Себастьян Фитцек

Терапия

Что бы при лечении — а также и без лечения — я ни увидел или ни услышал касательно жизни людской из того, что не следует когда-либо разглашать, я умолчу о том, считая подобные вещи тайной.

Из клятвы Гиппократа

Скажи мне, кто твои друзья, и я скажу, кто ты.

Пословица

Пролог

Когда прошло полчаса, он понял, что больше не увидит свою дочь. Она открыла дверь, обернулась и вошла в кабинет к тому пожилому человеку. Больше его маленькая Жозефина оттуда не выйдет — он был в этом абсолютно уверен. Никогда больше он не будет укладывать ее спать и не увидит ее счастливую улыбку. Никогда больше не зайдет в ее комнату выключить пестрый ночник, когда она уснет. И никогда больше не проснется среди ночи от ее ужасных криков.

Это знание вдруг обрушилось на него со всей беспощадностью. Когда он встал, тело не слушалось. Он не удивился бы, если бы его ноги подкосились, он упал и остался лежать в приемной на потертом паркете между дородной женщиной с псориазом и столиком с давнишними номерами журналов. Но он не потерял сознание, ему не было дано такой милости.

«Очередность приема зависит от тяжести случая, а не от времени прихода пациента».

Вывеска на белой обитой кожей двери в кабинет аллерголога. Буквы поплыли у него перед глазами.

Доктор Грольке был другом семьи и двадцать вторым по счету врачом — Виктор Ларенц вел список. Его предшественники ничего не нашли. Совсем ничего. Первым был врач «скорой помощи», который появился вскоре после Рождества на их вилле в Шваненвердере[1] ровно одиннадцать месяцев тому назад. Вначале они думали, что всему виной праздничное фондю. Ночью Жозефину рвало, потом начался понос. Его жена Изабель вызвала частную «скорую помощь», и Виктор принес дочь в батистовой ночной рубашке вниз, в гостиную. Стоит ему об этом вспомнить — и он будто чувствует ее тоненькие руки: одной она обнимала его за шею, другой крепко прижимала к себе любимую игрушку, синего котенка по кличке Непомук. Врач под строгими взглядами родственников прослушал у худенькой Жозефины легкие, сделал инъекцию раствора электролитов и прописал гомеопатическое лекарство.

— Это небольшая желудочно-кишечная инфекция. Сейчас очень много таких случаев. Не надо волноваться! Все будет хорошо, — сказал врач напоследок.

Все будет хорошо? Он солгал.

Виктор стоял перед кабинетом доктора Грольке. Но когда захотел открыть тяжелую дверь, то обнаружил, что не может даже повернуть ручку. Неужели он так ослабел от волнения? Нет, дверь была заперта. Кто-то закрыл ее изнутри на замок.

Что здесь происходит?

Он резко обернулся, но почему-то не смог охватить взглядом окружающее — все рассыпалось на разрозненные картинки, как будто в его мозг с задержкой поступали прерывистые сигналы: фотографии ирландских пейзажей на стене, пыльное пластиковое деревце у окна, сидящая женщина, у которой псориаз. Ларенц последний раз дернул дверь и поплелся обратно. Вестибюль был по-прежнему безнадежно переполнен. Можно подумать, Грольке — единственный врач в Берлине.

Виктор медленно подошел к стойке регистратуры. Там ожидал рецепта какой-то мучимый угрями подросток, но Ларенц бесцеремонно оттолкнул его и заговорил с медсестрой. Он знал Марию по прошлым визитам. Правда, когда они с Жози пришли сюда полчаса тому назад, ее не было на месте. Видимо, сейчас она заменяла коллегу, который пошел обедать. Виктор обрадовался. Марии было немного за двадцать, и комплекцией она походила на вратаря женской футбольной команды. Но у нее была маленькая дочь. Значит, она поможет.

— Мне необходимо срочно к ней войти. — Его голос прозвучал неожиданно громко.

— О, добрый день, доктор Ларенц, очень приятно снова видеть вас. — Мария сразу узнала психиатра. Он давно у них не появлялся, но его узнаваемое лицо часто мелькало по телевизору и в газетах. Его охотно приглашали в ток-шоу не только за импозантную внешность, но и за непринужденную манеру доступно объяснять непростые душевные проблемы. Однако сегодня он вел себя загадочно.

— Я должен срочно увидеть дочь!

Оставшийся без рецепта юноша инстинктивно почувствовал, что с человеком не все в порядке, и отошел на пару шагов. Мария тоже была в недоумении, но сохраняла натренированную улыбку.

— Простите, но я, к сожалению, не понимаю, о чем вы говорите, доктор Ларенц. — Она нервно дотронулась до левой брови. Обычно там был пирсинг — серебряная палочка, которую она теребила, когда волновалась. Но ее начальник, доктор Грольке, был человеком консервативным и просил ее на работе серьгу вынимать. — Разве Жозефина должна была сегодня прийти на прием?

Ларенц раскрыл рот, готовясь выпалить ответ, но вдруг осекся. Разумеется, должна была. Изабель договорилась по телефону. Он привез Жози. Как всегда.

— А кто такой аллерголог, папа? — спросила девочка в машине. — Тот, кто делает погоду?

— Нет, малышка. Погоду предсказывает метеоролог. — Он смотрел на нее в зеркало заднего вида, жалея, что не может прямо сейчас погладить ее светлые волосы. Она казалась такой хрупкой! Ангел, нарисованный на японской шелковой бумаге. — Аллерголог занимается людьми, которым нельзя вступать в контакт с определенными веществами, иначе они заболеют.

— Такими людьми, как я?

— Наверное, — ответил он, а сам подумал: «Надеюсь».

Это был бы хоть какой-то диагноз, хоть какая-то ясность. Необъяснимые симптомы ее болезни подчинили себе всю их жизнь. Жози уже полгода не ходила в школу. Судороги у нее начинались так непредсказуемо, что ее нельзя было отдавать ни в какое учебное заведение. Изабель работала теперь полдня, занимаясь домашним обучением дочери. А Виктор совсем закрыл врачебную практику на Фридрихштрассе, чтобы все время посвятить дочке. Точнее, ее докторам. Однако марафонский бег по врачам не принес никаких результатов, все специалисты были в полной растерянности. Они не могли найти никакого объяснения для ее периодических судорог с температурой, частых инфекционных заболеваний и носовых кровотечений по ночам. Иногда симптомы становились слабее, порой почти пропадали, тогда в семье поселялась надежда. Но вскоре все начиналось заново, причем в более сильных проявлениях. До сих пор все терапевты, гематологи, неврологи могли лишь сказать, что у Жози нет ни рака, ни СПИДа, ни гепатита, ни прочих им известных заболеваний. Ей даже делали анализ на малярию. Результат оказался отрицательным.

— Доктор Ларенц?

Слова Марии мгновенно вернули его к действительности, и он понял, что все это время смотрел на медсестру с открытым ртом.

— Что вы здесь вытворяете? — Голос вернулся к нему, становясь с каждым словом все громче.

— О чем вы, доктор Ларенц?

— О Жозефине! Что вы с ней сделали? — закричал Ларенц.

Разговоры вокруг моментально стихли. Мария выглядела совершенно растерянной. Работа у доктора Грольке приучила ее, конечно, к экстренным ситуациям. Это все-таки не частная клиника, да и улица Уландштрассе давно не относилась к престижным районам Берлина. То и дело у них появлялись наркоманы и проститутки с соседней Литценбургерштрассе. И медсестры не удивлялись, когда исхудалый «торчок» на реабилитации вопил, что ему не экземы лечить надо, а хоть как-то успокоить его жуткие боли. Но сегодняшний случай — дело иное. Виктор Ларенц был одет не в грязный спортивный костюм, дырявую футболку и поношенные кроссовки. И лицо его не облепляли расцарапанные гнойные прыщи. Наоборот, он был воплощением элегантности: стройная фигура, хорошая осанка, широкие плечи, высокий лоб, красивый подбородок. Он родился и вырос в Берлине, но его часто принимали за ганзейца.[2] Для классического портрета ему не хватало седых висков и прямого носа. Великосветский облик не портили ни вьющиеся каштановые, с недавней поры чуть длинноватые волосы, ни перебитый нос — болезненное напоминание о несчастном случае на яхте. Ларенцу было сорок три года. По внешнему виду трудно было определить его возраст, но сразу становилось понятно: у этого человека льняные платки с вышитыми инициалами и никогда нет мелочи. А примечательная бледность его лица — явно результат долгих часов сверхурочной работы. Поэтому Мария и смутилась. Кто мог ожидать, что известный психиатр в костюме за две тысячи двести евро устроит истерику в людном месте и начнет орать что-то непонятное срывающимся голосом, размахивая руками.

— Виктор?

Ларенц повернулся на звук низкого голоса. Услышав шум, Грольке вышел из кабинета. Это был сухопарый пожилой врач с волосами песочного цвета и глубоко посаженными глазами. На лице его читалось серьезное беспокойство.

— Что случилось?

— Где моя Жози? — прорычал в ответ Виктор, и Грольке непроизвольно отшатнулся от приятеля. Он знал эту семью лет десять, но ни разу не видел психиатра в таком состоянии.

— Давай лучше зайдем ко мне в кабинет и…

Но Ларенц его не слушал, а всматривался во что-то позади Грольке. Заметив, что дверь в кабинет приоткрыта, он рванулся туда, с размаху ударил по двери ногой, и она со звоном стукнула по тележке с лекарствами и медицинскими инструментами. На кушетке лежала женщина с псориазом. Она была обнажена по пояс, но от испуга даже не прикрыла грудь.

— Виктор, что на тебя нашло? — кричал ему в спину Грольке, но Ларенц, уже захлопнув дверь, устремился обратно.

— Жози?!

Он метался по коридору, распахивая все двери.

— Где ты, Жози? — в панике вопил он.

— Виктор, умоляю тебя!

Пожилой аллерголог еле поспевал следом, но Виктор не обращал на него ни малейшего внимания. Страх затмил все.

— А здесь что? — крикнул он, когда последняя дверь не поддалась.

— Только порошки и тряпки. Это кладовка.

— Открой! — Виктор, как сумасшедший, дергал дверную ручку.

— Послушай же, наконец…

— Открой!

С неожиданной силой Грольке схватил Ларенца за плечи:

— Успокойся, Виктор! И послушай меня. За этой дверью не может быть твоей дочери. Уборщица ушла с ключами сегодня утром и появится лишь завтра.

Ларенц тяжело дышал. Он слышал слова, но не понимал их смысла.

— Давай поговорим спокойно. — Грольке ослабил хватку. — Когда ты последний раз видел дочь?

— Полчаса назад, в твоей приемной. — Виктор слышал свой голос словно откуда-то издалека. — Когда она входила к тебе в кабинет.

Аллерголог озабоченно покачал головой и повернулся к Марии.

— Я не видела Жозефину, — ответила она на немой вопрос. — Она и не должна была сегодня приходить.

«Чушь какая-то!» — мысленно прокричал Ларенц, схватившись за виски.

— Изабель договорилась о приеме по телефону. Разумеется, Мария нас не видела. В регистратуре сидел кто-то другой. Какой-то мужчина. Он сказал, чтобы мы подождали в приемной. Жози очень ослабла. Я вышел за водой. А когда вернулся, она…

— В регистратуре могла быть только Мария, — прервал его Грольке. — И вообще у меня работают только женщины.

