Брискер Максим

Порномания

КНИГА ПЕРВАЯ: АД

Знакомство с порноманкой

С чего мне начать? Я думаю, сразу с самого главного. Так вот, я – порноманка. Наверное, следующий ваш вопрос был бы «Когда все это началось?» А я точно и не помню. Может, в детстве, может, в подростковом возрасте, может.... Может, после смерти матери. Я не могу дать однозначный ответ. Да и какая разница? Результат будет один и тот же: я – порноманка.

А может, вы спросили бы другое. Например, как я до такого докатилась. Или еще что-то, что вам покажется важным… Я одна, в пустой комнате, кроме меня в ней никого, но в голове у меня сидит некий вопрошатель, некая аудитория, перед которой я выступаю и которой должна рассказать все, до конца. Я даже вижу эти лица, некоторые из них скучающие, другие, наоборот, полны внимания… Да и не имеет значения, какие вы будете задавать мне вопросы, я буду рассказывать о том, что важно мне. И да, я выдумала эту аудиторию, это длинное интервью, на которое пригласила вас, моих слушателей. Я не сошла с ума, просто мне так интереснее. Я создаю себе эту сцену, на которой выступаю сейчас.

Я знаю, что скажут мне многие из вас… Или не скажут, но я хочу, чтобы сказали: ишь, что выдумала, видите ли, порноманка она! Поддалась этой «западной» заразе – так сама и виновата. Да уж, в нашей «высокоморальной» стране быть порноманкой – это, наверное, большой стыд. Это нечто не наше, не русское, чужое и поэтому еще более постыдное! Но я так, конечно же, не считаю. Какая разница, где быть порноманкой, когда мир стал одним большим полем, одной бесконечной деревней, где все друг про друга все знают и где всем на всех плевать? Правда, я никому, никому не говорила о своей порномании, так как стыжусь ее.

И нет ничего удивительного в том, что я такая. И какая разница, где я живу? Главное, что я подключена к этому проклятому интернету, у меня есть компьютер, и я обожаю – да, обожаю! – мастурбировать под сетевое порно. Вот и все.

Когда я освоила порно-торренты, я ужаснулась всей глубине своего падения и опустошенности. Не то что бы я такая моралистка, просто я действительно упала, провалилась в порноманию, заболела ей как недугом, как тяжелой болезнью. Это падение ужасно, и оно продолжается до сих пор. Каждый раз, когда я думаю, что дальше уже падать некуда, я проваливаюсь еще глубже. И все никак не достигну дна.

Я искала аналогии своей порномании в искусстве. Признаюсь, не нашла ничего путного, кроме нашумевшей «Нимфоманки» фон Триера. Признаюсь, я всегда любила этого извращенца Ларса, мне он кажется таким милым семейным маньяком. Который пугает, пугает, но от этого только щекотно и немного подташнивает. А так – в высшей степени безобидно. Но все же то, как он занимается своими проектами, это искусство. Он болен искусством, как я больна своей порноманией. Возможно, если бы я встретила его в реальной жизни, мы стали бы друзьями. Чем я хуже этой потрепанной, тощей носатой вешалки Шарлотты Гензбур, его подруги и «музы»? Я тоже тощая, носатая и черноволосая, надломленная, молодая женщина с неутолимой мандой. Нет, у меня нет никакого бешенства матки, мне не так уж нужен секс. Он, конечно, мне нужен, но не настолько, как вы бы могли подумать, мои друзья. (Да-да, именно что друзья. Уж если вы стали меня слушать и не уходите из моего воображариума, то вы теперь мои друзья. Как же иначе?)

Итак, друзья, порноманка собирается провести вас по лесу своей мании (вы уже знаете, какой) и неутоленности, своей потерянности и опустошенности. Вы готовы к этой прогулке? Она будет долгой и непростой. И уж если я вспомнила лес, и это опять отсылка к моему любимому и ненавистному Ларсу с его «Антихристом», то представьте, что, гуляя, вы вошли в городской парк – так, обычная прогулка, не предвещающая ничего из ряда вон выходящего… Но парк, по которому вы идете, все не кончается. Мало того, он незаметно переходит в лес, но вы словно в трансе продолжаете идти дальше и дальше… И вот вы в самой гуще этого леса. Да, ваше подсознание сыграло с вами шутку: вы в ловушке, но вы давно жаждали ее. Оказавшись в густой чаще один на один с самими собой, вы не можете повернуть, вы должны пройти этот лес до конца несмотря на то, что не готовы к такой долгой прогулке, на вас слишком легкая одежда, с вами почти нет воды или еды, а скоро закат, темнеет. Но повернуть – значит отступить, нарушить обещание, изменить себе. И вот, отринув колебания, вы продолжаете идти вперед, преодолевая страх и панику… И, знаете, если вы не повернули назад, больше такой возможности не будет – это ведь заколдованный лес. Так что добро пожаловать в него за мной, вашим единственным спутником и проводником. И хоть я пытаюсь показать, что мне все равно, пойдете вы за мной или нет, в глубине души я рада, что вы согласились. Но помните: в этом лесу каждый сам за себя. Я вас честно предупредила!

Да, я вас честно предупредила. Или хотя бы дала намек на то, что вас там ждет. Представьте себе любой запомнившийся фильм и поместите себя (и меня тоже) в него. Вот, моя рука тянется к вам, вы берете ее с дрожью и идете вперед, в темный лес… Страшно? А как же еще? Я немного попугаю вас, но обещаю: есть надежда, что в этом лесу когда-то появится свет. Правда, пока в нем тьма кромешная.

И я забыла представиться: меня зовут Анна. Просто Анна. Что еще сказать о себе? Мне скоро тридцать, и я считаю себя «довольно привлекательной молодой женщиной». Не слишком уверенной в себе, но все же. Остальное вы узнаете в процессе нашего с вами путешествия.

У Анны последний рабочий день

Итак, последний рабочий день закончен, клетка открыта, и я, вольная пташка, выпархиваю из нее. Но во мне нет той радости, которая обуревала меня всего полчаса назад. Предвкушение свободы почему-то сменилось тягостным чувством. И все же я стараюсь вести себя сообразно тому настроению, которое должно быть у того, кто уволился и кто больше не нуждается в работе, в заработке…

Вот я «весело», как можно беззаботнее, спускаюсь в метро, иду по унылым коридорам ― маршрут мне знаком настолько, что я могла бы безошибочно пройти по нему с завязанными глазами. Но сегодня я несколько раз путаюсь, пропускаю «свои» переходы, задеваю людей и не извиняюсь, не могу сказать ни слова, как будто ком в горле застрял. В ответ они тоже толкаются и шипят что-то злобное вслед. Я не могу разобрать ни одного слова, только слышу угрожающее шипение. Мне кажется, что, если я оглянусь, то увижу настоящих змей, кобр, раздувающих свои капюшоны. Я содрогаюсь и прибавляю шагу.

Проходя по переходам и стоя в вагоне, я вижу тех просящих о помощи несчастных, которых вы тоже видите каждый день. Картина, к которой я и вы давно привыкли. Они ― неизменный фон моих и ваших перемещений по подземному миру, по московскому метро, по этому урбаническому царству Аида. Я давно стараюсь не жалеть их ― да-да, я хорошо усвоила, что «жалость раздражает, оскорбляет и унижает». Но чего же тогда им всем здесь надо, как не жалости? Денег? Боюсь, не только. Сочувствия? Именно. Я не жалею их, но сочувствую им. Это разные вещи. И, хоть они вызывают в моей душе особенную боль в этот день, я не подаю милостыни ни одному из них. Потому что я в полной прострации. Не могу протянуть руку с мелочью, как делаю это почти всякий раз, когда встречаю их.

Давайте я подробнее расскажу вам о том, что вижу, пока иду, «свободная и беззаботная», по этому белому коридору с ярким, слепящим светом, коридору, совсем не похожему на мрачное царство Аида, которое охраняет пес Цербер. Простите меня за эти мифологические отступления. Итак, картина первая: совсем молодой парень без рук, с табличкой на шее, на которой написано «Помогите на протезы». Когда я кидаю на него взгляд, он как раз зевает во весь рот – трогательный в своей «нормальности» и «обыкновенности» жест, от которого слезы наворачиваются на глаза.

Картина вторая: в вагоне поезда я обращаю внимание на мужчину без одной руки и с ужаснейшей вмятиной на голове. «Как он вообще выжил?» – думаю я, глядя на него. Уверена, этот немой вопрос задают все, кто его видит. Мужчина идет по вагону и собирает милостыню в пакет, на котором крупными буквами написано DIOR. Сидящие и стоящие в вагоне мужчины, многие из них одинакового с ним возраста, кидают мелочь или купюры в пакет и поспешно отворачиваются. Женщины смотрят на мужчину странно ― я не могу расшифровать их взгляды, хотя, по идее, должна их понимать. В их взглядах есть какая-то тайна, которая на поверку может оказаться чем-то отвратительным.

Я выхожу на одной из центральных станций: сегодня мне можно прогуляться не спеша. Не так, как раньше, после рабочего дня и перед таким же новым рабочим днем, все время смотря на часы и прикидывая, сколько потребуется времени на то, чтобы добраться сначала до ближайшего метро. И затем ехать до моей станции, обычно с одной или даже двумя пересадками. Далее от станции метро до дома пятнадцать минут быстрым шагом. Прийти домой, наскоро поесть и рухнуть на диван, не снимая офисной одежды, и заснуть как убитая. И проспать так до часа ночи, потом встать, как сомнамбула, снять одежду, кое-как расстелить кровать, нырнуть под одеяло и продолжить спать до восьми утра. И подскочить наутро по первому звонку будильника.

***

Анна выходит на запруженную людьми улицу. Весна, пусть не теплая, но уже заявляющая о своих правах, встречает ее. Она с трудом концентрируется на дороге, ужасно рассеянна, мысли ее кружат где-то не здесь. Чуть не налетает на женщину средних лет в зимней куртке, та чертыхается и бормочет что-то ей вслед. Через минуту ей больно наступает на ногу парень в красных кедах, с тоннелями в ушах и в наушниках. Анна вскрикивает, парень проходит мимо, даже не посмотрев на нее. Растерявшись, Анна врезается в коляску, которой управляет нервная мамаша, и получает сполна. Равнодушно выслушивает ее претензии: «Эй! На дорогу смотреть кто будет? Вот дура, ребенка мне загрохаешь! Идиоты одни кругом…» И в следующее мгновение едва не сбивает деда с костылем. Он, как будто ласково посмотрев на нее, спрашивает обиженно: «Дочь, ты чего?» И вдруг громко, визгливо, как баба, начинает голосить: «Че, совсем охренела? Смотри, куда идешь! Уууу, шалава!» Замахивается на нее костылем. Анна поспешно сворачивает в переулок, в котором почти нет людей, останавливается, вытирает отчего-то набежавшие слезы, сморкается в бумажный платок и выбрасывает его в заплеванную урну, пространство вокруг которой сплошь усеяно окурками и белыми харчками.

Анна пытается радоваться свободе

И все-таки с этого дня я свободна. Свободна! Мне не надо больше ходить на работу. Я могу вставать когда захочу, ездить по миру ― надо только сделать загранпаспорт, на который никогда не хватало времени, да и денег на поездки не было. Какая жизнь впереди, какая жизнь!

Но эйфория быстро проходит, все вокруг враз тускнеет. Да, я наследница немалого состояния, которое упало неожиданно, буквально свалилось с неба. Мне теперь не надо работать, возможно, никогда больше не придется, если не тратить деньги на перелеты бизнес-классом, платья от «Диор» и люксовые отели. Но я рыдаю над калеками в метро. А еще я порноманка. «Это всего лишь недоразумение, это не так уж страшно, это пройдет», – говорю я себе. Но чем больше я себя утешаю, тем больше тревожусь за свое будущее.

Я еще не знаю наверняка, но как будто догадываюсь, что отныне стану жить по-другому, а это означает новые вызовы и проблемы. Теперь многое в моей власти, но и в поле моей ответственности. И у меня с этого дня не будет системы, которая держала меня в узде, не давая скатиться в окончательную порноманию. Этой узды больше нет, и я ужасно боюсь новообретенной свободы. А калеки в метро – я всегда им сочувствовала. Но в этот раз они затронули что-то непосредственно во мне, подчеркнули мою беспомощность, мою неспособность справиться с этой новой свободой, о которой я никогда и не мечтала. Я боюсь ее, я уже страдаю и паникую, я словно вышла за пределы города, вошла в парк, каких много на окраинах, и вот этот парк скоро станет лесом, и я буду идти по нему без остановки, не поворачивая назад. Мне очень, очень страшно, скоро станет темно, а моя одежда такая легкая, и нет с собой еды, да и воды тоже нет. Хотя еще не так тепло, от жажды я страдать не буду и, слава богу, комаров в лесу нет. Но все равно мне страшно, страшно, страшно одной в этом огромном лесу, который я поклялась пройти весь, до конца.

***

Анна склонна к патетике. Надеюсь, вы быстро привыкнете к этому и поймете ее. И вот что еще важно вам о ней знать: Анна – добрый человек. И очень несчастная женщина. Но ведь вы и так уже об этом догадались, правда?

Анна рассказывает о первых днях на свободе

Вот так ирония судьбы! Сегодня, в первый день своей свободы, я сама себе отключила интернет, который ругаю на чем свет стоит в последнее время. И теперь не знаю, что делать. Радоваться? Но куда уж тут!

Все произошло странно и глупо. Я мыла пол и задела интернет-кабель, который оказался под системным блоком. Вытащила его оттуда, когда села за компьютер, но язычок на коннекторе отвалился. В душе неприятно екнуло. Но я не сдалась и отважно воткнула кабель в компьютер. Коннектор не светился ярко-зеленым свечением – плохой признак. В подтверждение не грузился Skype и оба экрана в нижнем правом углу (значки для сетевых кабелей) были перечеркнуты красным. Для полной убедительности попробовала выйти в интернет. Ноль. Пустота. Меня объял легкий ужас. Его сменила досада. Я стала звонить по разным телефонам, которые у меня, к счастью, были. Выяснилось, что все просто, но при этом сложно. Мастера идти за такой мелочью не хотят. Или хотят, но это будет очень дорого. За такие деньги я и сама не хочу, чтобы они ко мне приходили. (Тем более что наследство надо ждать еще месяц. Пока приходится жить на то, что дали при расчете – зарплата и отпускные.)

Итак, я отрезана от мира. Странное чувство! Кляла интернет, поносила его на чем свет стоит. Осталась без него. Мечта сбылась? У меня есть одна большая слабость: я люблю говорить правду. И я скажу так: мой личный кошмар интернета сменился на кошмар без него. Ловушка? Еще какая.

***

Эта история закончится тем, что Анна сама все починит. Разберется, какой проводок в какое гнездо втыкать, купит специальный аппарат, похожий на неуклюжий пистолет, и с его помощью закрепит кабель на коннекторе. Она будет удивлена, что ей так ловко удастся справиться со всем этим. Теперь она снова с интернетом. Казалось бы, можно радоваться, но Анна не была бы Анной, если б в ее жизни все было так просто.

Анна рассказывает про то, как стала наследницей

После починенного проводного интернета, который я демонстративно предпочитаю wi-fi, ко мне возвращается хорошо знакомый ужас. Еще несколько часов назад я, кажется, страдала от изоляции. А сейчас мне снова хочется стать Робинзоном Крузо, отрезанным от всего мира толщей воды на своем необитаемом острове. Да, я хочу стать Робинзоном, который не заботится о пропитании, а просто ведет свой дневник. И вообще, будь я им, ни за что не вернулась бы обратно. Осталась бы одна на острове. Но я не на острове, я в Москве. И вместо поисков необитаемого острова я снова принимаюсь яростно серфить в интернете.

Ах, я до сих пор не рассказала вам, откуда мне упало это громадное наследство. Рассказываю: мне не многое известно, но этого человека, который сделал меня своей наследницей, я, кажется, никогда не видела. Его фигура для меня – загадка, но я о нем не буду много рассказывать. Во-первых, потому что мало про него знаю, во-вторых… Это как с моей порноманией: какая разница, почему, откуда и как? Главное, что случилось. Так вот, в тот день я была, как обычно, на работе, в офисе, и мне позвонил незнакомый человек, представившийся как адвокат, он назвал свое имя и фамилию, которые я тут же забыла, видимо, из-за волнения. Сказал, что у него есть ко мне дело. Он назвал имя человека, который составил на меня завещание, но оно мне ничего не говорило.

На личной встрече через два дня он показал мне оригинал завещания. В нотариально заверенном документе я увидела свою фамилию и дату рождения, даже адрес регистрации в Москве. Так я стала наследницей. Тот, кто меня ей сделал, был бездетным и жил одиноко, к тому же специальный пункт в завещании прописывал мое исключительное право на наследство. В суете и волнении я не обратила внимания, собственно, на сумму, которая мне причиталась. Когда я ее наконец увидела, я просто не поверила. Это все мне? Вы не шутите? Адвокат посмеивался. Я смотрела на него как во сне. Почему он не смошенничал, не переписал завещание на себя или еще что-то в этом роде? Ведь он один знал все от начала и до конца, у него явно были такие возможности. Может быть, здесь таится какой-то подвох? Словно в ответ на мои мысли он сказал: «Я американский адвокат. И никакого подвоха здесь нет, все прозрачно и честно. Я работаю на крупную американскую фирму, и она следит за каждым моим шагом в отношении наследства». И тут я впервые заметила его акцент. Он прекрасно говорил по-русски. «Но за эту работу я хочу большой гонорар. Дело было сложное. Ваш родственник, или кем он вам приходится? Так вот, он меня просто измучил, поверьте. Звонил по пять раз на дню, жаловался и требовал гарантий… Тяжело было с ним, тем более с таким богатым и властным человеком. Думаю, он был бы сейчас доволен: все произошло согласно его воле».

Так я стала наследницей огромных денег. Ну, не миллиардершей, нет, слава богу, но для меня та цифра, которую я прочла в завещании, стала реальной лишь через некоторое время. Ведь это даже сильнее, чем выиграть в лотерею. В лотерее ты хоть как-то к этому готов, а тут средь бела дня тебе объявляют, что ты наследник стольких-то миллионов… Прошла неделя, когда я поняла, что это и правда так, что никто меня не собирается обманывать, что это чистая правда, что надо лишь заплатить адвокату кругленькую сумму, которую он честно заработал. И, самое приятное, деньги лежали не в российском банке, а в американском. Причем половина средств была вложена в прибыльные предприятия, то есть была акциями, что повышало их ликвидность. Так сказал адвокат, и мне не было причины ему не доверять. В любом случае я мало что смыслю во всем этом. Со временем, наверное, мне придется во все это вникнуть. Но только не сейчас, когда я едва начинаю осознавать, что все эти деньги – мои…

Анна начинает рассказ о своей порномании

Про неожиданное наследство, надеюсь, вы поняли. Теперь о моей порномании. Как я говорила, она началась давно, когда я работала в офисе. Даже еще раньше, возможно, после смерти матери. А может, это случилось, когда я была подростком? Я говорила об этом в самом начале, но тогда мне это казалось чем-то незначительным, не таким уж важным. Надо признать: я до сих пор не понимаю, когда я окончательно стала такой.

Я и сейчас не могу точно вспомнить момент, с которого по-настоящему стала порноманкой, или, как говорят пользователи сети, «реально подсела» на интернет-порно. Могу лишь сказать, что однажды, сидя и пялясь в проклятый монитор, я вдруг почувствовала себя маленькой девочкой, потерявшейся в большом лесу. Но не в том лесу, по которому я в самом начале приглашала вас со мной прогуляться, а лишь в чем-то похожем на него. Лес этот казался ловушкой. Он и был ловушкой. Я поняла, что попала в западню. Во сне этой же ночью я увидела, как проваливаюсь сквозь монитор своего старого компьютера в похожий лес, и это меня испугало. Я проснулась, дрожа от неприятного возбуждения, и долго не могла заснуть. Мне было холодно, бил озноб, я никак не могла согреться.

А до интернет-порно было видео, формат VHS. Но это были мимолетные просмотры, обычно у друзей, и я их «стыдилась». Кстати, они замечали мое стеснение, когда случайно мой взгляд падал на кассеты с порнухой с зазывными названиями и с фотографиями ударных сцен на другой стороне обложки. Но тогда я не была одинокой порноманкой. У меня были парни. А вот после того, как не стало мамы, во мне что-то по-настоящему изменилось. Я сама не знаю, что, но я стала другой, и все моментально это почувствовали и отстранились от меня. В один миг я стала им всем чужой, даже себе. И по-настоящему одинокой… Что до отца, то он до сих пор жив, но я его очень редко вижу. А когда получается увидеться, то меня охватывает омерзение и разочарование. Вы еще про него услышите. Но, боюсь, не так скоро.

Извините, что перескакиваю, я просто пытаюсь разобраться, как я пришла к тому, к чему пришла… Так вот, подсела на интернет-порно я, как полагаю, сразу после того, как почувствовала свое одиночество, после этого сна про лес. По крайней мере, так мне сейчас кажется. А с матерью мы не были так уж близки… Хотя это вранье. Мы были близки! У меня была хорошая мать. Правда, она вмешивалась в мою жизнь, и мы часто из-за этого ссорились. Я не была идеалом – грубила ей, не отвечала на звонки. Но как только я уступала, она тут же старалась вернуть свое влияние на меня. Я ее понимала и сочувствовала: она была одинока, ей так хотелось участвовать в чьей-то жизни. В моей жизни, ведь я была единственная, с которой она могла бы реализовать свои намерения. Но она делала это так неумело. Ее неуклюжие попытки упорядочить мою жизнь выводили меня из себя. Я часто на нее срывалась. Но были и другие моменты, когда мы ладили. Тогда я понимала, что люблю ее. Не так часто это случалось, но все же. И, несмотря на мое желание независимости, на мое сознательное отдаление от нее, мы много разговаривали, я делилась с ней почти всем, даже неудачами с мужчинами, которые преследовали меня. Пару раз я даже плакала, когда разговаривала с ней по телефону и мы коснулись этой темы. Один раз разрыдалась прямо у нее на плече, когда меня бросил этот козел.

Все произошло так внезапно и трагично! Когда мамы не стало, я поняла, насколько одинока. И еще эти угрызения совести: почему я так мало уделяла ей времени, почему грубила ей, почему не слушалась ее, ведь она часто советовала хорошие вещи? И так далее, все больше и больше. Год прошел в таком настроении, на работе все из рук валилось, пришлось объясняться с начальством, часто брать отпуск, уходить на выходные за свой счет… Во время одного из таких «дополнительных выходных», как мне кажется, я и подсела на интернет-порно.

Не то что бы я не знала о его существовании раньше, вовсе нет. Я еще как знала о нем, просто оно не особо затягивало меня. Ну, есть и есть, ну да, некоторые клипы меня чуть больше возбуждали, если вообще возбуждали. Я не придавала этому большого значения, скорее, смотрела от скуки и, как я уже говорила, не втягиваясь. Но в один из тех злополучных выходных на страшно популярном порносайте (чуть меньше 50 процентов мирового интернет-трафика) мне попался страшно возбуждающий клип… Я не помню его, он сейчас – один из многих клипов, от которых я сильно заводилась, яростно мастурбировала и кончала. Но тогда я была вне себя, я смотрела и смотрела его, и всякий раз в висках стучало от возбуждения, в низу живота начинался зуд, и я, чтобы унять его, дрочила.

Так я превратилась в порноманку. Через неделю у меня появились синяки под глазами, я меньше волновалась о том, как выгляжу, мужчины перестали замечать меня. Я стала невидимкой. Коллеги, наверное, увидели эти перемены во мне, но ничего не сказали. С друзьями и знакомыми в тот период я встречалась мало, и все как-то на бегу. Я стала страшно занятой – мне надо было прийти как можно раньше домой, чтобы успеть просмотреть несколько видео, порой двадцать или даже больше, прежде чем найти что-то «подходящее», от чего я быстро кончу.

У меня не было каких-то четких преференций – я могла кончить от какого-то совсем дежурного или даже случайного кадра, а могла завестись на самую ударную сцену, которой как раз-то и намеревались поразить… Я смотрела все – и любительские ролики, и постановочные сцены, и даже целые фильмы, хотя последнее случалось все реже. Даже если я скачивала целый фильм на порноманском торренте, то обычно меня волновала одна, и то не полная, сцена. Интернет с его разнообразием, с его мобильностью и клиповостью приучил меня к разорванному, скачущему галопом методу просмотров. Порой я не досматривала пяти- или даже двухминутное видео, как перескакивала и искала что-то новое. Часто, когда я смотрела вроде бы «захватывающее» меня видео, мой взгляд скользил по подборке с «похожими видео»; кстати сказать, они не всегда были «похожими», но в системе интернет-фильтров выскакивали именно они… Порой меня озадачивала эта подборка, но взгляд шарил по ней, высматривая «еще что-то». Это было похоже на увлекательную игру. И каждый вечер, да, каждый вечер, мне надо было найти хоть одно видео, которое бы удовлетворило моим запросам, которое заставило бы меня замереть и, после небольшой помощи себе, кончить и успокоиться. Почти всегда после разрядки наступал момент опустошенности, но я его быстро заглушала чем-то – книгой, телефонным разговором, просмотром «нормального» фильма (то есть, не порнофильма), просто какими-то мыслями. Нет, и после этого чувство пустоты не отпускало, но уходило куда-то с первого плана, маячило как неизменный фон моих вечеров. Вечеров порноманки. Моим лучшим другом стал компьютер. И – очень важная деталь – я заметила, что лишь после сеансов порномании я могла заняться чем-то другим – сходить в душ, почитать, посмотреть телик, поговорить с друзьями… Я понимала, что порномания вышла на первое место как потребность и как способ проведения времени, я чуть не сказала «досуга», хотя назвать это досугом мой язык не поворачивается. Это была работа, не слишком тяжелая, волнующая и даже интересная, но требующая усилий и концентрации, эдакая спринтерская стометровка, которую я должна была пробежать во что бы то ни стало. И я пробегала ее, старалась изо всех сил достичь лучшего результата. Я стала спортсменом, а порномания – моим спортом. Тренировки каждый день, нацеленность на результат, достижение результата, краткая радость от достигнутого, быстрое разочарование и опустошенность. И так каждый день.

Анна и Андрей

Теперь у вас есть представление о том, как я стала порноманкой. Возможно, это случилось много раньше того дня, но осознала я это именно в тот момент, который описала. Именно тогда я по-настоящему провалилась в порноманию, стала частью этого механизма, этой вселенной… Я говорю напыщенно, но именно так я чувствовала себя и до сих пор чувствую, помимо слишком уж прозаических сравнений со спортом. Наверное, это еще похоже на тягу наркомана или маньяка, или просто на одержимость, на сильное расстройство, на душевную болезнь, в конце концов. И правда – я чувствовала себя больной, как бывает с наркоманом или с душевнобольным… Сначала это была, как мне казалось, «высокая болезнь». Я даже считала себя «избранной». Но вскоре я поняла, что в моей порномании нет ни капли «высокого». Однажды я увидела себя словно в зеркале: это была скрюченная, сидящая в неудобной позе довольно привлекательная молодая женщина, которая вдруг решила нырнуть в бездну.

Став порноманкой, я принялась посвящать большую часть своего свободного времени просмотру порноклипов и мастурбации под них. Почти весь мой пыл уходил на поиск этих видео и последующее самоудовлетворение. Я ведь стала спортсменом, если отбросить сравнения с одержимостью и наркоманией. Но, даже выдохшаяся, после своего спринтерского забега, как лошадь в мыле, я по-прежнему читала блоги в «Живом Журнале», просматривала новостные сайты, одним словом, не переставала интересоваться всем, что происходит в мире. Я вообще всегда довольно много читала. Раньше покупала книги, но в последнее время прекратила заходить в книжные магазины; меня развратил Рунет, в котором есть буквально все, любая книга совершенно бесплатно, слава пиратам! Минимум дважды в месяц ходила в кино, смотрела актуальные артхаусные фильмы. Все эти привычки никуда не делись, но их потеснил мой новый спорт. И я не могла не понимать, как все-таки сильно деградировала с момента начала моей порномании.

Во время недавнего нырка в «Живой Журнал» (конечно, уже после порно-марафона) случилось странное: я неожиданно наткнулась на большой пост в блоге некоего Андрея, которого совершенно не знала. В нем он писал, как недавно расстался со своей девушкой, как страдал от разрыва и мечтал обрести ее вновь. Пост был написан неграмотно и примитивно, как большинство постов в ЖЖ, его автор был жалок и слезлив. Да еще и расписано все было подробно – на «много букв», как говорят читатели блогов. Тем не менее, дойдя до причины разрыва, я вздрогнула и стала читать с гораздо большим интересом… Оказалось, что девушка Андрея тайком снималась в порно, для этих бесчисленных платных порно-сайтов, основная аудитория которых – старомодные пузатые мужики из США и Германии, не умеющие пользоваться порно-торрентами. Андрею рассказали про это его друзья, давно подсевшие на сетевую порнуху (естественно, бесплатную), несмотря на семью и прочие атрибуты благообразных граждан. И даже заботливо скачали с порно-торрентов клипы, где его девушка была «звездой». Это, несомненно, была еще и месть. Они завидовали Андрею. Ведь, насколько я знаю, для многих мужчин то, что знакомая, пусть даже опосредованно, девушка снимается в порно – нечто стыдное, но в то же время и почетное. Они, скорее всего, не станут говорить об этом с каждым знакомым, но приятная амбивалентность останется. И, конечно, они не смогут признаться в открытую, что мечтают поиметь такую девушку, но все как один ее хотят, грезят о ней, возможно, даже мастурбируют, представляя себя с ней.

Бедный Андрей стал смотреть присланное: сцены на кушетках, глубокие минеты, двойное проникновение. И все это проделывала его девушка! В одном видео ей даже пришлось вылизывать мужской анус; именно это больше всего его возмутило. Он устроил скандал. Она отпиралась до последнего, но в конце призналась. Он спросил: почему? «Ну… типа из-за денег». Потом оказалось, что ей это еще и нравилось. Это было вторым и самым сильным ударом для Андрея.

Из примерно ста пятидесяти комментариев к этой истории не нашлось ни одного в пользу Андрея. Во всех без исключения его унижали, «троллили» и говорили, какой он лох. Некоторые просили прислать им в «личку» видео с его бывшей девушкой или выложить их прямо в блоге.

Я не оставила никакого комментария, но написала ему сообщение, что понимаю (хотя я не понимала, это было чистой воды притворство), как ему тяжело и больно, и предложила встретиться. Андрей ответил в тот же миг и радостно согласился. Встреча произошла на следующий день.

Мы встретились в одном из тех пошлых и довольно дорогих сетевых кафе, которые оккупировали центр Москвы. Андрей оказался хорошо одетым, воспитанным, довольно симпатичным молодым человеком, но все время озирался и пристально всматривался в рядом сидящих или проходящих мимо людей, словно ждал еще кого-то. Что-то его тяготило. Неловкое молчание, долгие паузы – все это было невыносимо в первые полчаса встречи.

В ходе разговора я быстро поняла, почему с ним случилось это. Андрей был классическим «хорошим парнем». Даже не парнем, а мальчиком из хорошей семьи. Таким до тошноты чистым, порядочным, со строгим воспитанием, скорее всего, зажатым в сексе. И как результат подсажен на порно. Он признался, что часто онанирует. Его посещают фантазии о развратных девушках, о сексе с ними в публичных местах. Поэтому он притянул именно такую девушку; в этом я не сомневалась, о чем ему сразу и сказала:

– Конечно, это не оправдывает влечения твоей бывшей подруги к порно… В сущности, никого не оправдывает. Ни ее, ни тебя.

– Ужасно! – ответил Андрей. – Мой психолог такого же мнения! Говорит, что я даже больше виноват, чем она…

– Вот видишь, – выпалила я, не подумав.

Но, решив, что я играю с ним слишком жестко, постаралась смягчить свою категоричность:

– Тут обоюдная вина. Пятьдесят на пятьдесят. Но со своей проблемой ты должен разобраться сам. Один на один.

В итоге я испугала его еще больше.

Я понимала, как сильно на Андрея давило воспитание: он ведь был типичным «хорошим мальчиком из хорошей семьи», которому всего хочется и ничего нельзя. Кругом одни запреты. Вот почему ему так нужна была эта «плохая девушка». Он хотел с ее помощью освободиться. Но она не освободила его. Ведь она не могла быть плохой с ним. Уж слишком он сам был хороший. Зато ей хорошо удавалось быть плохой с теми мужиками, которые трахали ее в порнухе. Андрей был хорошим мальчиком, который мечтал стать плохим, а она – плохой девочкой, мечтавшей стать хорошей. Она не могла преодолеть в себе стремления к плохому (как результат ― съемки в порно) плюс была жадной до денег, но с Андреем она хотела быть другой – хорошей. Андрей же хотел, чтобы она была плохой (и) с ним. Но с ним она этого не хотела. А может, даже не могла. Ведь Андрей был из другого круга. Она и выбрала его из-за этого. Она хотела войти в этот круг. Если не войти, не стать его частью, то хотя бы приблизиться к нему с помощью Андрея. Но он не давал ей этого. Он, будучи хорошим и воспитанным, «принадлежащим» к этому кругу, не позволял ей к нему приблизиться. Ему хотелось видеть ее «плохой». Она понимала это и мстила ему. А то, что, посмотрев эти порносъемки, Андрей стал требовать от нее делать те же вещи, что он видел в ее исполнении «там», окончательно добило их союз. Вот почему я сказала ему в кафе: «Не ищи плохую девушку, Андрей! Постарайся найти хорошую девушку, которая иногда может поиграть в плохую. И тогда все получится!»

Он кивнул, нервно улыбнулся и проговорил: «Постараюсь». Встал и ушел вприпрыжку, так ему не терпелось завершить этот непростой разговор. Я посмотрела ему вслед и поняла неожиданно: меня что-то тронуло в нем. Тем же вечером, к моему безграничному удивлению, он попросил меня еще об одной встрече и прибавил, что это для него очень важно. Мы встретились на следующий день, в том же сетевом кафе. Он казался очень взволнованным, ему не терпелось чем-то со мной поделиться. Я молчала и смотрела на него, на его трогательное волнение, на его напряженные черты лица, на его чуть дрожащие руки и ждала. После небольшой паузы, еще до того, как подошел официант, Андрей, набравшись смелости, неожиданно громко сказал, что ему хотелось бы со мной встречаться. На нас оглянулись сидевшие за соседним столом молодые люди. Они многозначительно переглянулись. Андрей поспешно прибавил, что у него возникло ко мне «что-то серьезное». Меня позабавила и, признаюсь, взволновала эта фраза. Меня раздражали циничные ухмылки молодых людей, сидевших неподалеку. Я понимала, что на это надо что-то ответить. Хотя, ответ был давно готов, точнее, я была готова ответить на это, потому что Андрей был очень трогательным. Я сочувствовала ему и хотела быть с ним, хотела видеть его без одежды, голым и беззащитным. Эта фантазия не отдавала прямым эротизмом, не была порнографической, но, несомненно, это было эротическое чувство.

Неожиданно для себя я резко отказала ему, хотя на языке у меня были совсем другие слова. «Андрей, разденься передо мной скорее, я хочу видеть тебя обнаженным и беззащитным, таким, какой ты есть на самом деле… Андрей, я хочу тебя, однако у меня не течет от этого так, как течет от просмотра этих отвратительных порноклипов. Но это меня сильно волнует, не физически в первую очередь, а скорее духовно… Я хочу быть с тобой, Андрей, Андрей! Хочу, хочу, но мне немного страшно, потому что это так отличается от того, что я делаю, от того, что я привыкла делать, от этой мерзкой, безысходной, тупиковой порномании, от моей одержимости визуальными образами, этими голограммами, льющимися на меня потоками с монитора… Андрей, Андрей, почему я отказала тебе? Я ведь так хочу, чтобы ты меня трахнул, вошел в меня, сделал со мной то, что я и не подозревала. Использовал бы меня, как шлюху и как деву, все в одном лице, ведь это и есть я, Анна, порноманка, героиня своей собственной пьесы. Анна, порноманка, хотящая любви и отвергающая ее, Анна, хотящая грязи и ненавидящая ее, Анна, которую ты видишь и хочешь, точнее, говоришь, что хочешь лишь встречаться, а на самом деле… Мне не важно, что на самом деле, мне важно, чтобы моя история продолжалась. Зачем, зачем я сказала, что не хочу с тобой встречаться? Я не понимаю себя, не понимаю…»

Андрей, услышав эти фальшивые слова отказа, встал и, не говоря больше ни слова, ушел, не заплатив за свой кофе, который только что принесли. Сколько прошло времени с того момента, как я резко отказала ему и замолчала, погруженная в собственный галлюцинаторный мир? Сколько времени прошло, пока он ждал, когда я наконец скажу правду: «Андрей, мой маленький Андрей, да, я согласна! Согласна с тобой встречаться… Скорее поехали к тебе, ко мне, куда угодно, ты можешь даже здесь раздеться и показать мне свое стеснительное и не идеальное тело… И я буду смотреть на него, просто смотреть, без сучьей течки, без мастурбационного возбуждения, без всякого желания. И это будет так здорово, так ново после того, к чему я привыкла…» Он не дождался этих слов, хотя знал их, слышал их. Пустая формальность, но наш реальный, не воображаемый, мир управляется именно такими формальностями.

После галлюцинаторного приступа я вернулась в формальный мир, порвав все связи со своим воображаемым театром. Я – наследница миллионов, которые не мои, но почему-то стали моими. Заплатив за два кофе и почувствовав себя богатой, я вышла из кафе и стала озираться. Вдруг Андрей ждет меня за углом? Я не могла отделаться от мысли, что он где-то рядом. Но его нигде не было. Сколько времени я живу без секса? Месяц, два, три? Не помню, ничего не помню, помню только этих нескончаемых парней из порнороликов… На которого из них больше всего похож Андрей? Слава богу, ни на одного из них. И не может быть похожим. Потому что они голограммы, лихорадочное свечение монитора, а он живой. Живой. Я, не помня себя и снова погрузившись в пограничное, полубредовое состояние, схожее с тем, какое было в кафе, когда я словно говорила те слова, слова признания, обращенные к Андрею, о его теле и беззащитности, о моем желании быть с ним… Я, все еще погруженная в свой галлюцинаторный сон, набрала на мобильном его номер и, не дожидаясь его наигранно-безразличного «Алё», и выпалила, что хочу быть с ним, прямо сейчас, и что я сожалею о том, что отказала ему. «Но ты не отказала мне! Точнее, отказала в самом начале, но потом, закатив глаза, стала быстро говорить что-то, о моем теле, о том, как я тебя волную… Я не знал, как на это реагировать, на нас смотрели посетители, ты была как ненормальная! Ты и есть, наверное, ненормальная, или притворяешься ею… Ты очень странная! Я никогда таких не встречал. Я подумал, что это какой-то розыгрыш. Или ты и правда не в себе, может, наркотики, или какие-то сильные таблетки… Мне страшно стало! И поэтому я так быстро ушел, убежал даже… И за кофе не заплатил. Сколько я тебе должен?»

