Юрий Стукалин, Михаил Парфенов.

Оскал «Тигра». Немецкие танки на Курской дуге

ГЛАВА 1

— Левее! Угробить нас хочешь?! — заорал я, прижимая к горлу ларингофон и с трудом подавляя желание закрыться в башне.

— Делаю, что могу, — раздался в наушниках искаженный помехами и оттого казавшийся несколько нереальным глухой голос механика-водителя Карла Ланге. Он находился всего в метре от меня, но казалось, что вещал откуда-то издалека, из-под земли.

«Тигр» остановился, крутанулся и, сминая мотки колючей проволоки, так резко рванул влево, что я чуть не расшиб голову о край люка.

— Карл, полный газ!

Ланге переключился на восьмую передачу, и мы на полной скорости проскочили вдоль края глубокого противотанкового рва, в который едва не угодили из-за плохой видимости и обстрела замаскированной русской пушки, неожиданно ударившей из редкого пролеска.

Только теперь стала понятна хитрость Иванов, рискнувших бить по нам в лоб с двухсот метров. Причинить нам вреда они не могли, да и одного нашего выстрела было бы достаточно, чтобы разметать их в клочья. Даже промахнись наводчик Томас Зигель, Ланге менее чем через пару минут раздавил бы их вместе с пушкой, смешал с землей. Их поступок походил на акт отчаяния, на истерику, но на самом деле русские парни проявили холодный расчет и изрядную долю мужества. Они выманивали нас на себя, завлекали ко рву, чтобы таким варварским способом вывести из строя один из немногих, участвовавших в бою «тигров» — настоящую стальную крепость. Еще несколько метров, и мы в азарте могли рухнуть «мордой» танка с отвесного склона. Вытянуть назад тяжелую машину без тягачей невозможно, к тому же наверняка весь экипаж при таком падении переломает кости.

Видимость была отвратительной: дым от горящих машин, выхлопные газы, клубы поднятой пыли, и земля, дождем сыплющаяся вниз после разрывов снарядов и авиабомб. На зубах хрустел песок, а едкий дым просачивался сквозь неплотно прилегающие пылезащитные очки, разъедая глаза. Дышать в этом аду было просто невозможно.

Но я не мог позволить себе удовольствия закрыть люк и не высовываться наружу. Иначе наш танк потеряет глаза, станет слепым на изрытом русскими снарядами поле. Внутри, конечно, спокойнее, можно не остерегаться шальной пули, хотя дышать там тоже хреново из-за пороховых газов, которыми баловала нас каждая отстрелянная гильза.

Благодаря своевременному маневру нам удалось избежать падения в чертову яму, но мы подставили борт артиллеристам. Мощную лобовую броню «тигра» им не пробить, а вот бок, опорные катки или траки вполне под силу. Нас разделял противотанковый ров, оставалось либо уйти из-под обстрела, либо погасить пушкарей огнем.

Пушка теперь находилась справа от нас, и открывающийся в эту сторону люк полностью закрывал мне обзор их позиции. В смотровую щель командирской башенки я с трудом различал суетившихся возле орудия красноармейцев и уже готов был отдать наводчику приказ повернуть башню, когда на месте русской пушки взрыв взметнул огромный столб земли, уничтожив ее. Кто-то выполнил эту работу за нас.

Я чуть приподнял голову из башенки, осматриваясь, но в этот момент снаряд угодил нам в лобовую броню корпуса и, сбив закрепленные там дополнительные траки, со страшным звоном отскочил в сторону. Попадание лишний раз напомнило мне, что не следует забывать об осторожности. «Тигр» тряхануло, а я с усилием подавил дурноту и невольно опустился ниже. Попади снаряд выше, смел бы командирскую башенку вместе с моей головой.

— «Тридцатьчетверки» лупят, — равнодушным тоном резюмировал всегда спокойный, как слон, Зигель. — Сейчас мы им дадим просраться.

Томас был прав — Т-34 с такого расстояния ударом в лоб «тигру» большого ущерба не нанесет, его 76-миллиметровый снаряд нам не страшен, если только не попадет в маску пушки или в сочленение корпуса с башней. Но сейчас не это меня пугало. Мы каким-то немыслимым образом выползли на минное поле, о котором никто не знал. На моих глазах подорвалось несколько гренадеров и один T-III. Ни на каких картах это поле не значилось, а, следовательно, действовать теперь надлежало весьма осторожно.

— Разве «Штуки» их не поутюжили? — послышался в наушниках расстроенный голос Хуберта Шварца, заряжающего. — Думал, их там всех в кашу перемолотило.

Действительно, такой массированной работы Люфтваффе я давненько не видел. Всего несколько часов назад, прямо перед нашим наступлением на Южном фасе Курской дуги утром 5 июля 1943 года, эскадрильи самолетов как коршуны ринулись на русские позиции. Ю-87 с ужасающим ревом проносились над нашими головами и сравнивали с землей первую линию обороны русских, расчищая нам проход для атаки. Земля сотрясалась от чудовищных взрывов, вся линия фронта в расположении советских войск покрылась всполохами огня и сокрылась в дыму.

Мы дружно аплодировали нашим воздушным асам, полагая, что все живое там превратится в пепел и нам останется только занять намеченные позиции. Но, как выяснилось, не все.

По курсу появился небольшой, покрытый низким густым кустарником овражек и, как мне казалось, там можно было, аккуратно лавируя, обойти заминированный участок. Я надеялся, что саперы, чьи бы они ни были, русские или наши, не стали тратить мины на этот и без того труднопроходимый кусок земли. Во всяком случае, «тигр» мог там проползти. Главное, чтобы сдюжил двигатель. Рядом с оврагом, понуро повесив дуло, горел T-IV, языки пламени усердно лизали его мощные бока. Экипаж, судя по всему, не успел выбраться и сгорел в танке. Мы аккуратно объехали «труп» искореженной «четверки».

— Бедолаги, — скупо проронил Зигель.

Да, парням не повезло. Еще и не начался настоящий бой, мы только выдвинулись вперед, как уже понесли первые потери. Конечно, T-IV, пусть даже модернизированный, подбить из современных орудий проще, но ребят было чертовски жаль. Я и сам когда-то командовал таким танком.

В начале атаки мы выдвинулись клином. Несколько наших «тигров» в центре, а по бокам «трешки» и наскоро модернизированные «четверки», с установленными на них длинноствольными орудиями. И, конечно, две сотни новеньких «пантер», прибывших на фронт партиями в течение последних двух дней. Именно на них, «панцеркампфваген-V», делало ставку руководство, но они подвели самым досадным образом.

Этот уникальный танк мы ждали с нетерпением. Все, что с ним было связано, держалось в секрете, в воздухе витали лишь разные слухи. Именно тут, в районе Курска, он должен был впервые проявить себя, надрать русским задницу и переломить ход событий.

Увидели мы «пантеры», только когда они маршем добрались до наших позиций. Красавец-танк, по форме немного напоминавший советский Т-34. 75-миллиметровая пушка, спереди 80-миллиметровая броня корпуса расположена под углом 55 градусов, 12-цилиндровый V-образный карбюраторный двигатель «Майбах». Мощная, элегантная машина! Рядом с ней наш широкий угловатый «тигр» внешне смотрелся, как доисторический мастодонт.

Их пришло двести штук, и мы гордились, что именно нашей гренадерской танковой дивизии «Великая Германия» выпала честь первыми использовать эти новые танки в бою. «Пантера», как и «тигр», тоже способна бить русские «тридцатьчетверки» за полторы-две тысячи метров, тогда как те могли надеяться на победу максимум с пятисот. С KB та же история. А другие, более ранние, модели советских танков вообще не представляли для нас опасности и в расчет не шли — никчемные железяки, обитые фольгой гробы для своих экипажей.

В отличие от «пантер», наши «тигры» уже были опробованы в битвах и вызывали у врага страх своим появлением. Мой бравый наводчик ефрейтор Томас Зигель отлично знал свое дело и порой, не дожидаясь в бою приказаний, сам наводил пушку на цель. Танкисту-ивану предстояло проехать километр под нашим огнем, прежде чем он сможет попытаться нанести нам хоть какой-то урон. Нас можно подбить, но для этого к нам надо еще подобраться. Пока ни у кого не получалось. Попробуй приблизиться, если с расстояния в полтора километра «тигр» изуродует любую цель, а башня танка делает полный оборот за минуту. Наводчику и надо было только нажать на педаль: носком вперед — башня направо, пяткой назад — влево. Зигель оказался настолько хорош в своем деле, что ему даже ручная доводка не требовалась.

Каждый «тигр» был не просто самоходной боевой машиной. Ремонтная служба, заправщики, а также гренадерские подразделения для подавления пехоты противника — все это ради нашей безопасности и поддержания боеспособности. «Тигр» — дорогая «игрушка» и требует особого ухода. Поговаривали, что за деньги, потраченные на его производство, можно изготовить три «Мессершмита».

С появлением «тигров» и «пантер» ситуация изменилась к лучшему. Страшные некогда «тридцатьчетверки» теперь оказались беззащитными перед нами. Но «тигров» дивизии «Великая Германия» на нашем участке фронта было всего четырнадцать штук, а потому все надежды возлагались на стальной кулак из «пантер». Так что несколько сотен таких стальных кошек — могучая сила на любом поле боя. Так мы думали…

Однако несколько «пантер» сломались еще по дороге на позиции. Сначала особых переживаний это у нас не вызвало, мы надеялись на техническую часть — ребята подкрутят и привинтят, если чего необходимо. Но, к нашему великому удивлению, на старте еще три танка не завелись, и их заменили «трешками», а по пути у четырех «пантер» полетели двигатели, и нам пришлось срочно перегруппироваться.

Враг должен был видеть сокрушающую мощь немецкой армии, и мы не могли ударить лицом в грязь. О том, что сюда подтянуты последние силы, задействованы все резервы, этим чертовым русским знать ни к чему. Поэтому по приказу командования машины были расставлены на расстоянии друг от друга, растянувшись по всей линии нашего участка наступления. Но как только началась интенсивная пальба, танки скучились, и образовалась сутолока, дающая дополнительный козырь противнику.

Связь между подразделениями оказалась отвратительной, в совместных действиях экипажей никакой согласованности и координации. «Пантеры» вели себя странным образом, напоминая безмозглое стадо, не понимающее ни стоящих перед ними задач, ни как надо вести себя в бою. Строй сломался, начался полнейший разброд! Это в немецкой-то армии!

Огонь русских нарастал с каждой минутой. Их артиллерия и находившиеся в укрытии танки лупили по нам, норовя поджарить, а мы увязли посреди минного поля. Еще несколько снарядов ударили по броне, но она выдержала. Сейчас мы были уязвимы — двигались вдоль линии фронта, подставив правый борт русским, и каждый из нас в напряжении ожидал, что в любой миг может случиться непоправимое. Впервые за сегодняшний бой стало по-настоящему страшно.

Ланге — водитель опытный, да и «тигр» легок в управлении, но в таких серьезных условиях, да еще под шквальным огнем, дело не столько в навыках экипажа, сколько в его удаче.

— Давай, Карл, в овраг! — закричал я, хотя и так было ясно, что это единственная возможность уйти с линии огня, обогнуть минное поле и противотанковый ров, а затем лбом выехать на позиции русских.

Молодчина Ланге проворно вырулил в овражек, будто дело происходило на тренировочной площадке, а не посреди битвы, где рядом рвались, вздымая землю, снаряды, и я наконец вздохнул с облегчением. Сердце бешено колотилось в груди, но настроение немного улучшилось.

Мы миновали опасный участок и, перемалывая гусеницами кустарник и комья земли, выбрались на равнину. Пока выруливали, обходя минное поле, наша машина отстала от основной группы, и теперь необходимо было догнать ее.

— Приказывают выровнять линию! — раздался в наушниках голос стрелка-радиста Вилли Херманна.

— Ланге, полный газ! — скомандовал я.

С обеих сторон от нас шли новенькие «пантеры». Я присмотрелся к ним внимательнее, ведь на одной из них сейчас находился мой давний друг Отто Рау. Вместе с ним мы проходили курсы повышения квалификации в сорок втором, потом командовали «четверками» и утюжили русские просторы гусеница к гусенице. Но затем наши пути разошлись, я попал после ранения в госпиталь, а Отто ушел дальше с нашей танковой ротой. Я мечтал присоединиться к своим ребятам, однако судьба распорядилась иначе. Мы с Отто переписывались, но чем дальше, тем реже, а в начале сорок третьего он вообще пропал. Пропал, чтобы объявиться тут, на Курской дуге.

И вот мы снова рядом, сражаемся, как прежде, бок о бок.

После долгого перерыва я случайно увидел Отто только вчера. Он сидел на корме одной из прибывших «пантер», сосредоточенно отдавая приказания экипажу. Меня он сперва не заметил, но я помахал ему и окликнул.

Отто взглянул на меня, а узнав, радостно воздел вверх руки:

— Пауль Беккерт, дружище! Неужели ты?!

Он соскочил с танка, подбежал ко мне, и мы обнялись.

— Привет, старина! — широко улыбнулся он, глядя на меня сверху вниз.

Отто был высок ростом и в танковые войска попал поистине чудом, иначе не скажешь. Парень жаждал стать танкистом, однако был чуть выше допустимой нормы и потому в танковые войска не годился. Некий добряк посоветовал ему абсолютно идиотический способ решения возникшей проблемы: за два дня до комиссии вообще не пить воды и усиленно поднимать штангу. Ни один нормальный человек не стал бы заниматься подобной ерундой, но Рау слишком стремился в элиту Вермахта. Он соорудил из лома и двух старых наковален штангу и, изнывая от жажды, поднимал ее в течение двух дней, покуда оставались силы. Удивительно, но от нескольких сантиметров ему действительно удалось на время избавиться. Не знаю, как уж там работает физиология, но, если верить словам Отто, вроде усыхает какая-то жидкость меж позвонками. Добавить к этому чуть подсогнутые в нужный момент колени, и результат достигнут. Врач, когда-то уже проверявший его рост, недоуменно поглядел на новобранца, измерил его еще раз, после чего с приподнятыми от удивления бровями поставил в документах свою закорючку, решив, должно быть, что Отто странным образом начал расти вниз.

— Рад тебя видеть! — ответил я ему. — Каким чертом тебя сюда занесло?

— Причислили к тридцать девятому танковому полку, — пояснил он.

Тридцать девятый полк, сформированный перед началом операции «Цитадель» из пятьдесят первого и пятьдесят второго танковых батальонов, вместе с танковым полком «Великой Германии» входил в состав десятой танковой бригады, которая оперативно подчинялась нашей дивизии.

— Отлично! — я не мог скрыть радости. — Значит, опять вместе?

— Ага! Командую вон ей, — Отто указал пальцем на свою «пантеру».

Я для себя отметил номер его машины — «408», и спросил, уточняя:

— Судя по номеру, ты в четвертой роте пятьдесят первого батальона?

— Точно! — снова расплывшись в улыбке, подтвердил Отто.

— Теперь буду знать, где тебя найти.

Отто хотел еще что-то сказать, но его позвали. Сделав недовольное лицо, он развел руками и извиняющимся тоном произнес:

— Пора, дружище. Увидимся позже.

— Обязательно!

Отто побежал к своему танку, потом обернулся и, сложив ладони рупором, прокричал сквозь шум двигателей:

— Поговорим, когда выбьем Иванов! — донеслось до меня.

Его силуэт скрылся в клубах поднятой проходящей техникой пыли, а я отправился по своим делам.

Все мы в тот день находились в состоянии эйфории. Наконец, после долгой подготовки, топтания на месте и томительного ожидания германская армия нанесет Советам сокрушительный удар в районе Курского выступа, возьмет реванш за позорное поражение под Сталинградом и продолжит наступление по всем фронтам. Каждый из нас с надеждой и восхищением смотрел на прибывающие колонны «пантер» — секретное оружие, которое должно было помочь нам уничтожить врага. Ожидания не оправдались. Русским даже не нужно было утруждать себя стрельбой по ним — сверхсовременные машины сами ломались на ходу и без их помощи…

Быстро нагнав основные силы, мы продолжили наступление. Гренадеры «Великой Германии» бежали рядом с нами, готовые, как и мы, встретиться с врагом лицом к лицу. Впереди вновь замаячили проволочные заграждения. Уже и без бинокля можно было разглядеть ощетинившиеся ежами русские позиции.

Я сверился с картой. Согласно разведданным, впереди снова предстоит столкнуться с противотанковыми рвами. Авиаразведка сослужила нам хорошую службу. Каждый экипаж имел среди документов фотографии местности весьма неплохого качества. Глядя на них, я испытывал некоторый трепет. За месяцы подготовки к предстоящей и неизбежной битве иваны совершили невозможное. Широкие рвы, извилистые ленты траншей, насыпи и окопы по всему периметру плотными линиями обороны уходили на много километров в глубь их территории! Уму непостижимо, сколько земли перелопатили русские крестьяне. Страшно представить, как мы будем преодолевать все эти преграды. Оставалось только надеяться, что артиллерия, Люфтваффе и группы саперов-подрывников расчистят для нас проходы в позициях иванов и сровняют их ямы, чтобы могли пройти танки.

Нашей основной задачей было пробить оборону противника, развить успех, захватить село Черкасское и двигаться дальше в направлении села Яковлево.

Наступление развивалось совсем не так, как изначально планировалось командованием. Черкасское предполагалось захватить сорок восьмым танковым корпусом к десяти часам утра, но из этого ничего не вышло. Советы слишком хорошо окопались и были готовы встретить нас всей своей мощью. Стоило признать, что их инженеры поработали на славу — оборонительные линии были настолько грамотно спланированы с учетом рельефа местности и заболоченных участков, что в начале боя основная масса танков оказалась скучена в узких, танкодоступных проходах, образовались заторы. Прибавить к этому сильный огонь их артиллерии и авиации да еще и отвратительное взаимодействие между нашими танковыми и пехотными частями, и становилось ясно, что смять русских быстрым, сокрушительным ударом не получится.

Если в начале наступления казалось, что сосредоточенные на нашем участке сто двадцать девять танков «Великой Германии», семьдесят три САУ и двести «пантер» десятой танковой бригады сомнут любую преграду, то теперь эйфория спадала. Иваны не дрогнули и сопротивлялись не только яростно, но и умно. Отрезав в момент первой атаки боевую группу третьего батальона фузилерского полка от танковой поддержки, они покромсали наших парней в мясо…

Я ясно видел мелькавшие то тут, то там зеленые каски. В окопах пряталось огромное количество русских солдат. Отлично замаскированная советская артиллерия била теперь по нам из всех стволов.

— Командир, «С 11» просит поддержки! — сообщил стрелок-радист Вилли Херманн.

«Тигр» с этим номером двигался впереди нас и уже ввязался в жестокий бой с тремя выскочившими из укрытий «тридцатьчетверками». Русские танки накинулись на него и пытались уничтожить, норовя зайти с боков. «Одиннадцатому» пока удавалось оставаться в бою благодаря мощной броне, хорошей маневренности танка и опыту механика-водителя. Следовало поспешить ему на помощь, и я приказал Ланге дать полный газ.

Шансов у трех «тридцатьчетверок» против двух «тигров» не было, но они не собирались оставлять поле боя и лезли вперед, словно их экипажи напичкали чокнутыми самоубийцами.

Не дожидаясь моей команды, Шварц загнал в ствол бронебойный снаряд, а наводчик Зигель уловил в прицел первую цель. Спустя секунду грохнул выстрел, и в танке остро запахло пороховыми газами. Ближайший Т-34 завертелся на месте, его гусеница медленно сползала, как чулок.

Второй выстрел попал русскому танку в корпус, и «тридцатьчетверку» затянуло клубами дыма. Все произошло за считанные секунды. Люк танка откинулся, один русский выбрался наружу и начал вытягивать изнутри раненого товарища. Херманн срезал обоих из пулемета, и я увидел, как их мертвые тела безвольно скатились с брони.

Пока Шварц вставлял следующий бронебойный, Херманн полоснул очередью по вражеской пехоте, которая уже выбралась из окопов и бежала на нас. Его пулемет отсекал ее, не давая приблизиться к нам и забросать гранатами.

Вторая «тридцатьчетверка» развернула башню в нашу сторону, облако дыма вырвалось из ее ствола. Попадание было точным, снаряд ударил нам в лобовую броню, но, не причинив вреда, отскочил в сторону. Ответом им был очередной наш выстрел. Топливные баки взорвались, объяв русскую машину всепоглощающим огнем. С ними было покончено.

С третьим вражеским танком расправился «С 11», выпустивший снаряд почти в упор.

Мы снова начали выравнивать строй, но в небе раздался рев советских самолетов. Они звеньями по пять штук пикировали на нас и сбрасывали бомбы. Самолеты пролетали низко и бомб не жалели. Казалось, им не будет конца. Каждая могла превратить нашу машину в могилу для пятерых отчаянных бойцов Вермахта. Взрывы поглотили округу черным дымом, атака захлебывалась. О продвижении вперед не могло быть и речи, так как спереди нас обстреливала русская артиллерия, а сверху сыпались бомбы.

Нам бы пришлось совсем плохо, если бы на советских летчиков не набросились эскадрильи Люфтваффе. Завязался жестокий воздушный бой. Силы оказались равны, то один, то другой самолет с воем рушился вниз, разбиваясь о землю. Нескольким летчикам удалось воспользоваться парашютами, но их убивали еще в воздухе, и они становились похожими на куклы-марионетки, которым внезапно обрезали невидимые зрителю нитки. Как бы там ни было, Люфтваффе удалось отвлечь русских от нас.

Из-за плотной завесы поднявшихся после многочисленных взрывов, дыма и пыли видимость стала нулевой.

— Какие указания, командир? — уточнил Карл Ланге.

— Движемся вперед на самой малой скорости.

— В таком дыму напоремся на что-нибудь, — засомневался Карл, — или своих парней подавим.

— Выполнять приказ! — заорал я. — Останемся на месте, нас точно подобьют. Жми!

— Мое дело маленькое, только я не вижу ни хрена, — пробурчал Ланге.

Он разозлил меня, но я не стал ему ничего говорить, не та ситуация. Главное, сейчас выжить в бою, а когда выберемся из этого безумия, обязательно устрою ему взбучку за несоблюдение субординации и слишком длинный язык.

Насчет видимости Ланге был, конечно, прав. Пришлось, рискуя получить в голову осколок или пулю, снова вылезти из люка и корректировать движение машины. Рот я прикрыл платком, но это слабо помогало — пыль проникала всюду.

Солнце стояло высоко, но казалось, что наступили сумерки. Впереди едва различались темные силуэты. Были это наши танки или вражеские, разобрать в таком бардаке с полной уверенностью не представлялось возможным. Нам ничего не оставалось делать, как медленно двигаться в этом аду среди взрывов, гари и копоти.

— Давай понемногу, не торопись! — уже спокойнее приказал я Ланге, но как мы ни старались с ним быть внимательными, все равно въехали в какую-то воронку и чуть было не воткнулись стволом в землю. Танк взревел, будто раненый зверь, и задним ходом вылез из ямы.

Я заглянул в люк проверить, как там ребята. Ефрейтор Зигель плотно прильнул к оптическому прицелу в поисках цели. Что он мог узреть в такой пыли?

— Сейчас, сейчас… — без остановки повторял он, — сейчас достану его!

Кого он пытался достать, мне понятно не было. Но если Зигель находил цель, то уж только держись. Глаз у него острый и наметанный.

Из сектора обстрела русских удалось выбраться, но впереди нас ждали заграждения, противотанковые рвы и минные поля. Последние были очень опасны, но как в этой свалке разобрать, где они? Русские за время подготовки напихали в землю столько смертоносного металла, что страшно представить.

Мы двигались медленно, гренадеры обогнали нас и уже сражались с иванами возле их окопов, пытаясь прорваться сквозь нагромождения мотков колючей проволоки. Поддержать их огнем мы не могли, опасаясь попасть в своих. Все перемешалось на этой проклятой земле. Ох, не так планировали мы провести сегодняшний день. Молниеносной атаки не получилось, мы увязли в этом дерьме, и что самое отвратительное, не имели понятия, как действовать дальше.

— Дитрих! — закричал я командиру соседнего «тигра», в горячке боя позабыв, что по связи следует использовать только кодовые имена, данные нам на время операции. — Дитрих, не стой! Иди за нами на заграждения!

«Тигр» Дитриха подтянулся к нашему танку, и мы одновременно наехали на колючую проволоку, подмяли ее, давая пехотинцам возможность пробраться вплотную к окопам.

Я обернулся. Несколько «пантер» последовали за моим танком. Их командиры направили машины в образовавшуюся брешь. Я невольно выругался. Из-за неналаженной связи «пантеры» выбрали тактику следовать за головной машиной и вели себя, как слепые котята.

Херманн нещадно поливал красноармейцев из пулемета, а Шварц затолкал осколочный снаряд, и Зигель нажал на спуск, разворотив пулеметное гнездо русских, создававшее проблемы нашей пехоте. Гренадеры ринулись вперед. Ураганный огонь нескольких танков вынудил Иванов отступать. Тех, кто не успел, гренадеры добили в окопах.

Первый рубеж мы взяли!

Дым понемногу рассеивался, вдалеке можно было различить вторую линию обороны русских и небольшое село. Не останавливаясь на достигнутом, я дал приказ Ланге двигаться дальше, развивая успех. Мы легко перевалили через окопы, но тут удача повернулась к нам спиной. Свежие батареи русских, усиленные «тридцатьчетверками», обрушили на нас такую лавину огня, что дальше продвигаться мы не могли, слишком плотно русские покрывали снарядами наш участок. Сначала одна машина вспыхнула пламенем, затем другая. Осмелившихся идти с нами гренадеров, не защищенных броней, осколки резали в куски. Теперь отступали мы. Атака вновь захлебнулась.

По рации прошло сообщение от командования закрепиться и ждать дальнейших распоряжений. Я огляделся. От искореженных машин в небо поднимались густые столбы черного дыма. Русские повредили много нашей техники, а мы уничтожили их машин еще больше. Столько подбитых танков мне еще видеть не доводилось.

— Ланге, — окликнул я водителя, — встань там за холмом и глуши двигатель. Отдыхать будем.

Что ж, мы прорвали первую линию обороны русских, и нам всем нужна была передышка. Пехотинцы заняли окопы иванов и устанавливали на бруствере пулеметы.

Наш «тигр» дернулся и замер.

ГЛАВА 2

Я с трудом вылез из танка. Руки дрожали, ноги подкашивались, голова раскалывалась от непрекращающегося, заунывного гула в ушах. Быстро окинув взглядом нашу позицию, пришел к выводу, что здесь относительно безопасно и можно немного расслабиться. Русским тоже нужна передышка, к тому же с такого расстояния они вряд ли нас достанут, даже если очень захотят.

Осмотрев «тигр», убедился, что он практически не пострадал. Тот снаряд, что влетел нам в лобовую броню, оставил лишь глубокий скользящий след. Броня была толстой и крепкой, не крошилась, и попадание вражеского заряда походило на след от горячего паяльника на олове. Никакого вреда ни машине, ни экипажу. А шрамы лишь украсят нашего стального зверя.

Однако итог самого боя оказался неутешительным. «Пантеры», как выяснилось, были не готовы к возложенным на них задачам, а наши старые модели танков не отвечали современным требованиям, и многие были подбиты. Прямое попадание русской противотанковой пушки превращало их в бесполезную груду металлолома.

Оставалось только благодарить Господа, что я командую такой мощной машиной, как «тигр». Недаром экипажи остальных танков с завистью посматривали на нашего «зверя». Танк показал себя превосходно. Несмотря на габариты и солидный вес в пятьдесят шесть тонн, он был маневренным, достаточно быстроходным, а пушка его при точном попадании сокрушала любую боевую технику русских, раскалывая, как скорлупу, даже лобовую броню некогда грозных «тридцатьчетверок».

Но, пускай этот бой оказался труден, иванам долго не устоять.

— Эй, Ланге, — позвал я водителя, — что у нас с горючим?

— Пока порядок, командир, а вот расход масла большой, — из люка высунулась сначала закопченная улыбающаяся рожа нашего механика-водителя, а потом и он сам. Его комбинезон был рваным, местами прожженным и чудовищно грязным. Я тысячу раз делал ему замечание, но Ланге упорно не хотел слушаться и переодеваться в новый комбинезон. Мне даже «посчастливилось» получить из-за него нагоняй от командира роты. Конечно, я мог надавить на Карла, но уж больно он был хорошим специалистом. В конце концов, я плюнул на это и стал делать вид, что не замечаю его затрапезного вида. Если вдуматься, у нас у каждого туг на Восточном фронте куча недостатков: мы уже не обращаем внимания на всклоченные бороды, на надорванные карманы на мундирах. Казалось бы, мы — бойцы самой мощной армии, несокрушимая сила, опора Германии… Да что там Германия — мы надежда всей Европы! И вот чистокровные немцы, славящиеся своей педантичностью во всем, ходят, как грязные цыгане.

Но у Карла Ланге было оправдание. Он когда-то горел в танке и единственный остался в живых из всего экипажа. Горел он именно в этом комбинезоне. Теперь он считает его своим талисманом, и сам дьявол не сможет стащить с него это тряпье.

Наверное, у каждого солдата, прошедшего тяжелые испытания Восточного фронта, есть свой талисман или амулет, защищающий от шальной пули или осколка. Я в эти вещи никогда не верил, но мои ребята не исключение. Например, наш невозмутимый наводчик Томас Зигель носит на шее осколок, который выковыряли из его ноги после ранения осенью сорок первого. С тех пор, как он уверяет, смерть ему не страшна, и пока мы находимся рядом с ним, нам тоже. Но таков наш Зигель, самоуверенности у него хоть отбавляй.

Наш заряжающий обер-ефрейтор Хуберт Шварц всегда во время боя надевает кепку задом наперед. Однажды он забыл так сделать, и нас чуть не подбили. Я, как разумный человек, не связывал эти два случая, но он другого мнения.

Ну а унтер-офицер Вилли Херманн — стрелок-радист, постоянно таскает с собой русский патрон, который уже блестит, как вылизанные яйца кота, оттого что он вечно крутит его в руках. Где он его взял, непонятно, а добиться вразумительного ответа от упрямого молчуна сложнее, чем победить в этой проклятой войне.

Каждый из них по-своему безумен, но нам на это наплевать. Мы одна семья, мы сражаемся плечом к плечу, и каждый грудью будет защищать другого. Иначе на фронте не выжить. Мне, как командиру этого небольшого сумасшедшего дома, приходилось сложнее всего. Ребята вечно влипали в различные переделки, а мне приходилось их выгораживать.

Когда недавно нашей дивизии «Великая Германия» было присвоено почетное звание гренадерской, они перепились в дым и чуть не наломали дров. Двадцать третьего июня фюрер подписал указ о присвоении дивизии этого высокого звания. Нашей гордости, конечно, не было предела, и мы широко праздновали это событие, шнапс тек рекой.

Подготовка к операции «Цитадель» занимала много времени. Все, что возможно, было стянуто на этот участок, тут должен был наконец-то начаться долгожданный перелом в войне, которого так все ждали. Волнение витало в воздухе. Все было брошено в этот котел и варилось в нем.

Мы продолжительное время проводили на тренировках, отрабатывали тактические особенности ведения боя и палили боевыми, не жалея снарядов. Занятия вели опытные инструктора, ветераны.

Но, несмотря на усиленную подготовку, бойцы находили время для различных развлечений. Было приятно передохнуть после страшных боев, а к учениям мы, уже тертые бойцы, порой относились как к детским забавам, что часто злило инструкторов.

Иногда удавалось раздобыть бутылку-другую шнапса и промочить глотку, но до попоек не доходило. По крайней мере, у нас. Ланге однажды очень верно подметил общее настроение, сказав: «Хочется нажраться до свинского состояния — так, чтобы рухнуть в отключке в каком-нибудь теплом хлеву и проспать трое суток не поднимаясь и чтобы не снилась эта сраная война». Однако без происшествий все же не обошлось. Механики двух экипажей «тигров», переусердствовав слегка с алкоголем, поспорили, чья машина сильнее. Заключили пари и под бурные возгласы собутыльников зацепили свои танки тросами. «Тигры» по команде должны были двигаться в разные стороны. Я в тот момент вместе с другими командирами танков был на совещании, и мы, к сожалению, не смогли остановить «представление». Но я хорошо могу представить эту картину: два пятидесятишеститонных гиганта рвутся вперед, нещадно ревут двигатели, земля комьями летит из-под траков, дым вырывается из выхлопных труб, окутывая зевак и болельщиков!

Итог выходки был трагичным. У одного танка погорело сцепление, а стальной трос не выдержал чудовищного давления и лопнул, как бельевая веревка. Концом его отрубило руку не в меру любопытного зеваки, который, будучи в подпитии, слишком близко подошел к машинам поглазеть на весь этот цирк.

С большим трудом удалось дело замять. Раненого отправили в госпиталь с пояснением, что травму он получил при ремонтных работах, а это бывало и потому не вызвало кривотолков. Провинившихся механиков командиры экипажей предупредили, что в случае еще одного малейшего проступка те не доживут даже до трибунала — их пристрелят на месте как саботажников.

Своих парней, наблюдавших за «соревнованием» и активно делавших ставки, я заставил пару дней не отходить от нашего «тигра», надраивая и выскабливая его. Парни до сих пор злились на меня, но в бою мы все равно были одним целым, становились частью нашего «тигра» и действовали слаженно, понимая, что от этого зависят наши жизни…

— Хуберт, как с боезапасом? — поинтересовался я у заряжающего.

— В достаточном количестве. А вот мой внутренний боезапас иссяк, — с этими словами Шварц красноречиво похлопал себя по животу.

— Мне очень странно, обер-ефрейтор, что вас в такой ситуации интересует исключительно ваше брюхо, — резко осек его я, и он стушевался.

— Пауль, — окликнул меня стрелок-радист Вилли Херманн, высовываясь из люка. — Клог тебя вызывает на совещание командиров «тигров».

Я чертыхнулся, представляя, какую взбучку нам сейчас устроит гауптман. Шварц криво ухмыльнулся. Я ожидал от него язвительной ремарки, но он лишь хитро сощурился и промолчал.

— Ладно, посчитаешь точное количество оставшихся боеприпасов, — строго сказал ему я, — потом доложишь, когда вернусь. Ланге, проверь уровень масла. Унтер-офицер Вилли Херманн — за старшего. От танка не отлучаться, находиться в полной готовности. Касается всех.

Иногда на них, конечно, следовало и прикрикнуть, чтобы не расслаблялись, но я всегда старался не повышать голоса. Ребята это ценили. Они тут же занялись работой, а я отправился к командирскому танку.

Несмотря на то что огонь русской артиллерии заметно стих, передвигаться приходилось с осторожностью из-за опаски попасть под пулю снайпера. Лучше всего было спрыгнуть в русские траншеи и идти, хорошенько пригнув голову, что я и сделал.

Окопы поразили меня. Иваны всегда умели вгрызаться в землю, но тут превзошли сами себя. Нам было известно, что для рытья укреплений русские привлекли местное население, но, глядя на бесконечные извилистые ленты траншей, я даже представить не мог, сколько времени все это могло занять! Траншеи были глубокие, с укрепленными досками стенками. Теперь тут расположились наши гренадеры. Они отдыхали после трудного боя, кое-кто даже умудрился дремать.

Многие со мной почтительно здоровались. Я отвечал кивками. Наш «тигр» не раз прикрывал их атаки. Мы для них были больше, чем просто огневая поддержка. Когда солдаты видели, что вместе с ними в атаку идет «тигр», их боевой дух повышался, они верили, что впереди победа. Психологически мы только своим присутствием уже давали пехоте надежду, веру в несокрушимость Вермахта, а это самое главное в бою. Вместе с такой мощью наступать нашим ребятам гораздо спокойнее.

А бой тут действительно был жарким. В окопах вперемешку лежали тела русских и немецких пехотинцев, под ногами повсюду россыпи стреляных гильз. Пару раз споткнулся об окровавленные куски тел. Когда-то я от этого впадал в оторопь, но теперь чувства атрофировались, слишком много пришлось повидать на Восточном фронте. Когда ты постоянно хоронишь своих товарищей, тебя трудно чем-то удивить.

Командир нашей роты «тигров» гауптман Клог метал молнии. Он сидел на ящике из-под снарядов возле развороченной русской пушки и что-то звучно вещал, беспрерывно жестикулируя затянутыми в черные кожаные перчатки руками. Сбоку, меньше чем в метре от него, валялся труп русского артиллериста с оторванной головой, но гауптман не обращал на это ни малейшего внимания.

Я подошел ближе, встал с краю, не желая попадаться ему на глаза.

Клог даже не пытался говорить сдержанно, он не скрывал ярости, и было от чего. При наступлении мы не сделали и доли намеченного по плану. Командиры танков понуро слушали его монолог.

— Вместо того чтобы сейчас уже быть в Черкасском, мы увязли здесь, — раздраженно продолжал Клог, — а теперь дожидаемся, пока нас выбьет противник. Мы по уши в дерьме, господа!

Кто-то попытался высказаться, но гауптман остановил его движением руки.

— Я не хочу ничего слышать в оправдание! — рявкнул он, обводя нас тяжелым взглядом. — Дивизии «Великая Германия» фюрером оказана высокая честь! Наша рота должна быть на острие удара, но что я вижу?! Наши «тигры» танцуют вальсы на минных полях, а гренадеры в этот момент без танковой поддержки топчутся на рубежах! — Гауптман хлопнул кулаком по колену. — Почему экипажи действуют несогласованно, как недоучки из тридцать девятого полка на своих хваленых «пантерах»?

Командиры «тигров» стояли, понуро глядя на Клога. Никто не сомневался, что гауптман прекрасно сознает причины неудачного наступления. Он и сам побывал в бою, чтобы увидеть, насколько серьезно верховное командование изначально недооценило оборону русских. Проще всего теперь винить солдат, натолкнувшихся на жесточайший отпор врага. Но перечить гауптману и ввязываться в спор никто не решался. Все понимали, что Клогу необходимо излить накопившиеся эмоции.