Виктор опешил. Он уставился на аллерголога, пытаясь осознать услышанное.

— Я сегодня Жозефину не видел. Она не заходила в мой кабинет.

Слова Грольке доносились до Виктора сквозь резкий противный звук, который, возникнув где-то вдалеке, нарастал и приближался.

— Что вам от меня нужно? — в отчаянии закричал он. — Я точно знаю, что моя дочь вошла в кабинет. Ее же позвали. Я был рядом и слышал, как тот мужчина в регистратуре назвал ее фамилию. Она решила сегодня пойти одна на прием. И специально просила меня об этом. Ей недавно исполнилось двенадцать лет, знаете? Она теперь закрывает за собой дверь в ванную на щеколду. Я вернулся в приемную, ее уже не было, я решил, что она зашла в кабинет.

Виктор вдруг понял, что не произнес ни слова. Хотя мозг его по-прежнему работал, но сам он, похоже, был не в силах выражать свои мысли. Беспомощно оглянувшись, он вдруг увидел все вокруг себя словно в замедленной съемке. Раздражающий звук все нарастал, почти заглушая все шумы. Разные люди что-то говорили ему: доктор Грольке, Мария, пациенты.

— Я уже год не видел Жози. — Это были последние слова Грольке, которые Виктор услышал. И внезапно ему все стало ясно. На какой-то короткий момент он осознал, что произошло. Страшная правда промелькнула в его голове стремительно, как увиденный сон в момент пробуждения. И моментально вновь покинула его. Но на какую-то долю секунды ему все открылось. Болезнь Жозефины. Причина ее мучений в последние месяцы. Он отчетливо увидел, что с ней случилось. У него закружилась голова, когда он понял, что теперь пришла его очередь. Теперь они ищут его. И найдут. Рано или поздно. Он это знал. Но вскоре страшное познание исчезло. Безвозвратно, как капля воды в песке.

Обеими руками Виктор ударил себя по вискам. Пронизывающий, мучительный, невыносимый звук раздавался теперь совсем рядом. Словно какая-то тварь скулила от мук и боли. Звук был уже почти нечеловеческий. И он стих лишь тогда, когда Виктор наконец закрыл рот.

Глава 1

Наши дни, несколько лет спустя

Виктор Ларенц никогда не думал, что привычная ему перспектива вдруг изменится. Строгая одноместная палата в клинике психосоматических расстройств в берлинском районе Веддинг предназначалась ранее для самых сложных пациентов Виктора. А сегодня он сам лежал на гидравлической больничной кровати, и его руки и ноги были зафиксированы серыми полуэластичными бинтами. Его пока никто не навещал: ни друзья, ни бывшие коллеги, ни родственники. Единственным развлечением, кроме разглядывания пожелтевших обоев, засаленных коричневых занавесок да водяных пятен на потолке, были два ежедневных визита Мартина Рота, молодого заведующего отделением. В клинику не поступало пока запросов на посещение Виктора. Даже от Изабель. Это рассказал доктор Рот, и Виктор не винил жену. После всего, что случилось.

— Когда мне отменили лекарства?

Рот в этот момент проверял капельницу с раствором электролитов, висящую в изголовье на металлической стойке-рогатке.

— Примерно три недели тому назад, доктор Ларенц.

Виктор был благодарен Роту за то, что он по-прежнему называет его доктором. Вообще Рот всегда вел себя чрезвычайно уважительно.

— А давно я реагирую на речь?

— Уже девять дней.

— Ясно. — Он немного помолчал. — А когда меня выпустят?

Виктор увидел, что Рот улыбнулся его словам. Они оба прекрасно знали, что его никогда не выпустят. По крайней мере, уж точно не разрешат покинуть заведение с необходимым уровнем безопасности. Виктор посмотрел на свои путы и пошевелил руками. Видимо, сотрудники больницы учатся на ошибках. Пояс и шнурки у него отобрали еще по прибытии. В ванной нет зеркала. Поэтому, когда дважды в день его под присмотром водят умываться, он даже не может понять, как он выглядит. Его вид так же жалок, как его самочувствие? Раньше-то ему делали комплименты. Густые волосы, широкие плечи, натренированное тело — для своего возраста он выглядел превосходно. Сейчас от этого мало что осталось.

— Скажите честно, доктор Рот, что вы чувствуете, глядя на меня, лежащего на этой койке?

Врач потянулся к папке, висящей в изножье кровати, избегая встретиться взглядом с пациентом. Было видно, что он обдумывает ответ. Жалость? Тревогу?

— Страх, — честно ответил он.

— Боитесь, что с вами может произойти нечто подобное?

— По-вашему, это эгоизм?

— Нет-нет. Мне нравится ваша искренность. Такой страх понятен. У нас ведь много общего.

Рот кивнул.

Насколько сильно разнились их теперешние ситуации, настолько похожи были их биографии. Оба были единственными и любимыми детьми, росли в привилегированных кварталах Берлина. Ларенц — в семье потомственных юристов в живописном районе Ваннзее, а родители Рота были хирургами в Вестэнде. Оба изучали медицину в берлинском Свободном университете и выбрали специализацией психиатрию. Оба унаследовали родительские виллы и солидные состояния, владея которыми можно было бы и не работать. То ли случай, то ли судьба свели их теперь в этой палате.

— Ну хорошо, — продолжил Виктор. — Вы тоже видите, что мы похожи. Как бы вы стали вести себя на моем месте?

Рот закончил свои обычные записи в папке и впервые посмотрел Виктору в глаза.

— Если бы я узнал, кто сделал такое с моей дочерью?

— Да.

— Честно сказать, я не знаю, выжил бы я вообще после того, что пришлось испытать вам.

Виктор нервно хмыкнул:

— Да я и не выжил. Я умер. Причем самой чудовищной смертью, какую вы только можете себе представить.

— Давайте же наконец расскажите мне обо всем. — Рот сел на край кровати Ларенца.

— О чем? — спросил Виктор, хотя, разумеется, знал ответ. Врач просил его уже не первый раз.

— Все. Всю историю. Как вы узнали, что случилось с вашей дочерью, чем она заболела. Расскажите все, что произошло. И с самого начала.

— Но я уже почти все рассказал.

— Да. Но мне интересны подробности. Я хочу вновь все от вас услышать. И особенно что привело к такой развязке. К катастрофе.

Виктор тяжело вздохнул и посмотрел на потолок в разводах.

— Знаете, все эти годы после исчезновения Жози я считал, что нет ничего страшнее неопределенности. Четыре долгих года ни единого следа, ни единого намека. Порой я мечтал, чтобы наконец нашли ее труп. Я действительно думал, что нет ничего ужаснее постоянных сомнений, колебаний между знанием и догадкой. Но я ошибался. Знаете, что самое страшное?

Рот вопросительно посмотрел на него.

— Правда, — прошептал Виктор. — Правда! Однажды я столкнулся с ней в приемной доктора Грольке. Вскоре после исчезновения Жози. Я не решился ее признать, так жутко она выглядела. А потом новая встреча. И на этот раз я не мог ее оттолкнуть, она меня преследовала, в буквальном смысле. Правда стояла передо мной и кричала во все горло.

— Что вы имеете в виду?

— Именно то, что говорю. Я оказался лицом к лицу с человеком, кто был в ответе за все несчастья, и я не смог этого вынести. Ну, вы и сами прекрасно знаете, чем я занимался на острове. И куда это меня привело.

— На острове, — подхватил врач. — Он называется Паркум, да? Как вы там оказались?

— Вы, как психиатр, понимаете, что это неправильный вопрос, — улыбнулся Виктор. — Но ладно, попробую ответить. Спустя несколько лет после исчезновения Жози журнал «Бунте» попросил у меня новое эксклюзивное интервью. Поначалу я хотел отказаться. Изабель тоже была против. Но потом решил, что вопросы, которые они прислали мне по факсу и почте, помогут мне привести в порядок собственные мысли и успокоиться. Понимаете?

— И вы поехали туда, чтобы поработать над интервью.

— Да.

— Один?

— Жена и не могла, и не хотела со мной ехать. У нее была какая-то важная встреча в Нью-Йорке. По правде говоря, я был рад, что остался один. Я надеялся, что на Паркуме возникнет необходимая дистанция.

— Чтобы в конце концов попрощаться с дочерью.

Виктор кивнул, хотя Рот не спрашивал, а говорил утвердительно.

— Примерно так. Я взял собаку, доехал до Северного моря и перебрался с острова Сильт[3] на Паркум. Я и не представлял себе, к чему приведет эта поездка.

— Теперь рассказывайте подробнее. Что именно произошло на Паркуме? Когда вы впервые заметили, что все взаимосвязано?

Непонятная болезнь Жозефины. Ее исчезновение. Интервью.

— Хорошо.

Виктор покрутил головой, так что хрустнули шейные позвонки. Со связанными руками и ногами это была единственная доступная ему разминка. Он со вздохом закрыл глаза. Как обычно, ему понадобилось лишь несколько мгновений, чтобы вернуться в мыслях назад. На Паркум. В домик с камышовой крышей на берегу. Туда, где он надеялся начать новую жизнь после четырех трагических лет. И где он все потерял.

Глава 2

Паркум, пять дней до истины

Журнал «Бунте»: «Как вы чувствовали себя непосредственно после трагедии?»

Ларенц: Я был мертв. Хотя я дышал, пил, порой даже ел. А иногда и спал пару часов в день. Но меня не было. Я умер в тот день, когда пропала Жозефина.

Дописав абзац, Виктор уставился на мигающий курсор. Вот уже семь дней, как он на острове. Уже неделю с утра до вечера сидит за столом из красного дерева, пытаясь ответить на вопросы журналистов. И лишь этим утром ему наконец удалось напечатать на ноутбуке пять более или менее связных предложений.

Мертв. Самое подходящее слово для того состояния, в котором он находился в первые дни и недели после того.

После того.

Виктор закрыл глаза.

Про первые часы после шока он не мог ничего вспомнить — с кем он разговаривал, где был. Хаос разрушил его семью. Но вся тяжесть легла на плечи Изабель. Это она перебирала для полиции одежду дочери, чтобы узнать, во что та была одета. Она вырезала фотографию из семейного альбома для разыскного плаката. Она обзванивала родственников. А он, знаменитый психиатр, блуждал по Берлину. В самый важный момент он постыдно бежал. Изабель и потом оказалась сильнее. Уже через три месяца она продолжила работать консультантом по вопросам предпринимательства, Виктор же продал врачебную практику и не принял после трагедии ни единого пациента.

Неожиданно раздался предупреждающий сигнал ноутбука — следовало опять подключить аккумулятор к сети. В день приезда Виктор передвинул в каминной комнате стол к окну ради великолепного вида на море, но оказалось, что около окна нет розеток. Так что теперь он любовался зимним Северным морем, но должен был каждые шесть часов ставить компьютер заряжаться на столик перед камином. Виктор быстро сохранил документ, пока данные не исчезли навсегда.

Как Жози.

Он посмотрел в окно и тотчас отвернулся — пейзаж был похож на его внутреннее состояние. Поднявшийся ветер дул над камышовой крышей и гнал по морю волны. Ветер и волны говорили об одном. Был конец ноября, и зима торопилась к острову со своими друзьями — снегом и холодом.

«Как смерть», — подумал Виктор, вставая.

