Марианна Красовская

Дочери Галлии. 4. Я (не) согласна

Глава 1. Пролог

— В монастырь, — негромко произнес отец.

Я застыла в кресле: допрыгалась.

— Кирьян! — умоляюще воскликнула мама. — Это невозможно! Это убьет Стефанию!

— В монастырь, в пансионат Пресветлой Матери, — ровно повторяет отец. — Это не обсуждается. Можете собирать сундуки.

Мы с мамой еле слышно выдохнули. Ну, это еще ничего. Это не навсегда. Я уж боялась, что меня в монахини постригут. Где я и где монахини? К тому же выбраться из монастыря сложно: они обычно строятся в каких-нибудь пустошах или на горных вершинах. Попробуй, сбеги оттуда. А тут всего лишь пансион. Неприятно, конечно. Но это не навсегда. Может, оно и к лучшему. Если меня отошлют из столицы, то рано или поздно скандал уляжется, и все забудут этот… конфуз.

Ох, ну ладно. Попалась я совершенно глупо. Кто же знал, что лорд Стерлинг-старший — завсегдатай борделя? Да кому вообще могло в голову прийти, что он разглядит среди прислуги "новенького"? Я в доме утех госпожи Розалии три месяца подрабатывала, и никто ни разу не обратил внимания на худого горбатого мальчишку. А этому подавай с изюминкой! Одно радовало — меня просто в пансионат сошлют, а его такой скандал в семье ждал — нескоро сплетники угомонятся.

В комнате стало ощутимо холодно, я поежилась. Оказывается, всё это время отец не спускал с меня глаз. Наверное, предполагалось, что я склонюсь перед ним и хотя бы попрошу прощения, а я даже не сразу заметила. А что я сделаю, если я совсем не оборотень? Я ж девочка, хотя порой и сама в этом сомневаюсь. Была бы мальчиком — другой разговор. Мальчики всегда зверя отца наследуют. У меня же от папеньки только наглость. Я опустила голову, чтобы хоть как-то сделать вид, что расстроилась. Жаль, слёз выдавить не получилось, а без слёз — какое раскаяние?

Отец мной недоволен, это понятно. Пансионат — это хороший способ укрыться от его гнева. Да и вообще — новый опыт.

Мама опять плачет — она, наверное, думает, что отец позорит меня своим решением. С ее точки зрения так и есть. Она ведь принцесса, дочь короля. Я, выходит, тоже принцесса. А теперь мне придется ехать в монастырь Пресветлой Матери и жить там среди сироток и дочерей простолюдинов. Мне нравится эта мысль всё больше и больше. Про высший свет я писала, про бордель — писала. Теперь будут заметки о пансионате и сиротских судьбах. Думаю, это интересно!

Отец жестом отсылает меня прочь, я почтительно приседаю в реверансе и покидаю гостиную. Мама остается — будет умолять и плакать. Она такая — привыкла, чтобы всё было, как она хочет. Совершенно не понимаю, для чего они с отцом вообще поженились. Ни любви, ни какой-то теплоты в их отношениях нет. За отца мне обидно. Он заслуживает чего-то большего, нежели капризную и плаксивую жену, которая не упускает случая напомнить о своем происхождении. Мне иногда хочется ей рассказать, что люди из низших слоев общества ничем не отличаются от принцев и принцесс. У них даже кровь такого же цвета. Но, боюсь, за такие слова можно и пощечину схлопотать.

Я с трудом вытащила из-под кровати дорожный сундук, маленький и невысокий. Если я правильно понимаю, в пансионате будет не до нарядов и драгоценностей. И особых удобств ждать не стоит. Поэтому самое главное — это теплые шерстяные чулки, войлочные полусапожки, утепленные панталоны, нижние рубашки и шали. И конечно среди белья увесистыми стопками ложатся шесть толстых тетрадей в кожаных обложках. Мои записки.

Платьев, подумав, взяла только два и самых простых: коричневое шерстяное в клетку и синее с кружевным воротником.

Вот и всё, прощай, дворец, прощай, моя любимая комнатка. Я была здесь счастлива.

Горничная принесла ужин — ясненько, мой арест еще в силе. В столовую меня не зовут. Не больно-то и хотелось. Куда приятнее забраться с тарелкой в кровать, зажечь под пологом маг-светильник и уткнуться в новый роман. Книга невероятно увлекательна: про леди-ловчую, которая расследует очередное преступление в столице. Подождите, леди Маргарет проникает в королевский дворец в форме горничной? Автор что, был пьян? Он вообще представляет систему безопасности? Да у нас все горничные со специальными браслетами! И снять их может только наш, дворцовый маг! Нет, учитывая характер леди-ловчей, она могла этого мага соблазнить и украсть или выпросить у него браслет… И книга стала бы только интереснее… Но на минуточку нашему магу почти девяносто. Похихикав над нестыковками, я принялась читать дальше, но увы — глаз постоянно цеплялся за глупости. Лже-горничная заигрывает с гвардейцем? Серьезно? Уволят обоих. Сразу. Проникает в библиотеку? Да ладно! Заходит незамеченной в кабинет главы службы безопасности? Это к папочке Кирьяну что ли? Е-рун-да! Захлопнула книгу в гневе. Нет, напишут же!

Дура эта ваша леди Маргарет! Надо было переодеваться в гвардейца. Мужчине легче затеряться во дворце, да и магический жетон легко снимается через голову. Нет, я бы написала гораздо лучше! И напишу когда-нибудь! Жаль, на ближайшие четыре года я буду заперта в четырех стенах! Но мечтать-то мне никто не запретит, правда?

В дверь постучались, и я быстро вскочила с кровати, спрятала книгу под подушку и поставила пустую тарелку на столик. Вовремя! В комнату вошла ее высочество матушка в сопровождении нашего лекаря, господина Цверга.

— Господин лекарь проведет твой осмотр, Стефания, — так ласково сказала матушка, что я поняла — не к добру.

— Благодарю, я чувствую себя совершенно здоровой, — холодно ответила я.

— Тебя вчера привезли из борделя, — напомнила мать. — Ты ведь помнишь о своем супруге?

— Нареченном супруге, прошу заметить! — вспыхнула я.

— Это неважно, — отмахнулась ее высочество. — Супруг уже никуда не денется… Если ты нас не опозоришь.

— Мама! — я в возмущении прижала ладони к пылающим щекам. — Мне четырнадцать! Что ты такое говоришь!

— Я ничего не говорю, но лекарь тебя осмотрит.

— Ни за что!

— Я не спрашивала твоего согласия. Господин Цверг, прошу.

— Я проведу осмотр наедине, — строго сказал лекарь, вызывая у меня смутную благодарность. — Выйдите, ваше высочество.

— И не подумаю, — отрезала мама, скрестив руки на груди. — Приступайте.

Лекарь — невысокий пожилой мужчина с белыми пушистыми волосами — покачав головой, подошел ко мне и положил ладонь на плечо.

— Не волнуйтесь, леди, — тихо сказал он. — Интимный осмотр не требуется. Я же маг.

Молча, пылая ненавистью, я вытерпела унизительную процедуру. И в самом деле, ничего страшного: лекарь просто поводил руками вокруг меня — но сам факт, что мои слова подвергли сомнению!

— Миледи, без всякого сомнения, невинна! — заявил господин Цверг.

Мать коротко кивнула головой и молча удалилась, даже не потрудившись извиниться.

Господин Цверг по-доброму улыбнулся мне:

— Я знаю тебя с того момента, когда принял тебя в родах, Стефа. Ты чистая и умная девочка, хоть и взбалмошная. Ты ведь понимаешь, что без тщательного осмотра невозможно определить, девица ты или нет? Но мы никому про это не расскажем. Это будет наш маленький секрет. Удачи тебе, Стефа. Я верю в тебя!

— Спасибо.

Поддержка лекаря дала мне сил. Даже плакать перехотелось. Зато теперь меня оставят в покое, я надеюсь. Матушка уж точно не придёт, опасаясь моих криков.

Немного подождав, я вытащила из глубин шкафа мужской костюм: рубашку, бриджи, куртку. Выглядит всё потрепанным, но ткань хорошая и сидит прилично. Сама перешивала. Где нужно — вата подложена: в плечах и ниже пояса. В чулках несколько слоев пряжи, чтобы лодыжки казались мускулистыми, а не девичьими. Быстро переоделась, волосы в специальный карман на спине спрятала, достала кошель и открыла окно, но вылезти не успела.

— Далеко собрался, сынок? — поинтересовался отец, заглянувший ко мне.

Проглотив все ругательные слова, вертящиеся на языке, я спрыгнула с подоконника и опустила голову. Вот теперь отец и ремень вправе достать. Это было самое настоящее фиаско.

Глава 2. Одиночество

Пейзажи Галлии скучны и однообразны. Ёлки, кусты, кусты, поля, ёлки. Постоялые дворы похожи один на другой: спасибо давно усопшему Иерониму II, который очень любил всё стандартизировать. Король-зануда — вот как я его называла. Он выпустил невероятное множество декретов и стандартов, которые загоняли в рамки всё на свете: и дома, и лавки, и размер окон в карете, и высоту каблуков, и бес знает что еще. Даже улицы городов имели строго регламентированную ширину: чтобы могли разъехаться две телеги. А ширина телеги должна быть не больше, чем два лошадиных крупа — в телегу более двух животных не запрягали. Так и получается, что столичные улицы до сих пор строят, ориентируясь на ширину задницы давно подохшей лошади.

— Выпрямись, Стефания, — одернула меня мать.

У меня задергался глаз. Какого беса, матушка? Мы едем без остановок почти шесть часов! У меня всё тело будто иголками покалывает! Почему я не могу сесть, как мне удобно? Тем не менее, приходится держать спину прямо — спорить с ее высочеством не каждый сможет. А если сейчас начать пререкаться — до самого монастыря мне будут читать морали. А хуже этой поездки может быть только поездка под непрерывный маменькин бубнеж. Поэтому бес с ней, с моей пятой точкой. Голова важнее.

Глаза сами собой закрывались, но расслабиться я боялась. Вдруг во сне не так сяду или слюну пущу? Маменька меня тогда совсем изведёт. А между тем, поспать бы не помешало — ночь выдалась бурная.

Вопреки моим страхам отец не стал ругаться, а напротив, вызвался сопроводить меня по моим архиважным делам. Отец вообще порой ведет себя очень странно.

— Я понимаю, что тебе нужно попрощаться с подельниками, Стефа, — сказал он. — Но я бы на твоем месте положил деньги в банк, а не отдавал в сомнительные руки.

— Как ты себе это представляешь? — удивилась я. — У меня документов нет. А в банке непременно удостоверение личности спросят. А мне, на минуточку, четырнадцать. Я до двадцати не имею права открывать счет.

— Ты меня удивляешь, — вздыхает отец. — Неужели ты не удосужилась купить липовые документы? Так нельзя, Стефа.

Я пытаюсь понять, серьезно ли он говорит, или смеется надо мной.

— Много у тебя накопилось?

— Двести тридцать двойных империалов, — я не хвастаю, нет, но лицо у отца вытягивается.

— Ты банк что ли ограбила? На эти деньги можно дом с садом купить!

Я скромно опускаю глаза.

— Заработала.

— В доме утех?

— В том числе.

— И каким образом, можно спросить? — к чести отца, на его лице лишь любопытство.

А матушка бы уже в обморок упала.

— Уборка. Обслуживание номеров. Подготовка листовок.

— А! — светлеет лицо отца. — Так это твои стишки!

И он продекламировал с выражением:

— В мраке ночи красным светом фонари сверкают,

Дом веселья одиноким двери открывает.

Всех, кто жаждет серых будней позабыть досаду,

Завлечет в свои чертоги радости-отрады.

— Мои, — признаюсь я. — Не шедевр, но заплатили неплохо.

— Но не двести же империалов!

— Пап, ну давай ты не будешь мне финансовую ревизию устраивать! — взмолилась я. — Уверяю, я за любую монетку могу отчитаться! И лекарь меня уже осматривал!

— Ты меня удивляешь, Стефа, — фыркнул лорд Браенг. — Ты в борделе три месяца работала. Неужели не увидела, что там женщине не обязательно даже раздеваться, чтобы заработать?

— Па-а-ап! — простонала я. — Давай закроем эту тему! Я же не могу с тобой об этом разговаривать!

— Смотреть, значит, могла, — неожиданно жестко ответил отец. — А разговаривать мы стесняемся. Ладно, закрыли тему. Пошли положим твои деньги в банк.

— Какой банк, закрыто всё! Ночь!

— Центральный банк, Стефания. Круглосуточный.

— А у нас есть круглосуточные банки? — с удивлением спросила я, едва успевая за его широкими шагами.

— Для главы королевской службы безопасности — есть. Стефа! Ты как ходишь? Что ты семенишь? Расправь плечи, подбородок вверх. Шагай широко. Если уж берешься изображать парня, делай это с умом! И бедрами не раскачивай! Если ты так в борделе ходила, неудивительно, что лорд Стерлинг клюнул!

Словом, прогулка с отцом прошла весело и познавательно.

Гораздо интереснее, чем поездка с матерью и ее камеристкой в одной карете. Но, как говорит мой друг Ларри, "попался ловчим — притворись мертвым". Вот я старательно и притворялась хорошей девочкой. В конце концов, официальная версия гласит, что в борделе я была только однажды, и только среди кухонных работников.

Путешествие было мучительным. Если бы только мама позволила хоть разок пройтись пешком! Но нет, это совершенно недопустимо: леди ездят в карете и точка. На своих ногах только оборотни передвигаются, да и то оборачиваться нынче считалось в столице дурным тоном. Мы ж, оказывается, не звери. Мы ж люди. Вот только бордели у нас в полнолуния переполнены.

Если отец расстраивался, что я нисколько не оборотень, то маму печалило, что и маг я так себе. Обычно бывает: сильный зверь — мало магии. Много магии — слабый зверь. У моей кузины Виктории, которая, к слову, не кузина, а племянница, хоть и старше меня на пару лет, огненный дар ого-го какой, а переворачиваться она может только в полнолуние. А мне и здесь не повезло. Ну и ладно, не больно-то мне нужна эта магия. У меня есть мозги, а это гораздо ценнее.

Рано или поздно всё плохое заканчивается, и вот мы уже трясемся на неровной горной дороге, а впереди — мрачный замок с подъемным механизмом ворот. Что-то мне подсказывает, что оборотню здесь развернуться негде — наверное, стена в три человеческих роста. Это не пансионат, господа, это самая настоящая тюрьма. И бежать уже поздно.

Карета с грохотом въезжает во двор по подъемному мосту. Копыта лошадей звонко цокают по оббитым железом доскам. Я читала историю замка Святой Елизаветы. Здесь каких-то восемьдесят лет назад окончила свою жизнь невеста мятежного принца Доминиана. Окончила, признаться, славно и куда более весело, чем жила до этого — возглавив ополчение во время войны с Франкией. Именно монашки вышли на последний бой, защищая детей со всего Предгорья, которые укрылись здесь, в замке. Вышли с вилами, лопатами, рубелями — из оружия в монастыре были лишь топоры для колки дров. И франкийцы отступили было, склонившись перед их мужеством… но командир приказал убивать всех. Тогда еще не святая, а просто безумная Елизавета, довольно сильный маг огня, видя, что солдаты колеблются, спалила командира к бесу, разумеется, погибнув сама. Маг, употребивший свою силу для убийства, погибает мучительной смертью. Франкийцы ушли. Дети остались живы. Елизавету причислили к лику святых. В замке открыли сначала детский приют, затем, когда сирот больше не осталось, — пансионат для девушек.

Интересно, государство оказывает достаточно финансовой помощи этому заведению? Или, как в моих любимых романах, здесь по утрам вода для умывания покрывается ледяной корочкой, а кормят воспитанниц исключительно пшенкой на воде?

— Леди Стефания?

А? Что? Да, выхожу. Просто ноги затекли и задница… пардон, нижняя часть спины онемела.

Почетный конвой остается снаружи, а наша маленькая процессия с ее высочеством во главе следует в замок за послушницей в черном балахоне.

Внутри неожиданно уютно. Стены обшиты теплыми дубовыми панелями, на полу ковер, везде горят маг-светильники. Настоятельница в белой кике встречает нас с мягкой улыбкой.

— Приветствую вас в моем монастыре, госпожа Бригитта, госпожа Стефания!

А ловко она обозначила правила! Не ваше высочество, а просто «госпожа». Действительно, монастыри — такое место, где все равны. Впрочем, некоторые всё же ровнее. Как, например, настоятельница и сестры-наставницы.

— А косы придется обстричь, — неожиданно заявляет настоятельница, оглядев меня с ног до головы. — Здесь нет служанок, ухаживать за ними некому. Кроме того, такие роскошные волосы — первый шаг к греху тщеславия.

Я растерянно поворачиваюсь к матери. Как это косы обстричь? Мои косы? Они же до колен длиной, моя гордость, моя красота! Ни у кого таких нет — ну, кроме кузины Виктории.

— Это невозможно, — резко говорит мама. — Волосы останутся.

— Выход сами найдёте? — приподнимает брови настоятельница. — Надеюсь, ваша дорога обратно не будет тяжела.

Мне захотелось похлопать в ладоши. Так ее высочество еще никто не унижал.

— Возможно, до пояса, — нехотя сдается матушка.

— До плеч, — качает головой настоятельница. — Как у всех.

Почему-то меня крайне забавляет всё происходящее. Мне кажется, что всё это происходит не со мной. Это какой-то другой девочке сейчас обрезают волосы — с натужным скрипом ножниц; другую девочку заставляют переодеться в коричневое форменное платье и белый чепец; не меня проводят светлыми длинными коридорами в спальню с четырьмя кроватями и всего двумя шкафами.

Очнулась я уже сидящей на кровати и смотрящей в одну точку. Хоть убейте, я не помню ни как прощалась с матерью, ни как принесли мой сундук — а его принесли и оставили посередине комнаты. И он был пуст — а вещи аккуратно разложены на полках. Стоп, а где мои тетради? Я вскочила и в панике заметалась по комнате, а потом взяла себя в руки и заглянула в привычное место: под стопку панталон. Там они и лежали.

В коридоре послышался гул голосов, я быстро закрыла шкаф и села обратно на кровать, сложив руки.

В комнату ввалились, толкаясь локтями, две совершенно одинаковые девочки — тоненькие как тростинки, с веселыми кудряшками, выбивающимися из-под чепцев, с веснушками на вздернутых носах. Близняшки!

— Привет, — хором сказали они. — Ты новенькая!

Девочек звали Тьера и Элера, и они тут же всё рассказали о себе. Были они дочками торговца специями, их мать умерла несколько лет назад и отец счел разумным отправить их в пансион учиться.

Всего здесь училось одиннадцать девиц в возрасте от тринадцати до семнадцати лет. Двое из них чистые оборотницы. У всех есть небольшой магический дар.

— Стефания, — сказала Тьера. — Ты сирота? Тебе нужен хороший жених? Твои родители не справляются с твоей магией? За что тебя сюда?

Я задумалась. Если я скажу правду — меня не поймут. Придется говорить… другую правду.

— У меня есть нареченный муж, и родители, опасаясь за мою невинность, решили укрыть меня в монастыре, — вздохнула я. — Не то, чтобы я давала повод… хотя, если честно, давала.

Девочки вытаращили на меня и без того огромные глаза.

— Переоделась в платье кузины и под ее именем поехала на маскарад, — пояснила я.

Теперь у близняшек и рты открылись. Богиня, какие они еще дети!

— Ты из высшего общества! — выдохнула Элера.

— Ты бывала на маскараде! — прижала ладошки к щекам Тьера. — Ты должна нам всё-всё рассказать! Только не сейчас — ночью.

Вот только восторженных дурочек мне и не хватало! Я чувствовала себя по сравнению с ними ворчливой матроной. Но слова уже вылетели, ничего изменить не удастся — придется что-то рассказывать, что-то придумывать. Впрочем, я в этом мастер.

Нас позвали на ужин, где меня представили девочкам. К сожалению, полным именем.

— Это Стефания Браенг, и ближайшие четыре года она проведёт в пансионате Святой Елизаветы, — звучно произнесла настоятельница.

Двадцать два глаза смотрели на меня не моргая. Одиннадцать ртов сложились в идеальную букву "о". Спасибо, папа. Удружил так удружил. Не мог сдать меня инкогнито? Я прямо почувствовала расширяющуюся с каждой секундой пропасть между мной и остальными воспитанницами. Аристократов простые люди не любили и, признаться, совершенно заслуженно. Не думаю, что я смогу рассказать девочкам о том, как работала уборщицей и писала памфлеты. Я это делала от скуки. А они — рабочие косточки. Уверена, все успели хлебнуть лиха в своей жизни.

Кажется, это будут самые тоскливые и одинокие четыре года в моей жизни.

Глава 3. Монастырские будни

— Леди Браенг, потрудитесь объяснить, что это такое?

Настоятельница смотрела на меня строго, но не гневно. На ее столе лежали шесть тетрадей в зеленой кожаной обложке.

— Это тетради, — уныло ответила я.

— Чьи?

— Мои.

Интересно, кто меня сдал?

Интуиция не обманула: меня не просто не приняли. Меня возненавидели. Близняшки были хотя бы безобидны, всё их отношение выражалось лишь в том, что они демонстративно меня игнорировали. А вот кто испортил мне три пары обуви, сшитой на заказ, налив туда похлебку, и порвал в лоскуты казеное платье, так и не дознались, но скандал я устроила знатный. Настоятельница ругалась, просила признаться честно, потом кричала, но виновных не нашли. Отношения с девочками испортились окончательно, наказаны были все. Но нет худа без добра: меня переселили в отдельную комнату. Дверь в мою спальню запиралась, и я смела надеяться, что мои вещи в безопасности. Как выяснилось, зря.

Сегодня меня вызвали с урока рисования к настоятельнице. Я по-настоящему расстроилась: лучше бы это был урок чистописания или франкского языка. Писала я в любом случае красивее, чем эти пигалицы, а по-франкски говорила лучше наставницы. А вот рисование мне очень нравилось: уже давно я лелеяла мечту делать зарисовки к своим записям. И теперь какая-то завистливая сволочь сорвала мне урок. Да еще и от настоятельницы влетит. Как бы не выгнали — отец тогда с ума сойдёт. Да нет, тут не выгоняют. Просто ужина лишат или отработку назначат.

— Вы сами это писали? Или переписывали откуда-то?

— Сама, — призналась я, нервно сжимая руки.

По спине пробежал гадкий холодок, в груди сдавило, и только мамина выучка удерживала меня от того, чтобы начать кусать губы. Принцессы не должны показывать посторонним свой страх.

— Неплохо, — кивнула настоятельница. — Хороший слог, высокая грамотность, юмор и наблюдательность. Вы очень талантливы, Стефания.

Наверное, на моем лице отразилась вся та гамма эмоций, которые я сейчас испытывала: изумление, растерянность, восторг.

— Однако речь довольно бедная и много повторов, — спустила меня на землю монахиня. — Кроме того, порой слишком зло. Мягче надо, леди Браенг. Вы присядьте. Разговор будет долгим.

Я опустилась на стул.

— Я разговаривала о вас с сестрами-наставницами. Они считают, что уроки галлийского и франкского вам совершенно ни к чему. Почерк у вас идеальный. В этикете вы разбираетесь лучше учителя. Математика, литература, история — все это вы освоили. Поэтому я предлагаю вам индивидуальное обучение. Славский язык — вы не знаете диалектов и пишете с ошибками. А как я поняла из разговора с вашей матушкой — славский вам необходим. Рисование — кажется, это вам по душе. Дополнительные занятия по магии вам ни к чему — ничего нового мы дать не сможем. А вот основы самозащиты — это очень важно.

Последнее было неожиданно.

— Вы ведь знаете, с чего начался пансионат? И про святую Елизавету слышали? Так вот, я считаю, что женщина должна уметь постоять за себя. Да, я знаю, что вы маг. Но в жизни могут возникнуть разные ситуации. Нужно быть готовой ко всему.

Я не верила своим ушам.

— Вы хотите сказать, — осторожно спросила я. — Что меня не только не ждет наказание, но еще и обучать будут индивидуально?

— А за что тебя наказывать, Стефа? — легко и свободно перешла на "ты" настоятельница. — Тетради? Ничего в них криминального нет. Вот за суп в туфлях — за это, разумеется, будет отработка. Тем более из-за твоих интриг всем девочкам влетело.

Я густо покраснела и опустила голову. А нечего было дневник вести — сама себя и выдала. Но ведь план был гениальным!

— Почерк у тебя отменный, — продолжала настоятельница. — В библиотеке есть несколько книг, с которых нужно снять копию. Вот и займешься. Всё ясно?

— Да, госпожа настоятельница.

— Отправляйся в библиотеку. Книги уже подготовлены.

Жаль, я бы предпочла вернуться на рисование. Но делать нечего, библиотека, так библиотека. Я бывала там не раз, и это место неизменно вызывало восторг. Книг здесь было великое множество; до самых верхних полок без специальной лесенки на колесиках было не дотянуться. В основном, конечно, здесь хранились биографии святых, политических деятелей, ученых… Немало томов по теории магии, великолепная подборка по географии, ботанике, истории — как Галлии, так и других стран. Некоторые книги до того стары, что лежат под специальными стеклянными колпаками, да еще и прикованы цепью к своим столам. Хотя кто их унесет? И, главное, куда? Здесь до ближайшего поселения полдня пути.

Книги, предложенные для переписывания, меня, мягко говоря, удивляли.

"Яды и противоядия".

"Лекарственные растения Славии".

"Судебная практика по вопросам земельных тяжб".

О богиня, а это-то мне зачем? А, впрочем, неважно. Ближайших лет мне как раз хватит, чтобы переписать эти фолианты.

Разложила листы бумаги, открыла книгу про яды и принялась читать.

-

Я никогда не любила одиночества. Вокруг меня всегда вертелась куча народу — фрейлины, учителя, слуги. Я не умела сидеть на одном месте, даже с уроков убегала. Настоятельница оказала мне огромную услугу. Я училась ограничивать свои порывы, любить тишину и концентрироваться на чем-то скучном. Хотя, признаться, книги оказались очень увлекательны. Будь у меня нечто подобное в библиотеке — я бы многое сделала по-другому.

К примеру, тот же лорд Стерлинг. Можно было просто капнуть ему в вино пару капель бездонника и он — сильный маг — уснул бы спустя пару мгновений. И не пришлось бы устраивать скандал на всю Красную улицу. А настойка розовой моршанки? Какая находка для мадам Лиссо! В малых дозах повышает сексуальное влечение, вызывает легкие галлюцинации, уменьшает активность. Самое оно для чрезмерно озабоченных клиентов.

На самом деле мне нравилось работать в доме утех. Очень интересные там девочки. Характерные. И у каждой — своя боль. Ни одна не подалась в профессию в поисках легкой жизни. Когда-нибудь я напишу книгу по их историям и назову ее "Сломанный цветок".

Были в доме утех и мужчины — жаль, с ними переговорить не удалось. Были и две девочки моего возраста. Про них я тоже напишу. Я искренне хотела им помочь, но Полли вполне устраивала ее жизнь, а Ани не хотела оставлять подругу. Я почти убедила ее начать учиться и даже готова была заплатить школьный взнос, но ситуация поменялась. Я теперь далеко. Интересно, если я напишу ей письмо, она прочитает? А она вообще читать умеет? Эх, надо было попросить отца заняться ее судьбой.

Жизнь в монастыре тянулась, будто пряжа. Дни были однообразны и унылы. Подъем с рассветом, зарядка на свежем воздухе, завтрак, причем довольно неплохой — каша с орехами и фруктами — потом учеба. Уроки интересные, потому что в любой момент можно задать вопрос, если что-то непонятно. Да и вообще, сестры-наставницы мне нравились. Все они были спокойные, умные, с превосходным образованием. Сначала я удивлялась, что эти женщины вообще делают в монастыре, но когда с благословения настоятельницы решила написать их истории — была поражена.

Оказывается, их жизненные ситуации очень похожи на истории девочек из дома утех. Кто-то потерял родных в пожаре. Кто-то едва вырвался из брака, где муж избивал и насиловал, кто-то пережил смерть ребёнка.

А сама настоятельница никогда не была замужем — она осознанно отказалась от личной жизни, чтобы служить богине и людям.

Богиня не любит лицемерия. Она не требует от своих детей постоянных восхвалений и приношений. Она как мать — родила и выпустила нас из гнезда. Но в тяжелой жизненной ситуации можно позвать ее на помощь. Придет она или нет — неизвестно, но такие люди, как настоятельница являются ее руками на земле.

Не сразу я решилась рассказать настоятельнице про Ани — девочку из борделя. Не раздумывая, женщина согласилась мне помочь и лично съездить к мадам Лиссо, как только представится оказия. Своего транспорта в монастыре не было.

Все здесь было устроено так, чтобы при необходимости пережить даже длительную осаду: монахини учились на ошибках своих предков. На территории монастыря был разбит большой огород и фруктовый сад. В подвалах хранились мешки с мукой и крупами, в сараях хрюкали свиньи, мычали коровы и кудахтали куры.

Монахинь было много — куда больше, чем воспитанниц. Сестры-наставницы, как самые образованные, занимались финансовыми вопросами, вели переписку с разными людьми, пополняли библиотечные фонды. Если бы не беседы с ними, я бы точно померла со скуки.

Четыре года тянулись так долго, что я забыла, что где-то есть другая жизнь: балы, суета и мужчины. Особенно мужчины. Жизнь в женском царстве завораживала.

Если подняться на верхний этаж башни, можно разглядеть на востоке замок Нефф. Впервые увидев его, я испытала восторг. Для меня он стал якорем. Пока я вижу его серую башню — мир вокруг меня не исчез. Этот замок испокон веков принадлежал нашей семье. Его построили мои предки. Сейчас там живёт моя родственница Милослава Оберлинг. С ее дочерью Викторией мы были довольно дружны в прошлом, хотя она немного старше меня. Пожалуй, она единственная, кого я вообще могу назвать подругой.

-

Отрывок из дневника Стефании

Мне отчаянно хотелось попасть на бал. В конце концов, я должна уметь танцевать — я же принцесса! А танцы в пустом зале с учителем — это совершенно не то. К сожалению, девушкам позволялось посещать королевские балы только с шестнадцати лет — ужасная несправедливость, учитывая, что в соседней Франкии в этом возрасте девиц выдавали замуж. Мне четырнадцать, но выгляжу я старше. Я высокая, и грудь у меня уже выросла почти как у матери. Впрочем, ее высочество это скорее раздражало, чем радовало: было понятно, что я уродилась не в ее породу. Хрупкой миниатюрной леди мне не быть никогда. Я Браенг — дочь проклятого рода, потомок того самого Себастьяна Браенга, который поддержал мятежного принца Доминиана. Впрочем, история там была настолько мутная, что я порой думаю, не в извинение ли перед родом Браенг к отцу такие милости?

Королевский дворец украшен цветами и шелковыми лентами. В огромном бальном зале расставляют столы. Весенний праздник — самое значимое событие года, открытие сезона. Меня гложет отчаянная зависть к тем, кто будет здесь танцевать, а особенно — к кузине Виктории. Почему ей можно, а мне нет? Ну да, ей уже девятнадцать. Но я не считаю, что она мы так уж и отличаемся. Да мы вообще с ней очень похожи, разве что глаза разного цвета. А если… если… Ведь никто не узнает?

Матушка была у кузины вчера и с восторгом описывала ее новое платье — из жемчужного атласа с голубым поясом. Она же называла и портниху — разумеется, одну из самых лучших в столице. Решение пришло мгновенно: если я буду в том же наряде, что и кузина, никто не различит нас. Глупые люди увидят только наряд и, разумеется, волосы. Вторых таких кос в Льене ни у кого нет. А остальное скроет маска.

Портниху оказалось не так уж и сложно уговорить — аргументов у меня звякало в поясной сумке немало. Проникнуть на бал — и того легче: вход для прислуги никто не охранял. Виктория танцевала в одном конце, а я в другом. Впрочем, это оказалось не так весело, как я думала: несмотря на открытые окна, было душно, сильно пахло духами и звериным потом — оборотни ж. Я выскочила было на балкон и обомлела. Я — а точнее Виктория, но абсолютно такая же, как я — целовалась там с мужчиной, который не был ни ее женихом, ни даже свободным лордом. Несмотря на маску, я мгновенно узнала его величество. Это было слишком даже для меня, но, видимо, не для моей кузины. Ой, что теперь будет!

-

Не понимаю: я всего лишь работала в доме утех, а Ви — завела роман с моим дядюшкой, королем Галлии. А в монастырь сослали меня, а не ее. Это как-то нечестно. Хотя, впрочем, она достигла брачного возраста и ее участь, может быть, была даже печальней моей. Как выдадут ее замуж за подходящего мужчину — вот она наплачется!

Во всяком случае, приезжающие навестить меня родители отводили глаза и ни разу не дали внятного ответа, как она поживает. Я могла только надеяться, что она жива и невредима, даже включила ее в свои молитвы. Всё равно воскресные службы были обязательны для всех учениц — о ком же мне еще молиться?

Уж точно не о моем нареченном муже!

Отчего так бывает? Я хочу быть самостоятельной, независимой женщиной. Хочу писать книги, жить в собственном доме и сама выбирать судьбу. Мой дядюшка, король Эстебан III, и отец — глава службы безопасности Галлии, много лет разрабатывают декреты, выводящие женщин в люди. А я, их близкая родственница, не имею совершенно никаких прав. Любая простолюдинка свободнее меня. У меня никогда не будет шанса открыть свою лавку, продать книгу, писать статьи для Льенского Вестника, наконец. Да что там, я даже не могу выбрать, где я буду жить.

Меня буквально продали в рабство, заключив со Славией брачный договор. У славского государя двое сыновей. Я же единственная девушка в семье галлийского короля. Я отдана старшему. Когда-нибудь мой сын станет следующим славским государем. И это если не случится ничего непредвиденного. Дай богиня здоровья и крепости государю Велеславу — пусть он правит долго. Быть королевой — госудырыней — истинное проклятье. Достаточно взглянуть на жену Эстебана. У них тоже договорной брак. Она — принцесса из Франкии. Никакой любви там нет и в помине. У нее есть любовники. Эстебан пока ни в чем подобном не замечен. Во всяком случае, единственную интрижку он позволил себе завести с Викторией, да и ту сам же и прервал, посчитав, что не в праве ломать девчонке жизнь. Бедняга.

В королевской семье нет места любви. И я не жду ничего хорошего от своего будущего.

Глава 4. Овсянка против крылышек в меду

— Выше, Стефа, выше! Держи спину! Не опускай палку!

Да куда уж выше-то, я ж не лошадь так скакать! Вслух я, разумеется, ничего не говорю — за такое и палкой по затылку получить легко. Сестра Мария не поглядит на мой статус. Самые ненавистные мне)и всем остальным девочкам) уроки. Самозащита. Хотя какая там самозащита — это просто унизительное избиение. Если бы я не знала сестру Марию так хорошо, то подумала бы, что она получает удовольствие, стуча нам палкой по шеям и ногам.

На этих занятиях все равны. Рядом со мной прыгает — надо признать, гораздо изящнее, чем я — Летта Ханбург. Она оборотень из довольно знатного, хоть и нищего рода. Оборотням хорошо, они сильнее обычных людей. Мы с Леттой могли бы стать подругами, если бы она не была такой зазнайкой. Именно она была здесь заводилой. Летта — круглая сирота. Ее родители умерли от лихорадки, а опекуны, недолго думая, запихали ее в монастырь. Мне было бы ее жалко, если б не постоянные каверзы с ее стороны. Вот и сейчас она, неплохой маг воды, ухитрилась собрать мне под ногами лужицу, на которой я, разумеется, поскользнулась и грохнулась на спину.

— Госпожа Виолетта, три дня отработки на кухне! — раздался гневный голос сестры Марии. — Тьера, Элера! Помогите Стефе подняться и проводите до ее комнаты. Чуть позже ее осмотрит лекарь. Остальные взяли палки и выпрямили спины! Прыжок!

Есть справедливость, есть! Отработка на кухне — самое суровое наказание для знатных девочек. Я там пару раз бывала — это действительно ужасно. Чистка картошки, мытье горы посуды, ощипывание куриц — бррр. А вот для девочек из простых семей кухня — это родной дом. Их гораздо более страшит библиотека.

Тьера и Элера с готовностью складывают палки и подхватывают меня под руки. Спина, конечно, болит, но терпимо. Позвоночник не сломан, это факт. Близняшки стараются быть аккуратными и идти в ногу, хотя могли бы и уронить меня пару раз. Летта бы непременно воспользовалась ситуацией.

За четыре года обучения ко мне привыкли. Тем более, двоих отправили домой, двоих новых привезли. Одна из них как раз Летта — младше меня на год, а такое ощущение, что она сущий ребенок. Мне даже ей мстить не хочется — лениво. Но придется, чтобы не забывалась. Должна же она расплатиться за то, что посмела мне навредить. Хуже уже не будет. Ненавидеть меня больше уже некуда. Тем более, что ни говори — положение у меня привилегированное. На половину уроков не хожу, занимаюсь индивидуально, да еще бывает, что при отсутствии сестры Гортензии веду урок франкского. Ну как веду: книжки читаю вслух и вопросы задаю. На следующем же таком уроке Летту ждет неприятный сюрприз. Ей плохо даются языки. Я вдоволь высмею эту выскочку: впредь будет думать, с кем связываться.

Впрочем, через некоторое время злость меня отпускает. Пусть эта дурочка теперь помучается, боясь моей мести. Не до нее мне сейчас. Я большую часть времени провожу в библиотеке, теперь переписывая славский "Придворный кодекс". Практикуюсь в языке, так сказать.

Будущего я жду с ужасом и волнением, нарастающим с каждым днем. Мне скоро восемнадцать — а это значит, что моя жизнь изменится просто кардинально. От отца уже пришло очередное письмо — он просил собирать вещи. Я ловлю себя на мысли, что начинаю его ненавидеть. Как же так, зачем сразу замуж? Почему мне просто нельзя пожить хоть чуть-чуть так, как я хочу? Хотя бы два года — я ж по галлийским меркам несовершеннолетняя! Хотя в Славии уже взрослая, да. И всё равно — отец долго не женился! Так отчего же ко мне он так жесток? Неужели я гожусь только на то, чтобы стать красивой игрушкой при славском дворе и потом родить ребенка государеву сыну? Никакой другой функции, увы, мне выполнять не позволят.

Стать такой, как мама — вот что меня пугало больше всего. Принцессы должны быть всегда сдержаны, приветливы и прелестны. Они не шляются по улицам с беспризорниками, не работают — вышивка и балы не в счет, не дерутся и не ругаются. Но самое страшное — принцессы не бывают в одиночестве. Рядом с ними всегда кто-то есть: служанки, фрейлины, подружки. Все их действия предусмотрены церемониалом; они ничего не могут выбрать — ни платье, ни меню на ужин, ни супруга. Я не удивлюсь, если даже постельные утехи должны происходить по строгому сценарию, не меняющемуся сотню лет.

Адская жизнь.

А я хочу быть ловчим. Или журналистом. Или писателем. Совершенно точно в мои планы не входит становиться декоративным украшением славского двора.

Королевский дворец — самое ужасное место для жизни. Я там всю жизнь прожила, я знаю!

Мне, признаться, очень жалко Эстебана. Он хороший король, правда. Но как человек слишком строг к себе. Он — человек, заковавший себя в панцирь. На каждый шаг у него есть сценарий, на каждую ситуацию — правило. С женой у него всё сложно: она — франкская принцесса, воспитанная совсем в других традициях. При всей своей возвышенной красоте франкский двор известен развратом; там супружеская верность не принята, даже считается дурным тоном. Там дамские платья подчеркивают все прелести, нижнее белье не надевается из соображений практичности — слишком часто его снимают. Попав в холодную не только по климатическим условиям Галлию, принцесса пришла в отчаяние. Эстебан на самом деле — монах и моралист. От своей супруги он ждал верности и преданности больше, нежели любви. Всё это не могло закончиться хорошо — и не закончилось. Отец так никогда и не признался, действительно ли юную королеву застали с любовником, или это были лишь невинные объятья, но Эстебан не простил. Он сам до сих не позволял себе любовниц. Единственный случай был связан с моей кузиной Викторией — он влюбился в нее по-настоящему, но даже в этом случае сам разорвал отношения, вынудив родителей кузины увезти ее из Галлии. Как можно дальше. С глаз долой, из сердца вон.

Мать при очередном визите проговорилась, что Виктория вышла замуж в Славии как-то очень стремительно, и это убедило сплетников, что никакого романа у нее с королем не было. Но я-то, будучи прямым участником тех событий, точно знала: был роман. Главное, что матушка ни о чем не узнала. И мою роль во всем этом безобразии удалось скрыть, как ни удивительно. А иначе бы уехала я в монастырь на несколько месяцев раньше.

Славное было время!

Интересно, смогу ли я сбежать? Из монастыря, ясное дело, невозможно — горы кругом, пешком далеко не уйду. А вот по дороге домой… И, главное, куда бежать-то? Во Франкию или в Славию? Славия ближе, а во Франкии безопаснее — там отец меня долго не сможет найти. Может быть, даже год. Больше-то вряд ли. Кирьян Браенг — один из лучших Охотников Галлии, от него не спрятаться.

Ни в чем не уверенная, я всё же подготовила мужской костюм. Я брала его с собой, спрятав под двойным дном сундука. Он был почти впору, только рукава рубашки теперь едва прикрывают локти, да брюки облегают бедра, а раньше были довольно свободные. А то, что коротки — в сапогах не заметно.

За мной прислали карету вечером: всё, как я и рассчитывала. Отец слишком занят, чтобы забрать меня лично, а мать не стала утруждаться. Ее, наверное, можно понять: дорога нелегкая, а в горах и вовсе труднопроходимая. Растрясет все внутренности. Я и не ждала, что она приедет: за четыре последних года она приезжала ко мне ровно четыре раза — в день моего рождения. Тетя Милослава и то навещала меня чаще, а уж отец бывал в монастыре едва ли не раз в месяц. Один раз даже королева приехала, тетушка Эллисия. Мы с ней были друг к другу равнодушны, поддерживая вежливый нейтралитет. Но в день шестнадцатилетия она привезла мне подарки: во Франкии девушки в этом возрасте становятся совершеннолетними. На самом деле мне было очень приятно ее внимание, особенно учитывая, что подарок она вручила весьма практичный — красивый кошель, в котором приятно звенели новенькие золотые монетки. Благодаря тетушке Элиссии у меня теперь имелся стартовый капитал. Мама, к слову, на все дни рождения дарила мне драгоценности — не спорю, красивые и дорогие, но совершенно не практичные. Носить их в монастыре не положено, продать выгодно не выйдет. Отец и вовсе ничего не дарил, обещав придумать что-нибудь позже.

Карету сопровождали два охранника: дюжие молодцы, принявшиеся сразу строить глазки провожающим меня монахиням. Это люди матери — ничего удивительного. Отцовские такого не позволяют. Я надела брюки и сапоги под длинную плотную юбку. Поверх рубашки натянула корсаж и пелерину до пояса. Выглядит, наверное, нелепо, особенно если учесть, что в Галлии какое никакое, а лето, но зато так легко скинуть лишнее!

Мой полупустой сундук закинули в багажный ящик, меня закинули в карету, и мы тронулись. Мне жаль прощаться с настоятельницей и сестрами-наставницами. Они все прекрасные женщины, я горжусь знакомством с ними. Но монастырь я покидаю с легким сердцем: за четыре года он мне опостылел, как… как овсяная каша на воде по утрам! Вроде бы съедобно, полезно, хорошо для кожи лица и фигуры, но я ее ненавижу! Хочу омлета! Пышного, белого, ароматного, с кусочком помидора и зеленым горошком!

В животе громко заурчало, а рот даже от воображаемого омлета наполнился слюной. Я высунулась в окно и окликнула охранника:

— Любезный, а на обед остановка будет?

— А нужно? — широко улыбнулся весьма привлекательный молодой человек в синей с золотом форме королевского гвардейца.

— Вы знаете, что на завтрак в монастыре? — полюбопытствовала я. — Овсянка! Каждый день! Из года в год! Овсянка!

— Ваша светлость, вы героиня! — приподнял широкополую шляпу с пером гвардеец. — Я бы помер, если бы меня каждый день пичкали кашей. Мы остановимся у первого же приличного трактира!

Я довольно откинулась на сиденье.

Трактир! Мясо! А если очень повезет — и что-нибудь сладкое. Пудинг, к примеру, политый вареньем… или ватрушка… или даже имбирный пряник! А где-то на свете есть засахаренные орехи, яблоки с медом и корицей, настоящие пирожные с кофе и, о чудо, даже конфеты! А в Славии пекут блинчики… Решено! Бегу в Славию, к блинчикам. Во Франкии всякую гадость едят: улиток, моллюсков и даже лягушек и змей. Я там с голоду загнусь.

Я позволила себе размечтаться. Кролик! Тушеный кролик! Горячий белый хлеб с хрустящей корочкой! Ореховый крем-суп! Нежная морская рыба в грибном соусе! Пирог с олениной! И колбаса, конечно же, колбаса! В монастыре кормили довольно обильно, но очень просто. Мясо или птицу давали лишь два дня с неделю. Рыбы вовсе не было — откуда ей в горах взяться? До реки далеко, да и кто ловить будет? Тем более, столько, чтобы накормить всех учениц и послушниц! Овощи, хлеб, салаты и супы, иногда орехи и фрукты — вот и весь рацион. Никаких изысков, вроде морских гадов или запеченных в сдобном тесте рябчиков никто никогда не предлагал.

Мечты о еде скрасили мой путь. В трактир — весьма неплохой, кстати — я бежала едва ли не быстрее весело переглядывающихся охранников. Не желая выглядеть невоспитанной, я умылась, чинно уселась на лавку, улыбнулась подошедшему хозяину и немедля заказала крылышки в меду, хлеба и ягодного взвара. Какая разница, что будет завтра, если сегодня передо мной острые и нежные, похрустывающие на зубах куриные крылышки?

Глава 5. Дилижанс и мужские носки

Я сижу в придорожном трактире, мрачно притопывая ногой. Какого беса, Ларри? Какой важной птицей стал этот мальчик, раз позволяет себе опаздывать почти на час? Я не боюсь, вернее, почти не боюсь. В мужской одежде спокойно. Волосы у меня острижены под мальчика — очень коротко. Немного жалко, конечно, но так практичнее. Да и волосы не руки — отрастут. Надесь, никто во мне девочку не признает, а к парню уж точно приставать не будут. Кроме того, я прекрасно знаю, что человек за стойкой работает на службу безопасности Галлии. Стоит мне выкрикнуть свое имя — и никто не посмеет больше меня тронуть. Правда, тут же вежливо, но твердо сопроводят к отцу.

Вообще-то здесь довольно прилично: люди тихо разговаривают, не ругаются и не скандалят, подавальщиц не задирают. Да уже один факт, что еду разносят женщины средних лет, а не здоровые мужики или разбитные девицы с оголенной до неприличия грудью, говорит о высоком статусе заведения. Да, трактир. Не ресторан. Темно, ибо окна не мыты с того дня, как их вставили, пыль в углах, ноги прилипают к полу. Но столы чистые, тетки их постоянно протирают, посуда приличная, даже не щербатая и ложки металлические. А это уже почти роскошь.

В основном здесь околачивается люд победнее. Не торговцы и не лорды, а крестьяне и обычные горожане. Кроме того, тут воду и хлеб дают бесплатно к любому заказу. Вот я и прихлебываю… воду из деревянной чашки. Хорошая, между прочим, вода, свежая.

Наконец за мой столик опускается человек, которого я жду. На самом деле я бы его даже не узнала, если бы встретила в толпе — так он изменился за четыре года. А даже если бы узнала — ни за что бы не стала иметь с ним дела. Я помнила худенького мальчика с белыми кудрями, а сейчас передо мной бледный красноглазый тип с хмурым выражением лица. Единственное, что не изменилось — белые волосы, теперь завязанные в хвост.

— Ты вообще не выросла, рыбка, — говорит Ларри. — Где обещанные округлости и стати? Где твои роскошные косы?

— Косы пришлось отрезать, — ответила я, размышляя, а не позвать ли мне хозяина прямо сейчас. — А стати… питалась скудно. Папаша в монастырь запер. Думал, там дурь из меня выбьют.

— И как, выбили? — сочувственно спросил Ларри, наверное, нисколько мне не веря.

— Сам же видишь, что нет.

— От чего бежишь, рыба моя?

Рыбой меня прозвали за постоянную болтовню. Было время, когда мой рот не закрывался ни на минуту. Почему-то от старого прозвища и внимательного взгляда этого незнакомого мне мужчины потеплело в груди.

— Видишь ли, Ларри… Отец меня просватал. Вот только не начинай, что место женщины — на кухне! Замуж — это не для меня.

— Отчего же? — вздохнул Ларри. — Хочешь, я на тебе женюсь? И позволю делать всё, что ты захочешь? И книжки пиши, и памфлеты свои. Без проблем, детка.

Я икнула от удивления. Это что, мне сейчас предложение сделали?

— Вынуждена тебе отказать, мой опасный друг, — осторожно ответила я. — Это слишком щедро для маленькой рыбки.

— И слишком глупо для единственной дочки Кирьяна Браенга, верно?

Я едва удержалась от вскрика. Он знает. Что теперь? Сдаст отцу? Возьмет в заложники?

— Не смотри так испуганно, девочка. Таких кос ни у кого в столице не было. Не буду я тебя жрать, не бойся. Ты мою сестру из борделя вытащила. За ней монашка приезжала, выкуп внесла. Я знаю — твоих рук дело. Я твой должник. Что тебе, подорожную нужно? Я готов.

— Подорожную, — кивнула я. — И рекомендации.

— Извиняй, до Славии у меня руки пока не дошли. Бумаги есть, через границу тебя выпустят, а дальше сама вертись. Ну, ты грамотная, справишься. Вот.

Он положил передо мной на стол подорожную, оформленную честь по чести, даже с гербовой печатью: на Степана Кирилловича Градова, сына однодворца из волости кнеса Градского.

— Имя выбрал наиболее близкое, чтобы ты не путалась. Фамилию… ну фамилия как у бастарда Градского. Если вдруг что — пригодится и это. Опять же, кнес Градский тебе родня, его дочка твоя какая-то там родственница. Не слишком близкая, но сослаться можно. Такими знакомствами не разбрасываются. И вот еще на всякий случай.

Он выложил передо мной в столбик с десяток двойных империалов.

— Убери, — попросила я. — Во-первых, у меня есть деньги в банке, и немало. Во-вторых, грабанут меня как пить дать с таким богатством. А в-третьих — что я с золотом делать буду? Если серебра и меди дашь — буду благодарна.

— Эх, богатая девочка, — хмыкнул Ларри. — А ведь я пытался тебя впечатлить. Но ты, как всегда, права. В дороге медь нужнее будет.

— Спасибо, — я взяла предложенный кошель — самый простой, кожаный, со шнурком — и взвесила на ладони. Неплохо.

— Послушай, рыбка, — тихо сказал Ларри. — Может, плюнешь на всё и вернешься к папочке? Ну выдаст он тебя замуж, вдруг понравится, а? Зачем ты убегаешь от судьбы?

— Судьбы не существует, Ларри, — твердо сказала я, поднимаясь. — Мы сами строим свою жизнь. Пойдем, у меня через час дилижанс.

— А как ты купила место без подорожной?

— Взял и купил, — пожала я плечами, перевоплощаясь (как я надеялась) в парня. — Я ж говорил, что золота у меня достаточно. В крайнем случае, не явился бы один пассажир — кто бы его искать стал?

-

Убежать от охранников получилось на удивление легко: настолько легко, что это даже вызывало подозрения. Я просто ночью вылезла из окна комнаты постоялого двора, украла лошадь на конюшне и, сверившись с картой, которую я перерисовала с атласа еще в монастыре, отправилась в сторону Славии.

Сбежала я, разумеется, не сразу. Первые три дня я вела себя как настоящая принцесса: немного манерно, но вежливо и в меру приветливо. Повизжала при виде мышки на постоялом дворе, посетовала, что боюсь лошадей, пококетничала с охранниками (к слову, приятными простыми парнями) — в общем, создала впечатление воспитанной и недалекой девушки. Неопытные гвардейцы расслабились — сами виноваты. Не крестьянку, чай, везут, а дочку Кирьяна Браенга. Надо думать, что всё может быть сложнее, чем кажется.

У меня впереди была целая ночь, за которую нужно добраться до ближайшего города. Раньше утра меня, я надеялась, не хватятся: охранники будут крепко спать. Я же выспалась в дороге, в карете. В первой же деревне купила лошадь — уже в мужском платье. В темноте, надеюсь, меня не разглядели. Своего коня выпустила возле реки, юбку утопила, пелерину разовала на несколько частей и один из обрывков нацепила на ветку ивового куста. Конечно, на такой трюк только дурачок купится, но проверить все равно придется. Время потеряют однозначно.

Оставалось только добраться до города и отправить послание старому другу. А уж затеряться среди людей (и оборотней) я сумела без труда.

-

Я никогда не боялась ни грязи, ни лишений. Я совершенно спокойно заходила в лачуги, кишащие тараканами и крысами, безбоязненно шаталась по темным переулкам, смело подавала руку нищему и не брезговала убирать постельное бельё в доме утех. Но дилижанс! О, дилижанс — это что-то отвратительное! Мне не повезло с попутчиками и временем года. Для Галлии стояли на удивление теплые дни. Терпкий запах мужского пота разъедал мой чувствительный нос, а потом, когда трое из попутчиков скинули ботинки, я поняла, что здорово переоценила свою выносливость. Путь до ближайшей остановки я проделала, уткнувшись в рукав и борясь с тошнотой.

Раньше я думала, что трехчасовые проповеди сестры Аделаиды о чистоте духа и тела — мучение. Я ошибалась.

— Как хотите, а я с вами, — заявила я на привале, залезая на крышу к кучеру.

— Не положено, — отмахнулся кучер, но я сунула ему в руку пару серебрушек.

— Я впервые путешествую, — кротко улыбнулась я. — Из окон ничего не видно.

— Грохнешься ведь, а мне потом отвечать, — неуверенно пробормотал кучер.

— Там три горожанина обувь сняли, — шепотом пояснила я. — Я сдохну внутри. Пожалуйста, дяденька!

Кучер хохотнул, но кивнул благосклонно. Я крепко держалась за металлические скобы, но меня так мотало из стороны в сторону, что руки онемели. Всё это мне не нравилось, и приходилось постоянно говорить себе, что это мой выбор.

"Или замуж, или дилижанс" — мысленно напомнила я себе, и сразу же полегчало.

А если б я ехала почтовой каретой — мой путь занял бы всего пару дней. Почтовая служба берет пассажиров — одного, очень редко двух. За хорошие деньги, разумеется. Едут они без остановок: только лошади и кучеры меняются. Никаких ночевок. Ехать так тяжело, но очень быстро. Но неизвестные мальчишки не ездят почтовыми каретами. Они и дилижансами не ездят, особенно если им еще двадцати лет нет. В Славии совершеннолетие наступает раньше — в восемнадцать. Мне же по бумагам едва стукнуло шестнадцать, и я круглый сирота.

Что я делал в Галлии? Учился. Отец единственного сына счел нужным отправить. Год всего учился, а потом пришла весть, что родитель мой скончался. Вот, возвращаюсь домой, вступать в наследство, пока есть во что вступать.

Худо-бедно отбившись от служащего на заставе, который прикопался к указанному в подорожной возрасту (больший писать не было смысла: борода у меня не росла и голос тонкий), залезла-таки в карету и попыталась дремать, но моя нежная натура долго не выдержала. Ради меня остановили дилижанс, и "малохольного вьюношу" долго тошнило в кустах. На постоялом дворе я со своими попутчиками распрощалась. Границу проехала и ладно. Дальше как-нибудь сама.

Сам.

Глава 6. О важности обуви в дороге

Постоялый двор Славии отличается от трактира по ту сторону границы только одним: здесь нет людей Кирьяна Браенга. А может и есть, но я их не знаю. Я никак не могу придумать, куда мне двигаться дальше — в столицу, что ли? Поглядеть на своего «мужа»? Сколько я смогу жить под чужой личиной?

Надо было думать об этом раньше. В Галлии женщина (не я, конечно) может спокойно существовать самостоятельно, независимо ни от кого. В Славии — вряд ли. У меня возникает мысль разыскать Викторию — возможно, она чем-то мне поможет. У Виктории, как и у меня, дурной нрав и лихой характер. Не так уж это и сложно: она не какая-то там крестьянка, а значит, и супруг у нее человек достойный. Наверное, кнесс какой-нибудь, как дед. Зная Ви, я совершенно уверена, что муж ей не возразит — она, поди-ка, вертит им как хочет. А попробуй ее переупрямь — оборотня, да еще огневицу. Они ж, маги огня, бешеные просто, а Оберлинги и вовсе славились своим буйным норовом.

Но прятаться в доме Виктории — затея, лишенная смысла. Уверена, отец именно там и будет меня искать в первую очередь. Не вариант. Хотя найти Ви всё же стоит — кто знает, с чем мне придется столкнуться? Да и денег у нее можно занять в случае нужды. Итак, для начала доеду до волости кнеса Градского. Должна же быть у меня цель?

А потом — я грамотная, с хорошими манерами и воспитанием. Я могу быть чьей-то гувернанткой или компаньонкой. Для этого нужна самая малость — рекомендательные письма. Подделать их совершенно не сложно. А еще можно попробовать писать статьи в газету: раньше у меня их охотно покупали. Решено: отправляюсь в Даньск (ближайший, судя по карте, крупный город), а оттуда — к южным границам.

Не в силах усидеть на месте, я отправляюсь в путь прямо сейчас. Ночевать в поле гораздо спокойнее, чем на сомнительном постоялом дворе, где и мест-то нет — во всяком случае, мне так кажется. Однако я не настолько отчаялась: в первой же деревне за пару медных монет я нахожу ночлег в сарае для сена. Полная румяная хозяйка даже угощает меня свежим хлебом и сливками. Что мне гостиницы и перины, если мягче сена и слаще неба, проглядывающего в щели между досками, ничего в жизни я не видела?

Милостивая женщина принесла мне одеяло. Я не слишком доверяю чужой доброте, памятуя слова отца про бесплатный сыр. Женщина еще не старая, я бы сказала — моложавая. Она круглолица и круглобока, а довольно глубокий вырез на блузке рассказывает, что хозяйка сочных персей далеко не монашка. Меня это несколько пугает — не разглядела ли он во мне мужчину? На всякий случай я рассказываю сказку о невесте, ждущей меня дома, и о нашей крепкой любви с раннего детства. Лучше подстраховаться. Хозяйка в ответ рассказывает мне о своей дочке, недавно вышедшей замуж, и о покойном муже. Мы друг друга поняли правильно.

Утром ноги вновь несут меня вперед. Я не тороплюсь: поля и просторы Славии меня завораживают, а найденная рядом с дорогой земляничная поляна и вовсе приводит в восторг. Но моего энтузиазма хватает ненадолго. Через пару часов я начинаю тяжело дышать. К вечеру валюсь с ног от усталости, не в силах сделать ни шага больше. Наутро у меня заканчивается еда, ноги и спину ломит, шея не поворачивается. У меня удобнейшие, мягчайшие сапоги. Казалось бы, иди да иди, но нет. Всё равно мозоли вздулись. Были сапоги, впрочем.

— Молодой человек! — раздался у меня за спиной вежливый негромкий голос. — Не желаете ли внести посильное пожертвование в фонд ветеранов войны с Галлией?

Невинный вопрос застиг меня врасплох. Я как раз пыталась найти в мешке последний сухарь. Отчего-то в пути постоянно хочется что-то жевать, и если воды здесь достаточно — кругом ручьи и речушки, а вдоль дороги и колодцы выкопаны, то с едой всё гораздо печальнее. В лесу ягод и грибов еще нет, да и заходить я туда побаиваюсь. Когда намедни собирала землянику, едва не наступила на змею. Орала я так, что всех птиц распугала. Из книги про животный мир Славии я точно помню, что начало лета — самое вольготное время для змей. Они в эти дни к тому же особенно ядовиты. А я ведь собиралась купить провизии у проезжающих мимо торговцев… Интуиция мне подсказывает, что теперь я ничего не куплю. Возможно, мне и не нужно будет.

Я медленно и осторожно оглядываюсь, стараясь не делать лишних движений. Желающих получить пожертвование слишком много для меня одной — целых восемь человек. Их оружие мне совершенно не нравится: уж слишком ржавые эти пики и алебарды. Они не одну войну с Галлией видали, кажется. Спокойно, Стефа! Если бы местные сборщики налогов хотели тебя пристукнуть, они бы уже это сделали. Лучше не сопротивляться. Да и что я могу им противопоставить? Подуть на них ветерком? Расклад не в мою пользу.

— И какая нынче налоговая ставка? — поинтересовалась я, роняя мешок и поднимая руки ладонями вперед.

— Всё, что у тебя есть, малец, — довольно добродушно сообщил мне заросший бородой здоровяк с кривыми зубами.

— И сапоги, — дополнил один из разбойников.

Я невольно поглядела на их ноги — трое были босы.

— Зачем вам сапоги, тем более такие маленькие? — растерянно спросила я. — Они ж никому не подойдут!

— А зачем тебе двенадцать пар ребер и сразу две здоровые руки? — ласково спросил главарь, будто невзначай опуская на мое плечо тяжелую пику так, чтобы она задела щеку.

Я скосила глаза: оружие было совершенно тупое, но от того не выглядело менее опасным. Пришлось снимать сапоги, хотя их было жалко едва ли не до слёз. Руки у меня тряслись, и стащить сшитую по ноге обувь было нелегко. Я радовалась уже тому, что меня никто не торопил — а могли бы. Эх, жаль, что я не некромант какой-нибудь и не могу всерьез причинить вреда этим подонкам!

Тем временем мои новые знакомые выпотрошили мой мешок и нашли не только кошель и последний сухарь, но и подорожные бумаги. Я молча наблюдала, как мою еду втоптали в пыль, деньги пересчитали и посетовали, что серебрушек было мало. Запасную рубашку даже не стали перекладывать: забрали вместе с мешком.

— Степан Кириллович, вы только подумайте! — глумливо заявил наиболее грамотный разбойник, изучая мои бумаги. — Такой хухря и Степан!

А потом он ухватил мои единственные документы своими грязными пальцами и разорвал их напополам. И еще раз напополам. И еще — до тех пор, пока от них не осталось мелких клочков, разлетевшихся по дороге. Я глубоко дышу и считаю про себя до десяти, а потом и до тридцати. Это всего лишь бумаги, тем более фальшивые! Чтобы хоть как-то сдержать свое праведное негодование, я старательно запоминаю приметы разбойников: заявлю на них в полицию, а еще (когда-нибудь потом) отпишусь отцу. Будут знать, как леди Браенг грабить!

— Ничего сказать не хочешь? — угрожающе ухмыляется кривозубый главарь.

— Премного благодарен, господа, — церемонно склонила голову я, надеясь, что в голосе не слышно сарказма. — За целые ребра и руки.

— Ишь, вежливый, — хмыкнул разбойник. — Ну ладно, живи тогда. Кто к нам с уважением, к тому мы с лаской.

Они заржали, а я вдруг только теперь напугалась по-настоящему. Это не игра. Они сейчас могут сделать со мной всё, что угодно. И отца здесь нет — никто меня не защитит. Стиснула зубы, чтобы скрыть дрожащий подбородок, и молча смотрела, как они уходят прочь, действительно меня не тронув. Едва они скрылись из виду, я обессиленно падаю на траву и больно прикусываю костяшку указательного пальца, чтобы унять запоздалую истерику. Сегодня мне повезло, но так не будет вечно. Путешествовать в одиночку страшно не только женщине, но и одинокому путнику.

Позволив себе немного побыть слабой девушкой, я заставляю себя встать — надо двигаться дальше. Идти босиком сложно — я всё же изнеженная барышня, а не крестьянский отпрыск. Ступни колют мелкие камушки, незаметные в мягкой пыли. Солнце напекло затылок. Пришлось прикрыть голову большим лопухом, в изобилии произрастающим в придорожной канаве. Всё больше хочется заплакать от усталости и иррациональной обиды: за что мне всё это? «Или вперед, или замуж», — напоминаю я себе, но задора хватает ненадолго — даже солнце не садится еще, а силы кончаются. Очередной острый камушек под пяткой всё же выбивает слезы. Вспомнив все известные мне ругательства на трех языках и придумав парочку новых, я оседаю на траву, обещая себе, что отдохну всего пять минуточек — пока не пройдёт боль в пятке, но подняться уже не выходит. Измученные ноги ноют. Так я и засыпаю прямо на голой земле — в слезах и в обиде на саму себя.

Утром (очень ранним и холодным утром) показалось, что стало легче — во всяком случае, ноги болели чуть меньше. Но это был самообман. И вот теперь я сижу босая на обочине дороги, прислушиваясь к бурчанию в желудке, и мрачно размышляю о том, что ночевать под открытым небом мне не понравилось, а до ближайшей деревушки, судя по указателю, еще шесть верст. Немного — каких-то два часа ходьбы. Если бы ноги ходили. Ничего — часик отдохну и пойду дальше. Авось к ночи доползу до людей и возьмусь за какую-нибудь работу.

Дважды мимо меня проносятся всадники, один раз — почтовая карета. Стало быть, я иду правильно. Дорога до деревни босиком совсем не быстрая. Некстати вспоминается, что под стельку сапога был вложен двойной империал. На него можно было купить несколько пар обуви. Обидно. Отчего же я такая дура? Отчего пустилась в дорогу одна, не дождавшись попутчиков? А ведь из этого может получиться неплохая книга! "Из Галлии в Славию: путеводитель для самых глупых!"

Идея настолько захватила меня, что я почти забыла о босых ногах и жаре. Из сладостных мечтаний меня выдернули шум и крики.

