.

Демон улыбается — неторопливой, ленивой улыбкой. Одним большим шагом он сокращает разделяющее нас расстояние до нескольких сантиметров, и я почти утыкаюсь лицом ему в грудь. Мне не надо даже перенастраиваться, открываться магическим силам, чтобы ощутить исходящую от него темную энергию той стороны. Воздух между нами и тот кажется загустевшим и дрожащим от жара.

В аду, говорят, всегда жарко…

— Я именно это и делаю, Лу, — Тень-демон снова называет меня по имени, и я понимаю, что прежнее “ведьма” нравилось мне гораздо больше. Лу — это слишком лично, слишком…. — Исполняю твои желания. Даже те, которые ты сама не осознаешь и не можешь выразить словами.

Мне хочется отступить. Отодвинуться от него. Может, даже убежать.

Мне нравится эта мысль — сбежать из этого треклятого города. Обратно на дикие равнины, где летний жар уже спал, а холод еще не отправил постоянных обитателей в зимнее паломничество к югу. Снова стать сильной и могущественной — вернуть утерянную энергию и избавиться от лишних воспоминаний, ненужных сомнений. Отправить этого жутковатого демона обратно.

Нельзя верить и нельзя просить, но нельзя и бояться. Нельзя сдаваться и уступать. Демоны — мастера жестоких игр, но никто и не говорил, что быть ведьмой легко. Я знала, на что иду. Это не первый мой демон, в конце концов. И не второй. Я не позволю Теню-демону сломить мою волю. Не дам монете перевернуться, превратив меня из хозяйки в рабыню.

Я потрачу накопленную с таким трудом энергию? Ничего, зато послушный защитник нужен всегда. Еще будет время восстановиться.

Колдовской свет снова загорается на моих ладонях. Боль демона пахнет солью и талой водой. Кровь демона — темная, почти черная — дымится на свету.

— С этого момента ты будешь делать только то, что я выражу словами. Никакой собственной инициативы. Никакой собственной воли. Никаких собственных мыслей. Ты — мой защитник. Я — твоя госпожа. Это понятно?

— Да, госпожа, — бесцветным тоном соглашается демон. — Как скажете, госпожа.

Но когда я поворачиваюсь к нему спиной, мне кажется, что я ощущаю на себе насмешливый, пристальный взгляд.

***

ГЛАВА 5. ЛУНА НАД ГОРОДОМ

***

— Ну вот те на те! И что тут прикажете думать?

— Что вы, госпожа ведьма, порядком кому-то насолили, — ровным тоном откликается демон.

Я на него не оборачиваюсь — и так вижу темную тень на серой от пыли дорожке. Тень-демон неизменно держится позади — слева и сзади, если быть совсем точной. Хотела бы я сказать, что это рефлексы защитника так сказываются, но язык не поворачивается. Уж больно демон получился своевольный, себе на уме — таких в рамки загнать можно только прямым приказом… если, конечно, они и в них лазейки не отыщут. Слова ведь штука ненадежная, многозначная, и демоны, как ни странно, понимают это намного лучше людей. Зачем тратить силы, пытаясь пробить защиту ведьмы, когда от пары-тройки точных фраз она сама раскроется? Вот и мой демон так. То на заведомо риторический вопрос ответит, то коснется случайно — все средства хороши, когда речь заходит о том, что бы в очередной раз вывести “госпожу” из равновесия.

Восседающий у меня на правом — подальше от демона — плече Бряк старательно принюхивается. Впрочем, мог бы и не трудиться — мертвечиной несет так, что и я, натянувшая шарф до самого носа, что бы защититься от вони, это чувствую. На самом деле при жизни демонические создания пахнут очень слабо и не сказать, что неприятно — Бряк тому пример: его короткая черная шерстка отдает песком и нагретыми на солнце камнями; но вот демонические мертвяки смердят так, как человеческим трупам и не снилось. Тут хватило бы и одной дохлой твари, чтобы отравить воздух во всем магическом квартале, и никакие столь любимые магами благовония не спасли б. А если дохлых тварей не меньше сотни, то что и говорить.

Достаточно одного взгляда, чтобы оценить масштабы ночного нашествия — ряд внешних ограждений сметен полностью, внутренний частокол местами погрызен, а вырванные с корнем гнезда для факелов отброшены в сторону. Если добавить утоптанную множеством ног и лап траву, щедро забрызганную темной кровью, можно легко представить, как все происходило. Бурно — это еще слабо сказано. Складывается впечатление, что вчера ночью на ярмарку приземлился огромный магнит, и всех окрестных тварей потянуло к нему.

И в это время я мирно сопела в две дырочки. Даже не ворочалась особенно. Как говорят на равнинах: хочешь убрать конкурента — дождись, пока он расслабится и заснет, не установив защиту, а потом его хоть на кусочки режь. Один известный колдун так и поступал — изматывал намеченную жертву до полубессознательного состояния, когда становилось не до защиты вовсе, а затем раз-два и готово. Сам же он, как утверждают знакомцы, месяцами не спал. Хотя те же знакомцы клялись и божились, что и страшный-ужасный Черный Пепел пьет для поддержания формы девственную кровь, а это, как я собственноручно проверила, оказалось редкостной брехней. Как и множество других жутковатых слухов.

Нет, с одной стороны, глубокий сон — способность нужная и удобная. Ни храпящие над ухом сожители не мешают, ни жар, ни холод, ни мысли ненужные. Впрочем, с досаждающими и треплющими нервы размышлениями у равнинных ведьм и так разговор короткий — отдал демону и спи спокойно. Не видим мы и снов, где выплывают на поверхность подсознательные страхи и желания — которые, как известно, вещи абсолютно лишние. С другой же стороны, доберись до палатки хоть одна из буйствующих на подступах к магическому кварталу тварей, от меня остались бы обглоданные костяшки да что-нибудь из личных вещей. По ним и опознавали бы.

Потрепанные городские маги поглядывают на нашу пеструю компанию так, что убраться с ярмарки подобру-поздорову — самое лучшее решение. Маги, может, и братья наши меньшие, но если их хорошенько разозлить, они отомстят. Разумеется, втихую и исподтишка, но так, что надолго запомнится. Надо полагать, они и так не раз и не два за прошлую ночь подумывали выволочь треклятую ведьму из шатра и оттащить тварям на съедение. Когда встает выбор между своими и чужаками, ярмарочные неизменно выбирают своих — какими бы полезными или опасными ни были чужаки. Судя по окровавленным повязкам у некоторых на руках, дело продвинулось даже дальше невинных мыслей — да только Бряк на пути попался. А потом и пограничники наверняка подоспели — во главе с Тенем-демоном.

Сказала бы, что не ради меня все затевалось. Ну не легендарная я личность, не Безмолвный Ужас и не Черный Пепел, на которых, может, и стоило устраивать охоту. И даже не полумифическая ведьма-убийца Этта. Черная Луна — вполне реальная равнинная ведьма, чье имя, может, и обросло сплетнями, но не жуткими, а почти не интересными. Черную Луну можно и встретить, и руками потрогать, и в живых после этого остаться…

Но уверенности-то нет. Может, какой городской маг и разворошил демоническое гнездо, вызвав справедливую ярость у равнинных тварей, а все дружно перевесили вину на так удачно подвернувшихся под руку незваных гостей. Но слова словами, предположения предположениями, а вот не приведи свет… если вдруг я ошибаюсь, и целью тварей действительно была Черная Луна, из города даже нос лучше не высовывать — в момент откусят. И на ручного демона-защитника не посмотрят.

Который, к слову, ни капельки не ручной. Пытается притвориться, конечно, но получается плохо, неправдоподобно. Слишком уж он независимый. Слишком уж многое сделал за те жалкие часы, пока я восстанавливала силы. Как по плану действовал — замаскировался, заглянул в штаб пограничников, наплел что-то, вернулся, должно быть, к самой схватке с равнинными тварями… еще и мне успел новую одежду раздобыть. А, главное, все пока я не очнулась и не успела отправить его обратно. Теперь-то поздно уже дергаться — без демона в город не попадешь: он и мой пропуск, и демонстрация самых честных и добрых намерений.

Ситуация постепенно выскальзывает из-под контроля. И не стоит, наверное, поворачиваться к демону спиной…

— Ты лучше молчи, дружок, пока я не прикажу тебе говорить, — хмуро бросаю я через плечо. — И не болтайся за спиной как приклеенный, а топай вперед, обстановку разведывать.

Демон в ответ только бровь выгибает — и без слов прекрасно демонстрируя, что я пожалею о своем приказе.

***

Само собой я жалею. Проблемы начинаются, когда пестрые шатры и разом опустевшие улочки ярмарки остаются позади, а в отвесной городской стене показывается проем ворот. Обычно по обе стороны змеятся очереди жаждущих или покинуть город или вновь вернуться под защиту его стен, и пограничники пропускают людей почти не глядя. Но сегодня все наперекосяк. Ворота плотно заперты, а вокруг, куда ни глянь, ни души. Притихший магический квартал не привлекает посетителей, а самим магам вход в город закрыт — попасть внутрь можно только затерявшись в толпе городских. Страж, правда, всего один — ярмарочный пост всегда считался самым безопасным, да и ставить лишних людей на закрытые ворота смысла нет. Но и один пограничник вполне способен изрядно попортить жизнь, особенно если ему вздумается кликнуть подмогу.

Дневная смена на порядок слабее ночной. Днем и следить особо не за чем, а день к тому же ясный и солнечный, и время — ранняя осень, когда темнеет поздно, а твари не оголодали и не обнаглели вконец. Чтобы развернуть ярмарочного мага или хлопнуть створкой перед носом городского жителя, сильный молодой пограничник не нужен. И старый, изрядно потрепанный жизнью и демонами, сойдет.

— Далеко ты собралась, дочка? — хрипловато интересуется стражник, демонстративно поглаживая обрез. Лицо его пересекает уже поблекший от времени шрам, и один глаз закрыт черной повязкой. — Здесь, знаешь ли, проходит черта, где заканчиваются земли демонических прихвостней.

— Я с ним, — показываю я в сторону Теня-демона.

И стоило бы ему слегка кивнуть или, там, моргнуть — нас бы тут же пропустили. Даже на спрятавшегося за моей спиной демоненка не посмотрели бы. Но Тень-демон, эта коварная тварь, застыл, с совершенно отсутствующим видом уставившись в одну точку. Один в один одержимый демоном. И ладно бы в землю смотрел или вдаль — ему приспичило воззриться на прицепившегося ко мне Бряка. Многозначительно, кстати говоря, воззриться.

В следующий момент одноглазый с неожиданной для дневного пограничника прытью оказывается у меня за спиной, и холодное дуло обреза вплотную прижимается к позвоночнику. Мы оба знаем, что такое заговоренная пуля, перебившая ведьме хребет. Три недели полукоматозного состояния, и это, прошу заметить, как минимум. Верхний предел лучше и не вспоминать. Особенно если принять во внимание Последнее Желание, готовое в любой момент затянуть меня в глубины неизведанного…

Я прожигаю демона злым взглядом, и уголок его губы чуть заметно дергается вверх. Тень-демон доволен — можно подумать, все идет согласно его хитроумному плану.

— Не шевелись-ка, ведьма. У меня тут хорошая пуля как раз для таких как ты припасена, — предупреждает стражник, свободной рукой подбрасывая вверх заговоренный сигнальный камешек.

Черный Пепел однажды сказал, что самая большая и самая опасная глупость, которую только можно совершить — пытаться доказать свое превосходство над противником. Зачем вызывать врага на поединок и бить смертным боем на глазах всего честного народа, демонстрируя свои редкостные таланты и умения, когда можно тихонько пырнуть его ножом в спину и раствориться в толпе?

“Это же подло”, — кажется, возразила воспитанная на героических историях я.

“Возможно”, - хмыкнул он. — “Но исчерпав все силы в битве с одним, легко стать жертвой другого. Глупо призывать бурю, что бы молнией сжечь единственное дерево, когда можно воспользоваться топором, затратив в десять раз меньше энергии. Тогда ты не останешься обессиленной у обгорелого пня — добычей для любого голодного хищника”.

Урок я выучила на собственной шкуре и с тех пор зареклась рисоваться. Пограничнику же, к его сожалению и моему счастью, Черный Пепел на жизненном пути не встречался…

Одноглазый вполне мог не рисковать. Не приближаться к равнинной ведьме, желая доказать свое превосходство над ней, не тыкать в спину обрезом. Не вестись на обманчивый образ молодой девчонки с подозрительно молчаливым спутником и странной зверушкой.

Демоненка многие недооценивают. Да, с виду он похож на плюшевую игрушку или милого ручного зверька. Но скулить и жаться к моим ногам, дожидаясь, пока нас всех выведут из строя, Бряк не станет. Маленькой черной молнией метнувшись к летящему камешку, демоненок перехватывает его в воздухе и разражается противным визгом. Пограничник, явно не ожидавший от Бряка такой прыти, на мгновение теряется, и обрез смещается в сторону от моего позвоночника. Большего мне и не надо — только ускориться чуток, вытянув запасы магической энергии, и извернуться так, чтобы выпущенная пуля лишь скользнула по коже, оставив длинную кровавую полосу с обожженными краями. Да нож выхватить и к горлу одноглазого прижать. А Бряк в это время уже успевает вцепиться зубами в руку с обрезом. Пограничнику остается лишь глазом хлопать.

Тень-демон даже не пошевелился.

— Послушайте, папаша, — мой голос, искаженный болью, напоминает шипение Бряка. — Что ж вы сразу за оружие хватаетесь? Я помогаю пограничнику Теню в расследовании, по его, к слову сказать, слезной просьбе. Скажи ему, — с нажимом произношу я, глядя на демона.

— Да, Луна мой консультант, — безжизненным тоном выдает тот. — Помогает в расследовании.

Вот она, вселенская несправедливость. Стоит только Теню, который и вовсе даже не Тень, сказать хоть слово, так его слушают и слышат. А я виновата по всех грехах по умолчанию, просто потому что ведьма. Одноглазый, быстро отыскавший взглядом серебряные браслеты, одолженные мною у демона, разводит руками.

— Что ж вы сразу не сказали-то, что она у вас под контролем? — корит он Теня-демона. — Мне показалось, что она вас в заложники взяла… да и отбиваться сразу начала, как все эти паскуды.

— Ну извините, — огрызаюсь я. — Не люблю, когда во мне лишние дырки делают.

Опустив нож, отступаю на несколько шагов назад, по — прежнему готовая защищаться. Убивать стражника было бы, конечно, глупо — до капитана Сумрака в момент дойдет, кто тут подсуетился. Но если одноглазый еще раз нападет — придется. Бряк неохотно разжимает зубы и шустро отпрыгивает в сторону, опасаясь получить напоследок в бок тяжелым ботинком.

Пограничник сплевывает на землю и потирает укушенную руку.

— Ты уж прости меня, дочка. Осторожность… сама понимаешь. Перестарался малек.

Я наскоро оцениваю причиненный ущерб. Растраченная практически впустую энергия и рана на спине. А все демон, поганец.

— Ничего, до свадьбы заживет. Ворота откроете? Мы тут спешим.

Одноглазый согласно кивает и, прихрамывая, уходит в будку приводить в действие запирающий механизм ворот.

Я оборачиваюсь к Теню-демону. Если бы не свидетели, которые непременно найдутся, я бы не пожалела сил — сотворила бы с ним такое, что демонам в кошмарах снится.

— Доволен? Контролируешь меня, значит?

Демон хранит образцово-показательную невозмутимость. Интересно, на сколько шагов вперед он просчитал свои действия? Вчера мне показалось, что браслеты он снял первые попавшиеся, а, оказывается, какой-то из них и есть браслет консультанта.

— Ты можешь говорить, — устало соглашаюсь я. — Все равно же будешь вставлять мне палки в колеса.

— Я ничего не вставляю вам, госпожа, — мягко, вкрадчиво возражает разом обретший дар речи демон. — Всего лишь исполняю ваш приказ. Не моя вина, что он оказался неудачным, — слова так и сочатся до боли знакомым сарказмом — кажется, демон унаследовал не только внешность оригинального Теня, но и зловредный характер. — Но если вы позволите мне самому решать, как поступать в зависимости от ситуации, я докажу, что могу быть куда полезнее. Как друг, — светом клянусь, он подмигнул. Быстро и почти незаметно, но подмигнул.

Друг. Ну конечно, так я и поверила — демон-друг. Даже звучит смешно.

Встряхиваю головой, наслаждаясь дьявольским перезвоном и тем, как ярость медленно уступает место привычной сосредоточенности.

— Хорошо. Но не нарывайся.

Ехидная усмешка кривит его бледные губы.

Ворота открываются медленно и словно неохотно, со скрипами и скрежетом проржавелого металла. Я наблюдаю молча, борясь с вновь подступающим желанием бежать от города прочь. Дело не только в том, что за стенами на каждом шагу поджидают пограничники, которым лишь дай повод — сразу на костер отправят. Есть и другое…

Демон осторожно касается моей руки. Его ладонь теплая и шершавая, а мои пальцы, как всегда после колдовства, мерзнут.

— Ты опять ранена, ведьма, — замечает он. — Стоит быть осторожнее, если действительно хочешь дожить до свадьбы.

— Это выражение такое. Человеческое. Тебе не понять.

Он тихо смеется, но его негромкий смех слышен яснее скрипов и стонов несмазанных ворот.

— Почему же? Я представляю, что вы подразумеваете под человеческой свадьбой. И, уверен, многие не отказались бы назвать тебя своей женой.

Я оборачиваюсь. Демон улыбается — так, как никогда не улыбался пограничник Тень.

— Ты — то что об этом знаешь? — пожалуй, излишне резко отвечаю я.

— Ты удивишься, Лу, — одними губами произносит он. — Ты еще удивишься.

***

За восемь лет город мог бы измениться до неузнаваемости. Расцвести, как на старых картинках — устремить вверх ровные стены домов, подключить новые источники энергии, которых хватало бы не только на то, что бы накрывать город защитным куполом света. Или, наоборот, рассыпаться еще больше, погрузившись во тьму, лишившись последних черт того, что досталось нам от далеких предков, разбиравшихся в странных науках и создававших необычные вещи. Но все по — старому. Узкие пустые улочки, мощенные серым камнем. Натянутые поперек веревки для сушки белья — от одних плотно запертых на день деревянных ставень до других. В сезон уборки урожая ни на что другое не хватает времени. Весь день в поле, а потом, когда стемнеет, силы есть только на то, чтобы смыть с себя трудовой пот и заснуть под отдаленный вой голодных равнинных тварей. Ранней осенью даже рынок закрывается — торговать некому и не для кого. Даже половину пограничников — и тех отправляют помогать, чтобы успеть собрать все до дождей.

Кажется, на мгновение я перенеслась в прошлое. В детстве, когда я была еще обыкновенной городской девчонкой, мы с Тухлей и Шутом частенько прогуливали уроки как раз в эти последние теплые дни, пользуясь отсутствием пограничников, лазали по всем темным и загадочным закоулкам города, закрытым в другое время — от брошенных высоких домов на южной окраине до туннелей на севере. Пробирались мы и на ярмарку, не подозревая тогда, что один из нас навсегда там осядет, а другая пойдет еще дальше. Все: и лабиринт улиц, и запахи — кажется таким родным и знакомым, будто бы я действительно вернулась домой. Кажется, вот-вот распахнутся потемневшие от дождей ставни на окнах и Лазурная Волна позовет ужинать.

Я наклоняюсь к Бряку. Мягкая черная шерстка демоненка приятно щекочет пальцы. Да, все изменилось. И Лазурная Волна, и Северный Берег мертвы, да и соседская девчонка Луна, за которой они приглядывали, погибла при пожаре. Для Черной Луны — плохой равнинной ведьмы — город не дом, а ловушка. И если из неизведанного и можно заглянуть на оставленные в иной жизни места, то ни Волна, ни Берег не обрадуются, увидев здесь меня в компании демоненка и демона. Да и Тухле, наверняка, не повезет. Вот Шут…

А шут его знает, кем стал Шут. Живет ли еще в городе, женился ли… работает с заговоренными осветителями, как всегда мечтал, или застрял на полях. Жив ли…

Обернувшись, натыкаюсь на внимательный взгляд демона. Он молчит, и его лицо уже ничего не выражает — но испытующий взгляд я кожей чувствовала. Надеялся, небось, на легкую победу — что я сейчас расклеюсь, поддамся воспоминаниям… а он овладеет моим разумом. Демонам крошечной лазейки достаточно, чтобы подчинить сознание раз и навсегда.

Повинуясь внезапному порыву, показываю ему язык — выходка в духе маленькой Луны. Бряк, прекратив на мгновение с довольным урчанием тереться о мою руку, повторяет этот жест.

Губы Теня-демона трогает легкая улыбка. Не ехидная, не насмешливая — скорее какая-то задумчивая и понимающая.

— Дверь сможешь открыть? — переходя на деловой тон, интересуюсь я. — Ты же точная копия как-никак.

Дверь у пограничника Теня сработана на славу — заклинания с нее разве что не стекают. Перенастроившись, разглядываю тонкое сплетение силовых линий, паутинкой опутывающих не только дверь, но и часть коридора возле нее. Деревянная поверхность вся испещрена защитной вязью, а вместо замка и дверной ручки — пульсирующие темной энергией амулеты. Такую защиту впору от равнинных колдунов ставить — которых в городе водиться не должно. Я бы даже сказала, что для рядового пограничника это все как-то слишком. И,интересно, где он раздобыл мага, способного сплести столь безукоризненные заклинания? Через такую защиту непросто будет продраться — даже мне. Даже с демоном.

Тень-демон качает головой.

— Такая магия распознает только хозяина и близких ему людей. Чужак через дверь не пройдет.

Да уж, а мы самые что ни на есть чужаки.

Впрочем, не уверена, что у пограничника Теня был хоть один близкий ему человек.

— И что предлагаешь?

— Пусть маленькая тварь заберется по стене и проверит, не слабее ли защита на окнах, — отвечает демон.

Бряк, не дожидаясь моего согласия, темной тенью шныряет к выходу. Удивительно, как легко они с демоном нашли общий язык — а недавно ведь только друг от друга шарахались. Родственники, что с них взять.

Губы демона кривятся.

— Сейчас ты решишь меня наказать за то, что твоя маленькая тварь слушается меня.

У меня действительно проскользнула такая мысль, но я уже успела отпихнуть ее подальше и разыгрываю оскорбленную невинность.

— Бряк не моя маленькая тварь. Он сам по себе и может делать все, что ему угодно. Я ему не хозяйка. А ты как знаешь…

Теплая рука демона осторожно касается пропитавшейся от крови блузы. Я вздрагиваю.

— Можно посмотреть? — спрашивает он.

Свет с ним, пусть любуется на мою изодранную спину. Ноги он уже видел, а там все было куда кошмарнее — одно дело пуля, и совсем другое — зубы голодной демонической твари.

Поворачиваюсь к Теню-демону спиной и стискиваю зубы. Готовлюсь, что сейчас он дернет присохшую к ране ткань и придется сдерживать крик, но демон на удивление осторожен. Опускается на колени, поднимает рваную блузу…

Потом я чувствую касание его языка и вздрагиваю. Нет, это не больно. От каждого прикосновения языка чувствительность все больше и больше притупляется, как от замораживающего заклятия, и очень скоро боль уходит совсем. Но это неправильно. Да и мерзко, если всерьез об этом задуматься.

Есть, конечно, ведьмы, которые позволяют своим демонам всякие вольности. И колдуны, к слову, такие есть. Говорят, демоны умеют угадывать самые скрытые, самые темные желания — и исполнять их так, что через пару-тройку раз ты уже не можешь по-другому. Но даже в минуты полнейшего одиночества, когда живого тепла хотелось так, что выть было в пору, демоны для утех меня не прельщали.

А демон для утех, принявший облик Теня, и подавно.

— Все хорошо, Лу, — шепчет демон. — Я не сделаю ничего плохого.

Он пытается меня удержать, но я вырываюсь так сильно, что когда его руки разжимаются, по инерции влетаю в заколдованную дверь.

Магия. Я ощущаю ее сразу — злая, холодная, разрушительно-сильная и какая — то кусочная, не совсем правильная магия, растекается по телу, опутывает. Закрываю глаза, будто покоряясь ей, потому что глубоко внутри сознаю, что сопротивляться бесполезно. Кто бы ни ставил эту защиту, он был намного, намного сильнее меня.

Глубоко вдыхаю, позволяя чужой магии невидимыми щупальцами скользить по коже. А потом широко раскрываю глаза, когда правую руку пронзает острая боль — Последнее Желание горит огнем, опаляя.

Полубессознательно тянусь к демону, словно умоляя вытащить меня отсюда, но тут боль отступает, и дверь открывается с тихим щелчком.

Я делаю несколько шагов — машинально, просто чтобы удержаться на ногах. Глубоко вдыхаю, радуясь этим первым мгновениям затихающей боли, оставшейся лишь там, где в кожу впилось Последнее Желание. Воздух внутри спертый, застоявшийся. Пахнет старостью — рассыпающейся мебелью, трухлявыми досками, плесенью. Крошечные пылинки кружатся в ярком свете, полосками проникающем сквозь щели в ставнях.

Дом, который давно уже не дом. Брошенный и ненужный, уже не принадлежащий никому.

Тоска, почти невыносимая в своей остроте, вдруг сдавливает сердце. Что — то накатывает волной — уже полузабытое, вытертое временем что-то. Может быть, чувства, которые так опасны для равнинной ведьмы.

— Лу, — голос демона мягок и вкрадчив.

Он так и стоит за чертой порога, словно действительно не может его пересечь, такой похожий и в то же время совершенно непохожий на того, кого уже нет. На того, в чье последнее пристанище я так бесцеремонно вторглась.

Встряхиваю головой, отгоняя лишние мысли. Дьявольский перезвон разрушает, рассыпает прахом то, что не должно существовать. Горечь.

— Я же сказала не называть меня Лу, — зло огрызаюсь я, отворачиваясь от демона. Не хочу на него смотреть, лишний раз осознавать, что он лишь жалкое подобие. — Ты не из тех, кому это дозволено.

Ощупываю полутемное помещение быстрым взглядом. Ищу зацепки, улики. Именно их, потому что мне совершенно неинтересно, как жил Тень. На что была похожа его личная жизнь, та, в которой равнинной ведьме не было места.

— Когда-то ты считала иначе, — доносится негромкий голос демона.

Не сразу понимаю, что он не про Теня. Не про то, что когда — то связывало нас, ведьму и пограничника, сплетая друг с другом в тесный, плотный кокон. Он про Лу.

Хочу развернуться и резко, жестко и непреклонно разъяснить демону — что бы там ему ни казалось, я это терпеть не стану. Но взгляд натыкается на платье — женское, яркое, новое и совершенно чужое здесь, в жилище одинокого охотника на ведьм. Потом на баночки с кремами у зеркала, на гребень, где сохранились светлые волоски.

Тень хозяйки этой квартиры. Женщины Теня, женщины его жизни.

Мне хочется что-то уронить или разбить. Добавить разрушений этому рассыпающемуся дому, лишившемуся хозяев. Мне кажется, Тень мог бы прятать свои секреты под полом, или за настенными драпировками, или в большом, чуть приоткрытом шкафу. Если выбросить из него все вещи, можно многое найти.

Да. Шагаю ближе, полная злой решимости.

— Луна, — настигает меня предостерегающий голос демона. — Справа.

Бросаю короткий взгляд направо, на низкий столик у окна. Серебряный браслет консультанта, тускло поблескивающий заключенной внутри магией, привлекает внимание. И бумага. Листы бумаги, сложенные аккуратной стопкой.

Осторожно, почти боязливо подхожу ближе. Магия, чужая, сильная магия, сродни той, которая запирала дверь, щекочет кончики пальцев. Энергия сильного колдуна зачем-то тянется ко мне, зовет. Завораживает.

Я протягиваю руку, мысленно отсекая все лишнее — голос демона, далекий и какой — то злой, тревожное верещание Бряка. Магия влечет меня, и я не могу отказаться.

Что — то происходит, когда пальцы касаются пожелтевших по краям пустых листов. Что — то словно бы меняется, лопается, как наполненный водой пузырь, и на бумаге начинают проступать буквы. Черные буквы, складывающиеся в бессмысленные слова. В бессмысленные имена. В бессмысленные женские имена, незнакомые мне.

Кроме одного.

Прикусываю губу, что бы не вскрикнуть. Отрываю руку от листов, и…

Шорох, треск, вой. Все начинается в ту же секунду, как разрывается мой контакт с чужой энергией. Меня накрывает волной резкого, пропитанного ярмарочными благовониями воздуха, а дверца шкафа, который я так и не успела открыть, распахивается сама по себе.

И оттуда, как черт из банки, скалит зубы демоническая тварь. Одна, вторая, третья…

***

ГЛАВА 6. В ОБМАНЧИВОМ СВЕТЕ ЛУНЫ

***

С порывом ветерка все разрушается. Рассыпается та застывшая безмятежность, встретившая меня на пороге, разрывается вместе с тишиной утробным рыком демонических тварей. И я подсознательно понимаю, что не успею. Не успею отбиться, не смогу убежать.

Жилище Теня, его последнее пристанище, вдруг оборачивается смертельной ловушкой. И остаточная магия, опасная, чужая магия, выплеснувшаяся, когда разорвался контакт с зачарованными листами бумаги, набрасывается на меня с яростью ураганного ветра.

Пошатываюсь. Выкачиваю энергию из амулетов — едва восстановившихся, слабых. Вытягиваю руку, но не к тварям, к демону. И три шага как последние три удара сердца кажутся медленными и почти вечными. Но потом…

Потом меня подхватывает неведомой силой, захлестывает волной темной, мощной энергии. Я не успеваю даже моргнуть — и вот я уже за порогом квартиры в руках своего демона-защитника. Еще вдох, и сильная остаточная магия настигает меня. От невыносимой боли темнеет в глазах.

Я не замечаю, как демон выбирается наружу, как мы оказываемся в самом центре растрескавшейся мостовой — там, где свет не оставляет тьме и ее порождениям ни единого шанса. Солнце обжигает морду первой сунувшейся за нами твари, и та с разочарованным взвизгом снова скрывается в тени. Остальные мудро предпочитают не испытывать судьбу.

Демон по-прежнему удерживает меня на руках, тесно прижав к груди. Кажется, мой вес не причиняет ему ни малейших неудобств. Равно как и солнечный свет. Демон не щурится, не пытается прикрыть глаза. Его сердце бьется ровно и размеренно, и грудная клетка вздымается и опадает с каждым вдохом и выдохом. Хоть занимающим иллюзорное тело демонам и не нужно дышать, Тень-демон дышит — до мелочей соответствуя образу Теня-человека. Тот разве что запыхался бы, с такой скоростью сбежав вниз — дыхание не сбилось бы лишь у колдуна, а Тень, насколько я знаю, колдуном не был.

Устало прижимаюсь лбом к плечу демона. Голова все так же раскалывается от боли — высвободившаяся энергия разорванных заклятий ищет нового носителя, и я почему — то кажусь ей самым подходящим сосудом. Но только молоденькая неопытная ведьма рискнула бы впитать энергию неизвестного колдуна, а я не такая уж юная и пару вещей об остаточной магии знаю. Оказаться во власти сильного мага — не самое приятное ощущение, а отвоевать потом свободу — не самое простое дело. Само собой, у меня нет ни малейшего желания проходить через это снова.

— Верно говорят: наткнешься утром на пограничника — так и весь день насмарку, — невесело усмехаюсь я.

Можно было бы предположить, что убийца оставит нам подобный сюрприз. Слишком уж легко я попала внутрь, слишком уж охотно пропустила меня магия неизвестного, но явно очень сильного колдуна.

— Кому-то очень не хочется, чтобы ты впутывалась в это дело, Луна, — негромко отвечает демон, склонившись ко мне. — Возможно, еще не поздно остановиться.

Я поднимаю глаза, и его лицо оказывается совсем близко — тьма пульсирующих черных зрачков затягивает, гипнотизирует. Высвободив одну руку, Тень-демон обводит контуры моих скул, еле касаясь кожи кончиками пальцев. Темная энергия, обнаружив гораздо менее упрямый сосуд, устремляется к демону. Магическое давление разом ослабевает — я с облегчением выдыхаю.

— Я смогу защитить тебя, — мягко, вкрадчиво продолжает он, и уголки его бледных губ приподнимаются в слабом подобии улыбки. — Можешь не сомневаться, Лу… на, я укрою тебя в самом безопасном месте. Пока ты под моей защитой, ни один чужак не причинит тебе зла.

Пора бы было уже поставить меня на землю, но Тень-демон не делает в этом направлении ни единой попытки. Как взял на руки, так и держит, только плотнее прижимает к себе. Уговаривает всем — и словами, и поступками; демонстрирует, как может быть хорошо, если положиться на кого-то сильного, надежного… будто демоны могут быть надежными! Да, он силен. Но эта сила никогда не станет защищать меня — напротив, сметет все преграды, разобьет все барьеры ментальной защиты и переломит Луну пополам как иссохшую ветвь. Хрусть — и не станет ведьмы.

— Поздно уже, — коротко отвечаю я.

— Ты мне не веришь, — невозмутимо произносит Тень-демон. Его слова — не вопрос, утверждение. Верное, должна заметить, утверждение.

— Конечно. Ты демон.

— Я твой демон.

Коротенькое “твой” будто застывает в холодном воздухе. “Мой”. Чуждое, лишнее слово в колдовском мире, где каждый сам за себя…

Бряк протискивается между нами, словно учуяв напряжение. Пихает мордочкой руку, требуя ласки. Я провожу по вздыбленной шерстке — демоненок сразу прижимает уши и негромко урчит. Пальцы Теня-демона осторожно перебирают пряди моих волос, забирая последние капли оставшейся чужеродной энергии. И это так неправильно, так возмутительно лично…

Встряхиваю головой, что бы дьявольский перезвон отогнал лишние мысли. Не об этом надо думать, не об этом.

Что же получается? Тот, кто заколдовывал дверь пограничника, определенно знал ауру Черной Луны. Случайность? Или действительно умело устроенная засада?

— Почему защитные заклятия пропустили меня, но не тебя? — спрашиваю демона. Слишком много вопросов, слишком сложно держать их все в себе. Лучше говорить, пусть даже с ним, понимая, что он не скажет мне ничего полезного. — Думаешь, они были настроены так, чтобы войти могла только я?

— Вероятно, — односложно соглашается демон. — Остаточная энергия тянулась к тебе.

— Защитные заклятия такого уровня распознают ауру…

— А мог ли пограничник ее знать?

— Мог, — лишь на мгновение задумавшись, отвечаю я. — Однажды я колдовала для Теня, и остаточная энергия должна была сохраниться. Если у него с собой был амулет, способный впитать хоть частичку моей магии, он смог бы передать его колдуну, что бы тот настроил защиту.

— Колдовала для него, — насмешливо выгибает бровь демон. — Для своего противника, осмелюсь заметить. При каких же, интересно, обстоятельствах?

Можно подумать, я вызывала не демона, а тренажер для отработки убийственных взглядов. Только Тень-демон, к сожалению, оказался из тех, на кого все мои таланты вербально и невербально ставить зарвавшихся личностей на место действуют, как на черта святая вода. То есть не действуют вообще.

Вот почему я предпочитаю не давать демонам-защитникам оформиться во внятное целое. Не то чтобы у меня было много таких своевольных демонов как этот. И не то чтобы я их боялась. Но раз уж мои эстетические чувства не шокирует мутно-серое пятно, которым обычно получаются демоны-защитники, зачем придавать им форму, разум и склочный характер? Не спорю, принц на белом коне с виду получился вполне себе ничего, но увы, он только и делает, что вызывает непреодолимое желание отправить его обратно в родной демонический мир. А пятно, пусть мутное и некрасивое, мыслило бы примитивно и легко контролировалось, в отличие от этой пакости, что все время норовит выйти из-под чуткого руководства и ехидствует по поводу и без.

— Не многовато ли магии вокруг одного простого пограничника? — еле слышно добавляет Тень-демон. Его дыхание, легкое как летний ветерок, случайно заблудившийся в раскаленном безветрии полудня, щекочет кожу. Совершенно некстати в памяти всплывает четкое воспоминание о том, как демон зализывал мои раны, и невольная дрожь пробегает по телу.

Я торопливо высвобождаюсь, справедливо решив, что это лучшее из всех возможных действий в сложившейся ситуации. Тень-демон не пытается меня удержать — напротив, покорно опускает на землю, чуть поддерживая, чтобы я, не приведи свет, не упала. Выскользнув из его рук, я настороженно оглядываюсь.

Трудно не заметить, что Тень выбрал для своего убежища очень специфическое местечко. В любом жилом квартале города можно найти штаб пограничников, где в свою очередь обнаружится пара-тройка постоянных обитателей. Пограничники не живут поодиночке. И заброшенные районы, уже проигранные ночной тьме, их мало привлекают.

Когда — то здесь бурлила жизнь. Когда — то по этой разбитой дороге под нашими ногами ходили люди, еще не подозревавшие, как скоро погаснет защитный купол света, который отделял их от смерти, темной волной хлынувшей с равнин. А сейчас… остались лишь ровные стены домов, по — прежнему гордо стремящиеся в небо. И окна, мрачно смотрящие на нас сумеречными провалами выбитых ставен.

Должна признать, скорбное величие мертвого квартала всегда меня влекло. Покинутый, вычеркнутый с карты города, лишенный энергии — но несломленный. Лишь капля магии, капля потусторонней силы, могла бы преобразить все до неузнаваемости. Снова вдохнуть жизнь в пустые стены, наполнить теплом и светом. А без магии…

— Без магии здесь не выжить.

— Вот именно, — кивает демон.

Да уж, господин безупречный пограничник открывается с новой стороны. И как я раньше не обращала внимания на то, что Тень говорил о “грязной магии”? Всякие гадости — да, но верные ведь гадости! Такие, которые не мог бы знать человек, ни разу не ступавший на равнины. Слишком уж хорошо Тень понимал жестокие законы колдовского мира. Как будто сам в нем жил…

А еще говорят — лунный свет обманчив. Но и солнечный-то не лучше. Человек солнечного света может быть ничуть не лучше ведьмы лунной ночи. Тень мог быть ничуть не лучше меня.

— В чем дело? — голос демона, голос Теня, врывается в отчаянный поток мыслей.

Я помню его, моего противника, светлого пограничника. Теня, не похожего на тень. В нем не было ничего темного, только свет, свет, свет. Выгоревшие на солнце волосы, теплый загар. Лукавые морщинки в уголках ясных зеленых глаз, смешливые блики. Изгиб губ, в котором вечно чудилась насмешка. Помню прикосновение теплых, жестких ладоней к коже, и пахучие травинки, колющие спину. Мои воспоминания о нем так же ярки и четки, как и его обо мне. Глупо обманываться. Последнее Желание было совершенно ни при чем.

— Лу, — демон касается моей руки.

Дьявольский перезвон уносит лишние мысли.

Я провожу кончиками пальцев по холодному серебру браслета консультанта. Он не совсем настоящий — иллюзорный дубль, который разрушится вместе с материальной оболочкой демона, но с виду точь-в-точь повторяет оригинал. Тонкая полоска белого металла с выбитыми цифрами. Никакой причудливой вязи, никакой вычурности, свойственной ярмарочным поделкам. Обманчивая простота.

Такой же браслет лежал, защищенный заклятием, в квартире мертвого пограничника. Точно такой же, с теми же цифрами, только наполненный опасной, сильной магией. Настоящий.

— Такие штучки, — я поддеваю пальцем браслет, — обычное дело в колдовских бандах. Мастер контролирует силу подчиненных с помощью этого браслетика. Хочет — перекроет доступ к энергии, хочет — откроет и направит.

Несколько лет я смотрела, как просто и безотказно работает эта система. Самые независимые, талантливые и могущественные колдуны непременно сгибались, стоило лишь Черному Пеплу щелкнуть пальцами. Казалось бы — магическая татуировка, сущий пустяк, перетекающая из одного состояния в другое картинка. Но попробуй-ка не подчиниться хозяину!

— Знак на твоем предплечье действует по тому же принципу, — справедливо замечает Тень-демон. — Но он не вызывает у тебя тех же эмоций.

— Символ гильдии, — фыркаю я. — Это ерунда. Мне пришлось на него согласиться, но он блокирует лишь ничтожную долю энергии. У ярмарочных магов особых сил не бывает. А такой браслет создан, чтобы управлять равнинными ведьмами. Кто-то помогал Теню их контролировать.

— Кто-то? — хмыкает демон. — Кто же, по-твоему?

— Сильный колдун. Возможно, тот же, кто сплел защиту.

— Сильный?

— Сильнее меня.

За все равнинные годы мне довелось столкнуться лишь с несколькими мастерами. Черный Пепел был сильнейшим — да, но и остальные не сильно отставали. Если такой колдун ненароком прибил Теня — мне проще сразу приготовиться к отходу в мир иной, чем судорожно барахтаться и пытаться выплыть из вязкого болота, куда я по собственной глупости умудрилась угодить.

Весь вопрос только в том, верна ли моя догадка. И если она верна, то у меня очень, очень серьезные проблемы.

— Нужно его найти, — встряхивая головой, говорю я. Отгоняю страх, неприятно шевельнувшийся внутри.

Демон хмурится.

— Это плохая идея.

— А что хорошая? Спрятаться в твоем так называемом безопасном месте? У меня для тебя новость, демон, так уж получилось, что мне теперь днем с огнем не сыскать безопасного места. И если я не сделаю, что должна, мне никто и ничто не поможет — и уж точно не жалкая кучка демонических ошметков, которая ни с того ни с сего вообразила себя разумным целым!

Кучка демонических ошметков отвечает нехорошей, незнакомой улыбочкой. Покойный Тень так никогда не кривился. А демон… он словно знает что-то такое, что делает его хозяином положения.

— Ты удивишься, — беззвучно, одними губами произносит Тень-демон. Он вглядывается мне в глаза долго и внимательно, и когда начинает говорить снова, слова звучат тщательно выверенными. — Это не шутка, — осторожно начинает демон. — Сейчас самое время задуматься о доверии. Да, о том, которого между нами нет. Я подозревал, что за дверью может крыться ловушка. Но мог ли предупредить? Вот что бы ты сделала, ведьма, скажи я об этом прямо? Не поверила бы, как не веришь сейчас. И к чему бы все пришло? Мы бы оба погибли. Так сколько раз я должен спасти тебе жизнь, что бы завоевать доверие? Сотню? Тысячу? Хочешь ли ты, госпожа, что бы я вернулся и пожертвовал собой для того, что бы ты могла достичь своей цели?

— Нет, и ты и это прекрасно знаешь, — огрызаюсь я.

Нет такого демона и нет такой ведьмы, которые не знали бы, что бывает с призывающей, лишившейся призванного существа. Говорят, по сравнению с этим, черти, поджаривающие несчастного грешника на медленном огне, покажутся искусными массажистами. Понятное дело, поджариваться у чертей на том свете никто из живущих не пробовал, но почему-то это испокон веков считается эталоном человеческих мучений.

— Я обязан защищать тебя, ведьма. Это было условием, которое мне пришлось принять, что бы пересечь завесу. И я защищаю тебя. Прими же это.

— Прими, — эхом повторяю я. — Принять что? То, что ты знал о засаде, но не сказал ни слова, потому что решил, что между нами нет доверия? Или то, что ты сделал все, чтобы, приказав тебе молчать, я пожалела о своем запрете? Что, хотел, чтобы я как можно раньше поняла, что нельзя приказывать тебе молчать? Зачем? Чтобы заговорить меня потом своими сладкими речами? Соблазнить нежными прикосновениями? Втереться в мое доверие? Ты знал, что я захочу отправить тебя обратно, когда твое дело будет закончено, и сделал все, чтобы помешать мне. И после этого предлагаешь тебе верить. Ну так скажи, что же еще ты знаешь, демон?

Он подходит ближе. Все та же нехорошая, чужая улыбочка на его губах пугает меня.

— Я знаю, что ты лжешь сама себе. Не видишь дальше своего носа. Не понимаешь вещей, выходящих за пределы твоего тесного маленького мирка. Не умеешь отличать друзей от врагов. И даже не знаешь, какую просьбу ты составила, когда обращалась за помощью в мой мир. Понятия не имеешь, Луна, — вот теперь его губы кривятся в до боли знакомой улыбке пограничника Теня, и ситуация становится до ужаса похожа на одну из тех, других. Мне хочется… — А я знаю.

Мне хочется, чтобы он замолчал. Исчез. Растворился в холодном воздухе.

Обманчиво-зеленые глаза, не моргая, смотрят на меня. Демон протягивает руку — медленно, осторожно, как тянут ее к дикому зверьку, которого боятся спугнуть.

Я отворачиваюсь.

— Пойдем. Надо кое-кого навестить.

***

Само собой, Бриз сменила замки. Я бы, честно сказать, сильно разочаровалась в умственных способностях младшей сестренки, если бы она этого не сделала. Конечно, общественность наивно полагала, что Луна давным-давно сгорела, и, по словам Тухли, обеспокоенные горожане даже похороны организовали, но ключи-то железные, а железо, как известно, не горит. А там мало ли кто их подберет. К тому же есть одно мудрое равнинное правило: не стоит пребывать в счастливой уверенности, что некая конкретная личность мертва, пока не отыщешь труп и не отрежешь ему для верности голову. То есть сменить замок было решением логичным и верным.

Другое дело, что дверь как была хлипкая, так и осталась — если еще больше не разболталась. По-хорошему, ее давным-давно надо было заменить, но денег на такое дело у нас никогда не водилось. И если раньше поблизости всегда были Шут и Тухля, готовые в любой момент прийти на помощь, то сейчас каждый из них, надо полагать, занят своим делом. А эту дверь даже я смогла бы выломать, если бы не успела растратить все энергетические запасы. Про демона и говорить нечего — он эту ничтожную преграду снес с нашего пути с неподражаемой легкостью. Хотя, надо полагать, тут же об этом пожалел, потому что я категорично посоветовала приделать ее на место, а строить — это вам не ломать.

Оставив хмурого демона чинить дверь, а Бряка прыгать вокруг и зубоскалить, я честно доползла до первой же относительно горизонтальной поверхности и погрузилась в глубокий целебный сон.

В колдовском сообществе много разных поверий про зов крови и родство крови. Началось все, само собой, с Первой ведьмы. Вернее, с Первой ведьмы и ее сестер. Говорят, когда оказалось, что демоны скорее враги, чем союзники, Первая ведьма впитала в себя силы сестер и создала завесу. Ту самую, через которую мы в наши дни проводим призванных демонов. С тех пор и повелось считать, что колдуны-родственники — непобедимая сила. Такую, дескать, ни демонам, ни более невезучим коллегам не раскусить. Свет его знает, брехня это или нет, но просыпаюсь я потому, что ощутила нечто — будто бы какой-то внутренний толчок. И только потом приходит волна силы, которая, надо полагать, и вырвала меня из глубокого сна.

Солнце уже клонится к закату, но растраченная энергия так и не успела восстановиться полностью. Парадокс колдуна — чем больше силы ты можешь вместить, тем быстрее она восстанавливается. Черной Луне хватило бы пяти часов, чтобы полностью заполнить энергетические резервуары. Черному Пеплу — двух. Мне же, видимо, придется теперь впадать в спячку на сутки, если не больше. А все треклятый труп со своими, понимаете ли, Желаниями!

На ноги я поднимаюсь с трудом, пошатываясь. Организм всячески протестует против досрочного подъема и в отместку отзывается такой болью, что в глазах мутнеет. Даже нематериальная, в общем-то, нить Последнего Желания как назло отметилась на коже красной вспухшей полосой. Приходится принудительно перенаправить часть энергии на заглушение боли, чтобы хоть как-то держаться на ногах.

Кто-то пересек ограничительную черту — иначе бы меня так не подбросило. На выставление полноценной защиты энергии, ясное дело, не хватило, но, наученная горьким опытом, я поставила следилку. Любой маг, зацепив тонкую силовую линию, устроил бы мне такой вот выброс.

И кто-то ее задел.

***

ГЛАВА 7. ЛУННЫЕ ДОРОЖКИ

***

Темнота всегда была неотъемлемым атрибутом моего детства. Должно быть, именно поэтому я так легко прижилась на равнинах. Ведь стоит солнцу боязливо спрятаться за горизонт, как все вокруг затягивает непроглядная чернота, а вместе с ней выползают из дневных укрытий твари. Немудрено испугаться, когда кругом лишь бескрайние просторы, где нет ни единой дружественной души, а горящие голодом оранжевые глаза безмолвных демонических созданий светятся буквально в паре метров от колдовского пристанища. Вот многие новоиспеченные ведьмы, едва дождавшись первых лучей солнца, и мчались обратно под стены города, так и не вкусив желанной силы и свободы. Мне же к темноте было не привыкать.

Ма не любила свет. Он резал глаза и, причиняя боль притаившемуся внутри демону, мутил и без того не очень ясный разум. Наша тесная квартирка стала убежищем, где царила вечная ночь: Ма не раскрывала ставен и не зажигала свечей. Тонкая и бледная как привидение, она научилась двигаться с закрытыми глазами, вытянув вперед костлявые руки. Едва ли во всем потустороннем мире найдется демон, которому удастся забрать воспоминание о ржаво-соленом вкусе смешанных с кровью слез, остававшемся на губах всякий раз, когда я перед сном целовала МА в мокрую щеку. Слишком уж оно въелось в память.

Тьма укрывала меня. Когда Светлый Человек в очередной раз появлялся на пороге, красивый и неизменно жестокий, Ма бросалась к нему, одержимая своей влюбленностью, а я заползала под лежанку, куда не проникали лучи света, и старалась даже дышать как можно тише в тщетной надежде остаться незамеченной. Что мне после этого опасности равнин? Тихие вскрики Ма, скрипы продавленной лежанки и до блеска начищенные ботинки нежеланного гостя пугали куда больше, чем громогласный вой вышедшей на охоту стаи. А уж сам Светлый Человек внушал мне такой страх, который легендарным колдунам Черному Пеплу и Безмолвному Ужасу при всем желании не под силу внушить.

Лазурная Волна рассказывала, как однажды Шут, с расплывающимся под глазом синяком, привел за руку непонятное окровавленное существо, без устали повторяя, что совершил хороший поступок. Спас принцессу, дескать. Но вот уж на принцессу я похожа не была — скорее на одичавшего звереныша. Грязная, тощая, среди кровоподтеков и покрывшихся корочкой царапин здоровой кожи не разглядеть. Ни слова не говорила на все озадаченные расспросы собравшихся взрослых. И все норовила снова забиться в темноту, сопротивлялась, вырывалась. Я не знала тогда, что именно Лазурная Волна постепенно, шаг за шагом, превратит озлобленного звереныша в человека. Не знала, что вскоре стану им как родная.

Мир изменился, когда Шут впервые взял меня за руку. Крошечная и темная вселенная, сжатая до погруженной в себя Ма и жуткого Светлого Человека, вдруг распахнула двери туда, где оказалось светло, но не страшно. Крепко сжимая в маленькой ладони мои пальцы, Шут вывел меня из мира мрака, боли и ужаса. И навсегда остался в потаенных теперь воспоминаниях, куда я прячу всех дорогих людей.

Мы были неразлучны с тех самых пор — Принцесса Луна и ее Рыцарь-Шут. Так хорошо было убегать от проблем в теплую кухню, где хозяйничала Лазурная Волна. Безумная Ма и пожирающий ее разум демон, ненавистный Светлый Человек и железистый привкус крови во рту — все это уже не имело значения. Не существовало. Шут был моим лучшим другом — пока я не ушла одним холодным вечером на равнины, оставив позади пылающие адским пламенем дома. Сохранились с тех пор лишь частичка прежних воспоминаний и полузабытое теперь прозвище “Принцесса”. Потому что, как говорят проповедники, гнилым рожденное гнилым и остается…

В щель между ставнями видна узкая улица. Холодный осенний вечер уже вступил в свои права, и узкий диск растущей на востоке луны почти загнал солнечный круг за горизонт. Трубы остановившейся фабрики, молчаливое напоминание очередной потери чистого человечества, уходят черными от копоти верхушками в темнеющее небо. Длинные тени пролегли между домами, отвоевав у света жизненно важное пространство.

Сумерки не зря называют мертвым сезоном. Как только алый закат отгорит до конца, пограничники подадут энергию на тысячи охранных осветителей, накрыв город куполом света. Но сейчас, когда свет дня уже померк, а искусственная защита еще не включена, любая демоническая тварь, ненароком пробравшаяся в город, может выползти из своего темного убежища и кем-нибудь закусить. Каким-нибудь запоздалым прохожим.

Не случайно мне вспомнился Шут. Не потому, что я люблю ворошить в памяти события минувших дней — напротив, я с удовольствием забыла бы их все. Просто один из этих запоздалых прохожих до боли похож на моего друга. Да, лица в темноте не разглядеть, но вот его походка, манера держаться…

Шут был самым красивым мужчиной из всех, с кем мне довелось повстречаться. Трудно описать его, не срываясь на набившие оскомину шаблонные сравнения. Тут вам и тело древнего бога, и лицо падшего ангела. Длинным черным ресницам позавидовала бы любая городская красавица, а запустить пальцы в густые темные волосы мечтали почти все. Шут всегда был любимцем женщин. Еще в младших классах девчонки тайно вздыхали по нему. Что началось потом, можно полно описать лишь одним словом — сумасшествие. За Шутом бегали почти все — от молчаливых скромниц до первых забияк школы. Даже некоторые преподавательницы не стеснялись распускать руки, всячески намекая, что покровительство умудренной опытом женщины пойдет пареньку исключительно на пользу. У самого Шута, впрочем, все это внимание вызывало лишь одно желание — провалиться под землю. Хотя, думается мне, его бы и оттуда выкопали.

Другой бы, оказавшись в таком положении, горделиво выпрямил спину, поднял подбородок вверх. Расцвел, так скажем, в лучах всеобщего обожания. Шут же всячески старался быть незаметным. Низко пригибал голову, горбился. Улыбаться так вообще мог лишь в обществе родных или близких друзей, которые, к счастью, никаких неподобающих желаний к нему не испытывали. А после травмы лодыжки у него появился отличный повод слегка прихрамывать.

Вот и запоздалый прохожий такой. Сгорбился, хромает, пошатывается, как пьяный. К своему изумлению, в неверном свете трясущегося в руке мужчины фонаря я различаю отличительные нашивки пограничника на серой куртке. Рановато для патруля. Впрочем, он не один.

Его спутницу можно было бы принять за неуклюжего мальчишку-подростка. Одежда висит мешком, капюшон надвинут на лицо. Только некоторая излишняя для мужчины плавность походки да то, как она прильнула к своему сопровождающему, и выдает в ней женщину. Неразумную городскую жительницу, которой хорошо бы было сидеть сейчас дома, закрыв все окна, и дожидаться удара гонга. А потом, когда ночная защита города была бы включена, она могла бы и сбегать к своему пограничнику.

Луч фонаря вспарывает сгустившийся в проулке сумрак, выхватывает серую брусчатку дороги и красноватые стены домов. Скользит выше, по тяжелым, потемневшим от дождей ставням с замысловатой защитной резьбой. Проникает тонкой полоской света внутрь — освещает бурый от пыли занавес, разделявший в свое время нас и Ма. Бриз так и не стала его снимать.