Маленький двухэтажный домик у моря был построен в начале прошлого века, но последний раз его ремонтировали еще при жизни родителей Виктора. Хорошо, что стараниями бургомистра острова, Хальберштадта, к дому провели электричество и установили неподалеку генератор, обеспечив жильцам свет и тепло. Но долгое отсутствие людей не пошло дому на пользу. Стены требовалось покрасить внутри и снаружи, паркет — заново отшлифовать, а кое-где заменить. Двойные деревянные окна от непогоды чуть перекосились, пропуская теперь холод и влагу. Внутренняя обстановка была шикарной по меркам восьмидесятых годов, да и сегодня говорила о состоятельности семьи Ларенц. Однако лампы в стиле тиффани, мягкая мебель, обтянутая кожей, полки из тикового дерева несли на себе печать заброшенности. Как же давно с них даже пыль не вытирали!

Четыре года, один месяц и два дня.

Виктор и без отрывного календаря на кухне знал, когда он последний раз был на Паркуме. Краска на потолке была тогда такой же несвежей. И каминная полочка так же покрыта копотью. Но кое-что другое было в полном порядке.

Его жизнь.

Он приезжал сюда с Жози, хотя в те последние октябрьские дни она совсем ослабела из-за болезни.

Сев на кожаный диван, Виктор подключил ноутбук к розетке, стараясь не думать о выходных перед тем злосчастным днем. Все напрасно.

Четыре года.

Сорок девять месяцев без единой весточки о Жозефине, несмотря на масштабную поисковую операцию и призывы к населению в прессе. Даже двухсерийная телепередача не дала никаких положительных результатов. И все же Изабель отказывалась объявить о смерти единственной дочери. По этой причине она и была настроена против интервью.

— Нельзя исключать никакой возможности, — сказала она незадолго перед его отъездом. Они стояли на гравийном выезде перед домом. Виктор только отнес вещи в багажник черной «вольво-универсал». Три чемодана. В одном одежда, в двух подборка материалов, связанных с пропавшей Жози: газетные вырезки, протоколы и, разумеется, отчеты Кая Стратманна, частного детектива.

— Тебе не надо ничего обдумывать и ни с чем прощаться, Виктор, — настаивала жена. — Очевидно, что наш ребенок жив.

Разумеется, она не поехала с ним на Паркум и теперь, скорее всего, торчит на совещании в нью-йоркском небоскребе на Парк-авеню. Это был ее способ отвлечься: уйти в работу.

Он вздрогнул, когда тлевшая в открытом камине ветка громко треснула. Синдбад, дремавший все это время под письменным столом, испуганно вскочил и зевал теперь, укоризненно глядя на пламя. Изабель подобрала этого золотистого ретривера два года назад на парковке у пляжа Ваннзее.

«Чего это тебе взбрело в голову? Решила заменить Жози этой тварью? — закричал он, когда жена появилась в холле виллы с собакой. Он страшно разозлился, и домработница поспешно спряталась в гладильной. — И как мы назовем твою псину? Может, Жозеф?»

Изабель, как обычно, не поддалась на провокацию. Она умела держать себя в руках, недаром происходила из одной из старейших банкирских семей Северной Германии. Но в ее стальных голубых глазах он прочитал, о чем она думала: «Если бы ты лучше следил за Жози, она была бы сейчас здесь и обрадовалась собаке».

По иронии судьбы, с первого же дня собака привязалась именно к Виктору.

Он пошел на кухню за новой чашкой чаю. Пес уныло поплелся следом в надежде на второй обед.

— И не мечтай. — Виктор хотел легонько шлепнуть его, но заметил, что тот насторожился. — Что такое?

Нагнувшись к собаке, он вдруг тоже услышал это. Скрежет металла. Дребезжание. Что-то давно забытое. Он пока не мог вспомнить. Что же это было?

Виктор осторожно подкрался к двери.

Вот опять. Словно монетой по камню. И опять.

Виктор затаил дыхание. И вдруг вспомнил. Он часто слышал этот звук в детстве, когда отец возвращался с прогулки на яхте.

Такой скрежещущий металлический звук возникал, когда проводили ключом по глиняному горшку. Это значило, что отец забыл ключ от дома и вынимал запасной из-под цветочного горшка около двери.

Или не отец, а кто-то другой.

Виктор весь сжался. Кто-то стоял у двери, и этот кто-то знал о родительском тайнике. Очевидно, он хотел войти внутрь.

С бьющимся сердцем Виктор прошел по коридору к тяжелой дубовой двери и посмотрел в глазок. Никого. Тогда он решил отодвинуть пожелтевшие жалюзи, чтобы выглянуть в окошко справа от двери, но передумал и вновь посмотрел в глазок. И тут же в страхе отшатнулся. Сердце бешено колотилось. Это что, было на самом деле?

Руки покрылись гусиной кожей. В ушах шумела кровь. Он был уверен. Абсолютно точно. На какую-то долю секунды он увидел человеческий глаз, который заглядывал внутрь дома. Глаз, который вроде бы был знаком, хотя он не мог вспомнить откуда.

Соберись с силами, Виктор!

Глубоко вздохнув, он распахнул дверь.

— Что вам… — Виктор запнулся посреди фразы, которую хотел грозно выкрикнуть в лицо незнакомцу на пороге. Но там никого не было. Ни на деревянной веранде, ни на тропинке от веранды до калитки, ни на песчаной дороге, ведущей в рыбачью деревню. Виктор забежал в сад и заглянул под крыльцо — в детстве он сам прятался тут, под пятью ступеньками, когда играл с друзьями. Но даже в тусклом свете медленно заходящего послеполуденного солнца было хорошо видно, что там нет ничего подозрительного — лишь увядшие листья, которые трепал ветер.

Виктор почувствовал озноб и взбежал по лестнице обратно, потирая руки. Сильный порыв ветра чуть не захлопнул дубовую дверь, и Виктору пришлось напрячься, чтобы пересилить сквозняк и ее открыть. Вдруг он замер.

Звук! Тот же самый. Хотя уже не такой звонкий. Но на этот раз он раздавался не снаружи, а из гостиной.

Кто-то хотел привлечь к себе внимание, и этот кто-то уже не стоял перед дверью. Он был внутри дома.

Глава 3

Виктор медленно и осторожно двинулся по коридору, подыскивая взглядом возможные предметы для защиты.

На Синдбада не стоило рассчитывать. Ретривер так любит людей, что и не подумает напасть на взломщика, а скорее захочет с ним поиграть. Сейчас пес настолько обленился, что не обратил ни малейшего внимания на подозрительный шум и уже куда-то убежал спать.

— Кто здесь?

Молчание.

Виктор вспомнил, что последнее криминальное происшествие на острове случилось в тысяча девятьсот шестьдесят четвертом году: потасовка в пивной. Но этот факт его не утешил.

— Эй! Есть здесь кто-нибудь?

Стараясь не дышать, он очень осторожно подкрался к каминной комнате. Но, несмотря на все предосторожности, старый паркет вздыхал и скрипел от каждого шага. Да и ботинки с кожаной подошвой не способствовали бесшумной походке.

Какой смысл в том, что он крадется, одновременно громко крича?

Виктор протянул было руку к дверной ручке, как вдруг она сама собой опустилась и дверь начала открываться. Страх парализовал его, так что он даже не закричал.

Он не понимал, что почувствовал — ярость или облегчение, когда дверь открылась. Облегчение, потому что перед ним стояла изящная симпатичная женщина, а не грозный громила. Или ярость, оттого что она посмела вторгнуться в его дом средь бела дня.

— Как вы сюда попали? — громко спросил он.

Светловолосая женщина не выглядела смущенной или испуганной.

— Я постучала в заднюю дверь, со стороны пляжа, и она оказалась открыта. Мне очень жаль, если я помешала.

— Помешали? Нет-нет, вы не помешали, вы меня всего лишь до смерти напугали!

— Мне чрезвычайно…

— И еще врете вдобавок. — Едва не оттолкнув ее, он прошел в комнату. — Я не открывал заднюю дверь с самого приезда.

Правда, и не проверял, была ли она вообще закрыта.

Опершись о стол, Виктор осматривал непрошеную гостью. Что-то в ней казалось ему знакомым, хотя он никогда раньше ее не встречал. Ростом примерно метр шестьдесят пять, светлые волосы до плеч заплетены в косу, устрашающе худая. Несмотря на худобу, она не казалась бесполым существом, и под одеждой угадывались широкие бедра и округлая грудь. С такой благородной бледностью кожи и белоснежными зубами ее можно было принять за фотомодель. Будь она повыше, Виктор не удивился бы, услышав, что она снимается на пляже в рекламном ролике и случайно заблудилась.

— Я не вру, доктор Ларенц. Я ни разу в жизни никого не обманывала и не собираюсь начинать со лжи наше знакомство.

Виктор провел рукой по волосам, чтобы собраться с мыслями. Ситуация была совершенно абсурдна. Неужели это правда, что какая-то женщина залезла к нему в дом, чудовищно его перепугала, а теперь настаивает на общении?

— Слушайте, не знаю, кто вы такая, но требую, чтобы вы немедленно покинули мой дом! Я говорю… — Он еще раз ее осмотрел. — Да кто вы такая?

Он понял, что не может определить ее возраст. Она казалась совсем юной, и, глядя на ее безупречное лицо, ей можно было дать лет двадцать пять. Но она была одета как зрелая женщина.

Распахнутое черное кашемировое пальто до колен, под ним розовый костюм, как будто «Шанель». Черные лайковые перчатки, сумочка явно дорогой марки и, главное, духи — все это создавало образ женщины возраста Изабель. И ее манера говорить выдавала женщину старше тридцати.

«Кроме того, она, очевидно, глуха», — подумал Виктор, поскольку незнакомка по-прежнему неподвижно стояла в дверях комнаты и внимательно разглядывала его, будто не слыша его слов.

— Ладно, не важно. Вы меня очень испугали, а теперь, будьте добры, воспользуйтесь передней дверью и никогда больше сюда не возвращайтесь. Я работаю и не желаю, чтобы меня беспокоили.

Виктор непроизвольно вздрогнул, когда женщина вдруг шагнула к нему.

— И вы не хотите узнать, что мне от вас нужно, доктор Ларенц? Вы настаиваете, чтобы я ушла без объяснений?

— Да.

— Неужели вам не интересно, что заставило такую женщину, как я, разыскивать вас на этом богом забытом острове?

— Нет.

Или все-таки интересно?

Виктор заметил, как в нем проснулся давно забытый внутренний голос. Любопытство.

— И вам безразлично, откуда я знаю, где вас искать?

— Да.

— Я так не думаю, доктор Ларенц. Поверьте мне. Мой рассказ вас очень заинтересует.

— Поверить? Я должен поверить человеку, который без спроса забрался в мой дом?

— Нет, конечно. Просто выслушайте. Мой случай…

— Ваш случай меня не волнует, — грубо прервал ее Виктор. — Зная о том, что случилось со мной, вы должны понимать, что так врываться ко мне — неслыханная дерзость.

— Я понятия не имею, что с вами произошло, доктор Ларенц.

— Что? — Виктор не знал, что его сильнее поразило: то, что он по-прежнему разговаривает с незнакомкой, или ее слова, столь искренне прозвучавшие.

— Вы что, последние четыре года газет не читали?

— Нет, — спокойно ответила та.

Его смятение росло с каждой секундой. В то же время загадочная незнакомка интересовала его все больше.