Через полчаса я приезжаю к Андрею. Он немного напуган. Мы оба знаем, что нам предстоит, но оттягиваем это. Наконец, доходит до стеснительного раздевания. Я раздеваюсь сама, и он тоже. Я смотрю на него, он смотрит на меня. Он не возбужден, я тоже. Мы как два стеснительных ребенка. Включить порно? Нет! Завести его? Но как и чем? Начать онанировать, как я уже привыкла? В его присутствии… Нет, нет, нет! Наконец, он первый подходит ко мне. Целует меня. Но в нем никакой страсти! Он словно хочет смотреть на нас издалека, через какую-то пленку, через стекло или через… О нет, нет! Я не хочу думать об этом, только не об этом! В постели, когда мы наконец оказываемся в ней (перед этим я словно куда-то провалилась, потеряла счет времени и выпала из реальности), Андрей оказывается скованным и вялым. Так я и думала, словно знала и боялась этого. Не надо было начинать сразу с постели, мы оба совершили ошибку. Он как будто нехотя и боязливо входит в меня и так же неуверенно продолжает. Я лежу, ничего не чувствуя, готовая горько заплакать от этой неудачи. И вдруг понимаю, в чем дело: он такой же порноман, как и я.

Все закончилось, едва начавшись. Мы оба это поняли. На следующее утро нам было неловко. Мы оба не выспались, стеснялись, разговор не получался. Я как можно скорее, сославшись на дела, уехала. Андрей был втайне этому рад, хотя предлагал остаться. Я больше не звонила ему, и он мне тоже.

***

После окончания короткого «романа» с Андреем приходит жестокое похмелье. От многомесячного отсутствия секса и одиночества, которые были нарушены появлением реального мужчины, пусть даже законченного порномана, и невнятным сексом с ним, у Анны еще больше сдают нервы. На самом деле, она не очень привязана к сексу, не сильно зависит от него (так ей хочется думать). Но даже ее «неприхотливое» тело требует своего. Анна, «увы» (она все время подчеркивает это «увы»), не фригидная монашка, хотя это ее несбыточная (и хорошо, что несбыточная!) мечта. Она иногда грезит о прохождении сложных и жестоких ритуалов умерщвления плоти и усмирения духа. Но боится – даже не боли и дискомфорта, а чего-то другого, но неразрывно связанного с этими ритуалами. Этот страх нелегко описать, но, возможно, в реальности все обстоит не так сложно, как кажется: очень вероятно, что она просто не хочет меняться. Но оставим ей ее тайны, которые она так истово оберегает. Она любит их не меньше, чем свою порноманию. Хотя, возможно, я сильно ошибаюсь, и она уже давно не любит ни себя саму, ни себя в роли порноманки, ни самой порномании.

Анна рассуждает об искусе и профанации порно

Как было бы хорошо избавиться от этого зуда там, забыть об этой сучьей течке! А может, просто вырезать себе клитор, как в Африке? Но нет, я пока не готова расставаться с этой подвижной и отзывчивой частью моего тела. Поэтому мне не светит ни монашество, ни фригидность. К тому же радикальный дух моих рассуждений, хоть и направлен на обличение искуса, думаю, не понравится монашкам.

Мне хочется пофилософствовать, и я размышляю о порно. Конечно, о порно! Я приподнимаюсь на своей измятой, пропахшей потом и сексуальными выделениями, неубранной кровати, читаю лекцию, представляя себя лектором на кафедре какого-нибудь университета, и это новое для меня ощущение, оно отличается от тусклой, интимной сцены, на которой я обычно выступаю перед другой публикой. Нынешняя аудитория сильно отличается, она не такая чуткая и понятливая, не такая чувствительная и чувственная, более строгая, сухая, одним словом, академическая. Вот что я говорю этой недоверчивой, сложной аудитории: «Порно поставило на конвейер желание. Из-за него оргазм теперь стал чем-то обязательным и механическим, как чистка зубов… Если же говорить о нынешней доступности порно в интернете, то это в корне неправильно, ведь это отменяет атмосферу относительной запретности и табуированности, в которых оно расцветало. Еще одна деталь: до эры интернета порно нельзя было так легко посмотреть. И тогда был другой экран, телевизионный, а не виртуальный. Это очень важно, прошу не смеяться, а тем, кому смешно, могу сказать, что выход из зала вон там, можете им воспользоваться… Так вот, на экране компьютера мы видим не живых людей, как на видеокассетах с порно, а виртуальных теней. И то «удовольствие», доставлением себе которого они якобы заняты, окончательно превращается в дьявольскую насмешку, в ехидство «высоких технологий». Эта насмешка, это ехидство и есть тот виртуальный мир, в который мы все глубже погружаемся, в котором многие из нас давно живут».

Я удовлетворена своей «лекцией». Поясню немного, а то, боюсь, вы не совсем поняли мою точку зрения. Я действительно считаю, что, будучи сегодня настолько доступным, порно стало чем-то тривиальным, как бывает с тем, что запрещали, а потом разрешили. И, самое главное, перенесенное на экран компьютера, оно лишилось чего-то важного. На компьютере лучшее изображение, но именно из-за этого порно стало сегодня таким тусклым, таким обыденным и скучным: в нем слишком все видно. Порно как бы «разделось» окончательно, выдало все свои секреты и утратило не только ореол развратности и порочности, но и таинственности. Да, именно так, в «старом» порно, которое делали для экрана телевизора и смотрели его на нем же, оставалась загадочность, какой-то флер тайны. И это при, казалось бы, показанном до мельчайших подробностей половом акте… Но сегодня мы знаем, по крайней мере я знаю, насколько то «старое» порно целомудренно, невинно по сравнению с порно сегодняшним, сделанным «под компьютер».

Сегодняшнее порно, снимающееся для компьютера и просматриваемое также на компьютере, и даже то, которое не снималось для него изначально, но которое все равно смотрят на компьютере, по сути уже не порно, не возбуждающая и запретная непристойность, перенесенная на экран, а просто документация, фиксация половых действий, не имеющих к возбуждающей непристойности никакого отношения. Сегодняшнее порно мертво, профанировано, сведено к методе, к чему-то среднему между зоопарком и анатомическим театром. И виноват в этом, как я считаю, виртуальный мир, в котором порно заняло какое-то убогое, кастрированное положение. Правда, можно «утешить» себя тем, что в виртуальности все убого выглядит. Но особенно, по-моему, пострадало порно.

Да, я вижу все недостатки этого процесса, но сама же подсела на сетевое порно. Почему так вышло? Видимо, я не смогла сопротивляться моде, поветрию и «удобству». А также диктату искусственного интеллекта, который требует, чтобы с ним проводили как можно больше времени. Который требует, чтобы я, порноманка, отдавалась ему без остатка. По сути, компьютер и есть мой любовник, дьявольское порождение искусственного интеллекта. С ним я вошла в извращенную связь, которой нет конца, в которой я давно не я, а кто-то другой, какое-то безобразное, безликое, отчужденное от самого себя существо… Сколько сегодня таких людей, беззаветно влюбленных в искусственный мир, в виртуальность, в то, чего по сути не существует! Мне страшно и горько, что я, далеко не дура, способная даже на некоторые философские выводы, пусть немного наивные, но прекрасно понимающая всю убогость и тупиковость своего положения, не могу сопротивляться этому. Мало того, что я порноманка, так я к тому же еще и рабыня виртуального мира, виртуальной порномании! И это вдвойне, если не втройне, унизительно для такого человека, как я. Для фантазерки, какой я всегда была, для одержимой актрисы, придумавшей свой собственный театр и играющей в нем в одиночку… Так низко пасть!

Порномания в разгаре: Анна рассказывает про возбудившее ее видео

Теперь, когда я свободна и не хожу на работу, порномания наваливается на меня со страшной силой. Меня неудержимо, как щепку по волне, несет в сторону порно. Я смотрю его постоянно, почти без перерыва, я живу им, служу его культу, как дошедшая до религиозного исступления послушница в монастыре, или как языческая жрица… Я превратилась в закоренелую онанистку. У меня болит все тело, рука, плечо, спина, клитор, пальцы. Но я упорно продолжаю. Я почти ничего не ем, лишь пялюсь в проклятый монитор. Наверное, вы хотите подробностей, чего-то остренького, хотите тоже немного возбудиться, разделить со мной мой пыл, а то как-то нечестно получается, я вас распаляю, а вы остаетесь в стороне, я ведь почти не даю смачных подробностей… Это нечестно, я не должна забывать о своей публике, о том театре, в который я превратила, или лишь хочу превратить, свою порноманию. Хорошо, я расскажу вам кое-что из недавнего, хоть это противоречит правилам игры, которые я установила…

Это был один из множества роликов, которые я регулярно скачивала с бесплатного торрент-трекера, так называемое home porn, домашнее порно. У парня отличное тело, отметила я механически, как бы походя, уже не удивляясь своей циничности. (Да и чему тут удивляться? Я уже не животное, не робот даже. Я неведомое по своей низости и заброшенности нечто.) Видео было без звука, и оно почему-то напомнило мне экспериментальные фильмы Энди Уорхола и Пола Морриси, которые они снимали на Фабрике в шестидесятых годах прошлого уже века. Конечно, это убогое «хоум-видео» без звука не могло тягаться с теми шедеврами. Но все же было в нем что-то ощутимо напоминающее (может, лишь мне одной?) атмосферу этих фильмов-провокаций, фильмов для вуайеристов. Было в этой дешевой поделке и что-то трогательное. Может, это из-за того, что парень был чем-то похож на Малыша Джо, Джо Далессандро, звезду знаменитой уорхоловской трилогии. Эти развращающие, дразнящие и бесстыжие (когда-то!) “Flesh”, “Trash”, “Heat”… В памяти всплыли давние просмотры этих фильмов в компании киноманов-эротоманов, моих знакомых, связь с которыми оборвалась давным-давно. Ах, какая горько-сладкая ностальгия! Ее не понять современным детям интернета, они не могут даже это представить. Как было сладко смотреть это запретное кино, да еще и в бывшем Советском Союзе!

Я погружаюсь в эти сладостные воспоминания… Да, в то время еще смотрели видео – на видеокассетах с фирменной обложкой. На «фирменных» (конечно же пиратских, но по тогдашним временам качественно сделанных) кассетах уорхоловской трилогии, про которую я вспомнила, красовался Малыш Джо в бандане, с трогательным прыщиком на переносице. В те времена еще не умели замазывать изъяны фотошопом! И да, «в те времена» приглашали друг друга в гости, подавали чай с печеньем и обсуждали особо удачный ракурс… Но – нам стыдно было признаться – смотрели мы в основном не на ракурсы, а на яйца Джо, круглые и совершенные, на его член, на его спину и задницу, на его почти звериную и в то же время нежную и чуть ленивую грацию, с которой он ходил, садился, говорил, лежал, раздевался. Сколько раз ночью я вспоминала это зовущее тело! Оно манило и дразнило меня, и будучи подростком, совсем еще девушкой, вчерашней девочкой, я уже яростно онанировала. И порой не могла заснуть, не вспомнив Малыша Джо и не кончив. Эта, возможно, самая первая волна моей «порномании», которую я сейчас вспомнила, быстро закончилась, уступив место стыду и интеллектуальным поискам. Правда, с тех пор онанировать я не прекращала. Это случалось то чаще, то реже, но все-таки довольно регулярно. Просто в то время я не была так зациклена на этом. В то время не было виртуального мира.

Спустя десять с лишним лет я опять та же девчонка, что не может заснуть от мыслей о малыше Джо, точнее, о других «малышах», давно сменивших его, безымянных, без намека на харизму и убогих, но все равно возбуждающих, по-другому возбуждающих. Сегодня все приобрело более грубый и прямолинейный оттенок. В отличие от тех просмотров, с печеньем и компанией единомышленников, сейчас я одна, наедине с этим монстром ― унылым монитором моего компьютера. И я дрочу на парня, похожего на малыша Джо, на то, как самовлюбленно и в то же время небрежно он снимает плотно облегающие его подтянутую, выпуклую попку черные трусы; он знает, что красив! На то, как он подчеркнуто безразлично, почти по-хамски, обращается со своей девушкой. На то, как он нарциссически проникает в нее, красуясь своим телом, любуясь на него, словно смотрит со стороны… Потом, после невнятного секса, он садится рядом с ней и они внимательно смотрят куда-то. Я догадываюсь, что они просматривают только что отснятое видео, комментируют его. Девчонка, видимо, говорит какую-то глупость, и парень легонько бьет ее внешней стороной ладони по лицу – не жестоко и не больно, но так, словно она предмет.

Однако самое главное возбуждение впереди. И я знаю, чувствую, что надо чуть-чуть подождать, и тогда я увижу то, ради чего все это затевалось, то, ради чего я скачала это домашнее видео. Девушка встает с дивана и выходит из кадра. Немного погодя парень тоже встает, поворачивается к камере задом, наклоняется и натягивает трусы. В последний раз мелькает его тугая красивая задница, и…

…И я яростно кончаю. Больше всего меня возбудила неторопливая беспечность и небрежность, эта случайность, с которой кусок задницы молодого нарцисса мелькнул в кадре и тут же исчез. Сама не понимаю, почему меня это так завело, но я рада этому, рада этой спонтанности, этой случайной атаке похоти и воспоминаний, связанных с юностью. Эта ситуация хотя бы немного ослабила хватку виртуальной порномании. Я на мгновение погрузилась в то время, когда не было экранов, не было искусственного интеллекта, когда я и другие люди не были рабами виртуального мира, когда мы были свободны, сами не понимая этого. И не очень-то эту свободу ценили, если быть честными. Потому что не знали другого мира. А этот другой, О-Чудный-Новый-Мир, уже стоял у ворот, терся о них как шелудивый пес, подвывал и поскуливал в нетерпении, готовился войти и захватить все вокруг, уничтожить старый мир, изменить нас всех до неузнаваемости.

То было счастливое время, время свободы и самых смелых свершений. Я говорю о девяностых годах в России, да и, пожалуй, на всем бывшем постсоветском пространстве. Пал железный занавес, истлел в прах советский монстр, в воздухе было столько свободы, он пьянил и сводил с ума. Люди не были так сильно поглощены потребительством, не были разобщены, не проводили время в социальных сетях, подглядывая друг за другом, не пялились с утра до ночи в мониторы, они просто жили и получали удовольствие от самых простых вещей. Молодые люди, такие как я, были полны надежд, мы были наивны и безумны, мы все хотели скорее попробовать, приобщиться к недавно запрещенному, испытать на себе. Многие сгорели в этом пламени: наркотики, бандитизм, отчаяние, алкоголизм. Да еще эти чеченские войны, одна за другой. Но, несмотря ни на что, мы были счастливы. Мы верили, мы жили. Мы были свободны. Я благодарна этой паре, выложившей свое домашнее видео без звука, за эти воспоминания. Я даже впадаю в некое подобие эйфории. Увы, ненадолго.

Ненависть к себе

После просмотра «немого» фильма и ностальгии по девяностым на меня что-то находит. Я хочу ругать себя последним словами, обзывать, унижать и топтать.

Вот что я говорю, стоя перед зеркалом и с отвращением глядя на свое тощее, изможденное тело, на осунувшееся лицо с кругами под глазами – неизменными спутниками порноманки и онанистки:

– Ты злобная засохшая манда. Вонючая и заскорузлая. Я ненавижу тебя. Твою худобу, сутулость и снобизм. Твои маленькие сиськи. Твою серую, задроченную пизду…

Я сжимаю правую руку в кулак и что есть силы бью ей в зеркало, в ненавистное мне отражение. Боль отрезвляет меня, но ненадолго.

Анна получает наследство и продолжает страдать

Наконец-то у меня появился доступ к деньгам, завещанным моим анонимным благодетелем, к моему наследству, на которое я имею полное право, согласно его завещанию. Куча денег, банковский счет, карточка, все что нужно для чудесной, беззаботной жизни. Буквально за час я оформила все и вернулась обратно, в свою конуру, в медвежье логово. Какая жизнь впереди, какая жизнь! Деньги даруют любые возможности, я свободна, могу делать что хочу, я должна плясать от счастья, радоваться жизни. Но я не рада. Что со мной происходит? Неужели я и правда настолько деградировала из-за своей мании? Да, скорее всего, так оно и есть. Я не могу даже представить, как прожить хотя бы час без того, чтобы не смотреть порно и не онанировать.

Я хочу выть не переставая, пока хватит сил и голоса, чтобы сорвать навсегда голосовые связки. Может, кому-то понравится, если я стану немой? Помогите мне кто-нибудь, прошу вас! Я так одинока, я так слаба… Я в тупике.

Но, может быть, это не самый страшный тупик. Я, наверное, еще не достигла дна, от которого смогу оттолкнуться. А если не смогу, тем хуже для меня.

Порномания: оттолкнуться от дна

Снова и снова мысли о порно. Это отвратительное, извращенное удовольствие в подглядывании за другими, которое так распаляет меня, эти возбуждающие образы, струящиеся потоками с экрана… Куда мне еще упасть? В какую пропасть? Я чувствую себя грязной, никудышной и ненавистной самой себе. Как еще унизить себя и свое тело? Есть ли в этом предел?

Но я чувствую, что на этот раз, впервые за всю историю моей порномании, я достигла дна, предела, что дальше падать уже просто некуда, я уперлась во что-то твердое. Я дошла «до точки»: у меня невыносимо болит все тело, когда я дрочу под порно. Когда же я с партнером, даже с самым никудышным, то почему-то все нормально. Тело не болит, нет-нет, никакой боли, оно даже поет. Но в нынешнем моем состоянии найти кого-то, даже просто выйти из дома означает геройский поступок, подвиг. Я стала настоящей затворницей, хикикомори, кажется, так их называют в Японии. На что они живут, интересно? На госпособие, на деньги родителей? Или как я – на неожиданное наследство?

Впервые за месяц я собралась выйти из дома. Да, я провела безвылазно в этих тридцати метрах почти целый месяц, никуда не выходя – мой персональный рекорд. Вот я вышла из дома, и не знаю, что это мне принесет, но это все равно лучше, чем медленно убивать себя.

Анна идет к врачу

Я иду к… врачу, к «специалисту широкого профиля». То есть к терапевту, причем в обычную государственную больницу, хотя собиралась в частную клинику, тем более она совсем рядом. Но только что мне попались две пожилые женщины, и одна из них говорила другой: «У нас только в государственных больницах лечат. У Алки дочь пошла в частную клинику, там диагноз неправильно поставили и еще ободрали как липку. Им нельзя доверять! Вот и приходится в очередях стоять… Там хоть не так обманывают, они проверок боятся. А те ничего не боятся, их не проверяют, им лишь бы денег содрать! У нас-то их все равно нет… А те, у кого есть, их так обдирают, что мало не покажется!»

Видимо, этот треп на меня подействовал, или я сомнамбула, но вместо частной клиники буквально за углом от моего дома ноги сами принесли меня в государственную больницу, которая, к счастью, тоже не очень далеко. После оформления в регистратуре и моих сбивчивых объяснений меня неохотно направляют к общему врачу. Очередь к терапевту огромная, присесть негде, но меня это не смущает, я весь месяц только и делала, что сидела. Я встаю поближе к окну и начинаю читать книжку, которую предусмотрительно захватила. Читаю чисто автоматически, ничего не понимаю, слишком непривычная атмосфера, слишком многое отвлекает. Чувствую, как на меня пялятся женщины из очереди. Я откладываю книгу и тоже начинаю их бесцеремонно разглядывать. Женщины неохотно отводят глаза.

Через полтора часа подходит моя очередь. Терапевт ленив и явно не хочет мной заниматься. Не глядя на меня, заполняет какие-то бумажки. Видя его пофигизм, я срываюсь и резко говорю ему:

– У меня проблема… Мне надо к психологу! Я провожу слишком много времени на порносайтах!

Он вздрагивает, глаза блестят злорадным огнем и тут же снова потухают. Бледный и тоскливый голос скрипит:

– Меня не волнует, где вы проводите время.

– Вас ничего не волнует!

Его глаза белеют от ненависти.

– Уходите отсюда!

Встав, я выхожу и резко захлопываю за собой дверь. В коридоре тихо, женщины напуганы, мальчик лет пяти-шести не сводит огромных глаз. Пока что он чист и невинен, но что будет потом? Я замечаю в его руках айпад. Неужели это тоже будущий порноман, или как минимум неврастеник с кучей комплексов, будущая жертва виртуального мира? Я хотела бы подойти и обнять его, предостеречь, направить на путь истинный, отдать ему все, что я знаю, вдруг ему это поможет? У меня нет детей; эта мысль неожиданно материализуется во что-то очень важное, но я затыкаю ее, не даю ей хода, забываю ее, чтобы она не мешала мне жить и наслаждаться. Наслаждаться? Я называю наслаждением то болото, в которое я провалилась? Видимо, да, и это очень странно. Мне определенно нужен психолог, специалист, который бы объяснил мне, что и как, дал бы направление, помог бы мне выбраться из этого болота… И все-таки, дети. Эта мысль еще раз всплывает в моем сознании, но через мгновение падает на дно, как камень. Я снова смотрю на мальчика с айпадом, в эти огромные и пока что невинные глаза. Мне становится страшно, потому что я вижу в этих глазах ту пропасть, в которую упала, то твердое дно, которое наконец-то нащупала и от которого пытаюсь оттолкнуться.

Выхожу наконец из больницы и иду по улице. Это типичный московский спальный район с унылыми домами-коробками, советскими многоэтажками, этими устремленными ввысь человеческими муравейниками. Я прохожу эти унылые дворы, знакомые с детства, в которых мамаши с детьми гуляют и зорко обозревают местность. Сейчас и меня заприметят, оглядят с ног до головы. Мой взгляд падает на вывеску: «Дружба. Кафе. Бар». Написано размашисто, красным. Я захожу вовнутрь, интерьер довольно обшарпанный. Сажусь на протертый плюш, если это вообще плюш – диван старый и выцветший, но до неприличного пунцовый, как возбужденный клитор. Заказываю кофе с коньяком. Выпиваю залпом. Накрывает гадкое и тяжелое опьянение. Как давно я не выпивала? С тех пор как уволилась, наверное. Что делать дальше? Жить и радоваться жизни? Не могу, не получается. Положить конец мучениям? Тоже не хочу. Продолжать борьбу? Наверное. Несмотря на разочарование и подавленность, мне удается унять тягу к саморазрушению, я еду домой, ложусь спать и сплю до следующего дня, до раннего утра. На меня хорошо подействовал алкоголь.

На следующее утро встаю так рано, как не вставала даже когда работала. Выпиваю свой обязательный кофе, выкуриваю одну за другой три сигареты, выбираю наугад частную клинику из рекламы в журнале, который валяется уже как месяц на полу, я о него все время спотыкалась, но теперь понимаю его предназначение. В интернет я не решаюсь заходить, вообще не открываю компьютер; знаю, что, если открою его, то мне наверняка захочется посмотреть что-то еще помимо адресов психологических консультаций. «Что-то еще». Хороший эвфемизм для моей одержимости интернет-порно! Я звоню в клинику; меня сегодня же готовы принять, через какой-нибудь час или максимум два. В этот момент я начинаю понимать преимущества богатства. Я готова заплатить любые деньги, лишь бы меня приняли как можно скорее. Мне больше не хватает той сцены, на которую я восхожу каждый день. Мне нужен специалист, который будет слушать и советовать. Мне нужен диалог, общение с профессионалом.

Не буду утомлять вас рассказами про мои походы в клинику. Это и правда помогает. Цены там почти неприличные, но мне нужен быстрый результат. Поэтому я не отказываюсь от их услуг. Наоборот, я готова платить даже больше, если бы они потребовали. Я привыкаю к ним, к этому безвкусному, выхолощенному интерьеру в стиле hi-tech, к этому убаюкивающему и в то же время бодрящему lounge-disco в коридорах, к этим предупредительным, но все равно готовым по старой привычке сорваться на тебя «специалистам». Я им не очень-то доверяю, но надеюсь, что они чего-то стоят.

После пяти сеансов я заметно иду на поправку. Я вообще не открываю компьютер! Просто обхожусь без него. Это настолько удивительно, что я не понимаю поначалу, как такое возможно, но это и правда, оказывается, возможно… Много времени провожу вне дома – это все его советы, которые правда помогают. Доходит до того, что на седьмом сеансе я осознаю, что влюблена в своего врача, красивого женатого мужчину лет сорока-сорока трех, элегантного и выдержанного. На мой тридцатый день рождения он дарит мне такой же элегантный, как он сам, букет, и я готова заплакать от счастья. Я хочу пригласить его поужинать, едва удерживаюсь от этого; ужинаю в одиночестве в дорогом ресторане, не обращая внимания на сидящих в зале; я словно в трансе; возвращаюсь домой усталая, но радостно-возбужденная, валюсь на кровать не раздеваясь, в своем черном вечернем платье, специально купленном на тридцалетие в каком-то дорогом магазине в Столешниковом переулке, сразу после сеанса у психоаналитика; став богатой, я перестала обращать внимание на цены и названия брендов, просто беру то, что мне хочется и по-настоящему нравится, как вот это платье; плохо сплю ночь, мне снится мой психоаналитик, его руки, его лицо, и я кончаю во сне… Дело принимает серьезный оборот, я страдаю от своей влюбленности, которую считаю настоящей большой любовью, при этом чистой, ведь у нас с ним не было секса и даже намека на флирт. Доходит до объяснений, он честно говорит мне, что не может меня полюбить, и просит его за это простить. Я рыдаю прямо перед ним, это унизительно, но я так надеялась на него! Я хочу, чтобы он вытащил меня из болота, ведь он протянул мне свою красивую, крепкую руку! Униженая и растоптанная, я выхожу из его кабинета, тушь растеклась по лицу, на меня в ужасе смотрят другие посетительницы в своих норковых манто, с хорошим дорогим макияжем на холеных лицах. У них тоже проблемы, им не надо моих печалей, они хотят отгородиться от стресса, который я им невольно предлагаю. Я впервые осознаю, что эта клиника – настоящий заповедник для очень богатых женщин, они слетаются сюда как мотыльки, на этот свет, исходящий от роскошных люстр, украшенных стразами от Сваровски… Мне становится стыдно за свое расточительство, за то, что я осмелилась сюда прийти, приходила сюда целый месяц… Я не чета этим женщинам, я перед ними жалкая дворняжка, не холеная, не надменная, как они, эти московские дамы из элиты. Они показывают мне всем своим существом, что такой как я здесь не место. И правильно, кстати, показывают. Какая я была дура! Решила, что, если могу купить платье в Столешниковом не глядя на ценник, то, значит, принадлежу к этому клубу избранных. Самонадеянная дура, и вот мне расплата, меня поставили на место – и он, и они, показали, кто я такая. Обида на психоаналитика, злость на него и на его отказ, отвращение к этим напомаженным куклам в норковых шубах сплетаются в один клубок. Выход здесь один, я это прекрасно знаю: расстаться с ним и с клиникой, и как можно скорее. Не видеть всего этого больше. Я знаю, что больше здесь никогда не появлюсь. После опьянения пришло похмелье.

Я возвращаюсь в реальность. Тем не менее, деньги не были совсем уж потрачены зря. Все дни, что я провожу одна, без защиты психоаналитика из роскошной клиники, у меня не возникает желания открыть компьютер и начать смотреть порно. Неужели это все еще возможно? Но вскоре появляется тошнота и головокружение. Я без любого врача знаю, что это просто панические атаки. Я боюсь остаться без помощи, без поддержки. Мне надо срочно искать новую клинику, нового специалиста, новые костыли, которые будут меня поддерживать. С каждым часом тревога усиливается, тошнит все чаще, апатия нарастает. Надо приниматься за поиски.

После шикарной клиники я возвращаюсь к жизни обычного городского жителя: бросаю привычку вызывать такси по каждому поводу, покупаю простые продукты вместо дорогих, перестаю шляться по бутикам на Большой Дмитровке и в Столешниковом переулке. Просто гуляю, блуждаю по улицам и переулкам в центре, надеясь, что само все сложится, не тороплю провидение.

В один из таких пасмурных дней я наугад захожу в первую попавшуюся клинику; там скромнее, без сверкающих стразами от Сваровски люстр, и слава богу. Там простые и честные, как мне кажется, специалисты, один из которых достается мне. Это женщина средних лет, у нее своя методика; она не особенно церемонится с пациентами, обходится без патоки, может «ввернуть крепкое словечко» (именно так она и говорит – приятная старомодность!), рассказывает им о том, о сем, отвлекает монотонной болтовней. В нее я уж точно не влюблюсь! Эта мысль смешит меня и успокаивает. На ее сеансах я совершенно расслабляюсь. Как по команде включается ее монотонная трещотка, она рассказывает что-то из жизни, какие-то сплетни про знаменитостей и знакомых; я лежу на почти больничной кушетке, в простой комнате с когда-то белыми, а ныне желтоватыми жалюзи, без музыки, из коридора доносятся голоса, шаги и шуршание. Мне хорошо и спокойно. «Аня, жалюзи опустить или так нормально?» – доносится откуда-то издалека ее голос, похожий на воркование пожилой голубки. «Как хотите», – отвечаю я. Мой голос неузнаваем, он как морской прибой, шуршит и шепчет. Я не верю, что он принадлежит мне. «Тогда не буду, а то света и так мало», – воркует мой врач. Я проваливаюсь в блаженство, засыпаю и выныриваю из своего младенческого сна, чтобы опять провалиться. «Вставай, Анечка! Закончен сеанс», – говорит мне ласково пожилая голубка. Я не помню, как ее зовут, у меня ужасная память на имена, зато хорошая – на лица. А вот она меня помнит, и мне нравится, как она меня называет. То Аня, то Анечка. Так называла меня мать. Теперь я понимаю, кто эта женщина мне. Моя новая мать. Или ласковая мачеха. Почему бы и нет?

Так проходит больше месяца. Это чудесное время. Я не прикасаюсь к компьютеру, убираю его в кладовку, «чтобы не отсвечивал», как говорила мать, мне часто теперь вспоминаются ее выражения. Я готова провести так всю жизнь, приходя к своей новой мамочке, готова всю жизнь лежать на кушетке и слушать ее воркование, проваливаться в сон и выныривать из него, потом ехать домой с пустой головой, никому не звонить и ничего не смотреть, а лишь читать книги и гулять в парке… Но однажды я понимаю, к своему ужасу и разочарованию: эта методика перестает помогать. Я снова постепенно думаю о своих привычках, и не просто о них, а о возвращении к ним… Когда я спрашиваю своего врача, как мне быть с моей порноманией, она опешила, словно впервые услышала жалобу пациента, и говорит, чтобы я не забивала себе этим голову. «Ложись, Анечка, все будет хорошо…» Может, она и права, но мысли о порномании начинают возвращаться, не дают мне покоя, даже когда я на приеме. Я больше не расслабляюсь, как раньше, какие-то молоточки стучат в виски, не дают покоя. Во время второго разговора я не могу ничего добиться, никаких советов, которые мне нужны. Мамочка-врач говорит, чтобы я не накручивала. «Так, Анечка, ты что-то волнуешься у нас, прекрати это немедленно, ложись, мое солнышко, ложись, а я тебе что-нибудь расскажу… Жалюзи не опускать? Хорошо, хорошо, уже опустила… Ты лежи, лежи, не беспокойся, все хорошо… Вот, представляешь, сегодня заходила в тот магазин на углу, рядом с клиникой, думала, сырков моих любимых купить, а их уже давно там нет; испортился магазин этот, давно там не была, жаль, так было удобно там все покупать… Подруга мне вчера позвонила, говорит, сын ее наконец невесту себе нашел… Давно пора, такой красивый парень, все выбирал… А правда, что Кабаева от Путина уже второго родила?»

***

Анна лежит на кушетке натянутая как струна и не может расслабиться – впервые за долгое время. После этого сеанса она не приходит больше к своему врачу, старой голубке, хоть и тоскует по ее убаюкивающему воркованию. Магия исчезла, непрекращающиеся выходные с хорошим настроением кончились, и она снова оказалась лицом к лицу со своей главной проблемой – порноманией. Эффект был положительным, но, увы, кратковременным.

Анна борется с искушением

Я борюсь с желанием включить компьютер и провалиться туда, в эту кроличью нору, в это логово белого червя, в эту геенну искушений. Мне, наверное, ужасно этого хочется. Но все же я не открываю его – он, наверное, давно покрылся толстым слоем пыли в кладовке, замер там в ожидании своего часа. И вот, когда я включу его, он радостно заурчит и начнет работать, начнет подчинять меня своей воле… О, как же я этого боюсь, как бегу от этого! Мне так страшно, я не хочу повторения, но в глубине души знаю, что этого не избежать.

Тем не менее я не включаю эту проклятую машину, не слышу, слава богу, радостного урчания. Еду в центр, в книжный магазин, и впервые за долгое время покупаю там много книжек. Теперь я могу это позволить. И это куда лучше, чем бродить по бутикам в Столешниковом переулке и на Большой Дмитровке. Современная философия, фикшн, нон-фикшн – я читаю все запоем, главное не останавливаться и не смотреть на дверь кладовки, за которой лежит готовый заурчать зверь, он нем, но стоит нажать на кнопку, и… Все-таки я еще могу контролировать себя, свое желание, свою порноманию… Но когда силы иссякнут, что будет дальше? О, не надо про это, пожалуйста! Я лишь хочу продлить этот момент свободы, я живу настоящим, только этим мигом и ничем больше.

А знаете, что еще заставляет меня держаться подальше от урчащего монстра? Лицо того худощавого парня с такими живыми темными глазами, которого я уже несколько раз случайно встречала в городе. Он, по-моему, тоже обратил на меня внимание. Смотрел пристально, словно хотел что-то спросить, но не мог решиться. Наша встреча всякий раз происходила так внезапно, что, увидев друг друга, мы буквально немели от неожиданности.

***

М – так зовут того темноглазого, худого и нервного молодого человека, который несколько раз встречался Анне и который «помогает» ей удержаться от порномании. Пора дать ему слово.

М страдает от перевозбуждения и вспоминает о случайной встрече с Анной

Я в жутком возбуждении, вызванном лекарством для расслабления мышц, которое принимаю уже неделю. Я больше не буду его принимать, но сейчас от этого решения легче не становится – я уже выпил дневную дозу, и очень зря. Я еду в метро, мысли несутся галопом. Зубы стучат. Меня то бьет озноб, то мучает жар, мне кажется, что сейчас весь мир, мой мир, перевернется вверх тормашками, я боюсь потерять опору, боюсь провалиться. Единственное, что мне помогает удержать равновесие и не упасть, не провалиться, это мысли о девушке, которую я несколько раз встречал на улице и в книжном, и всегда случайно и совершенно неожиданно. Мне важно встретиться с ней хотя бы еще раз, но как найти ее?

Я чувствую с ней невероятное единение, мне кажется, что только она способна меня понять в этом огромном городе. Возможно, что и я – единственный, кто ее поймет… Я рисую дурацкую картину: вот я, лежащий бездыханным после приступа, а эта девушка, вся в слезах, склоняется надо мной… И ― о чудо! Я оживаю… Вот какие образы прокручиваю я в своем сознании, пока мое сердце чуть не выпрыгивает изо рта, и я едва не теряю сознание в вагоне метро, окруженный хмурой утренней толпой. На меня смотрят с подозрением и неприязнью. Но отвернуться невозможно – прижатые друг к другу, как селедки в бочке, люди, оказавшиеся рядом со мной, смотрят на мои муки, на мой пот, сменяющийся ознобом, слышат, как стучат мои зубы, снова и снова видят мой закрывающийся и открывающийся, как у рыбы, рот… Нет, никто не скажет ничего, не спросит: «Вам плохо?» Будут стоять с поджатыми губами, презрительно и брезгливо смотреть на меня, то обливающегося потом, то трясущегося от холода. Привычная картина, до боли привычная. Интересно, если я прямо здесь отдам концы или хотя бы потеряю сознание, что они сделают? Думаю, отпрянут, оттолкнутся от меня и тем самым оттолкнут меня от себя. И, несмотря на жуткую тесноту, место найдется. Так всегда бывает в особых случаях, даже в совершенно заполненном пространстве; это необъяснимо, но я часто это наблюдал, в метро и не только в нем. И вокруг меня словно нарисуют невидимый меловой круг, образуется пустота, которая будет охранять меня от них, от мира, с которым я все время в каком-то конфликте. О, зачем я принял эти таблетки?

Анна просыпается и вспоминает о случайной встрече с М

Я просыпаюсь от какого-то странного беспокойства, словно меня грубо толкнули во сне. Теперь уже долго не заснуть. Я ненавижу такие утра, когда что-то вторгается в мой мир, и без того не слишком уютный, но все же мой собственный мир. Встаю и подхожу к окну. В нем мне видится взволнованное лицо того парня, которого я встречала уже несколько раз и всегда так неожиданно. Сколько это будет еще продолжаться? Как пусто на душе. Эта игра, это наваждение, кончится ли оно так же внезапно, как началось, и я больше никогда его не увижу? Всегда, встречая друг друга, мы замираем и слова не можем сказать; такова каждая наша встреча.

***

«Ну и пусть будет так», – говорит Анна и хмуро шлепает босиком в ванную. Обычные водные процедуры, обычный завтрак, много кофе, много сигарет, много шоколада и, конечно же, интернет, сеть. И она, маленькая черная мушка, запутавшаяся в этой сети, в этой паутине, недаром ее называют web… Но где же паук, черт его побери? Ведь если есть сеть, паутина, web, и есть жертва, то должен быть и паук, что управляет этой паутиной. И тут Анна со смехом думает, что давно ответила на этот вопрос. Паук – это виртуальный мир, в сеть которого она попала. Но при чем тут виртуальный мир, когда она сама загоняет себя в тупик? Может быть, она с удовольствием играет двойную роль паука и его жертвы, хищника и мушки, попавшей в паутину?

Возможно, что это так, возможно, ей сладко быть жертвой, и не только ей. Но все-таки у нее больше связи с ролью мушки, что бы она ни придумывала насчет двойной роли, которую сама себе выбрала. Она, по правде говоря, не слишком в это верит. Она склоняется к тому, что у нее не было выбора, что она оказалась слишком слаба, чтобы противостоять напору виртуального соблазна. Сможет ли мушка вырваться? Пока не ясно. На сегодня она увязла в паутине, и с каждым днем запутывается в ней все больше, а паук все плетет и плетет нити, все выделяет слюну. Хорошие мысли для начала дня!

Анна обещает себе

Нет, нет, нет, никакого Facebook’a, «Ютюба» и прочей ерунды. И, самое главное, никакого порно. Я и в этот день не включу компьютер. Сегодня он тоже будет стоять без работы, клянусь! Уже месяц, даже больше, я не касалась его. Какой прорыв, какой успех! Но почему мне тогда так страшно?

М все еще перевозбужден

Что за мучительно долгий день мне предстоит? Изменит ли он меня навсегда или оставит прежним? Я хочу, чтобы этот день стал особенным в моей жизни.