— Приказано наверстать упущенное. Дальше двинемся «колоколом». «Тигры» по-прежнему в центре, а «пантеры» и остальная техника — широкой дугой.

— Но, герр гауптман, — не сдержался один из лейтенантов, — нас же первыми пожгут! Накроют шквальным огнем и перебьют одного за другим.

Клог пристально посмотрел на лейтенанта из-под сдвинутых бровей:

— Если кого-то не устраивает его нахождение в роте «тигров», посодействую в его переводе на «трешку».

Лейтенант благоразумно смолк и опустил глаза.

— Двигаться организованно, — уже более спокойно продолжил гауптман. — Держать связь, темп не сбавлять. На готовность дается, — гауптман помедлил, бросив взгляд на циферблат часов, — двадцать минут. Выступаем сразу после артобстрела русских позиций. Нам помогут Люфтваффе. На карту поставлено слишком многое, господа! Горючее и боеприпасы уже подвезли. Еще вопросы?

Вопросов ни у кого не возникло. Все было и так понятно: нам нужно во что бы то ни стало скорее добраться до Черкасского, иначе все планы верхового командования сухопутных войск полетят к чертям, и генералу фон Хейерляйну, командующему дивизией «Великая Германия», да и всему остальному штабу операции «Цитадель» придется выслушать немало нелестных слов от берлинских бонз, а то и погон лишиться.

Обратно я возвращался, размышляя, что совещания в остальных ротах наверняка прошли в таких же резких тонах. Мы действительно слишком долго провозились на этом участке, выбивая русских.

Карл Ланге курил, высунувшись из своего люка. Двигатель «тигра» уже был заведен и тихо урчал. Я подошел и расстелил перед Карлом карту на броне.

— Будь внимательнее. Дальше начнется заболоченная местность, там огромный ров. Затем несколько речек, но переправу нам должны обеспечить. Мы идем по центру, остальные прикрывают нас с флангов. Русские тут порядком потрудились, чертовых заграждений будет еще больше. Командование полагает, что они хотят расчленить наши танки и зажать в узких коридорах вот здесь и здесь. Надо постараться этого избежать.

— Ясно, командир, — Карл выплюнул окурок. — Я постараюсь.

— Давай, — похлопал я его по плечу. На ладони остался жирный масляный след, пришлось вытереть ее о штанину.

Я залез на танк и пробрался к ящику для амуниции, закрепленному с тыльной стороны башни. Там мы хранили теплую одежду, каски, основные личные вещи, а также кое-какой инструмент. Во время боя ящик слегка помяло шальным осколком, замок сломался. Я боялся, что при езде по русским просторам мы растеряем весь наш скарб, и решил закрепить его на первое время хотя бы проволокой.

В ящике творился страшный бардак, и у меня никак не доходили руки заставить ребят разобраться и выкинуть все лишнее. Зигель вообще устроил в нем настоящий склад из своих трофеев. У него тут были какие-то позаимствованные в русских деревнях тряпки, иконы, посуда. Имелся даже небольшой самовар, которым Зигель очень гордился. Глядя на все это безобразие, я твердо решил после боя устроить ему выволочку и провести ревизию в его «кладовке». Давно пора было заняться этим, ведь его хламом завалены даже наши каски. Случись, что нас подобьют и придется занимать оборону вне танка, у нас даже не будет времени выковырять эти стальные «ночные горшки» из зигелевской помойки.

В поисках проволоки я наткнулся на свою каску, достал ее и покрутил в руках. Сколь часто, высовываясь из башенного люка, я хотел, чтобы на голове была хотя бы эта иллюзорная защита! Вот и сейчас поймал себя на мысли — а не прихватить ли ее на всякий случай? Бой предстоял еще более жестокий, снова придется выглядывать из командирской башенки, подставляя голову свистящим вокруг пулям и осколкам. Но надеть ее я не мог: с каской на голове невозможно приладить наушники, а потому командир всегда рисковал, но остаться без связи позволить себе не мог.

Я положил каску на место, закрыл крышку ящика и прикрутил ее проволокой.

Любопытно, но русские, в отличие от нас, обычно шли в бой с накрепко задраенными люками. Мало того что экипаж «тридцатьчетверок» состоял из четырех человек и им постоянно в бою не хватало рук, но и их командир, сидя внутри танка, имел плохой обзор местности.

В наших войсках мы старались этого не делать. И хотя смертность среди командиров была высокой, оправдывало их гибель то, что зачастую именно благодаря бдительности командира, который не задраивает люк, а следит за ситуацией, экипаж оставался цел. Мои глаза уже не раз спасали нас от смерти.

Наконец ударили наши тяжелые орудия, и земля вновь пошла ходуном. Даже находясь на высоте около двух метров, я чувствовал вибрацию. Вдалеке, в том месте, которое нам предстояло атаковать, все покрылось густым дымом. Снаряды ложились на позиции Иванов кучно, мне это было хорошо видно в цейссовский бинокль. Не успела смолкнуть артиллерия, над головой со страшным ревом пронеслись «Штуки». Снова они утюжили русские позиции, как всегда усердно и точно. Обладая такой мощью, мы не могли не победить в этой битве! Наверное, каждый солдат Вермахта, в эту минуту наблюдавший артобстрел и бомбардировку самолетов Люфтваффе, думал о том же.

В наушниках раздалась команда с головного танка, взревели моторы, и десятки танков с гренадерами на броне рванули вперед.

Мы надеялись быстро достигнуть цели, но все оказалось не так просто. Снова возникли проблемы. Не проехали мы и двухсот метров, как прямо перед нами заглохла и преградила путь нарушившая строй и вырвавшаяся вперед «пантера». Судя по номеру «416», танк был из пятьдесят первого батальона, из четвертой роты, в которой служил Отто Рау. Значит, и и он где-то рядом. Остановившаяся «пантера» стала отличной мишенью для русских, и по ней уже пристреливалась артиллерия.

Нужно было что-то срочно предпринять, чтобы спасти парней, и решение пришло мгновенно. Если мы подтолкнем их сзади, возможно, запустится двигатель!

— Зигель, башню на девять часов! — закричал я. — Ланге, упрись в «пантеру», думаю, мы сможем подтолкнуть ребят!

— Слушаюсь, — рапортовал Ланге и переключил на шестую передачу.

«Тигр» качнулся, перевалил через небольшой вал и уперся в корму «пантеры». Тут же из башни по пояс высунулся молодой унтер-офицер и отчаянно замахал мне рукой. Видно было, что он очень взволнован и не знает, что делать в такой ситуации. Я показал ему, что все в порядке, и мы им поможем, а затем жестом приказал скрыться внутри танка и не подставлять себя так бездумно под пули. Он растерянно улыбнулся, а я еще раз ткнул рукой в направлении линии противника: «Не теряй бдительности!», после чего унтер-офицер наконец поспешно нырнул внутрь своего танка.

Несколько метров мы безрезультатно толкали «пантеру», пока ее двигатель не взревел, обдав «морду» нашего «тигра» черным облаком выхлопных газов. Удушливый смрад мгновенно просочился через смотровые щели, и кто-то из парней громко закашлялся.

Молодой унтер-офицер снова на мгновение выглянул из люка и с благодарностью помахал мне ладонью.

Ланге переключил передачу, быстро сдал назад и минутой позже лихо объехал «пантеру». Зигель к тому времени уже развернул башню. Мы снова были в строю и вступили в бой.

Русские на удивление быстро очухались после такого массированного огня. Я, честно говоря, не ожидал от них подобной прыти. Либо наша авиация и артиллерия не принесли им существенного ущерба, либо иваны успели подтянуть резервы. Мы не знали, сколько их там и какие силы нам противостоят, — сведения разведки были весьма противоречивы. Зато мы, о чем я давно догадался, стянули сюда все, что можно.

Несколько дней назад нашу роту выдвинули на марш без объяснения задачи. Танки под завязку заполнили горючим да еще выделили дополнительные канистры с бензином, которые ребята закрепили на броне. Горючки хватило бы добраться до Москвы, и мы недоумевали, куда нас отправляют. Сухой паек выдали на несколько суток. Все это выглядело весьма странным.

Позже мы поняли, чего от нас хотело командование. Наши танки колонной двигались по дороге, параллельной линии фронта. Дальше мы заезжали в лес, а потом через буреломы возвращались обратно на дорогу. И так целых два дня. Оказывается, мы жгли бензин, чтобы сбить с толку русскую разведку. Целый день мы уродовали танки по лесным оврагам, чтобы враг думал, будто все новые и новые колонны «тигров» прибывают на позиции. Не знаю, удалось ли дезориентировать русских этим маневром, но утомились мы жутко. Ланге ругался на чем свет стоит, и даже увеличенный сухой паек не смог поднять ему настроения. Зато Зигель умудрился выспаться, и ничто не могло ему помешать.

Ходили слухи, что заводы не успевают поставить в войска необходимое количество бронетехники, а как раз от нее во многом зависел успех всей операции. Якобы именно по этой причине так долго откладывалось начало наступления. Командование все поставило на карту, и наше «путешествие по кругу» могло способствовать победе, добавив неуверенности русским военачальникам. Ведь сомневающийся в своих силах враг уже наполовину побежден. Не знаю, прибавили ли наши маневры неуверенности иванам, но нам — точно. Помню, что даже обычно немногословный Херманн тогда буркнул себе под нос:

— Если мы сейчас проиграем, нам всем конец…

Наш «тигр» шел на предельной скорости. Связь с другими танками снова была отвратительной, ориентироваться приходилось по головным машинам. «Пантеры» вообще в эфире почти не появлялись, что было дурным знаком. Из-за плохой связи танки местами двигались гуськом, и если какая-нибудь машина случайно забирала в сторону, за ней увязывались идущие следом.

Краем глаза я зафиксировал вспышку. Русская противотанковая пушка! Они неплохо ее замаскировали. Если бы не поторопились с выстрелом и подпустили нас ближе, могли задать нам отменную трепку. Выстрел демаскировал орудие.

— Пушка на два часа, пятьсот метров! — закричал я.

Томас быстро развернул башню в нужном направлении. Снаряд уже был в стволе, молодчина Шварц никогда не зевал. Спуск у пушки электрический, достаточно легонько нажать на кнопку. Танк остановился, и Зигель надавил на спуск. Раздался выстрел.

Я прильнул к биноклю и скривился — мы промахнулись.

— Еще!

Грянул второй выстрел. Теперь мы попали. Орудие перевернулось, а расчет можно было собирать по кусочкам. Что ж, одной опасностью меньше!

Неожиданно моим глазам предстала странная картина. Я едва не разинул рот от удивления, настолько был поражен действиями иванов. Вдоль линии нашего наступления на большой скорости друг за другом мчались два русских грузовика. Они подскакивали на кочках, и казалось, вот-вот развалятся на части. Русские очень торопились, но было совсем непонятно, куда и зачем. Я бы понял, если бы они двигались от нас, улепетывая или даже если бы самоубийственно ехали на нас. От русских можно всего ожидать. Но поперек! Вызывать огонь на себя!? Глупо. Снарядов у нас на всех хватит…

Вдруг грузовики резко остановились, из кузовов выскочили солдаты и принялись что-то быстро сгружать на землю. Спустя минуту они так же споро заскочили обратно, и грузовики рванули с места. Через метров пятьдесят процедура повторились и еще через пятьдесят.

И тут до меня дошло!

— Мины! Они минируют поле! Передайте всем машинам! Огонь!

От наглости русских я несколько опешил. Что же это за солдаты такие? Ведь надо быть глупцом либо безумцем, чтобы решиться на такое! Минировать внаглую поле прямо перед наступающей армадой вражеских танков. Может, это смертники из штрафбата, не знаю. В любом случае, следовало отдать должное их храбрости.

Зигель навел ствол на один из грузовиков, и я скомандовал:

— Огонь!

Сразу несколько танков дало залп по грузовикам. Кто был точнее, неважно, но от прямого попадания одна из машин разлетелась на моих глазах. Находившиеся в кузове бойцы огненными факелами полетели в разные стороны. Второй грузовик, петляя, ринулся прочь от нас в сторону своих и, растворившись в клубах дыма, безнаказанно улизнул.

— Они либо сумасшедшие, либо отчаянные храбрецы, — раздался голос механика-водителя.

— Это в принципе одно и то же, — подытожил Шварц.

— Ланге, смотри не напорись на их «гостинцы», — приказал я, придерживая рукой ларингофон.

— Слушаюсь.

Господи, с кем мы воюем!? Я не переставал удивляться русским и их методам ведения войны с самого начала Восточной кампании. Немудрено, что мы уже два года сражаемся с ними и конца этому не видно.

ГЛАВА 3

Несмотря на то что мы спугнули русских саперов, два танка и одна САУ подорвались на минах. САУ была выведена из стоя, а танки лишь повредили гусеницы. Экипажам не позавидуешь — менять траки в боевых условиях под шквальным огнем противника задача не из легких.

Русская артиллерия вдруг смолкла, и на нас выдвинулись русские танки: «тридцатьчетверки», несколько KB и совсем устаревшие Т-26 и Т-70. Они быстро приближались, но были еще довольно далеко, чтобы причинить нам вред. Мы же вполне могли их достать.

Ланге затормозил, остановил танк. Пока гренадеры спрыгивали с нашей брони, Зигель навел пушку на первую цель. Громыхнул выстрел, взрыв взметнул землю возле «тридцатьчетверки», не задев ее. Промах! Пока Шварц заряжал следующий бронебойный снаряд, русский танк скрылся в стелющемся по равнине густом черном дыму и исчез из поля зрения. Но я не винил Зигеля — вести огонь по Т-34 всегда сложно, слишком это быстрый и маневренный танк.

Здесь, на ровной поверхности, нашим «тиграм» не было равных. Наша пушка с дальнобойностью в две тысячи метров против русской, не способной поразить нас с дистанции свыше пятисот. Наша задача была довольно простой — уничтожить противника, пока он не приблизился к нам ближе пятисот метров.

Численный перевес на этом участке битвы был на нашей стороне, и мы устроили иванам настоящее пекло. Я видел, как один за другим вспыхивали их танки в попытке добраться до нас. На месте командования я бы сейчас дал приказ остановиться и бить вражеские машины с безопасного расстояния, пока их контратака не захлебнется, и только потом продолжил наступление. Но у командования были иные планы, и мы неслись навстречу друг другу, чтобы схлестнуться в смертоносном бою.

Внезапно справа выскочило несколько «тридцатьчетверок», умудрившихся скрытно подобраться достаточно близко. Они шли наперерез нам.

— Зигель, танк на три часа! Шестьсот метров! — заорал я, срываясь на хрип. — Карл, не дай им обойти нас с фланга!

Ланге повернул «тигр», направив его на стремительно сближавшиеся с нами «тридцатьчетверки». Они неслись на предельной скорости, стреляя с ходу Русские, в отличие от нас, часто били не останавливая своих машин. Это крайне сложно, любой холмик или выемка на поверхности смещали прицел, но, надо сказать, у многих иванов получалось наносить урон нашей технике таким способом. А если они били по окопам или бегущей пехоте, то там даже смещение прицела не играло особой роли — кого-то все равно секло осколками.

Несколько снарядов, выпущенных прорвавшимися «тридцатьчетверками», разорвались совсем близко, а один даже царапнул нас по броне. Но толку от их огня пока не было. Ланге остановил «тигр», и Зигель дал ответный выстрел. На этот раз он не промахнулся! Снаряд ударил передовой русский танк возле люка механика, и машину обволокло дымом. «Тридцатьчетверка» еще какое-то время двигалась на нас, но потом замерла на месте. Если из экипажа кто-то остался в живых, то не вылез, опасаясь пулеметной очереди.

— Предпочитают задохнуться от гари в своей консервной банке, — зло прошипел Вилли Херманн.

— Не беспокойся, — успокоил его я, — еще настреляешься.

Вдруг сильный удар сотряс наш «тигр». Я резко обернулся, вглядываясь в смотровую щель командирской башенки. Одна из «тридцатьчетверок» все же обошла нас с фланга и теперь представляла реальную угрозу! Снаряд попал в боковую броню, но нам сильно повезло: он прошел по касательной. Ударь он ниже на десяток сантиметров, и конец нашей гусенице. Мы бы надолго встали здесь. А если бы русский не спешил и остановился для точного выстрела, то вполне мог разворотить нам бензобаки.

На разворот башни и выстрел у нас времени не было, но, к счастью, «пантера» справа от нас не дала русскому танку сделать повторный выстрел, уничтожив его из своей мощной пушки.

Оставшиеся на фланге две «тридцатьчетверки» поспешно отступили, не пожелав оказаться сожженными. Мудрое решение. Продолжи они вдвоем атаку на десяток «тигров» и «пантер», участь их была бы предрешена, а толку от героизма никакого. Только потеряли бы свои машины и сами погибли.

Пока мы отвлекались на «тридцатьчетверки», наши гренадеры при поддержке других танков успешно продвигались вперед. Им предстояло захватить небольшое село, где закрепились русские артиллеристы и пехота. Это село являлось промежуточной целью, но нам во что бы то ни стало необходимо было взять его под контроль, чтобы не иметь в тылу сильной огневой позиции врага.

Там уже завязался жестокий бой, несколько наших машин горело. Ланге включил восьмую передачу, и «тигр» на полной скорости рванул к селу. Следом за нами шло несколько «пантер».

Я видел, что гренадерам приходится тяжко. Русские шквальным огнем вынудили их залечь и передвигаться только ползком. Стрельба наших САУ и танков наносила противнику серьезный урон, но русские продолжали остервенело драться, не желая сдавать позиций. Им даже удалось на время остановить продвижение нашей техники. В немалой степени этому способствовало нагромождение защитных рвов, ежей, колючки и минных полей.

Гренадеров подняли в атаку, и они бросились вперед, пытаясь преодолеть заграждения. Русские не стали ждать, ощетинились штыками, ринулись в атаку.

Нашим пехотинцам приходилось пока рассчитывать лишь на собственные силы. И, судя по всему, им вряд ли выдержать такой яростный напор русских, готовых биться до конца за каждый метр своей земли.

Мы спешили гренадерам на подмогу, но были еще далеко. Херманн, стараясь не попасть по своим, отсекал подбирающихся иванов пулеметным огнем, а Зигель выискивал в прицел новые жертвы для своей пушки.

Вокруг все пылало в огне, взрывы и стрельба были нескончаемыми, запах гари становился невыносимым. Русские явно старались загнать нас в узкое место, и это им почти удалось, так как связь между танками периодически прерывалась, и каждому приходилось принимать решения в одиночку. Об организованном ведении боя уже речи не было, все смешалось, вокруг творилась полная неразбериха.

— Командир! — раздался напряженный голос заряжающего. — Бронебойные на исходе.

— Используй фугасные!

Это были плохие новости. Еще неизвестно, что ожидало нас в этом селе и чем нам отбиваться в случае серьезной контратаки. Больше всего я опасался, что русские подтянут авиацию, и тогда нам крышка. Мы на открытом участке, некоторые танки завязли в хитросплетении заградительных укреплений и минных полей, другие, пытаясь обойти их, ушли далеко в сторону. Мы были, как на ладони, и забросать нас бомбами оказалось бы проще простого. На наше счастье, этого не произошло, и мы упорно продолжали продвигаться вперед.

Русские понимали, что в итоге мы их выдавим, но все равно упрямо сопротивлялись.

— Карл, жми! Надо пехоту поддержать огнем! Зигель, артиллерийский расчет на одиннадцать часов!

— Вижу, командир, — отозвался Томас, — и правее еще одна пушка.

Да, он был совершенно прав, пушку справа я не заметил, она была хорошо замаскирована поленницей дров. Пришлось снова тормозить. «Тигр» не приспособлен к стрельбе на ходу, каждый раз необходимо останавливаться. Последовал выстрел, и дрова поленницы разлетелись во все стороны. Пушка была уничтожена.

— Вот это выстрел! — радовался Зигель.

— Не отвлекаемся! Ланге, полный ход!

Наш «тигр» оказался ближе всех к селу, и мы не стали медлить. Я наизусть помнил правила, которым нас обучали. Одно из них гласило: «Если противотанковая оборона обнаружила себя на короткой дистанции, остановка равнозначна самоубийству! Ситуацию может спасти только немедленная агрессивная атака противника на полной скорости со стрельбой из всех стволов». И хотя ствол был у нас только один, а снаряды заканчивались, я решил действовать.

Ланге направил танк на ближайший дом, Зигель быстро развернул башню, чтобы не повредить ствол. Нырнув вниз, я еле успел захлопнуть люк. Мы влетели в избу на полном ходу, и она рассыпалась, как карточный домик. По крышке люка застучали доски.

За избой обнаружилась батарея из трех орудий, иваны готовились открыть стрельбу по подходящим танкам. Наше появление «из дома» заставило их артиллерийские расчеты опешить, и этого времени Ланге вполне хватило. Не сбавляя скорости, он прошелся по пушкам гусеницами, легко сминая их и превращая в груду железа. «Тигр» лишь слегка накренился, проезжая по ним. Русские артиллеристы разбежались, кто-то даже успел бросить гранату, которая, однако, отскочив от брони, не причинила нам никакого вреда. Если бы иван закинул ее под гусеницы, могли возникнуть проблемы с траками, но он спешил.

Замешкавшийся Вилли Херманн начал строчить из пулемета, не жалея патронов, но, насколько я видел, иваны успели попрятаться, выйдя из зоны обстрела, и потерь среди них не было. Подоспевшие гренадеры оттеснили их, заставив отступить.

Чуть высунувшись из люка, я огляделся. Гренадеры вели перестрелку с русскими, в село с разных сторон один за другим входили наши танки. Через несколько минут русские начали организованно отходить, сдавая позиции, но все равно продолжали ожесточенно огрызаться. Спустя полчаса вражеские позиции были окончательно заняты, и гренадерам оставалось только добить раненых красноармейцев, которые не смогли самостоятельно выбраться из этого ада. Вскоре все было кончено.

День близился к концу, и мы получили приказ закрепиться здесь, так как в темноте, без боезапаса и с заканчивающимся горючим нам впереди искать было нечего, кроме собственной гибели.

Село было практически полностью разрушено, мирные жители давно покинули его. Многие дома пылали, огонь быстро пожирал их. Лишь несколько построек каким-то неведомым образом остались целы — обычные покосившиеся саманные дома и бревенчатые избы, каковых я много повидал за два года войны. Это не Европа, где любая захудалая деревня выглядит куда гораздо ухоженней, но мы настолько вымотались за этот день, что сейчас были бы рады провести ночь не в танке, а в какой-нибудь избе. Кругом уже хозяйничали гренадеры, располагались и готовились к отдыху. Легкоранеными занимались санитары, а тех, кто получил сложные и тяжелые ранения, готовили к отправке в тыл.

Боевое охранение по периметру наконец выставили, и можно было расслабиться. Не исключались, конечно, ночные налеты русской авиации, но война есть война, мы привыкли.

— А вот интересно, кормить нас будут? — первым делом спросил, высовываясь из люка, чумазый Ланге. В зубах его уже была зажата незажженная сигарета.

— Да, — отозвался вечно голодный Шварц. — Пожрать бы.

— Ничего не могу сказать, ребята, — ответил я, пожимая плечами. — Должны подвезти боеприпасы, а там и ужин, наверное, подоспеет.

Все было не так уж и паршиво. Несмотря на то что войска продвинулись вперед совсем ненамного и наша основная задача на сегодня оказалась невыполненной, мы остались в этой молотилке целы и невредимы.

По рации сообщили, что транспорт с боеприпасами и горючим уже на подходе, но кухня задерживается.

— Я уже ничему не удивляюсь, — сплюнул Шварц. — Вперед, «Великая Германия», к победам на пустой желудок.

— Не кипятись, перекусим сухим пайком.

— Вот это разговор, — обрадовался Шварц и сунул голову в люк. — Эй, девчонки, доставайте сухой паек!

— Стоп! Стоп, — остановил его я. — Хуберт, остынь! Работы предстоит уйма. Сначала дело сделаем, а потом со спокойной душой и себя подзаправим.

— Как всегда, — загундосил Шварц. — Мне на голодный желудок работать тяжело.

— Разговоры, обер-ефрейтор, — оборвал его я. — Займитесь лучше делом. Чем быстрее закончим, тем быстрее набьешь брюхо. Сперва пополним боезапас. Или ты хочешь в случае внезапной контратаки русских закидывать их «Шока-колой»?

— Нет, конечно, — пробубнил Шварц, понимая, что в моих словах есть рациональное зерно.

Лично мне после сегодняшних треволнений и тряски есть совсем не хотелось, но даже если бы я чувствовал себя иначе, сперва следовало позаботиться о нашем «тигре». Необходимо было в срочном порядке получить снаряды и горючее и устроить «тигру» небольшое ТО.

В отличие от русских Т-34, которые изготавливались в своей массе из штампованных деталей, наши танки были сложны в производстве, а соответственно и в эксплуатации. Такова была плата за мощь и маневренность. Тем более что последнее время техника явно делалась в большой спешке, доставлялась на позиции с недоделками, и ряд неисправностей приходилось устранять фактически на ходу.

Экипаж выбрался из танка и принялся за выполнение своих обязанностей. Лица у всех были недовольные, но они помалкивали, ибо знали, что я прав. И дело тут не в том, что я их командир, я работал всегда наравне с ними. Просто они знали, что от того, как мы будем ухаживать за нашей машиной, в бою зависит наша жизнь и жизни многих других солдат Вермахта.

Шварц и Зигель сняли закрепленные на борту лом и лопату, и принялись счищать грязь с опорных катков, из которых состояла ходовая часть танка. Катки располагались вдоль гусеницы в шахматном порядке и перекрывали друг друга. В сочетании с широкими 725-миллиметровыми боевыми гусеницами этот порядок давал возможность равномерно распределять массу «тигра». Но тут были и свои нюансы. Между здоровенными катками набивалась грязь, глина, перемолотые ветки и прочая хрень, что могло привести к срыву гусеницы.

Зимой туда забивался снег, и это было ужасно. В январе этого года я на собственной шкуре испытал, каково в лютый мороз натягивать гусеницы и менять траки. Чуть руку тогда не отморозил. Русские, прознав о наших проблемах, полюбили устраивать атаки с утра пораньше, когда все вокруг обледенело и механизмы отказывались работать. Смазка замерзает, опорные катки намертво забиваются, даже стрелковое оружие становится бесполезным. Много наших парней полегло тогда.

Поэтому я первым делом всегда заставлял своих ребят вычищать грязь и почаще смазывать ходовую часть.

Ланге и Херманн занялись чисткой ствола, я им помогал. Канал ствола пушки всегда надо держать в чистоте, особенно после того, как израсходован весь боезапас. В теории ствол мог выдержать не одну сотню выстрелов, но тут, в России, среди всей этой ужасной пыли и грязи канал забивался мгновенно. Это влияло на Точность стрельбы. А если учесть, что от первого выстрела порой зависела твоя жизнь и второго уже могло и не быть, то вопрос, чистить или нет, отпадал сам собой. А мы сегодня постреляли достаточно.

Чистка ствола — занятие не из легких. Масса пушки составляла тысячу триста килограммов, а длина ствола около пяти метров. Ланге с бортов отцепил банники, их было шесть штук в комплекте, по три на каждой стороне танка, передал нам по одному, и, соединив их, мы получили шомпол. Нам повезло, что они прилагались к танку. Последнее время постоянно чего-то не хватало, с заводов порой приходил недокомплект, и экипажам приходилось ходить и клянчить инструмент у других. Конечно, никто не отказывал, но это было неприятно само по себе и доставляло массу хлопот.

Обычно чисткой занимались все вместе, но сейчас времени было в обрез, и пришлось поднатужиться. Херманн поначалу пытался сально шутить, намекая на различные медицинские процедуры и проводя сексуальные ассоциации с чисткой ствола, но, обвиненный в извращенном восприятии действительности, быстро сдулся и лишь недовольно сопел.

Когда Шварц и Зигель справились с катками, мы еще елозили шомполом в стволе туда-сюда. Шварца я отправил караулить подход машин со снарядами и горючим, а Томас подменил Карла Ланге, который тут же полез ковыряться в двигателе.

Когда мы закончили, уже начало темнеть. Хуберт прислал молодого пехотинца сказать нам, что подвезли боеприпасы и бензин, и мы отправились их получать. Наши желудки к тому времени выводили громкие трели, жутко ныли руки и болели спины.

Шварц поджидал у грузовиков и, заметив нас, призывно замахал руками.

Снаряды транспортировались в деревянных ящиках, по три заряда в каждом. Отдельно — бронебойные, отдельно — кумулятивные. Сгружали их из кузова самостоятельно. Делали это впятером, иначе легко можно было надорваться.

Загрузкой снарядов в танк, естественно, тоже занимались всем экипажем, никто не ленился. Десятикилограммовые болванки вытаскивали из ящиков и передавали друг другу. Сначала подавали их через люк механика-водителя, где Шварц их бережно принимал и распределял в укладках на днище боевого отделения, а потом уже поднимали на башню и, опуская через люк заряжающего, укладывали на бортах корпуса и в башне. Всего в «тигр» умещалось девяносто два снаряда. Мы расстреляли не весь боекомплект, а потому получили восемьдесят болванок, большинство из которых были бронебойными.

Когда погрузка закончилась, сил у нас уже не оставалось. Арифметика простая — мы восемьсот килограммов перегрузили в нашу машину, руки наши отваливались, и единственным желанием было завалиться на землю и тихо сдохнуть.

Но на этом не закончилось.

В довершение всего нас ожидало «веселое» путешествие к танку с двадцатилитровыми канистрами с бензином. «Тигру» для полной заправки нужно двадцать семь канистр, но, слава Господу, мы не израсходовали и половины. Бедняга Ланге дополнительно еще мотался за маслом.

Бесчисленное количество ходок с канистрами и ящиками со снарядами вымотало нас окончательно, и когда привезли ужин, мы едва держались на ногах. Отдыхающие рядом гренадеры, глядя на наши измученные физиономии, сжалились над нами и послали бойцов принести нам еду.

Пехота всегда относилась к танкистам с уважением, а после сегодняшнего случая, когда наша машина помогла им в сложной обстановке и мы своим появлением в селе спасли много жизней, на нас смотрели восторженно. Поблагодарив ребят за помощь, мы с жадностью набросились на еду.

Ужин был горячим, и мы, обжигая глотки, запихивали в себя картошку со свининой, нещадно скребя ложками по алюминиевым котелкам. На десерт нам досталось по чашке дымящегося эрзац-кофе и крекеры с джемом.

У кого-то из пехотинцев нашелся шнапс, они предложили нам присоединиться, и вместе мы не преминули слегка отпраздновать сегодняшнюю победу. «Великой Германии» удалось отвоевать у русских немного земли, а это в нынешних условиях было важно.

— Ну и дали вы жару! — восторгался один из гренадеров. Голова его была перебинтована, но он держался молодцом. — Без вашей поддержки Иваны выдавили бы нас из села.

— Да! — подхватил другой. — Они тут когтями за землю держались. Мы за каждую чертову избу сражались.

— Раз так, то тогда еще понемногу, — заулыбался Ланге, довольный, что ему оказывают такие почести. — Наливай мне побольше, ребята!

Но я сурово глянул на него, и он осекся:

— Мне чуть-чуть, на самое донышко, — Ланге сник, косясь на меня, и подставил кружку разливавшему шнапс гренадеру.

— Герр фельдфебель, — окликнул меня сидящий слева гренадер.

Я обернулся к нему, но краем глаза успел заметить, что кружка Ланге наполняется до краев. Едва я хотел остановить его, как он опрокинул содержимое себе в глотку и удовлетворенно крякнул.

— Вот прохвосты! — гаркнул я, понимая, что меня обвели вокруг пальца, как нерадивого мальчишку.

Ланге виновато пожал плечами и опустил глаза, но на лице его играла лицемерная ухмылка. Отвлекавший меня гренадер прыснул в кулак, не сдержавшись, а Шварц громко заржал. Его поддержала вся компания, но смеялись все без издевки, по-доброму.

— Черт с тобой, — махнул я рукой, глядя на Ланге. — На первый раз прощу. Но если еще…

— Ни-ког-да! — отрапортовал он, скрывая притворство за маской напускной серьезности.

Я и сам был не против немного промочить горло, но слишком хорошо знал свой экипаж, чтобы дать им переусердствовать со спиртным. Все хорошо в меру, тем более в боевой обстановке. Завтра снова предстоял жаркий день, в этом был уверен каждый, кто тут находился. И мне нужна была полная отдача от каждого члена нашей маленькой команды. Трезвые и рассудительные мозги, вот что нам завтра понадобится.

Поблагодарив гостеприимных гренадеров, мы откланялись и вернулись к танку. День выдался чертовски тяжелым, и еще неясно было, кто кому задал трепку — мы русским или они нам.

Парни начали располагаться ко сну, но мне, несмотря на смертельную усталость, спать не хотелось — сказывалось нервное перенапряжение. Захотелось побыть в одиночестве, и я подумал, что неплохо было бы просто немного пройтись, чтобы забыться на время, если это возможно в наших условиях.

Послонявшись по разрушенной деревушке, я нашел какое-то бревно, из которого русский крестьянин соорудил подобие лавочки, сел и достал сигарету. Долго смотрел, как дым тонкой струйкой поднимается вверх. Небо было чистым, усыпанным мириадами ярких точек звезд.

ГЛАВА 4

— Вот ты где, дружище!

Я резко поднял голову. Передо мной стоял Отто Рау, целый и невредимый, а рядом с ним молодой унтер-офицер, командир «пантеры», которую мы подтолкнули во время боя.

— Отто! Рад, что ты живой! — я радостно вскочил, и мы пожали друг другу руки. — Присаживайтесь!

— Да, живой. Хотя потрепали нас сильно, — он опустился на бревно рядом со мной.

Унтер остался стоять, переминаясь с ноги на ногу.

Посмотрев на него, Отто обратился ко мне:

— Позволь, Пауль, представить тебе моего приятеля Бруно Фишера, — затем указал унтеру на меня и добавил: — А это Пауль Беккерт, героический командир «тигра».

Я попытался изобразить на лице смущение, но Отто отмахнулся:

— Ничего не хочу знать! Настоящий герой! — засмеялся он. — Я видел, как ты в село ворвался.

— Да брось, — мне вдруг и правда стало неловко от его слов. — Там даже времени подумать как следует не было.

— Бруно рассказал мне, как ты вытащил его из передряги, — продолжил Отто. — Вот, хочет поблагодарить тебя лично.

Парень кивнул, он явно волновался:

— Да, спасибо от всего экипажа. Я думал, нам крышка. Это ведь мой первый бой. По нам снаряды лупят, я уже молиться начал, а тут вы подоспели.

— Ты присаживайся, день тяжелый был.

— Спасибо, — он присел, но по-прежнему в нем чувствовалась неуверенность.

Мы с Отто для него были настоящими танковыми асами, и он стыдился, что так оконфузился в бою. Вероятно, как и большинство подобных ему юнцов, полагал прежде, что в первом же бою начнет крушить врага направо и налево и о нем тут же напишут в газетах.

— Расслабься, Бруно, — сильно хлопнул его по плечу Отто. — Я в первом бою чуть в штаны не наложил, и ничего. Пауль эту историю знает. Я тогда на «трешке» разъезжал. Снаряд долбанул прямо в смотровую щель, внутри все болты и клепки повылетали. Пороховыми газами и гарью весь нос и глотку выжгло. Грохот, звон страшный стоит, я ничего не слышу, в глазах темнота кромешная. Даже сознание на время потерял. Танк остановился. Меня из машины вытащили, я очухиваться стал. Себя ощупываю — вроде цел. Но чувствую, что-то теплое по ногам течет. Думаю — вот позор, обосрался перед друзьями, боевыми товарищами! Оказалось, отлетевшим болтом мне ногу зацепило, и кровь по бедрам течет.

— Да, помню эту историю, — засмеялся я. — Не беспокойся, Бруно. Твой дебют, в отличие от старика Отто, прошел нормально. А то, что растерялся, так это с кем не бывает. Я, например, первое время блевал постоянно с непривычки. Мы — солдаты, и нам не зазорно бояться. Не боится только сумасшедший. Главное, страх направлять в нужное русло. А остальное придет с опытом.

— Верно, Пауль, — подтвердил Отто.

— Послушайте, — мне не давало покоя странное поведение «пантер» на нашем участке, и я не мог не задать этого вопроса. — Что там с вашими «пантерами» случилось?

— И не спрашивай, — тяжело вздохнул Отто. — Мы с ними намаялись, еще пока сюда шли.

— ?

— Мало того что танки не готовы для боя, — Отто чуть склонился ко мне и заговорил тише, — так еще этот чертов режим секретности. Представляешь, на занятиях по изучению танка нам было запрещено что-либо записывать. Ты сидишь в душном кабинете, тебя в сон клонит, голова тяжелая, а записи вести нельзя. Запоминай! И инструктора, эти чертовы свиньи, лекции тоже читали по памяти. Мы даже толком на «пантерах» не ездили и не стреляли. Пару раз погоняли по полигону, и довольно. А действия подразделений в боевых условиях на уровне рот и батальонов? Да мы и слыхом об этом не слыхивали. Только на уровне взводов немного потренировались. Вот в реальном бою экипажи и превратились в безмозглое стадо.

Я прекрасно понимал Отто, ведь тоже первое время долго привыкал к «тигру» и сидел в машине с инструкцией, лихорадочно ее изучая. Командование требовало быстрых действий, и обучение проводилось в спешке, фронт нуждался в бронированной технике, на нас надеялись. А как тут все усвоишь, если неделями недосыпаешь?

— Я так тебе скажу, Пауль, — продолжал Отто. — Нам просто не хватило времени. Все делалось в спешке, «пантеры» не прошли должных испытаний. И вот теперь мы имеем потери. Я со своим танком тоже намаялся. То одно отлетит, то другое. Мы когда на станции их получили и пошли сюда маршем, два танка просто сгорели по дороге.