— Неважно. Я больше не работаю психиатром. Я два года назад продал свою практику…

— Профессору ван Друйзену. Я у него была. Как раз он и направил меня к вам.

— Что он сделал? — ошеломленно переспросил Виктор, уже не скрывая интереса.

— Ну, не совсем так. Профессор ван Друйзен сказал, что было бы лучше, если бы вы лично занялись моим случаем. Признаться, мне и самой этого хотелось.

Виктор покачал головой. Неужели его пожилой учитель на самом деле дал пациентке его адрес на острове? Он не мог в это поверить. Ван Друйзен прекрасно знал, что Виктор не в состоянии лечить. И уж точно не на Паркуме. Это выяснится позже. Сейчас надо выдворить за дверь эту странную женщину и успокоиться.

— Я еще раз настоятельно прошу вас уйти. Вы теряете здесь время.

Никакой реакции.

Виктор чувствовал, что страх уступил место усталости. Он уже предвидел самое худшее: ему не удастся собраться с силами. Даже на Паркуме духи не оставят его в покое. Ни мертвые, ни живые.

— Доктор Ларенц, я знаю, что вам нельзя мешать. Мне уже все рассказал сегодня утром на рыболовном катере некий Патрик Хальберштром.

— Его зовут Хальберштадт. Это бургомистр.

— Конечно, самый важный человек на острове. После вас. Это он тоже ясно дал мне понять. Я последую его совету и «поскорее унесу мою милую попку подальше от Паркума», как только поговорю с вами.

— Он прямо так сказал?

— Да. Я так и сделаю, если вы уделите мне пять минут, а потом сами честно скажете.

— Что скажу?

— Что не хотите меня лечить.

— У меня нет времени на лечение, — не очень убедительно произнес он. — Пожалуйста, уходите.

— Хорошо. Обещаю. Но я хочу рассказать вам одну историю. Мою историю. Поверьте, всего пять минут. Вы не будете жалеть.

Виктор колебался. Любопытство пересиливало все прочие эмоции. Кроме того, покой его все равно нарушен, и у него не осталось сил для дальнейших препирательств.

— Я не кусаюсь, доктор Ларенц, — улыбнулась женщина.

Паркет заскрипел, когда она подошла к нему. Теперь он узнал духи. «Опиум».

— Только пять минут?

— Честное слово!

Он пожал плечами. После всего случившегося лишние пять минут не играли никакой роли. А если ее выставить за дверь, то она может еще долго бегать вокруг дома, и тогда весь день пойдет насмарку.

— Хорошо. — Он демонстративно посмотрел на часы. — Пять минут.

Глава 4

Виктор шагнул к камину, где на подставке со свечкой грелся мейсенский чайник. Заметив, что женщина не сводит с него внимательного взгляда, он заставил себя собраться и вспомнить о хороших манерах.

— Не хотите ли чаю? Я как раз собирался заварить новый.

Она с усмешкой покачала головой:

— Нет, спасибо. Я предпочла бы не терять ни минуты.

— Как хотите, тогда снимайте пальто и садитесь.

Он убрал с кожаного кресла пачку газет. Кресло было от старого гарнитура — еще отец Виктора поставил его так, чтобы из окна были видны и огонь в камине, и море.

Виктор сел у стола, изучая посетительницу. Она так и не сняла пальто.

Некоторое время царило молчание, они услышали, как на берег плеснула большая волна и, шипя, откатилась.

Виктор вновь посмотрел на часы.

— Итак, уважаемая… э-э-э… как вас, кстати, зовут?

— Меня зовут Анна Роткив, я писательница.

— Полагаете, я должен вас знать?

— Да, если вам от шести до тринадцати лет или вы любите детские книги. У вас есть дети?

— Да. То есть… — Его пронзила боль. Увидев, что она ищет взглядом семейные фотографии, Виктор поспешно задал встречный вопрос: — Я не слышу у вас никакого диалекта. Где вы живете?

— В Берлине. Урожденная берлинка, если угодно. Но мои книги более известны не здесь, а за границей, главным образом в Японии. Хотя это в прошлом.

— Почему?

— Потому что я уже несколько лет ничего не пишу.

Виктор не заметил, как их беседа превратилась в типичную игру «вопрос-ответ», как обычно и проходили ранее его сеансы с пациентами.

— Как долго вы не печатаетесь?

— Примерно пять лет. Последняя моя работа была тоже книгой для детей, притом моей лучшей книгой, как мне казалось. Я понимала это с каждой новой написанной строчкой. Однако мне не удалось написать больше двух первых глав.

— Почему?

— Мое состояние вдруг резко ухудшилось, и мне пришлось лечь в больницу.

— В чем было дело?

— Полагаю, врачи в Далеме[4] до сих пор об этом гадают.

— В Далеме? Вы хотите сказать, что лежали в Парковой клинике?

Виктор изумленно уставился на пациентку. На такой поворот дела он не рассчитывал. Во-первых, он понял, что перед ним сидит очень состоятельная писательница, раз ей по карману такое дорогое лечение. Во-вторых, у женщины действительно серьезные проблемы, поскольку в частной далемской клинике не занимались банальными проблемами знаменитых людей вроде алкоголизма или наркомании. Там лечили тяжелые психические отклонения. Раньше, до кризиса, его самого неоднократно приглашали туда в качестве независимого эксперта, и Виктор был очень высокого мнения о больнице. В берлинской клинике собрались ведущие специалисты со всей страны и применялись новейшие методы лечения, так что она могла гордиться важными и новаторскими достижениями. Однако Виктор не встречал еще ни одного пациента, который после пребывания в клинике находился бы в столь здравом состоянии рассудка, как Анна.

— Сколько времени вы там провели?

— Сорок семь месяцев.

У Виктора пропал дар речи. Так долго? Или она врет не краснея, или очень серьезно больна. Возможно, и то и другое.

— Я провела почти четыре года в одноместной палате, и меня так долго пичкали таблетками, что я уже забыла, кто я и где нахожусь.

— А какой у вас диагноз?

— Ваша специальность, доктор Ларенц. Поэтому я к вам и пришла. Я страдаю шизофренией.

Он откинулся на спинку кресла, приготовившись ее внимательно слушать. Действительно, он специалист в области шизофрении. По крайней мере был когда-то.

— Как вы попали в клинику?

— Я позвонила профессору Мальциусу.

— Что? Вы сами попросили о госпитализации у директора института?

— Ну конечно. Это же известная больница. А в то время мне не у кого было спросить совета. К примеру, вас мне рекомендовали всего пару дней тому назад.

— И кто же вам обо мне рассказал?

— Какой-то молодой врач в больнице. Он отменил мои таблетки, так что я смогла нормально думать. И он же сказал однажды, что для моего случая вы — самый лучший специалист.

— А что вам давали?

— Все, что угодно. Труксал, флуспирилен, чаще всего флупентиксол.

Классические нейролептики, все правильно.

— Они не помогли?

— Нет, симптомы все ухудшались. Когда лекарства наконец отменили, мне потребовалось несколько недель, чтобы встать на ноги. По-моему, это доказывает, что для той особой формы шизофрении, которой я страдаю медикаментозная терапия не годится.

— А что же особенного в вашей форме болезни?

— Я писательница.

— Да-да, вы говорили.

— Попытаюсь рассказать на одном примере. — Впервые Анна перестала смотреть ему в глаза, уставившись в одну точку за его спиной. В былые времена Виктор не пользовался так называемой «кушеткой Фрейда», предпочитая, чтобы пациент сидел напротив него. Так что он хорошо знал такое поведение. Пациенты избегали смотреть прямо в глаза, когда пытались сосредоточиться, чтобы как можно точнее описать важное для них событие. Или когда лгали. — Моей пробой пера был короткий рассказ, который я написала в тринадцать лет для школьного конкурса, устроенного сенатом Берлина. Нам дали тему «Смысл жизни», и у меня получилась история о молодых людях, которые проводят научный эксперимент. Я отдала свою работу, и на следующий день это случилось.

— Что?

— Моя лучшая подруга отмечала день рождения в банкетном зале грюнвальдского отеля «Четыре времени года». Я пошла в туалет. И когда проходила через холл, то внезапно появилась она. Она стояла около стойки регистрации.

— Кто?

— Юлия.

— Кто такая Юлия?

— Та самая Юлия, женщина из моего рассказа. Главное действующее лицо из первой главы.

— Вы хотите сказать, что увидели женщину, похожую на героиню вашего школьного сочинения?

— Нет. — Анна покачала головой. — Не похожую женщину. Это была та самая женщина.

— Как вы догадались?

— Потому что она слово в слово повторила реплику из моего рассказа.

— Что?

Анна вновь посмотрела ему в глаза и тихо произнесла:

— Юлия оперлась о стойку и сказала дежурному: «Слушай, малыш, устрой-ка мне симпатичную комнатку, а я тебя неплохо отблагодарю».

Виктор выдержал ее взгляд:

— Вы не думали, что это могло быть совпадением?

— Я долго об этом думала. Очень долго. Но трудно поверить в совпадение, когда потом Юлия сделала все, что было описано в рассказе.

— Что именно?

— Она засунула в рот пистолет и вышибла себе мозги.

В глазах Виктора мелькнул ужас.

— Но это…

— …Шутка? Увы, нет. Женщина в отеле стала началом того кошмара, что преследует меня уже двадцать лет. То сильнее, то слабее, доктор. Я писательница, и это мое проклятие.

Виктор прекрасно знал, что она сейчас скажет, и даже мог подсказать.

— Все персонажи, о которых я с тех пор писала, оживали. Я их видела, слышала, а иногда говорила с ними. Стоит мне кого-то выдумать, как он появляется в моей жизни. Это и есть моя болезнь, доктор Ларенц. Моя особая форма шизофрении. — Анна подалась к нему. — И поэтому я пришла к вам. Итак?..

Виктор молча смотрел на нее. Слишком много мыслей теснилось в его голове. Слишком много чувств боролось друг с другом.

— И что, доктор Ларенц?

— В каком смысле?

— Вам интересно? Вы будете меня лечить, раз я уже здесь?

Виктор взглянул на часы. Пять минут прошло.

Глава 5

Когда Виктор потом вспоминал эту встречу, то удивлялся собственной слепоте. Если бы он верно истолковал знаки и чуть внимательнее слушал, то раньше заметил бы фальшь. Полную фальшь. И раньше грянула бы катастрофа.

Анне удалось достичь желаемого. Она вторглась к нему домой и застала его врасплох. Ее история действительно его заинтересовала. Она была столь необычна, что он на целых пять минут забыл о себе и собственных проблемах. И хотя он наслаждался состоянием беззаботности, все же отказался лечить Анну. После краткого, но бурного спора она почти против воли согласилась уехать с острова на раннем утреннем пароме и вновь пойти на прием к ван Друйзену в Берлине.

— У меня есть на то причины, — кратко ответил он. — К примеру, я уже четыре года не работал.

— Но мастерство не забывается.

— Дело не в умении.

— Значит, в нежелании…

«Да», — подумал Виктор, однако что-то помешало ему рассказать ей про Жози. Если Анна на самом деле лежала в больнице и ничего не слышала о его трагедии, то и не надо ее в это посвящать.

— Полагаю, что с моей стороны было бы полной беспечностью начинать лечение без основательной подготовки и не во врачебном кабинете. Учитывая ваш непростой случай.