В вагоне становится свободнее, я даже сажусь на сиденье. Бешено колотившееся сердце успокаивается. Прошел озноб и сменяющий его липкий жар. Вокруг меня по-прежнему хмурые, озабоченные утренние лица московской подземки. Я хочу им улыбнуться. Улыбаюсь. От этого они становятся еще более хмурыми. Они избегают смотреть на меня, они словно сговорились и смотрят в одну точку. Улыбка сползает с моего лица. Я тоже увидел, обрел эту точку и стал так же, как они, хмуро и сосредоточенно смотреть в нее. Теперь мы вместе, теперь мы едины, теперь я понимаю их. А всего-то и надо было с самого начала смотреть в эту проклятую точку где-то там, на горизонте, за пределами вагона, в темноте коридоров, по которым несется поезд. И все-таки я уверен, что мы смотрим в разные точки. Но представим почти невозможное, а именно: точка у нас одинаковая, и мы пялимся в нее без остановки, без всякого смысла, как животные, жующие свою жвачку. Что тогда? Неужели все изменится от этого? Нет, нет и нет. Потому что я знаю наверняка, что думаем мы совершенно о другом и совершенно по-другому. Но это не так уж важно, правда? Главное, что видимость соблюдена, мы похожи, мы выглядим одинаково: они хмуры и я хмур. И, кажется, мы смотрим в одну точку.

Анна хочет уехать на время из Москвы

«Теперь все будет по-другому», – проснувшись этим утром, говорю я себе. Мне вдруг захотелось удовольствий и сладкой жизни, как на каталогах в турагентстве. Решено: я пойду в одно из таких турагенств и буду искать тур на сказочный остров прямо из девичьих грез… Я попробую заказать себе райский отдых… На пляже, на морском песке, золотом и самом чистом. На прекрасном острове, как из фильма «Пляж», где мировой секс-символ Ди Каприо нашел идиллию, а потом… Ах, не надо про это. Вечно меня тянет на что-то темное, черное или хотя бы серое. А мне сейчас нужно белое и золотое. Я в конце концов девушка! Загранпаспорт уже готов, я сделала его срочно, переплатила, вот он лежит передо мной, темно-красный, мой первый заграничный паспорт. Срочная виза делается всего за три дня, но я пока не знаю, куда хочу ехать.

М ведет записи в блокноте

После короткой передышки напряжение возвращается. Меня уже не бьет дрожь, приносящая то холод и озноб, то жар и почти бред, но сердце по-прежнему бешено колотится. Как раз в этот момент в вагон заходит группа студентов. От них пахнет чем-то затхлым, словно это не молодые, полные жизни люди, а толпа старых зомби. Сыплются слова типа «прикольно», «отстой», «клево» и прочий словесный хлам. Меня передергивает. Неожиданно я выхватываю свой маленький потрепанный блокнот и начинаю фанатично записывать все, что они говорят, слово за словом. Студенты наконец понимают, что происходит, и замолкают. Я пишу в блокноте: «Ими овладевает неловкость, потому что они видят, что я записываю за ними». Я сижу с ручкой наготове, но они словно сговорились и онемели, ни одного слова не выходит из них за несколько долгих минут. «Наша остановка?», – наконец спрашивает кто-то из них сдавленным голосом. Я вздрагиваю и с жадностью записываю: «Парень спросил сдавленным голосом, их ли это остановка».

Когда двери открываются и они выходят, одна из девушек, кинув быстрый взгляд на меня, бросает в мой адрес: «Псих какой-то!» И поспешно выходит за остальными. Я радостно записываю в блокнот: «Одна из девушек сказала про меня: «Псих какой-то!» Я нашел для себя новое развлечение. Теперь я буду ходить с блокнотом, а лучше с диктофоном, и записывать весь этот словесный мусор. Я стану одержимым летописцем нового Пустого века. Вдруг это кому-то понадобится? Скажет ли мне кто-то спасибо, или это все канет в лету? Кому нужна эта «летопись»? Кому нужны эти никчемные, молодые и старые, люди вокруг меня? Кому нужен я сам? Единственное, что утешает и вселяет надежду – это мысль, что, быть может, я все-таки нужен той девушке, которую я случайно встречал вот уже несколько раз и которая так запомнилась мне, что даже снится ночью. Вот бы встретить ее еще раз и завязать разговор.

Анна приступает к выбору поездки и грезит о пляже

Итак, я просматриваю объявления на туристическом сайте, славящемся своей дешевизной. Предложений много. Приезжаю туда, так как онлайн у них ничего не решить, надо присутствовать лично. Так для меня даже лучше: хоть пообщаюсь, а то совсем одичала. Меня проводят как VIP-гостя в отдельный кабинет. Я иду за агентшей, которую мысленно уже прозвала «вонючей курицей»; от нее несет нарочитыми духами, и она успела смерить меня оценивающим, беспардонным взглядом. Как это привычно для Москвы! Я могла бы обойтись без этого и не глядя купить дорогой тур. Но мне доставляет удовольствие продлевать поиски. Я хочу как можно дольше тянуть этот процесс, словно вкусный коктейль на пляже.

На пляже. Пляж. Вот куда мне надо. Пляжный отдых: вот что меня спасет и взбодрит. Мне нужен вульгарный пляжный отдых, как тем «овощам», которые едут за ним. А чем я их лучше? Такой же, в общем-то, овощ, как и они. Еще и порноманка.

Итак, смотрим предложения. Среди них есть ужасно заманчивые. Особенно умиляют картинки, иллюстрирующие все это. Вот парочка в удобных плетеных креслах сидит перед неправдоподобно лазурным, «отфотошопленным» морем. В панамах, загорелые, красивые. Мир принадлежит им. У меня картинка вызывает ревность, ведь мне не с кем ехать в эту сказку. Я буду там одна. Другая картинка: парень на красивом дереве, сидит как птица и беззаботно смотрит вдаль. Загорелое тело, не накаченное, но подтянутое. Как раз то, что мне нравится. Плюс короткая стрижка. Небольшая щетина… У меня становится мокро в трусах. Я не могу сдержаться, уже вовсю тереблю свою киску… Я одна ― моя агентша куда-то ушла, покачиваясь на своих дурацких каблуках и воняя тяжелыми, удушающими духами, от запаха которых меня передергивает. Дверь кабинета неплотно прикрыта, в коридоре приближающиеся шаги хорошо слышны, так что меня не застанут врасплох… Тем более что я уже кончила, управилась буквально за полминуты, как настоящий спринтер.

Теперь, когда я «спустила» – я намеренно узурпирую этот сугубо мужской термин – все эти моря, пляжи и прочая вылизанность меня раздражают. Вот это чувство и есть самое верное. Я не хочу рая, бунгало и жары, даже бриза и ветерка с моря, который «делает тебя счастливой» тоже не хочу. Я хочу… чего-то другого. Чего же? Каменных джунглей, полных одиночества? Пусть так, но в них я хотя бы окружена таким же несчастными. Не то что на этих пляжах. Там все автоматически становятся какими-то радостными. Счастливыми. И это удручает. Потому что искусственно. Потому что ничего нет в этом мире настоящего, кроме ненависти. Но ее стараются снивелировать, объявить недействительной. А все равно: глупые ненавидят умных, бедные – богатых и так далее. Арабы ненавидят евреев. Армяне турок. Азербайджанцы армян. Босс ненавидит своих подчиненных, они отвечают ему тем же. В мире все вроде бы выхолощено, все продано, зачищено глобальным капиталом, корпорациями. Любовь, честь и прочие понятия не имеют ценности. Вера курьезна. Любой пафос оборачивается пародией на самое себя. В общем, все мертво. Жива лишь ненависть. Она единственная, что может сбалансировать наш мир. Ненависть, которая порождает конфликт, вызывает реакцию, не ту, которая принята, а ту, которая справедлива – для того, кто ее выбирает, конечно. В мире миллиарды правд, как вы знаете. Вот и в России тоже все не скрывая ненавидят друг друга, но это не уменьшает наших проблем…

Да, после искусственной разрядки, когда наваливается чувство тоски и опустошенности, меня частенько тянет пофилософствовать, во мне просыпается ехидная и полная желчи актриса, которая от души играет свою роль, потому что сама ее себе написала. Да, я играю эту роль от души, я слишком прикипела к ней. Не относитесь к этим всплескам слишком серьезно.

М встречается с С и еще кое с кем

Я продолжаю записывать все, что слышу. Ну, или то, что мне интересно, не знаю, как точнее сказать. Меня умиляют некоторые признаки человеческого, слишком человеческого в людях. То, что я слышу на улицах вокруг себя, часто глупо, грубо и отдает пошлостью, но меня это трогает. В начале ХХI века, когда люди все больше походят на машины, любая человеческая черта способна вызвать умиление. Как вот этот разговор бабушки и внука, что я записал несколько минут назад в продовольственном магазине.

Мальчик громко спросил ее: «Бабушка, помнишь, как ты помолилась, и я сразу покакал?» Она раздраженно ответила: «Да».

Это было записано как раз после встречи с моим знакомым, С. Мы давно не виделись, и разговор не удался. Мы сидели больше часа в каком-то сетевом «кафе русской кухни» типа «Елки-палки», в самом центре, и все это время он заливался соловьем, рассказывал о себе, о своих успехах. У него всегда сплошные успехи, даже неудачу он превращает во что-то невероятное… Когда мы вышли из кафе, я буквально напал на него:

– Ты не замечаешь, что постоянно якаешь? Я, я, я. Бесконечно слышны твои «Я»! Неужели тебе это не надоело? Мне – очень. Я не могу это выносить!

– Мдааа, а ты не меняешься… Как был истериком, так им и остался.

– Да пошел ты!

Когда-то у нас было немало общих тем: работали вместе, еще раньше учились в одной группе. Но теперь мы абсолютно разные: он стал интернет-дизайнером в крупной компании, очень известной в стране, я ― копирайтером в среднем рекламном агентстве. Я не люблю свою работу. Он любит свою работу. Я завидую ему. Он не завидует мне.

Не знаю, почему я так сорвался. Тем более что С все равно ничем не прошибить. Он дойдет до метро и уже все забудет: для него мои выпады – комариный писк. У него когда-то были неурядицы в личной жизни. Но теперь С счастлив: у него есть «классная девушка». Он едет к ней. Вот из-за этого я ему тоже завидую: он едет к кому-то, он не один. Лучше бы я потратил остатки выходного дня на что-то другое, чем на общение с ним! Поймите, меня не так раздражало его бахвальство, а скорее то, что он ничего не замечает вокруг. Мне было с ним к тому же скучно. Но это не отменяет постыдного факта: я завидовал ему, я ненавидел его за то, что ему было лучше, чем мне, и я хотел подгадить ему. Мне не удалось испортить ему настроение, зато я еще больше испортил настроение самому себе.

Неловко попрощавшись с С – он уезжает, улыбаясь и подначивая меня, но пытаясь свести все к шутке, – я решаю зайти в книжный магазин. Не смотря по сторонам, все еще надутый, я стою около стеллажей с художественной литературой.

Взяв наугад какую-то книгу с полки и не видя в ней букв, я все же силюсь прочитать хоть слово, а потом фразу, и так далее. Мне это быстро надоедает – я все равно не могу сосредоточиться. Подняв глаза от расплывающихся букв, которые не складываются в слова, я смотрю вдаль, потом перевожу взгляд на людей вокруг. И тут меня словно озаряет: метрах в пяти стоит она. Тоже ни на кого не смотря, берет книгу за книгой, листает, ставит обратно…

Через некоторое время она чувствует, что на нее смотрят. Медленно отрывает глаза от книги, наверное, пятой за три минуты – что она так сосредоточенно ищет? Какая книга ей нужна? Мне так хочется это знать. Она видит мое встревоженное, о чем-то просящее лицо, хмурится, бледнеет, потом краснеет и еще более сосредоточенно утыкается в книгу. А я стою, как в рот воды набрал, не знаю, что сказать, и подойти не в силах, словно оцепенел. Попятившись назад, я тоже хватаю какую-то книгу и начинаю ее листать, но краем глаза наблюдаю за ней. Она все берет и берет новые книги, резко открывает их и пролистывает, читает из них небольшие отрывки и возвращает на место. Так продолжается довольно долго: положила одну книгу, тут же взяла другую, потом еще и еще. Оказавшись около кассы в тот момент, когда она покупает книги, я вижу, что она выбрала «Лансароте» и «Возможность острова» Мишеля Уэльбека. Я его терпеть не могу. Вялый секс, скучные буржуазные ужимки разочарованного европейца… Фу, да я сам могу столько рассказать из жизни наших офисных зверьков, что на пять Уэльбеков хватит! Но он пишет, а я молчу и выражаю смутное недовольство. Даже мои записи, которые я делаю каждый день, не сильно пригождаются. Наверное, скоро брошу это занятие, оно меня утомляет и расстраивает. Я уже устал от записывания бреда и бессмыслицы, что слышу вокруг. Радость была короткой, хоть и бурной. Я хочу чего-то другого.

И опять, опять я не смог сказать ей ни слова. Растерянный, вышел из магазина в тот момент, когда она, волнуясь и косясь на меня, покупала книги. Потом, шагая одиноко домой, моясь в душе и вяло мастурбируя, наконец ложась спать, явственно вижу эти два романа у нее под мышкой. Может, она собралась в отпуск? Куда-то на отдых? Может, на этот самый остров, которым назван роман? Как его там? Ланса… Лансе… Ланце… что-то похожее на слово «Ланселот», не помню точно и не знаю, где это, если честно. Засыпая, я представляю, как засыпает С в обнимку с новой пассией. До чего же он везучий! И денег больше, и… Я ему завидую, но в то же время издеваюсь над ним; разве это хорошо? Он довольно примитивен, я это знаю, да и он тоже в курсе, наверное. Но ведь и я не такой уж большой интеллектуал! Я ворочаюсь, нахожу удобную позу и засыпаю ненадолго.

Через некоторое время просыпаюсь и вспоминаю девушку, что встретил в магазине. Сколько раз мы уже вот так встречались? Три? Четыре? Может, пять? И всегда совершенно случайно. Надо уже точно посчитать, я принимаюсь высчитывать, но от волнения постоянно сбиваюсь. Приходится включить свет и сесть за письменный стол, на котором стоит компьютер. Достать чистый лист бумаги и сосчитать точно, сколько раз я ее видел. Первый раз – в торговом центре. Второй – в кафе. И два последних раза, включая сегодняшний, мы виделись в этом книжном магазине. А где же пятый раз? Я снова считаю, и теперь мне кажется, что мы встречались уже шесть раз… Я зачеркиваю тот раз, что был в торговом центре – я не был в торговых центрах уже очень давно. И в том кафе я ее не видел. Получается, четыре раза? Меня злит моя забывчивость, хотя я твердо был уверен, что помню наизусть все эти странные рандеву; оказывается, нет, они смешались в какую-то одну грустную, бесконечную попытку встречи, в немую просьбу о чем-то… Я засыпаю с ручкой в руке, на белом листе бумаги. Просыпаюсь от дурных голосов за окном. Иду в туалет помочиться. Закончив, захожу на кухню, нащупываю в темноте графин с водой, жадно пью прямо из него, возвращаюсь, напарываюсь в темноте на журнальный столик, чертыхаюсь, выбросить его пора уже давно! Поглаживаю ушибленное место. Через несколько минут боль проходит, чувствую себя уставшим и очень сонным, но все равно не могу заснуть. Лежу, ворочаюсь, пялюсь в потолок, думаю о случайной встрече с девушкой, вздыхаю и спрашиваю себя: «Почему опять я не заговорил с ней в том книжном?» И сам же отвечаю себе раздраженно: «Потому что не заговорил!» Как ни странно, этот окрик помогает. После этого отключаюсь до самого утра.

Встаю на работу, настроение поганое. Я опустошен и выпотрошен. Не хочу себя успокаивать, иду к метро и хмурюсь, меня ничто не радует и не будет радовать сегодня, я знаю. Причина тому – моя вчерашняя нерешительность с девушкой в книжном. Будь я более смелым, моя жизнь, возможно, уже изменилась бы.

Анна продолжает выбирать поездку

Очнувшись от своих псевдофилософских рассуждений, я понимаю, что уже поздно отказываться. Я подчиняюсь вызову, который сама себе бросила: погрузиться в слащавость пейзажа, где ходят счастливые парочки, и где я буду одной такой паршивой овцой в их благополучном стаде, со своей порноманией… «Вонючая» вернулась, сидит закинув ногу на ногу, изучает меня презрительно. Наверняка думает, что у меня мало денег. Я стремно одета – а в Москве никто такого не может себе позволить, если у него есть деньги. Поэтому я выпадаю из московской парадигмы. Да и хер с ней, с этой парадигмой, с этим дресскодом, с этими бутиками на Столешниковом, где я чувствовала себя лишней и не своей. На хер все это! Я сама по себе. Я просто хочу движения, хочу уехать на остров, на море, как самый обычный отпускник. Да, мне положен отпуск, я так извела себя за последнее время…

– Ну что, Мальдивы?

Мои мысли прервались этим предложением, больше похожим на призыв, или даже на приказание. Ну как же, ей надоело со мной возиться, она подала голос. Взгляд у турагентши изучающий, но очень внимательный. Как бы сказать ей спокойно, без надрыва, что я не хочу на Мальдивы? И это не потому, что у меня нет денег, а совсем по другой причине, понять которую она не в состоянии, так как в ее мире все, у кого есть на это деньги, непременно выбирают Мальдивы… Ее недоброжелательность, ее тяжелый взгляд и низкий, грудной голос, ее отвратительные духи начинают меня не на шутку раздражать. Она специально назвала Мальдивы – думает мня испугать. Они же дорогие! Да, конечно, я испугаюсь слова «Мальдивы» и суммы в 80 000 рублей… Или даже больше. И покину этот офис с позором, а она насладится моим унижением…

– Я не хочу туда… А что еще есть?

– Но вы же хотите на остров, и чтобы океан был. Да? Тогда Мальдивы,

это самое лучшее, что может быть. Берите, не пожалеете. Вам бунгало или как?

Тон у агентши все более наглый и развязный. Она изучает меня, щупает, зондирует, все никак не поймет, есть ли у меня деньги или нет. Я ненавижу ее. Слава богу, я вспомнила про тот роман, который только что прочитала.

– Я не хочу на Мальдивы…

– А куда тогда?

Она достает из ящика стола буклет, он шлепается передо мной со свистящим звуком.

– Вот, здесь все острова. Выбирайте. Я щас приду.

Буклет пахнет свежей типографской краской ― я знаю, что некоторые балдеют от этого запаха, я же начинаю его ненавидеть, он у меня теперь ассоциируется с «вонючей». Это запах диктата, запах насилия и принуждения: «Вот здесь все острова». Да как она может заявлять такое? Все острова… Это те, на которые ей выгодно меня отправить? Нет, я не потерплю такое, я буду с ней бороться, с этой наглой вонючей козой!

Все же открываю буклет: Доминикана, Майорка, Крит, Миконос… Я не хочу ни на один из них! Как же приторно, с придыханием рассказывает эта книжища про райские острова! И какие виды, какой океан, особенно на Мальдивах! Черт бы их побрал… И почему я такая упрямая, вбила в голову, что не хочу туда, и все… Не дура ли? Роскошные виллы и бассейны, красивые до слез; и люди на фоне этой роскоши и особенно могучей красоты природы кажутся такими жалкими, такими маленькими. Я читаю и не могу поверить, что все эти блага ― для одного человека. Ну, я имею в виду того, кто заселится в номере вот этого, например, отеля. Как они выдерживают все это? Все эти процедуры, всю эту заботу, улыбки, все эти прекрасные вина, коктейли, блюда… По-моему, это просто физически невозможно. Может, я так говорю из-за того, что у меня психология бедного человека? Да, наверное, это из-за того, что я была бедной все эти годы, начиная с рождения и кончая почти зрелостью, ведь мне уже тридцать лет. А сейчас уже поздно или слишком трудно себя менять. Но все равно меня мутит от этого, это не мое, я не хочу себе такого, хотя могу позволить. Все эти изысканные вина, лизоблюдство челяди, массаж, спа, ресторан, кофе на террасе, шампанское, выгул себя в платье от «Диор»; и так до бесконечности. Я лишь хочу, как есть, вот такая как сейчас, нечесаная и не слишком ухоженная, запачканная выделениями, следами недавнего экстаза, приехать в тихий отель к морю. И жить там две недели, ни о чем и ни о ком не думая. Даже о нем…

М идет в магазин и тоже покупает книги Уэльбека

Уф! Еще один рабочий день закончен. Я сразу же иду в тот самый книжный магазин, листаю те же книги, что и она вчера. В магазине тесно, все толкаются, никто не извиняется. Неожиданно в нос бьет резкая вонь, словно кто-то открыл банку с несвежей тушеной капустой. Мимо проходит недовольный мужчина, морщится и громко говорит то, о чем все подумали: «Еб твою мать, что за вонь!» Я смеюсь, меня ужасно веселит эта реплика. На меня оборачиваются, в том числе мужчина, что сказал про вонь. Я хватаю те две книги, что и она вчера, бегу на кассу и долго еще смеюсь над тем, как тот мужик возмущался вонью от квашеной капусты. На меня оборачиваются люди, видя мое смеющееся лицо, слыша мое хихиканье. Вид у них недовольный, словно их чем-то обидели, уязвили. Неужели их так оскорбляет то, что я смеюсь?

Я продолжаю смеяться даже в метро, сидя с двумя книжками Уэльбека. Наверное, меня смешит также и мое попугайство. Купил те же книги, что и она, и вот, сижу довольный, улыбаюсь и хихикаю как дурачок… На меня косится безвкусно одетая девушка – колготки в сеточку, красная юбка, желтый шарф, глаза и рот сильно накрашены. Сначала хочу прочитать маленький роман «Лансароте». Прочитываю довольно быстро и без большого интереса вступление, дохожу до сексуальных сцен. Они не очень-то заводят, но забавные, тем более меня до сих пор веселит фраза про вонь в книжном. Я похохатываю над ними и констатирую: главный герой неплохо провел время – потрахался и полизал у одной цыпочки на курорте. Почему-то я уверен, что это именно сам Уэльбек потрахался и полизал, а не герой его романа, я чувствую, что здесь идет полное отождествление, хотя это может быть совсем не так. Дохожу до разговоров по душам – главный герой общается с другим курортником, бывшим полицейским из Бельгии. Признаюсь, печали европейцев меня не очень трогают, уж лучше про секс с курортными цыпочками. Тем более разговор о проблемах навевает безрадостные мысли о собственной стране, которая оккупирована властью, «своими», не какими-то «чужаками», но все равно они никому жить не дают. Они вдобавок самозабвенно ненавидят страну, которую так нагло обворовывают. И вообще, Уэльбек меня все больше раздражает. Наверное, тем, что при всей своей занудности талантлив.

В любом случае, мне надо больше концентрироваться на себе, на своих целях… Кстати, какая у меня цель? Стать свободным, как я недавно думал? Но не слишком ли это расплывчато, и вообще, что это означает – стать свободным? Может, стоит выразиться как-то поконкретнее? Нет, не «стать свободным», но найти себя в жизни – вот моя задача. Да, так звучит лучше. Я доволен, этот день прошел не зря, ведь я сформулировал пусть не очень конкретную, но все же цель.

Анна наконец знает, куда ей надо ехать

Агентша возвращается. От нее все так же пахнет тяжелыми духами и еще чем-то ― наверное, пот пробивается через «деодорант-стик», изо рта воняет смесью жвачки и табака. Я содрогаюсь.

– Ну что? Какой выбор?

Она все еще надеется, что я, потеряв голову от видов упоительных пляжей Мальдивских островов, куплю этот дорогущий тур за 120 000 рублей, или даже дороже, если она уломает меня снять бунгало, а ей от этого отломится хороший процент. Она, по-моему, мысленно подсчитывает, на что его потратит. На новое платье от Стеллы Маккартни? На кофемашину Illy? И тут я вспоминаю сцену в «Лансароте» Уэльбека, в самом начале, где его герой выбирает туры… А что, почему бы не попробовать?

– А на Лансароте есть возможность уехать? Дней на десять-двенадцать! А?

– Вы хотите на Лансароте? (Удивление на грани презрения). Да пожалуйста! Его так неохотно берут… Вы первая из моих клиентов, кто туда рвется. Там вечно облака, тучи, ни позагорать нормально, ни поплавать. Пляжи так себе… Ну, я вас предупредила!

Я вхожу в такой энтузиазм, что не знаю, как ее благодарить. Я готова все ей простить, даже обнять ее, похлопать по плечу, так я возбуждена своим выбором и предстоящим приключением. Беру не глядя тур в какой-то отель, далековато от моря, зато самый дешевый. Я, видимо, правильно думала, что у меня психология бедного человека. Встав, я забыла про пятно на летнем платье – след моего недавнего оргазма. Агентша смотрит на него в ужасе. Со счастливой улыбкой глядя на ее вытянутую рожу, радостно иду к выходу, почти приплясываю. Агентша сверлит мою спину взглядом, в котором есть место и для презрения, и для испуга.

Мне через три дня вылетать, и так быстро бежит время, что я не успеваю ничего сделать и как следует собраться. Оно и к лучшему.

***

Оказавшись на Лансароте, Анна понимает, что прогадала с отелем. Он ужасно шумный и неуютный. Далеко от моря. И в нем живут только русские, причем такие, о которых она и думать-то забыла, окопавшись в «своей» Москве. Анна вспоминает неприязнь агентши и цедит сквозь зубы: «Все же сглазила, сука!» Она решает сменить место.

Вначале Анне непременно хочется снять уединенный дом. Но полного уединения не может быть. И все равно везде будут соседи. Соседний дом, соседняя квартира, соседнее бунгало… Или взять что-то дико дорогое, помпезное и неуютное, где на нескольких гектарах ты будешь совершенно один. Такая перспектива ее пугает еще больше, чем соседство с кем-то. В итоге она выбирает простой и недорогой вариант, семейный отель на вилле на севере острова, номер с отдельным входом, с неброской антикварной мебелью, скромно «дышащей прошлым» (так говорится на сайте, пошловато, но сойдет, думает мимоходом Анна)… Она почти не видит других отдыхающих, разве что за завтраком. Да и то не всегда. Встает она, как обычно, поздно, а ее соседи по пансиону, бодрые немецкие пенсионеры, к этому времени уже давно на ногах.

Как вам уже известно, перед отъездом Анна купила две книги Уэльбека: в них обеих так или иначе идет речь о Лансароте. Уэльбек с его пессимизмом, порно-откровениями и магнетической меланхолией успокоил ее. Благодаря ему далекий южный остров стал чем-то знакомым и понятным.

М признается, что ему нравится читать Уэльбека

Все же мне нравится читать романы Уэльбека. По крайней мере, этот. Я проглотил его за два часа! Сцена, где герой лижет клитор симпатичной цыпочке, меня очень возбудила. Я ведь тоже люблю это делать. Точнее, любил, когда практиковался. Секса у меня не было очень давно, но, надеюсь, я не потерял этих навыков… Конечно, нет. Это как кататься на велосипеде – если научился, то никогда не забудешь.

Опять вспоминаю ту девушку, которую встречал несколько раз и которая так меня волнует. Меня посещает озорная мысль: каково бы ей сделать то, что я любил когда-то делать и о чем прочитал только что в книжке Уэльбека? Интересно, понравится ли ей это? Впервые я думаю о ней как о сексуальном объекте. Впервые она предстает передо мной как желанная, возможно, женщина, с клитором, с грудью, с влагалищем… Но это ли в ней для меня главное?

Анна и возможность острова

Итак, я на Лансароте. Десять дней моего пребывания здесь – как они пройдут? А так, как пройдут. Чего загадывать? Мой отель – маленькая вилла, в ней очень тихо и спокойно. Хорошо, что я не пожалела денег и сил и выехала из того отеля, в который меня поселила «вонючая». Хозяева милые, не надоедают. То, что надо. И, признаюсь, я пока не созрела до пребывания на необитаемом острове, как грезила когда-то. Мечта стать Робинзоном для меня ― все еще нечто невообразимое. Поэтому уже на второй день меня тянет к пляжу, к людям. Я решаюсь съездить на соседний остров Фуэнтевентура; говорят, там самые лучшие пляжи на Канарах. Конечно же, беру с собой романы Уэльбека, что купила накануне, в тот день, когда снова встретила его… Того парня, который… Который, наверное, что-то во мне будит. Какой уже раз мы встречаемся с ним вот так неожиданно? Я всегда сбиваюсь со счета, когда пытаюсь вспомнить наши встречи. Их получается то пять, то четыре, то шесть, а то и вовсе три… Да и какая разница, если на этих «встречах» ничего не происходит?

На Фуэнтевентуре, искупавшись в море, я читаю эти книги. Не пялиться же мне на окружающих! В один момент, оторвавшись от чтения, обвожу взглядом пейзаж: пляж настолько длинный, он не кончается, напрасно я ищу ему границу. И везде купающиеся или загорающие люди, на лежаках, под зонтиками, некоторые играют в волейбол, ныряют с аквалангом, катаются на водных лыжах, бегают за воздушным змеем… Меня почему-то удручает вид этих самозабвенно отдыхающих и получающих удовольствие тел, таких беззаботных и грациозных… Наверное, это из-за книг Уэльбека.

***

Анна полулежит в шезлонге под зонтиком ― ведь так полагается на буржуазном отдыхе. Но это не ради помпы или соблюдения правил, просто солнце очень сильное, а она не любит загорать. Она впервые на таком отдыхе, на Канарах, а ведь это мечта любого курортника, особенно российского: белый песок, длиннющая линия пляжа, уходящая в бесконечность, тысячи купающихся людей. Среди них ― много красавцев, от канарского загара становящихся еще более красивыми. Она украдкой любуется ими… Тем же, кто не вышел ни телом, ни лицом, загар тоже помогает, освежает и придает шарма, особенно когда они одеты и сидят на террасе ресторана, неспешно потягивая коктейли. Но здесь, на пляже, они проигрывают молодым, красивым, возбуждающим телам и таким же лицам, гладким и безмятежным, без едиой складочки, без единого намека на хотя бы малейшую интеллектуальную работу. У Анны набухает клитор, когда она смотрит на таких парней. Она сжимает бедра и кончает. Ей жарко, но она не может заставить себя встать, лежит распластанная на своем ложе, растекшаяся как медуза и все еще распаленная.

На Фуэнтевентуре к ней подходят мужчины «с предложениями». Сначала это двое немцев ― наверное, немного настойчивых для европейцев, но достаточно мягких для русских. Один молодой и красивый, но с постным лицом, другой – постарше и с небольшим животом, но очень уверенный в себе. Они упирают на то, что с ними ей «не будет скучно». Как это смешно ― с немцами, и не скучно? Анна едва не смеется им в лицо. Хотя отмечает, что они очень милые. Но они ей не нравятся. Тем более она не может отделаться от стереотипа, что все немцы ужасно скучные. Она понимает, что глупо так думать, но чувствует, что с ними она не убедится в обратном. Немцы довольно долго стараются разжечь в ней интерес к себе, даже пытаются говорить по-русски. Увидев, что ничего не выходит, они желают ей хорошего дня и деликатно удаляются.

Потом к Анне подходит усатый араб средних лет, от которого за версту пахнет деньгами. Она сразу прозывает его «нефтяным султаном». Тот уже по-восточному настойчив, почти как русский. Приглашает ее в ресторан «прямо сейчас; здесь очень жарко и будет еще жарче, не очень полезно для здоровья так долго быть на пляже». Получив категоричный отказ присоединиться к нему – Анна даже отворачивается – он зло глядит на нее и плюет в песок. Анна боится, что он еще и обдаст ее этим песком, в панике смотрит на его ногу… Но он не делает этого и медленно уходит, высматривая других девушек. Анна облегченно выдыхает.

Она удивлена повышенным вниманием со стороны мужчин. «Чем я их так привлекаю?» Кстати, ее не удивляет внимание того молодого человека в Москве, с которым она уже столько раз случайно встречалась, потому что это – что-то особенное. Парень явно не в себе, поэтому так интересен ей. Видимо, и по ней заметно, что у нее не все дома, вот он и пялится на нее… Но его внимание она понимает и принимает, а их внимание – нет. Она не готова к такому вниманию, не хочет его. Или притворяется? А может, просто отвыкла? Снова чувствовать себя самкой, на которую охотится самец… Как это странно! «Какая я, однако, обольстительница!» Эта мысль смешит ее, веселит, тешит ее самолюбие, но ей от нее некомфортно.

Выйдя из океана и завернувшись в большое белое полотенце, Анна полулежит в своем «буржуазном» шезлонге и украдкой смотрит на серфера, гладкого юношу с прямыми волосами, блондина. К ее удивлению, он тоже подходит к ней. Бог красоты, выходящий из воды, из пены морской, Афродита в мужском обличье… У нее перехватывает дыхание. Но, увидев его вблизи, – его старательно уложенные волосы, самодовольное лицо, и тело, совершенное и золотистое как у Адониса, покрытое густым слоем загара, словно солнечные лучи застыли на его коже и все еще ласкают ее, – Анна немного колеблется, но в итоге отказывает и ему. Серфер ужасно раздосадован; он шел за победой. Он был уверен, что дело плевое. Он не привык получать отказы. Ведь любая девушка здесь хочет его. Тем более он поймал ее взгляд. Он раздосадован, но более всего озадачен. Он не понимает, почему она ему отказала. И это разжигает в нем интерес. Он чувствует себя охотником, который должен во что бы то ни стало поймать непокорную дичь. Он не показывает, что разочарован. Он уверен, что она скоро упадет к нему в руки, как созревший плод. Но он будет напоминать ей о себе. Он видел, как она смотрела на него. Он запомнил его. Этот взгляд не может лгать: она хочет его.

Анна-философ

Это, конечно, гротеск – жить на Лансароте и… читать роман «Лансароте». Но Уэльбек выразил что-то очень важное. Что именно, затрудняюсь пока сказать. Как автор он сначала показался мне довольно занудным, как человек – мелочным, злобным и нетерпимым, но что-то упорно очаровывает меня в нем. Я выписываю его образ, сидя вечерами после прочтения очередной главы. Я бы с удовольствием встретилась с ним здесь, или хотя бы с человеком, похожим на него, европейцем средних лет, который – да! – хочет секса, но с ним и поговорить интересно. Не то что эти постные немцы или усатый араб с пачкой денег… И это не обязательно должен быть европеец, какая разница, откуда он? Хоть из Африки, или из Индии, или Южной Америки… Главное, чтобы на его лице был отпечаток интеллекта, чтобы с ним было о чем поговорить. Но такие ко мне не подходят.

Я не хочу думать про мизантропию человека, книгу которого я читаю. Я почему-то уверена, что знаю ей цену. И слава богу, мне не хочется его жалеть. Мне не хочется видеть в нем ни героя, ни романтическую фигуру. Главное в нем – это безысходность, меланхолия, та самая меланхолия и тоска западного человека, о которой много говорили разные мыслители… «Меланхолия и романтизм, которому все меньше есть применения… Вот что главное в этом писателе», – думаю я, засыпая. А я, что я? Я из России, диковатая, но благородная девушка, приехавшая сюда не трахаться, а просто отвлечься, забыть о своей проблеме, о своем наваждении. И несмотря на то, что я порноманка, я донельзя романтична. Чего стоит идея приезда на остров, про который читаешь в книге!

***

На Лансароте Анна совсем перестает мастурбировать. А тот серфер, которому она отказала, по-прежнему не дает ей покоя. Он появляется на пляже примерно в одно и то же время, подходит и уверенно спрашивает, не передумала ли она. Пытается завести с ней разговор и пригласить на коктейль, у него отличный английский, хоть он и не англичанин и не американец, а голландец, из какого-то маленького городка, она забыла его длинное название, которое он произносит очень смешно, со свистящими и каркающими звуками… Анна в ответ почти хамит ему. Он не замечает этого, улыбается и уверенно глядит на нее глазами, полными доброй насмешки и покоя. А ее глаза для него – зеркало, в отражении которого он нежится и блаженствует. Неужели он прочитал все, что говорит ее взгляд? Например, то, что он ей снится каждое утро, всегда перед самым пробуждением, и что у нее, когда она встает, всегда там мокро, но не слишком? И что она несколько раз была на грани оргазма от этих снов, но так и не кончила. Кстати, она по-прежнему не мастурбирует.

Анна и серфер, продолжение

Я хочу, чтобы парень, которому я отказала, слащавый серфер, возненавидел меня. Потому что лишь ненависть является чем-то настоящим в этом насквозь искусственном мире. Я уже говорила про это. Но его распалил отказ, и это не ненависть, что я в нем пробудила, это азарт охотника. Он хочет меня во что бы то ни стало трахнуть и закрыть вопрос. Тем самым он победит меня. Я для него лишь одна из телок, просто посложнее, с характером, набивающая себе цену. Ему наплевать на феминизм, на эмансипацию. Их нет в его мире. В моем мире этих понятий тоже нет, но у меня есть гордость, простая человеческая гордость. Вот почему я не хочу ему уступать. Но, в его понимании, я сопротивляюсь лишь для того, чтобы меня усмирили. Он хочет сыграть «Укрощение строптивой» на новый лад. Но в том-то и дело, что я не хочу быть укрощенной. И я не строптивая. Я не хочу, чтобы меня укрощал этот серфер! Да, сознаюсь: я желаю его тела. Несколько нестерпимо долгих минут я желала его так страстно, что готова была раздеть его, сдернуть его свободные и от этого еще более возбуждающие бермуды прямо на пляже…

Потом наваждение прошло. Я очнулась. Но поздно, колесо уже запущено. Он принял мой вызов. И готов пойти до конца, чтобы победить меня. Для него секс – это способ доказать свое превосходство, ну и развлечение тоже, и удовольствие, конечно. Это даже не война полов, а просто его «превосходство», тупое и непоколебимое превосходство самца над самкой. Я представляю его через сколько-то лет, когда его шарм уйдет и ему будут отказывать красотки, которые сегодня стоят к нему в очередь… Станет ли он от этого пить, или просто покончит с собой? Или в его голове даже не зародится подобная мысль, и он просто будет доживать свои дни так, как получится? В любом случае, все это случится не так скоро. Конечно, он может упасть со своей доски, его может покалечить акула, но это все гипотезы. Тогда он, возможно, поймет больше про себя и про мир. Но пока он красив своей безыскусной красотой, как молодое животное, как жеребец, трясущий гривой и нетерпеливо ржущий в ожидании кобылы. Он пока не понимает, что тоже обречен на заклание природой. Мы все обречены, но для него это будет… мучительнее. И никакой он не Адонис. Вот уж нет! Он просто слащавый блондин-серфер, классический тип серфера, очень возбуждающий современных самок. И меня, пожалуй, тоже. А я-то думала, что отличаюсь от них, от этих примитивных самок, над которыми так люблю издеваться! Оказалось, что я одна из них, по крайней мере, здесь и сейчас. Вот и вся моя эволюция. И он это прекрасно знает, поэтому не отстает. Меня ужасно раздражает правда, которую он мне невольно показывает, зеркало, в котором я предстаю такой, какая есть, примитивной и сексуально озабоченной, усредненной женщиной, управляемой инстинктами самкой. О, где же мой Уэльбек!

Через два дня мы случайно встречаемся на дискотеке. Он не ненавидит меня, он слишком влюблен в себя, чтобы кого-то ненавидеть, он красив и молод, и абсолютно прав во всем; молодость всегда права. Да и виноват ли он в том, что современный мир нуждается в таких как он? Точнее, это такие как я в нем нуждаются.

Он раздосадован моим странным поведением, в его не испорченной сложностями жизни появилось одно «Но», и он его не понимает. Сопротивление, озадачивающее и распаляющее его. С ним так все просто и понятно, что я вот-вот начала бы зевать, если бы не его невинность. Да, он невинен как теленок, которого можно накормить, а можно повести на убой. Он не пытается в открытую приглашать меня, как тогда на пляже, делает лишь один намек, в ответ на который я даю ему понять, что он мне по-прежнему не интересен. Но его насмешливый взгляд говорит, что он что-то знает. Пусть так, пусть он видит в моих глазах немую просьбу и вожделение, которое я не могу скрыть, но у меня все-таки еще есть силы бунтовать и сопротивляться.