— Мины?

— Какие, к черту, мины? — Отто посмотрел на меня как на умалишенного. — Еще партизан приплети! Чертовы двигатели, чертовы конструкторы! В карбюраторах топливо сгорает не до конца и попадает в выхлопные коллекторы. Растекается, и сам понимаешь, как легко может вспыхнуть. Электропроводка горела от этого. Вот мы два танка на дороге и оставили. Бруно свидетель.

Фишер в подтверждение кивнул.

— А экипажи?! В основном необстрелянные ребята типа Бруно. Ты извини, приятель, — Отто повернулся к Фишеру. — Не ваша вина, но это так. Бруно славный парень, но ему доверили чудо-агрегат, который выходит из строя без участия противника. Отлично! Русские могут ложиться спать, мы сами себя угробим!

— Не кипятись, — постарался я его успокоить. — Чего ты завелся?

— А завелся я оттого, что, по сравнению с «пантерой», у русских танки сейчас — дерьмо. Я их могу на ствол насаживать с любой позиции, но они накатывают волна за волной, ты сам видел. И если мы их берем мощью и дальностью стрельбы, то этого, друг мой, недостаточно. Мы тут второй день и уже потеряли несколько машин только из-за недоработок. Я — солдат и буду сражаться, даже сидя в консервной банке из-под датских шпрот, но куда смотрит командование?

Словно услышав смелое заявление Отто «сражаться, даже сидя в банке», русские неожиданно открыли огонь по селу. Большинство снарядов не долетало, и «концерт» был исполнен ими скорее для острастки, но шороху они понаделали. Все вокруг засуетились, забегали в поисках укрытий, благо иваны и тут постарались нарыть длинные, глубокие траншеи. Я вжался в землю, закрыв уши ладонями. Отто и Фишер залегли рядом. В темноте яркими бутонами расцветали взрывы. Грохот стоял неимоверный.

Обстрел длился всего пару минут — русские показали, что нам рано расслабляться. Судя по отсутствию новых разрушений в этом богом забытом селе, они даже не особо целились. Мы встали и отряхнулись. Отто и я выглядели совершенно спокойными, а вот Фишер заметно нервничал. Отто достал пачку «Р 6», дал нам по сигарете и прикурил сам. Мы снова, как ни в чем не бывало, уселись на лавочке. Некоторое время молчали, выпуская ароматный дым в небо.

— А связь? — вдруг в сердцах проворчал Бруно. — Представляешь, Пауль, нам запретили настраивать рации и выходить в эфир до начала атаки. Мой радист настраивал станцию, когда уже бой начался, и первое время я не мог понять, как действовать, куда двигаться.

— Так и было, — подтвердил его слова Отто. — Я лично поначалу надеялся исключительно на свои глаза и уши. А этого для такого массированного наступления маловато. Я должен взаимодействовать с другими машинами, работать в команде, а у меня в наушниках сплошной треск.

— Удивили вы меня, конечно, — сказал я. — В эфире «пантер» не слышно, оглядываюсь, танки идут вразброд. Как действовать — непонятно. Впереди минные поля, а вы туда прете.

— А ты, Пауль, — Отто хитро прищурился, — поменяйся с нами машиной, тогда посмотрим, кто вразброд пойдет в бою.

— Ты же «тигр» не знаешь, — ухмыльнулся я.

— Но ты-то ездишь, значит, и я научусь.

— Да, «тигр» великолепная машина, — ответил я, глубоко затягиваясь. — Меня после ранения отправили на переподготовку, посадили на «тигр», долго учили управлять им и только потом направили в дивизию «Великая Германия». Я сначала расстроился, ты-то с нашим пятьсот вторым батальоном остался. А я один, без наших ребят. Но, как увидел танк, — обомлел. Я и раньше видел «тигр», но осознание того, что это твой танк… Великолепная, мощная машина! Броня толстенная, в управлении легок. Вершина современной техники.

— Так, я и говорю… — начал Отто, но я его перебил:

— У «тигра» тоже были свои «детские болезни». И в твоем рассказе про «пантеры» нет ничего нового. У наших тоже поначалу часто горела трансмиссия, перегревался двигатель, с ходовой проблемы были. Мы тоже намучились.

— Но не так же!

— Ясно одно, — спокойно продолжил я, — и сегодняшний день доказал это.

Отто смолк, вопросительно глядя на меня.

— Русским нечего нам противопоставить, кроме своей дикарской ярости и упрямства. Если во время атаки мы будем держать их на расстоянии, они вообще ничего не смогут сделать. Мелкие поломки «пантер» не в счет. Можно подумать, что у русских машины не ломаются. Да и грех тебе жаловаться. У тебя лобовая броня такая, что им ничем ее не пробить.

— Да, — задумчиво подтвердил Отто. — Восемьдесят миллиметров им не взять своими пушками.

— А у русских «тридцатьчетверок» всего сорок пять. Хоть иваны и сумасшедшие, и в лобовую с нами идут, но только толку от этого для них никакого. Вот когда обходят сбоку, у них шанс появляется. Так что не надо жаловаться на мелкие поломки. У тебя такая мощная машина, что подобные жалобы больше напоминают придирки. Если бы у иванов появилось такое оружие, нам бы туго пришлось. А так — жги их и жги одного за другим, старайся просто близко не подпускать. И вот что я еще заметил.

Я поднялся, приглашая Отто и Бруно следовать за мной:

— Пойдемте, покажу вам кое-что.

Неподалеку стоял подбитый Т-34. Втроем подошли к нему, и я посветил фонариком. Из пробоины и открытых люков все еще вился слабый дымок. Русская машина сгорела изнутри вместе с экипажем.

Танк схлопотал выпущенный «пантерой» бронебойный снаряд. Удар был настолько сильным, что люк механика-водителя сорвало с одной петли и стальную пластину завернуло внутрь.

— И что? — удивился Отто. — Много уже таких повидал.

Я провел рукой по броне танка, она была еще теплой.

— Потрогай.

Отто непонимающе поводил рукой по броне.

— Ну и что? — повторил он удивленно.

— А то, что поверхность стала более грубой и цвет брони, я еще днем углядел, более темной. Качество у стали хуже. Русские тоже штампуют танки в спешке. Погляди на сварные швы. Я удивлен, что эта колымага не развалилась пополам после попадания снаряда. Понимаю, ты расстроен из-за наших недостатков и недоделок. Но то, что несколько «пантер» поломалось, не большая проблема. Ведь основная их часть в строю и крошит русских. И там, где русские пытаются взять числом, мы возьмем мощью наших танков. Пойми, в наших руках сейчас самое совершенное оружие.

— Прав ты, конечно, — тяжело вздохнул Отто. — Просто устал я за последнее время. Мы должны были прибыть на место еще третьего. Дорога после сильных ливней раскисла, постоянные поломки, все на нервах. И сразу в бой. У кого хочешь нервы сдадут.

Фишер стоял, восхищенно осматривая подбитую «тридцатьчетверку», затем долго разглядывал входное отверстие.

— А ты, Бруно, как отстрелялся сегодня?

— Мы, кажется, никуда не попали… Израсходовали почти весь боекомплект, и все как-то мимо.

— Ничего, дружище, — успокоил его Отто. — У тебя все впереди. Будет столько же наград, как у нашего Пауля.

— Не слушай его, — улыбнулся я. — Всего-то Железный крест второго класса.

— А за танковое сражение? А за рукопашный бой? — не унимался Отто. — Видишь, Бруно, как он любит у нас поскромничать.

— Хватит, — отрезал я. — И вообще, Бруно, как ты умудрился сдружиться с таким болтуном? Я еще в сорок втором хотел его пристрелить.

Мы дружно рассмеялись.

Конечно, Отто был прав, и награды у меня имелись. Больше всего я гордился знаком «За рукопашный бой». Может показаться странным, откуда у танкиста награда пехотинца, но на этой войне всякое бывало. Мои танки несколько раз были подбиты на линии фронта, и нам с экипажем приходилось выбираться, используя исключительно свои силы и стрелковое оружие.

Один раз пришлось особенно тяжело. Было это весной сорок третьего года на подступах к Харькову. Погода стояла отвратительная, земля была еще мерзлой, но постоянно лили дожди, и на изъезженных дорогах мы едва ли не по самую башню утопали в грязи. Измотанные, грязные и продрогшие, мы медленно продвигались по раскисшим русским дорогам, чтобы сразу вступить в бой. Наши войска долго не могли взять одну высоту, и для этого им понадобились мы.

Едва первые «тигры» сошли с конвейера, командование было радо заполучить такую мощную бронетехнику в поддержку пехоте, но использовало ее самым идиотским образом. Впервые «тигры» применили в боях под Ленинградом, где они сразу увязали на узких просеках, на которых тяжелые машины могли двигаться только в колонну по одному. Естественно, они становились легкой мишенью для советской артиллерии. Собственными глазами видел, как намертво застрявший в болоте танк пришлось подорвать, предварительно сняв с него все оптические приборы.

Также не учитывали, что «тигр» совершенно не приспособлен к боям в городских условиях. На открытом пространстве это маневренная и быстроходная, несмотря на габариты и большой вес, машина. В поле ему не было равных, да и сейчас нет. Но в большом населенном пункте, где бой идет за каждый дом, где в каждом окне может находиться солдат с противотанковым ружьем или связкой гранат, а в любом подвале поджидать хорошо замаскированная пушка, «тигр» походил на слона в посудной лавке. Он сразу становился неуклюжим и неповоротливым, ему было тесно в городе. Так же тесно ему было в лесной, заболоченной зоне.

Мы тогда атаковали стратегически важную высоту, но наткнулись на ожесточенное сопротивление русских. Наше командование, наученное горьким опытом, уже не отправляло в бой тяжелые машины в одиночку. «Тигры» теперь использовались исключительно в составе взводов и рот. Обычно мы клином врывались на вражеские позиции, предварительно обстреляв их с дальней дистанции, а дальше действовали средние танки и гренадеры.

В тот день поступили так же. Но два танка из нашего взвода подорвались на минах, повреждения были несерьезными, однако дальше двигаться они не могли. Третий был расстрелян из противотанкового орудия с близкого расстояния и сгорел. Хорошо, что экипажу удалось спастись. «Трешки», участвовавшие в прорыве, безнадежно плелись позади, и толку от них не было никакого.

Наш «тигр» остался один, и русские направили на него всю мощь своих орудий. Снаряды били по танку не переставая, каждый удар отдавался звоном в ушах. Нас подбрасывало и раскачивало. Казалось, еще одно точное попадание, и танк расколется, но броня выдерживала.

Мы находились посередине поля, когда русским удалось повредить трак. Гусеница сползла, танк замер. Так как мы были ближе всех к позициям русских, а атака фактически захлебнулась, Иваны решили провести контрудар и захватить наш танк.

Сначала мы держали их на расстоянии, стреляя из пушки, но один вражеский снаряд повредил механизм вращения башни, ее заклинило. Орудие оказалось бесполезным, рация была повреждена. Мы отстреливались от наступавшей пехоты из пулеметов, но долго так продолжаться не могло. Наше командование, в свою очередь, отдавать такой шикарный трофей в лапы иванов не собиралось, и нас, как могли, прикрывали, тоже готовясь предпринять бросок

Надеясь на это, мы решили сидеть в танке до конца. К несчастью, вражеский снаряд попал в одну из защитных дымовых шашек, которые крепятся на башне по три штуки с обеих сторон. Шашки сдетонировали, и «тигр» заволокло едким дымом. Мы полностью утратили видимость, оставаться на месте стало рискованно. Пришлось выбираться через эвакуационный люк.

Дым разъедал глаза и раздирал горло, дышать невозможно. Вооружены мы были пистолетами «люгер» и «вальтер», еще имелся один «МП-40» с тремя запасными магазинами. Снаружи сразу попали под обстрел пехоты и вынуждены были закрепиться в ближайшей воронке. Нас взяли в кольцо, и до сих пор удивляюсь, как мы со Шварцем тогда остались целы.

Потом было много различных ситуаций, но тогда я в первый раз по-настоящему испугался. Мы были совершенно одни на этом чертовом поле, нас окружал противник, и мы уже не надеялись на спасение, даже попрощались друг с другом.

Патроны быстро закончились. Красноармейцы в бурых шинелях накинулись на нас, началась рукопашная схватка. Меня повалил в грязь здоровенный русский и уже хотел прирезать, как свинью, занеся надо мной нож, но тут подоспел Шварц, сбил его с меня. Я лежал в грязной жиже не в силах подняться, и оставалось только молиться, но тут, на счастье, подоспели наши «трешки» и гренадеры. Иванам пришлось отступить ни с чем. Командование было довольно, что дорогостоящий «тигр» не достался врагу, вот только трое из нашего экипажа были мертвы. Позже их место заняли Ланге, Херманн и Зигель…

Было глубоко за полночь. Утром предстояли жаркие бои, нужно было отдохнуть и набраться сил. Мы стали прощаться.

— Рад был повидать тебя, дружище, — сказал Отто.

— Взаимно, старина.

Мы обнялись.

— Спасибо тебе, Пауль, — протянул руку Бруно. — Ты вселил в меня уверенность.

— Пустяки, — я отмахнулся.

— А знаете что, друзья, — лицо Отто осветила ракета, и при свете ее оно показалось серым и морщинистым, оледеневшей маской.

— Что? — спросили мы одновременно.

— У меня в танке припасены гостинцы из дома. Настоящий коньяк, шоколад. Предлагаю завтра после боя распить эту бутылку, устроить небольшую пирушку.

— Согласен, — кивнул я.

— С удовольствием присоединюсь, — радостно подхватил Бруно.

— Отлично! Тогда до завтра, дружище.

— До завтра, — я еще раз пожал им руки, и они исчезли в темноте, а я побрел к своему экипажу.

Ночь была теплая, и мои ребята спали у танка. Пижон Зигель достал из ящика свою подушку и похрапывал, растянувшись на броне. С наших позиций вверх запускали осветительные ракеты. Они падали медленно, лениво, и ночь уже не казалась такой темной. На душе становилось тоскливо, когда яркий огонек затухал во тьме.

Я присел, облокотившись о гусеницу, закурил сигарету и долго смотрел на звездное небо. «Сколько человек по обе стороны линии фронта, — думалось мне, — вот так сидят сейчас, глядя на звезды, и размышляют об одном и том же — удастся ли им еще разок увидеть это небо…»

ГЛАВА 5

Выспаться не удалось. Ночью нас растолкал адъютант командира роты и передал приказ срочно выступать к Черкасскому на помощь гренадерам. Войска там увязли в уличных боях, и им требовалась мощная огневая поддержка. А что может быть мощнее закованной в стальную броню 88-миллиметровой пушки, поставленной на гусеницы, которые в движение приводит двенадцатицилиндровый карбюраторный двигатель с водяным охлаждением!

Я чувствовал себя полностью разбитым, но ребятам было еще хуже. Вчера они все-таки перебрали с гренадерами и теперь страдали не только болями в мышцах, но и суровым похмельем. Виду они, конечно, старались не подавать, опасаясь моего гнева, но это и так было слишком заметно. Херманн даже пытался показушно насвистывать пересохшими губами бравурную песенку, но я с ними воевал не первый день и сразу все понял.

Перед боем выговаривать им — себе хуже: начнут нервничать, суетиться. Хуже того, наверняка будут лезть в бою на рожон, дабы выгородить себя. Но я и без того знал, что могу на этих парней положиться, и они никогда не подведут, в каком бы состоянии ни были. А потому не стал ругаться и сделал вид, что ничего не заметил.

На помощь авиации при проведении операции в кромешной темноте надежды не было, поскольку противоборствующие стороны в Черкасском так перемешались, что была высокая вероятность ударить по своим. С «тиграми» гораздо проще: корректировщики огня передавали нам координаты, и мы отсылали снаряд за снарядом по намеченным целям. Так до самого рассвета обстреливали русские позиции, израсходовав почти весь боезапас.

Бой закончился только ближе к утру, когда начала заниматься заря, и серое небо едва стало светлеть. Огромными усилиями удалось выбить русских из Черкасского, да и то лишь сровняв все вокруг с землей. От села не осталось и следа. Не уцелел ни один дом, все было сожжено дотла.

Утреннее солнце осветило ужасающую картину: торчащие из пепелищ обугленные кирпичные печи, выкорчеванные с корнем деревья вдоль дорог, искореженная техника, трупы людей и лошадей. То, что не разбомбили мы, довершал огонь. Смрад стоял такой, что хотелось прикрыть нос рукой. Я оглядывал развалины, и мне не верилось, что за каких-то несколько часов мы превратили большой населенный пункт в часть истории. Мы стерли его начисто с географических карт, оставив в памяти только название.

Потом была пара часов крепкого сна. Мы отдыхали на своих местах, не в силах даже выбраться из танка. Гренадеры еле разбудили нас, крича и долго колошматя прикладами по броне. Пока мы отдыхали, вокруг произошли серьезные перемены. То, что еще недавно было передним краем, становилось глубоким тылом. Вокруг сновали пехотные подразделения, подтягивалась техника, подъезжали тыловые и ремонтные службы.

Мы выбрались из «тигра», попытались размять затекшие члены. Оказывается, подвезли боеприпасы, которые нужно было срочно перекидать в наш танк. Услышав новость, Ланге обхватил голову руками и простонал:

— Когда же это все кончится?!

У нас не было сил, но, слава Господу, на выручку пришли ребята из пехотных подразделений. С их помощью мы снова загрузили «тигр» под завязку. Хотя командирам танков не рекомендовалось привлекать гренадеров для личных нужд, мне сейчас было наплевать на уставы. К тому же мы делали общее дело, а взаимовыручка в Вермахте стояла не на последнем месте.

После погрузки нам удалось плотно перекусить. Тем временем передислокация частей продолжалась. Новые подразделения подходили к селу, а точнее к тому, что от него осталось. К Черкасскому подтянулся и тридцать девятый полк. Я пытался разглядеть машину Отто, но во всей этой суете его машины и «пантеры» Бруно заметно не было.

Гауптман Клог, вернувшись с совещания ротных, собрал командиров экипажей у своего «тигра» и сообщил, что на этот раз нам предстоит после авиационной и артиллерийской подготовки выступить к селу Луханино и сегодня же взять его. Совещание командиров машин было коротким. Клог завершил его словами:

— Я знаю, друзья, сейчас всем тяжело, и мы несем неоправданно большие потери. Но успех не за горами. Мы несколько отстали от графика, но сейчас усиленно наращиваем темп и, закрепившись в Луханино, выйдем ко второму оборонительному рубежу русских. Основной нашей целью, как и прежде, является Обоянь. А сейчас, господа, сверим часы.

Все было предельно ясно. Чтобы не дать Иванам опомниться, наши передовые отряды должны на крейсерской скорости ворваться в Луханино и взять село под свой контроль. На словах звучало незатейливо, на деле снова обернется тяжелейшими кровопролитными боями. Русские нам уже вчера успели показать, что они думают о грандиозных планах нашего командования.

Я вернулся к своей машине, чтобы донести до экипажа новые сведения. Пока я был у Клога, мои парни успели умыться и выглядели если не свежо, то хотя бы перестали быть похожими на мертвецов, вылезших из могил.

— Действуем по той же схеме, — начал я, расстелив карту. — Самое важное — суметь обойти минные поля вот здесь и здесь, — я карандашом обвел на карте места, где по донесениям разведки были заложены мины. — Вот тут по сторонам русские наверняка устроят засады, поставив орудийные расчеты. Скорее всего, будут загонять нас на минные поля или вынудят подставить им бок. Схема старая и, к сожалению, пока действующая.

— Может, постараемся их обойти здесь? — спросил Ланге и грязным обломанным ногтем провел линию на карте.

— Не получится, — ответил я. — Тут понатыкано ежей, и заболоченные глубокие рвы. Мы или уткнемся, или утопим машину.

— Что же делать? — сдвинул кепку на затылок Зигель. — Иначе нам не пройти.

— Будем двигаться, как и предполагается, но в нужный момент вот тут ты, Карл, даешь по тормозам и резко берешь вправо. Поворачиваемся и в лоб расстреливаем артиллерию.

— А если там никого не будет? — задумчиво спросил Шварц. — Мы же будем выглядеть полными идиотами. Ехали-ехали, а потом бок подставили да еще в кусты постреляли. Клог башку нам оторвет, а остальные экипажи ржать над нами будут до парада в Москве.

— Не волнуйся, — обнадежил его я, — они там будут. Слишком выгодная позиция, чтобы ей пренебречь.

— Как скажешь, — Шварц равнодушно пожал плечами.

— А теперь по местам. Сейчас начнется концерт в исполнении 8-го авиакорпуса «Люфтваффе», артиллерии «Лейбштандарта» и «Дас Рейх», а я не хочу его пропустить.

— Такое не пропустишь, если даже очень захочешь, — ухмыльнулся Херманн. — У нас билеты в первом ряду.

— Хоть и обожаю я такие представления, — потянулся Ланге, залезая в люк, — но лучше бы сейчас поспать.

— В Луханино отоспишься, — отрезал я.

За ночь все вокруг обильно покрылось росой и, залезая на танк, я поскользнулся и чуть не завалился на спину.

— Аккуратнее, командир, — зевнул Ланге. — Если свернете себе шею, то я в бой без вас не пойду. Горевать тут останусь.

— Спасибо за теплые слова, — пробурчал я.

Настроение было паршивым. Все тело после вчерашних физических упражнений и тяжелого ночного боя ныло, любое движение вызывало на лице гримасу боли. Остальные члены команды чувствовали себя не лучше. Экипаж с кряхтеньем и недовольным ворчаньем занял свои места.

— Вилли, ты ленты заправил? — на всякий случай спросил я по внутренней связи, посчитав, что в таком состоянии парни могут что-то и подзабыть.

— Да, — ответил стрелок-радист.

— Рацию проверил?

— Так точно!

— Ефрейтор Ланге! С проводкой все в порядке? Проблем не будет?

— Все в порядке, — в наушниках было слышно, как Карл подавил очередной зевок.

— Герр фельдфебель, — не дожидаясь моего вопроса, отчеканил Томас. — Ефрейтор Зигель занял свое место, проблем не обнаружено. К бою готов!

— Молодец. Обер-ефрейтор Шварц?

В ответ тишина.

— Шварц! — гаркнул я.

— Что? — раздался встревоженный голос заряжающего.

— Ты спишь там, что ли?!

— Никак нет, герр фельдфебель.

— Смотри у меня! — пригрозил я и взглянул на часы. Было без двадцати девять, вот-вот должен был начаться обстрел русских позиций: — Ланге, заводи!

Одновременно взревели десятки двигателей, сотни солдат в ожидании приказа к началу наступления поправляли амуницию, смотрели на часы и выкуривали по сигарете, которая для многих могла стать последней. Вермахт был готов к очередному броску, а русские усиленно готовились к обороне. Наверняка и ночью у них не стихала работа. Порой я поражался их трудолюбию и упорству, иногда мне казалось, что отчаянные подвиги они совершают по велению сердца, а не из-под хлыста жидо-большевистской гниды во главе со Сталиным. Слишком рьяно они сражались. Хотя чему тут удивляться — ведь мы ходили по их земле. Как бы я поступил на их месте? От одной этой мысли о возможности такого становилось не по себе.

Сначала, как обычно, вперед ринулись «Юнкерсы». Шварц вылез из люка и попытался их сосчитать, но где-то на сорока сбился. Я высказал предположение, что их вдвое больше. Они сначала летели высоко, но затем теряли высоту и устремлялись на иванов. Порой казалось, что один из них вот-вот не сможет выйти из пике и воткнется в землю, но все обошлось. Стоял ужасающий вой, который вскоре сменился грохотом разрывов.

— Ну и молотилка! — восхищенно орал во все горло Шварц, но его было едва слышно.

Артиллерия не заставила себя долго ждать. Десятки дальнобойных орудий и шестиствольных минометов «Небельверфер» разноголосо ухнули по русским. Снаряды, выпущенные минометом, оставляли дымовые следы, и мы с упоением глядели вдаль. Интенсивный огонь длился несколько минут, потом резко оборвался.

Я надеялся, что разведданные у летчиков и артиллеристов были верными и мощь нашего огня отобьет у русских желание драться. Хотелось верить, что «пантеры» больше не будут двигаться «стадом» и их проблемы со связью решены.

Артобстрел взбудоражил, поднял настроение, и я почувствовал себя гораздо бодрее, будто и не было этой бессонной ночи, ужасного боя в темноте, тяжелых физических и моральных испытаний. Я ощутил прилив сил, мне уже не казалось, что нас ждет впереди нечто страшное, и теперь искренне верил, что там, за этим полем, Вермахт ожидает очередная победа. Похоже, что мое настроение передалось и всему экипажу. Зигель затянул «Танковую песнь»:

В шторма или в снег,

Или в солнечный зной,

И в жаркий денёк,

И в ночи ледяной…

Песню подхватил Шварц, за ним забасил и Херманн:

Покрыты пылью лица,

Но прочь ушла печаль,

Ушла печаль,

Проносятся танки,

Бронёй грохоча.

А потом уже и мы с Ланге, у которого с рождения не было слуха, и он всегда отчаянно фальшивил, присоединились к остальным и допели ее до конца:

Когда шальные пули

Сердца пронзят стрелой,

Пронзят стрелой,

Нам станет могилой

Наш танк боевой[1]

Эту старую песню танкистов написал некий обер-лейтенант аж в тридцать третьем году, но она как нельзя лучше передавала наш теперешний боевой дух. Мы почувствовали себя намного лучше, из пятерых измотанных тяжелыми боями и недосыпанием солдат снова превратились в единый стальной кулак.

Надо понимать, насколько каждый член экипажа ценен в отдельности и в то же время является неотъемлемой частью, незаменимым винтиком огромного и сложного механизма под названием «тигр». Со стороны может показаться, что у каждого есть только свои непосредственные обязанности и он должен их выполнять, тогда танк будет максимально боеспособен. Наводчик занимается орудием и башней, механик-водитель — управлением танка, заряжающий — вставляет снаряды в казенник орудия и выбрасывает отстреленные гильзы, стрелок-радист — обслуживает рацию, отвечает за связь и строчит из пулемета. А командир лишь следит за точным исполнением работы экипажа. На деле все гораздо сложнее.

Многие задачи выполняются в комплексе. Например, наводчик имеет в своем распоряжении сочлененный бинокулярный прицел, окуляры которого неподвижно закреплены и дают весьма скромный обзор — всего порядка двадцати трех градусов. Естественно, обнаружение потенциальных целей ложится на мои плечи, так как из командирской башенки я имею отличный обзор. Вычисление примерного расстояния до них — тоже моя забота. Наводчику дистанцию определить в бинокулярный прицел весьма сложно, ибо он увеличивает объект в два с половиной раза.

Здесь незаменим механик-водитель, который мне помогает определить расстояние до цели. Я провожу необходимые расчеты и сообщаю данные наводчику, который, руководствуясь ими, наводит орудие. Заряжающий получает от меня команду о типе снаряда. Стрелок-радист в это время контролирует подступы к танку. То есть каждый выстрел — это совокупность действий всего экипажа. И такие вещи, как взаимопонимание, а если говорить по-другому — психологическая совместимость, являются очень важными факторами.

Наш «тигр» со стороны выглядит огромным и массивным. Зато внутри достаточно места. Насколько я знаю, «тигр» — единственный в мире танк, в котором экипажу просторно, что является предметом черной зависти остальных танкистов. Здесь нет ничего лишнего. Отто, например, поведал мне, что их «пантеры» оснащены приборами для подводного вождения. Мало того что оно в поле совсем неуместно, так еще занимает много места.

С другой стороны, каждый полезный сантиметр в «тигре» занят необходимыми вещами. Позади моего сиденья укреплены ящики с сигнальными ракетами и запасными деталями к оптике, брезентовые карманы, держатели с флягами, противогаз, а справа — совсем близко казенная часть орудия, которая делит башню надвое.

Подо мной располагается наводчик Зигель, его место оборудовано, кроме оптики, еще и циферблатным указателем положения башни. С орудием спарен 7,92-миллиметровый пулемет, стрельба осуществляется Зигелем механически при помощи педали.

Справа от наводчика, отделенного казенником пушки, восседает наш заряжающий Шварц. Мы втроем занимаем башню. Место механика-водителя Ланге слева в передней части корпуса, а стрелка-радиста Вилли Херманна справа. У Вилли по левую руку рация, а справа ящики с патронами. В бою он использует модифицированный пулемет МГ-34. Механику и стрелку удобнее всего, у них больше места, и они при желании могут спать там, вытянувшись во весь рост.

Естественно, огромную часть пространства занимают боекомплект и запасные канистры с бензином. Но, несмотря на все это, мы впятером всегда чувствуем себя в танке комфортно.

Я натянул очки и поправил головные телефоны. Одно ухо я всегда оставлял открытым, ибо оба наушника заглушали и притупляли остальные чувства. Так делали почти все наши танкисты. Конечно, для командира главное глаза. Он первым видит вспышку выстрела и отмечает, откуда он был произведен. Но и слух тоже весьма важен в бою.

— Вперед! — скомандовал я.

Мы рванули с места, обогнули развалины Черкасского и понеслись навстречу русским позициям. Нам предстояло пересечь большое открытое пространство, и я искренне надеялся, что на моей карте обозначены все минные поля. Мы шли на предельной скорости по русской степи. Казалось, что иванов и след простыл. Создавалась иллюзия, что их не существует, они давно драпают, и мы вот так без боя доедем до нашей цели.

Но русские были там. И они нас ждали.

ГЛАВА 6

Целый рой «Ил-2» с ревом обрушился на нас. Иваны платили нам той же монетой. Я испытал жуткий страх, видя, как на меня на небольшой высоте, на полной скорости мчатся русские самолеты, которые мы между собой называли «Черная смерть» или «Чума».

«Чума» сбрасывает противотанковые авиабомбы с кумулятивной боевой частью, прожигающие танк насквозь. «Ил-2» уже успели показать себя раньше, и я видел, что происходит с танками и их экипажами после такого «гостинца». Теперь наша жизнь зависела от случая. Ничего не оставалось, как продолжать движение и надеяться на лучшее. В моей голове бешено закрутились строчки «Танковой песни», которые могли оказаться пророческими:

Злодейка-судьба

Вдруг исчезнет вдали,

Уже не увидим

Родной мы земли.

Я с трудом поборол желание выбраться к чертям из машины и бежать обратно в тыл.

…Нам станет могилой наш танк боевой…

Наверное, каждый из нас сейчас боялся такой участи. Бомбы падали со страшным свистом. Тонны вырванной ими при взрывах земли летели во все стороны. Все вокруг снова сокрылось в дыму и пыли, я практически ничего не видел. Тем более ничего не видел и Ланге.

— Продолжай движение! — крикнул я ему, одной рукой протирая очки, а другой крепко уцепившись за край командирской башенки.

Слева раздался чудовищный грохот, лицо обожгло мощной горячей волной, метрах в трех от нашего «тигра» пролетела башня соседнего танка. Она пронеслась в воздухе, будто и не весила несколько тонн. Пролети она чуть ближе, и снесла бы нас. Все произошло настолько быстро, что никто из экипажа этого не заметил, да я и сам минуту спустя сомневался, что такое могло произойти в действительности.

Другая бомба рванула справа, подняв в воздух и бросив на наш танк целый водопад земли. Ударь снаряд немного ближе, и я бы не удивился, если бы нас перевернуло, и мы, как поставленная на панцирь черепаха, барахтались, беспомощно вращая гусеницами.

Мы попали в тяжелую ситуацию. Одно меткое попадание авиабомбы, и нам всем конец. Такая «игрушка» может легко пробить «тигр» насквозь. Здесь, на равнине, мы были для советских летчиков отличными мишенями, и они не жалели для нас бомб. Единственное, о чем я сейчас молился, так о быстрой смерти. Лучше погибнуть мгновенно, чем гореть заживо.

Но и русским пришлось не сладко. Нам на выручку прилетели «Фокке-Вульфы». Они не уступали «Чуме» в вооружении и были так же хорошо бронированы спереди, но отличались большей маневренностью, а потому русские опасались вступать с ними в бой один на один.

Сквозь пелену дыма я видел, как «Фокке-Вульфы» начали выдавливать русские самолеты. Воздушный бой был яростным и жестоким. Вот один из «Ил-2» загорелся, в секунду превратился в огненную комету и с грохотом врезался в землю. Рванули топливные баки, столб огня и черного дыма взвился вверх. Другой самолет развалился на наших глазах. Длинное крыло, выделывая в воздухе кульбиты, упало далеко позади нас.

Иванам удалось подбить один «Фокке-Вульф». Оставляя за собой длинный след, он с воем пронесся над нашими головами, пошел по большой дуге, постепенно снижаясь, и исчез из поля зрения. Оглушительный взрыв довершил его полет.

Русские летчики отступили, и мы могли продолжать движение, не боясь авиабомб. Я оглянулся и обмер: эскадрильи «Чумы» успели вывести из строя несколько САУ и танков, среди них «пантеру». Маловероятно, что их экипажи выжили. Я надеялся, что моего друга Отто сия кара миновала, да и застенчивый Бруно пришелся мне по душе.

Не успели мы перевести дух, как ударила русская артиллерия. Я забрался внутрь танка и закрыл люк. Карл Ланге показывал чудеса вождения, лавируя между воронками. В «тигр» несколько раз попали, но болванки отлетали от брони. Удары стучали по корпусу, гулом отдаваясь в ушах, но даже мало-мальского ущерба машине снаряды не причиняли.

Обстрел артиллерии тоже нанес некоторый ущерб нашим войскам. Я слушал переговоры командиров других танков, и временами до меня доносились искаженные помехами крики о том, что та или иная машина выведена из строя. Я боялся в одном из этих сообщений услышать голос Отто Рау.

Внезапно русская дальнобойная артиллерия прекратила пальбу, и это означало только одно — сейчас в контратаку пойдут их танки. Приказав Ланге сбавить скорость, я высунулся из люка и прильнул к биноклю. Даже на открытом участке местности из-за дыма и гари после разрывов авиабомб и снарядов видимость была отвратительной. И все же вдалеке я разглядел маленькие точки приближающихся русских танков.

«Тигры» нашей роты по-прежнему шли в авангарде. Мы замедлили ход и приготовились к стрельбе. Уже можно было различить отдельные машины. Особенно четко выделялись высокие, несуразные башни двух танков «КВ-2». Они всегда были хорошими мишенями, и, несмотря на мощную броню, им редко удавалось подойти к нам достаточно близко, а потому их все реже можно было встретить на поле боя.

— Цель на одиннадцать часов, семьсот метров, бронебойным!

Мы остановились, грохнул выстрел.

— Промах! — резюмировал я, разглядывая в бинокль надвигающуюся махину «КВ-2».

Только с третьего выстрела наш снаряд подбил его, и танк замер. Тем, кто находился внутри, не позавидуешь. Второй русский «КВ-2» тоже остановился, подбитый кем-то из наших с правого края.

Вражеские танки стремительно сокращали расстояние. Пока они не представляли для нас угрозы, а мы били их одного за другим. Но русские уже показали в предшествующих боях, что сил и средств они не жалеют и жалеть не собираются. Различить силуэты их машин можно уже было и без бинокля. В бой неслись «тридцатьчетверки», за ними тащились английские пехотные танки «Черчилль» и несколько американских М3 «Ли». Последние напоминали скорее пресс-папье, чем боевую машину, а «Черчилль» был черепахой среди танков — имел хороший панцирь и так же медленно ползал. Лобовая броня его не уступала толщине брони «тигра», но с близкого расстояния наше орудие с легкостью разделывалось с ним, чем не мог похвастаться экипаж самого «Черчилля», имевший всего сорокамиллиметровую пушку. Ну а М3 при прямом попадании просто разлетался в щепки.

Вспомнил, как читал в газете «Восточный фронт», что русским эти танки передавали в безвозмездное пользование американцы. Хитрые янки опасались за свою шкуру и держали оборону чужими руками. Самое забавное, что по договору после окончания боевых действий оставшаяся целой и невредимой техника должна была возвратиться обратно в Америку. Но возвращать американцам будет нечего да и некому. Когда мы сломаем хребет Советам, настанет очередь янки.

Сейчас нашей первейшей задачей было уничтожить в первую очередь как можно больше проворных «тридцатьчетверок», прежде чем они выйдут на пятисотметровую дистанцию.

— Цель — двенадцать, шестьсот, бронебойным! — отдал я распоряжение, и тут же грохнул выстрел. В бинокль я видел, как «тридцатьчетверка» завертелась на месте. Мы повредили ей гусеницу.

— Томас, — крикнул я наводчику, — в следующий раз бери чуть выше.

— Слушаюсь командир!

Я волновался. Каждое попадание засчитывали экипажу танка, велся строгий учет побед. И мне не хотелось, чтобы мои победы присваивал кто-то другой.

Рядом с танками бежала русская пехота, некоторые красноармейцы забрались на броню своих машин и мчались на них навстречу смерти. Одна из «пантер» очень удачно попала в Т-34, и пехотинцев разметало, как тряпичных кукол. Танк загорелся, экипаж быстро покидал объятую пламенем машину.

С нами поравнялись «пантеры», и тоже открыли ураганный огонь. Я поискал глазами и увидел среди них машину с номером «408». Отто чуть ли не по пояс высунулся из люка и разглядывал цели в бинокль. Я был рад, что он снова рядом, живой и здоровый. «Ничего, — сказал я себе, — займем это чертово Луханино и отпразднуем победу хорошим коньяком!»

Русские, несмотря на потери, продолжали наступать. Они по-прежнему пытались подобраться к нам на расстояние выстрела. Мы же, оставаясь на месте, стреляли без остановки, сокращая их количество. Упрямству иванов можно было позавидовать. Мы превосходили их в мощи и, возможно, в числе. Слишком много наших танков пожгли советские самолеты.

Бой был в самом разгаре.

— Два часа! Пятьсот! Бронебойным! — командовал я, а Зигель разворачивал башню в нужном направлении и выпускал снаряд за снарядом. — Три часа! «Тридцатьчетверка»! Бей!