Я отступаю от окна, не желая показываться пограничнику на глаза. Тихонько цокают коготки Бряка по дощатому полу, когда демоненок, учуявший, что я проснулась, подбирается ко мне. На равнинах он всегда пристраивается рядом, будто бы охраняет мой сон, но в чужом, враждебном городе, где все призвано защищать чистых обитателей от злых демонов, Бряку не по себе. Даже большого демона не видно и не слышно, но за этого я не волнуюсь, этот наверняка затаился поблизости, выбирая удобный момент, чтобы нанести удар. Демоны коварные существа — и терпеливые.

Я точно знаю, что вырвало меня из глубокого сна. Искорка ауры, вспышка силы. На языке осталось смутное послевкусие соли и горечи. Ведьма, кем бы она ни была, мне не опасна. Аура слабая, еле-еле прощупывающаяся. Остаточной магии немного — наверняка она призывала демонов всего пару раз, да и то не очень удачно. В колдовском мире ее бы и ведьмой-то не назвали, а на ярмарке причислили бы к проблемным подросткам. Установленная ловушка по-хорошему не должна была на нее реагировать…

Бряк прихватывает зубами мой палец, разрывая концентрацию. Раздосадованная, отдергиваю руку. Сама знаю, что энергию теперь надо экономить, но не так-то просто избавиться от старых привычек. На равнинах лучше никуда не соваться, не прощупав предварительно энергетический фон. Беспечные могут и на банду равнинных колдунов наткнуться, а общаться с ними, честно говорю, не так уж просто.

Бряк тихо шипит.

Мгновение спустя в дверном замке поворачивается ключ.

О, вошедшим совершенно не до гостей! Фонарь небрежно поставлен на край маленького столика у двери, а пара настолько поглощена друг другом, что выпрыгни сейчас из темноты злобный демон, его и не заметили бы. Куда уж тут равнинной ведьме с демоненком на плече. Шорох стягиваемой одежды, треск ткани. Быстро, суетливо и как-то отчаянно…

Три вещи случаются одновременно. Пограничник отталкивает свою спутницу, бормоча что-то неразборчивое. Мне в голову закрадывается пугающее осознание, кто же мог открыть дверь квартиры ключом. С улицы доносится звук гонга, и яркий свет врывается в дом сквозь раскрытые ставни.

— Если это шутка, милый мой Рыцарь, то заметь — я не смеюсь. Потому что совращать ту, которая выросла у тебя на руках, было бы совершенно не по — рыцарски, — как обычно, ехидный тон скрывает многое. Растерянность. Удивление. Смутную радость, что они оба живы. Обжигающую ярость при одной только мысли о том, что друг детства мог бы сотворить сейчас с моей младшей сестренкой. Но чему бы ни хотелось прорваться наружу, едкие слова перекрывают внутренним эмоциям кислород.

Я не могу поддаваться чувствам. Не тогда, когда коварный и своевольный демон только и ждет своего часа. Слишком многое сейчас на кону — это не только моя жизнь и не только мой разум. Если Тень-демон превратит меня в послушную марионетку, опасность будет грозить и Шуту, и Бриз. Да и всему городу, если уж на то пошло.

Демон, легок на помине, неожиданно возникает за спиной. Касается рукой плеча, будто ободряя, и проходит дальше, вперед, протягивая Шуту ладонь для рукопожатия. Демонстративно не замечает сложившейся ситуации: полураздетых горе-любовников, разглядывающих меня так, словно они никак не могут определиться, кто же я — потусторонняя тварь, демоническая иллюзия или призрачная тень.

На удивление, непринужденное поведение Теня-демона разряжает обстановку. Хотя, казалось бы, его и похоронили, и надгробие соорудили, и забыли наверняка…

— Очевидно, Луну вы знаете, и представления будут излишними, — только и произносит демон. Не касается ни своего чудодейственного воскрешения, ни моей новой сути. — Тогда, может быть, сразу к делу?

***

“Дел” у Теня-демона оказывается на удивление много. И ни одно из них не касается реального положения вещей. Если кто и умеет играть, так это демон — разыгрываемый им пограничник немаленького, надо полагать, ранга выходит убедительным и достоверным. Если бы я не знала правды, кроющейся за иллюзорной зеленью его глаз, то, наверное, и не заподозрила бы обмана. Впрочем, до тех пор, пока “дела” демона отсрочивают неизбежные объяснения с Шутом и Бриз, я не имею ничего против.

Можно было бы изобрести сотню причин, которые привели меня именно сюда. Можно было бы найти простое объяснение, если бы кто-то додумался спросить. Например, безопасность. Конечно, безопасное место можно отыскать и в любом другом квартале города, не говоря уж о ярмарке, где я, конечно, за свою бы не сошла, но за близкую к своим — вполне. Или полуправда — я хотела увидеть Бриз. Убедиться, что с ней все в порядке, обнять еще разок. Любая причина хороша, лишь бы не называть главную — черные буквы на зачарованной бумаге, сложившиеся в слишком знакомое, слишком родное имя.

Что ж, Бриз я увидела. Бриз сидит на трехногом стуле напротив меня, и я не могу найти слов, которые изгнали бы затаившуюся в ее глазах неприязнь. Говорят, любовь легко переходит в ненависть. Вот и малышка, которую мы с Шутом и Тухлей нянчили, переросла детскую привязанность к старшей сестре. Начинающая ведьма Бриз ненавидит равнинную ведьму Черную Луну.

Сложить все воедино легко. Слабый маг мог разорвать нить ловушки только в одном случае — если та самая пресловутая кровная связь усилила бы его тусклую ауру. В состоянии глубокого сна мы способны бессознательно делиться энергией с теми, кому доверяем. Должно быть, почувствовав приближение Бриз, я, сама того не ведая, отдала ей часть энергии. Вот так слабенькой ведьме удалось разорвать поставленную на сильного колдуна ловушку. Нотки же соли и горечи, оставшиеся в магическом послевкусии, отражают ее личный тотем — морской ветер, бриз. Так же как магическое послевкусие Тухли всегда имело неприятный привкус гнильцы.

Моя сестра — ведьма. Нет, хорошо, пока не ведьма. Но Бриз пыталась призывать демонов, и не важно, сознательно это было или бессознательно. Она пересекла черту, отделяющую примерную городскую жительницу от грязных ведьмовских отродий.

Казалось, кто бы говорил, да? Я и сама не святая. Но Бриз, моя маленькая Бриз, употребила свою силу на то, что я ненавижу больше всего на свете — классический приворот. Будто не знала, что именно он превратил Ма в ходячий безумный скелет. Что Светлый Человек, подонок, в которого мы обе темноволосые и зеленоглазые с острыми чертами лица, лишил Ма остатков разума. Что он выбросил ее, как ненужную игрушку, когда обзавелся законной супругой. И после всего этого Бриз выбрала для своих коварных планов моего некогда лучшего друга — Шута.

Все признаки налицо — затуманенный взгляд, неадекватное временами поведение. Загнанное выражение, появляющееся на лице всякий раз, когда ему на глаза попадается Бриз — так бывает у тех, кто изо всех сил сопротивляется привороту. Я была несправедлива — Шут понимает, что происходящее неправильно. Это Бриз давно забыла, что есть хорошо, а что плохо. Как говорят, рожденное гнилым…

Я оставляю демона говорить о “делах”. Меня они не касаются, не затрагивают. Пусть он играет свою роль, изображает давно мертвого пограничника. Пусть делает, что хочет — мне нет до него дела. Я ненавижу демонов и ту заразу, которую они разносят.

Мне было восемь, когда родилась Бриз. Маленькое чудо. Малышка с глазами цвета морской волны. Да, не прозрачно-голубыми, как у Ма. Но и не зелеными, цвета замшелого камня, как у Светлого Человека. Кажется, первое время я завидовала — ей природа подарила частичку Ма, смазала резковатую, злую красоту человека, которого я ненавидела больше всех на свете. Мне же от матери не досталось ровным счетом ничего.

Прошел год, и Ма сошла с ума. Мне долго не хотелось признавать, что только демон — тот самый, который разрушил ей разум и уничтожил ее жизнь — удерживал Ма на краю безумия. Когда он ушел — вернее, когда его изгнали — она окончательно потерялась. Реальное и нереальное так сплелось в ее воспаленном сознании, что ей уже не удавалось отделять истину от иллюзии.

Бриз плакала. Отчаянно и надсадно — так плачут маленькие дети, еще не способные понять, что Ма больше не может их утешить. В квартире было холодно и пусто, и только луна рисовала на грязном полу длинные светлые дорожки. Серебристый луч скользнул по моей щеке и упал на личико заплаканной Бриз. Тогда я впервые взяла ее на руки. И она затихла.

Я до сих пор считаю, что лунные дорожки указали мне путь. Мое предназначение. В тот холодный осенний день я перестала быть маленькой Луной. У меня появилось новое имя — старшая сестра.

Первым словом Бриз было “Лу”, неравноценная замена “Ма”…

— Лу! — Бриз переминается с ноги на ногу на пороге ванной. Ей не по себе — это ясно читается за напускным безразличием. Интересно, как давно она стоит там, наблюдая, как я вожу пальцем по поверхности ледяной воды, заполнившей умывальник, вспоминая вещи, которые не стоило бы вспоминать.

— Нагревательных кристаллов нет, — отрывисто произносит сестра. — Закончились. Заплатить было нечем.

— Не поверишь, но я заметила, — по привычке едко откликаюсь я.

Ванная у Бриз выглядит так, будто ей уже давным-давно не пользовались. Светильник остался всего один, пустой и покрытый толстым слоем пыли. Вода застоялась в умывальнике, ржавая и ледяная. Полотенца и вовсе нет. Кажется, будто с тех пор, как я ушла на равнины, ничто в нашей маленькой квартирке и не подумало измениться к лучшему. Включая саму Бриз.

— Если хочешь вымыться, ближайшая душевая в двух кварталах. Хотя видок у тебя, конечно, — сестра разглядывает меня колючим, неприязненным взглядом, подчеркивая, что растрепанная и окровавленная девушка, увешанная подозрительного вида амулетами, обязательно привлечет ненужное внимание. — Ну или не закрывай дверь. В коридоре свет есть.

Бриз греет руки в карманах просторной кофты — черной и бесформенной, скрадывающей любые возможные достоинства фигуры. Сестренка сделала все возможное, чтобы не походить на меня и не походить на женщину. Ее волосы коротко, но неровно обрезаны. Бледные сухие губы растрескались от ветра и холода. Острые фамильные черты лица можно было бы смягчить, оживить краски, подчеркнуть длину ресниц или изящный изгиб бровей. Но, очевидно, женские хитрости не для Бриз. Она похожа на мальчишку-подростка, спрятанная в свободных одежках и далеком внутреннем мире. Хорошенькая девчушка, длинные волосы которой я когда-то заплетала в замысловатые косички, осталась в далеком прошлом.

— Бриз, — мой оклик застает ее врасплох. На мгновение на лице Бриз проступает что-то знакомое, по — детски трогательное, родное. Я знаю, мне многое нужно ей сказать. Многое попытаться понять. Разобраться, как же сестра, в которой раньше не было ни капли магии, оказалась в черном списке мертвого пограничника. Но я не знаю, как начать. За те долгие годы, что я вытравливала из себя человечность, я разучилась быть сестрой. И единственное, что приходит мне в голову, до крайности нелепо. — Я знаю, где достать нагревательные кристаллы. Нужны?

Зарождающаяся в уголках губ улыбка меркнет.

— Да, нужны, — отрезает Бриз. — Но не от тебя.

И она исчезает в кухне.

Я остаюсь. Примостившись на краю ванны, совсем как в те времена, когда я укрывалась здесь от Светлого Человека и безумной Ма, я пытаюсь понять, что же теперь делать. Совсем недавно план действий был ясным и четким — найти убийцу Теня, стряхнуть с себя оковы Последнего Желания, отправить демона обратно в его демоническую реальность и вновь раствориться на равнинах. Сейчас…

Кто-то обнимает меня. Его руки большие, сильные и теплые, и в его объятиях уютно так, словно мы знаем друг друга уже много-много лет. Много-много лет были близки.

Невольная улыбка появляется на моих губах, и я поднимаю голову, чтобы взглянуть ему в лицо.

***

ГЛАВА 8. ЛУНА И ГРАБЛИ

***

— Это ты, — я перестаю улыбаться в ту же секунду, как разум осознает то, что упорно отказывается понимать тело. С этим существом мы никогда не были близки. Нельзя ему доверять. Мне не может быть уютно в его объятиях.

— Я, — коротко соглашается демон. — Кого же ты ждала, ведьма?

Старший смены на обязательных полевых работах, куда нас регулярно гоняли отрабатывать трудовую задолженность родному городу, любил повторять: правильное положение граблей зависит от того, что вы собираетесь с ними делать — наступать или работать. Вот и демон в этом конкретном случае все равно, что грабли — инструмент, способный доставить массу хлопот при неосторожном обращении, но без которого выполнить работу, взваленную альтернативно одаренными людьми на мои хрупкие плечи, не получится ну никак. Да уж, практика показывает, что Луну и грабли лучше не оставлять в одной ванной.

— Так кого, Луна? — демон наклоняется и, почти касаясь губами моего уха, еле слышно выдыхает. — Милого рыцаря? Или, может, ускользающую тень?

Я отстраняюсь. Ждала ли я Шута? Едва ли. Шут бы хлопнул меня по плечу, усмехнулся. А Тень…

— Он мертв. И тебе это прекрасно известно, — холодно произношу я. — Что до Рыцаря — по — моему, им не полагается обнимать ведьм.

— Мертв? — приподнимает брови демон. — Ну, как скажешь. Значит, остаемся только мы с тобой. Символично, не находишь?

— Нисколько.

Демон приглушенно смеется.

— Ты расстроена. Злишься. Тебе больно. Сила утекает, как вода сквозь пальцы. Ты уже не справишься одна, ведьма. Признай, тебе хотелось хотя бы на мгновение обрести опору.

— Конечно, — огрызаюсь. — “Обрести опору”, - передразниваю я, подражая его вкрадчивому тону. — Неужели кто-то смог бы прожить без вашей всепоглощающей мудрости, господин “я собрался из того, что под руку попало”? И откуда только вы, такие всезнающие, беретесь.

Теплая рука демона накрывает мои пальцы, судорожно вцепившиеся в край ванны.

— Тише, Лу, я на твоей стороне. — Тепло его ладони согревает. — Не надо, — вновь наклоняется к моему уху демон. — Не начинай спорить, не говори, что я враг и не могу быть на твоей стороне. Не трать слова. Тебе нужна сила, Луна. У меня есть сила. Так возьми же ее, отбрось сомнения. Прими меня.

— Ты…, — острый ответ уже готов сорваться с губ, но я осекаюсь. Молча смотрю на демона, на такие знакомые мелкие морщинки в уголках глаз. Он похож на Теня и сознает это. Каждую секунду Тень-демон использует их сходство, играя на невысказанных, потаенных чувствах. Но там, внутри иллюзорной оболочки, нет сердца, нет души. Там таится потусторонняя сила, темная и сокрушительная. Рвется наружу, ищет мельчайшие трещинки в защите слабого человеческого разума.

Ну уж нет! Сдаваться просто так я не собираюсь.

— Тень, — наигранно-ласково произношу я, сжимая его руку.

Взгляд демона на мгновение опускается к нашим переплетенным пальцам. Теплые ниточки невидимой энергии послушно перетекают ко мне. Не нужно поддаваться демону, чтобы взять то, что и так принадлежит мне. Сила моя по праву, потому что именно я призвала его в наш мир.

Тьма вновь прячется внутрь. Но что-то еле уловимо меняется между нами, исчезает. Тень-демон снова становится демоном.

— Черная Луна, — кривовато усмехается он, когда я отпускаю его ладонь. — Признаю, я тебя недооценил.

Я наклоняю голову, молча признавая демона достойным противником. Стратегически он выбрал самый правильный из всех возможных моментов. Усталая, раненая, эмоциональная — я была легкой жертвой. Запомнить бы теперь этот урок, чтобы не попасть в ловушку еще раз.

Демон закрывает дверь — быстрым, бесшумным движением. Отделяет нас не только от Шута и Бриз, но и от света. Возможно, рассчитывает застать врасплох, обратить против меня возросшую в кромешной тьме силу. Вернуть украденную у него энергию.

— Нет, — словно прочитав мысли, негромко возражает Тень-демон. — Я не самоубийца.

— А жаль.

— Жаль? — со смешком переспрашивает он. — Серьезно? Мы связаны, Луна. Не говори, что прожила столько лет на равнинах и до сих пор не понимаешь сути. Связь, ведьма, это когда двое считаются за одного. Моя смерть убьет частичку тебя. Твоя смерть убьет частичку меня. Нравится или нет, но наши жизни сплелись в одну.

— Я собиралась тебя отпустить, — с нажимом произношу я. Пальцы дрожат — возможно, от холода. — Зачем ты помешал, если не собираешься умирать со мной? Неужели ты прожил столько демонических лет и до сих пор не понял, что в таких ситуациях шансы умереть у ведьмы стремятся к бесконечности со знаком плюс?

— Я не хочу, чтобы ты меня отпускала, — ровным, лишенным эмоций голосом отвечает демон. — Мы выпутаемся из этой твоей ситуации. Вместе выпутаемся. Потому что я не собираюсь отпускать тебя.

Браслеты на руках загораются холодным белым светом. Лунный свет — единственное, на что способна я сама. Здесь не нужна колдовская сила, не нужна концентрация. Не нужны даже демоны. Моя изначальная способность, чистая магия, принадлежит только мне, Луне. Свет исходит изнутри, подпитывается энергией ауры, души, самой сути ведьмы. Я не обращаюсь к потусторонней силе. Лунный свет рождается сам — когда я подсознательно желаю, чтобы стало светло.

Темноту разрывает на множество мелких темных теней, испуганно расползающихся по углам. Недвижимой остается лишь одна Тень — демон. Как и на улице, он держится так, словно свет не причиняет ему никаких неудобств, словно он вовсе не порождение мира тьмы. Демон смотрит на меня, чуть прищурившись, и от этого пристального взгляда по коже пробегают мурашки.

Я знала, что на его лице не проявится ни одной истинной эмоции. Знала, и все равно хотела заглянуть ему в глаза. Не догадывалась только, что от его ответного взгляда мне вдруг станет настолько не по себе.

— Тебе не больно? — я разглядываю свои пальцы, щербатый край ванны, растрескавшуюся плитку. Что угодно, лишь бы избежать беззвучного, бессловесного поединка. Есть в этом демоне что-то, от чего вдруг начинает казаться, что я, Луна, проиграю ему. Сдамся. Добровольно сдамся. — Свет должен причинять вам боль.

Он ограничивается коротким, почти презрительным смешком.

— Ты думаешь, мы боимся боли?

Быстрым, текучим движением демон оказывается рядом. Наклоняется к моей руке, прижимается на мгновение губами к коже. Я заворожено смотрю, как он проводит языком по дымящимся ожогам, зализывая ранки.

— Свет обжигает нас, ведьма. Но вопрос тебе надо задавать другой — боимся ли мы обжечься? Боюсь ли я обжечься?

“Есть вещи, которые стоят того, чтобы перетерпеть боль”.

Он не говорит этого вслух. Но слова четкие, ясные и слишком чуждые, чтобы быть лишь порождением воображения.

Впервые я ловлю себя на мысли, что демон меня пугает. Не тем привычным страхом, что вызывают все демонические твари, другим. Глубоким, пробирающим.

— Чего ты от меня хочешь?

— Для начала? Перестань считать меня врагом. Мы на одной стороне, Луна, ты и я. Твоя подозрительность ослабляет нас обоих.

— Предлагаешь довериться тебе?

— Почему бы и нет? Назови хоть одну причину. Кроме, конечно, ожидаемого: “Ты демон”.

— Ты демон, — соглашаюсь я. Действительно, ожидаемо — но ведь правда же!

— Не стану спорить. Я тот, кто я есть. Но помимо этого я не давал тебе ни одного реального повода не доверять мне. Более того, сохранять твою жизнь, заметь, в интересах твоего демона. Так может, заключим мирный договор? Я добровольно помогаю решить твою проблему, ты же, в свою очередь, помогаешь мне.

— Как?

Как я могу ему помочь? Перестать сопротивляться и быть послушной марионеткой?

— Согласись стать моей союзницей. Выступи на моей стороне.

— И все? Стать союзницей? — подозрительно переспрашиваю я. — Не одолжить тебе тело, не продать душу? Просто выступить на твоей стороне? Маловато, тебе не кажется?

Демон медленно качает головой.

— Это вы, люди, одержимы телом.

— Одержимы или не одержимы, но тело мне еще пригодится, ты уж прости.

Демон вновь качает головой.

— Мне не нужно твое тело, Луна. Мне не нужно от тебя ничего большего, кроме того, что я уже упомянул. Я хочу, чтобы ты была моей союзницей.

— Союзницей в чем? В истреблении остатков человеческой расы?

— Союзницей, — повторяет демон. — Просто союзницей. Человеческая раса и ее судьба меня ни капельки не волнуют. Сейчас меня интересуешь только ты, ведьма.

Я чувствую, что мое замешательство его забавляет. Обещание, которое в колдовском мире не значит ровным счетом ничего, почему-то кажется ему важным. Союзы, заключенные между колдунами, зачастую разрывались в тот же час — метко пущенной пулей в спину.

— Хорошо, — соглашаюсь я, сама удивляясь своим словам. — Давай заключим мирный договор. Только скажи, в чем подвох? Его надо скреплять свежей кровью?

Уголки губ демона приподнимаются в насмешливой улыбке.

— Достаточно простого рукопожатия, — с усмешкой произносит он. — Но, думаю, ты предпочтешь поцелуй.

— А это еще почему? — тут же возмущаюсь я, на всякий случай отодвигаясь от него подальше. От одной мысли о поцелуе с демоном… становится холодно. Я цепляюсь за край ванны, чтобы унять пробравшую меня дрожь.

— Потому что тебе хочется узнать, как бы поцеловал тебя он.

Он. Тень. Проклятый мертвый пограничник Тень — теперь лишь бесплотный, выцветший контур. Пока он жил, пока он существовал, двигался и дышал, пока прикосновение его сухих растрескавшихся губ могло бы быть реальным, я считала его врагом. О, я желала ему смерти. Хотела, чтобы он оставил меня в покое.

Что ж, вот вам новость — желания исполняются. Он мертв, я жива. Мы связаны лишь тоненькой ниточкой Последнего Желания. Желания, исполнение которого разорвет нашу связь навсегда. И тень Теня просто исчезнет. Растворится в холодных осенних сумерках. А я останусь. Когда солнце уходит за горизонт, луна всегда остается на небе одна. Лунная ночь принадлежит лишь ей.

— Давай.

Я соглашаюсь для того, чтобы отгородиться от опасных мыслей. Ведьмы должны бежать от чувств. На равнинах им нет места. Злость на то, что Тень так некстати умер, ускользнул из-под носа, — это чувство. От него тоже надо бежать.

Закрываю глаза. Договор как таковой меня не волнует. Поцелуй демона… ну, иногда лучше проиграть маленькую, несерьезную битву, чем вступать в войну.

Мгновение ничего не происходит.

— Ну давай же, — повторяю я. Размыкаю веки, чтобы посмотреть, почему он медлит.

Лицо демона совсем рядом. Странно, я не ощутила даже движения воздуха, не почувствовала приближения. В холодном белом свете зелени его глаз почти не видно, одна лишь чернота — будто тьма выжгла иллюзорную преграду и вырвалась на волю.

— Он бы хотел, чтобы ты смотрела на него, — еле слышно произносит демон.

И вдруг подается ближе.

В следующий момент я оказываюсь в холодной ржавой воде. Выныриваю, отплевываясь, отбрасываю намокшую челку с лица. Пытаюсь осознать, как это произошло. В голове крутится лишь безумная идея, что демон меня толкнул. Специально окунул в ледяную воду, чтобы все мысли о поцелуях раз и навсегда вымыло из моего разума. Но, должно быть, я сама отпрянула, когда демон стал наклоняться, и не удержалась. Иначе, какой смысл был настаивать на поцелуе, чтобы самому же его испортить?

Хотя с виду демон кажется на удивление довольным. То ли вид промокшей до нитки и сердитой меня его так радует, то ли он все-таки сам постарался. Тоже мне, союзник.

— А вот теперь, если в твоих коварных планах покорения мира не значится ничего архиважного, нашел бы мне чистую смену одежды, — стиснув зубы, чтобы не стучали от холода, предлагаю я. — Можешь спросить у Бриз, наверняка что-нибудь лишнее есть.

Возражать демон благоразумно не стал, оставив меня счастливо отмокать в холодной ванне.

— Эх, Луна-Луна, — подражая голосу нашей старой воспитательницы, произношу я. — То ты во всякие аферы впутываешься, то вот сделки с демонами заключаешь. Допрыгаешься ведь когда-нибудь.

Само собой, о сделках и демонах в то время и речи не шло. Воспитательницу волновали куда более жизненные проблемы — например, неприятие образа жизни моей Ма. Вернее то, что странноватый женишок воспитательницы подозрительно часто к нам наведывался. Вот и моя тесная дружба с Тухлей и Шутом вызывала у нее крайнее неодобрение, а “Луна-Луна” и “допрыгаешься ведь” входили в число обязательных фраз дня. Надо ли говорить, что все зловещие пророчества оказались пустыми и по стопам Ма я не пошла?

Зачерпнув ледяной воды, я умываюсь. Жизнь на равнинах научила меня использовать любую подвернувшуюся возможность отмыться от дорожной грязи. Да, многие равнинные колдуны и ведьмы, особенно не один десяток лет прожившие вдали от последних оплотов человеческой цивилизации, не придают особого значения чистоте, неделями подряд не расходуя драгоценную энергию на такое городское дело как мытье. Почему “городское”? Во-первых, в городах есть такие замечательные места, как общественные душевые, где за умеренную плату можно понежиться в теплой воде. И магию тратить не приходится, не то, что на равнинах. А во-вторых, антисанитария приводит, как известно, к болезням. Колдунам-то болезни не страшны, демоническая энергия лечит все, а вот в городе большая часть заболеваний равнозначна смертному приговору. Страсть к чистоте на равнинах всегда приравнивалась к блажи… которую мне повезло разделить с другим известным любителем теплой воды — Черным Пеплом. Одно дело торопливо мыться в ржавой воде в темной и старой ванне и совсем другое — нежиться в теплом источнике с белым песчаным дном.

Я прикрываю глаза. Если постараться, можно представить, что вода вовсе не такая холодная и пахнет не ржавчиной, а луговыми травами…

Тихий вздох удовольствия срывается с моих губ. Вот не зря же умные люди говорят, что мысль материальна. Стоит захотеть — сразу потеплеет.

— Пожалуйста, — доносится до меня чуть насмешливый голос демона.

От неожиданности я чуть не подпрыгиваю. Пора было бы привыкнуть к бесшумным появлениям и исчезновениям демона, но он в очередной раз застает меня врасплох. Пока я притворялась, что лежу в теплой и чистой воде, демон эту воду теплой и чистой делал. Не знаю уж как, но вся ржавчина из ванны переместилась на его ладонь, облепив ее рыжевато-коричневой перчаткой.

Почти бессознательно я подтягиваю колени к груди, вжимаясь в дальний от демона бортик. Дело не в том, что он застал меня нежащейся в ванне — я не такая стеснительная, и он далеко не первый, кто видел меня в подобной ситуации. Меня смущает другое — то, что Тень-демон сделал. Помог мне. По собственной воле, без лишних просьб и приказов.

Его лицо меняется, когда он замечает мой испуг. Нет, никаких понятных человеческих эмоций я разобрать не могу, лишь чувствую подсознательно через нашу с ним связь призывающей и призванного — перемена была. Я понимаю — он сейчас уйдет. Черт его знает, что произошло между нами такого, и почему демон вдруг стал подозрительно тихим и полезным — и непохожим на Теня. Кажется, будто я выпустила на волю прежде подавленную часть его личности… и кажется — хоть все и изменилось вроде бы к лучшему — этого не стоило делать.

Мне хочется попросить его остаться, и быть Тенем. Но я лишь молча смотрю, как он прикрывает за собой дверь ванной комнаты.

***

— Ты с ним, — Шут не поднимает головы от стакана, не оборачивается, не может видеть меня… но узнает. Видимо, по шагам. Или по тени, падающей на стол. Я ведь тоже узнала его лишь по походке и манерам. Мы просто слишком долго и слишком хорошо друг друга знаем, чтобы не узнавать.

— Столько лет не виделись, и что? Так ты приветствуешь подругу детства? — наигранно шутливым тоном выдаю я.

Шут оборачивается — резким, быстрым движением. Оборачивается как пограничник, убийца тварей, сознающий, что каждая секунда может быть на счету. Не так, как когда-то оборачивался тот Шут, наивно мечтавший сделать городскую жизнь лучше.

Темные глаза прожигают меня холодным, мрачным взглядом.

— Я думал, ты умерла, Луна, — негромко произносит он. Бесстрастно, безжизненно даже — если бы не тлеющий в глазах огонек злобы, мне бы показалось, что ему действительно наплевать. Умерла — ну и ладно. — Я тебя хоронил, Принцесса, копал твою чертову могилу, куда и положить было нечего. Горстка пепла! Горстка проклятого пепла — все, что мне принесли! “Вот она, твоя подруга, Шут. Вот ее тело, вот ее душа. Понимаешь, она сгорела дотла, и мы только и могли, как собрать ее в пакетик. И нет, ничего, что туда явно что-то примешалось. Мы просто понять не могли, где заканчивается она и начинается горелая мебель”, — Шут усмехается, криво, невесело, пропитанной горечью и болью усмешкой. — Я похоронил тебя, Лу. Смирился, что ты навсегда оставила меня одного. Так как ты хочешь, чтобы я тебя приветствовал? Здравствуй, подружка, не изменилась совсем?

Он опустошает стакан одним большим глотком, с тихим стуком опускает на застеленный грязной клетчатой скатертью стол. Интуиция подсказывает мне, что это далеко не первый, и даже не десятый его стакан за день. Алкоголь Шуту не чужак, наоборот — лучший, проверенный временем друг.

— Ты изменился.

Я пододвигаю трехногий стул, сажусь. Держусь от Шута подальше — не из боязни, нет, просто рядом быть уже неуютно. Нам не пять, не десять, и даже не двадцать. Пограничник, топящий горести в стакане, не Рыцарь моего детства.

— Еще бы, — Шут подталкивает мне вновь наполненный стакан, но я качаю головой. — Не поверишь, но люди имеют такую удивительную особенность — меняться. Ведьмы, как вижу, нет.

С Тухлей все было иначе. Холодно, отчужденно — да, но и профессионально. Он принял меня такой, какой я стала — плохой и новой. Шут же… не сможет?

— Тебя не удивило, что Тень может сотрудничать с ведьмой, — замечаю я.

— А чему тут удивляться? — фыркает Шут. — Ты у него не первая, да и не последняя, надо полагать.

Отчего-то слова как пощечина — звонко и хлестко ударяют по щекам. Значит, Теню действительно было не в новинку сотрудничать с ведьмами. Казалось бы, мне-то что?

— Но он же пограничник…

— Пограничник, пограничник. “Свободных взглядов”, как он сам это кличет. Но, знаешь, Принцесса, и тебя-то, я посмотрю, не очень коробит, что твой дружок в свободное время расстреливает “ну совсем уж плохих” ведьм. Да и тебе пулю в голову пустит, не задумываясь, когда надоешь.

— Он мне не “дружок”, Шут. Нас просто обстоятельства свели.

Пограничник многозначительно хмыкает.

— Ты всегда так выражалась. В словаре Принцессы это называлось “случайно вышло” и “просто захотелось”. Вижу, ты и в этом не изменилась.

— У нас общее дело — мы работаем вместе. Ничего другого “случайно” не выходило. Да и не входило.

— Ха. Смешная ты девчонка. То-то он так хорошо ориентируется в твоих размерах.

В вещах, сваленных мертвым грузом в углу прежней комнаты Ма, демон отыскал настоящее сокровище. Мои любимые узкие брюки и красная кофта с открытыми плечами и рукавами до самых кончиков пальцев до сих пор сидят идеально. И Шуту ли не знать, что некогда это были мои любимые вещи.

— Мне наплевать, что ты себе вообразил, приятель, но мы просто работаем над одним и тем же делом. Включающим в себя: колдунов-убийц, свору демонических тварей и чей-то злой умысел. Как видишь, не то, о чем ты подумал. Алкоголь, знаешь ли, только так сворачивает мозги на неверный лад. Об этом лучше переживай.

Шут салютует мне бутылкой.

— За твое вновь обретенное здоровье, подруга!

Я отворачиваюсь. Минуты текут медленно и вязко, как густой сироп.

— И давно Тень работает с колдунами? — прерываю молчание я.

Мне кажется, Шут не станет отвечать. Уйдет в свои мрачные мысли и алкогольное забытье. Не станет поднимать голову со скрещенных на грязной скатерти рук. Тем не менее он отвечает.

— Не с колдунами, подружка, с ведьмами. С ведьмами твой дружок работает, сколько мы его знаем.

— И сколько вы его знаете?

— Луна-Луна, — видно и он не забыл нашу любимую воспитательницу, — и почему ты никогда не способна завести отношения с мужчиной, о котором тебе хоть что-то известно? Допрыгаешься ведь, — Шут честно пытается улыбнуться. Раньше у него получалось легко, привычно. На щеках появлялись очаровательные ямочки, глаза хитро, но беззлобно сощуривались. Сейчас же его улыбка лишь бледная тень той, прежней. — Твой Тень не из местных, приблудный. Года три назад мы его встретили, как раз, когда одна шустрая тварь оставила мне вот этот подарок, — он указывает на коричневатый шрам, наискось прочертивший переносицу. — Драка была большая, твари так и лезли. Думали уж, не отобьем поля, с голоду придется подыхать. Но когда совсем припекло, подоспела подмога. Часть с севера: мужик их один вел, хороший мужик, капитанит сейчас.

— Сумрак?

— Сумрак, — кивает Шут. — Вижу, встречала уже. Хороший мужик, с понятиями, правильными такими, не как у твоего Теня. С ведьмами без нужды не путается. Так вот, помогли нам Сумрак и его люди — ну и остались в городе, потому как нашего капитана, Лютого — счастливо ему гнить, кстати говоря — убили тогда не так давно, — о капитане Сумраке он говорит охотнее, дружелюбнее. Рассказывая о Тене, голос Шута меняется, становится резче, отрывистее. Открытой неприязни, правда, Рыцарь не демонстрирует, но неодобрение — да. — И твой остался. Мы сначала думали, что он с сумраковыми северянами пришел, а те решили, что наш был, местный. На деле — черт его знает, откуда он взялся. Ребята пытались расспрашивать, но он от ответов увиливал, как обычно. Мы б, может, и самосуд устроили — но вроде как в деле твой Тень надежный, твари не пропустит, да и с колдунами, если припрет, разобраться может. Так рукою и махнули. Откуда взялся, оттуда и взялся. Так что я тебе не помощник, подружка, сама разбирайся, что за фрукт ты надкусила. Только знаешь вот что, Лу… тут слухи ходили, что откинул твой Тень копыта — твари там порвали или что… Закопали труп как Теня — а он ж вот он, живой, гад. С тобой, оказывается, спутался.

Я подаюсь ближе, заинтересованная.

— Ты был в его квартире?

Шут мотает головой.

— Нет, приятели рассказали. Я-то чего там забыл? — фыркает он. — Я с погранцами теперь не работаю, что с ними сейчас делать. Тем более там — ловить нечего, квартал, считай, мертвый. И чего только туда Теня занесло?..

Этим вопросом и я задаюсь уже не первый час. Безлюдный квартал — без людей, без удобств. Зачем обосновываться именно там?

— А как приятелей твоих зовут? — цепляюсь за другую ниточку я.

— Познакомиться хочешь?

— Да можно и так сказать, — кривовато улыбаюсь в ответ. — Я же в городе почти никого не знаю.

— Кладбище где, помнишь? — мрачно ухмыляется Шут. — Увидишь свежие могилки — вот там эти приятели. Только с утра закапывали. Свеженькие. Этой ночью как раз сожрали. Можешь попробовать выкопать, — он опустошает очередной стакан большим глотком.

Не мне его винить. Смерть — верная подруга пограничников. А куда бежать от подруги, как не к другу?

Равнины учат контролировать эмоции так, чтобы на лице не отражалось ни следа переживаний. Вот поэтому я сдержалась. Не выругалась. Не нахмурилась.

Опережающий меня убийца явно заметает следы. Убирает свидетелей, пусть даже случайных. Жестокими, кровавыми методами убирает, заливая следы свежей кровью так, чтобы в липком месиве ничего было не разобрать. Как ты отыщешь нужного человека, если на доске объявлений список погибших за ночь больше самой доски? Как поймешь, кого именно хотели убить?

Свет за окном мигает. Коротко, быстро — тьма лишь на мгновение накрывает нас. И потом свет мигает еще раз.

Я приоткрываю ставень, чтобы посмотреть, в чем дело. Как раз тогда свет гаснет в третий раз — и больше уже не загорается. А затянутое темной дымкой небо вдруг начинает невероятно быстро нестись навстречу.

***

ГЛАВА 9. ЛУННОЕ НАСЛЕДИЕ

***

Знаете, чем отличается колдун от пограничника? Да практически всем. Нас разделяет не одна лишь стена отчуждения — и реальная, и ментальная — воздвигнутая между городом и дикими равнинами. Принципы, убеждения, сам образ мышления… если я начну перечислять все различия, список растянется не на одну страницу. Краткая версия: мы — плохие, они — хорошие. Пограничники не согласятся даже с тем, что все мы люди. Колдун — не человек, считают они. Заключивший сделку с дьяволом сам становится дьяволом.

Но вот реакция у нас одинаково отменная, отточенная сотнями переделок. И колдуны, и пограничники всегда готовы встретить опасность. А встречается она как на пути в рай, так и по дороге в ад.

Честно говоря, в первое мгновение мне хотелось понять одну вещь — когда погода успела так быстро поменяться. Ясный и солнечный день сменился безоблачным вечером, однако сейчас падающее нам на головы небо затянуто темными тучами. Я успеваю даже усмехнуться абсурдности собственных приоритетов: внезапное появление туч интересует меня куда больше, нежели сам факт того, что небо, которому по — хорошему полагается висеть над нашими головами и не дергаться, падает. Только потом я замечаю, что “тучи” снаряжены когтями и зубами, а “глаза” у них пылают злым оранжевым светом.

Думаю, городской житель растерялся бы. Зубастые “тучи”, “падающее” небо, и свет погас совершенно некстати. Тут есть от чего удариться в панику. Я уверена, что и прежняя Луна, выросшая в городе и еще не испытавшая на себе все прелести равнинной жизни, не смогла бы должным образом отреагировать. Но к счастью — или к несчастью — жестокие уроки, преподанные в свое время Черным Пеплом, сделали ту Луну Черной.

Мы с Шутом действуем одновременно: я захлопываю тяжелый ставень, а пограничник стреляет, метя в распахнутую пасть самой прыткой твари. Впрочем, магия дает ведьмам возможность двигаться намного быстрее лишенных дара людей, так что пули вместо головы демонической твари пробивают ставень, причем куда ближе к моей ладони, чем хотелось бы.

— Эй, меткий стрелок! — громко возмущаюсь я. Да, на обитателях равнин все заживает проще и легче, чем на городских жителях. Но это вовсе не повод нашпиговать мою руку заговоренными пулями. Выковыривать их — не самое приятное занятие. — Глаза раскрой!

Демоническая тварь врезается в ставень, даже не попытавшись сбросить скорость или свернуть в сторону — надеялась, верно, своим весом смести с дороги неожиданную преграду, отделившую ее от лакомой добычи. Но, вопреки расчетам хищницы, внутри ставень оказывается куда крепче, чем можно предположить по изрядно потрепанной непогодами наружной стороне, и не поддается, а вот когти твари, к бурному негодованию последней, застревают в мягком дереве.

— Выдержит? — выдыхает за спиной Шут, глядя, как трясется ставень, сопротивляясь отчаянным попыткам застрявшей в нем твари вырваться на свободу. Вопрос риторический: пограничник не хуже меня знает, что нам очень повезет, если остальное “небо” не станет прорываться внутрь, иначе окно не продержится и нескольких минут.

Шипит Бряк. Шерсть на теле демоненка вздыблена, уши торчком, нос повернут в сторону темного коридорчика, отделяющего кухню от жилой комнаты. Одного взгляда хватает, чтобы осознать — сейчас наша главная проблема вовсе не этот поддающийся под атакой твари ставень. А…

— Второе окно! — коротко бросаю я, вихрем проносясь мимо Шута.

Я оставила окно приоткрытым. Так привыкла не иметь дома, не привязываться к местам и вещам, что все разумные предосторожности, принятые в городе, выскользнули из памяти. Смогла ли Бриз разглядеть в темноте узкую щелочку, лазейку для голодных тварей? Сообразила ли, что происходит? Или растерялась, как растерялась бы любая городская жительница?

Я всегда умела бегать. Научилась еще в детстве, играя в “Демонов и пограничников”. Оценила, когда Светлый Человек вдруг оказался не таким всемогущим — ему не удавалось меня догнать. А потом поняла всю прелесть бега, когда на городских соревнованиях впервые заняла призовое место — выигранных денег хватило нам с Бриз и Ма на несколько недель. Но привыкла я убегать — ускользать, а не успевать на помощь.

Я чувствую, как мои губы раскрываются в беззвучном крике. Всего на мгновение, но я перестаю быть бесчувственной Черной Луной, плохой равнинной ведьмой. Становлюсь собой прежней — старшей сестрой, отвечающей за младшую. У Принцессы Луны, шустрой подружки Шута и Тухли, сердце было не просто органом, перегоняющим кровь по артериям.

Окно раскрыто нараспашку. В небе, подсвеченном алым заревом занимающегося пожара, черными пятнами кружат демонические твари. Пахнет кровью и дымом. Два порождения мира тьмы — демон и тварь — замерли друг напротив друга: два хищника, и каждый готов разорвать противнику глотку. В этой позе, в разодранной одежде, со скрюченными пальцами, запачканными внутренностями менее удачливых тварей, Тень-демон совершенно не похож на человека. Я не представляю, как могла в первый миг принять его за Теня, настоящего пограничника. Противостояние демона и твари, разворачивающееся перед моими глазами, — это противостояние равных, одинаково темных.

Наши взгляды встречаются, и уголок губ Теня-демона приподнимается в смутном подобии улыбки. Еле заметным кивком демон указывает на Бриз, сжавшуюся за опрокинутым креслом. Лицо сестры забрызгано кровью, но она слишком темная, чтобы быть человеческой. Я выдыхаю, вдруг осознав, что все это время задерживала дыхание.

В ту же секунду демоническая тварь нападает. Резкий, хриплый крик подхватывают другие, и кружащие в небе летучие создания как по команде разворачиваются для атаки.

Я бросаюсь к окну. Это главное сейчас — успеть, захлопнуть, пока все клыкастое “небо” не оказалось рядом с нами. Моими усилиями ставень прикрывается уже наполовину, когда очередная тварь впивается в руку. Я прикусываю губу, чтобы не закричать от боли. Но не боль самое страшное — один из компонентов мутировавшей слюны демонических существ вызывает паралич мышц. Временный, да, но в такой ситуации каждая секунда на счету. Онемение начинает расползаться от запястья к локтю, а нож, зараза, как назло заткнут в сапог как раз с той стороны, куда удобно дотягиваться именно пострадавшей рукой. Даже молниеносно разжав судорожно вцепившиеся в морду твари пальцы, я не успею дотянуться до ножа…

… если луч яркого света не ударит твари прямо в глаза. Если меткий выстрел не размозжит ей голову. Или если оба этих события не произойдут одновременно.

Невероятным усилием стряхнув “кусочек неба” с перестающей слушаться руки, я захлопываю до конца ставень, задвигаю запор — и только потом решаюсь взглянуть, что же сделали острые зубы. Разумеется, ничего хорошего.

Снаружи припозднившееся “небо” с пронзительными воплями бьется в окно, но в комнате демон и Бряк совместными усилиями уже расправились с последней тварью. Думаю, и фонарь Шута сыграл тут не самую последнюю роль — свет, особенно заговоренный, как у пограничников, сильно ослабляет потусторонних созданий. Но если фонарь в руках у Шута, то кто же стрелял? Бриз?

Мы переглядываемся — неожиданно взрослая сестренка и я. Револьвер в ее руке не дрожит, да и сами руки не трясутся. Бриз холодна и сосредоточена — как профессиональный стрелок, которому опасные твари все равно что движущиеся мишени на стрельбище. Мгновение я смотрю на нее, такую чужую и незнакомую в этом новом, мальчишеском образе. Горьковато-соленая остаточная магия пощипывает язык.

— Займись окном в кухне, — я отбрасываю лишние эмоции. Нам нужна сейчас вторая ведьма, не такая усталая, как я сама, а моим чувствам по этому поводу лучше оставаться за гранью сознательного. — Здесь я сама справлюсь.

Бриз не двигается с места. Шут, дернувшийся было ко мне, чтобы оценить причиненный ущерб, замирает. Его застывший и расфокусированный взгляд настораживает.

— Бриз, — напряженно повторяю я. — Займись окном. Наложи любое отталкивающее заклятие, если не хочешь еще одну порцию гостей.

Сестра словно не понимает — или не хочет понимать.

— Ох, черт же тебя побери, мелкая! Нет у нас времени на притворство! — Я срываюсь. — Знаем мы, что ты ведьма!

Шут вздрагивает как от невидимой пощечины. Хорошо, признаю, с “мы” я погорячилась.

— Я не ведьма, — еле слышно шепчет Бриз, глядя на Шута, а не на меня. — Я не могу быть ведьмой.

Я собираю энергию в концентрированный комок и направляю к ней. Хочу оборвать эти глупые увертки, и пусть это будет показательно, ничего. Может, так даже лучше. Я понимаю, почему Бриз не хочется признавать свою истинную сущность. Романы пограничников с ведьмами никогда хорошо не заканчивались. Но понимание не останавливает, я осознала уже, что любовь для ведьмы — чувство ненужное и опасное. Вот и детской влюбленности сестренки в Шута давно пора пройти.

Бриз не пытается защититься. Невидимая обычным зрением энергия врезается прямо в нее — и Бриз отбрасывает назад, к стене. Револьвер выпадает с глухим стуком, спугивая облизывающегося на полу Бряка.

— Ты с ума сошла?! — На губах Бриз блестит свежая кровь, тонкая сетка энергетических ожогов красными линиями проступает на коже. — Что ты хочешь доказать, Лу? Все знают правду. Мы знаем — ты треклятая мерзкая ведьма, не я.

Следующий сгусток энергии снова достигает цели.

Бриз оборачивается к Шуту. Отчаяние, надежда, боль — эмоции проступают на ее лице, как синяки на коже. Ведьмы не должны чувствовать, но она чувствует — так ярко и сильно, будто не знает, что каждая эмоция, каждая привязанность вбивает еще один гвоздь в крышку гроба начинающей призывающей. Равнины не прощают ошибок. Чувства убивают.

Я знаю, что Шут не бросится на помощь. Знаю, что он так и будет стоять в напряженной позе, с устремленным в пространство взглядом. Могу представить, какая борьба сейчас идет в его разуме, расколотом приворотом на три части: Шута, хорошего пограничника, привороженного Рыцаря, стремящегося утолить боль возлюбленной, и жертвы, жаждущей мести. Шут никогда уже не станет прежним. Моего друга — такого, каким он был до неумело наложенного приворота — больше нет.

Твари ожесточенно гложут ставни, и отведенное нам время утекает слишком быстро.

— Я чувствую тебя, Бриз, — уже спокойнее произношу я. Мне хочется, чтобы она доверилась мне, как в детстве, поверила, что я не причиню ей зла. — Это вовсе не плохо, пойми. Нам нужна сейчас ведьма. Понимаешь, мелкая, на кону все наши жизни…

— Да что ты!.. — обрывает она меня. — Можно подумать, тебе есть дело до кого-либо, кроме себя любимой! Думаешь, я за двадцать лет не поняла, что ты наговоришь чего угодно, лишь бы добиться своего? И не называй меня мелкой, — тише, но злее добавляет она. — Ты не имеешь на это права.

— Добиться своего? Чего, по-твоему, я хочу добиться? Спасти твою упрямую шкуру для моих дьявольских опытов? — Сарказм не поможет, я знаю. С Бриз обращение к рассудку никогда не проходило — эмоции сестры всегда затмевали разум.

У меня нет другого выхода, кроме как показать ей.

Все происходит так, как рассказывали бывалые. Растерянная, напуганная невидимой силой, причиняющей ей боль, Бриз бессознательно тянется к источнику силы. Морской ветер, горький и соленый, стеной заслоняет ее от третьего магического комка. Наши энергии сталкиваются — родственные, близкие друг другу — и гасятся.

Несколько мгновений в комнате очень, очень тихо.

Еле слышно фыркает демон. Я поворачиваюсь к нему, только чтобы не видеть, как смотрит на меня Бриз — так, будто бы ее только что предал самый близкий в мире человек. Будто бы мир только что разрушился до основания, а я танцую на дымящихся обломках.

— Я разберусь, — как бы невзначай сообщает демон. Уголок его губ вновь чуть дергается вверх, когда он добавляет то, о чем я даже не подумала. — Укрепить ставень можно не только заклятием. Тут и кухонный шкаф подойдет. Шут!

Пограничник кажется совершенно обезумевшим. Я провела слишком много лет, практикуя любовную магию, и видела слишком много случаев того, чем оборачивались классические привороты. Вопреки распространенному мнению, ведьмы не монстры из другого мира, ведьмы — люди. Люди влюбляются. Люди страдают, когда объект влюбленности не отвечает взаимностью. Люди с магическими способностями и опытом любовной магии иногда идут на крайние меры, чтобы достичь иллюзорного счастья. Ведьмы привораживают к себе “любимых”. И получают заслуженное — смерть. Подсознательная агрессия, вызванная вмешательством в человеческий разум, всегда ищет выход. Привороженный всегда ищет способ освободиться. Уничтожить причину своих страданий. А если его еще и тянет к ней…

Чертова банка! Вот бы ей так и оставаться закрытой! Как бы проще все было, если бы Первая Ведьма не появилась на свет. Не было бы ее — не было бы и этого безумного, безумного мира, где младшие сестры бессознательно привораживают лучших друзей, а лучшим друзьям хочется убить младших сестер.

То, как Шут прикидывает расстояние между ним и забытым на полу револьвером, мне совсем не нравится. Конечно, если выбор встанет между другом и сестрой, я выберу сестру. Но выбирать совсем не хочется.

Демону удается увести Шута только после того, как Бряк сворачивается клубочком поверх револьвера — демонстративно облизывая окровавленные зубы.

— Ты просто ходячая катастрофа, ведьма, — негромко произносит Тень-демон, проходя мимо меня. Кончики пальцев задевают открытое плечо, и я вздрагиваю. Усилившееся онемение не мешает ощутить прикосновение демона — словно мы связаны на уровне, отличном от физического. — С тобой любая неприятность, которая может произойти, обязательно происходит. Смотри теперь, чтобы рука не отвалилась.

Я показываю его спине язык. Подумаешь, я виновата, что ли, что каждая демоническая тварь в этом мире жаждет начать именно с меня? Может, в отличие от некоторых нематериальных, я вкусная.

Достав из сапога нож здоровой рукой, я приступаю к укреплению окна. Ставень сам по себе неплохая защита, но продержится ли он против яростно гложущих его тварей столько, сколько потребуется до момента, когда световой заслон над городом загорится вновь? Едва ли, особенно если учесть, что невозможно предсказать, вернется ли энергия. Нечасто тварям удается вообще проникнуть в город — свет и пограничники удерживают их на приличном расстоянии. Случайно прорвавшихся же привлекают куда более доступные цели — те, что не прячутся за тяжелыми ставнями. А поведение этих тварей не поддается никакому логическому обоснованию. Я бы сказала, что им очень хочется скушать именно нас.

Честно признаюсь, я не специалист по оборонным заклятиям и по зачаровыванию предметов. Не вижу смысла тратить силы и время на то, что дается мне с большим трудом, когда у ярмарочных умельцев можно купить то, что надо. Единственная вещь, усовершенствованная мной за все время на равнинах — это сапоги. Да, эти самые, что я ношу бессменно. Черные сапожки из шкуры летучей твари, с руническим узором по краю голенища. Я специально подбирала их такими, чтобы с виду они казались красивыми и неудобными. Высокий каблук создает иллюзию, что их хозяйка не сумеет убежать от опасности. Кто ж подумает, что сапоги эти непромокаемые, огнеупорные, непробиваемые пулями и неподатливые для зубов демонических тварей? Кому придет в голову, что хорошенькая ведьмочка, нацепившая на себя множество звенящих побрякушек, умеет перемещаться бесшумно? Да, я уделяю много внимания наружности — потому что Черный Пепел показал, какой обманчивой она может быть.

Со ставнем приходится повозиться. Вырезать отталкивающие символы, зарядить их энергией — на это уходят последние капли вытянутой из демона силы. Я чувствую, что усталость скоро достигнет критического предела. Поврежденная рука повисла бесполезной плетью. Кровь остановилась и запеклась, в ране белеют зубы твари, которые стоило бы выдернуть. Но сил нет, и я сползаю на пол, надеясь хоть на мгновение прикрыть глаза.

— Лу, — голос Бриз останавливает меня. Сестра выбралась из-за кресла и теперь стоит рядом со мной, настороженно вглядываясь мне в лицо. — Ты жива?

Кажется, будто из нее разом вытянули всю напускную браваду. Бриз становится моложе, ранимее. Ее руки дрожат.

— Живее всех живых, мелкая, — мой собственный голос похож на хрипы летучих тварей. — Метко стреляешь.

— Шут говорил, у меня талант, — ее губы дергаются, но улыбнуться Бриз так и не решается. Понимает уже, что за “талант” у нее есть. — Что я сделала, Лу? Как это получилось?

— Обратилась к тотемному источнику силы. — Она не понимает ни слова. Еще бы. Мне самой раньше эти слова показались бы бессмыслицей. В городе магии не учат. — Когда пришли демоны, — объясняю я, — люди поняли, что при помощи истинного имени демоны могут овладеть сознанием. Тогда детей стали называть так, чтобы имя принадлежало не им одним. Луна — не просто мое имя. Есть и настоящая луна — та, что в небе. Все нынешние имена принадлежат иным сущностям, объектам или свойствам. Тебя назвали в честь морского ветра. Твое имя принадлежит этой сущности. Морской ветер — твой тотем — дает тебе силу.

— Морской ветер? — кривится Бриз. — Как может морской ветер давать мне силу, если я и моря никогда не видела? Где у нас здесь море, Лу? В полях затерялось?

— Это чистая магия, — качаю головой я. — Она зарождается внутри, в душе. Можно сказать, что это море существует внутри тебя. Чистое море, незамутненное демонической силой.