Глава 7. Почему шест?

Ба, знакомые лица! Да это те самые удальцы, что отжали у беззащитного отрока деньги и сапоги! Вот уж не думала, что удастся с ними встретиться вновь! На этот раз они теснили двоих мужчин, один из которых был явно ранен. Дорога здесь вплотную подходила к славной березовой рощице, возле которой приветливо журчал ручей. К кустам привязаны две лошади, мирно горит костер. Очевидно, путники отдыхали, когда их приметили отморозки. Осмотревшись, я выбрала ровную молодую березку и с некоторым трудом сломала ее. Теперь у меня имелся шест подходящего размера, хоть и неидеально сбалансированный.

Повертела свое оружие в руках — сойдет. Против сестры Марии я бы не устояла. Подкрасться и двинуть по шее одному из разбойников — легко. Не ожидавший нападения мужик рухнул как подкошенный. Я тут же ткнула второго под дых — одним движением, и еще одного стукнула по коленям. Четвертый начал размахивать в мою сторону рапирой, но моё оружие было длиннее, и драться честно я не пыталась — увернулась от неумелого замаха, привычно подпрыгнула и ткнула острием шеста в лицо. Оставшихся быстро уложил блондин в довольно богатом наряде. У него в руках был только короткий меч, в то время как нападавшие орудовали, хоть и довольно неумело, длинными пиками и старыми ржавыми алебардами. Я их еще со вчерашнего дня запомнила. Вроде дрянь, а не оружие, но когда на тебя восемь таких наставят, поневоле призадумаешься. Ну ладно я, девка и с пустыми руками, ничего противопоставить не могла, а два здоровых вооруженных мужика как могли в такой ситуации оказаться? Один и вовсе сидит на земле и мотает головой. Хотела полюбопытствовать, что с ним, но на одном из бандитов увидела свои сапоги.

— А, скотина! — взвыла я. — Как хоть натянул! Вот тварь, такие сапоги испортил! На заказ ведь шитые!

Стянула со слабо стонущего гада свою обувку: разумеется, после него я их не надену. Но стельку оторвала и из каждого сапога вытащила свои монеты. Отлично! Новые сапоги куплю в ближайшем населенном пункте. Жаль, таких удобных не найти.

— Слышь, пацан, — окликнул меня блондин. — Благодарствую! Ты вовремя подоспел.

Я закончила обыскивать поверженного врага — выгребла у него все деньги и стянула с пальца серебряное кольцо, и только потом оглянулась. И едва удержала на месте свою челюсть. Мужчина был красив нетипичной для Галлии красотой. Во-первых, он настоящий блондин. Пшеничного цвета волосы взъерошены, но видно, что подстрижен он не абы как, а у хорошего цирюльника, да к тому же чисто выбрит. Брови и ресницы темные, но не черные. Серые глаза смотрят спокойно и тепло. Во-вторых, он не оборотень, а обычный человек. Хотя ростом и разворотом плеч с любым оборотнем поспорить может, но двигается совершенно по-другому.

Мужчина протянул мне руку.

— Я Дамир Ольхов, — представился он спокойно.

— Степан, — кивнула я. — Извините, не по чину мне с вами ручкаться. Вы большой человек, а я простой горожанин. И вообще… не стоит благодарностей. Эти пташки у меня вчера все деньги и вещи отобрали. Подорожную мою порвали… гады.

— Отчего же ты считаешь, что не по чину? — остро взглянул на меня Дамир.

— Одеты вы как кнес, — пожала я плечами. — И кольцо у вас… богатое.

Мужчина растерянно поглядел на свою руку и быстро повернул перстень камнем внутрь.

— И бриться привыкли, — добила его я. — А нынче только столичные кнесы да чиновники бреются.

— Наблюдательный, — покачал головой Дамир. — Шустрый. Драться умеешь. А не засланец ли ты, Стёпа? Не в сговоре ли с этими?

Он небрежно пнул одного из бандитов носком сапога.

— Ну извиняйте, мои документы эти господа в клочья изорвали, — развела руками я. — Либо верьте, либо я дальше пойду ножками.

Дамир повел плечами, будто сбрасывал напряжение и вдруг зашипел, схватившись за левое плечо. Рубашка у него была в крови. Я перевела взгляд на его спутника: выглядел он неважно, был очень бледен и держался за живот.

— Что с ним? Ранен?

— Сожрал что-то не то… надеюсь. Я не целитель, я не разбираюсь.

— До ближайшей деревни верст шесть, — намекнула я. — Не доехал?

— Не смог. Падал.

— Ясно. А с рукой что?

— А ты точно горожанин, Стёпа? Ведешь себя слишком нагло для своих лет.

— Нет, я переодетый Кирьян Браенг, — ухмыльнулась я. — Не похож разве? Вы у них оружие видели? Там ржавчины больше, чем металла. Рану надо промыть.

Отчего-то блондин напрягся еще больше — шутка явно вышла не смешная. Плевать, мне точно было весело. Кажется, у меня истерика. Главное, не разреветься. Или не заржать в голос. Кажется, Дамир что-то разглядел в моих безумных глазах, потому что вдруг улыбнулся.

— Первый бой, малыш? Накрыло?

— Я вам не малыш, а Степан Кириллович, — хмуро ответила я. — Да, первый. Руки трясутся…

— Иди посиди на травке, а я с этими молодцами разберусь.

— Убьете? — я надеялась, что мой голос не дрожал.

— Вот еще, пачкаться об них. Обыщу и свяжу. Потом решим, что дальше делать.

Я на подгибающихся ногах добрела до мирно потрескивающего костерка и плюхнулась на бревнышко, пряча лицо в ладони. Четверо. Я уложила четверых. Сестра Мария мною бы гордилась.

— Выпей, — мне в руки ткнулась кожаная фляга. — Поможет.

— Я еще не дорос до крепких напитков, — буркнула я. — А хотя…

Я вырвала у Дамира, понюхала — в нос резко шибануло алкоголем.

— Соблагоизвольте показать мне рану на плече, — попросила я. — Кровищи натекло — хоть рукав выжимай. Вы же сами понимаете…

Скомандовала бы — но это роль Стефы. Степан вежливо просит. Будь я сейчас женщиной — вела бы себя куда более дерзко.

Дамир тяжело вздохнул и попытался стянуть через голову рубаху, но левая рука отказалась слушаться. Похоже, рана куда серьезнее, чем мне показалось. Поняв, что рука не поднимается, он просто оторвал рукав. Я щедро плеснула на его плечо вином — или что там у него было в фляге — и присвистнула. Порез чистый, но очень глубокий. Такие сами собой не зарастают.

— Надо зашивать, — сглотнув, сообщила я.

— У Талли в мешке есть иголка и нитки, — мотнул головой Дамир. — Вперед, мальчик.

— Я… не умею.

— А я не достану, — спокойно ответил мужчина. — От Талли тем более толку нет.

Я закрыла глаза, вознесла про себя молитву Пресветлой Матери — монастырские привычки не желали исчезать — и, покопавшись в мешке, извлекла большую иглу и катушку шелковых ниток.

"Мне этот мужчина никто, — повторяла я про себя, отгрызая зубами кусок нитки и засовывая ее в фляжку. — Его боль — не моя боль."

Пропитав нить вином, я вдела ее в иголку и примерилась. Не выдержав, хлебнула из фляги, закашлялась, и, пока в груди разливался огонь, воткнула иголку в живую плоть. Разумеется, я умела шить, штопать и вышивать. Наложить ровный шов оказалось не так уж и сложно, особенно если учесть, что мой пациент сидел ровно и не издавал никаких звуков, только еле слышно задерживал дыхание. Завязав узел на нитке, я аккуратно убрала иголку, щедро полила рану из фляги и нагло выпила остатки браги. После этого я позволила себе застучать зубами и утереть злые слёзы.

— Степан, ты молодец, — похвалил меня Дамир. — Для твоего возраста справился великолепно.

— Какого моего возраста? — обхватила себя руками я, сжавшись в комочек. — Мне шестнадцать. Я взрослый.

— Я думал, что меньше, — удивился блондин. — Все равно… молодец. Мужик.

Добрые слова меня приободрили, я действительно почувствовала себя героиней. Вот так всегда — не выношу, когда меня ругают, а от похвал просто расцветаю. Монахини это быстро поняли и вили из меня веревки.

— Стёп, — вкрадчиво начал Дамир. — А ведь в деревню тебе придется ехать.

— С чего бы это?

— Талли не ездок, и бросить тебя с ним и разбойниками — слишком жестоко. А помощь привести нужно.

— А что я с этого буду иметь? — на всякий случай уточнила я.

— Чистую совесть, — не задумываясь, ответил мужчина.

— Ловко придумали, — обрадовалась я. — А если я просто свалю с вашей лошадью?

— А я тебя из-под земли достану, — пообещал Дамир. — Правду говорю. Да и ты не такой.

— Больно вы знаете, какой я, — ворчала я, седлая лошадь.

Найдет он. Если уж я от отца удрать смогла, от тебя и подавно уйду. Как в детской сказке про пряник: и от рыси ушел, и от волка ушел, да… Выпитый алкоголь будил во мне совершенно безумную Стефу. Я уже испытывала это состояние однажды. Жаль, что покрасоваться было не перед кем. И борделя в деревушке, к которой я приближалась, тоже не было. А то я б заглянула.

— Эй, человек, — окликнула я бородатого мужика. — Кто у вас тут главный? Там на дороге на кнеса разбойники напали, ранили. Помощь нужна. Лекарь и повозка.

— Лекаря у нас нет, — развел руками мужик. — Надо в город посылать. А повозка будет, уважаемый. Сей момент, старосту кликну.

— За лекарем пусть кто-то немедленно выедет, — скомандовала я. — А пока… хоть кто-нибудь есть? Знахарка? Коновал? Да хотя бы повитуха?

— Знахарка имеется, — кивнул человек, не двигаясь, впрочем, с места.

— Живо! — громким голосом крикнула я. — Кнес за всё платит золотом! Вот за телегу и лекаря задаток.

Показала ему двойной империал. Очевидно, тут хорошо знали его ценность: еще бы, за такую монету менялы двадцать златых дадут. На эти деньги можно целый трактир купить. Ну хотя бы половину… Сразу и забегали: телегу с сеном пригнали, мальчишку за лекарем отправили, знахарка прибежала. С мужиками я не поехала — что мне там делать? Помощи от меня немного. Отправилась на постоялый двор (все же деревня вдоль дороги, как без него), сняла две лучших комнаты и заказала себе еды. Никакой империал я, разумеется, отдавать не собиралась. Не хватало еще за господина Ольхова расплачиваться. И вообще ни за что платить не стала: Дамир Всеславович мне теперь по гроб жизни должен.

Глава 8. Неожиданное предложение

Светловолосый кнес со своим помощником прибыли, когда уже стемнело. Я успела и наесться до отвала, и помыться, и по деревне пройтись. На ногах у меня, между прочим, новые ботинки, на плечах потертая кожаная куртка. Пояс тоже новый, широкий, с металлическими клепками. А меч мне не продали: сказали "не дорос". То есть путешествовать в одиночку — это пожалуйста. А защищаться — еще зачем? Глупости выдумал, господин Градов!

Усталый, бледный, с отросшей щетиной, Дамир всё равно остался самым красивым из всех мужчин, что я видела. Он тяжело прошел в столовый зал постоялого двора, упал рядом со мной на лавку и нагло утащил у меня огромную деревянную чашку. Отхлебнул и принялся плеваться: в кружке-то было молоко!

— Стёпа, ты болван, — заявил Дамир. — Эй, человек! Пива мне и юноше!

— Юноше не надо! — махнула рукой я. — Юноша еще не дорос. Что с вашим другом?

— Секретарем. Талли мой секретарь. Был. Должность вакантна.

— Умер что ли? — напугалась я.

— Типун тебе на язык! В животе какое-то воспаление. Знахарка купировала, но без хорошего лекаря Талли помрет через пару дней.

— Я отправил в город за целителем, — сообщила я. — Но за ваш счет.

Дамир хлопнул меня по спине ладонью, отчего я чуть не улетела носом в стол.

— Экономность — хорошее качество, даже лучше, чем предусмотрительность. Если ты еще и писать умеешь — возьму тебя секретарём!

— Я как бы два года в Галлии учился, — пожала я плечами. — В Льенском университе. Там же с четырнадцати можно лекции посещать. Писать я умею, в общем. И читать тоже.

— А родители твои кто?

— Сирота я. Отца не знал никогда, а мать умерла недавно. Как перестала деньги на обучение высылать, так я домой и поехал. Понял, что что-то случилось.

— А жил где? — беседа начала походить на допрос, но я не возражала.

— У кнеса Градского в волости. Знаете, деревня Дубки возле реки Коровки.

— Не знаю, — вздохнул Дамир. — Кнеса Градского знаю только. Высокий такой старик, худой.

— Ага, как же, — не повелась на провокацию я. — Наш кнес дородный и борода лопатой.

Ай да Стефа, ай да молодец! Внимательно слушала тетю Милославу и ее рассказ о последнем визите на родину, теперь и пригодилось.

— Да, точно, — не смутился мой собеседник. — Я перепутал. А напомни, как жену и дочку Радомира зовут?

— Мстислава, — хихикнула я. — Линд его жена. А дочка старшая Милослава, что в Галлии замуж вышла, вторая Святослава, за князем Волчеком, а сынок егонный Ярославом зовется.

Спрашивай-спрашивай. Про родню свою я всё знаю.

— Ярослав-то, поди, тоже уже читать умеет? — не унимался Дамир.

— И то сказать, уж парню почти четверть века стукнуло, — согласилась я. — Должно быть, и умеет. Хотя кто его, кнесича, знает… не нашего ума дела.

От острого взгляда блондина я поежилась. Казалось, он пытается залезть ко мне в мысли.

— Слушайте, что вы меня пытаете! — не удержалась я. — Я к вам в секретари не набиваюсь, вы сами предложили! Я вас вообще знать не знаю. Может, вы какой-нибудь наемный убийца!

— Не убийца, не бойся, — вздохнул Дамир. — А может и убийца, да не наемный. Мне верный человек нужен, Стёпа. За верность я плачу щедро.

— Щедро — это сколько?

— Десять серебрушек в месяц.

— Пятнадцать.

Дамир поперхнулся пивом, удивленно уставившись на меня.

— Ну ты и наглец!

— А вам нужен секретарь или лакей? — усмехнулась я.

— Одиннадцать.

— Тринадцать.

— Двенадцать!

— Я согласен.

Широко улыбаясь, мы пожали друг другу руки.

— Я вам комнату снял, — вспомнила я. — Кстати, как вас величать?

— Дамир Всеславович Ольхов.

Я замерла, охваченная внезапным подозрением. Да нет, быть того не может! Или может? У меня ведь тоже имя, максимально похожее на родное.

— Кнес? — небрежно спросила я. — Ну, вы ведь кнес?

— Кнес, но безземельный пока. А почему ты так посмотрел?

— Ольхов — это почти как Ольшинский, — передернула я плечами. — А нынче государь у нас из рода Ольшинских.

— Степ, мне нужен не только умный секретарь, но и молчаливый, — тяжело взглянул на меня блондин. — Думать не возбраняется, но тогда дашь клятву.

— Я и подумаю, — сглотнула я. — До утра. Можно?

— Думай, Стёпа. И помни: я своих людей в обиду не даю, а за верную службу отвечу благодарностью. Кто мне верен, тому и я верен.

Я кивнула, бочком выбираясь из-за стола. Сердце колотилось как бешеное. Дамир — или Даромир? Кто ты такой? Эх, найти бы Викторию и узнать, каков из себя старший сын государя — мой нареченный муж. Не бывает таких совпадений, просто не бывает! Либо я ошибаюсь, либо богине угодно нас лбами столкнуть. Моего сиятельного жениха зовут Даромир Велеславович Ольшинский. И настолько имя его схоже с именем моего блондина, что я сомневаюсь, не снится ли мне всё это.

К утру решение было принято: я отвечу кнесу Ольхову согласием. Какая в сущности разница, кто он, если рядом с ним спокойно и безопасно? Путешествие в одиночку мне не слишком понравилось, да к тому же я всё равно собиралась искать работу, а тут работа нашла меня. А если я не ошибаюсь — это вообще будет чрезвычайно забавно. И отцу, наверное, даже в голову не придет искать меня рядом с тем, от кого я так старательно убегала. Словом, назревает приключение вполне в моем духе.

Уверенно я постучалась в комнату по соседству. Кнес Ольхов встал явно раньше меня, а может и вовсе не ложился. Он сидел за столом, красными воспаленными глазами вглядываясь в какие-то бумаги. Светлые волосы всклокочены, на щеках неряшливая щетина, несвежая рубашка расстегнута на груди. Бумаг было много, он раскладывал их в три стопки, шевеля губами.

— Ну что застыл, проходи, — бросил он мне. — Раз не сбежал, значит, надумал? Задавай свои вопросы!

Я прошла в комнату, чуть морщась от крепкого запаха мужского пота и села рядом со столом на стул.

— Кто вы? — прямо спросила я. — Для кнеса вы слишком молоды и свободны. Для горожанина слишком богаты. На купца не похожи…

— А ты как считаешь? — приводнял брови Дамир.

— Чиновник, — не задумываясь, ответила я. — Приближенный к государю, исполняющий разные поручения, часто инкогнито. Оттого и ездите быстро и без свиты.

Дамир присвистнул удивленно, а затем толкнул в мою сторону лист бумаги и чернильницу с пером.

— Пиши, умник. Я, Степан батькович таков-то, приношу клятву верности и неразглашения Дамиру Всеславовичу кнесу Ольхову…

— Сиятельному кнесу, — поправила его я. — Ну правда! Вы ведь сиятельный?

Блондин витеевато выругался.

— Стёп, кончай умничать. Я уже тебя полюбил как младшего брата, тем более, что мой младшенький значительно тупее, но еще одно слово, и я буду вынужден отправить тебя в камеру, как слишком догадливого. Пиши "сиятельного кнеса", но на этом всё.

Я кивнула, быстро записывая "под диктовку" стандартную клятву о неразглашении. Формулировку я знала наизусть — мы такие вещи проходили на уроках магии. Причем разбирали очень тщательно, чтобы понимать, чем всё это грозит. Поэтому я прекрасно знала, что упомянутые в бумаге имена не играют особой роли. Формально, конечно, на данный момент я присягала Дамиру как Степан. Как Стефания я вроде как никому не буду ничего должна. Но кровь-то приложится моя, а не чья-то. А с другой стороны я внесла поправку, что клятва действительна лишь в период моей службы — не всю жизнь, как, наверное, хотел бы Дамир Всеславович.

Блондин выхватил у меня бумагу, заглянул в нее, усмехнулся и размашисто подписал. Потом он ловко порезал палец лежащим на столе ножом для бумаг, капнул кровью на лист с клятвой и передал нож мне. Я сглотнула: перспектива членовредительства меня пугала. Я вообще боли боюсь. Да и нож доверия не внушал. На всякий случай протерла его рукавом, потом отполировала салфеткой. Зажмурилась, закусила губу и осторожно ткнула острием в подушечку большого пальца. Разумеется, ничего не произошло. Открыла один глаз, робко взглянула на Дамира.

Он спокойно вынул из моих пальцев нож и неуловимым движением проткнул мне средний палец. На плотный желтоватый лист бумаги капнула алая капля крови: красиво. Новый работодатель никак не прокомментировал мою позорную слабость, просто посмотрел на лист бумаги строго, и он вспыхнул, съеживаясь в черный комок. Огневик. А в роду Ольшинских всегда огневики рождались.

— У тебя красивый почерк и пишешь без ошибок, — мягко похвалил меня Дамир. — Теперь я вижу, что мне тебя богиня послала. Сейчас на пару писем ответишь, и я спать. Не ложился еще.

— Я насчет бани распоряжусь, — кивнула я. — И рубашку вашу зашить нужно.

Глаза кнеса удивленно расширились.

— Ты нянька или секретарь?

— А есть разница? — вскинула я брови. — Кто-то же должен сказать, что Вы воняете как конь! Секретарь — это ваша правая рука, между прочим. Я, кстати, тиран и деспот, поэтому буду время от времени спускать вас на грешную землю.

— Высеку, — тяжело поглядел на меня Дамир. — Наглость свою умерь, заткнись и пиши: Уважаемый кнес Лисицин, вынужден отказать вам в поддержке, ибо не нахожу предоставленные Вами доказательства достаточно убедительными… успеваешь?

Через три четверти часа пальцы у меня онемели: кнес Ольхов диктовал быстро и много. Он будто экзаменовал меня на выносливость. В Славии всё ещё пишут перьями, хвала богине, что металлическими, а не гусиными. Меня учили писать пером с детства, уверяя, что так почерк будет изящнее. Но вообще я привыкла к чернильной ручке, которые производили в Галлии. У меня такая была в сумке. Кстати, сумку с дневниками и запасом вещей я предусмотрительно отправила почтой в Даньск, не желая потерять ее в пути. Надо думать, она уже меня ожидает. Какая я молодец! Страшно представить, если бы мои дневники прочитал кто-то из разбойников. А потом Дамир вдруг замолчал. Я подняла глаза и увидела, что он просто уснул, уронив голову на сложенные руки. Что же мне делать? Бросить его так совершенно немыслимо: я однажды заснула, переписывая книгу, и наутро не могла разогнуться. Спина и плечи болели со страшной силой. А ведь я его моложе: он, наверное, и вовсе встать не сможет. Или злой будет, как пес.

Так и не смогла для себя решить, кто я — жалостливая баба или идеальный секретарь, но подлезла под руку мужчины, подхватила его за талию и доволокла до кровати. Тяжелый он, просто боров какой-то. Подумав, и сапоги сняла: помнится, леди Милослава жаловалась, что когда ее супруг лорд Оберлинг засыпал в обуви, наутро у него всегда болела голова. А мне нужен здоровый работодатель. Здоровые меньше придираются и лучше платят.

Глава 9. Издержки мужского костюма

Работодатель из Дамира Всеславовича вышел какой-то неправильный. Он относился ко мне скорее, как к равному, чем как к слуге, и это льстило. Хотя, конечно, ему нужен был не столько секретарь, сколько мальчик на побегушках. В мои обязанности входило следить за корреспонденцией, писать ответы — когда под диктовку, а когда и самостоятельно, забирать письма из почтовых отделений, а также везде сопровождать Дамира Всеславовича, наблюдать и потом рассказывать о своих выводах. Должность у кнеса Ольхова называлась внушительно: государев финансовый инспектор. Чем-то мне это напоминало отца — он ведь глава службы безопасности Галлии, иными словами, Первый ловчий.

Мы всё же дождались, когда приедет целитель и займется несчастным Талли, которому был теперь рекомендован полный покой на несколько недель и строгая диета, и только затем двинулись в Даньск с попутной купеческой подводой. Дамир всем растрепал, какой я великолепный боец, и мне пришлось пару раз продемонстрировать своё умение драться с шестом. Когда я поколотила третьего охранника с мечом, меня зауважали. Интересно, если бы они поняли, что я девушка — сильно бы расстроились?

Мужчиной быть в этом мире проще, чем женщиной. Можно громко разговаривать, смеяться, похабно шутить и храпеть, чем я всю дорогу и занималась. Единственное, что было нелегко — это то, что женщин в обозе не было, и мужчины не бегали в кусты, а справляли свои естественные надобности вдоль дороги. А я так не умею, поэтому все каждый раз смеялись, когда я бегала за деревья или в кусты. Впрочем, в Славии деревья почти везде, а где нет их — есть овраги и высокая трава. Так что и этот момент меня не слишком напрягал.

Здесь значительно теплее, чем в Галлии. К такой жаре я не привыкла — солнце палило с неба так сильно, что шляпа была необходима почти весь день. Шляпу-то я выторговала у одного из купцов, но под ней ужасно потела и чесалась голова. Да и несвежая рубашка для моей нежной кожи оказалась тем еще испытанием. Мужчины раздевались до пояса. Дамир Всеславович имел целый саквояж тончайших батистовых сорочек и был всегда свеж и бодр. Я отчаянно ему завидовала, но молчала, с нетерпением ожидая прибытия хоть в какую-нибудь деревушку. К моему ужасу, первую ночь мы провели в чистом поле. Здесь даже реки не было — только ручей, искупаться в котором было невозможно. Мне удалось за кустами прополоснуть рубашку, но надеть ее пришлось мокрую — другой одежды у меня не было.

— Ты идиот? — вежливо поинтересовался Дамир, увидев дрожащую меня. — Ты зачем надел мокрую рубашку? Хочешь лишить меня еще одного секретаря?

— В-воняет, — коротко ответила я.

— Ну и сядь голым, а рубашку над костром повесь. Тут одни мужики.

— Не, я так не могу.

С тяжелым вздохом Ольхов пожертвовал мне одну из своих сорочек, в которой могли поместиться по меньшей мере два Степана Градова. Я не стала спорить, с благодарностью переодевшись в кустах.

Всё-таки он хороший человек, этот загадочный Дамир Всеславович. Добрый, кажется, хотя и на первый взгляд ядовитый, как поганка. Только отец мне всегда говорил не смотреть на то, что человек говорит, а подмечать, как он себя ведет с тем, кто ниже по положению, с тем, кто слабже. Дамир вовсе не задирался перед купцами и их слугами. Он без возражений помогал таскать тюки и ходил за дровами, только сразу сказал, что готовить не умеет, но заплатит за еду для себя и секретаря. Со старшими обращался уважительно, со сверстниками шутил, словом — образцовый кнес. А за простолюдина принять его было невозможно: он даже ел не как все. Вроде и руками ломал мясо, и пил из ручья, но неторопливо и очень аккуратно. Совсем как я.

На вторую ночь остановились в большой деревне, и Дамир Всеславович немедля велел затопить баню. Позвал и меня, настаивал, но я сказала, что приду позже, а пока займусь своими делами.

— Гляди у меня, — сердито зыркнул кнес. — Не будешь мыться — насильно заставлю. Мне секретарь-неряха не нужен!

— Да буду, буду, — кивала я. — Только насчет ужина распоряжусь и одежды куплю. Мне же надо во что-то переодеться.

На самом деле я просто тянула время: мне нужно было, чтобы он ушел. Рубашку и чистые портки я купила сразу по приезду: у хозяина постоялого двора был сын-подросток, сложением похожий на меня. Когда хозяин сообщил, что Дамир Всеславович велел мне принести чистую рубаху и кваса, я обрадовалась: наконец-то он закончил! Бодро подхватила огромную деревянную кружку, влетела в заполненное паром помещение, даже не подумав о том, что он там может быть не одет, и замерла в ужасе.

Блондин был не один. Я вначале даже не поняла, что происходит и успела перепугаться, решив, что ему стало дурно от жары. Но женский стон вывел меня из ступора. Я увидела немногое — белую полную спину, влажные прилипшие к ней черные волосы и загорелые мужские руки на округлых ягодицах — но и этого мне с лихвой хватило, чтобы залиться краской и зажмуриться.

— Стёпа, рубашку на лавке оставь, — хрипло пробормотал Дамир. Его дыхание сбивалось. — Кружку на стол. Чего стоишь как баран? Бабу голую ни разу не видел?

— Откуда мне? — с трудом выдавила я, отворачиваясь и мелкими шажками пробираясь к столу.

— Ты что, девственник? Серьезно? — весело фыркнул мужчина. — Ганна, надо срочно исправить это дело!

— Н-не надо! — выкрикнула я и выскочила из бани.

Вслед мне донесся хохот, а потом женский стон. Обхватив голову руками, я опустилась на крыльцо. О богиня, во что я вляпалась? Это даже постыднее, чем дом утех. Только вдруг мне подумалось, что зря я глаза закрывала. Надо было разглядывать внимательнее. Когда я еще голого мужчину увижу? Тем более, такого красивого, как Дамир. И не случилось вовсе ничего страшного: просто глупый мальчишка-секретарь не вовремя заглянул к своему господину. Бывает.

— Стёп, Ганна ждет тебя, коли пожелаешь, — раздалось у меня над ухом.

Я подскочила от неожиданности.

— Спасибо, я так не хочу, — быстро выпалила заготовленную заранее фразу. — Подожду свою суженную.

— Ой, дурак, — тоскливо вздохнул Дамир, к счастью (или к сожалению) уже одетый. — Нашел, чего ждать. А потом с женой будете в брачную ночь в гляделки играть, да? Что же ты с ней, неопытный, делать будешь?

— Да дело-то нехитрое, — пробормотала я, прикладывая ладони к пылающим щекам. — Теорию я знаю.

— И откуда? — заинтересовался мужчина. — Книжки читал или рассказал кто?

— Подглядывал, — огрызнулась я.

От прилетевшего подзатыльника увернуться не успела. Дамиру мой ответ явно не понравился.

— Слышь, Степан, — хмуро сказал он. — Ты не забывай, с кем разговариваешь. Я такого тона терпеть не намерен. Понял?

— Понял, — буркнула я, пряча глаза.

Легко сказать. Я еще даже не хамила, между прочим. Просто разговаривала как с ровней. Вот только ровней я ему не была, он сейчас куда выше меня по положению и к тому же старше. Это Стефе много чего позволено, а пацану без рода и племени нужно кнесу в ножки кланяться и за милость благодарить.

К счастью, Дамир отходчивый. Посмотрел, что я голову повесила, хмыкнул только и ушел. А я собрала в охапку чистые вещи и поплелась в баню, ругаясь сквозь зубы.

— Вон пошла, — надменно, словно неугодившей служанке, кинула толстощекой бабе с черными волосами.

Настроение вконец испортилось. Отчего-то женщина послушно и быстро закивала и вылетела прочь, но это нисколько не радовало. Я молча разделась, быстро помылась в тазу, накинула свежую рубашку и постирала одежду. Ну как постирала: прополоскала с водой и мылом. Что такое стирка, я понятия не имела. У меня всю жизнь прислуга была, а вещи, которые нельзя было никому показывать, я просто сжигала в камине и покупала новые. Даже от простых действий нежные пальцы у меня покраснели и распухли. Мало мне проблем с ногами и мозолями от новых ботинок, теперь еще и руки болеть будут.

— Давай я тебя веником побью? — заглянул в баню Дамир.

— Спасибо, я уже закончил, — холодно ответила я. — Я не очень люблю баню.

— Я вижу, — хмыкнул мужчина. — Весь пар выпустил. Обиделся?

— На правду не обижаются.

— Стёпа, я же вижу, что ты знатного воспитания, — неожиданно сказал Дамир Всеславович. — Не знаю, что у тебя в жизни сломалось, но актер из тебя не очень. Тебе надо гордость свою умерить, а иначе не от меня получишь, а от кого-то другого. Оно тебе надо?

— Нет у меня никакого воспитания, — смутилась я. — Просто манеры знаю да книжек много читал. Что вы, в самом деле, Дамир Всеславович!

— Ладно, ужинать иди, умник. Надо встать рано, чтобы завтра к вечеру уже в Даньске быть.

На постоялом дворе меня ждал сюрприз: заказывали и оплатили мы две комнаты, а выделили нам всего одну. Оказалось, пока мы были в бане, приехал какой-то важный кнес да еще и супругой, и со свитою — и хозяин нас потеснил. Я хотела орать и ругаться, но Дамир только рукой махнул. А от моей репутации и без того ошметки остались, теперь еще и спать в одной спальне с мужчиной! Более того, в одной кровати, хоть и большой!

Я знала, что на постоялых дворах девушек могут в такие кровати и по двое, и по трое уложить — и в это нет ничего странного или неприличного. Спят ли мужчины на одной кровати, я понятия не имела, но решительно собрала свои пожитки и заявила, что ночевать теперь буду на сеновале или на конюшне.

— Да и хрен с тобой, — устало ответил блондин. — Тоже мне, аристократ выискался. Мальчики меня, Стёпа, не интересуют, за свою задницу можешь не переживать. А вот на конюшне всякий люд ночует. Хочешь приключений — вперед! Одни проблемы с тобой. Бабы не так ломаются, как ты.

Я сначала не поняла, при чем здесь мальчики и задница, а потом густо покраснела. И ведь не маленький ребенок, и скандал с лордом Стерлингом был — а о такой опасности даже ни разу не подумала. Вот что значит — папина дочка! Всегда чувствовала себя в безопасности! Теперь-то я ни за что не рискну ночевать одна! Дамир уже храпел вовсю, а я утащила на пол подушку и улеглась у стенки. Богиня, отец узнает — не поглядит, что я взрослая: выпорет. И правильно сделает. Но домой я всё равно не вернусь, ибо замужество — это даже хуже, чем разбойники, а пристрастия высшего света ничем не отличаются от нравов простолюдинов. Пожалуй, и хуже: многие из лордов до того пресыщены, что ищут странных и опасных развлечений. Неизвестно еще, что потребует от меня муж.

Я даже приподнялась и поглядела на храпящего мужчину. Неужели это он — тот, с кем я приносила клятвы в храме? Что бы захотел Дамир? Вспомнив сцену в бане, я вновь залилась краской. Будь у меня такой муж, я бы, наверное, не стала ему отказывать в супружеских утехах.

Глава 10. Серо-зеленый конверт

Судя по тому, что в Даньске Дамир снял целые апартаменты, включающие в себя роскошную спальню, кабинет, гостиную, отдельную уборную и спальню поменьше (явно для прислуги), задержимся мы здесь на значительное время. А почему бы и нет? Город большой, красивый, каменный. Мостовые брусчаткой выложены, фонари везде горят, водопровод опять же имеется. Сумки мои почта доставила в сохранности, и теперь я не просто секретарь, а секретарь с имуществом. Накупила себе красивых батистовых рубашек с жабо, жилетов расшитых — мода на них из Франкии пришла — да обувь приличную у сапожника заказала. А то обычные готовые ботинки мне широки, приходится под них носки надевать потолще. Я-то даже в монастыре шелковые и кружевные чулочки носила, а в мужские сапоги только толстые шерстяные носки могла надевать. А летом, да две пары носить — это вовсе убийство. Хорошо, что на телеге можно было босиком ехать. А в городе по булыжной мостовой с голыми пятками никак нельзя. Если бы сейчас мне время вспять поворотить — я б того разбойника, который мои великолепные сапоги изуродовал, забила бы до полусмерти. Возможно, даже сапогом.

У меня много работы: для Дамира пришло просто невероятное количество корреспонденции. Столько даже отцу не приходило, а ведь я отцу нередко помогала отвечать на письма. Стол в кабинете просто завален, бумаги падают на пол от неловкого движения.

— Твою мать, — тоскливо произнес кнес Ольхов, вороша конверты, будто тесто. — Сдохнуть можно.

— Сдохнем вместе! — радостно предложила я. — У вас есть какая-то система?

— А как же! — ухмыльнулся Ольхов. — Предлагаю всё сжечь! Шутка. Давай по содержимому: всё, что неважно — в одну стопку. Всё, что от сиятельных или помеченных вот таким знаком (он нарисовал на каком-то конверте непонятную закорючку), ты не читаешь, сразу мне. Остальное в третью.

— А с корреспонденцией из Галлии что делать? — скрипуче спросила я, кончиками пальцев, будто опасное насекомое, извлекая из кучки конверт столь любимого отцом серо-зеленого оттенка. — Я думаю, мне его не стоит вскрывать?

Письмо это будто жгло мне руку. Во рту пересохло, колени затряслись — благо, под столом не видно. Дамир схватил конверт, быстро распечатал его, пробежался глазами и грязно выругался. Настолько красочно, что я немедленно захотела записать все эти выражения.

— Мне страшно представить, что там может быть написано, — прошептала я. — Войну, что ли, нам Галлия объявляет?

— Хуже, — мрачно ответил Дамир, зло швыряя письмо на стол. — На, почитай.

Я вытаращила глаза, но письмо взяла, хоть и с некоторой опаской. Твердый почерк с завитушками я узнала сразу. Отец всегда пишет вот так, будто несерьезно. Но я-то знаю, что чем затейливее и красивее написано, тем больше усилий ему потребовалось, чтобы сформулировать мысль.

"Любезный друг, — вслух зачла я. — Сообщаю Вам, что известная особа ожидает только Вашего приглашения. Дочери моей месяц как исполнилось восемнадцать лет, так что, не видя причин для откладывания церемонии, я прошу Вас назначить дату бракосочетания. Полагаю, по славским обычаям нам стоит прибыть в начале осени, но если пожелаете — мы приедем и раньше. Прошу известить меня о ваших дальнейших планах. Со всем уважением, Ваш будущий родственник, К.Б."

Надо признать, это письмо вызвало у меня ужас ничуть не меньший, чем у Дамира. Значит, он всё-таки Даромир. Значит, нареченный супруг. А отец — наглец! Где он собирается брать невесту?

— Бракосочетание? — тихо спросила я, радуясь, что голос не дрожит. — Неужели это так страшно?

— Разумеется! — хлопнул ладонью по столу мой, стало быть, муж. — Это же конец всему! На кой бес мне вообще жена, ты сам посуди? Это ж никаких больше женщин, кроме супруги!

— И что вас остановит? — приподняла брови я. — Неужели планируете хранить верность?

— Кирьян Браенг меня остановит, — печально вздохнул Дамир. — Этот демон мне яйца оторвет, если его единственная доченька будет несчастна.

— Тот самый Браенг?

— Ай, Степан! Ты не слышал этого имени, понял?

— Чего не понятного-то? А хотите совет?

— Хочу, — пристально взглянул на меня Дамир, или, точнее, Даромир.

— По галлийским законом девица несовершеннолетняя. Это в Славии совершеннолетие в восемнадцать. А в Галлии в двадцать. Во Франкии, кстати, в шестнадцать.

— Стёпа! — заорал блондин радостно. — Да ты гений! Как изящно! Как ловко! Два года свободы! Давай пиши!

— Кто, я?

— А кто у меня секретарь? Пиши: дорогой друг, мне кажется, разговор о немедленной свадьбе заводить преждевременно. Смею ли я лишить вашу дочь последних годов отрочества? По законам Галлии она еще дитя. Я настаиваю на отсрочке бракосочетания до момента совершеннолетия девушки. Искренне ваш, эээ… подпишу я сам.

— А девушку как зовут? — полюбопытствовала я.

— А бес ее знает, — пожал плечами Дамир. — То ли Виолетта, то ли Эстелла.

— Прекрасно, — пробурчала я. — Вы образцовый жених.

— Стёп, это навязанный брак. Можно сказать, политический.

— Династический, ага.

Блондин тяжело посмотрел на меня, и я тут же одной рукой зажала рот, а другой замахала, чтобы продолжал. Но Даромир замолчал, опустив голову, а потом спокойно взял у меня письмо, подписал, свернул и запечатал. Я с тревогой поглядела на него. Опять я веду себя как Стефа! Знал бы он правду, ни за что бы не захотел такую жену, как я!

Я придвинула к себе письма и принялась вскрывать конверты и озадаченно хмуриться. Содержимое меня напрягало: жалобы, доносы, разные предложения — и отчего-то сведения по лошадиным фермам и закупкам овса. Меня не оставляло ощущение, что мой хозяин — тот же самый Кирьян Браенг. Что же это, папочка подобрал мне мужа по своему образу и подобию?

То, что отец знал моего супруга лучше, чем кто-либо другой, я догадывалась. Кирьян Браенг явно собрал на Даромира Ольшинского самое подробное досье, вплоть до сведений, какое у него было первое слово и чем он болел в детстве. Впервые я вдруг задумалась о том, что ни разу отец не сделал ничего, что не послужило бы мне на пользу. Бывало, я ссорилась с ним, а он наказывал меня за проступки, но всегда его наказание оборачивалось для меня уроком. И даже монастырь и его строгие уставы оказались для меня несомненным благом, потому что я в своей глупости слишком рисковала не только репутацией, но и жизнью. Неужели и жениха он подбирал по тому же принципу? Да нет, бред. Когда нас сосватали, мне было лет семь. Тогда еще было совершенно неясно, кто вырастет из высокого худенького мальчика. Я ведь почти его не помнила — и не удивительно. Меня в те дни гораздо больше интересовали занятия магией. Подумаешь, жених! Всё это казалось нереальным.

Зато сейчас мой кошмар во плоти сидел напротив меня и, хмурясь и почесывая переносицу, быстро сортировал письма. Конверты, будто карты, мелькали в его руках, то ложась на стол веером, то выстраиваясь в идеально ровную стопочку. Позёр! Некоторые письма он распечатывал, внимательно изучал и сжигал на месте. Некоторые сжигал не читая. И всё равно бумаг было много — а ведь вторая и третья стопка требовали ответа! Наконец Дамир Всеславович откинулся на спинку стула, потянулся и заявил:

— На сегодня хватит! Письмо в Галлию отправь сейчас же дипломатической. Остальное успеется.

Я кивнула, разглаживая пальцами конверт с едва заметными водяными знаками и уже почти готовясь написать адрес, который Степан Градов просто никак не мог знать. Вот так, Стефа, на таких мелочах и прокалываются шпионы!

— Конверт подписать надо, — тихо напомнила я блондину. — Наверное, как-то условно?

— Да, я подпишу, — рассеянно сказал Дамир. — Стёпа, письмо отнесешь и до вечера свободен. Меня не ищи, я ночевать в другом месте буду.

Почему-то это кольнуло меня, словно я имела на него какие-то права. Впрочем, имела, конечно, но очень смутные. Пока на ладонях нет брачных меток, ни одна женщина не потребует от мужчины верности. Впрочем, в высшем свете вообще всё очень зыбко. Браки по любви случаются редко, в основном — политика. А любовь… Вот у родителей, как я знала, была любовь. Не ровня сын захудалого, отверженного, практически вычеркнутого из всех списков рода единственной королевской дочери. И пусть он хоть трижды герой, пусть лучший Охотник ловчей службы, пусть ловкий политик — но я всё равно не понимала, каким образом ему дозволили совершить такое святотатство. Особенно если учесть, что не так уж и давно наш предок был замешан в государственной измене и подготовке восстания. К чести ее высочества, об этом факте она при ссорах ни разу не упоминала. Зато о том, что ради какого-то Браенга (не какого-то, а последнего — поправлял отец) принцесса отказалась от брака с франкским монархом, матушка вспоминала нередко.

Я очень боялась, что в моей жизни будет похожая ситуация: супруг потребует от меня безупречного поведения, посещения всяческих приемов и будет следить за каждым моим шагом. Но оказалось, что Дамир боится ровно того же, и я не могла не улыбаться, спеша в почтовое отделение.

В Славии простые и понятные города. Рядом с почтой — полицейский участок. Рядом с полицейским участком кофейня. Я заглянула: народу полно. Наверное, кофе здесь хороший. Потом приду, когда потише будет. По широкому бульвару цокают и скрипят пролетки с откинутым по летнему времени верхом. Выглядят они заманчиво — тем более, что тяжелые мужские ботинки начали немилосердно натирать ноги, и дорога из почтового отделения уже не кажется короткой. За что же мне такое наказание? Я с тоской во взгляде приникла к витрине женской обуви: ах, какие туфельки! Атласные, на маленьком каблучке, с серебряной пряжкой. Но я ж мужик. Мне теперь долго без туфель жить.

Зато я могу ходить по улице в одиночку и даже без шляпы, и на мои голые лодыжки никто не заглядывается. Ничто не мешает мне взять извозчика пусть и всего на два квартала — а для дамы это было бы решительно невозможно. Только кухарки и прачки ходят по улице спокойно, а женщину благородных кровей должен непременно кто-то сопровождать. Но обычная горожанка не позволит себе проехаться в пролетке, да и куда ей ездить? Разве что на рынок. В театре или вернисаже на одинокую женщину будут смотреть косо, а просто гулять по улице — да когда им?

В гостинице я с облегчением стаскиваю ботинки и бледнею: шерстяные носки пропитаны кровью. Только этого мне сейчас и не хватало! Как назло в дверь тарабанят:

— Стёпа, я ухожу до утра. Если завтра до полудня не появлюсь… Что это у тебя с ногами? — если Дамир Всеславович повышает голос, то можно прятаться.

— Ботинки не по размеру, — пожала плечами я. — Ничего серьезного.

— У меня так у одного знакомого заражение крови случилось, — вкрадчиво произнес блондин. — Хочешь ног лишиться?

— Нет, — замотала головой я.

— Стёпа, тебе деньги нужны? Попросить аванс не догадался, дурная голова?

— У меня есть деньги, — гордо ответила я. — И ботинки по ноге заказаны уже. Не извольте переживать.

Лицо Дамира расслабилось, он даже улыбнулся, пусть и криво.

— Я лекаря пришлю, — кивнул он. — И не вздумай сбежать куда-то. Сиди и жди. И ботинки свои выкинь немедленно. Хотя знаешь что…

Он взмахнул рукой, и моя единственная пара обуви вспыхнула жарким огнем.

— Эээ! — возмутилась я. — Что вы себе позволяете!

— Еще одно "э", — прищурился Дамир. — И я урежу тебе жалованье.

— Деспот, — пробурчала я, когда за ним закрылась дверь. — Сатрап.

— Минус серебрушка, — раздалось из-за двери.

Я насупилась и фыркнула.

— Минус две!

— За что?!

— Думаешь громко…

Теперь я не удержалась и захихикала. Что ж, раз у меня законный выходной, напишу-ка я пару заметок о том, как опасно в одиночку передвигаться по дорогам Славии.

Глава 11. Невинные шалости

Дамир действительно прислал мне врача — из-за такой ерунды, как сбитые ноги! Влас Демьянович, лысеющий невысокий мужчина средних лет, долго ворчал, что его отвлекают от работы ради всяких неразумных юнцов, но дело свое знал и не только подлатал ступни, но и выдал мне флакон с заживляющей мазью. Мы с ним как-то быстро нашли общий язык, а уж после того, как он докопался, что это я штопала рану на плече Дамира (лекарь оказался старым знакомым блондина), и вовсе принялся звать меня в ученики. Говорил, что рука лёгкая. Я ему объяснила, что не имею склонности к медицине, да и дар у меня совсем другой. Расстались мы совершенно довольные друг другом.

Жизнь начинала налаживаться. Новые туфли мне доставили к утру, и они оказались настолько удобными, что я не поленилась сбегать в мастерскую и лично поблагодарить сапожника, а заодно заказала еще сапоги и запасные ботинки.

Я уже догадалась, что удобная обувь — это самая необходимая в моей работе вещь, ибо я была не столько секретарём, сколько адъютантом.

"Стёпа, отнеси записку в первый полицейский"

"Степан, сбегай в почтовое управление"

"Мальчик мой, вот эти документы очень аккуратно — градоправителю"

"Стёпа, принеси пожрать. Чего-чего — ну хоть булку с молоком. Быстрее, парень, а то я тебя сожру!"

Хотя стоит признать, сам Дамир Всеславович тоже был легок на подъем. С финансовой инспекцией он посетил все крупные лавки. Мы перетрясли учетные книги рынка, проинспектировали казну (адский труд, занявший больше недели), проверили документы налоговой службы. Дамир в своей работе, конечно, хорош — он видит подвох с первого взгляда. То ли он колдун, то ли просто — опыт. Склоняюсь к последнему, конечно. Но всё же его интуиция достойна восхищения. Если бы он еще работал в полную силу — во всей Славии не осталось бы ни одного мошенника.

Но кнес Ольхов предпочитал жить на широкую ногу: надирался в трактирах, кутил с веселыми дамами (и где он находил их в таких количествах?), устраивал шикарные пирушки. Денег, похоже, у него куры не клевали. Его обожали и полицейские, и налоговики, и купцы во главе с градоуправителем, да и как можно не любить такого славного парня, который может угостить всё первое полицейское выпивкой и не гнушался побрататься с купцом первой гильдии? А то, что он при этом подписывал приказ об аресте господина Сметанова, который водил службу с местным судьей и оттого выигрывал все тяжбы, так это работа такая. А я, привыкшая к урокам отца, замечала, что взгляд блондина во время очередной попойки не становился стеклянным, как у его собутыльников, а кубок нередко опустошался в ближайшую кадку с цветком.

Кнес Ольхов был страшным человеком, и я была счастлива, что нахожусь в его лагере. Были ли у него друзья? Возлюбленные? Доверенные лица, наконец? Понимала ли его хоть одна из тех красавиц, которым он легко и просто посылал наутро букеты цветов, а потом не узнавал на улице? Впрочем, и букеты выбирать быстро стало моей обязанностью. Это было, пожалуй, даже забавно, хотя время от времени царапало мне душу. Всё же он мой почти что супруг, а ведет себя совершенно безнравственно. Главное, не влюбляться в него — слишком больно он может сделать. Он же женщин ни во что не ставит! Разве можно вот так:

— Стёпа, ты запомнил эту рыженькую актриску? Цветы ей пошли на свой вкус. И если будет меня искать — скажи, что я скончался.

— Она не актриска, — вздыхаю я. — Актриска была третьего дня. Рыженькая — вдова купца Ермилова, между прочим. Того самого, что парк выстроил и на богадельню денег дал.

— Зануда ты, Стёпа. Ну ладно, закажи еще купцу на могилку букет. Да гляди, не перепутай!

Я ж говорю, совершенно невыносимый человек! А букеты я всё же перепутала. Купцу на могилку положили роскошные лилии с запиской "Спасибо за волшебную ночь и прощай", а рыженькой лисичке доставили бордовые розы с траурной лентой. Этими розами Дамир Всеславович в тот же день получил по физиономии. Я хохотала до слёз, а потом забрикадировалась в комнате вдвоем с местной кошкой и даже ужинать не вышла. Ибо страшно. А кошка в гостинице хорошая, толстая, хотя и дура.

У меня никогда животных не было. В Галлии любят собак, но в королевском дворце они живут на псарне, а принцессе там делать нечего. В детстве я еще могла поиграть со щенками, но потом с людьми играть стало гораздо интереснее. Что мне те щенки, когда можно сбежать на улицу и поговорить там с чумазым мальчишкой?

У местной полосатой кошки не было имени, зато был пушистый хвост, шикарное мурчало и удивительная способность успокаивать. Я залезла в кровать прямо в одежде, затащила кошку себе на живот и начала размышлять, как объяснить отцу, что я передумала на счет свадьбы. И дело даже не в том, что Дамир-Даромир хорош собой или по-настоящему мне нравится — нет. Из него выйдет прекрасный союзник для Галлии. Времена, когда нет войны — поистине благодатные, а такой человек, как Мир (или Дар — как я осмелюсь называть его хотя бы в мыслях) разбирается в экономике государства гораздо лучше, чем тот, кто сидит во дворце.

— Стёпа, я успокоился, — раздался ровный голос блондина из-за двери. — Можно войти? На самом деле это было очень смешно, но если ты продолжишь в таком духе, не я буду платить тебе, а ты мне.

Дамир, не дожидаясь позволения, с силой толкнул дверь. Не веря своим глазам я смотрела, как тяжелый комод, которым я приперла вход, довольно быстро отъехал прочь. Гм, а я чувствовала себя в безопасности! Впрочем, и сейчас чувствую, несмотря на то, что блондин глядит на меня (или на кошку?) каким-то непонятным, задумчивым взглядом.

— Это так мило, так по-домашнему, — ядовито заметил блондин, оглядывая меня. — Я даже подумал, что случайно вломился в будуар хозяйки гостиницы.

— С вас станется, — махнула я рукой снисходительно. — Ошиблись дверью, с кем не бывает! Не надо извинений, но хозяйская спальня в другом крыле. А если уж вам так нужно — в конце коридора комната Дарины.

Дамир вздрогнул. Горничная в гостинице была очень интересной девушкой. Миловидная, бойкая, яркая, она активно строила глазки моему хозяину. Девушка так часто что-то роняла к его ногам, а потом нагибалась или приседала, демонстрируя глубокое декольте, что кнес Ольхов теперь от нее шарахался, как от огня.

— Стёпа, ты козел, и шутки у тебя козлиные, — заявил Дамир. — Но я тебе отомщу. Намекну Дашке, что ты у нас невинный юноша, и она влюбится в тебя.

— О, мой господин, пощадите, это слишком жестокая кара! Я бы встал на колени, но кошка мне мешает.

Блондин хмыкнул и почесал нос.

— На колени, Стёпа, я тебя еще поставлю… в угол и на горох.

Он быстро прошел в комнату и оседлал стул, опустив руки на спинку.

— Я ведь тебе говорил угомониться, мальчик, — мягко взглянул на меня он. — Ты ведешь себя порой безобразно. Ты хулиган и разбойник, Степан. Не будь ты действительно лучшим секретарём, которые у меня только были, я бы давно выкинул тебя прочь.

— Как будто вы у нас образец добродетели, — хмуро выпрямилась я, спихивая с себя кошку.

— Стёпа, я взрослый мужчина и кнес. Я могу ответить за все свои проступки. Я даже откупиться могу. А ты всего лишь дерзкий мальчишка, к тому же несовершеннолетний. Я тебя очень прошу — будь осторожен. Я-то закрою глаза на твои выходки, а кто-то другой всыплет тебе по первое число и будет в своем праве. Я не буду больше читать тебе нотаций, просто предупреждаю — есть ситуации, в которых даже я тебе не смогу помочь.

Он поднялся и ушел, а я хмуро кусала губы. Терпеть не могу, когда меня ругают, но еще больше — когда за дело. Отец тоже всегда так делал: не орал, не рычал, а просто объяснял мне, что могло случиться, если бы я попалась. Он неустанно мне напоминал, что не всегда сможет быть рядом и вытащить меня из очередного скандала. Я же только кивала, улыбалась и делала по-своему. Что ж, отца здесь нет. А Дамир… Дамир, может, и прав, но только ничего страшного я не делала. Подумаешь, букеты заменила! Не долговые же бумаги выкрала, как кнес Ольхов. Он-то сам, думая, что я не вижу, кое-какие расписки со стола градоправителя в карман сунул. Не учел только, что в зеркале всё отражалось.

Я же не стала вопить во всё горло: вор! вор! Нет, я тактично не заметила. А он из-за какого-то дурацкого букета вспылил!

— Вот так, Кошка, и разбиваются мечты, — сказала я своей красивой и толстой спутнице, чеша ее за ухом. — А я ведь за этого мелочного человечишку собиралась замуж выйти. Кто дура, я дура? Может и так.

Голод всё же заставил меня выйти из комнаты и осторожно спуститься вниз, в столовый зал. Я тихонько устроилась в уголке, заказала себе стакан молока и булку, и принялась слушать, что говорили вокруг. А тему они обсуждали преинтересную: несостоявшуюся дуэль кнеса Ольхова с Борисом Ермиловым. Оказывается, этот самый Борис был младшим братом покойного купца и, навестив могилу усопшего и обнаружив там легкомысленный букет с однозначной запиской, заподозрил, что кто-то поглумился над местом упокоения брата, а уж когда, пылая праведным гневом, примчался в его дом и обнаружил рыдающую вдову, сразу всё понял. Разумеется, это кнес Ольхов, известный своим скандальным поведением, во всем виноват!

Я втянула голову в плечи. Ой, мамочки! Не такого результата я ожидала.

— А дальше что? — спросила я замолчавшего рассказчика за соседним столом.

— А дальше, знамо дело, Ермилов сюда примчался бить морду Ольхову. Кажется, даже успел один раз ударить. А потом кнес его скрутил, что-то ему сказал и они пили вместе. Дамир, конечно, гусь! Всё понимаю, но букетики на могилу — это мерзко.

— А где сейчас Ермилов? — тихо поинтересовалась я.

— Где-где, Дамир его в кабак утащил!

Я подскочила и побежала на улицу ловить пролетку. Конечно, уже поздний вечер, почти что и ночь, но стыд жег мне пятки.

Кнес Ольхов самым нежным образом любил в Даньске заведение под названием "Чайная роза". Чай там не подавали, роз тем более не выращивали, но трактир, а точнее даже ресторан, пользовался популярностью у приличных людей. Дамир нашелся за столиком возле стены. С ним был молодой светловолосый мужчина с округлой бородой — по виду совершенный купец, вот только взгляд у него был острый, умный.

— Дамир Всеславович, — робко окликнула я "своего" блондина.

Он встрепенулся, отставляя стакан с прозрачной жидкостью, напрягся.

— Случилось что, Стёпа?

— Случилось, — кивнула я. — Господин Ермилов?

— Он самый, — милостиво взглянул на меня купец.

— Это я букет на могилу отнес, — опустила я голову, пряча глаза и в волнении сжимая руки за спиной. — Пошутить хотел. Простите, не подумал. Идиот я. Если желаете, я готов понести наказание.

— Ну охренеть, — с чувством крякнул Ермилов. — А ты говорил, что посыльный перепутал.

Он толкнул Дамира в плечо, раздвигая в улыбке красные губы.

— Стёпе шестнадцать, — устало ответил Ольхов, потирая лицо руками. — Я сам его выругал.

— За такие шутки розгами секут, — веско сказал купец. — Готов, парень?

— Заслужил, — кисло ответила я. — Готов.

Меня ни разу в жизни не били (пощечины от матушки не в счет), и я надеялась, что так будет всегда, но сейчас я понимала, что виновата.

Купец же только рассмеялся.

— Садись, пацан, — заявил он. — Пей. Прощаю дурака. Ты ж не со зла!

Я молча выдохнула и осторожно села на лавку. Поглядела жалобно на Дамира Всеславовича, пытаясь извиниться взглядом. Он, кажется, понял и кивнул.

— Я рад, что ты сумел признать свою ошибку, — мягко похвалил он. — Но впредь не суйся в чужие дела, не спросив. На месте Бориса мог оказаться куда более мстительный человек. Я ведь тебя уже отмазал, а ты меня дураком и лжецом выставил.

Я отвернулась, скрывая дрожащие губы. Опять всё не так сделала!

— Выпьем, — разрушил напряженное молчание купец, наливая мне в стакан водки из прозрачного графина. — За истину!

Мне пришлось глотнуть эту мерзость, я поперхнулась, закашлялась: мужчины рассмеялись и захлопали меня по плечам с двух сторон. Больше я не пила. Терпеливо дождалась ночи, молча вернулась с кнесом Ольховым домой, столкнула с кровати кошку и завалилась спать, надеясь, что поутру противное чувство гадливости от самой себя рассеется как рассветный туман.

Глава 12. Падение… повязки

Проклятая кошка, возлюбившая меня всей душой, теперь не давала мне проходу, ластясь и призывно мурлыча при виде меня. С одной стороны, это умиляло, но с другой — именно она прослужила причиной моего очередного падения, бросившись мне в ноги аккурат в тот момент, когда я только собиралась спуститься с высокой лестницы вниз, в столовую залу. Увы, устоять мне не удалось. Нелепо взмахнув руками, я кубарем полетела вниз, считая локтями и коленками ступеньки и добрым словом вспоминая сестру Марию, которая учила нас правильно падать. Полет мой закончился плачевно: я лежала у подножия лестницы, едва сдерживая слезы боли.

— Давай, Степан, вставай, — уговаривала я себя. — Ты же мужик.

По лестнице спустились быстрые длинные ноги и остановились подле моего лица.

— Встать сможешь? — полюбопытствовал мой хозяин. — Ничего не сломал?

Я подняла голову и неловко села, ощупывая себя руками. Кажется, всё в норме. Переломов нет. Синяков, конечно, будет много, но это не страшно. Ухватившись за протянутую руку, встала и взвыла, не в силах наступить на ногу, которую пронзила острая боль. Клянусь, я даже услышала треск рвущихся сухожилий!

— Стой ровно, — Дамир присел у моих ног и жесткими цепкими пальцами ощупал мою щиколотку, заставляя меня шипеть сквозь зубы от боли. — Перелома нет. Растяжение. По лестнице тебе не подняться. Я отнесу.

— Чего? — вытаращила глаза я. — Вот еще выдумали! Дайте опереться на вас, и я допрыгаю.

— Мне некогда с тобой возиться, — буркнул блондин. — Дотащить быстрее. Пришлю тебе лекаря.

Не слушая никаких возражений, он подхватил моё тщедушное тельце и легко отнес меня наверх, но не в мою каморку, а в свой кабинет, где опустил в кресло.

— У тебя, кстати, грудь развязалась, — небрежно заметил он. — Помочь перетянуть, или сам справишься?

Я с недоумением поглядела в его равнодушное лицо и опустила глаза на грудь. Повязка сползла вниз, на живот, край ее предательски свисал из-под рубахи. Сквозь мягкую ткань четко виднелись контуры груди и даже острые, съежившиеся соски. Я в ужасе прикрыла грудь и уставилась на хозяина.

— Помочь? — повторил он.

— Н-не надо, — выдавила я.

— Ладно, — кивнул он. — Жди лекаря, пока не вставай на ногу. Вот, не сиди без дела, разбери почту.

Он практически без усилий подвинул к креслу письменный стол и, увидев, что я вполне дотянусь до корреспонденции, кивнул и вышел.

Я ничего не понимаю! Он что, знал, что я женщина? И как давно? Или это просто самообладание такое? Некоторое время я сидела, тупо уставившись на стол, заваленный бумагами, а потом, пожав плечами, заново перевязала грудь и придвинула первое письмо. В конце концов, меня пока не уволили, надо работать.

Письме этак на десятом меня накрывает. Он. Знает. Что. Я — женщина. А что, если он знает и всё остальное? Я умру от страха и любопытства, если с ним не поговорю.

Осторожный стук в дверь прерывает мои страдания.

— Ну, Стёпа, показывай, что случилось. Ты у нас ходячее несчастье! Дамир сказал, что ты с лестницы грохнулся? Как хоть умудрился?

— Да я и сам не знаю, — с готовностью отодвигаю я документы. — Задумался. Споткнулся о кошку.

— Вечно ты в облаках летаешь, мой мальчик, — вздыхает Влас Демьянович. — Смотреть под ноги надо.

Он ошупывает мою ногу так же тщательно, как это делал Дамир. Только от его пальцев расползаются не сладкие мурашки, а холод. Будто лед приложили. Нога онемела, я совершенно не чувствую, как лекарь накладывает тугую повязку.

— Вот и всё, — радостно объявляет Влас Демьянович. — Дня два не беспокоить. Передвигаться недалеко и с тростью. А потом можно и верхом. Повязку не трогай, не мочи, понял? Я сам зайду и сниму.

— Понял, — с готовностью киваю я. — Спасибо вам.

— Из спасибо шубу не сошьешь, — едко напоминает лекарь. — С твоего хозяина шесть серебрушек.

Я присвистываю: да это же грабеж! За пять минут работы он получит столько же, сколько я за две седмицы! Сколько я не получу за две седмицы, учитывая мои штрафы. Отчего я маг воздуха, да еще посредственный? Впрочем, не стоит завидовать другим, у меня много самых разных талантов. И одним из них мне предстоит воспользоваться еще не раз.

Из кучи писем руки сами собой выхватывают знакомый серо-зеленый конверт. Сердце внезапно начинает колотиться так, что приходится замереть, закрыть глаза и сосчитать минимум до тридцати. Конверт вскрыт, и это радует. Будь там что-то действительно страшное для меня, Дамир бы сказал. Или нет?

Дрожащими пальцами извлекаю гладкий плотный лист бумаги. На миг, не сдержавшись, подношу письмо к носу. Оно пахнет дорогими чернилами и хорошей бумагой. От запаха любимых рук ничего не осталось.

"Любезный (а хотелось бы написать "возлюбленный") друг мой (а хотелось бы — "сын"), я глубоко растерян вашим демаршем. Не думаю, что за два ближайших года что-то изменится, разве что ваша невеста станет на два года старше, но вы настаиваете — а у меня нет причины вам противиться. Итак, давайте отложим свадьбу. Верю, что у вас есть на то причины, которые вы пока озвучить не можете. В свою очередь, уверяю вас, что моя дочь Стефания в любое время готова выполнить свой долг и стать достойной супругой и матерью ваших детей.

P.S. Вы сменили секретаря? Почерк нынешнего отличается в лучшую сторону.

С всевозможным уважением, лорд К. Б."

От поскриптума меня начало колотить, пальцы затряслись и ослабели. Итак, будем считать, что возлюбленный мой (тьфу ты, заразилась этими витееватостями) отец догадался. Недаром он заметил про почерк. Но какая наглость! Не зная, где я нахожусь, даже не подать вида, что невеста-то пропала! Да еще щедро раздавать авансы от моего имени! Достойной супругой, как же! Матерью детей — возможно. Но приличной супруги из меня не выйдет, уж простите.

Как воочию, я представила перед собой узкое лицо отца и будто услышала его голос:

— Стефания, ты жертва. Ты заложник политики. Твой выбор не такой, как у всех. Ты можешь быть счастливой или несчастной, вот и всё. Я позволял тебе многое… Но сейчас пришло время, когда нужно сделать шаг и выполнить свой долг.

Долг и я — понятия несовместимые. Зря ты, отец, показал, что есть другой мир — а не только в стенах дворца. Запереть меня обратно в золотую клетку я не позволю.

А потом вдруг перед моими глазами предстал Дамир: такой, каким я видела его уже не раз — полуголый, взъерошенный, с кривой усмешкой. И в голову пришла совершенно нелепая и оттого еще более завлекательная мысль: а ему бы я ребенка родила. Вспомнила, как его пальцы ощупывали щиколотку — нет, ничего кроме боли, я не чувствовала. Но сейчас вдруг щеки вспыхнули и в животе ухнуло, как на качелях. Приехали, Стефа. Ты понимаешь, что означают эти признаки. Ты почти в него влюбилась. В собственного нареченного мужа, между прочим. То-то сейчас отец ухахатывается над твоей глупостью.

— Стёпа, ты наверное голодный? — раздаётся сладкий голосок из дверей. — Принести тебе обед?

— Ничего не нужно, — строго отвечаю я. — Дамир Всеславович велел с бумагами разобраться, некогда мне.

— Но Стёпа! — глаза Дарёны просто сияют. — Нельзя же не обедать!

Вот же упрямая баба! Какой мне обед среди бумаг? А вставать я всё равно боюсь. Да и до кухни мне не дойти, это ж спуститься надо.