Мы потеряли счет времени и выпущенным снарядам. Наши танки рассредоточились на позиции, и теперь экипажи отыгрывались за вчерашний день, когда иваны зажимали нас в узких местах и расстреливали в упор.

Ситуация понемногу начала стабилизироваться, численный перевес был уже точно за нами, и роте «тигров» был дан приказ продолжить наступление и занять один из рубежей. Мы двинулись вперед. Я еще раз сверился с картой. Впереди было то узкое место, где, как мне казалось, могли поджидать русские пушки.

— Ланге! Проходим еще сто метров и резко вправо!

— Боюсь, командир, — взволнованно произнес Карл, — что они начнут бить раньше!

— Выполняй!

Ланге мог оказаться прав, но я полагал, что, если в том месте действительно укрылась русская батарея, они подпустят нас максимально близко. Им надо ударить по нам наверняка, попасть в топливные баки, уничтожить машину, сжечь ее. Надеяться, что у них не выдержат нервы и они раскроют себя раньше, не приходилось — у иванов крепкие нервы, выжидать они умеют.

— Помоги нам, Господи… — раздался в наушниках голос Херманна.

У меня от напряжения взмокла спина. А вдруг просчитался? Вдруг чего-то не учел? Русские не раз уже выкидывали различные фокусы, и от них всего можно ожидать. Меня одолевали сомнения, но менять что-либо было уже поздно. Конечно, я своими действиями подставлял под удар весь экипаж и сейчас молился, чтобы все обошлось. Выстрел в бок в бензобаки с близкого расстояния даже сорокапятимиллиметровой пушки мог стать для нас роковым. Если я прав, то план иванов заключался в том, чтобы подбить передовой танк и закрыть им коридор, вынуждая остальные прорвавшиеся машины лезть либо на минное поле, либо отступить и сделать большой крюк.

Мы двигались по узкому участку, и тут наконец я разглядел в бинокль хорошо замаскированные русские позиции. Мне показалось, что там установлено не менее трех орудий.

— Еще чуть-чуть, — проговорил я Ланге. — У того чахлого куста бери резко вправо. Шварц — бронебойный!

Напряжение в танке ощущалось физически. Ланге, доехав до куста, резко крутанул руль, и «тигр» повернулся, подставляя лоб. Зигель, не дожидаясь приказа, нажал на спуск, раздался выстрел, и мы накрыли одно орудие. Остальные два тут же дали по нам залп, но снаряды отскочили от брони, не причинив вреда. Наш маневр оказался неожиданным для русских пушкарей. Не соверши мы его, сейчас бы горели внутри раскаленной стали.

Зигель выпустил еще три снаряда, и с пушками было покончено. Мы расчистили коридор. За нами шли гренадеры, и они ринулись вперед на русские траншеи. Завязалась отчаянная перестрелка. Херманн прикрывал гренадеров из пулемета, бил прицельно, короткими очередями по выскочившим из своих окопов с криками «Ура!» красноармейцам.

Несколько гренадеров держались вблизи нашего «тигра», защищая его от иванов, пытавшихся обездвижить танк. Уже несколько раз они подбирались к «тигру» со связками гранат, но либо были вовремя замечены Херманном, либо гренадерами.

Мы находились в опасном месте. Из траншей нас могли обстрелять из противотанковых ружей, подбить траки связками гранат или поджечь «коктейлем Молотова». Оставалось лишь расстреливать русскую пехоту из двух пулеметов и давить гусеницами. Так продолжалось несколько минут, пока наконец не подтянулось два «тигра» нашей роты и несколько «пантер» тридцать девятого полка. Мы расчистили коридор и уже двигались на вторую линию русской обороны.

Снова все вокруг заволокло дымом настолько, что трудно было разобрать, где свои, а где чужие. Порыв взрывной волны всколыхнул черную пелену, и в образовавшийся просвет я с удивлением увидел, что рядом с нашим «тигром» в одном с нами направлении борт к борту едет русская «тридцатьчетверка». Она шла так близко, что, поверни мы башню, задели бы ее стволом.

— Ланге! — заорал я во всю глотку. — Стоп!

Механик тут же нажал на тормоз, но было поздно — русский секундой раньше остановился и дал задний ход. Его ствол слегка повело вправо. Он целился в нас сзади с расстояния пяти метров! Я застыл в ужасе, не понимая, что могу предпринять в такой ситуации. Мгновение, и выпущенный русским танком прямо в упор снаряд разнесет нас на части! Уже не оставалось времени свернуть с линии огня или хотя бы выскочить из танка и спасти свою шкуру! Мне оставалось только безропотно ждать, как вырвется из дула облако дыма, и готовиться к встрече со Всевышним. Никогда прежде не был я столь близок к гибели. От безысходности я не мог вымолвить ни слова, не мог предупредить парней. Хотя слова мои не помогли бы им спастись. Я ожидал, что вот сейчас русский наводчик нажмет на спуск, и жизнь моя оборвется, но в этот момент башню «тридцатьчетверки» пробил снаряд, и долей секунды позже второй ударил ее в бок. Танк дернулся и застыл, изнутри него повалил густой черный дым, а длинный ствол медленно опустился. Никто не мог выжить после такого попадания. Танк больше не представлял опасности.

Опешивший, словно в забытьи, я повернул голову и увидел наших спасителей: «тигра» метрах в двадцати от нас, и «пантеру» чуть дальше. Они успели выстрелить по Т-34 практически одновременно, на миг опередив русского танкиста, и тем самым даровав нам жизнь. Я смотрел на них, как завороженный, не в силах оторвать взгляда, сознавая, что это мгновение оказалось роковым для русского и спасло нас. Ничтожный промежуток времени, цена которому — жизнь. Вероятно, русский не успел зарядить пушку — технически «тридцатьчетверка» была устроена так, что ее пушка заряжалась секунд двенадцать, тогда как экипаж «тигра» тратил на это всего шесть. То есть на каждый выстрел лучшего советского танка наш отвечал двумя.

Выручивший нас «тигр» перевалил через траншею и продолжил атаку, скрывшись за клубами вырывавшегося из горящей «тридцатьчетверки» дыма. Я даже не успел разглядеть его номер, не сообразил, пребывая в растерянности, взглянуть на него, чтобы позже поблагодарить за помощь. Но номер «пантеры» увидел четко — «четыреста восьмая»! Из люка ее высунулась голова Отто, и он подбадривающее помахал мне рукой. Кивком я поблагодарил его и сполз внутрь башни. Я был опустошен, и все еще не мог вымолвить ни слова. Руки дрожали, тело бил мерзкий озноб.

ГЛАВА 7

Парням я ничего не сказал. Незачем им знать пока, как только что мы прошли по краю.

Перед глазами плыло, слабость накатывала волнами, появилось ощущение, что какая-то неведомая сила навалилась на меня, вдавила в сиденье…

— Командир! — раздался в наушниках взволнованный оклик Ланге. Казалось, он кричит откуда-то издалека. — Ты в порядке?!

— Все нормально, — с трудом выдавил я и не узнал собственного голоса.

— Пауль, ты не ранен? — забеспокоился Зигель.

— Нет, — я постарался ответить как можно бодрее. — Все в порядке. Ланге, предельная скорость!

Механик-водитель послушно переключил передачу, и танк устремился вперед. В окопах творилось нечто ужасное. Солдаты схлестнулись в рукопашную, крики и стрельба отдавались звоном в ушах. Эти звуки сливались в сплошную вязкую массу, которая хотела меня поглотить. Попытался подняться, но меня пошатывало из стороны в сторону, тошнота комом давила горло. Пришлось сделать усилие над собой. Протерев кулаками глаза и тряхнув головой, постарался выбраться из тягучей бездны ледяного страха. Я не рискнул высунуться из командирской башенки и оглядел округу через смотровые щели.

Ланге уверенно вел машину вдоль нагромождения надолбов и ежей, пока я не увидел открытый участок. Переехав блиндаж, бревенчатый потолок которого поддался под нашим весом и посыпался вниз, мы проскочили в глубь русской оборонительной линии.

До Луханино оставалось чуть более километра, но из небольшого подлеска метрах в трехстах от нас выскочили две «тридцатьчетверки». Земмер тут же среагировал. Раздался выстрел, но мы промахнулись. Ответом нам были два снаряда, один из которых попал в башню. Меня отбросило, я опустился на сиденье. «Тигр» сильно тряхнуло на неровной поверхности, потом еще раз и еще. Танк тяжело переваливался через попадавшиеся на пути бугры, то задирая «морду», открывая противнику часть днища, то снова клонясь к земле. Не хватало еще, чтобы иваны влепили нам заряд в днище, где толщина брони всего двадцать восемь миллиметров. Новая опасность отрезвила меня, звуки вокруг обрели обычную резкость и четкость.

— Ланге! — захрипел я. — Не подставляй им «пузо».

Я с трудом поднялся и выглянул из люка. Одна «тридцатьчетверка» уже горела, а вторая уходила от нас, пытаясь скрыться за небольшим холмом. Ланге ринулся вдогонку, пытаясь настигнуть ее.

— Ланге, назад! — крикнул я изо всех сил. — Стоп! Это ловушка!

Но было поздно. Нас, как зайцев, заманили на этот участок. Теперь я отчетливо видел притаившиеся в засаде русские гаубицы. Они были великолепно замаскированы — очень сложно засечь, пока совсем не уткнешься в них. Выходило, что «тридцатьчетверки» специально заманили нас сюда. В их задачу входило уничтожение самых мощных, самых опасных германских танков.

— Беккерт, дай задний! — услышал я прорывающийся через треск наушников голос, показавшийся мне очень знакомым.

Обернувшись, увидел, как к нам приближаются две «пантеры». Номеров в дыму я не разглядел, но не было ни малейшего сомнения, что на одной из них находится мой друг Отто Рау.

Ланге уже все понял и чуть развернулся, подставляя противнику крепкую лобовую броню, затем переключил на заднюю передачу и стал выезжать из опасной зоны кормой. Зигель тем временем готовился к выстрелу. Херманн поливал позицию русских из пулемета, надеясь попасть в артиллеристов.

Обе «пантеры» выстрелили одновременно, их снаряды взорвались чуть ближе русских гаубиц, не задев их. Но и это было нам на руку. На какое-то время артиллеристы потеряли ориентиры из-за дыма и взметнувшейся на месте взрывов земли. Небольшая задержка могла дать нам еще немного дополнительных секунд для маневра, но русские не хотели упускать свой шанс. Заманить «тигр» в ловушку и теперь упустить его они не имели права. По нам открыли огонь вслепую, в надежде, что хоть один снаряд достигнет цели.

Зигель нажал на спуск, выстрелив по вражеской батарее. «Пантеры» тоже не безмолвствовали и накрыли ее шквальным огнем. Но и нам досталось.

— Двигатель, кажется, задели! — прокричал механик-водитель Ланге. — Вот-вот заглохнет!

И действительно, машина стала двигаться сильными рывками. Ко всему прочему у Херманна оказался поврежден МГ-34. Оставался только спаренный пулемет Зигеля, но ему было не до того — он ловил позицию русских в прицел пушки.

Я высунулся из люка и сорвал защитные очки. На пальцах что-то липкое — кровь! Правое ухо саднило. Видимо, ранее ударился о край командирской башенки, не заметив этого.

«Тигр» продолжал оставаться великолепной мишенью. Хуже того, русские успели занять позицию с другой стороны и палили с фланга из противотанковых ружей. Упорство, с которым они пытались нас достать, восхитило бы меня, если бы я не находился на краю гибели.

Одна из «пантер» горела, наш «тигр» мог двигаться только на малой скорости, но машина Рау была еще боеспособна. Однако это продолжалось недолго. Иванам удалось повредить пушку «четыреста восьмой». Ситуация оказалась чертовски сложной.

— Уходи, Отто! — заорал я в ларингофон. — Нам их не смять!

Шварц и Зигель показывали чудеса скорости и точности стрельбы, оставив учебные нормативы далеко позади. Им удалось уничтожить две русские гаубицы, но третья продолжала бить по нам.

Оставалось либо уходить из зоны поражения, либо добить вражескую батарею и рассредоточившихся пехотинцев с противотанковыми ружьями, которые обложили нас, словно охотники. Если им удастся повредить нам траки или поразить топливные баки, выпутаться из этой истории уже не получится.

Но самое ужасное, что в пылу боя я совсем забыл про оставшуюся «тридцатьчетверку», укрывшуюся за холмом. Мы были так заняты расправой над русскими стрелками, что не заметили, как она выскочила с фланга. Первый же выстрел, сделанный ею на ходу, заклинил нам башню. Еще немного, и Т-34 окажется рядом. Тогда нам конец. Иваны уничтожит нас, а мы даже не сможем сопротивляться.

— Держись, Пауль! — услышал я голос Отто.

«Пантера» Рау подошла к нам слишком близко, почти вплотную, и закрыла своим бортом от надвигавшейся «тридцатьчетверки».

— Что ты делаешь?! — завопил я во все горло, поняв его намерения. — Отходи!

— Сматывайся, пока есть возможность, а за меня не беспокойся, — был мне ответ.

Говорил Отто спокойно и уверенно, будто мы находились не на поле боя, где рвались снаряды, а сидели в Мюнхене в маленьком уютном кафе, лениво потягивая «Портер».

— Отходи, а я следом за тобой! Развернись, и врежь им, Пауль!

Поняв, что с заклинившей башней я не успею развернуть танк, Отто закрывал меня и давал возможность вывести машину на позицию для стрельбы по Т-34. Только такое положение сразу ставило нас боком к русской гаубице и было не менее опасным. Однако отчаянный поступок Отто давал нам защиту от более реальной угрозы — если пушкари могли промахнуться, то подошедшая вплотную «тридцатьчетверка» едва ли. Только надолго ли это спасет нас?

— Отто! Уходи!

Но было поздно.

«Тридцатьчетверка» уже заходила с правого бока «пантеры». Танк имел множественные повреждения, но двигался резво. На башне отчетливо был виден его номер «303». Сноп огня и дыма вырвался из ствола вражеской машины, но самого выстрела я не услышал. Снаряд практически в упор ударил в бок корпуса «пантеры», пробил топливные баки и повредил двигатель. Краем глаза я заметил вспышку со стороны гаубицы, и еще один заряд поразил «пантеру». Русские с двух сторон убивали обездвиженный теперь танк. Вытекающее топливо мгновенно воспламенилось, и спустя секунду раздался оглушительный взрыв.

У экипажа «пантеры» не было ни единого шанса выжить. Отто Рау, наполовину высунувшийся из командирской башенки, в момент превратился в горящий факел. Он размахивал руками и пытался выбраться из охваченной пламенем машины, но ему это никак не удавалось. Он кричал так, что я в ужасе закрыл уши ладонями. Зрелище было чудовищным. Настолько чудовищным, что я не мог пошевелиться.

— Не-е-ет! — закричал я, осознавая, что ничем не могу помочь близкому другу. Не могу даже прекратить его страдания: — Не-е-е-ет!

Отто еще долю секунды бился в конвульсиях, а затем затих, навалившись на край башенки. Огонь продолжал пожирать его бездыханное тело.

— Зигель! Бронебойным! — орал я, позабыв, что башню заклинило и наводчик не сможет навести ствол на вражеский танк.

«Тридцатьчетверка» резко рванула с места, обходя горящую «пантеру» Отто, чтобы достать нас, но вдруг крутанулась на месте и на полной скорости ушла за холм. Я оглянулся. Нам на помощь спешили несколько танков тридцать девятого полка, и они были уже близко. Появись они минутой раньше, Отто остался бы жив.

Я сорвал с себя головные телефоны и отбросил их, выбрался на трясущихся ногах из «тигра» и уселся на землю, обхватив голову руками.

ГЛАВА 8

Очнулся я, сидя на крыльце какой-то полуразрушенной хибары. Меня немного мутило, глаза застилала белесая ватная пелена. Попытался приподняться, но голова закружилась, и я снова сел, прикрыв глаза. Медленно поднес руку к голове, ощупал ее. Она была перемотана бинтом, в районе затылка слабая, ноющая боль. В висках пульсировало, сердце бешено колотилось и, казалось, готово было выпрыгнуть из груди. Я несколько раз глубоко вдохнул. Постепенно пелена спадала, и я стал четче различать звуки, ощущать запахи.

Наступали сумерки. Мы находились в деревне: покосившиеся избы, некоторые из них разбиты, кое-где еще не утих пожар. Вдали изредка раздавались стрельба и взрывы, но бой уже явно закончился. Перед домом, проломив изгородь и поломав куцые деревца в палисаднике, стоял наш «тигр». Вид его потряс меня — весь корпус и башню испещряли отметины от попаданий снарядов. Экипаж отсутствовал, поблизости ни души.

Кто-то тронул меня за плечо, заставив вздрогнуть. С трудом повернул голову. Передо мной стоял Карл Ланге. Как он умудрился так бесшумно подойти? Или просто я еще окончательно не пришел в себя от произошедшего?

Вид у Ланге был потрепанный, лицо сплошь покрыто черной сажей. Он походил на театрального актера, загримированного для роли негра — густым слоем черной краски покрашено только лицо, а уши и шея гораздо светлее. Правда, у Ланге шея и уши были темно-серого землистого оттенка.

— На, выпей, — протянул он мне флягу. — Тебе сейчас необходимо.

— Что это? — с трудом выдавил я из себя вопрос. Голос был хриплым, слова давались с трудом.

— Святая вода, — мрачно ухмыльнулся Карл. — Пей.

Я принял флягу и поднес горлышко к губам. Руки сильно дрожали. Сделал большой глоток и поперхнулся — спиртное обожгло саднящее горло и потрескавшиеся губы.

— Коньяк? — прохрипел я. — Откуда?

— Выменял у ребят из ремонтного взвода. Тебе лучше?

— Погоди, — я еще дважды глотнул, после чего Ланге протянул мне уже зажженную сигарету. Я глубоко затянулся, выпустил дым: — На что выменял? На свою душу?

— Да, так, пустяки, — отмахнулся Карл. — Как ты?

— Лучше. Но ни черта не помню. Где мы находимся?

— В Луханино.

— Значит, взяли…

— Почти. На окраине бои еще идут, но основные силы Иванов выбиты.

Мы замолчали. Я задумчиво вертел в руках флягу, в которой плескался коньяк. Сердце сжималось от воспоминаний об Отто, Ведь он хотел сегодня после боя устроить пирушку. Мы планировали вместе с Бруно втроем посидеть по случаю встречи старых друзей, выпить за новые боевые победы. Теперь его нет в живых. Теперь я могу выпить только за упокой его души… Подумал вдруг, что если бы Отто не закрыл наш «тигр» бортом своего танка, то мог бы сейчас сидеть вот так и пить коньяк, но потом понял, что пить ему пришлось бы за упокой моей души… Перед глазами всплыли картины недавнего боя, вспомнилось, как из ствола «тридцатьчетверки» с бортовым номером «303» вырвался сноп дыма… и весь этот недавно пережитый кошмар снова заполнил меня. Я в который раз услышал истошные крики горящего друга, как наяву, увидел его агонию. Перед глазами застыла жуткая картина гибели Отто. Показалось, что даже чувствую запах горелого мяса.

— Что с тобой? — забеспокоился Карл. — Ты бледный стал, как смерть.

Вместо ответа я приник губами к фляге, жадно осушил ее в несколько глотков. Затем глубоко затянулся и прикрыл глаза. Тепло медленно разливалось по телу. На пустой желудок и после всего пережитого алкоголь действовал быстро.

— Где остальные? — спросил я, пытаясь сменить тему и отвлечься от кошмарных воспоминаний.

— Ребята пошли узнавать о горючем и боеприпасах, а я с нашим «тигром» ковырялся да тебя сторожил.

— Зачем?

— Да ты то без сознания был, то в бреду куда-то порывался бежать, догонять кого-то.

— Странно, — я равнодушно пожал плечами.

— Приложился ты хорошенько о люк, когда снаряд долбанул.

— Ты меня перевязал?

— Нет, Херманн. У меня руки грязные, — в доказательство он протянул свои замасленные ладони.

— Что с машиной? — поинтересовался я.

— Чудо, что остались целы, — вздохнул Карл. — Один снаряд все же достал нас. Проводку кое-где перебило, вот и засбоило. Заряд на корпус пошел, а там…

— Ладно, — я отмахнулся, — все равно не пойму ни черта. Но сейчас «тигр» на ходу?

— Теперь в полном порядке, — не без самодовольства ответил механик-водитель. — Спасибо «четыреста восьмой», прикрыла нас.

Произнеся эти слова, он осекся и опасливо покосился на меня.

— Все в порядке, — сухо сказал я.

Ланге достал из кармана комбинезона грязную тряпку и, потупив глаза, принялся усиленно тереть ею руки, хотя, как мне показалось, это было бессмысленной затеей.

Я на него не злился. Все я прекрасно понимал. На войне гибнут тысячи солдат, многие умирают, спасая своих товарищей. К этому привыкаешь. Иначе невозможно жить дальше. Для Карла и остальных членов экипажа Отто Рау был просто еще одним геройским солдатом, пожертвовавшим собственной жизнью ради своих товарищей. Герой, конечно, но один из сотен. Они ему благодарны, но быстро забудут и вспомнят лишь, травя байки с себе подобными о том, как и в какие передряги попадали сами. Но для меня Отто был другом, и его смерть я переживал всем сердцем.

— Не напрягайся, — сказал я Карлу. — Давай лучше выпьем за нашего спасителя.

— Это все, что было, — замялся он, указывая на опустошенную мною флягу. — Если хочешь, я могу поспрашивать у ребят…

— Не надо, — остановил его я. — Дай лучше сигарету еще.

Ланге достал пачку, и мы закурили. Вдали послышалась серия оглушительных взрывов, потом трескотня пулеметов.

— Окраину села зачищают, — сказал Карл. — Русские там за каждый дом насмерть стоят. И не выкурить их никак. Кончится тем, что поступят, как в Черкасском. Ни одного целого дома, и снова ночуй в танке.

— Да, потрепали они нас сегодня, — указал я на «тигра».

— Ты не поверишь, — оживился механик-водитель, — двадцать шесть попаданий! В основном сорок пятый и семьдесят шестой калибр. Кое-где следы от противотанкового ружья, но это так, мелочь. И ведь гусеницы не задело! Там дыра в броне есть, я тебе покажу. Еще сантиметр ниже, и мы бы на том пятачке точно встали. В общем, только благодаря броне мы с тобой живы.

Я кивнул, не став поправлять его, что живы мы только благодаря Отто.

— Да, кстати! — вдруг заржал Ланге. — Самоварчик-то Зигеля тю-тю. И подушка тоже!

— Что? — не понял я.

— Патрон из противотанкового ружья пробил наш забашенный ящик. И трофеи Томаса изничтожил. Самоварчик прошил насквозь. Дыра вот такая! Зигель так матерился, что говном весь чуть не изошел. Мы еле его успокоили, пообещали, что другой найдем.

Если Ланге пытался меня отвлечь от тяжелых мыслей, то делал он это неумело. Мне было не до смеха, и его веселое настроение вызывало раздражение. Вероятно, я бы даже сорвался на него, но подошли остальные члены экипажа.

Шварц с довольным лицом грыз зеленое яблоко, в карманах комбинезона угадывалось еще несколько штук. Херманн бережно нес котелок с едой для меня, а лицо Зигеля выражало крайнюю степень озабоченности. Наверное, он глубоко переживал потерю ценного самовара. Что ж, ему можно только позавидовать. Томас давно уже ко всему происходящему на Восточном фронте относился просто. Убивают — ну и ладно — это же война. Единственное, что его интересовало, так это чтобы на горизонте была цель, в которую нужно попасть. Ну и еще возможность поживиться. Зигель из бедной семьи, видимо, поэтому крохоборство у него в крови. Чего он только не тащил в танк, и сколько раз я с ним по этому поводу ругался, уже не припомнить. Но зато благодаря ему у нас всегда было что пожрать. Дай ему волю — он развел бы в танке курятник и свиноферму.

— Ты как, командир? — участливо спросил Херманн, передавая мне котелок.

— Спасибо, бывало и получше, — ответил я, отстраняя котелок рукой.

Есть совсем не хотелось, и я предложил парням разделить мою порцию, но они и слышать ничего не желали.

— Тебе надо поесть, командир, — пробубнил набитым ртом Шварц.

— Давай, Пауль, не робей, — отозвался Зигель.

— Ладно, — в итоге согласился я и взял котелок.

Херманн протянул мне ложку и ломоть хлеба.

В котелке был густой гороховый суп, по консистенции больше похожий на кашу, с большими кусками мяса. Причем мяса было явно больше, чем супа. Я принялся есть и только тогда понял, насколько голоден.

— Вкусно, — похвалил я. — Откуда такое пиршество?

— Лошадей русских осколками побило, — зевнув, ответил Вилли. — Они при артиллеристах были, а когда молотилка началась, их и пошинковало. Нескольких лошадок ранило, вот кашевары и решили, чтоб добро не пропадало, в котел их. Так что едим сегодня от пуза.

— Что с нашей ротой? — спросил я, облизывая ложку. Шварц протянул мне яблоко, но я отказался. Дизентерии мне только не хватало. Это у Хуберта железный желудок, он, наверное, и патроны переварит, а я не мог этим похвастаться.

— Минус три, — сказал Херманн.

Ясно. Три «тигра» уничтожено врагом и восстановлению не подлежат.

— А с поломками?

— Еще четыре, включая наш.

— Но Карл сказал, что починил, — я недоумевающе посмотрел на механика-водителя, но тот сделал вид, будто его разговор не интересует.

— Так этот болван только сейчас ремонт закончил, — скривил лицо Шварц, — а с позиций его тягачами тащили. Так что в Луханино мы въехали не на коне, а на «ФАМО».

Тащить тяжеленный «тигр» — дело не легкое. Для буксировки обычно использовались восемнадцатитонные полугусеничные тягачи «ФАМО». Ремонтные службы работали не покладая рук, и мы преклонялись перед их стойкостью. Нередки бывали случаи, когда они вытаскивали подбитые машины под вражеским огнем. Многие из этих отчаянных парней погибали, так и не выполнив свою миссию, а экипажи подбитых танков выживали. Нам было проще — между боями мы имели возможность отдохнуть, у нас существовал какой-то досуг, в то время как ремонтники порой работали сутками без сна.

Зигель вдруг посерьезнел и, трагически заломив руки, пропел куплет из песни «Синие драгуны»:

Синие драгуны верхом выезжают

Через ворота, подковами звеня,

И фанфары их сопровождают,

Высоко над холмами звуча[2].

— Прекрати, — оборвал его я. — И без того голова раскалывается.

— Спасибо технической службе, — выплюнул оказавшееся червивым яблоко Шварц. — Три тягача нашего зверя тянули. Два раза трос лопался.

— С «пантерами» из тридцать девятого еще хуже, — сказал Ланге. — Говорил с ребятами из ремонтного взвода. Пятнадцать танков потеряли по техническим причинам. Причем на месте эти проблемы не решить, и их отгонят в тыл. Еще два десятка русские уничтожили. Много танков подорвалось на минах, но это мелкие поломки. Парни сейчас меняют траки.

Я подумал о Бруно Фишере. Пережил ли парень этот бой? Мне захотелось повидаться с ним, ведь они с Отто дружили.

— Да, — вспомнил Херманн, — гауптман Клог интересовался тобой.

— Что ему еще надо?

— Ничего особенного, — улыбнулся Вилли. — Он знает о твоем состоянии. Хотел тебя видеть. Сказал, что ты герой, потому что первым просчитал замаскированную русскую батарею.

— Ну и мы вместе с тобой герои, — хохотнул Ланге.

Чувствовал я себя уже вполне сносно и потому решил отправиться к командиру роты прямо сейчас, не откладывая.

— Где он?

— Там, за тем домом с проваленной крышей, видишь? — показал направление Шварц.

Я кивнул.

— Туда переместился штаб. Там же и санчасть. Загляни к медикам.

— Обойдусь. Вы пока «тигром» займитесь.

Идти было тяжело, меня слегка пошатывало.

В воздухе стоял запах гари, но небо было чистым, дождя вроде не предполагалось. Не хотелось бы по уши в грязи вгрызаться в глубь русских позиций. Хорошо хоть погода пока нам благоприятствовала.

Луханино выглядело паршиво. Может, и не так худо, как Черкасское, но все вокруг говорило о жарких боях. Вокруг валялись трупы убитых. Нашими покойниками занимались похоронные команды, а русские так и оставались валяться в тех местах, где их застала смерть. Глядя на растерзанные тела, меня вновь охватило чувство безысходности.

Еще недавно мы с Отто мило беседовали, а теперь он обугленный кусок мяса. Вряд ли он попал в рай, на этот счет я не питал иллюзий. Всем нам, кто взял в руки оружие, давно уготовлено «тепленькое» местечко в преисподней. Я давно заметил — лучшие люди гибнут в этой войне, тогда как всякая дрянь вроде вчерашнего тупорылого эсэсовца продолжает коптить воздух, отравляя его своим смердящим дыханием.

Ребята из «Дас Рейх» захватили вчера в плен человек двадцать русских. Иваны бились, обороняя позицию, а когда поняли, что уйти не удастся, что их слишком крепко обложили, то приняли решение сдаться. Конечно, плена боятся все, но смерть страшнее, и солдаты вышли с поднятыми руками.

Ничего не могу сказать про ребят из СС, они храбрые бойцы, у них как нигде сильна взаимовыручка, они фактически одна семья. Но они столь же жестоки, сколь и храбры. На многое мы насмотрелись. И на повешенных мирных жителей, якобы партизан, и на изнасилованных женщин, и на трупы маленьких детей. Никогда никого не судил, и не мое это дело, но парни из СС перегибали палку. Сердцем чувствую, что придет им расплата за эти грехи.

Они согнали всех пленных в кучу, насмехались над ними, били, а потом бесцеремонно расстреляли из пулемета. Когда убедились, что все солдаты мертвы, принялись фотографироваться на фоне горы трупов. Особенно веселился высокий эсэсовец с туповатым выражением лица. В этом светловолосом громиле было столько извращенной жестокости, что, наверное, хватило бы на десятерых. Он позировал, наступая на головы убитых, засовывал дуло карабина в мертвые рты.

Мы с Ланге видели все это своими глазами. Стало противно, мы развернулись и ушли. У меня во рту был металлический привкус.

Карл тогда сказал:

— Мне кажется, командир, что это выше всякой мерзости. Ведь те иваны храбро сражались и заслужили, чтобы не быть декорациями на снимках этих придурков.

Я был согласен, но промолчал…

Кругом сновали пехотинцы, в Луханино подтягивались все новые силы. Переходя дорогу, я задумался и едва не попал под колеса «Опель Блица», битком набитого гренадерами. Водитель резко нажал на тормоза, и грузовик с визгом встал передо мной, а солдаты, свесившись из кузова, беззлобно обругали меня.

— Эй, не спи раззява, твою мать! — крикнул один.

— Да эта девчонка дрыхнет на ходу! — подхватил второй, указывая на меня пальцем.

Я не стал их разубеждать, пусть веселятся. Дело в том, что перед началом операции «Цитадель» в целях соблюдения режима секретности было строгое распоряжение нигде не появляться в черной форме танкиста. Мы, в не зависимости от звания и занимаемой должности, ходили в рабочих комбинезонах без знаков отличия. Так что откуда было этим весельчакам знать, что перед ними не простой работяга из ремонтного взвода, а командир «тигра», фельдфебель, удостоенный многих наград.

Лично мне всегда нравилась униформа танкиста. Мы выигрышно выделялись среди остальных родов войск Вермахта: черный цвет формы был одновременно стильным и немарким. Двубортная короткая куртка с розовым кантом на воротнике очень удобна. Длинные, немного зауженные книзу брюки не сковывают движений. Все было продумано до мелочей, чтобы в тесноте танка чувствовать себя свободно. Покрой куртки и эмблема «мертвая голова» в петлицах была взята у германской конницы. На правом рукаве красуется манжетная лента с надписью Grossdeutschland, выполненная зютерлинским письмом.

Нашу форму враги часто путали с черной формой эсэсовцев, рьяно и жестоко доказывающих превосходство арийской расы над остальными. В детали никто не вдавался, и малограмотная часть русских солдат, и страшные бородатые партизаны с танкистами не церемонились. Черный цвет формы и череп в петлицах — этого им было достаточно для моментального вынесения смертного приговора. На снисхождение пленному танкисту рассчитывать не приходилось…

Гауптмана Клога в штабе я не застал, но там мне сказали, что наша рота пока должна заниматься техническим обслуживанием вверенной ей техники и ждать дальнейших распоряжений. А так как к медикам я заходить не собирался, то сразу направился на поиски Бруно Фишера.

По пути наткнулся на двух танкистов из тридцать девятого полка. Они увлеченно ковырялись в двигателе «пантеры». На броне танка не было видно внешних повреждений, он выглядел, словно только сошел с конвейера и тут же проехался по болоту: грязный, запыленный, с огромными комьями глины на гусеницах и опорных катках.

Мы с парнями обменялись приветствиями, и я поинтересовался:

— Что с машиной?

— Проводка к чертям сгорела, — буркнул один.

— Еще на старте, — поддакнул другой.

— А как же вы тут оказались?

— Ленц что-то там подкрутил, мы и помчались своих догонять, — словно оправдываясь, принялся быстро говорить первый. — А танк через пятьсот метров опять заглох. Ленц снова подкрутил, но уже под пулями и схлопотал одну.

В подтверждение слов второй показал перебинтованную левую руку. Бинт был весь измазан в машинном масле, и поэтому в сумерках я не сразу приметил его.

— Так и дотащились. Командир сейчас получает нагоняй. А за что?! Он что, сам «пантеру» должен был толкать?!

— Конечно, не должен, — согласился я.

— Вот и я о том же. Дерьмо!

— Ладно, не буду вам мешать, вы только скажите, где командир «четыреста шестнадцатой»?

— Фишер?

— Да.

— Он в лазарете.

— А что с ним?

— Так, пустяки. Зацепило слегка.

— Спасибо.

Пришлось повернуть обратно и «прогуляться» по разрушенному Луханино. Мирное население нескоро сможет вернуться сюда. Еще один населенный пункт мы разрушили почти до основания, и сотни людей остались без крова.

Мы много повидали беженцев еще в сорок первом. Они снимались с насиженных мест, длинной вереницей пытаясь уйти от войны. Они плелись по ужасным российским дорогам, волоча на себе нехитрый скарб и ревущих детей. Старики постоянно отставали, многим становилось плохо, и они умирали прямо на дорогах в пыли и забвении.

Наши войска победоносно продвигались вперед, и жандармы сгоняли беженцев на обочины, давая зеленый свет колоннам солдат. Я тогда не задумывался над всем этим. Гражданские люди мелькали у меня перед глазами, как части пейзажа, не более. Нам было на все плевать, мы вершили историю, и нам не было никакого дела до этих оборвашек с тюками и телегами.

Только намного позже, когда мы получили от русских хорошего пинка зимой сорок первого, когда словно наткнулись на стену, у многих начали потихоньку работать мозги. Я уже не смотрел на этих людей, как на стадо, мне было даже немного жаль, что так все произошло. Придя сюда, мы считали себя освободителями, а они видели в нас агрессоров. Они дрались с нами, как разъяренные тигры. Но сильнее всего на меня повлиял случай с древней русской старухой. После встречи с ней я что-то начал понимать в этих людях, по-иному смотреть на происходящее.

Никогда не забуду эту дряхлую бабку, приютившую нас в своем убогом жилище. Как-то ночью в лютый мороз мы возвращались из ремонтной мастерской в надежде нагнать полк, и наш T-III заглох по дороге прямо посреди степи. Мы пытались разводить костры под днищем, стараясь прогреть двигатель и при этом рискуя сжечь танк, но тщетно. Машина не желала заводиться, масло попросту замерзло. Ночевать в ледяной жестянке невозможно, мы бы сдохли в ней от холода, а потому бросили танк и потащились к ближайшему селу, обозначенному на нашей карте в трех километрах от дороги. Мы рисковали, конечно, попасть в лапы партизан, которые могли в этой деревне находиться, но все так продрогли, что инстинкт самосохранения одержал победу над разумом. Партизан могло не оказаться, а мороз — крепчал. Как мы дотащились до села, утопая по пояс в снегу, лучше не вспоминать.

По счастью, партизан в селе не было, но и деревня оказалась разрушенной и покинутой. Лишь в одной ветхой, утопающей в снегу хибаре горел слабый огонек. Там жила древняя, как мир, русская бабка, и она приютила нас, словно родных сыновей. Она помогла нам раздеться, натерла каждого жутко пахнувшим самогоном и напоила потом им же. Даже нашла какие-то крохи и покормила нас. А потом мы грелись у печки, закутанные в вонючие тряпки, которыми она нас укрыла.

В углу, как у русских водится, висели старые потрескавшиеся от времени иконы, а на стене напротив — фотографии родных старухи. Я заинтересовался, принялся их разглядывать. На одной совсем пожелтевшей была изображена сидящая на стуле видная женщина лет пятидесяти, а рядом, положив ей руку на плечо, стоял мужчина в костюме старого покроя. Голову мужчины украшали вьющиеся кудри и шикарные усы. По-видимому, это была сама хозяйка хибары с супругом. Ниже висели рядышком три фотографии молодых ребят, одетых в военную русскую форму. Правый нижний угол каждой из них пересекала черная траурная лента.

Наш механик-водитель немного говорил по-русски, изучал его, будучи студентом. Я попросил его узнать, кто запечатлен на фотографиях.

Бабка долго жевала беззубым ртом, щурила старческие слезящиеся глаза, а потом, указывая на каждое изображение грязным сучковатым пальцем, рассказала о своей семье. Механик переводил:

— Это я с мужем моим. Он утонул в речке по осени, когда рыбачили они. Хороший был человек, добрый, дурного слова про него никто не мог сказать. А это сынок наш. Он в Первую мировую погиб.