— Но ведь вся магия связана с демонами. Вся магия грязная.

— Не вся. Колдуны начинают чувствовать энергетические потоки, только когда в их душе осядет достаточно демонической силы. До этого моменты они слепы, слабы и даже не представляют пределов своих возможностей.

— Значит, это нормально, что я не вижу никаких потоков? Просто никакой демонической силы во мне не осело.

— Совершенно нормально. — Да, это ложь. Абсолютнейшая ложь. Но что я могу сказать? “Нет, сестренка, это не нормально. Нет, мелкая, ты по всем правилам называешься вовсе не ведьмой, а сомнамбулой, “бессознательной”. Бриз еще не справилась с новостью, что она принадлежит колдовскому миру, а тут я подкину ей весть похуже — на равнинах ей места нет. Равно как и на ярмарке.

Сомнамбулы не просто так зовутся “бессознательными”. Они не способны контролировать свой дар. Чаще всего “бессознательный” о нем даже не подозревает. А такие “дыры в завесе” — легкая добыча для демонов.

Еще бы — сомнамбулы ведь даже не способны осознать, что призвали потустороннее создание.

Треть всех “бессознательных” становятся одержимыми. Две трети убивают свои же, во избежание. Превентивные меры, как называл это Черный Пепел.

— Ты сказала, что почувствовала меня, — Бриз осторожно касается моей раненой руки. — Как?

— Магия оставляет следы.

— Но…

— Ты пыталась приворожить Шута, мелкая, — я знаю, что это оборвет назревающие расспросы.

Бриз отодвигается — и физически, и ментально. Момент, когда ей нужна была старшая сестра, прошел, и одна неприятная тема сменяет другую.

— Ты его не видела, Лу — сквозь зубы произносит Бриз. Не оправдывается, обвиняет. — Тебя же лучшая жизнь ждала, куда тут оборачиваться. Ты не видела, какую боль причинила ему. Как это его сломило. Он всегда любил тебя, Луна. Как думаешь, легко ли было хоронить и возлюбленную, и единственного друга? Ты ведь не только женщиной для него была, но и самым близким человеком во всем мире. Черти баночные, да ты же и была его миром. Мне тогда казалось, что он прыгнет за тобой вслед, на самое дно могилы. Я думала тогда, что и его потеряю, — руки Бриз сжимаются в кулаки. В глазах блестят слезы злости и обиды. Она и сама не простила меня. — Я просто хотела, чтобы ему стало лучше. А ты все равно ничего к нему не чувствуешь.

— Он мой друг.

— Друг! — презрительно кривится Бриз. — Друг! Ты его не заслуживаешь, Лу. Как бы мне хотелось…

— Приворот — не волшебная таблетка, которой можно решить все проблемы. Ты бы лучше на себя в зеркало посмотрела, мелкая. Испугаться впору, до того ты себя изуродовала.

— Изуродовала? Да ты не знаешь про меня ничего! Тебя не было рядом!

— Оно и видно. Думаешь, я стала бы спокойно смотреть, как ты превращаешься в папочку? Он, помнится, тоже любил приворотами разбрасываться!

Мы умолкаем одновременно. Бриз обхватывает руками колени, сжимается. Я стискиваю зубы, разглядываю разодранный рукав. Мне хочется обнять сестренку, успокоить, но после таких слов она меня, несомненно, оттолкнет.

Я не рассказывала Бриз о Светлом Человеке. В ее жизни не должно было быть этого монстра, отравившего первые годы жизни моей. Весь непомерный груз ненависти к Светлому Человеку тащила на себе я. Именно я вздрагивала всякий раз, когда в глазах Ма проскальзывало узнавание. Только я знала, что в те моменты Ма видела не своих дочерей. Она видела отражение Светлого Человека — ублюдка, разрушившего ее жизнь.

— Ты даже не говорила о нем, — обида в голосе сестры не затихла со временем, не потускнела. Бриз хотела бы услышать ответы на бесконечные вопросы об отце, а не то, что я всегда отвечала: “Его нет с нами, и обсуждать тут нечего”. — Хотя ты все знала.

— Он не стоит того, чтобы тратить на него слова.

— Ты знаешь, видимо, стоит, раз мы обе ведьмы!

Именно в этот момент ставень начинает поддаваться.

***

ГЛАВА 10. ПОЛНОЛУНИЕ

***

Защитное заклятие распадается, выталкивая задействованную энергию наружу как воздух из проколотого ножом шарика. В ту же секунду ставень, лишенный магической поддержки, с треском прогибается под сильным ударом. Ко мне возвращаются крохи остаточной магии, окрасившиеся резким, неприятным привкусом чужого воздействия, но энергии в них мало, слишком мало — хватает только на то, чтобы усилием воли заставить тело снова функционировать, подняться на ноги, протянуть ладонь здоровой руки к шершавой поверхности ставня…

Ее я так и не касаюсь. Тесно прижатая к горячему телу демона, я не могу пошевелиться.

— Даже не думай, — тихо, но твердо произносит он. — Не сейчас.

— Отпусти. Иначе мы все умрем.

— Все ли? — шепчет демон, почти касаясь губами моего уха. — Ведь карты на эту партию уже розданы, козыри на руках. Выбросив туз, удастся ли дойти до победы с двойками? Подумай, ведьма, не погибнешь ли ты бессмысленно и бесславно?

Жалобный треск поддающегося ставня напоминает, что времени на разговоры нет. А мне так много хочется сказать. Хочется объяснить, что переступая черту, отделяющую законопослушного человека от колдуна, мы отказываемся не только от прошлого. Мы лишаемся и права думать о будущем. Слово “завтра” на равнинах табу. Глупо строить планы. Для ведьмы существует только сегодня и сейчас — настоящий момент времени, когда надо просто выжить, чтобы рассвет следующего дня увидели не одни лишь обглоданные кости.

— Я должна снова укрепить его заклятием, — я пытаюсь вырваться, но Тень-демон держит слишком крепко. — Кто-то разрушил предыдущее.

— Заклятием? — хмыкает демон. — Каким заклятием? Ты держишься на одном упрямстве, куда тебе колдовать? Сейчас бы ты выжгла всю себя дотла, оставив лишь пустую оболочку. Рассказать, что случилось бы потом? Связь между нами оборвалась бы. Твои друзья послужили бы тварям вкусным обедом, потому что колдун, разрушивший прежнее заклятие, разорвал бы и новое.

— Можно подумать, наша связь тебе так дорога, господин всезнайка, — огрызаюсь я.

Тень-демон приподнимает мое лицо за подбородок, вынуждая смотреть ему в глаза.

— Да, — коротко произносит демон. — Она мне многого стоит. Для вас это равнозначно “дорогому”, если не ошибаюсь. И я на многое готов, чтобы ее сохранить. — На мгновение его взгляд опускается к бледной и растерянной Бриз, сжавшейся у стены. Не знаю, слышит ли сестра наш тихий ожесточенный спор, но пристальное внимание демона заставляет ее зябко передернуть плечами и отодвинуться чуть дальше. — Возьми мою силу, Луна, — предлагает Тень-демон. — Доверься, если не хочешь, чтобы маленькая ведьма умерла.

Его слова действуют подобно удару в солнечное сплетение, выбивая из легких весь воздух, а из головы все мысли. Тень-демон нащупал мое слабое место, надавил на него с демонической жестокостью. Не зря говорят, что привязанность для ведьмы как камень на шее — тянет ко дну, стоит лишь зайти в воду.

Мне нечего противопоставить демону.

— Иди к Шуту, Бриз. Он тебя защитит.

Не знаю, что удерживает сестру — сомнения или беспокойство — но слушаться она отказывается.

— Иди! — уже резче повторяю я. — Не время разыгрывать нежную сестринскую привязанность, которой, как ты отлично продемонстрировала, уже нет.

Теперь Бриз вздрагивает, как от удара. Секунду спустя, она уже на ногах — стоит, упрямо вздернув подбородок и стиснув зубы.

— Не принимай ее слова близко к сердцу, — неожиданно мягко говорит Тень-демон. — Она устала, ей больно, и она слишком волнуется за тебя, чтобы принимать здравые и взвешенные решения.

Вот кто его просил, что называется. Скажет тоже!

Однако же Бриз медленно кивает и исчезает в темном коридоре. Мы остаемся вдвоем — ведьма и демон. Противники — и в то же время союзники. Тень-демон не отступит, я знаю. Мне не избежать слияния.

Я переплетаю пальцы здоровой руки с его горячими пальцами. Энергетическое слияние связывает ведьму и призванное ею существо на глубоком, очень личном уровне. И я закрываю глаза, чтобы не видеть проникающих под кожу темных нитей демонической энергии — заполняющей пустоты, разливающейся черными лужицами внутри меня. Чаще всего энергетическое слияние внушает чувство отвращения — словно ведьму окунают в грязь, от которой никак не отмыться, но сейчас все иначе. Я ощущаю себя иной, да, но не грязной. Просто цельной. Как будто энергия демона вернула то, чего я прежде была лишена, какой-то недостающий кусочек картинки под названием Луна.

Когда наши пальцы расплетаются, я снова твердо держусь на ногах.

Тень-демон с необъяснимым выражением на лице наблюдает, как я запечатываю окно сплошной пеленой темной энергии. Колдуну, кем бы он ни был, придется изрядно потрудиться, разрывая завесу из практически чистой демонической силы.

— Я не из тех, кто сдается, демон, так и знай. Если ты рассчитываешь пролезть мне под кожу и ложкой вычерпать разум — не дождешься. То, что между нами только что произошло, ничего не меняет. Ты мой демон. Я тебя контролирую.

Кривоватая полуулыбка появляется на его губах.

— Конечно. Я по-прежнему готов исполнить все твои желания, ведьма. Повторю — все. Сознательные, бессознательные, подсознательные. Не уступай, не сдавайся. Так даже интереснее. Просто не забывай — я обещал, что мы выберемся живыми, и я собираюсь сдержать обещание. Любой ценой.

Я понимаю, что бессознательно потянулась к его лицу только тогда, когда демон вдруг подается мне навстречу. Рука замирает в нескольких миллиметрах от его подбородка. Пульсирующая темная энергия пощипывает кончики пальцев.

Сила развращает. Сила делает нас беспечными, самоуверенными. Привыкнуть к неуязвимости так просто, а забыть о ней — слишком сложно. Я была когда-то слабой как новорожденная демоническая тварь, слепо тыкающаяся в темноте в поисках теплого брюха матери. Мне хватало пары капель внешней энергии, чтобы насытить ауру до предела. Меня не влекло так к темным источникам силы.

Сейчас мое тело помнит, что значит быть Черной Луной. Что значит шутить с опасностью, проскальзывать у смерти под самым носом. Черная Луна призывала сильных демонов. Черная Луна играла с огнем — дерзкая и самоуверенная как те, кто ни разу в жизни не обжигался. И я хочу снова быть дерзкой, самоуверенной и сильной.

— Не бойся, — произносит демон. — Это не больно.

Я и не боюсь, нет. Я слишком хочу — протянуть руку, коснуться его лица, впитать в себя больше энергии, заполнить все пустоты. Раненая, истощенная, усталая — я почти хочу уничтожить себя в попытке обрести эту запретную силу. Пусть я и сознаю, что энергия демона разрушит мой разум, всю мою сущность.

Медленно и неохотно я сжимаю руку в кулак и опускаю.

— Вас мама не учила, что непотребными вещами стоит заниматься за закрытыми дверьми? — доносится с порога сухой и саркастичный голос Шута. — Ну или хотя бы не на глазах малолетней сестры. На Бриз лица не было — я уж подумал, что вас тут ненароком сжевали. Однако ж зараза заразу не жрет…

— Мама учила, что в отчаянных ситуациях не время плеваться ядом, переливать из пустого в порожнее старые обиды и точить зубы. Говорил бы по делу, дружок.

— По делу хочешь? — хмурится бывший пограничник. — Ну вот тебе по делу: что-то тянет сюда тварей, и это отнюдь не запах сладкой человечинки. Вкусный обед они могли и без таких проблем добыть — а смотри ж, не сдаются. Я вот что думаю — на одном из нас манок, встречались нам такие штуковины. Прилепит колдунишка этакую гадость, и вся окрестная фауна возжаждет тебя слопать.

— Может у нас просто неповторимый вкус и манящий аромат, — фыркаю я. — Знал бы ты, защитник чистого человечества, какая прорва энергии уходит на этот манок. Дело сложное, долгое, муторное…

— Но возможное, — заканчивает за меня Шут.

— Возможное, — не спорю я. — Сама не делала, но как другие творят — видела. Повторюсь — это до ужаса энергоемкое, ненадежное и требующее основательной предварительной подготовки заклятие. Колдовство такого уровня просто не дается. Цена слишком велика, чтобы раскидываться манками направо и налево.

— Ты сама говорила, что тут замешан сильный колдун, — неожиданно вмешивается Тень-демон. — Для него твоя “прорва энергии” как капля в море.

— А зачем? Зачем ему тратить пусть и каплю в море?

Полное отсутствие энтузиазма с моей стороны демона не смущает.

— Предлагаю посмотреть на нашу пеструю компанию и подумать, кто, кому и чем мог насолить.

— Лично мне не внушает доверия любитель ведьм, — тут же предполагает Шут. — От них не только болезнь интимного характера подцепить можно.

Тень-демон только плечами передергивает. Оно и понятно — на иллюзорное тело никакой манок не повесишь.

— Помолчите-ка, мальчики. Дайте профессионалу заняться делом, — честно говоря, профессионал из меня никакой. Любовная магия строится на манипуляциях с разумом, не с материей. А зачарованные предметы всегда казались мне одинаковыми на энергетическом плане.

Но сейчас выбирать не приходится. Крупное пятно пульсирующей черноты я отметаю сразу — чистую демоническую энергию ни с чем не спутаешь. Тонкие щупальца тьмы нитями вплетаются в мою собственную, прозрачно-серебристую ауру. Другое пятно, меньших размеров — Бряк. Его чернота разбавлена чужеродными всплесками энергий — от талисманов и амулетов, которые демоненок любит таскать.

Мое снаряжение на энергетическом плане смотрится куда разнообразнее — тут следы колдовских воздействий на любой вкус. Бусинки в волосах хранят синевато-белый оттиск ауры Черного Пепла. Браслеты тускло поблескивают цветами своих создателей. Амулеты и талисманы выдают города и ярмарки, которым они когда-то принадлежали. Даже на кофте остался след магического воздействия — пожеванный тварью рукав в энергетическом мире существующим не числится.

Шут практически чист. Пограничники зачастую впитывают равнинные энергии, как губки, приобретая свойственные колдунам и ведьмам черты, но душу Шута ничто не запятнало. Ровный зеленый свет остался таким же, каким я видела его в детстве, когда впервые потянулась к дремлющей внутри колдовской силе. Шут чист настолько, что в это трудно поверить, особенно с учетом приворота. Даже посторонняя энергия на одежде и оружии выглядит старой и погасшей, и особого внимания не заслуживает.

В растерянности я опускаю веки. Ни один из нас не может быть носителем манка…

И тут я снова ощущаю неприятный привкус гари. Маленький сгусток энергии с темными прожилками застыл прямо передо мной.

Синевато-зеленые глаза Бриз широко раскрываются, когда острый кончик ножа упирается ей в горло.

— Луна!

На равнинах привыкаешь к опасности, к постоянному напряжению. Символика кланов впечатывается в память наглухо, намертво, и хватает одного лишь взгляда на тонкую полоску металла с выбитыми цифрами, чтобы осознать, с чем я имею дело. В распахнутом вороте кофты виден обруч, змеей обернувшийся вокруг шеи сестры. Дальний родственник браслета “консультанта”. Клановый знак, при помощи которого таинственный колдун-союзник Теня — или же колдун-убийца? — контролирует ведьм-марионеток.

— Ублюдок, — сквозь зубы выплевываю я, медленно отводя нож в сторону.

Дерзкое решение — контролировать сомнамбулу. В иной ситуации я бы поаплодировала находчивости мага, отхватившего себе игрушку, даже не подозревающую, что ей играют. При помощи Бриз он мог совершать любые манипуляции с разумом и материей, окружающими сестру — а это, прошу заметить, разумы и тела сотен пограничников.

Совершенно отстраненно я замечаю, что холодный пол вдруг стал ближе. На энергетическом уровне перерасход энергии — дело обычное. Расстояния искажаются, создавая ложное ощущение доступности, а физическое тело с трудом выдерживает заданный разумом ритм. Я перешла из комнаты в кухню за долю секунды, потратив на это все оставшиеся силы. Железистый вкус крови щиплет язык.

Я сплевываю красную слюну и с трудом принимаю относительно вертикальное положение.

Манок найден. Вернее, даже серия манков, поскольку заклятие, наложенное на клановый символ, автоматически передается всем его собратьям. События приобретают более осмысленный оттенок. Где скроются ведьмы, когда покрывающий их пограничник отправится на тот свет? Именно — на ярмарке. А сколько ведьм погибло при ночной атаке? Уверена, среди них нашлась пара-тройка тех, что с браслетами.

Колдун убирает марионеток. Зачем? Почему?

— Откуда он у тебя? — Я подцепляю обруч пальцами, пытаясь сдвинуть хоть на миллиметр, но зачарованное украшение не поддается. — Кто тебе его дал?

— Шут подарил, — пожимает плечами Бриз, хмуро разглядывая меня.

— Шут не мог.

— Все-то ты знаешь! — сердится сестра. — Очень даже мог и подарил!

— Шут не мог его на тебя надеть, — повторяю я. — У Шута силы бы не хватило.

— Какой силы, Лу?! Ты понимаешь, что говоришь? Не верится…

Я встряхиваю ее за плечи.

— Твой обруч, Бриз, создал и замкнул сильный колдун. Именно из-за него нас сейчас пытаются убить. Поэтому повзрослей на секундочку и вспомни — кто его на тебя надел?

Ярко мигает свет, узкими лучиками пробиваясь через щели в ставнях. Гул резервных осветителей сливается с громким воплем попавших под лучи тварей. Но мне не хочется испускать вздох радостного облегчения, потому что…

— Тень, — еле слышно отвечает сестра. — Тень сказал, что это защитный амулет, и Шут просил меня его не снимать.

***

Лишившись непроницаемого светового щита, город разом превратился из надежного укрытия в смертельную ловушку. Ни одна крепостная стена в мире не удержит чудовищ с крыльями. Стая демонических тварей кружит высоко в темном небе, высматривая легкую добычу. Узкие полосы света от резервных осветителей не способны отпугнуть их совсем, но, по крайней мере, заставляют держаться на расстоянии. Только дюжина существ, вопреки всякому здравому смыслу не отлетевшая подальше, расселась в темных нишах напротив окон покинутой нами квартиры, яростно поблескивая оранжевыми глазами.

Улицы пусты. Лишь кровь на мостовой отмечает те места, где неожиданно отключившийся свет застал людей врасплох. Пожирать добычу на месте не в привычках летучих тварей. Они уносят еле живых жертв в гнезда — и вот тогда-то горожане жалеют, что демоны не задрали их на месте.

— Смотрите! — громким шепотом произносит Бриз, указывая вперед. — У них есть свет!

Действительно, центр города по — прежнему накрывает купол света, тогда как небо над окраинами поглотила летучая мгла.

Мы переглядываемся. У нас почти нет оружия, еще меньше осталось сил — нет смысла прорываться сквозь темные улицы в центральные кварталы. К тому же, дело не только в этом. Слишком много вопросов пока без ответа. Почему только бедные окраины лишились света? Как это могло произойти? Щит всегда был единым, защищая людей вне зависимости от их положения в обществе. И каковы теперь шансы, что с трудом пробившись к центру города, мы окажемся в безопасности? Каковы шансы, что нас, обитателей трущоб, там примут?

— Нам там делать нечего, — отвечаю я на повисший в воздухе вопрос. — Надо пробираться к ярмарке.

— Ничего себе! — тут же возражает Шут. — Там колдуны окопались, не забыла? Из тех, что не прочь увидеть тебя мертвой.

— Во-первых, я тоже из колдунов. Во-вторых, только ярмарка не зависит от энергии осветителей. Ну и в-третьих, мне нужен человек, разбирающийся в колдунах настолько, чтобы высказать свежее мнение.

— Я разбираюсь в колдунах, — услужливо предлагает Шут. — Тень тоже.

— Да, — хмыкаю я, — в мертвых. А мне живой маг нужен.

— Значит, к Тухле, — обреченно соглашается Шут.

Неподалеку, в хитросплетениях переулков, раздаются выстрелы, слышны крики. Несмотря на опасность, пограничники вышли на улицы — увести в безопасное место выживших и истребить как можно больше тварей. Я уверена, Шут хотел бы сейчас быть с ними, а не сопровождать двух ведьм с демоненком и демона, прикидывающегося пограничником, в обитель зла и разврата.

Протянув руку, я касаюсь теплой шерстки Бряка. Восседающий на плече Теня-демона демоненок, настороженно навострив черные ушки, не отрывает взгляда от затаившихся в нише тварей.

— Что там?

У меня не осталось уже энергии на то, чтобы окинуть окрестности магическим взглядом. Если бы не сильные руки Шута, поддерживающие меня, я бы даже на ногах не держалась. К счастью, Бриз и без магии видит неплохо — тренированный взгляд снайпера дает о себе знать.

— У одной из этих птичек на лапе что-то блестит, — коротко сообщает она. — Похоже на браслет.

— Подстрели ее, — говорит Шут. — Рассмотрим поближе.

Сестра послушно поднимает револьвер. Целится Бриз долго, старательно, высунув кончик язык от усердия. Демоническая тварь взмывает в воздух за мгновение до того, как пуля высекает искры из кирпичной стеннной ниши там, где только что было ее тело. В полосе света кожистые крылья начинают дымиться, но тварь ловко ныряет в полутень, с легкостью увернувшись от синхронно грянувших выстрелов Бриз и Шута.

Я рассматриваю кружащую в воздухе “птичку”. Она заметно меньше своих товарок, но на детеныша не похожа — ее сложение полностью соответствует сложению взрослой особи. На одной тонкой лапе, такой тонкой и светлой, что кажется, будто она не работает как надо, действительно поблескивает узкая полоска, но браслет это или нет, издалека не определить. Мое внимание притягивают глаза твари — они не светятся в отличие от глаз других “птичек”, они непроглядно черные, как дыры в иной мир.

Вновь вильнув, чтобы избежать очередной пули, демоническая тварь пикирует на крышу соседнего дома. Только сейчас мы замечаем темную фигурку, перебежками продвигающуюся к спасительному осветителю. Кем бы ни был сумасшедший, выбравшийся из дома в эту ночь, добежать и укрыться в луче света он не успеет…

Демон, выхвативший у Шута револьвер, оказывается куда удачливее бывшего пограничника — два выстрела пробивает кожистое крыло и странную лапу, заставляя тварь с шипением рухнуть вниз, на козырек крыши. В луче осветителя ее темная шкура сильно дымится, причиняя, наверняка, невыносимую боль, но “птичка” не издает ни звука. Сжавшись в комочек, она словно бы чего-то ждет.

А потом спасенный нами человек выдирает энергетический кристалл.

Пятно темноты накрывает нас. За мгновение до этого я успеваю вскинуть вверх ладонь, инстинктивно защищаясь от устремившегося на нас клыкастого “мрака”,и тотемная магия загорается слепящим белым светом на коже. В мире остаемся лишь мы — я и высасывающая остатки сил, энергии моей жизни магия. В ушах гулко отдаются медленные удары сердца, перед глазами — размытое бело-красное марево. Колени норовят подогнуться, и только усилием воли я заставляю себя стоять прямо. Даже если все вокруг уже погибли, а твари сейчас рвут в клочья мое тело, я этого не чувствую. Последние капли энергии, покидающие меня, действуют как парализующий яд демонической твари, но онемение расползается не по одной только руке, а по всему телу. Чьи-то знакомые руки поддерживают меня — теплые и сильные, и запах прогретого на солнце песка щекочет ноздри. Крики и выстрелы сливаются в один неясный гул, отдаленно напоминающий шум моря.

Бурлящей лавы.

Я закрываю глаза.

Мы почему-то еще живы. Меня трясут за плечи, что-то кричат — но я не разбираю ни слов, ни голосов.

— Эх, Луна-Луна, — слышу я, и разум отключается окончательно, погружая истерзанное тело в целебный глубокий сон.

***

ГЛАВА 11. В ОТРАЖЕНИИ РАСКОЛОТОЙ ЛУНЫ

***

— … когда оно наступит, это подходящее время? — тихий и ожесточенный, с тонкими нотками отчаяния, голос девушки холодным ветром врывается в черную яму глубокого сна. — Тебе всегда не до меня.

Кем бы она ни была, она на грани, отстраненно осознаю я. Послевкусие тотемной энергии соленое и горькое на пересохшем языке. Всплеск магической силы разбудил меня — и, значит, девушка не права. Я всегда готова проснуться по первому же ее зову.

— Сама же знаешь, что это неправда, — мысли мои, знакомые, но голос не мой, нет. Он принадлежит мужчине — усталому, расстроенному мужчине. — И не сейчас надо эти разговоры заводить, Бриз.

Бриз. Горько. Солоно. Имя ей подходит, связывается. Холод и слезы — знакомые ощущения. Верный источник силы.

— Так когда? Когда? — дрожь в голосе — верный предвестник слез. Слезы привлекут демонов, а демоны сделают ее сильнее. — Черти баночные. Она может лежать как мертвая еще неделю — или того больше! Ты год собираешься прыгать вокруг на цыпочках и вдохновенно ждать, пока милая очнется?! И знаешь ведь, что ей не до тебя, Шут, знаешь — она никогда о тебе не думала! Всегда находились лучше — и тогда, и сейчас. Может, пора уже прозреть — она не твоя, не для тебя. Но есть другие…

— Другие? Ты? Так мы помним, как ты пыталась открыть мне глаза. Приворот, Бриз. Самое отвратительное, к чему только можно было обратиться. Магия! Вот от кого не ждешь удара в спину, так это от друга.

— Действительно! Вот уж не ожидала, что ты ей безоговорочно поверишь. И было бы кому верить — а то блудной твари, ведьме с равнин, которую каким-то ветром занесло домой. И не для нас с тобой, нет, у нее свои цели, свои планы. Чего, по — твоему, они хотят — она и этот, скользкий?

Слез нет — есть злоба. Злоба удивляет меня, удивляет демонов. Слезы помогли бы ей удержаться на плаву — злость же утянет на дно. Демоны, привлеченные эмоциями, которые ведьма неспособна контролировать, разорвут ее разум в клочья.

— Скользкий? — суховато переспрашивает Шут. — А как цацки брать у скользкого, кто первый был?

— Думаешь, мне сдались его цацки. Я хотела, чтобы ты заметил, наконец, что я тоже женщина!

— Черт, говорят, тоже многого хотел… пока под фонарь не попал. А не повелась бы на скользкого…

— Бедняжечку Луну не покусали бы. Какая трагедия, вы посмотрите только! А кто не так давно присягал охранять город от грязной магии и треклятых ведьм тащить прямиком на костер, а?

— Хочешь на костер? — саркастично предлагает “убежденный” пограничник. — Потому как если уж равнять всех в один стройный ряд, то и тебя к ведьмам ставить придется.

— И ты, глазом не моргнув, отправишь меня на смерть?

— Нет. Ты же у нас за всеобщую уравниловку, мелкая, а не я. Да я сам скорее на костер прыгну, чем начну на близких ярлычки развешивать!

— Луне наплевать на твои жертвы! Она все равно подстилается под скользкого — чует, видимо, родственную душу!

— Терпение — добродетель, мелкая. Попробуй. Луна не умеет любить мужчин. Она их пробует — надкусывает и выплевывает. Вот и Теня она надкусит и выплюнет, как гнильцу распознает. Не успеет полюбить. А я буду ждать — и год, и два, и десять, если потребуется. Потому что время все расставит по местам: красивые подурнеют, шустрые завязнут в жизненной паутине, и на скользких найдется управа. Мне терять нечего, мелкая, понимаешь?

— Тебе есть, что терять! — резко и зло отвечает Бриз, уже не пытаясь приглушить голос. — Меня. И Луну твою драгоценную. Никто с черной ведьмой церемониться не будет — на виселицу да в могилу. А ты сиди, сложив руки, и жди, когда черти сами на место в банку упихаются!

— С черной ведьмой? — настороженно переспрашивает Шут. — С Черной Луной? Той самой Черной Луной, о которой по ярмарке слухи ходят?

Бриз шумно выдыхает. Шелестит полог.

— Куда ты? Шут!

Холодный ветерок доносит знакомый гнилостный душок выгребной ямы, смешанный с дымом и ярмарочными благовониями. Недовольно шипит теплое существо, дремавшее у меня на груди, и острые коготки царапают кожу.

Я раскрываю глаза. Мгновение смотрю, как колышется пестрый полог, отделяющий жилую часть шатра от торговой. Прислушиваюсь, но голосов Бриз и Шута уже не слышно, а звук шагов неразличим на фоне обыденного ярмарочного шума.

Бряк приглушенно урчит, тыкаясь мордочкой в ладонь. Приподнявшись на локтях, я скептически разглядываю раненую руку, перевязанную окровавленным бинтом с пятнами целебной мази. Онемение спало, и пальцы охотно откликаются на попытку ими пошевелить. Кровь на повязке давно уже засохла, боли нет — я проспала достаточно долго, чтобы привычный к подобным передрягам организм равнинной ведьмы успел восстановиться. А, значит, я потеряла очень много времени.

Торопливо сесть, невзирая на протесты застывших от долгого бездействия мышц, меня заставляет вовсе не угроза быть обнаруженной. Пограничники на хвосте — вещь не очень приятная, но и не смертельная. Но вот разрозненные факты, долгое время отказывавшиеся складываться в логическую последовательность, наконец, сложились в единое целое.

И это целое меня пугает.

***

Холодный ветер шуршит ярким ковром опавших листьев, путает волосы. Темное низкое небо нависает над замершей пустошью убранных полей, цепляясь краешками облаков за ржавый крест на вершине могильного кургана, отмечающего вход на раскинувшееся в низине кладбище. Пахнет сырой, свежевскопанной землей с тонкой примесью похоронных благовоний. Пустой фонарь жалко болтается над крыльцом заброшенной сторожки.

Покой мертвых больше некому оберегать.

— Где ты? — мой голос звонко разносится по пустому кладбищу. — Где тебя черти носят?

Я перестала воспринимать равнинные легенды всерьез, когда смогла сравнить одну из них с реальностью. Воспитанные слухами, ведьмы привыкли считать Черного Пепла монстром — бессмысленно беспощадным кровожадным дикарем. Рассказы рисовали его огромным, заросшим с ног до головы темными волосами мужланом — грубым, немногословным, необразованным. Говорили, что питается колдун исключительно сырым мясом, срезанным с живых еще людей, и цель у него в жизни одна — сеять хаос.

Настоящий Пепел, красивый и харизматичный мужчина, на монстра похож не был. Мне он показался дворянином из старых книг, волей судьбы вынужденным перейти на обратную сторону закона. Черный Пепел действительно обращался с бандой жестко и местами даже жестоко, но насилие ради насилия никогда не было его целью.

О Безмолвном Ужасе слухи ходили не менее красочные. Неуловимый и безликий, не знающий пощады и не останавливающийся ни перед чем, знаменитый наемный убийца был как тень — всегда где-то рядом. Он мог месяцами не спать, выслеживая жертву, он мог явиться в образе старика, ребенка или женщины. Смена облика считалась для него обыденным делом — колдун не задерживался с одним лицом надолго. Но даже не это больше всего пугало равнинное сообщество, а полнейшее отсутствие у Безмолвного Ужаса характерной ауры. Охранные знаки попросту не воспринимали его как могущественного колдуна.

Да и вообще как колдуна.

Потемневшая от сырости деревяшка с одним коротеньким прозвищем кажется теперь едкой насмешкой. Замкнув клановый обруч на шее Бриз, Тень показал свое истинное лицо — лицо сильного колдуна, не понаслышке знакомого с преимуществами магии. И сразу же странные вещи, окружавшие его, перестали быть странными. Вымерший квартал, где непросто выживать без колдовской силы — идеальная база для мастера. И Последнее Желание…

Тень. Вот уж действительно Тень — неуловимый, изменчивый, не имеющий четкой формы. Замечательное прозвище для того, кого не засекала ни одна из охранных систем города. И ведь даже после смерти, даже связанный со мной Последним Желанием, он продолжал лгать.

— Можно подумать, я первый такой, Принцесса, — доносится его бесплотный голос. Полупрозрачный, просвечивающий сбросившими листву деревьями и пожухлой травой, Тень сохраняет отпечаток чего-то слишком сильного, чтобы исчезнуть даже после смерти.

Я поднимаюсь с колен и отряхиваю брюки от налипших листьев. Выцветшие глаза призрака наблюдают за мной, и холодок пробегает по спине. Тень не отрицает, не опровергает мою безумную догадку. Он просто ждет чего-то, глядя на меня с насмешливой улыбкой на губах.

— Мы же договорились, — негромко произношу я. — Ты не называешь меня Принцессой.

— Сказала женщина, пришедшая на кладбище с мыслью сравнять здесь все с землей.

— Даже связав меня Последним Желанием, ты не удосужился рассказать правды. Ну как, повеселила я тебя, гоняясь за миражами?

— Это было забавно, — соглашается он. — Жаль только, что я и сам не подозревал, что ты такое раскопаешь.

— Что, головой стукнулся и память потерял? — мрачно усмехаюсь я. — Как можно такое забыть? Думал, что я настолько наивная и доверчивая, что не замечу, где ты выбрал себе логово? Не почувствую многоуровневую защиту на дверях? Не увижу список — магический список — всех женщин, которых ты наградил на память опасными побрякушками? Может, ты им и свои Желания раздарил?

— Нет, — усмехается призрак. — Нет, мое Последнее Желание досталось только тебе.

— Ну спасибо. Я польщена. И что же еще мне досталось? Мишень на спине?

Призрачные плечи приподнимаются в равнодушно-невозмутимом пожатии.

— Ты же жила на равнинах, Луна. Это нормально для вас — зацепиться за жизнь тем единственно возможным способом, который остается после смерти.

— Для нас? — переспрашиваю я. — Для кого это? Думаешь, заученные громкие слова делают тебя чем-то большим? Или что, перестать лгать слишком сложно, колдун?

Тень вновь пожимает плечами.

— Это мир, в котором мы живем, Принцесса. Так почему ты сердишься? Почему твои глаза блестят от слез? — легкий ветерок касается лица, когда призрак пролетает мимо, скрываясь за моей спиной. — Не потому ли, — еле слышным шепотом продолжает Тень, — что когда нас разделяла стена условности и противостояния, сложенная из кирпичиков под названиями “пограничник” и “ведьма”,тебе не о чем было жалеть? А теперь вдруг понимаешь, что мы всегда были одинаковы. Надо было только заглянуть поглубже. Ты и я, Луна, мы жили одной и той же жизнью. Ты и я, мы могли бы…

— Не было никаких “нас”. Ты не Тень, каким я его знала. Ты…

— Тот Тень был мной. Или, по крайней мере, частью меня. Мы ведь те, кем хотим казаться, красавица. Оболочки и образы, меняющиеся, как меняются времена года.

— Я доверяла тебе, — кожей чувствую его взгляд, устремленный мне в спину. — Верила, что пограничник может быть честным врагом. Ты знаешь, призрак безвременно почившего колдуна, я хотела помочь. Хотела отомстить за тебя. Потому что верила, что ты из хороших, правильных людей.

— Ой ли, — насмешливо хмыкает Тень. — Это ты себя в этом убеждала. “Он хороший, я плохая”, — фальцетом передразнивает он, — “нам только и остается, что держаться на расстоянии”. Тебе было удобно считать меня пограничником до мозга костей — к пограничнику ненароком не привяжешься. Хотя, как показывает практика…

Незаконченное предложение повисает в воздухе.

Практика показывает, что ведьмам бывает больно, когда пограничники умирают. Пусть даже они не настоящие пограничники.

— Я тебя не чувствовала, — тихо произношу я. — Совсем. Ни проблеска силы. Ни искорки магии.

— Ой ли? — повторяет призрак.

И он прав. В его глазах мое прошлое четче и ярче, реальнее. Я чувствовала. Затерянные вдвоем на бескрайней пустоши в ветхом шалаше из листьев, веток и магии, беспомощные против могущественной стихии, мы не думали, что выживем. Вернее, я не думала. Он, Тень, знал. За маской пограничника скрывался могущественный колдун, способный защититься от десятка таких ураганов. А у меня дрожали пальцы от холодного, липкого страха, и ужас переполнял все мое существо.

— Тебе слишком хотелось считать меня пограничником, и ты подтасовывала факты, чтобы поддержать эту теорию. А ведь самая опасная ложь — та, что мы говорим сами себе, Лу.

Я резко оборачиваюсь, и мы оказываемся лицом к лицу. Вблизи Тень расплывается, становится мутной дымкой, сквозь которую просвечивает мрачное, засыпанное опавшими листьями кладбище.

— Ты мастер обмана и иллюзий. Тот, кто умел подкрадываться незаметно, не задевая магических ловушек. Тот, кто прятал свою силу так глубоко, что ее было не ощутить. Я слышала только об одном таком колдуне. Знаешь, какое чувство он внушал?

— Ужас, вероятно, — шелестит бесплотный голос. — Но стоит ли поминать прежние грехи? И есть ли смысл бояться мертвеца?

— Действительно, зачем бояться того, кто и после смерти сильнее тебя живой?

— Меня нет, Луна, — качает головой призрак Безмолвного Ужаса. — Я мертв. — Призрачная рука касается моей, сжимается в кулак. — Я не могу причинить тебе вред.

— Ой ли? — передразниваю я. — Еще как можешь. Говорят, Ужас ни перед чем не останавливался на пути к своей цели. Умри, но убей. Так что будет, если я откажусь помогать тебе? Что будет, если я…

Призрачный палец прижимается к губам, вынуждая меня умолкнуть.

— Уточню — я не хочу причинять тебе вред. Веришь или нет, Лу, но ты все, что от меня осталось. Ты ведь проходила тропою ада — и знаешь путь человека с расколотой душой, уничтоженной памятью, подчиненной волей. Что ты помнишь о том времени, когда была бессильной марионеткой Черного Пепла? Твоя магия, твоя сила, вся твоя сущность безраздельно принадлежали ему… Что ты помнишь до того момента, как вновь собрала себя по кусочкам?

— Пустоту, — выдыхаю я. — Я помню только пустоту…

Это неправда. Я хотела бы помнить только пустоту, но тогда была еще и любовь. Безграничная и безраздельная — такой я не испытывала больше никогда. Только тогда, безумная и не осознающая себя саму, полностью растворившаяся во власти Черного Пепла, я была счастлива. Слишком просто было жить в той сладкой черноте.

Я помню тепло, разливающееся по телу от одного легкого касания мастера. Помню, что ему нравились мои волосы — он заплетал их в замысловатые косы, а я млела, впитывая прикосновения его ловких и умелых пальцев. Умереть ради него было чем-то простым и естественным — как дышать. Желание мастера было моим желанием. Я принадлежала ему — как вещь, которой не задают вопросов, хочет ли она принадлежать. Впрочем, тогда я хотела.

Я очнулась совершенно пустая. Там, где некогда были воспоминания, делавшие меня мной, осталась лишь пугающая пустота. Шелестел дождь. Мокрые травинки кололи обнаженную кожу. Окровавленные пальцы были скользкими и липкими, а черты лица, отразившиеся на мутной поверхности воды, незнакомыми. Я должна была погибнуть — как погибали другие женщины Черного Пепла до меня: причинив врагам мастера максимальный ущерб. Но я почему-то выжила

— Потому что ты всегда выживала.

Я вглядываюсь в призрачное лицо Теня — человека, бывшего некогда легендарным колдуном-убийцей и грозой равнин по имени Безмолвный Ужас — и не могу поверить, что он единственный, кто может разделить со мной эти воспоминания… и понять. Словно смерть стерла его личность так же, как подчинение стерло в свое время мою.

И у него внутри пустота.

— Ты больше не любишь, когда тебя называют Принцессой, — врывается в мои мысли призрак. — Принцессой была другая Луна, прошлая. А тебе кажется, что собирая ту Луну по кусочкам, ты потеряла что-то в процессе.

— И ты что-то потерял.

— Себя, — горько усмехается Тень. — Мою жалкую душонку разорвали на части и поделили между собой другие. Мой таинственный убийца. Ты.

— Я? — Усталость накатывает тяжелой волной, пригибает колени к земле. Ладони впечатываются в сырую землю, завязают.

— Последнее Желание связывает души.

Если бы он был демоном, он бы коснулся меня сейчас. Теплые руки обняли бы меня, прижали к себе. И я забыла бы на секунду, что он лгал мне, обманывал, бросил меня одну…

— Не одну. Разве ты одна, Луна?

Есть такие моменты, когда все вдруг оборачивается совершенно неправильно. Будто какое-то звено из положенной цепочки событий оказывается сломанным. И движение вперед вдруг сменяется свободным падением — когда летишь, не чувствуя земли под ногами и не ощущая саму себя, а мир проплывает мимо, величественный в своей неизменности.

Меня не должно было быть здесь. На этом старом, неприбранном кладбище под облетающими разноцветными листьями деревьями. Последнее Желание не должно жечь кожу, а Тень не должен быть мертвым. И Безмолвному Ужасу лучше было бы оставаться бесплотной легендой.

— Я и так вполне себе бесплотный, — хмыкает он. — Бесплотнее даже некуда.

Мне приходится откинуть голову назад, чтобы посмотреть на него, и мы чуть не сталкиваемся лбами — хотя, напоминаю я себе, мы не можем столкнуться: мой лоб попросту пройдет сквозь него как сквозь воздух. Призрачный Тень растянулся на покрытой пестрыми листьями траве, закинув руки за голову. В хмуром дневном свете его волосы кажутся серовато-белыми. Полупрозрачная рука замирает над моей — так близко, что можно вообразить, что его пальцы вот-вот стиснут мои.

Собирается дождь — я досадливо смахиваю со щек несколько теплых капелек.

— Нужно найти моего убийцу, — негромко напоминает призрак. — Пока осень не вступила в свои права. Пока я не…

Он исчезает. Растворяется в воздухе, оставляя меня с вопросами без ответов.

Я лежу, глядя в темное низкое небо, пока пальцы не начинает покалывать от неприятного предчувствия. Тень ушел — а ощущение, будто за мною кто-то наблюдает, осталось. И уже поднявшись на ноги, четко осознаю, что на кладбище я не одна. Неясные силуэты в густом болотном тумане не похожи на людей — но и равнинным тварям при свете дня у стен города делать нечего. А сползаться к могилам — тем более.

Я уже разворачиваюсь, намереваясь поскорее вернуться под защиту пестрых шатров ярмарки, как чье-то худое, жилистое тело с неожиданной силой наваливается на меня и прижимает к земле.

***

ГЛАВА 12. ДОСТАТЬ С НЕБА ЛУНУ

***

Секунда — и все переворачивается с ног на голову.

— Черт! — выдыхаем мы практически одновременно. Нож, вместо того чтобы прорезать обманчиво ветхие лохмотья, застревает, пойманный в магическую ловушку. Пытаясь унять предательскую дрожь, я сильнее стискиваю рукоятку, до тупой, ноющей боли в пальцах.

Люди полны сожалений. Это в человеческой природе — делать и жалеть, не делать и жалеть. Развилки и выборы, любая двойственная ситуация остается в памяти поворотным моментом, мгновением, когда все могло бы повернуться иначе. И люди возвращаются в прошлое, до бесконечности бредят старую рану, не давая затянуться, вновь и вновь наполняя ее гноем неудач и разочарований. Им кажется, что сделав или не сделав то, что они, наоборот, не сделали или сделали, получилось бы изменить ход всей их жалкой жизни.

Равнины лишают человечности. Колдуны знают — сожаления убивают. Мы, с душами, выжженными черной энергией и отравленными пустошами, ничего не жаждем изменить в прошлом. Знаем — демоны вывернут нас наизнанку за один лишь проблеск сомнения.

Тень-демон, мой демон, не простит слабости. Легкой дрожи в пальцах. Испуганного выдоха в момент, когда я узнала нападающего — за долю секунды до того, как нож достиг цели. Ведьмы быстры — демоническая энергия в венах дает нечеловеческую скорость, иногда оборачивающуюся против нас. Случается временами, что бессознательные рефлексы делают только хуже — сознание не всегда успевает за ускоренным потусторонней силой телом.

Я развернулась в падении, чтобы встретить угрозу и атаковать. Теперь спина гудит от удара о землю, а наши лица разделяет лишь узкая полоска воздуха. На тонких, бледных губах городского мага застыла насмешливая ухмылка. Ноздри щекочет запах жженых костей и ярмарочных благовоний.

— Черт! — повторяю я. — Я же тебя убить могла!

Он усмехается. Лезвие ножа могло бы пронзить его сердце, если… если…

Дьявольский перезвон не поможет изгнать сторонние мысли, когда голова плотно прижата к сырой кладбищенской траве. Если бы я зачаровала нож против сильных оберегов, мага бы уже здесь не было. Только я, кровь на пальцах, давящая пустота внутри…

Ему ведь это всегда нравилось — выворачивать наизнанку души. Враг, друг — для Тухли эти два понятия сливались в одно общее: “другой”. А с “другим” можно все.

Озлобленный мальчишка-подросток, еще не маг, но уже и не человек, спасался тем, что выбивал у противников почву из-под ног. Не физически, нет. Тухля, подобно демону, пробирался под плотную защитную оболочку разума и выискивал слабые места.

— Как вижу, оценить плод усилий дорогих и близких по возведению достойного мемориала имени Луны тебе не сильно хотелось. А мы так старались, — голос мага, спокойный и саркастичный, совсем не вяжется с тем образом ярмарочного простачка, каким Тухля хотел казаться прежде. Дурачок с края выгребной ямы трясся бы от страха, пытаясь выдернуть застрявший буквально в миллиметре от сердца нож. Маг же лишь ехидничает.

— Мы? — с издевкой переспрашиваю я. — Неужели ты, рука об руку с Шутом, как верный друг, помогал копать мне могилу? Едва ли. Разве что пару чахлых цветочков кинул, — мне неуютно под ним. Его худое тело полно неожиданной силы и холодной, застарелой злобы. В мире Тухли нет места исключениям. “Другая” — это все, чем я могу для него быть. “Другая” подруга детства. — Слезь с меня. И не надо про старые добрые времена, пожалуйста. Мне не до этого, Тух.

— Оно и видно, — серые глаза внимательно разглядывают мое лицо. — Плачешь, Лу. До чего ты докатилась, подруга. Ты — которая никогда не позволяла себе расклеиваться.

— Дож…

— Не надо про дождь! — сердито обрывает маг. — Я видел тебя на кладбище, разговаривающую с пустотой. Трогательно, да. Я едва не прослезился. Но задай себе вопрос, Лу, стоит он этого — риска, боли, слез? Почему ты, никогда не разменивавшаяся на глупые девчачьи “любови”, вдруг совершаешь одну нелепую ошибку за другой ради почти незнакомого тебе человека? И какого человека! Знаешь, что самое хорошее сделал он за всю жизнь? Подох. Уверяю тебя, подруга, этот черт не стоит того, чтобы из-за него в петлю лезть.

Я замираю. “Подох” — коротенькое слово пронзает тонкую полоску воздуха между нами острым лезвием подозрения. Как, во имя всех первых ведьм, мог Тухля знать, что Тень мертв?

— Для маленького ярмарочного паразита ты многовато об “этом черте” знаешь, приятель. Он был птичкой совсем другого полета, чем те, кто залетал к вам на огонек.

— Для женщины, которая из кожи вон лезет ради его упокоения, это ты знаешь о нем слишком мало, — парирует Тухля, легко выдергивая застрявший в рваной одежке нож. Интересно, думает ли ярмарочный маг, что преимущество на его стороне, а я, распростертая на холодной земле, придавленная весом его тела и обезоруженная, совершенно беспомощна? Едва ли. Мой старый друг — хитрая зараза, у него все на много ходов просчитано.

— Я знаю достаточно, — медленно произношу я, глядя старому другу прямо в глаза. — Если, конечно, ты не хочешь добавить что-то еще.

Маг не отводит взгляда.

Говорят, равнинные ведьмы могут заглянуть в душу. Советуют, когда лжешь, не смотреть им в глаза. Но едва ли Тухля когда-либо придавал значение суевериям.

— Так что же великий Ужас равнин забыл в нашем городе? — выгибает бровь ярмарочный маг. — За какое важное дело взялся знаменитый убийца, что не побоялся бросить родные уютные просторы и устроиться детективом на полставки в наш захолустный городок?

— Вот уж не назвала бы равнины уютными, — я цепляюсь за случайно оброненный эпитет, не желая раскрывать полное неведение относительно планов и намерений Безмолвного Ужаса. — А если уж ты их таковыми находишь, мой милый друг, что ж не отправился на поиски своей судьбы? Или рулетка с тварями не для тебя?

— Милый? — обманчиво мягко переспрашивает Тухля, на мгновение прикрывая глаза. Он щурится очень по-кошачьи, загадочно и непонятно. — Милый? Разве ты не слышала, Луна, там, в вашем бескрайнем вольном мире, привязанности убивают. Что было бы с тобой, подруга?.. — холодные пальцы легко касаются подбородка, и на секунду меня уносит в прошлое. Рыцарь, Принцесса и гадкий колдунишка. Наше вечное трио. И кто бы мог подумать, что было в душе у Принцессы? — Называла ли ты Черного Пепла “милым”, Лилит? Или та Черная Луна понимала колдовской мир лучше, чем эта странная и незнакомая мне женщина, которая плачет, разговаривая с пустотой?

Уже почти забытое имя, данное мне Пеплом, режет слух. Он здесь лишний, этот черный колдун, лишний во всей моей жизни. Одно упоминание о нем возводит невидимую стену между прошлым и настоящим. Женщина, которую звали Черной Луной — Лилит — не имела ничего общего с маленькой Лу. Нынешняя же я не имею ничего общего ни с кем.

Тухля с силой втыкает нож в вязкую землю рядом с моей ладонью и откатывается в сторону.

— Моя сцена — ярмарка. В этом балагане я разыгрываю свои дурацкие комедии. А равнины мне ни к чему. Там, говорят, совсем не смешно.

Он прав. Жить с равнинными колдунами вовсе не весело.

— Привязанности убивают? — повторяю я. — Смотрю, ты активно пытался доказать это утверждение.

Старый друг только фыркает в ответ.

— Вижу, в кругах Черного Пепла принято за каждым деревом видеть врага. Нет, Луна, если бы я хотел тебя убить, ты бы сейчас беседовала со своим новым возлюбленным — так? — находясь на одном уровне существования.

— Без обид, но ты себя явно переоцениваешь.

— Нет, это вы, равнинные, себя переоцениваете, — неожиданно зло откликается Тухля. — Думаешь, оказала мне огромную честь, о великая ведьма, появившись в моей скромной обители? Нет уж, Лу, не задирай нос. Не я уже в который раз за последние дни оказываюсь на грани жизни и смерти. Не я, как слепая новорожденная тварь, тычусь в темноте в поисках выхода. Не я по собственной глупости влез в игру, где мне не место, — и не кем-нибудь, а треклятой пешкой. И если уж на то пошло — мне доводилось убивать равнинных, подруга. Это намного проще, чем всемогущие вы привыкли представлять.

Мгновение я смотрю на него, мысленно отгораживаясь от всех старых иллюзий. Он прав — я расклеилась. Воздух родного города, где прошла большая часть моей жизни, действует как яд. Разъедает защитную оболочку разума — и оставляет открытым для всех демонов мира. Удивительно, как Тень-демон еще не взял меня под контроль.

— Хорошо, — нужно собраться, и я собираюсь. — Что ты хочешь, Тух?

Маг вновь вопросительно выгибает брови.

— Что ты хочешь? — повторяю я. — Ты не из тех, кто занимается благотворительностью. Так что ты хочешь взамен на твою помощь?

— Не переводи все в товарно-денежные рамки, Лу.

— Нет, почему же? Давай будем честными. Так ведь ты живешь? Информация за услуги. Что я могу для тебя сделать, друг? Может, мы с тобой как в старые добрые времена?..

Я облизываю губы — нарочито, вызывающе, дерзко.

— Прекрати, подруга, это уже просто глупо.

Провожу рукою по бедру, выгибаясь. И вдруг усмехаюсь, горько, невесело.

— Нет. Я не называла Пепла “милым”. Потому что он был настолько же мил, как демон высшего звена, которому удалось пробраться в разум средненькой ведьмы. Убийственно мил, — резко, одним ускоренным магией движением, я поднимаюсь на ноги. — От Принцессы немногое осталось, приятель. Я не та Луна, которую ты когда-то знал. И, быть может, я так цепляюсь за Теня — Ужаса — потому что рядом с ним я волшебным образом становилась целой. Не могущественной — и расколотой на кусочки — Черной Луной. Для меня важно разгадать эту загадку, Тух. Я готова рисковать, ты уж прости. И если тебе это не по душе — просто отойди в сторону. Потому что иначе…

— Лу, — тихо, полушепотом произносит Тухля.

Мгновение мне кажется, что он сдался. Уступил моему напору, принял внезапное откровение. Он ведь и раньше всегда понимал меня. Но потом я осознаю другое.

Тухля не хотел меня убивать. Напрыгнув со спины и прижав к земле, он хотел мне помочь. Уберечь от очередной ошибки, которую я собиралась совершить.

Стоя во весь рост, выпрямив спину и высоко вздернув подбородок, я слишком хороша…

Как мишень.

Железный наконечник вспарывает кожу на ладони, когда я перехватываю стрелу в воздухе. Бессознательные рефлексы ведьмы в очередной раз спасают мне жизнь.

Неясные силуэты в густом болотном тумане действительно таили угрозу. Более реальную, чем можно было бы предположить при свете дня. Потому что на этот раз не демонические твари пришли за мной. Эти темные, странные фигуры на болотах были людьми.

Они не бродячие колдуны, озлобленные и осторожные, и не похожи на пограничников. Вооруженные странного вида арбалетами, молчаливые, с пустыми взглядами, они замерли среди могил вокруг нас. Я не чувствую в них живой энергии — ни магической, ни какой-либо иной — они пусты, как незаполненные сосуды. Взгляд выхватывает среди них знакомое лицо: одноглазый пограничник, встретившийся нам с демоном на входе в город. Он не узнает меня. Как и остальные пустышки, он безмолвно ждет приказа.

Тухля дотрагивается до моей руки, привлекая внимание. Снова мы вдвоем против всего мира, почти как в детстве. Только теперь поражение означает смерть.

Маг отдает мне обрез — заговоренный металл приятно холодит пальцы.

— По головам, — отрывисто произносит он. — Стреляй по головам.

И начинается. От разом высвободившейся магической энергии начинает ломить в висках. Да, пули усилены ярмарочными чарами и смертельны для всего, затронутого демонической силой. Но и стрелы в арбалетах не так просты. Кто бы ни трудился над ними, он проделал отличную работу. Таким оружием можно пронять и равнинную ведьму, и городского мага.