— Подготовка? Да ладно. Это же ваш конек. Предположим, меня направили бы к вам на Фридрихштрассе, каким был бы ваш первый вопрос?

Виктор ухмыльнулся столь неуклюжей попытке его перехитрить.

— Я спросил бы, когда у вас первый раз в жизни были галлюцинации, но…

— Задолго до того случая в отеле, — прервала его Анна. — Но приступ в «Четырех временах года» оказался настолько… — она неожиданно запнулась, — реален. Так отчетлив. У меня ни разу не было столь чувственного и живого восприятия, как в тот раз. Я отчетливо видела женщину, слышала выстрел, видела, как мозги разлетелись по стойке. И это впервые был мной самой придуманный персонаж. Но, конечно, у меня, как и у большинства шизофреников, были первые звоночки.

— Какие же?

Виктор решил посвятить ей еще пять минут, перед тем как окончательно распрощаться.

Навсегда.

— С чего же начать? История моей болезни коренится в раннем детстве.

Глотнув уже остывшего и горького чая «Ассам», он дождался, пока Анна продолжит.

— Мой отец был профессиональным военным, «джи-ай». После войны остался в Берлине и работал комментатором на радио в сети ВС США. Был местной знаменитостью, любимцем женщин. В конечном итоге одна из его многочисленных белокурых любовниц, которых он соблазнял в задней комнате офицерского клуба, забеременела. Это была Лаура, чистокровная берлинка и моя мать.

— Странно, вы говорите об отце в прошедшем времени? Но почему?

— Он умер в результате несчастного случая, когда мне было восемь лет. Профессор Мальциус считает это моим первым травмирующим переживанием.

— Что это был за несчастный случай?

— Когда ему делали в военном госпитале операцию на слепой кишке, то забыли о лечебных чулках. Тромбоз оказался для него смертельным.

— Сочувствую вам. — Виктора всегда возмущала халатность врачей, от которой страдали пациенты и их близкие. — Как вы восприняли известие о его смерти?

— Сейчас расскажу. Мы жили в одном из блочных домов неподалеку от казарм в американском секторе в Стеглице. Во дворе жил Терри, песик какой-то смешанной породы, которого мы однажды подобрали. Отец его терпеть не мог, поэтому Терри было запрещено входить в дом, и обычно он сидел на привязи. Когда мама рассказала мне о смерти отца, я побежала во двор и стала бить собаку. Я взяла одну из отцовских баскетбольных бит, тяжелую, с железной сердцевиной. Веревка у Терри была так коротка, что он не мог увернуться от ударов. У него подломились ноги, но я продолжала бить. Откуда взялась эта ярость и сила у восьмилетней девочки? В меня словно бес вселился. Кажется, после десятого удара у него сломался хребет, и он больше не смог шевелиться. Он дико кричал от боли, но я не останавливалась, пока из его пасти не пошла кровь. Передо мной лежал комок мяса, из которого я начисто вышибла жизнь.

Стараясь скрыть отвращение, Виктор спокойно спросил:

— И зачем вы это сделали?

— Потому что я любила Терри больше всех на свете после папы. В моем детском безумии я решила: раз у меня отобрали самое любимое, то и номер два не имеет права на существование. Я пришла в бешенство оттого, что Терри жив, а папа нет.

— Да, это ужасное происшествие.

— Разумеется, но вы не знаете еще, в чем весь ужас.

— Что вы имеете в виду?

— Я вам еще не все рассказала, доктор Ларенц. Самое ужасное — это не смерть отца и не то, что я забила до смерти невинную собаку.

— А что же?

— По-настоящему страшно то, что никакой собаки не существовало. Терри никогда не было. Мы однажды подобрали кошку, а не собаку. Искалеченный трупик Терри до сих пор преследует меня в кошмарных снах, но, по крайней мере, я теперь точно знаю, что это лишь плод моей больной фантазии.

— Как вы это узнали?

— Ох, потребовалось немало времени. Я впервые заговорила об этом на моем первом сеансе психотерапии. Мне тогда было восемнадцать или девятнадцать лет. А раньше я не решалась никому признаться.

«О боже», — подумал Виктор, машинально поглаживая дремавшего у его ног Синдбада, который и не подозревал, какой необычный разговор ведет его хозяин. Бедную девочку десять лет мучило чувство огромной вины. Это, пожалуй, самое тяжкое в шизофрении. Большинство галлюцинаций подчинены одной задаче — внушить больному, что он злое, никчемное, недостойное жизни существо. Нередко шизофреники слышат голоса, призывающие к самоубийству. И часто бедняги слушаются их. Посмотрев на часы, Виктор удивился, сколько времени прошло. Сегодня уже не получится вернуться к интервью.

— Ну хорошо, госпожа Роткив. — Он демонстративно встал, давая понять, что беседа окончена, и двинулся к Анне. Неожиданно закружилась голова. — Как я уже неоднократно говорил, я не могу проводить здесь с вами терапию. — Он надеялся, что сможет дойти до двери не шатаясь.

На лице Анны ничего не отразилось. Потом она тоже встала.

— Разумеется, — ответила она с удивительной живостью. — Я все равно рада, что вы меня выслушали. Я последую вашему совету.

Когда она пошла к двери, у Виктора вдруг мелькнуло какое-то слабое воспоминание, но сразу же исчезло.

— С вами все в порядке?

Ему было неприятно, что она так скоро заметила его слабость.

— Да-да, все хорошо.

Как странно. У Виктора было такое чувство, словно он после долгого плавания ступил на землю.

— Где вы, кстати, остановились? — спросил он, желая перевести разговор на другую тему. Они стояли в коридоре, и Виктор распахнул входную дверь.

— «Анкерхоф».

Он кивнул. И правда, где же еще. Только в этом трактире можно было найти комнату в несезонное время. Хозяйка, добродушная Труди, три года назад потеряла мужа-рыбака.

— Вы уверены, что вам не нужна помощь? — не сдавалась Анна.

— Не волнуйтесь, со мной такое бывает, если я резко встаю, — соврал он, опасаясь, как бы слабость не оказалась предвестником простуды.

— Ладно, — успокоилась она. — Тогда пойду к себе. Надо еще упаковать вещи, паром же уходит рано утром.

Виктор порадовался этим словам. Чем быстрее она покинет остров, тем скорее к нему вернется покой. Он протянул ей руку, и они попрощались.

Все умны задним умом. Если бы Виктор внимательнее прислушался к этому первому разговору, то распознал бы завуалированные предупреждения. Но он безмятежно пошел в дом, даже не посмотрев Анне вслед. Она на это рассчитывала. Как только дверь закрылась, женщина решительно зашагала на север. В сторону, противоположную гостинице «Анкерхоф».

Глава 6

Стоило Анне уйти, как раздался стук в дверь. На пороге стоял бургомистр Хальберштадт. Виктор поздоровался с пожилым человеком и пожал ему руку.

— Спасибо, что позаботились о генераторе. Когда я приехал, было тепло.

— Я рад, господин Ларенц, — коротко ответил бургомистр и непривычно быстро убрал руку.

— Что привело вас ко мне в непогоду? Я думал, почту привезут лишь послезавтра.

— Да-да, послезавтра. — В левой руке Хальберштадт держал палку, которой принялся выбивать песок из рифленой подошвы черных резиновых сапог. — Я пришел по другому делу.

— Отлично. — Ларенц сделал приглашающий жест. — Заходите. Кажется, скоро пойдет дождь.

— Нет, спасибо. Не хотелось бы вам мешать. У меня только один вопрос.

— Да?

— Что это за женщина, которая только что к вам приходила?

Виктор опешил от такой прямоты. Вежливый и сдержанный Хальберштадт никогда раньше не вмешивался в чьи-то личные дела.

— Конечно, это меня не касается. Но на вашем месте я был бы осторожен. — Бургомистр сплюнул через перила веранды жевательный табак на дорожку. — Чертовски осторожен.

Чуть прикрыв глаза, словно его слепило солнце, Виктор внимательно посмотрел на Хальберштадта. Ему не нравились ни тон, ни содержание его речи.

— Простите, на что вы намекаете?

— Да ни на что я не намекаю. Я честно говорю. С этой женщиной что-то не в порядке.

Виктор привык к тому, что здоровые обычно с подозрением относятся к психически больным людям. Однако его удивило, что Хальберштадт так быстро заметил болезнь Анны.

«А кто здоров-то? Уж точно не я».

— Не волнуйтесь об этой даме… — начал было он.

— О ней-то я и не думаю. Я боюсь, как бы с вами не произошло чего плохого.

Моментально все вернулось. Окончилась краткая передышка, которую вызвало вторжение Анны и ее чудовищная история. Жози. Миллион различных импульсов могли вызвать в мозгу Виктора воспоминания о дочери. Например, угрожающий тон, каким говорил бургомистр.

— И как это понимать?

— Так и понимать. Я считаю, что вам грозит опасность. Я уже сорок два года на этом острове и повидал немало людей. Разные люди к нам приезжают. Бывают хорошие люди, которым мы рады, которых хочется видеть чаще. Такие люди, как вы. А про других я с первого же взгляда понимаю, что от них одни проблемы. Я не могу это объяснить. Может, шестое чувство. Но я моментально это понял, как только увидел эту особу.

— Расскажите же мне, наконец! Что она вам такого ужасного сказала?

— Да ничего не сказала, мы с ней вообще не разговаривали. Я только наблюдал за ней издалека, а потом пошел следом до вашего дома.

«Как странно, — подумал Виктор. — Только что Анна рассказывала мне совсем иное. Но зачем ей врать мне про встречу с Хальберштадтом?»

— Хиннерк тоже сказал, что она вела себя чертовски странно в его хозяйственном магазине пару часов тому назад.

— В каком смысле странно?

— Она попросила какое-нибудь оружие.

— Что?!

— Да, вначале попросила гарпун, а потом купила разделочный нож и много метров лески. Хочется узнать, что у нее на уме?

— Понятия не имею, — безучастно ответил Виктор. Он в самом деле не знал. Зачем психически больной женщине оружие на этом мирном острове?

— Ну ладно. — Хальберштадт накинул капюшон черного пуховика. — Мне пора. Простите за беспокойство.

— Ничего.

Бургомистр спустился с веранды по лестнице, помедлил у калитки и обернулся к Виктору:

— Давно хочу вам сказать, доктор Ларенц. Мне так жаль.

Виктор молча кивнул. Понятно, что тот имел в виду. Уже четыре года не надо объяснять причину соболезнований.

— Я думал, пребывание на острове пойдет вам на пользу. Поэтому и пришел к вам.

— Да?

— Я видел, как вы сходили с парома, и обрадовался. Думал, что вы тут развеетесь, станете лучше выглядеть. Но…

— Что «но»?

— Вы еще бледнее, чем были неделю назад. Что-то случилось?

«Да, случилось. Кошмар под названием „моя жизнь“. И от твоего прихода мне ничуть не легче».

Но Виктор, конечно, не высказал своих мыслей, а лишь смиренно покачал головой.

Хальберштадт закрыл за собой калитку и строго посмотрел на него:

— Не важно. Я могу ошибаться. Возможно, все не так страшно. И все-таки, когда вновь встретите ее, вспомните о моих словах.

Виктор кивнул.

— Я серьезно. Следите за собой. А то у меня какое-то дурное предчувствие.

— Да-да, спасибо.

Виктор запер входную дверь и смотрел в глазок на уходящего бургомистра, пока тот не исчез из его поля зрения.