Старуха вытерла углом платка глаза и продолжила:

— А это внучки мои. После смерти сына и невестки я их выхаживала. И вот выходила, а тут война пришла, значит. Забрали их на фронт. Председатель приходил, бумаги читал. Тот внучок, что постарше был — его призвали, а младшенький добровольцем убег. Потом похоронки на них пришли, погибли ребятушки мои. Вот одна я старая и осталась. Никак боженька меня не заберет к себе. Уж молюсь я ему денно и нощно, ан нет, живу еще.

От этой истории у меня мороз пошел по коже. Я чувствовал смятение в душе. Ведь это благодаря нам на этих фотографиях траурные ленты. Сперва подумал, что ведь не мы убивали ее внуков, мы были лишь частью этой машины. А потом мысль прошибла — а вдруг наша вина в том?! А вдруг на наших руках кровь ее внуков?! Кто знает?! Мы должны быть наипервейшими и заклятыми врагами этой старухи, а она принимает нас, выхаживает. И ведь видно, что не со страху, чего ей бояться? Она за свою долгую и тяжелую жизнь уже свое давно отбоялась.

У меня даже мелькнула мысль, что бабка специально нас заманила к себе, чтобы отравить или опоить и сдать потом партизанам. Я приказал экипажу держать ухо востро, назначил дежурства. Всю ночь сжимал в руках свой пистолет, глаз почти не сомкнул, несмотря на усталость. Все время прислушивался к завыванию ветра на улице, пытаясь уловить подозрительные шорохи и вовремя среагировать. Мне мерещились бородатые физиономии партизан в окне. Казалось, что кто-то скрипит половицами на чердаке, глухо кашляет. Лишь под утро я забылся тяжелым сном.

Ребята меня с трудом растолкали. За окошком ярко светило морозное солнце, снег слепил глаза. В печке умиротворенно потрескивали дрова, а на крюке висел котелок, в котором булькала закипавшая вода. Все было, как прежде. Бабка вышла из сеней, неся пучок каких-то душистых трав.

На вопрос, что это, ответила:

— Травки разные полезные, сейчас чай будем пить.

Еды у нее в доме больше не было, и мы ограничились душистым обжигающим напитком.

Когда собирались уходить, она долго копалась в углу, выудила кое-какие теплые вещи и отдала нам. Я решительно ничего не понимал. Ведь старуха должна люто ненавидеть нас! Она должна мечтать лицезреть нас в аду, варящимися в огненных котлах, но вместо этого поит чаем и дает теплые вещи. Мой мозг отказывался найти разумное объяснение ее поступкам. Старуха хоть и была древней, на умалишенную совсем не походила. Когда мы прощались, я не вытерпел и через механика-водителя спросил у нее о странном поведении, просто не мог удержаться. Ее слова я помню до сих пор.

— Жалко мне вас, сынков.

— Но ведь мы воюем с вашими мужьями, сыновьями и внуками! — поражался я.

— Войну-то начинают те, кто наверху сидит, все поделить чего-то не могут, а умирать другим приходится, простым людям. Вы все мне сынки. Всех вас жалко.

Старуха не смотрела на расовую принадлежность, на чистоту крови. Ей было жаль всех, кто волей или неволей очутился на этой войне. Ей было все равно, кто ты, она сострадала всем. Я был удивлен и только спустя некоторое время осознал, что в ней, в этой дряхлой русской старухе, заключалась настоящая великая мудрость — то, чему учит нас Бог, и то, что мы так старательно пытаемся растерять, от чего так старательно пытаемся избавиться, — милосердие для каждого.

И теперь я по-другому смотрел на эти выгоревшие и разбомбленные дома, каждый раз вспоминая ту бабку…

Я заглянул в походный лазарет, но Фишера там не оказалось. Санитары в белых окровавленных халатах суетились, не успевая оказать помощь всем нуждающимся. В палатке было полно раненых, они стонали, кричали. На хирургическом столе лежал несчастный, которого крепко держали два дюжих санитара, пока хирург, ловко и деловито орудуя пилой, отпиливал ему ногу в районе колена. Раненый бился в истерике, во рту его была зажата короткая палка, в которую парень впился зубами. Меня замутило, и я пулей вылетел из палатки.

Правильно я поступил, что не послушался Шварца. Мне с моими смешными проблемами тут делать нечего.

ГЛАВА 9

Бруно я нашел неподалеку от лазарета. Он сидел, отрешенно глядя на закат. Голова его тоже была перебинтована, но повязка сделана туго и аккуратно. Конечно, в отличие от меня, ему повязку накладывал опытный, поднаторевший в этих делах санитар, а не старина Херманн.

Я подошел к нему, но он меня даже не заметил. Я уже привык к таким затуманенным глазам, которые смотрят сквозь тебя невидящим взглядом. Так смотрели многие, прошедшие сквозь ад тяжелого боя.

— Привет, — сказал я, разглядывая парня сверху вниз.

Бруно вместо приветствия молча кивнул. Я присел рядом.

— Как ты?

Фишер флегматично пожал плечами.

— Закуришь? — я пытался разговорить его, но Бруно лишь отрицательно мотнул головой в ответ.

— Ты все знаешь, да? — спросил я.

— Знаю, — голос у него был тихим, едва слышным и хриплым.

— Я просил его не лезть на рожон, — словно оправдываясь, сказал я.

Бруно снова кивнул.

— Как тебя ранило? — я решил сменить тему разговора.

— Пуля черканула. Из башенки высунулся, и меня зацепило. Не сильно, — Бруно потрогал повязку, — но крови много было. А у тебя что?

— Стыдно сказать, — замялся я, — башкой треснулся.

— Твоя повязка больше на тюрбан смахивает, — он впервые слегка улыбнулся.

— Это мои заботливые парни оказали первую медицинскую помощь. Поможешь мне ее снять? А то я в ней выгляжу как последний болван.

— Да, конечно.

Фишер понемногу начинал приходить в себя, и это хорошо. Не надо ему сейчас быть одному, ему надо выговориться, иначе в следующем сражении он может чего-нибудь напортачить. Даже опытные солдаты после такого стресса начинали в бою лезть на рожон. Я не исключение, а что тогда говорить об этом молодом парне.

— Посмотри, что там у меня, — попросил я, когда Бруно размотал грязный бинт.

— Ссадина и кровь запекшаяся. Жить будешь.

— Это обнадеживает.

— Как он погиб? — неожиданно спросил Бруно.

Об этом мне говорить не хотелось, я попытался отвертеться:

— Знаешь, мы на войне, тут постоянно гибнут люди. Ты сегодня потерял друга, и я тоже. Но это не значит, что мы должны сопли распускать. В моей роте три «тигра» сгорело. А я этих ребят хорошо знал и уважал. За каждого готов был поручиться. Всех не оплачешь.

— И все же? — настаивал Бруно.

Я отнекивался, но Фишер продолжал пытать меня расспросами, теребить душу, и в итоге я махнул рукой:

— Черт с тобой, слушай! Я попал в глубокую задницу и понял это слишком поздно. А Отто ринулся меня спасать. Одного в толк не могу взять — ведь он опытный танкист, видел же, что тоже лезет в ловушку. Что теперь говорить… Его «тридцатьчетверка» в упор…

Не стал я ему рассказывать, что запомнил номер того танка и никогда эти три цифры не забуду. Не сказал, как жажду поквитаться. Меня охватила злость и на русского танкиста, уничтожившего Отто, и на Бруно, заставившего в который раз вспомнить ужасную картину гибели друга.

— Буду мстить, — сквозь зубы процедил Фишер, словно прочитав мои мысли. Глаза его сузились, вспыхнули ненавистью.

Перехватив его взгляд, я вздрогнул, но Бруно ничего не заметил, слишком погружен был в свою злобу. В моей душе сейчас тоже все кипело и клокотало, но я не мог дать волю эмоциям, позволить им вылиться наружу. Парень еще слишком слаб, он подвластен порыву, его психика расшатана. Ему нужно научиться быть хладнокровным, иначе не выживет:

— Ты не мстить должен, а воевать, причем воевать хорошо. Месть разжигает эмоции, человек не способен собой управлять. Понимаешь?

Бруно посмотрел на меня, как на ребенка, говорящего глупости.

— Ладно, не буду тебе морали читать, сам все потом поймешь. Если выживешь. — Последнюю фразу я постарался произнести как можно более резко и цинично. И добился-таки результата. Бруно смотрел теперь на меня с вызовом.

— А что? — я словно не понял выражения его лица. — Ты же, наверное, в следующем бою за русскими танками гоняться начнешь. Вот тебя и накроют. Заманят в ловушку, как меня сегодня, и порвут на части.

— Я… — начал было возмущаться Бруно, но вдруг осекся и сник. Он понял, что я прав и знаю, какие мысли одолевают его.

— Ты теперь осторожным должен быть, — продолжил я. — У тебя есть преимущество — твой бронированный танк. И силу свою надо использовать с умом. Русские видят, что мы их с большого расстояния бьем, и ищут другие способы вывести нас из игры. Иваны быстро учатся на своих ошибках. Они знают слабые места наших машин. Но ты-то их тоже знаешь, поэтому продумывай каждое движение, не подставляйся.

Я замолчал, давая ему возможность переварить сказанное, а затем сменил тему разговора:

— Кстати, как твой экипаж?

— Нормальные ребята, — пожал плечами Фишер. — Один моложе меня, только что из-за парты. А трое других уже год как воюют.

— Вот видишь, — похлопал я его по плечу. — Значит, опытные парни. Ты у них спроси, как мы раньше с русскими бились.

— А что?

— Да ничего. Я когда в первый раз Т-34 увидел, думал — все, переломят они нам хребет! Так что спроси, не стесняйся. Они тебе расскажут.

В сорок первом, в начале Восточной кампании, мы ощущали сладкий вкус победы. Мы думали, что вот она, Москва, совсем рядом. Войдем маршем в их столицу, а русские сами лапки кверху поднимут. Но мы ошиблись. Иваны не собирались выбрасывать белый флаг и выползать к нам на карачках, они дрались люто и яростно.

Много мы натерпелись тогда от «тридцатьчетверок». Быстрая, маневренная машина. Проходимость по чертовому русскому бездорожью великолепная. Корпус обтекаемый, лобовая броня — сорок миллиметров. Калибр пушки семьдесят шесть миллиметров против наших тридцати семи. Двигатель у Т-34 — пятьсот лошадей, и запас хода почти вдвое больше нашего.

Сейчас, в сорок третьем, может показаться странным, но мы их жутко тогда боялись. Это сегодня мы имеем наисовременнейшую технику, какой нет у русских, — «тигры», «пантеры». А тогда ставка была на блицкриг, как в Польше, где за месяц всех причесали. Думали взять нахрапом. Кто же знал, что русские медведи такие упертые и сообразительные. Недооценили мы тогда врага.

— А ты женат? — ни с того ни с сего вдруг спросил Бруно.

— Да, — ответил я после некоторой заминки. — Правда, и сам об этом уже забывать начал. А что?

— Просто Отто ведь тоже был женат, а теперь… — Фишер запнулся, голос его дрогнул, — теперь она вдова.

— Женой солдата нелегко быть, — вздохнул я. — Свою супругу я не видел с сорокового года.

— Ни разу?!

— Не получалось как-то, — я замолчал, погрузившись в воспоминания.

У меня было две возможности увидеть семью. В первый раз мне полагался небольшой отпуск после ранения, но я твердо решил им не воспользоваться. Во-первых, я чувствовал себя калекой. Шрамы не до конца затянулись, я прихрамывал и не хотел, чтобы моя жена, мать, и маленький сын видели меня таким. Убогий и потрепанный войной — таким я себя ощущал. К тому же я втянулся в тяжелую жизнь и знал от друзей, что возвращение на фронт после отпуска сильно ломает и травмирует даже крепкие души. Тешил себя надеждой, что война скоро закончится, и я смогу вернуться домой насовсем. Наивно полагал, что могу внести серьезную лепту в ускорение нашей победы, рвался к своим сослуживцам поближе к линии фронта. Мы все были одержимы идеей быстрой победы, жертвовали всем ради нее.

Во второй раз я получил отпуск уже после переподготовки и твердо решил поехать. Я слишком устал на фронте. Казалось, как только приеду домой, обниму жену и сына, увижу мать, то все ужасы войны, которые последнее время стояли у меня перед глазами, все мои внутренние демоны вмиг исчезнут, растворятся.

Получив отпускные документы и паек, я на попутке ехал к вокзалу, рисовал себе радужные картины, смаковал их. Блаженная улыбка не сходила с моего лица, я радовался удаляющемуся гулу взрывов.

У меня в ранце бережно хранилась форменная фуражка, я ее ни разу не надевал, вместо нее носил затасканную, провонявшую потом и выгоревшую пилотку. А тут ее достал, водрузил на голову. Мне казалось, что так я выгляжу солидно. Мне было плевать, что новенькая фуражка мало подходит к моему застиранному поношенному мундиру.

Три недели отпуска! Я рассчитывал, что десять дней уйдет на дорогу туда и обратно, а остальное время посвящу семье. Три долгих года я не видел своих. Это все равно, что целую вечность. Жена писала мне часто и присылала фотографии, но это не то. Что мне до куска картона, когда я вот-вот смогу обнять ее, ощутить тепло ее тела, вдыхать ее запахи, такие родные и такие забытые!

Все пошло наперекосяк с самого начала. Два дня я проторчал на вокзале. Поезда шли крайне нерегулярно и раньше, но именно в этот момент русские дважды бомбили железнодорожный узел, устраивая дикие налеты. Людей не хватало, и мне приходилось тушить вагоны, оттаскивать раненых, заниматься погрузкой-разгрузкой боеприпасов.

Во время второй бомбардировки бомба попала в здание вокзала. Я как раз стоял у окна. Трещали стекла, падали с хрустом потолочные перекрытия, меня взрывной волной выбросило на улицу. Я растянулся на дороге, обхватив руками голову и молясь о возможности хотя бы добраться до дома, а там уж и помирать можно. К счастью, сам не пострадал, но моя фуражка… Мало того что она вся была в грязи, ее осколок прошил насквозь. Как он не пробил мне череп, для меня осталось загадкой. Кляня русских последними словами, я выкинул фуражку и напялил свою боевую пилотку.

Когда наконец подали поезд, радости моей не было предела. Единственным развлечением в пути были сон и игра в карты. Поскольку я не являлся хорошим игроком, а отпускники-пехотинцы оказались поднаторевшими в этом деле ребятами, почти половину жалованья я проиграл им в первые же дни. Кормили нас на убой, и я, если не играл в карты, валялся на полке, отсыпаясь.

Я наблюдал в окно, как менялся пейзаж за окном, становясь менее диким и более европейским, ухоженным. Сердце мое пело. Наша компания постепенно редела, ребята пересаживались на другие поезда, все стремились скорее попасть домой. Семье об отпуске я не писал, рассчитывая устроить сюрприз. Как потом выяснилось, поступил правильно.

Поздно вечером пятого дня на одной из станций, уже на территории Германии, наш поезд надолго задержали. У вагонов стояли жандармы, никого не выпускали. Мы начали волноваться, решили поинтересоваться, что случилось. Я высунулся из окна и обратился к офицеру, пытаясь узнать о причине задержки, но тот не удостоил меня ответом. Лишь глянул на меня, как на дохлую мышь. Награды на моей груди не произвели на него никакого впечатления. Тыловая крыса!

Тревожное чувство охватывало нас. Мы видели, что все вагоны проверяются и некоторых солдат высаживают с поезда вместе с вещами.

— Вот и погуляли, — стукнув по столу, прорычал пехотинец в звании унтер-офицера. — Я третий раз в отпуск собираюсь и никак не могу доехать! Меня снимают и отправляют обратно на эту бойню!

Тревожное настроение передалось всем, солдаты притихли. Стук каблуков в тамбуре громким эхом разлетелся по вагону. Щуплый обер-лейтенант, сощурив холодные близорукие глаза, проверял документы, освещая фонариком солдатские книжки и лица бойцов. За его спиной высились два дюжих жандарма с МП-40 наперевес. В нашем вагоне ехало много раненых, отправленных на поправку, но и им не было поблажек.

— Куда следуете? — сухим бесцветным голосом вопрошал обер-лейтенант у солдат, хотя место прибытия было указано в документах. Жандарм дотошно проверял каждую бумажку, а у некоторых бедолаг осматривал места ранений, интересовался, как они их получили.

Когда он козырял и резюмировал «можете следовать!», по вагону разносился вздох облегчения, но если он резко говорил «на выход!», слышались стоны и проклятия. Одного рядового с перевязанной по локоть левой рукой вытянули из вагона чуть ли не за шкирку. Парень, заикаясь, указывал на руку, на сопроводительные документы из госпиталя, но жандарм только больше вскипал:

— Германия воюет, а вы прохлаждаться едете?! — шипел на бедолагу обер-лейтенант, будто эта несправедливость затрагивала его лично, хотя сам, гнида, преспокойно околачивался в глубоком тылу: — К сиське прижаться? На выход!

Унтера, который никак не мог доехать до дома, жандармы, не обращая внимания на мольбы и причитания, тоже выпихнули из вагона.

Когда процессия добралась до меня, спина моя была мокрой от пота. Передавая этой гниде документы, я изо всех сил старался, чтобы он не заметил, как у меня дрожат пальцы. Но ему на это было наплевать, он всякого навидался.

Обер-лейтенант задал мне вопрос о цели поездки. Я ответил. Он чертовски медленно водил глазами по документам, шевелил губами, читая. Мне жутко хотелось съездить ему по морде, но я знал, что последует. Трибунал. Штрафная рота мне будет обеспечена. Жандарм тянул время, наслаждаясь предоставленной властью. Он упивался своим положением, прекрасно сознавая, что, дай нам волю, его бы растерзали на куски, но сейчас никто не осмелится даже пальцем его тронуть.

— На выход! — протянул мне документы жандарм.

— Может, вы все-таки объясните ситуацию, герр обер-лейтенант? — спросил я, понимая, что зря я все это начал, но остановиться не мог.

Он холодно полоснул меня презрительным взглядом, направил луч света прямо в лицо, а потом перевел его на мои награды. Мне показалось, что прошла вечность, пока он соизволил ответить.

— Вам, — он произнес «вам» с таким выражением, будто собирался плюнуть, — я отвечу. Мой кузен тоже служит в танковых войсках, он воюет во Франции. Я уважаю этот род войск, но он, в отличие от вас, — еще один «плевок», — сейчас на фронте…

Я едва сдержался от ремарки, что Франция — курорт по сравнению с Восточным фронтом, но предательская ухмылка все равно выдала меня. И жандарм понял без слов, глаза его сузились еще больше:

— Так вот, довожу до вас, что пришло распоряжение об отмене отпусков, оно также касается легкораненых и идущих на поправку военнослужащих. Все обязаны в кратчайшие сроки вернуться в свои воинские части. Неисполнение — трибунал. Ясно?

С этими словами он швырнул мне документы, с чувством выполненного долга развернулся на каблуках и направился продолжать свою «нелегкую» работу. Слезы наворачивались у меня на глаза. Но ничего нельзя было поделать.

Обратно я добрался за трое суток. Поезда на восток шли гораздо быстрее, чем на запад. Нас гнали на фронт, во всех сводках сообщалось, что Германия ведет победоносные наступательные бои, хотя ясно было каждому — иваны в очередной раз надрали нам задницу, и мы едем затыкать дыры. Гостинцы, пайки, кое-что из личных вещей мы обменяли на шнапс, и все время путешествия обратно на фронт я пил, не приходя в сознание. До конца войны я не подумаю больше поехать домой. Только когда все это кончится, не раньше.

— Да и тебе я не советую ехать в отпуск, — сказал я Бруно. — Откажись, если дадут возможность съездить домой. Потом раны на сердце вот такие будут, — я растопырил пальцы. — У тебя-то жена есть?

— Нет, — поджал губы Фишер.

— А девушка? — поинтересовался я. — Ждет тебя кто-нибудь дома?

— Ждут. Родители, — скупо сообщил он.

— Ты девственник? — я улыбнулся.

Лицо Бруно вдруг сделалось злым, покрылось бурыми пятнами, он весь как-то напрягся, и я пожалел, что задал этот бестактный вопрос.

— Нет, — выдавил он после короткого молчания. Я заметил, что слова ему дались с трудом: — Я не девственник. У меня была любовь. До войны. Но теперь все в прошлом.

— Ладно, извини, не будем продолжать эту тему, — сказал я мягко.

Мне стало неловко. Фишер только сегодня потерял друга, наставника, а тут я еще своими расспросами разбередил его душу.

— Все нормально, — попробовал улыбнуться Бруно, но улыбка получилась больше похожей на оскал. — Просто… Просто она меня предала.

«Обычное дело, — подумал я, — через безумную мальчишескую влюбленность всякий проходит. И почти всегда объект любви не стоит этих чувств. Красотка либо в итоге грубо отвергает влюбленного, нанося ему глубочайшую рану, либо, если поумнее и поопытнее, играется с его чувствами. Так что все нормально — школа жизни».

— Ее звали Эрика. Эрика Блюмляйн, — произнес он так, будто ему противно выговаривать это имя.

— Ух, ты! — не удержался я. — Прямо как в песне[3]… Вот совпадение!

— Да, я тоже сначала удивлялся, — грустно буркнул Фишер. — А потом умилялся, ведь это было так символично. А сейчас меня просто тошнит. Тем больнее мне, что марш этот звучит на каждом шагу…

— И что, она тебя бросила? Изменила? — я готовился выслушать очередную сопливую историю.

— Мы с ней познакомились совершенно случайно в кафе…

Фишер, судя по всему, намеревался поведать мне историю с Эрикой с самого начала. Ну, что ж, я надеялся, что это отвлечет его от войны — парень должен был в конце концов выговориться.

— Я туда часто захаживал с друзьями, — продолжал Бруно, — но никогда ее раньше не видел. Она сидела с подругами у окошка и смеялась. У нее был такой заразительный смех… В знакомствах с девушками я всегда был не очень силен, но тут помог мой приятель, весельчак и ловелас. Он быстро подсел к ним, и не прошло пяти минут, как мы всей компанией оказались за одним столом. Я всегда очень стеснялся девчонок, тушевался и обычно не мог и слова вымолвить. А в присутствии Эрики впервые не чувствовал себя полным болваном, мне было легко и весело. Я даже пару раз удачно пошутил, а она смеялась. У нее были великолепные ровные белые зубы.

Стоит ли говорить, что мы подружились. У нас было много общего — нам нравились одни и те же книги, фильмы, музыка. Мы вместе проводили много времени, и нам ни секунды не было скучно. До этого я и не думал, что с девушкой может быть так интересно общаться. Иногда даже бывало, что мы произносили какую-нибудь фразу одновременно, не сговариваясь, или же вместе высказывали одну и ту же мысль.

Оказалось, что она с семьей переехала в наш город недавно. Вернее, с матерью, отец их то ли бросил, то ли ее мать сама от него ушла, не знаю. Вдаваться в подробности их жизни мне не позволяло воспитание, а она сама не рассказывала. Мать Эрики произвела на меня самое благоприятное впечатление. Моложавая светловолосая женщина, она сразу отнеслась ко мне по-доброму. Не знаю, как там отец, его фото у них в доме не было, но мать с Эрикой были очень похожи. Мать преподавала в школе физику, Эрика работала на фабрике, они обе были благонадежными женщинами.

— Хм, — удивился я, но Фишер этого не заметил. Слово «благонадежные» меня несколько покоробило. К тому же Бруно сделал на нем акцент, произнес его с каким-то тщедушным надрывом. Для меня лично понятие «женщина плюс благонадежность» ничего не значило и являлось пустым звуком. Мне больше по душе была градация: «женщина — нравится» либо «женщина — не нравится». Второе понятие, как водится среди большинства мужчин, корректировалось количеством влитого внутрь спиртного, и по мере заполнения организма алкоголем постепенно переходило в первое.

Бруно продолжил:

— Мои родители тоже благосклонно смотрели на мою Эрику. Ну а друзья, так те просто откровенно завидовали. Мне приходилось быть настороже, чтобы никто не смог ее у меня отнять. Я ревниво замечал заинтересованные взгляды парней в сторону Эрики, а один раз даже подрался. Битву я проиграл, мне расквасили нос, но зато она восприняла это как мою победу и называла меня не иначе, как «мой рыцарь». Представляешь?

— Да, — механически ответил я. Мне уже начинала наскучивать вся эта любовная тягомотина, и я почти в открытую зевал. Благо, увлеченный рассказом Фишер не обращал на это никакого внимания:

— Со временем я стал подумывать о женитьбе. Все шло как-то само собой, плавно, без изъянов и всяких перипетий. Чем дольше мы общались, тем теснее становились наши отношения. Мне раньше казалось, что все бывает наоборот, люди наскучивают друг другу, и все такое. Я не мог поверить своему счастью. Среди миллионов людей найти ту единственную и неповторимую половинку! Многие ради того, что у меня уже было, продали бы душу дьяволу не задумываясь.

Наши матери с радостью восприняли тот факт, что мы решили пожениться. К тому времени меня всецело захлестнули идеи национал-социализма, я ходил на собрания и намеревался сделать карьеру в партии. Но чтобы стать полноправным гражданином, мне по статусу необходимо было иметь жену. Ты понимаешь, Пауль, все сходилось к одному! И карьера, и чувства. Я знал, что у многих присутствует что-то одно — кто-то женится на деньгах и славе, а некоторые предпочитают жить с любимыми, но в бедности. А моя карта разыгрывалась удачно. Ко всему прочему, Эрика была беременна. Она носила под сердцем моего ребенка.

Глаза Бруно горели огнем, он стал говорить очень эмоционально. Мне показалось, что эту историю он рассказывает мне первому, и даже погибший Отто Рау не знал столько о его любовных переживаниях. Уже стемнело, меня клонило в сон, и я с нетерпением ждал, когда Бруно дойдет наконец до той части рассказа, где она наставит ему рога, и я, немного «попереживав» за него и посочувствовав, сказав что-то типа «все бабы такие», пойду со спокойной душой к своему экипажу.

— Мы с Эрикой пошли регистрировать наш брак. Выбрали день, я надел новый костюм, а Эрика — красивое платье. Настроение у меня было чудесное: лето, кругом цветы, и мы идем, держась за руки. Отстояли небольшую очередь, подали документы, и тут… выяснилось ужасное!

Последнюю фразу Бруно воскликнул так громко, что я даже вздрогнул от неожиданности.

— Что?

— Ты не поверишь, Пауль, как я был обманут! Это просто не укладывалось в моей голове! Она!…

— Да что «она»? — раздраженно переспросил я.

— Выяснилось, — Фишер сглотнул и понизил голос до шепота, — что она… еврейка…

— И?

— Вернее, на четверть еврейка, да только разницы никакой. Ее отец был наполовину евреем. И хотя мать с ним развелась, его грязная кровь текла в ее венах!

— Постой, — прервал я его, — ведь такие браки регистрируют.

— Да! — зло огрызнулся Бруно. — Но на это нужно разрешение.

— Взял бы тогда разрешение, тоже мне помеха! Оформил бумаги и вперед — счастливое отцовство и прочие семейные прелести.

— Ты разве не понял?! — зашипел Бруно, лицо его исказилось болью. — Эта мерзота умолчала о своем жиде-отце, пользуясь моей беспечностью!

— Она обманывала тебя? Говорила, что он — чистокровный немец?

— Она ничего не говорила! Вообще ничего!

— А ты спрашивал?

— Нет! Я думал, что ей больно рассказывать о разводе отца с матерью, и потому не спрашивал о нем. Ты пойми, Пауль, я вырос в интеллигентной семье, мое воспитание не позволяло задавать ей лишних вопросов. Но она сразу должна была предупредить. Получается, что она только прикидывалась благонадежной! Я не мог поверить, что она так со мной поступила. Как мог я после этого смотреть в глаза моим родителям, друзьям, наставникам? Как?!

— Но ты же ее любил, — я никак не мог уловить его логики и по легкомыслию пытался разобраться, где в этой ситуации «ужас».

— Пауль, ты же понимаешь, я не мог сочетаться браком с жидовкой. Это противоречит всему, во что мы верим!

— Так она же только на четверть еврейка, ваши дети по закону считались бы немцами по крови, — начал я, но Бруно не дал мне закончить.

— Не бывает жида на четверть, Пауль! — он заходился все больше. — Если есть хоть капля жидовской крови, это уже — животное в образе человека. Я ей так и сказал! Она валялась у меня в ногах, умоляла, но я был непреклонен. Мать ее приползала, что-то бурчала, но я и ее выгнал. Все было кончено, мосты сожжены. Она испоганила мою жизнь. Это же слизь на поверхности земли! Я до сих пор не могу себе простить, что прикасался к жидовской мерзости, признавался в любви жидовке!

Он замолчал, нервно потирая вспотевшие ладони, и я спросил его:

— А как же ребенок?

Бруно перестал теребить руки и повернулся, непонимающе глядя на меня:

— Какой ребенок?

— Ты же сам сказал, что она была беременна, — напомнил я. — Ребенок с ней остался?

— Ты издеваешься? — глаза Бруно округлились, он пристально смотрел на меня не мигая. — Чтобы я позволил родиться выблядку, называющему меня отцом?!

— Не понимаю, — честно признался я.

Бруно зло усмехнулся, ноздри его раздулись, глаза стали стеклянными, а на скулах заходили желваки:

— Я отпинал ее раздутое жидовское пузо так, что она впредь никогда больше не сможет плодить этих червей.

Я не мог поверить в то, что только что услышал. Сонливости моей как не бывало. Передо мной сидел вроде бы вполне нормальный немецкий парень, образованный, без видимых изъянов, даже симпатичный. Но то, что извергал его рот, было немыслимо.

Он умолк, а я сидел и не знал, как себя вести. До этого момента мне казалось, что меня уже удивить чем-то сложно, повидал я в жизни много, но оказалось — нет. По спине бежали мурашки, настолько дикой была исповедь этого сосунка. Не знаю, что бы я ему сказал, если бы на выручку не пришел Томас Зигель. Вернее, не пришел, а прибежал, весь запыхавшийся. Он остановился передо мной, перевел дух, и выпалил:

— Еле нашел тебя, Пауль. Командир роты всех собирает.

Я поднялся, посмотрел на Бруно. Он уже успокоился и раскуривал сигарету. Меня, напротив, всего колотило.

Ничего не сказав ему, я пошел за Зигелем.

ГЛАВА 10

Пока мы шли к дому, где ротный собрал командиров танков, Томас настоятельно рекомендовал быть осторожнее и сетовал:

— Не нарваться бы на пулю.

— Так иванов всех выдавили отсюда, — ответил я, не понимая его переживаний. — Да и гренадеры прошлись по селу, зачистили все.

— Пройти-то прошлись, повытаскивали из щелей, кто сбежать не успел. Только они же, как тараканы. До конца не вытравишь. Вон на северной стороне Луханино час назад двух наших парней подстрелили.

— Как?! — изумился я.

— А недобиток какой-то в кустах прятался. Его бы и не нашел никто, если б он сам стрельбу не открыл.

Я невольно покосился на развалины, дымящиеся избы с вывороченными рамами и вынужден был согласиться с Томасом. Несмотря на то что село заполонено нашими солдатами, нор, где может сейчас сидеть затаившийся иван, здесь предостаточно.

Мы прошли между разрушенными домами по изрытой воронками дороге мимо разбитого зенитного орудия. Пушка стояла, задрав ствол вертикально вверх, а вокруг нее валялись убитые русские солдаты. Один из них до сих пор крепко сжимал в окоченевших руках снаряд. Иваны оставались тут до конца, пока не погибли. Я в очередной раз подивился тому, с каким упрямым врагом нам приходится драться.

Зигель указал на избу, где находился командир роты, а сам отправился обратно к «тигру». У избы стоял «Фольксваген» Клога, за рулем скучал водитель.

— Как настроение у старика? — поинтересовался я.

Водитель руками сделал жест, означающий «лучше не спрашивай» и «гауптман Клог зол, как тысяча чертей».

— Понятно.

«А с чего ему быть веселым?» — подумалось мне. Мы теряем драгоценное время, топчемся на этом участке уже вторые сутки, а результата как не было, так и нет. Наша основная цель — взятие Обояни — до сих пор остается недосягаемой. Русские вгрызаются в землю и не уступают без кровопролитного боя ни единого метра. Захват каждой захудалой деревеньки, коих тут во множестве, любой траншеи — дается нам тяжело. Три «тигра» утрачены безвозвратно, а это для нашей роты серьезная потеря, ибо, как показала практика, — «пантерами» улучшить результативность на южном фасе Курской дуги особо не удалось.

Естественно, вся ответственность ложится на командиров рот, которым приходится на месте принимать решения и подстраиваться под конкретную ситуацию. А это тяжелая доля. Инициатива поощряется, любой командир может действовать в соответствии с обстановкой. Но в случае провала операции наказание не заставит себя ждать.

Гауптман Клог был прирожденным стратегом. Мы его глубоко уважали, но немного побаивались. По характеру он был прям, как шпала, и не лебезил перед начальством, в чем я не раз убеждался. Если ему что-то не нравилось в плане, он до хрипоты отстаивал свою точку зрения. Чувствуя хоть малейший изъян в операции, выискивал его и пытался найти альтернативные решения. Клог почти всегда оказывался прав, и за это ему многое прощалось. Может, потому и не любили его наверху и всячески зажимали с продвижением по службе. Гауптману это и не нужно. Он на своем месте и чувствует себя со своей ротой как рыба в воде. Он не прячется за подчиненных, всегда рядом и готов подсказать верное решение. Он сам отважен и требует того же от нас. Гауптман не жалел для своих бойцов ни наград, ни тумаков. За глаза мы называем его стариком.

Я вошел в избу и отдал честь. Окна в избе были тщательно завешены, чтобы русские не заметили огней. Тут было накурено, на столе лежала карта, в углу за рацией склонился радист. Командиры «тигров» уже собрались. Гауптман Клог — невысокий, узкоплечий седой мужчина лет сорока, хотя измучен был не меньше других, даже в замасленном комбинезоне выглядел статно, в отличие от расхристанных подчиненных. Любому несведущему человеку было бы очевидно, кто здесь главный. Когда я вошел, гауптман распекал командиров подбитых машин.

— Для чего у вас глаза, унтер-офицер? — сверлил он взглядом одного из командиров. — Вы отдаете своим подчиненным приказ двигаться вперед, когда на карте ясно обозначено минное поле!

Виновный стоял по стойке «смирно», не мигал и, судя по его виду, старался не дышать. Лицо у него было пунцовым, как у молоденькой девушки, которой рассказали скабрезный анекдот.

— И вы, дурная голова, застреваете там, ставя под удар не только свою машину, но и ремонтный взвод, который, пытаясь вытащить вас оттуда, теряет технику. Я вас спрашиваю!

Командир продолжал молча изображать статую, прекрасно сознавая, что оправдываться бесполезно.

— Мне плевать, как вы оттуда вытянете свой танк, даю вам два часа! Можете хоть русских попросить, благо они недалеко ушли и с радостью вам помогут, болван вы этакий! Выполнять немедленно!

Командир так резко дернулся с места, что, проходя к двери, задел меня плечом. Клог проводил его долгим взглядом и остановился на моей персоне. Я весь внутренне сжался, ожидая расправы, но ее, к счастью, не последовало.

— А, Беккерт, — произнес он уже совсем другим тоном. — Мне доложили, что вы ранены.

— Со мной все в порядке, герр гауптман, — отрапортовал я.

— Хорошо. Всем бы вам, — он оглядел командиров, — равняться на этого парня. Он еще во вчерашнем бою себя проявил, пока вы все топтались на месте. Одним танком разогнал противника, грамотно просчитал ситуацию и вырвался вперед, посеяв сумятицу в рядах врага.

Все было не совсем так, и я действовал скорее из-за безвыходности положения, но не стал разубеждать командира.

— И в сражении за Луханино фельдфебель Беккерт сумел вычислить и уничтожить отлично замаскированную вражескую артиллерийскую батарею. Правда, не обошлось без потерь, но в целом это обстоятельство дало возможность прорвать на фланге оборону — и глубоко проникнуть в тыл к русским.

— Герр лейтенант, — обратился гауптман к командиру моего взвода Дитриху Золлену, — подготовьте документы к награждению фельдфебеля Беккерта.

— Слушаюсь! — отчеканил Дитрих.

— Ну а теперь о насущном, — Клог уперся ладонями в стол. — Возможно, нам предстоит трудная ночь.

Он жестом пригласил нас к карте, взял в руки карандаш и указал на деревню Луханино.

— Мы, господа, тут, — сообщил он нам, будто мы сами этого не знали, — что есть прискорбный факт. Через час с небольшим окончательно стемнеет, и о дальнейшем продвижении не может быть и речи. А согласно генеральному плану, мы должны в данный момент находиться вот туг.

Острие карандаша Клога сместилось достаточно далеко от Луханино. Я прикинул расстояние и мысленно присвистнул. Это примерно в два с половиной раза больше, чем мы прошли за двое суток. Гауптман провел на карте жирную черту, сломав грифель. Он отбросил карандаш в сторону и посмотрел на нас выжидающе. Мы молчали.

— Нет сомнений, что русские попытаются отбить Луханино, заставить нас увязнуть тут в боях за незначительные со стратегической точки зрения пункты, отвлекая силы от удара по решающим целям. Возможна попытка контратаки пехотными частями противника численностью до полка плюс бронетехника. По-моему мнению, ожидать наступательных действий русских нам следует ближе к рассвету либо в течение нескольких часов после него.

Гауптман выдержал паузу:

— Теперь слушайте внимательно. Перед нашей танковой ротой поставлена задача по возможности скрытно вывести «тигры» на юго-восточную оконечность Луханино, рассредоточиться по периметру и нести дежурство. В случае попытки прорыва противника держать позицию до дальнейших распоряжений. И так, парни, я на вас надеюсь. Мы не должны посрамить «Великую Германию».

Мы стояли по стойке «смирно». Клог оглядел нас долгим взглядом, брови его удивленно поползли вверх:

— Вы еще тут? Выполняйте, господа!