— Шла бы ты, Дашка, делами заниматься, — сердито машу руками я. — Давай-давай, мешаешь!

— Ах какой вы суровый, Степан Кириллович, — поджимает губы девушка. — Поди и отшлепать можете!

Девица, выпалив гадость, быстро скрывается за дверью, а я молча перевариваю ее слова. Меня начинает душить смех. Он что же — меня завлекает? Как женщина мужчину? О богиня, не может быть!

Во всяком случае Дарёна подняла мне настроение, и я продолжила сортировать письма. Где ответ был не нужен — в одну стопку. Где моих знаний хватало, чтобы отписаться — в другую. В третьей, самой худой, письма, которые требовали участия Дамира. Подумав, письмо от отца засунула в первую пачку. Согласен так согласен, значит, у меня еще два года есть. А два года — это целая жизнь.

Я вскрыла очередной конверт с отчетами о продажах между степняками и славскими кнесами. Овес, овес… Поставки овса. Древесина, песок, камень — в Степь. Овес — из Степи. Странные какие-то, в Славии недостатка овса никогда не было.

Не в силах справиться со своими мыслями, я испортила два листа бумаги и отложила перо в сторону. Я всегда знала, что мой отец — самый хитрый человек в мире. Вот и сейчас меня не оставляло ощущение, что он всё-всё знает и посмеивается над моей глупостью и потугами строить свою жизнь самостоятельно. Письмо его оставляло много вопросов. Руки сами собой потянулись к зеленому конверту. Разворошив аккуратную стопку писем, я всё же позволила вглядеться в строки, написанные знакомым округлым почерком, еще раз. Кому он писал — мне или Даромиру? Сколько он будет меня еще прощать? Неужели — всегда?

— Тебе тоже кажется, что с этим письмом что-то не так? — раздался над моим плечом голос Дамира.

Как всегда, он подкрался незамеченным — он умел. От неожиданности я едва не выронила конверт и смахнула рукавом стопку бумаг.

— Сиди, я подниму, — остановил мой порыв Дамир. — Так что с письмом?

— Я не знаю, — честно ответила я, завороженно наблюдая, как пятерня мужчины взъерошила короткие светлые волосы на затылке.

Я влипла. Влипла по самые уши. Потому что Стефа внутри меня хотела сама провести пальцами по его волосам. Но я не Стефа, а Степан Градов, поэтому спокойно продолжаю:

— У меня такое ощущение, что Браенг что-то скрывает. Неспроста он согласился вот так запросто.

— Может, его дочка кривая или косая, — ухмыльнулся Дамир. — Вот он и думает, что чем позже, тем лучше.

— Вы же ее видели! — удивилась я. — И портреты вам отправляли! Наверное.

— Из самой очаровательной девочки может вырасти бес знает что! — пожал плечами мужчина. — Столько лет прошло. Да и знаешь… не красавица она была. И я слышал, не в мать пошла. Принцесса Бригитта так-то ничего мордашкой… и волосы у нее красивые… белые.

— Неужели это так важно? — приподняла брови я. — Волосы, красота?

— Разумеется, — кивнул блондин. — Что это за брак, когда у мужа на жену не стоит?

Я вытаращила глаза, чувствуя, как щеки заливает краска.

— А как же образованность, ум, воспитание наконец? — выдавила из себя я.

— Воспитание — это хорошо, — кивнул Дамир. — Воспитание — это ты правильно заметил. А ум… кому нужен ум у женщины? Зачем с ней разговаривать? Женщина должна согревать постель и рожать детей. Поэтому самая главная часть жены — это бедра.

— Ну знаете! — вспыхнула я, швыряя письмо на стол. — Вы рассуждаете, как глупец!

Неожиданно Дамир запрокинул голову и расхохотался. Он смеялся весело и звонко, с энтузиазмом стуча ладонью по ляжке.

— А я всё ждал, сколько ты выдержишь? — наконец, сказал он, вытирая слёзы. — И не смотри на меня так… Стёпка, ты как баба!

И он снова рассмеялся, а потом вмиг стал серьезным.

— Ничего не хочешь рассказать? — спросил он, пристально глядя на меня.

Мне захотелось спрятаться под стол от этого пугающего взгляда. А что я могу рассказать? Здравствуй, Даромир, я твоя жена? Поэтому я только покачала головой.

— Как давно… вы знаете?

— Почти с самого начала.

— И что мне теперь делать? — прошептала я, отводя глаза.

— Ну, у тебя два выхода, — равнодушно сказал мужчина. — Ты можешь стать моей любовницей, и тебе не придется больше прятаться — свою женщину я защитить сумею.

Я покачала головой, пытаясь не смотреть на губы, говорящие столь ужасные вещи. Все мужики одинаковы! А второй выход какой — на все четыре стороны?

— Или можешь остаться моим секретарем, и мы больше не вернемся к этому разговору, — закончил Дамир спокойно.

Вот это неожиданно! Но не так неожиданно, как первая часть!

— Второй вариант, — облизнула губы я и откашлялась, понимая, что голос звучит как-то хрипло. — Должность секретаря меня вполне устраивает.

— Не могу сказать, что я сожалею о твоем выборе, — усмехнулся Дамир. — Женщин много, а хорошего помощника найти крайне сложно. Но учти, Степан. Ты — мужик. И относиться я к тебе буду как к мужику. Так что никаких обмороков, если вдруг мне приспичит при тебе… отлить.

— Ясно, — прошептала я. — Я согласен.

— Вот и ладно, — вздохнул Ольхов, отодвигая стол. — Лекарь был?

— Был, — кивнула я. — Сказал, ходить с тростью.

— Я сейчас найду тебе палку, — он уже почти вышел, а я окликнула его.

— Дамир… А если бы я выбрала первое предложение, ты бы расстроился?

Сейчас во мне говорила Стефа: она не стеснялась задавать провокационные вопросы и обращаться на "ты" к сиятельному кнесу. И вообще… ну разве можно упустить возможность его поддразнить?

Он замер в дверях, медленно оборачиваясь, окинул меня таким взглядом, что мне сделалось жарко.

— Ты бы не пожалела. Но секретарь мне нужен больше.

Глава 13 Неожиданная встреча

Дамир больше ни словом, ни взглядом не показал, что знает мой секрет, но я уже поняла: как прежде не будет. В первую очередь потому, что я разглядела в нем мужчину. У меня теперь не было ни малейшего сомнения, чем — где — всё это закончится. Вопрос только в том, чья это будет постель. Я бы предпочла, чтобы моя. Чтобы он сам пришел.

Кто бы мог подумать, что самые ценные уроки я получу даже не в монастыре, а в доме утех! Именно беседы с девушками и самой мадам Лиссо я поняла, что женщина нуждается в мужчине, а мужчина в женщине, и ничего с этим сделать нельзя. Здоровому оборотню и человеку нужна телесная близость, без нее тело может страдать и болеть. Богиня создала нас такими — и нечего этого стыдиться. Женщины из монастыря не нуждались в мужчинах ввиду тяжелых психических травм, но я-то — живой человек со всеми потребностями! Наверное, об этом со мной должна была разговаривать мать. Но ее высочеству было не до мелочей. Я вообще удивлена, как она умудрилась родить хоть одного ребенка. Порой мне казалось, что она не человек, а небожительница, и только дурной запах в уборной доказывал — ничто человеческое ей не чуждо.

Мне, наверное, еще повезло. В маме было не слишком много крови оборотней, и я тоже не имею звериной ипостаси. Поэтому эта сторона жизни меня всегда интересовала мало. Вернее, не так: она меня интересовала как исследователя, но ни в коем случае не участника. Тем более, я знала, что у меня есть супруг — а, значит, хочешь-не хочешь, надо блюсти невинность, дабы избежать дипломатического скандала. Я думала, что то, что я видела в доме утех — а видела я немало — отбило у меня желание и интерес к мужчинам. Мадам Лиссо, то ли назло мне, то ли насмехаясь, показала мне все самые низменные стороны сексуальной жизни оборотней. Раньше меня это ни сколько не затрагивало. Сейчас от воспоминаний я нервно стискивала колени.

Богиня, мне было четырнадцать! Эта тетка не в своем уме! Я бы сейчас ни за что не сунулась в тайные комнаты при спальнях, а тогда меня вообще ничего не смущало!

Я в волнении вскочила и хотела было пройтись, но в лодыжке снова что-то хрустнуло — без боли, но страшно. Тогда я дохромала до своего сундука, достала одну из тетрадей, зажгла свечу и принялась писать: быстро, небрежно.

-

"Оборотни в полнолуние бывают больше животными, нежели людьми. Для них нет ничего запретного. Многие из них любят причинять боль. Многие любят эту боль получать. Для меня оказалось большим откровением, что даже самые сильные волки порой жаждут подчинения. Они позволяют надевать на себя ошейники, привязывать себя к постели и испускают стоны удовольствия, когда их секут плетью. Девочки любят таких клиентов. Это дает им возможность выплеснуть всю боль и ненависть. Однако есть и те, которые отказываются участвовать в подобных забавах. Любопытно, что среди продажных женщин есть свой кодекс чести."

"Сестра М. из монастыря с. Е. ни разу не была с мужчиной в естественном смысле. Но, родившись в доме утех — том, что в северной части страны — она с юных лет принимала клиентов. Как, пройдя через всю грязь, она осталась нормальным человеком? Как она нашла силы вырваться из этого болота? Такая жизнь затягивает. Ты начинаешь осознавать свою власть над мужчинами… и любить легкие деньги. Мало кто из продажных женщин согласится работать кухаркой или портнихой — это слишком тяжело для них! М. не знала другой жизни. Но для дома утех у нее была слишком нежная психика и слишком упрямый характер. Однажды агрессивный клиент избил ее до полусмерти. Поднявшись на ноги, она решила изменить свою жизнь. И, переодевшись в костюм своего клиента — в том числе намотав на бедра его пояс с монетами (и оставив глупцу взамен весьма фривольное платье), она исчезла. Увы, М. слишком хорошо знала мужчин, чтобы им доверять. Более того, она их ненавидела. И убила — однажды она убила даже не человека, а кусок мяса, по недоразумению названный мужчиной, который пытался изнасиловать ее в подворотне. Так она узнала, что убивать совсем не сложно. И еще — весьма приятно. Осознав, что дрожит от счастья, пиная мертвое тело, М. отправилась прямиком в монастырь с. Е. с тем, чтобы никогда не покидать его стены."

-

Я писала почти до самого рассвета, выплескивая из себя воспоминания и страшась даже перечитать написанное. Под конец глаза стали закрываться сами собой, а перо выпало из рук.

— Степан, эй, Степан! — трясла меня за плечо чья-то рука. — Хватит дрыхнуть. Ты мне сегодня нужен.

Я вскинула голову, с трудом разлепляя глаза и подгребая под себя тетрадь.

— Я надеюсь, что ты не пишешь доклады Кирьяну Браенгу, нет? И Эстебану Галлийскому тоже не пишешь? Тогда давай передевайся и спускайся. Быстро завтракаем, и нас ждут в суде.

— Не нас, а вас, — проворчала я, украдкой проверяя, не сбилась ли грудь. — Я-то тут при чем?

— Будешь записи вести, дубина, — ответил Дамир. — Спуститься сам сможешь? Как нога?

Я вытащила ногу из-под стола и повертела во все стороны. Боль еще была, но совсем слабая.

— Смогу, — ответила я. — Дамир Велеславович…

Он странно на меня посмотрел, и я мгновенно захлопнула рот.

— Всеславович, — поправил он меня.

— Да, простите, — кивнула я. — Вы идите, я дальше сама… сам.

Да что это такое! Язык сегодня совершенно меня не слушается!

Блондин коротко кивнул, "не заметив" моей оговорки, и вышел. Я подскочила, застонав от боли в спине, и принялась умываться. Парадный костюм был хорош тем, что к широкой белой рубахе прилагались кружевное жабо и жилет — по последней франкской моде, а это значит, что мою многострадальную грудь можно было перевязать чуть слабее. Всё равно будет незаметно. Только жарко. Ничего, лето не вечное. Панталоны с нашитым спереди гульфиком были уже узковаты. Надо завязывать с блинчиками и пирожками, да как устоишь? Отрастила ты, Стефа, задницу — скоро все брюки перешивать придется. Хорошо, что в Славии обтягивающие бриджи не носят. Натянула свободные портки, самые светлые и легкие, какие нашла, с завязками под коленом. Сапоги на бледные тощие ноги натягивать не стала, чулки тем более: повязка мешала. Сунула ноги в туфли. Заглянула в зеркало — пора уже волосы стричь, а то как девчонка лохматая стала. Нынче же в цирюльню загляну.

Есть не хотелось, хотелось только спать. К тому времени, как я с тростью доковыляла до столовой комнаты, Дамир уже сожрал всё, что стояло на столе, оставив мне лишь пару бубликов и горячий кофе.

— А кофе тут дерьмовый, — раздалась из угла франкская речь, и я поперхнулась от неожиданности и опрокинула на себя чашку и в самом деле отвратительного кофе.

— Твою мать, Степан! — рявкнул мой хозяин. — Ты совсем дурной!

— Да ладно, — мирно пробормотала я, отряхиваясь. — Я в порядке, а эту дрянь нисколько не жалко.

Благодаря дурацкой галлийской привычке, существенно пострадала лишь салфетка, которую я постелила на колени. На жилет упало лишь несколько капель.

— Ты понимаешь франкский, — пристально поглядел на меня Дамир.

— А еще галлийский и немного катайский, — кивнула я, выглядывая разговорчивую даму. — Не ожидали?

— Не ожидал. И писать умеешь?

— На галлийском и франкском только.

Из-за углового стола поднялся невысокий мужчина с длинными черными волосами в роскошном наряде на франкский манер. Я сразу обратила внимание на его движения: он показался мне отчего-то гибким, будто змея. У него было интересное живое лицо с раскосыми глазами. Неужто степняк? Нет, скорее катаец. Слишком красив для степняков. Слишком хорошо сидит светло-сизый длинный жилет — сразу видно, шит на заказ. Он подал руку своей женщине, помогая подняться. Нет, не женщине — девушке, судя по тоненькой талии, совсем молоденькой. У нее были красивые каштановые с красным отливом волосы, заплетенные в сложную косу до середины спины. Цвет у волос совсем как у меня. А вот глаза, хоть и немного раскосые — ярко-голубого цвета.

Я едва не заорала от неожиданности, встретившись с ней глазами, хотя по голосу уже всё поняла. Красивая дама и вовсе споткнулась и свирепо оскалилась. На ее лице я прочла свой приговор. Заметив пристальный взгляд Дамира, я уткнулась в свою пустую уже чашку, уверенная, что Виктория — моя кузина, каким-то непостижимым образом оказавшаяся в одной гостинице со мной — не рискнет ко мне подойти. Так оно и произошло. Черноволосый красивый мужчина потянул ее к выходу. Всё-таки катаец, они волос не стригут обычно. Или степняк?

— Мое первое предложение все еще в силе, — неожиданно заметил Дамир.

Я, моргнув, с недоумением взглянула на него.

— Что?

— Эти люди… они явно тебя узнали. Ты скрываешься. Нужна помощь?

— Не думаю, — пожала плечами я. — С ними проблем не будет. Вы позавтракали? Пора идти.

Мы вышли на улицу, жмурясь от яркого солнца. Дамир махнул рукой, подзывая извозчика. Уже сидя на мягком сидении, оббитом вишнёвой кожей, я снова увидела кузину. Она, не отрываясь, смотрела в мою сторону, совершенно не обращая внимания на своего, по-видимому, супруга, что-то ей говорившего. Дамир тоже взглянул в ее сторону.

— Сестра, — уверенно сказал он. — Волосы одинаковые, брови, разрез глаз.

— Родственница. Дальняя, — вздохнула я неохотно. — Пожалуйста, не надо вмешиваться.

Не надо в это лезть, потому что, как только она представится, ты сразу поймешь, кто я такая. Ты же не дурак, Даромир Велеславович. Далеко не дурак. А мне ой как не хочется эту забавную игру прерывать. В конце концов, я ведь не делаю ничего плохого?

— Тебе не кажется, что ты заигрался? — полюбопытствовал Дамир, нахлобучивая мне на голову шляпу. — Может, ты всё же расскажешь мне, в чем проблема? Я постараюсь помочь.

— Мне помощь не нужна, — отрезала я.

— Ну и дурак.

Глава 14. Полезные новые родственники

Всё заседание суда, на котором мы присутствовали, я едва сдерживала дурацкую улыбку, представляя возмущенный голос Виктории:

— Стефа!

Она всегда так забавно на меня сердилась! Разумеется, я записывала всё, что успевала уловить, совершенно не понимая, для чего мы сюда пришли. Дамир молчал, внимательно слушая и наблюдая. Дело было самое плевое — делили наследство. На хлебную лавку претендовали двое сыновей и вторая жена покойного пекаря. Зная славские законы — супруге ничего не светит. В Галлии бы она получила законную треть, а то и всю лавку.

Всё шло, как я и предполагала: женщине назначили вдовью выплату, лавку поделили между сыновьями.

— Если у кого-то в зале суда есть что сказать, говорите сейчас или молчите навек, — скучающим тоном произнес судья.

Неожиданно для всех (но не для напрягшегося блондина) с лавки поднялся мужчина:

— Покойный взял у меня на реализацию некий товар. Я не знаю, продал ли он его, но хочу получить свои деньги. Или товар обратно.

— Вот тупица, — процедил сквозь зубы Дамир.

— Какой именно товар? Есть ли расписки? — оживился судья.

— Ценные бумаги.

— И кому он собирался их продать? — с интересом спросил полицейский, сидящий на первом ряду.

— Вот этого я не знаю, — вздохнул парень. — Знаю только, что покупатель у него был.

— Что за бумаги?

— Торговые векселя. Вот, у меня есть расписка.

Слово, вырвавшееся у Дамира, было столь грубым, что я заморгала.

— А откуда у вас торговые векселя? — вкрадчиво спросил судья.

— По наследству остались, — не смутился парень.

— Отчего же вы в банк не пошли?

— Дык это… они на недвижимость были.

— Суд откладывает дело для дальнейшего рассмотрения. Наследники будут задержаны до выяснения обстоятельств. Оч-чень интересно, каким образом простой пекарь связан с векселями и недвижимостью.

— Слава богине, родил, — буркнул Ольхов. — Я уж думал, не догадается. Теперь посмотрим, что они в лавке найдут. Пошли, Степа, нам здесь делать больше нечего.

— И что это было?

— Маленькая помощь городским властям. Обыщут лавку, найдут тайный ход и склад.

— А зачем я записывал?

— Отчет напишешь, отправим в столицу. Всяко лучше самому услышать, чем пересказ слушать. К тому же мне нужны бумаги, которые конфискуют в процессе обыска. Отчеты с мукомольни, контракты на овсяную муку, покупатели… А еще обыск сейчас скроет все следы. В общем, расклад следующий: я по делам, ты в гостиницу. И ногу береги. Да смотри, если вдруг родственники начнут давить — в "Чайную розу" пошли посыльного. Там знают, как меня найти. Ясно?

— Чего не ясного-то.

— Степан! — Дамир остановился так резко, что я едва не врезалась в его спину. — Если надумаешь уйти — обязательно дождись меня. Не сбегай как вор. Ясно?

— Да понял я, никуда не денусь.

Дамир коротко кивнул и усадил меня на извозчика.

Я не сомневалась, что Виктория попытается со мной встретиться. Она не менее настырная, чем я. Но к моему удивлению меня никто не ждал и даже не спрашивал. Что ж, я сама ее найду. Кликнула местного мальчишку, сунула ему горсть медяков и велела пробежаться по лучшим гостиницам и узнать, где остановились мужчина, похожий на степняка, и темноволосая женщина с голубыми глазами. Уверена, что такую пару не заметить трудно, а именно мальчишки на побегушках — самый лучший источник информации. Я спокойно пообедала, дожидаясь посланца, и нисколько не удивилась его словам. "Золотой петух" — самая дорогая гостиница Даньска. Даже Дамир выбрал подешевле. Узнаю Викторию. Да что там, я бы и сама на ее месте выбрала самую дорогую. "Золотой петух " всего в двух кварталах. Я не стала вызывать извозчика (платить целую серебрушку за две минуты езды?) и медленно поковыляла по улице. Спустя пару минут я горько раскаялась в своей скупости, но транспорта поблизости не было. Добрела уже из гордости; нога ныла и подворачивалась.

Это действительно была хорошая гостиница: увидев меня, еле бредущую с тростью, дверник [1], седой благообразный мужчина в ливрее, бросился мне на помощь, подхватив под локоть и усадив на резную деревянную лавку.

— Господину вызвать извозчика? Или вы к лекарю?

— Лекарь бы мне не помешал, — прошипела я, боясь пошевелить ногой. — А у вас есть целитель при гостинице?

— Лучше! — просиял дверник. — У нас сейчас проживает господин Аяз Кимак! Прекрасней целителя я не встречал! Наш лекарь напросился ему в ученики, так что они сейчас бесплатно принимают всех желающих!

— Не вижу очереди из страждущих, — усмехнулась я.

— Наших он уже всех вылечил, — вздохнул дверник. — А постояльцы все здоровы. Нищих, как вы понимаете, в эти кварталы не пускают.

— А этот ваш Аяз Кимак — невысокий юноша с раскосыми глазами? — поинтересовалась я. — Так я его и ищу!

Я попыталась приподняться, но мужчина замахал руками и велел сидеть на месте. Я закатила глаза: вот уж неуважение к иноземному лекарю! Всё-таки он катаец — они известные целители. А в Степи одни дикари! И вообще, откуда я взяла, что Ви вышла замуж за степняка? Кто мне об этом сказал? Я так и не вспомнила.

Сидеть на солнце было очень жарко. Я принялась обмахиваться шляпой, чувствуя, как струйки пота стекают по затылку и спине. Идти сюда в рубашке и жилете было не самой удачной идеей. Хотя, будь я одета попроще, неизвестно, помог бы мне дверник.

Стеклянная дверь распахнулась, и из гостиницы стремительно появился уже знакомый мне длинноволосый мужчина. Первое впечатление меня не обмануло: он очень красив. Не такой красивый, как Дамир, но всё же — приятно смотреть. За ним едва успевал полный мужчина средних лет с круглой лысиной.

— А, это вы! — несколько удивленно произнес катаец. — Я видел, у вас нога. Вот глядите, коллега: здесь, скорее всего, растяжение.

Совершенно не смущаясь, он опустился на корточки, пачкая свой красивый длинный жилет в пыли, и принялся ощупывать мою ногу. О богиня, за два дня меня трогали столь интимно больше мужчин, чем за всю мою жизнь!

— Повязка наложена абсолютно правильно. Лечение начато. Ай-яй-яй! Да тут надрыв связки! Вот, потрогайте!

Длинноволосый быстро стянул с меня повязку и принялся тыкать в разные части стопы.

— Смотрите — кровоизлияние. Это первый признак надрыва. Впрочем, я говорю глупости — вы и так это знаете. Если бы барышня (на этом моменте я дернула ногой)… простите, молодой человек не беспокоил ногу хотя бы сутки, то к завтрашнему дню всё бы зажило. Но связки снова повреждены, и для нас с вами это большая удача. Кладёте руки вот так… Да, правильно (теперь мою несчастную и не очень чистую ногу вертели вдвоем, я морщилась и шипела), нажимаете здесь… эта точка отключает боль… и плавно выпускаете силу вдоль волокон!

Щиколотку охватило тепло, так непохожее на действие магии Власа Демьяновича, а потом и вовсе начало жечь.

— Терпите… эээ… как я могу вас называть?

— Степан, — представилась я, закусывая костяшки пальцев, чтобы не заорать. — Ыыыы!

— Ну что же, Степан, вы же мужчина, — насмешливо поглядел мне в глаза лекарь. — Мы сейчас залечим вам связки сразу, не придется ждать. Конечно, с женщинами нельзя так грубо… женщине я бы посоветовал ступенчатое лечение.

— Давайте сразу, — втянула воздух я. — О-о-х!

— Принесите лед, коллега, — попросил длинноволосый. — Не будем мучить юношу. Лошади я бы уже давно приложил. Впрочем, лошадь бы меня сразу лягнула.

Лекарь понятливо кивнул и умчался.

— Живая? — с любопытством спросил муж моей кузины. — Ты терпеливая, молодец. Вики бы меня сразу побила. Она плохо переносит боль. Ага, вот и лед.

Мои мучения продолжались, но со льдом было не так страшно. Наконец, мне разрешили встать.

— А повязка? — напомнила я.

— Не нужна, — пожал плечами юноша. — Вы здоровы. Не бойтесь, наступайте на ногу смело.

Я осторожно повертела ступней, потом топнула и даже попрыгала. Никаких намеков на боль. Потрясающе! Сложила руки перед собой и поклонилась, благодаря лекаря на катайском языке. Однако он выглядел озадаченным.

— Это вы сейчас на каком говорили? — с недоумением спросил длинноволосый. — На галлийском, да?

— Вы не катаец, — грустно констатировала я. — Простите.

— Я степняк, — пожал плечами юноша. — А вы не знали?

— А что, вы и по-галлийски не разговариваете?

— Ну почему же, — по-мальчишечьи ухмыльнулся мой новый родственник, демонстрируя великолепные белые зубы. — Я знаю много ругательств, а еще фразы "иди ко мне", "пошел вон", "заткнись" и "я тебя люблю".

— Мне кажется, вашей семейной жизни можно только позавидовать, — заметила я.

Степняк расхохотался.

— Вы очень похожи на мою Вики, — сказал он весело. — И не только внешне.

— Ты, — улыбнулась я. — Ко мне на "ты". А Ви где? Как у вас вообще дела? Она на меня злится?

— Она пыталась отправиться тебя искать, — фыркнул степняк с именем, которое я уже забыла. — Но я уговорил ее остаться в номере. Когда я уходил, она спала.

Вот теперь я реально завидовала Виктории. Почему ей всё — и муж-красавчик, и путешествия, и страсть — а мне ничего? Жизнь — несправедливая штука!

— Слушай, родственник, — виновато потупилась я. — Я ведь не запомнила, как тебя зовут. Ты уж извини.

— Аяз, — хохотнул степняк. — Аяз-Кимак.

Он произнес это в одно слово, а не как имя и фамилию. Что ж, наверное, у них так принято.

— А ты степного хана видел? — шепотом спросила я. — Говорят, он страшен как сама смерть и столь же суров. Им пугают детишек в Галлии.

Аяз сдавленно хрюкнул, отворачиваясь, и распахнул передо мной дверь номера. Я тут же забыла про все вопросы.

— Ви! — закричала я радостно, прыгая с разбега на кровать. — Ты чего это среди бела дня дрыхнешь, сонная тетеря!

— Сте-е-е-ефа, — раздался мне в ответ мучительный стон. — Я тебя ненавижу!

— Они точно родственницы, — пробормотал Аяз, отступая в коридор и закрывая дверь.

[1] Дверник — слуга при дверях, открывающий дверь перед гостями и помогающий с разгрузкой багажа

Глава 15. Девичьи разговоры

Хорошо быть взрослой самостоятельной женщиной! Ни перед кем не надо отчитываться. Хочешь, пей вино весь день, хочешь — болтай с подругой.

Мы с Викторией этим и занимались: распивали вино (дорогущее, легкое и ужасно вкусное), лопали сыр и клубнику, которая в Славии сейчас продавалась повсеместно, и с упоением обсуждали своих знакомых. Как же мне этого не хватало!

Сидели на огромной кровати почти в исподнем, а по сути практически одинаковые: я в кальсонах и рубахе, на кузине вместо кальсонов шальвары. Ее супруг сидел неподалеку в кресле, читал трактат Ли Циня по катайской лекарской науке, лишь изредка бросая на нас любопытствующие взгляды. Мы болтали на галлийском.

— А он точно не разумеет? — сомневалась я.

— Точно, — заверяла меня Ви. — Ну разве что несколько слов.

— У тебя очень красивый муж, — призналась я. — Я тебе завидую.

— Кто, эта собака степная? — поперхнулась кузина вином. — Красивый? Шутишь?

Аяз поднял на жену укоризненные глаза. А да, он же ругательства понимает!

— Не шучу, — вздохнула я. — Очень красивый. Если бы он так на тебя не смотрел, то отбила бы.

— Стефа! Еще один взгляд в сторону моего супруга — и я вырву тебе остатки волос! Как он на меня смотрит?

— Как будто сожрать тебя хочет, — ухмыльнулась я.

— Этого он всегда хочет, — фыркнула Ви.

— А ты не хочешь?

— И я хочу, — опустила ресницы Виктория. — Очень хочу. Но боюсь показаться ему развратной.

— Ну и дура, — пожала я плечами. — Мужику нравится, когда женщина его хочет. Поди он в полнолуние никуда не уезжает?

— Стефа!

— Что Стефа? Кто из нас замужняя дама? Да не красней ты! Скажи — это правда так хорошо, как рассказывают?

— А ты что же, еще невинна?

— Представь себе. У меня же супруг имеется. Нареченный.

— Да ладно! — изумилась Виктория. — И кто он?

— Сын Велеслава Ольшинского Даромир.

Виктория непристойно выругалась, заработав еще один укоризненный взгляд от супруга, и глотнула вина.

— Как же тебя угораздило-то, бедняжку?

— Я единственная девушка в королевской семье, — мрачно пояснила я. — У Эстебана ведь парни. Династический брак…

— Сочувствую, — кивнула Ви. — Понимаю, почему ты сбежала.

— Можешь не тревожиться, отец меня уже нашел. Он знает, где я.

— Лорд Кирьян всегда мне казался… странным, — задумчиво сказала Ви. — Какие планы на будущее?

— Выйду замуж, — вздохнула я. — От отца не спрятаться. Или не выйду. Как пойдёт. Ты, кстати, не ответила на мой вопрос. Это… приятно?

— Это феерично, Стефа, — откинулась на спину кузина. — Ну… Или я просто его люблю. Вот только…

— Что? — заинтересовалась я.

— Аяз очень нежный. Мягкий… Понимаешь? А я ведь оборотень, я не сломаюсь, если он швырнет меня на кровать во время ссоры и сделает всё, что захочет.

— Или свяжет… — усмехнулась я, вспомнив краткое время работы в борделе под началом мадам Лиссо. — Или возьмет кнут.

— Кнут — это как-то перебор, — усомнилась Виктория. — Постой, а ты откуда знаешь?

— Я в доме утех работала. А ты не знала? Не смотри на меня так, уборщицей. Насмотрелась всякого.

— Расскажи, — жадно подалась вперед кузина. — Расскажи, как эти дамы сводят мужчин с ума.

Ну я и рассказала, а чего мне скрывать?

Некоторое время Виктория пребывала в размышлениях, укладывая в голове новые сведения.

— Я в шоке, — призналась она. — Не уверена, что готова это делать.

— Отдай мне своего красавчика, — пьяно ухмыльнулась я. — С таким, как он, я на всё готова.

— Да иди ты, — отмахнулась бутылкой Ви, едва не попав мне по голове. — У тебя свой есть. Или он по мальчикам?

— Дамир по девочкам, — мрачно ответила я. — А я как раз мальчик.

— Ты очень симпатичный мальчик, — утешила меня подруга. — Он совсем-совсем не догадывается?

— Да знает он, — грустно вздохнула я. — Но сказал, что хороший секретарь ему нужнее.

— Знает, что ты женщина и ничего не делает? Да он импотент! — возмутилась Ви. — Это ненормально!

— Он же не оборотень! — ринулась я защищать блондина. — Не настолько озабочен! Хотя… Вообще-то он дал мне выбор. Или стать его любовницей, или остаться секретарем.

— Вот болван! — припечатала Виктория. — Надо было ставить вопрос по-другому! Или в любовницы, или вали отсюда.

— Я бы свалила, — вздохнула я. — Воспитание, муж — сама понимаешь. Но так хочется…

— Его или любого? — проницательно спросила подруга.

Я задумалась. Степняк хорош, но только для того, чтобы дразнить Вики. В постели с ним было бы, пожалуй, любопытно, но не более. А вот с Дамиром… о, я мгновенно представила, что он обхватывает меня своими огромными ладонями, прижимает к себе, склоняется к моему лицу… и меня повело.

— Налей еще, — протянула я бокал. — Хочу Дамира. Я ему доверяю.

— Ты самое главное ухватила, — кивнула Виктория. — Я тоже Аязу доверяю. И не смотри в его сторону, слышишь! Даже не смотри!

Я только расхохоталась демонически.

— Между прочим, он сказал, что я очень похожа на тебя! Уверена, что он устоит?

Я прекрасно понимала, что ее степняк смотрел на меня с таким же интересом, как на стул, но Ви, которая всегда вела себя со мной будто бы свысока, так забавно злилась!

— Сука ты, Стефа, — внезапно заявила подруга и разрыдалась. — Я ведь его люблю…

Степняк отбросил книгу и подскочил, но я махнула рукой.

— Мы нажрались, — снисходительно объяснила я на славском. — Не волнуйся. Это она от счастья, что отхватила себе такого чудесного мужа.

— Скорее от горя, — пробормотал Аяз, запустив руки в волосы. — Что ты ей наговорила, глупая девка?

— А который час? — внезапно сообразила я и поглядела в окно, за которым уже сияли звезды. — Ой! Дамир меня убьет. Мне пора.

— Куда ты собралась в таком состоянии? — изумился степняк. — Ты же даже на ногах не стоишь!

— Кто не стоит, я? — страшно удивилась я и попыталась встать, оттолкнув все еще рыдающую на моей груди Викторию.

Комната вокруг меня весело закружилась, я захихикала и упала обратно на кровать.

В дверь пару раз стукнули. Заглянувший мальчишка что-то сказал Аязу, я не слушала: потолок так завораживающие пульсировал.

— Стефа, там за тобой пришли, — окликнул меня степняк. — Давай проваливай.

— Я Степан Кириллович, — с достоинством ответила я, пытаясь натянуть штаны. — Попрошу без панибратства.

— Степан Кириллович, будьте любезны, оставьте меня наедине с супругой, — фыркнул Аяз, помогая мне надеть туфли. — Вы и так уже лишили меня целого дня медового месяца.

— Какой к бесу медовый месяц, если у вас дочке три года? — хихикнула я.

— Отложенный.

Придерживая меня за талию, он упорно подталкивал меня к дверям, но я вдруг вспомнила, что непременно должна его предупредить:

— Не вздумай говорить Дамиру, кто я! И кто Ви, тоже не говори. Он сразу догадается, а я тут инго… икно… ин-ко-гни-то, вот!

Ноги идти не хотели, я повисла на Аязе. А он сильный.

— Как жаль, что ты влюблен в свою жену, — вздохнула я. — Ты такой красавчик!

— Серьезно? — он удивился совершенно искренне. — Ты первая мне об этом говоришь.

— Честно, — закивала я. — А хочешь совет?

— Ну ты же всё равно его дашь, правда? Хочу я этого или нет — не играет роли.

— Правда, — кивнула я, соскальзывая пяткой со ступеньки и вцепляясь в рубашку степняка, едва удерживая равновесие. — Ви любит пожестче. Свяжи ее и поимей как следует. Она оборотень, она оценит.

— Это она так сказала? — округлил глаза Аяз. — В самом деле? Почему я до сих пор не выучил галлийский?

— Сказала-сказала, — уверила его я. — О, Дамирчик!

На лице моего хозяина написано откровенное удивление. Он явно не ожидал увидеть меня в таком виде. Он такой смешной, когда делает страшные глаза!

— Забирайте своего секретаря, — толкает меня в руки Дамира степняк. — Степан Кириллович изволил, как он выразился, нажраться. И да, завтра ему будет нехорошо. А ногу я ему починил, я лекарь.

Дамир коротко кивнул, закидывая меня на плечо, будто свернутый ковер, и понес меня в пролетку.

— Ты рехнулся, Стёпа? — недовольно спросил он. — С чего ты так напился?

— Встретил родню и не устоял! — радостно ответил я. — Имею пр-р-раво! Да и всего-то бутылку выпили… или две. Ви — зар-раза! Такого мужика себе отхватила!

— Какого? — с любопытством спросил Дамир, располагая мою голову на своих коленях и глядя мне в лицо.

— Красивого! — икнула я. — И еще врача. У него такие руки…

— Я так и знал, что ты по мальчикам, — пробормотал Дамир, закатывая глаза.

— Не по мальчикам, а по мужчинам, — ткнула его пальцем в грудь я. — Я пассив.

И засмеялась от своего каламбура.

— Этот твой родственник — совсем мальчишка, — пробормотал мужчина.

— Главное не возраст, — снисходительно ответила я. — Главное — внутренняя сила!

Я бы с удовольствием рассказала, что у Дамира этой самой внутренней силы через край, и вообще он красивее степняка, а еще он больше и сильнее, но глаза у меня закрылись сами собой.

— Что это с ним? — раздался чей-то удивленный голос. — Случилось что?

— Стёпа у нас большой мальчик, Стёпа напился, — весело ответил Дамир. — Хорошо, что я его вовремя нашел. Предупреди Власа, чтобы утром заглянул.

Дамир затащил меня на второй этаж, стянул с моего безжизненного, но пока еще осознающего все происходящее тела ботинки и штаны. Катая меня по кровати, стянул жилетку, а потом, помедлив, задрал рубаху и стянул повязку с груди. Дальнейшее я вообще не запомнила, но с удовольствием представила, как его сильные горячие пальцы нежно проводят по красным следам на коже.

Солнечный луч ласково скользил по моему лицу. Я зажмурилась, ускользая от него под одеяло. Попыталась снова уснуть, но глаза не желали оставаться закрытыми.

Пришлось выползать. В горле пересохло, зверски хотелось пить. Я потянулась, привычно помассировала не стянутую повязками грудь — какая свобода! — и свесилась с кровати, потянувшись за стаканом с водой, который обычно ставила на пол. Глаза натолкнулись на босые мужские ноги. Растерянно я скользила по ним взглядом: по крепким лодыжкам, покрытым светлыми волосами, по коленям, обтянутым рыжей тканью, по спокойно лежащим на подлокотниках кресла кистям рук. Узнав перстень на среднем пальце правой руки, я сглотнула. Что ж, Дамир куда предпочтительнее, чем кто-то еще. Куда сложнее, если бы это вдруг оказался отец, как мне в первый момент показалось.

Лицо Дамира было совершенно спокойно. Я всё-таки взяла стакан и принялась пить воду мелкими глотками, поправляя на плечах рубаху и стараясь не смотреть в его сторону.

— И всё? — разочаровано спросил Дамир. — Блевать не будешь? Помирать не собираешься? Голова не болит?

Я прислушалась к себе. Ничего не болело, в теле легкость, только зверская сухость во рту и в животе бурчит.

— Всё хорошо, — хрипло сказала я. — А вы тут зачем?

— Ты был так пьян, что я остался за тобой следить, — ответил мужчина, не сводя с меня глаз. — Я слышал, люди могут захлебнуться рвотой. А у тебя даже похмелья нет. Везунчик!

— И что, вы всю ночь сидели у моей постели? — не поверила я.

— Угу. Хотя Дарена предлагала меня сменить. Я не позволил. Боюсь, она бы сразу залезла тебе в штаны и крайне расстроилась бы.

— Это точно, — усмехнулась я. — Спасибо за заботу, Дамир Всеславович. Я тронут.

— Как тебя зовут? — неожиданно спросил он. — По-настоящему?

— А вам зачем? — напряглась я. — У нас же договор.

— А косоглазому ты сказала, да? — с неожиданной обидой в голосе заметил мужчина. — Неужели тебе нравятся такие…

— Вы сейчас вообще о чем? — осторожно спросила я. — Я не понимаю.

— Ты права, ерунду ляпнул, — кивнул Дамир. — Одевайся и складывай вещи. Завтра поедем в Аранск.

Глава 16 Издержки службы

Я спустилась в столовую в прекрасном расположении духа и с наслаждением выпила свой привычный отвратительный кофе с парой бубликов. Дамир клевал носом рядом, у него явно закрывались глаза.

— Дамир Всеславович, какие на сегодня поручения? — спросила я. — Шли бы вы спать, а? Чай не мальчик уже бодрствовать сутками. Скажите, что нужно делать, я справлюсь.

— Какой ты заботливый, Стёпа, — вздохнул мужчина, потирая лицо. — Даже не знаю, поколотить тебя за хамство или поблагодарить. Ладно. До первого полицейского съезди, забери для меня отчеты. Белкину — знаешь, где он живет? — сообщи, чтобы готовился. К нему через пару недель инспекция из столицы приедет. Билеты на дилижанс до Аранска купи. Не будет билетов — найми карету. Что еще? Рубашки мои из прачечной заберёшь? И в ратушу заедь, узнай, чего там с усопшим булочником. Всё запомнил?

— Отчеты, Белкин, дилижанс, рубашки, ратуша, — бойко повторила я. — Я побежал.

Даньск — город красивый и чистый. Передвигаться по нему пешком одно удовольствие. Каменную мостовую по утрам водой сбрызгивают, чтобы пыли не было. Дворники здесь работают отлично — на каждом углу можно заметить фигуру с бляхой на груди и свистком. Бдят. У меня тоже ярлык господина Ольхова имеется, дабы мне никто препятствий не чинил. Дамир выдал, наказывал не терять. Только он мне не слишком нужен, я уже в Даньске примелькалась, как тень следуя за своим хозяином. Да и вчерашнее событие явно добавило мне популярности. Кажется, уже полгорода знает, что секретарь Дамира Всеславовича накануне напился в зюзю так, что сам Ольхов его на себе в гостиницу тащил. С одной стороны — неловко. А с другой — видно, ценит господин инспектор своего работника. Один дворник поинтересовался моим самочувствием, другой пожелал доброго утра, третий просто подмигнул. Вот так и создается репутация!

Путь в полицейский участок пролегал мимо "Золотого петуха". Заглянула, поглядела на бледно-зеленую Викторию и ее возмутительно-счастливого, просто сияющего супруга, махнула им рукой и помчалась дальше. Мне везло. Возле величественного здания банка я заметила экипаж Ратмира Белкина — а значит, не нужно будет переться в другой конец города. Ратмир — молодой мужчина, недавно получивший пост финансового интерданта Даньска, внимательно выслушал моё сообщение и кивнул, нервно сжав перчатку. Несмотря на жаркий день, он был при полном параде: в кафтане, шляпе и сапогах. Единственная допущенная вольность — перчатки держал в руках. Я успела заметить в глубине его экипажа особу в платье. Вот оно что! Он с дамой! Для чего же привозить даму в банк? И еще скрывать ее в карете в такой прекрасный день? Стало быть, дама — не родственница и не невеста. Любовница? Как интересно! Вспомнив, что и у меня имеется счет в государственном банке Галлии, я нырнула в прохладное помещение и принялась терзать служащего глупыми вопросами. Разумеется, я и сама прекрасно понимала, что без соответствующих бумаг мне не выдадут и златого, и служащий объяснил мне это не без раздражения, но зато я углядела, что Белкин вышел из дальней двери, прокручивая явно дамский перстень на мизинце.

Выйдя на улицу, я поглядела вслед его экипажу: если он с дамой, то едет либо домой (что уж совсем предрассудительно — зачем было тащить ее в банк?), либо в какую-то из кофеен, либо в парк. Остальные увеселительные заведения еще закрыты. Пожала плечами, выкинув его из головы. Какая мне, в сущности, разница, если он решил кого-то осчастливить?

В первом полицейском участке было тихо и темно, только мухи сонно жужжали. Похоже, работать никто не собирался. Странно, сегодня ведь не выходной.

— Эй, парень, — толкнула я в плечо дремавшего мальчишку. — А где все? Где начальство?

— Вчера отмечали удачный рейд, — буркнул веснушчатый парнишка. — Схорон контрабандистов взяли.

— В лавке булочника? — проявила я смекалку. — Тоже мне, новости! Об этом полгорода говорит!

Мальчишка буквально взвился.

— Врешь! Да ведь еще даже в газете не печатали!

— Ваши же вчера напились и всё разболтали!

— А вот и нет! Они здесь пили! Никто не знает. А ты вообще кто?

— Секретарь Ольхова. Он просил пакет для него забрать.

— Ну ты попозже загляни. Часа через два начальство очнется.

Я, кивнув, выскочила на улицу и запрыгнула в первую попавшуюся пролетку:

— В издательство, живо!

Благо, улицы пусты — кучер гнал лошадь, будто за ним бесы гнались. Бросив ему златый — заслужил — легко спрыгнула с пролетки и скользнула в двери с вывеской "Даньские новости. Редакция".

Выходила я с довольной улыбкой и приятно звенящим кошельком. Через четверть часа весь город наполнит экстренный выпуск новостей: "Склад контрабандистов укрывался под булками молодой вдовы пекаря"! "Избранница финансового интерданта: кому достанется фамильный перстень Белкиных?" Ну и для полного счастья объявление: "Только несколько дней: иностранный лекарь ведет бесплатный прием в гостинице "Золотой петух". Не надо благодарностей, господин Аяз Кимак. Все для вашего удобства.

Сделанная гадость радовала сердце не меньше, чем набитый кошелек. На душе было светло. До чего ж я соскучилась по написанию статей, кто бы только знал!

Добежала до ратуши — чтобы с честными глазами потом отчитаться перед Дамиром. Ничего нового я там не узнала, ну и не надо. По дороге обратно в первый полицейский прикупила пару экстренных "Новостей" и заказала в ближайшей кофейне двенадцать порций бодрящего напитка — я сегодня щедрая. А еще выбрала самый красивый букет в цветочном магазине и отправила его Виктории с карточкой "Спасибо за прекрасный вечер. Степан". Истратила весь гонорар до медяка, но это того стоило. Легко досталось, легко потерялось. На лицо то и дело наползала дурацкая улыбка.

— Горячий кофе и свежая пресса! — объявила я, заталкивая тележку в двери участка. — Уже видели экстренный выпуск новостей?

Кажется, меня не убили только из-за кофе, который явно пришелся к месту. Разве можно бить человека, который привез кофе? Впрочем, никто ничего не заподозрил — кроме веснушчатого парня, пожиравшего меня взглядом. Но доказательств у него не было, ха-ха! Весело насвистывая, я забрала ворох белоснежных рубашек из прачечной и поднялась в номер Дамира. Меньше всего я ожидала, что увижу его, сидящего в кресле с моей зеленой тетрадью в руках.

— Хэй! — закричала я, бросая рубашки на пол. — Как вы посмели! Это личное! Отдайте немедленно!

Дамир насмешливо приподнял брови.

— Всё, что пишет мой секретарь, не может быть личным. Угомонись, я только последнюю тетрадь взял. Должен же я быть уверен, что ты не шпион!

Я подлетела к нему, намереваясь вырвать свои записи из рук силой, но он поднял руку с тетрадкой так высоко, что мне было не достать.

— Кто ты такой, Степан? — спросил он, внимательно меня разглядывая. — То, что я прочитал… страшно. Страшно интересно. Что из этого — твоя история? Как я могу тебе помочь?

— Я, кажется, уже говорил: мне не нужна помощь. Я прекрасно справляюсь сам. А что до истории… — я на мгновение задумалась. — Так я в борделе работал. Уборщиком. Не думаю, что это стоит разговоров. А это просто… ну… художественная литература.

— Кстати о художественной литературе, — Дамир бросил на пол тетрадь и резко поднялся.

Я отпрянула, не понимая, что он задумал, но не успела увернуться от его руки. Он пребольно ухватил меня за ухо — как нашкодившего ребенка.

— Морду бы тебе набить, Стёпа, — прошипел он. — Да не привык я мелких обижать. Ты, щучий потрох, у нас в репортеры заделался, да? Ты что, думал — я не узнаю? Совсем страх потерял? Ты мой секретарь, и своей глупой статейкой подставил под удар меня! Много хоть заплатили?

— На букет хватило, — проворчала я, обиженно потирая ухо. — И на дюжину чашек кофе полицейским.

— А букет кому? Надеюсь, не Белкину? Ты же у нас по мужчинам.

— Моей кузине, — усмехнулась я. — Она оценит.

— И ты подписал… — с восторгом глядел на меня Мир.

— Спасибо за чудесный вечер. Степан.

Дамир зашелся смехом.

— Ты еще больший засранец, чем я, — выдавил он, хлопнув меня по плечу так, что я едва не улетела. — В следующий раз, когда я захочу красиво отшить любовницу, спрошу совета у тебя.

— Да пошел ты, — буркнула я, поднимая тетрадь. — И впредь не копайся в моих вещах. Просто спроси.

Отчего-то его слова больно задели меня.

— Дашь почитать остальные? Если они так же хороши, то я помогу тебе издать книгу. И даже не одну.

Я задумалась: заманчивое предложение. Тетрадь про галлийскую знать и короля явно давать не стоит — слишком легко будет меня вычислить. А вот заметки про преступления и театральные рецензии можно ему дать.

— Ты и вправду считаешь, что это интересно? — неуверенно спросила я, не понимая, что вновь вышла из роли.

— Я думаю, это скандал, — пожал плечами Дамир. — Я думаю, что девицы это будут читать тайно, пряча от строгих матушек, а матушки — пряча от девиц. Тебе что, не говорили, что ты талантлива?

— Говорили, — вздохнула я. — Талантливая, но злая. Кстати, завтра дилижанса нет, но в Аранск едет почтовая карета. Лично я еду с кучером. А вы на крыше. Шучу, конечно. Одно место мне продали внутри. Отъезжаем в полдень.

— Неплохо, — кивнул мужчина. — Молодец. Ты отличный помощник, Степан. Иди собирайся.

Я побрела в свою комнату, размышляя о том, как бы сейчас ржал отец, если бы мог меня видеть. Честное слово, глупее ситуации придумать нельзя. Я работаю на своего нареченного супруга. И он знает меня лучше, чем кто-то другой. А еще он не против затащить меня в постель. Но жениться не горит желанием вообще.

На самом деле мне вдруг захотелось вернуться домой с повинной головой и позволить отцу все сделать за меня. Просто надеть платье и выйти замуж. Возможно, я так и поступлю. Чуть позже.

Глава 17. Поворот не туда

Спустя какое-то время выяснилось, что мы ехали вовсе не в столицу. На второй день Дамир неожиданно остановил карету, что-то сказал кучеру и выпрыгнул вместе с двумя саквояжами, велев и мне спускаться.

— В чем дело? — недовольно спросила я. — Мы едва ли в половине пути от Аранска!

— А нам в Аранск и не надо, — весело ответил кнес, впихивая мне в руки один из саквояжей. — Просто по дороге было. Пошли, нам не так уж и далеко. Тут отворотка на Рыбацк.

— Но заплачено… И вещи, мои вещи! Они уехали! — заикнулась было я.

— Вот пусть мои доброжелатели и ждут меня в Аранске, — ухмыльнулся Дамир. — А мне надо в Рыбацк! Не бойся, вещи доставят в целости по указанному адресу. А шмотки твои я переложил.

— Вы копались в моих вещах? — возмутилась я. — Это непристойно!

— А что, мужик мужику не может переложить часть одежды? — ухмыльнулся Дамир. — Кстати, твои записи я не трогал. Они в уехавших сумках.

Я гневно засопела, но сказать было нечего. В самом деле, лучше идти почти налегке, чем тащить на себе кучу багажа.

Я смутно представляла себе карту этих мест. Дорога проходила через один большой город — Славск, когда-то давно бывший столицей. А потом торговые пути оказалось удобнее вести ближе к северу. Там и заложили новый город. Про Рыбацк я слышала, но не могла упомнить, чем он известен: мало ли маленьких городков в Славии? Знаю только, что где-то рядом, на юге, торговый град Урух, где самая большая ярмарка Славии, а оттуда до земель кнеса Градского рукой подать.

Спорить с Дамиром — последнее дело. Пришлось проглотить свои возмущения и молча идти по траве вдоль дороги следом за кнесом. Мы свернули на боковой тракт — не такой большой, как главная дорога, но хоженый, утоптанный. Здесь и колеи от телег были, и травы нет. Не тропка, не лесная дорожка — полноценный проезд. Здесь легко можно было идти рядом, но я упорно плелась сзади. Я злилась, что хозяин не посвятил меня в свои планы, но понимала его предосторожности. Он поступил правильно. Чем меньше народу знают о его маршруте, тем безопаснее. Хотя от разбойников никуда не деться.

— Дамир Всеславович, — окликнула я мужчину. — Можно я задам вопрос?

— Спрашивай, — милостиво дозволил кнес.

— Вы не боитесь вот так в одиночку путешествовать?

— Почему в одиночку? Я же с тобой. А ты показал себя отличным бойцом.

— Случайность, не более, — машу я рукой. — Против пары взрослых мужиков я не выстою. Да и умею я только с шестом и чуть-чуть с мечом.

— А почему именно шест? — полюбопытствовал Дамир, замедляя шаг, чтобы я смогла его нагнать.

— Его с собой таскать не надо, — вспомнила я слова сестры Марии. — Сруби любое деревце, схвати черенок от метлы или лопаты — вот тебе и шест. А вообще длинный меч для меня тяжел, для короткого я слишком высок, да и не продадут мне.

— Степная кривая сабля?

— Не пробовал, — вздохнула я. — Где ее взять, такую саблю? Степняки свое оружие никому не продают. Вот франкская рапира мне по руке. Но опять же — в Славии ее если и найдешь, то никаких денег не хватит.

— В Аранске будем — покажу тебе степную саблю, — пообещал кнес. — У меня есть, мне друг подарил.

— У вас есть друг-степняк? — изумленно спросила я. — Степь же со Славией не ведет дел!

— Деточка, а откуда, по-твоему, в Славии кони, баранина и соль? — ехидно ухмыльнулся Дамир. — Откуда лучшие кожи и овчинные меха? Шерсть, хлопок, ковры и конопляные веревки? У нас ведь только лен растет, и пастбищ почти нет.

— Но ведь хан…

— А что хан? Хан нынче в степи грозен. Второго такого я не упомню. Очень разумный мужчина, истинный государь.

— Такое чувство, что вы его лично знаете, — пробормотала я.

— Может, и знаю, — согласился кнес. — А у тебя пожрать что-нибудь есть?

— Если бы вы меня предупредили, что мы с тракта свернем, было бы, — вздохнула я. — А так извольте добывать еду самостоятельно. И не надо так на меня смотреть — я несъедобный.

— Степ, добудь мне зайца, что ли, — тоскливо вздохнул Дамир, кидая саквояжи на травку. — Или перепелку.

— Я секретарь, — надменно ответила я. — Мне руки беречь надо. Яблоко хотите?

Яблоко Дамир хотел, но что ему, здоровому крупному мужчине какое-то яблоко, пусть даже и большое, и румяное? Долгожданный привал напомнил мне наше знакомство.

— Теперь я понимаю, отчего ваш Талли загнулся, — проворчала я, доставая из кармана горсть орехов. — С голоду и от усталости. Сколько вы секретарей сгубили, признавайтесь?

— Талли был первым, — покосился на меня Дамир. — И не с голоду он слег, а от кишечного воспаления. Зато девиц я загубил немало.

Я хихикнула. Поглядите, какой соблазнитель! Сколько я уже на него работаю? Месяц? Что-то я не наблюдаю рядом никаких женщин — из тех, кого действительно можно погубить. Кроме меня, разумеется. Интересно, это был намек? Кнес Ольхов намеревается меня соблазнять? Было бы забавно. Особенно отец бы смеялся. Да он и так поди в голос хохочет, читая письма от Дамира.

— Степ, а тебе восемнадцать есть? — неожиданно спросил меня хозяин.

— Степану шестнадцать, — спрятала улыбку я. — А то вы не знаете?

— А тебе, рыбка моя молчаливая?

Я, повернувшись, взмахнула ресницами, на миг задержав взгляд на его губах — этому меня научила мадам Лисср. На мужчин такой взгляд действует безотказно. Главное — вот так, вполоборота смотреть и губы чуть изогнуть. Вот и на Дамире сработало: глаза у него потемнели, будто штормовое море.

— Рыбке есть восемнадцать, — низким голосом сказала я, непроизвольно облизнув пересохшие губы.

Для своей комплекции не-оборотень Дамир очень быстрый. И очень горячий — всё же огневик. Он воспринял мой взгляд и слова как сигнал к действию — я, наверное, перестаралась. Только что я сидела спокойно, и вдруг он схвати меня за плечи и повалил на спину, накрывая собой. Его губы коснулись моих. Я оцепенела, испугавшись не столько его действий, сколько своих ощущений. В животе ухнуло как на качелях, задрожали руки, дыханье прервалось. Неплохо для первого поцелуя! Для настоящего первого поцелуя, разумеется. Невинные лобзания с юным лордом Ваенгом не в счет.

Губы были горячими и твердыми, язык очень настойчивым. Богиня, он меня целует или хочет сожрать? Понимая, что я не смогу его одолеть, замерла на миг, позволяя ему больше, чем то, к чему я была готова, и даже запустила руки ему в волосы. Ощущения феерические. И мощный порыв ветра, в следующий миг буквально свернувший Дамира с меня, тоже был… феерическим. Особенно для не ожидавшего этого мужчины. Слова, вырвавшиеся у него при этом, я даже повторять не буду.

Я спокойно села, отряхиваясь. Злиться вообще не хотелось, наоборот, смех так и рвался из меня. Правильно мне Виктория говорила: мужчина обязательно клюнет на женщину, которая так близко к нему. Особенно молодую, красивую (что есть, то есть — я, может, и не первая раскрасавица, но и собой недурна) и в мужском платье. Правда, я понимала, что смех для Дамира может показаться оскорбительным, оттого я спрятала улыбку, уткнувшись лбом в колени. Потрясающее, надо признать, ощущение — осознавать себя как объект желания этого мужчины.

На мое плечо осторожно легла большая ладонь. Я вздрогнула от неожиданности.

— Рыбка, прости, — прошептал кнес Ольхов. — Я…

Он замялся, видимо, не понимая, то ли извиняться, то ли как-то замять ситуацию, а я ему помогла:

— Я не такой, Степан, — насмешливо продолжила я. — Я вообще-то по девушкам. Какой пассаж — я пытался поцеловать своего секретаря! Стыдно, Дамир Всеславович!

— Стыдно, — согласился мужчина. — Извини. Давай забудем и сделаем вид, что этого не было.

Эти слова отчего-то задели меня. Извинения — это хорошо, а забывать не надо. Надо думать обо мне по ночам, воображая всякие непристойности. Как я. Но не говорить же ему об этом! Такому только намекни — вмиг брак консумирует. И прощай, Стефа, твоя свобода! Обряд-то проведен всамоделишный. Хоть и детьми мы были, а клятвы зачитали взрослые. Мне тогда было пять, а ему четырнадцать. Помню, в храме было пусто и гулко, и слова мои эхом отдавались в пространстве. Стоит только поддаться страсти, и на наших ладонях вспыхнут брачные метки. Дамир ведь не дурак, он сразу сложит два плюс два, и, боюсь, гнев его будет страшен. Он не терпит обмана. Так что как бы мне не хотелось с ним переспать — не время. Никуда он от меня не денется, и любопытство — совсем не повод прыгать в постель пусть и к собственному мужу.

— Забыли, — неохотно выдавила из себя я. — Пора в путь, господин Ольхов. Ночевать в лесу да еще с вами рядом я теперь опасаюсь.

— Щучий ты потрох, Стёпа, — кисло поглядел на меня Дамир. — Знаешь, как унизить. Не трону тебя, раз противен.

— Вы не в моем вкусе, — соврала я, желая еще больше испортить ему настроение.

— А кто в твоем вкусе? — предсказуемо спросил кнес. — Аяз что ли? Этот мелкий косоглазый засранец вообще-то без ума от своей супруги, ничего тебе там не светит.

Я замерла, испуганно глядя на него. Он что, знает Аяза Кимака? Не просто увидел один раз, а знаком с ним? Уж очень небрежно, запросто он называет мужа Виктории по имени. А если он знает Аяза… то знает, и кто я такая? У меня аж пальцы похолодели от ужаса и кончик носа замерз. Поглядев на мое лицо, Дамир тяжело вздохнул и протянул мне руку, помогая подняться.

— Я с Аязом с детства знаком, — неохотно пояснил он. — Он первый сын степного хана, при дворе не раз бывал.

— И насколько близкая у вас дружба?

— Про тебя он разговаривать отказался, — пожал плечами кнес. — Сказал, что чужие тайны не моего ума дела.

Я выдохнула, перехватила поудобнее саквояж и бодро пошагала по дороге. Через березовую рощу, мимо пшеничного поля, сквозь небольшой лиственный лесок мы вышли к реке, где уже толпилось несколько человек с котомками. К берегу медленно подплывал небольшой паром. Я затормозила.

— Я на этом не поплыву, — заявила я, останавливаясь. — Это же форменное самоубийство!

Паром был больше похож на огромный плот. У него даже бортиков не было, только невысокие бревнышки набиты по периметру. Весь он был залит водой и на вид совершенно не внушал доверия. Того и гляди перевернется, погребя под собой жалкую кучку людей. А я ведь совершенно не умею плавать — реки Галлии не располагают к купаниям. Да и близ столицы купаться негде, а матушка дом покидать не любила, и я всегда была при ней.

— Поплывешь как миленький, — подхватил меня под локоть Дамир. — Паром два раза в день. Следующий только утром будет. Нам повезло, что ждать не придется.

Меня откровенно трясло; я едва перебирала ногами.

— Дамир Всеславович! — взмолилась я. — Давайте лодку поищем! А лучше мост! Или брод!

— Может, зимы подождем? — ухмыльнулся кнес. — По льду перейдем!

— Отличный вариант, я согласен.

— Не дури, Степан, — толкнул меня в спину мужчина, заставляя сделать шаг на неустойчивую конструкцию. — Я рядом буду.

Утешение было слабое, особенно учитывая, что в щели между бревнами легко просматривалась мутная вода. Меня начало тошнить почти сразу же, как плот отчалил от берега. Я бросила саквояж и вцепилась в рубаху Дамира обеими руками, стараясь не смотреть по сторонам. Меня в этот момент совершенно не волновало, как это выглядит и что подумают люди, а подумать что-то похабное было легко. На родню мы ни капли не похожи — он, высокий блондин с широкими плечами и я, худой и длинный брюнет. Тем не менее, рука мужчины успокаивающе гладила меня по плечу, а сама я под пальцами ощущала, как колотится его сердце. Ботинки то и дело захлестывала вода, ноги были мокрые аж до щиколотки, но едва ли я это замечала. Чтобы хоть как-то отвлечься от охватившего меня ужаса, я глубоко вдохнула воздух и закрыла глаза.

Пах Дамир одуряюще — потом, пылью, травой и чем-то неуловимо свежим. Плот сильно качнуло, в животе екнуло — правда, не уверена, от качки или от того, что меня буквально впечатало в его тело. Голова кружилась.

— Мальчика укачивает, — пояснил Дамир кому-то. — Впервые на пароме. Не обращайте внимания.

Он прижал меня к себе свободной рукой, помогая удерживаться на ногах. Мне вдруг стало неважно, что там ходит ходуном под подошвами обуви, если можно было уткнуться носом в мужскую грудь и представить, что мы с ним одни. Может быть, даже танцуем… Паром пристал к берегу, содрогнувшись.

Глава 18. Рыбацк

Рыбацк был из тех городков, в которых самым большим происшествием была драка между дворниками. Маленькие аккуратные дома, мощеная камнем единственная широкая улица, белоснежный храм Пресветлой Матери с высокой колокольней — слишком большой для такого городишки. Подворье храма выходит прямо на пристань: прибывающие по реке первым делом встречаются с величественным зданием и, знамо дело, обманываются. Нет здесь более ничего столь выдающегося. От храма идет торговый ряд: здесь лавка часовщика, тканевый ряд, сапожная мастерская и даже посудный магазинчик со стеклянной витриной. Тут же и пожарная каланча высотой аккурат вровень с колокольней. За ней широкие деревянные ворота, выкрашенные в красный цвет: для пожарной службы.

Прямо напротив колокольни — местный театр с большой вывеской. Ни в одном другом городе я не встречала такой символичности: храм богини соперничал за людские сердца с храмом искусства. Вообще театр меня очень удивил: Даньск — город большой, но там такого чуда не было. Театр должен быть в Аранске, там, говорят, даже опера есть, которую очень жалует государь.

Главная улица тянется параллельно реке. На берегу куча рыбаков, везде сушатся рыбацкие лодки и сети. Возле театра на широкой круглой площади дежурят несколько извозчиков. Дамир забрасывает наши саквояжи в первую пролетку, сам запрыгивает внутрь и командует:

— В гостиницу Урла, любезный.

— Интересное название, — пробормотала я. — Непонятное. Как будто журавль курлычет.

Дамир хохотнул.

— Это по названию села, где хозяин родился. Но про журавля ты здорово сказал. Надо будет предложить Латифе обновить вывеску.

Я, не обращая внимания на его слова, вертела головой по сторонам: городок мне чрезвычайно нравился. Чистенький такой, дома красивые, деревья всякие растут — липы, елки голубые. Вон, даже портретная мастерская имеется, а напротив нее булочная. А запахи оттуда такие, что рот мгновенно наполняется слюнями и живот напоминает, что завтрак был ранним утром на почтовой станции.

— Притомози у пекарни, — машет рукой кнес Ольхов.

Завидев остановившуюся пролетку, из дверей булочной высунулся вихрастый мальчишка с подносом всякой снеди. Дамир, свесившись, цапнул с лотка несколько булок и кинул парнишке мелочь. Крендели, посыпанные сахаром, были еще теплые, с хрустящей корочкой и невероятно вкусные. Говорят, что голод лучшая приправа, но эта выпечка хороша сама по себе. Пока я жевала один, мой хозяин умял три штуки.

Пролетка свернула к реке на уже узкую улочку и почти сразу остановилась перед невысоким длинным домом с покатой коричневой крышей, на вывеске которой было крупными буквами написано «УРЛА». Понимай как хочешь — гостиница это, или поместье, или еще что! Возле крыльца буйной оранжевой волной на стену плеснулись какие-то мелкие цветочки. В целом выглядела гостиница очень мило и культурно.