***

На следующий день он появляется на пляже с роскошной девицей. Она по птичьи растирает крем на своем великолепном, как у Афродиты, теле. Серфер торжествующе проходит мимо Анны, одиноко лежащей в своем шезлонге…

Анна пытается оскорбить серфера

Я не выдерживаю, подхожу и шепчу ему прямо в ухо (его «Афродита» волнуется):

– Ты самодовольный кретин!

– За что ты так?

– Потому что ты примитивен! Меня тошнит от тебя и от твоей глупости, от твоего тщеславия. Ты пустышка, ты никчемен! Никто и ничто, ты хуже мухи…

Он обижается, так как ничего не понял. Говорит, что вызовет полицию, если еще услышит от меня такое. Обычный жаргон пустышек и сволочей. В итоге он стал бояться меня, а я близка к ненависти. Но это смешно – ненавидеть его. Это как ненавидеть пустоту. Я сказала, что презираю его. Он улыбнулся. Еще бы, говорили его по-прежнему торжествующие глаза, ведь я с такой девушкой. И тут я поняла: он думает, что я ревную его. Не даюсь из вредности и ревную к этой жалкой афродите с птичьими движениями, которая опасливо косится на меня. Зачем, зачем я связалась с ним? Как это глупо. У меня талант попадать в глупые ситуации, да еще и с глупыми людьми!

***

Вместо отдыха Анна дико устает от этой идиллии и гармонии, которые кажутся таковыми на первый взгляд. Она убедилась, что везде одно и то же: рабство и клише. Шаблоны и пошлые радости, так необходимые для счастья средних людей. На Лансароте Анне не встретился ни один «нормальный», то есть интересный человек, хоть отдаленно напоминающий Уэльбека.

М мнит себя героем экзистенциального романа и критикует устройство мира

«Я ― герой экзистенциального романа». Я повторяю эту фразу, как йог свою мантру. Мне импонирует такая идея. Я в третий раз за два месяца перечитал «Тошноту» Сартра. Мне нравится изображать себя непонятым Гигантом из трактатов Ницше, стоящим над миром в горделивой позе. Но в то же время доставляет удовольствие видеть себя скукоженным и крохотным человечком. Я все же уверен: мир держится на маленьких людях. Вот и я ― маленький человек. Но от меня многое зависит, я знаю. И уже факт того, что я спокойно признаю себя маленьким, делает мне честь. Я горд собой, своим миром, и тем, что у меня есть проблемы. Причем не повседневного свойства, иначе я бы не читал Сартра и Камю. А экзистенциального. То есть, связанного не с жизнью, а с бытием. Впрочем, какие они ― мои экзистенциальные проблемы? Я и сам толком не знаю. Не то что бы меня тошнит, но я как-то странно стал ощущать себя в последнее время. Мне скоро тридцать, и у меня появляются мысли, которые никогда раньше меня не тревожили.

Первая и самая главная мысль: я живу не так, как хотел бы. Признаться, она меня ужасно пугает. Появилась какая-то неудовлетворенность, она мешает мне дышать, и я задыхаюсь по ночам. Что с этим делать ― я не знаю. Чтобы заглушить эти мысли, я часами бесцельно брожу по городу – как мне кажется, в поиске ответов. Надеюсь, что мне, как герою сартровских романов, придут в голову правильные решения в процессе прогулки. Да, я пробовал записывать за людьми то, что они говорят, пробовал также записывать за собой, но все это оказалось не тем, что нужно. Я интуитивно выбрал то, что мне ближе всего: бродить в одиночестве по городским улицам, заглядывать в подворотни, исследовать тайную и явную жизнь города. Коль я горожанин, обреченный проводить почти все свое время в камне, асфальте, стекле и бетоне, то мне необходимо это принять и понять. Я почти не смотрю на людей во время своих долгих прогулок, и они для меня стали словно придатками к городским зданиям, к архитектуре. Понятно, что полноценные прогулки я могу совершать только на выходных, но и по вечерам, выйдя с работы, я иду по темным переулкам и улицам и, задрав голову, смотрю на здания, пытаюсь проникнуть в их суть. Я почти не разбираюсь в архитектуре, и мне не важно, старое это здание или новое. Раньше я был любителем старых построек ― чем старее, тем лучше. Я даже мечтал переехать в центр. Сегодня я могу почти одинаково приходить в экстаз и от старого, и от нового. Даже в своем спальном московском районе я теперь нахожу много поэзии.

Вторая мысль, хотя это не мысль, а вопрос, и он тоже меня пугает: чем бы я хотел заняться в жизни? Я мог бы ответить: «Да, пожалуй, ничем, кроме созерцания». Но на созерцании много не заработаешь, если ты не фотограф или… Кстати, фотографом я так и не стал, хотя, наверное, у меня есть к этому способности. Но когда вижу этих хорошо одетых мальчиков и девочек, мнящих себя кем-то там, или не мнящих, а просто щелкающих своей дорогой аппаратурой, мне становится тоскливо. Для фотографа-хипстера я чувствую себя староватым. Умиляюсь, когда встречаю своих ровесников, сделавших характерные челки, одетых в узкие джинсы и носящих очки в роговой оправе. И ― старательно, но не забывая о прическе и позе, выбирающих очередной ракурс для фотографирования. Так вот, меня очень веселит их вид, серьезность и надменность этих зачастую бородатых лиц ― тоже, оказывается, характерная хипстерская черта. В Москве вообще все стало так ходульно, так неискренне; везде пафос, поза, желание что-то сказать без знания предмета. Впрочем, сейчас весь мир такой – живая версия Фейсбука, где люди оценивают друг друга, выставляют себя напоказ и ревниво следят за другими: не обогнали ли их они? И все меньше способны к простому, искреннему общению.

Еще одна очень важная для меня мысль: в один прекрасный день мне стали неинтересны почти все мои друзья и знакомые. Я вдруг почувствовал, что мне с ними скучно. Вот почему я всегда гуляю один. Таков мой экзистенциализм. Я знаю, он какой-то вялый, ни рыба ни мясо. Может, под стать мировым тенденциям, от которых не спрятаться? Сегодня все такое пресное и поверхностное. И я тоже все пытаюсь найти глубину, но нигде ее пока не нахожу. Кажется, еще лет пятьдесят назад Милан Кундера писал про невыносимую легкость бытия. Неужели ничего не изменилось, или изменилось так мало, что по большому счету ничего не изменилось?

Анна рассказывает, что случилось перед вылетом в Москву

Я в Москве, только что вернулась со своего острова, привыкаю к городу и квартире. Не думала, что после всего десяти дней так сильно отвыкну от привычных условий, в которых жила годами. Чувствую себя довольно разбалансированной. Но все равно рада, что съездила. Десять дней относительного спокойствия. И, главное, новых впечатлений. Плюс неплохая смена обстановки… Побывала на всех островах архипелага, включая самый западный, Эль Хиерро, Isla Meridiana, остров, по которому когда-то проходила линия разделения на миры, на все эти часовые пояса, и, быть может, до сих пор что-то там проходит; остров, когда-то бывший концом света для древних греков, крайней западной точкой Европы, если не ошибаюсь. О нем еще писал Умберто Эко в своем «Острове накануне». Для меня Эль Хиерро тоже стал краем моего мира: я полюбила Старый Свет и не захотела из него выезжать, хотя какое-то время мечтала о той стороне, где Бразилия и Мексика. Стоя на западном краю Эль Хиерро, я думала о том, что, возможно, никогда не пересеку этой точки… Впрочем, кто знает. Я вечно даю какие-то обещания, а потом их нарушаю. Как, например, с тем серфером.

Я думала, что презирала его, а в итоге не смогла устоять перед ним. Правда, сдалась я достойно, сама став самцом, охотником. В последнюю ночь перед отъездом я выманила его из отеля, в котором он жил, и буквально набросилась на него. Мы трахались на пляже, когда уже там никого не было, мы трахались у него в номере, а его девушка ― та гладкая афродита, которая, по его словам, ему уже надоела, все звонила и звонила ему на мобильный, засыпала его эсэмэсками, пока он не отключил звук. Впрочем, эти звонки и эсэмэски были отличным фоном для нашей внезапной страсти. Он сказал, что я ― особенная, что он сразу это понял, как только увидел меня. А я лежала и смотрела в какую-то одну мне видимую точку на потолке; в своих мыслях я была далеко, уж точно не на Лансароте; и я уже не была от него без ума. Да, я лежала в его в номере, в его постели, на несвежих простынях, еще хранивших запах волос афродиты, вплотную к нему, трогала его обмякший член, гладила его загорелое тело и думала о чем-то другом, точнее, о ком-то другом. Я думала о том парне, что бродит по улицам огромного города в ожидании встречи со мной, города, в который я вернусь следующим утром. Сумасшедшее количество секса в ту ночь – впервые за долгое время ― успокоило меня и направило в нужное русло. Я хотела поблагодарить серфингиста. Хотела сказать «спасибо» этому гладкокожему животному с неторопливыми, плавными и уверенными движениями. Именно это молодое и спокойное тело помогло мне отчетливо, до мельчайших деталей, словно в кино на огромном экране, увидеть самое главное – подвижное лицо того парня, которого я случайно встречала в Москве, раз пять или шесть, а может, четыре или всего три…

Я сидела рано утром в аэропорту, в кафе, в ожидании самолета на Москву; я только что выкурила свою привычную третью сигарету после двух эспрессо; по радио крутили песню Тины Тернер Foreign Affair про курортный роман где-то на юге Европы, в красивом и романтичном месте… Я вспомнила серфера и мысленно поблагодарила его, словно он был моим наставником, этот простой паренек 20 лет, с гладким телом и неутомимым членом. Никогда не знаешь, кто поможет понять самое важное. А я думала, что это будет мужчина с внешностью Уэльбека!

В самолете рядом со мной спал толстый мужик, храпел и сопел. Меня это веселило. Я смотрела на него и думала, что, если честно, завидую мужчинам. Я не феминистка и уверена, что женщинам никогда не догнать мужчин. И, если бы у меня была их пиписка, их характер, их дух и прочие качества, стала бы я так сидеть дома и теребить себя! У меня просто падает дух, когда я сравниваю себя с ними.

Приехав в Москву, я первым делом думаю об интернете. Видимо, я все еще боюсь повторения того же, что было раньше ― моей порномании. И следующего за этим одиночества, душевного разлада и депрессии. Я пока держусь, но кто знает, когда прорвет плотину. Я стараюсь не думать об этом и не бояться. Но думаю и боюсь.

То ли из-за страха перед интернетом и порноманией, то ли из-за того, что это и правда так есть, я все больше склоняюсь к тому, чтобы делить современное человечество на показывающих и смотрящих, на эксгибиционистов и вуайеристов соответственно. Я, например, вуайеристка, смотрящая, потребитель порнографических образов. Те, кто выкладывает эти образы и производит их, ли участвует в их производстве, включая актеров и съемочную команду, эксгибиционисты. Или, по крайней мере, торговцы эксгибиционистским товаром. Они не включены в этот процесс с, так сказать, идеологической точки зрения. Они просто торгаши, как на рынке. Но они тоже виновны в том, что именно этот товар продается с такой скоростью. Что же насчет меня и таких как я, то мы просто жертвы, слабые ведомые жертвы этих образов, их рабы. Кому лучше, им или нам? Мне кажется, что при всех различиях мы в одной лодке. Но, возможно, я сгущаю краски. Наверное, им легче, они ведь не жертвы, как мы…

М все-таки считает, что со времен романа Кундеры изменилось многое

И все же многое изменилось со времен романа Кундеры, который я недавно вспоминал. Прежде всего, тогда не было таких технологий. Мир не был ими так пронизан. Да, жизнь не была такой «удобной», как сегодня. Но она была… более настоящей, более живой. И та легкость бытия, о которой говорит Кундера, она была другая, это вообще о другом, это никак не связано с темой, которой касаюсь я. Но все-таки мне хочется поговорить о нынешней «легкости бытия», о том, что происходит сегодня, сейчас. По-моему, нынешняя легкость бытия, порожденная совершенно другими вещами (то есть, технологиями), тоже невыносима. Разве вы это не чувствуете? Больше мне добавить нечего. Я, наверное, вернусь к этой теме, но позже. Мысли идут вразброд.

Анна проводит небольшой технический эксперимент

После приезда с Лансаороте я провожу эксперимент: могу ли я хоть немного быть в стороне от всего этого противного мне прогресса? Специально, с вызовом покупаю себе самый дешевый мобильный, похожий на калькулятор. Кнопки на нем нажимаются с трудом. Батарейка быстро «сдыхает». Приходится прекратить издеваться над собой. Выбрасываю его через неделю.

После этого я хочу попробовать другую крайность: из любопытства покупаю самый дешевый сенсорный мобильник. Не могу привыкнуть к нему ― к его разъезжающейся поверхности, к скользящим движениям. Я ужасно страдаю: набор эсэмэс стал форменной пыткой, а во время звонка я нередко случайно сбрасываю абонента. Может, надо купить дорогую модель? Но меня раздражают эти зеркала. Я и думать не могу о том, чтобы обзавестись сенсорным мобильником. Он мне отвратителен, даже более чем тот «калькулятор».

Я выбрасываю сенсорный телефон и покупаю обычный кнопочный мобильный, не самый дешевый, но и не самый дорогой. Я его часто роняю. От этого экран покрывается трещинами, но мне это нравится. Наконец-то у меня есть телефон не как у всех, который обладает индивидуальностью – если это слово вообще здесь уместно. Ведь я знаю, что мобильный телефон, как любая конвейерная вещь, заведомо ее лишен. Но трещины, эти жизненные борозды, которые паутиной покрывают экран, хотя бы намекают на его «возраст» и изношенность. И на его связь со мной.

***

У Анны хватает странностей. Ну ладно еще мобильные телефоны. На фоне всего остального это такая невинная шалость! Но вот то, что ей во что бы то ни стало хочется избавиться от прогресса и «диктата технологий» в ее жизни – это серьезная и амбициозная заявка. Сильно забегая вперед, скажу, что в своем стремлении Анна дойдет до довольно радикальных идей. А также людей. Но это случится не скоро.

У Анны сексуальная депрессия

Проснувшись как обычно поздно, я понимаю, что мне нужно наладить режим дня, научиться жить по какому-то расписанию. Но я знаю, что не смогу сделать это сама. Я вскоре забываю про идею жить по расписанию, так как меня настигает, как я считаю, сексуальная депрессия. Я молодая женщина, которую растравил своим вниманием серфер на Лансароте, и вот теперь мое тело проснулось, оно требует, требует своего, еще и еще…

Всего-то надо ― найти большой хуй, чтобы он меня трахал. Или маленький хуй, который бы трахал меня довольно халтурно, а после траханья навешивал бы мне интеллектуальную лапшу на уши. Почему-то до сих пор я считаю, что большие члены встречаются только у простых мужиков ― рабочих и так далее, а у интеллектуалов они большими быть ну никак не могут. Кстати, мой опыт пока именно это и показывает. Погодите, но ведь я спала не только с интеллектуалами! И вообще, был ли у меня хоть один настоящий интеллектуал? И был ли у меня хоть один так называемый рабочий?

Я пытаюсь свалить все на страну. Может, это из-за нее я одна? Да ладно, поправляю я себя, страна как страна, банановая республика с большими амбициями, огромнейшей мерзлой территорией, которая, в сущности, кроме другого дико перенаселенного соседа, никому и никогда не будет нужна. Остальные вон ютятся на своих клочках, отвоевывают сушу у моря, строят дамбы и уютно живут. А мы? Мы широкие и в то же время какие-то скукоженные; и очень испуганные ― может, это как раз от огромности территории?

В России до сих пор большая демографическая проблема: недостаток мужчин. Это, видимо, еще со времен Великой Отечественной войны. И многим женщинам по этой объективной причине не хватает мужчин. Но, глядя на свой и чужой опыт, я знаю, что это далеко не всегда может служить оправданием. Почему-то мужчины часто выбирают одну и ту женщину, и сражаются за нее, а другие с завистью за этим наблюдают. Да я и по себе знаю: когда я уверена в себе, не важно во что я одета и как выгляжу, мужчины буквально липнут ко мне, досаждают своим вниманием. Если же на мне лица нет, никто не видит меня. Я начисто пропадаю с их радаров.

***

Анна оставляет размышления о стране и демографии и решает победить свою сексуальную депрессию нетривиальным способом – арендовать парня по вызову. Почему бы и нет? Сказано ― сделано. Весь следующий день она проводит в поисках «красавчика», который подошел бы ей. Она хочет именно такого, о котором могла бы вспоминать. Но она пока не знает, как он должен выглядеть.

М воображает себя и Анну героями романа

Если бы я и та девушка, которую я периодически встречаю в городе (всегда неожиданно и в то же время закономерно), были бы героями романа, то рано или поздно автору пришлось бы нас соединить. Но, коль никакого романа нет, но есть только повседневная жизнь с ее мелкими заботами и редкими озарениями, то шансов на наше соединение нет почти никаких.

Я выхожу на обеденный перерыв из своего затхлого офиса, иду в направлении какого-то кафе ― жрать хочется ужасно ― и думаю, что, может быть, есть такой человек или просто субстанция, в силах которой ― соединить нас? Вот если бы сейчас, ужасно злой и голодный, я бы встретил ее ― что бы я сделал? О, я бы ее точно не упустил!

Я вглядываюсь в лицо идущей мне навстречу девушки – нет, не она; следующая тоже не знакома мне, они меня совершенно не трогают, хоть я бы не отказался потрахаться и с той, и с другой. Но мне нужна она, а не они! Смешно думать, что она возьмет и попадется мне навстречу, в такой момент, когда я готов ее встретить. До чего же я наивен. Перестав вглядываться в идущих навстречу женщин, я сосредотачиваюсь на еде. Вот что мне нужно. Я хочу свести себя к базовым потребностям, надеваю маску грубого мужлана: «Пожрать, а потом бы бабу. И все!» Но не могу так, мне тесна эта маска, мне хочется другого, мне хочется, чтобы базовое совпало с возвышенным.

Анна изучает эскорт-сайты

Буквально на втором эскорт-сайте я замечаю парня по имени Кирилл. Он мне нравится ― очень молодой, не мужик, а парень, даже мальчик. Он точно самый приличный. Остальные просто монстры. Но мне любопытно ― что есть на других сайтах? Меня хватает на две страницы Гугла. Все стало повторяться, да и парни тоже. Один, которого зовут Тимофей, на другом сайте стал Димасиком. Он мне тоже чем-то нравится, а может, это сыграла приманка ― на первом сайте, где я увидела его, он был объявлен «парнем месяца». Об оформлении сайтов ― отдельный рассказ. Лишь один из всех, на которые я захожу, сделан хоть немного симпатично. На остальные без слез взглянуть невозможно. Так как я дилетантка в этом деле, я решаю все-таки прочитать, что мне советуют и, вообще, какие у них предложения – я ведь потенциальный клиент! Увы, натыкаюсь на безграмотный, но тем не менее «содержательный» текст. В нем говорится о том, что другие сайты, на которых предлагаются мальчики и мужчины, не гарантируют безопасности своим клиенткам (кто бы мог подумать!), а тот сайт, на котором я сейчас ― гарантирует. Ну, слава богу! Правда, ужасно написанный текст и халтурное оформление доверия не внушают. Да и моделей на нем ― раз, два и обчелся. Какой-то Витя, Леня ― имена-то какие, имена! К тому же великовозрастные. Я уже четко понимаю, кого бы мне хотелось ― как того мальчика, который был у меня на Лансароте. Не обязательно точь-в-точь, но хоть чем-то он должен напоминать его. Хоть чем-то!

На лучше всех оформленном сайте, но все равно убогом, где самый большой выбор, я наконец вижу того, кто может затмить «Кирилла» (наверняка ненастоящее имя, как я уже сейчас догадываюсь), которого я предварительно выбрала. По сравнению с этим и предыдущий какой-то ненастоящий. Странные фото ― как и у многих, что мне довелось увидеть за этот день. Какие-то случайно выхваченные, не подготовленные. Ни одно из них не было сделано специально ― ни для этого сайта, ни вообще. Хотя нет, одно как раз и было сделано на каком-то то ли показе, то ли кастинге, то ли… В общем, хотя бы не в домашней обстановке. «Видимо, там ему и пришла в голову мысль продавать себя», – почему-то думаю я. Другие фотографии сделаны вообще где попало: одна в вагоне метро, где он сидит с прижатой к колену сумкой. Вторая и самая неудачная ― снятая сверху, он взъерошенный и испуганный, глядит напряженно в объектив. И наконец самая лучшая ― на природе, на пикнике. На этой фотографии он показан до чуть ниже пояса, голый, прикрывающийся ветровкой. Видна верхняя часть бедер. Вдалеке ― покосившийся складной стол с остатками обеда. На нем ― пустая зеленая пластиковая бутылка из-под минеральной воды, какие-то банки, кофейник, пакет из супермаркета. Под столом ― брошенная палатка из полосатой материи, словно свернувшийся калачиком огромный воздушный змей или дирижабль. На дальнем фоне молодая девчонка, в юбке и лифчике от купальника, с белым полотенцем на загривке, несущая что-то не очень удобное в вытянутой левой руке. В правой руке у нее букет из розово-лиловых цветов, собранных, по всей видимости, на поле перед лесом, которое тоже попало в объектив. Однотонная, блекло-зеленая, но смоченная влагой листва стоящих вдалеке деревьев, мокрая трава ― то ли начинался, то ли только что прошел летний дождь. Еще в кадр вошел кусок автомобиля, на котором приехала на пикник молодежная компания. Парень, стоящий на этой фотографии, прикрывающий наготу с кривой полуулыбкой, начало сборов, туман, разлитый в воздухе и обволакивающий деревья, кажутся идеальным фоном для начала приключения. Не накаченный торс с естественной мускулатурой, верхняя часть тела выглядит великолепно…

Когда я снова гляжу на него ― он смотрит прямо в объектив ― мне становится не по себе; он словно укоряет меня за что-то. Но это уже мое подсознание. Он стоит посреди всей этой случайности, посреди этого пошлого пикника, который заканчивается, и словно говорит что-то, хочет что-то сказать, но голос его не слышен, слова застыли в его горле, в его мальчишечьем горле – кадыкастый и неуклюжий, он здесь реален. Он смотрит живым взглядом, не отрепетированным, а присущим только ему. Он словно вырезан из какой-то другой фотографии, на которой изображены только он и его «Я», и помещен в это туманное утро. При всей бесталанности и неловкости фото, именно на нем он выглядит прекрасно. В нем есть какая-то мягкость, которая трогает меня. А может, это не мягкость, а вязкость? Да и его мальчишеское обаяние может быть обманчивым. За ним, возможно, притаился вор, лжец, даже подлец или садист. Но я не могу повернуть назад: я выбрала его. Правда, еще целых два часа хожу кругами, лишь после этого отваживаюсь позвонить по указанному на сайте номеру.

М вспоминает сон о полете

Мне часто снится один и тот же сон: я стою на мосту, иногда на скале, и смотрю вниз. Мне надо прыгнуть, и тогда я полечу. Я точно знаю, что смогу это сделать. В предыдущем сне я боялся и не отваживался лететь. Но теперь точно все получится.

Люди всегда хотели летать. Что чувствует лунатик, когда летает во сне? Что чувствует птица, когда летит? Что чувствует пилот, когда управляет самолетом? Что происходит в мозге у осы, пчелы и бабочки, когда они взлетают? Радостно ли им от этого? Счастливы ли они? Когда птица не летит, а просто скользит по небу, поймав поток воздуха, нет ничего красивее. Сознает ли она красоту своего полета?

Икар летел к солнцу, Дедал благословлял его на полет. «Он витает в облаках», – так говорят о странном, не от мира сего, человеке, втайне завидуя ему. Мы все жаждем летать. Христос, про которого говорят, что он принял все грехи людские на себя, поднялся (то есть по сути взлетел) на небо и там, по легенде, остался.

Эти мечты о полете смешны и наивны, но мне снова и снова снится, как я готовлюсь к полету. Я уже вышел из того возраста, когда такие сны означали, что я расту. Теперь они означают только то, что я хочу быть свободным и строить свою жизнь так, как мне бы хотелось.

Анна встречается с Денисом

Зовут его на самом деле Денис. Мы быстро договариваемся о встрече, и через час он приезжает прямо ко мне домой. Он стеснителен и мил, по крайней мере, очень старается казаться таким. Я хочу сначала поговорить, но он довольно быстро переходит к делу. Я и сама не против этого…

Что я еще могу сказать об этом часе, который мы проводим вместе? Именно на столько я его заказала. Он очень старается ― говорит, что заказов сейчас мало, приходится выкручиваться. Он довольно заметно нервничает, и его нервозность передается мне. Но он не разочаровывает меня в главном: он мальчик. Не парень даже, и тем более не мужик, а именно мальчик. Беззащитное, хрупкое, нервное молодое животное, стоящее передо мной. Его грудные мышцы почти такие же, как на той фотографии на пикнике ― он с гордостью, заметив мой взгляд, говорит, что стал качаться. «Только сильно не раскачивайся!», – вырывается у меня? «Почему?», – почти с возмущением спрашивает Денис (настоящее ли это его имя?). «Потому что», – тихо отвечаю я. Неужели он не понимает, что его шарм не в этом? Он, видимо, вообще ничего не понимает.

Какой он в сексе? Старательный. Я с горечью думаю, что эта работа рано или поздно испортит его, возможно, он скоро станет совсем раскаченным, и его мальчишеское обаяние быстро сойдет на нет. Но зачем думать, когда надо пользоваться? Он ― мой утешитель, тело и душа, которых я не знаю и никогда не узнаю, но за эти бумажки ― за деньги ― я могу получить доступ хотя бы к его оболочке. И я пользуюсь этим. Через день я снова заказываю его. Потом на следующей неделе. И так далее. Мы становимся кем-то друг для друга ― кем, я не могу в точности описать. Мы разговариваем, делимся секретами. И вот на каком-то этапе я теряю контроль.

И он его тоже теряет. Да-да, все заканчивается банально и грязно ― мальчик оказывается жадным до умопомрачения. Он оказывается вором. Когда я звоню с жалобой на него в «его» эскорт-агентство, мне говорят, не извинившись, что он на них давно уже не работает. Как все это мило! Я забыла, в какой стране живу, хотя такое, уверена, могло случиться везде. В любой стране проституты и проститутки обкрадывают клиентов. Он не так много украл, и я даже рада, что он это сделал. Только так я могу разлюбить его. Как ни странно, я благодарна ему за то, что он показал мне любовь, а потом сам же ее и отнял. Я счастлива, потому что вспоминаю эти моменты, когда любила. Это было так хорошо… Ну и угораздило же меня – влюбиться в мальчика-эскорта. Смешно! Но мне не смешно. Я была серьезна.

***

Анна неделю отходит после шока, связанного с кражей денег. И смакует воспоминание о недолгой любви, что так неловко вошла в ее жизнь. Понятно, что за это время, пока у нее был Денис, она ни разу не пользовалась интернетом. Ни разу!

М погружается в эротическую пучину

Мысли о полете меня сильно возбуждают. Как давно я не трахался! И наконец я созрел именно для этого, для простого траханья. Хватит этого экзистенциализма и блужданий по темным улицам; я хочу просто потрахаться, я молодой мужчина 29 лет, мне нужна женщина, девушка, ее влагалище, грудь, тело… Я распален до крайности. Я хочу секса и звоню Ире ― давно же мы с ней не общались! То есть, не трахались. Всегда, когда мы общаемся, или встречаемся где-то, это означает, что вечером мы будем трахаться. Я знаю, она мне даст. Все эти наши с ней встречи – вынужденные. Мы соглашаемся на них, когда нет никаких других вариантов ни у меня, ни у нее. Она прекрасно знает, что нужно мне; и, будучи сама на безрыбье, идет на это. Эти наши вялотекущие «отношения» длятся уже лет пять, если не больше.

Звонок проходит, но она не берет трубку. Для меня это полная неожиданность. Я набиваю ей смс. Опять перезваниваю. Нет ответа. Видимо, у нее изменились жизненные обстоятельства, она нашла кого-то, я это чувствую. Мужчина всегда знает, когда у женщины, которая хоть как-то ему принадлежит, появляется другой мужчина; тут чутье нас не обманывает, достаточно двух пропущенных звонков и одной смс, тоже не отвеченной, и все становится ясно.

Что же делать? Может, пойти в кафе или в бар? В этом городе полно одиноких женщин. А может, чтобы наверняка, найти на сайте? Я захожу на сайт знакомств, где больше года висит моя анкета, которую я сделал «про запас» и никогда ей до этого не пользовался, пишу объявление, что хочу встретиться прямо сейчас. Оставляю номер мобильного телефона. Буквально через несколько минут получаю звонок. Пока мы разговариваем, я смотрю ее профиль: молодая девушка, довольно привлекательная, из «голых» фото только одно – фигура вроде хорошая. Судя по голосу, она не слишком уверенная в себе, поэтому, наверное, пасется на сайте знакомств, как и я. Но и не сильно зажатая. Она предлагает встретиться сразу у нее дома, чтобы не терять время, без свиданий в кафе и утомительных «смотрин». Конечно, это риск, ведь она мне может совершенно не понравиться, но что делать, если так хочется, что прямо невмоготу? Надеюсь, разочарования не будет. Я принимаю этот вызов. Мне даже интересно. Не думал, что она пойдет на это. Голос у нее то очень уверенный, с легкими стальными нотками, то почти шепчущий, срывающийся, немного печальный и даже плачущий, но когда она говорит именно так, она кажется невероятно сексуальной; она лавирует между этими двумя модуляциями, и я не пойму, какая из них – ее настоящее «Я», а какая – лишь маска.

Когда я еду к ней домой на метро, я вспоминаю об улитке, которую видел в детстве, гуляя в лесу у друзей родителей. Это было летом, мы приехали к ним на дачу на выходные, своей дачи у нас не было. Я вышел один в лес, он был рядом с их участком. Немного углубившись, я увидел на ветке куста довольно большую улитку. До этого мне не приходилось видеть живых улиток, но я понял, что это именно она, потому что вспомнил картинки из книжек. Я подошел ближе, присел на корточки около куста и стал наблюдать, как она медленно ползет по травинке. Я понюхал ее, запаха не было. Потом осторожно прикоснулся к ней. Она сразу спрятала свою рогатую головку в панцирь. Я терпеливо сидел на корточках и ждал, когда она снова высунется. Я потерял счет времени, потому что попал в удивительный мир, в котором были только я и эта улитка, едва ползущая, оставляющая волнующую слизь на ярко-зеленом листе, на который только что упала капля. Улитка, живущая тихо и неспешно, медленно, так медленно… Я пытался подстроиться под ее ритм, замер и забыл про затекшие ноги, жадно вдыхал ее воображаемый запах, который, хоть и был неуловимым, по сути, фантомным, все же невероятно волновал меня. Я хотел остаться здесь навсегда, у этого куста, вместе с этой улиткой, к которой испытывал неведомое доселе, какое-то нежное и щемящее чувство.

Я очнулся от криков. Родители не на шутку разволновались, они уже вовсю искали меня, прочесывали лес; слава богу, они зашли в него с другой, дальней стороны, поэтому у меня еще оставалась пара минут, чтобы насладиться моментом. Я не откликался, словно онемел… И буквально за секунду до того, как они должны были меня обнаружить – сидя на корточках и неотрывно смотря на улитку, видя, нет, скорее слыша и чувствуя их, но они еще не видели меня, ведь они не знали, в отличие от меня, насколько я близок к ним, – я испытал сильное волнение, которое, как сейчас понимаю, было предвестником сексуального чувства. Это было похоже на очень слабый оргазм: по телу прошла волна наслаждения, словно меня легонько пощекотали, кружилась голова и стучало в висках. Мне было десять или одиннадцать лет, я был еще ребенком, не подростком. Тогда я не осознавал в полной мере, но предчувствовал, что за этим вскоре последует еще что-то, возможно, менее утонченное, более инстинктивное… Я вспоминаю тот случай в лесу, пока еду в метро; поздний вечер буднего дня, народу в вагоне мало, но напротив сидят люди, а у меня в штанах топорщится член, он встает так быстро и так заметно, что я краснею. Я прикрываю пах руками, сложенными вместе…

Через час я у нее дома; она живет одна, квартира довольно запущенная, наверное, досталась в наследство от бабушки или дедушки: старый холодильник, старые шкафы, зато ванная отделана с некоторым шиком – когда мою руки, то замечаю зеркало во всю стену, для меня это непривычное зрелище. Мы смущенно сидим на кухне и пьем чай. Она в жизни гораздо более симпатичная, чем на фото, размещенном на сайте знакомств. Я допиваю чай и вспоминаю про улитку в лесу, ощущаю запах влажной травы и слизь на пальцах… Она встает из-за стола, на ее лице легкое разочарование. Ненавижу такие постные мины! Я подхожу к ней, мы целуемся и щупаем друг друга, я чувствую, как она заводится, я тоже возбужден. Мы идем в ванную, нетерпеливо срываем друг с друга одежду (на ней один пеньюар, под ним ни трусов, ни лифчика) и занимаемся там любовью стоя, перед зеркалом; она стоит наклонясь, спиной ко мне, выгибается как кошка. У нее там очень влажно. Широко открыв глаза, она жадно пожирает собственное отражение в зеркале, иногда глядя на меня. Наши взгляды встречаются, но мы отводим их, словно смущаемся, перестаем пялиться друг на друга и просто молча ебемся. Я иногда украдкой посматриваю в зеркало, пытаясь разглядеть ее пушистую промежность, в которой то и дело мелькает мой член. Ласкаю ее там ― она заводится еще больше, ее дыхание учащается, она ритмично выдыхает. Она там очень, очень мокрая ― мои пальцы становятся склизкими, они пропахли ей, я тотчас вспоминаю об улитке, ее слизи и влажной траве и выхожу из нее, чтобы не кончить прежде времени. Она удивленно смотрит на меня, но я уже снова в ней, ее глаза опять становятся огромными, я смотрю прямо в них, то есть в зеркало, ищу в нем ее взгляд. Я ебу ее очень быстро ― она громко стонет, все так же прерывисто и спазматично, словно вот-вот потеряет сознание. Я слышу, как соседи то ли снизу, то ли из соседней квартиры на этаже, услышав нас и возбудившись, тоже трахаются в ванной, я уже не понимаю, кто стонет, моя партнерша или та, что за стенкой. Я опять вспоминаю улитку, медленно ползущую по влажному листу, мне ударяет в нос запах травы и воображаемый запах улитки. Я ощущаю слизь на пальцах, на члене тоже и кончаю прямо в нее, в ее пушистую манду.

Анна покупает ноутбук и видит эротический сон

После случая с Денисом я опять становлюсь обычной порноманкой, то есть провожу время в своей привычной манере. Я хочу выбросить старый компьютер, который покрылся толстым слоем пыли, но вместо него покупаю ноутбук. Компьютер я просто прячу в кладовку. Однажды, увлеченно смотря порно и занимаясь этим, я засыпаю прямо на ноутбуке, под его урчание. Вот он, странный и предсказуемый альянс, полное единение человека с машиной. Видели бы вы нас, нежно обнимающих друг друга, словно любовники!

Ни с кем я не провожу так много времени, как с ноутбуком. Когда я заснула на нем, я слилась с ним, приникла к нему, пустила слюну от сладкого сна на клавиатуру – она стекла на пол и застыла перламутровой пузыристой лужицей. На голой ноге тоже остался противно-влажный след, как будто по ней полз слизень. Мне щекотно, но я все равно сплю.

Проснувшись, переползаю на кровать, мгновенно засыпаю и вижу сумбурные сны. Мне снится то «Денис» из эскорта, то какие-то незнакомые, зато «хорошо оснащенные», то есть с большими членами, голые мускулистые парни в тренажерном зале, они беззаботно смеются и прыгают на батуте, их большие члены подпрыгивают вместе с ними, и это их еще больше веселит. Я не смею приблизиться к ним, но руки тянутся к низу живота, я не могу сдержать нарастающий зуд и мастурбирую при них. Парни как будто этого не замечают, они веселятся, дурачатся, прыгают, щекочут друг друга, хватают за яйца, как мальчишки в детском саду или в школе. Я мастурбирую, но мне мешает их веселье, оно отвлекает меня от возбуждающих мыслей… Проснувшись на рассвете, я занимаюсь настоящей мастурбацией, меня возбудил мой сон, кончаю со вздохом и сразу же засыпаю снова.

М падает на самое дно эротической пучины

После безумного секса с Незнакомкой – я так и не узнал ее имени – я несколько дней хожу с улыбкой до ушей. Как же все-таки помогает секс! Когда я звоню ей через три дня, она отвечает и говорит, что не помнит меня. Я стесняюсь ей рассказывать о том, что у нас было, тем более что вокруг постоянно ходят и прислушиваются коллеги. Вешаю трубку. Я чувствую, что лицо мое пылает. Подхожу к зеркалу – оно и правда красное, как помидор. Надо еще раз ей позвонить, но только не с работы.

Этим вечером я снова звоню ей. Она отвечает таким томным голосом, что у меня сразу же встает.

– Привет, это я, М, мы с тобой трахались перед зеркалом три дня назад… Помнишь?

– Почему ты только сейчас звонишь?

– Ээ…

– Приезжай немедленно!

– Хорошо!

Я даже беру такси – так мучительно хочется ей всадить. Через двадцать минут я у нее. Раздеваю ее. Она сосет у меня, а я глажу ей соски и тереблю ее влажную мохнатку. Хорошо, что она не бреет ее! Она отрывает рот от моего хуя и громко мяукает, выгнув спину. Потом подает мне ремень и заставляет хлестать себя, настойчиво шепчет: «Ударь меня! Сильнее!» Обезумев от возбуждения, я хлещу ее как сумасшедший, просто не могу остановиться, хотя знаю, что давно пора. Она стонет, закусив губу, с которой капает красное, но не просит, чтобы я остановился. Мне приходится остановиться самому. Я смотрю на себя в огромное зеркало в ванной: вид мой безумен, я не узнаю себя, у меня горят глаза, я весь в поту и похож на дикаря…

Через некоторое время мы трахаемся, она опять спиной ко мне, внимательно глядит на себя то прямо в зеркало, то чуть вбок. Я смотрю на свой появляющийся и исчезающий в ней член, трогаю ее влажные от пота волосы на лобке, ласкаю клитор, от чего она сильнее извивается и, в конце концов, схватив мою руку, замирает. Я чувствую волны, исходящие от ее тела, ее вибрации, ее соки, которыми она только что выстрелила. Я хочу полизать ее, наверняка там очень вкусно, хочу вылизать ее, как собака-кобель лижет мочу собаки-сучки, оставшуюся на снегу – главный кобелиный деликатес, собачье мороженое. Но она слишком устала, не хочет больше ласк. Я ставлю ее перед зеркалом и вижу, что ее спина, задница, груди и живот – все в алых полосах. Она подходит к зеркалу и говорит, что ей нравится этот цвет. Я снова возбуждаюсь и вхожу в нее. Она опять стонет и смотрит в зеркало не отрываясь. Я вынимаю из нее член и со стоном кончаю на ее маленькие, почти подростковые груди.