Я возвращался к «тигру» в подавленном настроении. Чувствовал себя полностью разбитым, опустошенным. Слишком многое пришлось сегодня пережить, и даже похвала Клога не улучшила моего состояния, хотя услышать такое из его уст дорогого стоило. Нам предстояла очередная бессонная ночь. Единственное, чего мне сейчас хотелось, так это забыть все и завалиться спать.

Заприметив по пути колодец, я решил, что ледяная колодезная вода пойдет мне на пользу, и направился к нему. Рядом, крепко вцепившись в карабин, дремал пехотинец. Услышав мои шаги, он встрепенулся.

— Свои, — произнес я. — Мне бы воды.

— Со всем уважением, дружище, — зевнул солдат, — но нельзя.

— Почему? — удивился я.

— Русские могли отравить, — ответил пехотинец. — Я, конечно, в это не верю, но наш командир все равно запретил.

— Слушай, да мне не пить, мне башку отрезвить слегка.

— Ааа… — протянул солдат, — это можно.

Он нехотя поднялся и принялся крутить ручку колодца. Звякнула цепь, начиная медленно наматываться на барабан. Вскоре показалось мятое жестяное ведро. Солдат бережно взял его в руки и, широко расставив ноги и отклячив зад, приготовился поливать. Я нагнулся, подставил шею. Ледяная вода обожгла затылок, у меня перехватило дыхание.

— Уф! — мне действительно полегчало. — Спасибо!

Вода залилась за воротник, я почувствовал, как легкий ветерок продувает намокшую одежду.

— Всегда пожалуйста, — снова зевнул солдат и подытожил: — Завидую я вам танкистам.

— Это почему же?

— И паек у вас улучшенный, и отношение командования. Коньячок, поди, попиваете.

— Бывает, — ответил я, подумав, что солдат не совсем правильно истолковал мое состояние. — Удачи тебе.

— И тебе.

Мой экипаж пребывал в расслабленно-благообразном состоянии. Ланге с Херманном дрыхли на своих местах, а Зигель со Шварцем о чем-то спорили и, вероятно, уже давно. Томас махал руками перед носом Хуберта, а тот кивал головой и скептически ухмылялся:

— Ну да. Конечно. Ага. Так я тебе и поверил.

— Эй, спорщики! — обратился я к ним. — Будите этих клоунов и в путь.

— Опять вперед на восток? — скривился Зигель.

— Почти. Будем в боевом охранении.

На сборы ушло минут десять. Ланге все это время ворчал, что наш «тигр» точно не сдюжит такой усиленной эксплуатации. Пришлось на него прикрикнуть и заставить замолчать.

Когда взревели двигатели, я не стал забираться в башню, а устроился на корпусе слева от пушки. Фары мы не включали, а в сумерках одних глаз механика-водителя маловато. Не хватало нам еще застрять в какой-нибудь яме.

До окраины деревни добрались без проблем, если не считать того, что Зигель, тоже не желавший торчать внутри танка и потому усевшийся справа от меня на броне, задремал и начал клевать носом. Я по опыту знал, чем такой сон может закончиться.

Однажды зимой мы из жалости взяли к себе на корму замерзающих пехотинцев. Больно было смотреть, как они волочатся по обледенелой, запорошенной снегом дороге. Гренадеры тащились со всем своим снаряжением, кто-то едва держался на ногах, и тогда товарищи помогали ему, распределяя его скарб между сослуживцами.

Я посадил на свою машину несколько человек. Желающих было вдоволь, но не мог же я уместить всю роту. Большая часть гренадеров расположилась на корме, а четверо солдат спереди. Ночь, завывание ветра, монотонное урчание двигателя, а главное, дикая усталость сделали свое дело. Солдаты, укутавшись, задремали на броне танка.

Один молоденький пехотинец, сидевший спереди, крепко заснул и незаметно для всех наклонился вперед. На разбитой дороге «тигр» дернулся, и парень носом нырнул прямо под гусеницы. Его перемолотило в кашу. Мы бы и не заметили ничего — когда траки «тигра» дробили его кости, танк даже не качнуло. Заметил это происшествие командир следующего за мной танка, фары которого осветили кучу кровавого тряпья на белой от снега и льда дороге.

Мы остановились и осмотрели тело, хотя телом это уже можно было назвать весьма условно. Нам лишь оставалось надеяться, что парень умер мгновенно, не успев проснуться. Я, как командир танка, получил строгий нагоняй. Дело могло кончиться трибуналом, но за меня вступился Клог, который люто возмущался, что не моя вина в том, что командиры пехотных подразделений не обеспечили должным образом своих подчиненных необходимым транспортом. Но в любом случае история была прескверная. Парня жалко — так глупо погибнуть! После этого я гонял пехоту палкой от нашего «тигра» и брал на борт гренадеров только в тех случаях, когда этого требовала боевая ситуация.

— Зигель, твою мать! — крикнул я.

Томас даже не дернулся, продолжая дрыхнуть.

— Просыпайся! — я приподнялся и сильно щелкнул его по носу.

Томас встрепенулся, принялся тереть глаза:

— Сморило меня. Может, споем, командир, чтобы не заснуть, а?

— Ты тут уже чуть под траками не спел. Соберись. Первым будешь дежурить.

— А вот это не очень правильно, — обиделся Зигель. — Херманн и Ланге уже поспали. Они должны сначала нести дежурство.

— Ты меня поучи еще, — хмыкнул я. — Вмиг все твое барахло из ящика выкину к чертям.

— Да не осталось там барахла, — опечаленно проговорил он. — Все в негодность пришло после того, как русские в ящик жахнули.

— Значит, на ящик впредь замок повешу, — подначивал я. — Ведь наверняка успел поспать, не так ли?

— Так, — буркнул Зигель. — Успел. Но они дольше кимарили.

— Вот и подежуришь первым, — строго сказал я, — чтобы впредь не спорил и не врал.

Томас насупился и молчал, пока мы наконец не подъехали к окраине деревни.

Здесь Луханино пострадало значительнее всего. В небо время от времени взлетали осветительные ракеты, давая возможность разглядеть остатки села. Что не уничтожили снаряды и авиабомбы, пожрал огонь. Кое-где на развалинах еще вился дымок, но основная часть деревянных построек уже превратилась в остывшие угли. Обугленные печи высились тут и там, словно молчаливый укор человеческому безумию.

Мы поставили танк возле разрушенной взрывами избы. Прежде дом этот утопал в зелени яблоневого сада, о чем теперь напоминали лишь обломки торчащих из земли стволов. «Тигр» хорошо сливался с нагромождением бревен и торчащих в разные стороны досок, и распознать издали его силуэт было непросто. Для дополнительной маскировки мы набросали на броню найденные поблизости ветки.

Зигель уже заступал на дежурство, а мы собирались ложиться спать, когда мне показалось, что при вспышке очередной осветительной ракеты я заметил движение около покосившегося сарая. Чудом уцелевший во вчерашнем побоище, он находился метрах в пятидесяти от нас.

— Там кто-то есть, — шепотом предупредил я ребят.

— Тебе показалось, — лениво проворчал Зигель. — Может, тряпка какая на ветру колыхнулась.

— Томас, нет ветра, — разумно вставил Карл Ланге, высовываясь из люка.

— Изрешетим из пулемета, и дело с концом, — бойко встрял Шварц. — Если иваны там, то накроем их, а если обычная тряпка, так она не обидится.

— А если там наши парни из разведки? — предположил Херманн. — Или гренадеры пост выставили, не предупредив нас?

Я призадумался. В темноте тяжело было что-то разобрать.

— А может, действительно, почудилось? — не унимался Зигель.

— Проверить все равно надо, — ответил я. — Мало ли что. Вдруг и правда русские там засели.

Можно было оповестить Клога или экипаж «тигра», занявшего позицию где-то левее нас. И, наверное, так было бы правильнее, но я опасался, что, если в сарае никого не окажется, меня надолго сделают в роте объектом язвительных шуток. Да и весь мой экипаж тоже. Едва ли приятно, когда при виде тебя, прыская от смеха, будут отпускать разного рода колкости. Живо представил себе, как какой-нибудь прыщавый топтун-пехотинец гнусавит: «А это не тот ли герой, который тряпки в ночи испугался и всю дивизию на помощь вызвал?» А уж командиры остальных «тигров», которым Клог сегодня ставил меня в пример, непременно отыграются за мою минуту славы. Этих размышлений мне хватило, чтобы принять решение — если действовать, то только самим.

— Давайте туда Вилли пошлем, — не удержался любивший позлословить Шварц. — От него все равно толку мало, только мешается в танке.

— Да пошел ты, — обиделся Херманн.

— А можно Зигелю сказать, — не унимался Шварц, — что иваны забыли в сарае самовар, и его даже просить туда сгонять не придется.

— Хватит галдеть, — пресек я назревавший конфликт.

Новая осветительная ракета взвилась ввысь, и я впился взглядом в полуразрушенный сарай. Он стоял среди развалин, обнесенный покосившимся забором, и казался полностью необитаемым.

— Может, прокатимся туда? — спросил Ланге.

— Нет, — помедлил я. — Надо скрытно подобраться. Шварц и Херманн со мной, будете прикрывать. Ланге и Зигель — остаетесь в машине. Если возникнут проблемы, сразу рвите к нам. Я пойду первым, разведаю обстановку. Если там чисто, два раза мигну фонариком.

— Вы там поаккуратнее, — напряженно проговорил Ланге.

— Херманн, бери мой МП-40 и магазины к нему, а ты, Шварц, захвати пару гранат. Обойдем сарай с южной стороны. Действуем осторожно, поменьше шума. Если там кто-то есть, они наверняка начеку. В бой не ввязываемся. Если русские там, просто аккуратно уходим, а потом накроем их из пушки.

Дождавшись, когда потухнут в небе очередные вспышки, мы начали пробираться к сараю. Было на удивление тихо. Полной тишиной это назвать нельзя, на войне нет такого понятия вовсе, но боеприпасы этой ночью впустую тратить никто не хотел. Редкие трассеры, желтыми стрелами иногда пролетавшие от позиций к позициям, пускали скорее для развлечения.

Половину пути мы проделали пригнувшись, двигаясь перебежками. Остановившись, я подал рукой сигнал «стой» и прислушался. Посторонних звуков из сарая не доносилось, и мы продолжили путь, но уже по-пластунски.

На небе светила яркая луна, но видно было все равно плохо. Постоянно приходилось преодолевать валявшиеся повсюду обломки, ветки, бревна. Когда вверх летели осветительные ракеты, мы замирали и в ожидании лежали, уткнувшись лицами в землю.

Сколько времени мы добирались до сарая, я не знал, но мне показалось, что минут десять. Притаились в кустах в паре метров от деревянной стены. По-прежнему ни одного постороннего звука. Я шепнул на ухо Херманну:

— Идешь первым, потом мы.

Херманн кивнул и по-кошачьи подобрался вплотную к сараю. Следом двинулся я, замыкал нашу процессию Шварц.

Вблизи сарай оказался намного больше, чем выглядел издалека. Потолок был проломлен, половина постройки выгорела. Это был амбар для хранения зерна или коровник. Вдруг я услышал, как внутри него скрипнула доска. Спина моя мгновенно взмокла. Там кто-то был! Но кто?! Могли и наши разведчики забрести, ведь в таком бардаке, который здесь творился, левая рука не знала, что делает правая. Но могли быть и русские. Я повесил пистолет-пулемет за спину и достал нож. То же сделал и Херманн. Шварц остался с гранатой в руке на случай, если придется пошуметь.

Я старался двигаться как можно тише, но казалось, что мое учащенное дыхание слышно за километр по всей округе. Застыл у края стены, дождался очередной вспышки. Фффух! Взлетело вверх сразу три ракеты, и в тот же момент я заглянул в сарай через щель между досками. Черт! Там, в трех метрах от меня, копошился русский. Я успел заметить камуфляжный комбинезон советского образца и русские армейские ботинки.

При вспышках ракет он рассматривал в бинокль наши позиции, а потом делал пометки в блокноте, аккуратно подсвечивая себе маленьким фонариком. Показав ребятам один палец, я жестами объяснил, что собираюсь проникнуть в сарай через северную сторону, где есть провал в разбитой стене, и взять ивана живым. Вилли должен мне помочь, а Хуберт будет прикрывать. Шварц убрал гранату и взял у меня пистолет-пулемет. Мы с Херманном замерли в ожидании очередной вспышки, чтобы накинуться на русского и скрутить его.

Нужно было одним коротким броском преодолеть всего пару метров. Задача казалась несложной. Но все пошло не по плану.

Русский оказался опытным разведчиком и среагировал на движение моментально. Едва услышав слабый шорох, он резко вскочил с места и развернулся. Поскольку руки его были заняты записыванием разведданных, он не успел выхватить оружия, лишь выронил блокнот. Херманн оказался чуть впереди меня, и тут же получил такой удар кулаком в лоб, что мгновенно отключился. Я же не успел воспользоваться пистолетом — слишком русский оказался быстр. Он легко выбил «люгер» из моей руки, подсечкой повалил меня на землю и придавил сверху. Дальнейшие действия ивана на миг озадачили меня. Я ожидал, что он сейчас выхватит нож и прирежет, но его левая ладонь зажала мне рот, а пальцы правой руки вонзились в шею в районе сонной артерии. Мало того что я не мог пошевелиться и оказать хоть мало-мальское сопротивление, так еще и почувствовал, как поплыло перед глазами.

Голова закружилась, и мне показалось, что я проваливаюсь в бездну. Наглость русского оказалась безмерной! Застигнутый врасплох, он не собирался убить нас и поскорее удрать! Если уж так подфартило, что мы, два идиота, сами пришли к нему, то почему бы не прихватить «языка»! И надо признать, что ему вполне бы удалось утащить меня, если бы не появившийся Шварц с МП-40 наизготовку.

— Стоять! — громко заорал Хуберт, сразу оценив ситуацию.

Будучи слегка придушенным, я не видел, что произошло после грозного окрика Шварца. Херманн тоже этого не видел, потому как валялся в нокауте с отбитым лбом. А Шварц позже сумбурно объяснил, что не успел он еще и рта закрыть, как русский извернулся змеей, прыгнул на него леопардом и впечатал ему лбом в нос, как бешеный слон. Шварц с испугу нажал на спусковой крючок МП-40 и дал очередь. Пули выбили фонтанчики земли рядом с моей головой, и одна из них чирканула правое плечо Херманна.

Русский после появления Шварца, видимо, предположил, что снаружи стоит очередь из желающих помериться с ним силой немецких танкистов, и предпочел ретироваться, скрывшись в ночи. И мы должны были благодарить Бога за это.

Когда я пришел в себя, Херманн сидел на полу, одной рукой держась за лоб, а другой зажимая кровоточащее плечо. Шварц двумя ладонями прикрывал разбитый нос и бубнил какие-то ругательства.

— Спасибо, — сказал я Шварцу, а Вилли обматерил его и всех его родственников.

Снаружи раздалось рычание мотора «тигра» и треск ломаемой древесины, — услышав стрельбу, Ланге и Зигель спешили нам на помощь.

Я поднял брошенный русским разведчиком блокнот. Он был испещрен какими-то записями и схемами. Шварц поспешил прихватить себе оставленный иваном ППШ.

Рана на плече у Херманна оказалась пустяковой, просто царапина. Пока я в свете фонарика его перевязывал, он выплескивал на Хуберта такую витиеватую нецензурщину, каковой слышать мне прежде не доводилось.

— Спокойно, Вилли, спокойно, — втолковывал я ему, — все обошлось.

— Обошлось?! — шипел Херманн. — Я этой свинье еще покажу!

— Тихо, приятель, он спас нас.

— Все равно я ему это не прощу никогда, — говорил мне Вилли, делая вид, что не замечает Шварца. Тот тем временем не обращал на нас никакого внимания, пытаясь остановить текущую из ноздрей кровь. Нос его распух, увеличившись размером раза в два.

В проеме показалась голова Ланге. Он внимательно оглядел нас, посветил фонариком на залитое кровью лицо Шварца и перевязанное плечо Херманна. Потом взволнованно спросил:

— Сильно их?

— Ерунда, — отмахнулся я. — Шварцу нос расквасили, а Херманну кожу поцарапало.

— Испугали вы нас, девчонки, — облегченно выдохнул Карл.

Я вкратце рассказал ему о происшествии, и он, молча дослушав историю до конца, присвистнул:

— Вот дела!

— Ладно, времени нет удивляться. Херманн, ковыляй на свое место и соедини меня напрямую с Клогом.

Ланге тронул меня за рукав и задумчиво промямлил:

— Пауль, над нами же вся дивизия ржать будет.

— Не будет, — отстранился я.

Мы вернулись к танку, и когда Вилли соединил меня с гауптманом, я доложил ему, что нашим экипажем была обнаружена русская разведгруппа из десяти человек, пытавшаяся проникнуть в Луханино. Мы вступили с ними в неравный бой, в результате которого двое членов экипажа получили легкие ранения и трое иванов были убиты. Трупы своих русским удалось вынести, но мы захватили блокнот, в котором, вероятно, содержится ценная информация.

Внимательно выслушав мой доклад и координаты нашего танка, Клог довольно произнес:

— Я все понял, Беккерт. Сейчас вышлю к вам адъютанта, и вы ему передадите записи русских разведчиков. На всякий случай усилим ваш участок взводом гренадеров. Вы снова отличились, фельдфебель. Я горжусь вами!

ГЛАВА 11

Ланге растолкал меня на рассвете.

— Как обстановка? — шепотом спросил я, поеживаясь от утренней прохлады.

— Иваны постреливали, но активных действий не было.

— Ну, активные действия мы бы не проспали, — потянулся я, зевая во весь рот. — Давай, иди, отдохни.

— Уже наотдыхался, — ухмыльнулся Ланге, — а вот присланные Клогом грязедавы[4] после твоих россказней про десять русских разведчиков всю ночь глаз не смыкали.

Однако дважды Карла уговаривать не пришлось, спустя минуту с места механика-водителя раздавался громкий храп. Остальные члены экипажа ему вторили. Я уселся на башне и закурил.

Над полем стелился густой туман. День обещал быть теплым и солнечным. Больше всего меня мучил вопрос: почему русские не предприняли попытку выбить нас ночью? Исчерпали резервы или готовят нам особенный «подарочек»? Клог редко ошибался, неужто чутье подвело старика? Для себя я решил, что надо быть готовым ко всему. Что бы ни произошло, я должен держаться. Снова меня по сердцу полоснули воспоминания о гибели Отто. Я корил себя за собственную глупость. Так наивно попасть в ловушку и подставить друга. Мне наплевать, что он сам принял это решение. Я вынудил Отто его принять, как ни крути. Не лезь я напролом, все были бы живы.

Русские не могут нам ничего противопоставить, кроме пушечного мяса, и поэтому хитрят и изворачиваются. «Ничего, — утешал себя я, — надеюсь, что «тридцатьчетверка» с номером «303» еще не вышла из строя, и никто из наших ее не подбил». С этим танком должен разделаться именно я.

В небо с русской стороны взмыли ракеты. Несомненно, что-то должно было сейчас начаться. Я взглянул на часы — пять пятнадцать утра. Собрался было разбудить экипаж, но начался такой артобстрел наших позиций, что ребята сами повыскакивали из люков. Земля дрожала от взрывов, грохот стоял неимоверный.

Деревне Луханино доставалось второй раз. То, что не разрушили мы, безжалостно довершали русские. Клог правильно поступил, что рассредоточил бронетехнику по окраинам, у Иванов стало меньше шансов попасть по «тиграм». А как показали последние бои — только на нас и надежда.

Русские решили провести контратаку и попытаться выбить нас из Луханино, пока не подошли наши резервы. Ночью могла возникнуть неразбериха, опять же минные поля кругом. Они решили с утра пораньше нанести нам визит. Что ж, мы готовы к встрече. Странно, но сегодня русские не использовали авиацию.

Мы не долго томились в ожидании. Еще не успели отгреметь звуки разрывов, как мы увидели поднимающую клубы пыли армаду русских танков. На бортах их сидела пехота. Русские мчались на наши позиции, не боясь попасть под огонь собственной дальнобойной артиллерии. Клог правильно рассчитал действия русских. Рассредоточив тяжелые и хорошо замаскированные машины по периметру и оставив по фронту среднюю технику, мы давали возможность Иванам вклиниться в наши ряды, увязнуть в битве и потом расстрелять противника с флангов.

Мы завороженно наблюдали, как русские несутся вперед. Рев двигателей, лязг гусениц, крики пехотинцев, звуки выстрелов — все это смешалось в один сплошной нарастающий гул.

— Вы представляете, сколько у них танков? — задумчиво спросил Зигель.

— Много, — буркнул расстроенный Херманн. Он все еще злился на Шварца и никак не мог взять в толк, что, если бы не Хуберт, мы сейчас находились бы в советском плену.

— Если представить, что и на северном фасе происходит нечто подобное, то от одной такой мысли у меня волосы дыбом встают, — заметил Ланге. — Настоящая орда.

— Они лезут в лоб, напролом, — сказал я. — Это глупо и расточительно.

— Их расточительность нам слишком дорого обходится, — резюмировал Шварц.

После этих слов мое сердце снова болезненно защемило. Мне не терпелось начать охоту на их «тридцатьчетверки». Наш «тигр» был забит снарядами под завязку, мы имели достаточно «гостинцев» для них.

— Слушай, Хуберт, — вкрадчиво спросил Зигель, — а поменяй мне свой ППШ?

— На что?

— На что хочешь.

— Может, на твой пробитый самовар? — хохотнул Шварц.

— Скотина, — процедил Томас.

— Так! — прикрикнул я. — Заткнитесь и будьте внимательны.

Русские уже подошли на расстояние выстрела. Нашей артиллерии не удалось остановить их или хотя бы замедлить темп продвижения.

— Зигель, приготовиться! Шварц — бронебойный! — скомандовал я, жадно, до боли в глазах, разглядывая русские танки в бинокль. Поймал себя на мысли, что безумно хочу увидеть среди всей этой вражеской армады только один-единственный танк, мою «тридцатьчетверку». Я походил на охотника, перед которым бегает множество различного зверья, но он воротит от него нос, выжидая добычу покрупнее.

Моя одержимость не помешала заметить вспышки выстрелов с левого фланга. На нашей позиции я мог действовать по своему усмотрению и ориентироваться на собственное чутье.

— Рано, — придержал я Зигеля, — погоди немного.

Я выжидал, чтобы бить наверняка.

— Одиннадцать часов, бронебойным, тысяча двести!

Орудие дернулось, и я прильнул к биноклю. На мое удивление, Зигелю не пришлось даже пристреливаться, он точно рассчитал траекторию полета. Мы попали в Т-34. Танк охватило пламя.

«Это вам за Отто, — мысленно злорадствовал я. — Почувствуйте и вы, что ему пришлось терпеть перед смертью!»

— Пауль, тебя Золлен вызывает, — воскликнул Херманн и переключил меня на командира взвода.

В головных телефонах слышался отвратительный треск, посторонние шумы и шорохи. Дитриха было еле слышно, но я все же смог разобрать, что нам приказано начать контратаку. Я передал приказ Ланге, и мы покинули наше укрытие.

Невооруженным глазом было видно, что атака русских захлебнулась, и теперь они стараются держать оборону. Мы их давили с трех сторон. Тяжелая бронетехника и артиллерия массированным огнем крушили русские позиции. Теперь мы неслись на врага. По пути пару раз останавливались, чтобы произвести выстрелы.

Мы быстро сближались. Вокруг рвались снаряды, горючее из подбитых танков вытекало, воспламенялось, и казалось, что горит земля. Дышать невозможно, видимость нулевая. Мне пришлось высунуться по пояс, чтобы хоть как-то различать дорогу. Здесь творилось невообразимое: где свой, где чужой, было сложно определить. Кругом расплывчатые силуэты солдат, но наши это или враги, понять невозможно. В эфире полнейший сумбур, практически ничего нельзя разобрать, все сливалось в сплошной крик.

Если бы мне кто-нибудь сказал, что сейчас раннее утро, я бы не поверил. Казалось, что сгущаются темные тучи, вот-вот разверзнутся небеса, и начнется страшный ураган. Хотя ураган уже начался — сама природа не могла создать такого ужасного катаклизма, который здесь устроил человек.

Херманн и Зигель строчили из пулеметов, отсекая русскую пехоту, не давая ей возможности прорваться. Я не исключал возможности, что часть наших пуль досталась и своим, ибо в этой свалке и такое могло приключиться.

Постепенно картина начала проясняться — русские ослабили натиск. Мы раздробили их кулак на части и теперь начинали господствовать на этом поле. Главное — не потерять темпа, наращивать его, перейти от обороны к наступлению. Так и происходило. Иваны отходили. В головных телефонах я наконец разобрал приказ командира нашей роты Клога.

— Держать темп! Вперед! Не выбиваться из строя!

Нам удалось влиться в общий поток. Отступающие иваны были хорошей мишенью, и мы этим пользовались в полной мере. Столько покореженной техники в одном месте мне еще видеть не приходилось. «Тигр» постоянно натыкался на страшные исковерканные обломки, Ланге показывал чудеса маневрирования, танк трясло и раскачивало. Двигатель, казалось, вот-вот не сдюжит, но пока обходилось.

Во рту пересохло, но я надсадно кричал приказания экипажу. Нашим танкам удалось выровняться, и мы выдавливали русских с поля боя. Рядом с нами бежали гренадеры, стреляя по врагам из карабинов.

И тут метрах в восьмидесяти левее от нас я заметил «тридцатьчетверку» с номером «303»! Она двигалась не как остальные русские машины, поэтому мой глаз на ней зацепился. Другие танки отступали, пятясь назад, надеясь, что лобовая броня спасет их от наших снарядов. Разворачиваться у них не было времени. А «триста третий» быстро несся вдоль линии атаки, повернув башню на девяносто градусов в сторону наших машин. Находясь в движении, он умудрялся огрызаться огнем, не теряя при этом скорости. Вокруг него рвались снаряды, но удача пока была на его стороне. Да и результативность выстрелов была великолепной. Я видел, как ему удалось поразить две цели!

Сердце мое едва не выпрыгнуло из груди, в висках застучало.

— Зигель, цель на десять! Бронебойным! Ланге — стоп!

Орудие ухнуло, выплескивая снаряд, но мы промахнулись. «Триста третий» уверенно набирал темп и уходил в сторону, где был небольшой лесок. Еще немного, и русский мог достичь его кромки, скрыться. А потом может объявиться у нас на фланге и будет безнаказанно бить по бортам с малой дистанции. Нельзя терять ни секунды!

— Ланге! Преследовать цель!

— Командир! — встревожился механик-водитель. — Мы рушим строй!

— Плевать! Шварц! Бронебойный!

— Командир, — попытался образумить меня Зигель, — нам его не догнать!

Я должен был достать этот танк, это было делом чести:

— Выполнять! Ланге — восьмую передачу! Шварц — снаряд!

Поглощенный слепой ненавистью, я ничего не соображал. Не думал о том, что в движущуюся «тридцатьчетверку» наш наводчик не попадет. Не приспособлен «тигр» для этого. Я ни о чем не думал, кроме как о моей цели. Мне казалось, что еще чуть-чуть, и я выпрыгну из машины и сам побегу за «триста третьим», так медленно мы тащились.

В наушниках раздался надрывный крик Клога:

— Беккерт, держать строй!

Но мне было наплевать. В Т-34 находился танковый ас, и он был моим личным врагом.

Русский механик-водитель лихо лавировал между разбитыми машинами и максимально использовал местность для укрытия от снарядов. Каждый холмик был ему помощником, любой овражек защищал его.

В этой погоне я совсем потерял голову, сосредоточившись на своей цели, и упустил из виду, что мы оторвались от основной группы. Теперь из охотников мы сами превратились в жертву. На нас посыпался град снарядов. Ланге, следуя моему приказу, гнал на полной скорости, но расстояние между нами и «триста третьим» не сокращалось. Удача отвернулась от нас. «Тигр» сильно тряхануло, он завертелся на месте, лишенный левой гусеницы.

— Мы подбиты! — орал Херманн, но я и сам понимал, что мы влипли. «Триста третий» победно въехал на холм, чуть притормозил и тут же скрылся в чаще леса.

— Все из машины! — хрипел я. — Менять траки! Быстро!

Но никто не желал подчиниться вздорному приказу. Менять траки на гусенице в разгар боя под шквальным огнем — неоправданное самоубийство. Тяжелая, сложная процедура, занимающая много времени и требующая серьезных физических затрат.

Я сам выскочил из люка, забрался на корму и вытащил инструмент. Вокруг свистели пули, рядом рвались снаряды, но я не обращал на это никакого внимания. Я ползал у разбитой и сползшей с опорных катков гусеницы, кляня все на свете, и остервенело пытался ее приподнять.

Первым не выдержал Карл Ланге. Он выскочил из своего люка и попытался оттащить меня с линии огня. Я отбивался, материл его последними словами.

Взрыва я не услышал. Просто увидел, как Ланге выпрямился во весь рост и посмотрел на меня с удивлением, будто в первый раз видел. Мне показалось, что Карл простоял целую вечность, как вдруг он дернулся и завалился на меня, заливая кровью из пробитой осколком груди.

Только тогда я понял, что произошло непоправимое. И причиной тому охватившее меня в пылу боя безумие.

Мой механик-водитель ефрейтор Карл Ланге, мой друг — погиб, и ничего уже нельзя изменить. Ничего! Как я мечтал в эти минуты, чтобы время повернулось вспять! Откатилось всего на каких-то пару минут!

— Господи! — ревел я, стоя на коленях перед лежащим телом моего друга. — Господи, почему?!…

Я не помню, сколько простоял на коленях возле тела Ланге. Наши танки успешно продвигались вперед, оттесняя русских, бой шел уже где-то вдали. Карл лежал ничком, а я рыдал возле него, не видя, что «тигр» горит, и Зигель, Шварц и Херманн пытаются сбить пламя из огнетушителей.

Дальнейшее тоже было, словно в тумане. Зигель обожженными трясущимися руками передал каждому по сигарете. Не знаю, что ощущали мои друзья, но я чувствовал себя выпотрошенным и опустошенным до дна. Казалось, что мою душу вынули из меня, оставив только бренную плоть, убив во мне все человеческое.

ГЛАВА 12

Мы пробыли в ремонте несколько дней. Повреждения нашего «тигра» оказались столь серьезными, что рабочие над ним трудились в несколько смен беспрерывно. Помимо разного рода мелких проблем, был сильно поврежден двигатель, его пришлось полностью перебирать. Злосчастный вражеский снаряд не только погубил нашего механика-водителя Карла Ланге, но и едва не угробил машину. Если говорить о танке, как о человеке, то наш «тигр» был фактически при смерти, и ремонтники без отдыха пытались воскресить его к жизни.

Я смотрел на парней из ремонтных мастерских с сочувствием, понимая необходимость на передовой каждого танка. Ребята не отходили от искалеченных стальных машин ни на минуту, спали урывками тут же на месте. Видел, как один ремонтник умудрился соорудить себе лежанку прямо между опорными катками и гусеницей танка T-III. Вокруг стоял грохот инструмента, несмолкаемый звон бил по ушам, а измученный механик спокойно спал, не обращая на весь этот шум никакого внимания.

Карла мы похоронили с теми почестями, на которые был способен в данных обстоятельствах Вермахт. Его и других погибших в том бою солдат предали земле здесь, где уже был глубокий тыл. Похоронная команда подготовила могилы и деревянные кресты, на которых были написаны имена и звания погибших. Дивизионный капеллан читал отходную молитву, а мы стояли, склонив головы, отдавая последнюю дань нашим парням.

Слезы текли у меня по щекам, я был не в силах скрывать их. За два дня я потерял двух близких людей, и в обоих случаях их смерть непосильным грузом ложилась на мои плечи.

Выстрелы прощального салюта громким, раскатистым эхом прокатились по округе, заставив меня вздрогнуть. Каждая пуля, выпущенная в небо, казалось, ранила мое сердце.

Церемония закончилась, а я еще долго стоял, глядя на свежеструганый крест с написанными на нем готическим шрифтом буквами. Издалека доносился грохот канонады, ставший уже неотъемлемой частью окружающей действительности. Подумал вдруг, что теперь мне всегда суждено слышать его, и оттого стало еще горше на душе. Я повернулся и быстро зашагал прочь от могил.

Наш экипаж разместили в одном из домов вместе с гренадерами «Великой Германии». Эти ребята находились в резерве и наслаждались каждой свободной минутой нахождения в тылу. Кто-то играл на аккордеоне или губной гармошке, кто-то резался в карты, а остальные, и таких было большинство, — отсыпались.

Нашему экипажу было не до веселья. Мы потеряли отличного парня и первоклассного механика-водителя, а наш «тигр», словно шрамами, покрытый следами попадания снарядов, был сейчас бесполезной грудой металла. Какое, к черту, веселье?!

Больше всего я боялся, что после произошедшего мой экипаж отвернется от меня, но этого не произошло. Напротив, парни старались растормошить меня, как умели. Сквалыга Зигель задаривал «Шока-колой» и сигаретами, Херманн порывался вести со мной отвлеченные беседы, а Шварц постоянно рассказывал забавные истории о своей бурной юности. Никто не обвинял меня. Напротив, они всячески давали понять, что сорваться в бою легко мог каждый из них. Я был искренне им благодарен.

Если у меня на душе висел тяжкий груз, то ребята достаточно быстро оправились после потери. Мы были на войне и не в первый раз теряли здесь близких людей. Я же чем дальше, тем глубже переживал произошедшее и находился на грани отчаяния. Время тянулось медленно, бездействие утомляло сильнее любой тяжелой работы. Я жаждал скорее оказаться на линии фронта и даже не для того, чтобы мстить за смерти друзей, а в надежде забыться, почувствовать скоротечность времени, где день — мгновение, а ночь — секунда.

И конечно, я жаждал расправы над неуязвимым «триста третьим». Как только я не уничтожал его в своих грезах, как только я не мстил за Отто и Карла! Говорят, что нельзя жить только ненавистью и жаждой мщения, эти чувства выжигают человека изнутри. Человек становится засохшим комком грязи. Но я только тем и подпитывал себя, а что произойдет после, меня не волновало. У меня было незаконченное дело, и только ради него я еще не пустил себе пулю в лоб, хотя такая крамольная мысль приходила на ум.

Наступление продолжалось, хотя и не так успешно, как предполагалось вначале. Борьба шла за каждый метр, мы каждую минуту теряли людей и технику. Все это мы узнавали от раненых, поступавших с линии фронта. У многих прибывших оттуда в глазах читался страх и непонимание. Впрочем, все люди, пережившие тяжелейший психологический шок, выглядели одинаково. Наверное, и мы вернулись с такими же выражениями лиц.

Кормили нас здесь неплохо, мы получали свежие газеты, которые иначе как «сортирными новостями» и не называли, реже письма из дома. Зигелю в письме пришли фотографии подросших детей, и целый день он бегал радостный, светился от счастья и порядком всем поднадоел. Мне тоже передали весточку от жены, я жадно пробежал ее глазами и убрал подальше. Перечитывать и уж тем более отвечать на письмо я пока не собирался. У меня не было на это ни желания, ни сил. Нужно было сначала разобраться в себе, мои душевные раны должны были хоть немного затянуться. Но пока этого не происходило.

Ребята за прошедшие дни успели наладить свой быт, ходили гладко выбритые, подстриженные. Мне было безразлично, как я выгляжу, но добряк Херманн настоял на своем и простирал мой комбинезон, сплошь покрытый грязью и запекшейся кровью. Наше командование было далеко впереди, и тут нас никто не трогал. Каждый понимал, что мы вынесли и в каком состоянии находятся сейчас наши расшатанные нервы. Достаточно одной искры, и человек мог вспыхнуть, сорваться. Никому это не было нужно. Штабная шушера, чистенькие адъютанты и прочий тыловой ливер обходили нас стороной, не без основания опасаясь спровоцировать «психованного ветерана» — так они называли нас за глаза.

При мне был случай, когда унтер-офицер, занимающий непыльную должность адъютанта, был чудесным образом побит ветераном под веселый смех гренадеров. Я не расслышал, что сказал унтер, но, проходя мимо, он случайно споткнулся о спавшего прямо на земле изнуренного долгими боями пехотинца. Одетый в покрытую засохшей грязью форму, гренадер сливался с пейзажем, и не заметить его было проще простого. Адъютант, брезгливо воротя нос, смотрел на встрепенувшегося и ничего не соображавшего спросонья солдата, как на выброшенную вещь. По движениям его скривившихся пухлых губ я понял, что он произносит нечто оскорбительное. Гренадер удивленно выслушал унтера и медленно поднялся.

— Это ты кому все говоришь? — пробасил он. — Это я развалился, как свинья?

Унтер побледнел, как полотно, понимая, что не на того нарвался, сделал скорбное лицо и что-то промямлил.

— А мне твои извинения ни к чему, — сощурил глаза гренадер и толкнул адъютанта в грудь. Чистюля потерял равновесие и шлепнулся на задницу, подняв клубы пыли. Пехотинец уселся на унтера и здоровенными, как лопаты, ладонями принялся выдавать ему шлепки по лицу. Никто не вмешивался. Адъютант трепыхался, пытаясь вырваться, что в конце концов ему удалось. Он вскочил и тут же рванул с места, сопровождаемый громкими насмешками зрителей.

— И эта тыловая слизь будет мне такие вещи говорить?! — возмущался гренадер.

— Ты бы полегче, Франц, — подошел к нему другой пехотинец. — Настучит он на тебя, и в штрафную роту пойдешь.

— Там тоже люди воюют! — отмахнулся Франц. — Мне после прошлого боя уже ничего не страшно. Нас танками в окопах давили! Ты видел когда-нибудь, как твоего лучшего друга на гусеницу наматывает, а ты лежишь рядом и сделать ничего не можешь? Потому что танк в сантиметре от тебя, и вот-вот по тебе так же пройдется. И ты в землю зарываешься, потому что жить вдруг захотелось?! А?!