Внутри тоже было чисто: столы в широком зале накрыты белоснежными скатертями, поверх которых еще и черные лежат. Две скатерти — это уже высший класс! Так только в самых лучших ресторанах столицы делают. За столами сидели мужчины в роскошных костюмах и нарядные дамы. Свободных столиков было только два. Стройные юноши в длинных фартуках — на первый взгляд одинаковые, словно на подбор — ловко скользили по залу, разнося фарфоровые супницы, серебряные блюда с птицей и вытянутые бутылки. Подозрительный какой-то городок — слишком чистый, слишком богатый. И театр у них, и собор, и рестораны такого уровня.

Нам навстречу степенно вышла женщина: крупная, румяная, с толстой светлой косой, переброшенной на могучую грудь, в пышном платье по галлийской моде. На шее жемчужные бусы, в ушах крупные серьги, а белые руки без всяких украшений, даже без простенького колечка. Похоже, что хозяйка, но такая, которая при нужде и тряпку в руки возьмет, и стряпать к плите встанет. При виде нас у хозяйки на лице расплылась широкая улыбка, появились ямочки на круглых щеках:

— Дар! — радостно вскрикнула она, раскидывая руки. — Вот уж кого не ждала!

Дамир с готовностью обнял женщину и крепко поцеловал в губы, нисколько не смущаясь ни общества, ни меня. Рядом с ним хозяйка выглядела не такой уж и крупной, скорее — ему под стать. Они вообще были похожи, как брат и сестра, но поцелуй был совсем не родственным. Меня обуяла злость, но кто я, чтобы ревновать? Ах да! Я его нареченная супруга!

— Мне как всегда две комнаты, Латифа, — наконец, прекратил лобызать свою полюбовницу кнес Ольхов. — Мои любимые свободны? Много вообще народу?

— Ты же знаешь, Дар… Дамир Всеславович, у нас всегда постояльцы есть, — пожала круглыми плечами женщина. — Но твои покои я сдаю, только когда уж совсем горячая пора. Ты никак мальчика нового себе нашел? Хорошенький какой!

Я почувствовала, что у меня начали пылать щеки и уши. Последняя женщина, заявившая, что я хорошенький, неоднократно пыталась зажать меня в коридоре и потрогать ниже пояса. Бедные мужчины, оказывается, им тоже может быть нелегко!

— Степа не мальчик, Степа секретарь, — строго сказал кнес Ольхов. — Между прочим, куда расторопнее Талли. Не смотри, что он еще юн, у него большое будущее.

Женщина смерила меня заинтересованно-хищным взглядом, от которого я поежилась. Вот, значит, какие Дамиру нравятся: сильные, уверенные в себе, зрелые. Куда до них бедной скромнице Стефе?

Нас усадили за дальний столик у окна, отгороженный от основного зала кадкой с большим разлапистым цветком, тут же принесли и жаркое, и хлеб, и мясо с каким-то мудреным соусом, и хрустальные бокалы, в которые красивый молодой человек в красном фартуке налил рубинового вина. Я пить не стала, попросив воды: последний раз меня так с вина развезло, что я наговорила чужому мужчине много лишнего. Зато к еде претензий не было, всё было просто великолепно. Периодически к нам подплывала Латифа, интересуясь, не нужно ли нам чего-либо. Я не сомневалась, что Дамиру нужно: уж очень ласково он на нее поглядывал. Меня это бесило, но виду я не подавала.

А вообще, что за несправедливость: я, значит, должна блюсти невинность в ожидании, когда его высочество изволит нагуляться и решит связать себя узами брака, а он направо и налево… как мартовский кот шляется. Меня в монастырь, а он путешествует? Решительно я схватила бокал, надеясь запить свое негодование.

— Степа, если ты напьешься, я не буду снова сидеть у твоей постели, — наклонившись, вполголоса сказал Дамир.

— Не сомневаюсь в этом, — ехидно ответила я. — Вас будут ждать в другой постели.

Серые глаза мужчины вдруг потемнели, зрачки расширились.

— Ты же меня не ждешь, — еле слышно прошептал он. — Только позови.

— А что, вам срочно надо написать пару писем невесте или ее отцу? — не удержалась я. — Соскучились по лорду Браенгу?

— Упаси богиня! — отпрянул от меня Дамир. — Только невесты мне и не хватало!

Во внезапной тишине это получилось очень громко. Люди начали оборачиваться на нас. Латифа нахмурилась, сверля своего «сердечного друга» взглядом, не обещавшим ничего хорошего.

— Так, я мыться и спать, — поднялся кнес, тяжело поглядев на меня. — Тут отличная мыльня. Не желаешь присоединиться?

— В спальне или мыльне? — приподняла брови я. — Благодарю за любезное приглашение, но нет. Я еще по окрестностям прогуляюсь, пока светло.

— Редакция газеты за театром, — ухмыльнулся Дамир. — Но она уже закрыта. Полицейский участок вниз по Крестовой улице. Женская тюрьма — красное здание в конце Большой Торговищной. Борделя в Рыбацке нет. Богадельня, кстати, имеется, но я не помню, где она.

— Благодарствую, Дамир Всеславович, — издевательски поклонилась я. — Непременно пробегусь по злачным местам.

Даже каблуками прищелкнула.

Женская тюрьма — это очень-очень интересно. Но в первую очередь мне нужна цирюльня. Волосы отрасли, стали виться — и так-то лицо у меня тонкое, а с волосами я вообще за парня даже в полутьме не сойду.

Сначала я спустилась к реке: напротив гостиницы набережная была чистая, с липовой аллеей, дорожками и белыми лавочками. Рыбацких лодок здесь не было. Внезапно вспомнила название реки: Волок. То ли оттого, что летом здесь довольно мелко, и суда да плоты с лесопилок люди волокли на канатах, то ли волов здесь пасут — не знаю. Из учебников помню только, что здесь, по Волоку, хлеб в столицу везут. И рыба тут отменная ловится, что к государеву столу поставляется: осетр, калуга и белорыбица. С липовой аллеи прекрасно виднелась колокольня собора; словно для меня вдруг раздался и густой колокольный звон. Я насчитала восемь ударов. Какая мне цирюльня? Закрыто всё давно.

И всё же я пошла вдоль реки, надеясь дойти до самого собора и там уже повернуть на торговую площадь. По липовой аллее прогуливались дамы в легких летних платьях и с кружевными зонтиками, которые в это время суток были совершенно излишни, но смотрелись очень изящно. На несколько минут я даже присела на лавочку, понимая, что хочу так же: надеть легкую юбку, блузку с кисеёй, соломенную шляпку и непременно туфельки на каблуках и прогуляться с красивым мужчиной вдоль чугунной ограды, которая окружает этот чудесный парк. Здесь даже есть фонтан, вокруг которого носятся детишки в белых кружевных платьишках и кудрявые собачонки, стриженные под львов. Я хочу быть женщиной.

Но выбора у меня нет, и, поправляя мужскую шляпу, в которой вечером я, безусловно, выгляжу глупо, я со вздохом отправляюсь дальше к торговым рядам. Мужскую цирюльню с броской надписью «Стрижем и бреем» я углядела во время поездки в гостиницу. Как ни странно, она еще работала, и меня довольно быстро подстригли по последней моде. Предлагали заодно и зубы вылечить, но я еще не совсем обнищала, чтобы лечить зубы у цирюльников, когда есть маги. И вообще, с улыбкой у меня всё в порядке.

Центр города я обошла за час и в «Урлу» вернулась, когда уже смеркалось. Комнату мне предоставили небольшую, но уютную: кровать, стол, шкаф. А больше мне ничего и не нужно. Из окна виден парк и кусочек реки. А за стеной раздаются весьма недвусмысленные охи, стоны и поскрипывания кровати. Конечно, я понятия не имею, Дамир ли там, но сердце подсказывает: он. И вроде бы он мне ничего не должен, хранить верность жене, которая еще и не жена вовсе, бессмысленно, да и сама я ему отказала, вот только от этого совсем не легче. Я вгляделась в зеркало, висевшее на стене: оттуда на меня смотрело вполне мальчишечье лицо, обрамленное короткими волосами: длинный нос, чуть раскосые глаза, густые брови, которых давно уже не касались щипчики, пятнами загорелые скулы… только губы, наверное, похожи на женские формой. Но сейчас они обветренные, шелушащиеся и совсем не красивые. Я могла бы быть куда привлекательнее: чуточку подвести глаза, придать форму бровям, позаботится о коже. Вот только это было мне сейчас недоступно, как платья, и перчатки, и тонкие чулки, и шелковое белье.

Во что ты ввязалась, Стефа? И для чего вдруг тебе захотелось носить чулки и белье? Не влюбилась ли ты в собственного мужа, который сейчас за стенкой предается похоти и разврату с хозяйкой гостиницы? Я упала на кровать, уткнулась в подушку и горько расплакалась.

Глава 19. Хлебная биржа

— Итак, что мы ищем в этом городишке? — с любопытством спросила я хозяина, пытаясь не отставать.

Труднее всего мне давалась походка. Привыкшая в детстве к постоянным «широко шагаешь — штаны порвешь», «девочка должна двигаться медленно и плавно», «ты принцесса, а не гренадер на параде», я совершенно не умела быстро ходить. Чтобы успеть за стремительным Дамиром, я то и дело срывалась на рысь.

— Почему ты думаешь, что мы здесь что-то ищем? — рассеянно спросил мужчина, останавливаясь так резко, что я едва не врезалась в его спину. — Может, мы отдохнуть приехали?

— Вы вчера отдохнули, — не удержалась я от шпильки. — Можно двигаться дальше?

— Ревнуешь?

— Кто, я? Богиня с вами, господин Ольхов! Скорее восхищаюсь вашей выносливостью!

Да, номер по соседству оказался его. И возня там затихла далеко за полночь. Я, разумеется, не выспалась да еще полночи проплакала, поэтому выглядела отвратительно помятой и сонной. Дамир же был бодр и доволен собой, едва ли не приплясывал. У-у-у, ловелас проклятый! Раньше меня совсем не задевало, что он расточал улыбки всем женщинам от младенцев в розовых чепчиках до древних старух, а сейчас я скрипела зубами, видя, как мой нареченный муж заигрывает с продавщицей готового платья. В небольшую лавку мы заглянули по дороге… по дороге куда-то.

Этот франт купил себе целых три белоснежных рубашки! Куда ему столько? У меня вот одна запасная, и мне хватает. А вот свежие штаны мне нужны, мои уже совсем ветхие. И то сказать — лет им уже прилично. Я в них еще в Галлии по улицам бегала. Прехорошенькая смуглая продавщица, сверкая раскосыми черными глазами (в ней явно текла степная кровь), быстро подобрала мне несколько широких славских портков со сборкой под коленом и немедленно взялась за иглу, ушивая их в талии. Такие штанишки, чем-то напоминающие дамские панталоны, по летнему времени здесь носили молодые горожане. Люди постарше подобный срам не наденут; купца или владельца лавки представить в коротких штанах и вовсе немыслимо. А вот разносчики газет, всевозможные курьеры, зазывалы и даже некоторые извозчики — словом, все те, кто активно носился по городу, зарабатывая себе на хлеб с маслом, такие удобные вещи просто обожали.

Продавщица намекнула, что для вечернего променада местная «золотая» молодежь тоже теперь выбирает «бриджи», порой даже с кружевами по низу — по франкской моде. Мол, в теплый летний вечер нет ничего лучше, как гулять по набережной в легком шелковом наряде. Я только фыркнула в ответ: местные комары, несомненно, будут очень рады доступному пропитанию и голые лодыжки модников искусают в кровь. Комарья тут немеряно: дни теплые, река рядом, за городом лес да болото. Для вечерних прогулок я предпочту портки подлиннее. Разболтавшись с черноглазой девицей, я и сама не заметила, как приобрела себе и короткие, и длинные штаны, тонкую батистовую рубашку и белые перчатки.

— Ума не приложу, зачем мне перчатки! — заявила я Дамиру уже на улице. — У этой девочки просто талант! Степняки — отличные торговцы.

— Эта девочка, между прочим, дочь степного хана, — просветил меня кнес. — Красивая, правда? Ума не приложу, как у такого страшилища родились столь симпатичные дети.

— Да, Аяз красавец, — не упустила случая поддеть славца я. — И эта… как ее… Рухия тоже. А что она вообще забыла здесь?

— Ее муж тут — человек хана. Здесь же хлебная биржа.

Я хлопнула себя по лбу — ну конечно! Самая большая в Славии хлебная биржа! Именно в Рыбацк ввозится окрестная пшеница, а уж далее она идет вверх по реке — в столицу, или вниз — в Степь. В Степи реку Волок именуют Кимрой. Земли здесь богатые урожаями, дождей достаточно, до столицы не так уж и далеко — по реке не больше суток пути. Оттого и город богат, и гостиница вечно заполнена — сюда купцы и перекупщики со всей Славии съезжаются.

— В таком случае, это еще маленький город, — удивилась я. — А мог бы сравниться с Аранском, а то и перерасти.

— Это потому, что новую биржу построили не так уж и давно, — пояснил Дамир. — Подожди, еще разрастется. До этого здание было небольшое. Мы, кстати, туда и идем. Сейчас им проверку устроим, пусть побегают. А то больно нехорошие слухи ходят. Готовься, Степа, будет весело.

И Дамир вдруг расправил плечи, вскинул голову и прищурился надменно. Даже походка у него стала другой — величественной. Был обычный кнес, а стал сиятельный.

— Да вы оборотень, право слово, — вырвалось у меня.

Он только посмотрел на меня с еле уловимой насмешкой. Чеканя шаг, кнес Ольхов свернул на боковую улицу, ведущую вниз к Волоку и направился прямиком к высокому дворцу. Я думала, что это как минимум ратуша, но надпись на медной табличке возле входа гласила, что это Рыбацкая хлебная биржа. Площадь возле нее была сплошь уставлена подводами с зерном. Они стояли так близко друг к другу, что невозможно было идти между ними даже рядом, только поодиночке. Поднявшись по мраморным ступеням — отчего-то у здания был высокий фундамент — Дамир Всеславович уверенно толкнул резные дубовые двери и шагнул внутрь.

Здесь было шумно. Каких только людей не было внутри — и типичные деревенские кнесы в кафтанах и с бородами лопатой, и одетые по последней галлийской моде щеголи в пенсне и сюртуках, и здоровенные мужики в полурасстегнутых простых рубашках, и группа невысоких остроглазых степняков в длинных, почти до колен, расшитых жилетах. Суета здесь была как в муравейнике, и гул стоял такой, что услышать собеседника было невозможно. Я сразу же растерялась, принялась вертеть головой, но Дамир ухватил меня за локоть и потащил сквозь толпу. Он подошел только к степнякам, сунул под нос кулак старшему мужчине с седыми коротко стриженными волосами:

— Я слежу за тобой, Хариз, — рыкнул он. — Вы у меня еще позавышайте цены! Не забывайте, что договор можно разорвать с любой стороны!

И попер дальше, раздвигая толпу, будто траву перед собой.

— Ты подумай, степняки нам цены на зерно диктуют! — возмущенно сказал он мне. — Псы косоглазые! Допрыгаются они, я им обратно их зерно заверну! И как только ухитрились! Каких-то десять лет назад они зерно покупали, а последние два года вздумали продавать! Что-то мне подсказывает, что этот их хан скоро всю хлебную торговлю под себя подомнет!

— Всю не подомнет, — возразила я. — Но кровь Славии попортит. А знаете, почему? Потому что вы слишком надеетесь на магов. А надо развивать технологию. Вот в Галлии магов куда меньше, поэтому галлийцы придумали маг-светильники, накопители, насосы, нагревательные котлы, наконец. А у вас по старинке отоплением столицы огневики занимаются!

— Умный очень? — остро взглянул на меня кнес Ольхов. — В технологиях понимаешь? Не слишком ли ты много знаешь для мальчишки из волости кнеса Градского? Может, ты еще и в банковских векселях разбираешься?

Я промолчала, потому что немного и разбиралась. Отец настоял на всестороннем образовании. Что ответить Дамиру, я не знала. Рано или поздно он начнет допытываться, кто я такая. Чего ждет — непонятно. То ли играет со мной, как кот с мышью, то ли… не знаю… не видит от меня опасности. Галлия со Славией вроде как союзники и торговые партнеры, а вскоре еще и династическим браком скрепят свои взаимоотношения, но шпионаж никто не отменял. Наши разработки тщательно скрывались. Я, к примеру, знала, что на одном из оружейных заводов несколько лет разрабатывают огнестрельное оружие наподобие франкских аркебуз, только более совершенное. Чтобы стреляло кучнее, заряжалось быстрее, весило меньше. Против магов бойца с мечом не поставишь, это бессмысленно. А вот что сделает маг против стрелка — большой вопрос. Кнес Ольхов занимался финансовыми преступлениями и не касался разработок, но и это очень важно. Я бы многое могла рассказать отцу, что послужило бы отнюдь не на пользу Славии.

Дамир толкнул большие, до самого потолка, двери и шагнул в следующий зал, где было гораздо тише. Здесь были столы, за которыми сидели мужчины в чиновничьих зеленых мундирах. На каждом столе лежала кипа бланков и стояла табличка с названием города или волости. Я отыскала глазами буквы «приграничная волость кнеса Градского». Стол был пуст. Странно! Там всегда хлеб выращивали! На вошедшего мужчину «конторщики» воззрились недовольно.

— Приветствую вас, господа! — радостно заявил Дамир. — Финансовая проверка! Не надо, не вставайте. Работайте, как работали!

На лицах людей отразилась самая разная гамма чувств: от возмущения и гнева до внезапного ужаса. Кто-то остался невозмутим, кто-то даже не поднял глаз, один седовласый мужчина с аккуратной бородой недовольно покачал головой. А вот брюнет за столиком у окна едва удержался, чтобы не соскочить с места. Я бы на месте Дамира проверку начала с него. Что написано на его табличке? «Приграничная волость Котова», ага. Сделала себе пометку в блокноте.

Оглядев зал орлиным взором, Дамир выбрал себе жертву и, подойдя к чиновнику из Аранска, вежливо попросил его уступить стол. Это был тот самый мужчина с острой бородкой.

— А предупредить было нельзя, Даро… господин Ольхов? — укоризненно попенял старик. — Ладно, я всё равно уже хотел на площадь сходить до телег.

— Сходи и Степу с собой возьми, — благосклонно кивнул блондин. — Пусть поглядит на зерно, авось заметит что интересное.

— Я покажу, что есть нынче интересное, — недобро усмехнулся бородатый дядька. — А там уж вы сами разберетесь, что к чему. Нынче у нас тут веселье.

— Знаю, — кивнул Дамир. — Я для того и приехал. Повеселиться…

— Похвально.

Я поплелась за мужчиной обратно на площадь, хотя предпочла бы остаться с Дамиром. Но хозяин велел — слуга исполняет.

— Зови меня Захар Саввыч, — мягко дотронулся до моего плеча бородатый. — А ты, стало быть, Степан. А по батюшке?

— Степан Кириллович, — ответила я, вертя головой. — Только зовите просто Степой, непривычный я к фанабериям.

— Ладно, — кивнул Захар. — Чтобы ты понимал, Степа, что тут происходит, начнем со степняков.

Мы подошли к телегам, в которых золотились горы отборного зерна: чистого, крупного, с приятным запахом солнца. На мой взгляд, тут придраться было не к чему. Я б такое и для Галлии взяла, хоть совсем в пшенице не разбиралась. К нам тут же подскочил невысокий светло-коричневый человечек с раскосыми глазами и черной короткой бородой: далеко не красавец. После Аяза и Рухии он показался мне похожим на обезьянку.

— Ай, дорогой! — громко сказал он. — Не стесняйся, смотри! Зерно лучшее, отборное, высший сорт! Нигде такого не найдешь! Пусть мне хан голову оторвет, если обманываю тебя!

Я не удержалась. Тщательно вытерев ладони белоснежным платком, запустила руки в золотистую массу, пропустила сквозь пальцы, залезла по самый локоть: чтобы посмотреть, не насыпано ли снизу зерно похуже. Степняк щелкнул языком и подал мне ведро: дескать — так сподручнее будет.

— Хорошее зерно, — с хитрым прищуром сказал он. — Хоть всё перевороши.

Я ему верила.

— Почем? — коротко спросил Захар Саввыч.

— За пуд четыре серебрушки, за всю телегу два златых.

— Не жирно ли? — нахмурился бородатый. — Всегда за сотню пудов шесть златых брали, а у тебя сколько выходит?

— А ты сам посчитай, любезный, — не смутился степняк. — В телеге двадцать пять пудов…

— Э, ты мне голову не морочь! — взревел дядька Захар, вдруг превращаясь из столичного аристократа в деревенского кнеса. — Откуда двадцать пять пудов? Больше двадцати никогда не было!

— Мы торгуем честно, в отличие от ваших, — с достоинством ответил узкоглазый. — Не веришь — взвесь. Двадцать пять пудов, головой ручаюсь. Вот и выходит, что за четыре телеги — восемь златых. Всё верно.

— А у других шесть! А то и пять с половиной!

— Ну так иди у других покупай, — не остался в долгу степняк. — А на мой товар уж купец найдется!

— А и пойду! — плюнул на землю столичный чиновник. — Ишь, понаехали тут, рожи кривые.

Мне сделалось нестерпимо стыдно за поведение Захара Саввича. Разве можно так с людьми разговаривать? Это же совершенно гадко! Но степняк только усмехнулся, почесав бороду.

Я смущенно улыбнулась узкоглазому мужчине.

— Скажите, а вы Аяза Кимака знаете? — робко спросила я.

— А тебе зачем? — вдруг подобрался мужчина, сверкнув глазами.

— Родственник он мне. Супруга его Виктория — моя кузина.

Степняк внимательно оглядел меня — и лицо, и волосы, и фигуру, и кивнул, соглашаясь.

— И мать ее знаешь?

— Тетю Милославу? — удивилась я. — Разумеется.

— Племянник мне Аяз, — по-доброму улыбнулся мужчина. — Его отец — мой старший брат. Значит, и ты — родня моя. Как звать-то тебя, родственник?

— Сте… Степан я.

— Семь за сто пудов, Степан, — кивнул торговец. — По-родственному. Милославу увидишь — привет ей. Прошлым летом очень они нам помогли с супругом. Пускай еще приезжают.

Я кивнула, завертела головой — дядька Захар уже крутился у другой телеги, отчаянно ругаясь со светловолосым высоким парнем. Побежала к нему.

— Вот, Стёпа, глянь, — недовольно сказал он мне. — Зерно они продают, жулики!

Я глянула: со степным и не сравнить. Мельче, грязнее, с соломой какой-то.

— А сколько просят?

— Пять за сотню, — вздохнул Захар Саввыч. — Против восьми — существенная разница. А по сути в мельню — одна ерунда. Мука-то одинаковая будет.

— Только это вы еще перебирать будете, — заметила я.

В зерне я не разбиралась совершенно, но тут даже мне ясно было, что у степняков товар лучше.

— Перебирать, — грустно согласился чиновник. — И тонкой муки с десяти мешков будет не четыре, а три с половиной. И всё равно пять златых — это вам не восемь.

— Так я уже на семь со степняком сговорился, — отвела я глаза. — Ну, так получилось.

Глава 20. Пшеница и политика

Ситуация с зерном была удручающая. Если старые кнесы еще пытались торговать честно, зачастую себе в убыток, то те, кто помоложе, или перекупщики жульничали нещадно. Часто сверху насыпали хорошее зерно, а дальше — гораздо хуже. У одного среди двадцати мешков зерна снизу лежали два с соломой. Торговец клялся и божился, что это не злой умысел, а случайность.

— Я тебе, жулику, «случайно» ярлык на будущий год потеряю, — пообещал ему Захар Саввыч. — Будешь потом перекупщикам сдавать свои урожаи.

— Руки коротки, — огрызнулся торговец. — Ты мне, козел бородатый, ничего сделать не сможешь. А попробуешь — я других подговорю тебе зерно не сдавать.

— А вы, дяденька, чьих будете? — полюбопытствовала я.

— Кнеса Стогова мы, — прищурился торговец. — А тебе зачем?

— Так и запишем, — кивнула я. — Люди кнеса Стогова угрожали столичному закупщику. Дамир Всеславович велел всё-всё записывать.

Торговец икнул испуганно, а Захар Саввыч демонически расхохотался, хлопнув меня по плечу. Оставив перепуганного торговца в гордом одиночестве (слышавшие нашу милую беседу покупатели тоже поспешили отойти от неблагонадежного продавца), мы отправились дальше.

— Вот такой расклад, Стёпа, — вздохнул чиновник, когда мы закончили «ревизию». — Ты бы где зерно купил?

— У степняков, — не раздумывая ответила я. — У них и в телеге больше, и чище, и вообще… надежнее.

— То-то и оно, Степан Кириллыч, — кивнул дядька Захар. — Они вот говорят, что им хан яйца оторвет, если жульничать будут, так ведь верим мы. И вправду оторвет.

— А торговец вроде про голову говорил, — смущенно заметила я.

— Голову вряд ли, — ухмыльнулся чиновник. — Без головы работать сложно. А без яиц ничего, можно. Даже лучше получится у некоторых. Второй год степняки на бирже. Пока их не любят, но поверь моим сединам: еще пара лет, и они подомнут весь рынок зерна под себя. Знаешь, как это называется, мой мальчик?

— Конкуренция? — предположила я. — Репутация? Качество?

— Задница это называется, Стёпа. Самая настоящая задница.

— А что кнесам мешает повышать качество пшеницы? — удивилась я. — Раз уж пошла такая пьянка, пусть тоже зерно перебирают, селекционируют. У них же маги есть, а у степняков нет.

— Мозги им мешают! — зло ответил Захар Саввыч. — И гордыня. Не понимают они. Один лис государев соображает что-то. Оттого и нет его в этом году.

— Лис? — удивленно переспросила я.

— Градский, — махнул рукой чиновник. — Он, сволочь такая, ухитрился с Таманом замириться. И то сказать, таки породнились они. Внучка Мстислава за старшего сына Тамана замуж вышла.

Я заморгала. Ай да Аяз! Ай да Виктория! А Дамир, щучий сын, хоть бы обмолвился! Эх, правильно отец говорил: информация дороже денег.

— И что нынче хитроумный Мстислав придумал? — осторожно спросила я.

— А он же водник силы великой, — досадливо вздохнул Захар Саввыч. — Мельниц настроил, муку мелет. И степнякам помощь — у них же мельниц нет, и сам не в накладе. И пшеницу не сеет вот уже третий год. Гречиху принялся выращивать, да рожь, да овес. Степняки овес покупают хорошо, а растет он у них плохо отчего-то. Картофелем да капустой занялся. А самое главное — магов нанял, лесопилку построил и древесиной стал торговать. И всё в степь, в степь. Куда им столько дерева?

Слышать про успехи кнеса Градского было приятно. Он ведь и мне родственник. Седьмая вода на киселе — отец моей двоюродной тетки, а всё же ближе него и внучки его у меня в Славии никого не было.

Внутри биржи было на редкость тихо, в первом зале уши людей буквально приклеились к дверям. Остальные старались не дышать. Только степняки, заняв стратегическое место у окна, скучающе наблюдали за смешными славцами. Видимо, они переживали только за сохранность своего организма, а документы у них были в полном порядке. Захар Саввыч подошел к ним и кивнул старшему.

— Вы чего вдвоем приехали, а, Хариз? Обычно или ты, или Исхан приезжали. Задумали что? Два тамановых брата на одну биржу — это как-то многовато.

— Да случайно получилось, — остро блеснул глазами седой степняк. — Я вообще-то за деревом приехал, а в этом году Кимра обмелела, здесь застряла моя древесина. Сам же знаешь — тут изгиб у реки. Приехал поглядеть, чтобы не обманули.

— Как будто вас тут на каждом шагу обмануть пытаются, — поморщился чиновник.

— Как будто нет, — усмехнулся Хариз.

— Ты Исхану скажи — мы всё ваше зерно берем. По семь за сотню.

— По восемь, — лениво поправил его степняк.

— По семь, — осторожно сказала я. — Сговорились мы с ним.

Хариз внимательно поглядел на меня, так же внимательно, как его брат ранее. Богиня, сколько же у Тамана братьев?

— Ты чей, мальчик? — с любопытством спросил он.

— Дальний родственник Виктории, жены Аяза Кимака, — еле слышно прошептала я, косясь на своего спутника. — Но я тут инкогнито.

Пристально поглядев на меня, Захар Саввыч отошел к компании подслушивающих под дверью, тем более, оттуда вдруг раздался рев Дамира. Деликатный мужчина, хорошо. А степняк уставился на меня, задумчиво шевеля губами, и вдруг его черные глаза сделались совершенно круглыми.

— Чокнутые, — сказал он убежденно. — Все бабы из этого рода чокнутые.

И, оглядевшись вокруг, шепотом спросил:

— Жених есть? За моего сына пойдешь?

— Есть, — так же тихо ответила я. — Государев сын.

Хариз посмотрел на меня, потом на двери во второй зал, потом снова на меня — и громогласно расхохотался. Я пожала плечами, смущенно улыбнувшись. Откуда они всё знают-то?

— Шесть с половиной и дружба, — протянул мне руку мужчина.

— Шесть, молчание и контракт с Галлией. Вам напишут.

— По рукам!

Совершенно довольные друг другом, мы разошлись. Он — в свой угол, я, расталкивая толпу, во второй зал. Ноги у меня гудели, и, добредя до Дамира, который сидел над бумагами, обхватив голову руками, я плюхнулась на стул и застонала, растирая колени.

— Всё плохо, да? — сочувственно спросил меня блондин. — Ты не представляешь, сколько здесь, в бумагах, обмана. Любую возьми — везде подлог. Совсем страх потеряли! У тебя что?

— Солома под зерном, грязь, плохое качество товара, подлог, обман, недовес, — отрапортовала я. — Полный набор. Угадайте, у кого всё идеально?

— У степняков, — сморщился будто от зубной боли Дамир. — Но у них дорого. Они посмели поставить цену выше, чем установлена государем. И предъявить им нечего — они не наши подданные.

— У них зерно лучше, — сказала я. — И весы правильные. Захар Саввыч всю партию забрал у них, правда, со скидкой.

— Вот ведь старый козел, — пробормотал кнес Ольхов. — Подрывает экономику Славии и авторитет государя. Всегда ведь для столицы у Борового и у Градского брали. Они честно считали. Ну, по сравнению с остальными.

— А кнес Градский нынче зерно не сеет, — сообщила я. — А сам у степняков берет.

— Вот оно как, — оторвался от бумаг Дамир. — А овес не берет, не знаешь?

— Овес не берет, кажется. Он, наоборот, сам овес продает в Степь, — припомнила я. — Да что вы с этим овсом заладили?

— Кнес Градский, значит, — раздумчиво произнес блондин, прищурившись. — Вот, значит, какой он…

— Какой?

— Предусмотрительный, — блондин нервно затарабанил по столу пальцами. — Сколько лет ему, не припомнишь?

Гм… тетя Милослава говорила, что Мстислав старше ее мужа на пару лет. Лорду Оберлингу шестьдесят четыре.

— Да к семидесяти уже, — осторожно ответила я. — А что?

— А и ничего. Отпишу государю и порекомендую Градского на должность советника по сельскому хозяйству. Пущай свою хитроумность на пользу Славии пустит. Засиделся Градский в опале, пора простить его. Тем более, Аяз за него просил. А что до волости — так у него сын взрослый, как-нибудь управится. Пиши-ка письмо, Степан: государю Велеславу сыну Остромирову…

— Прямо сейчас? — испуганно спросила я. — Может, вы еще подумаете?

— Знаешь, Степа, — вздохнул Дамир. — Я проверил расчетные книги из четырнадцати волостей, где выращивают пшеницу и рожь. Из них только четыре без подлогов: Боровые, Василевские, Рыжаковы и Орлинские. Тебе ни о чем это не говорит?

Я покачала головой.

— Трое из четырех честных кнесов — старые друзья Мстислава Градского, герои последней войны, кстати, со Степью. Все они были в одном отряде, все они водники, все получили в награду самые сложные приграничные волости. На следующий год и они не будут сеять пшеницу, а купят ее у степняков, а это значит, что поставки славского зерна упадут. Между прочим, Галлия зерно покупает у Славии. А если так пойдут дела, то будет покупать у Степи, тем более, там Оберлинги, чтоб им пусто было, уже активно лоббируют торговый союз со степным ханом.

Я опустила ресницы, ведь уже мысленно составила письмо отцу с просьбой изменить поставщика зерна.

— И что у нас получается?

— Задница? — вспомнила я слова Захара Саввыча.

Дамир от неожиданности хрюкнул.

— Вроде того, — кивнул он. — Зерно — наш главный экспортный продукт. Советник по сельскому хозяйству у нас идиот, который вообще не видит проблемы. А Градский самый первый среагировал на новые условия и, уверен, в накладе не останется. Если мы потеряем еще троих честных поставщиков зерна, Славия вообще может молча сворачивать все торговые договоры. Вывод какой: энергию и разум засидевшегося в своей деревне Мстислава нужно пустить на пользу государству. Я вообще всегда считал, что уж больно круто его в отставку отправили. Подумаешь, дочь за степного хана не отдал…

— Подумаешь, чуть войну не развязал, — кивнула я. — Подумаешь, все торговые договора в печку отправил…

О том времени мне отец в свое время много рассказывал, не скрывая и того факта, что косвенным образом сам и послужил первоисточником конфликта.

— А это Велеслав Остромирович у нас либерал, — зло прошипел Дамир. — Давить надо было Степь двадцать пять лет назад, пока можно было. А теперь попробуй ее с ног сбей. Один Таман этот сотни наших кнесов стоит! Вот его бы и грохнуть! Да ведь Аяз расстроится…

Я вытаращила глаза на побагровевшего блондина.

— Я погляжу, вы степного хана не жалуете? — осторожно спросила я.

— Я им бесконечно восхищаюсь, — мрачно ответил Дамир. — И завидую безмерно. И боюсь его. Сегодня пшеница, завтра рожь, потом что? Начнет полезные ископаемые искать? Магов выращивать?

— А дальше вас ждет политический брак с Галлией, — напомнила мужчине я. — И технический прогресс.

— Твою мать, Степа! — стукнул ладонью по столу блондин. — Зачем напомнил? Пиши давай, некогда лясы точить. И отчет не забудь по инспекции. И вот еще… книги проверишь у Рыжакова. Откуда он такой чистенький взялся? Я ли пропустил, или действительно честный кнес? И знаешь что…

— За булками сгонять? — ухмыльнулась я. — Обедать пора, Дамир Всеславович. Ну не злитесь, жениться всё равно придется рано или поздно. А всё, что вы мне тут наговорили, я и за три дня не осилю!

— Сволочь ты, Степан, — тоскливо вздохнул Дамир. — Такой день испортил! И зачем? Теперь придется напиться.

Глава 21. Мужчина и женщина

Напиваться Дамир Всеславович изволил в одиночестве, наказав мне заниматься делами. Я не стала возражать, да и толку от моих слов всё равно бы не было. Уже заполночь загрохотали двери, заскрипели ступеньки, а потом за стеной раздался богатырский храп. Я невольно улыбнулась, откладывая любимое «самопишущее перо» (так его Дамир обозвал, не удовлетворившись словом «ручка»), которое теперь всегда носила с собой в кошеле, и потерла глаза. Явился!

Заглянув к нему в комнату, покачала головой: блондин, уткнувшись лицом в подушку, спал поперек огромной кровати прямо в сапогах. Голова же болеть будет! Едва вышло их стащить: хорошо, что он тяжелый и не упал с кровати вслед за обувью. Не удержалась, дотронулась до его волос цвета пшеницы: действительно ли они такие мягкие, как кажутся? Погладила по голове, пропустила сквозь пальцы кудри, осторожно убрала их с высокого лба. Я никогда не видела его так близко. Оказывается, у Дамира длинные, почти девичьи ресницы рыжего цвета, горбинка на переносице и пухлые губы. Он и издалека хорош собой, и вблизи просто красавец. Едва удерживаюсь, чтобы не уткнуться носом в его шею и не вдохнуть запах — у Степана явно нездоровое влечение к своему работодателю.

Вспомнив о прислуге и хозяйке гостиницы, я с сожалением отступаю от своего нареченного супруга и тихо закрываю дверь. Уже наступил новый день, и вряд ли он будет легким.

До обеда Дамир подняться не смог, показательно стеная и требуя то нотариуса, то лекаря, а еще велел мне немедля купить какую-нибудь ювелирную штучку (подороже, не мелочись!) для очередной актриски. Странно, он обычно цветами обходился, но приказ есть приказ. Нашла в лавке красивую брошь с изумрудами и отправила по указанному адресу.

Заодно пробежалась по городу, заглянув по дороге в редакцию «Рыбацких новостей» и помахав перед носом местных репортеров карточкой «вольного сотрудника Даньской Газеты». Мне эту карточку с превеликим удовольствием в Даньске выдали вместе с гонораром, уговаривая всенепременно вернуться. Поскольку письмо в Аранск о рекомендации назначения Градского советником сельского хозяйства было отправлено еще вчера вечером, в газете назавтра выйдет большой материал о махинациях на хлебной бирже и о будущем смещении прежнего советника. Памятуя гнев Дамира после даньской статьи, имен называть не стала, только намекнув, что новый чиновник уже в летах и нынче в опале. Только дурак не догадается.

А после обеда всё началось по новой: бумаги, расчеты, проверка новых подвод с зерном. К слову, два представителя от волостей исчезли без следа, незначительно облегчив нам жизнь.

Рыбацк оказался городком совсем небольшим, но интересным. По чистым улицам бродили всяческой марки аферисты, бревна, направляемые в степь, неведомым образом усыхали и сгнивали именно здесь, в женской тюрьме сидели сплошь праведницы (по их словам, разумеется), и даже в театре были свои интриги. Актеры, к слову, здесь оказались вполне достойные, (четверо из них были профессионалами, остальные — местные любители), а репертуар современный. История театра тоже представляла интерес: сюда вначале приехала прекрасная Соломея Лоскутова, некогда актриса Аранского большого театра, сбежавшая, судя по слухам, от какого-то высокопоставленного и очень настойчивого поклонника. Столичная дива вскружила голову богатейшему из местных купцов, вышла за него замуж и на его деньги построила для себя театр, где и играла до сих пор, уже очень престарелых дам.

С Соломеей мы вначале почти подружились, женщина она оказалась умная и веселая, хотя и излишне уверенная в своей привлекательности. Ей уже перевалило за восемьдесят, но она называла меня милым юношей и сладким мальчиком, а потом и вовсе попыталась учинить надо мной возмутительное насилие. Дамир, услышав от меня пересказ событий, ржал даже не как конь — как стадо коней — и потребовал, чтобы я непременно рассказала о подобной ситуации в одном из романов.

Разгромив подчистую преступный мир Рыбацка, мы отправились в Славск, где было гораздо скучнее. В Славске, как оказалось, полиция не зря ест свой хлеб. Город большой, градоправитель энергичный и умный. Разумеется, и здесь находились нарушения, но всё больше по мелочи: торговля спитым чаем, разбавление хлебной водки водой (Дамиру это особенно не понравилось), мздоимство в местной школе благородных девиц.

Государев сын развлекался напропалую. Жизнь у него была очень веселая и насыщенная событиями. Да и в удовольствиях Дамир себе не отказывал: ужинал в лучших ресторанах, несколько вечеров провел в игорном доме, каждый вечер в его обществе появлялись новые дамы — одна другой краше. Я даже представить себе не могла, что в Славии имеется такое количество интересных женщин! Жены банкиров и купцов, актрисы, лавочницы и куртизанки — все увивались вокруг красивого представительного блондина. Он даже не прилагал никаких усилий для их обольщения. Они сами находили его, сами пили с ним вино, сами намекали на продолжение вечера. Не сказать, что Дамир был от этого в восторге, но и особого сопротивления женщинам не оказывал.

Раньше я думала, что мужчинам живется легко и свободно, что они сами выбирают свой путь, но теперь я понимала, что и их связывает множество условностей. К примеру, если к даме будет приставать какой-нибудь ловелас, она может выгнать его, может дать пощечину, может закричать, в конце концов. А что делает мужчина, если на него начала охоту какая-то хищница? Только улыбается и скрипит зубами.

От женщины никто не ждет особого ума или каких-то подвигов. Женщина может уставать и быть слабой. Признаться, меня очень угнетал темп жизни, заданный Дамиром. Я совершенно не понимала, как он может весь день работать, всю ночь пить и гулять, а на следующее утро как ни в чем не бывало ехать на очередную свою инспекцию. Я же, выспавшись досыта, плелась следом за ним в банк, в полицейский участок, в монастырское подворье и больше всего мне хотелось уже топнуть ногой и заявить: сегодня у меня выходной! Я хочу в театр, я хочу на званый вечер и вообще у меня в ботинке дырка! Богиня, да я просто хочу провести весь день в саду с книгой и не видеть ни расчетные ведомости, ни счета на соль и саржу. И самое сложное мое решение пусть будет касаться выбора платья!

Я в четвертый раз вчитывалась в ряд цифр, искренне не понимая, для чего женскому монастырю нужны полдюжины степных жеребцов — потому что по такой стоимости купить можно лучших скаковых производителей. К слову, затраты на конюшню тоже явно были завышены, если они не строили конезавод, разумеется.

— Что у тебя? — раздался над ухом голос Дамира, заглянувшего в бумаги через плечо.

По телу прокатилась жаркая волна, в животе ухнуло. От его дыхания, щекотавшего мои волосы, кружилась голова. Ладонь, легшая на плечо, тоже не добавляла спокойствия. Словно случайно его большой палец гладил меня по шее, вызывая мурашки.

— Лошади, — наконец, выдавила из себя я. — Цена завышена как минимум вдвое.

— Лошади? В монастыре? — удивился Дамир. — Зачем им лошади, тем более степные?

— Вы меня об этом спрашиваете? — фыркнула я. — Скорее всего, воруют просто, и нет никаких лошадей. Или есть, но тягловые.

— Для чего вообще монастырю лошади? Даже обычные? Одна-две — куда ни шло, но полдюжины… Интересненько. Поехали, Степа?

— Куда, в монастырь? — пробормотала я, совершенно не понимая, о чем речь.

Думать я могла только о том, что его тело пышет жаром, как печка, а ладонь на плече жжет огнем. Больше всего мне сейчас хотелось откинуть голову ему на грудь и заглянуть в глаза. Не будь мы в кабинете градоправителя, который мы нагло оккупировали, и не сиди за соседним столом сам хозяин Славска, я бы, пожалуй, дозволила себе некоторые вольности, но сейчас пришлось прикрыть глаза и вникнуть в слова Дамира.

Его отчего-то заинтересовало это банальное несоответствие, он буквально «сделал стойку». Уже зная, что Дамир мог разглядеть аферу в совершенно невинном факте, я покорно кивнула головой и отправилась договариваться о карете. Можно было бы и верхом, но у меня были не те дни, чтобы трястись на лошади. Всё-таки в мужской одежде именно сейчас мне было очень неудобно. Если бы мы сделали пару выходных, я была бы просто счастлива, но увы: выходные для меня непозволительная роскошь. И без того радость, что женские неприятности не застали меня где-нибудь в почтовой карете.

Монастырь находится совсем недалеко от Славска, каких-то пара часов езды. Дамир хмурится, явно не понимая, почему нельзя добраться верхом, и я вижу, что стоит объясниться, пока он сам не стал расспрашивать.

— У меня к вам просьба, Дамир Всеславович, — решилась, наконец, я заговорить о волнующем меня вопросе. — Вы в следующий раз, когда придумаете менять планы, позаботьтесь о том, чтобы мой дорожный саквояж был среди наших вещей. Пожалуйста. Для меня это очень важно. Во-первых, там мои записи…

— А во-вторых? — с любопытством поглядел на меня мужчина.

— А во-вторых… — я отчаянно покраснела, но продолжила. — Вы ведь знаете мой секрет. Я всё же женщина, а у женщин организм устроен по-другому. В саквояже крайне необходимые мне вещи.

Дамир нахмурил брови и наморщил лоб. Было видно, что он не понимает.

— На случай женских дел, — сжалилась я над ним.

Краснеющий Дамир — зрелище восхитительное. У него даже уши заалели.

— Я понял, — пробормотал он. — Ты в случае чего сообщай, что тебе нужен выходной, ладно? Ты вообще очень выносливая… выносливый. Талли совсем за мной не успевал. Я привык, что он меня всё время притормаживал, если уставал. А ты молчишь — я и забываю, что тебе нужен отдых или там свободное время.

— Кстати, неизвестно, что будет дальше с вашим секретарем? — с облегчением перевела я тему. — Возьмете его на службу, когда он поправится?

— Талли со мной почти шесть лет, — кивнул Дамир. — Разумеется, он вернется ко мне. Пока будет работать в столице, а там поглядим. Признаться честно, с тобой ездить интереснее. Ты похож на меня — такой же дурной на голову.

— Вот спасибо! — ухмыльнулась я. — Давно мне таких комплиментов не делали!

Мужчина вдруг взглянул на меня острым взглядом, собираясь что-то сказать, но передумал. Меня же от его потемневших глаз бросило в жар. Так и ехали дальше молча: он смотрел на меня, я смущенно ерзала. Попыталась дремать, но сразу подскочила: Дамир вытянул длинные ноги и коснулся моих голых лодыжек — наверняка специально, чтобы поддразнить. Потянулся, распустил ворот рубахи, расслаблено запрокинул львиную голову. Я сквозь ресницы наблюдала за ним, испытывая от этого странное удовольствие. Вот он поднял руку и взъерошил светлые волосы, которые давно нуждались в стрижке, а я словно ощущала их гладкость своими пальцами. Снова посмотрел на меня, закинул ногу на ногу, одернул рубаху, устало уронил руки на колени.

В карете душно, по моей шее стекают струйки пота. Я вытираю их ладонью, отчего глаза Дамира вновь темнеют, а губы сжимаются. От его странного взгляда во рту пересыхает, и я невольно облизываю губы. Дамир сдается и закрывает глаза.

Глава 22. Для чего монастырю кони

Монастырь Пресветлой матери был не менее монументален, чем Рыбацкий собор — я подозреваю, что их строил один и тот же архитектор. Стены здесь настолько толстые, что поверх них выстроена галерея, крытая бревенчатой крышей. Это не монастырь, а самая настоящая цитадель. Зачем такая крепость женской обители — понятия не имею, но полагаю, что в случае нападения она запросто вместит в себя всех жителей окрестных сел. Вот только Славск в центральной части государства, и войн здесь отродясь не было.

— Если нас не пустят за ворота, я переодену тебя в женщину, — шутит Дамир, толкая меня в бок.

— Я бы на вашем месте опасался, что нас не выпустят, — острю в ответ я. — Вас особенно. Здесь, должно быть, толпа женщин, соскучившихся по мужской ласке.

— Тьфу на тебя, озабоченный, — фыркнул кнес Ольхов. — Впрочем, не удивительно, в твоем возрасте все мысли только об одном.

— А вот и нет, — не осталась в долгу я. — Я вообще монах: с женщинами ни-ни. Они мне противны.

— А мужчины? — низко склонился к моему уху Дамир. — Мужчины не противны?

— Мне степняки нравятся, — шепнула в ответ я. — Красивые степняки.

Как я и ожидала, он тут же отодвинулся и гневно засопел. Всё же ревнует? Или я мечтаю о глупостях? Мне хочется нравиться Дамиру. Мне хочется… быть его женой. Мне хочется, чтобы он не смотрел на других женщин.

Дамир уверено стучит колотушкой в большие деревянные ворота. Стучит громко и с явным удовольствием: ворота здесь выдержат таран, не то, что небольшой молоточек.

— Что нужно? — неприветливо спрашивает лицо неопределенного пола, выглядывая в маленькое окошечко.

— Финансовая инспекция, — радостно сообщает блондин, едва ли не потирая руки от нетерпения.

Нам, разумеется, не рады, но и препятствий не чинят. Открывают ворота, впускают внутрь, внимательно рассматривают перстень Дамира, на синем камне которого вырезан специальный знак. Я, не обращая внимания на толстую женщину в черном балахоне (это по летней-то жаре!), верчу головой: очень интересно, чем славский монастырь Пресветлой отличается от галлийского.

Двор здесь широк и чисто выметен, камнем не мощен, вокруг красивого здания с высоким крыльцом и острой крышей цветочки и кусты всякие. Монастырь? Я вас умоляю — это усадьба кнесова, как минимум. Монашки здесь, видимо, сладко живут. Вон же и пруд виднеется, и сад рядом с ним, где можно на ветках крошечные яблочки разглядеть. Государство внутри государства, не иначе. Мне очень хочется залезть на колокольню — наверное, вид оттуда будет феерический, и Славск, и Волок, и поля окрестные видны будут как на ладони.

Лицо неопределенного пола одето в мешковатую рясу в пол и белую косынку, хотя по виду оно на женщину похоже даже меньше, чем я. А вот молодая девица, которой поручили нас сопровождать, выглядит невероятно привлекательно. Черная ряса совершенно непонятным образом обрисовывает изящную миниатюрную фигурку, простой веревочный пояс подчеркивает талию. Из-под белой с красной полосой косынки выглядывает толстая светло-русая коса.

— Меня зовут сестра Миллисента, — представляется монашка. — Настоятельница сейчас в посте и молитве, она не принимает. Я ее замещаю.

— А вы не слишком молоды для такого ответственного поста? — отчего-то хмурится Дамир.

— У меня самое лучшее образование, — спокойно ответила женщина. — Я училась в льенском университете. Прошу вас, проходите. Сейчас я принесу вам амбарные книги за прошедший год.

— И все счета на приобретение провианта тоже несите, — скомандовал мужчина. — И потом мы прогуляемся до конюшен, и вы расскажете, для чего вам кони.

Сестра Миллисента поглядела на него с недоумением и захлопала ресницами: длинными, черными, обрамляющими изумительные зеленые глаза. Я сжала зубы, понимая, что она делает это специально, привлекая внимание Дамира.

— Кони? — растерянно переспросила женщина. — Степные кони? А у нас их нет.

— Как нет? — удивился кнес Ольхов. — А где же они?

— Мы сдаем их в аренду, — робко поглядела на него женщина. — Местным недорослям. Вы, наверное, не знаете, что здесь очень популярны скачки, но не все могут позволить себе приобрести действительно хорошего коня. Тем более, степного. И содержать его очень непросто: нужны специальные условия и корм. Мы выстроили конюшню, закупили степной овес, ухаживаем за животными самым лучшим образом.

— И какая вам выгода? — замороченно мотнул головой блондин.

— Самая лучшая, — смущенно улыбнулась Милисента. — В долгосрочной перспективе кони окупятся уже через пару лет. Кроме того, в наших конюшнях уже сейчас можно оставить скакуна перед скачками, не опасаясь, что его отравят или убьют. И, конечно, на ежегодных больших скачках от монастыря всегда выступает представитель.

Дамир опустился на стул, качая головой:

— У меня совершенно не стыкуется монастырь и скачки, — признался он. — Чья это была идея, позвольте узнать?

— Матери настоятельницы, — быстро ответила женщина.

— Ладно. Степан, книги проверишь, — заявил Дамир властно. — Я пойду взгляну на конюшни. Сестра, покажите мне… всё.

Голос его стал столь бархатист и нежен, что я мгновенно обозлилась. Каков мерзавец! Кот мартовский! Козел похотливый! Я, конечно, раскрыла книгу и даже старательно вглядывалась в цифры, но внутри всё бушевало. Послала же богиня мне жениха! Правильно я из дома убежала, правильно!

Цифры упрямо скакали перед глазами и странно туманились, но я не менее упрямо листала толстые тетради, впрочем, абсолютно не вникая в них. Преодолев себя, вспоминая про интересовавший Дамира овес, я выписала все данные, касающиеся его поставок, и даже заметила, что овес закупают не только в степи, но и в приграничных волостях, и даже перепродают. Прав кнес Ольхов — слишком уж странные дела для женского монастыря. И монашки здесь слишком странные.

Блондин вернулся через три четверти часа один — румяный и веселый. Я глядела на него с ненавистью. Невольно скользнула взглядом по рубахе, по поясу штанов. Одежда Дамира казалась в полном порядке. Он ловко выхватил из-под моих рук записи, пробежался по ним глазами и одобрительно кивнул.

— Собираемся, Степан, — довольно заявил мужчина. — Я узнал, что хотел. Наконец-то я всё понял!

Я хмуро кивнула, пряча глаза, сгребла в кучу свои бумаги и поднялась.

— Я готов.

— Отлично.

Дамир разве что не пританцовывал, до того у него было отменное настроение. А я только больше мрачнела от этого. Нет, он не кот! Он козел! Мы загрузились в карету, дождавшуюся нас, и тронулись с места. Неожиданно мужчина крепко ухватил меня за руку и затащил себе на колени.

— Рассказывай, — скомандовал он, утыкаясь носом мне за ухо, отчего сердце у меня заколотилось так, что дышать в тугой повязке стало больно. — Что случилось, пока меня не было?

— Ничего не случилось, — запротестовала я, ерзая на его коленях и вяло пытаясь выбраться из его захвата.

Дамир отчего-то зашипел и прижал меня к себе еще крепче.

— Ты злишься.

— Нет.

— Да. Или ты сейчас рассказываешь, в чем дело, или я буду тебя пытать.

— Интересно, как? — вскинула брови я, искоса взглянув в его лицо.

— Вот так, — ответил мужчина, разворачивая меня и прижимаясь губами к моему рту.

Я немедленно принялась вырываться и вертеть головой, уклоняясь от его губ, а когда он, растерявшись от моей ярости, всё же отпустил — отвесила ему звонкую оплеуху.

— Вот значит как? — холодно произнес Дамир, потирая щеку. — Значит, совсем не нравлюсь?

— Брезгую, — прямо ответила я, тщательно вытирая губы. — Да и вам на сегодня хватит развлечений.

Блондин замер, удивленно уставившись на меня, а потом его губы расплылись в улыбке.

— Ты думала, что я с этой… монашкой? — догадался он. — Правда? Я, по-твоему, такой герой-любовник?

— А то нет, — пожала я плечами, с облегчением понимая, что ошибалась. — Ты же ни одну юбку мимо себя не пропустишь!

— Так уж и ни одну, — добродушно проворчал кнес Ольхов, возвращая меня на свои колени и скользя по моей ноге ладонью, которая жгла даже сквозь ткань. — Они же сами, рыбка. А я дамам не умею отказывать. Хочешь, только твоим буду? Ни на одну не взгляну.

— Ты совсем дурак что ли? — удивилась я. — Зачем мне это нужно?

— Ну… — протянул, не смущаясь, Дамир. — Потому что я тебе нравлюсь?

— Да с чего ты взял такую глупость! Я же говорила, какие мужчины мне по вкусу!

— Ага, косоглазые брюнеты-коротышки, — пробормотал мужчина, запуская пальцы в мои волосы и притягивая мою голову к себе так близко, что наши носы соприкоснулись. — Что же ты еще со степняками не снюхалась?

— А я снюхалась. Хариз меня за своего сына сватал, — выдохнула прямо в губы мужчины я и закрыла глаза.

— Он покойник, — прошипел Дамир и принялся целовать меня.

Теперь я не сопротивлялась, напротив: с нетерпением приоткрывала губы, скользила языком по его языку, позволяла комкать свою рубаху и гладить обнажившуюся спину. В конце концов, когда у меня еще выпадет возможность научиться поцелуям? Во всяком случае, мне казалось, что я только поэтому поддаюсь этим сильным рукам и запрокидываю голову, чтобы хоть немного схватить губами воздух.

Карета подскочила на кочке так резко, что я клацнула зубами и не свалилась только потому, что Дамир крепко меня обнимал. Мы отпрянули друг от друга, внезапно осознав, что дальше не едем, и мужчина, выругавшись, извлек из сапога длинный кинжал. Я прикусила губу, встревоженно глядя на него.

— Сиди и не высовывайся, — скомандовал он, осторожно выглядывая в маленькое окошко. — Я справлюсь.

— Видел я, как вы справлялись, — проворчала я, поправляя рубаху. — Потом пришлось рану штопать.

— Степа, это приказ, — понял меня Дар.

— Плевать, — хладнокровно ответила я, разминая кисти. — Эх, шеста нет.

В окошко постучали, явно намекая, что пора выходить. Блондин поглядел на меня так, словно собирался сказать какую-то душещипательную ерунду, но я не позволила ему этого сделать, просто открыв дверь со своей стороны и выпрыгнув наружу.

— Не понял, — раздался с другой стороны растерянный голос Дамира. — На нас что, не напали?

— Богиня с вами, кнес, — удивился кучер. — Крепление колеса слетело. Проклятые ямы! Пособите, надо починить.

— Да чтоб тебя, — уныло вздохнул Ольхов. — А я-то думал! Ведь должны были напасть! Это ведь было совершенно логично. Эй, Стёпа! Отойди от кареты, я сам подержу. Вообще сядь на травку и жди.

Глава 23. Овсяные войны

— Может, вы всё же расскажете мне, при чем здесь овес? — спросила я у Дамира. — И почему именно степной? Ведь дело в овсе, да?

— Нет, не расскажу, — ответил кнес Ольхов. — Потому что тебе этого знать не положено. Это дело секретное, Степан.

— А я клятву давал, — напоминаю я. — К тому же, если я буду знать, в чем дело, то смогу помочь.

— А если не будешь — то никому не сможешь рассказать, — мотнул головой блондин. — Стёп, не лезь в это дело.

В голосе его сталь, и мне приходится отступить. Но не сдаться — я же дочь Кирьяна Браенга! Не хочет говорить — докопаюсь сама. В конце концов, я ведь прекрасно знаю, что вечера кнес Ольхов проводит в «Пьяном льве», а назавтра у него и вовсе билеты в оперу. Еще накануне я отчаянно ему завидовала, а сейчас только и ждала, когда он покинет номер.

Он на редкость хорош собой в расшитом кафтане чистого серого цвета, белоснежной рубашке с жабо и узких брюках. Волосы уже отрасли, но никто не осмелился бы сказать, что он женственен. Я снова злюсь, понимая, что в оперу он идет не в одиночестве, и сегодня какая-то дама будет зарываться в эти светлые мягкие волосы пальцами, подставляя ему губы и плечи. Впервые в жизни я разрываюсь на части: мне хочется испортить ему вечер так, чтобы он вообще остался в гостинице, и в то же время я собираюсь покопаться в его записях, что решительно невозможно, если он немедленно не отправится в оперу.

Комната у Ольхова заперта на ключ, но замок столь примитивен, что легко открывается шпилькой. Здесь темно, только свет фонарей с улицы освещает стол, постель и несколько стульев. На спинке одного из них висит шейный платок: не удержавшись, я хватаю его и зарываюсь в него носом, а потом, воровато оглянувшись, засовываю за пазуху. Зачем он мне, я и сама не знаю. Маг-светильник от резкого движения вспыхивает ярче солнца, разгоняя дрожащие тени. Я спешно гашу его, забирая избыток магии. Остается лишь тусклый свет.

Я уверена, что нужные мне бумаги здесь, а не в кабинете. Вопрос в том — где? Под кроватью? В столе? В личных вещах? Я распахиваю шкаф Дамира, в очередной раз поражаясь количеству одежды. Государев сын, прибывая в город с одним лишь саквояжем, обычно покупает себе новые наряды в таком объеме, что и в несколько сундуков они не поместятся. Кнес Ольхов предсказуем: бумаги, перевязанные узкой коричневой лентой, находятся под стопкой кальсонов. Хм, надо перепрятать свои дневники. Я сажусь на пол, потроша стопку: и всё же, как связан овес с долговыми расписками от кнесов? Здесь же и мой лист с данными из монастыря — значит, я на верном пути. Овес из Степи. Список мельниц. Данные по булочной из Даньска: закупка овсяной муки. Тут же долговые расписки нескольких купцов — сомнительные. Проигрыш в карты — самая понятная из них. Остальные просто гласят, что взял в долг. Еще пара дарственных на дом и кусок леса. И мельницу — что отмечено особым значком. Заключения лекарей — а вот это неожиданно! Купец Иван Калинин, потеря памяти вследствие удара по голове в пьяном виде. Тот же самый Калинин должен почти две сотни злотых — кому? Ага, кнесу Рыжакову. Откуда мне знакома эта фамилия?

— И всё же при чем здесь овес? — пробормотала я, вглядываясь в прочие бумаги. — Не понимаю!

— Овес здесь совершенно ни при чем, — раздался из дверей спокойный голос Дамира Всеславовича.

Я дернулась от неожиданности, рассыпая письма, и испуганно уставилась на блондина, лениво прислонившегося к косяку и наблюдающего за мной. Осторожно, не отводя от него глаз, ощупью собрала все бумаги и дрожащими руками похлопала по ним, складывая в ровную стопку.

— А как же опера? — глупо спросила я, пытаясь разыскать ленточку.

— Я передумал, — усмехнулся мужчина. — Знал, что ты так просто не успокоишься. Молодец.

Я заморгала, не понимая, смеется он надо мной или хвалит всерьез. Дамир же запер дверь, в пару широких шагов пересек комнату и сел на пол рядом, вынимая из моих ослабевших рук бумаги.

— Так что с овсом? — поинтересовался он. — Какие твои предположения?

— Овес вовсе не овес?

— Почти угадал.

— Это шифр такой, да? Слово «овес» подразумевает контрабанду? Из Степи? Нет, не так. Среди овса что-то переправляют? Оттого и кони степные, чтобы овес покупать оттуда?

— Молодец, близко.

— Но что есть в Степи? — задумалась я. — Кони? Соль? Пшеница? Овцы? Красивые степняки?

— Стёпа! — в голосе блондина угроза. — Не отвлекайся.

— Ладно, — кивнула я. — Тем более мужчину в мешке с овсом не спрятать и овцу тоже. А соль и так в свободной продаже. А что можно спрятать? Что-то маленькое… драгоценные камни? Золото?

— Эх, Стёпа-Стёпа! Причем тогда долговые расписки?

— Ну… купцы покупали драгоценные камни в долг? Да нет, бред! Зачем им это нужно! Дамир Всеславович! Я сдаюсь!

— Ладно, — вздохнул блондин. — Расскажу как есть, ты ведь всё равно не отстанешь. Началось всё со странных сделок…

Кнес Ольхов вовсе не финансовый инспектор. Как я и догадалась, он, по сути, коллега Кирьяна Браенга — расследует всякие странные происшествия. Началось всё с жалоб от купцов: им предъявляли долговые расписки, абсолютно точно написанные ими — но они не помнили, при каких обстоятельствах. Вначале на эти случаи и внимания не обратили — мало ли что купцы могли по пьяни написать, к тому же дела эти были действительно единичные, и суммы небольшие. Но потом Дамиру о подобном конфузе рассказал один из его «агентов», и это насторожило Ольхова. Своим людям он доверял. «Опоили,» — решил он и заставил человека вспомнить все последние встречи и передвижения. Приятель пил с женщиной — неудивительно. А вот с какой именно, он вспомнить не смог, и это пугало. Судя по общему самочувствию и полной потере целого дня из памяти, купца опоили не просто каким-то дурманом — в конце концов, подобные случаи нередки — а чем-то принципиально новым.

Дамир начал расспрашивать знакомых медиков, даже послал письма в университеты Льена и Франкии, но никто не знал, что это могло быть за вещество. И тогда он отправился в Степь — потому что это было единственное место, где знахари лечили травами. Ему довольно быстро улыбнулась удача — действительно, в Степи есть определенное злаковое растение, из которого делают обезболивающие отвары, в основном, для рожениц и тяжелораненых. Растет оно близ источника воды, редким не является, специально его никто не сеет. Внешне похоже на овес — несведущий человек легко перепутает.

Дамир всё-таки дружит с Аязом. Как бы меня ни пугал этот факт, но эти двое — в отличных отношениях. Именно поэтому Ольхова не только пустили в Степь, но и всё рассказали. Он был гостем, и гостем почетным. Мне очень любопытно, как в Степи принимают гостей, но я сдерживаюсь и не задаю глупых вопросов. Славцев на территориях степного хана можно пересчитать по пальцам. Кроме Виктории и ее родни никого нет. Подозревать в чем-то лорда и леди Оберлинг — глупо. Не из тех они людей, которые способны на подлость, да и в деньгах не нуждаются. Кнес Градский, прозванный в Степи Тэлке? Этот может всё, но опять же — он овес не покупает, а, напротив, продает. Да и не особо он разъезжает по стране. Не с руки ему купцов обманывать.

— Почему вы исключаете кого-то из степняков? — спросила я. — Им ведь проще всего эту аферу провернуть. Они же на хлебной бирже… Так вот оно что! Вот какие дела у вас с Харизом!

— Именно. Сону — так называется этот злак — могут везти из Степи. А могут и не везти. А может, я и вовсе не на то думаю. Ловля на живца тоже не дала никакого результата: ни одна соблазнявшая меня дама мне расписки не предъявляла.

— Но ведь это не значит, что их нет, — справедливо заметила я. — Просто они могли еще не всплыть.

— У меня не было таких дней, когда я себя не помнил, — отмахнулся Дамир. — Я ведь даже не напивался ни разу.

— Уверены? — остро взглянула на него я. — А тот случай в Рыбацке?

— Какой случай в Рыбацке?

— А ну-ка вспомните, с кем вы пили после инспекции на хлебной бирже?

— А я пил? — с недоумением спросил Дар. — Вроде пил, да. Но ведь не до полусмерти! Я ведь сам, своими ногами пришел.

— А с кем пили?

— Со степняками… вроде. Ты, кажется, прав, Степан! Но расписок точно не было!

— А брошь? — вдруг вспомнила я.

— Какая еще брошь?

— Ну с изумрудами. Вы ж еще сказали, чтобы я не мелочился и выбрал самую дорогую.

— Я обычно посылаю дамам букеты, — тихо сказал Дамир. — Каждой драгоценности дарить — не напасешься.