Анна решает поехать в Петербург

Проснувшись поздно, я понимаю, что после всего, что со мной произошло, мне надо срочно куда-нибудь уехать, но не надолго и ни в коем случае не на самолете, а на поезде. Но куда? И тут меня осеняет: Питер. Как давно я там не была, а ведь именно туда мне сейчас надо! Пусть эта поездка будет недолгой, но она точно поможет мне развеяться, прийти в себя.

Окончательно проснувшись от мысли о поездке, иду в ванную, принимаю душ и после этого даже накладываю легкий макияж, что давно уже не делала. После этого пью свой дежурный крепкий кофе без молока и без сахара и курю сигарету за сигаретой. Бросаю взгляд на ноутбук, который заменил мне «уволенный» компьютер. Он словно молчит, но ждет меня, терпеливо, как любовник, которого я хочу, но не могу бросить. Я поспешно от него отворачиваюсь, я хочу убежать от него и от наваждения, в которое он меня погружает. Уехать, уехать, немедленно уехать, только не поддаваться этому наваждению. Не сдаваться любовнику, с которым я недавно спала в обнимку!

Да, я еду в Питер – куда же еще податься москвичке-порноманке за сильными ощущениями, как не в Северную столицу? В город декаданса и совершенно других правил, город Петра, построенный на болоте, невозможный и прекрасный, несуществующий город, город-фантом. Я еду на вокзал и покупаю билет прямо в кассе. Выезд через несколько часов. Возвращаюсь на такси, попадаю в страшную пробку на Садовом кольце, расплачиваюсь с таксистом и пересаживаюсь на метро, так будет быстрее. В метро – толпы оголтелых людей, сбивающих друг друга с ног. Неужели я так отвыкла от подземки, или просто давно не попадала в час пик?

Дома я кидаю в чемодан на колесиках, который недавно и очень кстати купила, вещи, что могут мне пригодиться. Стараюсь не смотреть на ноутбук. Выпиваю еще крепкого кофе, выкуриваю три сигареты подряд и выхожу пораньше из дома. Мне хочется поскорее очутиться на вокзале с моим не тяжелым чемоданом, провести там это время – два часа – до отправления поезда, только бы не сидеть в квартире, ни одной лишней минуты не проводить в ней. Два часа пролетят быстро, это ведь вокзал, там свои порядки, свой ритм и атмосфера. Мне нравятся вокзалы, особенно железнодорожные.

М отходит от эротического наваждения

Измочаленный после секса с Незнакомкой, я еду домой на метро. Уже поздно, скоро час ночи. В моем вагоне сидят бомж и два усталых мента. На одной из остановок заходит группа подростков с алкогольными коктейлями и пивом. Увидев ментов, они пугаются и выскакивают из вагона. Менты не реагируют. Подростки, громко галдя и смеясь, перебегают в вагон позади нашего, поезд задерживается, и я немного злюсь на них, на их беспечное веселье, но потом улыбаюсь: хорошо быть молодым и свободным! Я еще сам, хоть и не свободен, довольно молод. Приехав, снимаю ботинки, куртку и шапку, валюсь на не расстеленную кровать и засыпаю в свитере и брюках до утра.

На следующий день я очень рассеян на работе. Мне делает замечание начальник. А у меня все стоит перед глазами бледная спина в алых полосах и маленькая грудь, на которой видна моя сперма.

Анна приезжает в Петербург, встречается там с психологом и с подругой

В Питере – промозглая, но относительно теплая осень и… встреча с психологом. Вот зачем, в частности, я сюда примчалась. Мне непременно хотелось приехать в Петербург и пойти к психологу… Для меня это равнозначно приезду в Вену и походу к психоаналитику, с обязательной кушеткой. Но я не знаю немецкого и Вена далеко, поэтому я здесь, в самом провоцирующем на неожиданные поступки городе России, поощряющем эксцессы. В городе, где ты чувствуешь себя гораздо лучше, если ведешь себя в высшей мере эксцентрично и непоследовательно, не соблюдая правил.

Психолог, которого подсказала мне одна московская подруга, начинает спрашивать о моем детстве и вскоре подводит к мысли о том, что моя нынешняя проблема – порномания – из-за провальных отношений с матерью и отцом. Я хочу поговорить об этом (до конца сеанса остается 15 минут), но он сворачивает на свои размышления о природе человеческой, ударяется в философствования на тему нашего предназначения. Я согласна с ним, что надо бы знать свое предназначение, но мне нужен хоть один рецепт того, как избежать ловушки, в которую я угодила, как избавиться, или хотя бы начать избавляться от порномании… Но сеанс заканчивается, меня выпроваживают. Ни одного совета я так и не получила.

Зато сам город не разочаровывает – я брожу по нему до изнеможения, проваливаюсь в его невыносимую красоту, в его моросящую вязкость, в его жемчужный трепет. Перехожу мост за мостом, и он то отражается в изрешеченной дождем воде канала, то обманчиво маячит вдалеке серо-черной тенью. Фантом, фантом! С мокрыми ногами, со страхом пневмонии – вспоминаю чахоточных героев Достоевского – я иду и иду по этому городу-призраку, который пленяет меня все больше.

У меня здесь есть подруга, и ее тоже зовут Анна. Встреча с ней сегодня вечером, и я жду ее с нетерпением. Надо убить еще три часа до нашего рандеву, и я бесцельно брожу по городу, искренне наслаждаясь этим. О встрече с психологом я уже почти не думаю. Ну и странный же тип! Под видом помощи предлагает свои идеи и размышления, свою теорию, которую я уже не помню. Неплохо он устроился. Я, наверное, могла бы тоже так работать – у меня вообще есть склонность копаться в себе и в других.

За три часа я медленно прошла по Невскому туда и обратно, наблюдала драку панков с модно одетым, но крепким и воинственным парнем. Панк и «модный» не долго мутузили друг друга, второй панк обратился к «модному» с предложением о мире, тот согласился и все трое разошлись. Драка происходила на Аничковом мосту, прямо под одной из четырех статуй «Укротителей коней». Я засмотрелась на скульптуру, на голого юношу, конечно, не на коня, как вы уже догадались. В этот момент во мне вдруг проснулось какое-то странное желание и высокая тоска, причины которой я не смогла тогда понять. Я к этому еще когда-то вернусь, но не сейчас. Тогда мне казалось, что это так влияет на меня Петербург, вселяет какую-то меланхолию, истончает чувства. Отчасти это было правдой, отчасти нет, потому что это была потребность, которую я тогда не разгадала. Но именно Петербург пробудил ее во мне. И меня удивило, что это не было тем животным и тупиковым возбуждением, какое я испытывала, когда смотрела порно в интернете.

Три часа до встречи с подругой Аней истекли, и вот я сижу в кафе, жду ее. Она как всегда немного опаздывает. Наконец появляется, говорит, что устала на работе, просто с ног валится. И правда – вид у нее замученный. Мы давно не виделись. Да, мы обе не молодеем – вот что я хотела бы сказать нам обеим, но боюсь ее расстроить. Меня это уже не удручает. Мне стыдно признаваться Ане, что я – досужий человек. Я сочиняю историю, что работаю, а здесь по делам, меня послала фирма, что я завтра уже уеду, а перед этим мне нужно сделать кучу дел. Что я тоже устала, что работа тяжелая… «Наверное, платят хорошо», – говорит задумчиво Аня, с завистью глядя на мой «замученный» вид. Да, это очевидно: выгляжу я свежее, чем она. Даже боюсь спрашивать, как у нее на личном фронте – сразу видно, что не очень хорошо, иначе она не была бы такой удрученной. Аня сама рассказывает про последнего мужчину, который у нее был: «Представляешь, что этот козел мне устроил?» И начинается поток жалоб на него. Я пью коктейль и смотрю в потолок. Аню раздражает моя невнимательность. Я прерываю ее и говорю как можно веселее: «Давай напьемся, а?» Все-таки она моя старая подруга, нас многое связывает. «Я не могу! Ты что? Мне завтра на работу!» «Мне тоже… Давай, а?» Мы заказываем еще коктейлей, после них – шампанское, потом вино; слова льются из нас потоком, мы жалуемся на судьбу, я боюсь, как бы не проболтаться про свою порноманию, но нет, мы обсуждаем наших и чужих мужиков, говорим о нехватке денег… Говорит в основном Аня, я поддакиваю, главное – не рассказать лишнего. И все-таки я проговариваюсь. Но Аня не слушает меня, она взахлеб говорит о себе, ей наплевать на меня и мои проблемы… Если честно, я ожидала немного другого, но меня это в принципе устраивает. Главное, чтобы у нее не было впечатления, что мои дела идут лучше. Мне кажется, за то время, что мы не виделись, Аня стала более жесткой и эгоистичной, Петербург ее не смягчил, не сделал другой. Меня бы точно сделал. А ее… Но я рада тому, что мне есть с кем поговорить «по душам». Есть с кем пообщаться в этом городе. Кроме нее я никого здесь не знаю. Под конец мы пьяны, ресторан закрывается, Аня сует мне денег, но я отнекиваюсь, говорю, что не надо, что у меня хорошие командировочные. Счет не такой уж большой, правда, и я рада за нее заплатить. Я вызываю такси; сначала завозим Аню, которая пьяно целует меня и идет шатаясь к подъезду, напевая песню Аллы Пугачевой. «Не обижай меня!» – несется на весь двор. Когда подъездная дверь с грохотом захлопывается и в окне на третьем этаже зажигается свет, я спокойна, Аня дома, сейчас повалится на кровать и заснет как убитая. Еще десять минут, и я тоже на месте. В гостинице падаю на кровать и тут же засыпаю. Какое счастье засыпать без всяких мыслей! Просто засыпать как ребенок. Вот для этого и нужен алкоголь.

М открывает новую породу человека

Вечер после работы. Мы сидим в кафе на Лубянке, Валера рассказывает мне эту историю, а я ушам своим не верю:

– Ну и они поженились, не видя друг друга ни разу…

– Как так можно?

– Ну а что? Они оба уверены, что любят. Он ей пишет мейлы: типа, жить без тебя не могу. Она ему точно такие же. И, представь себе, счастливы. Эх, новая порода людей!

– А как же они без…

– А им это не нужно. Они оба девственники. Причем сознательные. И он, и она. Им противно все это – трахаться, обниматься, слюни, пот. Все эти соки, болезни, инфекции. У него родители чем-то таким болели. Он всего теперь боится. А у нее просто на этом клин, не делала этого никогда и не хочет…

– Мда… Люди будущего.

– Ага! Ну, если им так нравится… А ты что, не знаешь, что это теперь типа как секта?

– Что как секта?

– Ну, такие люди – они как секта по всему миру, их очень много уже, у них есть свои сайты, форумы там, они на них общаются. Точнее, в том-то и прикол, что они друг с другом почти не общаются, просто пишут про себя и читают друг про друга. Вот поэтому я и говорю – типа как секта. Только каждый ее член независим. Каждый как отдельное ядро. Так что ты прав: они во всем люди будущего!

– Даа… Прямо «Аватар» какой-то.

Придя домой, я нахожу эти сайты в так называемом «скрытом интернете», пользоваться которым меня обучил один айтишник на работе. Там все достаточно просто, только надо запомнить алгоритм. Впрочем, я не большой поклонник теневого интернета. Сайты и впрямь производят очень странное впечатление. Казалось бы, все здесь более чем обычно, но ты чувствуешь, что это что-то исключительное, и не можешь объяснить, почему. Никаких эффектов, никакого стиля, но само расположение информации и способ общения (точнее, его отсутствие) создают странный эффект. Словно ты уже все это знал и где-то видел, но где именно, не помнишь. Какой-то алгоритм гениальности, если можно так выразиться, заложен в этом, его трудно объяснить, но он до слез прост, и поэтому хочется назвать его именно что «гениальным», пусть это далеко не так… И да, Валера в общем прав: на этих сайтах явлена новая порода человека: тот, который абсолютно одинок и не нуждается ни в ком и ни в чем. Человек какой-то сумасшедшей воли, которую он вдруг ощутил в себе или натренировал. Странно, что интернет может передавать такие неуловимые эмоции. Начинаю читать то, что пишут пользователи самого популярного сайта из этой странной «семьи». Я по-прежнему не могу поверить, что люди, причем в таком массовом порядке, вдруг решили отказаться от любых отношений с другими людьми. И странно, что я и другие, будучи обычными людьми, ничего про них не знаем. Они словно существуют в другой галактике, в другом измерении; но они, оказывается, рядом, на этой же планете, в тех же странах и городах. Чтобы не сходить с ума, я закрываю эти сайты и выхожу из теневого интернета, который, как и обычная Сеть, начинает действовать мне на нервы.

Анна проводит последний день в Петербурге

На следующий день у меня предсказуемо болит голова, и я решаю пойти в Эрмитаж. На меня, опять таки предсказуемо в моем случае, действует вчерашний алкоголь: я возбуждена до крайности, у меня там все просто «течет». Брожу как во сне вокруг мраморных статуй. Захожу в туалет, сажусь на унитаз и мастурбирую. Довожу себя до оргазма, зажимаю рот рукой, подавляю из нутра идущий стон и чуть не сваливаюсь с сидения в самый «горячий» момент. Тщательно мою руки, выхожу и брожу по другим залам. Теперь меня почти не волнуют голые тела (точнее, я не так остро на них реагирую), и я могу смотреть и на живопись, и на скульптуру без того внимания к плоти, как было до этого. Но все равно не могу полностью сосредоточиться на том, что вижу; единственное, что привлекает мое внимание, это одна из вариаций «Острова мертвых» (не помню автора) и «Черный квадрат» Малевича. У последней картины я стою долго, пытаясь вспомнить, что я читала про него… Мне этот квадрат напоминает мою главную угрозу – экран компьютера, черную дыру, в которую так легко провалиться. Мне страшно, но я не отхожу и все равно смотрю в эту бездну, как в кратер вулкана, который в любой момент может начать извергаться. Случайно взгляд падает на часы, и я понимаю, что до отхода моего московского поезда осталось сорок минут; я заранее, еще когда приехала в Питер, купила обратный билет. Расталкивая людей, я пулей вылетаю из музея, хватаю первое попавшееся такси и мчусь на нем через пробки к Московскому вокзалу… Такси обходится втридорога даже по московским меркам, я бегу к платформе, до отхода поезда – чуть меньше одной минуты. Я все-таки успела на свой «Сапсан».

Поезд отходит. Несмотря на усталость, не могу заснуть в относительно удобном кресле. Вокруг меня беснуются дети, на которых кричит их явно недоебанная мамаша; я так хочу, чтобы они все замолчали, но нет сил сказать хоть слово. Я проваливаюсь в какой-то обморочный сон, потом выныриваю из него и – как вовремя! – прямо передо мной появляется тележка со снедью, которую толкает перед собой молодой мужчина в синей униформе. Он не слишком зазывно рекламирует: «Соки, кофе, чай, сэндвичи, шоколад»… Я заказываю кофе по безбожно высокой цене. Пока он наливает кофе, я передумываю, прошу чай. Недовольно пожав плечами (я понимаю, что придется заплатить и за кофе, и за чай), наливает кипяток из чайника, выдает пакетик с чаем. Цена у чая тоже безбожная. Я предлагаю кофе соседям, те смотрят на меня подозрительно и отказываются, не поблагодарив. Я не знаю, что делать с кофе, пью чай, обжигаюсь. Ко мне подходит мальчик – из той группы, что шумела. Он просит кофе. Тут же подскакивает его чокнутая мамаша и, не говоря мне ни слова, истерично кричит на него: «Кофе – это только для взрослых, ты понял меня? Тебе его нельзя!» Вот так вырастают неврастеники с проблемами в личной жизни, думаю я. Может, я тоже выросла такая, ведь на меня нередко орали, мне запрещали, меня подавляли… Вполне возможно. Я как можно мягче говорю мальчику: «Твоя мама настаивает, чтобы ты не пил кофе. Она заботится о тебе и не хочет, чтобы у тебя были проблемы. Правда, она так кричит…» Мамаша, услышав это, злобно смотрит на меня и снова вопит: «Это не ваше дело, не надо за меня воспитывать моего ребенка!» Я отворачиваюсь от нее, пытаюсь закрыть глаза и задремать. Через минуту дети опять начинают кричать и бегать между сиденьями, психованная мамаша – орать на них. Я вздыхаю и закрываю глаза. Через час все станет спокойно, дети устанут и заснут, и я тоже. Проснувшись, я выпью остывший кофе и буду смотреть в окно на тоскливые российские пейзажи, проплывающие мимо: неухоженные деревни, пошарпанные города с их бедными и неприкаянными жителями. Тоска, тоска! Скорее бы вернуться в Москву. Там хоть не так заметна эта вопиющая бедность и неприкаянность, эта депрессия и черная меланхолия.

М впадает в ипохондрию

Вся эта история почему-то повлияла на меня. Я решаю больше не звонить Незнакомке. И с ужасом понимаю, что трахался с ней без презерватива. Мои волосы встают дыбом. Ну как можно быть таким беспечным? Всю ночь я плохо сплю. На утро встаю и несусь сдавать кровь и прочие анализы – мазок из члена. Для этого я отпрашиваюсь с работы, говорю, что заболел. Весь день не могу успокоиться. Не знаю, куда себя деть. Иду в кино, смотрю фильм про вампиров – полный бред. Через полчаса ловлю себя на том, что не слежу за фильмом. Кроме меня на сеансе лишь молоденькая парочка – они обнимаются в темноте, на самом последнем ряду. Когда я иду к выходу, краем глаза вижу, что девка сидит на парне и старается ритмично двигать бедрами. Я кидаю на них более пристальный взгляд, но они демонстративно не замечают его и продолжают. Проходя мимо работника кинотеатра, бросаю небрежно: «Там в пустом зале трахаются!» Неспешно выхожу на улицу. Мне некуда сегодня торопиться.

Анне снится странный сон

Наконец-то я дома! Разобрав вещи и даже не помывшись, валюсь на кровать и мгновенно засыпаю, не посмотрев даже на ноутбук… Я бы не пожалела, если в мое отсутствие в квартиру залезли воры и украли бы его вместе с остальными вещами… Но нет, все на месте, и он тоже, мой друг, мой заклятый друг и «любовник»: среди ночи, проснувшись от чего-то, я вижу его, молчащего и ждущего меня. Содрогнувшись, отворачиваюсь и пытаюсь заснуть. Спиной чувствую, как он смотрит на меня, ждет, зовет молчаливо, гипнотизирует. Но все-таки сон побеждает, через полчаса я засыпаю.

Ранним утром, перед самым пробуждением, мне снится странный сон. Я на дискотеке, вижу парня, моего бывшего бойфренда, который долго издевался надо мной, а потом бросил. Но я не могу разглядеть его лица, хотя смеюсь и смотрю прямо туда, где должно оно быть. Парень дает мне пощечину, но мне еще более смешно. Он отворачивается от меня и разговаривает с какой-то дешевой девкой, которая шарит по нему своим бесцеремонным взглядом. Я разбиваю стакан, беру большой осколок с острым краем, подхожу к нему и окликаю его. Он оборачивается. Я вонзаю в пустоту, туда, где должно быть его лицо, осколок с острым краем. Несмотря на громкую музыку, слышен визг девицы, стоящей за ним. Она, должно быть, видит то, чего не вижу я: мне в ответ раздается его смех, я снова и снова делаю колющие движения осколком, но попадаю в пустоту. Девица все вопит и вопит, и я хотела бы добраться до нее, помахать у нее перед носом моим оружием, но между нами – он, плюс этот туман, он тоже мешает. Я просыпаюсь – мне кажется, что я все еще в Питере, в дешевенькой гостинице на берегу канала Грибоедова. Я никак не могу понять, почему я не уехала отсюда и решаю, что сегодня мне точно пора уезжать… Стряхнув остатки второго сна, понимаю, что я в Москве, дома, и вздыхаю с облегчением.

М заболевает и сразу же выздоравливает

Утром следующего дня звоню начальнику, говорю, что заболел еще сильнее, что, скорее всего, всю неделю придется быть дома, что очень плохое состояние, какой-то вирус. Начальник не в восторге, но делает вид, что он на моей стороне, желает выздоровления. Стараюсь еще поспать перед получением анализов. То засыпаю, то просыпаюсь и начинаю думать о результатах. В 11 утра мне наконец звонят: все анализы уже готовы. Я мчусь забирать их. С кровью все в порядке. Но есть и ложка дегтя: нашли какие-то бактерии. Говорят, что обычно они передаются половым путем. Прихожу к врачу с бумагой из лаборатории, он прописывает мне кучу таблеток и рассказывает, как их принимать. Не знаю, как себя чувствовать: с одной стороны, облегчение. С другой – эти поганые таблетки, которые теперь надо пить две недели, каждый день по восемь штук. Прихожу домой и ложусь спать. Проспав 14 часов кряду, на следующий день прихожу утром на работу, говорю, что выздоровел.

Анна вспоминает о том, как потеряла девственность

За завтраком я неожиданно вспоминаю, как в детстве дружила с А. Он жил в нашем дворе, в соседнем подъезде. Его семья была намного богаче нашей, его отец работал в каком-то важном комитете при компартии, часто ездил за границу с делегациями. При этом они были настоящими интеллигентами. Моя мать особенно завидовала его матери, ее платьям и духам, ее снисходительной манере, в которой она общалась со всеми, потому что «могла ее себе позволить» (так подчеркивала моя мама). Мне нравилось бывать там; в этом доме была какая-то утонченность и свобода, та особая атмосфера, свойственная обеспеченным интеллигентным семьям. По советским меркам эта семья жила более чем хорошо, она жила роскошно.

Это случилось летом. Мне уже исполнилось семь лет. Однажды мы долго с гуляли с А, уже стало темнеть, но нас почему-то не звали домой родители – наверное, засмотрелись скучным многосерийным итальянским фильмом «Спрут», который мы оба терпеть не могли. Его тогда с наслаждением смотрел весь Советский Союз. Я и А зашли за дом. Я задрала платье, и он провел там пальцем. Мне было щекотно, но приятно. Потом он расстегнул свои шорты. Я прикоснулась к нему, ощутив гусиную кожу на его яичках. Мы долго трогали друг друга. Стало совсем темно, но мы не уходили, стояли в темноте, смотрели на наши гениталии, ощупывали их, молча удивляясь различиям и как-то по-особенному вздыхая. Мы совершенно забыли о времени, словно спали наяву. Нас нашли взволнованные родители; на этот раз они отправились на поиски в полном составе: моя мать, отец и мать А. Это было удивительно, потому что до этого всегда выходил кто-то один, чаще всего моя мать или мать А. Они застали нас буквально на месте преступления, in flagranti… После этого мне строго-настрого запретили общаться с А. Мы никогда больше не играли вместе, не обмолвились ни единым словом. Если нам случалось нечаянно встретиться на улице, около дома или в школе (мы учились вместе, но в разных классах, он был старше на год), мы отводили глаза. При виде А меня охватывало неприятное чувство, оно жгло меня, как раскаленная батарея. Чувство неловкости и стыда перешло в неприятие, меня раздражал его вид, его – мой, я знала это. Мы как будто перестали существовать друг для друга.

Прошло десять лет. Мы стали юношей и девушкой, но по-прежнему оставались соседями. И неожиданно для самих себя начали дружить с чистого листа, как будто ничего до этого не было, как будто мы не знали друг друга и недавно познакомились. Стали часто видеться, ходить в кино, гулять по городу. Болтали без умолку. Нас снова влекло друг к другу. Однажды, оставшись одни, мы потянулись губами. По тому, как мы это делали, было понятно, что мы оба девственники. Но, едва прикоснувшись друг к дружке, отпрянули, словно обожглись.

Я поняла, что и думать не могла о том, чтобы сделать это с ним. В моем сознании всплыла картина жгучего позора, когда мама стыдила меня за то, что я вела себя как плохая девочка, что я сделала что-то ужасное, что-то грязное. Я не понимала, что в этом такого, но поверила ей. Мне стало стыдно, я бросилась к ней и закричала: «Мамочка! Прости меня! Я не буду так больше делать! Никогда!» Мать оттолкнула меня – от нее странно пахло – и, блеснув в темноте глазами, крикнула мне слегка заплетавшимся языком: «Сначала вымойся, а потом проси прощения!» Впервые дверь на кухню была закрыта. Я пошла в ванную и стала мыться сама, без ее помощи. У меня плохо получалось. Выйдя из ванной, я поняла, что у нас гость, увидев его через приоткрытую дверь на кухне. Это был какой-то незнакомый усатый мужчина, он сидел на моем месте и не поздоровался со мной; мать сказала мне, чтобы я шла в свою комнату. Я догадалась, что у них какое-то дело, которое доступно только взрослым, вот почему мать плотно закрыла дверь в свою комнату, как только мужчина проследовал туда. Папа уже не жил с нами. Мне было грустно и одиноко, я стала играть в темноте со своими куклами, не включая света, потом вдруг горько зарыдала, но старалась не плакать громко. Почувствовав сонливость, как могла расстелила кровать (раньше это всегда делала мама), укрылась с головой и быстро заснула. Меня разбудило что-то. Сначала я ничего не соображала, но, прислушавшись, поняла. Из маминой комнаты доносились какие-то приглушенные стоны и шорохи. Я никогда такого не слышала, это были какие-то новые звуки, какая-то новая энергетика, я чувствовала ее.

Потом мама вышла из спальни, прошла в ванную и долго мылась в душе. Мужчина вышел покурить на кухню, в нос ударил запах табака, я не была к нему привыкшая. Мама, оказывается, тоже курила с ним. Я слышала, как она попросила дать ей прикурить. У нее был странный, хриплый голос, голос совершенно другой, незнакомой мне женщины. Я даже испугалась. А вдруг это не моя мама? И она никогда не курила до этого. Все это было странно, страшно и казалось мне полным опасной, но и манящей новизны. На следующий день я едва проснулась и опоздала в школу. Мать была по-прежнему холодна; она была на грани грубости, общалась со мной так, словно я предала ее. Я страдала от этого. Я знала причину и страдала, хотела, чтобы она поскорее простила меня, но боялась подойти к ней. Боялась, что она снова оттолкнет меня, как в тот вечер.

После неудачной попытки поцелуя А рассказал, что после того случая за домом на него ополчились родители. Они устроили ему допрос похуже, чем моя мать, говорили, что он их опозорил, отец в сердцах ударил его по щеке.

Я вспомнила, чем тогда пахло от матери, и это подсказало верное решение. Я пошла к бару и достала оттуда бутылку шампанского. Быстро прикончив ее и развеселившись, мы открыли еще вина и напились как свиньи. И сделали это. Оба потеряли девственность. Это был наш с А первый и последний раз, который мы никогда больше не пробовали повторить. У него после этого появлялись другие девочки, а у меня – другие мальчики. Зато мы оставались хорошими друзьями, в наших отношениях появилась веселая непринужденность. Через год семья А переехала в другой район. Мы продолжали видеться, но не так часто, как раньше. Еще через год А уехал учиться в США, где у него были родственники. Он несколько раз звонил мне из Америки, рассказывал про себя и про тамошние реалии. Он переехал в общежитие при колледже и вел более самостоятельную жизнь, иногда приезжал к родственникам, но не часто. Я слушала как зачарованная, но порой с трудом понимала, о чем речь. Было ясно одно: его жизнь сильно изменилась. Моя же шла своим чередом, очень предсказуемо. Я тоже поступила в университет, но учеба меня не радовала и не давала никаких особенных перспектив. Я ходила на лекции, отсиживала пары лишь для того, чтобы было высшее образование, тянула эту лямку и зевала. Он же был увлечен своей новой жизнью, строил планы на будущее, мечтал о продвижении, о развитии, его все так увлекало. Я завидовала его энтузиазму. По сути нам не о чем было разговаривать. Да он больше и не звонил. Наша связь иссякла. После учебы, как однажды объявила мне моя мать, А нашел работу и остался в США. Она случайно встретила его мать и та ей все рассказала. Родители А ездили к нему, но сами оставаться не захотели, слишком там все по-другому устроено. Сам А так ни разу и не приехал. Моя мать была в курсе, что мы дружили и, наверное, догадывалась, что у нас с ним что-то было. Трудно не догадаться! Но напрямую не спрашивала. Наверное, ее тяготили воспоминания про тот случай в нашем детстве, к которому мы с А научились относиться как к недоразумению. Может, она думала, что я ждала его, тосковала, была влюблена в него. В ее голосе сквозили понятные мне интонации: а ведь завидный жених, в Америке живет! Она словно сожалела о том инциденте, наверняка думала, что, если б не он, я могла быть женой А. Возможно, она даже чувствовала свою вину за это.

Когда я вспоминаю А, мне кажется, что я потеряла кого-то очень важного в своей жизни. И, кажется, я до сих пор не нашла ему замены. Странно, ведь столько лет прошло.

Валера смущает М своей загадочностью

Однажды звонит Валера, взволнованный и смущенный, говорит странным голосом:

– Слушай, а ты ничего не видел?

– Ты о чем?

– Да так, ни о чем.

– Что ты видел? А ну, рассказывай!

– А ты не в курсе?

– Да о чем же ты говоришь, ты мне скажешь или нет? Или я повешу трубку! Еще какую-то секту нашел? Мне и этой пока хватает.

– Хе-хе, да нет. Это тебя напрямую касается…

Анна едет на кладбище

Сегодня день рождения мамы. Надо съездить на ее могилу, прибраться. Я бы поехала одна, но всегда навязываются родственники. Наверное, и в этот раз захотят, им как будто делать нечего – с такой радостью они поминают все эти тоскливые даты, участвуют в мероприятиях, ездят с каким-то маниакальным упрямством на это кладбище, покупают цветы, венки, украшают могилу, стоят там, пускают слезы, раздражая меня… Сегодня, наверное, тоже захотят поехать, уже небось готовятся, а мне бы хотелось побыть там одной, поговорить с ней, рассказать ей все, спросить совета. Я почему-то считаю, что особенно хорошо она меня слышит в том месте, где ее положили в землю…

Но вдруг осознаю, что боюсь ехать туда в одиночестве. Видимо, разучилась, отвыкла, ведь все время, каждый год мы ездили туда толпой. Поэтому я звоню родственникам и напоминаю им о дате. И – сюрприз! – впервые они забывают ее, в голосе слышится скрытое нежелание. У них явно другие дела. Я не особо их уговариваю, даже говорю специально, что тоже, скорее всего, не поеду. Они оправдываются, мол, поедут в другой день, в этот они не могут, уже есть планы… И очень хорошо, что так! Я едва скрываю свою радость: наконец-то есть такая возможность – побыть там одной. Даже не верится.

И вот – долгожданный миг: я на кладбище. Я впервые приехала сюда одна, долго говорю с матерью, тороплюсь рассказать ей все, захлебываюсь словами под хмурым осенним небом. Хорошо, что хоть дождя нет! Я наслаждаюсь возможностью говорить сколько хочу и о чем хочу.

Я всегда любила такие моменты, как вот этот. Не знаю, не могу объяснить, что в них такого пленительного. Это, наверное, какое-то извращение. Словно я желала смерти родной матери и теперь получаю свой грязный, низкий кайф от того, что она умерла, и что теперь я, сидя у ее могилы на деревянной лавке и заложив ногу на ногу в театральной позе, могу разговаривать с ней, курить сигарету за сигаретой, пускать красивые кольца дыма в прекрасное серое небо, трагически прорезанное шпилями голых деревьев…

Нет, нет, нет. Все не так. Тогда что же меня так привлекает в том, что теперь я могу рассказать ей все, сидя в черном на скамейке у ее могилы, нога на ногу, с сигаретой во рту? Даже то, чего всю жизнь стеснялась, я выкладываю сейчас легко и болтливо, как простодушный монах, решивший исповедоваться перед старшим по чину. Мой монолог продолжается и продолжается, раскручивается как лента Мебиуса. Я говорю все громче, словно боюсь, что она не услышит. Поясняю, тороплюсь. И вдруг вижу бомжа в телогрейке, он стоит неподалеку и смотрит на меня испуганно. А я не могу остановиться, все говорю и говорю. Он, видать, хочет выпить, вот и ходит по могилам в поисках полной рюмки водки, которую оставляют некоторые, кто приезжает на годовщины или просто привержены этому обычаю. «У меня водки нет!», – кричу я ему. Он смущенно уходит. Я продолжаю курить, глядя в серое небо. Говорить больше не хочется, магия улетучилась, я замолкаю. Вдалеке слышно воронье карканье.

Бомж останавливается, испуганно озирается, жалкий и оборванный. Этот его растерянный взгляд, в котором ни капли злобы, одно лишь смущение и что-то нежное, как у ребенка. От этого взгляда у меня кружится голова…

Звонок не вовремя

Валера часто звонит, когда мне неудобно, вот и сейчас то же самое. Мне хотелось посмотреть какой-нибудь фильм, что-то романтическое, осеннее. Но он не отстает, интригует, пытается вызвать интерес. Неужели нельзя просто сказать, что и как? Возникает желание сбросить звонок и во что бы то ни стало осуществить свой план, посмотреть ностальгическое кино…

Анна вспоминает отвратительную историю

Да, у меня кружится голова от этого взгляда, и я вспоминаю отвратительную историю, которую мне рассказал один диджей. Я тогда была очень молодая и часто ходила в ночные клубы. Он мне сразу не понравился, этот диджеишка, показался скользким и мерзковатым. Но зато я ему, видимо, приглянулась. Несмотря на холодность с моей стороны, он не отставал. Рассказал, что часто здесь играет – видимо, это была его главная приманка; после этого, наверное, многие девушки снимали трусики в туалете клуба, куда он их отводил. А может, ему было знакомо и другое укромное местечко, где можно отыметь девчонку под звуки техно… Какая романтика!

Этот скользкий диджей словно почувствовал, что мне будет интересно послушать именно это, не интересно даже, но что это меня взволнует и, может быть, возбудит. Я уверена, он хотел меня выебать, причем прямо там, в клубе, в туалете или в какой-нибудь подсобке, он наверняка знал это место как свои пять пальцев… Так вот, он рассказал мне, как его подруги однажды дали деньги двум бомжам за то, чтобы те отсосали друг другу. Какая низость, подумала я, заставлять за деньги и так униженных людей еще больше унижаться… Они небось еще и на видео это снимали! Я отшила его грубо, сказав, что мне не интересны ни его рассказы, ни он сам. Гадко ухмыляясь, скользкий диджей растворился в темноте, а я вздохнула с облегчением. Когда вернулась домой из клуба, онанировала, представляя себе полную мерзости сцену с двумя бомжами, которым заплатили. Я была полна отвращения к самой себе, словно это я их вынудила заниматься этим…

Не знаю, что на меня нашло, просто вспомнилась эта гнусная история с диджеем, а причиной послужил бомж, что стоит вон там, чуть вдалеке, глядит своими водянистыми, детскими глазами и не уходит. До чего же у него волнующий взгляд! Я окликаю его, он подходит, я протягиваю ему сторублевую, он хватает ее и, не сказав ни слова, убегает, словно боится, что я передумаю и заберу. Или потребую от него какой-нибудь гнусной услуги…

Но я могу хорошо контролировать себя. И, хоть порноманка, не принимаю извращений, которые заставляют кого-то страдать или унижают. Исключение – откровенно сказочные истории маркиза де Сада, который столько лет был заперт в тюрьмах, и оттуда, как мог, мстил своим тюремщикам. Все его ужасные сказки – это завуалированное желание отомстить. Но ему удалось показать зло во всей уродливости и порочности, на которую только способен писатель. И разве не прекрасно, что у него была эта милая привычка – бросать розы в грязь? А также кормить возбуждающими конфетами проституток. И, возможно, заниматься любовью со своим лакеем. Наверное, у его лакея были возбуждающие, сильные, округлые бедра как у балетного танцора, он входил в спальню маркиза, покачивая ими, как спелыми грушами. Еще он наверняка носил такие рейтузы, белые и обтягивающие, придающие больший объем формам.

Я еду в грязноватом автобусе с кладбища и, представив сцену с лакеем и маркизом де Садом, возбуждаюсь все сильнее. Вот лакей медленно снимает свои тугие белые рейтузы, и я кончаю, даже не прикасаясь к себе, у меня там очень мокро и липко, лицо вспотело, волосы спутались. Прихожу домой и сразу же иду в ванную – отмыться от этой липкости.

Валера по-прежнему загадочен

Я досадую, негодую и спрашиваю Валеру в нетерпении:

– Ну, ты скажешь мне или нет? Что там меня напрямую касается? Говори скорее! У меня дел полно.

– Я просто увидел… В интернете… Вот… Пересылаю тебе. Хе-хе, ну ты и герой. Звезда, можно сказать! Молодец, хорошо ты ее, хе-хе…

Анна приезжает на похороны родственницы

Только я побывала на могиле у матери, выплакалась, «наговорилась» с ней, как через неделю снова возвращаюсь туда же: внезапно скончалась дальняя родственница. Эти похороны – как дежавю, как мгновение, которое длится и длится. Я помню ее с детских лет. Я была еще девчонкой, она – сильной, уверенной в себе женщиной. Одно время я часто приходила к ней, и мы подолгу беседовали. Мне почему-то не верилось, что она вообще когда-то умрет, настолько она была витальной, даже чрезмерной в своей жизненности. И вот она лежит, совсем не похожая на себя («совсем на себя не похожа» – словно подтверждая мою мысль, уважительно и боязливо шепчутся стоящие вокруг гроба женщины из числа родных и близких подруг, мужчины молчат). Блондинистый локон выбивается из-под траурного платка – знак неожиданной игривости. Да, она была игрива и страстна, очень любила «это дело», как стыдливо говорят люди ее поколения… У нее было много мужчин, она не стеснялась требовать внимания к себе как к женщине, любила наслаждения, не только постельные, но и вкусно поесть. Одним словом, умела жить для себя. Не то что я. На моем месте она бы уж развернулась. А я – рохля, тля, дура с вечными синяками под глазами, тощее привидение… Да к тому же еще porn addict. То бишь, порноманка. Какой позор! Мне почему-то впервые стало стыдно называть себя по-русски, порноманкой, и я называю себя иностранным словом, красивым и точным, но не принадлежащим к моему языку, поэтому не трогающим меня, не задевающим, не ранящим. Мне даже доставляет удовольствие так говорить о себе: porn addict. Как будто это титул, не то, что «порноманка», грязное, отвратительное слово. Липкое, как мои руки, когда я занимаюсь этим.