Кто-то хватает меня, я выворачиваюсь и стреляю в упор, в грудь, превращая некогда человека в кровавое месиво. Наскоро заговоренный ком земли проносится мимо, взрываясь в рядах противников: Тухля тоже знает свое дело. Еще один арбалетный болт впивается в лодыжку. Нож вспарывает пустышке горло.

Тонкая вспышка сторонней магии вплетается в общий энергетический шум. Гарь. Знакомое послевкусие.

Я замираю. Тяжелый, влажный воздух давит на легкие, не дает дышать. Белый туман густой и едкий, как дым пожара. Краем глаза замечаю, как Тухля медленно оседает на землю. Тонкий магический яд, слишком приглушенный, чтобы вовремя насторожить, сделал свое дело.

Кашель рвет легкие. Я задерживаю дыхание, собираю силы для фильтрации крови. И стреляю, стреляю, стреляю. Кто-нибудь из нас исчерпает резервы быстрее. Я или противник.

Равнинные ведьмы это умеют — выживать на пропитанных ядом Последней войны территориях. Наша кровь постоянно обновляется, тело регенерирует. Мы можем не дышать достаточно долго, чтобы пережить отравленный шторм.

Действие яда ослабевает, гаснет. Невидимый колдун выдыхается, теряет силы. Слишком много магии нужно, чтобы управлять пустышками и ядовитым туманом. Безмолвные солдаты отступают. Я выдыхаю…

И тонкое лезвие входит мне между позвонками. Одно. Второе. Третье.

Ухмыляющееся лицо парня с развороченной грудью уже не совсем человеческое. Темный гребень на его голове похож на те, что венчают морды равнинных тварей. А непроглядная чернота расширенных зрачков навевает мысль о потустороннем мраке в бездонных глазах демонов. Медленно, очень медленно, с застывшей на разорванных губах клыкастой улыбкой, он вталкивает четвертое лезвие в мой позвоночный столб.

***

Мне семь, и я в центре ночного кошмара. Нет, дневного кошмара, ведь он из тех, кто приходит лишь при свете дня.

Свет жжет глаза. Злой, холодный, рассекает спасительную черноту под продавленной лежанкой, лишает убежища, укрытия. Ненавистные ноги в дорогих ботинках все ближе и ближе. Голос, произносящий слова, не имеющие смысла, пропитан эмоциями — неприязнью, раздражением, гневом. Еще чуть-чуть, и дневной кошмар нагнется, вытащит меня из укрытия, как маленького беспомощного котенка.

Крысенка.

Пинок. Еще пинок.

Что-то внутри еще живо, не успело нырнуть в благословенную нечувствительность шока. И я чувствую — каждый удар, сотрясающий маленькое, беспомощное тельце. А еще гул — голосов, толпы. Люди кричат, подбадривают, подстрекают сильнее, сильнее бить треклятую ведьму, пусть знает, как соваться в их чистые города. Пусть знает…

Жмурюсь и снова открываю глаза, стискивая зубы, чтобы вытерпеть свет. И вспоминаю: мне давно уже не семь и я не под лежанкой. Щека касается пыльных шершавых досок, но это не грязный пол нашей маленькой квартирки, нет — это доски эшафота. Я беспомощна и безвольна, но это не от страха. Лезвия, умело, мастерски вогнанные в тело, способны обездвижить любую ведьму. На потеху толпе.

Давным-давно, когда не было еще в человеческом мире колдунов и демонов, один мудрый мужчина емко сказал, что же все-таки нужно народу. Хлеба и зрелищ. И разглядывая пеструю толпу собравшихся мутным от боли взглядом, я понимаю, насколько он был прав.

Я выросла в бедном городе. Так уж получилось, что Последняя война не оставила нам ничего особенно полезного — ни способных самостоятельно функционировать заводов, ни специалистов, чтобы вновь их запустить. Пригодная для земледелия почва — вот и все. Не самый худший расклад, конечно, если быть до конца откровенными. Плодородных земель после войны сохранилось мало — и большая их часть находится в недоступных городским жителям местах, оккупированных демоническими тварями и равнинными колдунами.

Но, по сравнению с технологиями, пища всегда ценилась невысоко. В технологичных городах жизнь на порядок лучше, и сейчас я могу сказать это со знанием дела — я там была. У нас же горожане трудились, трудятся и будут трудиться от рассвета до заката, монотонно и беспросветно, выращивая, собирая, обрабатывая и распределяя урожай.

Само собой, любое зрелище для них отрада. Особенно обезвреженная равнинная ведьма.

Ох уж эта сладкая и недоступная свобода! Измученные работяги так жаждут ее, не решаясь сделать роковой шаг вперед. Потому что за городской чертой унылого, непрерывного, изнуряющего труда, начинаются те самые богомерзкие ведьмы. У которых есть свобода — но нет ни чести, ни совести.

Мои руки связаны за спиной — для наглядности и только. Пошевелиться я не могу совсем по иной причине — и толстая веревка тут ни при чем. Лезвия, треклятые лезвия, обездвижившие меня на кладбище, все так же высасывают силы. Какая уж тут регенерация, когда все магические ресурсы уходят только на то, чтобы оставаться на грани жизни и смерти. А как только последняя капля энергии покинет меня, Луна станет бледной тенью.

И что-то я не уверена, что другой Тень это оценит.

— …Не дремлют среди нас колдуны и ведьмы! — звучный, глубокий голос пробрал бы меня до дрожи, если бы еще оставались силы дрожать. Слишком уж глубоко засели эти воспоминания. Этот самый голос так безжалостно разгонял спасительную тьму, наполняя мой маленький мирок злым, резким светом. — Сколько раз все мы слышали эти слова? Миллионы! Не расслабляйтесь, твердили наши защитники. Не теряйте бдительности. А что мы с вами?..

Он все такой же, каким я его помню, — годы будто бы не затрагивают холодных. Черная грива волос темна и густа, как и прежде, и совершенная, отталкивающая красота его черт ничуть не померкла. Только глаза, некогда бывшие зелеными и насыщенными как мои, чуть поблекли.

Светлый Человек останавливается. Он не изменился — изменилась я. Маленькая тощая девчонка, едва достававшая ему до пояса, превратилась во взрослую ведьму. Когда-то он мог отшвырнуть меня в сторону так легко, словно бы я ничего не весила. А теперь? Отмахнулся бы он от взрослой Луны с прежней легкостью, не лежи она, обездвиженная, у его ног?

Хочу взглянуть на него дерзко, с вызовом. Хочу показать, как мы похожи, до невозможности похожи. Спросить, видит ли он отражение себя во мне? Ведь я его отродье, плод его темных дел, его наследница.

— Черная Луна, — произносит он. Негромко и приглушенно, словно пробуя на вкус. Приподнимает мою голову за волосы чуть вверх, дает взглянуть на живое море, жадно прильнувшее почти к самым доскам эшафота. И вот его взгляд снова устремлен к горожанам, а голос обретает ораторскую звучность. — Черная Луна! Слышали это имя? Помните о ее темных деяниях? Были ли вы, как и я, уверены, что ей никогда не пробраться в наш с вами город, потому что они, — рука указывает на стоящего поодаль капитана Сумрака, — пограничники, нас берегут? Я верил.

Пальцы, сильные и грубые, как в детстве, сдирают браслет консультанта с моей руки. Острые ногти прочерчивают на коже кровавые борозды.

Не чувствую. Ничего не чувствую. Царапины набухают кровью, но боль не приходит, подавленная бесчувственностью — благословением и проклятием.

— Так что вы скажете на это, капитан? — браслет поднят вверх, на всеобщее обозрение. — Почему безумная ведьма, правая рука чудовищного Черного Пепла, носит метку вашего помощника? Как могли вы одарить ее правом чинить зло в нашем городе? Как могли пропустить ее творить черные дела колдовской банды на наших улицах? Сколько близких, друзей, родных похоронили мы за последние дни? И вы это допустили.

Лицо капитана совершенно бесстрастно. Он отвечает, негромко, хрипловато и устало, словно не желая соревноваться с напыщенным господином в красноречии. И я слышу только обрывки, разрозненные слова, а толпа и Светлый Человек не слышат и вовсе ничего.

“Жажда абсолютной власти. Всемогущества”.

О да, человек моих кошмаров всегда этого хотел. Обладать желаемым, обладать миром.

А толпа зачарованно внимает звучным, красивым словами Светлого Человека. Как будто — а, впрочем, почему как будто? — не знают его истинной сути. Для них он из высших, Правитель, господин и защитник. Герой даже — потому что поймал злобную равнинную ведьму.

— Вам только кажется, что перед вами юная девушка, — как ни в чем не бывало, продолжает Светлый Человек. — Это враг. Потому что не бывает хороших ведьм. Есть только те, кто не успел стать плохими. Раз обратившись к черной магии, колдуну без нее не обойтись. И кому, как не пограничникам, знать это лучше других? Но скажите, почему же они бездействуют?

Толпа становится тихой-тихой. А потом взрывается криками.

“Почему? Почему пограничники больше не защищают нас?”

Я чувствую слабый всплеск боли и опускаю глаза. Бряк у моих ног держит в зубах одно из лезвий.

Меня хватает только на бледную улыбку. Это почти бессмысленно — пытаться вернуть мне возможность двигаться, потому что сил прорваться через толпу, спастись, все равно негде взять. Но Бряк не привык сдаваться.

Онемение постепенно спадает, и теперь я чувствую, как маленькие коготки Бряка впиваются в кожу, когда демоненок забирается за очередным лезвием.

— Я расскажу вам, — голос Светлого Человека заставляет толпу умолкнуть, вслушаться. — Открою правду. Покажу истинное зло магии. Истинные лица тех, кто обязался защищать нас.

Приглушенный ропот проносится по толпе.

— Пограничник Тень! — довольный произведенным эффектом продолжает Светлый Человек. — Помните такого? — Пухленькая рыжая девушка, кажущаяся мне смутно знакомой, передает Правителю серебряный браслет консультанта. Еще один. Только этот настоящий, я даже в таком состоянии чувствую оставшуюся на нем магию. Вижу и бурые пятна засохшей крови на узкой полоске металла — его обладательница наверняка уже мертва. — А это знаете что у меня в руках? То, что позволяло ведьмам с молчаливого одобрения этого самого пограничника Теня творить зло в нашем с вами городе. — Я кожей чувствую устремившиеся на меня взгляды горожан, и отчаянно надеюсь, что никто не заметит Бряка. Не заметит крови, капающей из раскрывшихся ран. — До вас, наверное, доходили слухи о его смерти, так? И вы сейчас, наверное, недоумеваете: как это убили? Как его могли убить, если вы его совсем недавно видели? Вот оно, истинное зло магии! Вместо знакомого вам добропорядочного пограничника в его личине давно уже расхаживает злобный демон. И я могу это доказать. Достаточно одного лишь луча заговоренного света, чтобы “Тень” рассыпался на кусочки. Найдите его! Приведите его сюда, и вы узнаете всю правду! Вы…

— Что-то мне подсказывает, — обрывает его такой живой голос Теня-демона, — что весь этот фарс зашел слишком далеко.

Плавным, текучим движением он взбирается на помост. Лучи заходящего солнца, делающие мир вокруг таким резким, очерчивают острые линии его лица, короткие светлые волосы. В этот момент, в розоватом свете заката, он кажется просто до невозможности настоящим, живым, реальным… и не верится, что, можно сказать, его уже нет.

На мгновение наши взгляды встречаются. Уголок губ демона чуть приподнимается вверх в прощальной улыбке…

И он направляет луч заговоренного фонаря себе в лицо.

***

ГЛАВА 13. ЛУННОЕ ЗАТМЕНИЕ

***

Я не помню как это — быть новорожденной. Первые, самые первые, истинные ощущения скрыты слишком глубоко, чтобы я могла добраться до них. Но я помню, как рождаться заново.

Это страшно.

Когда связь рвется, я рождаюсь заново. Снова учусь смотреть, ощущать, двигаться. Дышать. В самые первые моменты я не чувствую себя. Не воспринимаю себя как себя, и все — слишком яркое, слишком резкое, слишком громкое и слишком новое — причиняет боль. Первый вдох самый трудный. Нужно отпустить то, что было кратко, и принять то, что было всегда. Смириться с пустотой.

Боль рвет душу, самую глубокую, самую истинную мою сущность в клочья. Боль вгрызается в тело неумолимыми железными челюстями, выжимая остатки человечности. То, что остается, похоже на маленький, съежившийся комочек. Демон поглотил Луну, и без него от меня не остается ничего.

Я чувствую кровь, теплую и вязкую на лице. Что-то горькое и соленое как слезы жжет искусанные губы. Ни разу до этого самого момента я не задумывалась о том, как глубоко и как крепко мы связаны.

Я и мой демон. Чудовище, которое я призвала с того света, квинтэссенция потаенных и отчаянных желаний — выжить, и выжить не одной. Когда Тень умер, я чувствовала только злость. Он не имел права. Не смел вот так взять и подохнуть, ускользнуть из-под носа, уйти из жизни, бросить одну разбирать завалы. Он, тогда еще пограничник, был игрушкой — яркой, новой, интересной и очень сложной игрушкой, и я не успела понять, как она собирается и разбирается, не наигралась. Его глупость, беспечность, дурость — что-то или кто-то отобрали Теня-игрушку у Луны. Я была в ярости. Мне хотелось… достать его из-под земли, схватить, встряхнуть, сказать: “Не имеешь права, не можешь, не смеешь уходить вот так, сейчас, пока я еще не поняла…

Как больно тебя потерять”.

Демон нашел ее, эту потаенную боль. Пробрался внутрь, разобрал, впитал. Демон проник слишком глубоко, опутал слишком тесно. И когда луч заговоренного фонаря рвет в клочья его иллюзорное тело и его темную демоническую суть, боль раздирает меня. Я умираю вместе с ним, умираю, чтобы переродиться такой, какой я не хочу перерождаться — одинокой, оставленной.

Первый вдох самый трудный. Слишком трудно снова начать дышать…

Втягиваю воздух, полумертвая, задыхающаяся. Не чувствую тела и себя, и это страшно; страшно даже тогда, когда знаешь — это от шока, временно. Перед глазами одно лишь красное марево и фрагменты темных силуэтов — чужих, мучителей. Выдыхаю и чувствую легкое покалывание остаточной магии на коже. Сила возвращается, и теперь я вижу чуть четче, но не верю своим глазам.

Тень стоит, уверенно и непоколебимо, широко расставив ноги, как капитан на палубе корабля посреди беснующегося шторма, и колдовской свет играет на его лице, подчеркивая скулы, подбородок, губы, кривящиеся все в той же насмешливой, саркастичной улыбке. “Дураки”, — написано на его лице. — “Как вы могли даже подумать, что я рассыплюсь перед вами мутной демонической тьмой?” И сердце пропускает удар. Один, другой. А потом начинает биться — сильнее, чаще, разгоняя кровь по израненному телу, кровь и надежду.

Неужели, неужели он живой?

Неужели я могла вдруг поверить, что бессмертный Ужас равнин мог вот так запросто умереть — в жалком городишке, затерянном на отшибе обитаемого мира, убитый неизвестным?

Чувствую, как корка подсыхающей на лице крови трескается, когда губы невольно складываются в улыбку. И как кто-то смотрит на меня — пронизывающим, оценивающим, проникающим в самую душу взглядом. И этот кто-то недоволен — может даже оскорблен — этим неудержимым, рвущимся наружу счастьем.

Я моргаю, и картинка перед глазами сменяется.

Мы в центре шторма — злого, темного, могучего шторма, затягивающего площадь черными вихрями высвобождающейся энергии. Сгусток черноты — огромный, пульсирующий, не имеющий четких границ и четкой формы — чуть блекнет по краям, там, где колдовской свет опаляет его демоническую суть. Блекнет — и только: он настолько огромен, настолько плотен и необъятен, что жалкий лучик света не может ничего — только высвободить крошечные для этой твари капли, те самые, которые складываются потом в темные вихри, опутывающие помост, эшафот, городскую площадь, дома и улочки, людей.

И меня.

Черное щупальце тьмы скользит по коже, отдавая силу, питая. Чужеродная, слишком сильная для меня энергия не способна полностью впитаться, влиться в мою, она может лишь немного поддержать, ускорить, усилить регенерацию. А еще заставить — дышать, жить.

Наша связь, серебристо-белая, сияющая и тонкая, подрагивает перед глазами. Тянется от меня, раненой и слабой, к нему — сосредоточению демонического мрака, цельного и неделимого. И от него обратно — темными, плотными нитями прикрывая и словно бы защищая своим причудливым черным плетением такую уязвимую и слабую серебристую связь.

Он никогда не мог рассыпаться темной мутью под светом заговоренного фонаря; никогда не мог распасться на части, как другие демоны, собранные из множества разрозненных клочков тьмы исключительно волей призывающего. Потому что он — вся эта сила, вся эта мощь, весь этот сгусток вековой тьмы — и есть мой демон. Один, цельный, высший демон.

“Ты удивишься”, - пообещал он, когда я назвала его жалкой кучкой демонических ошметков, возомнивших себя самостоятельным целым. И я удивилась бы, если бы могла, если бы оставались силы, оставалось время.

Слабый всплеск чужеродной магии пронзает и так перегруженный демонической энергией воздух. Знакомый, чуть горьковатый вкус щиплет язык. Заговоренный фонарь в руках демона гаснет, и нас накрывает звенящей тишиной. Нет, меня накрывает. Для меня долгожданная, спасительная тишина вытесняет бешеный стук сердца, отдающийся в ушах, и моя боль утихает, замирает в глубине истерзанного тела. А собравшиеся на площади и так наблюдали за всем в изумленном, озадаченном молчании, не чувствуя, не видя накрывшего нас черного шторма. Просто смотрели, как пограничник, обвиненный Правителем в демонической сущности, стоит как столб в колдовском свете, и ничего не происходит.

“Вниз”, — слышу я голос демона в голове. Мы слишком связаны, сейчас более чем когда-либо; опутанная темной связью, наполненная темной силой, я не могу вытолкнуть его, закрыть разум. Не могу избавиться от него. — “Когда все начнется, прыгай вниз”.

“Что начнется?..”

Но ответ уже не важен: демон просчитал ситуацию вперед меня. Вперед всех собравшихся — горожан, пограничников.

Когда последний луч солнца скрывается за горизонтом и мрак накрывает город, высвободившаяся демоническая энергия в воздухе не дает защитным осветителям включиться. Выжигает их магию, как демоны выжигают душу слабых, поддавшихся колдунов, и “небо” снова падает вниз.

Мы в круге света: Светлый Человек, его помощники, иллюзорный Тень и я. Помост защищен, Правитель в безопасности. Когда все закончится, некому будет рассказать об этой тщательно разыгранной драме, маленькой трагедии, одной из многих маленьких трагедий, сотрясших город за последние дни. И Светлый Человек все так же проникновенно и убедительно обвинит кого-то другого в случившемся. Может быть, даже меня, Черную Луну — вероятно, уже мертвую Черную Луну — скажет, что равнинная ведьма уничтожила городскую защиту по приказу Черного мастера и впустила демонических тварей на адское пиршество.

Гнев бурлит внутри темным озером так долго сдерживаемой злобы. Светлый Человек, подонок, садист, продолжает играть жизнями людей так же, как играл когда-то жизнями меня и Ма. Мы не имеем значения, мы лишь пешки на пути к его цели — власти, могуществу. Пусть погибнут сотни — позволив тысячам преклониться перед всесильным Правителем. Пусть умрет маленькая Лу — не будет отнимать ни капли заботы, внимания и любви, право на которые имеет только он, Светлый Человек.

Глядя на хаос, захлестнувший темную площадь, на редкие светлые всполохи загорающихся и тут же гаснущих заговоренных фонарей пограничников, глядя на прорывающихся к освещенному помосту людей, в отчаянной, но тщетной попытке спастись распихивающих друг друга, я поднимаюсь на ноги, движимая бесконечной, бескрайней злобой. Тяну силу из нашей с демоном инверсной, искаженной связи, преодолеваю сопротивление, впитываю могучую, разрушительную, разливающуюся огнем по венам демоническую энергию. Чистую потустороннюю силу.

Ненавистное лицо как маячок притягивает меня, и мир кажется замедлившимся, почти застывшим. Проталкиваюсь через вязкую реальность как сквозь болото, с трудом переставляя ноги, продавливая, сминая защиту колдуна. Знакомый запах гари, гнили и влаги все сильнее, с каждым шагом все больше и больше забивает нос, легкие, ядовитым туманом проникает внутрь, отравляя и без того отравленное и истерзанное тело. Я должна была бы убедиться, подтвердить жутковатую догадку, возникшую в голове тогда, когда Бриз сказала, что наш отец действительно стоит того, чтобы о нем говорить — ведь мы обе ведьмы, а проклятая кровь и дурная наследственность не берется из ниоткуда. Я должна была бы остановиться, посмотреть колдовским взором на Правителя и его помощников, я должна была бы, может быть, слушать демона, почти приказывающего мне остановиться, но я не останавливаюсь. Ненависть толкает вперед, вперед, вперед, и я готова пробиваться сквозь сомкнувшиеся ряды защитников Светлого Человека, готова смести с пути его застывшую помощницу. Кровь отчаянно гремит в ушах, и я чувствую выстрел телом, беззвучно — легкий толчок и пулю, входящую внутрь.

Еще два выстрела. Пограничники врываются на эшафот.

Правитель отступает, прячется, отпугнутый пулями, прикрываясь своей помощницей, прикрываясь своими верными солдатами. Я не могу отвести взгляд от маленького пистолета в его руке — того, из которого он только что выстрелил в меня, его дочь. И пошевелиться я не могу.

Бриз — выстрелившая те два, может быть, спасительных раза — проталкивается вперед, подхватывает меня, потому что я не подумала зажать рану, остановить кровь, не подумала даже заметить, как она проступает на груди.

“В сердце”, — чуть отстраненно осознаю я. Колени подгибаются, и доски эшафота радостно приветствуют поверженную ведьму.

Эх, Луна-Луна…

Пытаюсь вдохнуть и не могу; сердце пропускает удар — один, второй, третий. Даже ведьмино сердце, разодранное в клочья, не может восстановиться. Просто не успевает.

Тьма простирает ко мне руки. Больше не чувствую Бриз, не слышу отчаянного голоса, зовущего меня по имени, не чувствую когтей Бряка, вцепившегося в ногу. Тьма опутывает, втягивает в такие родные, знакомые объятия, забирает в мир, где нет боли, страха и отчаяния — только бесконечный покой и бесконечное умиротворение.

Тьма мягко раскрывает мои губы и с поцелуем вдыхает силу.

***

— Крысеныш, — его голос полон презрения. — Еще один крысеныш.

Пылинки кружатся в узких полосках света, проникающего сквозь ставни. Кружатся в воздухе как маленькие снежинки над кроваткой, над нависшим над ней ночным кошмаром. Он высокий и черный как существо из страшных сказок, как демоническая тварь, пришедшая сожрать новорожденного, и одного только взгляда украдкой сквозь приоткрытый занавес хватает, чтобы захотелось бежать. Спасаться.

Он заносит руку для удара.

— Не тронь! — голосок тонкий, ломкий. — Не смей!

Не замечаю, как кидаюсь ему наперерез с этим жалким, слабым криком. Пытаюсь схватить за руку, остановить, но я и сама тонкая и жалкая, и он отбрасывает меня одним взмахом, легко, как крысенка.

Отлетаю к стене и беспомощно смотрю, как он снова заносит руку.

Я бы спряталась, как всегда. Я привыкла прятаться, забиваться в темный угол как маленький зверек, его мерзкое отродье. Но она этого не может. Она — беззащитная, крошечная, моя маленькая новорожденная сестренка, еще не понявшая, кто же стоит рядом с ней. Не научившаяся еще убегать, скрываться, исчезать, делать вид, что ее не существует. Не осознавшая, что в этом мире лучше всего быть невидимкой. У нее нет даже имени, и ее жизнь не должна вот так обрываться, не начавшись.

Снова бросаюсь на него, вцепляюсь в ногу — зубами, ногтями. Движимая отчаянием, я становлюсь сильнее, цепче.

Он пытается стряхнуть меня, оттолкнуть — ногой, оплеухой. Я не сдаюсь, не отпускаю, и тогда он хватает меня за шею, вздергивает, как крошечного крысенка, ударяет о стену — раз, другой. И голову в сторону до щелчка.

Страшный крик пугает не только меня. Незнакомый, громкий, наполненный бесконечным отчаянием нечеловеческий крик заставляет вздрогнуть и его, порождение кошмара, разжать пальцы, выпустить добычу.

Глаза Ма подернуты демонической тьмой, и на кончиках пальцев пульсирует неудержимая, разрушительная энергия. Она не похожа на себя — влюбленную, любящую, одержимую любовью. Она не похожа на хрупкую, красивую женщину, с мечтательной улыбкой на губах встречающую своего возлюбленного.

Она похожа на воплощение мести.

Человек Света открывает рот. Хочет что-то сказать, но слова застревают в его горле, хрипят и булькают, тщетно пытаясь вырваться наружу, когда Ма снова кричит — сильнее, громче, отчаяннее. Когда выбрасывает тонкие руки вперед, и волна магии, срываясь с бледных пальцев, сметает его, подхватывает, выносит через окно наружу, в щепки разнося ставень, выбрасывает в мир света, где ему самое место.

“Да”, - хочу сказать я. — “Давно пора”.

Но губы не шевелятся. Руки не слушаются. Тело словно не существует, не принадлежит мне. Не получается даже вдохнуть. Моргнуть.

Ма передо мной на коленях. Спутанные светлые волосы падают на лицо, и тьма пульсирует в ее глазах, заполнив их все — Ма одержима, но никогда еще ее разум не был таким ясным.

— Спаси ее, — шепчет она, судорожно ощупывая мое тело. — Спаси ее, забери меня.

Руки словно бы не принадлежат ей — это не те знакомые, забывчиво-нежные материнские руки, нет. Меня ощупывает сама тьма, непроглядный мрак, сияющий в ее глазах. Тонкие черные щупальца паутинкой скользят по коже, легкими, почти невесомыми прикосновениями находя, изучая, оценивая повреждения.

— Нет, забери меня! — вскрикивает Ма. — Нет, меня!

Я не слышу того, что шепчет тьма. Не понимаю, чего она требует, чего просит, чего хочет за свою помощь, и чему сопротивляется Ма, рыдая, захлебываясь слезами. Чувствую только, что тьма уже внутри, во мне, бежит по венам, разгоняя кровь. Заставляет сердце снова биться, а легкие дышать, наполняться воздухом. Возвращает к жизни.

— Спаси ее, — тихо, сдаваясь, выдыхает Ма. — Спаси ее, и она будет твоей.

***

Выныриваю из сна как из черного омута, наполненного воспоминаниями о вековой тьме, о прикосновениях потустороннего мрака, заполнившего меня. Липкие, цепкие воспоминания не хотят отпускать, зовут обратно в мир покоя и пустоты, манят обещаниями легкости, цельности. Напоминают, как хорошо было тогда, когда демоническая энергия пульсировала в крови, разгоняя по венам силу, как просто было, когда демон дышал за меня, жил за меня.

Я вздрагиваю, широко распахивая глаза, отталкиваю пригревшегося у груди Бряка, хриплым стоном вспугиваю задремавшую у импровизированной лежанки Бриз.

— Где? — чужой, мертвый голос. Рвет сухое, саднящее горло, эхом отдается от низких сводчатых стен туннеля.

Холодно и сыро; я лежу на каком-то тряпье, в полумраке, нарушаемом лишь тускло светящимся ярмарочным шаром. Кожа кажется стянутой, склеенной засохшей кровью, и где-то в непослушном, оцепеневшем теле еще тлеют очаги непогасшей боли, ноют старые рубцы. Я будто бы не восстановилась, хотя сон должен лечить любые раны, заживлять любые повреждения на теле ведьмы.

Сон без снов.

Вспоминаю видение — яркое, реалистичное. Воспоминание, которого не было, но вот оно вернулось, с тихим хрустом костей, с душераздирающим криком, с предсмертным оцепенением и опрометчивым обещанием.

“Она будет твоей”.

— Мы в туннелях под городом, — отвечает Бриз, и становится понятно то, почему сыро, сумеречно и холодно, но не то, почему холод пробирает онемевшее тело до костей, почему магия не греет, почему ее будто бы нет. — Вход был недалеко от площади, мы с Тенем перенесли тебя сюда, после того как…

Она осекается. Моргает. У нее дрожат пальцы; бурые разводы засохшей крови виднеются на бледной коже. Моей крови.

Бриз не хватает сил произнести: “После того, как тебя убили”. Озлобленная, непримиримая, упрямая девчонка, полная обиды и ревности, куда-то исчезла, сменившись другой — напуганной, растерянной. Та Бриз была почти чужой, изменившейся до неузнаваемости, отделившейся и независимой; эта же привычная, родная — мелкая, которая выросла на моих глазах. Бриз, отчаянно цеплявшаяся за семью.

Я помню, как пуля пробила сердце; пуля, выпущенная из маленького пистолета Светлого Человека, когда я пробивалась к нему, чтобы…

Убить?

Хотела ли я его убить? Думала ли, что это решит хоть что-то, считала ли, что он — колдун, убийца пограничника — моя цель, навязанная Последним Желанием? Или меня вела месть, отчаянная месть маленького крысеныша, так и не забывшего, с каким противным хрустом ломаются кости?

Не забывшего, с какой чернотой приходят обещания.

— Где? — повторяю, раздираемая противоречивыми чувствами: скорее понять и никогда не понимать. — Где он?

— Гвардейцы увели Правителя еще до того, как починили освещение.

Бряк тихо шипит. Моя нервозность, настороженность, нежелание выносить прикосновения передаются ему, и шерстка демоненка стоит дыбом, зубы оскалены. Бряк будто чувствует черную дымку, поглотившую мою душу, опутавшую темной паутиной.

— Нет, — качаю головой. — Где этот?

Киваю головой в темный туннель. Не знаю, как объяснить, не знаю, как еще назвать демона и называть ли его вообще. Бриз, сомнамбула, не могла видеть ни шторма демонической энергии, высвобожденного заговоренным фонарем, ни того, как демон вдохнул в меня жизнь.

Снова.

— Шут? — не понимает мелкая.

Конечно, первая мысль, пришедшая ей в голову, о нем. О Шуте, о нездоровой привязанности. Но что-то будто бы изменилось в голосе Бриз, сломалось, и имя Шута звучит иначе, без прошлой детской восторженности, без влюбленности. Скорее горько, безнадежно. На мгновение мне кажется, что Шут мертв, погиб там, в демоническом пиршестве на площади.

— Не знаю. Я не видела его с тех пор, как мы расстались на ярмарке, — говорит Бриз, и мне кажется, что это ложь, неправда — то полубессознательное ощущение, которое бывает, когда что-то не сходится, но ты не понимаешь, что. — Когда Тухля рассказал, что с тобой случилось, мы не смогли найти его.

Или не искали.

Что-то случилось, произошло между ними двумя, и я чувствую это каждой клеточкой своего тела, но не могу до конца понять, сложить, оформить подсознательные подозрения.

— Тух? — переспрашиваю я. В памяти всплывает кладбище, затянутые ядовитым туманом могилы и тело бывшего друга. Неужели ярмарочный маг в очередной раз умело прикинулся мертвым, чтобы выпутаться? Или же…

Не он был им нужен.

— Да, — кивает Бриз. — Тухля рассказал, как тебя забрали гвардейцы. Дал мне это, — она потряхивает руками, унизанными светящимися безделушками. — Сказал, что в пекло не полезет. Сказал — лезьте сами.

Я слабо улыбаюсь. Типичный Тухля: даже друзья не стоят того, чтобы рисковать своей шкурой и спускаться ради них в ад. Никто этого не стоит.

— И где он? — в четвертый раз спрашиваю я.

Пытаюсь найти его сама, нащупать в темном туннеле, разыскать знакомую черную энергию, но что-то мешает, блокирует мою силу.

— Тень, — наконец понимает Бриз. — Тень ушел вперед, расчищать путь. Велел догонять его, когда ты очнешься. И откуда он только знал…, — ее голос снова прерывается. Она собирается, с трудом, стискивает зубы и почти зло продолжает. — Я думала, Правитель тебя убил. Мне казалось, что пуля пронзила сердце.

Я бы обняла ее, если бы не понимала, что этот дикий звереныш оттолкнет меня. Она оттаяла, но совсем чуть-чуть, просто перестала быть такой колюче-озлобленной, но она не готова позволить себе быть уязвимой. Нуждаться. Хотеть утешения, тепла — даже от Лу, старшей сестры, бывшей ей когда-то почти матерью.

Замкнувшись в своем одиночестве, Бриз почти забыла, что это — нуждаться в другом человеке.

Бряк, чувствуя мой порыв, забирается к мелкой на руки, ластится. Демоненок умеет быть милым, игрушечным, и сестра не отпихивает его, а судорожно сжимает черную шерстку, все еще переживая мою “смерть”.

— Ведьмы почти бессмертны, мелкая, — с усмешкой говорю я. Не хочу, чтобы она знала, как близко к краю я подошла, не хочу, чтобы боялась и переживала. Не хочу говорить об обещании, данном когда-то нашей Ма. — Обычному человеку нас не убить.

Я встаю, чуть пошатываясь, придерживаюсь рукой за осклизлую стену туннеля.

— Пойдем, — говорю. — Догоним нашего друга.

Поворачиваюсь, уверенная, что сестра пойдет за мной.

— Но ведь он не обычный человек, — останавливают меня слова Бриз.

***

ГЛАВА 14. ЛУННЫЕ ЧУДОВИЩА

***

— Не обычный человек, да? — переспрашиваю я. — И кто он? Правитель? — В моем голосе много усталой злобы.

Правитель. Кто бы мог сомневаться, что он им станет, ночной кошмар моего детства, человек, всегда считавший, что ему дозволено все. Кто бы мог сомневаться, что он заставит всех послушно склониться перед ним, как охотно склонялась Ма и вынужденно прогибалась я. Он ведь всегда кичился тем, что он другой, иной — он совершенно не нашего уровня.

Надменный гордец, снисходящий до бедной женщины из трущоб, стал надменным гордецом, желающим нагнуть весь город. И если в детстве мне приходилось терпеть, приходилось бояться, скрываться и слушаться, то сейчас…

Сейчас в крови еще бурлит та пьянящая свобода диких равнин, еще свежа память о неукротимой силе Черной Луны. Я уже не тот бессловесный крысеныш, который прятался под продавленной лежанкой, зажимая ладонью рот, чтобы не кричать. Обкусывая пальцы до крови, лелея в голове одну лишь мысль, одну надежду — вырасти и уничтожить. Стереть.

— Правитель, да? — повторяю я. Бряк шипит, напуганный холодной решимостью, звучащей в моем голосе. — Для Правителя все допустимо, все дозволено? Это ты хочешь сказать? Правитель может убивать людей, может жертвовать ими, чтобы упрочить свою власть? Убирать неугодных, ненужных, лишних. Таких, как мы с тобой. Думаешь, это случайно? Думаешь, это все случайно?

— Он не мог знать, что погаснет свет.

Я смотрю на Бриз, нахохлившуюся как демоненок под дождем. На ее короткие волосы и бледные, искусанные губы. На мешковатую, грубую одежду. На чуть разбавленные синевой зеленые глаза и немного смягченные, не такие острые и холодные как у меня и Светлого Человека, черты лица. Живые.

Она никогда не была нужна ему, Правителю. Лишняя, ненужная дочь, по злой шутке судьбы похожая на него. Еще одна лишняя дочь.

— Мог, — фыркаю я. — И уверяю тебя, знал. Иначе почему…

Иначе зачем весь этот фарс? Зачем плененная ведьма у позорного столба, которой проще было пустить пулю в голову, чем устраивать шоу на площади? Зачем публичное разоблачение истинной сущности Теня?

Разве что Правитель знал, точно знал, что Тень не может быть живым, и демоническая магия выплеснется в мир, разрушая защитный купол света.

— Он знал, поверь мне, — говорю я.

И вспоминаю, как хрустнули кости, поддаваясь, как последний крик рвался из груди. Как вековая тьма вошла в мою жизнь, запустила острые когти в душу.

Чтобы никогда не отпускать.

Я дрожу — от холода и выжженной пустоты в душе. От ощущения нарушенной связи, неправильности. От одной только мысли о могущественном потустороннем создании, всегда бывшем где-то рядом. Неуловимо, незримо. Но я, обреченная равнинная ведьма, всегда была обещана ему волей моей матери.

По вине моего отца.

Черная злоба в душе так похожа на темный шторм демонической энергии, поглощавший площадь.

— Его защищает гвардия и закон, Лу, — тихо отвечает Бриз.

— Закон, — сплевываю я. — И колдуны. Колдуны, которых по закону не должно быть в человеческих городах.

— Но…, — глаза сестры полны недоумения, такого детско-наивного, что мне хочется рассмеяться.

— Я ведьма, мелкая. Думаешь, я не почувствовала? Не ощутила силу, не учуяла темную магию? Это пограничники могли наивно верить, что все в порядке вещей. Их охранные амулеты слабую магию не видят. Даже намеренно слабую магию. Колдун, — я почти говорю “Правитель”, - прекрасно знает ту черту, пересекать которую не стоит. Знает, как казаться простым человеком. Я практически уверена — он знает все об охранной системе города. В деталях, в подробностях. Он умеет оставаться в тени, пока…, - невольно вздрагиваю, вспоминая бойню на площади, — пока пограничников не останется так мало, что им будет нечего ему противопоставить. И тогда он и его сторонники перестанут прятаться.

Бриз смотрит на меня пристально и долго, вглядываясь в мое лицо.

— И что ты хочешь? — ее голос напряжен. Она вся напряжена, вытянувшись стрункой, словно готовясь к самому худшему. — Сбежать?

Бряк шипит.

Этот выпад не должен был стать такой неожиданностью. Я должна была понимать, что, совершив ошибку раз, теряешь доверие навсегда. Когда-то я ушла, оставила медленно разлагающийся город, растворилась в бесконечности диких равнин. Когда-то я бросила Бриз, сбежала.

Неудивительно, что и сейчас она ждет того же.

— Мне некуда бежать, Бриз, — тихо говорю я. — У меня…

Последнее Желание жжет руку, пустота внутри, где растворилась неправильная связь с демоном, тянет.

— У меня слишком много причин остаться.

Бряк шипит снова, встревожено и зло. Принюхивается к черноте туннеля, нервно дергает ушами. Напоминает, что наша безопасность лишь иллюзия, что надо выбираться. И пусть бежать действительно некуда — стоять на месте и вовсе непозволительная роскошь.

Полубессознательно тянусь туда, где раньше была скрыта сила. Но не нахожу ее, не нахожу той потусторонней энергии, которая всегда была готова прийти по первому же зову. Нахожу лишь пустоту.

Я кашляю, сгибаясь практически пополам. Вновь вспоминаю, что я теперь слаба, как новорожденная тварь, пуста, как дно открытой банки. Что живу сейчас на украденное время.

Что я ничто без своего демона.

Бриз поддерживает меня. Не дает упасть, не отпускает. Моя маленькая сестренка, готовая помогать старшей. А ведь это я, старшая, должна была оберегать ее. Но я ушла, исчезла, растворилась в бескрайних равнинах, а вот она не бросает ту, которая однажды бросила ее. Не бросает меня.

Я принимаю помощь, принимаю поддержку. Окунаюсь в теплое, почти забытое чувство — такое незнакомое и неуместное здесь и сейчас.

Равнинная ведьма Луна не знала, что такое близость. Эта Луна, раненая и слабая, знает.

Это то чувство, которое возвращается вместе с семьей.

— Пойдем, — негромко говорю я. — Надо уходить.

***

Туннель кажется бесконечным. Тусклого света ярмарочных оберегов хватает лишь на то, чтобы выхватить из мрака крошечный кусочек пространства вокруг нас, остальное же скрыто тьмой и подернуто неизвестностью. Под ногами журчит вода, тонкий ручеек, постепенно становящийся шире и глубже. Бриз идет впереди, освещая путь единственным мощным фонарем, и промокший Бряк восседает на ее плече.

Я медленно плетусь позади, придерживаясь рукой за склизкую, влажную стену.

Эти старые катакомбы сохранились, говорят, с самой Последней войны, и мы с Тухлей изучили их вдоль и поперек еще в детстве. Маленький колдун, внезапно осознавший, что его зловещий талант может быть и нужным, и важным, охотно открывал нам путь в глубины неизведанного. Разрушал замки и решетки, сам зачаровывал украденные фонари. Ускользал от однообразной обыденности вместе со мной, оставив законопослушного Шута одного бродить по улицам в поисках исчезнувших друзей. Мы проводили здесь дни напролет — радуясь свободе, одиночеству и безнаказанности. Можно было не бояться, что случайный прохожий донесет пограничникам о наших “запрещенных” талантах. Можно было тайком проникать в дома богатеев в старом городе, разглядывать дорогие причудливые вещички, оставлять маленькие “приветы” от беспризорников с окраин и свежие пустоты на полках. И пусть пару раз нас почти поймали, пусть однажды гнали со сторожами и вызванными пограничниками до самого выхода на поверхность, но никогда, никогда прежде, туннели не казались мне такими гнетущими.

Такими опасными. Шорохи, шумы, запахи — все будто какое-то чужое, злое, насквозь пропитанное гнилью. Тем тонким, но отчетливым запахом разложения, смрадом медленной смерти, каким отдавала магия колдуна. Чудится гулкий перестук шагов преследователей, чудится потусторонний голодный вой. Кажется, что нас гонят — загоняют, как охотники загоняют жертву.

Мы идем молча, зная, что слова эхом отразятся от низких стен, выдадут нас. И потому, что не о чем говорить — любое неосторожное слово, любая неосторожная мысль может всколыхнуть в душе всю ту черную бездну безысходности, которую я так старательно прячу.

И где-то в этой темноте демон скользит сумеречной тенью, сливаясь с привычным ему мраком. Мой защитник, как я когда-то наивно считала. Вот только не защитник он, и уж тем более не мой. Большой и цельный, могущественный и непокоренный, демон никогда не был в полной мере моим.

Туннель наконец приводит нас в просторный, сухой подвал. Опущены решетки, отделяющие выход в жилую часть дома, но в старой кирпичной стене пробита дыра — лаз в смежный особняк.

Хватает одного взгляда, чтобы понять, что жилище принадлежит далеко не бедняку. Даже здесь, внизу, куда хозяева просто стащили все ненужные в доме вещи, и тут и там можно заметить то, что может быть продано за хорошие деньги. Украшения. Разряженные, но целые, дорогие амулеты. Даже золоченые рамы для магических картин…

Знакомая магия болезненным энергетическим импульсом ударяет в пальцы, сомкнувшиеся на изображении молодой женщины. Мгновение я не могу понять, кто же передо мной, кто эта юная светловолосая девушка, так похожая на Ма. Ведь и Ма могла когда-то быть такой — красивой, свободной, живой. Улыбающиеся глаза незнакомки смотрят прямо, не подозревая даже, что станет с ней потом. Не догадываясь, что приворот, которым пропитана картина, сотрет очаровательную улыбку с ее губ, иссушит щеки, украдет разум, светящийся во взгляде.

— Лу? — Я не успеваю отдернуть руку, не успеваю спрятать страшную находку. Бриз уже рядом, и ее голос полон непонимания. — Это же…

— Это не Ма.

Да, не Ма смотрит на нас с картины, пропитанной черной магией разрушительного приворота. Но вот рядом с ней он, мой ночной кошмар, ее мучитель. Лицо Правителя кажется застывшим и холодным — этот, нарисованный, он не улыбается. Но я-то знаю, в душе он торжествует, празднуя победу над еще одной жертвой, еще одной женщиной, которая уже совсем скоро будет любить его неестественной, болезненной любовью.

Меня пугает чернота, всколыхнувшаяся внутри. Пугает сила и злоба собственных мыслей, пугает, что я четко и ясно, будто передавая приказ демону, представляю, как мои искаженные магией длинные и прочные ногти впиваются в лицо этой женщины, раздирая, уничтожая. Уничтожая ее, слишком похожую на Ма, укравшую то, о чем мечтали мы.

Меня пугает маслянисто-густая тьма, клубящаяся в душе, похожая на клочья высвобожденной демонической энергии, фрагменты черного шторма. Похожая на него, демона. Словно бы это его черная злоба заполняет меня, словно бы поцелуй тьмы не только не дал мне умереть. Словно бы он изменил, исказил меня до неузнаваемости, сделал подобной ему. Связал нас еще крепче.

Меня пугает, что я чувствую отклик. Впервые с того решающего момента на площади, впервые с того мгновения, когда все между нами изменилось окончательно и бесповоротно, я чувствую демона, осторожное прикосновение его разума к моему, обещание.

“Я могу помочь, Лу”.

— Лу, — Бриз касается моей руки, и я вздрагиваю. Потому что не сразу ощущаю ее теплое прикосновение. Потому что я потеряна внутри себя, Черной Луны, тону там, теряя остатки светлых воспоминаний о девчонке, которую когда-то звали Принцессой. — Ты на себя не похожа, Лу.

Я отвечаю хрипловатым смешком.

Нет, я похожа на себя.

Чудовище, дочь чудовища, обещанная чудовищу.

Бряк ворчит. Привлекает внимание, вырывает из охватившего меня странного оцепенения. На секунду даже кажется, что зов демоненка спасает меня, возвращает ускользнувший на мгновение контроль, разум, почти поглощенный демоном. Отбрасываю изображение, уже ненужное, лишнее, подхожу ближе к разлому в стене, зияющей дыре в соседний подвал.

Мертвец свисает с веревки, накинутой на торчащий в потолке огромный крюк.

Я узнаю его сразу, с первого взгляда, брошенного вскользь. Трудно забыть это лицо — последнее, что было перед моими глазами, когда лезвия входили в тело. Трудно забыть эти губы, разодранные клыкастой ухмылкой, запекшиеся от крови волосы на голове, где вырастал демонический гребень. Трудно забыть, как выстрел разворотил ему всю грудь, но он не умер: демонический мрак залил его глаза, и он завершил начатое. Последнее в его жизни.

Теперь я вижу, что у него молодое, почти юношеское лицо. Тело, теперь человеческое, покрыто грязью, кровью и татуировками. Множеством татуировок, магических, еще не разрядившихся татуировок, защитных и…

Контролирующих.

Содранный кусок кожи лежит на полу, у самых лап Бряка. Символы контроля бросаются в глаза, и я содрогаюсь.

Он изувечил собственное тело в тщетной попытке освободиться. Вырваться из-под контроля жестокого колдуна, вытирающего разум из глаз таких, как он. Пустышек и не совсем пустышек.

Он не был мертв, когда по чужой воле взял в руки арбалет, когда отправился на кладбище за беглой равнинной ведьмой. Он все это время был где-то внутри, подавленный, но не убитый, и он предпринял отчаянную попытку обрести свободу, сделать правильную вещь.

— Помоги, — прошу я Бриз.

Сама не знаю, зачем это делаю, почему не ухожу, не спасаюсь бегством. Зачем забираюсь на хлипкий стул, зловеще поскрипывающий под тяжестью моего тела, зачем прошу сестру приподнять мертвеца. Зачем срезаю его с веревки.

В прежние времена эта неожиданно проснувшаяся человечность испугала бы меня. Слабость, такая непозволительная, опасная слабость, легко может разрушить жизнь равнинной ведьмы. Но сейчас человечность напоминает о главном — о том, что я еще существую, о том, что я еще я. Не оболочка, наполненная демонической тьмой.

Я могла бы точно так же висеть в петле на главной городской площади. Черная ведьма, уничтоженная отважным Правителем. Крысеныш, выродок, которому только туда и дорога.

Тело с тихим стуком падает на пол. Бриз отступает, морщась, перешагивает через изувеченный труп. Оборачивается ко мне, и невысказанный вопрос повисает между нами.

“Как, как это все произошло?”

Сестра могла бы спросить, а я могла бы ответить, рассказать всю нашу запутанную историю с самого начала, с приворота и Ма. Но Бриз не спрашивает, и я не могу найти слов, не могу начать этот разговор.

Она тихо вскрикивает, глядя мне за спину. Тут же встревоженно верещит Бряк, и я чувствую чужое присутствие. В этом странном и жутковатом месте мы не одни.

Сначала я не понимаю. Она, женщина с портрета, застывшая сейчас на ступенях лестницы, не должна быть здесь, не должна быть такой — все еще красивой и молодой, словно бы приворот не сумел выжечь ее до конца, вытеснить разум в дальний уголок сознания, превратить в полубезумное испуганное существо. Но даже следы побоев и кровоподтеки на бледной коже, даже рука на перевязи не портят ее.

— Черная Луна. — Я вздрагиваю, до того ее голос похож на голос Ма. Только у Ма он был еле слышным, тихим, Ма словно бы не решалась заговорить чуть громче, боясь спугнуть Светлого Человека и его неправильную любовь. А она, жена Правителя, не боится ничего, и ярость звенит в ее голосе. — Кажется, тебя никто не приглашал в гости.

— Ну простите, — фыркаю я, — что без приглашения.

А в голове множество вопросов, на которые я никак не могу найти ответ. Должна ли я жалеть ее, еще одну жертву чудовища из моих кошмаров? Должна ли попытаться помочь ей, пробиться в искаженный приворотом разум?

— Мы уже уходим, — негромкий голос Бриз разрушает мое оцепенение. В руках мелкой пистолет, и она, как и всегда, когда в ее руках оружие, кажется собранной и сосредоточенной. Бесстрашной. — Мы уходим.

Алые губы жены Правителя складываются в улыбку. Насмешливую, глумливую улыбку, такую знакомую и такую чужую на ее ангельском лице.

Так улыбался он, Светлый Человек.

— Ошибаешься, крысеныш, — и столько презрения в ее голосе, столько знакомых, высокомерных ноток.

Картинка в голове вдруг становится целой. Не она, незнакомка, называла меня “крысенышем”. Не она называла так Бриз, еще одну нежеланную дочь. Не она стояла над детской кроваткой, как чудище из ночного кошмара, не она хотела избавиться от совершенно ненужного ребенка.

Не ее ребенка, нет, случайного ребенка ее жестокого мужа.

Теперь я вижу — ее глаза безумны, полны темной мути. И на руке, безвольно повисшей на перевязи, блестит узкая полоска браслета — браслета Ужаса. Она подконтрольна… была и есть, только вот теперь не мертвый колдун-убийца, а муж управляет ей, как безвольным сосудом, заставляя говорить его словами, улыбаться его улыбкой и убивать.

Щелчок пальцев с длинными алыми ногтями разрывает повисшую между нами тишину.

Я шагаю вперед, на мгновение забыв, что и я теперь очень, очень слаба. И женщина, похожая на Ма, улыбается своей безумной улыбкой, а Бриз вдруг вскрикивает — с удивлением и ужасом.

Сначала мне кажется, что ее испугала я, мой порыв, полный бескрайней, черной, почти демонической злобы. Но потом я оборачиваюсь и понимаю — нет, не я.

А когтистая лапа, сжавшаяся на ее шее.

— Не приближайся, ведьма, — хрипло, надсадно, с видимым трудом произносит мертвец. Обрывок веревки так и болтается на его татуированной шее, и он почти человек, почти полностью человек, только вот одна рука у него перестала быть рукой, став длинной и черной лапой демонической твари.

Насыщенно-синие глаза смотрят на меня, не моргая.

Радужка одержимых теряет цвет. Подергивается потусторонней тьмой, демоническим мраком. Чернота заливает глаза тех, кто давно уже не человек, а лишь мертвая оболочка для прячущегося внутри демона. Мертвый человек — даже мертвый колдун — не может вернуться.

Но бывший мертвец-висельник смотрит на меня живыми, человеческими глазами, и кончики изогнутых когтей касаются кожи на шее Бриз, ровно там, где бьется пульс, и я почти чувствую отчаянные удары сердца сестры. Почти чувствую, как кровь медленно сочится из маленьких ранок, капельками стекает по шее.

— Бриз!

— Убей, — кривит губы безумная ведьма.

Я тянусь, мысленно тянусь в пустоту. Хватаюсь за краешек связи, за тоненькую серебристую ниточку истинно моей связи, еще сохранившейся между мной и демоном, отчаянно пытаюсь вытянуть хоть что-то. Хоть каплю силы. Частичку энергии. Я должна быть сильной и быстрой, и я готова отдаться демону, впустить его в душу и отказаться от всего, если это поможет мне молнией метнуться к Бриз и мертвецу, отвести смертельную опасность от ее горла.

Но у сестры другие планы.

Я пропускаю ту секунду, когда она выбрасывает руку вперед. Когда она, почти как Ма, полубессознательно, направляемая лишь бурлящим в крови отчаянием, позволяет силе сорваться с кончиков пальцев. Магический ветер прохладцей пробегает по моему лицу, принося запахи соли и йода. Шипит от злости подчиненная ведьма за моей спиной, теряя контроль. Всего на мгновение, но мне этого достаточно.

Я успеваю заметить, какая часть магической татуировки гаснет, какую часть контролирующего узора не успел или не смог срезать мертвец.

В следующее мгновение меня настигает сила. Не моя, чужая, чуждая. Сила демона, которую я просила, сила могущественного, жестокого и коварного существа, с которым мы оказались связаны. И ее хватает, чтобы одним быстрым, ускоренным магией движением, оказаться рядом с мертвецом и, выхватив нож, полоснуть по его руке — обычной, человеческой руке — срезая лоскут кожи с контролирующим знаком. Уродуя и освобождая.

На мгновение наши взгляды встречаются — мой отчаянный и его ошеломленный — а потом он разжимает когтистую лапу, толкая Бриз в мои руки, и, трансформируясь на моих глазах, устремляется к жене Правителя.

Беззвучный крик срывается с алых губ.

И мы бежим. Бежим прочь, обратно в жуткую черноту туннелей.

***

ГЛАВА 15. КОШМАРЫ БЕЗЛУННОЙ НОЧИ

***

— Лу, — с тихим ужасом шепчет Бриз. — Лу, что это было?

Я не вижу ее в темноте. Мы потеряли заговоренный фонарь, а ярмарочные обереги слишком разрядились, чтобы давать свет. Я даже не чувствую сестру, в очередной раз опустошенная, оглушенная потусторонней мощью, заполнившей меня на краткое мгновение как послушный полый сосуд. Кажется, будто и рывок был не мой, будто демон управлял моим телом в тот момент.

— Ведьма, — отвечаю я. — Это была ведьма.

Я видела браслет на ее руке, метку Безмолвного Ужаса. Выходит, Тень был в шаге от ручной ведьмы Светлого Человека, в шаге от разгадки. А Правитель убивал и за меньшее.

Сестра сжимает мою ладонь холодными пальцами.

— Ходили слухи, что жена Правителя безумна, поэтому он и скрывал ее от людей. Но она же…

— Ведьма, — повторяю я. — Она ведьма.

— Но как, — еле слышно выдыхает Бриз, — как она могла воскресить этого… его? Как это произошло с ним?