— Я вам так и говорил, но вы ответили, что мое дело — исполнять приказания, а не спорить с кнесом.

Дамир тяжело вздохнул и вдруг захохотал.

— Меня развели как мальчишку, — бормотал он. — Я даже представить себе не мог! Действительно, какие расписки! Это… очень изящно! И знаешь, я бы даже не заметил, что отправил какой-то женщине брошь. Подумал бы, что спьяну растрогался, и уж точно не стал бы думать об этом.

— Итак, что мы имеем, — подвела итог я. — Некто, скорее всего, группа людей, среди которых есть одна или несколько женщин, производит какое-то вещество, одурманивающее разум человека. Женщина добавляет это в вино и каким-то образом заставляет человека совершить определенные действия, о которых одурманенный впоследствии забывает. При этом есть вероятность, что это вещество производят из соны, которую привозят в Славию степняки среди овса. Люди, затеявшие эту аферу, умны и наблюдательны. К каждой жертве они находят подход. Уверена, что обманутых гораздо больше — не все поднимают хай из-за сравнительно небольших сумм, к тому же не все хотят неизбежных вопросов. Что я думаю: это всё глупо и мелко. Обманывать купцов, выпрашивать брошки, рисковать из-за пары сотен златых — совершенно бессмысленно. Не тот масштаб.

— И я так думаю, — одобрительно кивнул Ольхов. — Вопрос в том, что эти господа задумали. Если просто банк ограбить — это ерунда. А вот если кого-то из своих на должность назначить, это серьезнее.

— А почем вы знаете, что уже не назначили? — резонно спросила я.

— Кого? Из советников все на месте. Градоправителей больших городов я знаю лично. Судьи и полицейские начальники все проверяются.

— Жен проверьте, — посоветовала я. — Вдруг кто женился за последний год как-то скоропостижно…

— Скоропалительно.

— Один бес, — махнула рукой я. — Женщина с таким веществом мужчиной вертеть сможет как хочет. А вообще, я бы на их месте замыслила что-то масштабное: ограбить государеву казну или вовсе государя свергнуть.

— Государя-то зачем? — удивился Дамир. — Кому это надо?

— Наследникам? Даромиру и этому как его… младшему…

— Володимиру, — напомнил старший наследник. — У Володимира мозгов не хватит, а Даромир в этом не замешан.

— Уверены, что не замешан? — усмехнулась я. — А за Володимиром может кто-то стоять? Я бы на вашем месте кнесов проверила всех. Многим нынешнее положение дел не нравится.

— Ты-то откуда знаешь?

— Так с людьми разговаривать надо! Всегда есть недовольные. К тому же почти все в Славии считают, что Степь слишком много воли имеет.

— Да пошли они! Степь — отдельное государство и наш союзник. Причем очень честный союзник.

— Ой, да прямо! — фыркнула я. — Еще скажи, что степной хан не способен на обман или хитрость!

— Понимаешь, рыбка, — мечтательно закинул голову Дамир, притягивая меня к себе. — Таман-тан не просто ненормальный, а ненормальный с принципами. Он никогда не сделает ничего, что может разочаровать его шабаки.

— Кого? — изумилась я.

— Шабаки — женщину всей его жизни.

— Жену что ли? Да, я слышала, что он вопреки всем традициям ограничился одной женой, но чтобы так вот пафосно… женщина всей его жизни!

— А вот и не жену! Его шабаки — леди Оберлинг.

— Кто-о-о-о? — не поверила я. — Да иди ты! Шутник нашелся!

Чтобы леди Милослава — да любовница хана? Не смешите меня! Леди Милослава никогда до такого не опустится! Эта женщина — образец добродетели, эталон галлийской леди! На нее все ровняются! Даже моя мама считает, что леди Оберлинг идеальна во всём, а уж она в этом разбирается. Я даже всхлипнула от возмущения.

— Да ты спишь уже, — заметил Дамир. — Иди ложись. Ночь давно. Или со мной останешься?

— У меня своя комната есть, — пробормотала я, с трудом поднимаясь. — Доброй ночи, Дамир Всеславович.

Глава 24. Красный фонарь

— Бросай папку! — заорал Дамир, дергая меня за руку. — Не до нее сейчас!

— Ага, как же, — фыркнула я. — Я своей задницей ради нее рисковала!

— Ой, дура!

-

Глупо, как глупо получилось!

Мы прибыли в Аранск и сразу же узнали потрясающую новость: некий кнес Рыжаков спустил всё состояние в карты. Несмотря на то, что его ждал грандиозный скандал — несколько человек засвидетельствовало о том, что в игровом клубе он был с дамой, которая не являлась ему ни сестрой, ни супругой — кнес осмелился заявить, что его на самом деле опоили и ограбили. Он уверял, что никак не мог находиться в игровом клубе и уж точно не знает никаких темноволосых актрис Аранского музыкального театра.

Разумеется, мы сделали стойку — уж слишком часто Дамир встречал в бумагах эту фамилию — но дело кнеса Рыжакова хранилось уже в полицейском участке, а нас с позором выгнали оттуда, заявив, что столичное управление полицией подчиняется непосредственно Советнику по внутренней безопасности, а вовсе не какому-то кнесу Ольхову. Ничего более здравого, чем попросту украсть эти бумаги, нам в голову не пришло, тем более, что мы прекрасно знали, где они хранятся — в большом дубовом шкафу в архиве. Единственное окно архива выходило в маленький глухой переулок; оно было узким и недлинным — разве что мальчишка туда проникнет. Или худенькая девчонка. Дамир бы точно не пролез. Поэтому полезла я. Вскрыть шкаф было несложно, а вот вылезти обратно в окно, особенно когда в дверь ломятся полицейские — гораздо сложнее. Особенно, если твои бедра едва не застревают в узкой раме. Но самое скверное — меня узнали.

-

Дамир огляделся по сторонам и, радостно вскрикнув, рванул меня в сторону какого-то переулка. Я едва успевала перебирать ногами. Свернув к неказистой двери с изображением фонаря на красной табличке, он изо всех сил заколотил в нее. Открыли почти сразу: из странного дома выглянула довольно молодая женщина с кудрявыми черными волосами.

— Селестина, быстро, — отталкивает женщину в сторону Дамир. — Мне нужна помощь!

— Для тебя всё, что угодно, — уверенно отвечает холеная брюнетка. — Что надо делать?

— Это спрятать, да так, чтобы никто и никогда не нашел, — он сует женщине в руки папку. — Комнату, платье и парик!

Я вдруг понимаю, где нахожусь — я немало видела таких дам. И откровенно-фривольное платье, и ярко подведенные глаза, и завитые крашеные волосы, и какие-то усталые тусклые глаза — всё выдавало в женщине проститутку. И с возрастом я ошиблась, не разглядев под косметикой морщин: даме уже хорошо за сорок. Хозяйка — уверенная в себе и смелая.

— Как давно ты здесь? — мгновенно поняла его хозяйка дома утех. — Девочек позвать?

— Никаких девочек, я здесь инкогнито и уже час, как минимум!

Я едва успевала за бегущими людьми. Наконец женщина толкнула какую-то дверь, быстро зажгла свечу и кивнула в сторону огромной кровати, застеленной алым шелковым бельем.

— Собираешься поиграть в грязные игры? — спросила женщина, вытаскивая из шкафа черно-золотистое платье и лохматый белокурый парик. — Не думала, что ты такой извращенец. Бедный мальчик!

— Мальчик не бедный, — фыркнул Дамир. — И не мальчик. Степа, переодевайся. Игры закончились.

— Не буду! — вспыхнула я. — Ни за что!

Мужчина ласково погладил меня по щеке, склонясь к моему лицу:

— Рыбка моя, не время спорить. Обещаю, я сумею тебя защитить от всего мира. Тебя никто не обидит. Сделай, как я прошу, пожалуйста.

Как завороженная я смотрела в его серые, как штормовое небо, глаза.

— От всего мира? — прошептала я. — А кто защитит меня от тебя, Даромир? И от твоей жены?

Он прищурился и вдруг, схватив меня за ворот рубахи, резко развел руки в сторону, разрывая тонкую ткань. Я вскрикнула от ужаса, закрывая грудь.

— Помоги ей надеть платье и парик, — бросил сиятельный кнес своей подруге. — Да побыстрей.

В отличие от меня, у Селестины не было ни тени сомнений. Она быстро размотала повязку на груди, сдернула мои штаны и натянула через голову платье, сверх меры обнажавшее плечи и грудь. Доходило оно едва ли до середины лодыжек. Вместо рукавов были лишь бантики, на которых держался этот разврат. Женщина надела мне парик, совершенно скрывший мои стриженные волосы и сильно толкнула меня в спину. Я отлетела к кровати, на которой вальяжно развалился практически обнаженный Дамир.

— Вон пошла, — тихо сказал он женщине. — Иди прикрывай нас.

Он мгновенно исчезла, а Дамир потянул меня на себя. Я совершенно оцепенела, не веря, что всё это происходит со мной. Он усадил меня себе на бедра, так, что мои обнаженные колени оказались по обе стороны от его талии, а потом положил мои руки на свою грудь и прошептал:

— Девочка, сейчас сюда ворвутся те люди. Нам нужно их обмануть. Поверь, они гораздо охотнее поверят в то, что я развлекаюсь в борделе, чем в то, что мы с тобою ограбили полицейский участок. Ты ограбила, смею напомнить.

Какого беса, Стефа? Ты же об этом мечтала, разве нет? Сейчас самое время показать этому самоуверенному болвану, что такое — девушка из рода Браенг! Разве не мой отец всегда говорил, что Браенги — лучшие во всем?

В конце концов, он вообще мой муж! Я даже не сделаю ничего предрассудительного!

Склонилась над ним так низко, что чужие белые локоны с обеих сторон скрыли мое лицо, прижалась к его рту губами, скользнула ладонями по твердой мужской груди, вдруг ощущая его мурашки кончиками пальцев. Дамир не шевелился, позволяя мне его целовать — чуточку неуклюже, робко, мягко. А потом он провел руками по моим обнаженным бедрам, крепко прижал их к своему телу и подался мне навстречу, перехватывая инициативу. И начался совсем другой поцелуй: жаркий, влажный, будоражащий кровь. Я остро ощущала его возбуждение через тонкие кальсоны, подставляла шею и плечи обжигающим губам и, кажется, стонала в голос, когда он начал раскачивать меня на себе. Дамир шептал что-то непонятное между поцелуями, выдыхая мне в шею.

— Такая сладкая, — разобрала я. — Рыбка моя…

Я обхватила его за шею, притягивая к себе — мне нужны были его губы, его дыхание, его глухой стон и руки на обнаженной груди. Мы даже не заметили, как распахнулась дверь, и только стук ее об стену выдернул нас из хмельного угара. Кнес прижал меня к своей груди, закрывая от чужих взглядов, и застыл, уставившись на посетителей.

— Какого беса? — прорычал он. — Здесь закрытое заведение!

— Кнес Ольхов, вам придется пройти с нами, — сурово сказал незнакомый голос. — И ответить на несколько вопросов.

— Ага, спешу и падаю, — издевательски протянул Дамир. — А бумажки есть на арест? Вы вообще в курсе, что для ареста государева инспектора нужен приказ как минимум сиятельного кнеса? Подите в задницу!

— У нас есть бумага за подписью Даромира Ольшинского, — заявил голос.

— Ко-о-о-го-о-о? — обалдело спросил блондин. — А где вы его нашли? Он в отъезде!

— Не ваше дело, кнес, — ответил голос. — Одевайтесь.

— Что, и закончить не дадите? Я, между прочим, всю ночь оплатил! Деньги мне теперь кто вернет, Даромир Ольшинский? В чем меня вообще обвиняют?

— Вас пока ни в чем. А вот ваш секретарь — шпион и вор.

— Охренеть! — воскликнул Дамир, аккуратно снимая меня с себя и укутывая простыней, но словно случайно поворачивая так, чтобы ни у кого не осталось сомнений, что я женщина. — Никогда бы не подумал! Чей хоть шпион-то?

— Галлии, — неохотно ответил голос. — Но вы же понимаете, что об этом пока не стоит распространяться?

— А вы понимаете, что ворвавшись в, простите, бордель, вы сейчас прославили меня на весь Аранск? — спросил Дамир, натягивая штаны. — Поди потом докажи, что это не я — галлийский шпион!

Из-под завесы белых кудрей я взглянула на вошедших: впереди был невысокий коренастый мужчина с лицом как у бульдога, позади маячили два высоких гвардейца. Никого из них я не встречала, а значит, и они во мне Степана не признают. Но я всё равно повела плечом, как бы случайно сбрасывая покрывало с плеча, и зазывно улыбнулась.

— Ах, дорогой, — проворковала я. — Неужели ты предпочтешь мое общество каким-то мужланам? Они же не в твоем вкусе!

Дамир сердито засопел и, застегивая рубашку, склонился крепко поцеловать меня в губы и приподнять ткань повыше.

— Не скучай, рыбка, — шепнул он. — Я вернусь, и мы непременно завершим начатое. Дождись меня, я оплачу твое время.

— Заманчивое предложение, дорогой! Я буду ждать!

Прикоснуться к блондину не посмел никто, наоборот, гвардейцы посторонились, пропуская его. Я осталась одна в кровати дома утех, практически раздетая. Такого со мной еще не было. Пожалуй, ситуация забавная, вот только как из нее выпутаться, я не представляла. Степану на улицу не выйти, а Стефании вообще делать нечего в Аранске. Богиня, что-то слишком часто меня ищут в публичном доме — так и репутацию погубить недолго! Всё, что я могу сделать сейчас — это спокойно дожидаться Дамира. Он быстро разберётся, хотя бы потому, что приказ на его задержание явно липовый.

Я выпуталась из покрывал и натянула платье на грудь. Оно было пошито на женщину с выдающимися достоинствами и поэтому с меня просто сползало. А зеркало нашлось только на потолке — какая интересная задумка! Я задрала голову — в парике я выгляжу вполне женственно. Не Степан, далеко не Степан!

— Все живы? — заглянула в комнату хозяйка борделя. — Дамира увели? Тебя, я вижу, не признали?

— Я сама себя не признаю, — меланхолично ответила я. — У вас приличного платья нет?

— Приличного тут не бывает, — усмехнулась Селестина. — Но на твой размерчик найдется что-то более подходящее.

Она кинула на кровать совершенно закрытое платье — синее с белым воротничком. Такое я носила в монастыре. Платье было чистым, мне даже чуть узковато в груди. В принципе я могла понять, что этот наряд делает в борделе — соблазнять любителей юных монашек. Но почему оно непристойное? Разве что из-за ряда пуговок впереди, которые, наверное, интересно расстегивать.

На мой удивленный взгляд женщина хихикнула и потянула за шнурок на талии. Юбка с легким шелестом упала вниз. Забавно! Кое-как я приладила коварную юбку обратно и уселась на кровать: Дамир сказал — ждать, значит, буду ждать.

— Ты его любовница? — не удержала любопытства Селестина.

— А вы? — приподняла брови я.

— Нет, мы друзья, — несколько растерянно ответила женщина. — Даже не так. Я его вечная должница.

— А я писательница, — придумала на ходу легенду я. — Упросила Дамира немного показать мне преступный мир Славии, пишу книгу. Приключенческий роман.

— Ну да, а я катайский император, — фыркнула Селестина. — Ты совсем-то чушь не говори. Дамир не из тех, кто будет за собой бабу таскать просто для ее развлечения! Он серьезный человек и на такие глупости не ведется!

Я неопределенно пожала плечами. По сути я даже не солгала.

— Думайте что хотите, — равнодушно ответила я. — Но мы с ним не любовники.

— Пока не любовники, значит, — прищурилась женщина. — Если бы у него не было на тебя планов, ни за что бы он не стал с тобой возиться.

— Я не в его вкусе.

— У него нет вкуса, — ухмыльнулась Селестина. — Лишь бы сиськи были, а остальное не важно. Дамир известный ходок. Ни одну красивую бабу не пропустит.

Я закусила губу, нахмурившись — ой, как мне это не понравилось! Унизительно и больно, когда твой муж — ловелас. Люди ведь не меняются. Если он до свадьбы гуляет, то что помешает ему после свадьбы делать то же самое? Уж точно не я!

— У меня не то, чтобы были сиськи, — наконец, сказала я. — Скорее всего, я не подхожу под его стандарты.

А потом вдруг вспомнила, как жадно он меня целовал, и усомнилась. Нет, он не играл. Можно ли сыграть возбуждение и страсть?

— Нормальная у тебя грудь, не выдумывай, — строго сказала жрица любви. — И типаж у тебя хороший — пансионерка. Ольхов таких любит. Чтобы тоненькие и юные девочки.

— Прекратите! — закрыла я уши руками. — Знать об этом не хочу!

— Зря. Я бы тебя научила, как его завоевать! Он бы у тебя с рук ел!

— Зачем вам это нужно?

— Хочется прищучить засранца, — призналась Селестина с нервной усмешкой. — Стольким женщинам он голову заморочил! Пусть хоть раз бы покушал той же кашки. Ты идеально подходишь. Юная, хорошенькая, умненькая!

— Ладно, — сказала я. — Рассказывайте. Я бы очень хотела его, как вы выразились, прищучить!

— А ты в самом деле писательница? — недоверчиво поглядела на меня Селестина. — Про меня в книжке напишешь?

— Напишу, если пожелаете.

— Тогда слушай. Дамир не любит послушных девочек. Ему нравится, когда с ним спорят, но в меру. А еще его нужно удивлять, особенно в постели. Ты хоть знаешь, что происходит между мужчиной и женщиной?

— Гораздо больше, чем вы думаете, — сердито ответила я. — Я же говорю, что писательница. У меня будет книга про льенский дом утех. Я там с девочками разговаривала, они мне многое рассказали. И даже показали.

Селестина покачала головой:

— Ну и глупо, — грустно сказала она. — Лучше бы тебе Дамир всё показывал. Теперь, поди, противно тебе. Такие вещи лучше узнавать с любимым мужчиной.

— Ничего, — поджала я ноги и обхватила руками колени. — Зато я любопытная. С ним я не боюсь ничего пробовать.

Сказала и поняла, что это чистая правда. Дамир — это… ну, Дамир. Я ему доверяю абсолютно. Он обо мне больше, чем родной отец знает. Ему, кажется, можно рассказать всё, даже самое глупое, и он не будет осуждать. И да, я абсолютно серьезно готова с ним на любые эксперименты. Если уж я в полицейский участок полезла, то что говорить о постельных утехах?

Глава 25. Объяснение

Селестина поведала мне еще многое о том, что нравится моему нареченному супругу. Потом она рассказала и о себе. Ничего нового в ее истории не было: смерть родителей, безысходность, богатый любовник, у которого оказалась весьма неприятная привычка избивать свою пассию… Дамира она встретила на каком-то из званых вечеров, когда пыталась спрятаться от своего мучителя. Кнес Ольхов не раздумывая встал на защиту женщины, а потом дал ей убежище и денег, чтобы она могла начать новую жизнь. Впрочем, выбор Селестины, которую на самом деле звали, разумеется, не так, его разочаровал: женщину вполне устраивал ее способ заработка, и она вскорости сама организовала бордель. Из прошлого жрица любви, впрочем, извлекла ценный урок: ее «девочки» были в доме утех «Красный фонарь» в полной безопасности. Да и пользу она приносила немалую, пряча у себя документы и укрывая беглецов. А еще я уверена, что в таком месте девочки могли узнать у своих «гостей» немало тайн, которые доходили до сведения заинтересованного лица. Однако кнес Ольхов был не очень доволен таким положением дел и периодически упрекал Селестину за легкомыслие и некрасивый бизнес, принципиально отказываясь от всех предлагаемых услуг.

Я на месте Дамира тоже бы, пожалуй, огорчилась, если бы кто-то из моих беспризорников, которых я когда-то всеми силами пыталась вытолкнуть в лучшую жизнь, вернулся бы к воровству или попрошайничеству. Сейчас-то я понимала, что они и возвращались. Тот же Ларри — явно не последнее лицо в теневом мире Льена, а, может, и Галлии. Богиня, какой же я была наивной! Я всерьез думала, что можно подобрать на улице чумазого мальчишку, накормить его, дать чистую одежду и пристроить на работу в дом кого-то из знатных людей, и ребенок сразу же избавится от своих вредных привычек и начнет ходить в церковь по воскресеньям!

А я, как полная дура, передавала им гостинцы и, встречая на улице, интересовалась их делами! Был ли среди них хоть один, кто начал новую жизнь? Если бы хотя бы один — то все мои усилия не были бы тщетны! А женщины? Я до хрипоты спорила с дамами из борделя, доказывая, что можно жить по-другому! Что есть множество профессий, не таких унизительных, не таких разрушающих! Что я понимала в жизни — девочка-принцесса?

И всё же я ощущала себя свободной. Я и сейчас не пропаду, выживу одна — но ведь это только благодаря великолепному образованию, которое мне обеспечили родители. Родись я в другой семье — кто знает, как бы мне пришлось зарабатывать себе на жизнь! Разумеется, моя свобода была ограничена… в первую очередь, именно Дамиром, хоть он пока и не догадывался об этом.

Мне показалось, что несмотря на выказываемую сердечную благодарность, Селестина была здорово обижена кнеса Ольхова, в первую очередь — как женщина, которой пренебрегли. Кнес видел в ней не женщину и даже не друга, а скорее, агента. И она намеревалась мстить ему за равнодушие с моей помощью. А я внимательно впитывала ее слова, потому что цели у нас совпадали. Я хочу заполучить Дамира целиком, со всеми его потрохами: с ветренным сердцем, острым умом и ласковыми руками.

Из «Красного фонаря» я выходить боялась, уверенная, что Степана Градова ищут по всему Аранску. Вернувшийся под вечер следующего дня Дамир подтвердил мои опасения.

— Попали мы с тобой, Степка, — заявил он, плюхаясь на кровать и стягивая через голову рубаху. — Листовки с твоим портретом на каждом столбе. Фу, какая гадость эти полицейские участки! Весь провонял этими миазмами! И как назло, сменную одежду конфисковали. Вообще все мои вещи забрали для досмотра.

Я молча смотрела на него, хлопая глазами. C такого ракурса полуобнаженного мужчину я еще ни разу не видела. Широкие плечи, твердая грудь, поросшая золотистыми волосами — не как у оборотней, куда скромнее. Золотистая дорожка продолжалась и на животе, и ниже пупка. Спина с четко прорисовывающимися при каждом движении мышцами так и манила прикоснуться. Он засунул руки в карманы и уставился в окно, а я с интересом обнаружила, что на затылке волосы у него слегка кудрявятся. Что же, ему не нужно стричься, чтобы не быть похожим на девочку. Как будто за окном было что-то, кроме грязного переулка!

— Как тебя зовут? — повернул он голову ко мне.

Профиль у него был идеальный, золотистые ресницы чуть ли не сверкали в лучах опускающегося за горизонт солнца. Я поджала губы. Выдавать себя я не намеревалась.

— А тебя? — вопросом на вопрос ответила я. — Ты ведь тоже не Дамир, правда?

— И кто я?

— Даромир, старший сын государя Велеслава, разумеется.

Он сел на кровать рядом со мной и погладил мою щеку костяшками пальцев.

— Разумеется, — прошептал он. — Моя умная девочка, от кого ты бежишь?

— Это вас не касается, — отпрянула я.

— А если я пообещаю тебе защиту и безопасность?

— Дамир…

— Дар, называй меня Дар. Мне будет приятно.

— Дар, — попробовала на вкус я, словно никогда его так не называла в своих мыслях. — Это ничего не меняет.

Он вдруг протянул ко мне руки и, легко приподняв, затащил к себе на колени.

— Девочка, рыбка моя, — прошептал мужчина, стаскивая парик и гладя меня по волосам. — Ты мне очень нравишься. Доверься мне. Останься со мной, пожалуйста.

— В качестве кого? — холодно спросила я, застывая. — Секретаря вашего разыскивают, и лучше, чтобы он пропал. Свалите на него все прегрешения. Пусть полицейские ищут Степана по всей Славии.

— В качестве моей женщины, — тихо сказал Дамир.

— А жене вы что скажете? — с горечью усмехнулась я. — Прости, дорогая, у меня уже есть женщина? Или спустя два года отправите меня на заслуженный отдых? Кем я буду для вас? Для тебя, Дар? Временной любовницей? Этого слишком мало для меня!

— Не любовницей, а любимой, — поправил он. — Я обещаю, ты не пожалеешь. Ты будешь как жена.

— Серьезно? — я начала злиться. — Ты так уверенно обещаешь что-то неизвестной женщине! Ты, Даромир Ольшинский! На меня будут показывать пальцем! Шлюха государева сына, вы поглядите! Или ты будешь меня скрывать, приходя только по ночам?

— Ты делаешь мне больно, — тихо сказал Даромир, утыкаясь в мои волосы. — Прости, я тебя понимаю. Хочешь, я откажусь от брака?

— Да ну! — изумленно-насмешливо фыркнула я. — От династического? Разорвешь отношения с Галлией? Я бы на твоем месте так не рисковала! Войны захотелось? Ты, Даромир, не просто кнес, и даже не сиятельный кнес! Ты — государев сын! Ты не можешь позволить себе влюбиться в своего секретаря и сбежать с государевой службы!

— Будь она проклята, эта служба, — прошипел он, но я зажала ему рот руками.

— Не говори ничего, — попросила я. — Ты любишь свою работу. Ты живешь ей. Тебе нравится служить Славии: разве можешь ты отказаться от своей жизни ради женщины? Ведь не можешь, Дар!

— Я тебе совсем не нравлюсь? — с грустью спросил он. — Ни капельки?

Я глубоко вздохнула. Врать мне не хотелось, поэтому я просто поцеловала его в губы. Зря я, конечно, это сделала; он понял всё не так. Опрокинул на кровать, навалился всем телом, принялся целовать нос, губы, щеки, расстегивать пуговицы на платье. Я, не сопротивляясь, позволяла ему всё это — мне так хотелось быть любимой им, пусть даже вот так: в кровати аранского борделя. Но когда его жадные руки принялись сминать подол платья, обнажая мои бедра, я уперлась в его грудь, отталкивая. К его чести, он сразу всё понял, отстраняясь, хотя я видела, что он едва сдерживается. В отличие от меня. Голову мне не снесло, как в прошлый раз, наверное, потому, что я прекрасно понимала, что не могу себе позволить дойти до чего-то серьезного. Тем более что я уже знала, что буду делать. Знала и то, что он никуда от меня уже не денется.

Дар сидел на кровати, тяжело дыша. На его сильной загорелой спине блестела испарина. В свете вечернего солнца он казался весь вылепленным из золота: и волосы, и плечи, и нервно сжатые руки. Будто статуя древнего героя, будто картинка сказочного эльфа из детской книги.

— Прости, — тихо прошептал он. — Я подставил тебя. Надо подумать, что делать дальше. Тебе ведь надо где-то скрыться?

— Наверное, надо, — согласилась я.

— Я ведь догадываюсь, кто ты. С твоим происхождением можно и при дворе.

— И кто я? — с ужасом сжимаю я руки.

Неужели догадался? Он умный, он может!

— Ты из Оберлингов. Их много. Ты ведь родственница Вики, угадать нетрудно.

Я выдыхаю, не понимая, как этот умный мужчина мог так ошибиться. А ведь если бы вправду вычислил — то ли убил бы от злости, то ли давно уложил бы в постель. Не особо бы я и сопротивлялась!

— Вот что, — весело встряхнул он головой. — Я поговорю с матерью и попрошу взять тебя фрейлиной. Во дворце ты совершенно точно будешь в безопасности.

И так близко к тебе, правда? Ты сможешь увидеть меня в любое время. И у тебя будет целый два года, чтобы вскружить мне голову, не так ли? Ты ведь не из тех, кто легко сдается, Даромир?

— Спасибо, — складываю я руки на коленях. — Я буду очень тебе благодарна.

Дар улыбается с облегчением. Ему кажется, что он очень здорово придумал.

— Значит, так, — оживает он. — Я сейчас быстро во дворец, договорюсь с матерью и вернусь за тобой. Принесу тебе приличное платье и распоряжусь насчет покоев. Потерпи еще немного, рыбка моя.

— Хорошо, — мягко улыбаюсь я. — А ты уверен, что твоя мать не будет возражать?

— Уверен, — кивает Дамир, придирчиво обнюхивая рубаху и за неимением лучшего надевая ее. — Она прекрасная женщина, вы обязательно подружитесь.

Конечно, подружимся. Я в этом даже не сомневаюсь. Только чуть позже, чем ты думаешь, милый.

Дамир, загоревшись своим планом, убежал, пообещав вернуться как можно быстрее, а я поправила на себе платье, надела под него свои штаны и сапоги и отправилась искать выход, да не парадный. Нормальное платье, вполне приличное — если за завязки не дергать. А если кто-то и дернет — его ждет разочарование.

В коридорах борделя было очень весело: то и дело я натыкалась на лобзающиеся или хохочущие парочки. Снизу раздавались звуки музыки: похоже, здесь имеется целый оркестр. Схватив за руку первую же свободную девицу в коротком алом платье, совершенно не скрывавшем никаких прелестей, я потребовала вывести меня на улицу. Девица дернула плечами и послала меня туда, куда мне, как девственнице, было идти еще рано. Я прижала ее к стене и схватила за шею: с грубиянками церемониться не имело смысла, они по-хорошему не понимают.

— Мне нужно покинуть сие заведение и немедленно, — процедила я. — Быстро объяснила, как!

— Да иди ты! — выплюнула девица. — Вниз иди! Выход там! А мне некогда тебя провожать, помыться только успею и снова за работу! Будь оно всё проклято!

— Ты сама такую жизнь выбрала, так что не ной, — холодно ответила я.

— Ага, как будто у меня выбор был, — зло посмотрела на меня накрашенными глазами девушка. — Семью мою кто кормить будет, ты, что ли? Больно вы понимаете, чистенькие кнесинки, откуда деньги берутся!

— Как тебя зовут? — спросила я. — Хочешь выбраться отсюда?

— Бажена. А ты можешь мне помочь?

— Могу и помогу, — кивнула я. — Пойдем со мною, и я дам тебе работу.

Бажена внимательно поглядела на меня, отмечая и стрижку под мальчика, и явно местное платье, и кивнула. Она ухватила меня за руку и потащила за собой по коридору, ловко уворачиваясь от встречающихся парочек. Мы спустились по какой-то боковой лестнице, прошли через кухню и вышли на улицу. Под моими ногами вновь была булыжная мостовая, а над головой — голубое славское небо.

Глава 26 Возвращение

— Ты очень красивая, Стефания, — ласково улыбнулась мама, промокая глаза белоснежным кружевным платочком.

— Я или платье? — рассеянно спросила я, совершенно недовольная своим отражением.

Выглядела я… как принцесса. Воздушное белое платье, тончайшая талия (корсет затянули так, что я едва могла дышать, зато грудь при каждом вздохе колыхалась в низком декольте), расшитый бриллиантами лиф, прикрытые кружевом плечи… На чуть отросших темных волосах единственное украшение — венец Браенгов. Старинный артефакт рода, по преданию, приносил невесте счастье в браке. Поговаривали, что если невеста его наденет, а жених окажется недостоин ее, свадьба не состоится.

Столько раз женщин нашей семьи воровали, порой даже и со свадьбы, что я верила этой легенде. Но не опасалась ни капли: ни у кого не было такого защитника, как Кирьян Браенг. Мой отец никому и никогда не позволит меня обидеть. Признаться, я боялась совсем другого.

Во-первых, узнать в той нимфе, которая отражалась в зеркале, секретаря Степана было весьма затруднительно. Матушка постаралась на славу. Выщипанные брови, нежная, будто светящаяся изнутри, кожа, незаметно подкрашенные глаза, пухлые алые губы — я никогда не была столь красива. Дамир когда-то мне сказал, что ее величество Бригитта — красивейшая из женщин Галлии, а дочь ее — дурнушка. Что ж, сейчас назвать меня дурнушкой никто бы не осмелился. Богиня, сколько притираний извела на меня мать, добиваясь, чтобы с щек сошел вульгарный загар, а кожа стала нежной и бархатистой, как у младенца! Сколько кашиц из трав и магических шампуней втирала в мои волосы тетушка Милослава, дабы они отрасли хотя бы до плеч! И какого беса я, спрашивается, столько заплатила цирюльнику?

А во-вторых… Даромир Велеславович, несомненно, будет в ярости. Уж как он отбрыкивался от этого брака, как отговаривался! И про все посулы отцовские вспомнил, и про отсрочку обещанную, и на честь давил. Не хочет мой пресветлый кнес жениться. Полгода отец добивался исполнения его слова. Полгода я терпеливо жду бракосочетания и, что уж там, тоскую и молюсь за него пресветлой матери. Он называл меня рыбкой, и как рыбак, подцепил на крючок. Сердце мое принадлежит Даромиру.

— Платье — лишь оправа для бриллианта, — несколько пафосно сказала мама. — Ты гораздо прекраснее любого платья.

— Скажи об этом Даромиру, — хмуро ответила я. — Он за этим платьем едва ли меня разглядит. Для чего столько блеска?

— Ты единственная принцесса в Галлии, — сказала мама. — Приходится соответствовать.

Я попыталась грустно вздохнуть, но вместо печали получилось что-то зазывно-развратное, учитывая, как вздрогнула и напряглась моя грудь в вырезе, обычно весьма скромная. Гм, а от этого платья есть толк! Я попыталась чуточку подтянуть вырез, но это было совершенно бесполезно.

— Стефа, декольте такое и должно быть, — осторожно заметила мама.

— Меня оно смущает, — призналась я. — Все будут пялиться. Я не привыкла к таким нарядам. Я вообще к мужскому вниманию не привыкла. В монастыре мужчин не было, сама понимаешь.

Ее высочество покаянно опустила голову, как будто монастырь была ее идея, а не папина.

— Стефа, — робко сказала она. — А ты вообще знаешь, что происходит в супружеской спальне?

Я с ужасом посмотрела на нее. Как ответить? Скажу, что знаю — будет скандал. Скажу, что нет — лекция о благочестивом поведении.

— Только теоретически, — пробормотала я. — В монастыре такого не преподавали. Но мне Ви рассказывала, что это не страшно.

Мама поморщилась: хотя Аяз Кимак одевался по франкской моде, вел себя чрезвычайно учтиво, а вдобавок имел ценный дар и прекрасное образование, мама его считала дикарем и подобному родственнику была совершенно не рада.

— Главное, не кричи и не сопротивляйся, — наконец, сдалась ее высочество. — Твой муж, кажется, опытный мужчина и наверняка побережет тебя и подождет с супружеским долгом.

Теперь уже хмурилась я. Он-то, может, и подождет. А я бы предпочла не тянуть кота за хвост. И так кучу времени из-за его упрямства потеряли.

-

Убежать от Дамира оказалось на удивление просто. Помощь строптивой девицы пришлась весьма кстати. Она отлично знала столицу и мигом вывела меня по каким-то переулкам к дому торговца специями Ксандру Ковалю — одному из тех людей, кто периодически посылал моему отцу записочки со всякими глупостями. Господин Коваль, поняв, кто перед ним, шокирован не был, из чего я сделала вывод, что осведомитель он хороший и с отцом отношения поддерживает исправно. Благодаря его содействию я в тот же день уехала из Аранска прямиком в Галлию, домой. Бажена осталась у торговца ждать моего триумфального возвращения в Славию. Я обещала взять ее к себе горничной, а ее младшим братьям и сестрам — образование. У нее была еще больная мать, но тут уж всё, что я могла посоветовать — это разыскать Аяза Кимака. Возможно, он сможет ее вылечить. В целом Бажена показалась мне умной и сильной девушкой, которая действительно изо всех сил пыталась выжить.

Господин Коваль предоставил мне новые документы и подорожные — уже подписанные. Он меня ждал, хоть, возможно, и не столь рано. Я ж говорю — мало кто сможет перехитрить Кирьяна Браенга. Каким чудом мне вообще удалось сбежать? Сам ли отец позволил, или всё же я оказалась достаточно проворна?

Домой меня везли хоть и не под конвоем, но под неусыпным присмотром. В дилижансе, кроме меня, было всего два человека, и оба, я подозревала, были так или иначе связаны с ловчей службой. А я и не собиралась ничего вытворять. Просто ехала себе спокойно и отдыхала, что не нужно прятаться и скрываться. Всё же быть мужчиной очень утомительно. Женщине живется куда проще. Ей подают руку при выходе из кареты, укрывают зонтом от дождя и никто не ждет, что если у кареты сломается ось, женщина будет помогать ее чинить. Жалела я лишь об одном — интрига с овсяным дурманом пройдет мимо меня. Ничего, Дар умный, он справится. Будет ему, чем время скоротать до свадьбы.

Галлия была, как всегда, неприветлива. Первый месяц осени там обычно неласков. Проливные дожди, серое небо, на дорогах — грязь и лужи. Едва выглянет солнце, разгоняя тучи — тебя атакует мошка. На первой же станции пришлось купить плащ и завернуться в него. После дилижанса я пересела в карету службы безопасности, маленькую, но удобную.

Меня никто не встречал во дворце, словно я и не уезжала на четыре года и добрых три месяца. Никаких объятий или восторженных возгласов я и не ждала, но уж выйти навстречу — разве я этого не достойна? Слуги сообщили, что отец, как обычно, в отъезде, а ее высочество уже спит. Мне ничего не оставалось, как проследовать в свои комнаты, принять ванну и лечь роскошную постель с балдахином, от которой я совсем отвыкла.

Ночная сорочка оказалась мне узка в груди. Матушка всегда настаивала, что одежда, даже и для сна, должна подчеркивать изящество фигуры, облегать, льнуть к телу. Моя теперь льнула как-то очень сильно. Накинув шелковый пеньюар, я решительно отправилась в спальню ее высочества, намереваясь попросить у нее пару предметов гардероба.

Уже взявшись за ручку двери, я замерла в испуге: из комнаты доносились совершенно недвусмысленные звуки: стоны, вздохи и жаркий шепот. Кровь бросилась мне в голову, в глазах потемнело, меня охватил гнев. Как она смеет, замужняя женщина, приводить любовника прямо в супружескую спальню! Всякого я ожидала от матери, но не думала, что она способна на откровенную подлость! Некоторое время я сомневалась, не ворваться ли мне с криками «Неверная, как ты могла?», но это больше смахивало бы на дурную комедию. Кусая губы, я осталась в гостиной, повернув кресло так, чтобы видеть дверь спальни. Есть, конечно, шанс, что любовник покинет ее комнату через окно, но возраст у матушки уже не тот, чтобы творить подобные глупости, да и сложно представить, как мужчина, лезущий по стене, может снискать ее расположение.

Неслышно погасли маг-светильники, больше не замечая меня — они вообще бесшумные. В комнате было темно, только луна светила в окно — круглая как маг-светильник. Хорошо, что оборотневая кровь во мне слаба: я почти не реагирую на лунные причуды. Полнолуние или растущий месяц — мне совершенно безразлично. Я могу быть злой в любое время. В темноте мамина гостиная окрашивалась в глубокие синие тона — матушка любила всё снежно-белое или бледно-голубое. В ее комнатах — будто в зимнем царстве. Даже клавесин, который использовался здесь только для красоты (на нем стояло несколько статуэток и серебряный подсвечник) был покрыт белой эмалью, спрятавшей под собой благородное красное дерево. Белыми были ручки кресел, стол и стулья. Диван был оббит бледно-голубым муаром. Наверное, я тоже была в масть — в белой сорочке, в белом кружевном пеньюаре и сама бледная от гнева и волнения.

Очнулась от того, что кто-то подхватил меня на руки. Спросонья едва не произнесла имя Дамира — так привыкла, что в последние дни он единственный мужчина рядом со мною. Но, открыв глаза, увидела улыбающееся лицо отца — взъерошенного, помятого и такого родного!

— Проснулась, принцесса? — ласково сказал он, опуская меня на пол. — Ну ты и тяжелая! Забыл уже, что моя маленькая девочка выросла.

Где-то рядом хмыкнула мать, а потом прижалась к его плечу так тесно, и столько нежности было в этом простом движении, что я мгновенно поняла, с кем она была в спальне.

— А мне сказали, что тебя нет, — промямлила я, отчаянно стыдясь своих мыслей.

— А я есть, — веско ответил лорд Браенг. — Иди спать, малыш. Завтра поговорим.

-

Свадьбу мою решили играть в Славии — не потому, что это было уместнее, а потому, что Даромир заявил, что вовсе никуда не поедет. Отец заметил, что Ольшинский похож на обиженного мальчишку и ведет себя совершенно недостойно государева сына. Я только улыбалась — он порой бывает упрям. Приехавшая на свадьбу кузина Виктория хмурилась, а ее красивый степной муж шутил, что свадьба без украденной невесты и не свадьба вовсе. Отцу его насмешки очень нравились, и он смеялся вместе с Аязом.

Нас поселили в северном крыле государева дворца. Когда-то давно здесь была женская половина. Приехавшая с нами бабушка Юлианна расхаживала по комнатам королевой-матерью, хотя была всего лишь одной из наложниц деда Даромира. Бабка мне нравилась — она была несгибаемо упряма и при этом очень ядовита. Государь Велеслав, зашедший нас поприветствовать, увидев Юлианну, поменялся в лице и довольно быстро сбежал.

— Слабак, — прокомментировала бабушка. — Годы его не пощадили. Помню, когда он отцовский гарем разгонял, был гораздо смелее.

Мне государь не показался старым. Напротив, это был красивый крупный мужчина с львиной головой и умными глазами. Дар очень похож на отца и статью, и мастью, но кажется менее замороженным, что ли. Наверное, только так и можно править — постоянно держа себя в руках. Дядюшка Эстебан, король Галлийский, такая же мороженная рыбина.

Государыня Славии показалась более живой. Дар был прав — мы с его матушкой чрезвычайно понравились друг другу. Женщина она крупная и веселая, с моей матерью или с королевой галлийской рядом ее не поставишь. Нет в ней ни манерности, ни жеманства, а юмор у нее грубоват и шутки приличными не назовешь. Понятно, в кого Дар такой ершистый. Однако на людях государыня кардинально меняется. Удивительное дело, какой она могла быть величественной, когда хотела!

Глава 27. Свадебный пир

Большую часть времени, остававшегося до свадьбы, я находилась в одиночестве — видимо, мне следовало проникнуться моим положением. Компанию мне составляла личная служанка Бажена (какое удивление было на ее лице, когда она поняла, кто я!) и Виктория с Аязом. Моя кузина прибыла в государев дворец в тот же день, что и я, и развлекала меня даже тогда, когда полагалось поститься и грустить.

Святозара Ольшинская, видимо, хорошо знала Аяза — с ним она болтала, как с близким человеком. Виктория удостоилась ее похвалы, а меня она назвала бледной поганкой и посоветовала хорошо кушать. Не знаю, какая из нее государыня, но свекровь получится замечательная.

Накануне свадьбы надлежало поститься, но я наотрез отказалась следовать этой глупой традиции, а теперь жалела. Затянутый корсет был так туг, что если бы была возможность повернуть время вспять, я бы голодала не меньше недели, потому что дышать было совершенно невозможно. Надеюсь только, что я не сомлею прямо в храме. Свадьба в середине весны и без того нарушала всяческие традиции, но что поделаешь, если Даромир был таким упрямым! К тому же погода даже и теплой Славии совсем не радовала — на улице лил дождь, от которого совершенно не спасал длинный суконный плащ. Если я грохнусь в обморок на церемонии принесения клятв, боюсь, слухи поползут самые нелепые.

Я медленно и степенно скользила по скользким мраморным полам государева дворца в сторону выхода — с идеально прямой спиной и в длинном платье быстро передвигаться было невозможно. Рядом со мной была только Виктория — остальные ждали уже в дворцовом храме. По традиции я должна была идти одна и в идеале несколько часов. Но поскольку всё и так пошло наперекосяк из-за упрямства Даромира, мы со Святозарой решили, что нет смысла придираться к мелочам.

— У тебя хотя бы свадьба есть, — ворчала Виктория себе под нос. — Тебя не украли, это нечестно! Ты не настоящий Браенг!

— Завидуй молча, — фыркнула я. — Зато твой тебя любит. А мой больше полугода от свадьбы отпинывался.

— Сама дура, — не осталась в долгу кузина. — Вы же клятвы настоящие приносили. Переспала бы с ним и дело с концом.

— И что бы я делала с брачными метками? — вздохнула я, понимая, что нужно было так и поступить. — Не полагается принцессе выходить замуж уже со знаками на ладони. Не поймут.

— В храме, — проныла Виктория. — С настоящим жрецом! В свадебном платье! Я тебе страшно завидую.

Я остановилась и внимательно поглядела на кузину, у которой уже начали дрожать губы. Она действительно собиралась разрыдаться. А давно ли у нее такие круглые щечки и очаровательные ямочки? Мы же всегда были с ней похожи до такой степени, что нас порой путали.

— Ты не беременна случайно? — спросила я прямо. — Слишком уж ты чувствительная!

Хорошенький ротик Виктории приоткрылся, а глаза расширились.

— Беременна, — прошептала она испуганно. — Только умоляю, Аязу не говори! Он будет в ярости!

— Почему? — удивилась я, деревянно разворачиваясь к ней всем корпусом. — Он не любит детей?

— Лили он очень любит, — грустно ответила Ви. — Но роды были страшные, он едва смог меня спасти и теперь боится, что потеряет меня.

— А ты сделала по-своему? — удивилась я. — А теперь рассчитываешь, что он не заметит, что ли? А потом так: милый, я, кажется, рожаю?

— Случайно получилось, — буркнула Виктория, покраснев и нахмурив брови. — А Аяз пусть пока подышит спокойно. Да и врач он, быстро догадается.

— Поздравляю тогда, — кивнула я, продолжая свое движение. — Плащ мой давай. А то вцепилась как в свой собственный!

Кузина, хихикнув, накинула мне на плечи тяжелый плащ, натянула мне капюшон и распахнула парадную дверь; мы смело шагнули в изливающуюся с небес воду. Пройти здесь всего ничего — несколько десятков шагов, но сделать это, когда перед лицом стоит сплошная стена дождя, совсем нелегко. Впрочем, я вдруг вспомнила, что воздушник, и, взмахнув рукой, прогнала дождь ветром. В изящных туфельках на тонкой подошве пробежала по двору, залитому водой до самых лодыжек, наплевав на корсет и длинную юбку — ноги мгновенно промокли насквозь.

Храм, а точнее часовня Пресветлой Матери, создательницы всего сущего, был небольшой, семейный. Его и строили для того, чтобы кто-то из государевой семьи мог уединиться в молитве. Полагаю, часовня почти всегда пустовала, в Славии не слишком религиозный народ. Тут и монастырей гораздо меньше, чем в Галлии. Впрочем, богиня не требует особого внимания — она своих детей создала и отправила в свободное плавание. Если по каждой мелочи ее беспокоить — она может не услышать того, кто действительно в ней нуждается. Оттого и службы проводятся только по большим праздникам. Даже свадьбы совершают не только жрецы, но и правители, и кнесы, и судьи. Жрецы обычно женят или тех, кто сбежал от родительской воли, или очень знатных людей. Как нас с Даромиром.

В маленькой часовне было довольно тесно, хотя и собрались только самые близкие: мои родители, бабушка, лорд и леди Оберлинг, Аяз и Виктория и семья Даромира: мать, отец и брат. Тем не менее, проход к алтарю, где уже виднелась массивная фигура моего мужа, был узок. Я шла, задевая стоящих по обе сторону людей широкой мокрой едва ли не до колен юбкой. Дар даже не взглянул в мою сторону и стандартные клятвы повторял за жрецом скучным равнодушным голосом. Вот это я понимаю — выдержка! Если сказал, что не хочет жениться, то и не притворяется. На самом деле, конечно, он вел себя безобразно: я ожидала от человека его статуса большей вежливости. Я, может, тоже не рвусь замуж… хотя неправда, рвусь. И поэтому клятвы произношу спокойно и звонко.

То, что происходит дальше, я помню смутно. Вот Дар клюнул меня в губы, зажмурившись и даже не пытаясь рассмотреть мое лицо. Не узнал. В часовне очень душно, у меня кружится голова. Я жадно хватаю губами воздух, думая только об одном: как бы не потерять сознание. Оттого и на локоть Даромира опираюсь словно по привычке, и вообще едва не падаю. Он практически тащит меня на себе: куда — мне уже неважно. Только бы закончился этот фарс! Проклятое платье!

Вот я обнаруживаю себя сидящей за праздничным столом. Рядом со мной сидит мой супруг и старательно надирается, постоянно наполняя немаленький кубок. Меня внезапно охватывает ярость: это хорошо, что я его знаю и даже, о ужас — в него влюблена! А если бы мы встретились впервые? Я бы уже сходила с ума от отчаяния! Этот мужчина ведет себя недостойно своего возраста и статуса. Да и вообще — недостойно мужчины! И я не буду терпеть такое отношение к себе. В конце концов, мне за него стыдно.

— Вы крайне невежливы для государева сына, Дамир Всеславович, — прошипела я, склонившись к его уху. — И очень невнимательны. Для человека вашей службы это может быть смертельно опасно.

Медленно, очень медленно он поворачивает ко мне голову: я успеваю сто раз пожалеть о своих словах. Крепко сжав челюсти, так что желваки гуляют на скулах, он оглядывает меня с ног до головы потемневшими глазами, оскорбительно долго задерживая взгляд на декольте. В его глазах бешеная злость — не того я ожидала. Внезапно с гудением вспыхивают свечи, мгновенно сгорая и опадая на белоснежную скатерть даже не воском — пеплом. Больше всего мне хочется сейчас спрятаться под стол или убежать, но я даже пошевелиться не могу от этого злобного взгляда.

Мой супруг вдруг резко поднимается, отчего его стул с грохотом падает на пол, пребольно хватает меня за локоть и громко заявляет собравшимся гостям:

— Господа, согласно традициям, молодожены проведут этот вечер наедине! Ешьте, пейте, веселитесь, чтобы и наша жизнь была сладкой!

Никто, разумеется, не понял, что произошло, но все сделали вид, что так и должно было быть. Раздались приветственные крики и звон кубков.

Даромир тащил меня за руку так быстро, что я едва успевала перебирать ногами. В конце концов, меня это взбесило, и на лестнице я сильно толкнула его порывом ветра, вырывая свою руку.

— Вы делаете мне больно, — надменно заявила я. — Я в состоянии идти сама!

Мужчина оскалился, даже не удосужив ответить, а потом подхватил меня, закинул на плечо и понес вверх по ступеням. Это было постыдно и неприятно, но кричать я не посмела. Здесь полно слуг — судачить будут! Пусть лучше думают, что ему не терпится оказаться со мной наедине, чем поймут, что происходит на самом деле!

Я всегда знала, что мой блондин — физически сильный мужчина, но и не подозревала, что мне выпадет честь в этом убедиться. Мне и смешно, и страшно, и волнительно — что сейчас будет? Что вообще на него нашло? Даромир легко взлетел по ступеням, а их немало, вихрем пронесся по коридору и скинул меня с плеча на пол спальни. Ой-ей! Неужели?..

Увы, мои надежды не оправдались. Он вовсе не собирался предаваться супружескими радостями. Проклятый корсет и многослойные юбки стесняли мои движения и не давали подняться — во всяком случае, в меру изящно, — поэтому я сидела на полу и смотрела на него снизу вверх. Мне вдруг показалось, что вся эта ситуация, и раздувающиеся в гневе ноздри моего супруга, и моя глупая поза, и неудобное платье — ужасно весело. Я прикусила щеку изнутри, стараясь не рассмеяться, но он хорошо изучил мой нрав.

— Ты считаешь, что это смешно? — яростно спросил Даромир, сжимая кулаки.

— Очень, — хихикнула, всё же не удержавшись, я. — А вы так не думаете? Полно злиться, Дамир Всеславович! Помогите лучше мне снять корсет, пока я не задохнулась!

— Ты! — выдохнул сквозь зубы он. — Ты! Лживая дрянь!

Он лихо развернулся на каблуках и выскочил из комнаты, грохнув дверью так, что косяки вздрогнули. Я удивленно смотрела ему вслед — и что это сейчас было? Куда он собрался? Где моя брачная ночь?

Глава 28. Есть ли жизнь после свадьбы

Встать удалось с трудом — хорошо, что Дар сбежал. Сначала пришлось извернуться на четвереньки и так подползти к кровати, и уже, хватившись вдруг ослабевшими пальцами за скользкое покрывало, подниматься. Спальня, куда меня принес супруг, была явно мужская: об этом говорил и сизый ковер на полу, и темно-голубое, почти синее покрывало на постели, и портьеры ему в тон. Стены окрашены в ровный серый цвет, потолок снежно-белый — мне, привыкшей к картинам звездного неба над кроватью, непривычно и странно. Зачем же он принес меня в свою спальню — с тем, чтобы трусливо покинуть меня? А кто теперь расшнурует мне этот клятый корсет?

Звать служанку я боюсь — судачить будут. Впрочем, после демарша Даромира сплетен всё равно не оберешься, да и знаки на ладонях завтра поутру у меня никто не увидит. Я осторожно выглянула в коридор: пустота. Как же здесь вызывают слуг? Мне срочно нужно снять платье, а самостоятельно сделать это невозможно. Наконец я узрела спасительный шнурок на стене и судорожно дернула. Через пару минут в спальню осторожно заглянул пожилой мужчина в ливрее и изумленно поглядел на меня.

— Мне нужна моя горничная, — устало сказала я. — Ее зовут Бажена. Позовите ее, пожалуйста.

— Да, конечно, ваше высочество.

Я подошла к окну, с любопытством отодвигая портьеру: на дворе смеркалось, дождь закончился. Какое свинство!

— Госпожа? — растерянно спрашивает появившаяся девушка. — А почему вы здесь, а не на пиру? А где ваш супруг?

— Не твое дело, — ровно отвечаю я. — Помоги мне снять платье.

Мне совершенно не хочется обсуждать случившееся с горничной: это, в конце концов, просто недопустимо! Прислуга может стать доверенным лицом, но близкой подругой — никогда. Я ей не ровня и ровней не буду. Пожалуй, это единственное из правил приличия, которое удалось вдолбить в мою голову матушке. Много раз я убеждалась в этой истине: ни одна из служанок не удержалась от того, чтобы поделиться моими секретами с посторонними людьми.

Бажена ловко расшнуровывает корсет, помогая мне раздеться. Губы у нее поджаты — обиделась. Что ж, я не забыла, где я ее нашла. Девушка любит деньги и не слишком обременена моралью, а это значит, что вопросы моей супружеской жизни — табу. К тому же я не так хорошо ее знаю, чтобы доверять.

— Иди к себе, — устало отсылаю я ее. — Придешь завтра, поможешь одеться.

Заманчивую мысль о том, чтобы разыскать кузину Ви, я отбрасываю почти сразу. Во-первых, ей всё равно нельзя пить, а во-вторых — жалости я не хочу. И ее драгоценного супруга обсуждать тоже не хочу. Я и без того поняла, что у них любовь и лад. Вот и пусть ладят и любятся — пока он не понял ее секрет.

-

Замужняя жизнь мне категорически не нравилась. Родителям я, разумеется, с улыбкой наврала, что мы с Даром поговорили и решили получше узнать друг друга, а до того времени брачную ночь отложить. Мама улыбалась, отец, который прекрасно знал, где я пропадала целое лето, хмурился. Но я сразу ему сказала, что разберусь сама — а его ждет Галлия и царящие там интриги.

На третий день моего «счастливого» замужества родня собралась домой, а следом за ними покинули дворец и Виктория с Аязом — жаль. Ви — моя единственная подруга. Хотя она и обещала писать как можно чаще, это не заменит живое общение. Я, пожалуй, чувствовала свою вину перед супругом, хотя и не понимала, что вообще происходит. Даромир избегал меня столь старательно, что буквально сбегал прочь, завидев меня в конце коридора.

Было тоскливо и скучно. И очень-очень стыдно. Я ощущала себя просто бедной родственницей, которую никто не ждал. Если это его месть за мой побег — то это просто гнусно. Я хотела поговорить, объяснится, устроить скандал, наконец — но обнаружила, что Дар в отъезде. Пришлось запастись терпением. Здесь хотя бы библиотека есть, и государыня — отличный собеседник.

Святозара — женщина грозная. Передвигается она по дворцу аки ладья по реке, а за ней обычно следует стайка дам — горничные, камеристки и просто фрейлины. Она и мне пыталась свиту составить, но я наотрез отказалась, предпочитая проводить время в своих покоях или в саду с книгой. И без того тут слишком много людей: в коридоре и на выходах гвардейцы, постоянно ходят всякие кнесы, советники и прочие личности. Мне отвели спальню в бывшем женском крыле, за что я была искренне благодарна государыне. Здесь светло и покойно: пустые гулкие залы со сводчатыми потолками, свой двор с фонтаном, цветником и даже качелями, спрятанный от прочих сооружений высокой глухой стеной. Мне рассказали, что раньше тут жили наложницы, а потом комнаты долго пустовали — дворец гораздо больше, чем нужно, — пока их не занял Даромир.

Моя спальня находится далеко от его покоев, где у него и кабинет, и приемная имеется. У Дара есть даже своя бальная зала, которой он, впрочем, пользуется редко. Говорят, в прежние времена любил покутить, закатывал шумные пьянки, но пару лет как остепенился и теперь только разными расследованиями занимается, что у него очень хорошо выходит.

Госпоже Святозаре, впрочем, это не нравится. Она предпочла бы, чтобы старший сын был поближе к дому.

— Опасными делами он занимается, Стефания, — вздыхала она, сидя на жалобно скрипящих качелях. — Сердце за него неспокойно. Вот в кого он такой неугомонный пошел? Володька у меня другой. Он всё больше за книгами сидит.

Младшего принца, Володимира, я пару раз встречала в библиотеке. Он мне не очень понравился: вечно зыркал недобро и что-то бурчал себе под нос. Я на всякий случай старалась его избегать, посылая наперед Бажену — если пусто в библиотеке, то и я схожу за книгой. К слову, горничную свою я предупредила, чтобы вела себя смирно и достойно, меня не позорила. Коли ее воля будет шашни с мужчинами крутить, так делать это скрытно и никаких скандалов не устраивать. Не знаю, вняла ли она мне, но жалоб на нее не было, хотя порой по ее довольному виду я понимала: от мужчины крадется.

— Всё-таки зря вы за него замуж пошли, — неожиданно заявила мне Бажена, заплетая волосы. — Не стоит он вас. Седмица целая уже миновала, а он ни разу к вам спальню не пришел.

— Не тебе моего мужа обсуждать, — холодно ответила я, глядя на свое отражение.

— А вы знаете, что Даромир отказывался жениться и даже сговорился с Володимиром, чтобы он вас вместо него в жены взял?

— Ты-то откуда знаешь?

— Слуги говорят.

— Распущенные здесь слуги. В Галлии бы их за сплетни выдрали.

— А что, прислуга — не люди, что ли? — справедливо возмутилась Бажена. — Мы ведь такие же, как вы! Так же дышим, влюбляемся, спим… Отчего бы нам и не поговорить?

— Поговорить можно, — вздыхаю я. — Только о своей жизни. Зачем чужую обсуждать, не понимаю?

— Так нет ее, своей-то жизни! — воскликнула горничная. — У слуг ведь личные отношения не приветствуются!

— Как будто тебя это останавливает. И нет, я не ругаюсь. Ты молодец, не потерялась здесь.

"Как я" — буквально повисло в воздухе.

Немного помявшись, я все же задала вопрос, который вовсе задавать не следовало:

— А что еще говорят обо мне и Даромире?

— Что он предпочитает опытных женщин, а не девочек сразу после пансионата, — неуверенно отвечает Бажена. — А вот Володимир, говорят, от вас с ума сходит…

— Плевать мне на Володимира. Мой супруг — Даромир. Опытных, говоришь? Ну, приедет он — я с ним поговорю.

— Так он еще вчера приехал, госпожа. А вы не знали разве?

Я вышла во дворик к фонтану, отослав Бажену прочь. Как всё нелепо получается! Зачем же мне такой брак? Поговорю с ним, непременно поговорю! Хватит уже прятаться! Меток нет — разойдемся по-хорошему. Не сложилось, так не сложилось.

Обед мне обычно приносили в мои покои, я одна отчаянно стеснялась выходить на обед вместе с государевой семьей. Но сегодня мне пищу и видеть не хотелось. Так и унесли почти не тронутую. Решено! Я иду к Дару — пусть мне лично все свои претензии в лицо выскажет!

Подхватила юбки и, чеканя шаг, как делал это Степан, отправилась в комнаты супруга. Я знала, где они находятся — я здесь всё обошла уже.

В кабинете пусто — надо заглянуть в личные покои. Уже влетев в гостиную, я замедляю шаг, услышав голоса. Он не один. С женщиной? Дыхание сбивается, руки сами собой сжимаются в кулаки. Я подкралась ближе к бело-золотым чуть приоткрытым дверям и прислушалась.

— Ваше высочество, — услышала я тонкий и сладкий голосок Бажены. — Позвольте вам помочь.

— Что это ты задумала? — довольно грубо ответил ей Даромир.

Из комнаты слышна возня и шелест одежды. Ногти впиваются в мои ладони, немного отрезвляя. В голове холодно и пусто.

— Пошла вон, — фыркает мой муж. — Дура!

— Но ведь вы горячий мужчина! — не унимается моя бывшая подруга. — Все знают, что жена вас не интересует как женщина! Разве вы не хотите снять напряжение… выпустить пар?

— А почему ты думаешь, что ты меня интересуешь? — удивляется Дар. — Бывшая гулящая девка!

— Я здорова, если вас это волнует, — мягко говорит Бажена, шурша юбкой — или чем она там могла шуршать. — И знаю множество способов сделать мужчине хорошо! Не то, что ваша холодная жена. Чем может вас заинтересовать этот ребенок? Я ведь понимаю, что у вас просто не стоит на маленькую девочку, вам нужна опытная женщина!

Мне ужасно захотелось посмотреть, что эта «опытная» гадина предлагает моему супругу, и я осторожно приоткрыла дверь. Бажена стояла у ног Дара на коленях уже полураздетая и преданно смотрела ему в лицо, скользя ладонью по мужской ноге. Она когда-то успела сбросить верхнее платье, оставшись лишь в корсаже, панталонах и чулках, и фигура у нее действительно была великолепна. Даромир, разглядывая ее с явным интересом, медленно опустил руку на ее темные волосы, зарываясь в них пальцами. Я задержала дыхание, до вкуса крови закусив губу, а он вдруг сгреб ее роскошную шевелюру в кулак и поволок женщину к выходу. Я едва успела отскочить в сторону.

Дар вышвырнул Бажену из своей спальни и рявкнул:

— Чтобы я еще на всякие объедки смотрел? Не бывать этому! Увижу еще раз во дворце — придушу как цыпленка!

И уже заметив меня, мягко кивнул:

— Ваше высочество, советую вам пересмотреть свое окружение.

Бажена, увидев меня, резко побледнела. Я же, не обращая внимания на ее всхлипы, шагнула вслед за мужем. Он обернулся и поглядел на меня: странно поглядел, пристально, с ног до головы пробежавшись взглядом.

— Простите, Стефания, — сказал он. — Я занят сейчас.

Я смотрела на него, не отрываясь, все слова вылетели из головы. Дар вдруг вздрогнул всем телом, сделал шаг назад и отвернулся. Я, забывая о свидетельнице, шатнулась вслед, а потом вскинула голову: не я начала эту войну — не мне и капитулировать! Сделала реверанс, подобрала с пола брошенное Баженой платье и вышла из его покоев.

Злость и неловкость сорвала на горничной, швырнув в нее одежду:

— Чтобы через час тебя во дворце не было, — резко сказала я. — Собирай вещи и беги как можно быстрее.

Я ненавидела ее за то, что она осмелилась прикоснуться к моему мужчине, что предала мое доверие, что испугала меня… Даромир любил женщин, я это знала. Но сегодня он показал себя с наилучшей стороны, и я была почти счастлива. Почти — но предательство Бажены, которую я искренне считала своей подругой, больно ударило меня. Вот и делай добро! А ведь я нашла лекаря для ее матери, оплатила обучение брату и сама Бажена ни в чем не нуждалась. Я еще, дура набитая, ей хотела жениха хорошего найти и приданое дать! Я ведь ее полюбила, как сестру, которой у меня никогда не было!

Бажена поглядела на меня презрительно, вскинула голову и, собрав свои вещи, гордо удалилась. Я прислонилась к стене, обхватив себя руками. Губы дрожали. Теперь я осталась здесь совсем одна. Косые взгляды слуг, насмешливые шепотки за спиной, порой и игнорирование моих приказов — мой супруг хотел сделать мне больно и преуспел. Его месть удалась! Мне было одиноко и страшно. Если вчера я могла разделить беседу хотя бы с Баженой, то отныне мне остается только запереться в своих покоях. Это хуже монастыря, хуже тюрьмы!

За моей спиной раздались мягкие шаги, которые я уже научилась узнавать. На плечи легли мужские ладони.

— Прости за эту сцену, — раздался голос Даромира. Невероятно! Он — и просит прощения? — Если бы я знал, что ты тут, я был бы мягче.

— Всё в порядке, — прошептала я только потому, что он ждал какого-то ответа.

Шевельнуться я боялась, понимая, что со дня бракосочетания мы впервые стояли так близко. Сердце отчаянно заколотилось.

— Я рад, что всё в порядке, — ровно ответил Дар, а потом внезапно сжал мои плечи и прильнул горячими губами к шее.

Я вздрогнула всем телом, оборачиваясь — но он уже отпустил меня и быстро отошел. И, тем не менее, мне этого знака более, чем достаточно, чтобы мрачные сомнения исчезли.

Глава 29. Конкуренция

— Здравствуйте, Талли, — мило улыбаюсь я секретарю Даромира Ольшинского. — Вы поправились?