Да, мне доставляет несказанное удовольствие бичевать себя, стоя в этот ветреный день поздней осени. Неожиданно, когда мы еще на кладбище, хмурый осенний день становится солнечным и теплым, на два часа возвращается бабье лето. Это и есть лучшее подтверждение жизненной силы той, которую мы хороним сегодня. Уже не видно игривого блондинистого локона, все засыпано землей, но память о ней еще жива. Да, она умела жить, она любила жизнь и пользовалась всеми ее благами как могла! Солнце распалило нас всех, нам стало жарко в теплой одежде, мы повеселели и подставляем лица его лучам, словно животные или беззаботные дети. Мы на время забыли о тягостных мыслях, которые непременно сопровождают любые похороны. Мы радуемся, словно по мановению волшебной палочки перенеслись на берег реки в жаркий летний день…

Через некоторое время солнце начинает докучать – человеку никогда не угодить, он ко всему быстро привыкает и так же быстро от всего устает, и все время требует чего-то лучшего. Обрадовавшись ненадолго, мы возвращаемся в осеннюю кладбищенскую реальность с нашего воображаемого берега реки. И даже сейчас, стоя у гроба и размышляя о бренности всего живого, я главным образом думаю о себе и о своей грязной, губительной страсти… И чувствую в воздухе страх смерти – это пожилые родственники, которые хотят жить, жить. Это их страх я так резко ощущаю здесь, на кладбище, в этот неожиданно теплый и солнечный осенний день. Все мы, наверное, хотим быть в другом, более приятном месте, а не стоять здесь и пялиться на мертвеца… Ах, нет, не все! По крайней мере, здесь есть один человек, и он благодарен этой женщине, которая брала от жизни все, он благодарен ей за то, что она вытащила его из унылого и затхлого мирка… Этот человек – я. Да, это я благодарна ей за то, что она хоть на пару-тройку часов выдернула меня из болота порномании и снова привела сюда, в это грустное место, где я была всего неделю назад, чтобы напомнить, чтобы сказать «Memento mori!». Чтобы показать свой игривый блондинистый локон и прикрикнуть, как она умела: «А ну, прекрати немедленно и не дури!» Ах, как мне нужен этот окрик, эта ее железная воля и диктаторские замашки! Как бы я хотела, чтобы меня кто-нибудь выпорол, хотя бы словесно, а лучше физически, вправил бы мне мозги. Как мне это нужно сейчас! И вот, стоя у ее могилы, я слышу, как она прикрикивает на меня: «А ну, прекрати эти глупости, ишь, чего выдумала! Жизнь не для этого дана!»

М понимает причину загадочности Валеры

Я ничего не понимаю, меня раздражает его восхищенный и в то же время издевательский тон. Я бросаю мобильный телефон на диван и лезу в интернет, в электронную почту, открывать письмо от него. Там ссылка на какой-то не известный мне сайт. Я нажимаю кнопку. Ссылка загружается. Это обычное «хоум-видео», то есть домашнее порно. Приглядевшись, я узнаю в девушке ту, которую я трахал в ванной, Незнакомку. В парне – себя. Мой лоб покрывается потом. Кто мог это снять и выложить в сеть? Я хочу позвонить Валере, но передумываю.

Анна мечтает об аскетизме

Я жажду аскезы, хочу стать как те монахи, святые и апостолы, что жили в пустыне и проповедовали зверям и птицам… Подумываю, не нанять ли мне помощника, который будет выдавать мне деньги маленькими порциями, только «на прожить». Я хочу полюбить бедность и себя в бедности. По этому поводу я даже вспоминаю свою старую игру, в которую играла в детстве: в ней я пряталась на кухне, пила воду и ела черствый хлеб. Однажды меня застал за этим занятием мой дядя. Я говорю «застал», словно это что-то постыдное – сидеть в темноте с черствым хлебом и водой. Словно это была не вода и хлеб, а, например, я трогала себя там, между ног, как делают многие дети. Наступил вечер, я сидела в вязком полумраке, в окно светило садящееся за горизонт алое солнце. Мне казалось, что это не солнце, а кто-то живой – может быть, взрослый мужчина с нервными, тонкими, усталыми руками, в декадентской позе и с закатившимися глазами, эдакий собирательный образ из французских романов XIX века. Я пила кипяченую воду из чашки с рисунком, не помню уже каким. И ела кислый несвежий хлеб, обветренный и затвердевший.

Когда дядя зашел на нашу маленькую кухню, он немного испугался. Он думал, что сможет побыть здесь один. Он никогда не был любителем сборищ, быстро уставал от них, норовил спрятаться или сбежать домой. Увидев меня здесь, на табуретке, прижавшейся спиной к стене, с чашкой и маленьким куском черного хлеба, он удивился. Спросил: что такое? Я не могла ничего ответить. Он спросил еще раз: «Что, прячешься?» Словно я была виновата, что невольно раскрыла и его тайну, а то будто бы никто не знал, каков он! И какова я, странный ребенок, прячущийся от людей, играющий в свои тайные игры часами. Ребенок, любующийся на закат и мечтающий о жизни аскета. Из кухни я слышала голос отца – обожаемого отца – который что-то рассказывал восторженной публике. Отца, к которому я подчас боялась приблизиться. Он никогда не был расположен к нежностям, а мне так хотелось от него внимания. Поцелуй или хотя бы гладящий жест – как гладят собак или кошек – чтобы он так же провел сильной волосатой рукой по моим жидким волосикам неопределенного цвета… Дядя постоял еще несколько секунд около меня, потом подошел и посмотрел в окно, на сумерки, на алое солнце, которое через минуту-другую должно было исчезнуть. «Может, тебе свет включить?» Я не хотела никакого света, от него будет резать в глазах и вся магия исчезнет, мне нравилось сидеть в сумерках. Я покачала головой и подумала: «Нет, не надо, лучше уйди». И он ушел неохотно, обратно к тому шуму, от которого сбежал. Я понимала дядю, понимала, что ему было некомфортно там, в той многоголосой компании, где царил папа. Но я и злилась на него, потому что удел взрослых – так я тогда думала – сидеть за шумным столом, а не прятаться в сумерках, как мечтательные дети.

Неожиданно, в темноте своего выключенного монитора, я вижу двух девочек, выглядящих почти одинаково. Одной 8 лет и она сидит в полумраке кухни с коркой черствого хлеба и чашкой кипяченой воды. Второй девочке на двадцать с лишним лет больше, но она все равно девочка, пусть не такая маленькая, ведь у нее на лобке торчит пучок жестких волос, острые собачьи груди тоже торчат и немного трясутся… Эта старая девочка тоже мечтает отрешиться от всего, стать аскетом, но ей сложнее, так как она в аду, в преисподней, наполненной мониторами, кабелями, проводами и прочими механизмами. Первая девочка как сидела, так и сидит на кухне со своей водой и коркой, а вторая девочка идет по темному лесу, ей надо пройти его до конца, на ней легкое платье, ей скоро станет холодно. Первая девочка кидает теплое красное пальто второй девочке, она подхватывает его, надевает и идет дальше, вглубь леса.

Очнувшись от этого сна, я тру глаза и пытаюсь понять, правда ли я сошла с ума или это просто кратковременное помешательство. Наверное, мне надо хорошенько поспать.

М обсуждает вопросы анонимности с Валерой

– Ты только это… Ну, никому не показывай больше это видео, ладно?

– Да ну что ты! Я же твой друг!

Мы сидим все в том же кафе на Лубянке и обсуждаем случай с видеоклипом, который он мне недавно прислал. Валере неловко, мне тоже, как будто он узнал что-то, что я не хотел открывать.

– Ты, это, не дрейфь насчет того видео… Может, это она, сучка, сняла его как-то и слила в сеть?

Валера старается меня подбодрить, но мне наплевать, кто за этим стоит. Я и без него уже понял, что где-то за зеркалом в ванной у моей Незнакомки была спрятана маленькая видеокамера. Именно оттуда велась съемка, она смотрела прямо в нее несколько раз. Вот шпионка! Найти бы ее. Но я не могу до нее дозвониться уже который день, словно она чувствует, что именно я скажу, возьми она трубку. Наведаться бы к ней в гости! Я нигде не сохранил ее адрес, она продиктовала мне его во время первого звонка, я записал название улицы и номер дома и квартиры на клочке бумаги, который не могу найти. Второй раз, когда я звонил ей, она также продиктовала адрес, я сказал его таксисту, он запомнил, а я нет. Конечно, я могу попробовать найти ее дом по памяти, хотя не уверен, что у меня это получится. Доев свое мясо по-французски, Валера оживляется:

– А хорошо ты ее делал! Горячая она телка, да?

– Горячая, – признаюсь я и краснею, вспомнив полосы на ее теле. У меня встает от этого воспоминания, в нос ударяет запах травы и ощущение улиточьей слизи, кровь приливает к лицу, член пульсирует. На миг я как будто отключаюсь…

Анна занимается самобичеванием и доходит до высшей точки отчаяния

С приходом зимы ситуация еще больше ухудшается. Я проваливаюсь еще глубже в порноманию. Я думала, что достигла дна, но нет, это была лишь половина той глубины, на которую я погрузилась сейчас.

Пора дать новые примеры моей порномании, а то как-то голословно получается. Я, кажется, рассказывала вам про тот клип без звука, который заставил меня вспомнить фильмы Уорхола и который совершенно очаровал меня. Но это было давно, все уже успело поменяться, теперь в экстаз меня приводит совсем другое.

Мои новые фавориты – совсем молодая парочка, возможно, несовершеннолетние. Они регулярно сливают свои видео в известную всем соцсеть, и так понятно какую, даже не буду ее называть. Но я туда не хожу, я качаю их с торрент-трекера, существующего исключительно для порноманов. Я не знаю почему, но их манера заниматься сексом, вялая, неторопливая и как бы неохотная, как у панд в зоопарке, очень меня возбуждает. В ней столько томности. А еще меня подкупает то, что они не играют, а просто живут на экране, не притворяются. Так мне кажется, по крайней мере.

Интересно, сколько им лет? Пятнадцать, восемнадцать, двадцать три? И вообще, кто они, чем занимаются помимо этого? Я ничего не знаю про них, они для меня – лишь изображения, голограммы на экране, в которых я вижу призраки реально существующих тел. Кончив в очередной раз от их «панда-порно», я вдруг задумываюсь, сколько еще людей помимо меня смотрит эти видео и так же кончает… Возможно, их тысячи, а может, миллионы. Они такие же виртуальные дрочеры, такие же закомплексованные онанисты, как я. Ничто нас не спасет, ничто. Мне хочется плакать от этой мысли; зачем я так издеваюсь над собой? Не проще ли механически мастурбировать и ни о чем не думать? Но я не такая, мне надо докопаться до истины, довести все до крайности, до предела.

Я закрываю глаза, ложусь на диван и пытаюсь отдыхать, но куда уж там! Мысли несутся галопом, хотя я должна была бы устать, ведь я сидела у монитора часа три, не меньше. И вот я лежу на своем диване и риторически спрашиваю, сколько на свете таких как я, сидящих у монитора и часами наблюдающих за этими сплетающимися телами? И почему, почему до сих пор не придумали капсулу с иммунитетом от этого? Как только бы я начинала смотреть порнуху, вещество внутри меня начинало бы бунтовать, мне бы резко становилось плохо. И, как те обезьяны из опытов, которых отучили хватать бананы в клетке (как только они подходили к ним, била мощная струя из брандспойта), или те крысы, которых било током, если они приближались к миске с едой, я бы отскакивала от монитора.

Итак, чем я занимаюсь в эти зимние дни? Смотрю видео моих «панд», мастурбирую минимум по пять раз в сутки, а когда не мастурбирую, глажу себя там, возбуждаю нежно, не так агрессивно, как при мастурбации. Во время этих нежных ласк мой разум блуждает по узким коридорам, в которых застыли тела, притворяющиеся статуями, но стоит мне бросить на них взгляд, как они принимают возбуждающие позы.

Между тем я стремительно теряю интерес к другим людям и к моим когда-то любимым занятиям – чтению, просмотру фильмов, музыке и вообще к искусству. Я уже забыла, где лежит мой мобильный телефон – я не слышала его довольно долго, наверняка он давно уже разрядился. Я не выхожу из дома третью неделю, даже в магазин не хожу, мне привозят все что нужно из службы доставки. Для заказов я пользуюсь стационарным телефоном в квартире.

Я снова вспоминаю себя девочкой, сидящей с кружкой теплой кипяченой воды, с корочкой хлеба, в темноте, мечтающей, фантазирующей, рассказывающей сама себе какие-то сказки… Я перевожу взгляд на себя нынешнюю: круги под глазами, нервные движения, как у наркоманки (меня часто за нее принимают), тяжелый, пронзительный взгляд. Я стою у зеркала и рыдаю, мне кажется, что мои слезы не кончатся никогда. Я бы включила что-нибудь траурное, например, реквием по самой себе и своим прекрасным начинаниям, которые пошли прахом. Но мне не хватает силы воли, я знаю, что мне будет еще тяжелее от этого. Я с тоской смотрю на погасший монитор ноутбука, слезы безмолвно текут из моих глаз, круги под ними становятся совсем черными, набухшими и огромными, мне тяжело смотреть на себя в таком состоянии, но я все равно смотрю. Мне кажется, что еще секунда – и я рухну в изнеможении…

***

И правда, в следующее мгновение Анна теряет сознание и падает на пол.

М удивляет Валеру

На миг я как будто отключаюсь… Придя в себя, понимаю, что кончил только что прямо в штаны. Валера удивленно смотрит на меня, забыв про десерт и открыв рот:

– Эй… Ты чего? Все нормально, а?

– Да, да. Не волнуйся. Давление скачет в последние дни.

– А, понятно. У меня тоже что-то голова болеть стала часто.

– Магнитные бури, видимо.

Анна рассказывает, каково это – достичь самого дна

Могу похвастаться: у меня новый рекорд – я почти месяц смотрю исключительно видеоклипы моих «панд». Ничего более возбуждающего я так и не смогла за это время найти. Я смирилась с этим, как смирилась с тем, что я – порноманка и, возможно, навсегда останусь такой. На волне своей опустошенности я пересматриваю триеровскую «Нимфоманку» и рыдаю, особенно тогда, когда она говорит о себе с гордостью: «Я не sex addict, я нимфоманка! И всегда буду такой, и я люблю себя такой, в отличие от вас…» Это та сцена, когда она приходит в группу анонимных нимфоманок, или сексуальных маньячек. Еще меня трогает сцена, когда нимфоманка находит «свое» дерево, одиноко стоящее на горе… На этом моменте я просто захлебываюсь слезами и не понимаю, что на меня находит. Мне кажется, что это и я тоже – такая же худая, носатая и чокнутая, стою на горе и любуюсь сквозь слезы одиноким, скрюченным деревом.

Мне так хочется забыть об этом, забыть, что у меня есть такой отзывчивый клитор, забыть, что я порноманка, законченная онанистка с крючковатыми старушечьими пальцами! И мне далеко до триеровской нимфоманки – она одержима сексом, а я одержима всего лишь призраком секса, его изображением, которое я вижу на экране. И это гораздо хуже, потому что нимфомания подразумевает хоть какой-то, пусть усеченный, но все же контакт с миром, а порномания – нет. Мне не нужен никто, мне нужно лишь изображение, слабая тень секса, человеческих отношений, которых я так боюсь и в которых потерпела полный крах… В какой-то мере я уже не человек, а существо, нечто, кому не нужен другой живой человек. Мне нужен лишь намек, слабая тень человека и человеческого, которую я вижу на мониторе моего компьютера, всецело подчиняющего меня виртуальности, то есть тому, чего нет, тому, что на самом деле не существует. Я днями не выхожу на улицу и почти не страдаю от этого. Я могу обходиться без общения – в этом я почти сверхчеловек. Мне достаточно виртуальной вселенной, в которой я могу делать что хочу. Например, смотреть порно и онанировать под него – почему бы и нет? Каждому свое. Казалось бы, если я выбрала это сама, по своей воле, и ни к чему больше не стремлюсь, я должна быть счастлива, я должна радоваться жизни, правда? Но я не нахожу себе места, потому что деградирую, даже больше – проваливаюсь в пропасть. Я спокойно смотрю на себя со стороны и наконец понимаю, что достигла того самого дна, о котором так много думала и которого так боялась. Вот оно, мое дно, мой тупик, я чувствую его и не вижу ничего, что могло бы мне помочь. И меня это не особенно пугает. Я просто ставлю себя перед фактом. Никакого отчаяния, все обыденно, словно я ученый, проводящий эксперимент, за которым скоро последует другой.

М заманивает ворону

В этот морозный солнечный выходной день я остаюсь дома и замечаю ворону, которая сидит на голой ветке дерева недалеко от моего окна. Я открываю окно и кладу на подоконник кусок сыра. Ворона начинает волноваться. Она хлопает крыльями, надсадно каркает. Я ухожу в ванную ― принять душ и, возможно, заняться онанизмом. Выйдя из душа (я все-таки не онанировал), я вижу, что сыра на подоконнике нет, как и самой вороны. Я закрываю окно и иду готовить себе поздний завтрак. Уже час дня, и, думаю, я точно не выйду сегодня на улицу. Позавтракав, я сижу и тупо пялюсь в монитор: смотрю, что пишут, точнее постят, френды в «Фейсбуке» и «Вконтакте» – у меня и там и там есть аккаунты с примерно одинаковым количеством друзей, около 50 человек. Снова слышу карканье – это она, я уверен. Я открываю окно и кладу на подоконник второй кусок сыра, но не отхожу от окна несмотря на холод. Ворона волнуется, кружит и каркает, боится приближаться. Я неплотно прикрываю окно и перемещаюсь на кровать, проваливаюсь в дрему. Через некоторое время просыпаюсь, резко подскакиваю в непонятном испуге и вижу ворону на подоконнике. Держа в клюве сыр, ворона вспархивает и улетает на дерево. К ней присоединяются другие вороны, которые хотят, чтобы она поделилась с ними сыром. Она не хочет делиться и перелетает на другое дерево. Вороны преследуют ее. Ворона с сыром отлетает все дальше от моего окна, пока совсем не скрывается из виду. Другие вороны следуют за ней.

Анна записывает на диктофон что-то очень важное

Я брежу и говорю сама с собой. Мне нравится откровенничать и копаться в помойке своего опыта. Я лезу и лезу в этот заброшенный сарай, в этот захламленный чулан – в свое сознание. И этот чулан, пропахший старьем и нафталином, покрывшийся язвами плесени – самое важное, что есть у меня. Именно эта комнатка, а не все эти парадные залы, делает меня мной. Эта комнатка знает меня всю, от начала до конца.

Итак, я записываю все, что хочу сказать, на старый кассетный диктофон, непонятно откуда взявшийся и каким-то чудом работающий. Пленка крутится, и это напоминает мне кассеты, на которых я слушала поп-музыку, когда была подростком. Я смотрю на кассету в отупении минут пять, не зная, что сказать, боясь промолвить слово, нарушить молчание. Но вот одно слово срывается, и за ним несется поток других:

– Идя к метро в тот день, я снова увидела его, этого робкого парня, которого встречала то в книжном, то просто на улице… И сразу же вспомнила, что довольно часто его видела. Он и правда какой-то… ненормальный. Но меня к нему что-то притягивает. Я не понимаю пока, что это, но даже эти встречи – я не верю, что они просто случайность… Увидев меня, он посмотрел странно, зловеще и почти издевательски. Он выглядел расстроенным, у него было явно плохое настроение. Но в нем есть что-то… особенное. Что-то, что меня глубоко трогает. Я не до конца понимаю, что это. Нет-нет, это не похоже на увлечение. Это что-то другое, это серьезнее и глубже. Интересно, если я увижу его снова, мы заговорим друг с другом? И если я расскажу ему свою тайну, что он скажет в ответ? Будет ли он презирать меня?

Записав это на диктофон, я отбрасываю его и больше к нему не прикасаюсь. Я рада, что сделала попытку забыть о своей порномании и вспомнить, наверное, самое важное в своей жизни за последние месяцы – случайные встречи с парнем, которого не могу забыть. Наши взгляды, ищущие друг друга и робость, которую мы так и не преодолели…

М продолжает общаться с вороной

На следующий день, перед работой, я слышу знакомое карканье. Это она, я знаю. Я снова кладу ей кусочек сыра на подоконник. Вернувшись из ванной, я с удовольствием вижу, что сыра нет. Вороны тоже не видно. Наверное, ее снова преследовали ее сородичи, и она улетела далеко. Рабочая неделя проходит на автомате, как у механизма. Никаких событий. Я не гуляю, сразу еду домой, ем, потом сплю, потом снова ем и опять сплю. Мне радостно жить как простой организм, что-то вроде примата или даже хуже, какой-нибудь инфузории. Никаких эмоций, только тупая радость от этой простоты.

В следующие выходные, в субботу, я сплю до полудня, пока меня не будит знакомое карканье. Опять она. В этот день я решаю провести глобальный эксперимент. Я надеваю теплую куртку и шапку, открываю настежь створки окна и бросаю на пол куски сыра и хлеба. Два куска сыра я кладу на подоконник и ухожу на кухню. В квартире становится холодно. Слышу знакомое карканье ― пока за окном. Потом ― характерный хлопающий звук. Это она спикировала на сыр. Но осмелится ли проникнуть в комнату? Нет, не осмеливается ― вся еда на полу остается нетронутой, но сыр с подоконника исчезает.

На следующий день я повторяю эксперимент ― но уже не оставляю сыр или хлеб на подоконнике, а только на полу в комнате. Сижу и терпеливо жду в кухне, в теплой куртке и шапке. Зачитавшись вторым романом Уэльбека, который я тогда купил – «Возможность острова» – вздрагиваю от скребущих звуков. Неужели это она? Осторожно выглядываю из кухни ― да, она, подбирает крошки от сыра и хлеба. Ей становится интересно, что лежит в углу ― в свете солнца эта вещь заманчиво блестит ― подарок знакомых из Таиланда, безвкусная парная статуэтка, изображающая толстожопого парня и худосочную девушку, одетых в национальные костюмы. Их блеск привлек любопытную птицу. Я подкрадываюсь к окну и захлопываю его. Ворона, встрепенувшись и поняв, что в ловушке, начинает метаться по комнате и хлопать крыльями. Она налетает на окно, силясь вырваться наружу. Она удивлена этой преграде, ведь она видит тот мир, которому принадлежит, и не понимает, почему отделена от него. Я приношу из кухни еще кусок сыра и кидаю его на пол, отхожу подальше, чтобы ворона не боялась. Она пикирует на сыр, долбит его своим клювом и тут же гадит на пол. Я чувствую, как ей неудобно здесь ― даже несмотря на сыр и тепло. Она хочет обратно, в свой дискомфортный, полный опасностей, но все-таки привычный мир.

Анна смотрит «смешное» видео

Я просматриваю новый видеоролик: средь бела дня на пустом пляже пьяная девица трахается с парнем. Сначала она наверху, потом он на ней. Его белая, гладкая задница подергивается от поступательных движений. Я возбуждаюсь и мастурбирую… Когда все кончено, я снова прокручиваю видео: только теперь замечаю, что оно без звука, и половые органы заретушированы, как в японском порно. Это обстоятельство смешит меня: неужто им тоже не чужда стыдливость? Или это было сделано по другим соображениям? Но каким? Я уже хорошо знаю, что у нового поколения, за которым я с таким интересом подглядываю, совершенно иное представление о морали, особенно сексуальной. Я давно поняла, что для них потрахаться на людях, в компании, например, малознакомых людей (на вечеринке или на дискотеке в туалете) стало абсолютно привычным делом. Да и разве этого не было раньше, до начала дигитальной эры? Мало, что ли, было людей, которые делали это в публичных и прочих местах, на виду у всех? Просто сегодня стали все чаще это снимать и выкладывать в интернет, вот и вся разница. Но зачем тогда ретушировать половые органы? С одной стороны, они не стесняются трахаться на людях, не против того, чтобы их снимали на видео, возможно, даже посторонние люди. И вдруг эта ретушь. Как это объяснить?

Кстати, видео неожиданно оказывается смешным: на протяжении всего времени, что длится ролик, люди разных возрастов, все мужчины, наверное, друзья, с интересом крутятся вокруг трахающейся парочки, все как один снимают или фотографируют их на камеры мобильных телефонов. У одного есть даже фотоаппарат. Но больше всех меня занимает один парень, совсем еще ребенок, лет, может быть, четырнадцати, он тоже крутится вокруг совокупляющихся и при этом паясничает. Одетый в худи и солнцезащитные очки, он носится кругами, внезапно падает, потом резко подскакивает, словно его ущипнули, опять падает в песок, поднимая облако пыли. В его руках оказывается какая-то палка, он «стреляет» из нее по совокупляющейся паре. Именно этот паяц разряжает атмосферу непристойного, вульгарного действа, коим является половой акт у всех на виду. Именно он, маленький шут, превращает все в плоскую, но игру, в представление, над которым надо смеяться. Трахающийся парень, когда его лицо дается крупным планом, показывает средний палец. Как ни странно, этот пошлый жест тоже заставляет меня захохотать.

Помимо благодарности юному шуту, я также благодарна автору этого видео за то, что он заретушировал процесс совокупления, показав лишь его набросок. Да, я неисправимо старомодна: я до сих пор делю изображение на пристойное и непристойное. Но тот, кто снимал и потом ретушировал (я уверена, что это один и тот же человек), неужели он такой же старомодный, как я? Риторический вопрос. Я никогда не узнаю о его мотивах, и это несказанно огорчает меня.

М по-прежнему увлечен экспериментом с вороной

И все же я пытаюсь загнать ее в угол. Она выпархивает и грозит мне клювом, хоть и остерегается на меня нападать. Я всего лишь хочу ее разглядеть, приблизиться как можно ближе к ней, не трогая ее. Как объяснить ей это? Я хочу увидеть ее глаза, ее большой клюв, которым она только что грозила мне, ее когтистые лапы, ее оперение ― все эти детали я хочу разглядеть как можно лучше. Но она не понимает. Она боится меня. Грустно вздохнув, я приношу с кухни последний кусок сыра и открываю окно.

Окно открыто ― ворона понимает это по вихрю морозного воздуха, тотчас ворвавшегося в комнату, от волнения она бьет крыльями, но я стою между ней и окном, между ней и ее свободой. Я протягиваю ей кусочек сыра, который она боится взять, он лежит в моей ладони…

После недолгого колебания ворона все же хватает сыр ― я чувствую прикосновение ее грубого клюва – торопливо его съедает, крошки валятся на пол, туда, куда она нагадила, и рядом. Я отхожу от окна, лишь моя вытянутая ладонь, в которой ничего нет, преграждает путь к свободе. Ворона решается вылететь, но соблазн велик ― она заглядывает черным глазом в ладонь, видит, что там пусто, ударяет ее клювом, наверное, из мстительности, и вылетает прочь. Больно, рана зудит и несильно, но все-таки кровоточит. Я мажу ее йодом.

Анне снится жестокий сон

Ночью мне снится сон, в котором в руках у меня оказывается настоящий автомат. Я стреляю по совокупляющейся паре на пляже из того видео, что недавно описывала. Кровь брызгает во все стороны, молодое, упругое тело девушки дергается и вытягивается, бледная задница парня замирает на ней, уже неподвижной. Повязка черного цвета у него на голове, что еще недавно служила ободком для волос, сползла на лицо, словно траурная лента. Все, кто рядом, в ужасе попрятались. Лишь мальчишка, что прыгал около них со своим «автоматом» и смешно валялся в песке, продолжает скакать и извиваться, словно в него вселился демон. Он смеется и корчит рожи, кружится как дервиш, пока не видит настоящую кровь и неподвижные тела. И тогда он кричит. Звука на этом «видео» также нет, но этот крик, беззвучный и выхваченный крупным планом, этот оскалившийся в гримасе ужаса рот с неровными, почти детскими зубами ― все это так зловеще и тягостно, что нет сил выносить. Мне вспоминается картина «Крик» Эдварда Мунка: там тоже мумия, или некое существо, кричит от ужаса. У парня почти такое же худое лицо со впалыми скулами, как у существа на картине. И на нем нет темных очков, поэтому я вижу его черные глаза, в которых застыл настоящий, не виртуальный, человеческий ужас.

***

Проснувшись, Анна тоже кричит. Если бы она услышала себя со стороны, она бы подумала, что это крик страдающего животного.

Анализируя свой сон, она вспоминает, что где-то еще видела картины, полные крика и тоски по чему-то невысказанному. Она роется в интернете, но так и не находит ничего путного. Потом, правда, вспоминает одну картину Френсиса Бэкона: портрет римского папы в клетке, орущего сквозь какой-то мрачный дождь, в то время как полоски раскаленного железа падают на него.

М ни с кем не общается

Больше таких экспериментов, как тот с вороной, я не провожу. Уж больно долго пришлось после бардака, что она устроила, приводить в порядок квартиру. Тем более она съемная, не моя личная. А я совестливый, не могу себе позволить по-свински с ней обходиться, к тому же благодарен хозяйке, которая не ходит проверять, как я блюду жилье. Я наслушался рассказов друзей о странных хозяевах московских квартир, которые приезжают средь бела дня, а то и вечером, проверять, как обходятся с их драгоценной недвижимостью арендаторы. Моя хозяйка, слава богу, живет не в Москве и не надоедает звонками.

Я стараюсь больше гулять по городу, но общаться ни с кем не хочется. Мне доставляет удовольствие молчать и думать о своем. Мне хватает всей этой беготни на работе, хотя и там я почти ни с кем не разговариваю, только иногда пишу имейлы. Меня радует моя новая самодостаточность.

О девушке, снимавшую наш секс, которую я прозвал Незнакомкой, я стараюсь не думать. Хотя мысли упрямо возвращаются к ней. Другая девушка, которую я случайно видел несколько раз в городе, почти совсем забылась. Я уже долго не вспоминал ее, а вспомнив, досадливо морщусь, мне кажется, что мы никогда больше не встретимся, что все это был обман и скорее похоже на дурацкий сон, чем на правду. Я несколько раз приходил в тот книжный, где мы виделись раза два, но не встретил ее. После этого я перестал туда заходить и вообще искать ее. Наверное, это и правда был какой-то сон.

Анна находит использованный презерватив

Этим утром я впервые за долгое время выхожу из квартиры – спускаюсь вниз, проверить почту в своем не закрывающемся ящике, уже два года руки не доходят его починить. Там лежат какие-то бумажки ― рекламные проспекты и прочий мусор. А также ― я вздрогнула и густо покраснела ― использованный презерватив, полный мутной, желтоватой жидкости. Презерватив с шипами – я заворачиваю его в пригодившиеся для этого рекламные проспекты и выбрасываю в урну около подъезда, для чего мне даже приходится выйти во двор, на улицу. Я вдыхаю холодный воздух и ежусь, мне хочется скорее вернуться домой.

***

Анна поднимается наверх, в свою квартиру и думает о той парочке, что занималась сексом в ее подъезде в одну из недавних ночей, после чего они оставили использованный презерватив в ее ящике. Она хочет представить, как это у них происходило, она уже рисует эту картину… Вот он достает презерватив, надевает его на свой вставший член, закрывает ей рукой рот, чтобы не стонала. Поза неудобная ― они трахаются стоя. Уж лучше бы минет, думает она, или он, или они оба. Но так хочется «по-настоящему». Прошло всего две минуты, а он уже кончает с долгим вздохом, словно ему грустно. Ее влагалище сжимается. Она чувствует выброс энергии, плоды которой оседают на дне шипованного презерватива…

Анна признается себе, что чему-то завидует в этой истории. Неужели она хочет быть на месте девушки? Нет, конечно. Еще она почему-то полагает, что до секса ночью эта подъездная девушка была «девочкой», то есть девственницей. Что это был ее первый секс ― который в итоге оказался банальным перепихом. Анне жаль эту девушку. Ведь никто не рожден для перепиха в подъезде! Все рождены для хорошей доли, для блестящего будущего, для… Но потом запутанные, неисповедимые пути приводят одну на панель, другую к перепиху в подъезде, третью… Анна давно зареклась кому-то помогать, о ком-то беспокоиться. Она живет для себя. Плохо ли это? Возможно, да. Но по крайней мере она не портит никому жизнь. Не достает, не обижает, не вредит, не гадит, не оставляет использованные презервативы в чужих почтовых ящиках, не распространяет миазмы… Сидит себе дома, тихо смотрит порнуху в интернете и мастурбирует.

Анну все-таки распаляет эта фантазия на тему секса в подъезде, но потом ей от нее становится грустно. Она погружается в хандру, свойственную многим людям в первые дни марта, когда не понятно, пришла ли весна или это еще зима (второе, учитывая российские широты, более вероятно). Она лежит полдня на кровати, даже не прикасаясь к набухшему клитору, жаждущему разрядки, и смотрит на грустный пейзаж за окном – все еще голые верхушки деревьев, которые раскачивает ветер, многоэтажки вдалеке, редко пролетающая ворона или какая другая птица.

К вечеру ей овладевает похоть, она яростно и долго мастурбирует – так долго, что теряет счет времени. Успокаивается лишь через несколько часов, ровно в полночь, засыпая с рукой, покоящейся на по-прежнему набухшем клиторе. Ей снятся грязные сны – ей овладевают то шесть, то семь, то восемь мужчин, и она покорно сносит их издевательства. Среди них неожиданно появляется тот парень с темными пронзительными глазами, которого она встречала несколько раз и с которым так и не заговорила. Тот парень с тревожным, искренним взглядом. У него тоже эрекция, и он странно смотрит на нее… Она подходит к нему и дает пощечину, потом плюет в лицо. Просыпается среди ночи – клитор уже не набухший. Через полчаса, успокоившись, Анна засыпает как младенец, слюна вытекает изо рта на подушку, ей снится что-то из детства. Она – чистый ребенок в белом платьице, бегает по полю, рядом родители, они смотрят на нее и улыбаются, машут ей рукой.

Анна смотрит клип под названием «Молоко»

Через несколько дней после обнаружения презерватива я натыкаюсь на порноклип, описывающий увлечение одной немецкой пары. Мужчина поит девушку молоком, а потом заставляет делать ему глубокий минет. Молоко отрыгивается (как у младенца), она сосет глубоко, до слез, вот она уже вся в молоке, эта очень еще молодая, похожая на кролика немецкая девушка, брюнетка, довольно симпатичная. Я думаю, что понимаю устремления этой пары: материнство, молоко, кормление грудью, невозможность или нежелание иметь собственных детей… И еще меня чуть не вытошнило от этой обстоятельности: по мерке выпиваемое девушкой молоко, ровно одно и то же количество каждый раз; затем глубокий минет, отрыгивание, следы молока на лице и на грудях; еще одна порция молока; в нее уже не лезет, но она очень старается; неужто ей это так нравится? И вот она снова подставляет свое послушное девичье горло для deepthroating. У мужчины противный волосатый пивной живот, из-под которого торчит довольно длинный, мясистый член с поросшими рыжим волосом яйцами. Но девушку это не смущает. Ей это даже нравится. Иначе как объяснить такую преданность – ему и делу?

М едет к Незнакомке

Сегодня не просто выходной день, а праздник 8 марта. И именно сегодня, по иронии судьбы, я собрался навестить Незнакомку. Жаль, что без цветов и коробки конфет. Я невнимательный мужчина, не галантный кавалер. Не уверен, что смогу найти ее дом и квартиру, но попытка не пытка. Хотя бы прогуляюсь.

Как ни странно, быстро, почти не путаясь, нахожу ее дом. Войти в подъезд мне помогает старушка, пока она медленно заходит, я тоже успеваю прошмыгнуть за ней. Мы едем с ней в лифте, и она спрашивает меня ласково, глядя рассеянно своими голубыми глазами:

– Вы к кому?

– Наверх, – отвечаю я, тоже улыбаясь.

– Понятно, – говорит старушка. Наверное, у нее рассеянный склероз, но привычку проверять гостей она не бросила.

Я ошибаюсь только этажом, оказывается, мне нужен не девятый, а десятый этаж. Дверь я помню хорошо, вот она. Нажимаю на звонок, он пронзительно пищит. Через пару минут дверь открывается и на пороге я вижу мою Незнакомку. Она в розовом пеньюаре, а когда встречала меня, была в бежевом; сколько их у нее? Кровь приливает к вискам, в нос ударяет запах свежей травы и ощущение улиточной слизи на коже.

– Что такое?

Ее голос низкий и грудной, она пытается соблазнять, но в нем также чувствуется испуг, настороженность.

– Ничего. Пришел тебя проведать…

– Сейчас не самое подходящее для этого время.

– Почему? Ты только встала?

– Я не одна…

– Ах, вот оно как. С ним секс ты тоже снимаешь? В ванной… Так ведь?

– Не говори глупостей!

Она в испуге захлопывает дверь. Я не ухожу. Из-за закрытой двери слышится ее голос:

– Не приходи сюда больше, прошу тебя!

– Хорошо. Я так и не спросил, почему ты это сделала. Я про видео…

– Это было… несерьезно. Прости, если тебя это задело!

– Задело? Да мне плевать! Ты даже выложила его в интернет. Значит, гордишься. Я польщен. Ведь так? Знаешь, я хотел сказать тебе что-то очень важное: твоя пизденка… Она пахнет улиткой. Да-да, именно улиткой!

– Я не буду больше слушать этот бред. Уходи сейчас же, прошу тебя.

– Конечно, уйду… И да, ты права, это полный бред, ведь улитки не пахнут! Больше я тебя не потревожу. Не беспокойся.

Сказав ей это, я спускаюсь по лестнице, не вызывая лифт. На седьмом этаже останавливаюсь, мне снова бьет в нос воображаемый улиточный запах, член встает, я вспоминаю алые полосы на ее спине от ударов ремнем, маленькие груди, лобок с густой растительностью, по-особенному пахнущий, угловатое, почти подростковое тело и этот нелепый розовый пеньюар, который я только что видел… Я не могу удержаться, расстегиваю джинсы и начинаю онанировать, закрыв глаза. Когда я кончаю, одна из дверей на этаже открывается, из нее высовывается знакомая старушка, расплывается в улыбке и спрашивает:

– А вы к кому?

Хорошо, что я успеваю спрятать член в джинсы; правда, сперма выливается в трусы, там липко и гадко, как в тот раз, когда я кончил в кафе. На пол ничего не упало, но я все равно достаю из кармана салфетку и протираю его. Не ответив и улыбнувшись старушке, я приветливо машу ей рукой и спускаюсь по лестнице. У подъезда выбрасываю в заплеванную урну грязную салфетку, пахнущую улиткой.

Анна комментирует «молочное» видео

Я умилилась «сдержанной» хвастливости того чувака, что выложил видео с глубоким «молочным» минетом. В конце него появились «титры»: в них готическим шрифтом сообщалось, что его подружка ― самая лучшая deepthroat bitch. Он даже написал ее имя, дескать, ей это видео посвящается. Должно быть, она польщена. А он – настоящий романтик!

***

Анна вспоминает одну музу, про которую давно где-то читала. Она вдохновляла многих европейских мыслителей, поэтов и писателей, правда, плохо кончила – рано умерла. Так вот, в период ее скитаний по Европе, она, в числе прочего, жила в Берлине у одного знаменитого доктора, писавшего книги про различные психопатические состояния, в его квартире в дорогом буржуазном районе. Однажды он поставил ее на четвереньки и надел ошейник. В другой раз он скормил ей бутерброд с собственным дерьмом. Нравилось ли ей все это? Анна зажмурилась от чего-то – то ли от отвращения, то ли силясь понять, насколько все это унизительно и унизительно ли вообще, особенно если ты – муза…

Анна задает важный вопрос

Вспоминая ту женщину-музу, что ползала на четвереньках и ела бутерброд с говном, я вдруг спрашиваю: зачем все это? Зачем некоторым людям, тем более просвещенным европейцам, нужны подобные извращения? Им что, заняться нечем, или их жизнь настолько размеренна, скучна и упорядочена, что надо обязательно пойти на какое-то пусть небольшое, но извращение? Русскому человеку этого не надо. Он и так непредсказуемый, излишне эмоциональный, не умеющий себя контролировать. Хаос ― его стихия. Эти огромные территории, навевающие тоску и желание напиться. Русскому человеку не нужны мелкие извращения типа молочного минета или бутерброда с говном. Ему подавай либо крупное помешательство, истерию, хаос, либо как контраст хаотичности и безумию – исступленную духовность, страстную веру, когда он начинает проповедовать всем и вся. Я тоже русская: исступленно поверив в свою порноманию, отдавшись ей, я разобью себе лоб от усердия, принесу себя на ее алтарь всю без остатка, без экономии и думах о выгоде, с типично русской жертвенностью. Я сделаю все, пойду до конца, но… Зачем, для чего и для кого? Неужели в этом есть какой-то смысл? Неужели это сакральная жертва, которую я должна принести, как та муза, которая терпела лишения и издевательства ради некой высшей цели?