С ним. С мертвецом, вдруг переставшим быть мертвецом. С человеком, вдруг переставшим быть человеком. С тварью, никогда не бывшей полноценной демонической тварью.

С этим монстром.

Я не знаю, что ответить. Не знаю, как признать, что я даже не представляю, что я понятия не имею, как такое возможно. Мне только казалось, что за годы, проведенные на равнинах, я узнала и увидела все, что только есть в колдовском мире. Но там, в царстве бескрайней свободы и вседозволенности, мертвых-немертвых мертвецов не было. Смерть всегда была окончательна и бесповоротна.

Но не сейчас. Не здесь, в самом простом и скучном месте из всех, где я когда-либо была. Не в родном городе. Что за чудовищ породила магия безумного Правителя?

Откуда-то из темноты доносится низкий, утробный рык твари. Эхом отдается от стен туннеля, холодком пробегает по коже. Лишенные света, лишенные магии, мы — ведьма, неспособная контролировать собственного демона, и сомнамбула — совершенно беззащитны.

— Быстрее! — Бриз тянет меня за собой. — Давай же, Лу!

Я слишком слаба, запинаюсь и спотыкаюсь. Голодный, злой вой тварей гонит нас вперед, но в темноте все кажется одинаковым — теряется направление, исчезает понимание того, куда же мы бежим. Боковые туннели наполняются низким рыком и оранжевым сиянием глаз, и нам остается лишь продолжать двигаться, надеясь, что извилистые ходы уводят нас дальше от особняка. Колени то и дело норовят предательски подогнуться, напоминая, что так нельзя — нельзя раз за разом выжимать себя до предела, нельзя брать взаймы все больше и больше демонической силы, прекрасно понимая, что отдать не сможешь, нечем.

Тварь рычит где-то совсем близко, и Бриз стреляет наугад, в черноту. Выстрел на мгновение рассеивает мрак, и прямо перед собой я вижу решетку, преграждающую путь. А позади…

— В сторону! — выкрикиваю я, успевая заметить, как тварь прыгает, целясь Бриз в горло, в магический ошейник, замкнутый магией мертвого колдуна.

Сестра отшатывается, отступает.

Треск, крик. И отчего-то сердце замирает, предчувствуя, понимая.

Колдовской свет загорается на моих ладонях. Лунный свет, белый и холодный, свет выгорающей души. Шипит тварь, отступая, пятясь. Дымится шерсть на оскаленной морде, удушающая вонь паленой плоти заполняет нос. Но это не важно.

Важна Бриз.

— Лу! — Она жива, но поймана. Магическая ловушка замкнулась, защелкнулась. Тающих крох моей силы хватает, чтобы разглядеть энергетические линии, опутывающие яму, куда провалилась Бриз, увидеть, как они все сходятся в одной точке — на ошейнике. Безмолвный Ужас был хорошим убийцей. Его магия и после смерти приговорила уже немало жертв. — Лу, уходи.

Она понимает все быстрее меня, мелкая. Мы, твари, магическая ловушка и тающий свет на моих ладонях, ускользающее время, которого у нас давно уже нет. Я не смогу выпутать ее из колдовского плетения, не смогу достать из сырой и глубокой ямы, не подпустив к нам ни одной твари из тех, что замерли у края сработавшей ловушки. А их действительно много. Они стягиваются, выступая из темноты, светят голодными оранжевыми глазами. Выжидают.

Еще чуть-чуть, и нас обеих не станет. Лишние дочери исчезнут, одержимый властью колдун победит. Мне кажется, будто я слышу отголоски безумного смеха, эхом перекатывающегося в темноте.

— Ни за что, — сплевываю я, бросаясь к яме. Я смогу, сумею, успею. Я — Черная Луна, свет бы меня побрал, я бывшая женщина предводителя Черной банды, я…

Волна инстинктивной магии с привкусом йода и соли сбивает меня с ног. Сбивает меня, тварей, вышибает решетку. Магия, выпущенная Бриз, слишком сильна, чтобы оставить хоть что-то нетронутым, и я чувствую кровь на своих губах, но зато свет, подпитанный родственной силой, становится ярче.

Я приподнимаюсь и ползу к яме.

— Луна, послушай, — медленно и спокойно произносит Бриз. Она словно бы не боится — ее голос пустой и равнодушный, почти безжизненный. Как будто бы ей нет смысла бояться, как будто она давно все решила. — Мне не выбраться. Уходи ты. Нет смысла…

— Есть! — выкрикиваю я, но тьма вдруг сгущается за моей спиной. Я ее не вижу — чувствую, чувствую каждой клеточкой своего тела.

Черные щупальца тьмы оплетают меня, и холодок пробегает по коже, когда сильные руки подхватывают, прижимают к себе в неумолимом, железном объятии. Не отпускают.

— Ты слишком слаба, чтобы ей помочь, — вкрадчивым, осторожным шепотом говорит демон, почти касаясь губами моего уха. — Нет смысла…

…жертвовать собой.

— Уходи, — беззвучно, одними губами молит Бриз. И потом, уже не для меня, для черной тени за моей спиной. — Уведи ее.

Я не слушаю. Рвусь из его рук, остервенело, отчаянно, тратя последние капли сил, не обращая внимания на боль в измученном теле и трескающуюся корочку на незаживших ранах, но демон сильнее, не пускает, не позволяет, не дает броситься вперед. Я вижу тварь на другой стороне ямы, тварь, что кажется гораздо крупнее других, тварь со странными, ярко-синими глазами, и она подбирается для прыжка…

— Пожалуйста, Лу, — тварь прыгает, и свет, дожигая последние крохи моей внутренней силы, гаснет.

Демон уносит меня прочь.

***

Не в первый раз я прихожу в себя под холодным осенним дождем, обессиленная и опустошенная, с болезненной, тянущей дырой где-то внутри — в памяти, в душе и в сердце. Не в первый раз мелкие капельки стекают по лицу, пропитывают волосы и одежду, размывают кровь и грязь.

Не в первый раз я ничего не помню.

Теплые пальцы касаются лица. Распахиваю глаза и вижу его — незнакомого, но какого-то очень, очень родного. Непроницаемо черные глаза завораживают, затягивают. Манят к себе крошечную белую искорку света, что едва-едва теплится в моей душе.

— Кто же ты? — одними губами шепчу я.

Демон.

И стоит только это осознать, как возвращается память, накрывает удушливо-липкой волной отчаяния. Смерть, Последнее Желание, бесконечное бегство, попытки опередить того, кого невозможно опередить, туннели и Бриз. Бриз, оставшаяся где-то там, позади. В опасности.

Рывком поднимаюсь на ноги.

Низкое небо нависает над городом, белесой пеленой затягивая вершины мертвых полуразрушенных домов. Ветер, налетая редкими, но сильными порывами, гонит мокрые пожухлые листья по растрескавшейся дороге, бросает в лицо резкие запахи дыма, гари и смерти.

Один особенно сильный порыв заставляет меня пошатнуться, напоминает, как же мало осталось энергии внутри. Сейчас я беспомощна даже перед лицом стихии, всегда так охотно подчинявшейся мне, равнинной ведьме, привыкшей выживать на бесплодных пустошах, магией создавая все необходимое: убежище, тепло, сухость. Тогда и проливные дожди не могли промочить меня, и самой суровой зимой хватало сил, чтобы согреть тело. Но не сейчас, когда мне очень нужно быть сильной.

Устало приваливаюсь к покосившемуся столбу. Чуть поворачиваю голову — и демон материализуется рядом, словно черт из банки. Протягивает руку, заманивая, предлагая. Обещая силы, которыми я не смогу управлять.

Смотрю на него, не делая ни единого движения навстречу, и думаю, что он уже должен быть иным. Должен приобрести другие, новые, истинно демонические черты, стать собой — кошмарным чудовищем, порождением иного мира. Как твари, гнавшие нас с Бриз по туннелям, как твари, схватившие меня на кладбище. Но он все такой же, знакомый — Тень и не Тень одновременно.

— В вашем мире мы такие, какими вы хотите нас видеть, — негромко произносит демон. — А ты хочешь видеть меня таким, Лу.

— Луна, — машинально поправляю я. — Не Лу.

Пытаюсь дистанцироваться, и это жалко и глупо, потому что в глубине души я знаю, что все бесполезно. Он — моя судьба, предрешенная давным-давно, когда Ма отдала меня, подарила вековой тьме в обмен на лживые обещания.

— Луна, — мягко соглашается демон. Даже мое имя, произнесенное им, кажется чужим. Насмешливым напоминанием о том, от чего я бежала всю жизнь.

Я никогда не хотела принадлежать кому-то. Никогда не хотела быть чьей-то.

Устало закрываю глаза. Дождь каплями стекает по лицу, пальцы немеют от холода. В голове отчаянно бьется одна-единственная мысль — надо вернуться, надо спасти Бриз. Но только вот как, если я не могу даже стоять прямо?

— Я могу дать тебе сил, ведьма, — предлагает демон. Снова вкрадчиво, осторожно. Заманивает сладкими речами и пустыми обещаниями.

— Можешь, — киваю я, не открывая глаз. — И дашь, если посчитаешь нужным, насильно, против воли. Тебя ведь никогда не волновало мое согласие. Хочу ли я твоей помощи, не хочу… Скажи-ка, порождение вечной тьмы, зачем я тебе живой, если и мертвое тело подойдет?

Чувствую, как его теплые пальцы нежно очерчивают линию моих скул, подбородка. Ласка чудовища — противоестественная, выворачивающая наизнанку, и в то же время такая привычная, родная, желанная…

— Посмотри на меня, Лу.

Открываю глаза, и его лицо совсем близко.

Холодок пробегает по коже, беспокойство тонко щекочет нервы. И что-то еще, горькое и неуместное, тонкой вспышкой пронзает изнутри. Сжимает сердце.

Его глаза больше не зеленые, не такие, как были у Теня. Бесконечная, многовековая чернота демонического мира смотрит на меня, затягивая внутрь, поглощая. Та самая потусторонняя тьма, что совсем недавно вдохнула в меня жизнь отравленным поцелуем.

— Мы связаны, — говорит демон. — Мы связаны крепче и теснее, чем ты всегда думала, Луна. Ты позвала меня на помощь, позвала по своей воле, предложив разделить с тобой то, что была не в силах нести сама. И я пришел. Я ответил на твой зов.

Мгновение я смотрю на него, кожей чувствуя силу, пропитывающую воздух вокруг нас. Пытаясь осознать, что он — защитник, призванный мною с той стороны — высший демон, он может все.

— Спаси мою сестру, — этот неожиданный порыв пугает меня саму. Отбросив любую осторожность, отбросив все правила, которые я усвоила на равнинах, я подаюсь ближе к демону, сжимаю его ладонь озябшими пальцами. — Спаси Бриз! И тогда я заплачу любую цену. Все, что ты захочешь. Мое тело? Забирай, я не буду сопротивляться. И тогда ты обретешь новую жизнь, которую ищут те из вас, кто так стремятся пройти через завесу. Жизнь в человеческом теле.

Демон усмехается. Быстро и коротко, но его усмешка полна такого презрения, что я в ту же секунду понимаю, как ошиблась.

— Мне не нужно твое тело, — холодно произносит он. — И жизнь, которую ты называешь новой, мне не нужна. Ты просто не представляешь, ведьма, что делает завеса с теми, кому удается просочиться сквозь нее, пройти на эту сторону полностью. Не понимаешь, как калечит такой переход, как искажает на глубоком, на истинном уровне.

Я пытаюсь вырвать руку, но демон не отпускает, удерживает.

— Отпусти!

— В твоей душе разлад, хаос и страх. — Вековая тьма, вековая мудрость смотрит на меня из глаз его иллюзорной оболочки. — Но тебе не надо бояться меня, потому что я тебе не враг.

— А кто? Хозяин? — И откуда только силы берутся, чтобы вот так вот, как когда-то делала маленькая Лу, вскинуть подбородок вверх, глянуть исподлобья с вызовом.

Медленная улыбка скользит по губам демона.

— Нет, — коротко отвечает он. — Я твой союзник.

Отпускает мою руку и ждет. Кожей чувствую, как он чего-то ждет — ответа ли, реакции? А может, и просто того, что я его услышу и пойму. Что отброшу страх, зародившийся в сердце тогда, когда вернулась память о том противном треске, с которым ломались кости, когда пришло понимание, что я перед ним никто — он сильнее меня настолько, что подавит любое сопротивление одним усилием воли.

Огромный, могущественный демон ждет моего решения.

— Пожалуйста, спаси Бриз, — повторяю я. — Ты же защитник, это твоя роль — защищать, спасать.

Приблизиться больше не решаюсь, но и отступать не хочу.

— У нее уже есть защитник, — спокойно произносит демон. — Тот, кто сам выбрал ее защищать. А ты, Луна, имей хоть немного веры в благодарность того, кого вы спасли от участи худшей, чем смерть.

— Висельника? — вспоминаю жуткого монстра с разорванной клыкастой пастью, заостренные когти на могучих лапах. И синие глаза, в которых действительно блестел разум. Ярко-синие глаза, которые были у твари, прыгнувшей, чтобы… разорвать? Защитить? — С чего ты взял, что он поможет?

— Благодарность, — повторяет демон. — Это естественно — быть благодарным за освобождение.

Он произносит это ровно, но я чувствую укор. Благодарность… Он вдохнул в меня жизнь, заставил мое сердце вновь забиться, а чем я ему оплатила? Страхом, ненавистью.

— Слабостью, — словно читая мои мысли, говорит демон. — Твоя неприязнь ослабляет нашу связь, ослабляет нас обоих. Ты уязвима, Лу, уязвима для тех, кто и сейчас охотится на тебя.

— Я не собираюсь бежать! — Лицо Правителя, самодовольно-красивое, вновь встает перед глазами, подпитывая тлеющую внутри злость. Правителя, подчинившего себе еще одну женщину, подчинившего весь город.

— Чтобы бороться, нужны силы, — замечает демон. — И умение доверять, доверяться и просить помощи, когда она необходима.

Опускаю взгляд на мокрого Бряка, жмущегося к моим ногам. Демоненок — вот кто не имеет тайных целей и хитрых планов. Ему-то легко довериться. А вот остальным…

— Тух, — с уверенностью, которой я не ощущаю, говорю я. — Тух должен помочь. Вот только…

— Тебе нужны силы, чтобы дойти, — голос демона ровный, лицо непроницаемо. Но дрожь отчего-то проходит по телу, когда я понимаю, что будет дальше. Что должно быть дальше.

Шагаю вперед — резко, как с обрыва вниз. Так проще, чтобы не мучиться с выбором, не собирать волю в кулак. Я смогу выдержать слияние и не быть поглощенной. Я смогу…

Демон обнимает меня. Вот так просто — привлекает к себе, втягивает в объятья тьмы. Укрывает там, где я всегда чувствовала себя в безопасности, защищенной и завершенной. С самого детства, когда я бежала в темноту, которая манила меня сильнее любого света. Как будто только он, демоническое создание, понимал и дополнял меня.

И маленькая искорка света тает в ласковых объятиях вековой черноты.

Силы сливаются, сплетаются энергии двух миров — моего, светлого, и его, наполненного бесконечной тьмой. Это не первый раз, не первый демон, у которого я беру силы, но отчего-то ощущается все иначе. Может, потому что вернулась память, а может, потому что сейчас я бесконечно слаба, уязвима. Я словно крошечный напряженный комочек нервов, и каждая клеточка тела трепещет от потаенного страха — вдруг это случится сейчас? Вдруг он заберет меня сейчас?

Демон вновь касается моего лица. Легко, невесомо — но тепло разливается по коже от этого прикосновения, согревая, прогоняя цепкий холод и противную сырость. Он совсем близко, и сейчас я снова вижу его настоящего — сосредоточение черноты, бесконечного могущества мрака. Кажется, будто воздух между нами потрескивает от едва сдерживаемой силы.

Сила всегда влекла меня.

Сжимаю его ладонь, нахожу краешек нашей связи — и тяну. Резко, почти отчаянно.

Сила, сила, сила. Маленькая девочка, съежившаяся под продавленной лежанкой, мечтала об этой силе. Той, что наполнила бы глаза потусторонней тьмой, а руки — колдовской энергией. Той, что навсегда уничтожила бы монстра из ее дневных кошмаров, по кирпичику разбирающего жизнь ее матери. Если бы у нее была сила, она навсегда вытерла бы его из этого мира.

Легкий толчок приводит меня в чувство.

Переступаю с ноги на ногу, чтобы не упасть, и только тогда понимаю, что демон оттолкнул меня, отдалился. И что-то такое сквозит в его взгляде, устремленном на меня, что становится не по себе, неуютно.

— Что? — Он молчаливо качает головой. — Что, не нравлюсь?

— Слепая жажда мести не принесет тебе того, на что ты надеешься, Луна, — негромко произносит демон. — Трезвость — вот, что сейчас необходимо.

Стискиваю зубы, едва сдерживая злость.

— Ты сам предлагал мне силу! — Мой голос похож на шипение Бряка. — А теперь…

— Не для того, чтобы ты погасила свет в своей душе.

— Моя душа — не окно, чтобы в ней свет гасить! — запальчиво огрызаюсь я. — Не хочешь делиться — не делись, найду другого, кто даст мне сил! Ты не один такой могущественный!

На мгновение мне кажется, что он этого так не оставит, не останется бесстрастным и спокойным. Мне кажется, что его иллюзорная оболочка вот-вот треснет, выпустив на волю то, чем он всегда был — сосредоточением потусторонней мощи, жестокого, неумолимого демонического мрака. На мгновение мне кажется, что он действительно решит все за меня.

Но демон лишь отдаляется. Чувствую, как растягивается связь, такая слабая и тонкая. Растягивается словно в насмешку, напоминая, что не я контролирую его, что он, вернувший меня к жизни уже не первый раз, может управляться с нашей связью так, как только пожелает. Связью, которую мне так хотелось бы разорвать.

— Ты делаешь ошибки, Луна, — пожимает иллюзорными плечами демон. — Принимая опрометчивые решения, ты совершаешь ошибки одну за одной, увязая все глубже и глубже. Когда-нибудь даже я не смогу тебя спасти.

— И не надо! — выкрик уходит в пустоту, эхом отдается от молчаливых стен полуразрушенных домов. Бряк, нахохлившись, жмется к моим ногам, а демон исчез — растворился в сыром воздухе.

Оставил последнее слово за собой.

***

Бряк цепляется коготками за мое плечо, царапая до крови. Это больно, но я понимаю, что он лишь пытается удержаться, а к отсутствию неизменной кожанки пока не привык. И к отсутствию ускоренной регенерации у ведьмы-хозяйки — тоже.

А вот беспокойство в душу впивается острыми, зазубренными когтями. И пусть следов от этих когтей нет, зато есть боль — тупая и ноющая, постоянная и выматывающая. Боль, которую я не могу понять.

Ноги сами приносят меня на кладбище. Казалось бы, вот она, прямая дорожка к ярмарке, где, может, ждет если не союзник, то хотя бы не враг. Но я почему-то здесь, среди темных надгробий, увядших цветов и поблекших опавших листьев, под мелким, моросящим дождем, и нематериальный холод пробирает почти до костей. Полузабытые уже, неясные чувства — опасные, смертельно опасные для равнинной ведьмы чувства — переполняют до краев. И отчего-то хочется кричать — нет, хочется выть — как раненая демоническая тварь, потерявшая весь выводок детенышей.

Или прижаться к кому-то, прильнуть к теплому, сильному телу, укрыться в объятиях того, кто меня обязательно защитит.

Потому что должен защищать.

— Поверь мне, Принцесса, далеко не каждая маленькая девочка может положиться на своего всесильного отца, — доносится до меня замогильный голос тени Безмолвного Ужаса. — Ты в этом не одинока.

Он за спиной — я его кожей чувствую. Как и раньше, как и всегда… Я всегда предчувствовала его приближение. Всплеск радости, а потом море злости.

— Во что ты меня втянул? — оборачиваюсь, бросаю обвинение ему в лицо. — Ты, главный лжец среди лжецов!

— Ой ли, — насмешливо кривятся призрачные губы. — Уж ты-то должна знать о лжецах все, ведьма, доверившаяся демону.

— Если бы ты…

— Если бы я?.. — передразнивает Тень. Ему не идет эта ухмылка, злая и жесткая, полная едкой издевки. Она словно подчеркивает, что передо мной бывший колдун-убийца, неспособный на искренние чувства. Он, ужас диких равнин, мог только лгать, притворяться, играть чужими жизнями.

Но злость почему-то уходит. Как последние крохи тепла поглощает цепкий осенний холод, так и злость тает под мутно-зеленым взглядом призрака. Потому что в нем кроется что-то, что так не вяжется со злой насмешкой в его голосе и словах.

И я не хочу это видеть.

— Ты надел колдовской ошейник на мою сестру. Из-за тебя на нее идет охота! — Я пытаюсь снова разжечь в себе ярость, но усталость давит, душит. Мне даже говорить тяжело: Тень словно бы вытягивает из меня силы, энергию, жизнь.

— Не только на нее. Подумай, Лу, разве есть смысл убивать просто так?

— Есть, — отвечаю я, вспоминая резню на ярмарке, клыкастое небо и лишенную света площадь. Таинственный убийца не считался со средствами, нет, ему было не жаль тех, кто случайно оказывался на его пути. Мертвецом больше, мертвецом меньше. — Особенно если не имеешь конкретной цели. Если хочешь просто устрашать… разделять и править. Скажи-ка, о великий колдун, что ты почувствуешь, узнав, что ты всего лишь случайная жертва. Всего лишь… случайность.

— Ой ли, — и снова насмешка. — Разве за годы на равнинах ты не успела понять, что случайности не всегда случайны? Сколько сил нужно, по-твоему, чтобы убить мастера?

— Уровня Черного Пепла?

Призрак кривится.

— Уровня мастера-одиночки.

— Банды хватило бы. — Вскидываю подбородок, глубоко вдыхаю и на выдохе продолжаю. — Уж не поэтому ли ты перебирал всех этих… ведьм?

— Браслет — не знак отличия, Принцесса. Он блокирует силы, подавляет волю. Но тебе ли этого не знать?

Ужас смеется. Конечно же — смеется, не знает, что этот смех как ножом режет оголенные нервы, вскрытые и вспоротые демоном. Жмурюсь, надеясь, что глаза перестанет жечь. А Безмолвный Ужас все смеется и смеется, и его смех эхом разносится по пустому кладбищу, этому последнему пристанищу тех, кто давно уже мертв.

Только вот чувства к ним почему-то не хотят умирать.

Любовь-любовь, запретная и недоступная, она так не любит уходить. Неразделенная и безнадежная, любовь гниет, разлагаясь, отравляя душу, поражая мысли. Сколько раз я смотрела на женщин, полных этой неутолимой тоски, невыносимой жажды, и безумие светилось в их глазах. “Ведьма, ведьма, сделай нас счастливыми”.

И вот я на пустом кладбище, разговариваю с тем, кому хорошо бы давно стать пустотой. С тем, кто никогда уже больше не вернется, не станет теплым и материальным, не сможет переплести пальцы с моими пальцами, обмениваясь магической силой, магической клятвой. И что-то такое гнилостное неприятно тянет внутри. Что-то отмирающее под этот едкий, издевательский смех.

— Знаешь, Принцесса, что убивает колдунов? — голос Теня-Ужаса тихий, еле слышный. Мне приходится подойти ближе, почти коснуться его призрачного тела. — То, чем они занимаются. Кто возводит на трон своих марионеток-правителей, от их рук и погибнет. Кто играет чувствами, в них и захлебнется.

— А кто выслеживает жертву, много дней отказывая себе во сне и отдыхе? Кто наводит ужас на все равнины, меняя лица и имена как маски, не оставляя следов, не имея даже магического послевкусия. С ними-то что происходит?

— Их убивают. И забывают. Потому что их нет смысла помнить, захлебываясь чувствами, подкармливая демонов, которые как твари, почуявшие кровь, стягиваются вокруг. Слабость убивает, Луна, а тебе нужно дойти до конца.

— И почему это? — огрызаюсь я. — Думаешь, против колдовской банды у меня есть шансы? А раз я все равно умру, так какая разница, что толкнет меня за черту — они или Последнее Желание? Не боишься навсегда застрять на том свете, связанным со мной?

— Нет, — коротко отвечает Тень, касаясь моей руки. Кожу чуть покалывает там, где призрачная ладонь рассыпается туманом. — Но если ты решишь сдаться и умереть, что же будет с маленькой сомнамбулой, единственное спасение которой теперь стало главной угрозой? Зачем я замкнул на ее шее ошейник? Не поверишь, Лу, просто чтобы заблокировать бессознательную магию. Эти убийственные всплески. Знаешь ведь, что на равнинах сомнамбулы не живут. Хорошо знаешь, четко. Ты ведь до сих пор помнишь, Лилит, как это бывает…

Лилит — как пощечина, как удар.

— Убирайся из моего мозга!

Призрака отбрасывает в сторону слабым всплеском силы — ему хватает, но хватает и мне. Чуть пошатываясь, цепляюсь пальцами за холодное, мокрое надгробие.

— Зря, зря, — качает головой Безмолвный Ужас. — Чем слабее ты, тем сильнее демон, который кормится от тебя.

Демон. Дрожь проходит по телу при одной только мысли о нем, о поцелуе тьмы, вдохнувшем в меня жизнь так, словно только он имел на это право. Воскрешать. Целовать.

Словно бы только он имел на меня все права.

И в памяти вдруг встают мои руки, испещренные “метками силы” — как говорят, отметинами, появляющимися на руках колдунов, подавляющих магию. Как метки, сизые, как старые кровоподтеки, расползались по всему телу. Как что-то внутри меня ломалось, уходило — наивное желание просто жить среди людей, быть простой горожанкой, самой прокладывающей себе путь наверх.

Я ведь не хотела быть ведьмой. Не хотела, чтобы черная магия выплескивалась из меня, разливаясь отравленными пятнами по моей серебристо-белой ауре, не хотела сознавать, что демоническая сила давно уже дремала внутри, чтобы пробудиться и подчинить. Сделать за меня выбор.

Если бы я не стала ведьмой, если бы не ушла на равнины, не поддалась бы тому безотчетному страху, который охватывает тогда, когда понимаешь, что тело разрушается, отказывает, а ты еще только на самом пороге взрослой жизни, демон не пришел бы за мной. Я была бы свободной.

— И мертвой, — в голосе призрака непонятное сочувствие. — Разве лучше быть мертвой?

— Тебе виднее.

От его сочувствия веет горечью — несбывшихся надежд и непрожитой жизни. И это находит отклик где-то в глубинах моей собственной души, моего собственного сердца.

— Грязная магия, — с неожиданной злобой сплевываю я. — Разве не так ты говорил?

— Разве не так ты думала? — вопросом на вопрос отвечает он. Впервые я замечаю в его мутно-зеленых глазах какую-то отстраненную мудрость, впервые задумываюсь, сколько же ему на самом деле лет. Ему, истинному Безмолвному Ужасу.

Сейчас он чем-то похож на демона — может, хитростью, может самой этой игрой. Этим умением читать мои потаенные мысли, выворачивать их, подсовывать под нос с едкой насмешкой.

— Колдуны, подчиненные колдуном, — шелестит призрачный голос. — Хватит ли сил одиночке, чтобы остановить их? Посмотри на меня, — требует он. Отворачиваюсь, не желая подчиняться. Не желая видеть его лица — полупрозрачного и мертвого. — Посмотри на меня, Луна, посмотри, как много от меня осталось. Ни тепла, ни жизни, ни памяти.

— А от меня будто что-то останется, — упрямо качаю головой, жмурясь. Чувствую капельки дождя и тумана на лице, чувствую легкое покалывание на коже.

Призрак рядом. Рядом — и бесконечно далеко.

— А ты не одна, — был бы он жив, теплое дыхание коснулось бы моей щеки. Но касается ее только холод, только смерть. — У тебя есть я. У тебя есть тот, о ком ты думала, когда хотела получить силу. Колдун, который достаточно силен даже для того, чтобы освободить тебя от власти неправильного демона. Скучаешь ли ты по нему, Лилит? А по его силе? Хочешь ли ты ее?

— Нет! — раскрываю глаза, чтобы увидеть одно лишь пустое кладбище, подернутое белесой пеленой моросящего дождя.

***

ГЛАВА 16. ЛУНА, КОТОРОЙ НИКОГДА НЕ БЫЛО

***

— Ничего, — говорю я. — Ничего я не собираюсь делать. Я с места не сдвинусь, пока не буду знать, что с Бриз все в порядке. И да, дружок, тебе с этим придется смириться.

Сижу у жаровни в разноцветном шатре, накрыв озябшие ноги пестрым лоскутным одеялом. Сейчас даже запах ярмарочных благовоний, прежде вызывавший одну лишь головную боль, кажется приятным. Не говоря уж о тепле, сухости и относительной безопасности.

И отсутствии демона.

Эту радость не портит даже смрад выгребной ямы. И тощий городской маг, который так внимательно, с прищуром, разглядывает меня, грея над огнем руки, увешанные зачарованными браслетами.

— Неужели, Лу? Что, забьешься под лежанку, покорно дожидаясь, когда гвардейцы выдернут тебя оттуда? А потом, надо полагать, вздернут на потеху толпе.

— А что, надо бежать выполнять последнюю волю нашего — как ты его назвал — детектива на полставки? Не ты ли говорил, что лучшее, что Тень в своей жизни сделал — подох, — огрызаюсь я. — А теперь, я смотрю, переживаешь за его неупокоенный труп.

— Он был прав. Взгляни на хаос вокруг.

Не перестаю удивляться, как легко Тухля приспосабливается к переменам. Город, ярмарка — ему везде хорошо, он всюду находит свое место. Легко, естественно. Как демонические твари на равнинах меняют летние шкуры на зимние, так и законопослушный маг, раз уж обстановка в городе начала накаляться, сразу готов присоединиться к бунту.

Хотя… Вглядываюсь в лицо старого друга, гадая, стоило ли вот так приходить к нему, доверяться. Надеяться, что общее прошлое перевесит туманные перспективы будущего, в котором мертвая я куда полезнее Правителю, чем живая.

Но к кому еще было идти? Не к демону же.

— Вокруг всегда был хаос, — говорю я. — Мы выросли в хаосе, Тух, в этом городишке с толстыми, но на деле такими бесполезными стенами. Ведь магию не удержишь там, на грязных равнинах. От нее не отгородишься куполом света, и уж тем более ее не остановишь зачарованными — той же, кстати говоря, магией — вещичками. Она всегда где-то рядом, стоит только руку протянуть. Колдуны и ведьмы всегда разгуливали по этим улицам, скрываясь от пограничников, лелея свои тайные цели. Мы и сами такими были, помнишь? Дети, отмеченные демонической силой. Первые опыты. Первые демоны. А сейчас вот мы полноценные призывающие. Потенциальные пустышки.

— Скрываясь, — подчеркивает Тухля. — Маги всегда скрывались, не обращались к магии на глазах горожан. Сохраняли иллюзию равновесия, иллюзию того, что у пограничников все под контролем. А теперь посмотри — город разделен на части. С одной стороны Правитель, его колдуны и зачарованные гвардейцы, а с другой — те уцелевшие, кто остался в стороне.

— Я смотрю, ты чувствуешь, что тебя несправедливо оставили в стороне, — ехидно отмечаю я. — Обижен, что не взяли к большим игрокам? Уверена, предложи тебе господин Правитель подачку, ты первый побежал бы туда. — Неопределенно махаю рукой в сторону города.

Крики до сих пор слышатся из-за стен. До сих пор порывы ветра доносят запахи гари и смерти, тошнотворные, забивающие нос почище смрада выгребной ямы. Кажется, один только зачарованный частокол и неровный свет факелов отделяет нас от тварей, готовых разодрать и сожрать всех, кто попадется им на пути. Тварей — и зверей, и людей.

Тух прав, город погрузился в хаос. Без защитных систем, без поддержки со стороны, это только вопрос времени, когда от него останется лишь центр, населенный избранными и их безвольными, покорными марионетками. Тогда Правитель, Светлый Человек, радостно встанет во главе этого идеального мира со своей колдуньей-женой.

А мы… мы исчезнем без следа.

— Почему ты не рассказал, что происходит? — тихо спрашиваю я. — Почему не сказал хватать Бриз и бежать отсюда прочь, скрываться на равнинах? Ты ведь все прекрасно знал. Ты просто не мог не знать.

Ярмарочный маг только фыркает в ответ.

— А ты бы поверила, дикая и сильная Черная Луна? Ты ведь пришла, уверенная в своем могуществе, такая надменная и гордая, готовая мгновенно привести все в нашем городишке в порядок. И тут я, жалкий ярмарочный заклинатель, говорю тебе бежать и спасаться. Да ты рассмеялась бы мне в лицо.

— Может, нет? Может, я поверила бы тебе. Раньше я всегда тебе верила.

Тень пробегает по лицу старого друга, сменяясь кривой, горьковатой улыбкой.

— Раньше было раньше, подруга. Раньше мы были другими, раньше мир был другой.

— Что ты знаешь об Ужасе? Почему так желал ему смерти?

— Смерти? — кривится маг. — Не желал я ему смерти. Пусть бы убирался себе восвояси. Но он заварил эту кашу, развернув свои поиски, нарушил шаткое равновесие, которое тогда еще существовало, прикинулся великим спасителем нашего жалкого городишки — и он просто сдох, так и не сумев никого спасти. Потому что правильно говорят — рожденный убивать, спасать не может.

— Спасать от чего?

— От грязи и продажности, — скалится Тухля. — От прежнего капитана, прикормленного нашим Правителем. От дурных пограничников, забывших, кого и от чего они должны защищать. И что в итоге? Да ничего, те продажные пограничники стали гордо именовать себя гвардейцами. И наши, ярмарочные, кстати говоря, туда охотно пошли — за сытой-то жизнью и гарантированной безопасностью. Даже мне предлагали — мне и Шуту. Шут, кстати говоря, почти даже согласился… Впрочем, чего ждать от того, у кого вместо мозгов демон и бутылка?

— А ты?

Тухля передергивает костлявыми плечами.

— А что я? Моя сцена — ярмарка, этот пестрый балаган, где самое место таким, как я, — друг напоказ позвякивает браслетами на руках.

— Шутник, — вымученно улыбаюсь я. Хотя чувствую — он не шутит. Он действительно в это верит, действительно считает квартал легальных заклинателей своим домом. Или, может, просто своим? — Нет, почему? Тух, уж поверь, я прекрасно знаю, что ты намного сильнее, чем хочешь казаться. Все это, — обвожу рукой нарочито-ветхий шатер, будто бы сшитый из обрывков ткани, — видимость. Здесь магии больше, чем во всей остальной ярмарке. Так почему ты не ушел за Правителем туда, где одаренным было бы хорошо?

— А кто сказал, что там хоть кому-то хорошо? — парирует Тух. — Думаешь, я не замечал, какие гвардейцы послушные и безвольные? Думаешь, не доходили до меня слухи, что они перегоняют по туннелям тварей под прикрытием ночи? И что скармливают им же тех, кто не слишком хочет расставаться со свободой воли и вообще умением думать? Знаешь, подруга, хотел бы я быть частью банды, подался бы на ваши равнины. А так, в городе…

— А что если город уже не спасти? Что если это его последние дни, и на самом деле нам всем надо бежать. Забирать своих — и бежать.

— Ты сама прекрасно знаешь, что сильным колдунам в городе тесно. Города им мало. Потом будут равнины вокруг, потом другие города… А беженцам, знаешь ли, нигде не рады.

— Неужели ты хочешь того же, что и он? Чтобы я пожертвовала собой в попытке остановить безумного Правителя? — Во рту становится горько от этих слов.

Горечь обиды такая знакомая, хотя казалось, что за годы на равнинах я давно забыла, что же такое обижаться. Расстраиваться. Да и вообще чувствовать.

Но нет, стоит чуть-чуть ослабить самоконтроль, как все начинает разваливаться, рассыпаться на моих глазах. И демоны…

Прикусываю губу — со злостью, до крови. Нельзя сдаваться, нельзя уступать. Маленькая Лу — крысеныш — и та не сдавалась, хотя ей было сложнее. Так неужели сдамся я, равнинная ведьма, которую когда-то называли Черной Луной?

— Так-то лучше, подруга, — кивает Тухля. — Не время расклеиваться, и уж об этом я тебе сразу сказал. А что касается Правителя… ты ему в таком состоянии не угроза. Так что, Лу, тебе бы восстановиться. Но только вот не здесь. На ярмарке равнинным делать нечего.

— Я с места не сдвинусь, пока не дождусь Бриз, — упрямо повторяю я. — Хочешь силой выволочь меня на равнины? Давай. Попробуй.

Городской маг кривовато усмехается.

— Ладно, Лу. Слышала о такой ярмарочной штуке, которую иногда еще называют “слежка”?

— Вы вечно за кем-то следите, — хмыкаю я. — Чего тут знать. Хочешь свежих сплетен, иди на ярмарку, там знают все и про всех, от планов Черной банды до имен любовников рыночной торговки.

— Штык, Север и Клин. А о планах Черном банды мне, к счастью, известно лишь то, что в последнее время черные забредают к нам слишком уж часто. Знал бы больше, висел бы сейчас в петле, — скалится Тух. — Слежка же, это не наш трюк. Ты же занималась любовной магией, Луна, неужели не помнишь такого? Отчаянных женушек, жаждущих убедиться, что все в голове привороженного мужа в порядке? Что и мыслей о сопернице нет? Вот они-то и бегут с полными кошельками к колдунам, умоляя дать заглянуть в сознание их благоверного. И заглядывают. За хорошие деньги.

— Слышала, — неохотно признаюсь я. — Но это не мой профиль. Тут нужна иллюзия. Рисуешь идеальную картину, жена радуется, что ее любят. И все.

— Это у шарлатанов все, — ухмыляется маг. — А ведь есть и те, кто реально может отправить визитера в чужое сознание. Если, конечно, туда есть дорожка.

— К чему ты клонишь?

— К тому, что дорожка в сознание Бриз у нас есть. Я помню ее тотемную магию, вы с ней кровно связаны, да и обруч, который нацепил на нее Ужас, неплохой ориентир. Я могу помочь тебе заглянуть внутрь, но…

— Но?

— Но взамен ты пообещаешь, что уйдешь, когда убедишься, что с мелкой все в порядке. Мне лишнее внимание ни к чему. А ты у нас сейчас многим покоя не даешь.

***

Сладкий дым благовоний заполняет шатер, щекочет ноздри, чуть дурманит разум. С непривычки в глазах двоится, и раздвоенный Тухля подбрасывает заговоренных ветвей в костерок, разведенный в той же простой жаровне, что служила для обогрева. Призрачный огонь разгорается сильнее, выбрасывает вверх длинные, извивающиеся языки сине-лилового пламени. Рассыпается крошечными искорками в холодном воздухе.

Смотрю на это — недоверчиво, но молча. Ярмарочная магия, броская и красивая напоказ, всегда вызывала у меня двоякие чувства. На равнинах учишься быть проще, использовать ресурсы эффективнее, а здесь все упирается в эффектность, в завораживающую внешнюю красоту.

А вот что там внутри, кто бы знал…

Тухля протягивает ко мне руку прямо через огонь. Призрачное пламя лижет его худую ладонь, растворяет кольца и браслеты без остатка. Поглощает их энергию, впитывает чары. И не так-то просто решиться протянуть руку в ответ, отбросив сомнения, отбросив осторожность.

Это неожиданно больно. Магия сотней призрачных игл вонзается в кожу, вливается в кровь. Моргаю — раз, другой, пытаясь стряхнуть оцепенение, развеять туман перед глазами, и на мгновение мне кажется, что Тухля меня так ловко обманул, обвел вокруг пальца…

“Ему же доводилось убивать равнинных”, - проносится в голове.

А потом я уже не я.

Эмоции, переживания, чувства. Они захватывают водоворотом и тянут вниз, под воду, в бурлящие темные глубины. Почти тону, ничего не понимая в этой сумятице, в этом хаосе. Захлебываюсь чувствами, как это назвал Безмолвный Ужас, и хочется горько рассмеяться, потому что он, равнинный колдун, наверняка знал об истинных чувствах ничуть не больше меня.

Это же не загробный мир и не адские страдания. Это простые человеческие чувства. Почти забытые — мощные и неподдающиеся контролю. Чувства без фильтра, искренние и острые. Такие, испытывать которые не решился бы ни один призывающий демонов.

А Бриз просто так живет. Ее мир полон ощущений, полон боли. Ноют порезы на шее, гудят усталые ноги. Отчаянно хочется пить, и язык кажется распухшим и огромным в пересохшем горле, а дорога впереди — бесконечной. Действительно бесконечной.

Но это не худшее. Хуже другое.

Ненависть. Ее много, этой тлеющей ненависти в душе. Ненависти к себе, жестокого презрения. Бриз не может простить себя за слабость, уязвимость, за ненужность и за ошибку. Не может принять себя.

На мгновение я тону в водовороте этих разрушительных чувств, сильных и злых, сметающих все на своем пути, раскалывающих разум и уничтожающих душу. На секунду я разделяю ее боль так полно, что, ослепленная и оглушенная ею, просто не могу вдохнуть.

Она одна посреди пустынных улиц. Город вымер, лишенный защиты, лишенный света. Закрыты ставни, заперты двери. Только твари рыщут в поисках добычи, твари звериные и человеческие. Личные гвардейцы Правителя идут по следу.

Вижу их, молчаливо-покорных, с пустыми взглядами. Жду, когда в душе сестры появится страх, правильный страх, означающий то, что опасность замечена, но Бриз чувствует только боль, усталость и пустоту. Плохую, злую пустоту.

Первый гвардеец вскидывает арбалет.

Татуированный монстр, Висельник, выступает из-за спины Бриз, выходит вперед, решительно оттесняя сестру. Она позволяет, но и только. Никакой благодарности за защиту не вспыхивает в ее душе, занятой одним лишь глухим равнодушием.

И разочарованием.

Она хотела умереть. Там, в яме, понимая, что ей не выбраться, а твари все ближе и ближе, она хотела умереть. И даже была готова к этому — к избавлению, как она думала, к освобождению. Когда смерть ускользнула, испугавшись неожиданного защитника, нечеловечески быстрого, со звериным телом, когтистыми лапами и пронзительно-синими глазами, сомнамбулу наполнила ярость. Она действительно хотела умереть.

Она просто очень, очень устала выживать.

Но вот они здесь, на пустых улицах, преследуемые и загнанные. Обруч на шее как удавка, давит и тянет пониманием того, что из-за него за ней охотятся гвардейцы. И не уйти ведь. Все равно не уйти.

Ей хочется умереть. Не так, как иногда бывает, когда мысль о смерти приходит с отстраненным смирением, когда просто склоняешь голову перед неизбежным, не желая больше бороться. Нет, Бриз хочется умереть осознанно, продуманно, запланированно. Ведь гвардейцы впереди могут ее не убить, а взять в плен, обрекая на другие, бесконечно-долгие страдания.

А она устала страдать.

В темном водовороте ее памяти скользят обрывки воспоминаний. Бледная безумная Ма, отказывавшаяся ее узнавать. Ма, зовущая меня, Луну. Луну, старшую сестру, которой не стало в один момент. А потом были слезы, бесконечные и безнадежные, которые приходилось прятать и скрывать. Потому что ей казалось, что у нее нет права плакать. Оно было у других — у Ма, у Шута.

Шута, которого она так хотела любить.

Но Шут даже не был ей другом. Не был и опекуном, которым мог бы, как я надеялась, стать. Шут был никем — потерянным и одиноким, но Бриз цеплялась за него в тщетной надежде получить хоть капельку тепла от того, чью душу сковал лед. Где-то в однообразии серых дней, наполненных пустотой, тянущим горем и выживанием, Шут был для нее искоркой иллюзорного счастья, и она тянулась к нему, отчаянно и безнадежно.

Тух был ближе. Но он не был тем, в ком она отчаянно нуждалась, не был другом, открыто и явно неравнодушным. Тухля, этот насмешливый циник, говорил вещи, которые она не желала слышать. Говорил, что пора взрослеть, пора учиться жить самостоятельно. Именно Тух устроил ее на первую работу, Тух нашел приличную лечебницу для Ма. Но вот душевного тепла, утешения, которое ей было так нужно, Тухля не хотел и не умел давать…

Бриз разворачивается. Там, позади, демонические твари, бездумные и по-звериному жестокие. Оскаленные пасти, вываленные языки с капающей белой пеной — все это обещает скорое избавление от жизни, полной одних лишь страданий. Жизни, в которой она так и не смогла найти себе места.

Она шагает вперед…

Где-то в глубине ее памяти вспыхивает другое воспоминание, свежее. Как она бежала за Шутом по ярмарке, жалея о сказанных в порыве ревности словах, бежала, желая только одного — ошибаться. Ошибаться в жутком, сдавливающем горло предположении, что Шут сейчас действительно предаст и ее, и меня. Сдаст властям, передаст в руки Правителю.

Бриз ненавидит себя. За это предательство, за всколыхнувшуюся злость, когда она увидела меня, живую, красивую, добившуюся того, о чем она и мечтать не могла, прозябая в городских трущобах. Бриз проклинает себя за ревность, зависть и неприятие. За неосторожные слова, брошенные сгоряча.

“Черная Луна”.

И ярмарка в ее памяти шелестит разноцветными шатрами, дымок вьется над раскаленными жаровнями, где обжигают кости для зачарованных амулетов. И от слез щиплет глаза, а сердце бьется в отчаянном ритме.

“Черная Луна”.

Бриз не может больше нести этот груз глупости и предательства. Она виновата, виновата во всем, и тогда, на площади, она стояла поодаль, сжимая под одеждой револьвер. Она была уверена, что план Тухли не удастся, и ей останется только один способ сбросить непосильную ношу — умереть.

Ведь так тяжело просто попросить прощения.

Она шагает навстречу тварям, а я отчаянно рвусь к ней, проклиная то, что я лишь бесплотный наблюдатель в ее разуме, которого не увидеть, не почувствовать.

“Остановись, остановись, остановись же, мелкая!” — Словам никак не сорваться с несуществующего языка. — “Пожалуйста, не оставляй меня одну!”

Это действительно страшно — навсегда потерять возможность все исправить. Так и не суметь поговорить, сесть напротив друг друга на нашей маленькой кухне, заварив травяной чай. Побыть еще немного сестрами — теперь уже взрослыми, разными, но все так же связанными кровью и прошлым.

Найти путь в будущее.

— Стой, самоубийца, — голос Висельника глухой, хрипловатый. Уже не такой каркающий, надорванный, как в подземелье, когда мы только-только срезали его с веревки, но для Бриз он кажется отвратительным, как и его татуированные руки, обхватившие ее.

Бывший мертвец крепко держит Бриз, не отпуская, не разрешая мчаться вперед, навстречу такой желанной смерти. Даже таким, человеком, а не демоническим монстром, он силен, и сестра не может вырваться.

“Останови”, — мысленно молю я. — “Останови ее, глупышку, не понимающую, что она творит!”

Злость вспыхивает в душе Бриз.

Да как он посмел вот так вмешаться? Как посмел сделать выбор за нее?

Ей хочется посмотреть ему в глаза, взглядом передать всю ярость, всю ненависть. Ей хочется, чтобы он был монстром, бездумным и жестоким монстром, как те молчаливые люди-твари, что гонят их по пустым улицам. Чтобы он не смел останавливать ее, не смел спасать.

Ей не нужна его помощь.

— Пусти, — коротко и зло говорит она. Жалеет, что больше не чувствует колдовской силы внутри, не может отшвырнуть нежеланного помощника прочь порывом магического ветра. — Руки убери!

Висельник не подчиняется, не двигается с места. Так и стоит, спиной закрывая ее от гвардейцев и арбалетов, не пуская к застывшим поодаль демоническим тварям.

Бриз пихает его локтем в грудь.

— Я ведьма, — еще один толчок. — Слышишь, ты? Ты же ненавидишь ведьм, правда? Это ведь ведьмы сделали тебя таким, ведьмы заставляли тебя выполнять все их грязные прихоти. Пусти меня!

Висельник смеется — хриплым, полубезумным смехом, в котором тонкой ноткой сквозит боль.

Но Бриз ее не чувствует. В ее глазах он монстр, упрямое чудовище, не желающее выполнять свое прямое назначение — убивать. Это я вижу, что он человек, запертый в теле монстра, отчаянно цепляющийся за человечность, которую всю жизнь пытались вытравить из него.

Инструменты ведьм не имеют права голоса, не имеют права выбора. Их просто используют — и боятся, если они вдруг выходят из-под контроля. Но она, Бриз, маленькая сомнамбула, не боится его демонической части. Не пытается им управлять. Для него, вечного пленника ведьм, она что-то новое.

— Ты не такая ведьма. Ты не одна из них.

И он не отпускает.

Где-то в глубине души я знаю, что он так и не отпустит. Сейчас я понимаю слова демона о благодарности, о долге, что появляется в сердце и не дает покоя. О желании спасти спасителя. И этот монстр, которого я освободила, срезав с веревки, сделает все, чтобы защитить Бриз. Постарается сохранить ей жизнь, пока не подоспеет подмога.

Только вот хватит ли его? И не голоса ли пограничников слышатся где-то совсем рядом? Не вой ли умирающих тварей гулким эхом разносится по полуразрушенному кварталу? Не ожесточенная ли перестрелка разворачивается в соседних переулках? И не мой ли демон, опять в форме пограничника, прорывается к сестре на помощь?

Меня выбрасывает обратно в свое тело как раз в тот момент, когда запачканный кровью и грязью капитан Сумрак появляется в поле зрения Бриз. Его губы движутся, но я уже не могу разобрать ни слова.

Я здесь, в реальности, в своем теле.

— Не дергайся, Лу, — говорит до боли знакомый голос. — Одно резкое движение, и я снесу твоему ярмарочному дружку-полудурку полбашки.

***

ГЛАВА 17. ЛУНА В ОТРАЖЕНИИ

***

— Смотрите-ка, кто пришел, — тяну я. Насмешливо, потому что никогда не умела воспринимать его всерьез. И потому, что глупо показывать слабость. — А на казнь мою не заглянул, дружочек. Как же так, дружили-дружили, а в последний путь проводить не зашел…

Одновременно шарю рукой за спиной в поисках чего-то, что может послужить оружием.

— Не двигайся, — повторяет Шут, плотнее прижимая дуло пистолета к виску Тухли. — Положи руки на колени.

Подчиняюсь, надувая губы, словно обиженная тем, как он мог подумать что-то плохое. Разве стала бы я искать оружие, чтобы повернуть его против друга детства? И ладони на пестрое лоскутное одеяло я кладу просто так, а не потому, что в зачарованную ткань вплетена колдовская энергия, чуть покалывающая пальцы.

Но Шут этого не видит. Его глаза подернуты мутной дымкой, следом постороннего воздействия. Гарь, горечь. В новой форменной куртке он слишком на одного из гвардейцев безвольной армии Правителя — безумный, одержимый, совсем не такой, как тот мальчишка, с которым мы выросли на одной улице.

— Во-первых, — негромко говорю я, наклоняясь вперед, ближе к нему, — мы всегда дружили втроем. Разве ты забыл, какой беспроигрышной командой мы были в детстве? Так что не моему другу ты сейчас угрожаешь раскроить череп, а своему. Вспомни. Ну вспомни, Рыцарь.

Шут мотает головой, отгоняя мои слова, как надоедливую муху.

— Будь он мне настоящим другом, не окопался бы на ярмарке, творя свои грязные делишки. Сказал бы, признался, не врал бы, что ты мертва…

— Твоими стараниями, приятель, это скоро станет совершеннейшей правдой, — хмыкаю я. — Убери пистолет, Шут, мы тебе не враги. Лучше вспомни, на чьей ты стороне.

— Разума, — глаза пограничника мутны, но голос полон непреклонной уверенности. — Кому, как не мне, защищать город от тлетворного влияния грязной магии?

— А во-вторых, — я медленно поднимаюсь на ноги, не отрывая от старого друга взгляда, — ты теперь работаешь с моим отцом. С моим отцом, Шут. Тем самым, настоящим, который так любил украшать мое тело синяками. Помнишь, как ты клялся, что никогда не позволишь этому снова случиться со мной?

Шут моргает, вздрагивает. Рука с пистолетом смещается чуть ниже, в сторону от виска городского мага. Теперь пуля сразу не убьет, но хватит ли Туху магии, чтобы восстановиться?

— Нет, — говорит бывший пограничник. — Я не работаю с ними, я просто…

Высвобождаю собранные крохи магии, ослепляя его. Пользуясь секундным замешательством, Тухля, внезапно наклонившись, резко ударяет Шута под ребра. Глухо вскрикнув, пограничник стреляет, но пуля застревает в заговоренной ткани шатра, не причиняя никому вреда. Еще мгновение — и ярмарочный маг уже сверху, плотно прижимает поверженного противника к дощатому полу.

— Идиот, — сквозь зубы цедит Тух. — Собрался стрелять — так стреляй, а не отношения выясняй.

— Он сам не свой, — мягко возражаю я, подходя к ним. Заглядываю в глаза Шута в тщетной попытке отыскать там хоть что-то, не затронутое посторонним влиянием. — Его контролируют, Тух. Просто не все в сознании подчиненного гаснет одновременно, что-то отмирает медленнее. Он еще помнил нас, не хотел…

Шут резко рвется вверх, и Тухля коленом придавливает его голову к настилу.

— Ну а теперь вполне себе хочет, — хмыкает маг. — И собирается. Не понимаю я твою новообретенную любовь спасать несчастных и обделенных. У него в мозгах ничего своего не осталось, Лу. Он опасен, как любая пустышка или сомнамбула, одержимая демоном.

— И что, — медленно произношу я, — любой сомнамбуле надо пулю в голову?

Тух морщится. Понимает, о чем я подумала, догадывается. О Бриз. Конечно, о Бриз.

— У сомнамбулы есть другие варианты, — нехотя соглашается друг. — Ее магию можно полностью запечатать, как, например, сделал твой покойный знакомец. Но Шут не бессознательный, он даже не маг. В нем нет ни капли силы, Лу. Он просто человек, которому неудачный приворот перекосил мозги. И ты знаешь, что ему невозможно помочь.

Наклоняюсь к Шуту. Белесая муть в его глазах кажется непроницаемой.

— Демон, — понимаю я. — Мой демон может вытеснить другого демона из его разума.

Тухля только хмыкает.

— А ты его контролируешь, демона-то? Последний раз, когда я его видел, он рыскал где-то по своим делам. Подумай, Лу, сколько времени тебе нужно, чтобы полностью восстановиться… и сколько, чтобы привести в порядок разум? Твои эмоции в таком хаосе, что я не перестаю удивляться, как ты до сих пор не стала пустышкой. Демоны не прощают ошибок.

Мой прощает. Знает, что мне некуда бежать.

Я обещана ему с самого детства.

— Не хочу быть главным пессимистом, — прерывает мои мысли Тухля, — но даже если Шут пришел один, тот, кто его послал, скоро догадается, что что-то здесь не так. Результата-то нет. Так что, Лу, — он проводит одним пальцем по горлу, молчаливо предлагая свой вариант. — И уходи.