Русоволосый молодой человек в тонких очках, с острой рыжеватой бородкой и щегольском светлом костюме испуганно вздрагивает и смотрит на меня с недоумением.

— Ваше высочество? Я могу вам чем-нибудь помочь?

В кабинете Даромира знакомая картина: на столе три кучки корреспонденции, а секретарь с замученным видом трясет кистью руки. Бедняга! А ведь, скорее всего, у него целый список задач.

— Дамир… Даромир Велеславович у себя? — на всякий случай уточняю я.

Как будто мне не доложила новая горничная, что его высочество отбыл по делам на несколько дней!

— Слава богине, нет! — выдыхает Талли и смущенно улыбается. — Ох, извините!

— Измучил он вас?

— Не то слово! — очевидно, у бедняги накипело, потому что из его вдруг вырывается поток жалоб. — Я, оказывается, совершенно некомпетентен. Вот Степан был идеальным секретарём, а я так — копуша и мямля. Ну еще бы галлийский шпион не был более расторопен! Его же сам Браенг обучал. Ох, простите, ваше высочество! А впрочем — я всё равно увольняюсь. Так что можете не прощать!

Я засмеялась: Талли выглядел уж очень воинственно. Он нахмурился и гневно сдернул очки, кажется, собираясь наговорить мне гадостей, но я не позволила.

— Меня тоже обучал Кирьян Браенг, — успокаивающе сказала я. — Пока Дара нет, я помогу с корреспонденцией. Если бы вы знали, как утомительно быть принцессой! И не спорьте — это приказ!

— Глупости, — хладнокровно ответил юноша. — Вы меня не заставите!

— Я и не собираюсь, — пожала плечами я. — Идите-идите! Я тогда сама со всем разберусь.

И нагло оттолкнув его, уселась за стол и потянулась к правой пачке писем — той, где ответы нужны были чисто формальные.

— Не трогайте! — взвизгнул секретарь. — Это секретная информация!

— И что ты мне сделаешь? — нагло ухмыльнулась я, откидываясь на спинку стула и вскрывая первый конверт. — Стражу позовешь? Вперед, мальчик!

— Я не мальчик!

— Вот как? Ты девочка? А Дар знает? — я безжалостно издевалась над Талли.

Юноша вспыхнул и злобно посмотрел на меня, а потом прищурился.

— Вам доказать, что я не девочка? — вскинул он брови и потянулся к пуговицам брюк. — Я могу.

Милый наивный мальчик! Я таких, как он, на завтрак с детства ела.

— Докажи, — кивнула я. — Ну что же ты замер? Я жду!

— Ваше высочество, — после некоторого молчания вздохнул Талли. — Кажется, я теперь понимаю, отчего Даромир Велеславович так не хотел жениться.

Я негодующе выпрямилась, взглянула на его подрагивающие губы и хитрые глаза и расхохоталась.

— Туше, Талли! Неси еще один стул. Я вижу, что мы подружимся.

К счастью, секретарь действительно не похож на девочку, иначе я бы непременно настояла на проверке. У него бородка, кадык и голос абсолютно мужской. И даже красавчиком его назвать сложно: длинный нос «уточкой» и припухлые щеки делают его в лучшем случае миловидным. На вид ему не больше, чем мне, хотя держится Талли вполне уверено.

Я верчу в пальцах ручку — мою личную ручку, между прочим, которую господин Ольшинский нагло присвоил себе, — достаю из стопки лист гербовой бумаги. Юноша приволок еще один стул и пристроился сбоку стола, внимательно наблюдая, как я пишу ответ на просьбу купца Сметанина о высочайшем рассмотрении дела. Я прекрасно помню о том, что этот торговец скупал спитой чай в трактирах и ресторанах Славска, сушил его, паковал в бумагу и продавал проезжающим крестьянам. А поскольку местный судья был его двоюродным братом, ни одна жалоба против Сметанина не была рассмотрена. В лучших традициях лорда Браенга я даю согласие на аудиенцию у государева сына Даромира, обещая беспристрастное рассмотрение дела, а заодно приглашаю и того самого судью.

— Вы уверены? — не выдерживает Талли. — А вдруг Даромир будет против?

— Когда это Дар упускал возможность поиздеваться над людской глупостью? — удивляюсь я. — Он же сам этого купца на чистую воду вывел!

Секретарь вдруг выхватывает у меня бумагу, с ужасом вглядываясь в ровные строчки, и поднимает на меня безумные глаза.

— Это вы! — возмущенно тыкает в меня пальцем он. — Вы!

— Я, — соглашаюсь мирно: с сумасшедшими вовсе не стоит спорить.

— Я знаю этот почерк, — захлебывается возмущением Талли. — Вы — Степан!

Прозвучало это громко, пафосно и совершенно по-идиотски. Я снисходительно поглядела на пылающего праведным гневом юношу. Он и сам уже понимал, что сказал глупость, но понимал также, что он прав, и это несоответствие смущало его.

— Ну давайте, расскажите всем, что принцесса Галлии, дочь лорда Браенга три месяца болталась по Славии в мужских портках, писала письма под диктовку финансового инспектора и порой ночевала с ним в одной комнате, — весело сказала я. — А еще она уложила четырех разбойников на тракте, чем спасла вашу никчемную жизнь. Вы сами-то понимаете, насколько это нелепо?

— Из всего этого нелепо только одно, — цинично ответил Талли. — Что какая-то баба, пусть и в мужских портках, три месяца провела рядом с Ольховым, а он не смог затащить ее в постель. Это, простите, совершенно невероятно, поэтому я признаю, что ошибся в своих заключениях.

— А вы умеете наживать врагов, Талли, — хмуро заметила я. — Это талант.

— Врагов? — поднял рыжеватые брови юноша. — Помилуйте. Я в восхищении. Так поиметь Даромира, на моей памяти, не смогла ни одна женщина.

Я недоуменно моргнула, пытаясь понять, отчего его слова так задевают меня. Противник был достойный, ничего не скажешь. Оставить последнее слово за собой в споре со Стефанией Браенг мог далеко не каждый.

— Уволить тебя, что ли, — задумчиво протянула я. — Нет, дружок. Это слишком просто. Будешь меня терпеть.

— Ага, сейчас, — бодро огрызнулся Талли. — На кой бес мне это надо? Почту, я так понимаю, вам можно доверить смело, а я тогда в архив. Даромир просил ему несколько дел найти.

Я кивнула, распечатывая следующее письмо. Так, что у нас? Денег? Отказать! Нечего государственные средства на ерунду растрачивать!

Талли так и не вернулся — вот бездельник! Я же, обработав большую часть писем, с бодрым настроением, едва ли не напевая, отправилась в свои комнаты, не забыв запереть кабинет. В голове сами собой складывались строчки:

Если у секретаря есть один секрет,

То Дамиру повезло, а может быть, и нет.

Удержать его не смог, Стёпа был хитрей.

Сам Дамир сказал ему: секретарь нужней.

Очень злится кнес Ольхов, жаждет отомстить!

Бывшего секретаря хочет обольстить…

Дальнейшие строки получались совсем нецензурными, в голову лезли поцелуи, веревки, зажатый ладонью рот и отчего-то порка. Дамиру, вероятно бы понравился такой памфлет, но кто сказал, что я ставлю перед собой такую цель? Гаденько хихикая, я записала стишок на листке украденной гербовой бумаге. Обязательно подложу Дару на стол.

На следующий день в кабинете Даромира меня ждал сюрприз: по распоряжению Талли сюда притащили еще один стол — для меня. Какой милый мальчик! Мы с ним, пожалуй, даже подружились, во всяком случае, поводов для войны у нас не нашлось. Я разгребала письма, он закопался в архивные дела. Иногда я спрашивала его совета, а порой он просил меня объяснить значение той или иной фразы.

К вечеру в наш славный канцелярский мирок заглянула ее величество: ей явно донесли, что принцесса Стефания непозволительно много времени проводит вдвоем с секретарём своего супруга. Хотя двери в кабинет были открыты нараспашку, а в коридоре слонялся гвардеец, приставленный наблюдать за мной. Момент ее появления был эпичен: я как раз орала на Талли.

— Ты идиот или прикидываешься? Ты действительно написал в ответ кнесу Градскому, что его предложение по созданию веревочной мануфактуры — полный бред?

— Я про бред не писал, — обиженно говорил Талли. — Я написал, что эта идея не рентабельна.

— Богиня, послала же ты Дару секретаря без мозгов! — сотрясала руками я. — Это же Градский, ты понимаешь? Град-ский! Он умнее тебя, меня и Даромира вместе взятых! Любое его письмо должно немедля доставляться государю, дубина! Ты еще скажи, что все письма из Степи сразу выкидываешь!

Я хлопнула ладонью по столу — верить в злонамеренность Талли мне не хотелось (всё-таки шесть лет Дару служит), но подобный проступок, на мой взгляд, граничил именно с предательством.

— Да ведь Градский — известный вредитель, — кричал в ответ Талли. — Если он — твой родственник, это не значит, что Даромир будет его слушать! Из-за Градского чуть война не началась!

— Положим, не из-за Градского, а из-за его дочери, — уже спокойно ответила я. — И к тому же как началась, так и закончилась. А то ты не знаешь, что его внучка — жена сына степного хана?

— Жена, — фыркнул секретарь презрительно. — Да у него таких жен четыре штуки, поди. Эти дикари…

— Сам ты дикарь, — топнула ногой я. — Аяз — один из самых достойных мужчин, кого я знаю.

— Стефания права, — раздался веселый голос из дверей. — Аяз Кимак — очень милый и благородный юноша. Да и кнес Градский — практически советник государев по сельскому хозяйству. Бумаги будут подписаны на днях. Дар как раз уехал к нему в волость, чтобы лично поглядеть на чудо-мельницу, работающую на дровах.

— Самое главное, степнякам эту чудо-мельницу не показывать, — смутилась я. — Простите за безобразную сцену, ваше величество. Мне крайне неловко.

— Вы просто еще молоды и горячи, ваше высочество, — вздохнула государыня. — Оставьте же несчастного Талли постигать всю глубину его падения и прогуляйтесь со мной в саду, прошу вас.

Я кивнула, закусив губу: спорить с государыней совершенно невозможно, сложила письма и смиренно пошла вслед за ней. Мы вышли в сад. После неласкового марта наступил удивительно теплый апрель, в саду всё зеленело и цвело.

— У тебя так и не сладилось с Даром? — заговорила Святозара совсем не о том, о чем я ожидала. — Ты прости его, дурака. Может, еще и одумается. Главное, знай, что твоей вины тут нет. Наверное, надо было сразу рассказать тебе обо всём.

— О чем? — с любопытством спросила я.

— Дар жениться очень не хотел. Стефа, я тебя прошу, только не злись на него. Жизнь — штука сложная. Дар другую любит.

Я от неожиданности пошатнулась и шумно втянула воздух. Другую? Когда же он успел влюбиться? Неужели его чувства к Латифе глубже, чем мне показалось? Ведь эта женщина — единственная, к кому он возвращался. Странная же у него любовь, если, при чувствах к другой, он уговаривал меня остаться с ним! Врун он, вот так! Просто наплел матери о какой-то женщине, чтобы не посягали на его драгоценную свободу.

— Тебе «добрые люди» ведь рано или поздно расскажут, — продолжала государыня, глядя на меня с жалостью. — Уж лучше ты сразу будешь знать всё, как есть. Дар где-то подобрал пацана в секретари, когда Талли заболел, а оказалось, что это переодетая девчонка. Что уж он в ней нашел, не знаю, но когда она сбежала, как с цепи сорвался. Не ел, не спал — искал ее везде. Люблю, говорит, не могу. Так и не нашел, да оно и к лучшему. Может, и забудет. Ты-то в этой ситуации — просто жертва. Отец у тебя поступил жестоко: мы ведь просили его от брака отказаться, или за младшего моего отдать, но лорда Браенга убедить не удалось, да и его величество Эстебан был полностью на его стороне. Знаешь, Дар — он отца больше взял, чем я думала. Велеслав ведь тоже вопреки всем женился. Как меня полюбил, так на других и не смотрел никогда.

Я судорожно стиснула подол платья. Это просто смешно! Полюбил он! Но какой актер, какой… оборотень! Так виртуозно врать — это надо уметь! А ведь я-то точно знаю — никого он не любит. Любил бы — вот она я. Его жена.

— Ваш сын — просто эгоистичный мальчишка, — выдавила из себя я. — Не уверена, что он вовсе знает, что такое любовь. Впрочем, любит или не любит — какая теперь разница? Брачные метки должны появиться — а иначе люди будут говорить всякое.

— Уже говорят, Стефа, — призналась Святозара. — Даромир ведь ездит везде. И везде его ладони видят. Сейчас хоть перчатки носит, а летом что? Мы с ним, Стефа, разругались, ничего не слушает.

Я пожала плечами — почем я знаю, как он будет выкручиваться? Меня всё равно за порог не выпускают, а слуги и так уже давно сплетничают, что я не мила своему супругу. Спасибо Бажене, просветила.

— От меня-то вы чего ждете, ваше величество? — устало спросила я. — Я ведь ему тем более не указ. Сложно соблазнить мужчину, который этого не хочет.

— Есть одно средство, Стефа, — интригующе прошептала государыня. — Можно ему в пищу кое-чего подмешать…

Я посмотрела на нее так изумленно, что она смутилась и замахала руками.

— Не слушай меня, девочка, я глупости говорю.

Соблазнить Даромира? А я могу. Просто отчего-то мне не приходило это в голову. Я ждала от него первого шага, ждала и не понимала, что с ним вообще происходит. Мне казалось, что вот-вот станет, как раньше, но как раньше не было. Соблазнить Даромира? Помилуйте, ничего сложного! Он же без женщин жить не может! А зная характер моего блондина — нужно просто его раздразнить, и он сам всё сделает. Значит, люди говорят? Значит, слуги сплетничают? Ну держитесь у меня, сиятельный кнес.

Стефа вышла на тропу войны. Р-р-р.

Глава 30. Боевые действия

К боевым действиям готовилась более, чем тщательно. Во-первых, я проинспектировала все наряды и убрала подальше галлийские платья с воротником под горло. Во-вторых, извлекла из сундука шелковые чулки с бантиками — ужасно вульгарные и вызывающие. В-третьих, отыскала мужской костюм — батистовую рубашку с жабо и бриджи. Ссылались на Степана? Будет вам Степан, сколько угодно.

Единственное, о чем я сейчас сожалела — надо было расспросить Викторию, что на самом деле нужно нормальным мужчинам в постели. Дар ведь не оборотень, безумие в полнолуние ему не грозит. Он всегда безумный, независимо от фазы луны. Знать бы, кто его любовница да удалить ее… Или поверить глупому сердцу и надеяться, что он не спит во дворце с каждой мало-мальски привлекательной горничной? Бажену же отверг!

Мне не хотелось отчего-то с ним хитрить. Разве победа будет, коли он будет под дурманом? Не простит он этого никогда, и будет прав. Тем более в свете той мутной истории с дурман-овсом. К тому же мы муж и жена. Должен Дар понимать, что теперь от этого никуда не деться? Просто поговорю с ним прямо — посмотрим, как он посмеет отказаться. Разговоры куда проще соблазнения.

Очередная служанка известила меня, что сиятельный кнес вернулся во дворец. Я немедленно надела самое красивое (и совершенно случайно самое открытое) платье и отправилась к нему в кабинет. Талли с больными глазами смиренно что-то писал, а увидев меня — просиял.

— О богиня, Стефания! Вы мне так нужны!

— Прошу вас, доложите господину Даромиру, что его супруга просит аудиенции, — ответила ему на это я, постучав костяшками пальцев по лбу.

Совсем дурак, такие слова при блондине говорить! Услышит — и что подумает? Что у нас с Талли роман? Только этого мне и не хватало! Секретарь насупился, но встал и поплелся докладывать.

— Даромир Всеславович просил передать, что он занят, — злорадно заявил он мне. — Приходите в другой раз.

— Передай ему, что я подожду, пока он освободится, — упрямо ответила я, усаживаясь за «свой» стол.

Талли пожал плечами и положил передо мной стопку исписанных и исчерканных листов: Дар в своих поездках не отличался аккуратностью. Это самое трудное — набело переписывать его заметки. Богиня, тут еще и рисунки! Это же самое настоящее наказание! На третьей странице я, не сумев разобрать и половины, по привычке поднялась и прошла в кабинет Дара. Он бессовестно раскачивался на стуле, не потрудившись даже взять в руки книгу, чтобы прикрыть своё безделье. При моем появлении стул с грохотом опустился на все четыре ножки.

— Чего тебе? — довольно грубо спросил блондин.

Я ткнула пальцем в середину листа:

— Переведите, Дамир Всеславович.

— Что-о-о? — изумился он. — Ты свихнулась?

Я уставилась на него безумными глазами: действительно, свихнулась. Какого беса я творю?

— Талли! — заорал Дар, вскакивая. — Живо сюда, козлиная задница! Почему мои записи переписывает ОНА?

— Она? — делано удивился юноша. — Кто она? Степан переписывает, Даромир Велеславович. Он же тоже ваш секретарь!

Я с уважением взглянула на парня: смелый! Никогда бы не подумала, что он на такое решится.

— Мне срочно нужен новый секретарь, — картинно схватился за голову Дар. — Мой сошел с ума. Что ты хотела, Стефания? Говори, раз уж пришла.

— Я бы предпочла обсудить это наедине.

— Талли, можешь идти. И бубликов принеси.

Я уселась на стул, чинно сложив руки на коленях. Я образцовая леди — в красивом платье, с убранными волосами и скромным взглядом. Внутри меня просто разрывает от смеха — я и леди! — но опущенные глаза и скорбно сжатые губы, надеюсь, меня не выдают.

— Кончай паясничать, — устало говорит Дар, потирая лицо руками. — Тебе не идет.

— Я пришла поговорить…

— Говори уже.

— Не перебивай! — возмутилась я. — Я, между прочим, и так очень волнуюсь! Дар, я вынуждена настаивать на исполнении супружеского долга.

Блондин уставился на меня с откровенным ужасом.

— Прямо сейчас? — хрипло уточнил он.

— В ближайшее время, — не поддалась на его издевку я. — Дар, твоя матушка очень обеспокоена. И люди уже начали болтать…

— Ах, матушка, — разочарованно протянул мужчина. — Я-то думал…

Что он думал, я слышать не хотела.

— Мы женаты почти две недели, а знаков всё еще нет, — протянула ему ладони я. — Я понимаю, что у тебя проблемы… Но, Дар, есть ведь лекари… В конце концов, можно пригласить Аяза, он поможет.

— Поможет в чем? — зло поинтересовался блондин. — Свечку подержит? Или заменит меня на брачном ложе?

Понимая, что разговор пошел совсем не так, как я рассчитывала, я, тем не менее, упрямо продолжала (зря я что ли речь репетировала?):

— Если ты не в состоянии, то я пойму…

Даромир зарычал, как самый настоящий оборотень.

— Не надо этих твоих штучек! Я уже ученый! Хочешь спровоцировать меня? Не выйдет.

— Дар! — взмолилась я, понимая, что план не сработал. — Ты пойми! Над нами уже смеются! Ну пожалуйста! Неужели я настолько тебе противна, что ты не можешь провести одну лишь только ночь? Да что там ночь — час!

— А ты мне льстишь, — неожиданно успокоился Даромир.

Я с недоумением взглянула на него: что он имеет в виду? Но мой супруг уже довольно улыбался, разглядывая меня. Всё идет не по плану! Дар должен негодовать, злиться, ругаться — но уж никак не молчать, уставившись в мое декольте! Я украдкой вытерла об подол вспотевшие ладони.

— Я приду вечером, — неожиданно пообещал он. — Хочешь знаки — будут тебе знаки. Ты права — не переломлюсь, как-нибудь справлюсь.

— Я не хочу как-нибудь, — прямо смотрю на него я. — Я хочу как положено.

Даромир аж поддался мне навстречу, опустив локти на стол. Глаза его стали совсем черными из-за расширившегося зрачка.

— А как положено? — выдохнул он хрипло.

— А я откуда знаю? — опустила я ресницы. — Тебе виднее, у тебя опыт.

— А у тебя?

— А ты не читал брачный договор?

— Разумеется, нет, — фыркнул Дар. — Я вообще жениться не собирался. Но с твоим отцом спорить — дело совершенно бессмысленное. Понятно, в кого ты такая упрямая.

— Я не упрямая, — краем губ улыбнулась я, поднимаясь. — Я просто знаю, чего хочу.

А хочу я тебя, вот только рано тебе об этом знать. Видимо, приличного брака у меня не получится, но и из того, что мне подарила судьба, я намереваюсь извлечь максимум. Пусть будет неприличный, так даже интереснее. В любом случае, привычное и даже весьма привлекательное зло куда предпочтительнее незнакомого.

На трясущихся ногах я выхожу из кабинета. Первый бой, кажется, выигран — сама не понимаю, каким чудом. Конечно, Дар — известный бабник, и для него действительно не составит труда переспать с женщиной. Жаль лишь, что я не в его вкусе, и вообще не нравлюсь. Хотя в «Красном фонаре» его всё устраивало, он не играл лишь роль любовника. Или играл? Кто их знает, этих мужчин, до чего ж они сложные создания!

До ночи еще почти пол дня, а я места себе не нахожу от волнения. Время тянется невероятно медленно. Я разогнала всех служанок, отказалась от ужина, нервно мечусь по комнате, едва ли не заламывая руки. Даже книги не спасают меня — буквы скачут перед глазами, отказываясь складываться в слова. Отбросив книгу, я жалко всхлипываю и забираюсь в кресло с ногами, обхватив колени. Разумеется, Дар выбирает именно этот момент, чтобы заглянуть ко мне в спальню.

Он даже не удосужился переодеться: как был в привычной белой рубашке и тонких суконных штанах.

— Стефания? — он взглянул на меня, забившуюся в кресло и испуганно глядящую на него, и явно сделал неверные выводы. — Ты что, боишься?

— Нет, конечно! — возмущенно выпрямилась я. — Просто волнуюсь немного!

Даромир широкими шагами пересек комнату и опустился на ковер рядом с креслом. Я уставилась на него, стиснув от волнения руки: что же он будет делать? Но он совсем ничего не делал, просто молча и пристально смотрел на меня, едва касаясь плечом полы кружевного пеньюара. Босые пальцы ног внезапно оказались совсем рядом с его рукой, и Дар не упустил возможности провести по моей ноге ладонью, от чего я вздрогнула всем телом и растерянно поглядела на него. Его ладонь скользила выше, задирая, сминая тонкий шелк сорочки, а мне вдруг отчаянно захотелось вывернуться из его рук, отскочить прочь и, возможно, влепить ему пощечину. Исполнять супружеский долг совершенно расхотелось. Но в своей трусости я признаться боялась еще больше, да к тому же понимала, что вечно избегать этого вопроса невозможно, и оттого осторожно опустила свою руку на его львиную голову. Зарываться пальцами в гладкие светлые волосы — одно удовольствие.

Он вдруг поймал мои пальцы в свою большую ладонь и очень осторожно, очень нежно — словно боясь, что я рассыплюсь в прах — прикоснулся к ним губами. Меня бросало в дрожь от одного только его взгляда: пристального, завораживающего, туманящего разум. Я забывала, как дышать, а Дар, словно желая смутить меня еще больше, медленно проводил языком по моему запястью, глядя мне в глаза. Я дернула рукой от неожиданно острой молнии, пронзившей низ живота, но пальцы, едва касавшиеся меня, вдруг слишком крепко сжались.

— Дар, — прошептала я едва ли не в панике, совершенно не готовая к таким ощущениям.

— Тише, — еле слышно ответил он. — Я тоже волнуюсь.

Это совершенно выбило меня из колеи, я задрожала, а Дар мягко, но уверенно потянул меня с кресла на пол, обхватил мое лицо руками и поцеловал: сначала нежно и медленно, а затем вдруг навалился всем телом, прижимая меня к подлокотнику кресла, врываясь языком в мой рот. Не давая мне ни секунды опомниться, блондин сгреб меня в охапку, подхватив под колени, и понес на постель. Шелковая сорочка затрещала под его руками, а горячие губы, казалось, были везде. Он не давал мне пошевелиться, не позволял сказать ни слова, сразу затыкая мне рот поцелуем, трогал, гладил, изучал. Пришлось просто отдаться в его руки, покориться напору, позволяя всё… даже больше, чем я была готова.

Я вдруг поняла, что и в самом деле боюсь — уж очень страшно он дышал, глядя на меня, слишком жадные у него были глаза. Я даже пыталась вырваться, убежать, уползти — но он поймал, уткнул меня лицом в подушку и окончательно сорвал с меня остатки ночной рубашки.

— Ты сама этого хотела, — прошептал он. — Теперь терпи. Это тебе нужны метки.

Я с ужасом завыла в подушку. Нет, нет, я не готова! Но он вдруг принялся медленно целовать мою спину, спускаясь от затылка по позвоночнику, а горячие пальцы скользнули по животу вниз. Я никогда не думала, что это может быть так… так сладко. Я-то думала, что там, в «Красном фонаре», было горячо. Богиня, да там были просто детские забавы! Сейчас я просто задыхалась, скулила и стонала, а он еще даже не перешел к основной части! Словно все, что ему было нужно — это свести меня с ума и заставить умолять о милости… Наконец, он перевернул меня на спину, заглянул в глаза — и я сама потянула его на себя, обхватывая ногами и руками, целуя и, наконец-то, получая то, о чем давно мечтала.

Глава 31. Безоговорочная победа

Рядом со мной спал мужчина — впервые в моей жизни так близко. Даже во сне он обнимал меня, обвивал рукой мою талию, не давая ни ускользнуть, ни даже повернуться на другой бок. В спальне было открыто окно, а одеяло давно сползло на пол — и я немного замерзла, несмотря на горячее тело рядом. Я закинула ногу на его бедро, устраиваясь поудобнее, но спину всё равно холодил ветерок.

Я совершенно не понимала, что происходит. Почему он не ушел после всего, что было? Почему лежал рядом и молчал, гладя меня по волосам, лаская плечи и целуя руки? Как осмелился заснуть, уткнувшись носом в мою шею? Неужели он действительно влюблён? Глупость, конечно, но такая заманчивая! Это всё объясняет — и его обиды, и отказ от брака. Только один факт не укладывается в мою теорию: отчего же он так долго избегал любовных утех? А отчего я сразу не осмелилась настоять? Вот же дура! Да знала бы я, что это настолько потрясающе — я бы плюнула на эту свадьбу и согласилась на все его предложения! Мне очень хотелось поглядеть на свои ладони — брачные метки, казалось, жгли их, но будить Дара мне не хотелось. Слишком уж сладко было вот так лежать, вдыхая его запах. От этого кружилась голова и было тепло в груди. Я боялась закрыть глаза, понимая, что утром он уйдёт и, возможно, навсегда, но погасшие маг-светильники и тьма за окном всё же затянули меня в сон.

Разбудил меня слабый вскрик горничной и рык Дара над ухом.

— Вон пошла! — рявкнул он и набросил на меня покрывало.

Поняв, что я проснулась, он отстранился и внимательно вгляделся в мое лицо:

— И с такими глазками ты изображала мальчика? — ухмыльнулся он, наклоняясь, чтобы поднять рубашку и штаны с пола, куда он сам же кинул их вчера. — Кого ты думала обмануть, киска?

— Я не киска, а рыбка, — поправила супруга я, улыбаясь. — А лучше Стефа. Тебя же обманула, Дамир Всеславович!

— Я просто в парней не вглядываюсь, — усмехнулся мужчина. — Хотя пора бы уже привыкнуть, что все вокруг врут и интригуют.

— Я не интригую, — запротестовала я. — И не вру. Почти.

— Ну конечно, — помрачнел Дар. — Еще скажи, что ты случайно меня на дороге встретила.

— Вообще-то случайно. Я ведь из дома сбежала, чтобы замуж не выходить.

Даромир уставился на меня с таким неприкрытым изумлением, что я не удержалась и хихикнула. От неожиданности он даже перестал одеваться и сел на постель, просунув в штанину лишь одну ногу. Я сгребла на себя покрывало, прикрывая грудь, и с любопытством разглядывала своего cупруга.

— А ты красивый, — одобрительно сказала я, потянувшись и погладив его плечо.

Муж вздрогнул и отпрянул. Вид у него был откровенно растерянный.

— Стефа, ты самая странная девушка из всех, кого я видел, — наконец, заявил он. — Мне даже порой кажется, что ты всё же парень.

Я опустила покрывало и взглянула на свою грудь. Небольшая, но всё же, без сомнения, женская. Низ живота тоже не вызывал никаких сомнений.

— Я женщина, — уверено заявила я. — Точно говорю.

Даромир застонал и уткнулся лицом в ладони. Его плечи вздрагивали — надеюсь, что от смеха.

— Я тебе не нравлюсь? — грустно поинтересовалась я. — Не такая, как ты любишь? Конечно, я помню, что ты предпочитаешь женщин в теле, но я Браенг, и судя по моей родне, поправиться мне не светит.

— Дура, — коротко и емко ответил Дар и отвел локти от паха, который он всё это время закрывал от моих глаз.

Я увидела, что я ему нравлюсь — и, кажется, он совсем не против повторить то, что было между нами вечером. Зрелище познавательное: мужской орган мне никогда не удавалось разглядеть во всех подробностях, и поэтому я нахально уставилась на него.

— А потрогать можно? — спросила я шепотом. — Или ты не позволишь?

— Отчего же, позволю, — хрипло ответил Дар. Глаза его совершенно почернели. — Трогай.

— И ты не будешь упрекать меня в распущенности? — уточнила я. — И смеяться тоже не будешь?

— В распущенности я тебя никак не могу упрекнуть, — кивнул блондин на засохшее бурое пятно на простыне. — Ты же была невинна. Наоборот… мне будет приятно.

— Насколько приятно? — я робко, одними кончиками пальцев, коснулась золотистых волос на его животе, отчего его мышцы задергались.

— Настолько, что я не удержусь и стребую с тебя все накопившиеся супружеские долги, — признался он.

— Я очень не люблю быть в должниках, — улыбнулась я, окончательно избавляясь от покрывала. — Хотя это большой вопрос — кто кому задолжал.

— Сочтемся, — пообещал блондин, не сводя глаз с моей груди. — Разберемся. Плыви-ка ко мне поближе, рыбка!

Он откинул прочь ненужные уже штаны, потянул меня к себе и опрокинул на кровать, показывая, что любить можно не только нежно и медленно.

-

Мы вышли на обед вместе — потому что завтрак мы всё же пропустили. В моем доме не приняты были совместные трапезы — только по официальным событиям. Обеды иногда бывали, но ни в коем случае не в столовой, а в гостиной.

Мы жили во дворце вместе с его величеством, его супругой и детьми. Помню, королеву этот факт страшно бесил (не наше присутствие, а отказ от совместных трапез), она любила и ужины, и обеды, и чтобы много народу, музыка и перемена блюд. Эстебан с ней не спорил, позволяя распоряжаться всеми мероприятиями, но сам их избегал. Ее величество всегда сопровождала пышная свита из фрейлин, каких-то артистов, иногда ученых или заморских гостей. Она устраивала балы и театральные представления, всякие праздники и чтения книг. Светская жизнь во дворце била ключом. Мы, разумеется, тоже во всем этом участвовали. Я была слишком молода для балов, но придворный театр любила, и музыкальные вечера тоже. Король, хоть и был ко всему этому равнодушен, но сборища посещал исправно.

Он вообще уступал королеве во всем, кроме ужинов, впрочем, и ужины порой посещал; и отец его часто сопровождал, но мама уединялась всегда в своих покоях или вовсе не ужинала.

Однажды я спросила, отчего так, но она ответила довольно жестко, что такова ее воля. Что ж, я тоже предпочитала официальным мероприятиям вечер с книгой, поэтому спорить не стала. Хотя, конечно, отец часто брал меня с собой на обеды, устраиваемые королевой для двора, мне же надо было учиться себя вести в обществе.

Я не боялась ударить в грязь лицом, просто не понимала, как себя вести в столь узком кругу; тем более в Славии государыня из простых и свой штат "дармоедов", как она выражается, не кормит. Так что только семья и будет на обеде.

В столовой зале с высоким сводчатым потолком стоял большой стол, накрытый белоснежной скатертью. За него можно было усадить с полсотни гостей, но занят был только один край. Во главе, как и полагается, сидел государь, слева — со стороны сердца — его супруга, следом — младший сын. По правую руку половина пустовала, хотя на ней и стояли два прибора.

Государыня была одета совсем просто, по-домашнему: в обычную белую с традиционной вышивкой блузу с круглым присборенным вырезом и рукавами до локтя. Такие в Славии крестьянки носят. Темно-русые волосы заплетены в простую косу. На руках ни браслетов, ни колец, из украшений лишь серебряные серьги, да и те с бирюзой. Мне даже неловко за свой вид — я-то надела золотистое шелковое платье на галлийский манер, с рюшами и пышными рукавами, и волосы убрала жемчужными гребнями. Хорошо, что догадалась перчатки, обязательные в Галлии, не надевать, вот был бы конфуз!

На нас, идущих рука об руку, государь Велеслав и государыня Святозара поглядели так изумленно, что мне даже оглянуться захотелось — нет ли там, за моей спиной, дракона. У государя даже вилка как-то странно звякнула об тарелку — а это по правилам этикета совершенно недопустимо. Даромир усадил меня аккурат напротив своего младшего брата, а сам сел ближе к отцу. Тут же подлетел слуга, налил мне супа и вина в высокий бокал.

Обед был вкусным даже несмотря на пристальные взгляды моих новых родственников. На супе я держалась, а вот на чем-то безумно вкусном с грибами и сыром мое терпение иссякло. Пристально взглянув на буравящую меня взглядом государыню, я поправила волосы и будто невзначай показала ладонь. Глаза Святозары вспыхнули, она не удержала торжествующей улыбки. Как оказалось, Дар не менее внимательно наблюдал за нами.

— Сговорились? — тяжело спросил он, откладывая вилку.

— Разумеется, — спокойно ответила я. — А то ты не знал?

Он рывком оттолкнулся от стола, поднялся и, пробормотав извинения, выскочил прочь. Я было дернулась за ним, но подумала, что буду выглядеть еще глупее, и снова потянулась к тарелке. Чего это он? Совсем юмора не понимает? И вообще это чистая правда. С разговора с государыней всё и началось.

— Зря ты так с Даром, он злопамятный и шуток не понимает, — неожиданно подал голос Володимир. — С ним так нельзя.

— Сама разберусь, — огрызнулась я. — Дар очень добрый. Не надо на него наговаривать.

— Такой же добрый, как медведь-шатун!

— Вы просто не умеете найти к нему подход.

— Ну-ка, ну-ка, расскажи мне о подходах к моему братцу!

— Вам еще рановато об этом знать! — не вытерпела я.

— А ты точно принцесса, а не девка из дома утех?

— А вы точно принц, а не малолетний хам?

— А чего это малолетний? — возмутился действительно здоровенный румяный детина со светлыми кудрями. — Мне уже двадцать!

— Главное, что против хама ты не возражаешь, — холодно сказала государыня. — Выйди из-за стола. Ты ведешь себя безобразно.

— Это я от зависти, — пояснил парень, поднимаясь. — Стефания должна была мне достаться. Но почему-то всё лучшее всегда Дару.

— Выйди вон, — строго повторила Святозара. — Мы с тобой потом поговорим.

Володимир фыркнул и удалился, а его матушка с ласковой улыбкой заморского зверя крокодила поглядела на меня, сложив домиком свои пухленькие ручки. Однако разговор по душам начала не она.

— Я вижу, вам нравится Даромир, — неожиданно заметил государь. — Он, конечно, юноша сложный, но как вы заметили, не злой.

— Я восхищаюсь Даромиром, — честно ответила я. — Он очень умный человек и добрый, да.

— Я счастлив, что вы это заметили. Дар действительно умен. Вот только на месте он сидеть не может, ему надо всё время куда-то мчаться. Он и сейчас собирается в поездку. Возможно, вам стоит поехать с ним. Заодно и вашу новую родину поглядите.

— Не думаю, что это хорошая идея, — вмешалась государыня. — Слишком это будет хлопотно. Свита, прислуга… Дар не согласится.

— Для чего ему прислуга? Он обычно одним секретарём обходится. И сейчас никого с собой не потащит.

— Стефания всё же принцесса, — возразила Святозара. — Разве можно так? Да и опасно!

— Если по дорогам Славии молодым супругам опасно передвигаться, то пусть об этом станет известно гораздо скорее, — отрезал Велемир. — Поскольку Дар и отвечает за эту самую безопасность! Что вы скажете, Стефания? Побоитесь ли путешествовать с супругом инкогнито?

— С Даром? Разумеется, нет, — ответила я, тихо усмехнувшись.

Возможно, когда-нибудь я расскажу им, что именно я была тем самым секретарём… лет через десять.

— В таком случае, смело отправляйтесь с ним. Это будет правильно.

Я тоже так считаю. Слишком много у моего мужа разных знакомых дам. Присмотрю-ка я за ним… для его лишь пользы! Чтобы папенька его потом неких стратегически важных частей тела не лишил! И потом, ему же нужен будет секретарь! А Талли пусть здесь останется, Талли нам не нужен.

Наконец, обед заканчивается. Это было трудно. К бесу! Или с Даром, или в своей комнате!

Надо собрать вещи. Полагаю, Даромир не слишком обрадуется, узнав, что я еду с ним, но государь повелел — а я послушаюсь.

Глава 32. В семье не без урода

В коридоре мне навстречу шагает крупная мужская фигура. Я едва успеваю отпрянуть от прыгнувшего ко мне Володимира.

— Я слышал, как ты сладко умеешь стонать под моим братом, — хрипло бормочет он. — Ты горячая девочка!

— Пошел прочь, мальчишка, — вскидываю подбородок я, прижимаясь к стене и бочком пробираясь мимо него.

— Не так быстро, цыпленочек, — мужские руки ограничивают меня, упираясь в стену по обе стороны от моих плеч. — Ты мне нравишься.

— А ты мне нет.

— Это поправимо, — смеется парень и пытается меня поцеловать.

Я едва успеваю отвернуться — его губы скользят по моей щеке.

Он зажимает меня руками и телом, придавливает к стене и целует насильно, не целует даже, а кусает, так что во рту у меня вкус крови. Тошнота подкатывает к горлу, я мычу и пытаюсь мотать головой, с ужасом понимая, что он еще и юбку у меня задирает. Ну нет, он, конечно, сильнее, но рук у него не бесконечное количество — изнасиловать меня не удасться! Я рычу ему в рот, вспоминая, что дочь оборотня — где-то внутри меня таится животная ипостась. Я еще и маг — хотя сдвинуть ветром этого детину сложно, даже невозможно. От сквозняка где-то хлопает дверь, Володимир замирает и отстраняется в испуге. Этого мне достаточно, чтобы присесть, ускользнуть под его руками и помчаться прочь, придерживая длинную юбку.

— Беги-беги! — кричит он вслед. — Дар уедет — всё равно моей будешь!

Тварь! Какие же твари, оказывается, водятся в государевом дворце! Меня всю колотило от злости, я даже пару раз пнула дверь в своих комнатах. Ущерб нанесен значительный: губа распухла и кровоточила, на плечах багровыми пятнами проступают следы от пальцев. Что на это скажет Дар? А если бы я не смогла вырваться, что было бы? Ладно, я еще могу как-то дать отпор, а будь на моем месте какая-то из служанок, всё бы кончилось банальным насилием.

— Ваше Высочество, — испуганно лепечет заглянувшая горничная, поиставленная ко мне вместо Бажены. — Что случилось?

— Ничего, — хмуро отвечаю я, смазывая губу заживляющей мазью и морщась от пощипываний. — Заняться нечем? Собери мне саквояж. Два платья положи, нет, три. Нет, два. Одно ситцевое и одно шелковое. Пелерину, шляпку маленькую, три пары перчаток, бельё, чулки и женских предметов. Ну сама знаешь.

Прщипывание в губе сменилось онемением. Не зря я с собой взяла всяких лекарств, зная, что в Славии их еще найти надо. И пилюли у меня есть… специальные. Матушка сказала: "Рано тебе еще, Стефа, детей. Подожди, пообживись сначала. Не в отчем доме остаешься, в чужой стране. Пока не будешь в себе и муже уверена, принимай по одной штуке при женском недомогании. А как захочешь деток, так отложи их в сторону". Обычно я не очень доверяю матушкиным советам, но тут она была совершенно права. В этом дворце я нескоро до детей дозрею.

Опухоль на губе спала, и я не выгляжу теперь как драчливый мальчишка. Надо идти к Дару ябедничать — это он должен меня защищать. Надеюсь, он всё правильно поймёт. Впрочем, Дар всегда был справедлив.

Я так и знала, что найду его в кабинете: он явно собирал бумаги к отъезду. Значит, и не собирался ничего мне сообщать. Обидно. А если бы государь не сказал — так бы и исчез, даже не попрощавшись?

Талли пропустил меня без слов, выглядел он очень недовольным.

— Дар, — твердо начала я. — У меня к тебе разго…

— Стой где стоишь, — шикнул он мне, приблизился и невесомо коснулся пальцами моей пострадавшей губы. — А я Володьке нос сломал. Правильно и сделал, значит.

— Нос сломал? — удивилась я. — За что?

— Этот пащенок мне заливал, что ты с ним в коридоре целовалась. Я сначала пару раз стукнул, а потом выкинул его прочь. Значит, не врал.

— Дар, я…

— Шшш, он тебя напугал? Малолетний мерзавец! Не туда я бил. Надо было по яйцам, прости, Стефа. Сильно напугал?

Вдруг он гневно нахмурил брови, почернел глазами и осторожно отодвинул кружево с плеча. Ах, я совсем забыла смазать синяки! Не думала, что он разглядит.

— Он покойник, — шипит Дар сквозь зубы. — Хотя нет — мама расстроится. Просто евнух. Может, тогда научится думать верхней половиной тела.

— Дар, возьми меня с собой, — умоляю я, радуясь, что не нужно оправдываться. — Я боюсь оставаться здесь без тебя.

— Глупости, — мгновенно делает шаг назад он. — Матушка тебя защитит. Никого не бойся. Володька даже взглянуть в твою сторону не посмеет больше.

— Как ты можешь быть в этом уверен? Я не чувствую себя здесь в безопасности. Только рядом с тобой!

Я жалобно заглядываю ему в глаза — с отцом всегда срабатывало. Всё равно ведь уеду, даже если не возьмет. Догоню в пути.

— Стефа, да у меня и места в карете нет, — качает головой Дар. — И времени на тебя тоже нет. Со мной Талли едет!

— Талли с радостью останется во дворце! — раздается восторженный крик из-за двери. — Талли — плохой секретарь, нерасторопный! Стёпа лучше!

Я кусаю губу, чтобы не рассмеяться от выражения лица супруга. Он выглядит ошарашенным и злым одновременно.

— Талли, ты подслушиваешь! — рычит он.

— Ага, — бессовестно отвечает Талли. — В самом деле, Даромир Велеславович! Берите лучше Степу! Тем более у меня невеста, я же сто раз говорил.

— Дар, ну пожалуйста, — приникаю к груди супруга я и обнимаю его за шею. — Возьми меня… Я буду очень, очень послушной!

Дар гулко сглатывает и скользит ладонями по моим бокам вниз. Я вдруг понимаю, что я только что ляпнула, но и не думаю исправляться, наоборот — утыкаюсь носом в грудь, там, где у него пуговица у рубашки расстегнулась, и ловлю губами его пульс. Невероятное, фееричное ощущение — осознавать, что твой мужчина реагирует на тебя.

— Ладно, — выдыхает Дар хрипло. — Собирай вещи. Выезжаем на рассвете. Совсем на рассвете, Стефа. В шесть утра.

Из-за дверей раздается торжествующий вопль Талли.

-

Дар не пришел ко мне ночью. Я вроде бы и не ждала, понимая, что в нашем совместном танце мы умудрились сделать шаг вперед и два назад, но отчего-то обидно было едва ли не до слез. Спать я, разумеется, не могла совершенно. Полночи металась по комнате в волнении, а другую половину таращилась в сводчатый потолок, изредка проваливаясь в сонную хмарь. Что будет дальше, как мы будем жить — в супружестве? Пока что я была не слишком довольна новым статусом.

Как ни странно, наутро я ощущала себя вполне бодро, быстро надела дорожное платье, проверила саквояжи и позволила горничной заплести себе волосы. Долго сомневалась, брать ли с собой тетради, в которые я в последнее время и не заглядывала вовсе, а потом вспомнила Володимира и решила — своя ноша не тянет. Мало ли что в голову этому уроду взбредет, с него станется у меня тут всё обыскать.

В карете я сидела раньше, чем Дар. Он, увидев меня, так глянул, словно до последнего надеялся, что я не решусь с ним ехать. Вид у него был нездоровый, глаза красные и перегаром несло так, будто он всю ночь пил.

— А мы куда поедем? — робко спросила я.

— В Славск, — угрюмо ответил Дар, зевая.

— Так далеко? Это же два дня пути!

— Не нравится — выходи, — буркнул супруг. — И не два дня, а один. К полуночи приедем.

— Я просто уточнила, — вздохнула я. — Меня всё устраивает.

— Ну и ладно, — Дар снова зевнул так широко, что я рассмотрела все его зубы, в том числе и тот, который пора лечить. — Не болтай, я посплю.

Я замолкла, уставившись в окно. Не мешать так не мешать, когда я вообще ему мешала-то? Да у меня и самой глаза закрываются, я ж тоже ночь не спала почти. Блондин вытянулся во весь свой немаленький рост, размещая ноги под моей лавкой и откидывая голову на спинку. Я отчего-то вспоминаю мамины лекции о приличном поведении и сижу прямо, не касаясь спиной сиденья. Я одета как леди — а значит, как Степан себя вести не могу.

— Тебе удобно? — не выдерживает Дар. — Спать не хочешь?

— Удобно, — зачем-то отвечаю я, отчаянно завидуя его свободе. — Спи.

На первой же яме меня швыряет прямо на спящего мужа. Не открывая глаз, он сграбастывает меня в охапку, перетягивает к себе и укладывает на лавку так, чтобы моя голова лежала у него на плече. Он крепко держит меня, и никакие кочки больше не страшны. Можно прикрыть глаза и немного расслабиться.

Проснулась я, лежа головой на его коленях, и еще некоторое время не решалась открыть глаза, ощущая, как его пальцы скользят по моим волосам, растрепывая окончательно и без того распустившуюся косу. Это было приятно и очень странно, и я боялась пошевелиться. Но глаза открывать всё равно пришлось, потому что удовольствия удовольствиями, а физиологические потребности организма никто не отменял.

— Дар, мне надо выйти на минуточку, — смущаясь, прошептала я.

— Понял, — кивнул он. — Только совсем на минуточку, скоро обед и перемена лошадей.

От слова "обед" в моем животе громко заурчало, я выскочила из остановившейся кареты, огляделась и присела за ближайшим кустом, судорожно подбирая юбки. Зачем я не надела мужской костюм? В нем гораздо удобнее! Особенно неловко осознавать, что меня наверняка видно с дороги, во всяком случае, платье. И уж тем более неловко, что натягивать панталоны нужно с задранной юбкой. Матушка бы сошла с ума от подобной необходимости, а отец бы посмеялся и сказал, что все это делают — а значит, нечего и стыдиться. Мои печальные размышления прервал какой-то шорох в траве, я невольно принялась искать глазами источник звука, а найдя — завизжала так, что у самой уши заложило.

— Богиня, Стефа! — рванулся ко мне супруг.

Не прекращая визжать, я прыгнула на него, обхватив его руками и ногами, и никакая юбка мне не была помехой. Он прижал меня к себе, то ли ощупывая, то ли успокаивая своими движениями.

— Что случилось-то?

— Там змея! — трясясь, отвечала я. — Большая!

Я думала, он посмеется надо мной — я такая трусиха, но Дар просто молча отнес меня в карету и даже там не выпустил из рук, усадив на свои колени.

— Стефочка, — ласково сказал он. — Рыбка моя юркая. В следующий раз я сам проверю траву, ладно? Я слишком молод, чтобы становиться вдовцом, к тому же у меня на тебя большие планы.

— Это какие? — с подозрением увернулась я от его губ.

— В этот раз я возьму номер с одной постелью, — просветил он меня. — И никуда тебя от себя не отпущу.

— А меня ты спросить не хочешь? — поинтересовалась я. — Я всё же тоже имею право голоса.

— Нет, рыбка моя, не имеешь, — довольно и нагло ухмыльнулся мой супруг, сминая мои бедра сильными руками. — Больше не имеешь. Ты моя жена, а, значит, будешь слушаться меня во всем.

— Ты забываешь, что я вроде как принцесса Галлии, а не твоя служанка, и даже не твой секретарь, — дернула я плечом, выворачиваясь из мужских рук. — Изволь относиться ко мне с уважением!

— Вот как? Может быть, мне теперь спрашивать твоего позволения, прежде, чем уложить тебя в постель?

— Других же ты спрашивал! — вырвалось у меня. — Или, если я жена, меня можно насиловать?

— Так значит, вчера было насилие? — Дар скривился, сталкивая меня со своих колен. — Простите, ваше высочество, что посмел прикоснуться к вам своими грязными руками!

Он замолчал, отворачиваясь и сжимая челюсти, а я не могла понять, как мы ухитрились снова поссориться на ровном месте.

Глава 33. Темная кладовка

Мы остановились в той же гостинице, что и раньше. Дар всё же взял номер с одной спальней и кабинетом — и косился на меня, ожидая, видимо, скандала. Но я еле стояла на ногах, даже саквояжи мои спокойно доверила двернику. Всё, что мне хотелось — только спать. Кровать в номере была огромная, на ней можно было спать вчетвером и не коснуться друг друга, поэтому я молча переоделась в ночную сорочку и улеглась спать, делая вид, что совершенно не замечаю пристальных взглядов супруга.

Утром проснулась в одиночестве, только на столе была записка, что Дар отправился в суд, где должно рассматриваться интересное дело. Мне же надлежало оставаться в номере и покорно дожидаться супруга, но эту строку я даже читать не стала — вот еще выдумал! В суд? Без меня? Как бы не так!

Я нарочно надела мужской костюм и завязала волосы шнурком — прекрасно понимая, что он будет бесится. А нечего было меня столько времени игнорировать! Я больше не хочу скучного и правильного зануду-мужа. Хочу обратно Дамира Всеславовича! Возможно, Стёпа сумеет его расшевелить?

Подхватив папку с листами гербовой бумаги, я помчалась за Даром в суд, хотя он меня и не звал, и не ждал, и вообще, как я поняла, будить не собирался. А как же он там без секретаря?

Мне повезло: я догнала его на ступенях здания.

— Дамир Всеславович! — задыхаясь, крикнула я. — Дамир… уф… Всеславович! Погодите меня!

Он обернулся с очень недовольным лицом — а при виде меня его и вовсе перекосило. Слово, которое он произнес, я легко прочитала по губам. Люди на нас оглядывались — еще бы, орала я громко.

Дар даже сделал несколько шагов мне навстречу.

— Ты ненормальная? — прошипел он мне в ухо, ухватив за плечо. — Я кому велел не высовываться?

— Точно не Степану, — ухмыльнулась я. — Ну полно, не злитесь. Куда вы без секретаря?

Дамир гневался. Его взгляд испепелял. Не желая выяснять отношения при свидетелях, он быстро огляделся и потащил меня в какой-то коридор. Заглянув в первую же дверь, супруг кивнул и втолкнул меня внутрь. Здесь была, кажется, кладовая, где хранились тряпки, метлы и ведра, а на полках стопками лежали пыльные бумаги. Два человека едва могли тут развернуться. Он плотно закрыл дверь, оставляя нас в кромешной тьме.

— Стефа, ты… невыносимая, дерзкая, невоспитанная дура! — пришипел Дар, едва не рыча.

— Ты ошибаешься, — шепотом ответила я. — Я очень даже воспитанная! И недерзкая! И выносимая! А теперь выпусти меня отсюда, я темноты боюсь!

Ощупью нашла его, толкнула, скользнула руками по груди и замерла, почувствовав под пальцами бешено колотящееся сердце. Страх сразу куда-то исчез, а руки сами собой поползли вверх, чтобы коснуться кожи над воротником. Дальнейшее походило на безумие. Дар рывком развернул меня, нажал между лопаток, заставляя прогнуться в пояснице, упереться ладонями в стену. Горячие губы впились в шею, а в ягодицы уперлось тоже… не менее горячее. Под его пальцами рубашка расползлась сама собой, повязка на груди ослабла. От рук, скользнувших на грудь, я неожиданно для себя не сумела удержать стон. Левой рукой он зажал мне рот, а правой в нетерпении порвал завязку, на которой держались портки. Когда он успел спустить свои штаны, я так и не поняла.

Полная темнота обостряла ощущения, частое мужское дыхание над ухом сводило с ума ничуть не меньше, чем ласкавшие меня пальцы и движения тел, а хриплый выдох прямо в ухо заставил ноги задрожать, а тело обмякнуть.

Но даже в такой момент я не могла удержать свой длинный язык.

— Кажется, у вас проблемы, Дамир Всеславович! — прошептала я. — Пристрастие к мальчикам — это извращение.

— А вот такой я извращенец, Стёпа, — мурлыкнул Дар, крепко прижимая меня к себе. — Ты права: я мечтал это сделать с тех самых пор, как понял, что ты девочка.

— А когда ты понял?

— Когда к тебе в комнату вломился, а ты там с кошкой. Такие ступни, такие щиколотки — не бывает у парней столь изящных ножек. Я тогда даже подумал, что с ума схожу: вдруг увидел в привычном секретаре девушку с прекрасными глазами и нежными губами. И тогда у меня все на свои места встало: и поведение твое, и смущение, и ревность…

— Какая еще ревность? Не выдумывайте!

— А с букетами что было? Ревность и была!

— Шутка это была! Неудачная, признаю. Но я ж извинился!

— И ты не ревновала? Совсем-совсем? — в голосе Дара обида.

— А что, надо? — усмехнулась я.

— А я ревнивый, — неожиданно заявил мужчина. — Меня всего трясло, когда ты про степняков говорила. Тебе ведь такие нравятся… мелкие, узкоглазые…

— Мне блондины нравятся, — прошептала я, находя во тьме руками его плечи и прижимаясь щекой к груди. — Мне ты нравишься. Очень.

Дар шумно вздохнул и крепко прижал меня к себе.

Из кладовки мы выбирались очень осторожно. Рубашка на мне оказалась порвана, портки пришлось поддерживать. Хорошо еще в коридорах пусто — заседание суда было в самом разгаре. Дар велел мне сидеть тихо, а сам нашел гвардейца и выкупил у него доломан, который накинул мне на плечи, прикрыв безобразие, которое сам же и натворил.

— Ты влияешь на меня просто отвратительно, — ворчал супруг, прижимая меня к себе и целуя в макушку. — Это невыносимо. Я пропустил важный суд. Всё из-за тебя.

Я же только хихикала и прятала лицо у него в рубашке. Он не дал мне даже выйти из пролетки, подхватил на руки, внес в гостиницу — вся прислуга высыпала взглянуть на этот цирк — а в спальне швырнул на кровать и принялся стягивать рубашку.

— Ты что? — удивленно спросила я, садясь и скидывая обувь. — Что ты задумал?

— Раздевайся, — скомандовал Дар.

— Тебе не хватило?

— Стефа, ты вообще о чем-то, кроме секса, думаешь?

Щеки у меня вспыхнули, но врать я не собиралась.

— Когда ты снимаешь рубашку и говоришь "раздевайся"- нет.

Он прищурился, будто довольный кот, присел рядом, приподнял пальцем мой подбородок.

— Тебе это нравится? — вкрадчиво спросил он.

— А это может не нравиться? — приподняла я брови. — Дар… если неприлично так говорить, то я больше не буду. Но мне очень нравится делать это с тобой. Ты прости меня, я ведь думала, что между супругами такие разговоры не зазорны.

— Не зазорны, — подтвердил Дар. — Стефания, надень, пожалуйста, платье. Я хочу с тобой пообедать, раз уж на суд все равно не попал. Нет, ты только не думай, что я расстроился, то есть расстроился, конечно, но не то, чтобы сильно… На самом деле, я рад… твою мать!

Он посмотрел на меня растерянно, явно не зная, как объяснить. Я улыбнулась так нежно, как только умела:

— Я поняла. Надеть платье. И ты на самом деле доволен, как всё обернулось.

— Да-а-а, — протянул Дар, недоверчиво наблюдая, как я достаю из саквояжа летнее платье (желтое в цветочек) и встряхиваю. — Очень доволен. Это именно то слово.

Я надела платье и шелковые чулки. Да, у меня есть платья. Причем на славский манер — из тонкого муслина, на пуговичках спереди и с широкой лентой под грудью, легкие, воздушные, с рукавом-фонариком. Под такое платье даже нижнюю сорочку можно не надевать, только панталоны, и те совсем коротенькие. Это вам не Галлийская мода с корсетами и многослойностью. Волосы заплела в короткую косу, надела туфли и маленькую шляпку, повертелась перед зеркалом и довольная своим видом повернулась к Дару.

Он смотрел на меня странно, будто не веря своим глазам. А еще взгляд его был пристален и жаден.

— Я готова к обеду, — заявила я. — Ты одеваться собираешься?

Сам он все еще сидел в одних штанах.

— Точно, — сказал он. — Я просто не знал, что ты такая красивая.

Я посмотрела на него удивленно: красивая? Вот Виктория красивая, а я обычная. А, он имел в виду, что я в платье хорошо смотрюсь! Что ж, это действительно так. Носить красивую одежду мне теперь доставляет истинное удовольствие. И женщиной рядом с ним быть — прекрасно.

Оказывается, Дар может быть галантным: подавать руку, ухаживать, говорить приятные слова. Странно чувствовать себя рядом с ним женщиной.

Мы сидели за столиком в ресторане — как самая настоящая супружеская пара — и мирно болтали о каких-то совершенно неважных вещах. Он был… милым. Настолько милым, что мне почти хотелось его придушить. Или поцеловать.

— Дамир, приветствую! — раздался голос рядом с нашим столом.

Я подняла глаза от тарелки: а этого человека я знала. Тот самый купец, который скандалил по поводу букета. Борис как-его-там. Только он ведь из Даньска, а мы в Славске. Как он здесь оказался, непонятно!

К моему сожалению, Дар не назвал фамилии, а просто буркнул неприветливо:

— Чего надо?

— Новости есть, надо поговорить.

— Говори.

— Здесь? Сейчас? — мужчина выразительно поглядел на меня, но Дар махнул рукой.

— Моя супруга Стефания. Садись, что встал?

— Очень приятно, госпожа Стефания. Я и не знал, что господин Ольхов женился. Примите мои поздравления!

— Благодарю, — кивнул блондин. — Что у тебя?

Купец мялся, явно не понимая, что можно говорить при мне, а что нельзя. Я ласково улыбалась, не собираясь облегчать ему задачу. Тем более, я и сама не знала, как правильно себя вести, чтобы не навредить делам кнеса Ольхова.

— Что молчишь, как неродной?

— Пребываю в полном смятении от красоты кнессы Ольховой, — выкрутился купец. — Речь потерял.

— Странно. А сам выпороть ее грозился.

Надо отдать должное — дураков у Дара среди агентов нет, а это был явно агент. Борис буквально впился в меня глазами, а потом хлопнул ладонью по столу, едва не опрокинув тарелку.

— Мальчишка! — выпалил он. — Который с букетами напортачил!

Я скромно опустила глаза, под столом изо всех сил наступив Дару на ногу. Зачем он меня выдал? Муж даже не дернулся.

— Значит, так, — деловито начал купец, внезапно успокоившись. — Как ты и ждал — пришло лето и овес снова всплыл. Наблюдение за монастырем показало, что там действительно перевалочная база. Этакая овсяная биржа. Настоятельница ни сном ни духом. Наш агент внутри…

— А ваш агент — женщина? — не удержалась я. — У вас есть женщины-агенты?

— Ну… да, — осторожно покосился на меня Борис.

— Даже не думай! — ладонь мужа накрыла мою руку и чувствительно сжала.

Что значит "не думай"? В архив полицейского участка лезть — это нормально, а в женский монастырь — мне, прекрасно знающей, как и что там устроено — нельзя?

— В общем, наш агент выяснила, что настоятельница больна, с постели поднимается редко, ведет себя заторможенно и почти не помнит, кто она такая. По факту в монастыре заправляет сестра Миллисента.

— Каторжница? — перебивает его Дар. — Она туда вместо каторги сослана за разбой и грабежи. Какая-то важная шишка за нее похлопотала, да и подельники ее покрывали. Аяз, кстати, давал показания, что она главная в этой банде была.

Услышав знакомое имя, я насторожилась. Значит, и тут Вики замешана. Вот неугомонная! И как она всё успевает? Тут вдруг мне вспомнилось, что у меня сегодня тоже было приключение, да такое, о котором я могу рассказать, пожалуй, только кузине, и довольная улыбка сама собой наползла на моё лицо.

— В подвалах монастыря этот самый овес перебирают. Там даже устройство с ситами разного размера сделали. Умельцы, мать их! Вернее, умелицы. Уже оттуда коней напрокат дают и с ними — тот самый овес. Кто из местных кнесов замешан — пока не ясно, но узнать несложно. Главное, время. Пока зима была, мы ко всем внедрили своих людей. Зимой-то скачек нет, и лошади все в монастыре, и овес не привозят.

Он что-то еще рассказывал про кнесов, про коней, про чудо-устройство, только я вдруг потеряла нить разговора, потому что рука Дара скользнула по моей коленке, а цепкие пальцы принялись быстро-быстро перебирать ткань, собирая ее в складки. Неожиданное и волнующее ощущение. Когда его ладонь коснулась обнаженной кожи и, обжигая, поползла вверх, едва ли не к кружеву панталон, я только и могла опустить глаза и затаить дыхание. Какие кони, я вас умоляю! Весь мир сжался только до ладони на моем бедре. Хорошо, что скатерть прикрывала все это безобразие. Плохо, что дыхание у меня сбивалось, и пальцы сжимались сами по себе, а низ живота пылал так, что будь я огневиком, уже сожгла бы всё вокруг. А Дар что-то говорил, водя пальцами по кружеву панталон, говорил уверено и спокойно, а потом заглянул мне в лицо и сбился, замолчал, облизнув губы и потемнев глазами. Я чувствовала, как на лбу у меня выступает испарина — не от того, что в ресторане было душно, а от странного состояния, охватившего меня.

— Молодожены, — усмехнулся купец, поднимаясь. — Я тебе напишу все цифры, Дамир. Главное обсудили. Я пошел.

— Он-то пошел, — пробормотал Дар. — А мне как теперь из-за стола выйти?

— А что не так? — растерянно спросила я.

Вместо ответа он отпустил юбку, которая ласково скользнула по моей ноге, взял мою руку и потянул туда же, под стол, чтобы положить к себе на тело. Я залилась краской и прикусила губу — действительно, встать из-за стола и не выдать абсолютно неприличное возбуждение ему бы не удалось.

— Прекрати немедленно, — прошептал Дар.

— Да что я делаю?

— Ты кусаешь губы. Я тоже хочу их кусать.

Я вздохнула.

— Любимый, я ведь не против, — мягко, как ребенку, объяснила ему я. — Я только за. Но давай уж ты потерпишь до гостиницы? Мы сюда зачем вообще пришли? Обедать? Давай обедать. Я еще десерт хочу.

Но из всей моей фразы он услышал только одно:

— Любимый?

Ох, не в ресторане я бы предпочла это сказать!

— Я ведь вышла за тебя замуж, чему ты удивляешься?

— Замуж? — он явно меня не понимал.

— Дар, — тяжко вздохнула я. — Поверь мне, я могла пойти против отца, и он бы мне это позволил. Потому что он меня любит. Он и сбежать мне дал, чтобы я сама разобралась, что мне нужно. Я и разобралась. Мне ты нужен, Дар. Поэтому я вернулась к отцу и сказала: я хочу замуж, папа.

— Стефа… — муж смотрел на меня, как баран на новые ворота. Странно, я никогда не замечала в нем подобной тупости. — А зачем ты сбежала тогда?

— Хотела всё по правилам сделать.

Он застонал и театрально схватился за голову.

— Ты нормальная вообще?

— Нет. Ты что, еще не понял?

— Я тебя искал, дурочка! С ума чуть не сошел! Я всю Славию на уши поставил! Я этому клятому Браенгу письма строчил, чтобы он в Галлии поиски начал!

— А зачем ты меня искал?

Он вдруг покраснел и отвел глаза.

— Беспокоился.

Вот как? И только? Что ж, и на том спасибо. Я молча поднялась, старательно отворачивая лицо. Надеюсь, не расплачусь при нем от обиды. А ты думала, что он тебе сейчас в любви признаваться будет, да? Забудь. Дар любить вовсе не умеет. Всё, что ему нужно от женщины — постельные утехи. Ты ведь об этом знала, Стефа? Так что уж теперь себя жалеть? Видели глазки, что ручки брали, теперь не ной. Не ной, кому говорю!

Сделав над собой усилие, я поправила шляпку и улыбнулась мужу.

— Я немного устала. Ты не против, если мы вернемся в гостиницу?

Глава 34 Полный провал

Я следила за супругом из-под ресниц: он собирался куда-то среди ночи. Мне это не нравилось, но я решила ему довериться: в конце концов, он же не мог сначала заниматься любовью с одной женщиной, а потом сбежать к другой? Нет, думаю, он не мог. А что касается его дел — ночью секретари не нужны. Наверное, у него встреча с информатором. Дождавшись, пока он, крадучись, вышел, перевернулась на другой бок и уснула. Утром спрошу.