Что здесь происходит? Что все это значит?

Пройдут еще четыре долгих дня, прежде чем он узнает ответ. Но, к сожалению, в тот момент для него уже будет слишком поздно.

Глава 7

Журнал «Бунте»: «Есть ли у вас еще надежда?»

Второй вопрос интервью был самым ужасным для Виктора. С десяти утра после беспокойной ночи и безвкусного завтрака он сидел перед ноутбуком. Но сегодня нашлась хорошая отговорка, почему за полчаса он так ничего и не написал. У него однозначно грипп. Вчерашнее головокружение пропало, зато с самого пробуждения ему трудно глотать и появился насморк. Тем не менее он решил отработать потерянное вчера время.

Надежда?

Ему хотелось ответить вопросом:

«Надежда на что? Что она жива или что найдут ее труп?»

Окно задрожало от сильного порыва ветра. Виктор вспомнил, что по радио говорили о штормовых предупреждениях. Сегодня днем до острова дойдет ураган «Антон», предвестники которого были заметны вчера. А сейчас вдали над морем темнела грозная стена дождя и шквальные ветры обрушивались на берег. Температура за ночь сильно упала, и огонь в камине горел теперь не только ради красоты, но и чтобы помочь масляным радиаторам отопления. Взглянув еще раз в окно, он отметил, что на бурных волнах нет ни единой лодки — значит, рыбаки слышали предостережения береговой охраны.

Виктор опять уткнулся в монитор.

Надежда.

Виктор занес было пальцы над клавиатурой, но вдруг сжал кулаки и тут же растопырил пальцы, так и не дотронувшись до клавиш. Когда он впервые прочел этот вопрос, в его мозгу словно взорвалась воображаемая плотина, и первой же хлынувшей мыслью стало воспоминание о последних днях отца. В семьдесят четыре года Густав Ларенц заболел раком лимфатической железы, и лишь морфин позволял ему выносить длительные боли. Но на последней стадии даже сильные таблетки не могли полностью заглушить боль. «Словно под колпаком, полным тумана…» — описывал он сыну притуплённые атаки мигреней, которые требовалось отбивать каждые два часа с помощью лекарств.

«Словно под колпаком, полным тумана. Вот где погребена моя надежда. Кажется, отцовские симптомы добрались до меня. Как заразная болезнь. Только у меня рак поразил не лимфатическую железу, а разум. И метастазы плодятся в моем рассудке».

Глубоко вздохнув, Виктор стал печатать.

Да, надежда еще осталась. Что однажды домработница объявит о посетителе, который отказался проходить в гостиную и ждет в прихожей. Этот мужчина будет обеими руками сжимать фуражку и молча посмотрит Виктору прямо в глаза. И он сразу все поймет. Еще до того, как служащий произнесет самые что ни на есть окончательные и безнадежные слова: «Мне очень жаль». Вот его надежда.

Изабель же каждый вечер молилась о противоположном. Он был в этом уверен, хотя и не понимал, откуда у нее берутся силы. Но где-то глубоко внутри ее жила вера. Она верила, что однажды, вернувшись с привычной прогулки, увидит на дорожке брошенный велосипед Жози. И, прежде чем она его поднимет, чтобы поставить на место, со стороны озера, смеясь, прибежит Жози. За руку с папой, здоровая и счастливая. «Что у нас на обед?» — крикнет она издалека. И все будет как раньше. А Изабель не удивится. И даже не спросит, где дочь провела все эти годы. Только погладит ее по золотистым с рыжеватым отливом волосам, которые станут еще длиннее. Она все воспримет как должное: возвращение дочери, воссоединение семьи. С тем же спокойствием, с каким сейчас принимала многолетнюю разлуку. Это была ее надежда, о которой Изабель никогда не говорила.

«Итак, я ответил на ваш вопрос?»

Виктор безучастно отметил, что вновь разговаривает сам с собой. Его воображаемым собеседником была на этот раз Ида фон Штрахвиц, редактор журнала, которой он послезавтра обещал послать первые ответы.

Ноутбук издал звук, напомнивший Виктору старую кофейную машину, — именно с таким звуком последние остатки воды выплескивались в фильтр. Пожалуй, лучше стереть последние строчки. Но, к своему изумлению, он обнаружил, что стирать нечего. За последние полчаса он написал одно-единственное предложение, которое было слабо связано с вопросом:

«Между знанием и догадкой лежат жизнь и смерть».

Больше ему ничего не удалось написать, потому что зазвонил телефон. Впервые за все время на Паркуме. Он невольно вздрогнул от непривычного громкого звука, разорвавшего тишину маленького дома. После четырех звонков он снял тяжелую трубку. Как и почти все в доме, этот черный дисковый телефон, стоявший на столике рядом с книжной полкой, достался ему от отца.

— Я вам не помешала?

Виктор мысленно застонал. Он предчувствовал, что это случится. Разом навалились вчерашнее головокружение и сегодняшние симптомы болезни.

— По-моему, мы с вами договорились.

— Да, — односложно ответила она.

— Вы же собирались сегодня утром уехать. Когда отходит ваш паром?

— Поэтому я вам и звоню. Я не могу уехать.

— Послушайте. — Виктор нервно поднял голову, впервые заметив по углам потолка паутину. — Мы вчера все обсудили. У вас сейчас спокойная фаза, так что вы без проблем можете вернуться в Берлин. Как приедете, немедленно идите к ван Друйзену, а я тем временем…

— Я не могу, — прервала его Анна, не повышая голоса. Виктор знал, что она сейчас скажет. — Паром отменили из-за непогоды. Я застряла на острове.

Глава 8

Он прекрасно понимал. Все было ясно по звуку ее голоса. Анна говорила так, будто самолично устроила грозу ради того, чтобы мешать его работе, мешать его прощанию с прошлым. Она, очевидно, хотела что-то ему рассказать. Что-то важное, ради чего она совершила непростое путешествие из Берлина на Паркум. Но почему-то она не рассказала это вчера. Виктор не знал, что это, но был уверен, что Анна не покинет остров, не облегчив душу. Поэтому ей необходимо прийти. Виктор помылся и переоделся. В ванной тремя глотками выпил стакан воды с аспирином. Он чувствовал тяжесть в глазах — безошибочный признак скорой головной боли. Может, и температуры. При таких симптомах Виктор обычно принимал две капсулы катадолона. Но от них клонило в сон, а Виктору казалось, что лучше не терять бдительность перед незваным гостем. Он чувствовал себя больным, но не уставшим, когда Синдбад ранним вечером настороженно зарычал у входной двери.

— Я пошла немного прогуляться и заметила свет у вас в гостиной, — с улыбкой объяснила Анна, когда Виктор открыл дверь.

Он нахмурился. Прогуляться? В такую погоду даже собаку никто не будет долго выгуливать. Обещанный ливень пока не начался, но уже накрапывало. Анна была одета совсем не для пеших прогулок в дождь: тонкий шерстяной костюм и туфли на каблуках. От поселка до его пляжного домика надо идти минут пятнадцать, причем по грязной дороге, однако на ее элегантных туфлях не заметно ни единого пятна. И у нее были сухие волосы, хотя Виктор не увидел в руках ни платка, ни зонтика.

— Я пришла некстати?

Виктор понял, что не успел еще ничего сказать, а лишь ошеломленно глядел на нее.

— Ну да, то есть я… — Он запнулся. — Простите, я себя не очень хорошо чувствую, наверное, простудился.

«И после рассказа Хальберштадта не особенно хочется пускать тебя в дом».

— Ой. — С ее лица пропала улыбка. — Мне так жаль.

Над морем сверкнула молния, осветив окрестности. Вскоре раздался раскат грома. Непогода подбиралась все ближе. Виктор рассердился. Теперь нельзя было захлопнуть дверь перед настырной гостьей. Из вежливости придется терпеть присутствие Анны, по крайней мере пока не пройдет первый ливень.

— Раз уж вы потрудились дойти до меня, давайте выпьем чаю, — неохотно предложил он.

Анна, не раздумывая, согласилась. Она снова улыбалась, как показалось Виктору, триумфально. Как ребенок, которому после долгого рева в магазине мама наконец покупает желанные сладости.

Она последовала за ним в каминную комнату, где оба заняли свои вчерашние места. Она села на диван, положив ногу на ногу. Он встал перед столом спиной к окну.

— Пожалуйста, чай там.

Взяв свою чашку, он указал ей на каминную полочку, где на подставке со свечкой стоял чайник.

— Спасибо. Может, позднее.

У Виктора совсем разболелось горло, и он отхлебнул большой глоток. «Ассам» с каждой чашкой горчил все больше.

— С вами все в порядке?

Опять тот же вопрос, что и вчера. Виктор очень злился, что она словно видит его насквозь. В конце концов, врач здесь он.

— Спасибо, все прекрасно.

— А почему же у вас такой свирепый вид, с тех пор как я пришла? Уж не злитесь ли вы на меня, доктор? Честное слово, я хотела сегодня сесть на паром. Но, к сожалению, все перевозки прекращены на неопределенное время.

— И никаких прогнозов?

— Не раньше чем через два дня. Если очень повезет, через сутки.

А если совсем не повезет, через неделю. Виктор однажды застрял здесь вот так вместе с отцом.

— Может, все-таки используем это время для нового сеанса терапии? — спросила она с мягкой улыбкой, и глазом не моргнув.

«Ей нужно от чего-то отделаться», — подумал Виктор.

— Вы ошибаетесь, полагая, что вчера у нас был сеанс терапии. Это была просто беседа. Вы для меня не пациентка. И шторм ничего не меняет.

— Отлично, тогда давайте продолжим нашу вчерашнюю беседу. Мне от нее стало гораздо лучше.

«Ей нужно от чего-то отделаться. И она от меня не отстанет, пока все не расскажет».

Виктор долго смотрел ей в глаза и кивнул, поняв, что первой она взгляд не отведет.

— Ну, хорошо…

«Закончим то, что мы вчера начали», — мысленно произнес он, когда Анна довольно откинулась на спинку кресла.

А потом она рассказала самую ужасную историю, какую Виктор когда-либо слышал.

Глава 9

— Над какой книгой вы сейчас работаете? — начиная беседу, спросил он. Он думал об этом еще сегодня при пробуждении.

«Кто следующим оживет в ваших кошмарах?»

— Я больше не пишу, по крайней мере не привычным образом.

— Что вы имеете в виду?

— Я решила писать только о себе самой. Автобиографию, если угодно. Таким образом я убивала трех зайцев. Во-первых, давала волю своему художественному таланту. Во-вторых, перерабатывала свое прошлое. И, в-третьих, не позволяла персонажам вмешиваться в мою жизнь и сводить меня с ума.

— Понятно. Тогда расскажите о вашем последнем сильном приступе. Который и привел вас в клинику.

Глубоко вздохнув, Анна сложила руки, как для молитвы.

— Последним ожившим персонажем романа была героиня современной детской сказки.

— О чем была эта сказка?

— О маленькой девочке Шарлотте. Такой нежный светловолосый ангел, как на рекламе пряников или шоколада.

— Не самый опасный персонаж. Такого вполне приятно увидеть вживую.

— Да, конечно. Шарлотта была настоящим сокровищем. И каждый, кто ее видел, сразу же влюблялся в нее. Она была единственной дочерью короля и жила в маленьком дворце на острове.

— А о чем именно история?

— О поиске. Однажды Шарлотта неожиданно заболела. Очень серьезно.