— Нет, — качаю головой я. — Мы что, палачи? Убийцы? Давай сдадим его пограничникам. Это их работа, пусть они и разбираются.

— Пограничникам? — фыркает маг. — И как ты себе это представляешь, ярмарочный заклинатель и равнинная ведьма сдают полутруп их бывшего коллеги со словами: “Он такой и был”? Долго мы потом проживем, как думаешь?

— У нас общий враг, — с нажимом произношу я. — Гвардейцы. Правитель. Его ручные твари. Неужели ты думаешь, что пограничники настолько глупы, что будут цепляться за старые обиды? Или считаешь, что Правитель с распростертыми объятиями примет городских магов в число законопослушных горожан? Мы отбросы, Тух, и они теперь отбросы. Хочешь сказать, у нас есть какие-то иные варианты, кроме как объединиться и попытаться выжить вместе?

— Ничего не хочу сказать, кроме того, что в такой позе неудобно.

Мгновение мы смотрим друг на друга, оба упрямые, оба неуступчивые. Потом Тух зло встряхивает головой и точным ударом ребра ладони по шее вырубает Шута. Подхожу ближе, чтобы помочь, но маг останавливает меня одним взглядом.

— У тебя есть другие дела, Лу. Нет смысла сидеть здесь, на моей ярмарке, и ждать, когда пришедшие по твоему следу сравняют ее с землей. Ты хочешь мести? Хочешь отплатить Правителю за то, что он сделал с тобой? Я могу это понять, подруга, ты же знаешь. Но только вот что ты можешь сейчас сделать? Отвечу — ничего. Ты ничего не можешь в таком состоянии. Твои раны все еще кровоточат, хотя на ведьмах все должно заживать как на тварях. Ты еле держишься на ногах, движимая одним лишь упрямством. Ты, Лу, никогда не знала, когда остановиться, когда сделать передышку, когда восстановить силы, когда обратиться за помощью, и я тебе говорю — сейчас. Уходи на равнины, в безопасность, туда, где ты сможешь погрузиться в глубокий сон и заживить все раны на теле, восстановить контроль над демоном, а лучше отправить его обратно.

— А потом я нанесу визит своим старым знакомым. Слишком уж явен интерес Черной банды к нашим краям. И мне нужна сила. Та сила, которая была у Черной Луны.

— Только банда может противостоять банде, — кивает Тух. — А я… Я позабочусь о Бриз, я разберусь с Шутом. Ты знаешь, я держу свои обещания.

Взгляд серых глаз, обычно нарочито пустых и невыразительных, полон бесконечной уверенности. На краткое мгновение я вспоминаю, как горел город за спиной, и как Тухля уговаривал меня уходить. Обещал присмотреть за моими близкими. Обещал — и сделал.

Я сдаюсь. Усталая, убежденная, я сдаюсь.

еще

Дни сливаются воедино — хмурые рассветы, туманные закаты. Моросящий холодный дождь и северный ветер, цепкий холод, нарастающий с каждым днем, проведенном в пути. И усталость. Непроходящая, неизменная усталость, дурманящая разум и делающая ноги такими неподъемно-тяжелыми.

Осень в городе вступает в свои права тихо и незаметно, мягко укутывая ранними сумерками и засыпая разноцветными листьями узкие улочки. Все раньше и раньше загорается защитный купол света, а вечера все прохладнее, но обязательная работа в поле закончена, и можно собраться в теплом свете фонарей с друзьями и соседями. Запах свежей выпечки, дым осенних костров… Первые робкие поцелуи, потому что именно осенью начинаешь задумываться, где же и с кем будешь греться долгой зимой. Осень в городе никогда не казалась мне жестокой, никогда не казалась смертельно опасной.

На равнинах все иначе. Осень приходит с одним резким порывом ветра, закрывая небо тяжелыми тучами, вытесняя жизнь леденящими холодами, прогоняя обитателей все дальше и дальше, туда, где всегда тепло и шумно. И вот уже одни лишь голодные твари рыщут по притихшим полям, скалят зубы на запоздалых путников.

На нас.

Первый раз в это время я оказываюсь так близко к родным краям. Первый раз я двигаюсь на юг по следам давно ушедших колдунов и ведьм, и не затем, чтобы присоединиться к оживленной, бурлящей жизни южного колдовского сообщества, а в поисках помощи. Помощи, которую так непросто получить.

Первый раз я смотрю на опустевшие поля, укрытые пеленой туманной мглы, сидя в крошечном шалаше-убежище посреди пустоты, замерзшая, слабая. Глаза от усталости закрываются сами собой, но я гоню сон прочь. Не могу позволить себе заснуть вот так, когда демон только этого и ждет. Когда маячит темной тенью за моей спиной, выжидая.

Сейчас, когда я тщетно пытаюсь согреться, не провалившись в глубокий сон, в голову лезут ненужные воспоминания. Ужас, Безмолвный Ужас равнин, говорят, не спал, выслеживая жертву. И я не могу понять, как же он так мог, как же это бесконечное бодрствование, вытягивающее последние крохи силы, не убивало его. Не оставляло беспомощным перед его демонами. Как же он жил, колдун-одиночка, когда весь мир вокруг был против него?

Только сейчас я понимаю, как невыносимо тяжело быть одной.

— Ты не одна, — негромко произносит демон. Подкрадывается, незаметный, неслышимый, вспугивает пригревшегося Бряка с моих колен. — Ты никогда не была одна. Но тебе нужно это осознать и принять.

Его слова наполнены спокойной уверенностью, от которой становится дурно. Демон точно знает, о чем говорит, и я действительно никогда не была одна.

Оттого мне сейчас и страшно.

Кажется, будто мы с ним какие-то другие, не такие, какими были всегда. Мы словно бы больше не едины, призвавшая и призванный, словно бы разделились, и каждый стал лишь половинкой себя. Отгородившись от демона нематериальной стеной недоверия и подозрения, я уже не совсем я.

Как же глубоко проникает демоническая магия! Как же мы, равнинные ведьмы, пропитаны ей, наполнены до краев! А без нее…

Без нее внутри одна лишь пустота, болезненная и неправильная, словно бы что-то непоправимо сломано, искалечено. Словно бы я, рожденная ведьмой, никогда не могла бы быть просто человеком.

— Нужно отпустить страх, — говорит демон. — Довериться.

Он опускается на травяную подстилку рядом со мной, и я вздрагиваю, пытаясь отстраниться. Его близость пугает — до жути, до нервной дрожи в пальцах. Пугает едва ли не больше, чем то, что он опять читает мои мысли, снова вторгается в мой разум.

— Не надо бояться, — мягко говорит демон. Теплая рука ложится на мое колено, накрывает кровоточащий порез на коже. — Не бойся, — повторяет он. — Я только хочу помочь.

— Помочь? — цепляюсь за это слово, чтобы не поддаться, не уступить. — Разве ты хочешь мне помочь, демон, отказавшийся подчиняться? Не ты ли говорил, что все, что я делаю — ошибка. Так почему до сих пор следуешь за мной, хотя…

Я осекаюсь. Его взгляд, жесткий и опасный, не позволяет продолжить.

— Хотя ты бы очень хотела, чтобы я ушел? — спокойно, очень спокойно произносит демон.

— Да!

Медленная улыбка скользит по его губам.

— Ложь, — наклоняясь ко мне, к самому моему лицу, выдыхает он. — Если бы ты хотела, то давно отпустила бы меня.

Вековая тьма смотрит на меня его глазами, видит словно бы насквозь. Видит все те стыдные, потаенные желания, которых не могло не быть.

Ведь он так похож на того, кого уже нет в этом мире. И если протянуть руку, коснуться ладонью его теплой, чуть колючей от щетины щеки, а потом скользнуть дальше, к подбородку, к губам, можно представить, будто я не на продуваемой осенними ветрами равнине с жутким демоном, а тем теплым летом. С Тенем.

Вот только глаза…

— Стань им, — тихо прошу я. — Верни иллюзию.

Я уверена, что он откажется. Что бесконечный мрак, сгустившийся от этой дерзкой просьбы, нависнет надо мной мрачной тучей, захватит, покорит своей воле — насильно, вынужденно. Но потом демон моргает, и на меня снова смотрят знакомые зеленые глаза.

— И что теперь, ведьма? — в голосе насмешка, саркастичная и острая. — Продолжим?

Он не пытается приблизиться. Не пытается обнять или привлечь к себе, он просто смотрит — и под его взглядом неуютно так, словно я абсолютно, совершенно, целиком и полностью не права. Словно я ошибаюсь — в себе, в Тене-Ужасе, и в нем, демоне.

И эта иллюзорная зелень его радужки словно забирает что-то. Прячет пугающее — и манящее — ощущение огромной силы, уверенной и спокойной, которая сквозила во взгляде, полном вековой тьмы. Зеленые глаза — глаза Теня, глаза Безмолвного Ужаса, мертвого колдуна-убийцы — отражают сомнения и неуверенность.

На мгновение я очень ярко представляю, каким был бы тот поцелуй, поцелуй мертвеца. Представляю его горечь на губах — горечь невозможного, недопустимого, неправильного. Колдуны не умеют любить — не смеют, не могут. Любовь убивает, расцветая отравленным цветком в их душах. И неуверенность есть всегда — потому что каждый раз может стать последним, разрушить плотную броню самоконтроля, которую мы выстраиваем вокруг себя. Неосторожно впустив в сердце кого-то, мы вступаем на край, за которым подчинение, потеря себя и безумие.

Поцелуй Безмолвного Ужаса — Теня — положил бы начало концу.

Закрываю глаза. Внутри жжет и тянет пустота, расползаясь по телу. И сердце бьется в странном, неровном ритме, словно не забыло еще, как пуля пробила его, разрывая, и как тьма скользнула внутрь, разомкнув мои губы, наполняя и покоряя. А сердце, замершее в ожидании, вновь забилось в ласковых объятиях мрака, окутывающих и исцеляющих. И я ощутила себя правильно-полной.

— Ты не можешь отпустить меня, — негромко произносит демон. — Я нужен тебе, Лу.

Рука его мягко соскальзывает с моего колена, унося с собой тепло, такое необходимое холодной осенью в крошечном убежище посреди равнин.

— Я нужен тебе, чтобы без страха заглянуть в глаза колдуну, который владел тобой в прошлом. Доказать ему, что ты сильна и свободна, что ты имеешь право выбирать.

— А что же ты? — открываю глаза, и он далеко — стоит у самого выхода, глядя вдаль, на медленно темнеющее небо. — Разве ты не хочешь мной владеть?

Демон не оборачивается. Но отвечает, и его голос полон все той же спокойной уверенности:

— Безраздельно владеть хочет тот, кто слишком боится отпустить, Лилит.

***

“Лилит”.

Это короткое имя, теперь уже совершенно чужое, эхом отдается в голове. Чудится в шелесте побуревшей травы, в тихом плеске озерной воды, где ветер мелкой рябью размывает мое отражение. Лилит преследует меня, не давая покоя.

Я давно уже не похожа на нее. Понимаю это все острее, с каждым шагом, приближающим меня к югу, с каждой бессонной ночью. Черная Луна была пугающе-красивой, собранной, целеустремленной и совершенно бесчувственной. Только такая могла выжить в Черной банде, только такая могла понравиться Черному Пеплу. Красивая и яркая, западающая в память, Лилит одевалась нарочито-броско, делала губы дразняще-алыми, а длинные ресницы угольно-черными. Уверенная и гордая, она не могла позволить себе лишь одного.

Чувствовать.

Ни боли, ни страха, ни любви. Только отстраненное равнодушие внутри красивой оболочки.

В отражении я другая. Ушла былая яркость, сменившись темными, приглушенными тонами. Я одета просто, практично. Кровь и грязь засохла на дорожном плаще, темные полосы расчертили кожу. Под глазами огромные синяки, губы бледны, волосы спутаны, а дьявольские колокольчики, перезвон которых изгонял лишние мысли из моей головы, остались где-то там, на эшафоте на главной городской площади. Мне больше нечем спасаться от того, о чем никогда не стоило бы думать.

О прошлом. О будущем. О страхе.

“Спаси ее, и она будет твоей”.

Шелестит ветер, играя пожелтевшей листвой, засохшей травой. Бесконечно повторяет в своем шелесте эти слова, простые, обыкновенные слова, произнесенные с отчаянной решимостью, которая не может не пугать.

“Она будет твоей”.

Трогаю кончиками пальцев воду и вздрагиваю от холода. Я хочу окунуться, чтобы смыть грязь и усталость, избавиться от тяжелых, тревожных мыслей, но не решаюсь. Тоже боюсь.

Демон появляется тихо и неслышно, но я телом чувствую его приближение. Он как магический разряд, от которого сердце вдруг начинает биться чаще, словно вспоминая, кто залечил его раны, вернул ему целостность. Кто починил его, разорванное в клочья пулей, прошлым и одинокой жизнью.

Демон подходит ближе и, наклоняясь, опускает ладонь в воду. Смотрю, как черная муть расплывается от его пальцев, расходится по озерной глади. Затемняет мое отражение, затирая его, заменяя пятном абсолютной черноты, словно напоминая, кем же я должна стать.

Чудовищем.

— Ты можешь просто быть собой, — мягко произносит демон. — Истинной. Светлой. Человечной.

Поднимаю на него глаза, проклиная себя и те чувства, которые всколыхнули в душе его слова. Страх и слабость — лучшая пища для демонов. Страх и слабость — последнее, что ощущает ведьма, замершая на краю.

Дальше лишь падение — вниз, вниз, вниз.

— Он меня уничтожит, — выдыхаю я, решаясь. Потому что тьма смотрит на меня, спокойная и уверенная, а мне так хочется ощутить себя не одной, разделить с кем-то то, что уже невозможно держать в себе. — Черный Пепел. Он подчинит меня и выпьет до дна — потому что может, потому что может захотеть. Если я не буду той, правильной Лилит, у меня не будет ни единого шанса.

— Еще не поздно повернуть назад.

Качаю головой.

— Уже давно поздно, демон. Меня ждут, на меня рассчитывают, я должна…

— Ты не должна разрушать себя, — и есть что-то в его взгляде, что-то такое глубокое, что-то бесконечно мудрое, что я вдруг понимаю, что готова поверить. Ему и его словам.

Тянусь к нему, забывая обо всем. Прошлое, обещание, страх — в это мгновение все не важно, ничто не имеет значения. Мне хочется раствориться в нем, в демоне, обретая такую желанную целостность.

И силу. Осознание, холодное и горькое, отрезвляет. Я слишком устала, слишком измотана, слишком долго отказывала себе во сне, чтобы не потянуться за силой вот так, бессознательно. Ведь сейчас я не видела в нем Теня, того когда-то светлого пограничника, одно имя которого заставляло что-то нервно и сладко сжиматься внутри.

Я видела в нем демона, которым он всегда был.

— Тебе действительно надо отдохнуть, — негромко произносит он.

Я вижу, как черная муть, тонкой пленкой затянувшая поверхность озера, втягивается обратно в его ладонь, облепляет, как перчаткой. И тает.

Демон вынимает руку.

— Теперь тепло. Как летом, — он смотрит на меня с легкой улыбкой на губах. — Ты можешь окунуться, освежиться. А после я посторожу твой сон. Если ты мне, конечно, доверишься. А если нет…

Он не продолжает, но я понимаю, что же кроется за этим “нет”. Усталость, слабость, уязвимость. Луна, у которой никогда не было шансов против мастера Черной банды. Возможно, опять подчинение, зависимость.

Но хуже всего провал. И то, что Бриз снова не дождется помощи от старшей сестры.

Довериться демону — такая ли это большая плата за то, чтобы исправить старую ошибку? Ту, что жжет и тянет глубоко в душе, не дает покоя.

— Согласна ли ты? — мягко спрашивает демон. Его лицо совсем близко, и тьма, глубокая, завораживающая, притягивает. Хочется протянуть руку, коснуться. Дотронуться.

Я шумно выдыхаю, отворачиваясь.

Мне нужен сон, мне очень нужен сон.

— Да, — коротко бросаю я. — Вы с Бряком можете посторожить возле убежища.

***

ГЛАВА 18. ЛИЛИТ

***

Я замечаю их сразу, как только мы пересекаем границу негласной зоны отчуждения. Север — полупустой, с бедными городишками и вымирающими уже в начале осени холодными пустошами — никогда не интересовал ни одну крупную колдовскую банду, оставаясь местом, где весной и летом бродят своевольные одиночки. Юг же — лакомый кусочек — разделен на зоны влияния, расчерчен не хуже городских кварталов, и зона одного мастера сменяется зоной другого. Нигде ты не один, везде вторгаешься на чью-то территорию, нарушаешь чьи-то границы.

Глупо было бы думать, что разведчики не засекут меня. Если даже жалкая, только-только ушедшая с ярмарки ведьма не может ускользнуть от их внимания, что и говорить о Черной Луне. Моя магия, вернувшаяся после глубокого сна, должна ярко светиться даже здесь, в царстве сильных колдунов, ведь когда-то сам Черный Пепел делился со мной силой. И это оставило свой отпечаток — из тех, что не меркнут со временем.

Темные тени колдунов-разведчиков безмолвно следуют за мной, периодически сменяясь, когда мы пересекаем очередную границу, но есть среди них и тот, кто наблюдает за нами постоянно. Шанс, скаут Черного Пепла.

Воспоминания легким холодком скользят по коже.

Я ушла по своей воле. Никто не прогонял и не отпускал меня, просто однажды, на четвертый год в банде, я поняла: хватит. Все. Не могу сказать, что меня задевало быть ручной ведьмой Черного Пепла, девушкой, которая сидела возле знаменитого мастера, и вовсе не жестокость и цинизм южного колдовского сообщества подтолкнули меня к осознанию необходимости перемен. Нет, я ведь тоже была одной из них, циничной и жестокой Лилит, наложившей приворот не на одну сотню видных молодцев, устранившей не одну соперницу, вправившей мозги не одному неверному мужу. Я была именно такой, какой хотел видеть меня Черный Пепел — красивой, женственной и равнодушной ведьмой, успешно практикующей любовную магию на зло и зависть ярмарочных соперниц. Еще бы, ни одной городской заклинательнице не накопить столько силы, как равнинной ведьме, и не каждая сильная равнинная ведьма озаботилась достойным покровителем, чтобы не стать добычей другого главаря. Мир равнин всегда был жесток, и я принимала это как необходимое зло. Просто…

Просто в один момент мне захотелось ее. Свободы. Власть Черного Пепла, негласная и непреклонная, давила не хуже ошейника. И я ушла, потому что могла уйти. И не вернулась, потому что не хотела возвращаться. Сначала ушла на лето, отправившись в поисках сторонних заказов, не связанных с бандой, а потом, под осень, так и осталась среди безжизненных пустошей севера, кочуя от ярмарки к ярмарке, сопровождая бродячие караваны заклинателей, уклоняясь от настойчивого пограничника Теня. Ужаса.

Не могу сказать, что я боялась вернуться. Да, мастер мог желать наказать меня за дерзость, за самовольный уход, но месяцы сливались в годы, а никто так и не появился на пути, чтобы вонзить нож в спину. А я… Я отчего-то была счастлива. Свобода дурманила разум, а противник — как тогда казалось — разжигал в крови азарт. Я словно бы вновь стала живой, настоящей. Просто собой, Луной, а не Лилит, как любил называть меня мастер, отстраненно перебирая мои волосы, как шерсть послушной зверушки.

Казалось, Черный Пепел отпустил меня. Спокойно и равнодушно, как отпускают нелюбимую женщину — просто позволяют ей тихо уйти в ночь и даже не замечают, что под утро она не возвращается. Как отпускают прошлое, отжившее и ненужное.

Но нет, вот он, Шанс, правая рука Черного мастера. Держится поодаль, не подходя, не вмешиваясь, но все равно опасно близко. Уверена, он чувствует демона, моего молчаливого сторожа. Глубокий сон не только восстановил мое тело, он исправил и то, что словно бы оборвалось между мной и демоном. Починил нашу связь, вновь сделав ее правильной, загнал в далекий-далекий уголок разума страх, порожденный старой клятвой. Сейчас, вновь вернув себе привычную силу, я могу не думать о том, что меня когда-то обещали демону. Могу забыть об этом, сосредоточившись на важном — мне нужна сила Черной банды, мне нужна помощь, чтобы свергнуть Правителя.

Магия ведет меня к источнику. Капля энергии Черного Пепла, которой он поделился когда-то со мной, позволяет мне чувствовать его самого, и я иду прямиком к цели, не сворачивая, не тратя времени на расспросы и розыски. Я знаю, где искать колдовскую стоянку. Я чувствую бесконечно знакомый, но почему-то так и не ставший родным вкус остаточной магии Черного Пепла — этот странный вкус, который невозможно разобрать на нотки, не совсем привычный для колдовского мира. Но один такой, особенный.

Трое преграждают мне путь на входе в лагерь. Их лица, обветренные и огрубевшие, мне незнакомы, но магические татуировки, метки мастера, я узнаю сразу. Такими — пересыпающимися, перетекающими, меняющими форму — они могут быть только у колдунов Черной банды.

Чувствую жадные взгляды на своем теле. Я одета просто, не так, как привыкла одеваться, будучи любовницей мастера. С виду никто не узнал бы во мне женщину Черного Пепла — я другая, более свободная, более дикая. Темная блузка с руническим узором, вышитым черными заговоренными нитями. Темные брюки, покрытые песчаной пылью дорог. Я темная — словно бы слилась с тьмой, следующей за мной по пятам.

Они не чувствуют. Не ощущают той капли магии, делающей меня частью Черной банды, темной и жестокой мощи. Эти загорелые, заросшие лица озаряет радостное предвкушение легкой добычи, жертвы, и они даже не задумываются, как я пересекла черту лагеря, не зацепив ни одного сигнального заклинания. Колдуны тянут ко мне руки, тянут энергию в жадные пальцы, готовясь раз и навсегда подчинить себе чужачку — чтобы потом долго, медленно и со вкусом забавляться с ней, как с заблудшей демонической тварью. Или демонятами.

Бряк быстр как никогда. Черной молнией кидается на колдунов, впивается когтями в ненавистные рожи. И прежде, чем они успевают переключиться, ответить, отшвырнуть демоненка и накинуться на него со всей своей нечеловеческой силой, я тянусь к насыщенно-черной, пересыпающейся связи между колдунами Черной банды, подцепляю ее, как поводок, и дергаю. Раз, другой, третий. Связь, неподатливая поначалу, подстраивается под меня, становится гибкой, подчиняется силе, разделяемой мной с Черным Пеплом. Удавкой охватывает шеи колдунов и душит, пока они не падают на пыльную землю в отчаянной попытке сделать хоть глоток воздуха, пока не выставляют вперед скрюченные пальцы в мольбе о пощаде, о милосердии.

Они не заслуживают его.

Темная сила пульсирует в моей крови, могущественная и неудержимая. Черная Луна, Лилит, всегда была такой — собранной и жестокой. Это ощущение неукротимой силы наполняет безграничной уверенностью. Я могу уничтожить их, этих жалких колдунишек, бешеных псов на привязи, осмелившихся покуситься на меня…

— Луна, — знакомый голос отрезвляет. Останавливает. Я почти чувствую безумный огонь в глазах, от которого пятятся матерые равнинные призыватели, бледнеют опытные убийцы банды Черного Пепла. Отступают все, кроме Шанса. — Не ожидал снова увидеть тебя.

Темные глаза смотрят прямиком в мои, почти не моргая, спокойным, уверенным взглядом. Шанс останавливал не одного колдуна, вот так нагло вторгающегося на территорию банды. Ощущение силы пронизывает воздух вокруг него, острое и опасное для всех, кто достаточно опытен, чтобы его ощутить. Другим же сильная магия разведчика становилась внезапным и неприятным уроком.

— И я, — тоже не моргаю, не отвожу взгляда. Никакого страха, иначе разорвут, раздерут как новорожденную тварь. — Хочу поговорить с ним.

Шанс хмыкает. Взгляд перемещается за мою спину, к демону, тенью застывшему в ожидании. Знаю — Шанс ощущает всю его силу, всю мощь.

— Не стоило приходить вот так, — с легким нажимом говорит колдун, кивая на полубессознательных призывателей. — Если, конечно, ты пришла с миром.

— А смысл приходить с войной? — почти огрызаюсь я. — У меня есть информация, которая может быть ему интересна. А больше я ничего не хочу.

— Правда? — неясная улыбка кривит губы Шанса.

Он помнит меня — бессознательной, подчиненной и влюбленной. Помнит и другой, женщиной мастера. Мы иногда собирались вместе — у огня, в ночи. Там, где старожилы банды травили байки, раздавали ненужные им самим заказы. Шанс и мне пару раз предлагал работу, и пару раз я соглашалась. Несмотря на то, какой жалкой и подчиненной я была в начале, он смог увидеть во мне что-то еще, принять меня новой.

Перерожденной.

— Правда, — холодок пробегает по коже при этих словах, тонким ручейком сжимает горло. Я не до конца уверена, что избавилась от власти Черного Пепла, не до конца верю в побежденную зависимость. И одного коротенького слова хватает, чтобы…

Демон сжимает мое плечо. Легко, почти неощутимо, но темная сила проникает сквозь кожу, заполняет. Напоминает, что я уже не такая — одинокая, расколотая и сломленная. И не та, кто прятал все это под маской.

— Правда, — повторяю я. Теперь уже иначе, с уверенностью.

Демон следует за мной, когда я иду за Шансом к палатке Черного Пепла.

***

Палатка пуста, но хватает одного вдоха, одного глотка горячего, пропитанного благовониями воздуха, чтобы наполнить ее призрачными силуэтами воспоминаний.

— Ты боишься, — бесплотный голос Черного Пепла пробирает до дрожи, отзывается в теле тянущим чувством страха.

И она боится, маленькая ведьмочка из воспоминаний. Я вижу ее призрачный силуэт, огромные, наполненные плещущейся беспомощностью глаза, темные синяки на лице. Она качает головой в отчаянной попытке отрицать правду.

Я тоже боялась Черного Пепла. Когда-то, в украденных, вытертых воспоминаниях, и я, быть может, так же стояла в этой роскошной палатке, дрожа, но стараясь казаться сильной и смелой. Но себя я не помню. Помню только ее, маленькую ведьму-сомнамбулу, захваченную кем-то из банды. И как колдун мягким, плавным движением повернул ее лицо к свету. Ласково скользнул пальцем по щеке. И отпустил.

— Имя-то хоть у тебя есть? — голос мастера, пусть отстраненный, кажется почти мягким.

И я вижу, как шевелятся губы призрачной девчушки, когда она тихо-тихо, еле слышно отвечает:

— Солнце.

— Как ты мог украсть Солнце! — Вот и мой голос, несуществующий, полустертый временем, но не памятью, дополняет, расширяет границы сцены. Я тоже там была, молоденькая, наивная, еще не вспомнившая события страшного года небытия, через который мне пришлось пройти по воле мастера. Нет, тогда я еще не знала, каким может быть Черный Пепел. Я просто была с ним, не задумываясь о том, почему же не помню того, как решила быть с ним.

Вижу, как он закатывает глаза. Бледная тень, призрачная тень воспоминаний.

— Говорю тебе, злодей, отдай Солнышко скорей! — Луна из прошлого, дурачащаяся, забавляющаяся Луна, вычерчивает пальцем в воздухе некое подобие направляющей линии, но не успевает закончить. Холод обжигает ладонь, и я — настоящая я — ощущаю эту призрачную боль: сильную, резкую, от которой слезы могли бы навернуться на глаза, если бы равнинные ведьмы позволяли и прощали себе слабость. — Эй! Больно же!

— Повзрослей уже, а? — беззлобно советует воспоминание Черного Пепла.

И мы не стали вслух произносить то, что и так было ясно. Он не мог позволить мне закончить направляющую линию, острием нацеленную на него. Пусть шуточную, пусть несерьезную. Даже зная — а мастер знал все — что энергию из амулетов я не потянула. Но могла же ведь.

Черный Пепел никогда не оставлял ни единого шанса застать его врасплох. Даже предполагаемым союзникам. Даже его женщине, которой я тогда себя считала.

Вижу, как поблекшее воспоминание той Луны разглядывает глубокий морозный ожог на ладони, не говоря ни слова. Она была уверена, что не имеет права что-то говорить. Верила, что сама виновата, сама напросилась.

Крысеныш всегда виноват.

— И стать скучной букой вроде тебя? — Она только шутит, та Луна. Шутливый тон возвращается к ней легко, словно бы без усилий. Ей больно — и мне больно — боль пронзает руку до самого плеча, но она не дает улыбке на губах померкнуть. Притворяется. — Бу!

Он подходит ближе. Полупрозрачная тень воспоминаний, страшная полупрозрачная тень воспоминаний. Меня трясет от сдерживаемого гнева, от рвущейся наружу ненависти, от отвращения к той, прежней себе, притворщице. Она позволяла Пеплу вытворять с ней все то, что Светлый Человек вытворял с Ма. И она хотела еще, еще и еще…

— Скучные взрослые, Луна, иногда занимаются очень интересными вещами, — шелестит голос Черного Пепла.

И вот они — мы. Она — я — прячет раненую руку за спину, вытягивает вперед ногу. Нарочито сексуально, с вызовом, с приглашением. Она — я — сидит на его столе — этом рабочем столе, все так же стоящем на своем месте в углу палатки — спихнув на пол все мешавшие ей вещи. И Черный Пепел ловит ее — меня — за лодыжку, принимает вызов, соглашается поиграть. Подтягивает к краю стола, и она — я — обвивает ногами его бедра.

И их — нас — разделяет всего ничего. Какая-то жалкая полоска воздуха.

Вижу их тени, слышу их приглушенные, призрачные голоса. Они шутят, обмениваясь ничего не значащими, пустыми фразами. Играют в эту странную игру, в которой один из игроков не помнит, что никогда не соглашался играть, а второй притворяется, что это ему предложили. Она — я — смеется, а его холодные пальцы скользят по ее ноге выше — до ажурной резинки чулок, до обнаженного бедра. Чувствую эти прикосновения — здесь, сейчас — ледяными иглами по коже…

— Еще чуть-чуть? — эхом повторяет мастер какие-то мои слова, забытые, пропущенные. И эхо отдается в настоящем, от темного полога палатки, повисает в пропитанном благовониями воздухе. Кончики пальцев призрачного Пепла излучают темную, мощную энергию, сопротивляться которой я никогда не умела. И он касается ее — меня — ласкает, снова, снова и снова. И дрожь пронзает тело меня настоящей, меня теперешней, когда я чувствую все то же, все те же умелые прикосновения, так безошибочно, так точно приводящие туда, где…

Воспоминание распадается.

Я открываю глаза и понимаю, что даже не помню, как зажмурилась, как пыталась спрятаться, укрыться от нахлынувшего прошлого. Демон рядом со мной, и золотистые осколки магического амулета блестят на его ладони.

Демон уничтожил воспоминания.

— Колдун вытягивал из тебя силу, — просто говорит он.

Заклятие морока. Конечно.

Черный Пепел не позволял никому сохранять силу на его территории. Крошечная золотая безделушка над дверью погружала вошедшего в худшие воспоминания, высасывала магическую энергию. Да, когда-то талисманы Пепла не были направлены против меня. Сейчас же…

— Ты слишком сильна, — соглашается демон. — Представляешь для него угрозу.

Мы смотрим друг на друга. Он в очередной раз спас меня по собственной воле. Не позволил Черному Пеплу вытянуть силу, подавить разум. Выдернул из пучины худшего кошмара, того страшного момента, когда я поняла, кто же такой мой мастер.

И я все еще дрожу от возбуждения. И, вероятно, стыда.

— Ты был там, — тихо произношу я. Знаю, что это правда, что демон видел все, чувствовал все. — В моих воспоминаниях.

Демон кивает.

— Он убил ее, Солнце, — говорю. — Она была сомнамбулой, маленькой, не сознающей своей магии сомнамбулой, и она могла быть опасна. Она могла быть чьим-то оружием. И он просто…, — слова застревают в горле. — Он просто…

— Он ее убил, — заканчивает демон. — Свернул шею.

— Да. Колдовские банды решают, кому на равнинах жить, а кому умирать. И таких, как она, просто убивают. Бессознательных ведьм убивают.

— Таких, как твоя сестра.

Слова застывают в воздухе. Он прав, демон. Не зря зачарованный амулет погрузил меня именно в это воспоминание. Я нырнула в него не потому, что до сих пор боюсь неугасших чувств к Черному Пеплу, не потому, что та влюбленность слишком походила на противоестественную влюбленность Ма.

Нет.

Тот отвратительный звук, с которым ломаются кости, та секунда, вновь погрузившая меня в кошмар детства, та судьба, постигшая сомнамбулу-Солнце — все это ждет Бриз, если я не смогу отбить город у Правителя и его безвольных гвардейцев. Бегство на смертельные для сестры равнины… или виселица.

Тянусь рукой, почти бессознательно, машинально, и горячая ладонь демона сжимает мою.

“Ты не одна, Лу”.

***

— Луна, — Шанс не позволяет удивлению отразиться на его лице. — Черный Пепел готов встретиться с тобой.

Он хотел бы видеть меня на коленях и ожидал, наверное, что магия, пронизывающая убежище Черного мастера, подчинит меня. Но я сижу на удобном диване, закинув ноги на подлокотник, почесывая Бряка за ушком. Спокойная, как будто ничего и не происходило. Улыбаюсь, совсем как прежняя Черная Луна.

Скаут отодвигает в сторону тяжелый полог, предлагая мне пройти дальше, в купальню.

Горячая вода, маленькая слабость всесильного мастера. Было бы странно встретиться с ним где-то еще, не в пропитанной ароматами жаркой купальне, освещенной мерцающим светом зачарованных светильников.

— Лилит, — голос, густой, пронизывающий, пробирает до костей. — Оставь пса за дверью и присоединяйся.

Мастер сидит спиной к входу, погрузившись в голубоватую полупрозрачную воду. Длинные черные волосы лежат на подголовной подушке, обнаженные плечи бугрятся знакомыми рельефными мускулами. Он не меняется. Остается узнаваемым.

— Черный Пепел, — произношу я. Не хочу называть его мастером хотя бы вслух, не хочу подчеркивать некогда существовавшую между нами связь. Да, его магия навсегда наложила на меня отпечаток, но я не его, не принадлежу ему. — Демон останется со мной. И я предпочитаю говорить, не отвлекаясь.

Черный Пепел поворачивает голову. Глаза, полные темной силы, смотрят прямо в мои. Раньше казалось, что этот взгляд проникает вглубь, в душу, вскрывая все потаенное. Но сейчас я вспоминаю непроглядную черноту глаз демона, его потустороннюю мощь, и колдун кажется лишь бледной копией. Человеком.

— Раньше у тебя были другие приоритеты.

Прежняя Луна не отказалась бы от предложения — не посмела б, не захотела. На крошечную долю мгновения воспоминания о том, сколько же раз мы были с ним в этой купальне, захлестывают меня, затягивают. И теплая вода, подсвеченная сиянием магии, зовет, манит…

Я встряхиваю головой, но в волосах нет колокольчиков, которые отогнали бы лишние мысли.

Любовь — искусственная ли, настоящая ли — уходит, оставляя тянущую пустоту сомнений. Когда-то мне казалось, что я люблю его, этого страшного, могущественного человека, резко и жестко подчинившего меня себе. Когда-то я верила, что выбираю быть с ним, ведь потом он меня уже не держал, не вынуждал, не заставлял. А теперь я смотрю на когда-то любимые, жестко-красивые черты, на голубоватые блики света, играющие на острых скулах, в непроглядную тьму его глаз, и не чувствую ничего, кроме пустоты. Пустоты и пепла чего-то выгоревшего, ушедшего.

После Пепла был Ужас равнин, притворившийся светлым пограничником. И связь, зародившаяся между нами, пусть отрицаемая тогда, сейчас кажется намного реальнее, намного прочнее…

— А слова никогда не были твоей сильной стороной, — улыбка скользит по губам Черного Пепла. Многозначительная, приглашающая улыбка. — Присоединяйся, Луна.

Он поднимается. Капельки воды блестят на обнаженном теле, обращенном ко мне, и он все такой же — знакомый, привычный. Совершенный до невозможности, до неестественности, завернутый как любой сильный колдун в оболочку ненастоящего тела. Частички магии сияют в каждой крошечной капельке, легко скользящей по телу вниз, по рельефным мышцам груди, по плоскому животу, ниже, ниже. И я, как завороженная, слежу за ними взглядом, и жар разливается по моему телу, повторяя путь капелек, вниз, вниз, вниз.

Рука Пепла поднимается, и я почти чувствую пульсирующую на кончиках его пальцев магию. Почти чувствую ее отголоски на своем теле — ласкающие, зовущие. И в голове образы еще не до конца забытого прошлого, и отголоски смеха, и плеск воды, и укутывающая мягкость ложа. И лицо колдуна совсем близко, тепло его дыхания и неожиданная нежность губ.

— Лилит.

Магия проскальзывает по моему телу — чужая, инородная, мощная магия — собирается импульсом на кончиках пальцев.

Мастер протягивает ко мне руку — и отдергивает, обожженный. Ожог дымится на его ладони — глубокий, болезненный, портящий ровную кожу — и я почти точно знаю, что боль пронизывает руку Черного Пепла до самого плеча.

Когда-то он так же обжег меня.

Лицо Черного Пепла остается бесстрастным. В его крови достаточно демонов для обезболивания и быстрой регенерации. Но что-то в непроглядной черноте его глаз меняется, и мгла сгущается в углу купальни, материализуясь в демона-защитника.

Демоницу-защитницу.

Мне не доводилось видеть телохранителя Черного главаря. Я была не того уровня, не такая опасная, чтобы призывать его против меня, и не настолько посвященная, чтобы участвовать в серьезных делах банды. И я никогда не знала, что иллюзорное тело личной демоницы Черного Пепла так похоже на мое.

Усмешка кривит ее губы. Она похожа и вместе с тем не похожа на меня прежнюю — ту яркую, нарочито-броскую Черную Луну, которая заплетала волосы в замысловатые прически и носила странные одеяния. Глаза демоницы черны от потусторонней тьмы, искажены пульсирующей внутри силой, и взгляд ее прикован к демону за моей спиной.

Настороженный, внимательный взгляд.

— Тебе здесь некого ловить, Охотник, — произносит она. — Ты опоздал.

Демон не отвечает.

— Ты хоть понимаешь, девочка с бешеным псом, что не ты контролируешь его, — голос Черного Пепла ровный и бесстрастный. Исчезли многообещающие, приглашающие нотки, осталась лишь холодная сосредоточенность. Во взгляде темных глаз нет ни искорки узнавания. Мастер смотрит на меня как на пришлую чужачку — опасную, непредсказуемую.

— Ты вытягивал из меня силу, — говорю я, повторяя слова демона. — Не так приветствуют гонцов, пришедших с важными вестями.

— Не твою силу, Лилит, — качает головой Пепел. — Его. Твоего пса. Защитная магия причиняет ему боль, потому он так и стремится ее уничтожить.

— Твоя защитная магия, — фыркаю я, — внушает мне совершенно непотребные мысли.

— Непотребные для кого? Для него? Не обольщайся, Луна, он вовсе не стремится защитить тебя. Просто приберегает для себя.

Я почти задыхаюсь, не понимая, откуда он это знает. Как почувствовал старое обещание, данное моей матерью, как прочел мой подсознательный страх?

— Мне кажется, — хрипловато замечает демон за моей спиной, — что этот колдун слишком много лжет. А ответы можно получить иначе. Напрямую.

Все приходит в движение. Демон шагает вперед, заслоняя меня своим телом, загораживая. Белая вспышка магии, сорвавшаяся с пальцев Черного Пепла, попадает в него — и гаснет, исчезая в непроглядной тьме. Демоница, чуть помедлив, нерешительно выступает вперед. Прикрывает призвавшего ее колдуна.

Темная сила пульсирует между могущественными потусторонними существами, и на секунду я не уверена, кто же победит, кто же будет сильнее.

— Останови его, — приказывает Пепел. — Уничтожь!

Приказ мастера жжет кожу, находит путь вглубь, в самую душу, следуя за тонкой нитью остаточной магии. Я ведь когда-то была его, принадлежала ему. Не мне спорить, не мне сопротивляться…

Иллюзорная ладонь демона стискивает мои пальцы, вытягивает чужую черную энергию, поглощает. Потом он делает еще шаг, и демоница вдруг блекнет, а Черный Пепел хватается за горло в тщетной попытке разорвать невидимую удавку.

Темное, злое торжество вдруг вспыхивает в душе. Он, всесильный колдун, на долгий и страшный год выжегший разум из моего тела, подчинивший и покоривший меня, бессилен перед моим демоном. Его пальцы сжимаются в бесплотной попытке избежать удушья, и он — всемогущий мастер — цепляется за жизнь так, как я когда-то цеплялась за крошечные капельки сохранившихся воспоминаний. За человечность, за прошлое, за саму себя — Луну, не Лилит.

И вот он сейчас получает то, что заслужил. За всю ту боль, за весь тот страх. За ненужные, пустые смерти. И мне должно быть хорошо, легко…

Но только ее нет, этой легкости. Торжество медленно угасает, выгорая, оставляя тянущую, ноющую пустоту внутри. Как будто на самом деле я не хочу мести. И уж тем более такой.

— Стой, — вскрикиваю я. — Стой!

Демон останавливается — неохотно и не сразу. Но замирает, повинуясь оклику.

— Я пришла не затем, чтобы ссориться. И не затем, чтобы вспоминать прошлое, — говорю я Черному Пеплу. — Я пришла сказать то, что должно тебя заинтересовать. Потому что на севере собирается новая, опасная банда, и для нее не будет границ. В ее рядах монстры, которых почти невозможно убить.

— Это не имеет значения, — голос Пепла хриплый, надсадный. — Мне известно об этом достаточно… более, чем достаточно. А вот ты, Лилит… Что, тебе понадобилась помощь, и ты наивно решила, будто полубезумный пес на поводке дает тебе право требовать? Нет. Мой ответ — нет.

Он сжимает руку в кулак, и невидимая сила вышвыривает меня из палатки.

***

ГЛАВА 19. ЛУНА, НЕДОСТУПНАЯ И НЕПОДВЛАСТНАЯ

***

Черная пелена затягивает лагерь. Темный шторм, такой знакомый, застилает небо, скрывает очертания дальних скал, пустынную равнину и палатки колдунов, гасит колдовские костры. Энергия пульсирует в воздухе, пропитывает его. Энергия пощипывает кожу — снова слишком сильная, снова слишком чуждая, чтобы я могла хоть как-то ее контролировать. В темной мути, раздираемая магическим противостоянием демона и колдовской банды, я как новорожденная тварь посреди песчаной бури — потерянная, задыхающаяся.

— Луна, — голос Шанса доносится словно бы издалека, но разведчик совсем рядом, на крошечном пятачке лагеря, не затронутом энергетическим штормом. Расположился у костра, скрестив ноги, равнодушный к творящемуся вокруг безумию.

— Что, — выдыхаю, — пережидаешь бурю?

Шагаю к нему, и затишье обволакивает, втягивает в мягкие объятия.

Огонь бросает красноватые блики на выбеленные солнцем, равнинами и демонами волосы разведчика. От странного сочетания молодого загорелого лица и совершенно белых волос бросает в дрожь, и это даже если не смотреть в черные от колдовской силы глаза. Край магической татуировки выглядывает из-под воротника длинного кожаного пальто, исчезая далеко под ним. Пересыпающиеся частички пульсируют, источая энергию, и я понимаю, что и его капля есть в этом разверзшемся энергетическом море вокруг нас, что и он подпитывает силы мастера.

— Не стоило приходить так, — повторяет свои слова Шанс. Он спокоен, и спокойствие пугает, как и голос — монотонный, ровный, словно бы разведчик разговаривает с человеком на грани безумия, готовым сорваться в любой момент. — Тобою движет гнев, обида, ярость. Неподходящее состояние для того, чтобы вести переговоры.

— Переговоры, — невольно кривлюсь я. Все снова проносится в голове: похотливые рожи колдунов, Солнце, манящая магия Черного Пепла, плеск воды в купальне и черные глаза демоницы-защитницы, так похожей на меня. — Да что вы понимаете в переговорах? Петлю на шею да в болото, вот и все ваши переговоры.

— Ты не контролируешь своего демона, Луна. Ты слишком много чувствуешь. А в нашем мире это опасно, — спокойно подчеркивает Шанс. — Что происходит вокруг нас, как ты думаешь?

— Ха, — я смеюсь. Смех надорванный, истерический. — Что происходит, Шанс? Он, — указываю рукой в сторону скрытой мглой палатки Черного Пепла, — напал на меня, когда я отказалась вспомнить времена, в которые я была просто девчонкой, гревшей ему постель. А демон… Он встал на мою защиту.

— Охотник всегда идет своим путем, — качает головой Шанс. — И не всегда его путь подходит кому-то другому, пусть даже и кажется, что у вас одна дорога. Но нет, у ведьмы и демона одной цели не бывает. Сейчас он ведет свою войну. Свою охоту. Думаешь, ты что-то выиграешь, если демон, которого ты не контролируешь, уничтожит тех, к кому ты пришла за помощью? Ведь ты не так просто появилась здесь, Луна, не вспоминать прошлое, не возвращаться. Ты пришла, потому что когда-то была одной из нас, когда-то это было тебе выгодно. Но призванный тобой демон портит все.

— Демон никогда не делал того, что было бы мне во вред, — тихо говорю я. — И не тебе судить, Шанс, не вам меня судить.

— Может быть, — легко соглашается разведчик. — Может быть, и не мне. Но демоны не должны быть настолько свободными, Луна, демоны не должны вести свои игры в нашем мире. О чем ты думала, когда призывала его, прекрасно понимая, что не сможешь контролировать?

— Я просто хотела выжить, — смотрю в его черные глаза, не отводя взгляда. Он ведь не может не помнить того, что делал со мной Черный Пепел. Не может не знать, что делает жестокий мир равнин с теми, кто недостаточно силен. — Я до сих пор хочу выжить. Капля силы, ничтожная капелька в море силы Черной банды, частью которой я когда-то была — разве это много? Разве я многого прошу? А что взамен, подумай. Я уничтожу вашего конкурента, сотру с лица земли чудовище, которое отравляет жизни…

— Почему ты так уверена, что справишься там, где сгинул уже не один колдун? — холодно обрывает меня Шанс. — Думаешь, все мы слепы и глухи? Или так уверены в своей силе, своей неприкосновенности, что не замечаем ничего? Но ты к нам пришла не предлагать помощь и не просить ее. Ты решила требовать.

— А что я должна была делать? — злое отчаяние захлестывает меня, как тот шторм, что беснуется вокруг нас. — Не на коленях же приползать? Зато теперь вы меня слышите. Зато теперь он остановился, когда я сказала, что не хочу.

— Когда твой демон это сказал, — поправляет разведчик. — Подумай, Луна, не сменила ли ты один поводок на другой? Ты ведь связана, и не одной клятвой, многими. Чью волю ты сейчас выполняешь? Охотника? Ужаса?

Имя мертвого колдуна-убийцы зависает между нами.

Шанс вдруг подается ближе, наклоняется ко мне.

— Скажи, Луна, веришь ли ты, что сможешь остановить бурю?

Я оборачиваюсь. Чернота поглощает лагерь, редкие всполохи яркой магии пронзают темную пелену, зависшую вокруг нас. Слышны крики — короткие, обрывистые. Слышен вой, визг. Бряк тоже где-то там, в этом хаосе, пытается воплотить в жизнь свое право на месть.

Это место сломало не только меня. Прошлое, удушливо горькое, давит не только на мои плечи, и не только я выжила вопреки всему. Сейчас я особенно остро понимаю, что если бы не демон, я бы отсюда не вышла. Пала бы жертвой собственной ошибки, как он и говорил, запутавшаяся, потерявшаяся, вновь подчиненная.

Черный Пепел мог бы заставить меня вновь забыть о своих родных. Вновь забыть саму себя, стереть Луну таким желанным для него образом Лилит. Если бы не демон…

— Верю, — я говорю твердо, понимая, что только так меня услышат. — Я отзову демона в обмен на силу, за которой пришла. Пусть Черный Пепел даст мне ту каплю силы, которую я заслужила годами верной службы. То, что поможет мне отсечь энергию Правителя от его марионеток. И все. Я уйду. Мы уйдем.

Лицо Шанса бесстрастно.

— Хорошо, — кивает он. — Я дам тебе такую силу, Черная Луна. Знай только — это последний раз, когда ты можешь безнаказанно ступить на наши земли. Это последний раз, когда ты можешь называться Черной Луной. После ты утратишь это имя навсегда.

Разведчик опускает руку в костер и достает из пламени тонкий браслет, сплетенный из черных заговоренных нитей.

— Возьми свою силу, Луна.

***

Демон появляется, только когда поглощенный штормом лагерь остается далеко позади. Материализуется прямо на моих глазах из сгустившейся в воздухе тьмы, проявляется постепенно — сначала тонкий, полупрозрачный силуэт, так похожий на призрака. Потом сгущающийся мрак становится темнее, теряя форму, разливается огромным пятном потусторонней черноты. И затем — мгновенно, с одним вдохом — демон снова становится собой. Могущественным существом, принявшим облик того, кого я когда-то звала Тенем.

Но вековая тьма в глазах не исчезает, не прячется за иллюзорно-зеленой радужкой. Сейчас, когда мы вдвоем затеряны посреди пустынных равнин, он не притворяется другим. Он настоящий, и это почти физически ощутимо.

Он — демон, своевольный и сильный, демон, которому я всегда была обещана, демон, который пришел спасти меня от разверзшегося вокруг хаоса. На секунду меня пугает всплеск собственных чувств — благодарность, такая чуждая и противоестественная в колдовском мире благодарность призванному существу.

Благодарность, которой не должно быть.

— Что ты натворил? — зло спрашиваю я, и демон смотрит на меня чуть укоризненно. — Нельзя ссориться с Черной бандой, если тебе жизнь дорога.

— Нельзя? — переспрашивает он. Его голос опасно тих. — Ты же получила, что хотела, ведьма, эту штучку на твоей руке, — он указывает на браслет. — Ты ведь за этим шла, рискуя всем.

— Мне нужна была помощь, — говорю я, упрямо встряхивая головой. — Никто не разбирается в колдовских бандах так хорошо, как Черный Пепел. А он теперь никогда не встанет на мою сторону, после того как ты…

— Не дал подчинить тебя? — голос демона все так же ровен. — А тебе хотелось?

Воспоминания захлестывают холодной волной. Унижение, пустота, безвольность — все, что сопровождало меня в первый год в банде, когда я была послушной марионеткой мастера. А еще тот мерзкий щелчок, с которым хрустнула шея опасной для Черного Пепла сомнамбулы-Солнца. Который ждал бы и меня, если бы…

Стискиваю зубы, и воспоминания меркнут, отступают. Смотрю на демона — и он совсем рядом. Стоит только потянуть руку, коснуться его теплого тела, вдохнуть поглубже его запах… и можно спрятаться, скрыться. Сбежать от этой жестокой реальности, от груза ответственности, невыносимой тяжестью навалившейся на плечи.

Но только вот черная с красным нить Последнего Желания все так же жжет руку, впиваясь до боли, напоминая, что отсчет уже начался и каждый день может стать последним. Причем не только для меня.

— Ты же знаешь, что я не позволю этому произойти, — негромко произносит демон. И он все ближе, словно бы действительно хочет обнять, укрыть от всех бед и несчастий. Защитить.

“Подумай, Луна, не сменила ли ты один поводок на другой?” — слова Шанса всплывают в голове, принося с собой безотчетный страх. — “Охотник всегда идет своим путем”.

Я отступаю в сторону — поспешно и резко.

— Не надо читать мои мысли. Они не твои. И я не твоя.

— Зато я согласен быть твоим, — и потусторонняя тьма, уверенная и спокойная, плещется в его глазах. — Мы связаны, Луна, связаны глубоко и крепко.

Он смотрит на меня, и невольная дрожь проходит по телу.

— Глубоко? — непросто заставить свой голос звучать ровно, когда демон вот так смотрит, и я не могу, нет, не хочу понимать, что же сквозит в его взгляде. — Крепко? Думаешь, если ты обманом проник в этот мир, когда я звала вовсе не тебя, ты имеешь право так говорить?

— Не меня? О, ты удивишься, Лу, если вдруг вспомнишь, чего же просила тогда… Ты удивишься, если позволишь себе вспомнить, как же давно переплелись наши судьбы.

Удивление. Нет, это неправильное слово. Не удивление я чувствовала в тот момент, когда пуля пробила сердце и поцелуй тьмы выпустил запертые, полузабытые детские воспоминания. Не удивление ощущаю сейчас, когда вспоминаю, как охотно, как радостно подалась мне навстречу сила, когда я, усталая и выжатая, потянулась на ту сторону за защитой. Словно бы потусторонняя мощь ждала именно меня.

И снова та секунда в голове, когда хрустнули кости, когда свобода ушла вместе с последним самостоятельным вдохом. А потом мы всегда были вместе — я и моя тьма, я и мой демон. Обещанная и тот, кому было дано это обещание.

— Ма обещала тебе меня, — мой голос как чужой — пустой, бездушный. — Ма переплела наши судьбы. Но я этого, этой связи, никогда не выбирала.

Мне страшно и холодно, как будто теплый южный вечер сменился ледяной северной ночью. Я боюсь демона, боюсь собственной слабости, боюсь того, что он может сказать.

— Я расскажу тебе историю, — голос демона тихий и вкрадчивый, осторожный. Заманивает, зачаровывает, околдовывает. — Посмотри вокруг. Внимательно посмотри.

Я подчиняюсь почти невольно. Смотрю, медленно отступая, отдаляясь от него.

Мы посреди южной равнины — пустой, песчаной, плоской. Темные силуэты скал виднеются на горизонте, как чудовищные исполины, охраняющие замершую в ожидании дождя и жизни землю. Редкие чахлые кустики цепляются за рассыпающуюся почву черными корнями. Мертвый, выжженный край.

— А теперь наверх, — предлагает демон. — Посмотри наверх.

Поднимаю голову. Темнеющее небо, бесконечное и бескрайнее, раскинулось над пустыней. Мерцают искорки первых звезд, и бледная, полупрозрачная луна медленно выплывает из-за горизонта. Луна, дающая мне силы.

— Луна, — тихо произносит демон, и я не знаю, о той ли он, что светит в небе, или о другой, обо мне. Он снова совсем рядом, приблизившись совершенно бесшумно, и на его губах странная, слегка задумчивая улыбка. — А теперь представь, что все наоборот. Представь, что свет идет снизу, изнутри, просачивается сквозь разломы в почве, сияет в пылающих озерах. А наверху только тьма, мрак, холодная пустота, ведь свет спрятан глубоко внизу, свет скрыт и недоступен. Неподвластен.

Он смотрит прямо на меня, не моргая, и тьма затягивает, манит.

— Ты светишься, — негромко говорит он. — Сияешь изнутри. Ты всегда светишься, Луна, недоступная и неподвластная.

Опускаю взгляд на свои руки — колдовской, нацеленный взгляд. Тонкие щупальца тьмы паутинками бегут по коже — светлой, серебристой, подсвеченной изнутри силой тотемной магии.