Подобное здравомыслие было для меня внове. Единственное, чем я могла это для себя объяснить — тем, что мы полдня провели в постели. Я сделала большую ошибку, спросив супруга, чем бы он хотел заняться, и Дар с энтузиазмом рассказывал и реализовывал свои желания, некоторые из которых оказались для меня совсем уж неожиданными. Никогда бы не подумала, что в любовных утехах столько разных вариаций. К этому меня не готовила даже работа у мадам Лиссо.

Я даже представить себе не могу, откуда в нем столько сил, потому что у меня всё тело ломит и ноги мелко трясутся, а у Дара нашлись силы подняться среди ночи и куда-то сбежать. Утром (ближе к полудню, как оказалось) он, как ни в чем не бывало, будит меня поцелуями. Я прижимаюсь к нему и чувствую какой-то неправильный, чужой запах.

— У меня для тебя сюрприз, — ласково произносит муж. — Одевайся и поехали.

— Куда? — с подозрением спрашиваю я.

— В букинистическую лавку, — улыбается Дар. — Будем твои дневники издавать. Я уже и художника нашел.

— Ой, — я в панике накрываюсь одеялом. — Может, не надо?

— Золотце моё, ты разве не хочешь выпустить книгу?

— Хочу, но… Дар, я же не писатель.

— А кто ты? С твоим-то талантом? — Даромир ласково провел ладонью по моей щеке, а потом запустил руки мне в волосы и поцеловал глубоко и жадно. — Если ты не поторопишься, мы никуда не поедем.

Я подумала, что после вчерашнего вечера у меня и без того ноют бедра, и потихоньку принялась одеваться.

В букинистической лавке темно и тихо. Хозяин долго листает мои тетради, поправляя очки на носу, а потом говорит:

— Я хочу это издать. Просто потрясающая вещь.

— А я что говорил! — радуется Дар.

— Это не просто, — обрывает его радость букинист. — Надо будет разбить на главы, нарисовать иллюстрации, кое-где поправить или расширить. Это большая работа, госпожа, вы готовы к ней?

— Готова, — киваю я.

— Мы решим это в Аранске, — перебивает Даромир. — Сейчас не до этого.

— Хорошо, — кротко соглашается мужчина. — Если позволите, я возьму в работу тетрадь про публичный дом.

— И про монастырь, — подсказала я. — Можно их объединить. У меня и название есть — "Сломанный цветок".

— И сделать в черной с золотом коже, а на обложке тиснить алую сломанную розу, — бормочет мужчина. — Да, это будет красиво. Вот только… у нас не Галлия. Книгу от автора-женщины не поймут. Нужен мужской псевдоним. Вы подумайте об этом, госпожа.

— Тут и думать нечего, — пожала я плечами. — Степан Градов.

— Что ж, господин Степан, — радостно жмет мне руку букинист. — До встречи в Аранске.

Потрясающе! У меня будет книга!

— Спасибо, спасибо, спасибо! — на улице я радостно повисаю на шее у Дара. — Я так счастлива!

Он осторожно разжимает мои руки и оглядывается. Да, я знаю, что веду себя совершенно неприлично, но это же о-о-о-о! Это же книга! Настоящая!

— А кто этот дяденька? — наконец, догадываюсь спросить я.

— Это Казимир Горохов, — веско заявляет супруг, а я останавливаюсь как вкопанная.

— Кто? — придушенно спрашиваю я, не веря своим ушам. — Горохов? Ты привел меня к Горохову?

— Ну да, — кивает Даромир. — А что?

— Он же — скандал! Порок! Разврат! Он же выпустил серию "Маски"!

— Ага, — радостно подтверждает супруг. — Я читал. Здорово, правда?

— Нет, не здорово! — шиплю я. — Это… пикантные романы! Которые не читают в приличном обществе!

— А ты считаешь, что книга про бордель будет стоять на полках публичных библиотек?

— Нет, но… Дар!

Он неожиданно остановился и внимательно на меня посмотрел:

— Золотце моё, а откуда ты знаешь, что в этих книжках написано?

Я захлопнула рот и густо покраснела.

— Вот именно, — гнусно ухмыльнулся блондин. — Заметь, "Маски" даже на галлийский переводили. Да, эти книги громко осуждаются обществом, но их даже государыня читает.

— Государыня? — поразилась я.

— А ты думала, откуда я их брал? Не сам же покупал. А ты откуда?

— Тоже, — буркнула я, пряча глаза. — У матери стащила.

— И как тебе?

— Что как?

— Интересно ведь? Ну правда, — он низко склонился ко мне, шепча в ухо. — Тебе нравилось? Ты хотела так же? А может, ты трогала себя?

Я закрыла глаза, чтобы не заорать от возмущения. Да как он может! Да я! А что я? И поднявшись на цыпочки, прошептала ему в ответ:

— Я представляла тебя, когда ждала свадьбу. И да, трогала.

Дар посмотрел на меня потемневшими глазами и сглотнул, на мгновение сжав моё плечо, а потом подхватил меня под локоть и замахал рукой, подзывая извозчика.

— В "Асторию", — бросил он вознице.

Я с опаской покосилась на мужа. Чего это он? Дар, не отрываясь, смотрел на мои губы, поглаживая пальцем ладонь. От его взгляда меня бросило в жар. Я, кажется, нарвалась, но ничуть не жалела. Тем более, что почти правду сказала. А романы эти я еще в тринадцать читала. Жаль только, что в монастыре была совсем другая литература.

А в гостинице меня ждало сокрушительное, просто разгромное разочарование! Навстречу нам вышел тот самый купчина Ермилов, фамилию которого я с великим трудом вспомнила, и принялся что-то показывать жестами. Дар мгновенно собрался, прекратил пускать слюни и, затолкав меня в двери гостиницы, попытался сбежать.

— Ты куда? — прямо спросила я.

— Надо кое с кем встретиться, — туманно ответил он. — Я быстро, подожди здесь. Стефа, ты меня поняла? Жди в гостинице, без меня не выходи! Не послушаешься — хуже будет.

Легко сказать, жди! Как он себе это представляет — я и ждать? Разумеется, через минуту я выбежала вслед за ним. К счастью, он шел пешком — я вполне спокойно кралась за ним, прячась за углами и многочисленными проходими. Эх, насколько удобнее в мужском костюме! Дама выглядит крайне подозрительно. Меня даже дворник пытался задержать, пришлось ему наврать, что выслеживаю неверного мужа. Еле отвязалась.

Дар, Ермилов и еще один мужчина с ними вошли в какой-то заброшенный дом, некогда богатый, обшитый ладными узкими досочками, с резными наличниками и деревянным кружевом под крышей. Я туда сунуться никак не могла, и поэтому полезла вокруг. Здесь была трава по пояс, крапива и какие-то колючие кусты, но я мужественно пробиралась сквозь препятствия и даже ругалась очень тихо и по-галлийски. Вот такая я, мать их за ногу, леди. Платье только жалко, но ничего, Дар еще мне купит. Если раньше не прибьет. Остановившись у разбитого окна, я прислушалась.

— Ты уверен, что здесь?

— А где еще? Тут целый мешок.

— Будем брать?

— Борис, не будь дураком. Взять мы их никак не сможем. Наша задача — припугнуть и согнать с насиженного места. А уже твоя задача: следить, куда наши птички полетят.

Мужчины разговаривали громко, не таясь, и мне это сразу не понравилось. А если бы не я тут под окном стояла, а кто-то другой, более опасный? Впрочем, на этот вопрос я быстро получила ответ.

— А собака все еще здесь? — поинтересовался голос Ермилова.

— Куда она денется?

Собака? Ой, мамочки! Я в панике начала оглядываться, но никакой собаки в траве не было видно.

— Тихо! — скомандовал Дар, и все замерли, в том числе и я.

К дому, скрипя колесами и цокая, подъехала пролетка. Из нее вышли, судя по голосам, два человека и поднялись на полуразрушенное крыльцо, даже не скрываясь. Хлопнула дверь. Раздались невнятные крики и шум борьбы. Я уцепилась пальцами за резной наличник окна, поставила ногу на выступающую доску и хотела заглянуть в окно, но сзади раздалось глухое рычание. Я осторожно оглянулась: лохматый крупный пес смотрел на меня совсем не дружелюбно. Подумаешь! Я рыкнула в ответ: во мне все же кровь оборотня! Собаки нас, даже таких неполноценных, не трогают. Вот только этот пес, кажется, не знал, что меня нужно бояться, и клацнул зубами. Ой!

Главное, не показывать свой страх! Хороший песик! Я заискивающе улыбнулась животному, пытаясь одной рукой сотворить какой-нибудь пасс, чтобы хотя бы порывом ветра отогнать собаку. В доме вдруг что-то хлопнуло, из окна плеснулось пламя, загудел огонь, и я свалилась спиной в крапиву. Залаял в голос пес, только бросился он не на меня, а на мужчину разбойничьего вида, который выскочил из-за угла.

Другой человек вдруг схватил меня в охапку, и я завизжала изо всех сил. Раздались крики, рычание, ругательства. Меня оттолкнули в кусты, я сидела на земле в ужасе и даже не понимала, где свои, а где чужие — одного Дара по светлой голове и видела. Он налетел на моего обидчика, словно медведь, рыча не хуже пса. Наконец, всё закончилось — Дар уложил двоих, а всего нападавших было четверо, и еще двоих вынесли из дома. Пса трепал за холку Ермилов, неодобрительно глядя на меня. От взгляда Даромира мне отчаянно хотелось отползти прочь, но вдруг дрогнул, проседая, дом, пламя взметнулось вверх столбом, засвистела падающая сверху черно-красная балка: я только и успела инстинктивно вскинуть вверх руки и оттолкнуть ее потоком воздуха, чтобы она никого не зашибла.

— Уходим, — скомандовал Ермилов. — Уже пожарные мчатся. Дамир, решишь с ними?

— Да, иди, — кивнул мой супруг. — Стефания, вставай. Нечего на земле сидеть.

Звеня бубенцами, подъехала телега пожарных с бочкой воды. Двое мужчин, видимо, были водниками, хоть и небольшой силы: жилу из земли не выведут и тучи не соберут, но из бочки воду на горящее здание направили, впрочем, и не пытаясь его тушить, только сдерживая распространение огня. Третий подошел к Даромиру и что-то спрашивал вполголоса. Дар тихо отвечал, кивая в сторону лежащих на земле мужчин. Подъехали и полицейские. Дар помог им уложить своих бессознательных пленников в пролетку и махнул рукой, расслабляясь. Я стояла в стороне в грязном платье с порванным подолом, ловила косые взгляды мужчин и отчаянно трусила.

Глава 35. Наказание

Дар, когда все разъехались, молча подошел ко мне, схватил меня за плечи, вгляделся в лицо и вдруг, как безумный, принялся целовать: в губы, в щеки, в глаза — куда попало.

Я мгновенно перестала бояться, прижимаясь к мужу со счастливым вздохом.

Дар, крепко обнимая, вел меня куда-то темными переулками, а я совершенно не сопротивлялась. Мне хотелось идти так вечно. Мы вышли на освещенную круглыми фонарями улицу и спокойно пошли в сторону гостиницы. Уже было почти темно. Внезапно Дар толкнул меня в какой-то переулок и совсем не ласково прижал к стене, жадно и страстно целуя, сминая мою юбку, сжимая бедра до боли. Меня пугало его настроение, но поцелуи кружили голову, а руки и вовсе сводили с ума. Потом он снова схватил меня за руку и потащил по улице дальше. Напуганная, взбудораженная его странным поведением, я даже не заметила, как мы подошли к гостинице, да если бы на нас сейчас напали, я бы тоже не заметила.

Уже на подходе к номеру Дар поменялся. Он тяжело дышал и зло бормотал сквозь зубы что-то невнятное. В комнату он втолкнул меня так сильно, что я буквально влетела туда, едва удержавшись на ногах.

— А теперь поговорим, Стефания, — угрожающе сказал он. — Давай, иди ко мне!

Я помотала головой, осторожно отступая. Он шагнул за мной, медленно снимая куртку и развязывая ворот рубахи. Попытался меня поймать, но я отпрыгнула за стул, опрокинув его на пол между нами. Снова его резкий выпад, и я с визгом взлетаю на кровать прямо в туфлях.

Мне смешно, он так забавно злился! Смешно до тех пор, пока он не хватает меня и резко не опрокидывает животом на свои колени. Вот тут я немного забеспокоилась.

— Я тебя предупреждал? — рыкнул Дар. — Предупреждал. Если ты такая тупая, что не понимаешь человеческую речь, будем учить по-другому.

Он задирает юбку и сжимает мои бедра между своих ног.

Его рука рывком сдергивает панталоны и ласково проводит по ягодицам. Я, заподозрив неладное, принимаюсь ерзать и вырываться, но он держит крепко. Он вообще сильный и здоровый — на такую маленькую и хрупкую меня!

— Раз!

Звонкий шлепок обжег мое тело, я взвизгнула скорее от возмущения и обиды, чем от боли.

Меня никогда не били: матушка, конечно, могла влепить пощечину — но ничего более, а отец и вовсе никогда руку не поднимал.

— Два!

Второй удар был таким же звонким и обжигающим, как и первым. Дар меня не щадил — бил хоть и не в полную силу, но больно. Слёзы навернулись на глаза, впрочем, вовсе не от боли, а от злости и обиды. Еще удар, еще. Я уже выла в голос, даже не пытаясь сдерживаться.

— Десять! Хватит с тебя!

Меня столкнули с колен. Слёзы текли ручьем, ноги подкашивались, избитый зад горел огнем. Меня всю трясло.

— Ненавижу тебя! — выкрикнула я, поправляя подол. — Ууу, ненавижу!

Больше ничего в голову не шло. Самое гадкое, что спрятаться в уголок и поплакать никак — комната у нас одна на двоих, и постель одна на двоих. Сидеть я не могла, поэтому упала на кровать и уткнулась лицом в подушку, приглушая яростные вопли и рычание. Не сразу я поняла, что Дар никуда не ушел, а сидит рядом и ласково гладит меня по спине.

Я дернула плечом, упрямо сбрасывая его ладонь, и отодвинулась к стенке. Не надо меня больше трогать — никогда! Дар с тяжелым вздохом снял с меня ботиночки — я бы и хотела его лягнуть, но не стала — ну его, этого безумца! Он, оказывается, дерется! Потом он лег рядом, силой развернул меня на бок к себе лицом и прижал к груди, отчего я еще больше разревелась. Я совершенно не понимала, как он может сначала меня целовать, потом бить, а потом делать вид, что всё в порядке.

— Стефа, — прошептал он мне в волосы. — Злись сколько хочешь. Можешь вообще меня ненавидеть всю жизнь (я замычала ему в рубашку), только если я еще раз узнаю, что ты подвергла себя опасности, то снова отлуплю. Я тебя очень люблю, Стефа.

Что-о-о? От удивления я даже голову подняла и в глаза ему заглянула. Он смотрел на меня, хмурясь. Между бровей — усталая складка, которую мне немедленно захотелось разгладить пальцами.

— Ну что ты смотришь на меня? Люблю. Сама ведь знаешь. С ума по тебе схожу, еще с того времени, как ты Стёпой была, — кажется, Дара прорвало на откровения. — Я жениться хотел на тебе еще тогда. Думал — как-нибудь договорюсь с Браенгом, не совсем же он зверь! Думал, заберу тебя себе, чтобы никто не посмел тебя обидеть.

— И как, договорился? — хрипло спросила я, забыв про отбитый зад.

— Это не человек, а каменная глыба! Он на каждый аргумент находит десяток, а потом вдруг получается так, что ты выглядишь в своих же глазах сопливым мальчишкой, не умеющим держать слово.

— Просто я очень хотела за тебя замуж, — тихо призналась я, снова приникая к его груди, теперь уже добровольно. — А ты упрямился, и я волновалась. А ты потом и вовсе меня не узнал.

— Я не хотел даже смотреть, — прошептал Дар. — Мне было совершенно не важно, какая у меня жена — я знал, что не хочу с ней быть. Слишком зол был. А когда понял, что это ты — еще больше разозлился. Думал, ты посмеялась надо мной. Знаешь, как больно, когда любимая женщина над тобой смеется? Я тогда тебя просто ненавидел. А потом, когда твоя дура-служанка принялась приставать, а ты это увидела и стояла такая одинокая… Я чуть не придушил гадину.

— А потом? — с любопытством спросила я, водя пальцем по груди Дара.

Злость ушла, и после его слов я всё понимала. Если и в самом деле любит… он волновался. Я была не права, я и сама знала это. Он жмурился как кот от моей нехитрой ласки.

— А потом ты сказала, что брачная ночь неизбежна, и я чуть тебя прямо там… не сделал женой. Не знаю, как и сдержался. Решил, что накажу тебя, сделаю больно… А у меня руки затряслись, когда я только коснулся тебя.

— Мне не было больно, — моя рука скользнула под ткань рубахи на его живот.

— Я не смог. Ты была такая испуганная, такая красивая, что я себя подлецом чувствовал.

— Но всё же недостаточно подлецом, чтобы уйти, да?

— С ума сошла? Как это уйти? У меня в объятьях женщина, которую я полгода представляю, когда… В общем, представляю. Отказаться от нее? Я что, дурак?

Ох, как же мне приятно это слышать! Так приятно, что подозрительно: не пытается ли он меня задобрить? Тем временем мои руки сами собой — независимо от разума — наглаживали его тело, дергали за упругие волоски на животе, царапали бок (который верхний), а Дар дышал как-то прерывисто и иногда втягивал воздух сквозь зубы, но не сопротивлялся. Приблизившись, прикоснулась губами к ключице, потерлась носом о шею, вдыхая его запах.

— Сте-е-ефа, не надо, — дернулся он. — Или ты мне мстишь?

— Кто, я? — всё, что мне сейчас хотелось — это продолжать исследовать его непонятную реакцию на мои прикосновения. — Мщу. За всё. А ты как думал?

— У тебя зад болит.

— И что? Ты считаешь, что это меня остановит?

— Надеюсь, что нет. Ты у меня выносливый мальчик, да?

— Не смешно.

— А мне смешно, — он осторожно поцеловал меня в нос. — Я люблю тебя. Но если влезешь в какие-то неприятности без меня — снова отлуплю. Может, хоть так думать будешь.

Я обиженно надула губы: я же не ребенок. Поняла с первого раза. А вот он теперь подвергнется страшным пыткам — месть моя будет страшна. Так я ему и заявила, стаскивая с него рубашку. А он вовсе и не сопротивлялся.

-

— Стефа, счастье моё ненаглядное!

Такое вступление меня порядком напрягло. Дар обычно не радовал меня комплементами. Он вообще всё время шутил надо мной, щипал за бока или многострадальную попу, дергал за волосы и пытался ненароком расстегнуть пуговки на платье — как мальчишка. Он только ночью вдруг становился невероятно серьезным и даже трепетным, сводя меня с ума своими поцелуями и ласками.

— Дар, ты болен? — полюбопытствовала я. — Как ты меня назвал?

Но у блондина, видимо, не было настроения. Он притянул меня к себе и серьезно заглянул в глаза. Я мгновенно начала вспоминать, где же могла проштрафиться. Нет, за щетку в постели он явно уже не злится, и за соль в сахарнице тоже. Про последнюю статью в Славских известиях он знать пока не должен — она выйдет позже. В дневнике я давно ничего не писала — как-то не до этого было. Разве что… письмо моё отцу перехватил?

— Стефа, мне надо уехать.

— А я? — тут же жалобно спросила я, потому что оставаться одна не хотела совершенно.

— А ты поедешь со мной, если дашь честное-пречестное слово не ввязываться ни в какие приключения. Любимая, у меня нет времени тебя спасать.

— Я буду очень послушной, — закивала я головой.

— И займешься корреспонденцией? — с надеждой спросил Дар.

— За соответствующую плату, — коварно улыбнулась я. — Ты Талли тридцать серебрушек в месяц платил, а мне двенадцать! Это нечестно!

— Стеф, тебе деньги нужны? — приподнял брови муж. — Сказала бы. Я б дал.

— Стефа гордая, Стефа сама заработает.

— Я слышал, как Стефа в борделе полы мыла. Убил бы. Только сначала бы… ну ладно, это неважно.

Я пожала плечами. К тому, что мой супруг ненасытен в постели, я уже привыкла. Он и раньше не отличался скромными аппетитами, только в те славные времена у него женщин было много, а теперь он только на меня одну смотрел. Во всяком случае, я в это верила.

— Стефа, ответь мне на один вопрос, только не злись, ладно? Ты отвары против беременности пьешь?

— Нет.

Он на минуту прикрыл глаза.

— Стефа, милая…

— Я пилюли пью. У нас в Галлии такие шарики можно купить… там вроде тоже травы, ну и немного магии. Ты очень сердишься, да?

Я сжала руки в волнении. Наверное, действительно стоило с ним поговорить сначала. Вдруг он детей хочет, а я ведь пока не была уверена ни в своих желаниях, ни в силах.

— Молодец.

Серьезно?

— Я не знаю, как у вас принято, но в Славии женщины решают, когда они хотят ребенка. А я бы немного подождал, потому что пока не готов тебя ни с кем делить, даже со своим сыном или дочкой. Ты только не подумай, я очень хочу, но чуть позже…

— Дар, — задумчиво сказала я. — А давай мы просто будем иногда разговаривать? По-настоящему, как взрослые люди.

— Ладно, — кивнул Дар. — Как взрослые, так как взрослые. Нам сейчас надо найти, кто стоит за овсом. Если ты забеременеешь — я запру тебя во дворце и охрану приставлю, а еще лучше лорду Браенгу сдам. Потому что рисковать тобой я не хочу совершенно. У меня на тебя грандиозные планы. Я хочу с тобой состариться вообще-то.

— Ты готов терпеть меня всю жизнь? — удивилась я. — Вот за что я тебя люблю — так это за смелость!

Глава 36. Тупик

Есть такие люди, о которых все говорят, но мало кто с ними знаком. Так, например, кнес Градский: от кого я только о нем не слышала! Леди Милослава отзывалась о своем отце сдержанно, но всегда подчеркивала, что человек он умный и коварный. Даромир им восхищался, Талли не понимал, а Виктория просто любила деда.

Посмотреть было на что. Кнес фундаментален. Он высок и грузен, борода у него густая, белая и ухоженная, почти до середины груди, волосы тоже совсем седые. И в то же время серые глаза смотрят остро и пристально: благообразный вид Градского обманчив.

Мы встретились с ним в придорожной харчевне. Кнес направлялся в столицу, где его ждала новая должность, а Даромир очень хотел получить его совет.

— Смотри, — гудел кнес Градский. — Всё нити сходятся здесь, в Славской волости. Кони степные — здесь. Биржа хлебная — здесь. Большинство жалоб на обманы — здесь.

— Да я и сам понимаю, что здесь! — горячился Даромир. — Монастырь этот — вот что меня тревожит. Разве может женщина за всей этой аферой стоять? Не слишком ли глобально?

— А с чего ты взял, что женщина — главная? Любовников ее ищи, братьев, мужей. Внутри монастыря может быть что угодно, но согласись — не так-то просто из него вести управление людьми. Нет, здесь должен быть в другом месте центр. Женщина, возможно, и умна, и идейная вдохновительница, но она не может держать в руках все нити. Ищи среди купцов.

— Хорошо, — сказал Дар. — А почему не кнесы?

— Для кнесов смена власти невыгодна, — ответил Градский. — Пойми, Дар, тут такой масштаб! Во-первых, степняки. Сам посуди, зачем им против Тамана идти? Они на него молятся все. Никогда Степь так сильна и богата не была, а это еще не предел! Кто недоволен? Разве что пара арынов, которым запретили девочек юных портить и власть под себя гребсти, но кто их слушает? Молодежь на них чихать хотела, молодежь Тамана на руках готова носить. Даже если трава эта их всплывет — что случится? Да ничего. Максимум, что они могут — так это хана убить. Но поверь мне, даже самый тупой арын понимает, что ничего не изменится. Хана надо было убирать лет двадцать назад, когда он один был. Умрет Таман — встанет к власти Аяз, а он еще больше пришибленный. Ты вот думаешь, наверное, что он — лекарь простой? Как бы не так. Он воин. И в лекари пошел только потому, что нашел соперника себе по душе. А если под него Степь встанет, то он развернется…

— Не встанет, — ответил Дар. — Его отец от наследия отстранил.

— Ты сам-то в это веришь? Тебя отец тоже наследником не назвал, но случись что — кто будет государем? Неужто Володимир?

— Нет, — помрачнел Даромир. — Я.

— И тут так же. Ну допустим, не Аяз. Допустим, Хариз. Или Исхан. Что изменится-то? Ни-че-го. Значит, там, в Степи, лишь наемники. Им заплатили, они вырастили. Вот и всё. Искать надо в Славске. Возможно, в Рыбацке. Но Рыбацк — город маленький, там всё на виду. Так что я ставлю на Славск.

— Спасибо.

— Не за что, — ухмыльнулся старик. — Это тебе, Дар, спасибо. Если бы ты знал, как мне надоело в своей волости торчать. Зерно, репа и творог — вот и все заботы. Сдохнуть от скуки можно. Теперь пусть Яр этой дребеденью занимается. Кстати, а с девочкой своей познакомишь?

— Это мальчик, — отмахнулся Дар. — Из вашей, между просим, волости, да, Степа?

— Вроде того, — смущенно пробормотала я.

— Симпатичный мальчик, — одобрил кнес. — И знаки на ладошках красивые. Но от тебя, Дар, я такого бесчинства не ждал! Коли у нас браки между мужчинами позволять стали, куда мир-то катится? Поди сюда, деточка, дед на тебя посмотрит. Ты на мою дочку похожа, такая же высокая. Повезло тебе с супругой, Даромир. Ну-ка, скажи, детка, не обижает тебя этот медведь?

Я бросила на Дара быстрый взгляд, улыбнулась радостно и честно призналась:

— Обижает, конечно! На днях отлупил ни за что! А я всего лишь хотела поглядеть, куда он пошел!

— Хм, а парень-то молодец, — крякнул Градский. — По нему и не скажешь, тихий такой, ласковый. Ну ладно, цыплятки, счастливо оставаться, любви вам и детишек побольше. А мне пора, меня служба ждет, хе-хе. Ах, да! Аяз к вам на днях заедет. Они у нас остановились.

Я молча смотрела вслед коварному «деду». Какой подлец! А я так надеялась, что дару хоть немного влетит за рукоприкладство!

— Ах ты, ябеда! — ласково посмотрел на меня супруг. — Значит, отлупил тебя? Так уж и ни за что? Я запомню, радость моя.

— Запиши, — огрызнулась я недовольно. — Потому что второй раз будет последним.

— Тебе не понравилось?

— Ты больной? Как это могло понравится?

— А в твоих дневниках написано, что некоторые получают от этого удовольствие.

— Даромир! — возмущенно воскликнула я, прижимая ладони к пылающим щекам. — Прекрати меня смущать! Тебе вот понравится, если я отлуплю тебя шестом?

— Попробуй!

— А попробую, — смело заявила я. — Сейчас пойду, попрошу у хозяина черенок от лопаты и засуну его тебе… вот!

— Деточка, я даже не представлял, что ты такая порочная, — веселился блондин. — Прости, я не разделяю твои пристрастия!

— Пока не разделяешь, — уточнила я и в самом деле отправилась к хозяину за импровизированным оружием.

Меряться силами во дворе Даромир наотрез отказался — не иначе, как боялся опозориться, и поэтому мы отъехали подальше в поле — благо, в Славии не было проблем с полями. Палка от метлы была идеальной для меня длины — как раз, как короткий шест. Еще бы — за серебрушку хозяин корчмы предоставил мне самый широкий выбор метл, лопат и жердей для забора. Дар только посмеивался, глядя, как я разминаюсь. Я же решительно намеревалась его поколотить — в отместку за мой многострадальный зад.

Мы утоптали траву посередине пустынного луга: трава здесь была уже выше пояса. Небольшой пятачок не нанесет огромного вреда сенокосу, а нам вполне хватит для небольшого показательного избиения одного упрямого блондина.

Уроки сестры Марии плотно засели в памяти: наклоны, вытягивание носка, оборот вокруг себя в приседе на одной ноге… Крутанула шест между пальцами (едва удержав, если честно, но, кажется, Дар не заметил), встала в стойку и приподняла брови, глядя на ухмыляющегося супруга.

— Ты серьезно думаешь, что я буду с тобой драться? — засмеялся он.

— Вообще-то да.

— У меня нет оружия.

— Возьми вторую палку, — посоветовала я. — Специально для тебя прихватила.

— Золотце мое, ну я же тебя опять отлуплю, а ты обидишься.

— Любимый, ты давно страдаешь провалами в памяти? Я тебе, между прочим, жизнь спасла когда-то.

— Подумаешь, уложила сброд! — Дар ясно начинал злиться и даже палку, которую я ему кинула, потрогал. — Тем более, там был эффект неожиданности.

— Что-то ты, да с мечом, с этим сбродом справиться не смог, — напомнила я. — Боишься меня, да? Признай, что боишься, и я от тебя отстану.

— Стефочка, ты сама напросилась, — поднялся блондин на ноги и взял палку, будто меч, в правую руку.

Меня учили, что, несмотря на преимущество в длине, так человек более неповоротлив. Я же чуть присела и развернула корпус по всем правилам боя. Догадываясь, что первым он нападать не будет, я сделала пару простых выпадов. Как я и предполагала, он размахивал палкой, словно мечом — совершенно неуклюже. Не так уж и сложно было поддеть его под колени, а затем стукнуть по шее. Дар упал лицом вниз и застонал. Я, бросив свое оружие, присела рядом — неужели сильно ударила? Но этот коварный тип внезапно дернул меня за руку, уронил и подмял под себя, а потом принялся целовать так жарко, что я и думать забыла про продолжение боя.

Чуть позже, помогая мне привести в порядок совершенно измятую рубашку в пятнах от травы, он всё-таки признал, что я хороша — и в бою на шестах, и, особенно, в любовной битве.

— Тебе вовсе не нужно бить меня шестом, чтобы поставить меня на колени, — шептал он. — Достаточно показать грудь… ну или еще что-нибудь — и я сам паду к твоим ногам.

Я слушала, млела и запоминала: надо будет при случае это проверить. Только времени на это у нас уже не было: мы вернулись в гостиницу и заново начали пересматривать все документы, ища того самого человека, который мог быть главарем этой странной шайки, промышляющей коварным зельем. И ничего у нас не сходилось. Самым подозрительным нам обоим вдруг показался купец Борис Ермилов, но это было совершенно невероятно — он явно на нашей стороне! Оставалось проверить еще один вариант — монастырь.

Глава 37. Мужские решения

Мы сидели в нашем номере мужской компанией: я, Дар и Аяз. Степняк занял единственное кресло, я забралась на кровать с ногами, сбросив лишь ботинки. Муж расположился рядом — как будто в комнате не было аж трех табуретов. Рука супруга то и дело скользила то по моей спине, то по плечу, то по бедру, вызывая сладкую дрожь и отвлекая меня от разговора. Не знаю, зачем он это делал — то ли показывал Аязу, кому я принадлежу, то ли ему просто нравилось меня трогать. Несколько раз я сбрасывала его руку, а потом, видя, что степняка совершенно не смущает это зрелище, успокоилась.

— Судя по всему, порошок производят именно в монастыре, — вполголоса говорил Дар. — Больше просто негде. Все нити туда сходятся.

— Ну не все, — вздыхал Аяз. — Выращивают — то эту дрянь у нас.

— Это да. Но у тебя ведь там всё под контролем?

— Лучше, чем у тебя здесь, — лениво откинулся на кресле степняк. — Там мои мальчики обязательно найдут поле. Как только мы поймем, кто в Степи за этим стоит, сразу искореним.

— Мы тоже не дураки, — хмурился Дар. — Ермилов нашел, кто среди купцов этой шуткой промышляет, мы откопали базу в столице. Борька вообще отличный сыщик оказался. Я его в Управление безопасности переманю.

Точно! Вот как фамилия этого Бориса, а я-то вспоминала!

— И каковы наши дальнейшие действия? — полюбопытствовал черноволосый красавчик, жмурясь.

— Кто-то должен проверить монастырь.

— Это ведь женский монастырь? — уточнил степняк.

— Ага, — кивнул Дар. — И попасть туда может только женщина. Или мужчина, переодетый в женщину.

Он пристально поглядел на степняка, а я прикусила губу, чтобы не расхохотаться над выражением лица Аяза.

— Нет, — с ужасом сказал он, выпрямляясь. — Нет! Ты меня не заставишь!

— А кто еще? — резонно спросил Дар. — Я?

Мы посмотрели на Дара. Нет, он слишком большой. С его шириной плеч и ростом только в монашку и переодеваться.

— Ее отправь, — нервно мотнул в мою сторону головой степняк. — Она вообще-то женщина. Я точно говорю, я лекарь, мне видно.

Я прищурилась, взглядом обещая красавчику страшные кары. Разумеется, я женщина! То, что я в мужской одежде, ничего не меняет: я даже грудь не перевязываю!

— Ты вот Вики и отправляй, — вкрадчиво предложил Дар. — Свою жену я не отпущу в этот рассадник алхимиков.

— Вики вообще-то беременна! — скрестил руки на груди Аяз.

— Ой! — испугалась я. — А ты знаешь, да?

— Стефа, конечно, я знаю, — вздохнул степняк. — Я врач как-никак. Отличить беременную от небеременной я смогу. Вот ты не беременна.

— А то я не знаю, — нахмурилась я. — Я не готова еще. Рано мне детей.

Отчего-то Аяз потемнел лицом и поджал губы.

— А Ви думает, что ты не догадываешься, — не унималась я. — Боится тебе рассказать.

— Пусть поиграет, пока может, — рассеянно ответил степняк. — Обманщица мелкая. Так что, у вас же были агенты-женщины?

— Где их сейчас взять? Да и опасно это. Там девица, которая всё затеяла — маг-природник. Мало ли, что ей в голову взбредет. А ты мелкий, с длинными волосами и бороды нет…

— Да какая из меня баба? — взвыл Аяз.

— Красивая, — подсказала я.

Оба мужчины посмотрели на меня гневно, а я только похлопала глазами. А что, ведь правда красивая!

— А почему нельзя просто привести отряд полиции и обыскать все строения?

— А если там нет лаборатории? — спросил Дар. — А просто перевалочный пункт? Мы спугнем главную птичку, и вся работа псу под хвост.

— Как у тебя всё просто!

Аяз больше не сопротивлялся, позволяя себя раздеть до пояса (жестокий Дар потребовал, чтобы я отвернулась). Сначала на него надели какую-то хламиду с неровно нашитыми спереди буграми, потом черное монашеское одеяние, потом повязали косынку. Ну ничего так. Красивой женщины из него не вышло.

— Халтура какая-то, — вынес свой вердикт Дар. — Зверообразная баба получилась.

— А я что говорил! — обрадовался степняк. — Ничего не выйдет!

— С такими бровями — конечно не выйдет! — воскликнула я. — А если брови выщипать и глаза подвести — очень прилично получится.

Аяз сопротивлялся, очень, но если Дар настаивает, мало кто может пойти против него. Он наобещал ему золотые горы — и камень со скидкой, и плотников, и даже дом в столице — и таки уговорил.

Степняка посадили на табурет, зажгли маг-светильник рядом, и я принялась колдовать с его лицом, а Дар ревностно следил, чтобы я не прижималась и даже не касалась Аяза никакими частями тела, кроме рук. Щипать брови нетрудно, особенно, если это не твои брови. Я не стала сильно издеваться над степняком, просто красиво их закруглила и убрала лишнее. Глаза подвела сурьмой, а ресницы у Аяза и без того длинные и черные как ночь. Волосы он мне трогать не дал, сам заплел кривую косу.

— Ничего так, — вынес свой вердикт Дар. — Я б даже заметил. По пьяни, конечно. Но заметил бы. Фигурка только мужиковатая, но для монашки нормально.

— С-с-скотина, — прошипел Аяз, а потом вытаращил глаза и добавил фальцетом. — Господин не желает поразвлечься? Поднимемся в номера?

Дар захохотал. Я тоже усмехнулась. Хороший из него лицедей, жаль, что Вики не видит! Особенно мило смотрелись черная коса до середины спины, выглядывавшая из-под косынки.

— Ну я пошел, — сказал Аяз спокойно. — Когда вернусь, не знаю. Если что, подам сигнал.

— Что, прямо сейчас? — удивился Дар. — Мы же ещё не всё обсудили.

— Да что там обсуждать? Прийти, найти лабораторию, взять главную бабу. Справлюсь. Давай документы. Ты же подготовил документы?

— Обижаешь, — ответил Дар, открывая стол. — Вот. Ты теперь сестра Ольгэ из столичного монастыря, инспектируешь монастыри по указу государыни.

— На наличие мужиков? — ухмыльнулся Аяз.

— На наличие приличных условий для женщин. Одежда чтобы теплая была и строгости излишней чтобы избегали.

— Отлично, давай сюда. Я в дороге почитаю.

— Может, завтра?

— Нет уж, — отрезал степняк. — Раньше начнем, раньше закончим. Отличная у нас собралась команда: девица в мужском костюме, мужик, одетый как монашка и засранец, одетый как приличный человек.

— Ну-ну, — великодушно махнул рукой Дар. — Не расстраивайся. Брови отрастут!

— У меня брови отрастут быстрее, чем восстановится твой сломанный нос, — пообещал Аяз нервно. — Если ты сейчас не заткнешься.

Он поправил грудь, схватил со стола бумаги и вышел, громко хлопнув дверью. Даромир подскочил, запер дверь на засов и строго посмотрел на меня.

— И что это было? Моя возлюбленная супруга желает увидеть сцену ревности?

— Да уж ответь мне, что это было, — подскочила я на кровати, так, чтобы смотреть на него сверху вниз. — Ты меня лапал! При постороннем! Тебе не стыдно?

— Да это ж Аяз, — отмахнулся Дар. — Он же степняк! У них там не особо скромничают. Только, пожалуй, в стане хана да в городах приличия соблюдают, а чем дальше в Степь — тем свободнее нравы!

— Это как? — мгновенно загорелась любопытством я.

Дар вдруг смутился и начал бормотать, что всё это было давно и меня он тогда не знал. Пришлось стукнуть его подушкой и пригрозить, что спать он будет на полу.

— Сама напросилась! — заявил он, затаскивая меня на колени. — Короче, когда я гостил в Степи, много чего видел. Там мужчина может свою женщину прямо на улице… ой, ладно, ты большая девочка… поиметь ее может. Может с тремя сразу уединиться. Девственницы молоденькие там очень ценятся. Их покупают у родителей.

— И ты покупал? — нахмурилась я.

— Во-первых, я был гость, мне сами предлагали, бесплатно. А во-вторых, мне маленькие девочки не интересны, сама же знаешь.

— А остальное? — коварно спросила я.

— Остальное было, — признался Дар. — С тремя за раз, правда, не было. Только с двумя. Рыбка моя, пойми — я до тебя монахом не жил. Если бы я знал, что у меня будет такая жена, я б, конечно, потерпел. Но я ж не знал!

— Врешь ты всё, — обиженно ответила я. — Ничего бы ты не терпел.

— Ты хочешь слушать про Степь или мы будем ругаться?

— Про Степь, — подумав, решила я. — Поругаться мы еще успеем, вечер только начался.

Дар умел рассказывать. Я словно воочию увидела и гуляющий под ветром ковыль, и стаи чаек-хохотуний над Кимрой, и летящих лебедей. Он рассказывал про палящий зной и внезапный ливень, про шатры и очаги, про стада овец и великолепных степных скакунов, про пшеницу, подобной которой не растет в Славии, про юных прелестниц и стремительные отряды юношей с кривыми саблями на боку.

Глава 38. Козел в огороде

Аяз

Твою мать, как женщины в этом ходят? Нет, монашки понятно — они сами приняли решение страдать. Не знаю, зачем, мазохистки, скорее всего. Нравится им так жить: по славской жаре в черных балахонах. Слово "монастырь" навевает на меня смутную тоску. Из книг, которых я, к слову, не читал последние десять лет, я помню страшное слово "аскеза", сиречь отказ от всех радостей плоти вроде удобной обуви, вкусной еды и мягкой постели.

В последнее время мне вообще было не до книжек, даже свои любимые медицинские трактаты и травники забросил. Мало того, что супруга беременная, дак еще и Дар меня огорошил известием, что в Степи кто-то занялся выращиванием дрянной травы соны. Нет, вообще-то эта хрень полезная. Я ее часто использую в составе травяных отваров. Она боль снимает и облегчает течение болезни. Особенно роженицам рекомендовано, траву эту любая повитуха знает. С рожениц мысли плавно перетекают на любимую супругу, и, вместо того, чтобы изучать бумаги, я минут пять вспоминаю, что Вики маленькая врунья. Думала скрыть от меня беременность! И как она ухитрилась только меня обмануть? Впрочем, это как раз не сложно. Наши любовные игры в последнее время крайне разнообразны, я вообще ничего не соображаю, когда она, краснея и опуская ресницы, соглашается попробовать что-то новое. Мысли о жене и о ее уступчивости вызвали вполне предсказуемую реакцию тела. Хорошо, что я не в узких штанах. Оказывается, у этого балахона и плюсы имеются. Чтобы отвлечься, я зажигаю маг-светильник и вчитываюсь в прыгающие перед глазами буквы.

Ольгэ, я Ольгэ. Узнает кто в Степи — позора не оберешься. Зуб даю, буду не Аяз-Кимак, а Аяз-Ольгэ. На всю жизнь. Тогда я точно переберусь в Славию, построю себе новую клинику и на родину не вернусь лет сто.

Карету шатает, отчего глаза у меня закрываются сами собой. Плевать, разберусь на месте. Запомнил, как меня зовут и ладно.

— Сестра, эй, сестра, — аккуратно трогает меня за плечо кучер. — Приехали.

Я подрываюсь от неожиданности — точно, приехали!

— Благодарю, — шепчу я тоненьким голоском как оборотень из сказки, которую Вики рассказывает на ночь дочке. — Я немного задремала.

— Вам подсобить? — мне мерещится, как этот немолодой мужчина тянет ко мне руки с недобрыми целями, и я спешно собираю бумаги.

— Я сама, благодарю.

Пока спускался, чуть не запутался в подоле. Твою мать, это сложнее, чем танец с кнутом! Тут надо изящнее, ловчее, ногами перебирать быстрее.

Подхватив дамский саквояж со сменой белья, я, наконец, вываливаюсь из кареты и начинаю долбиться в деревянную калитку монастыря, попутно оглядывая толстые стены. Хорошие стены, щербатые. Легко по ним забраться или спуститься. Осаду этому монастырю нипочем не выдержать — тут пары человек хватит, чтобы проникнуть внутрь и открыть ворота. А десяток степняков и вовсе ночью перережет всех.

Толстая монахиня отворила калитку, недовольно бубня что-то себе под нос. Я понял по ее виду две вещи: во-первых, я не буду самой страшной женщиной в этом монастыре, а во-вторых, с едой здесь проблем нет. Мне навстречу уже спешила дамочка помоложе. Видимо, местное начальство — и одежда выглядела как-то изящнее, и держится уверенно, и платок на голове не чисто белый, как у всех послушниц, а с алой каймой. Лицо монашки мне кажется знакомым, но я не в том положении, чтобы пристально ее рассматривать. С виду женщина как женщина: два круглых голубых глаза и вздернутый нос. Вики красивее. Я спешно роюсь в саквояже и извлекаю помятые бумаги — всё официально, даже не думайте.

— Сестра Ольгэ? — удивленно таращит глаза монашка.

— Госпожа Ольгэ, — поправляю ее я. — Я здесь не с духовными делами, а с проверкой.

В глазах женщины мелькает злость, но голос по-прежнему ласков.

— Я просто удивляюсь, в вас явно степная кровь, а имя славское! Называйте меня сестра Миллисента.

Может быть, у меня неважная память на лица (хотя нет, не жалуюсь), но имена я помню очень хорошо. Да, эта "вдовушка" мне знакома. Она когда-то грабила дилижанс и хотела мою Вики своим подельникам отдать. Значит, ее не отправили на рудники. Что ж, тем хуже для нее.

— Мать родила меня от степняка, — ровно поясняю я, стараясь не жмуриться. — Кто отец, я и не знала никогда. У вас, кстати, имя и вовсе не славское, если уж мы заговорили про имена.

— Да, я галлийка, — легко согласилась монашка. — Впрочем, я заболталась, а вы, наверное, голодны. Сейчас вечерняя трапеза, разделите ее с нами?

— Разумеется. А настоятельницу можно будет увидеть?

— Госпожа Иванна болеет, но утром она обычно в хорошем настроении. Завтра утром и увидите.

Я просеменил за Миллисентой в гостевую келью, где мне было предложено умыться с дороги и оставить свои вещи. Ходить в юбке страх как неудобно, но с другой стороны, походка явно не мужская. Оставил саквояж на столе — пусть его проинспектируют в моё отсутствие, мне скрывать нечего, самые большие секреты прячутся под подолом. Осмотрел свое временное жилье: вряд ли я ночью буду спать. Ничего странного, комната как комната: кровать, стол, табурет, ночная ваза. В шатрах и поменьше мебели бывает. Главное, чисто.

Ужин, или как его здесь называют, трапеза, тоже не разочаровал. Мяса в миске немного, но овощи вкусные, бульон крепкий, хлеб свежий. Разумеется, не как дома, но получше стряпни моей нанэ. Порадовало то, что усадили меня за общий стол — длинный, едва ли не на сотню человек. Женщин здесь много и старых, и молодых. В косынках с красным кантом всего трое, считая Миллисенту. Остальные в белых. Встречаются и хорошенькие мордашки. Интересно, что они тут забыли? Место настоятельницы, или Матери по-местному, пустует. Дар, впрочем, говорил, что тут дело нечисто. Вот и проверю.

— Госпожа Ольгэ, что вы думаете о нашей трапезе? — подошла ко мне Миллисента. — Достаточно ли сытно? Вкусно ли?

— Хлеб хороший, — подумав, отвечаю я. — Да и в целом все нормально.

— Прошу тогда в баню.

От неожиданности я едва не вздрагиваю. Нет, я не против бани, но моя тонкая душевная организация может быть насмерть раздавлена рыхлыми телами престарелых служительниц Великой Матери. К тому же мужчина в женской бане как-то неправильно. Тем более здесь. Сожрут ведь.

— Знаете, сестра, я сначала совершу молитвы. А потом уже баня.

— Хорошо, — легко согласилась монашка. — Я вам покажу, где молельня.

Не так уж тут и запутанно. Вот коридор, вот кельи. Баня в пристройке. На первом этаже столовая и кухня. Молельня, где меня оставили одного, сто раз уточнив, найду ли я дорогу обратно самостоятельно, в отдельном здании, соединенном с жилыми помещениями небольшой галереей.

В Степи не принято поклоняться женщине, разве что Шабаки — Звездной кобылице. А она и не женщина вовсе, а натурально лошадь, породившая от бога Ухтура степной народ. Звучит странно, а с точки зрения врача еще и нелепо. Вообще-то мы не сношаемся с лошадьми. Мы на них ездим. Солнцеликий Бог жил, разумеется, на небе, скакал на лошади по звездам, а женами у него были Зной, Дождь, Стужа и Пробуждение. Легенда гласит, что Ухтур свою кобылу любил значительно больше четырех жен, и однажды она обратилась прекрасной женщиной и ответила на его любовь. Разумеется, бог не стал медлить и красавицу тут же оприходовал. У него уже было множество детей, которые на небе не помещались и оттого жили на земле. От кобылицы же (легенда стыдливо умалчивает, в каком облике она рожала) появился на свет великий вождь, который и стал главным в Степи.

Получается, я потомок лошади, ведь не бывало в Степи, чтобы новым ханом стал чужак. Обычно у хана два-три десятка сыновей и полсотни внуков — всегда есть из кого выбрать. Впрочем, у моего происхождения есть несомненные плюсы: у вождей (я имею в виду настоящих, выдающихся вождей) обычно имеется своя Звездная кобылица. У прадеда она была где-то далеко, у отца моего и сейчас имеется, причем тоже принадлежит другому, а я свою Шабаки украл, стреножил и никому не отдам.

Время тянулось медленно, паук на алтаре, украшенном садовыми цветами, аккуратно плел свой узор. Наконец, я решил, что достаточно выждал, монашки заснули и можно идти искать эту самую лабораторию. Если на кого-то наткнусь — скажу, что заплутал. На втором этаже ловить нечего — разве что к настоятельнице заглянуть.

Впрочем, с настоятельницы я и начну. Она должна знать, где тут можно спрятать лабораторию. Хм, не уверен, что ее порадует тот факт, что среди ночи к ней вломится мужчина. Зато я целитель, погляжу, что к чему. Тихо здесь — ни одна половица не скрипнет. Помню, у Викиного деда в доме даже ступеньки по-разному поют. Я предлагал починить, на меня руками замахали. Дескать, привыкли уже, идущего по скрипам узнаем. Логика мне подсказывает, что комната настоятельницы должна быть в самом конце коридора, и двери там — высокие и резные. Замков здесь нет — правильно, чего стеснятся и скрывать в женском царстве?

Я осторожно приоткрываю дверь и по запаху лекарственных трав и старческого тела понимаю — угадал. Мирно спящей в постели женщине на вид лет восемьдесят. Беглое обследование показывает, что здоровье у нее железное. Не каждый юноша обладает столь крепким сердцем и прочими органами. Только, похоже, бабулю здесь чем-то травят: мозг работает плохо, кровь нечистая. И кормят скудно: сильно уж она худая. Понюхал склянки на столике возле кровати: всё понятно. Сона, родимая. Я ее запах хорошо помню. Только здесь еще что-то намешано. Тот, кто придумал этот дурман — гениален. Его бы талант — да в медицину!

Подошел к спящей женщине, дотронулся до плеча — так и есть, одурманена. Ну, из состояния опьянения я людей выводить умею. Почки почистить, кровь разогнать — это для целителя моего уровня особого труда не составляет.

Старушка открывает глаза: темные, живые.

— Кто вы? — скорее удивленно, чем испуганно спрашивает женщина. — Что вы вообще делаете в женском монастыре?

Настает моя очередь таращиться. Неужели мой маскарад настолько неубедителен?

— Меня зовут сестра Ольгэ, — уверенно отвечаю я.

— Серьезно? — приподнимает брови бабуля. — А давно у нас мужчин в послушницы принимают?

— А что, очень заметно, да? — грустно спрашиваю я, радуясь, что она не устраивает скандал.

— Не очень, — утешает меня настоятельница. — У меня просто глаз наметан. Так что вы здесь ищете, Ольгэ? Мне, конечно, лестно принимать юношей в спальне, но я, кажется, уже старовата для любовных интриг. Кстати, почему я такая слабая?

— А какое сегодня число? — наугад спросил я.

— Понятия не имею, — пожала плечами женщина. — Мы не считаем здесь дни. Осень и осень.

— Сейчас начало лета, — заметил я. — Лето 3451 года.

— 3450-го, — поправила бабуля. — Года я еще не путаю.

— 51-го, — заверил я ее. — Вас тут давненько поят кое-какой дрянью, от которой вы забываете прошлый день. Я, видете ли, целитель и немного вас подлатал.

— А ну ка помогите мне встать, — приказала старушка. — Я даже знаю, кто это всё затеял: сучка эта белобрысая. Так что ты здесь делаешь, целитель? Вряд ли ради меня пришел?

— Вы так сразу мне верите?

— Мальчик, мне девяносто два года. Я разбираюсь в людях. Ну и я немного маг, конечно. Делать ничего не умею, но правду от лжи отличу.

— И как вы к себе Миллисенту подпустили?

— Понятия не имею, — пробормотала настоятельница, делая неуверенные шаги. — Ну что встал столбом? Помоги старушке найти тапки, и пойдем арестовывать гадину!

Глава 39. Козел в огороде (продолжение)

— Госпожа Иванна, — я вовремя вспомнил имя старушки. — Вы бы не спешили. Я вам как врач говорю — Вы долго лежали. Надо восстанавливаться. Нельзя вот так резко вскакивать.

— Да что ты понимаешь, щенок, — отмахнулась настоятельница. — Что со мной будет-то? Помру, что ли? Давно ведь пора. Вон, за хозяйством, мне Пресветлой вверенным, недоследила, а значит, пора и на покой. Седмицей раньше, седмицей позже — невелика разница. Сейчас надо в столицу писать, пусть мне замену найдут. Молодую и резвую. Вот тебя бы порекомендовала. А что, у вас в Степи принято кучу наложниц иметь. Справишься.

— Спасибо за доверие, — пробормотал я. — Но я против. Слишком много женщин на меня одного. Мне их всех не облагодетельствовать, да и жена не поймет.

— То-то же! А у меня они по струнке ходили! Пошли, мальчик.

— Куда? — полюбопытствовал я. — Я бы в подвалы заглянул. Мне надо лабораторию отыскать.

— Хм… Держу пари, надо в казематах смотреть, — раздумчиво произнесла женщина. — Или в пыточной. Ну что смотришь, ты думал, здесь всегда монастырь был? Здесь когда-то крепость одного из государевых сынов была… давно, лет четыреста назад, когда в Славске еще столица была. Это уже потом род сменился, да Аранск построили. Нет, вниз не полезу. Я туда лет десять не лазала, силы не те уже. Но как найти, объясню.

Захватив хорошую увесистую кочергу из комнаты настоятельницы, я отправился дальше. Всё-таки я правильно сделал, что с госпожи Иванны начал. Сам бы я эти подземные темницы не скоро нашел. Кто бы мог подумать, что колокольня прямо над казематами стоит? В ней оказался ход не только вверх, но и вниз. Люк в полу был на хитром замке. Мне не хотелось с ним возиться, и тут-то мне и пригодилась кочерга. Я просто выломал эту деревяшку к бесу. Кстати, никогда не задумывался, но беса у славцев на всех картинках рисовали мелкого, кривоногого и с косыми глазами. Истинный степняк! Поди нашего бога здесь бесом и кликали. Правильно, по местным поверьям он соблазнял женщин, не гнушался воровством и убийствами, да еще пожрать любил. И гордый был — ну как степной хан. Так что этот доселе неведомый мне бес должен меня поддерживать — как-никак, родня.

Ступеньки здесь прочные, свежие: проходом явно пользуются. Еле уловимый запах трав подсказывает мне, что я на правильном пути. Однако интересно — если здесь имеется перегонный куб, то должна быть и вентиляция. Длинный широкий коридор меня разочаровал. По обе стороны от него пустые камеры с проржавевшими решетками. Теперь здесь нет узников — жаль. Только всякая рухлядь лежит: тюки каких-то тканей, мешки всякие. Наверняка тут и "овес" имеется, но искать его не время. Пыточная не представляет интереса даже для исследователя. Здесь только и осталось, что потрескавшееся колесо для четвертования, висящее на стене. Остальное, видимо, уничтожено. Однако меня смущает то, что ремни на колесе какие-то уж очень новые. По спине пробегает холодок. Я не паникер, но на всякий случай достаю из-под полы кинжал и перерезаю всё, что можно. После, подумав, и рясу скидываю, и "грудь" с себя снимаю, оставаясь в одних кальсонах. Все равно наврать, что заблудился в поисках бани, уже не выйдет. Сразу становится легче, свободнее. На большом деревянном столе стоит пара ручных мельниц. Это, конечно, хорошо, но мало. Должна быть лаборатория. Теряю драгоценное время, обстукивая каменные стены и земляной пол. Неужели я ошибся, и есть еще какие-то потайные двери, к примеру, в камерах? В столь древних строениях что угодно может быть. Впрочем, мельницы доказывают, что я на верном пути.

Остро не хватает кнута или сабли, недобрые предчувствия всё больше охватывают меня. Хотя здесь тесно, потолок низкий. От привычного оружия толку нет — не размахнешься. Наконец, я делаю то, что должен был проверить с самого начала: хватаюсь за пыточный круг и пытаюсь оторвать его от стены. Он не поддается, но довольно свободно вращается. После того, как я повернул его на четверть, что-то щелкает. Теперь круг становится дверью и открывается легко, показывая темный проем в стене. Впервые в жизни мне хочется обратиться к какому-то божеству и попросить защиты. Я выбираю пресветлую мать: всё же я на ее территории.

— Великая мать, защити и помни, что я будущий отец, — бормочу я и, готовя кинжал, ныряю в проход.

Здесь светло и прохладно. Первое, что бросается в глаза: сияющие медными боками пузатые баки и витые трубки. Меня охватывает приступ жадности. Я хочу этот великолепный перегонный куб почти так же, как хотел свою жену при первой встрече. Просто ощущаю, что мы созданы друг для друга. Оторвав глаза от оборудования, я оглядываюсь и вдруг понимаю, что просил богиню совсем не о том. На столе сидит женщина с роскошными золотистыми волосами, распущенными по плечам. По плечам, едва прикрытым тонкой кружевной сорочкой, красиво обрисовывающей женское тело.

— Прише-е-ел, — томно шепчет эта девица. — Я ждала…

Она красива, как ядовитая змея: столь же гибкая и опасная. Ничего, кроме омерзения, я не ощущаю.

Женщина изящно спрыгивает со стола и, вихляя бедрами, делает несколько шагов ко мне. Ее руки опускаются мне на плечи, пальцы скользят по груди, вызывая мурашки. Лучше бы я оставался одетым.

— Я тебя помню, — шепчет (или шипит?) гадюка мне в ухо, щекоча горячим дыханием. — Я тебя на всю жизнь запомнила. Ты мне ночами снишься…

Ее голос будто обволакивает меня, руки, ласкающие тело, обжигают и леденят одновременно. Я невольно отступаю, кинжал падает из ослабевших пальцев.

— Знаешь, я загадала, что ты будешь моим, — вкрадчиво говорит мне женщина. — Мы созданы друг для друга. Я сильная, но ты сильнее. Ты смотрел на другую, но она глупая и слабая. Всё, что в ней было — юность и смазливое личико. Ты ее забыл? Я знаю, забыл. Зря ты за нее вступился. Мальчики бы научили ее ублажать мужчин…

Еще шаг назад, и я упираюсь лопатками в стену. Женщина медленно опускается на колени, скользя губами по моему животу. Дыхание у меня начинает прерываться. Я закрываю на миг глаза и почти сразу ощущаю холод своего же кинжала аккурат около печени.

— Убьешь меня? — усмехаюсь я, запуская руки в ее роскошные волосы и массируя ей голову. — А труп как прятать будешь? Крови много, вонь, грязь… здесь пол земляной. Скоро утро. За мной следом придут… Дамир тебя найдёт даже на краю земли.

— Тебе это будет уже неважно, — усмехается женщина, чуть нажимая на кинжал.

— А тебе? Сколько ты уже здесь, в монастыре? Такая красивая, такая молодая, такая одинокая…

У меня всегда была слабость к волосам. У жены такие косы были… вот и у этой красотки шикарные пушистые волосы. Пропускать их между пальцами — истинное удовольствие.

— Ты же не думаешь, что я не выходила из этих стен? — смеется женщина. — Четыре года без мужчины — невозможно!

— Ты слишком красива, чтобы попасть на рудники, — шепчу я, не отнимая рук от ее волос. — Слишком хороша… Зря ты слезла со стола, там ты мне нравилась больше.

Она водит кинжалом по моему животу, слегка царапая кожу, а потом собирая языком капли крови. Она явно получает от этого удовольствие. Сердце у меня колотится так сильно, что дыхание сбивается.

— А у тебя кнут есть? — шепчет женщина. — Я его вспоминала… Ты был с ним таким грозным. Держу пари, ты им сможешь и приласкать.

Могу, конечно, но тебе об этом знать не обязательно. Это касается меня и Виктории. На миг я позволяю себе вспомнить, что мы с женой пробовали делать с этим кнутом и довольно усмехаюсь. Тело реагирует так, как ему и положено.

— Здесь с кнутом не развернуться, — честно отвечаю я, приближая ее голову к своему паху. — Но у меня есть не менее грозное оружие.

Женщина всхлипывает, прогибается в спине и взмахивает кинжалом, перерезая завязку кальсонов, которые тут же сползают. Я, не теряя этого мгновения, с силой сжимаю ее волосы и дергаю вверх. Люблю длинные косы — это уязвимое место у врага. Выбиваю у нее из руки кинжал, со всей силы прикладывая ее головой об стену. У меня нет никаких моральных мучений. Мы, степняки, с женщинами не церемонимся, а с ядовитыми змеями и подавно. Заламываю ей руки за спину, безжалостно рву сорочку и ее обрывками связываю руки и заодно затыкаю рот. Порезанными кальсонами вытираю живот от крови и ядовитых слюней этой гадины.

Даже в затуманенных от удара глазах читается ненависть. Надо было бить сильнее.

— К твоему сведению, Виктория — моя жена, — поясняю я. — Зря ты про нее вспомнила, очень зря.

Сейчас я жалею, что порезал все ремни на колесе для четвертования. Ее бы там закрепить, чтобы не сбежала. Хочется здесь всё потрогать, залезть в ящики, стоящие на полу, заглянуть в медные баки. Особенно манят меня толстые потрепанные тетради на одной из бочек.

Но я ищу хоть какую-нибудь веревку: она сейчас мне просто необходима. К счастью, в одном из ящиков находится красный гладкий шнур. Таким в Степи перевязывают мешки с зерном. Уверен, что он степного производства. Связываю злодейку как колбасу, укладываю в углу, чтобы не мешала, а сам хватаю записи. Не могла она одна тут все провернуть. Даже я один бы не справился. Значит, есть сообщники. Надеюсь только, что это не настоятельница. Она мне понравилась. Могла ли она имитировать забытье? Быстро вспоминаю состояние ее организма и выдыхаю — нет, такое истощение и слабость подделать невозможно.

Ничего, Дар разберется, он умный. Это не мое дело. Пусть сам ищет сообщников. Я свою часть работы выполнил. Все, что дальше будет происходить в Славии, меня не касается. А вот в Степи надо будет найти этих ботаников, уж очень мне не нравится, что где-то выращивают эту дрянь. Причем, судя по заполненным соной большим мешкам — довольно активно выращивают. А одного взгляда на шнур достаточно, чтобы не осталось сомнений, откуда берётся "овес". На Славию мне плевать, а что отца этим подставляют — действительно важно.

В одном из ящиков — множество пузырьков, заполненных белесой жидкостью. Вряд ли она все это делала одна. Значит, здесь есть еще лжемонашки. Я скосил глаза на женщину в углу. Развязаться она вроде бы не сможет, но лучше не рисковать. Отволок ее в один из казематов, где на решетке еще сохранились петли от замка, засунул в них кочергу — теперь открыть камеру не смогу даже я. Можно выбираться. С тяжелым вздохом натягиваю рясу и подпоясываюсь. Разумеется, я не стесняюсь своего тела, но жертвой монашек, которые много лет обходятся без мужской ласки, становиться не хочу. Прислушиваюсь — сверху сонная тишина.

Выбираюсь из люка, щурясь и пытаясь рассмотреть что-то в темноте и тут же получаю сногсшибательный удар по затылку. Мне накидывают на голову мешок и куда-то тащат — судя по скорости, явно не женщины, а потом снова бьют по голове. Последнее, что я слышу — хаотичный колокольный звон.

Глава 40. Злоключение

Ближе к ночи Дар стал куда-то собираться, да так тщательно, что я немедленно заподозрила его во всех смертных грехах. Не выдержала, спросила прямо:

— А куда это ты собрался?

— У кнеса Рыжакова нынче гулянье в Чайной розе. Внук у него родился. Первый. Хочу поглядеть, кто там будет.

Имя этого кнеса было мне знакомо по отчетам. Дайте-ка подумать… честный кнес, один из четырех. А еще обманутый — именно его дело я так феерично украла из полицейского участка. А еще ему тоже были должны деньги какие-то купцы.

— Ты же не думаешь, что он… — медленно произнесла я, уже понимая по глазам Дара, что он именно так и думает. — Он замешан!

— Одевайся, — строго сказал Дар. — Пойдешь со мной. Одну тебя оставлять опасно, еще сбежишь следом. Как Степан одевайся. Там сейчас дым коромыслом. Я не могу свою супругу привести на такую пьянку.

Я с готовностью накинула жилет, натянула шелковые перчатки и помчалась следом. Жадно поцеловались перед выходом, запрыгнули в пролетку и поехали по мокрым после дождя улицам в "Чайную розу". Славск весь освещен маг-фонарями, которые, словно множество лун, красиво отражаются в лужах и расцвечивают пятнами мокрую брусчатку. Везде горят огни торговых лавок и кофеен. По улице прогуливается почтенная публика. Погода самая лучшая, чтобы выгулять красивые платья и изысканные кафтаны: прохладно и свежо. Мне даже несколько зябко в жилете, но присутствие супруга рядом спасает и от холода, и от странной нервозности.

"Чайную розу" слышно издалека. Оттуда гремит оркестр, слышатся песни и вой, будто там не кнесы и горожане, а куча оборотней в звериной ипостаси.

— Кнес Ольхов с секретарем, — представляется Дар двернику. — Меня приглашали.

Действительно, навстречу нам уже спешит, раскинув руки, коренастый бородатый мужичок, полностью оправдывающий свою фамилию. Он похож на гриб рыжик: невысокий, веснушчатый и русоволосый.

— Дамир Всеславович! — кричит он за несколько шагов. — Вот спасибо! Вот уважил! Внук у меня, Дамир Всеславович, внук!

— Поздравляю! — Дар позволяет мужику облапать его. — Сердечно поздравляю!

— А у тебя еще пополнение не предвидится? — громко интересуется Рыжаков. — Ты ведь женился, я слышал?

Дар морщится, и я прикрываю глаза. Почему он морщится? Недоволен вопросом, или тут что-то другое?

— Пока нет, — сдержанно отвечает блондин. — Я боюсь, из меня не очень хороший отец получится.

— Брось, — мужик хлопает Дара по плечу. — Не попробуешь — не узнаешь! Пойдем выпьем. И мальчишку своего бери. Кстати, ты слышал последние сплетни? Говорят, что ты теперь на мальчиков переключился! Ведь с бабами тебя больше не замечают!