М становится живой машиной

После встречи с Незнакомкой на меня наваливается хандра и тоска. Я по-прежнему не разговариваю ни с кем на работе, не встречаюсь с друзьями. Но теперь каждый вечер после окончания рабочего дня я опять, как раньше, до поздней ночи брожу по городу, потом спускаюсь в метро и еду на последнем поезде домой. Дома, поев наскоро, иду в душ, машинально мастурбирую, потом падаю на кровать и засыпаю. Я и правда чувствую себя живой машиной, но этот распорядок дня – гораздо более приятный, чем сидение в интернете или разговоры ни о чем с друзьями и знакомыми. Я, честно говоря, доволен таким времяпрепровождением. Получается, что я люблю свой сплин.

Анна клянется не смотреть больше порно

Встаю на следующий день разбитая и снова (в который уже раз?) обещаю себе покончить с просмотром порнухи. Знаю, что нарушу обещание. Но в этот момент я сама надежда и окрыленность, я свято верю в непоколебимость клятвы, моего заведомо ложного обещания.

М мечтает об экстазе

Во сне я спросил себя, сидящего как на экзамене, перед приемной комиссией: чего бы мне хотелось с той девушкой, которую я встречал несколько раз и о которой почти перестал думать? Я скажу: мне бы хотелось с ней… экстаза. Но какого именно? Экстаз бывает в результате определенного занятия. Можно быть в экстазе от творчества, от искусства. От секса или от наркотиков, в конце концов. Но может ли быть экстаз просто от человека? «У меня от тебя экстаз!» Бывает ли такое? У меня, наверное, пока не было. Экстаз с «улиточной» Незнакомкой – это другое, это секс и детские воспоминания. Это уже не мало, но и не так много. Но вдруг когда-то у меня такое будет? И, возможно, именно с ней? Я что-то размечтался.

Но, если мы когда-то встретимся и все-таки познакомимся, я хотел бы достичь экстаза именно с ней; да, именно экстаза, и именно с ней.

Я засыпаю, и мне снятся какие-то обрывки моих же старых снов. Потом я словно вижу свой мозг, хожу по его галереям, похожим на сталагмитовые пещеры, и диву даюсь: неужели это белое вещество может столько вырабатывать? Просыпаюсь и долго не могу уснуть.

Анна находит новый порно-клип, который отвращает ее от порномании

Этот порно-клип я нахожу на том же сайте, который знают все, не только такие безнадежные, как я. Он называется многообещающе – «Fucking in the train». Хотя никакого секса, кроме орального, там нет, но он меня возбуждает и… отвращает не меньше, чем клип «Молоко», о котором я уже рассказывала.

Главные герои этого клипа – молодые парень и девушка, скорее всего, несовершеннолетние, а может, им уже лет 20, я не могу точно сказать. Еще в ожидании поезда, на перроне, она успевает залезть к нему в штаны и вынуть оттуда большой напрягшийся член. Оказавшись в поезде, они проходят через несколько вагонов, выходят в тамбур и там, снимая себя на видеокамеру мобильного телефона, занимаются оральным сексом. Скорее всего, они поляки или чехи, я слышу славянские слова, но в клипе есть английские субтитры. Девушка светловолосая и по виду очень молоденькая, немного хрупкая. Парень смотрится чуть постарше, у него довольно тупое и самодовольное лицо. Девушка делает свою работу очень старательно, словно сдает экзамен, она справляется с его большим членом, даже заглатывает его пару раз полностью. Парень очень доволен – он, видимо, любит рисковать, ведь в любой момент их могут заметить. Девушка тоже не против определенного риска. Парень периодически корчит рожи в камеру. Лучше бы он это не делал, потому что и без этого весьма глупо выглядит. Девица, перестав на время феллировать, откровенничает, глядя в камеру: «Интересно, как отреагируют на это видео те, кто посещает наш форум?» Ага, значит, она делает это для форума! Она так старается, и все для того, чтобы получить как можно большее количество лайков и комментариев! Она продолжает сосать, парень спрашивает, хочет ли она, чтобы он кончил на нее. Конечно, отвечает она. «Ведь это может принести дополнительные голоса и комментарии!», – думаю я. Я уже поняла, ради чего они все это затеяли. Он кончает ей в рот и на лицо несколькими белыми фонтанчиками. Она гордо демонстрирует лицо, покрытое спермой, камера снимает его максимально крупным планом, от этого меня физически тошнит. «Симпатичная девочка, и такая шалава! Она даже не думает о том, что она шлюха, что это клеймо пристанет к ней быстро, что она не сможет от него отмыться так же легко, как она сотрет эту сперму. Она не думает ни о чем, лишь о том, чтобы прославиться, урвать побольше комментариев на своем форуме. Как мне ее жалко!» Этот монолог я произношу про себя буквально за секунду. Девица вытирает лицо салфеткой, парень показывает, где еще осталась сперма, она вытирает и там. Через мгновение они входят в вагон, садятся напротив простого вида мужчин и ухмыляются в камеру. Меня настолько отвращает вид лица этой бедной глупой девочки, что даже пропадает желание кончить. Но у меня все набухло там, тело требует разрядки. И, повинуясь его приказу, я довожу себя до оргазма, дрочу быстро-быстро, стоя на полусогнутых, скорчившись и вовсю массируя себя, не думая о том, что только что посмотрела, отдавшись зову своего организма, требующего успокоения…

Оргазм, как всегда в таких случаях, приносит с собой чувство горечи и опустошенности, но в этот раз оно какое-то более глубокое и отчаянное. Мне противно воспоминание о том, что я видела, противны эти рожи двух тинейджеров, которые делают это лишь для того, чтобы получить побольше комментариев. Я гораздо лучше понимаю тех, кто занимается сексом, чтобы заработать, но делать это для «лайков», для тех, кто это забудет через день-два, – не глупо ли? Но такова психология людей, которые живут в интернете. Им важна реакция, хоть какая-то шумиха вокруг них. Как же мелки и убоги их задачи, как же они сами мелки и убоги!

И что особенно мне интересно увидеть как антропологу-любителю, так это то, что у них нет никакого стыда, ни малейшего намека на это чувство. Им даже не чуждо, им неведомо понятие морали. Им также незнакомо близкое к морали понятие стыда. Я не говорю о грехе, это уже религия, хотя, как известно, одно вышло из другого. У них, родившихся в эпоху интернета, абсолютно атрофированы оба чувства, оба понятия, потому что интернет отменяет их, они там просто не существуют, они в нем не нужны. Если бы я спросила этих польских или чешских тинейджеров, на месте которых могли оказаться любые другие, про понятие морали и стыда, они бы рассмеялись мне в лицо, подняли бы меня на смех; они бы глумились надо мной, словно я чучело огородное, или шут, пришедший их развлечь. Они бы надрывались от смеха. Потому что нет ничего более нелепого и устаревшего в их мире, более смехотворного и жалкого, чем эти два понятия, о которых я трублю так отчаянно.

И я знаю, что между нами – пропасть, которую не преодолеть. Пусть я тоже провожу время в интернете за абсолютно бесполезным и убогим занятием, но при этом я совершенно другая, я отличаюсь от них хотя бы тем, что мне ведомо это чувство – чувство стыда. И я знаю, что такое мораль. Да, представьте себе, мне бывает нестерпимо стыдно от того, в каком болоте я оказалась и как сильно я деградировала, – я имею в виду свою порноманию, конечно. И я горжусь тем, что, несмотря на мою деградацию и на продолжающуюся атрофию многих человеческих качеств во мне, я по-прежнему могу чувствовать стыд. Значит, не все потеряно, значит, я могу и должна бороться за себя, даже будучи на дне этой пучины.

Уверена, вас веселит, а может, обескураживает тот факт, что законченная порноманка и вуайеристка читает лекции о морали и стыде. Но это так, пусть я сама нуждаюсь в помощи. Со своего дна, поверьте, некоторые вещи я вижу получше. Да и бесстрашия мне порой не занимать, по крайней мере, в таких моментах, когда мне был сделан вызов. Вы еще узнаете, на что я способна, правда, не так скоро, как хотелось бы.

М рассуждает о порно

Раньше я смотрел довольно много порно, особенно подростком. Сначала на видеокассетах, потом в интернете, уже будучи взрослым. Когда я посмотрел первый порнофильм, я, конечно же, мастурбировал.

На мое счастье, я быстро понял, что порно – это очень скучно. Уж лучше просто гулять, бродить, слоняться, как делаю я, часами таскаясь по Москве. Сегодня, наверное, очень многие люди страдают от порнозависимости, ведь порно стало таким доступным с помощью интернета. Я еще помню времена, когда не каждый мог искренне признаться в том, что смотрит порно в интернете. А сегодня спроси любого, и он без стеснения ответит и про все расскажет, или, прости господи, даже покажет, как эта Незнакомка, выложит свое или чужое видео в сеть, дескать, нате, пользуйтесь. Что-то изменилось в людях. Мне порой жалко тех времен, когда порно было чем-то запретным, возбуждающим желание посмотреть, когда многие порнофильмы были с сюжетом, а не просто fuck-fuck. Конечно, порно никогда не было искусством, но по крайней мере когда-то оно было жанром.

Анна снова философ

После рассуждений о морали и стыде я на какое-то время вообще перестаю смотреть порно. Меня отвращает от него из-за клипа, который я видела, точнее, двух клипов, про поезд и про молоко…

Внезапно под кроватью, в толстом слое пыли я обнаруживаю мобильный телефон – я им не пользовалась, наверное, минимум полгода. И здорово, хоть одной зависимостью меньше! Мной овладевает страстное желание с кем-то потрепаться. Я начинаю заряжать мобильный. Через полчаса я просматриваю записную книжку и думаю, кому бы позвонить. Скользя взглядом по именам друзей, знакомых и приятелей, я отмечаю, что среди них примерно одинаковое число мужчин и женщин. И неожиданно ловлю себя на мысли, что, наверное, я бы не сильно огорчилась, если среди них не оказалось ни одной женщины.

Но откуда у меня, самой женщины, такая неприязнь к своим «сородичам», так сказать? Неужто я так хорошо сумела постичь их природу? Ну, допустим. И еще я не в восторге от феминизма, от желания женщины быть наравне с мужчиной. Потому что женщина в глубине души жаждет подчинения, вот что я думаю. И я не собираюсь просить за это у феминисток прощения. Таково мое мнение, пока оно не изменилось и, боюсь, уже не изменится.

Вспомните все эти мифы, в которых мужской и женский архетипы дерутся за победу, словно нет ничего более важного, чем она. И все же, если бы женщины окончательно победили, не было бы это более счастливым вариантом для человечества? Ведь что скрывать, именно мужчины развязывали огромное число войн. Да почти все из них были развязаны ими! Разве не так? Тут меня нагоняет, казалось бы, парадоксальная мысль: это не мужчины развязывали войны, а женщины, сидевшие в них. Гитлер, Сталин и прочие тираны, несмотря на свою подчеркнутую мужественность, все они были бабами. Не женщинами даже, а бабами. И как я не догадывалась об этом раньше? Жаль, что приходится довольствоваться голословными утверждениями, я не специалист, не ученый, не могу ничего доказать. Так же, как в любом человеке искусства, мужчине, всегда сидит женщина, и не говорите мне, что это не так. Правда, и во всех женщинах, занимающихся искусством, тоже есть что-то от мужчины.

А вообще тирания, о которой я начала говорить, на мой взгляд, чисто женское понятие. Тирания – это слабость. И женское – это слабость. Вот почему Гитлер, Сталин, Мао ― все они были женщинами. Вот, по-моему, ключ к разгадке их натуры. Наверняка Фрейд писал что-то про это, просто я далеко не все у него читала.

И еще, если честно, мне бывают противны некоторые женатые мужчины. Такие чересчур правильные, обабившиеся, словно заразились от своих жен вирусом женскости, бабства, как хламидиозом. Хотя думают о себе как о настоящих мужчинах ― они спят с женщинами, они ходят в магазин за покупками, они ездят на машинах, они имеют семью, они воспитывают детей… Да, дети – вот еще один важный пункт. Неужели именно они ― главная причина того, что мужчины живут с женщинами?

Но все-таки почему, почему меня так раздражают другие женщины и мужчины, с ними живущие? Может быть, это все моя зависть, мои стиснутые по ночам зубы, мое одиночество и проблемы, которые я не могу решить? Может, это я ущербная недоженщина?! А они ― нормальные, здоровые, счастливые люди? Кто поможет мне разобраться в этом? Мой крик, мое отчаяние ― этот нервный сгусток нелепо висит и качается, как мокрая тряпка на ветру, в тишине моей комнаты, в гнетущем пространстве неплотно задернутых штор, в моем тощем, почти анорексичном теле… Его никто не слышит, кроме меня. И никто, никто не даст ответ, который все объяснит. И, знаете ли, без ответа даже лучше. Я сама должна понять. Да, чуть не забыла: что до меня, то я не верю в бога, не верю в семью и детей, не верю в предназначение человечества плодиться и размножаться, не верю в добро, не верю в справедливость… Вы можете сказать, что это самая настоящая мизантропия, но такова я, это мои мысли, которые я давно хотела озвучить. Я ничего не придумываю, я просто делюсь с вами самым сокровенным, своим «Я», хотите вы этого или нет.

Во что же я тогда верю? Неужели ни во что? Наверное, именно так, ни во что. Чем я вообще живу? Вы это знаете не хуже меня: случайными образами на компьютере, скачанными видео, набором порноклипов, которые лежат в виртуальном саквояже моего компьютера. Что еще? Да больше и ничего, пожалуй.

Иногда я чувствую себя мазохисткой, упорствующей в своем бессмысленном существовании. У других, у всех этих семейных и как будто счастливых людей, оно тоже бессмысленно. Но у них есть хоть какой-то миф, опора, зацепка, оправдание; например, дети. Якобы это из-за них они живут. Да, конечно, так мы и поверили! Я цинично усмехаюсь. В относительное оправдание моих слов я могу привести довод, что в мире ужасно мало вменяемых семей, отцов и матерей, которые не разбили жизнь своим детям жестокостью, равнодушием или чрезмерным потаканием, или просто тем, что накрепко привязали их к себе. Так что здесь я почти в выигрыше. Да, я нигилистка, я отвергаю все, и на это у меня есть моральное, экзистенциальное и даже эстетическое право. Да, мне неприятны маленькие дети, вообще дети. Я даже не представляю себе, как бы я могла держать их на руках. Я знаю, что для многих из вас я – чудовище. Но мне даже нравится такой быть. И многие из вас думают так же, но просто боятся сказать. Например, я вспоминаю свою бывшую начальницу, которая все время прохаживалась по тому, что я не замужем и у меня нет семьи, детей, она даже пыталась меня травить из-за этого, но у нее не получилось – она не хотела расставаться со своим имиджем «гуманистки». Я спрашивала себя (не ее же, ведь она была моя начальница!), почему ее так волнует мое положение, а потом меня осенило: она мне завидует и тяготится собственным положением – жены, матери. Я поняла, что больше всего на свете ей хотелось бы жить для себя, то есть как я, но вот не вышло. Мне стало ее очень-очень жалко после этого озарения.

Я смеюсь, глядя в зеркале на свое осунувшееся, искривленное от презрительной улыбки лицо, на свои огромные глаза и бледную кожу, на свой выдающийся нос, из-за которого меня часто принимают за еврейку. Мне кажется, что в этот момент я похожа на «вывихнутое» дерево, которое упрямо растет вкривь и вкось – я видела такое давным-давно, когда была «на природе». Когда же это было? Давно, давно, ведь я живу почти безвылазно в этом гигантском мегаполисе, а если выезжаю, то сразу далеко, и там тоже не могу найти «природу», не могу увидеть такое дерево. Или я видела это дерево в каком-то альбоме по искусству? Я не помню. Как давно я не смотрела ничего, не читала. Мой мир окончательно ужался до монитора ноутбука, на котором я смотрю сами знаете, что, и ничего больше.

Может, мне все-таки стоит выйти из дома, даже съездить за город, на эту самую «природу»? Но нет, я сразу же отказываюсь от этой мысли. Меня страшит этот хаос, эта стихия, эта естественность, от которой я отвыкла, которой я теперь боюсь. Уж лучше сидеть дома и пялиться в монитор, к искусственности которого я привыкла, в свечении которого мне так радостно и спокойно. Я знаю, что это опять тупик, опять кризис, опять мое поражение и малодушие. Ведь я выбираю самый легкий, «комфортный» путь и виртуальную жизнь. И как я после этого могу критиковать подростков и взрослых, живущих в сети? Наверное, у меня нет на это права, ведь я тоже, как и они, боюсь реальности, не хочу ее, пытаюсь отгородиться от нее.

А тот лес, по которому я шла в самом начале своей истории и в котором, наверное, есть такое странное дерево, – я не хочу про него вспоминать. Он страшит меня. Я хочу забыть его и убедить себя в том, что я там никогда не была.

М продолжает рассуждать о порно и «задает вопрос» Незнакомке

Я снова задумался: почему порно так важно для современного человека? Ведь миллионы людей смотрят его и не могут обходиться без него.

Еще бы я хотел спросить Незнакомку, хотя уже поздно: зачем она тайком снимала наш секс? Да еще и выкладывала это видео в сеть. Зачем? Я не могу этого понять, и, боюсь, она тоже не смогла бы ответить, даже если бы я прижал ее к стенке и влепил пощечину. Последнее, кстати, ей могло бы понравиться. Неужели она не понимает, что таким образом разрушила даже ту зыбкую интимность, которая существовала между нами? Боюсь, она не понимает этого, хотя трахается отчаянно, с каким-то исступлением, которое так редко встречается у современных девушек… И какое разочарование – узнать, что вся эта страсть предназначалась по сути не мне, ее тогдашнему, пусть мимолетному, половому партнеру, а камере, ее похотливому оку? Ведь именно для нее она, сучка, так старалась.

***

М не узнает этого, но Незнакомка – порнозвезда нового поколения. Она заманивает парней и мужчин на свидания, трахается с ними, тайком записывает секс на скрытые камеры и торгует записями в интернете, на специально созданном для этого сайте. Через год она станет знаменитостью, разбогатеет и уедет в США, но будет жить одиноко и чувствовать себя несчастной.

М заканчивает рассуждать о порно

У меня в жизни был короткий период, когда я любил смотреть порно в интернете. Больше всего мне нравилось наблюдать за реальными парами. Я обожал смотреть, как они делают это, что говорят друг другу. Меня несказанно волновал и радовал тот факт, что я имел шанс проникнуть в их жизнь, посмотреть на их реальную «среду обитания», словно они животные в зоопарке, выставленные (точнее, сами выставляющие себя, но это не так важно) на всеобщее обозрение. Несмотря на ужасающее качество большинства роликов, в них встречались удачные моменты и «очень горячие», как сказали бы американцы, сцены. Я испытывал возбуждение ребенка, желание которого наконец, угадали и он получил ту игрушку, о которой давно мечтал. Но, слава богу, я быстро понял, какая опасность мне грозит, если я всерьез подсяду на сетевую порнуху. И я как можно быстрее «слез» с нее.

Анна выходит на улицу

В середине апреля я выхожу на улицу – не на несколько минут до магазина, а надолго, по-настоящему. Впервые за несколько месяцев очутившись в большом парке, я прихожу в умиление от близости природы, от того, что вижу ее. Я беру в руки ветку, ломаю ее на мелкие кусочки, сажусь на корточки, нюхаю траву, трогаю стебли, все кажется каким-то ненастоящим, ненатуральным, наверное, оттого что слишком долго сидела дома и никуда не выходила. При этом постоянно смотрела на экран.

***

Анна силится почувствовать запах травы, холод ручья, трогает воду рукой, сняв перчатку – ледяная! Вот она, настоящая реальность. Кое-где еще виден не стаявший снег, и Анна умиляется даже ему, грязному и исчезающему на глазах. Светит солнце, но до тепла пока далеко. Анна шмыгает носом – и правда холодно, текут сопли. Она обводит взглядом поляну и видит чем-то похожих на нее людей – они фотографируют камерами своих телефонов ветки, лежащие на дороге, белку на одном из деревьев, панораму парка – с холмиком и быстрым холодным ручьем. Наверное, красивый выйдет снимок, думает Анна и, не в состоянии более сдерживаться, начинает громко рыдать.

Анна объясняет, почему она зарыдала в парке

Оказавшись в парке в тот холодный апрельский день, я вдруг поняла, что больше не чувствую реальность. Что та реальность, в которой я когда-то жила, видимая реальность за окном и в какой-то мере вокруг меня, та «реальная реальность», реальный мир, называйте это как хотите, – она как будто перестала для меня существовать. Я не чувствовала ее, я не чувствовала себя в ней, мне она была абсолютно чуждой, как будто это была не ветка, а кусок пластика, как будто это был не ручей, а кусок пенопласта, как будто это была не белка, а ее виртуальное подобие… Я понимала, что это все живое, но я не могла это почувствовать! Это была настоящая трагедия. И когда я заплакала от этого ощущения, те мальчики и девочки неподалеку, что фотографировали на камеры своих мобильников веточки на дороге и белку на дереве, отвернулись от меня и ушли в другое место, наверное, искать новые виды. У них это вышло так слаженно, словно им кто-то дал команду, и они, как солдаты на плацу, повернулись и строем зашагали в указанное сержантом место…

Увидев их спины, я также увидела полную невозможность моего с ними контакта, хотя бы невербального. Между нами была прозрачная стена, сквозь которую мы видели друг друга, но не чувствовали, не понимали, словно принадлежали к разным галактикам, к разным измерениям. Так, впервые встретившись, могли бы смотреть друг на друга марсианин и землянин. Эта стена между нами выросла не из-за того, что они младше меня на десять, а то и больше лет. Имя этой стене было «виртуальная реальность», в которой – о да, конечно же! – они чувствовали себя как рыбы в воде. А я была в ней лишняя, мне не хватало в ней дыхания, воздуха, света, одним словом, жизни. Какая драма!

Я поняла, что это новое поколение, выросшее в интернете, в полном или частичном, но все равно огромном отрыве от «реальной реальности», они не смогут понять моих страданий по поводу отсутствия контакта с ней. Для них этой проблемы не существует. Для них есть лишь одна «настоящая» реальность – виртуальная. Я убедилась в этом воочию, когда помешала им своими всхлипами. Когда, дав волю эмоциям, поставила под угрозу их вычищенный, стерильный мир, который они создавали на своих гаджетах с помощью фотографий «природы», или той «реальной реальности», что существует лишь для того, чтобы стать картинкой, то есть придатком к главному – к виртуальному миру, в котором они живут.

Я знаю, что вы мне скажете в ответ на это. Что я преувеличиваю, что у этих мальчиков и девочек, в отличие от меня, нет таких проблем с виртуальностью, они не доходят до крайностей, они умеют обращаться с ней, умеют использовать ее. Это я в контакте с ней потерпела крах, почти потеряла себя, это меня виртуальность использует, а они… О да, они умеют пользоваться, и не только виртуальным миром, а всем и всеми вокруг. Я едва не забыла их главную характеристику: они «юзеры», то есть пользователи, те, кто пользуется. Вот самое главное, что отличает их от меня. Я так и не смогла стать успешным юзером, пользователем, потому что я… слишком человечна. А чтобы стать успешным юзером, ты должен хотя бы отчасти быть машиной.

Зарыдав в парке, я пыталась восстановить контакт с реальностью, которого я сегодня практически не имею. Я для этого постаралась на славу. Но если я умею плакать, если я еще чувствую что-то, когда выбираюсь на природу, значит, не все, быть может, потеряно, хотя потеряно уже очень много. Мне придется серьезно постараться, чтобы вернуться в ту реальность, связь с которой почти оборвана. Что до тех мальчиков и девочек, которые, увидев мои слезы, поспешно удалились, то с ними все ясно: они безнадежны. Причем они даже не подозревают об этом.

***

После прогулки в парке Анна ехала в метро и удивлялась: люди как будто стали другими. Они стояли, уткнувшись в мобильные телефоны и прочие гаджеты, совершенно не уделяя внимания внешнему миру. Казалось, для них существовало лишь то, что они видели там, на своих экранах.

У Анны появляется новое увлечение

После прогулки в парке проходит две недели, в течение которых я ни разу не смотрю порно. Каждый день я заставляю себя выходить на улицу и гулять до изнеможения, невзирая на погоду. За это время я исследую, кажется, все парки Москвы. Во мне что-то начинает меняться, я словно оживаю под апрельским ветром и вижу, как дело неумолимо идет к теплой весне.

В начале мая, когда за окном +28 градусов, я остаюсь на целый день дома и предсказуемо срываюсь: опять начинаю смотреть порно. При этом в середине дня происходит нечто совершенно неожиданное: я по случайности, о чем-то задумавшись, нажимаю не на ту картинку и… на экране ноутбука появляется видео с двумя парнями. Не знаю, что заставляет меня досмотреть его до конца, наверное, любопытство и внезапно проснувшаяся страсть к «экзотике». А может, что-то еще. Так ошибка стала чем-то предопределяющим. Я никогда не смотрела и не думала смотреть гей-порно, даже из любопытства. Но мне неожиданно нравится, как парни ласкают и проникают друг в друга. Именно после этого я понимаю, насколько устала смотреть «обычное» порно. Я вспомнила об одной гомосексуальной фантазии, которая так меня возбудила: маркиз де Сад и его лакей в белых рейтузах, с бедрами как у танцора. Но тогда меня целиком занимали эти бедра в рейтузах, а маркизом де Садом была… я сама. Так что эта фантазия не в счет.

Гетеросексуальное порно я тоже смотрю, но скорее по привычке, машинально и неохотно. Оно все больше раздражает меня. Теперь мне почему-то кажется, что «нормальное» порно – это война полов, насилие друг над другом, я вижу в нем вымученность и неестественность, желание доминировать, в основном со стороны мужчин, но не только, порой женщины тоже дают маху. Вспомните хотя бы такой сегмент, как порно с женским доминированием, которое я смотрела сознательно, чтобы понять, до чего дошли современные женщины. Проходит четыре дня после случайного просмотра того гей-порноклипа, и я полностью прекращаю смотреть порно с «натуралами» (straight porn).

Честно говоря, меня давно раздражало присутствие женского тела в порно, что неудивительно после моих недавних антифеминистских и «антиженских» откровений. Поэтому я с удовольствием переключаюсь на «мужское» порно. Мне нравится, что в нем я могу смотреть только на мужское тело. То, что мужчины занимаются друг с другом сексом, как-то по-особенному волнует меня и в то же время оставляет равнодушной, отстраненной. Словно я наблюдаю за соревнованием пловцов, в котором мне не важно, кто придет первым. Мне важно знать другое, а именно, кто из них «мой». Я должна выбрать из них того, кто мне больше всего нравится, остановить на нем взгляд, запомнить его, пофантазировать о нем… Кстати, жаль, что меня больше не «вставляют» соревнования пловцов. Раньше, будучи подростком, я могла часами смотреть на них, а потом мастурбировать в душе и в кровати, где меня не могла контролировать мать… Она вечно пыталась вынюхать, чем я так увлечена. Словно осознавая подвох, предательство, какую-то тайну, которую я от нее оберегала, она с недоверием относилась к моему интересу. Уверена, мать чувствовала мою повышенную возбудимость, мою гиперсексуальность, и она ее пугала.

И вот я целый месяц смотрю взахлеб гей-порно: фильмы, клипы с оральным и анальным сексом, с молодыми и не очень мужчинами, жесткое, нежное, нудное, «горячее». Я просмотрела очень много. Не знаю, лучше ли это того, что у меня было, но все-таки хоть какое-то разнообразие. Один несомненный плюс моего нового увлечения: мастурбировать я стала намного меньше. Мне больше нравится просто наблюдать. Я чувствую себя антропологом, который изучает новый для него этнос. И правда, геи стали особой «народностью», которую я открыла. Жаль, что гей-порно не дает ответов на все вопросы, которые у меня возникают.

Знаете, до этого я почти не думала об этом мире, о мире мужчин, которые любят других мужчин. Я понимала, что он есть, но он всегда проходил мимо меня, он существовал в какой-то другой, параллельной мне реальности. Это была Terra Incognita, которую я и не думала открывать. Даже когда принимали этот безумный «антигейский» закон, мне было, в общем-то, плевать. Я, конечно, понимала, что это какая-то фальшь и очередной пиар Кремля на «злободневной» теме, но мне даже в голову не приходило интересоваться этим. Да и сейчас, подсев на гей-порно, я не могу сказать, что мгновенно прониклась проблемами этого меньшинства. Наверное, у них теперь не простая жизнь, но я могу об этом лишь догадываться. Возможно, я черствая эгоистка, которой наплевать на все, кроме ее порномании, но что вы хотите от больного человека? Ведь я и правда больна и считаю, что мне сначала надо вылечиться от этой зависимости, а потом уже помогать другим. И, если бы у меня, допустим, был друг-гей, или подруга-лесбиянка, наверное, я бы больше знала про это. И лучше воспринимала бы проблемы этого сообщества. Но увы, у меня нет таких друзей.

Анна выходит в свет

Видимо, гей-порно всколыхнуло во мне что-то забытое, а именно, тягу к общению. Нет, я не стала названивать знакомым (друзей у меня, боюсь, уже не осталось), мой телефон продолжает пылиться где-то под кроватью, опять, наверное, разряженный. Но мне вдруг захотелось куда-то выйти, социализироваться. А именно в ночной клуб. Мне не хочется танцевать самой, я хочу видеть, как другие веселятся. Я никогда толком не умела и не любила танцевать под эту бухающую музыку, но, признаюсь, меня волновала и до сих пор в какой-то мере волнует ночная жизнь. Я люблю, или любила бывать в этих местах. Там я познакомилась со многими своими нынешними приятелями.

Так же неожиданно, как я осознаю, что мне нравится гей-порно, я понимаю, что мне надо хоть раз в жизни побывать в… гей-клубе. 15 минут в интернете, и я знаю, куда держать путь. Там же, в интернете, я узнаю, что во многих московских гей-клубах женщины обычно платят за вход больше, чем мужчины. Забавный факт! По крайней мере, это точно так в отношении того клуба, в который я собралась.

Вызвав такси, я еду по известному мне адресу. Настоящая теплая летняя ночь, в воздухе пахнет томным возбуждением. Как будто специально таксист начинает разговор о педиках, о том, как он их ненавидит. Я молчу. Тогда он перескакивает на то, как он ненавидит хачей. «Господи, да вы хоть кого-нибудь любите?», – не выдерживаю я. «О, смотри-ка, заговорила! А я думал, немая…», – весело отзывается он и начинает говорить о том, какой молодец Путин… Я киваю якобы в знак согласия, хотя хочется заткнуть уши.

Ура, приехали, я облегченно вздыхаю и выбегаю из машины, расплатившись с таксистом. Войдя в клуб через бронированную дверь (какая забота о посетителях!) и заплатив деньги за вход (ровно в два раза больше, чем для мужчин), я прохожу к барной стойке, заказываю коктейль «Текила Санрайз» и обвожу взглядом просторное помещение и посетителей, которых уже довольно много. Бросаются в глаза различия в этих мужчинах: некоторые скованны в движениях и выглядят неуверенно, другие, напротив, ведут себя вызывающе, подчеркнуто свободно, оживленно жестикулируют, говорят друг о друге и о самих себе как о женщинах: «Я пошла», «Во что ты вырядилась?» Я глупо хихикаю, услышав эти реплики от стоящих рядом ребят лет 35-40, при этом выглядящих и одетых подчеркнуто мужественно. На них прямые, не зауженные, джинсы, простые белые футболки, у обоих развитая мускулатура, загорелые торсы. Наверное, единственное, что намекает на их принадлежность к «сообществу», это выщипанные брови, придающие лицам несколько удивленное выражение. Я и раньше знала, что, в отличие от западных мужчин, российские мужчины ни в коем случае не делают коррекцию бровей, это считается позорным и не мужественным, «только для педиков».

По другую сторону от меня, водрузив локти на барную стойку, стоит мужчина лет 30-32, начинающий лысеть, но подтянутый и накачанный, одетый в красную обтягивающую футболку с надписью Porno Stud. Он оживленно рассказывает своим приятелям о сексе с «молодым мальчиком», которому едва исполнилось 19: «Я его просил, чтобы он подготовился как следует… Но когда вставил, сразу почувствовал, что вонять начало…»

Я решаюсь пройти дальше, к танцполу. Музыка, которая играет, мне не очень нравится: сладковатый диско-хаус с насыщенным женским вокалом. Есть танцующие, но свободного места еще много. Те, кто не танцует, жадно смотрят на танцоров на маленьких подиумах, на возвышении. Те профессиональными движениями «заводят» публику, которая пялится на их безволосые, загорелые, очень гибкие полуголые тела; у одного танцора нагота прикрыта белыми плавками, у второго черными; не считая кожаных ошейников и браслетов на запястьях, на них больше ничего нет. Парни-танцоры стараются вести себя гордо, даже надменно, видимо, так им удается привлечь больше внимания. Мне танцевать совсем не хочется, меня смущает эта атмосфера, когда люди, вместо того чтобы веселиться, жадно пялятся на go-go dancers. Я поднимаюсь на второй этаж, беру по пути в баре вторую «Текилу Санрайз». Наверху я снова встречаю компанию, возглавляемую самцом в футболке Porno Stud. Он уже стоит в обнимку с молоденьким мальчиком, который немного стесняется его страстных объятий. Самец его явно спаивает: в руках у мальчика огромный бокал, скорее всего, с «Лонг-Айлендом», глаза начинают пьяно блестеть. Другие члены компании подкалывают самца и пытаются еще больше смутить мальчика, они явно им завидуют. Самец это чувствует и довольно грубо реагирует на их шутки, даже хамит. Вскоре ему надоедает пререкаться и, взяв пьяненького мальчика в охапку, он уезжает, оставив компанию неудачников скучать и пялиться на других парней, к которым у них нет смелости подойти. Я иду на третий, самый верхний этаж клуба; там стоят столики и почти никого за ними нет. Между столиками снуют не очень приятные официанты.

Анна впервые оказывается в темной комнате

Заскучав, я спускаюсь на первый этаж, к танцполу. Оглянувшись, вижу рядом какой-то темный проход, в который ныряют и из которого выныривают, щурясь от света стробоскопов, парни. Мне интересно, что это, может, еще один зал? Зайдя туда, сначала не понимаю, где оказалась, это какое-то абсолютно темное помещение. Я уже хочу выйти, но вдруг темнота освещается чьим-то мобильным телефоном, и я вижу двоих парней буквально в метре от себя, один из них, стоя на коленях, держит возбужденный член другого во рту и помогает рукой… Я в состоянии, близком к шоку, никогда не видела секс других людей вживую, вот так близко, а здесь это происходит буквально в метре от меня, стоит протянуть руку, и это так реально – куда уж реальнее, к тому же этим занимаются двое парней… Я замираю и остаюсь на месте.

Со временем глаз привыкает к полной темноте, да еще комната порой освещается вспышками стробоскопа с танцпола, они проникают в нее сквозь проход без двери. Плюс гаджеты, прежде всего мобильные телефоны, которыми здесь тоже активно пользуются, якобы для того, чтобы проверить время. В комнате довольно много народу, в какой-то момент даже становится тесно, люди начинают толкаться.

У меня такое ощущение, что сюда приходят заняться анонимным сексом. Или это уже встретившиеся там, на танцполе и вокруг него, которым негде перепихнуться? Я пока не могу этого понять. Одно ясно: это комната, где этим можно заниматься. Странные же здесь порядки! Ни в одном «стрейт-клубе» я не видела такого, хотя слышала, что есть специальные заведения, где это разрешено. Но чтобы в «обычном» клубе с дискотекой была такая комната? С этим мне сталкиваться не приходилось.

Я вижу, как сплетаются, прижимаются друг к дружке, щупают, дрочат и сосут друг у друга все эти парни, среди которых есть настоящие красавцы, отборные самцы. Что они здесь забыли? Я еще могу понять тех, на кого взглянуть жалко, молодых и не очень, состарившихся и пока нет, прячущих свое уродство в темноте, но эти-то зачем сюда пришли?

Осмелев, я тоже включаюсь в эти игры; поверить не могу, что я это делаю, но не хочу себя сдерживать, и мне так необходимо прикоснуться хоть к кому-то, ощутить живое, а не виртуальное тело. Сколько времени я не прикасалась к плоти? Я щупаю всех без разбора, а некоторых даже дрочу, избегая ответных ощупываний. Я очень возбуждена, но забываю довести себя до оргазма. Лишь приехав домой, мастурбирую, кончаю два раза подряд и проваливаюсь в сон, в котором блуждаю по темным коридорам, в их закоулках парни принимают возбуждающие позы, словно это выставка живых скульптур…

На следующий день я узнаю в интернете, что место, в котором я была, комната без света, это backroom, или темная комната. В ней посетители гей-клубов собираются, чтобы заняться анонимным сексом, обычно оральным. Вот оно что! А я и не слышала, да и откуда мне было знать, ведь я не интересовалась этим.

***

Следующее воскресенье Анна отсыпается. Давно она так не спала! Вся неделя проходит в сладком томлении и ожидании новой субботы, когда можно будет пойти туда и продолжить смотреть, а может, удастся что-то большее… Анна почти не смотрит порно в интернете, после вылазки в реальность оно ей кажется каким-то пресным и – ура! – ненастоящим.

Второй визит в темную комнату

В следующую субботу я снова в этом клубе. В темную комнату я захожу почти сразу же, как только появляюсь здесь, не тратя времени на заказ напитков, топтание около танцпола и прочую ерунду.

В эту ночь я вижу много чего интересного. Например, как одного парня принуждает к оральному сексу мужчина атлетического телосложения, явно доминантного типа, гора мускулов, агрессивный, неразговорчивый и воинственный. Несмотря на сопротивление, парень от этого, по-видимому, получает удовольствие. Мужчина засовывает свой мощный член ему в рот до конца, вынимает и снова засовывает, и так несколько раз, вызывая у парня рвотный рефлекс и густое слюноотделение. Потом он просто ритмично трахает его, уже без глубоких интервенций. Через минут пять он кончает и держит член во рту у парня. Парень немедленно выплевывает, как только мужчина ослабляет хватку и выходит из темной комнаты. После этого он находит другого парня, который отсасывает уже ему. Он тоже хочет кончить ему в рот, но партнер отворачивается, и парень спускает на стену…

Я могу долго перечислять то, что вижу в этот раз – эта ночь особенно урожайная, или я возбуждена больше чем обычно? Я настолько увлечена подглядыванием, вуайеризмом, что даже забываю ласкать себя, хотя очень, очень возбуждена.