Я свечусь, а тьма ласкает меня — легко, невесомо, чуть щекотно. И тепло зарождается внутри, медленно вытесняя холод и страх.

— Однажды один из нас, рожденный в нашем мире, заметил в странном, чуждом и непонятном мире света крошечную, но такую яркую искорку, которая очень любила тьму. Тьма влекла и манила ее, эту искорку, завораживала, и ей так нравилось смотреть через завесу, заглядывать в недоступный темный мир. Наш мир. Она так удивила его, что он рассказал об этом мне.

— Он, — эхом повторяю я. — Кто он?

— Тот, кого призвали исказить разум одной упрямой женщины, так не хотевшей любить одного отчаянного мужчину.

Демон Ма. Демон, разрушивший разум Ма.

— Тогда и я заглянул через завесу, и эта маленькая серебристая искорка, светящееся существо, посмотрела на меня белыми от света глазами. Она не боялась, нет, она была совершенно бесстрашной. Ее не пугала моя сила, ее не пугал мой мир, жестокий и темный. Она улыбнулась, глядя на меня, протянула светящуюся руку и тихо попросила забрать ее. Унести туда, где нет света, причиняющего ей столько боли.

— И что же ты сделал? Судя по тому, что я все еще здесь, ты тогда просто отвернулся и ушел, — я говорю это нарочито грубо, резкостью пытаясь вернуть на место ту стену, разделявшую нас, которая вдруг начала трескаться, рассыпаться, распадаться по камешку.

Потому что что-то в словах демона задевает. Мешает отстраниться с той прежней уверенностью, мешает скрыться за короткой фразой, которую пришлось впитать с первым глотком вольного воздуха равнин.

Демоны лгут.

— Демоны не лгут, — и сердце на секунду замирает, прежде чем забиться чаще, отчаяннее. — Охотнику доступна лишь правда, только правда и ничего, кроме правды. А ложь — удел искалеченных завесой.

— Охотнику, — эхом повторяю я. — И на кого ты охотишься, Охотник? На доверчивых ведьм?

— На тех, кто пересек черту, нарушив законы миров, — спокойно отвечает демон. — На демонов, отказавшихся от собственного мира, от собственной сути. На тех, кто перестал быть собой.

— Но почему тогда ты спас меня? — я жду ответа, напряженно и нервно. — Почему?

— Почему я спас тебя тогда? — демон на мгновение прикрывает глаза, словно вспоминая. — Ты была самым ярким и самым удивительным созданием из всех, кого я когда-либо встречал. Ты была особенной, искорка, выросшая среди боли и горя, но несломленная. Светлая.

— Была? О-о, — тяну я, недоверчиво и насмешливо. А внутри бушует ураган, темный шторм моих собственных чувств, с трудом подавляемых тонким слоем самоконтроля. — А сейчас я злая и черная. И ты просто используешь меня — я для тебя лишь проводник в этот мир. Так ведь, Охотник?

Повинуясь внезапному порыву, расстегиваю блузу — торопливо, путаясь в застежках и обрывая пуговицы. Сдираю тонкую ткань с плеча, стягиваю с руки, обнажая видимую даже так, простым человеческим взглядом, кровавую борозду Последнего Желания.

— Ну? — вскидываю голову, чтобы взглянуть ему в глаза. — Смотри-ка, демон, как скоро закончится твоя охота!

В душе плещется боль и горьковатое, неприятное, тянущее разочарование. Ведь я не могу не понимать, что это я сама, по собственной воле, позволила Безмолвному Ужасу накинуть на меня поводок Последнего Желания. Потому что мне казалось, что это — непонятное, странное “это” между нами — могло бы называться любовью.

Но не о любви это было, не о любви. Я просто ошибалась, ошибалась раз за разом. Где-то там, в глубине души, уставшей от одиночества, от выживания, мне слишком хотелось верить, что нас что-то связывало с Черным Пеплом, что-то иное, а не только его желание абсолютного могущества, не только его выгода и необходимость. И я не видела ни малейшей корысти в светлом пограничнике, скорее наоборот — ведь вопреки всему, он не убивал ведьму, с которой то и дело пересекался на равнинах. Ведьму, которая так хотела с ним пересечься, чтобы сердце вдруг забилось чаще, чтобы вдохнуть судорожно — и выдохнуть, наивно надеясь, что он, Тень, не очередная ошибка.

Но никому из них не нужна была я, я сама. Только сила, которой можно было бы воспользоваться, только моя жизнь, которой можно было бы пожертвовать. Ни для одного из них я не значила практически ничего. Ни один из них не верил, что у нас есть будущее.

Только жертвы. Жертвы, жертвы, бесконечные жертвы, которые так легко приносить во имя чувств.

Теплые пальцы демона осторожно касаются моих щек, смахивают горьковато-соленые капельки.

— Перестань, — прошу я. Жмурюсь, чтобы не видеть. Слишком больно видеть его лицо, иллюзорное и чужое.

— Я не тот, из-за кого ты плачешь, — его голос меняется. Становится ниже, глубже.

Раскрываю глаза — и вековая тьма рвется из его глаз, слишком мощная, слишком большая для тесной оболочки. Тянется ко мне.

— В тебе нет ни одной его частички, — вдруг понимаю я. — Ты ни капельки не Тень.

— Да, — просто отвечает он. — Конечно.

— Тогда что? — сейчас мне кажется, что я действительно захлебываюсь чувствами, как насмешливо обещал Безмолвный Ужас. — Все твои слова, все это… Ты сказал, что он бы хотел смотреть в мои глаза во время поцелуя… Это что, просто ложь? Выдумка?

— Не совсем. Ты этого хотела — чтобы он хотел смотреть тебе в глаза, в душу — и я это знал. Потому что поцелуй для тебя всегда нечто большее, чем просто действие. Для тебя это обмен — энергией, жизнью. Это глубоко и очень лично, и тебе важно понимать, что ты этого хочешь. Именно здесь, именно сейчас, именно с тем, кто перед тобой. И я бы хотел…, - его пальцы скользят вниз по моей щеке, к краешку рта, к губам, но не касаются, исчезают.

Демон близко, невыносимо близко, и внутри все сжимается от предвкушения — страшного и немного нервного. Он словно бы прочел мои желания, острые и постыдные, прочел меня, увидел целиком, со всеми недостатками и слабостями.

И тьма в его глазах поглощает.

— Ты хотел бы, чтобы я смотрела на тебя? — тихо, словно завороженная, спрашиваю я. Не отрываю взгляда, не отрываюсь.

Легкая улыбка, наполненная чем-то странным, чем-то смутно знакомым, близким, трогает губы демона.

— Да.

И нас разделяет всего-то ничего. Немножко воздуха, немножко расстояния. Одним маленьким движением можно его сократить, обратить в ничто, в ноль.

Можно слиться и стать цельными.

— Я смотрю, — еле слышно выдыхаю я. — Сейчас я смотрю на тебя, Охотник.

Демон не двигается. Он все так же дразняще-близко, но в то же время слишком далеко. И это невыносимо, совершенно невыносимо.

— Охотник, — негромко повторяет он, и что-то, почти физически осязаемое, зарождается между нами, что-то невесомое, легкое, невероятно хрупкое.

Связь. Не поводок, не удавка на шее, а другая связь — истинная, добровольная.

Мне всегда казалось, что это будет страшно — отпустить то, с чем я выросла, с чем всегда жила. Забыть казалось бы намертво засевшие в голове слова — демоны лживы, демоны жестоки, демоны приходят лишь затем, чтобы отнять жизнь, свободу, волю. Но я смотрю в черные от потусторонней тьмы глаза Охотника и впервые не чувствую тяжкого груза ненависти и недоверия на своих плечах.

Отпускать оказывается очень легко.

А потом один маленький шажок приводит меня в его объятия.

Горячие ладони смыкаются за моей спиной. Демон привлекает меня к себе — осторожно и нежно, а я вдруг очень остро сознаю, что блуза на мне расстегнута и я полуобнажена. И дрожь проходит по телу вовсе не от теплого южного ветерка, а от понимания, что я почти раздета перед… нет, не демоном, не инструментом, покорным, послушным и безликим. Перед мужчиной.

И в его взгляде то же восхищение, промелькнувшее на секунду, когда он рассказывал о светлой искорке, покорившей его так давно. Обо мне.

Крошечное движение — и вот уже его губы обжигающе-горячие под моими губами, и темная сила чуть покалывает, щиплет язык. Я понимаю, что это значит, и готова покориться своему Охотнику. Отдаться страсти и нежности, раскрыться, слиться воедино. Опуститься на теплую землю, прогретую жарким солнцем юга, и, широко раскрыв глаза, впустить в себя тьму. Вдохнуть, принять. Наполниться ею, не бесстрастной и бесплотной, а горячей и живой.

Тьмой, опьяненной моим светом.

И отчего-то кажется, что именно этого, именно его я ждала и искала всю свою жизнь.

***

— Сомнительное решение, — голос Шанса, равнодушный вопреки всему, заставляет меня вздрогнуть. Под взглядом разведчика Черной банды, цепким и понимающим, становится отчаянно неуютно.

Я стягиваю блузу на груди, подавляя желание снова скрыться в шалаше-убежище. Даже встрепанный Бряк, усевшийся на плече Шанса, кажется крайне недовольным.

— И давно вы здесь? — вздергиваю подбородок, чтобы скрыть смущение.

— Не очень, — разведчик спокоен, а вот Бряк нервно дергает ушами, принюхиваясь. — Догнать вас было нетрудно.

— Я вижу. Что, преследуешь по приказу мастера? Хотя сам же и отпустил?

Мысленно тянусь к демону, нащупываю краешек нашей связи. Хоть Шанс и не пытается напасть, мне все равно не по себе вот так стоять одной, до бесконечности перебирая в голове варианты того, что же еще может хотеть от меня Черный Пепел.

Чего же еще я ему не отдала?

— Черный Пепел здесь ни при чем, — качает головой Шанс. — Я пришел один.

— По собственной воле? — скептически фыркаю я. — Как будто я не знаю, как мало свободы дает мастер своим подчиненным колдунам.

— Подчиненным — да. Но не все в банде одинаково связаны, тебе ли этого не знать, ведьма, которую когда-то звали Черной Луной. Не ты ли ушла, когда посчитала нужным? И не тебя ли никто не преследовал? Так зачем начинать же сейчас.

— Может, ситуация изменилась.

— И поэтому я здесь, — снимая с плеча не сопротивляющегося Бряка, разведчик вручает его мне. — Банда на севере не выгодна никому. Тем более банда с Безмолвным Ужасом во главе.

Я вздрагиваю. Имя колдуна-убийцы, казалось бы, давно должно было потерять свою власть надо мной. Потому что была эта теплая южная ночь, была нежность, было тихое счастье… но сердце все равно сжимается, а руку пронзает несильная, но назойливо-тянущая боль Последнего Желания.

Снова он.

— Он мертв, — тихо говорю я. — Безмолвный Ужас мертв. Город во власти другого колдуна, колдуна сильного, злого и жестокого. Колдуна, не останавливающегося ни перед чем, колдуна, презирающего законы природы… законы нашего мира. Колдуна, создавшего монстров — не тварей и не людей. Вот, что там на севере, Шанс.

— Ну тогда, — голос разведчика все так же ровен, — тебе тем более не помешает помощь.

***

ГЛАВА 20. ГОРОД ЛУНЫ

***

В первую секунду мне кажется, что я ошиблась, свернула не туда. Ярмарка, привычная ярмарка, с ее пестрыми шатрами и обманчиво-услужливыми обитателями, пропитанная благовониями, дымом и остаточной тотемной магией множества колдунов-изгоев, превратилась в маленькую крепость. Щерится острыми концами ветвей живая изгородь из пропитанного магией кустарника, светится колдовским светом, отпугивая нежданных гостей с равнин. Тут же и ров, на дне которого я кожей чувствую едва присыпанную землей цепочку сильных заклятий-ловушек. Тварям не пройти… да и мне было бы непросто.

Воздействие чужеродных энергий, сплетенных воедино, неожиданно ослабляет, отзывается в голове ноющей болью. Глаза неприятно пощипывает, и я морщусь, оборачиваясь на своих спутников. Демон и Шанс, всю дорогу не выпускавшие друг друга из виду, разглядывают брешь в заслоне, починкой которой сейчас заняты двое пограничников в форме при поддержке трех городских магов.

Мое приближение заставляет одного из ярмарочных обитателей поднять голову.

— Их велено пропустить, — не нам, а пограничникам, сообщает он.

Те неохотно отступают, особенно неприязненно поглядывая на Шанса. Еще бы, силу скаута Черной банды трудно не почувствовать.

— Командный штаб в центре, в желто-красной палатке, — бурчит один из них. — Капитан с вами разберется.

И вот так, без досмотра или сопровождения, нас пропускают внутрь.

Я иду впереди, Шанс за мной. Демон, вновь изображающий Теня, чуть отстает, чтобы перекинуться парой приглушенных слов с пограничниками.

Смотрю по сторонам и не перестаю удивляться, как же люди умеют выживать и приспосабливаться. Когда-то ведь и Последней войны не было, и демонов. Не было колдунов и ведьм, не было магии в привычном для нас понимании. А потом в один день все рухнуло — и выстроилось заново, преобразилось. Люди выжили, адаптировались, нашли свое место в новом мире.

Вот и сейчас. Распалась защита города, годами поддерживавшая жизнь за его стенами. Узкие улочки, лишенные света, стали смертельной ловушкой, открытой зубам и когтям равнинных тварей и тварей других, рукотворных. Но горожане выжили, не сдались. Вот они на ярмарке, среди городских магов, среди пограничников — строят новую жизнь, новую защиту. Сплотившись, как это бывает в самые тяжелые времена.

Вдыхаю полной грудью запахи осенних костров, осени. Почти городской, почти правильной осени, полной какого-то странного спокойствия. Выхватываю взглядом лица — магов, горожан, пограничников. Кто-то мрачен, суров, но мелькают и улыбки. Вот ярмарочная девчонка что-то оживленно рассказывает мальчишке из города. Вот пограничник помогает ведьме укрепить палатку.

— Удивительно, — вслух произношу я, но Шанс только хмыкает.

Оборачиваюсь к разведчику, собираясь спросить, что же его смущает, почему он так напряженно вглядывается в едва различимый в мутной дымке силуэт города, почему так хмурится, словно что-то очень, очень неправильно, когда знакомый голос привлекает мое внимание.

— Некогда нам между собой грызться, — капитан Сумрак, высокий и широкоплечий, стоит в проходе между палатками спиной ко мне. Отчитывает двоих, мрачно замерших друг напротив друга.

Подбородок Бриз привычно вздернут вверх с ее обычным упрямством, и я с облегчением отмечаю, что мелкая, хоть и похудела и осунулась, в целом выглядит вполне здоровой. Невредимой.

— Мы на одной стороне, — подтверждает бывший Висельник. Я узнаю его только по множеству татуировок: без мертвенной бледности, без веревки на шее, без демонических когтей и гребня на спине он слишком непохож на того мертвого-немертвого, которого я в порыве жалости срезала с веревки. Таким, живым и обычным, в куртке пограничника, он кажется почти нормальным, среднестатистическим защитником горожан. Не монстром, бегущим от своей темной природы.

Бриз только фыркает, проталкиваясь мимо него.

— Думаете, дождетесь помощи? От кого, интересно, от вашего Теня, сбежавшего на равнины? Никто не придет, это я вам точно говорю, никто и никогда не приходит на помощь. Так что надо нападать, а не трусливо забиваться в угол. Надо отбивать наш город.

— Это уже не наш город, — монстр-пограничник спокойный, сдержанный. — Наш дом теперь здесь.

— А твоим он и не был, — сплевывает сестра. В ней словно бы что-то изменилось, надломилось, и темная злоба проступает в этих надломах, сочится наружу, выплескивается в резких, колких словах. — Зато моим был. И я хочу его обратно. А ты…

— Бриз! — останавливает ее голос капитана. Осекает, вынуждает умолкнуть. В голове проносится такая неуместная сейчас мысль, что именно этого сестре всегда не хватало — дисциплины, отца. Нормального, в меру строгого, но действительно заботящегося о ней отца.

— А что я? — низко и хрипло переспрашивает мелкую Висельник, игнорируя недовольство Сумрака.

— Ник! — капитан пограничников вздыхает — тяжело, устало. Это ведь не так просто — управлять неуправляемыми, примирять непримиримых, а еще защищать выживших, укреплять ярмарку, место, чуждое пограничникам по самой своей природе.

— Монетку в помощь страдающим городским магам? — голос бесшумно подошедшего заклинателя пугает меня.

Браслеты на вытянутой худой руке тихо позвякивают.

Я даже не почувствовала его. Не разобрала ноток его магии в пульсирующей магической паутине ярмарки, не выделила. И дело даже не в Шансе, не в его силе — яркой, заметной, затемняющей все слабые энергетические всплески вокруг нас. Дело в том, что он, Тухля, мой старый друг, ощущается как сама ярмарка, вся ярмарка — гниль и благовония, броская, дешевая магия и скрытая мощь.

Как я могла не заметить этого раньше?

— Невежливо, знаешь ли, подслушивать, подруга, — укоризненно качает головой Тухля, но взгляд его неотрывно прикован к Шансу. — И приводить гостей, не спросив хозяев.

— Да я и сама гость, — тихо фыркаю я. — В прошлый раз ты явно дал это понять.

— Но ты вернулась, потому что это твой город.

— И твоя ярмарка, маг, — негромко произносит Шанс. — Этого никто не оспаривает.

Мгновение мужчины напряженно вглядываются друг в друга. Я подсознательно жду какой-то едкой реплики от Тухли, чего-то насмешливо-привычного, но он молчит. Только улыбка кривит узкие губы.

Теплая рука ложится на мое плечо. Я не оборачиваюсь — телом чувствую, кто же подошел ко мне сзади, кто же так по-хозяйски, уверенно, приобнял и привлек к себе. Охотник.

На равнинах, с того самого момента, как к нам присоединился Шанс, демон не позволял себе ничего такого. Ничего лишнего, ничего личного. Ни единого касания, кроме необходимых, ни одного случайного долгого взгляда. Он был спокоен, собран и отстранен, будто бы не было того разговора между нами, не было продолжения. И сейчас, когда он вот так легко обнимает меня на глазах Шанса и Тухли, я чувствую только глухую злость.

— Нашли время авторитетами мериться! — огрызаюсь я, сердито вырываясь из рук Охотника. — Мы здесь по делу, Тух, мы ваше подкрепление и единственная возможность отбить город.

***

— Я смотрю, ты уже не так рвешься в бой, — Тухля, привалившийся к широкому стволу дерева, раскинувшего ветви прямо над временным штабом пограничников, смотрит на меня чуть насмешливо.

Я только фыркаю.

— Не хотелось бы мне попасться на допрос к Сумраку, окажись мы по разные стороны.

Под внимательным и настороженным взглядом капитана рассказать пришлось почти все, что удалось выяснить о колдуне и его предполагаемой банде, опутавшей сетями город. Сумрак хмурился, задумчиво мерил шагами палатку и задавал мне вопрос за вопросом:

“Сколько колдунов может находиться под контролем? Насколько велика их сила? Известно ли мне о ком-то конкретно? В чем именно заключается помощь Черной банды? Так, получается, нужно подобраться вплотную к жертве, чтобы нанести решающий удар? Нужно ли присутствие Шанса рядом? Ведьма ли Бриз? Может ли она помочь? А Тень?”

Сейчас от одних только воспоминаний голова трещит. Я с тоской думаю, как хорошо было на равнинах, как просто. Одна, да, но не приходилось ни оправдываться, ни уговаривать, ни слушать и соглашаться, что нужен общий план совместной, четко размеченной атаки.

Обессилено опускаюсь на землю.

— Там сейчас Шанс, — кошусь на старого друга, вернее, на его тощие коленки, торчащие сейчас на уровне моих глаз. — Разве не хочешь послушать, что он скажет? Или что, все равно верные служки донесут?

— А тебе на земле не холодно, подруга? — вопросом на вопрос отвечает Тух. — У меня, если ты еще не заметила, шатер есть. Довольно уютный.

Качаю головой.

— Туда еще идти надо. Не могу.

— Хочешь, на руках донесу? — со смешком предлагает маг. — Если только кое-кто мне челюсть не свернет.

— Не думаю, что кое-кого это волнует так сильно. А вот ты Шансу был явно не рад.

— Не рад, — легко соглашается Тухля. — Не поверишь, я мало кому в своей жизни рад. Особенно равнинным. Особенно черным. От них всегда очень много проблем. А вот помощи…

— Так что ж ты не там? — махаю рукой в сторону палатки. — Послушал бы, возразил, где надо.

— А где надо? И надо ли? Не думаю, что мнение ярмарочного полудурка кого-то волнует, Лу. К тому же все прекрасно знают — я в пекло не полезу. И в петлю не тороплюсь.

— Петля нас сама найдет, — хмыкаю я. — Все мы тут будущие висельники.

Запрокидываю голову, чтобы взглянуть городскому магу в лицо. Ни тени улыбки. Конечно, сейчас нам всем не до смеха над вымученными шутками.

Словно в подтверждение моих слов, с равнин доносится протяжный и полный какой-то жуткой тоски вой демонической твари. Дикой твари, нормальной.

Усмехаюсь, горьковато думая, как быстро “нормальность” стала чем-то редким и относительным. Слишком размылись границы, слишком легко стало переступать через усвоенные с детства законы и правила. Прежняя Луна не сидела бы так спокойно на холодной земле рядом с палаткой пограничников, безо всякого страха думая, что завтра выступит с ними на одной стороне. Вопреки всему, вопреки всем предубеждениям.

Привычный мир изменился. Изменился окончательно, бесповоротно. Даже если мы это переживем, выдержим, выстоим и свергнем Правителя, то старые понятия потеряют смысл. “Пограничник”, “ведьма”, “чистое человечество” — все исчезнет, перемешается, переродится во что-то совершенно иное. А если не сможем, не справимся… что ж, перемены все равно будут. Только для мертвых все одно.

Последнее Желание напоминает о себе ноющей болью. Морщусь, глядя на протянутую узкую ладонь Тухли. Ладонь друга — надежную и крепкую, как сейчас и нужно.

Маг рывком вздергивает меня на ноги.

Мы идем вдоль пестрых шатров, костров, торговых рядов. Ловлю любопытные взгляды ярмарочных обитателей и гадаю, знают ли они, что где-то там, в желто-красной палатке за нашими спинами, решается их судьба. Понимают ли, как хрупко это затишье перед бурей, которая вот-вот обязательно начнется.

— Как думаешь, договорятся? — спрашиваю я, не глядя на старого друга, поддерживающего меня под руку. — Или предрассудки победят?

— Капитану доверяют, — не вижу, но чувствую, как Тух передергивает тощими плечами. — Он не Лютый, воздух не перекрывал. Как говорится, жил и давал жить другим. Нормально, заметь, жить. Поэтому наши готовы прислушаться к нему… при условии, конечно.

— При условии, что в случае победы прислушаются к вам?

Маг не отвечает.

— Уверена, вы и поражение переживете. Договоритесь, вывернетесь. Ярмарка выживает всегда.

Тухля коротко фыркает, останавливаясь у знакомого пестрого полога.

— Поверь мне, подруга, чтобы выкрутиться, надо иметь нормального противника. Нормального — в смысле, не безумного. А можешь ли ты сказать такое о нашем славном Правителе? Или о его гвардейцах? А уж твари нас точно слушать не будут.

— Некоторые из тварей разговаривают, — вспоминая Висельника, произношу я. — И некоторые из них все еще среди нас.

Тухля кривится.

— Ты про Ника, как я понимаю.

— Ника, — эхом повторяю я, словно пробуя на вкус. — Да, пожалуй, звучит лучше, чем Висельник.

— Он не маг, веревку на шее таскать не придется. А так хоть детишек не пугает, как верно заметил наш капитан.

— Который, разумеется, его допросил?

— Разумеется, — криво улыбается Тух. — Давай внутрь, Лу, не торчи на пороге. Примета, говорят, дурная.

Приглашающе откидывая полог, маг легонько подталкивает меня в спину. Моргаю, позволяя глазами привыкнуть к полумраку.

— Ты же знаешь, что я видела его мертвым. Висельника. А теперь он жив, и, как я посмотрю, пользуется доверием Сумрака.

— Ты же знаешь, — в тон мне отвечает Тух, — весь город считал мертвой тебя. А теперь ты здесь и тоже, так скажем, нашим безграничным доверием пользуешься.

— Я-то просто ведьма…

— Просто ведьма? Ну-ну, просто Черная ведьма, притащившая на хвосте скаута Черной банды. И это я про демона молчу, — Тухля наклоняется к жаровне, ворошит палочкой угли. Палатка наполняется приятным сухим теплом. — Сейчас времена такие, Лу, все друг другу доверяют. Умеренно. Условно. А Ник, ну, он срезал татуировки. Прямо с кожей, так, знаешь, напоказ. Типа, можете меня не опасаться, я человек для себя, мной никто не владеет. Бриз впечатлило.

Я содрогаюсь, представляя реакцию сестры. Тух смеется.

— Ну, если честно сказать, она его и спровоцировала. Вы с ней похожи — обе не торопитесь доверять чужакам. Бриз очень громко утверждала, что Висельник точно заслан к нам Правителем, про жену его сумасшедшую вспоминала, про крюки и цепи для ручных зверушек-тварюшек. И что тварей таких в туннелях полным-полно, а Ник у них предводитель и атаман.

— И что?

— Скажем так, Висельник немного расстроился. Потом пришлось подыскать ему татуировщика из ярмарочных… когда кожа на место отросла. Регенерирует, конечно, как тварь. Но в нашей ситуации такими союзниками не разбрасываются.

— А союзник ли он?

— Сложные вопросы задаешь, Лу, сложные. И если мелкую Бриз я еще понимаю — она такого навязчивого поклонника сроду не встречала — то уж ты-то…

— Поклонника?

Тухля закатывает глаза.

— О мужчинах, девочки, без меня беседуйте. А со мной лучше о деле. Могу, например, энергетическое зелье сварить. Пригодится.

Разглядывая его спину, думаю, что зря я поддалась на уговоры. В шатре старого друга слишком тепло и уютно, и мелькнувшая было идея в одиночку пробраться в город кажется все менее и менее привлекательной, а в сон клонит все больше.

— Черный скаут считает, что лучшее время для атаки еще не пришло, — словно читая мои мысли, бросает ярмарочный маг, принципиально не называя Шанса по имени. — Утверждает, что искажение магических потоков вокруг города может означать лишь одно — наш колдун готовится играть в открытую. В ближайшие дни, последние дни осени, все должно решиться.

— Но как мы узнаем, где, как и когда он нападет?

— Никак. Поэтому дожидаться его хода — глупо. Завтра вечером Правитель дает официальный прием в честь своего переизбрания. Почти все, кого еще защищает купол света над городом, будут там. Ну и нам пора нанести ему официальный визит. Изъявить, так сказать, волю народа. Перекроем все входы и выходы, окружим особняк. А дальше — дело за тобой. Чик — и ладно. Так ведь?

— Да, если отсечь силу колдуна от его гвардейцев, все станет гораздо проще, — я задумчиво кручу в пальцах нитяной браслет и вдруг вспоминаю кое-что еще. — Безмолвный Ужас отмечал ведьм браслетами. По его словам, они частично блокировали их магию. Если, конечно, работали.

— Работали и работают, — в голосе Тухли сквозит ничем не скрываемое раздражение. — Благодаря твоему мертвяку некоторые ярмарочные ведьмы сейчас даже примитивный амулетик зачаровать не могут. Хотя он сам, казалось бы, мирно сдох. Но вот и после смерти от него одни проблемы.

— Может, не только, — не совсем уверенно предполагаю я. — Он ведь пытался подобраться к Правителю, значит, мог ослабить его сторонников…

— Сторонниц, — хмуро поправляет маг, но я и сама это понимаю.

В документах, которые я нашла в квартире Теня, были только женские имена. И сейчас, глядя на то, как Тухля возится с жаровней, я вдруг вспоминаю, что действительно видела такой браслет у женщины, которая не могла не иметь никакого отношения к Правителю.

На руке его безумной жены блестела до боли знакомая полоска металла.

Неужели мертвый колдун нам уже помог? Неужели ослабил одну из подчиненных ведьм? И одна ли она была?

— Я бы особенно не надеялся, — бурчит Тух, и я понимаю, что сказала все это вслух. — Огния, жена Правителя, тихая сумасшедшая. Он ее на люди не выпускает.

— Еще бы, если она его главный сосуд, откуда он черпает колдовскую силу! Черный Пепел меня тоже не очень-то выпускал, когда я… — под пристальным взглядом друга я умолкаю.

— То есть Безмолвный Ужас проник в дом Правителя и обраслетил его жену? — кривится Тухля. — Незаметненько так, да? А она не кричала, не сопротивлялась и мужу ничего не сказала?

— Может, она хотела помочь, — тихо говорю я. — Ма бы наверняка хотела. Он ведь…

Жестокий и самодовольный.

Вспоминаю кровоподтеки на красивом лице привороженной женщины, руку на перевязи. Она, Огния, неохотно напоминаю себе, тоже страдала. И пусть одна мысль о другой женщине отца поднимается в душе волной злобы и неприязни, я заставляю себя думать о ней с отстраненным безразличием. Она могла бы захотеть помочь Безмолвному Ужасу. Это была бы заслуженная месть садисту, приворожившему ее.

Так мне кажется. Но Тухля лишь скептически фыркает.

Пестрый полог шуршит, пропуская Бриз и Бряка. Демоненок ластится, жмется к ногам сестренки и разве что не урчит, всячески показывая, что нашел второго в своей жизни человека, который ему нравится. А Бриз… Бриз, замершая на пороге, смотрит на меня со смесью радости и недоверия.

— Не думала, что ты вернешься, — говорит она вместо приветствия. — Даже не поверила, когда капитан сказал.

— Как видишь, — выжимаю из себя улыбку, надеясь, что получается не совсем вымучено. — Я здесь, мелкая.

— Вижу…

Она не подходит, не бросается в объятия — лишь глядит настороженно, не решаясь приблизиться.

Молчание затягивается.

— Бриз…

— Атаковать будем завтра, — на одном дыхании произносит сестра. — Капитан просил это передать.

Она разворачивается, полная решимости уйти. И в ту же секунду я понимаю, что если она пересечет порог, растворится в вечерней ярмарочной суете, это будет все, точка. Последний выстрел в полуживой труп наших отношений.

— Бриз!

Сестра не оборачивается.

— Думаешь, я не понимаю, что ты уйдешь, как только получишь свое? — хмуро произносит она. — Твоя жизнь давно уже не здесь, не в этой… дыре. У тебя впереди свобода, сила, красивые мужчины…

Тух издает короткий смешок.

Бросаю на него сердитый взгляд, но маг только глаза закатывает.

— Это мой город, мелкая, — с нажимом произношу я. — Разве я это не доказала? Тогда почему ты до сих пор не веришь, что я пришла, чтобы остаться. С тобой, с Тухлей… с семьей.

Тух фыркает снова.

— И Шута в лечебнице навещать, — вполголоса вставляет он. — Для полноты семейной картины.

Бледные губы сестры кривятся в горьковатой улыбке.

— Я тоже ведьма, Лу, и ведьма неправильная. Ты сама это прекрасно знаешь. И скажи, есть ли у меня шансы найти свое место в твоем мире? Правду скажи — есть?

— Нет, — тихо произношу я. — Потому что тебе не надо ничего искать. Твое место в моем сердце, мелкая, оно только твое. С того момента, когда я впервые тебя увидела — беззащитную, маленькую — я поняла, что больше не одинока. Хочешь, расскажу об этом? Хочешь, расскажу тебе все?

Бриз качает головой — но медленно, неуверенно. Губы сестры дрожат, пальцы судорожно комкают край блузы.

Достучалась, все-таки достучалась.

Я мягко похлопываю ладонью по низкой лежанке, предлагая сестре сесть. Бряк понимает намек быстрее мелкой — запрыгивает, сворачиваясь черным клубком у моего бедра.

— Останься, Бриз. Нам о многом надо поговорить.

Она остается.

Охотник приходит ночью, когда ярмарка затихает. Я лежу, вслушиваясь в тихое размеренное дыхание спящей Бриз, расположившейся на подушках в углу шатра. Горло чуть саднит — мы говорили слишком много и слишком долго. Есть и усталость, но усталость приятная, легкая.

Лежанка прогибается под весом демона. Чувствую прикосновение горячих рук, твердое тело прижимается к моей спине. Дыхание щекочет кожу.

— Спи, искорка. Завтра тебе понадобятся силы.

В его объятиях так спокойно, что я засыпаю почти сразу.

***

Где-то в глубине души я понимала, что так все и случится. Осознавала еще тогда, когда уходила на равнины за подмогой, за силой. Точно знала, что вернусь, и будет уже практически поздно.

И практически — это в лучшем случае.

Холодный ветер сдирает последнюю листву с низко нагнувшихся над узкими улочками деревьев. Осень в своем закате, жестокая и холодная, твердой рукой прибрала себе все. Простерла хмурые тучи над угрюмо замершим в сумраке городом, затянула белесым туманом истертые камни мостовых, лишила света, тепла, защиты. Отдала на откуп чудовищам.

И вот он, мой родной город, который я ненавидела и принимала, отпускала и вновь находила. Сейчас он, чужой, пустой и опасный, встречает смельчаков с заговоренными фонарями мрачной тишиной, будто напоминая, что многое уже потеряно и эти улицы принадлежат уже не им.

Где-то вдали, словно чуя кровь, воет демоническая тварь.

Гвардейцы появляются из тумана — темные силуэты с арбалетами наперевес, магически неощутимые, мертвые. Выстраиваются ровными рядами, замирают, словно ожидая команды. Я чувствую, как напрягается тело демона рядом со мной, слышу, как капитан Сумрак передергивает затвор заговоренного обреза, будто сигнализируя пограничникам, как перекидываются парой коротких слов городские маги. Воздух трещит от сгустившейся энергии.

Одержимые марионетки Правителя не двигаются с места. Их не пугает наш отряд, не пугает сильный демон за моей спиной. Они не боятся ни пограничников, ни колдунов. В пустом сосуде их живых тел нет места для страха. Только смирение. Только покорность.

Магия загорается на моих ладонях. В ее бело-голубом свете я вижу лица тех, кто выстроился передо мной — пустые, но пугающе знакомые лица. И я не могу шевельнуться.

“Эх, Луна-Луна”, - всплывает в памяти как пощечина.

Смотрю в подернутые мутью глаза бывшей воспитательницы и понимаю, что она уже никогда больше не произнесет этих слов. Она меня даже не вспомнит, девчонку, вечно влипавшую в неприятности. Сейчас она передо мной — неприятность — и это до боли иронично. И горько, потому что я узнаю не только ее. Я знаю слишком многих из тех, кто преградил нам путь.

Повариха, соседка Лазурной Волны, подкармливавшая нас с Тухом в далеком голодном детстве. Те, с кем бок о бок приходилось убирать урожай на обязательных полевых работах, бывшие мальчишки, с которыми мы когда-то играли в “демонов” и “пограничников”. Все эти люди, люди полузабытого прошлого, люди моего города, сейчас пусты и послушны воле Правителя.

— Чертовщина какая-то, — шепчет кто-то за спиной.

Чувства, всколыхнувшиеся внутри, сдавливают горло, и магия на моих руках гаснет, погружая нас в жутковатый полумрак.

Охотник первым выступает вперед. Он спокоен и уверен, холоден и бесчувственнен, и впервые за долгое время я боюсь не того, что мы не сможем выйти победителями из очередной схватки. Я боюсь именно победы.

— Стой, — тихо прошу я. Знаю, что он услышит — он меня всегда слышит. Кладу руку на его напряженное плечо, и потусторонняя энергия чуть покалывает пальцы. — Они живые. Они делают это не по своей воле.

Но слышит меня не только Охотник.

— У нас нет выбора, Луна, — голос капитана Сумрака звучит негромко и устало. — Они уже не те, кого ты помнишь. Пустышки — это уже не люди.

И, словно бы в подтверждение его словам, ближайший гвардеец вскидывает арбалет. Магический приказ — чужой, злой, щиплющий язык гарью — разрушает хрупкое перемирие. Мертвой, бездумной лавиной гвардейцы налетают на нас.

В сгустившемся сумраке тает призрачный смех.

***

ГЛАВА 21. ЛУНА ЛЖЕЦОВ

***

Я вздрагиваю, когда стрелы гвардейцев вонзаются в темный заслон, воздвигнутый магами вокруг нас, застревают острыми иглами наконечников, частично прорвав энергетический щит. Этот смех, безумный, хриплый, надорванный, отчего-то кажется слишком знакомым, как будто бы я уже слышала его, и не только в темноте туннелей под городом. Только вот Светлый Человек, кошмар моего детства, на моей памяти никогда не смеялся.

Может, убийца этого и хотел. Столкнуть нас лицом к лицу с прошлым, запутать, чтобы мы растерялись, замешкались. Чтобы не смогли поднять руку на бывших соседей, друзей, любимых. Чтобы сомнения червем вгрызлись в душу, не позволяя завершить задуманное. И тогда безвольные гвардейцы просто уничтожили бы нас.

Но капитан Сумрак не теряется. Закаленный боями, ожесточенный потерями, он командует нашей маленькой армией четко и хладнокровно. И маги, сцепив руки, чтобы объединить силы, держат щит, а пограничники отстреливаются.

Но все равно мы не можем сдвинуться с места.

— Надо прорываться к центру, — произношу я, надеясь, что Охотник меня услышит, и мой голос, тихий и хриплый, звучит как чужой. — Время уходит, скоро Правитель сообразит, что происходит, и опять сбежит. А я не могу…

Я недоговариваю. Пелена тьмы, разделяющая нас и гвардейцев, бледнеет, тает, и стрелы осыпаются на землю — только чтобы освободить место новым.

Вскидываю руку.

Магия, белая и холодная на моих пальцах, жгучая, сильная и истинно моя. Первый гвардеец отшатывается, словно бы на секунду вспоминая о страхе, но второй попадает четко под разряд. Его лицо, безжизненное и пустое, не выражает боли, рот не раскрывается в предсмертном крике. Он просто падает… и на его место встает другой.

Их много, слишком много. Они выныривают из затянутых туманом проулков, один за другим, равнодушные к поджидающей их верной смерти. Знакомые, незнакомые, женщины, мужчины… Кажется, что весь город здесь, весь город обезумел, и нам больше некого спасать, не за что бороться. Колдун — Правитель — победил.

Что-то меняется во влажном, промозглом воздухе. Запах гари теперь острее, ярче. Ощутимее. Как будто вместе с осенью, вместе с цепким холодом и ранними сумерками набрал силу и колдун. Напитался ею, наполнился — и вдохнул неоспоримый приказ в головы своих послушных слуг. Отправил жестоко и жестко подавлять сопротивление.

— Где же он? — сквозь зубы выдыхаю я. Вглядываюсь в лица гвардейцев — знакомые, но не те.

Туман, туман. Стелется по земле как дым, затягивает город. В белесой пелене так трудно кого-то отыскать, найти. Не видно уже и огней центральных улиц, ни единой искорки света. Только гвардейцы с арбалетами, новые, новые и новые…

Стрела царапает плечо. Первая, но едва ли последняя.

Дым-туман, пропитанный чужой магией, забивает ноздри, душит, не дает глубоко вдохнуть. Какой же тонкий расчет — взять не силой, а просто массой безвольных, равнодушных к собственным жизням тел!

Ярость загорается внутри, слепящее-белая как луна безоблачной южной ночью. Закрываю на секунду глаза, перестраиваюсь — и вот передо мной уже мерцает сплетение рыжих колдовских нитей, связывающих гвардейцев друг с другом, превращая в гигантское многолапое чудовище. Но источника, самой яркой точки, нет — магия разлита в холодном воздухе, совершенно одинаковая в каждом гвардейце, и стоит лишь кому-то погаснуть — погибнуть — как остальные начинают светиться ярче, набирая силу.

— Убивая одного, мы делаем сильнее других! — вскрикиваю я.

— Потому что магический контур между ними замкнут, — негромко произносит Шанс рядом со мной. — А они сами лишь сосуды.

Оборачиваюсь к разведчику.

Он спокоен, может быть, даже спокойнее, чем капитан пограничников. Смотрит на меня так, словно ждет, что я догадаюсь, осознаю, что же значит этот взгляд.

И я понимаю.

Сила. Сила, данная мне Черной бандой в качестве прощального подарка, нитяной браслет, превращающийся в острый черный клинок, способен отсечь предводителя от его подчиненных. Обезоружить. Уравнять наши силы.

— Как мне его найти?

Я почти кричу — шум боя заглушает голоса, и мне трудно расслышать ответ Шанса.

— Ищи источник. Отключись от всего остального, ищи только его.

Это сложно, почти невозможно — закрыть глаза на разверзшийся вокруг хаос, на союзников, гибнущих один за другим. Заглушить энергетический шум, всплесками сопровождающий каждую смерть.

Тяну руку в попытке поймать ладонь разведчика, взять часть его силы, но нахожу демона. Охотник снова рядом, почти безмятежно спокойный в этом море смерти, страха и боли. Сжимает мои пальцы, позволяя впитать каплю потусторонней энергии.

И вот она, нить, кажущаяся ярче других. Тянется в сторону от бедных кварталов, где развернулось противостояние, ныряет под землю.

Туннели. Конечно, туннели.

Я делаю шаг, и темнота поглощает меня.

***

Капает вода. Сырость, гниль — запахи туннелей возвращают в недалекое прошлое, к судорожному бегству от острых зубов демонических тварей. Тварей, вопреки всему здравому и не здравому смыслу, послушных воле колдуна.

Невольная дрожь проходит по телу. Отчего-то именно внизу, в непроглядной тьме под землей, я чувствую себя уязвимой и беспомощной. Хотя когда-то здесь была площадка для наших детских игр, когда-то именно в этой темноте мы с Тухлей спасались от неприятия и жестокости. Но сейчас все изменилось, исказилось и извратилось до неузнаваемости. Стало чужим.

— Осторожнее.

Никаких тварей — путь преграждает магический заслон. Сплошная стена рыжевато-серого пламени предупреждающе вспыхивает, стоит только приблизиться. Чувствую чужеродную энергию, вплетенную внутрь, знакомый горьковатый привкус щиплет язык. Колдун заметает следы.

Сожжет? Предупредит колдуна о погоне? Я щурюсь, вглядываясь в узор колдовских нитей. Магия слабая, убрать преграду можно одним щелчком. Только вот…

— След пропадет, — будто читая мои мысли, произносит Охотник. — Попробуй распутать.

Киваю, соглашаясь. Если осторожно, по кусочку, разобрать магический заслон, можно сохранить нашу путеводную нить.

Подцепляю первый энергетический узел.

— Зачем ты здесь, Охотник? — я задаю вопрос, который так давно не давал мне покоя.

— Здесь? — в его голосе слышится легкая насмешка. — Я здесь, потому что ты здесь.

— Нет, — я раздраженно встряхиваю головой, и нить магического плетения в моих пальцах опасно дергается. — На кого ты охотишься? Почему ответил на мой зов? Ты ведь… Охотники всегда идут своими путями, — повторяю я слова Шанса.

Демон усмехается.

— Охотник. Я один, Луна, единственный Королевский Охотник.

— И ты не отвечаешь, — хочу посмотреть на него, заглянуть в глаза, взглядом передать, как мне надоели недомолвки и недоверие между нами, но не могу позволить себе оторваться от распутывания узелков. — Кого ты ищешь?

Он все же отвечает. Неохотно, но отвечает.

— Предателя, скрывшегося в вашем мире. Того, кто предпочел быть разорванным в клочья завесой, лишь бы не отвечать за свои поступки. Того, кто выбрал некое подобие жизни среди вас.

— Почему подобие? И, если его разорвало, как он вообще может жить?

— У него нет собственного тела, а энергии, чтобы создать временное, недостаточно. Но его душа, пусть искаженная и искалеченная завесой, все еще существует. Поверь, ему хватает сил подчинять себе одно чужое тело за другим. К тому же ему помогли.

Холодок проходит по коже.

— Кто в здравом уме будет помогать демону захватить человеческое тело?

— Тот, кто хочет получить в свои руки идеальное оружие. Подумай, искорка, какой силой может обладать демон, занявший тело колдуна. Не связанный с призывающим, ограниченный лишь возможностями того сосуда, который он занял… А главное — его не так просто найти. Он неотличим от обычного человека.

— Но как тогда им можно управлять?

— С трудом. Но можно самонадеянно полагать, что беглец, вздрагивающий от каждой тени за спиной, будет вечно благодарен за предоставленный ему шанс. Ну и, — фыркает демон, — клановая метка на теле сосуда не помешает. Сильная клановая метка.

— Метка банды.

Я невольно вздрагиваю. Черный Пепел — вот кому бы точно хватило дерзости такое провернуть. И мне ли не помнить, как мастер Черной банды любил эксперименты. В поисках мифического всемогущества он был на многое готов.

А не он ли?..

Нет, Охотник ведь не нашел своего беглеца в лагере банды. Демоница сказала, что там уже нет того, кого он ищет. Уже.

Вот только Шанс, бессменная правая рука мастера, зачем-то отправился с нами. Неужели он раньше Черного Пепла осознал, что послушное орудие сорвалось с поводка. Неужели…

— Только не говори, что этот беглый демон — мой отец! — вскрикиваю я. — Ты ведь ответил на мой зов, значит, тебе было выгодно быть рядом. Значит…

— Лу, — мягко, предостерегающе произносит Охотник.

Но уже поздно. От резкого движения узелок под моими пальцами лопается, выпуская разрушительную энергию наружу. Огонь вспыхивает ярче, и я едва успеваю отшатнуться.

След колдуна, ведущий во мрак, обращается в пыль.

Я с яростью прикусываю губу, почти удовлетворенно ощущая железистый привкус крови на языке.

— Искорка…

Наши взгляды встречаются.

— Ты сам сказал, — с холодной злобой произношу я, — что ты Королевский Охотник. Ищешь беглого преступника. Это твоя цель, это твоя главная забота. Что, хочешь, чтобы я поверила, что ты со мной ради меня? Что ты просто решил сделать небольшой крюк и попутно забрать обещанную тебе женщину? Не верю!

— Я чувствую на тебе следы его воздействия, — Охотник отвечает ровно, спокойно. — Да, именно поэтому я ответил на твой зов. Да, отчасти потому я и следую за тобой. Да, в той нити, которая сейчас разорвалась, тоже был след моего беглеца. Но это ничего не меняет между нами, искорка.

— Разве? Почему тогда мне кажется, что ты играешь мной как пешкой в своей игре. Что вы все играете мной…

Глаза жжет. Я разворачиваюсь во тьму, краешком сознания понимая, что в хитросплетении туннелей едва ли найду правильный путь. Но все равно, пусть глупо и так несвоевременно, хочется оказаться как можно дальше от Охотника, как можно дальше от воспоминаний о том, что же было между нами на равнинах, и как я доверилась, раскрылась…

И я бегу — пусть даже и знаю, что демон меня все равно догонит.

— По крайней мере, я с тобой честен, — голос Охотника несется мне вслед, чуть приглушенный расстоянием. — Ты можешь сказать такое о других?

***

Я остываю быстро. Остываю — и тут же жалею о своих словах. Оборачиваюсь, но Охотника за спиной нет, хотя, казалось бы, пару мгновений назад я ощущала его присутствие. Туннель темный и пустой, и я с неожиданной остротой понимаю, что я снова одна.

Вдох, выдох.

Он не мог просто так уйти, не мог исчезнуть. Да, мне не раз говорили, что Охотник идет своим путем, но наши пути совпадали, и я…

Тогда, на равнинах, я всем своим существом чувствовала, что имею для него значение. Что я не просто случайная ведьма, которой он воспользовался, чтобы пройти через завесу. И вопреки всему, что я только что наговорила, вопреки всему, что знаю о демонах, я ощущаю неправильность происходящего, чужое вмешательство.

Руку, куда впилось Последнее Желание, жжет.

Охотник не мог просто исчезнуть. Мысленно тянусь к нему, но не нахожу — только блок, магический блок, отсекший его, но пропустивший меня.

Такое уже было — в квартире Теня.

Моргаю, переходя к колдовскому зрению, и напряженно вглядываюсь в окружающую темноту. Туннели испещрены энергетическими следами — затухшими, старыми и более свежими, оставленными и не вытертыми, наверное, по недосмотру. Уже знакомая гниль, гарь и горечь, но и что-то еще, неизвестное, какая-то странная, будто бы безвкусная и бесцветная магия примешивается к блекло-рыжему следу.

Магия, не имеющая тотемных ноток. Бездушная магия.

— У меня отличная защита, не так ли, Принцесса? — шелестит до дрожи, до боли знакомый призрачный голос.

Он где-то совсем рядом, Безмолвный Ужас, мертвый колдун-убийца, но я не могу его увидеть. Есть только голос — пугающий, эхом отдающийся от неровных стен туннеля.

— Когда-то ты бы на многое пошла, чтобы уметь ставить такой барьер, да, Луна? Но, конечно, до того, как решила отдаться худшему из демонов, — он словно бы осуждает меня. Осуждение сквозит в его словах — холодное и едкое.

Руки сами собой сжимаются в кулаки. Какое право имеет он — мертвый, колко-ехидный, зло и резко высмеявший мои чувства к нему. Пусть отрицаемые, пусть неприемлемые, но настоящие, живые.

Я разворачиваюсь, не отвечая, молча. На душе отчего-то вновь противно и горько.

— Ну куда же ты? — насмешливо летит мне вслед.

— Выполнять твое Последнее Желание, — огрызаюсь я. — Заканчивать с тем, куда ты меня втянул, лживый труп.

Он материализуется прямо передо мной, останавливая. Впервые появляется так далеко от кладбища, впервые просвечивает не пожухлой травой и могильными крестами. Он словно бы набрал силу, которую по всем законам природы должен был растерять, с каждым днем уходя все дальше и дальше за грань.

Призраки тают. Исчезают, растворяются, рассыпаются по мере того, как истончается связь, удерживающая их в нашем мире. Но Ужас… Безмолвный Ужас остается — цепкий и злой, как ночной холод поздней осени.

— Не рада мне, — кривоватая усмешка застывает на светящихся призрачных губах. — А я-то пришел тебе помочь, Луна.

— Помочь? — переспрашиваю я. — И как же? Избавить от всех союзников своей чудодейственной магией?

— Какая ты… неблагодарная, — морщится призрак. — Не я ли направил тебя по верному следу? Не я ли посоветовал обратиться за силой, которая тебе так необходима? — полупрозрачная рука касается тонкого нитяного браслета на моем запястье.

— А не ты ли, труп неупокоенный, втянул меня во все это дело? Не будь тебя, не было бы и верных следов, и нужной силы.

— Ой ли, — фыркает Ужас. — Сила нужна всегда, Принцесса, тебе ли это не знать. Сила освобождает, дает неуязвимость. Не об этом ли ты мечтала по ночам, когда прожигала дыры в отцовских сапогах полным ненависти взглядом? Но только на одной лишь ненависти далеко не уедешь. Ей даже демона не накормить, слишком примитивно. Надо глубже… чувствовать. Любить.

— Что-то ты многовато знаешь о демонических аппетитах, колдун. Сам-то чем кормил?

Улыбка вновь возникает на призрачных губах.

— Стоит ли тратить время на меня, Лу? Стоит ли говорить обо мне? — он подлетает почти вплотную, прозрачный, сияющий какой-то слишком знакомой, слишком родной магией.

Моей магией.

Я отступаю, с тихим ужасом осознавая, почему же он не тает.

— Подожди-ка, — призрак Безмолвного Ужаса догоняет меня, обволакивает. Он неожиданно плотный и густой, как молочно-белая мгла ядовитого тумана, и от соприкосновения с ним кожу неприятно покалывает.

Дергаюсь, как попавшая в силки тварь, отчаянно пытаясь освободиться, вырваться, но лишь больше завязаю в нем.

— Да не бойся ты, — в словах мертвого колдуна проскальзывает раздражение. — У нас общий враг и общая цель. И средства общие. Но к сожалению, из нас двоих материальна только ты.

— Это не повод в меня вселяться, — усилием воли заставляю свой голос звучать ровно. — И размазываться по мне, как грязь по сапогам, тоже не надо. Отпусти!

— А я и не держу, — почти в самое ухо выдыхает Ужас. — Просто хочу пригласить в гости. И одарить скромными дарами.

— Еще скажи, конфетку подаришь.

— Не конфетку, — он, наконец, отпускает меня. — Не конфетку, Лу, а силу. Ту самую, без которой ты не справишься с моим убийцей.

Призрак дотрагивается светящейся ладонью незаметной выемки в стене, кивком головы призывая повторить его движение. Под моей рукой камень поддается и проскальзывает внутрь. Часть стены отъезжает в сторону, открывая чернеющий проход.

— Пойдем, — зовет Безмолвный Ужас. — Теперь защита квартиры тебя пропустит.

***

Узкий темный колодец, бывший когда-то черным ходом или вентиляционной шахтой, поднимается вверх ржавыми ступенями. И точно так же — вверх, по спирали — тянутся энергетические следы. Множество тонких, отдающих гарью и гнилью нитей, старых и относительно свежих.

Тот, кого я ищу, тоже был здесь. Не раз и не два, и от этой мысли вдруг становится не по себе.

Я поднимаюсь вслед за Безмолвным Ужасом, белым огоньком летящим впереди, и вскоре различаю пятно открытого прохода, через которое пробивается неяркий свет. Распахнутые деревянные створки чуть покачиваются от легкого сквозняка.

Квартира Теня. Когда-то она казалась мне трагично-безмятежной, застывшей. Но тогда я и вошла через дверь, а не вылезла, как трусливый любовник, из шкафа. Шкафа, таящего в себе выход к сети подземных туннелей.

— И что еще я о тебе не знаю? — оборачиваюсь к своему проводнику, зависшему у окна.

Жду привычного уже уклончивого ответа или очередной насмешки, но лицо призрака словно бы застывает.

— Что ты не знаешь, Лу? — с какой-то легкой горечью переспрашивает он. — Ты моя единственная надежда.

Вдыхаю. Жадно втягиваю воздух — застоявшийся, спертый. И выдыхаю, надеясь, что глупое сердце перестанет учащенно биться.

Опять. Снова.

Лучше уж полупрезрительное “Принцесса” и насмешки, чем это внезапно яркое, болезненное напоминание о прошлом, нашем ушедшем прошлом. И том, что когда-то я действительно хотела ему помочь. И отомстить. Отомстить я тоже хотела.

Делаю шаг вперед, к нему. Взгляд падает на алое пятно платья, на женские украшения и рассыпавшиеся листы с женскими именами. Я замираю.

Это лишь отголоски. Отголоски старых чувств.

— Зачем ты привел меня сюда? — мой голос звучит ровно. — Похвастаться своими победами? — киваю на листы, на платье, на украшения. — Или еще раз напомнить, что ты знал своего убийцу? Близко знал, судя по энергетическим следам, ведущим сюда. Заметь, не к двери, а в шкаф. Так с кем ты встречался под покровом ночи? Неужели с Правителем? Неужели это он любил переодеваться в алое? Или это все-таки была его жена? Прелюбодействуешь?