Рыжаков был безобразно пьян.

— Я женился, Еремей, — без тени злости ответил Дар. — И люблю свою жену. Что странного-то?

От этих слов у меня на душе просто сирень зацвела. Вот это заявление! Мы садимся с краю стола, нам мгновенно подносят чарки — свою я незаметно сливаю под стол. А вот в предложенную куриную ножку вгрызаюсь с аппетитом — готовят здесь отлично. Дара увлекли какие-то люди — его все знали и любили, а меня никто не трогал. Он сначала кидал на меня трагические взгляды, резонно полагая, что доверять мне нельзя, а потом ему пришлось пить с кем-то на брудершафт и танцевать странные танцы с притопами.

Мне всё это не нравилось. Мне показалось, что Дара передают друг другу одни и те же люди. Словно они специально отвлекают его внимание. Когда я в третий раз увидела рядом с супругом одного и того же купца, а кнес Рыжаков незаметно покинул ресторан, я решила, что всё это не к добру и решила действовать на свой страх и риск. Я понимала, что сама сделать ничего не могу; понимала, что, очевидно, Аяз в опасности, но сделать ничего не могла. Поэтому, воспользовавшись внезапно начавшейся дракой, я выскользнула из ресторана, вскочила в первую же пролетку и приказала: "На Стрелку, к дому купца Ермилова".

Ехали быстро, я волновалась и ломала руки. Никогда мне не было так страшно, как сейчас — хотя я совершенно не понимала, отчего.

Мы остановились у желтого двухэтажного дома с полукруглыми окнами и высоким крыльцом. Соскочила, кинула вознице горсть мелочи, не считая, взлетела по ступенькам и изо всех сил заколотила в дверь. Возница рванул с места так быстро, что я догадалась — много дала. Плевать! Не открывают и свет не горит. Ночь, спят, конечно. А может, уехали. Я, дрожа, оперлась спиной на дверь, стуча пяткой — уже ни на что не надеясь. Дверь внезапно распахнулась, и я кубарем влетела в дом. Молодой купец в стеганном полураспахнутом халате спешно поставил меня на ноги.

— Степан? — удивился он. — Что ты тут делаешь? Случилось чего?

— Пока не случилось, — выдохнула я. — Но, боюсь, случится. Дара буквально взяли в плен в ресторане Рыжакова. Аяз в монастыре. Рыжаков совсем не пьян, но чем-то встревожен. Борис, прошу! Дело нечисто! Я уверена, что они что-то затевают!

Вальяжный бородатый купчина вдруг сверкнул глазами и подобрался, будто гончая. Ухватил меня за подбородок, поглядел в глаза и коротко кивнул.

— Подожди, я быстро.

Он действительно выбежал почти сразу, уже одетый по-человечески. Ну рубашка наизнанку, но это не важно. Положил руку мне на плечо и серьезно сказал:

— Стефа, ты иди в гостиницу. Если с тобой что-то случится, Дамир с ума сойдет. Ты и так рисковала, сюда приехав одна. А знаешь, лучше здесь останься. Я тебя проводить не могу. Если ты права — нужно срочно полицейских звать. Но тут сложно, у Рыжакова свои люди там. У нас, впрочем, тоже.

— Нет, я к себе. Дар искать будет.

— Стефа, если тебя убьют, скажешь Ольхову, что я не виноват, — бросил купец и потащил меня на улицу, даже забыв запереть дверь.

Некоторое время мы метались по улице в поисках пролетки, а поймав извозчика, чуть не сцепились, споря, кто должен ехать первым. Ермилов оказался сильнее, попросту подняв меня за талию и закинув в пролетку. Он кинул кучеру монету, скомандовал: в гостиницу "Астория" и исчез в подворотнях. Пришлось ехать.

Уже на подъезде к гостинице меня вдруг с новой силой охватила тревога.

— Разворачивай, — скомандовала я. — К градоправителю поехали!

— Не так быстро, лапушка, — коня схватили под узцы какие-то люди. — Приехали, слезай давай!

— А ну прочь! — заорал возница, взмахнув кнутом, но сделать ничего не успел.

Его сдернули с козлов, пару раз ударили по лицу и бросили на мостовой. Ко мне же протянулась веснушчатая рука.

— Прошу Вас, барышня, по-хорошему с нами проехать, — ласково улыбнулся Рыжаков. — Заждались уж вас. И когда улизнуть успели!

По-хорошему мне показалось предпочтительнее, чем по-плохому, поэтому я с достоинством приняла руку и спустилась с видом королевы. Увы, долго красоваться мне не дали. Кнес сдернул с меня перчатку и внимательно вгляделся в ладонь.

— Я так и знал! — довольно воскликнул он. — Ты его жена! Только у Ольхова хватит дерзости жениться на сумасшедшей девке, одевающейся парнем! Хотя ты, конечно, хорошенькая, ничего не скажешь.

Отчего-то комплимент меня совсем не порадовал, напротив, заставил насторожиться. Однако со мной обращались на удивление вежливо — неужели знали, кто я такая? Просто запихали в карету, долго везли по отвратительным дорогам, а потом выпустили во дворе поместья — надо думать, не Рыжакова, а кого-то другого. Рыжаков же пшеницу продает, значит, его волость значительно южнее. Было ужасно темно, меня вели по коридорам куда-то вниз и, наконец, втолкнули в небольшую комнатку без окон, зато с двумя тюфяками возле стен и отхожим местом за ширмой. Двухместная камера, стало быть. Даже воды мне дали. Сапоги, правда, сняли — ну как так? Вторые сапоги в Славии пропадают!

Я уже почти не волновалась — а смысл? Не тронули, обращались вежливо. Где-то в Славске имеется Ермилов, который Дара в беде не оставит. Опять же — я не просто безродная девка, а жена государева сына. Найдут меня. А пока можно отдохнуть.

Скучно только просто так сидеть. Спеть, что ли?

Через пару часов у меня закончились даже религиозные гимны, а голос стал хрипеть. Я точно сойду с ума в одиночестве. Хорошо хоть маг-светильник не забрали, а то я бы уже рыдала и стучала в двери.

Дверь неожиданно открылась, я обрадовалась, что хоть что-то поменяется, но стало только хуже: в камеру втолкнули знакомую мне монашку, да так, что человек в черной рясе неловко упал на пол. Я едва успела поджать ноги.

— Вы явно знакомы, — раздался из коридора голос кнеса. — А если и нет — женщина в мужской одежде и мужчина в женской непременно найдут общий язык!

Аяз как-то извернулся и сел. Как он ухитрился, связанный-то? Осмотрелся, вздохнул тяжело и почесал щеку плечом. Его красивые черные волосы были взлохмачены и в пыли. Я подползла и принялась развязывать веревки, ругаясь под нос и ломая ногти. Наконец мне это удалось. Он первым делом выпрямился и ощупал своё тело. Осмотрел веревку, прищурился так, что глаз не стало видно, и пальцами разорвал ее, а потом завязал волосы обрывком. Мда. А он сильный. Я отодвинулась обратно в свой угол. Аяз молча глядел на меня, и я мне вдруг действительно стало смешно от того, в каком он виде, но я отвернулась, пряча улыбку.

— Как это мило, — вздохнула я. — Мы с тобой… наедине… просто мечта!

Он посмотрел на меня с опаской, но промолчал.

— Ты бы в другой угол отошел, — продолжала я. — Чем дальше от меня, тем лучше.

— А я думал, что нравлюсь тебе, — с насмешкой сказал степняк, усаживаясь возле стены, но подальше от ширмы.

— Нравишься, — кивнула я. — Но исключительно как муж моей кузины. Как мужчина — извини. Не в моем вкусе.

— Ну и ладно, — не расстроился Аяз. — Моя гордость это переживёт. А вот если Вики почует запах другой женщины на мне — могу и не пережить.

— Да ну, Вики чисто ангелочек, — усомнилась я. — Она ж тебе слова против не скажет!

— Ты ее плохо знаешь.

Некоторое время мы сидели молча, каждый в своем углу, а потом мне стало скучно, и я начала ныть.

— Дар меня убьет! — вздыхала я. — Он меня в прошлый раз отлупил. А в этот раз, наверное, четвертует. Или кнут возьмет!

— Не возьмет, — заверил меня степняк, как-то странно сверкнув глазами. — Он не любитель. Да и не умеет он с кнутом управляться.

— А ты умеешь?

— А я умею.

Я на миг подумала расспросить поподробнее, но решила, что переживу без подобных знаний. Меня действительно тревожило то, что мы заперты здесь со степняком. Камера столь тесная, что мы почти касаемся ногами. Ой, что Дар подумает! Зачем я дразнила его, говоря, что мне нравятся степняки? А если он решит, что мы с Аязом… чем-то непотребным занимались? А если он не поверит мне, что ничего не было? Я так много раз его обманывала, что сейчас страшно.

— Эй, ты чего? — окликает меня степняк, и я понимаю, что вся трясусь. — Замерзла, что ли?

Я качаю головой, обхватывая себя руками. Здесь не холодно, скорее даже душно. Просто волнуюсь.

Неожиданно чужой мужчина оказывается слишком близко ко мне и даже кладет колючие пальцы мне на виски. Я шарахаюсь, но головой пошевелить даже не удается.

— Сиди смирно, — командует он. — У тебя истерика. Сейчас. Я ж целитель.

От его пальцев по голове прокатывается странная волна — будто мне водой в лицо плеснули, но становится действительно легче.

Аяз делает шаг в свой угол и смотрит на меня… странно смотрит.

— Стефа, а у тебя под штанами что-то есть? — вкрадчиво спрашивает он.

— Я буду сопротивляться и орать, — предупреждаю я. — И Вики расскажу. Ты мне правда не нравишься, извини.

— Дура, — вздыхает степняк. — У меня кальсоны забрали. И в рясе неудобно. Я хотел попросить поменяться одеждой. У тебя же под рубашкой и штанами что-то есть, правда?

— Есть, — нехотя признаюсь я. — Только с чего ты взял, что я тебе штаны отдам?

— Я тебя явно сильнее, — объясняет Аяз. — В нормальной одежде я смогу тебя защитить… Ну или хотя бы как-то противостоять этим.

Он был прав. Я окинула его взглядом: степняк хоть и шире меня, но одежда на мне свободная.

— А как получилось, что у тебя кальсоны забрали? — полюбопытствовала я.

— Это неинтересная история, — потемнел скулами смуглый Аяз.

— Ничего, мне здесь всё интересно, — заверила его я.

— Знаешь, Стефа, почему тебя Дар не тронет? — задумчиво протянул степняк. — Потому что я придушу тебя первым.

— Подумаешь, какие мы нежные, — пробурчала я, надувая губы, а про себя решила потом вытянуть правду из кузины.

— И только попробуй сказать про кальсоны Вики, — словно прочитал мои мысли он. — Тогда я тебе еще и язык вырву.

Он посмотрел на меня так зло, что я поежилась. Буйный какой-то. Ну его в баню. Не нужны мне эти степняки.

— Ладно, я поняла, — сказала я. — Давай так. Ты отворачиваешься, я даю тебе штаны. Потом ты мне рясу. Потом я тебе рубашку.

— Хорошо, — кивает Аяз и послушно утыкается носом в стену.

Под одеждой у меня нижнее бельё: батистовые панталоны с кружевом и тонкая сорочка. Мужчина стоит ко мне спиной, и я пристально наблюдаю, чтобы он не шевелился. Кидаю в него сначала портки, потом рубашку.

Спина у степняка что надо, только вся в синяках. Матерь моя (не та мама, что принцесса Бригитта, а та, что Пресветлая), а он неплохо сложен! Гораздо лучше, чем я ожидала. Мелкий, а складный. Но Дар все равно лучше. Я натянула монашеский балахон со вздохом. Какой-то он грязный. Ладно, хорошо, что кровью не пропитан.

Глава 41. Глава тайного сыска

Даромир

Невыносимая, непослушная, наглая девица! Найду — выпорю так, что неделю сидеть не сможет! Стащу ее дурацкие полосатые портки, стяну тоненькие панталоны, обшитые кружевом, такие тонкие, что сквозь них просвечивает бархатистая кожа и развилка ягодиц… И эти две ямочки на пояснице… так, стоп!

Я заставляю себя остановиться и перевести дыхание. Руки просто трясутся, и отнюдь не от злости. Куда она могла деться? Сказал же, сидеть ровно, никуда от меня не отходить. Впрочем, может она и не виновата — этот Рыжаков меня попросту обдурил. Умный мужчина. Даже приятно, что наконец-то мне попался достойный соперник. Вся эта выпивка, хмельное веселье, танцы — я раньше до безумия любил такие вечеринки. Напиться, подраться, куролесить так, чтобы поутру было стыдно и весело — с каких пор мне стало это неинтересно?

В один момент я заметил, что Стефы на месте нет и начал паниковать. Вдруг понял, что и Еремея в зале нет, хотя он только что, казалось, был везде — и лихо отплясывал, и распевал песни, и громогласно ругался с гостями, а тут вдруг исчез, словно и не было его. Самое скверное, я понятия не имею, когда. А что если он Стефу и утащил, пока я клювом щелкал? Впрочем, зная мою девочку — она бы такой вопль подняла, что я бы точно услышал.

Отмахнувшись от пытавшихся задержать меня купцов, я выскочил на улицу и огляделся.

— Потеряли кого, господин? — спросил меня извозчик из тех, кто здесь постоянно дежурит.

— Секретарь мой пропал. Мальчик такой высокий, стройный, в голубом жилете.

— Так он уехал с полчаса назад. С Игнатом. Игнат не вернулся еще.

Все извозчики друг друга знали, и это сейчас позволило мне немного успокоится.

— Игнат — хороший человек? — на всякий случай уточнил я. — Не замечен в предрассудительных поступках?

— Обычный, — немного подумав, спокойно ответил извозчик. — Отвезет куда надо, разве что в драку не полезет и сдачу не сдаст.

Это меня устраивало. К тому же кучер не стал ни расхваливать своего знакомого, ни хаять его, что говорило явно в его пользу.

— В какую сторону они поехали, помнишь?

— К реке, мне показалось.

— Поехали следом.

Я запрыгнул было в пролетку, но какой-то мужик попытался меня ухватить за кафтан и сдернуть вниз. Этого не хватало еще! Оторвал его от себя, толкнул и тут же, почувствовав движение сбоку, инстинктивно отшатнулся. Благослови богиня Велеслава Остромировича, который запретил передвигаться в городах с оружием всем, кроме стражников! Будь у человека, пытавшегося меня ударить, в руках меч — сейчас бы моя Стефа стала вдовой!

— Наших бьют! — внезапно заревел извозчик и, соскочив с облучка, врезал еще одному мужику за моей спиной.

На этот крик с пролеток спрыгнуло еще три кучера. Завязалась драка. Я кому-то, кажется, сломал нос, кого-то пнул, от чьего-то кулака увернулся. В один момент меня сзади кто-то рванул за шиворот, я хотел его ударить с разворота, но противник заломил мне руку и толкнул в сторону.

— Не деритесь, это я! — пробасил мне в ухо давешний извозчик. — Запрыгивайте, пущай дальше без нас продолжают.

Я воспользовался дельным советом, вскочил в уже отъезжающую пролетку и обернулся. Драка была масштабной. Из ресторана выскакивали все новые гости Рыжакова и, не разбираясь, лезли в бой. Из переулка раздался оглушительный свист — а вот и полиция подтянулась. Я с кривой усмешкой дотронулся до губы и зашипел — и когда только мне ее разбить успели?

— Эй, Игнат! — вдруг заорал извозчик. — Сто-о-ой! Ты куда пацана отвез?

Я встрепенулся, приподнимаясь. Навстречу нам мчалась пролетка, и люди, сидевшие в ней, были мне знакомы.

— На Стрелку отвез! — крикнул в ответ бородатый мужик.

— Сто-о-ой! — заорал и Борис Ермилов. — Стой, кому говорят! Ольхов, что у тебя там?

— Степка пропал!

— Я его в гостиницу отправил! Примчался ко мне весь зеленый, лепетал, что тебе опасность грозит!

В этот миг я понял две вещи. Во-первых, я никогда больше не отпущу от себя эту невозможную женщину, а во-вторых, у нее отменная интуиция.

— Значит так, Борь, — заявил я. — Я за Стефой. Вы к ресторану, там уже полиция. Пусть всех берут под белы рученьки и в участок. Там разберемся. Сколько вас тут — четверо? Пусть один до градоправителя доедет, возьмет десяток стражников и к дому Рыжакова. Дом опечатать, никого не выпускать.

— Я с тобой, — перепрыгнул ко мне в пролетку Ермилов. — И не спорь. Вон у тебя и так рожа разбитая. Сема, ты к градоправителю, он тебя знает. Иван, Юрий — к Чайной розе!

— Давно Стефа уехала? — нервно спросил я.

— Да прилично уж, — не порадовал меня Борис. — Хорошая у тебя жена, только дура.

— Еще одно слово, и я тебе в морду дам, — обещаю я. — Говорить, что Стефа — дура, могу только я.

Уже у гостиницы я понял, что случилось что-то нехорошее. Там стояла пустая повозка и приводили в чувство кучера. Я сам не помнил, как выскочил на ходу и побежал туда, едва не цепляясь в глотку и без того пострадавшему извозчику.

— Где она? — выкрикнул я. — Что произошло?

Мужик взглянул на меня исподлобья, под его глазом расплывался синяк, а на щеке запеклась кровь.

— Кто она-то? — спросил он недовольно.

— Парень где?

— Твой что ли парень? Забрали его, этот… кнес из Чайной розы. Ты, главное, не паникуй. Его очень аккуратно забрали. Пальцем не тронули. Я, видишь, пытался им помешать.

— Это моя жена, — неожиданно для себя пояснил я, хотя вряд ли извозчика это интересовало.

Он только кивнул и сказал:

— За город повезли. Карета грязная была, с рессорами, на двойном ободе. Такие в городе ни к чему, а вот в деревне самое оно.

— Ермилов, номер пролетки запиши, — попросил я. — Потом благодарность выпишем. Да сиди ты, не дергайся!

Извозчики — отличные мужики. Надо их на довольствие поставить. А этого и переманить на сыскную службу не грех. Наблюдательный, бес!

Ермилов коротко кивнул.

— Что делать будем, Дар? Неспроста девчонку взяли, на тебя напали. Что происходит вообще?

И тут я вспомнил про отправленного в монастырь Аяза и похолодел. Если нас раскусили — то ему там одному совсем не сладко.

— Кто из сыскных свободен? — схватился за голову я. — Собирай отряд и в монастырь!

— Куда? — обалдело спросил Борис.

— В женский монастырь святой Елены. Там должна по моим расчетам лаборатория быть.

— А раньше сказать не мог? — заорал на меня Ермилов. — Я бы туда людей отправил! Ты что о себе возомнил, полудурок? Я, мать твою, начальник тайного сыска! Я должен быть в курсе всей этой дряни!

— Госудырыню только не приплетай, — рыкнул я. — И давно ты начальник тайного сыска? Почему я не в курсе?

— А почему ты в курсе должен быть, ты же по другому ведомству проходишь? — уже успокоился Борис. — И при чем здесь государыня, я не понял?

— Ну те же меня по матушке ругаешь, — не удержался я, пытаясь понять — как и кто Бориса назначил главой тайного сыска, если глава — я. — Государыне бы не понравилось.

Рот у Ермилова раскрылся, он посмотрел на меня, как на призрака.

— Ты… Вы… Ваше Высочество! — выдавил он из себя.

— Угу. А теперь давай, расскажи мне, когда ты успел главой сыска стать. Только вот что — по дороге расскажешь.

— Понял, — кивнул Борис. — Сейчас по моим ребятам проедемся и сразу в монастырь.

История получилась занимательная. Даже слишком. Я ведь действительно рекомендовал Ермилова на должность столичного полицмеймтера, посылал документы отцу и в совет кнесов. Вот только чем дело кончилось, не следил — занят был. Искал по всем городам и весям одну девицу с короткими волосами. А потом пил как не в себя, особенно после того, как будущий тесть на войну намекнул. Борис утверждал, что и сам удивлен был, когда ему приказ на назначение пришел, и ведь за подписью советника по безопасности. Я только зубами лязгнул: советник по безопасности — я! И глава тайного сыска — я! Потому что проект этого ведомства сам и составлял несколько лет. Специально в Галлию ездил и с Браенгом беседы вел, смотрел, как у них устроена ловчая служба. Как они меня облапошили? Как приказ мимо меня провели? И, главное, кто меня с должности снял и снял ли вообще? Эх, правильно мне Стефа сказала: я невнимательный и ненаблюдательный, а это чревато последствиями. Вот теперь и разгребай, дорогой. Вовремя себя в руки не взял — просрал весь тайный сыск свой.

А невесту мне тогда даже не показали. Она в монастыре была. Я еще подумал, что, должно быть, страшная она, раз от меня прячут.

Интересно, если бы я тогда Стефу увидел — изменилось бы что-то? Она ведь красивая. Может, и решил бы — а почему бы и нет?

— Нет, я бы понял, если бы в сыск Рыжакова назначили, — поделился я с Борисом. — Но какой смысл тебя, верного мне человека, назначать?

— А кто тебе сказал, что я верный тебе? — хладнокровно спросил Ермилов. — Мы может с Еремой Рыжаковым родня? Может, он сестры моей матери сын? Об этом ты не думал, Ваше Высочество?

— Что? — глупо спросил я, судорожно пытаясь дотянуться до кинжала в сапоге.

— Сам посуди, — спокойно продолжал Ермилов. — Я с кнесом Ольховым дрался, он мою семью оскорбил, над могилой брата поглумился. И что, что ты извинился? Я ж мстительная сволочь!

Я выпрямился, заинтересовавшись. Не похож Борис на сумасшедшего. И на предателя тоже не похож.

— И что? — не выдерживаю я затянувшегося молчания.

— Да ничего, — пожимает плечами Борис. — Я страну свою люблю. И отец меня учил, что честный купец выше лживого кнеса. Поэтому выбрал службу Славии, а не гонку за наживой. Не спорю, Еремей и мне голову задурил. Я не думал, что он за всей этой овсяной гадостью стоит. Теперь знаю.

— Спасибо, — сказал я, потому что больше придумать ничего не мог.

— Так а мы-то кому теперь подчиняемся? — не выдержал один из двоих молодцов, которые ехали с нами. — Получается, Борис Лукич не глава сыска?

Ермилов посмотрел на меня внимательно, а я мог только развести руками.

— Назначение было? Было. Даромиром Ольшинским подписано? Подписано. Значит, глава.

— А ты? — тихо спросил Борис, переводя дыхание.

— А что я? Я советник по внутренней безопасности. К тому же женился я недавно. Хотелось бы и с женой побыть. Слышишь?

Темноте летней ночи вдруг взорвалась колокольным звоном. Мы аж подпрыгнули на сиденьях.

— Ну всё, — тоскливо сказал я. — Кажется, Аяза разоблачили. Чуть-чуть мы опоздали.

Глава 42. Последний рывок

Наше ожидание как-то затягивалось. В животе бурчало, хотелось пить. Интересно, нас здесь навсегда заперли? А вдруг про нас просто забыли? Можно ли умереть с голоду? Едят ли степняки человечину? А Аяз спокойно улегся спать, он нисколько не храпел, и это даже было странно — Дар порой выводил такие рулады, что я просыпалась и пихала его в бок.

Дверь открылась, когда я уже совсем смирилась со своей кончиной в расцвете лет и даже мысленно составила завещание, которое всё равно бы никто не увидел. Спящий степняк, заслышав шаги в коридоре, подскочил, неслышно и ловко, как кошка, и тут же занял позицию возле входа, готовясь пристукнуть первого же вошедшего. Жертвой оказался Даромир, который не успел уклониться от летящего ему в живот кулака.

— Ыыыы, — шумно выдохнул мой супруг, складываясь пополам. — Твою мать!

— Дар!

— А ты говорил, по матушке не ругаться!

— Извиняться не буду.

— Надо же, все живые!

Все смешалось, в маленькой комнатушке вдруг оказалось как-то очень много народу, а мне нужен был только один из них, к груди которого я прижалась изо всех сил. Он обнимал меня так же крепко, утыкаясь носом мне в волосы и что-то шепча. Я вдруг позорно разрыдалась — с соплями и всхлипами, едва удерживаясь, чтобы не заголосить по-бабьи что-то вроде «На кого ж ты меня покинул, касатик!» Только сама ведь понимала, что не он покинул, а я опять в неприятности вляпалась, да еще и его, наверное, подставила.

Не отпуская меня, Дар повел на воздух. На улице был всего лишь рассвет — а я-то думала, что прошло уже много времени! Вокруг было много людей — как живых и суетящихся, так условно живых. Кто-то, пожалуй, и покинул этот мир, ну, или грамотно притворялся. На одной из пролеток сидел связанный как копченая колбаса кнес Рыжаков. Я весело помахала ему рукой. Рядом с ним сидела женщина, в которой я не без удовольствия узнала блондинку из монастыря. Красивая все же она, даже с синяком на пол лица и с всклокоченными волосами.

— Как вы нас нашли? — поинтересовался Аяз у моего мужа.

— Да ты знаешь, очень быстро, — смущенно ответил Даромир. — Настоятельница монастыря — чудесная бабуська! Она и тревогу подняла, и нам быстро всё разъяснила: кто тут в окрестностях самый подозрительный, кто из кнесов в седле сидит как мешок, а коней арендует, и вообще… все родственные связи до седьмого колена. Найти вас было несложно, повезло, что в одно место вас привезли. Ах да, сестре Ольгэ госпожа Иванна просила передать привет и напомнить, что готова рекомендовать ее на пост настоятельницы.

— Очень смешно, — уныло вздохнул Аяз. — Ну вы тут сами решайте дальше, а у меня, между прочим, жена беременная. Надеюсь, она никогда не узнает, что ты, Дар, меня в логово врага почти без оружия заслал. А то ведь она у меня женщина свирепая, горло, конечно, не перегрызет, а покусать может. И в Степь надо ехать, проверить, что там с этим полем. Дядя Исхан сам лично обещал заняться, а он — мужчина суровый. Боюсь, многие из заговорщиков до допроса не доживут, надо его проконтролировать. Дай мне коня, а?

— Переодеться не хочешь?

— И так сойдет.

Степняк уехал, нет — умчался прочь (я даже подумала, что он в первую очередь бежит от нас, как от свидетелей его позорного переодевания в монашку), а Даромир осторожно, будто принцессу, посадил меня в одну из пролеток и, ласково поглаживая по плечу, повез домой, то есть в гостиницу.

— Прости меня, — прошептала я, дергая его за рукав. — Я снова сбежала и глупо попалась. Если захочешь меня отлупить — я пойму.

— Дурочка, — нежно ответил он. — Ты мне, скорее всего, жизнь спасла. Но знаешь, я всё же буду теперь более спокойными вещами заниматься. Чтобы больше никто и никогда не посмел на меня через тебя воздействовать.

Он и вправду отдал все бумаги, все записи Ермилову, наказав разбираться самостоятельно, а сам просто завалился спать, пригрозив привязать меня к кровати, если я попытаюсь улизнуть.

Спустя три дня — после очень неутешительных известий из столицы, мы направились в Степь. Надо было поглядеть, что к чему там, заодно забрав по дороге Викторию, которая должна была ждать нас у бабушки в поместье Градских.

— И всё-таки я не верю, что твой брат был во всем этом замешан, — успокаивала я Дара. — Он ведь не мог не понимать, что одновременно отца и тебя сместить не удасться.

— Да нужен Володьке трон, — отмахивался Дар. — Этот поганец просто поиграть во власть решил. Несерьезно. Он ведь даже и не участвовал во всем этом, просто золото подкидывал и прикрывал, когда нужно.

— И что теперь с ним будет?

— Отец разберется. Пошлет его куда-нибудь на край света… Чтобы больше искушений у него не было.

— Нечестно, — покачала я головой. — Рыжакова на каторгу, бабу эту монастырскую повесят, а ему лишь ссылка. В Галлии ему бы первому показательно отрубили голову, чтобы видно было, что закон един для всех.

— Жизнь — сложная штука, рыбка моя, — философски ответил Даромир. — Да и Миллисенту, скорее всего, помилуют. Она ж, оказывается, химик. Посадят ее в лаборатории, наденут на ноги кандалы, и пусть всю жизнь на корону работает.

— Наивный, — вздохнула я. — Она же всех своих тюремщиков соблазнит.

— А мы женщин приставим.

— А она и женщин…

— Рыбка моя, я думаю, его величество и без твоих советов разберется.

— Ладно, — пожала я плечами. — Но я вас предупредила. Дар, а дым — это так и должно быть?

— Какой дым?

— Вон тот, на горизонте.

На юго-востоке поднималось два жирных столба черного дыма. Я такого никогда не видела — на пожар это не похоже совсем. При пожаре дым таким ровным не бывает. Дар вдруг побледнел и пришпорил коня:

— А ведь это сигнал, Стефа! Пожар в степи! Разворачиваемся! Здесь граница ближе.

Я кивнула, всё понимая. Пожар в Степи — дело серьезное. Степь, коли полыхнет, может вся выгореть. Хотя нам-то что там делать, мы ж не водники! Но коли Дар решил — не буду с ним спорить.

Мы ехали довольно быстро, хоть и не сломя голову, и через два часа добрались до приграничного трактира, где собрались поменять лошадей. Дар отправился договариваться с хозяином, а я вертела головой. Здесь нисколько не тревожились о пожаре, хотя дымом пахло уже ощутимо и горизонт клубился; но всё было, как обычно: разгружалась какая-то подвода, собачились конюхи, слуга вытаскивал из трактира несколько явно дамских саквояжев, которые мне отчего-то показались знакомыми. Отличные саквояжи от известного галлийского мастера с красивыми буквами «В.О.» на боку.

— Эй, малой, — забеспокоилась я. — А чьи это вещи? Где их хозяйка?

— А хозяйка сумасшедшая какая-то, — с удовольствием пояснил мне парнишка. — Как увидела дым, так всё бросила, схватила лошадь и умчалась. А хозяин велел саквояжи на конюшню снести и, если никто не вернется, потом разобрать между слугами.

— А хозяйка — красивая такая голубоглазая барышня? — испуганно спросила я. — И давно она умчалась?

— Да четверть часа назад всего.

Что за дура, почему ей не сиделось в бабушкином доме? Понятное дело, выехала нам навстречу — я бы и сама так сделала. Только я не беременная. И драться немного умею. Я вскочила на лошадь и рванула по широкой дороге вперед. До степи здесь действительно рукой подать.

Огонь появился как-то неожиданно — словно выскочил со всех сторон. Здесь его быть никак не должно. Значит ли это, что подожгли в нескольких местах? Чуть позже я наткнулась на мертвую лошадь — это меня напугало до икоты.

— Стефа! — орал Дар где-то сзади с явным ужасом в голосе. — Стой, дура! Я тебя убью, полоумная!

Но я его не слушала, я гнала лошадь изо всех сил. Я просто чувствовала всей своей душой, что Викторию нужно спасать. Каким бы она ни была сильным магом — копоть и дым ей пользы не принесут. Конь то и дело нервно отпрыгивал вбок от языков пламени, всё, что я могла — сбивать их сильными порывами ветра. Я мчалась уже не разбирая дороги, кашляя и утирая слёзы от дыма. Где-то следом скакал и Дар — изредка я слышала его ругательства. Внезапно я увидела, что в одном месте дым словно расходится, и огня нет совсем — будто дорога среди пламени проложена — и тут же повернула туда. Викторию я заметила почти сразу: она довольно быстро шагала вперед, почти бежала, а пламя под ее ногами гасло словно само по себе. Я хотела позвать ее, но горло перехватывало.

— Ви, — прохрипела я, спрыгивая рядом с ней. — Туда нельзя! Нельзя одной, пропадешь!

Она повернулась и взглянула на меня безумными глазами:

— Там Аяз! — выдохнула она. — Он уехал на это бесово поле, понимаешь! И не вернулся!

— Ты беременна, Ви! — обхватила ее за плечи я. — И его не спасешь, и себя погубишь! Подумай о ребенке?

— Для чего мне ребенок без него? — в голубых глазах плескалось настоящее безумие. — Для чего мне жить без него? Если он умрет — и я с ним.

— Опомнись, а Лили? У тебя дочка! Ты хочешь сделать ее сиротой?

— У нее останутся бабушки, — коротко ответила Виктория. — Я всё равно пойду его искать, Стефа. Не удержишь.

— Она не удержит — я удержу! — рявкнул догнавший нас Даромир. — Аяз мне никогда не простит, если я его жену отпущу одну в огонь!

С этими словами он подхватил ее за талию и затащил в седло, едва удержав, когда она начала брыкаться.

— Если не прекратишь — я сломаю тебе ногу, — хладнокровно сказал мой блондин. — Аяз потом вылечит, конечно, зато сбежать не сможешь.

— Ублюдок, — завизжала девушка. — Отпусти меня сейчас же!

— Я родился в законном браке, — фыркнул Даромир. — Попрошу не наговаривать. Стефа, радость моя, если ты немедленно не сядешь на коня, я тебе тоже ногу сломаю.

Я немедленно послушалась: у меня-то нет мужа-лекаря! Виктория уже не сопротивлялась, просто выла в голос, будто бабка-плакальщица, а Дар довольно бережно прижимал ее к себе.

— Полно Аяза оплакивать! — наконец, не выдержал и он. — Этот змей слишком хитер, чтобы вот так запросто пропасть пусть даже и в пожаре! К тому же примета дурная — хоронить раньше времени. Молись лучше — пользы больше будет.

— Я не умею, — всхлипнула замолкнувшая Виктория.

— А ты через не умею. Стефа, с ней останешься. За девочку отвечаешь головой! Толку от тебя на пожаре всё равно нет, да и я буду отвлекаться.

— Куда мы едем?

— К Градскому в имение, здесь оно всех ближе. К тому же там бабка ее — женщина мудрая. Вдвоем удержите эту бедовую от глупостей.

— Ладно, — нехотя согласилась я. — Сделаю, как ты сказал.

— Еще бы ты не сделала, — огрызнулся Дар.

Я показала ему язык в спину: командир выискался, но спорить не стала. Ему и без того сейчас тревожно.

Глава 43. Градские

Скакали мы быстро, кони начинали уже уставать и хрипеть, когда показались, наконец, приграничные камни. Виктория уже не выла, а просто всхлипывала отчаянно и горько. Впереди пыль стояла столбом — кнесы спешили на помощь целой толпой. Возглавлял их крупный тучный старик с пегой бородой, в котором и не узнать было мягкого и льстивого Градского. Куда только девалась вся его рыхлость и старческая немощь? Передо мной был воин, пусть и в летах, но полный сил. Рывком кнес остановил коня — огромного, черного — и хмуро взглянул на нас.

— Что с ней? — властно кивнул он Даромиру (государеву-то сыну таким тоном!).

— Истерика, — спокойно ответил Дар. — Аяз в поле уехал, похоже, оно и горит. К вам в имение везу.

— Как отвезешь — коня смени и назад. Любые руки пригодятся. Да не тревожься понапрасну. Земля не иссохшая, большого огня не будет. Но спешить всё равно надобно: хлеб жалко, да и постройки.

Даромир, стиснув зубы, дернул поводья. Ему хотелось бы ехать с кнесами и быть среди них, но приходилось возится с сопливыми девицами. Хотя откровенно говоря, он был не водник, а значит, крайней нужды в нем не было. Если бы он умел, как Виктория, пожирать пламя — это одно. А просто успокаивать — любой дурак сможет. Даже я ветром. Поэтому мы и ехали дальше, хоть Дар и оглядывался первое время. У меня ломило всё тело, страшно хотелось в кусты, живот бурчал так, что мог распугать всех хищников окрест, но я никак не хотела отвлекать супруга. Быстрее доедем — быстрее он повернет обратно.

С коня меня буквально стаскивали слуги — ни руки, ни ноги не слушались.

— Почему не сказала? — заорал Дар, нервно вцепившись в волосы. — Для чего геройствовала?

— Заткнись и проваливай в Степь, — прошипела я. — Не задерживайся. Мы в безопасности.

Ему привели свежего коня. Маленькая жена кнеса Градского командовала слугами так лихо, что я еще не успела моргнуть, а Дару уже вручили ломоть хлеба с мясом и флягу с вином, да принесли чистую рубашку. Он кивнул благодарно, не тратя слов, подошел ко мне и не стесняясь никого, жарко и нагло поцеловал, так, как он обычно позволял себе только в спальне: со всей страстью.

— Я вернусь, — пообещал он.

Мы оба понимали, что ни в чем нельзя быть уверенными, но опасность действительно не самая серьёзная, и прощаться навек глупо. Поэтому я просто поправила на нем рубашку и коротко кивнула:

— Я буду ждать и вести себя разумно.

И самое странное, что я действительно собиралась исполнить это обещание, понимая, что тихо сидеть в поместье и не создавать никому проблем — лучшее, что я могу сделать.

Посетив мыльню и переодевшись в предложенное кнессой платье, я заглянула в горницу. Виктория спала в кровати, бледная и измученная, а ее бабушка сидела рядом и ласково гладила девушку по волосам.

Кто осмелится назвать эту миниатюрную женщину старой? Я помнила, что ей далеко за пятьдесят, видела, что волосы почти седы, а кожа уже потеряла упругость и юношеский румянец, но морщин у Линды почти не было, и глаза были молодые и яркие.

— Я напоила ее успокаивающим отваром, — вполголоса сказала кнесса Градская и оглядела меня с любопытством. — Так ты и есть та самая Стефа?

— Какая та самая?

— Безумная, дурная и невероятно талантливая.

— А! Да. Это всё про меня, — признала я. — И скромная еще.

— Я рада, что ты здесь, — призналась Линда. — Виктории сейчас будет тяжело. Она девочка горячая, сначала делает, потом думает. Я боюсь, что могу ее не удержать одна. Расскажи мне, что происходит? Ведь для пожара в степи совсем не время!

— Подожгли, — опускаю голову я, понимая, что наши с Даром действия послужили этому причиной. — Подожгли в нескольких местах. А огонь разошелся. Самое страшное, что там, где-то за огнем, остался Аяз.

— В Степь чужих не пускают, — качает головой женщина. — Эту истину даже дети знают. Неужто степняки и подожгли? Выходит, это против хана заговор?

— Выходит, так, — кивнула я. — Дар… Даромир сказал, что Аяз хитрый, что он выберется… Вот только если там эти степняки… жив ли он вообще? А Ви в положении, нельзя ей сейчас пожар тушить! Сил не рассчитает — и себя, и ребеночка погубит.

— Будем надеяться на лучшее, — прошептала Линда. — Стефочка, ты посиди тут. Я принесу тебе поесть.

Ждать — самое трудное. Если бы со мной не было Виктории — я бы не выдержала, сорвалась с места, помчалась туда, в Степь, где был Дар. Туда спешил заехавший к нам на пару минут личный Даромиров лекарь Влас Демьянович. Он быстро осмотрел Викторию, наказал не нервничать, наскоро перекусил и помчался дальше — спасать пострадавших в огне. Даромир ли как-то послал ему весть, что лекари непременно нужны, или сам он решил так — не спрашивала. Ветер всё ещё доносил запах дыма, а если подняться на крышу — можно было разглядеть тяжелые серые тучи над самым горизонтом. Они там. Они борются. Там мой муж, дед и дядя Виктории, где-то там ее красивый черноволосый муж. И это сейчас для нас с Ви самая большая надежда и утешение.

— Мама — самый сильный водник, которого я знаю, — говорила моя почти копия. — А она всегда говорила, что отцу в силе уступает. Значит, справится он?

— Мстислав маг — силы великой, — вторила ей Линда, столь же бледная и встревоженная, как мы обе. — И Ярослав с ним.

Мне же кнес Градский не показался каким-то уж героем: старик и старик, умный, как бес, конечно, этого не отнять. Но сравнить его и лорда Оберлинга — день с ночью. Возраста они близкого, только отец у Виктории высокий, стройный, подвижный, а Градкий будто квашня расплывается. Поэтому я ничего говорить не стала в успокоение, жалея только, что Оберлингов в Славии нет. Обычно они в середине лета приезжают, да и то не каждый год.

К исходу третьего дня к дому подъехал всадник. Один. Рыжеволосый. У меня отчаянно затряслись руки: Ярослава я раньше не видела. Где Дар? Что с Аязом? Пожар потушен? Мы выскочили ему навстречу — растрепанные, босые, с глазами, полными ужаса. Молчала Линда, страшась задать вопрос. Страшно побледнела Виктория. Кусал губы и сам парень, очевидно, не зная, как и сказать нам дурные вести.

Я не выдержала первой:

— Говори, как есть. Не щади, не надо. Мы хотим знать.

— Ну… все живы, — как-то смущенно сказал Ярослав. — Только Аяз немного подгорел… в смысле обгорел. Но жить будет! Должен, во всяком случае… Его в Ур-Таар отвезли, там лечебница.

— Я немедленно еду к нему, — спокойно сообщила Виктория. — Бабушка, можно коня?

— Ви, я за этим и приехал. Твой муж цел… Почти. Руки-ноги на месте, только ожоги. В Ур-Тааре сейчас неплохой целитель. Матушка его сказала, что ты ему нужна.

— А Дар? Даромир в порядке? — волнуясь, спросила я.

— Он же огневик, — пожимает плечами парень. — Что ему будет-то? Мам, с отцом тоже всё хорошо. Они с кнесами возвращаются. Я просто быстрее ехал, хотел сообщить, что все кончилось.

— И мне коня, госпожа Линда, и мне коня! — взмолилась я, пританцовывая от нетерпения.

Но кнесса Градская покачала головой:

— Яр, ты сколько в седле? Сначала отдохни, поешь. Никуда я тебя не отпущу сейчас. И вас, девочки, одних не отпущу, даже не просите. Завтра с утра поедете.

— Ма, да в порядке я! — возмутился парень. — Я же не маленький!

— Для меня ты всегда маленький. Живо мыться и есть.

В голосе крошечной как птичка женщины неожиданно звенит металл, и угрюмо повесив голову, дядько Ярослав, как называет его Виктория, плетется в мыльню. Мы с кузиной, переглянувшись, поднимаемся в свои комнаты, старательно изображая скорбные лица.

— Ты знаешь, как ехать? — спрашиваю я Ви шепотом.

— Не совсем. Но самое лучшее — до Кимры добраться, а там на корабль сесть.

— Думаешь, не заблудимся?

— Чего там блудиться-то? Сначала до Коровки доедем, она тут рядом, и вдоль нее по течению.

— А степью не ближе будет?

— Степью три-четыре дня. А по реке часов пять.

— Ладно, смотри. Я тебе верю. К тому же ты оборотень, у тебя чуйка. У меня есть запасной мужской костюм, наденешь?

— Буду премного благодарна.

Спустя двадцать минут мы спускаемся в конюшню. Мой костюм Виктории жмет в груди, а штаны и рукава пришлось закатать, но это явно лучше женского платья. А сапоги у нее все же женские — мои ей сильно велики.

— Вы долго, — шепотом заявляет притаившийся в стойле Ярослав. — Что с вас взять, бабы и есть бабы! Сколько, по-вашему, я могу в мыльне торчать, прежде, чем матушка начнет стучаться?

Кони были уже оседланы, осталось только тихонько их вывести, запрыгнуть на них и помчаться прочь галопом.

— По реке ведь поедем? — уточняет Виктория у дядьки. — По реке ведь быстрее!

— Ясное дело, по реке, — кивает Яр. — Я не враг своей заднице трое суток верхом скакать. Ой, простите, ваше высочество!

— Ничего, — ответила я. — У нас с Ви организмы тоже не железные, а Ви так вообще в положении.

— Что-о-о? — вопит Ярослав в ужасе. — А ну назад!

— Идиот, я оборотень, а не какая-то человеческая девица, — шипит Виктория. — Для нас ребенка выносить, что воды выпить. Поехали, тебе говорят.

— Ей нервничать нельзя, — невинно замечаю я.

В ответ на меня гневно устремляются четыре глаза — два голубых и два серых, и я тихо посмеиваюсь от знакомого ощущения. Люблю всех бесить. Зато они теперь меньше переживать будут.

Спустя какое-то время мы вдруг сворачиваем в березовый лесок и делаем привал. Я не понимаю, зачем так рано, но Ярослав кивает на дорогу: на ней вдали показывается толпа мужчин на лошадях.

— Отец возвращается, — сообщает он. — Лучше переждем.

— А зачем? — удивляюсь я. — Можно же у них новости узнать.

— Во-первых, новостей у них нет, мы выехали одновременно, а во-вторых, я без позволения вперед умчался, получать подзатыльники мне сейчас совсем не улыбается, — признается Ярослав.

О как! А парень-то не промах!

Кнесы проехали мимо, нас не заметив. Ехали они не быстро и шумно, весело гогоча и переругиваясь. И не скажешь, что половина из них уже старики — вон как в седле ловко держатся. И задницы у них, судя по всему, не болят нисколько. А у меня уже начинает ныть.

— А что это ты жуешь? — обратила я внимание на кузину.

— Морковку, — честно ответила она.

— А где взяла?

— В седельных сумках.

Я заглянула в свою: яблоки, морковь, хлеб, сыр, два длинных огурца, горсть орехов в холщевом мешочке.

— Ну дядько, ты молодец, — восхитилась я. — Обо всем позаботился! И как успел только!

Ярослав покраснел так стремительно, как умеют только рыжие: багровыми пятнами.

— Это не я, — признался он. — Мама, наверное.

Мы немного помолчали, старательно грызя кто огурец, кто яблоко, воздавая молчаливую благодарность мудрой кнессе Градской, а потом залезли на коней и отправились дальше.

Глава 44. Последствия

— Теперь в сторону Волчеков? — нетерпеливо спрашивает Виктория. — К Коровке?

— Зачем это? — удивляется Ярослав. — Тут до Волока два часа ехать, там пристань. Волок же как змея изгибается.

— Я знаю, как доехать, — дразню я Вики. — До Коровки, а там по течению!

— Ну ведь доехали бы, — оправдывается кузина, потирая поясницу. — Только чуть дольше было бы.

— Поменьше болтайте, — одергивает нас Яр. — Здесь и разбойники могут попасться.

К счастью (для разбойников, которых бы в сердцах порвали на кусочки) нам никто не встретился, и до небольшой пристани мы добрались довольно быстро и легко. Нам повезло вдвойне — сегодня отправлялось прямиком до Ур-Таара небольшое судно, причем порожнее — оно как раз заканчивало выгрузку зерна. Несколько блестящих золотых монет убедили капитана, что не столь уж и нужна матросам ночевка на берегу, а сообразив, кто такая Виктория, он мгновенно предоставил нам капитанскую каюту.

— К утру прибудем, — заявил невысокий узкоглазый мужчина.

Меня интересовало, не является ли он братом Тамана — нет, не является. Он оказался каким-то родственником жены хана. Забавно — по их семейным связям он считался довольно близким родственником Вики, а, значит, и моим. Я так и думала, что через кузину породнилась почти со всей степью.

Меня как всегда мутит на корабле, поэтому я укладываюсь спать на полу, галантно уступая беременной кузине кровать. На полу легче, я даже немного поспала, а утром капитан даже пытался накормить нас какими-то странными солеными лепешками и густой кашей. Хорошие они, степняки, добрые.

Мы сошли с корабля на полупустую пристань. Мне было странно видеть, что народу почти нет, что мешки и ящики лежат сами по себе, рядом с ними не дежурят гвардейцы. В Галлии на грузах ставится магическая защита, в Славии — охрана. Иначе бесхозное добро быстро сделает ноги.

Виктория огляделась и быстро повела нас в центр этого странного города. Я только и успевала вертеть головой. Дома здесь в основном каменные или оштукатуренные, с белыми стенами, в один-два этажа. Они лепятся так близко друг к другу, что плоские разноцветные крыши почти соприкасаются. Хотя архитектура зданий одинаковая — простые кубики или ступеньки, жильцы красят ставни, крыши и двери в разные яркие цвета: синий, алый, желтый. Оттого город пестрит перед глазами и кажется ярким и веселым. Главная улица широкая, мощеная камнем. Извозчики здесь тоже необычные: простая деревянная повозка, в которую запряжен не то ослик, не то лохматая маленькая лошадка, вся украшена лентами и цветами. Викторию даже в мужском костюме узнают и кланяются ей почти до земли.

— Это не меня здесь любят, — со смешком поясняет она. — Это Аяза уважают. Он больницу построил.

Пожилой возничий с узкими глазами и лицом, похожим на перепеченое яблоко, с радостью вмешивается в наш разговор и рассказывает, что "дохтур" спас его внука, когда мальчик упал с крыши и лежал совсем мертвый. Он привозит нас к больнице — большому двухэтажному зданию с высокими стрельчатыми окнами, похожему на дворец. Здание украшено разноцветной мозаикой, впрочем, лишь на треть, и остается только догадываться, чьи ноги собирался изобразить неизвестный автор и кому на самом деле принадлежит змеиный хвост. Вокруг больницы толпа народу, преимущественно женщин всех возрастов, которые охотно расступаются, пропуская нас. На Викторию смотрят с жалостью, а какая-то старуха и вовсе с воем бросается ее обнимать.

Кузина от такого приветствия бледнеет, отодвигает бабку и решительно распахивает высокие двери.

Внутри больницы гораздо менее шумно. Зал, куда мы попали, полупустой. Здесь на полу на тюфяках смирно сидят люди — и мужчины, и женщины, но из не так уж и много. Молодой высокий славец в льняных рубашке и шальварах подходит к каждому сидящему и задает вопросы, а потом что-то записывает в тетрадь. Зал большой и светлый, в нем есть еще одни, простые широкие двери. Откуда-то из-за них вдруг раздается тоскливый крик боли и невнятные голоса.

— Ой девоньки, — сообщил нам сидящий почти у самых дверей старик с жидкой белой бороденкой. — Долго теперь приема ждать. Много народу погорело. Говорят, Исхан-тан при смерти. А скольких спасти не смогли?

Я сразу вспомнила веселого торговца зерном, и в носу у меня защипало.

— Где мой муж? — взвизгнула Виктория, вцепившись в рубаху Ярослава и хорошенько его встряхивая.

— Эй, полегче! — возмутился парень. — Я когда уезжал, его в больницу повезли. Вылечили, наверное… или…

Это самое "или" тяжело упало между нами, и Виктория пошатнулась, схватившись за живот.

— Помогите! — изо всех сил заорала я и вцепилась в первого же выглянувшего из дверей человека. — Ой, Влас Демьянович! А вы еще тут?

— Что опять за шум? — раздался усталый голос, и из-за спины знакомого лекаря вышел тот, за кого мы так переживали.

Я едва сдержала крик. Некогда длинные волосы Аяза были криво обстрижены, слева и вовсе выбриты, а красивое лицо больше не было красивым. Левый висок, щеку и начало шеи покрывали безобразные ало-розовые шрамы ожогов. Шрамы наплывали на левый глаз, превращая его совсем в щелку.

— Виктории плохо, — выдавила я из себя, пытаясь не смотреть на степняка.

Жалко было его до ужаса, а еще жальче Вики. Ей-то каково это увидеть?

Аяз поменялся в лице, уверенным движением отстранил доктора и шагнул навстречу супруге. В широкой рубашке из серого льна он казался даже выше ростом. Увидев мужа, Виктория еще больше побледнела и вскрикнув, закрыла себе рот руками.

— Не нравлюсь? — как-то насмешливо и горько спросил степняк, и мне от его голоса вдруг захотелось зажмуриться, чтобы спрятать навернувшиеся на глаза слезы.

Вики же просто шагнула к мужу, осторожно касаясь его лица и головы.

— Очень больно? — с жалостью спрашивала она. — О богиня! Как же тебе было больно!

— Уже не больно, — мягко отвечал Аяз, ловя ее руку. — Влас меня немного подлатал, ускорил регенерацию. Так было быстрее всего. Не трогай, не надо. Тебе будет неприятно.

Но Виктория поднималась на цыпочки, чтобы прикоснуться к его обожженной щеке губами — словно поцелуи могли, как в детстве, смягчить боль. Он шумно выдохнул и сгреб жену в охапку, уткнувшись лицом ей в волосы и слегка покачиваясь. Это было мило, но я с ужасом смотрела на алое пятно, медленно появляющееся между ног у Виктории.

— Аяз, — хрипло прошептала я, а потом завизжала, зовя знакомого врача. — Влас Демьянович! У Ви кровь!

Пожилой врач среагировал быстрее потерявшегося Аяза. Он пинками согнал с ближайшего тюфяка какого-то несчастного и велел быстро уложить туда девушку.

— Мужская одежда — это очень удобно, — бормотал доктор, задирая ее рубаху и щупая пальцами живот. — Срок какой? Ну?

Аяз опустился рядом с женой на колени и нажал ей на виски, отчего полные ужаса глаза Виктории закатились, а тело обмякло.

— Слушай, это не твой ребенок, что ли? — сердито рявкнул Влас Демьянович.

— Мой, конечно, — прошептал Аяз.

— Так чего телишься? Или не будем сохранять, пусть идет как идет?

Аяз обжег старшего коллегу взглядом, полным ненависти, и сам поместил руки жене на живот.

Все, кто находился здесь, в большом зале — замерли и старались не дышать, словно могли им чем-то помочь.

— Срок пятнадцать недель, — четко произнес Аяз. — Сердцебиение слышу.

— Ну и всё, — мирно произнес Влас Демьянович. — Значит, сохраняем. Да не волнуйся, оборотни крепкие, ты ведь говорил, что она оборотень? Давай, неси девочку наверх. Кстати, ты ее зачем выключил?

— Не мог в ее глаза смотреть, — признался Аяз, подхватывая жену на руки.

Он повертел головой, взглянул на меня и сморщился, будто съел лимон. Шрамы не морщились. Лицо страшно исказилось. Я отступила на шаг. Мне показалось, что он сейчас меня убьет.

— Пойдешь с нами, — скомандовал Аяз. — Сядешь рядом и не отойдешь ни на шаг, поняла? Даже в уборную не смей, пока я не приду!

Я испуганно кивнула и посеменила за степняком. Спорить с ним сейчас не имело смысла.

— Ты зачем ее с собой потащила, рыбья голова? — бурчал Аяз, явно расслабляясь. — На лошади, в пятнадцать недель!

— Что значит "я потащила?" Ты считаешь, я могла ее как-то удержать? Она несколько дней ревела, боялась, что ты погиб, а потом Яр приехал и сказал, что ты жив.

— О богиня, — вздохнул степняк, толкая ногой какую дверь и заходя в небольшую комнату с окном и простой деревянной кроватью. — Представляю.

Аяз бережно уложил жену на кровать, опустился рядом на колени и погладил ее волосы. Я отвернулась. Отчего-то мне показалось, что я словно в замочную скважину подглядываю за супругами: столько нежности было в его простом движении.

Рядом с кроватью стоял стул, куда я села, сцепив руки на коленях.

— Я скажу, чтобы тебе принесли поесть, — рассеянно сказал Аяз, уже думая о чем-то другом. — Вики очнется через четверть часа. Скажи, что я велел лежать. Скажи, что это важно. Я приду, как только смогу. У меня там тяжелые.

Я кивнула, вздыхая, и только когда он уже почти вышел, решилась спросить:

— А Дар где?

— У хана, — кивнул Аяз. — Я пошлю человека.

Он улыбнулся одной стороной лица, быстро закрыл ладонью шрам и вышел.

Виктория действительно очнулась быстро — я не успела даже начать беспокоиться. Она попыталась подняться, но я строго сказала, что ее муж запретил. Она кивнула и послушно улеглась обратно, обхватив руками живот. Бррр, никогда, наверное, не решусь завести ребенка. Слишком это страшно.

— Аяз сказал, что всё будет хорошо, — сказала я. — Но вставать нельзя, пока он не позволит.

— Ладно, — спокойно согласилась кузина, прикрывая глаза. — Главное, что он жив и здоров. Остальное переживем.

— Тебя не пугает, что он… ну… его лицо…

— А что с его лицом? — покосилась на меня Вики. — Он же сказал, что уже не болит.

— А шрамы?

— Да, он, конечно, будет переживать, — грустно ответила Виктория. — Теперь он не самый красивый среди детей Наймирэ. Но это не конец света.

Я промолчала, потому что спрашивала абсолютно про другое. Не хочет меня понимать — не надо. Если бы с лицом Дара что-то случилось, я бы и сама ни за что его не разлюбила, потому что лицо — это такая ерунда по сравнению с тем, что в сердце.

Дар явился вместе с Аязом и потянул меня за собой, позволяя степняку остаться наедине с женой. И всё-таки не должно так быть. Во всех книжках пишут, что зло должно быть наказано, злодеи побеждены и все такое. А здесь вдруг приходится хоронить нескольких человек, Исхан-тан, кажется, никогда не сможет ходить, а Аяз навсегда перестал быть красавцем. Нет, я так не хочу! Непременно напишу обо всей этой истории книгу, и уж там будет правильная концовка!

И только Дар отчего-то был спокоен и даже немного весел.

— Жизнь продолжается, рыбка моя, — мягко сказал он мне. — Ты не переживай за этого засранца. Жена его любит, у него вот второй ребенок будет. К тому же у него больница. Поверь, он на своем месте. А в Степи теперь порядок будет. Кстати, у меня для тебя новости, ты только не кричи, ладно?

Он, посмеиваясь, сунул мне в руки серо-зеленый конверт. Я смело вчиталась в аккуратный почерк отца и всё же взвыла.

— Нет! Они же старые! Дар! Ну правда! Маме уже почти сорок! Не может быть!

— Вот так, лапуля. Теперь ты будешь не единственным ребенком в семье.

Глава 45. Эпилог

В очередную поездку в Степь Дара сопровождал один Аяз, а жен своих они оставили гостить у деда Мстислава. Если со Стефой было всё понятно, то Виктория обижалась. Ей-то Степь — дом родной. Но дед с бабушкой очень уж любили упрямую маленькую Лили — да и Стефании тоже нужна была поддержка.

— Вот зачем я на это купилась? — ворчала Стефа себе под нос. — Будет весело, говорил он. Все женщины через это проходят — говорил он. Я буду рядом… где рядом, где? Почему мне никто не сказал, что будет болеть спина и постоянно хотеться в кустики?

— Хватит ныть! — прикрикнула на подругу Виктория. — Я двоих выносила, и ничего. Как видишь, живая!

— Ты не сравнивай, — насупилась Стефа. — Ты оборотень, тебе легче.

Виктория промолчала, потому что тоже так считала.

— Ты уверена, что тебе нужна эта земляника? — уточнила она.

— Я мечтала о ней всю ночь, — патетически воскликнула жена славского принца. — Я без нее умру!

— Напомни мне, почему мы не послали за ягодами сенных девок?

— Я хочу с земли прямо.

— Ну давай я тебе рассыплю!

— Фу, Вики, ты такая неромантичная!

— Кто бы говорил…

На самом деле обе девицы были страшно довольны и друг другом, и солнечным днем, и земляничной поляной возле березовой опушки. Беременность у Стефы была не столь уж и тяжела, и живот еще не слишком мешался, а выглядела она так мило, что Виктория задумывалась над третьим ребенком. А что — где двое, там и трое, да и роды с мужем-целителем были настолько легки, что никаких неприятных воспоминаний не оставили. Впрочем, Аяз считал, что еще рано думать о детях, а Виктория ему в этом вопросе полностью доверяла.

Ворчала Стефания исключительно, чтобы не терять навык. Счастлива она была неимоверно, и ребенка хотела сама, хоть и говорила всем, что муж настоял. Ей всё на свете сейчас нравилось: и душистая ягода, и солнце, и полосатые тени от стволов. И даже то, что Дар уехал один, ее не печалило. Трястись на лошади и нюхать запах вареной баранины она совершенно не жаждала. Тем более, в ожидании была своя прелесть — скоро муж вернется и будет особенно нежно гладить живот и разговаривать со своим ребенком.

Стефа присела отдохнуть на поваленный ствол березы, обмахиваясь листом лопуха. Виктория же ползала по земле, собирая в кружку красные нежные ягоды, и оттого не сразу поняла, отчего ее накрыла тень, а когда поняла, было уже поздно. Мужская ладонь зажала ей рот, сильные руки вздернули и поволокли в сторону леса. Молодая женщина принялась вырываться — не слишком отчаянно и яростно, чтобы не затруднять движение своему похитителю, но и не совсем в шутку. Ишь, затейник выискался, девиц воровать! Вот что у человека в голове? Степняк и в Славии степняк, а говорил, что он не дикарь!

Оставшаяся на поляне Стефания, с любопытством наблюдавшая за представлением (она-то Аяза сразу заметила) картинно похлопала в ладоши, а потом принялась оглядываться. На миг ей сделалось страшно, что она ошиблась и Дара рядом нет, но на глаза осторожно легли большие ладони, а знакомый голос ласково мурлыкнул в ухо:

— Угадай, кто?

— Дар! — радостно воскликнула Стефа и повернулась, чтобы получить нежный поцелуй.

— Я соскучился по вам, рыбки мои, — ласково говорил блондин, ощупывая живот супруги. — Как там мой малёк? Заждались меня?

— Вовсе и нет, — смеялась от счастья девушка. — Мы совсем не скучали. Здесь есть, чем заняться. Мы варенье варили, представляешь! А еще я научилась печь комочки!

— Комочки? — удивился Дар.

— Ну блинчики у меня никак не получаются, — порозовела Стефа. — А комочки отличные!

-

Между тем Викторию похититель с некоторым трудом дотащил до какой-то поляны и, швырнув лицом вниз на заранее расстеленное одеяло, одной рукой деловито принялся задирать подол, удерживая второй за плечи. Теперь она принялась вырываться по-настоящему.

— Да ты с ума сошел! — завопила она, брыкаясь, когда по обнаженным ягодицам скользнул легкий ветерок. — Отпусти меня немедленно!

— И не подумаю, — довольно усмехнулся ей в ухо Аяз, прижимая ее к земле тяжестью своего тела. — Если бы ты знала, как я тогда мечтал так сделать!

Отчего-то от его слов и от его рук, приподнимавших ее бедра, по телу прокатилась волна слабости, и теперь уже Виктория не только не сопротивлялась, но, напротив, прогибалась в спине, подчиняясь и сладко вздыхая от его напора.

Его длинные волосы щекотали шею, зубы прикусывали ухо, от чего девушка вздрагивала всем телом.

— Ты мерзкий похититель, — шептала она, задыхаясь. — О, как я тебя люблю!

В дедов дом они вернулись ближе к вечеру, растрепанные, утомленные и все в смоле и пятнах от травы. По губам Аяза то и дело скользила совершенно глупая улыбка, и тогда Виктория толкала его в бок, а потом прятала смущенное лицо у него на груди.

Даромир и Стефания посмеивались, глядя на них. Рука славца то и дело касалась округлого живота супруги, а Стефа была столь покорна и молчалива, и смотрела на мужа таким нежным взглядом, что Виктория стыдливо отводила глаза и надеялась, что они с Аязом выглядят всё же более вменяемо.

Дед уже спал, а бабушка Линда ушла на крыльцо и со спящим Раилем на коленях разглядывала звезды. В последнее время она полюбила задушевные разговоры с богиней, неслышные и полные благодарности.

— У вас мальчик, — наконец, решительно заявил Аяз, поднимаясь и завязывая волосы в хвост на затылке. — Уж будьте уверены. И вам можно, это я как врач говорю.

— Что можно? — уточнил Даромир, расплываясь в улыбке.

— Всё можно, — хладнокровно ответил степняк. — Даже нужно.

Стефания заинтересованно поглядела на супруга.

— Мы спать, — быстро заявил блондин, дергая жену за руку. — Пока у нас нет крикливых карапузов, которые плачут по ночам — надо разумно пользоваться временем.

Аяз усмехнулся и пошел забирать у кнессы Градской сына. У него-то сил больше ни на что не осталось, а Виктория и вовсе дремала, оперевшись на стену. Ему бы хотелось отнести в комнату на руках и жену, но пришлось негромко окликнуть ее. Но уж удовольствия уложить ее в постель и сделать массаж никто не отнимет, и даже то, что она заснула под его пальцами почти сразу, его не остановило.

— Такая красивая и такая моя, — шептал не то ей, не то себе, невольно прислушиваясь к легкому постукиванию кровати за стенкой. — Счастье моё…

Конец

Content

Марианна Красовская
Дочери Галлии. 4. Я (не) согласна

Глава 2. Одиночество

Глава 3. Монастырские будни

Глава 4. Овсянка против крылышек в меду

Глава 5. Дилижанс и мужские носки

Глава 6. О важности обуви в дороге

Глава 7. Почему шест?

Глава 8. Неожиданное предложение

Глава 9. Издержки мужского костюма

Глава 10. Серо-зеленый конверт

Глава 11. Невинные шалости

Глава 12. Падение… повязки

Глава 13 Неожиданная встреча

Глава 14. Полезные новые родственники

Глава 15. Девичьи разговоры

Глава 16 Издержки службы

Глава 17. Поворот не туда

Глава 18. Рыбацк

Глава 19. Хлебная биржа

Глава 20. Пшеница и политика

Глава 21. Мужчина и женщина

Глава 22. Для чего монастырю кони

Глава 23. Овсяные войны

Глава 24. Красный фонарь

Глава 25. Объяснение

Глава 26 Возвращение

Глава 27. Свадебный пир

Глава 28. Есть ли жизнь после свадьбы

Глава 29. Конкуренция

Глава 30. Боевые действия

Глава 31. Безоговорочная победа

Глава 32. В семье не без урода

Глава 33. Темная кладовка

Глава 34 Полный провал

Глава 35. Наказание

Глава 36. Тупик

Глава 37. Мужские решения

Глава 38. Козел в огороде

Глава 39. Козел в огороде (продолжение)

Глава 40. Злоключение

Глава 41. Глава тайного сыска

Глава 42. Последний рывок

Глава 43. Градские

Глава 44. Последствия

Глава 45. Эпилог