Рядом с собой я замечаю парня, тоже наблюдающего. Он поглядывает на меня с интересом, но подойти не решается. Я понимаю, что он принял меня за мужчину. Это вполне возможно, ведь я стараюсь именно так выглядеть: постриглась коротко, стянула груди специально купленным для этого «корсетом» и сутулюсь, да у меня и так сиськи маленькие, одежда точь-в-точь как у парня – джинсы, кроссовки, футболка и еще одна футболка, с длинным рукавом, свободная. Я трепещу ― от возбуждения и от страха, что мой обман может быть раскрыт. Но перехожу к действиям: хватаю его за ширинку, расстегиваю ее и возбуждаю довольно вялый пока член. Вскоре он вырастает в средних размеров гриб, но с крепкой ножкой. Я держу его во рту и сосу, не прикасаясь к клитору, но чувствую, как он набухает и пульсирует. Парень довольно быстро кончает, и я вместе с ним, причем от осознания того, что произошло, я сразу же кончаю повторно, не так сильно, как в первый раз, но все же. Не контролируя себя, я нахожу его губы и целуюсь с ним. Я ощущаю вкус его спермы, и меня это еще больше возбуждает. Я даже думаю, что смогу кончить и в третий раз. И смогла бы, наверное, если не…

***

…Если не жест того парня. Он, пощупав ее в промежности и не найдя признаков мужчины, трогает грудь. Движения его руки почти панические. Поняв, что к чему, он вздрагивает и отстраняется. Анна чувствует его отвращение и сожаление. Через мгновение он вылетает из темной комнаты, чуть не сбив парочку, занимающуюся тем же, что и они недавно с Анной. С той только разницей, что это двое парней. Анна счастлива, хотя ей немного стыдно от того, что она его обманула.

Анна разглядывает статуи в музее

На следующее утро у меня отличное настроение, я не так долго сплю, в три часа дня я уже в Музее изящных искусств на Волхонке. На этот раз меня совершенно не интересует ни живопись, ни египетские залы. Мне нужна скульптура, от Греции и Рима до Возрождения. Я долго рассматриваю невозмутимых, прекрасных в своей бесстыдной наготе мужчин и думаю, что их можно бесконечно желать, пусть они всего лишь копии, не оригиналы. Я стараюсь запомнить все их изгибы и впадины, чтобы, придя домой, дрочить на них, а не на призраков из интернета… Я даже вспомнила, как давным-давно, еще в школе, оказалась здесь с классом на экскурсии и слышала смущенный хохот девочек и возбужденный гогот мальчиков. Одна из девочек, покраснев и фыркнув, сказала: «Ну и порнография!»

Придя домой, я мастурбирую, вспоминая статуи в музее. Про то, чем я занималась прошлой ночью в темной комнате, мне пока не хочется вспоминать, я берегу это «на десерт». Ноутбук даже не открываю. Засыпаю счастливая. Пусть я порноманка, но на этот раз мне удалось не смотреть порно в интернете. Это для меня большой успех.

Анна опять едет в гей-клуб и понимает что-то важное

Опять суббота, жара и страшная духота в Москве, невозможно ни на чем сосредоточиться. Взяв такси, я снова еду в гей-клуб. Это уже третий раз. Выпив для храбрости, иду в темную комнату. Но там, среди сплетений тел и приглушенных стонов наслаждения, я стою как мраморная статуя. Меня, конечно, по-прежнему волнует все то, что я могу разглядеть в этих темных уголках. Но теперь это возбуждает меня по-другому. Не там, в низу живота, а где-то вверху, в начале живота и даже под сердцем. Так и не прикоснувшись ни к кому, включая себя, я еду домой, сразу засыпаю как убитая, лишь только касаюсь головой скомканной подушки. Наутро я понимаю, что больше туда не пойду.

Все-таки я очень рада, что побывала в гей-клубе и в темной комнате, мне понравились эти «ночные путешествия» (кстати, был такой порнофильм девяностых годов ХХ века), благодаря им я снова почувствовала себя живой и почти перестала бояться реальности. У меня даже было что-то вроде секса с парнем, причем с геем! Честно говоря, никогда не представляла себе этого. Я бы с радостью попробовала «настоящий» секс с одним из них, но, думаю, такая идея ни одного из этих парней не вдохновит. И жаль, что я так ни с кем из них не подружилась, но этого пока хватит. Хотя, кто знает, что будет дальше, может, судьба или просто любопытство занесет меня снова в этот или какой другой клуб.

М переживает настоящее приключение

В один душный летний вечер, переходящий плавно в ночь, я не могу уснуть, блуждаю по городу, наблюдаю за его жизнью. В районе Садового кольца ныряю в уютные старые переулки и… неожиданно оказываюсь у дверей какого-то ночного клуба. Слышу звуки электронной музыки. И вдруг, сам не понимая такого желания, подхожу к дверям. Они-почему-то бронированные, рядом с дверью кнопка звонка, на которой написано название клуба. Я заинтригован – к чему такая секретность? И почему бронированная дверь, как в бункере? Наверное, это какой-то секретный или закрытый клуб. Или я ничего не понимаю в московской клубной жизни, к которой, если честно, всегда питал отвращение. Сколько раз я был в клубе? Не более десятка за много лет, что живу здесь. И вот я хочу попасть внутрь, просто посмотреть, что там. Что на меня нашло? Не знаю, но я подчиняюсь этому внезапному порыву.

Нажимаю на кнопку, бронированная дверь медленно открывается, это даже не дверь, а ворота. Я попадаю во двор, в котором стоят охранники. Здороваюсь с ними, они говорят, что должны меня немного обыскать – таковы правила клуба. Один из них слегка ощупывает меня, не находит ничего подозрительного и пропускает. Я попадаю в невысокое здание, точнее в его коридор, где на входе сидит молодой человек в футболке с портретом Леди Гаги, похожий на гея. Я спрашиваю, нужно ли платить за вход – я знаю, что в некоторых московских клубах вход бесплатный, а в некоторых – платный. Молодой человек странно смотрит на меня.

– Вы здесь впервые?

– Да.

– Сколько вам лет?

Я решаю соврать:

– 22.

– Паспорт с собой?

– Нет.

– Ладно, до 23 лет у нас бесплатно. Проходите!

Голос у молодого человека довольно жеманный. Скорее всего, он гей, по крайней мере, очень похож. Но я нормально отношусь к геям. Я не боюсь их, они не вызывают у меня отвращения или брезгливости, как у многих соотечественников. Никогда не любил все эти унизительные шутки про них, которыми любят развлечься многие мои друзья.

Оказавшись в самом клубе, я начинаю осматриваться: вокруг почти одни мужчины, парни, многие в ярких футболках и обтягивающих джинсах и как будто принадлежат к одному кругу. Женщин почти нет, кроме нескольких у барной стойки, им лет тридцать пять или даже больше, ведут они себя странно – очень шумно и привлекая внимание, около них толпятся мужчины в возрасте и совсем зеленая молодежь, ловящая каждое слово и хохочущая. Женщины одеты довольно безвкусно. Я спрашиваю парня, одиноко стоящего рядом:

– Извините, а что это за клуб?

– В смысле?

– Я хотел просто узнать… Кто сюда ходит.

Скользнув по мне слегка заинтересованным, но в то же время равнодушным взглядом, в котором читается преждевременное разочарование, молодой человек отвечает немного раздраженно, со слегка истеричной интонацией:

– Это гей-клуб!

И тут же отворачивается. Вот так сюрприз! Я попал в гей-клуб! Я даже не знаю что сказать. Интересно, сколько стоит вход для тех, кто старше 23 лет? Я ведь соврал зачем-то. И правда, зачем? Неужели мне так важно было попасть сюда, да еще и бесплатно? Нет, конечно, это была игра, в которую я радостно поиграл, чтобы развлечься. Меня начинают мучить угрызения совести: я зашел в чужой монастырь, да еще бесплатно! И, конечно, становится немного не по себе. Я начинаю замечать взгляды парней, некоторые явно интересуются мной… О боже, только этого не хватало! Я стараюсь не задерживаться ни на ком взглядом. И, коль уже зашел, надо бы хоть что-то заказать, принести прибыль заведению! Я подхожу к барной стойке и прошу совсем молодого вертлявого бармена в приспущенных джинсах и без футболки налить мне стопку текилы. Все же я так давно не был в клубе, надо пользоваться случаем, коль занесло, пусть это и гей-клуб. Почему бы и нет, в конце концов? Меня уже не смущает, что вокруг все геи. Бармен наливает мне текилы, я расплачиваюсь и выпиваю не отходя от стойки. Меня начинают толкать – народу в клубе становится все больше. Допив текилу, отхожу от стойки. Давно ничего не выпивал, поэтому немного хмелею и осваиваюсь. Мне даже начинает нравиться здесь – геи умеют веселиться. На танцполе творится что-то невообразимое, я такого не видел ни в одном «обычном» клубе: многие парни танцуют так, как будто завтра – конец света, причем профессионально, они явно этому где-то учились, как мне кажется. Некоторые не просто танцуют, а словно живут в танце, как будто в нем они могут позволить себе нечто особенное, как будто танец освобождает их от чего-то. Признаюсь, мне интересно наблюдать за геями, за их поведением, жестикуляцией, манерой разговаривать и одеваться. Да, это и правда ни на кого не похожие люди, явно с более тонкой душевной организацией и вдобавок страдающие от гомофобии, особенно в последнее время.

Я даже чувствую с этими людьми некоторую солидарность. Это, видимо, говорит моя неприкаянность, моя душевная тонкость и прочие вещи, которые я порой стыжусь показывать в нашем нетерпимом, агрессивном и запуганном обществе. И я тоже в чем-то отщепенец, не такой как все, и этим я немного похож на посетителей клуба. Мне кажется, что я их неплохо понимаю – насколько могу понять, будучи ранимым гетеросексуалом…

Очнувшись от своих мыслей, я замечаю в дальнем конце зала… ее, ту девушку, которую встречал несколько раз и о которой так много думал, все хотел познакомиться и не мог. Господи, сколько же я ее не видел? Не меньше трех месяцев, а может и больше. Она не изменилась, только волосы у нее теперь короткие, я едва узнал ее, она вообще стала похожа на парня. Стоит, прислонившись к стене, в странном состоянии, в каком-то сомнамбулическом сне, с закрытыми глазами, голова откинута. Что она здесь делает, почему она такая? Может, это наркотики? Она открывает глаза, обводит зал, я прячусь, чтобы она не увидела меня. Подглядываю и понимаю, что с ней все нормально. Это не наркотики, это что-то другое. На меня, прячущегося за стойкой, удивленно смотрят. Чтобы больше не привлекать внимания, я крадучись выхожу из клуба. Только бы она меня не заметила!

Оказавшись на улице, я прибавляю на всякий случай шагу, вдруг она тоже сейчас выйдет из клуба? И что тогда я ей скажу? Оказавшись далеко, я начинаю казнить себя за то, что не смог подойти к ней. Но как, как я мог подойти к ней в этом клубе? Что бы я сказал ей в свое оправдание? Почему-то я уже оправдываюсь. «Знаешь, меня привело сюда любопытство… Точнее, даже не любопытство, я просто мимо проходил. А тебя как сюда занесло? Ведь ты не лесбиянка?» Я мысленно веду с ней этот разговор. И все-таки с ней происходило что-то странное, хотя нет, это не так. Она не была под действием чего-то, она была скорее погружена во что-то, о чем-то думала или мечтала. Я не могу объяснить точно, что я почувствовал, когда увидел ее там, с закрытыми глазами, прислонившейся к стене. Лишь оказавшись дома – пришлось взять такси, на метро уже было не доехать – и ложась спать, я понимаю, что это ревность. Я ревную ее к какому-то ощущению, которое она испытывала и которому я был невольным свидетелем. Но я не был причастен к этому ощущению, оно было спровоцировано не мной, а кем-то или чем-то другим.

Я буду еще долго вспоминать эту «встречу», о которой известно только мне. С этого момента обида на девушку, которая так много значила для меня, поселится в моем сердце. Как будто она, уже будучи моей, по глупой прихоти изменила мне.

Анна хочет радикально расправиться со своей порноманией

Этим утром меня осенило. И как же я раньше не догадалась? Ведь причина моей порномании – постоянно возбужденный клитор. Его надо… правильно, удалить. Тем более я когда-то в шутку говорила об этом, но теперь я уже не шучу.

Я стою в ванной комнате, голая, раскрываю половые губы и смотрю на него внимательно. Вот он, источник моих несчастий, то, что мешает мне жить, быть «как все», быть «нормальной». Я провожу по нему пальцем, и даже это легкое касание заставляет меня закатывать глаза и содрогаться от возбуждения. Я отдергиваю руку, смотрю внимательно на набухший источник похоти в моем теле и начинаю ненавидеть его… Я изучаю каждую его складку. Ведь врага надо знать, так сказать, «в лицо». Я смеюсь над этой довольно плоской шуткой и неожиданно нахожу, что он напоминает улитку. Ведь после возбуждения много слизи, как у улитки, много липкости, руки липкие, там тоже липко… Как мне все это надоело, как мне все это противно! Я так хотела бы от этого избавиться, забыть навсегда о возбуждении, терзающем мое тело и душу. Стать соляным столпом, мраморной статуей, холодным куском железа, деревом в парке или в лесу… Все что угодно, только бы избавиться от постоянного возбуждения, заставляющего меня просиживать скрюченной у проклятого монитора!

Да, по мне так куда лучше быть фригидной, ничего не чувствовать, но быть свободной от этого ежедневного, ежечасного, ежеминутного томления, с которым я не могу совладать. Я не могу по-другому победить свою похоть, стать «нормальной». Ненавижу это слово, но что поделать, как еще выразить свое отчаяние? И да, я ведь мечтала быть аскетом, так почему бы не обратиться в скопчиху?

Через три дня я с удивлением обнаруживаю, что не собираюсь передумывать. Значит, это не блажь, а то, что я действительно хочу сделать. Я энергично занимаюсь изучением вопроса. И вот что выясняю. Операция по полному или частичному удалению (резекции) клитора называется клиторэктомия. В цивилизованном варианте ее делают по необходимости, если клитор гипертрофирован, то есть слишком больших размеров, что может быть вызвано дисфункцией коры надпочечников. И вообще подрезать, уменьшить, придать более эстетический вид и так далее, невзирая даже на медицинские показатели – все это сегодня распространено и вполне приемлемо. Я натыкаюсь на одном из форумов на обсуждение именно эстетической составляющей. Ей озабочены прежде всего юные гимнастки и танцовщицы стриптиза, которые, по их словам, чтобы добиться «идеального вида» своей промежности, запросто готовы расстаться с клитором. Неужели они не думают о том, что могут стать после этого не женщинами, а ничего не чувствующими бревнами? Они явно не страдают такой же возбудимостью, как я. Им просто мешает клитор, так как он слишком естественный, ведь все должно быть гладко, ровно и идеально, ничего не должно выступать и портить «эстетичность». Все должно быть как на поверхности монитора, как в картинках с фотошопом, которые они ежечасно, ежеминутно потребляют. Мне кажется, куда легче понять меня, запутавшуюся в безысходности, барахтающуюся в отчаянии и от этого готовую пойти на крайние меры, чем современных кукол Барби, которые ради убогой «эстетики» готовы ложиться под нож в стремлении придать своему телу «более совершенные формы».

Прочитав откровения этих юных и не очень «Барби», я вспоминаю жуткую женщину-куклу, которая стала звездой интернета несколько лет назад и из любопытства смотрю передачу на одном из российских телеканалов с ее участием; она выложена в Сети. Давно я так не смеялась! В ней эта женщина с осиной талией и силиконовой грудью, с искусственным, кукольным лицом, несет полнейшую чушь о своей «инопланетности». Она оказывается примитивной до той степени убогости и трогательности, когда становится за нее неудобно, когда хочется ее пожалеть и подыграть ей, настолько она жалка. Ощущение неловкости усиливается после того, как она поет песню, которую сама сочинила – белиберду про любовь и единение душ, исполненную фальцетом. Как она сама заявляет, «это произведение в стиле оперы нью-эйдж». Ха, с каких это пор обыкновенный New Age стал «оперой»? Неужели она так глупа? В то же время она очень уверена в себе – видимо, от того, что у нее просто мало мозгов. Классическая блондинка, хотя я ненавижу все эти разговоры про «тупых блондинок». Все-таки я тоже женщина, пусть и не «блондинка», и меня эти рассуждения немного задевают. Посмотрев половину программы, я окончательно понимаю, что ради своего надуманного «идеала» такие как эта пойдут на все, на любые ухищрения. Они вырежут себе ребра, зальют силикон, отрежут клитор, чтобы не портил вид их ровной промежности, а потом к своей «идеальной» внешности пришпандорят псевдофилософскую ерунду. Боже мой, до чего стал примитивен мир! И каждый в нем, имея доступ к интернету, может нести себя гордо, рассказывать о себе, хвалиться «достижениями».

После небольшой «переменки» я продолжаю изучать волнующий меня вопрос. И сразу же натыкаюсь на дискуссии другого плана, тоже посвященные теме удаления клитора, но в них речь идет вовсе не про эстетику или медицинскую необходимость. В них говорят о нецивилизованном варианте клиторэктомии. То, что я узнаю, просто ужасно, это головная боль современных феминисток; кстати, в этом я полностью с ними согласна. Ведь эта операция в варварском своем варианте до сих пор распространена во многих африканских и мусульманских странах. Это давний обычай. Часто операции проводят и в «цивилизованных» странах, но в далеко нецивилизованных условиях, поскольку многие их граждане не горят желанием рвать с традициями, при этом обращаться к официальной медицине они не хотят, да и, по сути, не могут. Варварскую клиторэктомию, конечно же, без наркоза и стерильных инструментов, делают девочкам-подросткам в странах Африки и Ближнего Востока. И хорошо, если подросткам, а ведь могут сделать и совсем маленьким детям. Понятно, что ни о каком добровольном желании пройти через это и речи нет, просто такой обычай. Многие девочки умирают из-за потери крови или заражения.

Меня, конечно, ужасает эта информация. Я словно открыла для себя новый мир, в котором все решают традиции и обычаи, совершенно несовместимые с нашими. Несмотря на шок, мое собственное решение остается в силе. Я не собираюсь отступать.

Проснувшись наутро, я понимаю, что в эти дни начисто забыла о просмотре порно в сети и мастурбации, настолько меня увлекла мысль об операции. Насчет решения моего вопроса все оказалось очень прозаично: я уже нашла клинику, которая специализируется на этом. По-моему, это то, что мне надо: краткое описание операции, ее цена и больше ничего, деловой подход к решению проблемы.

***

На следующий день Анна приезжает туда и на приеме объясняет хирургу, что просто хочет избавиться от этого. После некоторой заминки врач пытается уточнить, в чем причина. Анна говорит, что не может это разглашать. Помявшись, хирург соглашается, но с условием: за то, что операция будет проводиться без видимой причины, он просит прибавить к официальной цене еще столько же, так как он напишет в отчете, что она действительно необходима. То есть, это по сути взятка, «теневые» деньги, которые она должна будет передать ему в конверте и не в больнице, конечно. Анна говорит, что согласна на удвоение «теневой» суммы. Врач краснеет и, немного попротестовав для проформы, позволяет себя «уломать». Операция назначена через неделю, время хорошее – 12.00, не слишком рано, но и не так уж поздно. К вечеру, как надеется Анна, она уже отойдет от наркоза.

Анна готовится к операции

За пять дней до операции у меня начинается мандраж. Отчаянно дрожат колени и руки, когда я покупаю в магазине сигареты. Кассирша, увидев это, презрительно и с опаской на меня смотрит, приняв, наверное, за алкоголичку или наркоманку… За всю неделю я так и не прикасаюсь к ноутбуку; соответственно, не смотрю порно. И, самое главное, по-прежнему не мастурбирую! Словно все соблазны сети для меня перестали существовать. И словно тот орган, который я хочу выбросить из своего тела, я уже выбросила из своей жизни. Я будто забыла о нем, он не беспокоит меня, я не разглядываю его больше, не трогаю, не прикасаюсь даже мизинчиком. Такое чувство, что он замер, заснул… Или скорее испугался, спрятался, скукожился, вжался в мое тело, как будто хочет, чтобы его перестали замечать, чтобы забыли о нем, а быть может, даже простили бы его… Эти пять дней я живу в странном ощущении времени, которое то ползет как улитка, то мчится галопом как жеребец; много сплю тревожным сном, просыпаюсь среди ночи, долго лежу с открытыми глазами, ворочаюсь, иду пить воду, потом в туалет, курю натощак, ложусь и засыпаю до полудня, а то и до часу и даже двух-трех дня. Мой режим, только-только наладившийся с визитом к врачу (я приходила к нему в 10.00, встать пришлось в 8.30, при этом я отлично себя чувствовала), теперь абсолютно сбит; я с ужасом думаю, как смогу подняться «так рано», в 10 утра, чтобы успеть на операцию в 12.00… Я даже звоню моему доктору и прошу перенести операцию на более позднее время. Он отвечает, что тогда придется ждать еще почти неделю, все время у него уже расписано… Скорее всего, он лукавит. Ну откуда такие очереди в частной, довольно заурядной, московской клинике? Он, наверное, хочет поскорее получить свои теневые денежки от меня, вот почему так говорит. Я пытаюсь унять свою подозрительность и нахлынувшие эмоции – я бы с удовольствием наорала на него и высказала бы ему все, что думаю по этому поводу – но успокаиваюсь и соглашаюсь на прежнее время. Ждать еще хотя бы два лишних дня – слишком тяжелое испытание для меня.

День операции

Ну, наконец-то! Этот решающий день все-таки настал. Всю ночь я не сомкнула глаз, пялилась в потолок и боялась проспать свое время. Подскочила в 9.15, полчаса бродила в беспамятстве, путалась в мыслях, потом, очнувшись, бросилась собирать вещи… Напихала в сумку кучу салфеток, тампонов, несколько платков, еще положила туда таблетки от поноса и от головной боли, роман Уэльбека, который все никак не могу закончить, – не «Лансароте», тот я давно уже добила, а «Возможность острова»… Выпила кофе и выкурила свои дежурные три сигареты; едва потушив третий окурок, бросилась опрометью в туалет, так скрутило, что еле успела добежать. Просравшись, полезла в сумку, которую уже собрала, искать средство от диареи, как назло, сверху были тампоны и салфетки, еще кофта, которую взяла на случай, если будет холодно, таблеток не видать… Ругаясь на чем свет стоит, вытряхнула все содержимое, нашарила таблетки. Они, конечно же, лежали на самом дне. Выпила сразу три, чтобы наверняка. Тем не менее пришлось еще два раза просраться. Потом, видимо, подействовало, кишечник замер. Пошла в душ, наскоро помылась. Вытираясь перед зеркалом в ванной, вдруг бросила взгляд на себя, распахнула неловким движением половые губы, так же неловко дотронулась до него; он не реагировал, только в глубине сознания как далекое воспоминание зажегся слабый огонек. Может, я уже стала фригидной? Может, не стоит удалять его? Внезапно вспомнила того парня, с которым много раз случайно встречалась в городе… А что, если не надо, вдруг он пригодится, вдруг мы снова встретимся, и… И что? Я раздраженно отбросила все эти «вдруг» и «может, не надо?» Никаких сомнений, я сделана из железа, и пусть та часть меня, которая не дает мне окончательно стать железной, уйдет как дурной сон, покинет мое хотящее стать железным тело! Я больно шлепнула себя по тому месту, еще раз, и еще, я шлепала себя там, как будто давала пощечины, пока все не покраснело и не начало ныть от боли, я хотела испытать не наслаждение, которое теперь презирала и которое ненавидела, а дискомфорт… Опомнившись, я посмотрела на часы – 11.05. Опрометью кинулась к сумке, затолкала в нее обратно вещи, напялила то, что было под рукой, несвежее, заношенное, – джинсы, футболка, кеды, – и, забыв почистить зубы, понеслась к метро. Надо было добраться до центра, там пересесть на другую радиальную линию и 15 минут ехать в сторону области, потом десять минут пешком до клиники, не считая пятнадцати минут от моего дома до метро и еще пятнадцати минут езды по первой радиальной линии, до пересадки… В метро я так и не открыла роман Уэльбека, просто стояла и считала минуты, не глядя на людей вокруг. Я упорно шла к своей цели, натыкалась на таких же спешащих и хмурых пассажиров (господи, ну откуда столько народу в 11 с лишним утра в будний день?), чертыхалась и слышала их чертыхания, на которые мне было плевать. Я вошла в клинику без одной минуты двенадцать, вспотевшая, непричесанная, запыхавшаяся. Когда открывала дверь в кабинет, снова вспомнила лицо того парня… Интересно, что сейчас делает он? Сидит в офисе, взял отпуск? А может, на больничном?

М едет в отпуск

Впервые, наверное, за пять или даже больше лет я решаю выбраться в отпуск. Я уже забыл, как выглядит не то что море, но даже вода в бассейне. Все эти жаркие и, разумеется, холодные дни я проводил в Москве, никуда не выезжая, лишь изредка навещая мать, которая живет в Коломне. И если бы не Валера, я бы так никуда и не поехал. Это он неожиданно звонит и предлагает «смотаться в Турчатник на недельку», у него есть знакомые в турагентстве, предлагают дешевый тур по системе «Все включено». Денег у меня как раз на дешевую Турцию, так что это, наверное, судьба. Я соглашаюсь. Мне вдруг так хочется вырваться из надоевшей Москвы, так хочется просто увидеть море, да и поплавать не мешало бы.

Когда мы летим с Валерой в самолете, он без умолку рассказывает мне про общих знакомых и тех, кого я ни разу в жизни не видел, а у меня болит голова. Я прошу у стюардессы таблетку, выпиваю ее и засыпаю крепко. Просыпаюсь от того, что меня толкает Валера: «Приземляемся!» Он предвкушает отдых, очень оживлен и говорит, как ему нравится в Турции. Я-то здесь буду впервые, а он уже раз двадцать, по его словам. Я не спрашиваю, почему Валера летит без жены, но смутно догадываюсь: ему она здесь не нужна.

После всех процедур на границе мы едем в наш отель на автобусе. Гостиница вполне, или я так давно нигде не был? Честно говоря, мне все равно, сколько у нее звезд и так далее. Номера у нас одиночные, но рядом, буквально соседние двери.

Мы выходим в этот же день к морю и купаемся. Я почти разучился плавать, да и раньше плавал плоховато. Валера плавает куда лучше, он здесь как рыба в воде. Ему все нравится, особенно большое количество женщин, говорящих по-русски. На пляже он успевает познакомиться с двумя девушками, они здесь уже три дня, явно скучают. Говорит им, что мы увидимся с ними вечером и «куда-нибудь сходим». Я поражен: он, женатый мужчина, так явно флиртует с ними, да еще говорит от моего имени! Валера радостен и уверен, что вечер пройдет хорошо.

Я валюсь с ног от усталости; Валера, видимо, тоже. Мы довольно близкие друзья, но никогда не проводили так много времени вместе, тем более не отдыхали. Я начинаю уставать от него и вообще от этой курортной суеты. В отеле я слышу не только русскую, но и немецкую речь. Мне очень нравится, что не надо готовить, ведь я впервые сталкиваюсь с программой «все включено». Конечно, я вскоре пойму, что блюда будут повторяться и начнут надоедать, как и эта кормежка в определенное время, когда все стараются урвать кусок получше. Но отдых есть отдых, и вообще, что я хотел за те небольшие деньги, что заплатил? Надо уметь ценить то, что есть, говорю я себе и иду к морю, пока Валера спит. Мне в сон провалиться не удалось – за стенкой началось какое-то шебуршение, скрип кровати, вздохи; в конце концов, это нормально, люди приехали на отдых…

На пляже полно народу, в основном русские. Жарко. Я стараюсь поплавать, но быстро устаю, хотя чувствую удовольствие от соприкосновения с морской водой. Хотя бы сил наберусь, что уже неплохо, а то сижу как осажденный в своей Москве.

К вечеру Валера, бодрый и после душа, выскакивает из номера. Я замечаю, что у него появился небольшой живот, но он совсем не огорчается по этому поводу. Те девушки, с которыми он познакомился на пляже, ждут нас в холле, нарядные и готовые к выходу, от них пахнет насыщенными вечерними духами. Одну зовут Наташа, она нравится Валере, другую, которая «предназначена» мне, зовут Юля. Наташа блондинка, Юля шатенка, если она, конечно, не крашеная. Я пытаюсь выяснить у Юли, откуда она и чем занимается, но она уходит от этой темы. Валера ведет нас в ресторан, и я с ужасом думаю, чем буду платить – у меня почти нет с собой денег, я не предупредил его о моей ситуации. В туалете, куда мы заходим помыть руки, я говорю Валере, что не могу сейчас расплатиться за ресторан, но скоро получу зарплату. «Отдашь в Москве, не переживай!», – хлопнув меня по плечу, говорит он. У Валеры прекрасное настроение, его такая мелочь не смутит.

В ресторане мне неловко, мало того, что платит за меня Валера, так и говорить почти не о чем. У девушек, я быстро это понимаю, совсем другие интересы, они, как бы сказать, из другого мира, очень материальные. Зато Валера расцветает, говорит без умолку, он настоящая душа компании. Как только он отлучается в туалет, повисает неловкое молчание. Наконец, вечер заканчивается, уже поздно. Я бы пошел обратно в отель, но Валера предлагает отправиться на какой-нибудь «отдаленный романтичный пляж». Девушки согласны, они только этого, кажется, и ждут. Отказаться от приглашения невозможно, я это прекрасно понимаю. Я ведь теперь должен Валере денег, так что нужно его поддержать.

Мы берем такси и приезжаем на «романтичный» пляж. Валера тут же исчезает с Наташей, и я остаюсь один на один с Юлей. Она прижимается ко мне и пытается поцеловать, от нее пахнет алкоголем, от меня, впрочем, тоже. «Не надо, я не хочу», – вырывается из моего рта, пахнущего спиртным. «Почему? Ты что, гомик?», – Юлины нетрезвые глаза призывно блестят. «Нет… Но я не хочу!» Я отстраняюсь от нее, так как она делает еще одну попытку приблизиться. Мы сидим на расстоянии друг от друга, она обижена, я расстроен, мне неловко… А вот и Валера с Наташей, они идут в обнимку, очень довольные. Слава богу, что хоть у них все хорошо!

На следующее утро я стараюсь избегать Валеру и Наташу с Юлей, которые ни на миг теперь от него не отходят. По-моему, он спит с обеими. И не только с ними. Издалека я вижу, как к Валере подходят еще две девушки, которых он целует под ревнивыми взглядами Юли и Наташи. Я отказываюсь от общения с ними под предлогом, что мне нездоровится и я хочу побыть один. Как ни странно, Валера не упрашивает меня присоединяться, он явно приехал не для того, чтобы развлекать меня. «Ну и кобель!», – думаю я, глядя, как он гладит по спине то Юлю, то Наташу, то других девушек, которые подходят к нему «поздороваться». И, слава богу, Валера больше не зовет меня на дискотеки и в кафе, которые он каждый день посещает в этой прелестной компании. Я рад, что меня оставили в покое, но иногда присоединяюсь к ним за обедом или за ужином в отеле. Еда мне уже начинает надоедать, но все-таки хорошо, что не надо самому готовить, я это никогда не любил.

Так проходит отпуск – я купаюсь и сижу в отеле, любуюсь видом на море, сплю сколько хочу, гуляю по окрестностям. Мне в целом нравится. О сексе даже не думаю, мне претит вся эта «курортная романтика», все эти призывные жесты, взгляды и доступность, хотя пару раз я мастурбирую в душе. Еще мне нравится природа. Она здесь южная и избыточная, ее так много, столько запахов от цветов и растений, даже не верится, что так бывает, особенно после Москвы.

Однажды, гуляя по окраинам городка, где мы остановились в отеле (название я не помню), я забредаю в парк, который переходит в настоящий лес, густой и южный, пахучий, в котором еще жарче, чем на улице. Лес все не кончается, очень жарко, у меня с собой нет воды, я весь липкий от пота, мной начинают интересоваться насекомые… В какой-то момент я не на шутку пугаюсь и поворачиваю обратно. Когда дохожу до отеля, голова сильно кружится, я очень сильно вспотел, словно работал под палящим солнцем на стройке, в глазах появляются темные точки, видимо, от обезвоживания. Приходится даже обратиться к врачу, он дает таблетки и наказывает пить побольше воды. Я постепенно прихожу в себя, хотя дурнота не проходит до самого утра. Ночью мне снится южный лес, я смотрю на него с горы и кричу: «Я приду снова и пройду тебя до конца!» Но, несмотря на обещание, данное во сне, больше я в лес не захожу. И, вообще, стараюсь не находиться под солнцем больше часа; купаться на пляж хожу до 11 утра и после четырех-пяти дня.

Когда приходит время улетать обратно, я начинаю немного тосковать по этой беззаботной жизни, по этому «все включено», по морю и по ощущению неприкаянности, которое рождает во мне пребывание в отеле. Валера в самолете спит, у него сильное похмелье, и у меня есть время подумать о своем.

Анна в операционной

Я лежу в операционной, мне вот-вот введут анестезирующее средство… В этот момент я вспоминаю парк, который переходит в лес. Мне кажется, что я опять оказалась в нем, что я уже не помню дорогу назад, поэтому могу идти только вперед, вперед… Мне становится страшно, я словно все забыла, забыла кто я и что я тут делаю. Я хочу спросить медсестру, готовящую раствор для анестезии, зачем все это, неужели это я так решила? Но я знаю, что она посмотрит на меня как на идиотку… «Еще не ввели анестезирующее?», – я наконец набираюсь смелости и задаю нейтральный вопрос. «Нет, еще минута, потерпите», – отвечает за медсестру врач. Он готов, у него хорошее настроение, ослепительно белый халат сияет и гармонирует со свежим, ухоженным лицом. Каким кремом он пользуется, или это специальная маска, которую наносят перед сном? «Погодите!» Я резко вскрикиваю, не узнаю своего голоса, он чересчур пронзительный и резкий, наверное, это от волнения. «Что такое?», – спокойно и даже ласково отзывается мой доктор в ослепительно белом халате, который сидит на нем как костюм от Yves Saint Laurent, с выглаженным лицом-маской, с намеренно небрежной прической. Какой же он идеальный, невероятно ухоженный от кончиков ногтей до пяток и словно подсвеченный изнутри. Уверена, что, хоть белый халат скрывает очертания, у него красивое тело, не слишком худое, но и не толстое, мягкое где надо и крепкое тоже где надо, ягодицы как у младенца и чудесно подровненная растительность на лобке; а сам лобок пахнет чем-то божественно чистым, может быть, тем восхитительным тальком от Jean Paul Gaultier; плюс со вкусом и почти совершенно незаметно создан рисунок волос на груди (слегка подбрито триммером, профессионально причесано и уложено, чтобы гармонировать с грудными мышцами), а в подмышечных впадинах и так все идеально, они лишь пахнут чем-то свежим – какой-нибудь део-стик, Limited Edition от Kiehl’s, и этот маленький тюбик стоит дороже туалетной воды Fahrenheit, которой слегка пахнет от него… Он, как ни странно, консерватор, намеренно пользуется старыми марками парфюма, видимо, такова сегодняшняя мода, или просто на рынок выбросили лимитированную серию старого аромата и это в Москве сейчас главный must have?

«Погодите, а как же лес?»

«Лес? Какой лес?»

Его красивое лицо принимает наигранно-озабоченное выражение.

Конец Книги Первой

-–

Оформление обложки: M. Saber

В оформлении обложки использована фотография автора M. Saber

Content

Брискер Максим Порномания

КНИГА ПЕРВАЯ: АД

Знакомство с порноманкой

У Анны последний рабочий день

Анна пытается радоваться свободе

Анна рассказывает о первых днях на свободе

Анна рассказывает про то, как стала наследницей

Анна начинает рассказ о своей порномании

Анна и Андрей

Анна рассуждает об искусе и профанации порно

Порномания в разгаре: Анна рассказывает про возбудившее ее видео

Ненависть к себе

Анна получает наследство и продолжает страдать

Порномания: оттолкнуться от дна

Анна идет к врачу

Анна борется с искушением

М страдает от перевозбуждения и вспоминает о случайной встрече с Анной

Анна просыпается и вспоминает о случайной встрече с М

Анна обещает себе

М все еще перевозбужден

Анна хочет уехать на время из Москвы

М ведет записи в блокноте

Анна приступает к выбору поездки и грезит о пляже

М встречается с С и еще кое с кем

Анна продолжает выбирать поездку

М идет в магазин и тоже покупает книги Уэльбека

Анна наконец знает, куда ей надо ехать

М признается, что ему нравится читать Уэльбека

Анна и возможность острова

Анна-философ

Анна и серфер, продолжение

Анна пытается оскорбить серфера

М мнит себя героем экзистенциального романа и критикует устройство мира

Анна рассказывает, что случилось перед вылетом в Москву

М все-таки считает, что со времен романа Кундеры изменилось многое

Анна проводит небольшой технический эксперимент

У Анны сексуальная депрессия

М воображает себя и Анну героями романа

Анна изучает эскорт-сайты

М вспоминает сон о полете

Анна встречается с Денисом

М погружается в эротическую пучину

Анна покупает ноутбук и видит эротический сон

М падает на самое дно эротической пучины

Анна решает поехать в Петербург

М отходит от эротического наваждения

Анна приезжает в Петербург, встречается там с психологом и с подругой

М открывает новую породу человека

Анна проводит последний день в Петербурге

М впадает в ипохондрию

Анне снится странный сон

М заболевает и сразу же выздоравливает

Анна вспоминает о том, как потеряла девственность

Валера смущает М своей загадочностью

Анна едет на кладбище

Звонок не вовремя

Анна вспоминает отвратительную историю

Валера по-прежнему загадочен

Анна приезжает на похороны родственницы

М понимает причину загадочности Валеры

Анна мечтает об аскетизме

М обсуждает вопросы анонимности с Валерой

Анна занимается самобичеванием и доходит до высшей точки отчаяния

М удивляет Валеру

Анна рассказывает, каково это – достичь самого дна

М заманивает ворону

Анна записывает на диктофон что-то очень важное

М продолжает общаться с вороной

Анна смотрит «смешное» видео

М по-прежнему увлечен экспериментом с вороной

Анне снится жестокий сон

М ни с кем не общается

Анна находит использованный презерватив

Анна смотрит клип под названием «Молоко»

М едет к Незнакомке

Анна комментирует «молочное» видео

Анна задает важный вопрос

М становится живой машиной

Анна клянется не смотреть больше порно

М мечтает об экстазе

Анна находит новый порно-клип, который отвращает ее от порномании

М рассуждает о порно

Анна снова философ

М продолжает рассуждать о порно и «задает вопрос» Незнакомке

М заканчивает рассуждать о порно

Анна выходит на улицу

Анна объясняет, почему она зарыдала в парке

У Анны появляется новое увлечение

Анна выходит в свет

Анна впервые оказывается в темной комнате

Второй визит в темную комнату

Анна разглядывает статуи в музее

Анна опять едет в гей-клуб и понимает что-то важное

М переживает настоящее приключение

Анна хочет радикально расправиться со своей порноманией

Анна готовится к операции

День операции

М едет в отпуск

Анна в операционной