— Успокойся, — продолжал увещевать его приятель. Он схватил Франца за локоть, пытаясь утихомирить.

— Пусти! — вырвался тот. — Да я впервые за последние двое суток заснул! До этого даже спать не мог!

Минут через пять его все-таки удалось успокоить, и он снова свернулся на земле и уснул. Жизнь гренадера была удручающей. Нас, танкистов, хотя бы защищала броня, и шальная пуля нам не страшна при условии, что ты не высовываешься из люка по самые яйца. Хотя и в нашем положении были свои минусы. Постоянное нахождение в замкнутом пространстве давит на психику. Мы считали за счастье провести ночь снаружи танка. У многих бывали нервные срывы на этой почве. С другой стороны, прямое попадание снаряда превращает танк в братскую могилу. И ты не отползешь и не откатишься, как это может сделать простой пехотинец. Ты сидишь в трясущемся и раскачивающемся из стороны в сторону металлическом гробу, физически ощущая, как снаряды бьются о броню. В лучшем случае ты после боя выскакиваешь из люка и радуешься, что на этот раз пронесло, а в худшем — все, что осталось от тебя, — куски мяса, которые были когда-то преданным фюреру бойцом и защитником Фатерлянда, а теперь прилипают к раскаленной броне и медленно поджариваются, пока твоя душа мечется между раем и адом.

Ко мне подошел улыбающийся Зигель, рядом с ним бежала грязная и чем-то похожая на самого Томаса собака. Такая же худая, немного неуклюжая, она вилась у ног Зигеля и неотрывно обнюхивала оттопыренный карман его брюк.

— Привет! — коротко поздоровался со мной Томас.

— Откуда псина?

— Да вот, прибилась, — Зигель ласково погладил по голове собаку, та изловчилась и лизнула ему руку. — Смотрю — под танком сидит и поскуливает. Давай ее возьмем в экипаж?

— Чтобы гауптман Клог мне голову оторвал?

Псина подошла ко мне, предварительно глянув на Зигеля преданными глазами. Томас разрешающе кивнул, и собака принялась обнюхивать меня.

— Погладь, не укусит, — разрешил Томас.

Я потрепал пса по холке.

— Блохастый?

— Ты ему про своих вшей расскажи, а он тебе про своих блох, может, махнетесь, — ухмыльнулся наводчик. — Я его решил назвать Партизаном.

— Почему вдруг? — изумился я, убирая руку.

— Ну а кто он еще? — хохотнул Зигель. — Русских солдат тут нет, а он бегает, все вокруг вынюхивает, продукты наши таскает. Партизан и есть.

Словно соглашаясь на такое прозвище, пес звонко тявкнул.

— Вот видишь? — обрадовался Зигель и вытащил из кармана галету. — Смотри, фокус покажу.

Пес, завидев еду, сел, задрал голову и принялся энергично подметать землю хвостом. Зигель сделал движение, будто кидает галету, но не бросил ее. Пес дернулся, вхолостую клацнув зубами, потом посмотрел на Томаса недоуменными глазами и громко сглотнул.

— Не мучай животное.

— Сейчас, — сделав театральный жест, Зигель, как заправский иллюзионист, высоко подбросил галету. — Вуаля!

Партизан, до этого ни на миг не сводивший взгляда с руки, прыгнул и на лету поймал еду. Два энергичных движения челюстями, и галета отправилась перевариваться в желудок пса.

— Вот так, — раскланялся невидимой публике Томас, будто и не пес сейчас показал трюк, а он сам. — Давай возьмем, пропадет он тут на пепелище.

— Не мели ерунды, — отрезал я, хотя пес мне действительно понравился.

Было в нем что-то такое, чего мне не хватало. Может, уверенности какой-то, умения радоваться сегодняшнему дню. Вон, дали ему поесть, погладили, и можно дальше жить, а что после — видно будет.

— Ты лучше скажи, не узнал ничего про нового механика-водителя?

— Обещали сегодня прислать, — почесал затылок Зигель. — Говорят, толковый парень.

— Хорошо бы.

— Нашего Ланге никто не заме… — начал Томас, но осекся.

— Ладно, — махнул я рукой, давая понять, что я не девушка и не надо со мной миндальничать. — Это и так понятно.

— Пойду я, — сказал Зигель. — Там грязедавы в картишки дуются, надеюсь отыграть вчерашнее.

— Иди.

Томас повернулся, легонько хлопнул себя по ноге, подзывая пса и зашагал по дороге. Партизан преданно засеменил рядом с ним.

Мы все очень переживали, кто займет место механика-водителя на нашей машине. От механика зависело многое, к тому же экипаж — это организм, и новая часть может не прижиться, произойдет отторжение. Без взаимопонимания экипажу воевать трудно.

Но выбора у нас не было, оставалось только ждать. «Тигр» был почти готов, и вскоре нам предстояло вернуться на фронт. Не знаю, как ребята, но я места себе не находил и ждал этого момента с нетерпением.

Механик-водитель объявился под вечер, и привел его конечно же вездесущий Зигель. Парень лет двадцати, он выглядел весьма забавно — невысокий, плотный, с лицом обиженной старушки, хитрыми глазками и носом картошкой. С виду обыкновенный фермер с копной светлых, выцветших на солнце волос. В руках он бережно держал свой ранец, хотя больше ему подошел бы мешок с мукой или бочонок с пивом.

Звали его Мартин Кох. Я повнимательнее оглядел его — он был в чине ефрейтора, в петлице продета лента Железного креста второго класса, знак за ранение и знак «За танковые сражения». Руки крепкие — крестьянские, привыкшие к постоянному труду.

— На «тигре» давно ездишь? — спросил я его.

— Так точно, герр фельдфебель, — он по-простецки улыбнулся.

— В боях участвовал?

Кох кивнул.

— Тогда обойдемся без церемоний. Добро пожаловать, товарищ, — сказал я, бегло просмотрев документы. Спрашивать его о боевом пути у меня сейчас желания не было, за меня это сделают ребята.

— Помогите механику-водителю освоиться, — обратился я к ним. — Я схожу к нашей машине, посмотрю, что там и как.

В стане ремонтников все напоминало потревоженный улей: шум, лязг, гомон. Они трудились, не останавливаясь. В сумерках ярко видны были ослепляющие вспышки сварки, белые искры летели вверх, напоминая маленькие фейерверки.

Наш танк был почти готов, о чем мне сообщил пожилого вида рабочий с красными от недосыпания глазами.

— Передохните немного, — я угостил его сигаретой.

— Спасибо, — устало ответил он, прикурил и с наслаждением выпустил струю дыма. — Ну и поработали над вашим «тигром» русские. Вам повезло, что у нас нашлись запасные детали. Одной машине из «Лейбштандарта» сорвало прямым попаданием башню. Экипажу — конец, всех пятерых разметало в клочья, — рабочий поморщился, — но движок на удивление оказался цел. Вот вам детали с него и достались.

— Хорошо, — ответил я.

У кормы нашей машины был припаркован пятитонный грузовик «Бюссинг» с установленным на нём краном. Мастера аккуратно придерживали висевший на цепях двигатель, а крановщик подтравливал трос.

— Эй, аккуратнее там, болваны, не уроните! — прикрикнул на мастеров рабочий, и потом извиняющимся тоном сообщил мне: — Парни с ног валятся.

— Понимаю, — согласился я, — сейчас всем тяжело.

— То ли еще будет, — сказал рабочий и понизил голос. — Поговаривают, что англичашки и янки уже высадились в Сицилии.

— Да? — будучи погруженным в свои мысли, я слабо следил за последними событиями. — И что?

— Это ужасно, — нахмурился рабочий. — Германия стянула к Курску все силы, а теперь потребуется затыкать там дыры. А кем? Столько разбитой бронетехники я в своей жизни не видел. Мы валимся с ног, выполняя приказ: «Срочно вернуть все танки на фронт!» Не мне вам говорить, герр фельдфебель, что нам придется еще хуже. Рассказывают, что под Прохоровкой были страшные бои.

— Ладно, не расстраивайся, все будет нормально, — похлопал я его по плечу. — Лучше скажи, когда «тигр» будет готов?

— К утру закончим, — ответил рабочий.

— Спасибо! — я пожал его замасленную руку. — Удачи!

— С нами Господь, — устало произнес рабочий и, сутулясь, направился к танку.

Я побрел к своему экипажу, на ходу размышляя над увиденным и словами ремонтника.

Действительно, в мастерских и около них в очереди на ремонт скопилось множество изувеченных бронемашин. Тут стояли самоходки «Штуг III» и «Мардер», «пантеры», «тигры», множество средних танков, а также грузовики, автомобили и мототехника. Русские упорно не хотели нас пускать вперед, не давали сомкнуть кольцо. Но мы должны были переломить им хребет. Здесь, на Курской дуге, все было поставлено на карту.

Потери, судя по увиденному мной, были огромными. Я с профессиональным интересом оглядывал повреждения бронетехники. Прямых попаданий в лоб, приведших к выходу танка из строя, было крайне мало, и это давало надежду, что наша броня все еще сильнее русских снарядов. В основном «больные» прибывали в ремонтные мастерские с обычными диагнозами: выбитые или заклинившие от попадания болванки опорные катки, раскуроченные двигатели, заклинившие башни, разбитые стволы орудий. По-прежнему много было технических повреждений, вызванных недоработками. Этому были подвержены в основном новые «пантеры».

Еще я отметил множество следов попаданий на каждом танке, включая и мой. Русские до сих пор брали числом и умением, а не калибром.

Удивительно, но иваны почти перестали использовать авиацию. С чем это связано, я не понимал, но это было хорошим знаком. Я поежился, вспомнив, как несколько дней назад русские самолеты утюжили нас на поле.

Я брел, погруженный в свои мысли, как вдруг меня кто-то окликнул.

— Пауль? Пауль Беккерт!

Вздрогнув, я обернулся. Передо мной стоял Руди Винтерманн, вместе с которым мы были на переподготовке, где изучали «тигры».

— Вот так встреча! — обрадовался я.

Руди воевал на «тигре» в 3-й танковой дивизии СС «Тотенкопф». Невысокий, худощавый, с прилизанными волосами, он всегда был пижоном и сейчас не изменил своим привычкам. На нем был надет чистый мундир, на петлице красовался знак гауптшарфюрера СС, начищенные сапоги сверкали. Только лицо выдавало, насколько он устал — щеки ввалились, глаза лихорадочно блестели. По сравнению с ним я выглядел босяком, выброшенным на помойку. Руди попытался меня обнять, но я отстранился.

— Ты какими судьбами тут? — поинтересовался он.

— Подбили нашего «тигра», — вздохнул я.

— Мой тоже в ремонте. Эти свиньи совсем работать разучились, — негодующе проворчал Винтерманн. — Я им сейчас устрою взбучку! Ты знаешь, через что мы прошли?! А?!

— Думаю, Руди, мы все через это прошли, — ответил я.

— Да-да, извини. Нервы расшатались. Пойдем, присядем, потолкуем? Ты ведь не торопишься?

— До завтра свободен, — улыбнулся я. — Пошли.

Мы расположились в небольшом скверике, чудом уцелевшем после боевых действий. Винтерманн, прежде чем присесть, критически осмотрел лавочку и провел по дереву пальцем.

— А ты неплохо выглядишь, — сказал я.

— Да, — оглядел он себя, — пришлось надеть новенькую форму. Все остальное пришло в негодность.

— И где тебя?

— Под Прохоровкой, — ответил он и задумался, уставившись в одну точку.

— Говорят, там были серьезные бои? — поинтересовался я.

— Да уж, — отвлекся от размышлений Винтерманн, — до сих пор поверить не могу в свою удачу, что жив и сижу на лавочке в компании старого приятеля. Выпьешь?

— Не откажусь.

— У меня есть отменный коньяк, — Руди покопался в кармане куртки, извлек и протянул мне узкую, но достаточно вместительную флягу с выгравированной аббревиатурой «СС» на боку. — Отметим встречу!

— Прозит, — я сделал большой глоток и передал флягу ему.

Он отсалютовал мне и тоже приложился к горлышку. Мы закурили.

— Что там произошло? — поинтересовался я.

— Там был полный кошмар! — воскликнул Винтерманн. — Угробили столько техники и народу, а все впустую!

— Как это? — изумился я.

— Ты вообще ничего не знаешь? — удивился Руди.

— Вроде того, — вздохнул я.

— Русские планировали масштабное наступление в районе Прохоровки — у командования были точные данные разведки. Решили опередить их. Ночью подтянули резервы, никто не спал. Мы выступили на рассвете и пересекли эту чертову реку, как ее там? Вспомнил — Плес! Чертовы русские названия… Ты представляешь — грунт раскис совсем, а нам надо свои пятидесятишеститонные махины по берегу наверх поднять! Ну мы и намучились там! Понтоны навели, а все равно не перебраться. «Лейбштандарт» и «Дас Рейх» уже на позициях, в бой ввязались, а мы топчемся на месте. Полдня на переправу убили.

Иваны встретили нас весьма сурово, хотя их предварительно причесали хорошенько огнем. Там было до хера артиллерии, за каждым кустом сидело по русскому. Ну и молотилка же началась!

Винтерманн сделал последнюю затяжку и щелчком направил горящий окурок вдаль, следя за его полетом. Он замолчал.

— И? — поторопил я его.

— Мы целый день в танке тряслись по полям. Дым во все стороны. Ни черта не видно. Ад кромешный. Русские навстречу двинулись. Через какое-то время все перемешалось, где — наши, где — русские? В эфире шум и гвалт, крики истошные, ничего не разобрать. Своих опознать можно было только по силуэтам танков. Я кричу наводчику: «Бей бронебойным!» Мы жахнули по «тридцатьчетверке», а это свои на трофейном танке. Креста-то на нем я и не увидел. Представляешь?!

— Да уж, та еще ситуация, — покачал я головой.

— Что ты… Представь себе — все в огне, ни черта не разобрать. Двое суток непрерывных боев. И продвинулись всего километров на пять-шесть. Я глаз не сомкнул. Танки разлетались в щепки. На моих глазах, представь, T-IV развалился на части от прямого попадания. Все вокруг в кашу. Мы столько народу на гусеницы намотали, и своих, и русских, страшно представить. До сих пор перед глазами жутчайшая картина стоит.

Руди взял флягу и, запрокинув голову, присосался к горлышку. Глотнув спиртного, он долго сидел, вращая глазами, и никак не мог отдышаться.

— А подбили тебя как? — спросил я.

— Банально, — пожал плечами Винтерманн. — Сели на мину, кругом иваны, наша доблестная пехота отстает… Снаряды рвутся, мы отстреливаемся… Наводчику взрывом руку оторвало… Они по двигателю из противотанкового ружья…

Руди запнулся и умолк, изменившись в лице. Он сидел рядом со мной, крепко сжимая флягу, и по его щекам текли слезы. Я таким его еще не видел и не мог поверить, что заносчивый холеный чистоплюй в чине гауптшарфюрера СС подвержен чувствам. Они всегда их тщательно скрывали, считая себя белой костью, людьми высшей расы, этакими рыцарями, сверхчеловеками.

Я всегда недолюбливал парней из СС. Напыщенные индюки, глядящие на всех остальных с высоты своего полета. Лучшее вооружение, новая форма, усиленные пайки — все это доставалось этим баловням судьбы. «Великая Германия» — элитная дивизия, но мы не задирали нос, мы просто воевали. Эсэсовцы смотрели на нас как на мягкотелых слюнтяев, которые не умеют обращаться с низшими расами. Ну что ж, показали эти представители низшей расы трем дивизиям СС.

Несмотря на все это, мне было Винтерманна жаль. Я сам до сих пор был в разладе с собой после последнего боя, а у Руди наверняка еще выстрелы в ушах звучат.

— Все будет нормально, — сказал я и ободряюще похлопал его по плечу. — Ремонтные бригады ночами не спят, обещали, что мой «тигр» завтра уже готов будет. Мы еще повоюем.

— Конечно, всех этих выродков пожжем на хер, — сквозь зубы зло проговорил Руди. — Никого не оставим. Ни баб, ни выблядков их. Эта земля принадлежит нам, а славянским скотам уготовано место в аду. И мы претворим эту насущную задачу в реальность…

— Ладно, — поднялся я.

Пора было уходить, Винтерманн заметно опьянел и начинал нести всякую чушь.

— Мне нужно к экипажу.

— Всех до единого, Пауль! — Руди вскочил, крепко сжал мою руку и, глядя на меня мутноватыми глазами, принялся восклицать, брызгая слюной: — Знал бы ты, скольких я гнид этих раздавил! Скольких пострелял лично! И давить буду! Во славу фюрера! Недавно накрыли мы целую деревню партизан! Всех сожгли на хер! Ты знаешь, Пауль…

— Да-да, — я кое-как высвободился и быстро зашагал прочь.

Винтерманн что-то еще выкрикивал вслед, но у меня не было желания его слушать.

ГЛАВА 13

Экипаж был на месте почти в полном составе. Только Томас Зигель, как всегда, отсутствовал — наверняка до сих пор резался с пехотинцами в карты. Новый механик-водитель Мартин Кох уже освоился и мило беседовал с Хубертом и Вилли.

— Командир, ты вовремя, — обрадовался Херманн. — Ужин готов.

— Вот и славно, — потер я руки. — Тащи котелки.

Ужин был плотным и вкусным. К тому же влившийся в наши ряды Мартин выставил бутылку шнапса и кое-что из домашних харчей. Выяснилось, что ему с последней почтой пришла посылка, набитая заботливой мамашей всякого рода снедью. Мамаша, видимо, полагала, что ее сынка здесь не кормят. Мы ели молча, усердно работая челюстями.

— Оставьте Зигелю, — сказал я, облизывая ложку.

— Обойдется, — проворчал Хуберт. — Будет знать, как шляться неизвестно где.

Словно услышав, что мы о нем говорим, появился Томас в сопровождении своего нового четвероногого друга. Он насвистывал какую-то мелодию и выглядел вполне довольным собой.

— Чего склабишься? — спросил Шварц. — Опять гренадеров в карты раздел?

— Есть немного, — подмигнул Зигель и тут же встревоженно втянул носом воздух. — Нам с Партизаном оставили?

— Садись, — недовольно пробурчал Шварц. — Только на собаку твою блохастую мы не рассчитывали.

— Сейчас, Хуберт, честное слово, ее на тебя натравлю, — нарочито строго сдвинув брови, пригрозил Зигель.

— Откуда у вас такой зверь? — лениво поинтересовался Мартин Кох, угощая всех сигаретами.

— Случайно его нашел, — сквозь набитый рот проговорил Зигель.

Пес тем временем преданно заглядывал ему в глаза и беспокойно крутил хвостом в надежде на ужин.

— Ты прожуй сначала, а то подавишься, — посоветовал я.

Томас сглотнул и продолжил:

— Иду я, значит, от грязедавов, смотрю — под танком сидит это чудище и скулит вовсю. Я его поманил, галеткой угостил, погладил, и он увязался за мной. Идем мы с ним, тут он увидал подбитый T-IV, залез под него и давай опять поскуливать и потявкивать. Еле выгнал его из-под днища танка. А теперь хрен отвяжешься от него, словно прилип…

Мартин Кох, слушавший до этого историю Зигеля рассеянно, вдруг весь напрягся и резко перебил словесные излияния Зигеля:

— Так ты его под танком нашел?

— Ну да, — пожал плечами Томас, давая собаке большой кусок колбасы.

— И этот блохастый снова под танк полез?

— Ага, еле выманил, — ответил Зигель.

— Вот дела! — хлопнул себя по коленкам Мартин и залился смехом. Мы же, ничего не понимая, смотрели на нового механика-водителя, как на идиота. Если его так смешат обыкновенные истории… Нам только истерика в экипаже не хватало.

— Да это же русская противотанковая собака, «собачья мина»! — сквозь смех выдавил из себя Мартин. — Ой, уморил! Пригрел на груди изверга! Ха-ха-ха-ха!

Видя, что мы растеряны и не до конца понимаем ситуацию, он, отсмеявшись, снизошел до объяснений:

— Так, русская это псина, натасканная под танки бросаться! — и снова забился в судорожном смехе. — Этот экземпляр, видимо, от Иванов сбежал. — Мартин протянул руку к собаке и почесал ее за ухом. — Что, псина, не захотел лезть с гранатами под танки и ноги сделал от своих хозяев?! Я пару раз видел таких собак в бою. Один танк прямо при мне был подорван. Собаку сразу заметили, но попасть не смогли. Уж больно шустрая оказалась.

Тут уже до нас до всех дошло, и мы дружно завалились от хохота, а Шварц сквозь слезы постанывал:

— Ну, Зигель! Хо-хо-хо! Врага пригрел на груди!

Херманн ему вторил:

— Это не Партизан, он Диверсант!

Я тоже угорал вместе со всеми. Мне и в голову бы не пришло, что это дворовое, блохастое и довольно милое создание — противотанковая собака. Множество бездомных псов, брошенных при отступлении хозяевами, бродило по разрушенным деревням и селам в поисках пропитания, но наш бравый Зигель подцепил именно натасканную на немецкие танки собаку.

Нас всех инструктировали о возможности применения русскими специально обученных собак и показывали принцип действия укрепленной на них мины. Все было достаточно просто — иваны пса долгое время не кормили, а потом клали пищу под танк, постепенно вырабатывая у животного инстинкт — еда находится только под танком. Через какое-то время на собаку надевали муляж мины для того, чтобы пес привык к дополнительной нагрузке.

Когда животное было готово к операции и исправно выполняло необходимые действия, то ее уже снаряжали боевой миной. Это была тяжелая фугасная противоднищевая мина со штыревым датчиком цели. На собаку надевали брезентовый чехол с двумя карманами, в которые помещали два заряда тротила по шесть килограммов. Сверху конструкции крепилось деревянное седло, на котором размещалось само взрывное устройство. Датчиком являлся подпружиненный деревянный штырь высотой около двадцати — двадцати пяти сантиметров.

Как только на позиции выдвигались танки противника, собаку спускали с поводка, предварительно сняв предохранительную чеку с взрывного устройства. С этого момента штырь удерживался в вертикальном положении только за счет упругости пружины. Мина оказывалась в полном боевом положении. Животное, натасканное на то, что еда находится под танком, устремлялась к нему, штырь задевал за днище, отклонялся назад и заставлял срабатывать взрыватель. Слабо защищенное днище танка повреждалось, взрывом уничтожался экипаж, и детонировали размещенные в машине боеприпасы. Собака, естественно, погибала.

Идея была проста в теории, но оказалась совсем не эффективной на практике. Собаки, по природе своей плохо разбиравшиеся в военной технике, нередко путались на поле боя и иногда кидались под русские бронемашины. Некоторые животные, напуганные грохотом стрельбы и разрывами, норовили вернуться обратно в окопы, подвергая риску подрыва своих дрессировщиков. Но иногда такие «фокусы» проходили. Животное было трудно заметить из-за его маленького роста и большой скорости движения. К тому же бортовой станковый пулемет не был рассчитан на такую низкую цель. Поэтому при первом появлении собак на поле боя они безжалостно уничтожались гренадерами.

Отсмеявшись, мы переводили дух. У меня даже закололо в животе. Зигель сидел весь пунцовый и прятал взгляд.

— Не-ет! Теперь это даже не Диверсант, это — Перебежчик! — прыснул Херманн, вызвав вторую бурю хохота.

— Ну и что? — серьезно сказал Зигель, погладив собаку. — Не захотел пес воевать против Вермахта и перешел к нам.

— А вдруг это шпионская собака? — хохотнул Шварц. — Разведает, что у нас здесь и как, нарисует карту и к русским опять мотанет! Сейчас мы будем пытать ее колбасой, пока не выдаст нам все военные тайны русских!

— Да перестаньте вы уже, — начал злиться Зигель.

— Ты ему скажи, чтобы он вернулся к иванам и остальных собак заставил сдаться, — вытирая слезящиеся от смеха глаза, постепенно успокаивался Шварц. — Пусть выходят всей стаей с поднятыми лапами.

— Ладно, хрен с ней, с этой псиной, — подытожил я и обратился к новому механику-водителю. — Ты-то как у нас оказался? Что с твоей машиной случилось?

Херманн и Шварц, судя по всему, уже знали историю Мартина Коха, а мы с Зигелем приготовились слушать. Наевшийся пес тоже заинтересованно глядел на механика-водителя, лежа у Томаса в ногах.

— В дыму ничего видно не было, мы вперед перли практически напролом. Кто слева, кто справа, я лично понятия не имел. Заехали в воронку — командир решил, что там будет хорошая огневая точка. Подбили русскую машину, а потом нас заметили.

Я вижу, как трассеры летят, и совсем рядом со стеклом мне бьют. Оно хоть и бронированное, но все равно — весь на нервах. Кричу командиру, что, мол, дальше? Ведь могут и болванкой садануть. Он в ответ — выбираемся. Я вперед, — никакого эффекта! Назад — то же самое.

Оказалось, мы в воронке днищем сели на груду каких-то торчащих искореженных железяк — противотанкового ежа или что-то в этом роде. Въехать-то с ходу въехали, даже скорее прыгнули на них, а вот выехать никак. Я передачи дергаю, руль кручу во все стороны. Сам потный, думаю — все, конец, отъездился. Экипаж меня материт, а что я могу сделать?!

Крутился, вертелся на одном месте, как голой жопой на гвозде, а тут и артиллерия по нам бить стала. Видят, что «тигр» в беспомощном состоянии, — конечно, для них удача! А мы время теряем и по воронке елозим.

Как у меня вышло соскочить — ума не приложу. Машина дернулась, и я почувствовал, что двинулись с места. Я пониженную передачу воткнул, думаю, если сейчас и двигатель накроется, то командир меня самолично пристрелит, если только русские первыми не успеют.

Мартин, даже рассказывая эту историю, покрылся потом. С глазами навыкате и перекошенным ртом он очень натурально изображал повороты руля и переключение передач. В общем картинку ярко нам нарисовал.

— Ка-ак рванул, что есть силы, — «тигр» выскочил из воронки, и только я вздохнул с облегчением… Ба-бах! По левой стороне! Бум! Еще раз! Машину опять на месте завертело, я понимаю, что гусеницу сорвало, но сказать боюсь! Газую, а нас закручивает. Командир орет — глуши мотор, а я сдуру снова на газ… Запаниковал я.

— Ну, с кем не бывает, — подбодрил его Зигель.

— Тебе хорошо, — посмотрел на него Кох, — а у меня почти полные штаны. И это несмотря на то, что я давно воюю, и это не первый мой «тигр».

Как бы в подтверждение своих слов, Мартин машинально потрогал прикрепленный на груди знак «За танковые сражения»:

— А тут «тридцатьчетверка» вынырнула. Как ей не воспользоваться ситуацией?! И прямо нам справа в бочину со всей своей дури! Нас чуть не перевернуло. Грохот в танке такой был, что я думал, голова отвалится. Слышу — ребята орут, что выбираться надо, дернул люк и вылетел. Как вылетел, не помню, сознание ко мне пришло, когда я уже на земле очутился и в песок рожей уткнулся. Поднимаю голову — а мой командир на башенке валяется, свесив руки, а на броню из виска кровища хлещет. Я вскочил и к танку.

— Зачем? — спросил я. — Ведь боекомплект мог рвануть.

— Это сейчас я сто раз бы подумал, — ответил Мартин, вытирая рукавом пот со лба, — а тогда думать некогда было. У нашего стрелка-радиста люк заклинило от попаданий русских болванок. Я к нему! С башни наводчик выбрался, и мне на помощь кинулся. Дергали-дергали люк, еле открыли. Схватили радиста за кисти, и наверх. Чуть руки не оторвали. Я наводчику кричу: «Лютер, где Йорген?!» Это заряжающий наш. Тот рукой машет, мол, давай быстрее, потом расскажу. Только мы укрылись в окопах, ка-ак рвануло! И давай громыхать, прямо фейерверк на ярмарке. Только мы трое и спаслись…

Мартин замолчал, а Херманн тут же с понимающим видом поднес ему кружку. Тот быстро сглотнул шнапс, вытер рукавом губы и принялся искать по карманам сигареты. Я протянул ему одну, и он с благодарностью кивнул.

— А заряжающий? — спросил Зигель.

— Снарядом броню пробило, он на своем месте погиб, — вздохнул Мартин. — Эх, мы впятером год как вместе были. И командир у нас был — чистое золото.

— Да-а… — протянул Зигель, остальные промолчали. За последнее время мы выслушали множество подобных историй, каждая трагичнее другой.

— Давайте спать, — я решил прервать этот разговор, он навевал тяжелые мысли, от которых я так рьяно стремился избавиться. — Завтра сложный день. Для тебя, Мартин, особенно.

Где-то вдалеке снова послышалась канонада. Судя по звукам, русские опять устроили массированный обстрел наших позиций.

— Чертовы иваны, — проворчал Мартин, ни к кому собственно не обращаясь. — Иногда мне кажется, что они вообще никогда не спят.

— А я знаю, как разбогатею после войны, — выпалил вдруг Зигель.

— Будешь продавать барахло, которое снова натаскаешь в забашенный ящик? — ухмыльнулся Шварц.

— Бесполезно, Томас, я все равно когда-нибудь повыкидываю твой хлам к чертям, — предупредил я его.

— Можете смеяться, — Зигель сделал вид, что не расслышал моего замечания, хотя лицо его приняло сосредоточенное выражение, — но я сказочно разбогатею, а вам, голодранцам даже пфеннига не займу.

— Не тяни, чего ты опять задумал? — спросил Херманн. — Поделись уж с нами, убогими.

— Ладно, скажу, — расплылся в улыбке Зигель. — Все равно у вас ни у кого нет коммерческой жилки. Я буду продавать граммофонные пластинки.

— Какие? — приподнялся на локте Шварц. — Уж не военные ли марши, которые ты так любишь горлопанить и от которых у меня уже мигрень начинается? А?

— Вы ни черта не понимаете! Я буду продавать звуки войны, — сообщил Томас и надулся важно, словно индюк.

— В смысле? — не понял я.

— Приедете вы после войны домой, нажретесь от пуза, залезете на своих жен или подруг. А потом спать завалитесь сытые и опустошенные, так?

— В общих чертах так, — сказал Херманн.

— И попробуйте уснуть в полнейшей тишине, — победно оглядел нас предприимчивый Зигель. — Да только ни черта у вас не получится! Вы будете ворочаться, пытаясь уснуть под урчание вашего переполненного желудка и храп удовлетворенной жены, но тщетно! Вам чего-то не будет хватать, но, чего, вы и не сообразите. Ха-ха!

— Вот козел, — пробурчал Хуберт.

— И тут на помощь приду я, — постучал себя по груди наш бравый наводчик. — Вы утром с опухшими глазами, постоянно зевая и спотыкаясь на ходу, придете ко мне в маленький магазинчик с таким примерно названием — «Звуки войны Томаса Зигеля». Или что-то в этом роде, я пока еще не придумал. Вы выстроитесь в длиннющую очередь, чтобы купить пластинку для сна. В моем ассортименте будет что угодно! Хотите рев ужасных «Сталинских органов» — выложите три рейхсмарки. Нужна утренняя артподготовка, когда сердце готово выпрыгнуть из груди и земля содрогается, будто начался конец света? Пожалуйста! Легкий стрекот МГ-34 действует на вас как снотворное? Пожалуйста — покупайте!

Мы молчали, пораженные дальновидностью этого пройдохи. И ведь действительно парень прав — мы последние пару лет и ночи не спали без сопутствующих войне звуков, и наверняка первое время страшно будет засыпать в тишине, ибо тишина на войне — всегда предвестник чего-то плохого.

— Ай да Зигель! — вскинул руки Шварц. — Ай да срань ты господня!

— Хватит, — сказал я. Пора было прекращать этот балаган: — Ефрейтор Зигель!

— Я!

— Завтра перед маршем устроим ревизию в ящике на предмет посторонних, не учтенных Уставом вещей. Кстати, это касается всех.

Началось недовольное сопение и кряхтенье, но постепенно все успокоилось, и экипаж погрузился в сон. Я выкурил сигарету, прислушиваясь к грохоту русских орудий и размышляя, удастся ли нам переломить здесь, в районе Курска, упорство иванов, но потом меня тоже сморило. Спал я хорошо и без сновидений, видимо, идея Зигеля была действительно гениальной.

На рассвете, поеживаясь от утренней прохлады, мы отправились забирать нашего «красавца». Настроение у всех, кроме меня, было паршивое. Парней можно понять: после вынужденного отдыха, возможности понежиться на солнышке, не опасаясь схлопотать пулю, сносного сна и хорошей пищи отправляться обратно на Курскую молотилку, на встречу с разъяренными русскими… Кого это обрадует?

Я же чувствовал себя бодрым, отдохнувшим и жаждал действий. Задержки меня только расстраивали. Сначала мы не могли найти нашу машину — оказалось, ее перегнали в другое место, а вместо «тигра» стояла получившая хорошую трепку «пантера». Мы насчитали около сорока попаданий разнокалиберных болванок, но, как сообщили рабочие, причина вывода из строя «пантеры» — обыкновенный пожар в двигателе. Как банально — выстоять перед натиском русских, выдержать удары сорока снарядов и сгореть из-за недоделок на родном заводе.

— Может, это саботаж? — высказал общее мнение Шварц.

— Не думаю, — возразил я. — Помните с «тиграми» так же было поначалу. Просто «пантеру» не успели обкатать, а сразу бросили в эту бойню, рассчитывая на внезапность и страх у врага перед новой техникой. А итог вон какой — машины ломаются, не доехав до передовой, или же в самый ответственный момент выходят из строя, подвергая экипажи опасности. Ладно, нечего на нее глазеть. Пошли искать наш «тигр».

Вскоре пропажа нашлась. Мы с гордостью глядели на нашего покрытого шрамами «зверя».

— Давай, — кивнул я Мартину, и он, зачем-то поплевав на ладони, полез в люк. Мы в ожидании замерли. Танк долго не заводился, и я уже готов был занервничать, когда раздался рев двигателя. Довольное лицо Мартина Коха высунулось из люка:

— Готово! Всех прошу!

Экипаж занял свои места, а я остался снаружи. Мне необходимо было направиться в штаб, доложить о готовности машины и выяснить наше новое место дислокации.

— Заправьте «зверя» и пополните боезапас, — велел я высунувшемуся из люка Зигелю. — Я скоро буду.

Как выяснилось, наша дивизия продвинулась недалеко и уже пару дней топталась на месте, отражая яростные атаки русских. Мне рассказали, что в нашей роте пока потерь не было, гауптман Клог не давал пускать «тигры» в самое пекло, держа их на большой дистанции от линии фронта, используя лишь мощь пушек. Это была приятная новость — значит, все ребята живы. Плохо было другое. Русские вот-вот могли нас выдавить с захваченных большой кровью территорий. Не хватало сил, каждая машина требовалась на фронте, и нам приказано было поспешить. Многие отремонтированные танки после очередного боя снова возвращались обратно в мастерские.

Наверняка русские в своих сводках указывали жуткое число уничтоженных танков, не задумываясь о том, что подбивали те же машины, которые быстро возвращались в строй. Они думали, что тут, на Курской дуге, сосредоточено ужасающее количество бронетехники. Как же они ошибались! Хотя и мы, несомненно, попадались на ту же удочку.

Вскоре мы были готовы к маршу. Мартин Кох освоился с обязанностями механика-водителя очень быстро, благо у него был большой опыт вождения «тигра». Томас Зигель, будущий продавец граммофонных пластинок со звуками войны, получил неприкасаемый запас и завтрак. Хорошенько подкрепившись, мы выдвинулись в путь.

Мы выехали на извилистую пыльную русскую дорогу и, объезжая разбитую технику, устремились к точке нашего назначения. Ох уж эти дороги! Я не уставал удивляться просторам русской земли. Населенные пункты находились на огромном расстоянии друг от друга, к ним извилистыми лентами тянулись разбитые ухабистые колеи, которые только с огромной натяжкой можно было назвать дорогами. Танк тяжело переваливался на буграх и глубоких колеях, и Кох прилагал массу усилий, чтобы не задеть двигающиеся в сторону фронта гренадерские подразделения, запряженные лошадьми телеги и снующих в обе стороны мотоциклистов. Мы объезжали оставленные на обочине поломанные и брошенные машины, преодолевали гигантские лужи, больше походившие на небольшие озерца.

Надо отдать должное Мартину, он оказался неплохим водителем. Кох аккуратно вел пятидесятишеститонную машину, умудряясь держать при этом хорошую скорость. Высунувшись из командирской башенки, я оглядывался по сторонам, поражаясь встречавшимся на пути разрушениям. Многие маленькие деревеньки были сожжены дотла, беспомощно торчали вверх обугленные остовы кирпичных печей. Раскидистые яблони, коих вокруг было посажено множество, стояли, обнажив опаленные огнем голые ветви. Коричневые запеченные яблоки висели на деревьях, готовые вот-вот упасть на землю.

Все вокруг будто вымерло. Необъятные поля, где еще недавно росла пшеница, казались давно заброшенными. Огромные проплешины после пожарищ испещряли их, всюду стояли разбитые танки и другая техника.

Человеку свойственно саморазрушение — это я четко уяснил на Восточном фронте. Жалости тут не было места. Мы уничтожали поля, леса, лишая себя того, что природа готова была нам дать в изобилии. Мы упорно орошали плодородные прежде земли кровью и вытекающим из пробитых баков горючим. Все было подчинено одной только цели — убивать.

Пес, сначала прирученный Томасом Зигелем, а теперь брошенный, долго семенил за нами, иногда пытаясь забежать вперед, рискуя быть задавленным. Вскоре он устал, остановился и, усевшись посреди пыльной дороги, задрал кверху лапу и принялся остервенело выгрызать блох. Мне было жаль пса, но беспокойства на его счет я не испытывал — такой не пропадет. Своими умными и жалостливыми глазами он легко растопит сердце солдата любой армии. И солдат, поддавшись обаянию пса, наверняка достанет из сухарной сумки еду и накормит его. Ведь все мы по сути — псы, и все мы чем-то напоминаем его.