Виктор собирался сделать еще один глоток, но отставил чашку. Его внимание было приковано к Анне.

— Ее то и дело бросало в жар, она слабела и таяла на глазах. Ее осматривали медики всего королевства, но никто не нашел причину ее недуга. Родители совсем отчаялись. День ото дня малышке становилось все хуже.

Виктор затаил дыхание, ловя каждое слово Анны.

— И однажды маленькая Шарлотта решила сама победить свою хворь и убежала из дома.

«Жози».

Виктор пытался прогнать мысль о дочери, но это было невозможно.

— Что-что? — удивленно спросила Анна.

Виктор даже не заметил, что, видимо, заговорил вслух. Он нервно провел рукой по волосам.

— Ничего, я не хотел вас прерывать. Продолжайте.

— Итак, она решила отыскать причину своей болезни. Понимаете, вся история — это метафора. Больная девочка, которая не сдается, а, наоборот, действует и идет в мир.

«Такого не бывает. Это невозможно». Виктор не мог ничего больше сформулировать. Он знал это чувство. Впервые оно посетило его в приемной доктора Грольке. И с тех пор приходило ежедневно. Вплоть до того момента, когда он решил окончательно покончить с поисками дочери.

— С вами правда все в порядке, доктор Ларенц?

— Что? Ох… — Только сейчас он осознал, что пальцами правой руки нервно стучит по столешнице красного дерева. — Простите, я, наверное, слишком много чая выпил. Расскажите же еще про Шарлотту. Что там дальше случилось?

«Что случилось с Жози?»

— Не знаю.

— Как? Вы не знаете, чем закончилась ваша собственная книга? — Вопрос прозвучал громче, чем того хотелось Виктору, однако Анну, казалось, это ничуть не изумило.

— Я же говорила, что не дописала ее. Это фрагмент. Поэтому Шарлотта не оставляет меня в покое, и потому начался этот кошмар.

Кошмар?

— Что вы имеете в виду?

— Как я уже говорила, Шарлотта была последним героем, вошедшим в мою жизнь. То, что я пережила с ней вместе, оказалось настолько ужасно, что у меня случился срыв.

— Расскажите по порядку. Что именно произошло?

Виктор отдавал себе отчет, что ведет себя неправильно. Пациентка еще не была готова к тому, чтобы говорить о травме. Но ему необходимо было все узнать. Анна молча уставилась в пол, и он решил вести себя более осмотрительно.

— Когда вам впервые явилась Шарлотта?

— Примерно четыре года тому назад в Берлине. Зимой.

«Двадцать шестого ноября», — добавил про себя Виктор.

— Я шла в магазин, когда вдруг сзади раздался громкий шум. Скрип резины, дребезжание металла, звон стекла — звуки автокатастрофы. Я еще подумала: «Надеюсь, никто не пострадал» — и обернулась. И увидела девочку. Она стояла посредине улицы, словно парализованная. Явно, это она была виновницей аварии.

Виктор сжался.

— Внезапно, как будто повинуясь невидимому сигналу, она повернула голову, посмотрела прямо на меня и улыбнулась. Я сразу узнала ее. Это была моя маленькая больная девочка, Шарлотта. Она подбежала и взяла меня за руку.

«Ее тонкие руки. Такие хрупкие».

— Теперь окаменела я. С одной стороны, я понимала, что ее нет и быть не может. С другой — все было очень реально. Я не могла противиться и пошла за ней.

— Куда? Где именно это случилось?

— Разве это важно?

Анна удивленно взглянула на него и, казалось, не хотела дальше рассказывать.

— Нет, конечно. Простите меня. Продолжайте.

Она откашлялась и встала.

— Если позволите, доктор Ларенц, я бы хотела сделать перерыв. Я все время принуждала вас к разговору. Но теперь понимаю, что сама не готова. Эти видения были для меня очень страшны. И говорить о них гораздо труднее, чем я думала.

— Ну разумеется, — согласился Виктор, хотя страстно желал услышать ее историю. Он тоже встал.

— Я не буду больше к вам приставать. Может, уже завтра уеду домой.

Нет!

Виктор судорожно искал какую-нибудь зацепку. Он не мог допустить, чтобы она навсегда ушла, хотя всего несколько минут тому назад хотел этого больше всего на свете.

— Последний вопрос. — Виктор беспомощно стоял посреди комнаты. — Как вы хотели назвать вашу книгу?

— У нее было только рабочее название — «Девять».

— Почему девять?

— Потому что Шарлотте исполнилось девять лет, когда она убежала.

— Ох!

Слишком маленькая!

Виктор с удивлением понял, что слова Анны произвели на него сильное впечатление. Он так страстно ждал, что шизофренические видения пациентки имели реальную основу.

Он медленно подходил к Анне. У него однозначно была температура. Да и головная боль не прошла, несмотря на аспирин, который он выпил после душа. Боль стучала в висках, и на глазах выступили слезы. Фигура Анны вдруг потеряла четкие очертания, словно он смотрел на нее сквозь стакан с водой. Виктор моргнул, а когда его зрение вновь прояснилось, он заметил в глазах Анны нечто, чему вначале не нашел объяснения. А потом понял: он ее знал. Где-то, когда-то, давным-давно, он уже с ней встречался. Но не мог соотнести ее лицо ни с одним человеком и ни с одним именем. Так бывает, когда не можешь вспомнить, как зовут какого-то актера и в каком фильме его видел.

Он неловко подал ей пальто и проводил до двери. Анна уже ступила одной ногой за порог, как вдруг обернулась, и неожиданно ее рот оказался прямо перед лицом Виктора.

— Ах, я еще вспомнила. Раз вы спрашивали.

— Что? — Виктор чуть отодвинулся, ощущая ту же скованность, что и в самом начале беседы.

— Не знаю, важно ли это. Но у книги был еще подзаголовок. Очень странный, потому что не имел никакого отношения к истории. Он пришел мне в голову как-то в ванной и показался довольно милым.

— Какой же?

Виктор спросил себя, хочет ли он вообще слышать ответ. Но было поздно.

— «Голубой котенок», — произнесла Анна, — не спрашивайте меня почему. Мне показалось, что будет довольно мило, если на обложке нарисовать голубого котенка.

Глава 10

— …Давай-ка повторим для надежности…

Виктор буквально видел, как толстенький частный детектив на том конце провода обескураженно качает головой. Он позвонил Каю, как только Анна ушла.

— Итак, к тебе на Паркуме ворвалась сумасшедшая женщина.

— Да.

— И она уверяет, будто ее преследуют персонажи ее собственных романов?

— Примерно так.

— И мне нужно выяснить, насколько бредни этой, как ее…

— Анны. Прости, Кай, но я не могу сказать тебе ее полное имя без крайней необходимости. Хотя я больше не работаю психиатром, но она все-таки пациентка, и существует врачебная тайна.

До тех пор, пока это возможно.

— Как хочешь. Но ты что, действительно думаешь, что шизофренические приступы твоей новой пациентки могут иметь что-то общее с исчезновением твоей дочери?

— Вот именно.

— Ты понимаешь, что я об этом думаю?

— Конечно, понимаю, — ответил Виктор. — Ты считаешь, что я окончательно свихнулся.

— Мягко говоря.

— Я тебя отлично понимаю, Кай, но подумай сам. Ее рассказы не могут быть простым совпадением.

— Ты считаешь, что не должны быть совпадением? Ведь верно?

Виктор пропустил это мимо ушей.

— Маленькая девочка страдает от необъяснимой болезни и вдруг исчезает. В Берлине.

— Ну хорошо, — согласился Кай, — а вдруг она тебя обманывает? Вдруг она знает про Жози?

— Не забывай, мы ни разу не упоминали в прессе про болезнь. Об этом-то она знать не может.

Это посоветовала полиция. Они посчитали, что таинственные симптомы необъяснимой болезни Жозефины будут без толку муссироваться журналистами и подогреют нездоровый интерес людей к сенсациям.

«И вдобавок у нас будет достоверная информация, которая позволит отличить настоящих похитителей от тех, кто просто захочет получить с вас деньги», — сказал тогда молодой следователь.

И правда, в скором времени начались звонки бесчестных любителей легкой наживы, утверждавших, что они украли Жозефину. Но на вопрос о ее самочувствии все как один отвечали: «Прекрасно» или «Для ее ситуации хорошо», — чем выдавали себя. Потому что не может хорошо себя чувствовать человек, у которого ежедневно случаются коллапсы.

— Ладно, доктор, — продолжил сыщик. — Больная девочка убегает из дома. В Берлине. Пока все сходится. Но что значит эта история про королевскую дочь, живущую в замке на острове?

— Но Шваненвердер, где мы живем, — это действительно остров, который связан с районом Целендорф одним-единственным мостом. А нашу виллу ты сам в шутку называл «дворец». А что до королевской дочки, так Изабель всегда называла… то есть называет Жози принцессой. Вот тебе и связь.

— Не обижайся, Виктор, я уже четыре года работаю на тебя, и мы даже подружились. И на правах друга хочу сказать, что рассказ этой женщины напоминает мне газетные гороскопы — настолько усредненные, что каждый может подстроить эти слова под себя.

— И все же я не прощу себе, если буду знать, что не сделал для Жози все, что в человеческих силах.

— Ладно. Ты — хозяин. Но я напомню тебе, что последнее свидетельское показание, которое заслуживает доверия, — это слова пожилой супружеской пары. Они видели, как маленькая девочка выходила от врача вместе с мужчиной. Они решили, что это отец и дочь. Их слова подтвердил хозяин киоска на углу. Твою дочь увел мужчина средних лет. А не женщина. Кроме того, Жози было двенадцать, а не девять лет.

— А как же голубой котенок? Ты же прекрасно знаешь, что это любимая игрушка Жози. Котенок Непомук.

— Хорошо-хорошо. И все-таки в этом нет никакого смысла. Предположим, связь есть. Но что нужно от тебя этой женщине? Если она четыре года назад украла Жози, то почему не прячется, а преследует тебя на далеком острове?

— Я не утверждаю, что пациентка в этом замешана. Я только говорю, что она что-то знает. И это «что-то» я постараюсь вытянуть из нее при следующем сеансе.

— Значит, вы снова встретитесь?

— Да, я пригласил ее к себе завтра утром. Надеюсь, что она придет, хотя я все время был с ней довольно нелюбезен.

— А почему бы тебе не спросить ее завтра напрямую?

— Каким образом?

— Покажи ей фотографию Жози и спроси, узнает ли она девочку. Если да, вызывай полицию.

— Но у меня здесь нет ни одной хорошей фотографии, только ксероксы газет.

— Могу прислать тебе по факсу.

— Ну пришли. Однако я все равно не смогу ею воспользоваться. Пока не смогу.

— Почему?

— Потому что женщина точно не врет в одном — она больна. А если у нее шизофрения, то мне, как врачу, нужно завоевать ее доверие. Она уже дала мне понять, что не хочет говорить об этом случае. Если я завтра намекну, будто считаю ее соучастницей преступления, она полностью замкнется. И я от нее ничего не добьюсь. Я не хочу рисковать, пока есть хотя бы искорка надежды, что Жози жива.

Надежды.