Ужас смеется.

— Это платье, милая моя ревнивая Лу, не надевал никто. Но ты права, я знал убийцу. Я был даже готов, — он касается светящейся рукой браслета на столике, — бороться. Но вот не вышло.

— Убили. Какая досада! — Не знаю, что заставляет меня огрызаться. Но что-то в нем, Ужасе, что-то в самой этой квартире, в магической защите, отсекшей Охотника, что-то во всем этом не дает мне покоя.

Какая-то маленькая деталь, неприятно царапающая краешек сознания.

Кровь.

Он умер здесь, но крови почти нет — лишь несколько буроватых пятен, въевшихся в половицы. Магия? Тогда кто, кто магией мог убить самого Безмолвного Ужаса?

Моргаю, переходя к колдовскому зрению. Выброс энергии, сопровождающий смерть, был — но и только. Выплеснулась странная магия — та самая кусочная и нецельная, словно бы не имеющая собственного вкуса. Но следов магической атаки нет.

Или не видно.

— Какой у тебя тотем? — разворачиваюсь к Ужасу, задавая самый запретный на равнинах вопрос.

— Огонь.

— Здесь нет огня, — смотрю на него, перетекающе-прозрачного, мысленно проклиная за эту ложь. — Разве трудно ответить сейчас, когда ты все равно уже мертв?

— Мертв. И что? Смерть не повод обнажать душу. По крайней мере, не сейчас. Ты в любом случае на правильном пути, — уже мягче продолжает он. — Ты почти дошла, Лу, ты должна это чувствовать. Остался один последний рывок, один вечер, когда решится все. И я в тебя верю. Верю, что на приеме у Правителя ты будешь самой прекрасной, ты затмишь всех. В этом алом шелке, — прозрачная рука касается платья, растекается легкой дымкой по струящейся алой ткани, — в маске. Роковой маскарад… для моего убийцы. И ты, триумфатор, победительница. Моя прекрасная сильная Луна.

— Я не твоя, — холодно произношу я. — Ты просто зацепился за меня Последним Желанием. Так вышло.

— Нет, — он вновь подлетает ближе, — нет, нет, нет. Это все не просто, Лилит, не случайно. Ты, моя милая сильная девочка, несломленная Черным Пеплом, стойкая. Расколотая, ты смогла собраться вновь. Освободиться. Поверь, я знаю, через какой ад ты прошла.

— Откуда? — с трудом стряхиваю липкий морок его слов. — Откуда ты знаешь, Ужас?

— Я знаю, — и вновь эта улыбка на его губах. И вновь он совсем рядом, полупрозрачный, но какой-то слишком реальный. И голос его обретает неприятную проникновенность. — Разве Принцесса не хочет стать Королевой? Разве ты не хочешь отомстить, спасти город? Разве не хочешь освободиться… и от меня тоже, от Желания, что жжет и давит? Надень браслет на руку моего убийцы, отметь его, и Последнее Желание уйдет, как страшный сон. Исчезнет.

— Ты не ответил ни на один мой вопрос.

— Вопросы, — кривится он. — Вопросы, вопросы. Разве я не знаю, откуда они? Думаешь, не вижу, что ты поддалась сладкоречивому демону, забыла, что они лгут, всегда лгут, и говорят так проникновенно, так осторожно и вкрадчиво, что ведьмы забывают обо всем. Слушают и слушают, и начинают сомневаться во всем, что знают о своем мире, теряют веру в грязную магию, что дает им силы. И гибнут. Гибнут, захлебываясь собственными чувствами. Я не хочу этого для тебя, Луна.

Дышать почему-то все сложнее и сложнее. И думать — я почти пропускаю всегда задевавшие меня слова мимо ушей.

— Почему ты, колдун, называешь магию грязной?

Призрак смеется, и его смех эхом отдается от стен мертвой квартиры.

— Потому что вижу, в какой грязи погряз город, когда колдуны дорвались до власти. Они не должны править, и ты это знаешь, Луна, Лилит, ты это знаешь так близко, как не хотела бы знать. Черный Пепел, твой мастер. Светлый Человек, твой отец. Разве они достойны править? Разве их магию можно назвать другим словом?

— Я тоже ведьма.

— Но ты, — и вот он уже совсем близко, и будь он материален, я бы ощутила тепло его дыхания на коже, — ты другая.

А потом бесплотные губы касаются моих, и магия, чуть покалывая, щиплет язык. Я ничего не чувствую, кроме растерянности, страха и, может быть, отвращения. Он мертв, и я не должна его чувствовать. Он мертв, и я не должна ощущать, как чужая, злая и опасная магия проникает в мое тело, вытягивая что-то исконно мое, глубинное, и передавая просьбу-приказ.

Повторяя просьбу-приказ.

— Найди, найди моего убийцу. Дойди до конца.

***

ГЛАВА 22. ЛОВУШКА ДЛЯ ЛУНЫ

***

Меня окружает пустота — нематериальная, сжимающаяся пустота, похожая на шар сгущающегося воздуха, готового поглотить и раздавить. Пустота, родившаяся внутри в тот момент, когда я ступила за порог квартиры Теня-Ужаса, этого странного, чужого и жестокого незнакомца, которого, как когда-то казалось, я любила.

Но любовь прошла, остался лишь страх, воспоминания о боли и горькое осознание того, что выбора у меня нет.

Мне кажется, что я теряю контроль. Что моя жизнь, привычная и понятная, разрушилась в один миг, в одну секунду, когда Последнее Желание петлей затянулось на руке. И вот она я, незнакомка, незваная гостья на чужом балу, в струящемся алом платье, и не только маска скрывает мое лицо.

Я сама себя не узнаю.

— Ты красавица, — произносит Охотник тихо и вкрадчиво, и я поднимаю на него глаза, удивленная, потому что, казалось бы, он не должен ничего понимать в человеческой красоте.

Иллюзорные пальцы демона касаются кончиков моих распущенных волос, и улыбка на его губах влечет, манит туда, где исчезают последние капли контроля.

— Красавица? — в моем голосе горечь, столь неуместная среди улыбок и смеха. — В чужом образе, притворяющаяся не той, кто я есть… Да, наверное, — скольжу рукой по расшитому лифу платья, — наверное, я красавица. Но это не я.

Отстраняюсь от демона, не совсем понимая, откуда же внутри столько злости.

— Я убийца, Охотник. И я здесь только чтобы убить. Не вижу в этом ничего красивого.

— Ты же знаешь, искорка, я смотрю глубже, — качает головой он. — Там, под этим вынужденным, навязанным образом, настоящая ты. И для меня ты всегда светишься. Для меня ты всегда красавица.

Я отвожу взгляд, не зная, что ответить. Чем ответить. Что-то внутри меня рвется к Охотнику, тянется, что-то первобытно-голодное и жаждущее — тепла его объятий, спокойной и уверенной силы. Но сейчас не время.

Сейчас время не для нас.

Мы среди пестрой, богато разодетой толпы — чужие, лишние. Переизбрание Правителя никогда не касалось нас — девочки из трущоб и демона из другого мира. Может, поэтому мне так неуютно, может, поэтому внутри поднимается волна возмущения: молча смотреть, как власть имущие развлекаются на костях власти неимущих, слишком трудно. Хочется воскликнуть: “А где же все то, что вы обещали нам? Где же защита, безопасность? Почему купол света над городом погас, почему демонические твари бродят по нашим улочкам? Почему наши соседи, друзья, близкие оказались в рядах ваших безвольных марионеток-стражей? Почему мы погибаем день за днем, чтобы вы могли вот так развлекаться, смеяться, бахвалиться красивыми платьями и дорогими украшениями, вновь избирая того, кто ведет наш город к краху?”

Оркестр играет веселую музыку, скользят по начищенному до блеска паркету танцующие пары, работники в одинаковых одеждах разносят разлитую по высоким бокалам легкую травяную настойку. Танцы, пустые разговоры — и все перед молчаливо застывшими гвардейцами.

Бросаю взгляд украдкой на одного из таких стражей — на пустые глаза, задурманенные магией. Развеются ли чары, когда я отсеку тоненькую энергетическую нить, привязывающую его к Правителю? Обретет ли он разум, увидит ли истинное лицо своего господина?

Смогу ли я его спасти? Смогу ли спасти их всех?

— Подаришь мне танец, искорка? — Протянутая рука и какая-то особенная, игривая улыбка на губах демона дополняют неожиданный вопрос.

И я теряюсь.

Я не умею танцевать. Девчонка из бедного квартала, равнинная ведьма, которая столько лет провела в странствиях… Мои мысли всегда занимало лишь выживание, лишь то, что было необходимо здесь и сейчас.

Здесь и сейчас нужно затаиться, дождаться появления Правителя. А потом исполнить Последнее Желание, дать шанс пограничникам и городским магам, спасти сестру, гвардейцев, город. Отпустить призрак Теня, изгнать последние капли странных и неправильных чувств из своего сердца.

— Так ты привлечешь меньше внимания, — шепчет мне на ухо демон, увлекая за собой.

Горячая ладонь властно ложится мне на талию. Охотник ведет уверенно — придерживая, направляя, не давая оступиться или ошибиться. Я чувствую жар его рук, спокойную силу его тела и постепенно расслабляюсь, отдаваясь танцу, отдаваясь моменту.

Музыка, прежде раздражавшая, теперь опьяняет. Кажется, будто во всем мире остались лишь мы — парадная зала вокруг кажется лишь фоном, а другие пары — призрачными тенями.

— Откуда ты знаешь? — приглушенно спрашиваю я, склоняясь к лицу Охотника.

— На балах всегда танцуют. Даже если мысли заняты другим.

— И о чем же ты думал? — Мне вдруг интересно, кто же другой призывал его. С кем он вот так танцевал, кружился по роскошной бальной зале, кого держал за талию горячими как потусторонняя лава руками, и кому вот так же шептал, склонившись к уху. — Чем же были заняты твои мысли на балах?

— Другим, — повторяет демон.

— Чем?

Ответить он не успевает. Музыка прекращается, и мы замираем, тесно прижатые друг к другу, среди таких же замерших пар. Смотрим, как расступается толпа, пропуская Правителя и его жену, Огнию.

Она все так же похожа на Ма. Тонкой фигуркой, хрупкими, изящными чертами лица, чуть вьющимися светлыми волосами, волной спадающими на спину. Синяки и кровоподтеки, портившие ее красоту, сошли, не оставив и следа. Рука с узкой полоской браслета на тонком запястье, прежде безвольно висевшая на перевязи, сейчас кажется абсолютно здоровой. Я не могу понять, как такое возможно, ведь даже помощью демонов ведьма не может восстановиться так быстро. Но я явственно вижу ее перед собой — и сейчас она до невозможности совершенна.

Яркая и величественная, Огния держит себя с достоинством королевы, притягивает взгляды. Правитель, высокий, статный, подтянутый, с гордостью ведет ее по залу, демонстрируя, словно главную драгоценность. Волна шепотков проносится среди гостей.

Идеальная пара. Лидер и его прекрасная женщина.

Во рту становится горько.

Правитель что-то говорит, продвигаясь к подиуму в центре залы, и его голос все так же силен и звучен, проникновенен, но я не слышу слов. Кровь шумит в ушах, когда я легко, не задевая собравшихся, проскальзываю вперед. Он должен пройти совсем рядом со мной.

Ближе, ближе.

Мое тело напряжено так, что это почти больно. Есть всего один шанс, всего одна попытка.

Ну давай же!

Нитяной браслет Черной банды соскальзывает с запястья. Зажимаю его в ладони, не решаясь пока начать трансформацию — любой колдун почувствует магию. Правитель обязательно почувствует магию.

Они все ближе. Я моргаю — смотрю на приближающуюся пару колдовским зрением. Два энергетических пятна, опутанные связями. Одно — то, что дальше от меня — совсем темное, погасшее, оплетенное чужой магией и лишь поэтому существующее. Узнаю знакомый рисунок приворота, привычные узоры и завитки. Второе — то, что ближе — живое, пульсирует. Магия слабая, но есть и что-то еще…

Что-то слишком знакомое.

Что-то не так.

Крик, громкий и отчаянный, заставляет меня вздрогнуть, разрушая концентрацию. Вижу, как один за другим выскальзывают из зала гвардейцы, направляясь, наверняка, на подмогу своим безвольным собратьям.

Голос Правителя все так же безмятежно спокоен.

— Небольшие волнения, — почти равнодушно уведомляет он. — Ничего страшного.

В следующее мгновение они рядом со мной. Отталкиваю женщину — она мне не нужна — позволяю силе вырваться из нитяного браслета, превращая его в острый черный клинок.

И краем глаза замечаю, что на лице Огнии нет ни страха, ни удивления, ни отчаянной решимости защитить того, кто привязал ее приворотом. Нет тех сложных, противоречивых чувств, которые были у Шута, когда я пыталась пробудить магию Бриз во время атаки тварей. И, конечно, нет той одержимой влюбленности, которую буквально излучала Ма.

Огния спокойна.

Будь у меня еще пара секунд, еще несколько мгновений перед появлением пограничников, я, наверное, успела бы понять. Успела бы вглядеться в рисунок приворота, увидела бы знакомые метки. И осознала бы, что не Правитель, одержимый извращенной любовью к Ма, приворожил Огнию, а она его. И именно она, тихая сумасшедшая жена, почти никогда не появлявшаяся на публике, беспрепятственно могла передвигаться по туннелям под городом, раскидывая липкую сеть темного колдовства.

Она, конечно, она поднималась в квартиру пограничника Теня по узкой винтовой лестнице, оставляя свои следы — гниль опавших листьев, гарь осенних костров. И браслет на ее руке не мешал Правителю тянуть силу из послушного сосуда, нет, он блокировал энергию самой ведьмы. Ведьмы, вошедшей в полную силу как раз сейчас, на исходе осени.

Сейчас я понимаю это все — но не успеваю остановить удар.

Взмах черного клинка.

Энергетическая связь опадает, рассыпаясь крошечными рыжеватыми искорками. Как снег, как пепел. Беззвучно и завораживающе красиво — и сердце неприятно сжимается в груди. Как будто я уже знаю, уже понимаю, что без тонкой нити приворота, связывавшей его с женой, Правитель — Светлый Человек — мертв.

И был мертв уже давно.

Обмякшее тело оседает на пол.

На секунду все замирает. Затихают голоса, застывают люди в дорогих одеждах. Я остаюсь одна с горьким осознанием собственной ошибки и напрасными вопросами, возникшими так не вовремя. Неужели жизнь в Черной банде ничему меня не научила? Неужели ненависть к отцу, не желавшему даже знать меня, ненужную дочь, настолько затмила разум? За спиной почти каждого Правителя есть колдун — тот, кто возвел его на трон, поддержал, помог опутать колдовским мороком сознания горожан. Но этот колдун, он ведь не просто так скрывается.

Он хочет, чтобы тот, кто придет по его душу, ошибся. Выбрал очевидную цель.

Он — она — хочет оставаться за спиной.

Безмятежно-красивое лицо Огнии больше не скрывает таящуюся внутри колдовскую силу. Холодные глаза устремлены на меня, и она смотрит пристально, цепко.

Гости, как по команде, тоже поворачивают головы ко мне, и сквозь прорези масок я различаю знакомую пустую и белесую муть. Магия — гарь и горечь — накрывает зал, и я задыхаюсь, путаюсь в ней как в паутине.

Я в ловушке.

Тоненькие гнилостные ручейки выскальзывают из молчаливых тел гвардейцев и гостей, сливаются в гнилую реку, наполняющую тело ведьмы, притворявшейся послушной женой Правителя. Нет другого способа лучше спрятать магию, чем раздать ее другим. Наградить эти безвольные, не сознающие себя тела кусочками силы, пригасить, спрятать свою, чтобы в нужный момент собрать ее для решительного удара.

Огния нападает первой. Бешено, яростно — раньше, чем успевает осушить всех носителей. Невидимым щитом Охотник прикрывает меня, вбирает магию ведьмы. Я касаюсь нашей связи, и сила льется в мои пальцы, наполняет меня.

Мой удар — второй — достигает цели, пронзает Огнию магическими стрелами. Я достаю нож, свой любимый, заговоренный нож, выдергиваю из ножен, закрепленных на голени, набираю силу на его кончике. Охотник касается моей руки, и, повинуясь воле высшего демона, тьма растекается по лезвию мутной дымкой.

Я вкладываю в удар всю свою силу. Магия сминается. Я чувствую сопротивление, гнилостный яд, опутывающий меня, но вот защита ведьмы поддается, трескается, рассыпается. Нож входит в податливую плоть, и мириады низших демонов завершают дело, впиваясь, вгрызаясь, разрывая в клочья.

А потом она, кровоточащая и умирающая, с распоротым телом, вдруг поднимается.

Ее глаза наполняются тьмой, а рука — та, на которой нет браслета, зачарованного Безмолвным Ужасом — вытягивается, обрастает острыми демоническими шипами. И одним легким, словно бы небрежным движением изменившейся руки она отбрасывает меня прочь.

Я врезаюсь в пол с такой силой, что перед глазами чернеет. Не вижу — слышу череду глухих ударов вокруг. Гости и гвардейцы один за другим падают и остаются лежать без движения.

С трудом размыкаю веки. Смотрю на Огнию, не человека и не демона, не ведьму и не тварь. Мелкие демоны, облепившие ее тело, осыпаются вниз, превращаясь в труху, словно пожухшие листья. Заговоренный нож, застрявший в ее груди, тоже обращается в пыль, и рана тут же затягивается, покрывается коркой запекшейся крови. Изодранное платье висит клочьями, придавая жене Правителя дикий и безумный вид.

Медленно, шаг за шагом, она приближается ко мне. Магия окружает ее вихрем рыжих искр — магия опутывает меня, раздирая так же, как недавно демоны, послушные Охотнику, набрасывались на саму ведьму. Демон материализуется на ее пути — настоящий, кусок черной тьмы — и Огния рвет черную тьму в клочья изменившейся рукой, а черная тьма рвет ее — только вот ведьма постоянно, беспрестанно восстанавливается. Меняется, деформируется.

Я тоже регенерирую, но не так быстро — намного медленнее. Мне нечего ей противопоставить. Сил — моих и демона — недостаточно. На мгновение мне кажется, что это конец — бесславный, пустой, бессмысленный. Умереть, не достигнув цели, обидно и горько.

Ведьма склоняется надо мной, замахиваясь для последнего удара. В ней почти не осталось ничего человеческого. Черные крылья распахнуты за спиной, тело покрыто чешуей, словно броней. Кровь — моя кровь — алыми брызгами покрывает ее тело, стекает с демонических когтей. Только рука с браслетом остается прежней.

“Браслет — не знак отличия, Принцесса. Он блокирует силы, подавляет волю”, — не так ли говорил когда-то Безмолвный Ужас?

Осознание пронзает вспышкой. Как наяву я вижу квартиру пограничника Теня, вижу стоящую перед ним женщину в алом. И тонкий серебряный браслет с выбитыми цифрами со щелчком замыкается на руке. Страх и ярость, ее страх и ярость, выплескивается волной, когда она вдруг понимает, что часть ее нечеловеческой силы ей теперь недоступна, что она слаба и подчинена. Тогда ее вторая, свободная рука вдруг трансформируется, и она вонзает демоническую лапу в грудь Теня — раздирая и уничтожая.

“Надень браслет на руку моего убийцы, отметь его, и Последнее Желание уйдет, как страшный сон. Исчезнет”, — звучат в голове слова призрака.

Единым порывом, ускоренным магией, я срываю с руки серебряный браслет и перехватываю окровавленное запястье ведьмы. Торжество в ее глазах сменяется ужасом.

Всего одно движение — и я стану свободной. Избавлюсь от Последнего Желания, от Безмолвного Ужаса, от его лживых обещаний и неоспоримых приказов. Но черная тьма материализуется передо мной, и губы Охотника складываются в одно короткое слово:

— Нет.

Колдуны, пограничники и проповедники все говорят одно — демоны лживы. Демоны не знают верности, не знают сочувствия. Они лишь используют нас, чтобы приходить в наш мир, дышать нашим воздухом, разрушать наш хрупкий разум ради воплощения темных демонических целей.

Но разве люди не лгут? Разве люди не предают, не используют, не убивают? И не лгал ли Безмолвный Ужас, когда назвался пограничником Тенем? Не ложью ли было практически все, что слетало с его губ?

Я перевожу взгляд на шипастую руку ведьмы и понимаю.

Кровь.

Кровь должна была быть на полу квартиры Теня. Кровь должна была брызнуть, когда демоническая лапа Огнии пронзила еще живую плоть, убивая без магии. Но крови не было, потому что Безмолвный Ужас, точнее его тело, никогда не было живым.

Теперь и слова Охотника обретают новый смысл. Демон-беглец, его странная связь с Черной бандой, необычные, почти невероятные способности легендарного колдуна-убийцы и отсутствие у него тотемной магии. Какая, наверное, горькая ирония, когда та, кого привязываешь Последним Желанием ради мести, призывает из другого мира самого злейшего врага!

Я останавливаюсь. Черная с красным нить Последнего Желания жжет кожу, приказ вместе с кровью пульсирует в ушах. Но я не могу, не могу пойти на поводу у лжеца.

Ударом человеческой руки Огния выбивает браслет, и он катится, звеня, в противоположный конец зала, прямо к ногам ворвавшейся внутрь пестрой толпы. Пограничники, ярмарочные маги, горожане. Капитан Сумрак, Бриз, Бряк…

Расклад меняется в один момент. Висельник, трансформируясь на ходу, бросается на ведьму, и вот уже две твари, сцепившись в клубок, катятся по полу. Маги и пограничники разоружают гвардейцев, совершенно беспомощных без направляющих приказов ведьмы.

Можно выдохнуть.

Я с трудом поднимаюсь на ноги. Охотник рядом со мной, протягивает руку, помогая подняться.

— Ужас, — выдыхаю я. — Ужас — твой беглец.

Но ответа уже не слышу. Мой взгляд падает на Бриз, застывшую у входа, на колдовской обруч на ее шее, сияющий холодным белым светом. Моей магией — и не моей.

Медленно, словно зачарованно, сестра наклоняется и поднимает серебряный браслет, выбитый из моей руки и откатившийся к ее ногам.

— Ужас контролирует ее!

Эхо призрачного смеха отдается в голове.

— Помоги, — шепчу я, сжимая ладонь Охотника.

Он понимает без лишних слов. Мгновение, и его иллюзорное тело тает, распадаясь клочками темноты, и тьма устремляется к Бриз — только чтобы замереть в нескольких шагах, словно бы встретив невидимый заслон. Бряка, кинувшегося за демоном, тоже отбрасывает прочь, и демоненку остается лишь отчаянно верещать, пытаясь хоть как-то отрезвить Бриз.

Она не слышит.

На подгибающихся ногах я устремляюсь к ней, но медленно, слишком медленно.

— Держи-ка ее, — чужим ровным голосом произносит Бриз.

Сцепившиеся люди-твари замирают у ее ног, и верхняя тварь, частично трансформируясь, оборачивается Висельником — Висельником со светящейся магической татуировкой на спине. Не могу сдержать горький смешок — срезал кожу по-живому, содрал, а все равно не освободился. Потому что подумать не мог, что недоверчивая девчонка-сомнамбула может действовать по чей-то указке, а пара лишних завитков в узоре татуировки снова сделают его рабом.

Дерзкое решение — контролировать бессознательных. Но Бриз у Безмолвного Ужаса едва ли была первой. Или последней.

— Бриз, стой! — кричу я.

Не успеваю. Конечно. Не успеваю.

Висельник подчиняется, прижимая извивающуюся ведьму к полу.

Между нами всего пара шагов — мне не хватает всего пары шагов.

Металлический щелчок замыкающегося браслета кажется оглушительным.

Я кожей чувствую, как уходит, растворяется на руке жгучая метка Последнего Желания. Запястье Огнии уменьшается на глазах — через несколько мгновений ведьма вновь становится светловолосой красавицей, едва прикрытой обрывками одежды. Она делает глубокий вдох и открывает глаза.

В ее зрачках плещется демоническая тьма. Ведьма смеется — и от этого смеха, едкого и ехидного, живот сводит тянущей болью. Мне слишком хорошо знакомы эти нотки.

— Отойдите-ка, — коротко бросает Безмолвный Ужас, глядя на нас глазами бывшей жены Правителя. — И ты тоже, Принцесса.

Браслет на шее Бриз все так же сияет чужой магией, но сестра уже сознает, что происходит. Слезы текут по ее щекам — слезы беспомощности и безысходности.

Короткий кивок головы — и от толпы ярмарочных магов, замерших в отдалении, отделяются ведьмы, такие же растерянные и напуганные, как и Бриз. Светятся гнилостной магией браслеты, замкнутые на их руках пограничником Тенем, превращая женщин в покорных и бесправных рабынь.

Они окружают нас — безвольные и послушные, какими были гвардейцы Правителя.

— Черный Ужас! — Шанс выступает вперед, привычно-спокойный. Его не останавливают ярмарочные ведьмы, вскинувшие светящиеся магией руки, не пугает и новый обитатель тела Огнии. — Ты, кажется, совсем забыл дорогу домой.

Сила сгущается вокруг скаута, собирается для решающего удара. Магический кнут в его руках наливается чернотой — разрушительной, мощной.

Удар — и черная энергия на мгновение поглощает тело ведьмы. И опадает, не оставив и следа.

— Ой ли, — алые губы кривит насмешливая улыбка. — Это тело вами не мечено, вам не подчиняется. И я ничего не забыл, Шанс, ничего не простил. Думаешь, явившись сюда вместо своего господина, ты защитил его от моей мести? Нет.

Ответная атака Безмолвного Ужаса так сильна, что сбивает с ног. Магический вихрь, налетев, закручивается смертельной воронкой, втягивая в себя всех, кто оказался на пути. Падают замертво пестро разодетые люди, кричат от боли ведьмы, пограничники.

Шанс выставляет вперед светящуюся черной магией ладонь, и вихрь замедляет разрушительный ход, почти останавливается. Еще бы — одиночка не в силах противостоять Черной банде.

Но Ужас только смеется. Сжимаются в кулак тонкие пальцы, выплескивается в воздух объединенная сила всех марионеток Огнии — гвардейцев, ведьм.

Шанс хватается за горло — жалко, беспомощно, из последних сил пытаясь оторвать от шеи невидимую удавку. Хрипит, тянется ко мне, словно моля о помощи, но тут магический вихрь поглощает его, подхватывает, кружит — и выплевывает на пол грудой обмякшего, окровавленного тряпья.

Ветер стихает, и магия послушно опадает к ногам одержимой ведьмы.

— Жаль, что это не сам Черный Пепел, правда, Лилит? — Ужас оборачивается ко мне. — Ты, наверное, не отказалась бы увидеть, как он корчится от боли у моих ног. Напоследок, знаешь. В награду за верную службу. Я ведь не забываю друзей.

Он смеется, и его безумный смех, рвущийся с губ безвольной Огнии, эхом отдается от стен парадной залы.

— Вот и власть поменялась, да? И для счастья осталось только одно, — взгляд ведьмы останавливается на Охотнике. — Прогони демона, Луна. Ему здесь не место.

— Не думаю, что стоит напоминать, где место тебе, — голос Охотника звучит глухо и угрожающе.

— Ой ли, — кривится ведьма. — В этом теле меня не достать. Так что ты опоздал — снова опоздал. Обидно, наверное, всегда приходить слишком поздно. Ну как, доволен своей хваленой справедливостью? Изгнали меня, вышвырнули, лишили всего… Но вот он я — неуязвимый, бессмертный. А вот ты, Королевский Охотник, скоро будешь рассказывать Королю, как снова упустил меня. Давай, Лилит, сейчас. Или…

Рука ведьмы медленно сжимается, и так же медленно сжимается обруч на шее Бриз, сдавливая, не давая вдохнуть.

— Прогони демона! — звенит в оглушительной тишине приказ Безмолвного Ужаса.

Прогнать. Разорвать связь — и умереть. Мы оба это знаем — сердце, разодранное пулей Правителя, не сможет биться без целительной силы демона, вдохнувшего в меня жизнь. Последняя жертва глупой марионетки, так бездумно попавшейся на крючок. Но Бриз будет жить…

Будет ли?

— Обещаю, — кривятся губы Огнии. — Ее я пощажу.

— Не надо, — тихо, очень тихо просит Охотник. — Мы сильнее, искорка, вместе мы сильнее него.

Бриз хрипит, задыхаясь.

Я не могу на это смотреть.

Как уничтожить того, кого невозможно убить? Ни демон, ни ведьма — никто не может противостоять одержимой твари, способной бесконечно регенерировать, твари, обладающей сильной магией и хитростью многовекового демона. Ничто не проймет его, не изгонит…

Если только он не сделает это сам.

Безумие. Но сейчас только это и остается — предпринять последнюю отчаянную попытку.

Прости, сестренка, на этот раз мне придется уйти слишком далеко.

Я на мгновение прикрываю глаза и делаю глубокий вдох. В темноте за сомкнутыми веками почти не страшно — наоборот, спокойно. Так и не открывая глаз, я произношу тихо, но отчетливо, зная, что Охотник обязательно меня услышит:

— Я отпускаю тебя.

Мысленно тянусь к тонкой серебристой нити, связывающей нас. Чувствую, как напрягается мой демон, чувствую его тревогу и сдерживаемый гнев. Он понимает, что я сейчас сделаю.

Связь рвется бесшумно и практически неощутимо. Нет боли, нет приходящей за ней слабости. Просто пропадает такое теплое, такое успокаивающе-уютное ощущение того, что даже в самый темный час я не одна.

Была не одна.

А потом я широко раскрываю глаза — и все плывет, размывается передо мной. Делаю крошечный шажок, и ноги подгибаются. И это не страшно — я ведь знала, что сердце не выдержит, не сможет. Без демонов ведьмы живут недолго, но мне и не нужно жить.

В голубых глазах жены Правителя плещется непонимание и удивление. Черная с красным нить Последнего Желания темнеет на ее предплечье.

Нить моего Последнего Желания.

***

ГЛАВА 23. НОВОЛУНИЕ

***

На кладбище холодно, и это нематериальный, ненастоящий, но очень цепкий холод. Кажется, будто его леденящие щупальца пробираются в самую душу, чтобы развернуться там, расцвести среди потемневших надгробий и покосившихся крестов моего личного кладбища людей, которые для меня давно мертвы.

Предавших, ранивших…

— Убивших? — насмешливый голос Безмолвного Ужаса впервые не кажется бесплотным. И я не сразу вспоминаю, что это не он обрел новое тело, нет, это я лишилась своего. И не просто так в гладкой поверхности тонкого льда, сковавшего неглубокие лужи, покрывающие осклизлую землю, отражается низкое хмурое небо, облетевшие деревья и темные могилы, но не отражаюсь я.

Потому что я, Луна, уже мертва.

Если вглядеться, всмотреться в кажущийся тонким стеклом лед, можно увидеть парадную залу, оставшуюся позади. Можно увидеть суетящихся людей возле замершей, безжизненной и пустой оболочки ведьмы Огнии, временного обитателя которой Последнее Желание выдернуло сюда, в межвременье. И мое тело, странно изогнутое, бесчувственное, мертвое…

— Хочешь, угадаю, что ты так жаждала получить ценой собственной жизни? — пограничник-колдун-демон сидит на земле возле могилы, скрестив ноги и засунув руки в рукава старой куртки. Потертой и поношенной, видавшей виды и давно потерянной куртки. — “Отпусти мою сестру”, — пародируя меня, всхлипывает он. — “Освободи мою мелкую бесполезную сестренку”. Так ведь, Лу?

Одним рывком он легко поднимается на ноги, подходит ко мне. Вытягиваю руку вперед, чтобы остановить его, и замираю, осознавая, что это мое тело теперь прозрачное, я теперь просвечиваю хмурым осенним кладбищем.

— Противно, не правда ли, бросать все, чтобы явиться на зов неупокоенного мертвеца? — смотрю ему прямо в глаза, в упор, с вызовом. — И так некстати.

Безмолвный Ужас шагает ближе, подступает почти вплотную, и тонкая корка льда трескается под его тяжелым ботинком, раскалывается, разбивая на мелкие кусочки отражение родного мира.

— Так что тебя упокоит, моя милая Лу? Свобода сестры? Месть? Или, может, правда? — в его голосе насмешка, привычная и едкая. — Так иронично, не находишь? Ты могла создать любую реальность, но зачем-то вернула нас сюда, на это кладбище, на могилу моего прежнего тела. Зачем? Сентиментальность? Или пытаешься понять, как же так незаметно для себя оказалась в ловушке?

— Просто возвращаюсь к истокам, — не так-то легко улыбнуться, будучи призраком. В таком состоянии все получается с трудом — и двигаться, и дышать.

Дышать, впрочем, уже не нужно.

— К истокам, — передразнивает Безмолвный Ужас. — Не слишком ли громкие слова для необразованной девочки из бедного квартала?

— Ну почему же необразованная? Начальное образование у меня есть. И я, как ты говоришь, девочка из бедного квартала, сумела тебя раскусить.

Ужас смеется.

— Ой ли? Раскусила она. Поняла, что я не пограничник Тень, и прибежала плакать и обвинять. И вот сейчас тоже. Ну-ка, скажи, слезы будут? Ведь я, — он наклоняется к моему лицу, — демон.

— Изгнанный демон.

— А вот это уже не твоего ума дело, ведьма. Ты и без того слишком много времени потратила, раскапывая старые могилы и гоняясь за миражами, вместо того, чтобы искать моего убийцу. Лучше вспомни, сколько раз ты чуть не погибла по собственной глупости. Признаться, я даже жалел, что посчитал именно тебя достойной противницей Огнии. А ведь могла бы, могла… И понять чуть раньше, и не замереть в самый последний момент.

— А ты мог бы и подсказать, — огрызаюсь я. — Хотя, знаешь, хорошо, что ты этого не сделал. Хорошо, что дал мне время понять, кто же здесь злодей, а кто жертва. Ведь не всегда наличие трупа означает, что тот, кто убил, виновен. Иногда это самозащита.

— Самозащита, — кривится Безмолвный Ужас. — А когда тебя чуть тварь на кладбище не сожрала, ты как-то не очень спешила понять того, кто ее натравил. И о мертвых ведьмах на ярмарке пару раз печально вздохнула. И сестра твоя, Бриз. Ну, как тебе такая самозащита? Уничтожать всех, кто хоть как-то соприкоснулся с моей энергией, только чтобы найти и оборвать одну ниточку, ту самую, что тогда держала меня в этом мире. Да и вообще, вспомни-ка, как ненавидела Правителя за бесчеловечность. Ему, точнее ей, не было жаль горожан, отдавших концы на площади. И где же праведный гнев? Поверь, Принцесса, поступки Огнии были далеки от самозащиты. Я появился в этом городе намного позже, чем она начала свою игру.

— Но именно ты решил собрать плоды ее трудов.

— И поплатился за это. Погиб — трагично и печально.

— Еще бы! Мало кому понравится, когда его пытаются подчинить.

— Конечно. Уже кому, как не нам с тобой, Лилит, этого не понимать.

— Не заговаривай мне зубы, демон. Ты использовал меня с самого начала, играл мной, крутил, как марионеткой, в своей игре против всех. Против Огнии, против Черной банды, против всего мира — нашего и твоего собственного.

— Но и ты была не против, чтобы тобой поиграли, — негромко замечает он. — Не против поиграть в жертвенную любовь.

— Сейчас уже нет.

— А как же наша удивительная безграничная близость, — смеется он. — Разве не этого ты когда-то хотела?

— Не с тобой.

— Когда-то — со мной, Принцесса.

Он смотрит на меня в упор, с прищуром, смотрит так, словно бы видит насквозь, и на мгновение мне становится не по себе. На мгновение я забываю, зачем позвала его сюда, зачем приказала ему явиться, отдав за право этого приказа собственную жизнь.

— Хочешь, я позволю тебе жить? — наклоняясь к моему лицу, почти шепотом предлагает демон-колдун. — Хочешь, освобожу твою сестру, отпущу ее. А тебе предложу место рядом со мной, место моей королевы. Хочешь? Желаешь этого?

Его глаза так близко, что я вижу каждую черточку, каждое пятнышко на радужке. Непроглядно-черная демоническая тьма плещется в темных точках его зрачков, напоминая о другой тьме, полной спокойной и уверенной силы. Тьме в глазах Охотника.

А у него, Ужаса, тьма в глазах совсем иная. Лживая, беспокойная. Сейчас нас вновь связывает тонкая ниточка Последнего Желания, теперь уже моего, и через эту связь я чувствую отголоски его тревоги. И раздражение.

Я отнимаю время, которое он предпочел бы потратить на другое. На месть — Черной банде, так долго державшей его на поводке как ручную зверушку, Охотнику, не первый год преследовавшему его, Демоническому Королю. Королю — особенно, ведь это Король приговорил его к долгой и мучительной вечности в демонической тюрьме, от которой он бежал, позволяя завесе разодрать собственную сущность на множество жалких клочков. Озлобленных жалких клочков.

А он не был виноват. Он лишь послушал неправильных демонов — других, сильных, хитрых. Королевский Стратег внушал ему ядовитые мысли, а тонкие губы Королевской Фаворитки обещали счастье и власть. Надо было лишь бросить вызов — выступить против Короля. И многие демоны поддержали бы его, да, те самые демоны, которые после молчаливо следили, как его скрутили и распяли.

Не лучше них был и колдун, который обещал ему силу и волю. Тот, что ждал его по другую сторону завесы, равнодушный и сильный — колдун, набивший контролирующую татуировку на его новом теле, подчинивший его, сделавший послушным убийцей. Колдун, запрещавший даже говорить. О, Безмолвный Ужас ненавидел Черного Пепла едва ли не сильнее подчиненной меня и мечтал вырваться, отомстить. Сменить тело на чистое, лишенное управляющих меток, освободиться.

Ужас отталкивает меня. Ментальный толчок — сильный, болезненный. Меня отбрасывает назад, к призрачным могилам, и железистый привкус крови во рту почти реален. И отрезвляет.

Мне не нужно его понимать. Не нужно вновь попадаться на ту же уловку, вновь загонять себя в ту же ловушку. Сочувствие, чувства — этот демон использует их мастерски, искажая и извращая все, до чего только может дотянуться. Из понимания рождается любовь, а любовь — это страшное оружие в руках таких, как он.

Это ведь игра. Подпустить поближе, будто случайно, раскрыться, словно бы вынуждено, показать что-то болезненное, острое, выворачивающее душу. Зацепить.

Когда-то я бы поддалась. Когда не знала, не помнила, что такое любовь, близость. Лишенная семьи, друзей, поддержки, я была готова тянуться к любому, кто обещал хоть каплю душевного тепла. Ужас ловко провел меня дорожкой влюбленной глупышки, не понимающей, что ей играют.

И вот сейчас…

— Я желаю, чтобы ты навсегда вернулся в свой мир, — мой голос звучит ровно, уверенно. — Тебе давно пора домой.

Смотрю, как черная с красным петля захлестывает его шею призрачной удавкой. Но Безмолвный Ужас улыбается — он уверен в своей силе, уверен, что не может проиграть, когда до победы остался лишь шаг.

— Это невыгодное желание, Принцесса, — напоминает он. — Нельзя желать того, чего другой отчаянно не хочет. Ты же помнишь, что будет, если я откажусь?

— Твоя воля против моей.

— Ой ли? Глупышка! Почему же ты не могла просто довериться мне? Это ведь из-за сестры, да? Я бы отпустил ее, обязательно отпустил. Ну же, моя маленькая Принцесса, разве я тебе когда-нибудь лгал?

— Всегда.

Демон-колдун хмурится. Я чувствую тревогу, чувствую слабость. Что-то внутри него, терпко-гнилое, жаждет уничтожить меня — ведьму, ставшую такой важной для Королевского Охотника.

— Твоя воля, Луна? А есть ли у тебя она? — его голос меняется, теряет вкрадчивость. — Вспомни, как легко, как просто ты готова была пойти на убийство собственного отца. А почему? Он разрушил тебя. Расколол.

— Убирайся!

Безмолвный Ужас подходит ближе, медленно, неумолимо. Что-то трескается в том образе, к которому я привыкла, что-то меняется. Он словно бы сбросил маску, перестал притворяться, позволил злой сущности вырваться наружу.

— Ты, крысеныш, не имеешь воли. Ты всю жизнь искала того, кто показал бы твое истинное место.

Образы прошлого, потерянного и забытого года, возникают перед глазами. Вот Черный Пепел, смеясь, поднимает за волосы мою голову, и вот я тянусь к нему, влюбленная и покорная. Еще не Лилит, нет, слабое, никчемное существо.

— Разбитая и жалкая, — голос Ужаса плывет надо мной, обретая звучность. Сейчас он как Правитель, а я…

Я словно бы вновь сжимаюсь в комочек, прячусь под продавленной лежанкой. И даже дышать боюсь.

Легкие жжет от недостатка воздуха.

Меня окружает темнота. Нет, темнота поглощает меня, побеждает. И образы прошлого, горького прошлого, один за другим окружают меня.

Жалкая, слабая, никчемная, ненужная…

Они смеются разными голосами — Светлый Человек, Черный Пепел. А потом и другие, мимолетные — одноклассники, злой старый пограничник с нашей улицы, не раз подчеркивавший, что я гнилая, гнилая по крови, по сути, по рождению. И этот смех накрывает удушливой волной, звенит в холодном сыром воздухе.

Ужас возвышается надо мной, крупный, обретший неожиданную силу. А я, маленькая, крошечная, могу лишь скулить от страха у его ног.

— Даже мать тебя продала. Даже мать.

Ма. Ее образ, сияющий и светлый, вдруг возникает рядом со мной.

Сейчас она совсем иная — несломленная, гордая. Сейчас она та женщина, изо всех сил сопротивлявшаяся навязанному привороту, навязанным чувствам. Женщина, вопреки всему сохранившая жизнь своим дочерям и передавшая им удивительный дар — тотемную магию, магию души.

Сейчас я знаю, что не Светлый Человек, злобный и энергетически пустой, дал нам с Бриз внутренний свет. И не он своим примером показал, что бороться надо всегда. Потому что есть за что. Есть семья — по крови и по духу.

Призрачная Ма сжимает мою ладонь.

Свет вырывается наружу.

Безмолвный Ужас шипит, рукой прикрывая глаза.

— Убирайся, — повторяю я. — Исчезни. Ты не принадлежишь нашему миру. Ты никакому миру уже не принадлежишь. Ты отказался от самого себя, разодрал собственную душу в попытке трусливо сбежать от правосудия. И кто ты сейчас? Да никто. Лжец, сам не верящий в свою ложь.

Магия Безмолвного Ужаса выплескивается, накрывает меня с головой. Я чувствую, какая она кусочная и неправильная, краденая, вырванная против воли у ее бывших обладателей. Причудливым, противоестественным образом в ней смешиваются гниль осенних листьев, соленый ветер, свежесть предгрозового воздуха, жар демонического мира и тысячи других запахов и оттенков. Фрагменты силы, взятой взаймы у всех колдунов и ведьм, когда-либо подчиненных Безмолвным Ужасом. Но ни капли его самого. Ничего настоящего.

Волны чужой энергии накатывают и отступают. Их много, но они слишком разные, несочетающиеся и такие слабые по сравнению с моим внутренним светом. Тем, что родился, рос и креп вместе со мной.

Лишенный черной пелены прошлого, стряхнувший с себя груз ошибок, ненависти и одиночества, он разгорается все ярче и ярче.

Свет внутри, такой же спокойный и уверенный, как истинная тьма в глазах Охотника, моего демона, знает, для чего он сияет. Знает, что ждет меня там, в родном мире. Бриз, которая держит меня за руку, не отпуская, не позволяя исчезнуть, раствориться в призрачном межвременье. Тухля — и откуда он только взялся — подпитывающий и направляющий ее силу. Капитан Сумрак и даже Висельник, замершие в тревожном ожидании. И остальные…

Где-то там меня ждет город, не разделенный на бедных и богатых, грязных магов и чистых людей. Город, каким я всегда хотела его видеть, правильный город и люди, ради которых стоит жить. Место, куда хочется вернуться.

Обязательно вернуться.

Я стою перед ним, облаченная в кокон света, прямая и стойкая, полная внутренней силы, и осознаю, что Ужасу нечего мне противопоставить, что он не сумеет найти брешь в моей защите, подпитаться старой болью, ненавистью, страхом. Он, изгнанный демон, одержимый местью и властью, никогда не победит.

Лицо Безмолвного Ужаса искажает непонимание и смятение.

Я смотрю, как он блекнет, тускнеет, растворяется в мутном мраке завесы. Неумолимая сила Последнего Желания тянет его домой, в родной демонический мир. Тонкая черно-красная нить на мгновение замирает в пустоте, прежде чем рассыпаться белыми снежинками.

Желание выполнено.

Воздух врывается в легкие.

***

Чувствительность возвращается постепенно. Сначала начинает покалывать кончики пальцев, потом затекшие, усталые мышцы отзываются болью. На груди у сердца словно камень лежит — живой, горячий камень.

Тянусь рукой, уже понимая, кто же урчит, прижавшись ко мне, кто же делится теплом и живительной жизненной энергией. Касаюсь пальцами мягкой черной шерстки и широко раскрываю глаза.

Демоническая тьма в глазах Охотника, спокойная и уверенная, завораживает. И что-то еще, едва ощутимое, тлеет в его взгляде, от чего по телу разливается тепло. Уютное, желанное тепло.

Улыбаюсь — слабо, нерешительно и робко. Потому что меня не должно быть здесь, на залитом кровью полу парадной залы дома теперь уже бывшего Правителя. В собственном теле. Живом теле.

— Я же обещал, искорка, — голос демона мягок. — Я не дам тебе исчезнуть.

— Но, — хрипло выдыхаю я, — я же отпустила тебя.

— А я не ушел.

— Связь…

— Существует между нами не только по твоей воле. Но и по моей. И я выбрал не уходить.

— Но Ужас же…

— О, — смеется Охотник, — поверь мне, он бы очень хотел, чтобы твоя смерть увлекла за собой меня. Раз уж я выбрал… эту удивительную, по его мнению, глупость. Любовь. Но я все равно не мог отпустить тебя.

Мгновение я просто смотрю на него, а потом иллюзорный образ Теня начинает трескаться, таять, уступая место другому. Родному. Близкому.

Любимому.

Осознание приходит тихо и незаметно, но не приносит с собой страха. Без бури, без шторма, без захлестывающих эмоций, раздирающих душу. Нет боли, в которой Безмолвный Ужас пророчил мне захлебнуться. Напротив, понимая, что же значит это тихое и уютное чувство, клубочком свернувшееся внутри, давая ему имя — любовь — мне вдруг становится очень-очень спокойно.

Как будто маленький путеводный огонек загорается в душе.

Смотрю на мужчину, которому доверила свое сердце, и вижу как впервые. Он темноволосый, как и должно быть, истинный демон, порождение черного-черного мира. Глаза — черные окна в демонический мир — бесконечно мудры, и весь он — высокий, мощный — излучает силу. Но не разрушительную, злую силу, а силу защитника, стража закона.

Я чуть-чуть приподнимаюсь, вспугивая Бряка, и Королевский Охотник втягивает меня в свои объятия.

— Очнулась! — голос Бриз, звенящий от радости, приводит меня в чувство, напоминает, что мы с Охотником не одни.

Выпутываюсь из объятий демона и тут же оказываюсь в руках сестры. Прижимаю к себе, стискиваю, запоздало понимая, что могла никогда больше ее не увидеть.

— Не надейся, так просто от меня не избавиться, — говорю с усмешкой. — Нам еще надо с твоей магией разбираться. И уж поверь, учитель из меня, может, и плохой, но упрямый. Не отступлю, пока не научу тебя контролировать силу. Ни за что.

Бриз всхлипывает — громко, открыто. Ловлю через ее плечо напряженно-тревожный взгляд Висельника и вздыхаю про себя, добавляя еще одну галочку в список дел. С татуировкой контроля, нанесенной бессознательной сестрой под влиянием Безмолвного Ужаса, разбираться определенно придется. Иначе… кто знает, куда заведет этих двоих та странная энергия, что пульсирует между ними?

Как же много нерешенных вопросов, когда душе хочется лишь одного — покоя и неги в объятиях векового мрака! Остаться с Охотником вдвоем, наедине, и поговорить, наконец, обо всем, что осталось пока невысказанным. Потому что одно дело подсознательно чувствовать, что между нами все серьезно, надолго, может, даже навсегда, а другое — определиться, договориться, как же все в действительности будет. Придется ли мне бывать в его мире? Смогу ли я? Что скажет Бриз, впервые не сдерживающая слез, когда поймет, что Охотник, потусторонний демон, теперь тоже часть моей жизни?

И Правитель… нет, отец. Его тело так и лежит посреди залы, забытое, брошенное. Никто не потрудился накрыть его хотя бы куском ткани, как, например, скрыли от глаз безжизненную оболочку Огнии. Придется ли нам, его ненужным детям, руководить похоронами? И кто теперь займет освободившееся место главы города?

— Ну-ну, подруга, и так сыро, так и вы еще, — вот уж кого не ожидала увидеть, хоть и чувствовала там, в призрачном небытии.

Форма пограничника болтается на Тухле так же, как и его обычные пестрые одежки, да и кривая ухмылка на лице совершенно привычная. Только вот…

— Ты же всегда говорил, что в пекло не полезешь!

Маг демонстративно стряхивает с капюшона запачканной кровью куртки розоватые капельки.

— А здесь, как видишь, не жарко. Зима, между прочим, пришла.

В широком окне парадной залы виден город. Красные крыши и темные стены домов, острые шпили церквей, потускневшее золото на перилах балкончиков. Кружатся мелкие снежинки в холодном воздухе, такие белые в серебристом свете лениво поднимающейся на востоке луны. А дальше — мои родные улочки, тихие и узкие, замершие в ожидании чуда.

И оно приходит. В сгущающихся сумерках ярко вспыхивает защитный купол света, накрывающий весь город.

Наш город. Мой город.

***

ЭПИЛОГ

***

Если бы я не знала, что он абсолютно, совершенно, окончательно и бесповоротно мертв, не остановилась бы, не скользнула задумчиво рукой по темному деревянному надгробию, смахивая снег. И не вздохнула бы с облегчением — опять, снова напоминая себе, что все закончилось.

Капкан захлопнулся, но без меня.

Если бы он был жив, если бы до сих пор был в этом мире, я не смотрела бы так легко в прошлое. Прошлое, которое отчего-то приятно было обрести — как частичку себя. Словно бы потерянный, выдранный когда-то давно кусочек души встал на место, и я вновь стала собой.

Луной, которая сияет в небе.

Опускаюсь на колени, рисуя на снегу кончиками пальцев линию разрыва. Это лишь маленькая привычка, ритуал, и я могла бы обойтись без него, потому что твердо знаю — демон ответит на мой зов и так. Именно мой, нужный демон.

И сейчас я многое могу предложить. Многое хочу разделить. Тихое и теплое счастье, уютно замершее внутри, ему, несомненно, понравится. Воспоминания о страсти, той самой страсти — горячей, острой, вскипевшей в крови за секунды, когда мы, изголодавшись друг по другу, наконец, встретились в прошлый раз. Есть еще и умиротворение, спокойствие, уверенность…

— Любовь? — Охотник еще не до конца материален, но его голос уже звучит в холодном воздухе. Чуть насмешливый, но родной.

— Доверие.

Оборачиваюсь — и тону в вековой тьме, рвущейся из его глаз. Тьме, которой я давно уже не боюсь, а люблю, верю ей. Странно быть ведьмой, существующей в таком союзе со своим демоном, но мне плевать на странности. И на законы мира тоже плевать.

Мне всю жизнь твердили, что невозможно обучить сомнамбулу. Но вот она я, Луна, первая ведьма, взявшаяся раскрыть магию бессознательной и добившаяся успеха. Небольшого, но успеха.

И вот она я, первая ведьма, готовая довериться демону настолько, чтобы пересечь завесу самой, заглянуть, наконец, в тот недоступный темный мир, который с самого детства манил меня. Сделать шаг навстречу неизведанному.

В конце концов, у меня дурная кровь и дурная наследственность. В конце концов, среди далеких предков моей матери была та самая Первая ведьма, рискнувшая открыть банку с чертями. Смелая ведьма, не побоявшаяся перечеркнуть все устои.

Может, и ее ждал по ту сторону завесы бесконечно темный, могущественный и родной демон.

Наши пальцы сплетаются, и демоническая энергия Королевского Охотника чуть покалывает кожу.

— Я скучал, — теплое дыхание щекочет шею.

Раньше я бы рассмеялась, отрицая очевидное, но сейчас лишь тихо улыбаюсь, признавая:

— Я тоже.

И пусть с последней встречи прошла лишь пара дней, полных дел и забот. Я действительно скучала — не могла дождаться этой свободной минутки

— Готова? — негромко спрашивает Охотник. — Хочу показать тебе мой мир.

— Да, — отвечаю я.

Сжимаю его пальцы и делаю шаг.

Конец

Content

Волжская Анастасия Ловушка для Луны

Ловушка для Луны Анастасия Волжская

ГЛАВА 1. ЛУНА НА ВЕРЕВОЧКЕ

ГЛАВА 2. ВОСХОД ЧЕРНОЙ ЛУНЫ

ГЛАВА 3. ЛУНА В ЛОВУШКЕ

ГЛАВА 4. ГОСПОЖА ЛУНА

ГЛАВА 5. ЛУНА НАД ГОРОДОМ

ГЛАВА 6. В ОБМАНЧИВОМ СВЕТЕ ЛУНЫ

ГЛАВА 7. ЛУННЫЕ ДОРОЖКИ

ГЛАВА 8. ЛУНА И ГРАБЛИ

ГЛАВА 9. ЛУННОЕ НАСЛЕДИЕ

ГЛАВА 10. ПОЛНОЛУНИЕ

ГЛАВА 11. В ОТРАЖЕНИИ РАСКОЛОТОЙ ЛУНЫ

ГЛАВА 12. ДОСТАТЬ С НЕБА ЛУНУ

ГЛАВА 13. ЛУННОЕ ЗАТМЕНИЕ

ГЛАВА 14. ЛУННЫЕ ЧУДОВИЩА

ГЛАВА 15. КОШМАРЫ БЕЗЛУННОЙ НОЧИ

ГЛАВА 16. ЛУНА, КОТОРОЙ НИКОГДА НЕ БЫЛО

ГЛАВА 17. ЛУНА В ОТРАЖЕНИИ

ГЛАВА 18. ЛИЛИТ

ГЛАВА 19. ЛУНА, НЕДОСТУПНАЯ И НЕПОДВЛАСТНАЯ

ГЛАВА 20. ГОРОД ЛУНЫ

ГЛАВА 21. ЛУНА ЛЖЕЦОВ

ГЛАВА 22. ЛОВУШКА ДЛЯ ЛУНЫ

ГЛАВА 23. НОВОЛУНИЕ

ЭПИЛОГ

Конец