А вот наше будущее рисовалось с трудом. Мы двигались туда, где огонь оплавляет сталь, смертоносные осколки врезаются в тела, гибнет множество людей, и конца этому не видно. Я побывал во многих переделках, всякого повидал, но в такой бойне участвовать мне еще не приходилось. За эти несколько дней было уничтожено столько техники, израсходовано такое количество снарядов и пуль, что уму непостижимо. Я уже не говорю о людях — погибшим не было числа.

Кто мы здесь? Песчинки в безбрежном океане скорби, и только. Старуха с косой собирает богатый урожай, а мы в этой жатве неплохо ей помогаем сами. Если честно, то я уже не верил в нашу победу, я просто хотел отомстить врагам.

Мне не давал покоя русский танк. Его экипаж действовал нагло и отчаянно, ведя машину в самую гущу боя, невзирая на опасности. Русские играли на грани фола, рискуя схлопотать снаряд. Несомненно, командиром «триста третьей» был настоящий ас, знаток своего дела. Но я сомневался, что он сможет безнаказанно действовать долгое время. Наверняка «триста третий» превратился за эти несколько дней ожесточенных боев в груду металлического лома, а экипажем набило желудки вездесущее воронье. И все же я ловил себя на крамольной мысли, что русский ас все еще в строю — так мне самому хотелось расправиться с «триста третьим».

Мы продвигались вперед. Мимо прошла колонна военнопленных, конвоируемая несколькими пехотинцами. Я вглядывался в лица русских и никак не мог взять в толк, как эти грязные оборванные парни так долго держат нас тут, выдавливая с позиций, громя наши «непобедимые» танки, сокращая нашу великую армию? Они стояли насмерть, бились до последнего. Они бросались на наши танки с гранатами и подрывали себя, наплевав на собственные жизни. Даже сейчас я не видел в их лицах страха. Что же это за люди, что же это за народ такой?!

ГЛАВА 14

Когда мы добрались до наших позиций, я доложил о прибытии гауптману Клогу. Он как раз проводил совещание. Командир нашего взвода Дитрих Золлен, как выяснилось, вчера погиб вместе с экипажем, попав под мощный артиллерийский огонь, и его место пока оставалось вакантным. Раскуроченный взрывом танк Золлена стоял в поле, являясь могилой и одновременно памятником герою.

Ситуация складывалась паршивая. Русские остервенело пытались отвоевать захваченные нами участки. Победы, одержанные в ходе кровопролитных боев в районе станции Прохоровка, придали им сил и уверенности.

— Мы теряем людей, у нас убивают высококлассных специалистов! — рычал на подчиненных Клог. — Наши танки топчутся на месте. Почти половина, заметьте, половина бронетехники в ремонте. Завтра мы обязаны совершить мощный бросок вперед и отбросить русских! От каждого, от командира до простого рядового, потребуется полнейшая отдача! Это будет решающий день!

Заметив меня, Клог скривил губы:

— От вас, Беккерт, не ожидал такого. Вы здесь не гончая, чтобы по минным полям скакать за русскими танками! Вы давно гнили бы в штрафной роте, если бы нам не нужен был каждый человек. Молите Господа нашего, что все обошлось, — гауптман выразительно потряс указательным пальцем, — но уж поверьте мне, старому вояке, к вопросу о вашем поведении на поле боя еще вернусь! Каждое повреждение в машине буду осматривать лично! Саботажа и разгильдяйства не допущу! Ясно?! Теперь к делу, господа.

Мы склонились над картой. Бой завтра предстоял тяжелый. Русские умудрились быстро перейти от обороны к наступлению, задействовав резервы, и пытались теперь выровнять линию фронта.

«Великая Германия» должна была сделать рывок. Мощный, молниеносный. Поддержка Люфтваффе и артиллерии гарантировалась командованием. На Северном фасе дела шли еще хуже, и мы должны были не посрамить честь мундира.

Что творилось на наших позициях — сложно описать! Изрытая взрывами земля, в воронках спящие вповалку измученные боями гренадеры. Палатки лазаретов с красными крестами на крышах, из которых слышались истошные крики оперируемых солдат и стоны раненых. Заторы из различной техники и обозов на разбитых дорогах. Крики, ругань — и все это под аккомпанемент русской артиллерии. Множество обезображенных мертвых тел по обочинам. Вот они пейзажи Курской дуги!

Я вернулся к экипажу. Ребята молча, внимательно выслушали информацию о предстоящей операции.

— Горючее? — поинтересовался с крестьянской рачительностью Мартин Кох после того, как я закончил.

— Заправимся до отказа. Грузовики уже в пути.

— Кормежка? — спросил Зигель.

— С этим хуже. По всей линии фронта перебои с полевыми кухнями. Поэтому надо рассчитывать на свои запасы. У нас остались пакетики супа «Магги»?

— Да.

— Надо заварить. А то есть охота. Займись, Томас.

— Эх, жалко самовар пропал, — вздохнул Зигель. Сегодня была его очередь заниматься готовкой, и он, тяжело вздохнув, приступил к выполнению обязанностей повара.

Горячего нам поесть после долгой дороги и правда не помешало бы. Сухие супы «Магги» поставлялись в армейских пайках. Достаточно было налить кипятка в кружку с сухим содержимым, три минуты — и еда готова. Я помню, мы эти пакеты всегда брали с женой, когда ходили в лес на пикник. Быстро, удобно и не надо тащить с собой много провизии. Тогда мы наслаждались ими, но сейчас от них уже тошнило.

Конечно, от хорошего бифштекса или круга кровяной колбасы сейчас никто бы не отказался, но мы давно научились довольствоваться малым. После супа мы собирались выпить можжевелового чая. Изготовлялся он в Нюрнберге и поставлялся в пакетах, каждого из которых хватало на литр воды. Чай заливали холодной водой, кипятили и настаивали около пятнадцати минут. Питье подслащивали кристаллизированным подсластителем. Делался он из нефтепродуктов, но, несмотря на горьковатое металлическое послевкусие, был весьма популярен — настоящий сахар на фронте найти трудно.

После скудной трапезы мы закурили. Шварц и Зигель умчались играть в карты с гренадерами, Мартин добросовестно ковырялся в двигателе, в десятый раз проверяя работу наших механиков, а Вилли Херманн завалился спать под очередные бравурные марши, которые источала наша рация. Гонять радиостанцию в своих интересах запрещалось, к тому же садились батареи, но кто тут выполняет такие приказы? Запрети я Вилли слушать марши, он просто не понял бы меня. Я знал, что Херманн, не задумываясь, отдаст за меня свою жизнь, но исполнение глупого приказа толстозадых командиров?!

Как любил повторять Томас Зигель, примерный семьянин: «Я не прошу многого, дайте мне хорошо пожрать, стройную арийскую блондинку и выспаться. Тогда я буду воевать, и к тому же хорошо!»

В чем-то он был прав. Мы дрались в нечеловеческих условиях, забыв о простейших земных радостях. Мы ели сухой корм, подтирали задницу газетами, которые были напичканы пропагандистской лабудой о победах Третьего рейха на всех фронтах, а слух наш услаждали «победоносные» сводки и бравурные марши, которые Херманн называл лучшим снотворным.

Зигель и Шварц вскоре вернулись. Лица у них были довольные и хитрые. Видно, они успели где-то слегка приложиться к бутылке. В качестве извинений нам троим досталось по банке тушенки, причем советской. Мартин тут же филигранно вскрыл свою банку ножом, сунул в желтовато-коричневую ароматно пахнущую бурду грязную ложку, слизал волокна мяса. Херманн тут же спросил его с серьезным видом:

— Слышал, что русские специально подбрасывают нам отравленную тушенку?

Мартин поднял на него глаза и кивнул:

— Конечно. У них несколько специальных заводов работает, но в ней такой состав, что травятся только баварцы. Так что можешь отдать мне свою порцию.

Баварец Херманн помотал головой, сделав вид, что не заметил иронии, и принялся открывать свою банку.

Мясо после полуфабрикатного «Магги», вызывавшего сильную изжогу, пришлось очень кстати.

Мартин деликатно подождал, пока я доем тушенку, и легонько тронул за плечо:

— Пауль, есть мысль.

— Слушаю, — посмотрел я на него.

— Может, нам тоже нашего «зверя» опоясать?

— Что ты имеешь в виду?

— Ребята у нас на борта танков прикручивали колючую проволоку, чтобы обезопасить машины от пехоты противника. Вот я и подумал, что, может, и нам так сделать?

Мысль Мартина мне понравилась. Никому не нужна заброшенная в люк граната. Мы не раз пресекали попытки врагов забраться на броню, но в пылу боя за этим уследить очень сложно.

— А где взять колючку? — поинтересовался я.

— С заграждений, конечно, полно их тут, — развел руками Зигель. — Опутаем «тигра» в несколько слоев, и все.

— Хорошо, — согласился я. — Идея отличная.

Мартин что-то показал жестами Шварцу, и они исчезли в темноте.

Мы же завалились спать, надеясь, что русские нас сегодня ночью не потревожат. И действительно, было достаточно тихо, пока не вернулись с «добычей» Мартин и Хуберт и не принялись прилаживать колючку к броне. Пришлось им помогать. Провозились мы почти пару часов. Поспать удалось лишь часа четыре, да и то урывками.

Выступали мы рано. Решено было начать движение в пять утра сразу после проведения артподготовки.

Я занял свое место, приладил на шее ларингофон, поправил головные телефоны и теперь ждал сигнала. Сейчас должны были в небе вспыхнуть три красные ракеты — сигнал к атаке. Ладони вспотели, нервы — как нити, мне дико хотелось окунуться в безумие битвы, и было плевать, прилетит пуля в голову или разорвет грудину осколок. Какая разница? «Триста третий» — мой краеугольный камень! Страшно признаться, но я впервые думал о своем экипаже лишь как о винтиках, решающих мои личные проблемы. Части механизма, ничего более. Они — мои друзья, мои товарищи по оружию, даже жена давно дальше от сердца, чем они. Но я словно в бреду твердил себе, как молитву: «Найти! Найти и уничтожить!»

Взвились три ракеты, распустились в голубом небе ядовито-красными бутонами. Едва в наушниках прозвучал приказ о начале наступления, я заорал во всю глотку:

— Вперед!

Мы рванули с места и понеслись навстречу неизвестности.

Смерть меня не пугала. Может, даже притягивала. Не знаю. Поймет меня только тот, кто был в этой Курской молотилке, взирал на весь этот ужас с командирской башенки, терял друзей и понимал, что здесь вершится история.

Ударила русская артиллерия. Земля перед нами была полностью перепахана. В небо взметались огромные столбы земли, опадая комьями на броню. Я видел, как взрывной волной подбросило труп гренадера. Казалось, он на мгновение повис в воздухе, а потом рухнул под гусеницы нашего танка. Жутчайшее зрелище, от которого мурашки пробежали по телу. Осколки, куски железа и части разорванных тел пролетали мимо меня.

Наш «тигр» мчался вперед. Бой обещал быть жестоким. Иваны кинули на нас резервы. Советам необходимо было устоять на этом рубеже, а нам — выдавить их отсюда, заставить бежать без оглядки. Все было поставлено на карту. Даже мы, простые солдаты, уже понимали, что проиграть Курскую битву — проиграть войну.

Снаряды ложились плотной стеной, советская дальнобойная артиллерия била не переставая. Казалось, мы никогда не преодолеем это чертово поле. После артобстрела иваны пустили вперед танки. На таком расстоянии они нам были пока не страшны, но оно стремительно сокращалось.

За десять минут экипаж расстрелял треть боезапаса. Стоило пожалеть нашего заряжающего Хуберта Шварца. У парня наверняка руки покрылись мозолями и кровавыми волдырями. Пока на нашем счету уже было записано две легкие бронемашины.

Постепенно волна наших войск продвигалась вперед. Тяжело, медленно, но мы выдавливали противника. В эфире стоял невероятный гвалт. Десятки надсаженных глоток кричали что-то, отдавали приказы, стонали и ругались. Наша армада надвигалась на укрепленные позиции русских, и «тигры» были в первых рядах.

Русские чертовски быстро учились. Я видел, как танки иванов при поддержке своей пехоты сожгли две «пантеры».

— Карл, вперед! — крикнул я, позабыв совсем, что место Ланге занимает теперь Мартин Кох.

— Я понял, командир, — отозвался новый механик-водитель. Обид не было и быть не могло, Мартин знал уже, как мы любили Карла Ланге.

— «Тридцатьчетверка» на десять! Семьсот метров! — скомандовал я.

— Вижу! — отозвался Зигель.

Шварц загнал очередной бронебойный снаряд в казенник орудия. Мартин остановил машину, и Зигель нажал на спуск. Выстрел! Снаряд врезался в землю рядом с гусеницей русского танка, не причинив тому вреда. Я застонал.

— Черт, выше!

— Вижу, — ответил раздосадованный Томас.

Второй выстрел покончил с машиной противника, попав тому в башню. От сильного удара она отделилась от кормы, боезапас сдетонировал, окончательно сорвав башню. Изуродованный танк охватило бушующее пламя.

— Отлично! — обрадовался я. — Так держать!

— Вижу, без нас тут никто и не воевал нормально, — донесся голос Вилли.

— Мартин, полный ход!

Но в этот момент застыл идущий впереди командирский «тигр» Клога. Танк замер на месте, потом дернулся и больше не двигался. Русские вели по нему интенсивный огонь и могли сжечь. Следовало прикрыть танк. Сквозь пелену дыма я не мог разглядеть причину остановки машины гауптмана. Клога на башне не было, а на мои позывные по рации никто не отзывался.

— Херманн, вызывай командира! Мартин, постарайся зайти так, чтобы закрыть танк.

— Повреждений пока не видно! — раздался в наушниках голос Зигеля.

— Артиллерия на одиннадцать! Восемьсот метров! Бронебойным!

Мы были уже достаточно близко, когда из командирского танка выбрался перемазанный механик-водитель и побежал нам навстречу.

— Что случилось?! — заорал я, но он показывал руками, что не слышит меня.

Только тут я заметил, что из его ушей течет кровь, возможно, парень был контужен. Быстро выбравшись из машины, я жестами спросил его, что с экипажем, особенно с гауптманом Клогом.

Выяснилось, что вражеский снаряд повредил танк сбоку справа, стрелок-радист и заряжающий погибли сразу, наводчик вроде тоже мертв, а гауптман ранен в голову и находится без сознания. Механик оглушен, растерян и в одиночку не может вызволить Клога из танка. Все это механик произносил отрывисто, задыхаясь. Он дрожал от страха.

— Подмогу вызвал?! — крикнул я, но сразу понял, что орать парню бесполезно, да и нельзя на него полагаться — оглушенного и готового обосраться от страха в любую минуту. Я повернулся к высунувшемуся из своего люка Херманну.

— Вызывай санитаров, срочно! Скажи — ранение тяжелое! Я попытаюсь вытащить Клога.

Мы с механиком-водителем командирского «тигра» подбежали к танку и забрались на башню. Могли рвануть снаряды, а потому действовать следовало незамедлительно. Я заглянул внутрь машины: все было в дыму, проводка искрила. Наводчик действительно был мертв, а гауптман оказался жив. Он сидел на своем месте, склонив окровавленную голову на грудь, и тяжело дышал открытым ртом.

Я схватил Клога за ворот, что есть силы потянул тело вверх. Механик, как мог, мне помогал. Вдвоем с ним мы под непрерывным огнем русских вытянули гауптмана из танка и оттащили в ближайшую воронку. Пули свистели вокруг, но я надеялся, что обойдется. Херманн и Зигель тем временем прикрывали нас из пулеметов, отсекая вражескую пехоту. Иваны залегли, но рассчитывать на то, что они долго проваляются, не приходилось. К ним на подмогу шло два «Черчилля». Один из них Зигель остановил прямым попаданием из пушки, а второй благополучно ретировался сам.

Механик быстро перевязал голову Клога. Раненый уже пришел в себя и стонал. Больше нужды во мне здесь не было, следовало вернуться к экипажу.

— Жди рядом с ним, мы сейчас вызовем санитарную машину, — приказал я механику и побежал к своему «тигру».

Надо отдать медицинской службе должное, санитары подоспели быстро. Обычно врач и санитары следовали за наступающими на своем транспорте и по рации принимали сигналы о помощи. Машина оборудовалась собственной рацией для полной мобильности. Потом отвозили раненых в тыл и снова возвращались, чтобы рисковать своими жизнями ради спасения других.

Наши спасители прибыли на полугусеничном бронетранспортере «Кранкенпанцерваген», на лобовой части и бортах которого были намалеваны огромные красные кресты на фоне белого круга. Знаки медицинской службы, нарисованные на транспорте, были слабой надеждой на спасение в бою и не давали никаких преимуществ. На этой войне не было ни чести, ни благородства. Противника, уничтожали, даже будь он под защитой Красного Креста. Мы поступали точно так же, санитарные автомобили и поезда русских сжигались без сожаления. К тому же русские при плохой видимости или в разгаре сражения легко могли красные кресты принять за черные.

Транспорт для вывоза раненых с поля боя обязан был соответствовать определенным требованиям. Он должен был развивать достаточную скорость и при этом иметь хорошую проходимость. Поэтому часто использовался гусеничный или полугусеничный транспорт. Естественно, он был бронированным, чтобы защитить раненых и персонал, ибо часто становился мишенью. Ну и конечно же важно, чтобы внутри него было достаточно места для раненых солдат и офицеров.

На этой войне порой приходилось импровизировать, и для эвакуации раненых использовали все что угодно. Широко применялись мотоциклы с коляской, а также полугусеничные мотоциклы «Кеттенкард», которых, правда, было не очень много. Иногда использовались танки T-III со снятым вооружением. Дабы враг не заметил, что у танка отсутствует пушка, вместо нее устанавливали крашеную деревянную палку в качестве макета. Здесь, на Курской дуге, я даже видел санитарный трофейный Т-34 со снятой башней. В нем было немного места для раненых, зато их защищала мощная броня.

«Кранкенпанцерваген», корпус которого был испещрен множеством вмятин, подрулил к командирскому «тигру». Из него выскочили два дюжих санитара с носилками и врач. Я подбежал к ним и указал место, где оставил Клога с его механиком-водителем. Вместе мы поспешили к воронке.

Врач быстро и деловито осмотрел раненого. Клог тихо стонал, прикрыв глаза. Повязка, в спешке криво наложенная механиком, сползла, кровь заливала лицо.

— Давайте быстро! — скомандовал врач.

Санитары погрузили стонущего гауптмана на носилки и быстро побежали к машине. Рука гауптмана соскользнула с носилок и мерно болталась в такт движениям санитаров.

Механик семенил за ними. В глазах бедолаги читалось столько ужаса и боли, что я невольно пожалел его. Этот парень был новеньким, я его плохо знал и даже не помнил имени, но чувства его понимал прекрасно. Убраться отсюда немедленно было его наиважнейшим желанием. Санитарный автомобиль был для него в данный момент спасательной лодкой и возможностью покинуть этот ад, пусть лишь на время. Он мечтал оказаться подальше от ледяных прикосновений смерти, а тут такой шанс!

Врач пристально посмотрел на механика-водителя. У парня не было серьезных ранений, он был лишь оглушен и вполне годился для продолжения боя. Мы в конце концов могли сунуть ему в руки пистолет-пулемет и отправить к гренадерам, сейчас необходим каждый боец.

Но врач после секундного колебания приглашающим жестом указал парню на машину.

Внутри «Кранкенпанцервагена» было достаточно места для экипажа, состоящего, как правило, из четырех человек: водителя, врача и двух санитаров. Кроме экипажа, там легко размещалось несколько легкораненых солдат и двое тяжелораненых на носилках вдоль борта друг над другом.

На верхних носилках уже лежал гренадер в бессознательном состоянии. Санитары сноровисто затолкали носилки с Клогом и полезли внутрь, пропустив вперед врача и механика. Водитель нажал на газ, машина сорвалась с места. У этих ребят сегодня было много работы, как, впрочем, и всегда во время боевых действий. Переваливаясь через воронки и ухабы, автомобиль направился в сторону тыла. На все было затрачено несколько минут, но для меня они показались вечностью.

Вокруг гремели взрывы, слышался пулеметный стрекот, сухие щелчки карабинов. Мы были так близко от смерти, что в любой момент санитарный автомобиль нам мог и не понадобиться. Я проводил взглядом удаляющийся «Кранкенпанцерваген», пожелав мысленно ребятам удачи и надеясь, что гауптман Клог выкарабкается.

Повернувшись, я побежал к «тигру», когда позади раздался страшный грохот. Понимая, что сейчас увижу, и оттого ужасаясь, я оглянулся.

Скорее всего, в «Кранкенпанцерваген» влетел дальнобойный снаряд, а может, и два сразу. Такое здесь тоже не редкость. От санитарной машины мало что осталось — искореженная, дымящаяся груда металла. Выжить в машине никто не мог.

ГЛАВА 15

Ко мне подбежал Зигель и принялся трясти за плечи:

— Быстрее! Их не вернуть! Иначе мы сами сейчас превратимся в кучу окровавленного тряпья!

Очнувшись от оцепенения, я пулей взлетел на башню.

— Мартин, заводи! Давай!

Наша рота обезглавлена, и пока никто из командиров взводов не взял на себя руководство, я решил действовать по прежнему плану, двигаясь вперед и обстреливая противника. Бой шел жестокий, вокруг снова творилась жуткая неразбериха. Наши и вражеские танки перемешались, повсюду сновали русские пехотинцы и гренадеры Вермахта, сходясь в рукопашную, убивая друг друга. Нам приходилось использовать все свое мастерство, чтобы не попасть в собственных солдат.

Вспомнил вдруг, как ремонтники из мастерской рассказывали, что в начале операции «Цитадель» наши артиллеристы, не разобрав, палили по «пантерам», путая их с русскими «тридцатьчетверками». И виной тому был чертов режим секретности, спешка, с которой ввели в бой «пантеры», и некомпетентность некоторых наших начальников. Танки действительно издали были похожи, а в этом проклятом дыму и с двух метров ничего не разобрать.

Сколько глупых смертей! Люди гибли не от рук врагов, они попадали под обстрел своих. Дерьмовое взаимодействие между подразделениями, где каждый командиришка — напыщенный индюк, мог вообразить себя маленьким царьком. Таких командиров, как Клог, в армии всегда мало. Что с нами происходит?! Что с нами сделала эта ненасытная жажда прибрать к рукам весь мир, эта расовая истерия, эти ребята в черной форме, свирепствующие в захваченных деревнях?! Стройная, годами выкристаллизованная система давно дала сбой. Я уже не понимал, зачем мы здесь?! За что погибаем?! Не знал, кто мне друг — а кто враг?! Руди Винтерманн? Мы вместе на этих бескрайних русских полях хотим совершить перелом в войне, но Руди мне противен как человек, как личность. «Всех сжечь!» Кого сжечь? Сжечь ту русскую бабку, которая ледяной зимой приютила нас, дала кров, устроила на ночлег, спасла от обморожения и смерти? Да, парни из СС сожгут ее походя. А великолепный Бруно Фишер, герой-любовник?! История с Эрикой, женщиной, носившей под сердцем его ребенка, не выходила у меня из головы! Рецепт Бруно прост — сапогом в живот да посильнее. Бей! И это мои товарищи по оружию?! Иваны беспощадны, они рвут зубами, но они на своей земле!

Я благодарен Господу, что мне хотя бы повезло с экипажем: предприимчивый, но очень добрый ефрейтор Томас Зигель, башенный наводчик; заботливый, как родная мать, унтер-офицер Вилли Херманн, стрелок-радист; внешне грубоватый, но в душе мягкий обер-ефрейтор Хуберт Шварц, заряжающий. Они настоящие друзья, и они все еще остаются людьми. Стараются ими оставаться, по крайней мере. Они, как и я, оказались здесь по чьей-то чужой воле. Хотят ли они воевать? Конечно, нет. Им сказали, что они солдаты, и у них есть долг перед родной страной. Отдай долг или умри в лагере. Но что есть моя родная страна?! Моя земля, где жили мои предки, или бесноватый вождь с непомерными амбициями?!

Бой разгорелся с новой силой. Камнем преткновения стал небольшой участок земли. Ничего особенного, если смотреть со стороны, но здесь была весьма удачная позиция, чтобы закрепиться надолго. Если мы возьмем ее, выбить нас будет очень сложно: множество противотанковых рвов и ежей, отлично продуманная система траншей с похожими на паутину ответвлениями в разные стороны.

Чуть правее нас шли «пантеры» тридцать девятого полка. В очередной раз атака русских захлебнулась, и пока мы одерживали верх. Я искренне надеялся, что Господь не видел того, что происходило здесь. Смерть собирала богатый урожай. Мы ехали по трупам, части тел забивались между траками и опорными катками.

Но мне сегодня благоволила Удача! Дух перехватило, когда я вдруг заметил «триста третьего»! Они еще живы, их миновала участь многих танков в эти жаркие дни. Они еще живы, но лишь для того, чтобы я смог уничтожить их!

В очередной раз я подивился мастерству и профессионализму экипажа этой русской машины. «Триста третий» находился чуть в стороне, соблюдая дистанцию, дабы не схлопотать снаряд, но при этом направлял всю свою огневую мощь, стреляя по нашим «трешкам» и «четверкам», которые были ему по зубам. Механик-водитель этого танка мастерски использовал любое прикрытие для защиты, и машина постоянно находилась в движении.

— Мартин, бери правее! — приказал я водителю. — Ориентир — русский танк на два часа!

— Понял! — был ответ.

Сердце мое готово было выпрыгнуть из груди. Я чувствовал, что в этот раз мы не упустим нашу «добычу». Мы не имели на это права. Поквитаться за Отто и Карла, вот чего я хотел сейчас больше всего на свете.

Отто спас меня в сорок втором. Спас, рискуя собственной жизнью, и я был благодарен ему. Мой танк горел. Наша колонна попала в жуткую передрягу на дороге. Это была классическая западня. Русские из засады подбили первую машину, а потом последнюю, не дав нам возможности маневрировать на узкой дороге. Далее они планомерно начали истреблять остальные машины. В этом огненном аду мы спасали свои жизни, выпрыгивали из люков, попадая под пули автоматчиков и снайперов. Кто-то пытался укрыться за бронетехникой, но советская артиллерия лупила по машинам, превращая их в огненные факелы.

Я вывалился из танка ровно за секунду до того, как он взорвался. Остальные ребята поджарились в огне. Творилось нечто невообразимое. Никто не знал, куда бежать и где прятаться. Свинцовый дождь поливал дорогу, людей косило десятками. Стоны, крики — все смешалось в какофонии смертельной музыки.

Я куда-то полз, пытаясь найти укрытие, спастись от града пуль. Мне хотелось лишь одного — выжить в этом безумии. Мертвецы валялись повсюду, я укрывался за их телами и видел, как в них вгрызаются русские пули. Знал, что долго удача мне не будет сопутствовать, рано или поздно свой кусок свинца я тоже получу. Кроме дикого желания выжить, больше ничего мной не владело.

Два попадания я не почувствовал. Не до того мне было. Только когда мое тело онемело и стало тяжело передвигаться, я понял, что в меня попали. Две пули — одна в левую голень, вторая — в район поясницы. Я хотел укрыться под выгоревшей машиной, но тщетно. Ноги меня не слушались. На холме засел русский пулеметчик, и он видел меня. Еще немного, и он бы меня добил.

Вдруг какая-то сила резко рванула меня вверх и отбросила в сторону. Это был Отто Рау. Он подбежал ко мне, схватил под руки и стянул в канаву, прикрывая собой.

Ему повезло, русские угомонились, решив, что дело сделано, колонна уничтожена, а добивать оставшихся солдат они, видимо, не собирались. На Отто не было ни царапины, хотя его легко могли изрешетить.

Как позже выяснилось, его танк шел предпоследним, и у Отто была хорошая возможность скрыться в кустах, пока иваны истребляли нашу технику в начале колонны. Но он, зная, что я впереди, и видя, как подбили мой танк, ринулся на помощь. Нашел меня и спас. Он не думал о себе, он спасал меня и закрыл меня собой.

Он же оказал мне первую медицинскую помощь, перевязал раны. Сделав все возможное и оставив меня в канаве, Отто поспешил помогать другим раненым и занимался этим, пока не подошла подмога. Я, обездвиженный, наблюдал за ним и удивлялся его силе.

Потом я провалился в небытие, сознание оставило меня.

Этот человек дважды меня спас, второй раз ценой собственной жизни… Отто Рау… В прошлое, довоенное, время обычный кондитер, державший в своем городке небольшую лавку… Что сделала с нами эта проклятая война?!

Экипаж «триста третьего» обязан был заплатить за его гибель!

— Мартин! — повторил я. — Держись «тридцатьчетверки», что на два часа. Она не должна уйти!

— Понял, командир.

— Шварц, бронебойный!

Я испытывал небывалое волнение. Очень боялся опять упустить врага, «мою цель». «Триста третий» двигался легко и уверенно, словно перышко по воде. Казалось, в нем нет двадцати пяти тонн веса. Русские, зная слабые места наших машин, стремились подобраться как можно ближе, зайти с тыла или с боков.

— Огонь, — скомандовал я, танк дернулся.

Прижав к глазам бинокль, я надеялся увидеть, как пламя охватывает «триста третий», а экипаж горящими факелами выбирается из танка и валится на землю, скошенный очередями. Но этого не произошло. Мы промахнулись.

— Зигель, твою мать! Стрелять разучился?!

— Они маневрируют, — попытался оправдаться Томас.

Я понимал, что сейчас срываю зло на ребятах, но ничего с собой не мог поделать.

— Догнать танк! — орал я. — Мартин, выжимай все, что сможешь! Если он уйдет — сам тебя пристрелю!

— Командир, — вмешался Херманн, — там действительно опытные ребята… это видно.

— Молчать!

Такой прыти от нашего «тигра» мне видеть еще не доводилось. Мартин Кох оказался отличным механиком-водителем. Но, несмотря на наши усилия, «тридцатьчетверка» улизнула, затерявшись среди других танков.

Впереди было узкое место, справа и слева стояли противотанковые заграждения, и нам пришлось притормозить, пропуская вперед «четверки» и «трешки» с пехотинцами на бортах. Я скрежетал зубами от злости.

— Уйдет! — вопил я, но что толку. Мы упустили момент. Наступление продолжалось, техника и гренадеры рвались вперед, отдаляя меня от «триста третьего».

Когда мы преодолели сужение, «тридцатьчетверки» видно уже не было. На какое-то время про нее пришлось забыть, поскольку на нас обрушился шквал огня. Иваны не жалели снарядов.

Бойня продолжалась. Каждый сражался беспощадно, стараясь уничтожить как можно больше врагов. Наш «тигр» схлестнулся с русским КВ-2, но бой оказался недолгим. Мы двинулись дальше, а KB остался стоять с оторванной башней в черном дыму, объятый пламенем.

Сквозь дым я вдруг вновь углядел знакомый силуэт. У меня было странное чувство, что «триста третий» обязательно появится снова, и теперь я понимал — почему! «Тигр» — самый мощный танк на поле боя, он наносит врагу самый серьезный урон, а потому его пытаются уничтожить во что бы то ни стало. Я искал «триста третьего», не сознавая еще, что он обязательно найдет меня сам. Теперь становилось ясно, почему мы так часто встречались прежде на поле боя. Мой «тигр» — его цель!

— Мартин, бери левее. Ориентир — разбитая «четверка». Видишь?

— Да.

Никто из экипажа не задавал мне вопросов. Если я отдавал приказ, они его выполняли. Левее, так левее — командир знает, что делает.

И снова на пути возникло препятствие! «Пантера» забуксовала на крутом подъеме, прямо передо мной. Ситуация для нее незавидная, танк становился отличной мишенью. «Пантера» походила сейчас на большого грузного жука, упорно карабкающегося вверх. Русские не заставили себя ждать, открыли по ней массированный огонь.

— Вот дурак! — в сердцах выругался я. — Что его туда понесло?!

Рядом с «пантерой» образовалась опасная зона. Вокруг рвались снаряды. Пойди он чуть правее, как планировал я, и не застрял бы тут. Командир высунулся из башенки, оглядываясь вокруг. Это был Бруно Фишер.

Как он умудрился увязнуть, было для меня загадкой. По словам Фишера, у него был отличный экипаж, опытные ребята. Но ответа на этот вопрос получить мне уже не удастся. Снаряд с треском вошел в башню, «пантера» содрогнулась. Удар был такой силы, что машину снесло с подъема, а командира танка, Бруно Фишера, сбросило с башни. Неуклюже кувыркаясь, он пролетел несколько метров и застыл на земле. Неестественно разбросанные руки и ноги, вывернутая шея. Идейный борец за расовую чистоту был мертв. Остальные члены экипажа остались внутри загоревшегося танка. Никто не выжил.

— Объезжай, — сухо сказал я Мартину.

Мы теряли время. Я уже не надеялся во всем этом аду увидеть «триста третьего», но танк неожиданно выскочил справа, выплывая из клубов дыма, словно лодка из утреннего тумана. «Тридцатьчетверка» выглядела чудовищно. Вся во вмятинах, на броне множественные следы попаданий снарядов, левое крыло сорвано. Я в который раз подивился опыту русского командира. Он использовал любую возможность, чтобы ударить в уязвимые места, и скрывался, когда понимал, что находится в зоне обстрела. Этот человек учитывал все факторы — и дымовую завесу, и рельеф местности. Зная, что в лобовой атаке шансов у него никаких, он маневрировал на поле и выжимал из своей машины все, что только возможно.

Сделать мы ничего бы не успели при всем желании. Слишком быстро он вынырнул. Я успел только крикнуть:

— Зигель! Справа!

С такого расстояния 76-миллиметровая пушка была очень опасна. Танк мог пальнуть и покончить с нами с одного выстрела. Но выстрела не произошло. Вероятно, они истощили свой боезапас. И все же на нас обрушился страшный удар — «тридцатьчетверка» на полной скорости пошла на таран. Что это было — жест отчаяния или железная воля командира, я не знал.

«Триста третий» врезался на полном ходу в наш правый борт, разрывая гусеницу, ломая траки и выбивая опорные катки. Он лишил нас возможности передвижения, мы стояли теперь посреди жаркого боя, совершенно беспомощные. «Тигр» тряхнуло так сильно, будто в него ударили разом несколько снарядов. Мне показалось, что на секунду моя душа вылетела из тела.

Как не сдетонировали от удара боеприпасы, непонятно. Все было объято дымом, что-то загорелось. Я ударился зубами об люк, выбив передние, и теперь захлебывался кровью. В ушах звенело, перед глазами все плыло и раскачивалось. Я упал внутрь танка и, задыхаясь от гари, надсадно кричал:

— Зигель! Шварц!

В ответ была тишина.

— Вилли! Мартин!

Я боялся, что другие русские, поняв, что наш танк обездвижен, взорвут его.

«Быстро, — повторял я себе, — надо действовать быстро. Ты сможешь!»

Томас сидел, уткнувшись в оптику, из рассеченного затылка текла кровь, он был мертв. Херманн, Шварц и Кох тоже не откликались.

Я принялся выбираться из танка. Жутко болела голова, металлический привкус во рту вызывал тошноту, но я крепился. Задыхаясь и кашляя, я выполз из люка. Неимоверным усилием воли старался держаться в сознании. Меня все-таки стошнило. На ладонях кровь. Чья это кровь, я не понимал. Зигеля, Шварца или моя собственная? Я ранен?! Но я мог двигаться, руки и ноги слушались. Быстрее из танка! Сейчас он взорвется!

Вылезая из «тигра», я посмотрел в сторону русского танка. Он тоже стоял обездвиженный. Из башни шел густой черный дым, поднимаясь ввысь.

Скатился по броне на землю. Перед глазами все плыло, казалось, кто-то нарочно раскачивает землю, стараясь досадить мне. В спине резкая боль. Ощупал ее, почувствовал на руке что-то теплое и липкое… Кровь…

Мутным взором я оглядел «тридцатьчетверку». Она стояла, уткнувшись носом в борт нашего «тигра». Эта машина принесла мне много горя, из-за нее погибли Отто, Карл, Зигель и, возможно, остальные бойцы моего экипажа.

У гусениц русского танка сидел, прислонившись к опорным каткам, окровавленный парень в темном комбинезоне. В одной руке он сжимал планшет, в другой — револьвер… Командир «триста третьего»… Наконец мы встретились… Он был серьезно ранен, из груди его лилась кровь, но он не обращал внимания, даже не пытался остановить ее. Парень стянул с себя шлем, обнажив копну пшеничных волос. На вид русскому было лет восемнадцать, Мальчишка! Он смотрел на меня, и в его глазах читалась усмешка. Он умирал, но был доволен тем, что сделал.

Я не верил своим глазам! Все это время, движимый местью, я гонялся за ним, словно за неуловимой тенью, и теперь вижу перед собой сопляка! И это он — русский ас?!

Силы покидали меня, сильно мутило, я распластался на земле, не в состоянии подняться. С трудом повернул шею, снова посмотрел на русского. Он все так же сидел, оперевшись спиной на катки «триста третьего», глядя в небо спокойными остекленевшими глазами. Чертовы иваны! В моей голове пронеслась фраза «старого Фрица», прусского короля Фридриха Великого: «Русского солдата мало убить, его надо ещё и повалить».

Этого русского солдата мне повалить не удалось.

Он был мертв, но он победил…

Примечания

1

Перевод Р. Фёдорова.

2

Перевод М. Парфенова.

3

«Эрика» — одна из наиболее одиозных маршевых песен германской армии периода Второй мировой войны. Написана ок. 1939 г. Автор — Хермс Ниль. Текст песни бесхитростен и наивен (цветочки, любовь, разлука с любимой девушкой). Имя Эрика (Erika) по-немецки означает — вереск, фамилия Blümelein — цветочек.

4

Так в немецкой армии называли пехотинцев.

Content

Юрий Стукалин, Михаил Парфенов.
Оскал «Тигра». Немецкие танки на Курской дуге

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

Примечания