— Знаешь, что я тебе скажу, Виктор? Надежда — это осколок в пятке. Пока он торчит там, тебе больно при каждом шаге. А если его вытащить, потечет кровь, но через какое-то время все заживет и ты сможешь нормально ходить. Это время называется трауром. И я считаю, тебе следует наконец вытащить этот осколок, прости за прямоту. Бог мой! Четыре года прошло. У нас есть свидетельства получше, чем слова какой-то женщины, которая сама себя отправила в психушку.

Так Кай Стратманн, сам того не ведая, ответил за Виктора на второй вопрос интервью.

— Хорошо, Кай, обещаю, что перестану искать дочь, если ты окажешь мне последнюю услугу.

— Какую?

— Проверь, пожалуйста, была ли авария двадцать шестого ноября поблизости от врачебной практики доктора Грольке. Примерно между пятнадцатью тридцатью и шестнадцатью пятнадцатью. Сможешь?

— Да. Но до тех пор ты будешь сидеть тихо и заниматься этим дурацким интервью, понятно?

Виктор поблагодарил его, уйдя от прямого ответа.

Глава 11

Паркум, три дня до истины

«Вопрос: Кто был для вас главным помощником в то время помимо вашей семьи?»

Виктор засмеялся. Через несколько минут должна была прийти Анна. Хотя он не был уверен наверняка, что она вернется. Вчера, при прощании, она не дала ясного ответа, поэтому сейчас он старался отвлечь себя работой над интервью. Чтобы не думать о Шарлотте (или о Жози?), он выбрал самые простые вопросы.

Главным помощником?

Тут не надо долго думать. Ответом было одно слово: «алкоголь».

Чем дольше длилась разлука с Жози, тем больше ему приходилось пить, чтобы притупить боль. В первый год хватало одного глотка, чтобы заглушить мрачные мысли, теперь и бокала не достаточно. И алкоголь не только заглушал. Он давал ответы. Более того, он сам был ответом.

«Вопрос: Если бы лучше следил за ней тогда, она бы сейчас была, наверное, жива?»

Ответ: Водка.

«Вопрос: Почему я так долго и совершенно бесцельно ждал в приемной?»

Ответ: Плевать на марку, главное — побольше.

Виктор откинул голову и задумался о продолжении вчерашнего разговора. Кай пока не звонил и не рассказывал, удалось ли ему что-нибудь выяснить про аварию. Но Виктор не мог больше ждать.

Ему надо знать, что случилось дальше в истории Анны, нужны новые сведения для сопоставлений и связей, пусть даже самых фантастических. И ему надо выпить.

Виктор коротко рассмеялся. Можно было утешить себя тем, что чай с ромом полезен ему сейчас с медицинской точки зрения, ведь простуда не отступала. Возможно, ром и помог бы. Но, к счастью, Виктор был разумен и оставил своего лучшего друга и помощника дома. Он приехал на Паркум трезвым как стеклышко. И это оказалось правильным решением. Ибо «мистер Джим Бим» и его брат «Джек Дэниэлс» были в последние годы его лучшими собеседниками. Причем разговоры оказывались столь увлекательными, что бывали дни, когда у него мелькала лишь одна ясная мысль — где же новая бутылка?

Поначалу Изабель старалась оторвать его от алкоголя. Она с ним разговаривала, утешала его, успокаивала и все чаще умоляла.

Потом, после периода ярости, она сделала то, что советуют в группах взаимопомощи для членов семей алкоголиков: пустила все на самотек. Она без предупреждения переехала в отель и даже не звонила ему. Он заметил пустоту на вилле, лишь когда все запасы закончились, а он был не в силах самостоятельно дойти через весь остров до магазина при бензоколонке.

Вместе с бессилием пришла боль. Вместе с болью — воспоминания.

О первых зубах Жози.

Дни рождения.

Первый класс.

Велосипед на Рождество.

Совместные поездки на машине.

И Альберт.

Альберт.

Виктор глядел на темное море и так погрузился в воспоминания, что не услышал тихие шаги за спиной.

Альберт.

Если бы его спросили о причине, почему он перестал пить, он назвал бы этого маленького незнакомого старика.

Раньше, еще при жизни, он каждый день примерно в пять часов вечера возвращался по автостраде с работы. Сразу после радиовышки, около старой, полуразвалившейся трибуны АФУСа,[5] с которой зрители когда-то следили за летними автогонками, постоянно стоял старик, наблюдавший за вечерним потоком машин. Он стоял рядом с шатким женским велосипедом, на котором, видимо, приехал, у дыры в заборе. Это было единственное неогороженное место автобана от Веддинга до Потсдама. Всякий раз, когда Виктор на «вольво» проезжал мимо, он задавал себе вопрос, что заставляет этого человека смотреть вслед задним фарам бесчисленного множества машин. Он видел старика сотню раз, но ему никак не удавалось разглядеть выражение его лица. И, встретив старика, Виктор не узнал бы его, хотя видел ежедневно.

Жози тоже заметила этого человека, когда однажды они вместе с Изабель возвращались с немецко-французского праздника.

— Почему он там стоит? — спросила она, обернувшись.

— Он, кажется, несколько не в себе, — поставила четкий диагноз Изабель, но Жози это не удовлетворило.

— Я думаю, его зовут Альберт, — пробормотала она себе под нос, но Виктор все же ее услышал.

— Почему же Альберт?

— Потому что он старый и одинокий.

— Ага, значит, это имя для старых и одиноких мужчин?

— Да, — просто ответила девочка, и разговор закончился.

Так у незнакомца на обочине появилось имя, и теперь Виктор порой ловил себя на том, что кивает старику, проезжая мимо:

— Привет, Альберт!

Лишь много позже, очнувшись как-то на мраморном полу в ванной, он вдруг понял, что Альберт тоже что-то искал. Что-то, что однажды потерял и надеялся отыскать теперь в потоке машин, которые мчались мимо него. Это была родная душа для Виктора. И только ему пришла в голову эта догадка, как он немедля сел за руль «вольво». Но уже издалека увидел, что Альберта нет на месте. И все последующие дни, пока Виктор ездил на поиски, старик больше не показывался.

А Виктору так хотелось спросить его: «Простите, пожалуйста, что вы ищете? Вы тоже кого-то потеряли?»

Но Альберт пропал.

Как Жози.

Когда на восемнадцатый день бесплодных поисков он вернулся домой с намерением открыть новую бутылку, перед дверью его ждала Изабель с письмом в руке. Это было предложение об интервью для «Бунте».

— Доктор Ларенц?

Вопрос резко оборвал его воспоминания. Он испуганно вскочил, ударившись правым коленом о письменный стол, и одновременно поперхнулся и закашлялся.

— Я вновь должна перед вами извиниться, — сказала Анна, которая невозмутимо стояла позади него, не делая ни малейшей попытки ему помочь. — Не хотела вас пугать, но я постучала, а дверь оказалась открыта.

Виктор понимающе кивнул, хотя был уверен в том, что запирал входную дверь. Он провел рукой по лицу и обнаружил, что на лбу выступил пот.

— Вы выглядите хуже, чем вчера. Пожалуй, я пойду.

Виктор заметил на себе очень внимательный взгляд Анны и понял, что до сих пор ничего не сказал.

— Нет. — Голос прозвучал громче, чем Виктор рассчитывал.

Анна наклонила голову, словно не поняла его слов.

— Нет, — повторил Виктор, — в этом нет необходимости. Прошу вас, садитесь. Очень хорошо, что вы пришли. У меня есть ряд вопросов.

Глава 12

Сняв шарф и пальто, Анна вновь удобно устроилась на диване. Виктор остался у стола. Он сделал вид, что ищет в компьютере какие-то записи по ее случаю. На самом деле вся важная информация хранилась в его собственной памяти, и ему хотелось чуть оттянуть время, чтобы прийти в себя перед разговором.

Он немного успокоился, но понимал, что нужно максимально сосредоточиться, чтобы следить за сегодняшним рассказом. Он чувствовал себя как после бессонной ночи: его мучили бессилие, опустошенность, сонливость. Вдобавок головная боль, гнездившаяся в затылке, раскидывала свои щупальца по всей голове. Стиснув пульсирующие виски, Виктор посмотрел на море.

Вздымающиеся волны были цвета иссиня-черных чернил. Они выглядели угрожающе. Чем сильнее сгущались облака, тем темнее становились волны. Видимость была не более двух морских миль, и горизонт с каждой минутой подбирался все ближе к острову.

В отражении в окне Виктор заметил, как Анна налила себе чай и приготовилась к беседе. Он развернул к ней кресло, стоявшее у письменного стола, и заговорил:

— Давайте продолжим с того места, где мы вчера прервались.

— Хорошо.

Когда она поднесла тонкую чашку к губам, Виктор задумался, останется ли на мейсеновском фарфоре отпечаток ее светло-красной помады.

— Вы сказали, что Шарлотта убежала из дома, не предупредив об этом родителей?

— Да.

Жози так никогда не поступила бы. Виктор всю ночь думал над этой возможностью и в конце концов решил, что исчезновение дочери не может объясняться столь банальной причиной. Она не была бунтаркой.

— Шарлотта покинула отчий дом, чтобы отыскать причину своего недуга, — сказала Анна. — Это содержание книги с первой по двадцать третью страницу. Болезнь, недоумение врачей и побег. Я дошла до этого места, но больше не написала ни строчки.

— Да, вы об этом вчера говорили. И что послужило этому виной?

— Ответ банален: я попросту не знала, как закончить историю. Я сохранила начало текста в компьютере и вскоре забыла про него.

— До того момента, пока Шарлотта не воплотилась в жизни.

— Именно так. И это было ужасно. Как вы знаете, у меня и раньше были шизофренические «звоночки». Я видела ненастоящие цвета, слышала голоса и звуки, но Шарлотта оказалась венцом. Из всех персонажей моих книг она была самым реальным видением.

Чересчур реальна?

Глотнув чаю, Виктор отметил, что простуда поразила вкусовые рецепторы. Он не понимал, то ли чай горчил, то ли это горечь от капель в нос.

— Итак, вы сказали, что Шарлотту чуть не переехала машина.

— Да, в этот момент я ее впервые увидела.

— И затем вы ушли с ней вместе?

— Наоборот, — покачала головой Анна, — не я ушла с Шарлоттой, а она меня попросила пойти вместе с ней.

— Почему?

— Она захотела, чтобы я дописала ее роман. Она спросила дословно вот что: «Почему есть только две главы? Что будет дальше? Я не хочу навечно остаться больной».

— Значит, ваш собственный персонаж призвал вас закончить книгу?

— Да. Я сказала Шарлотте всю правду. Я ничего не могу для нее сделать, потому что не знаю, как эта история должна развиваться.

— Как она на это отреагировала?

— Она взяла меня за руку и сказала: «Пойдем, я помогу тебе. Я покажу тебе то место, где все началось. Может, тогда ты придумаешь конец нашей истории».

Нашей истории?

— И что это было за место?

— Не знаю, где-то под Берлином. Я едва помню нашу поездку.

— Расскажите подробно все, что помните, — попросил Виктор.

— Мы поехали на моей машине по шоссе на запад. Только не спрашивайте, где мы сворачивали и какие были указатели. Но я хорошо помню, что Шарлотта пристегнулась. Представляете себе? Я запомнила, что призрак, порождение моего воображения, выполнял правила.

«Да, представляю это себе. Жози была хорошо воспитана. Заслуга Изабель».

— Как долго вы ехали?

— Чуть больше часа. Мы проехали через какой-то большой населенный пункт. По-моему, это было старое русское поселение.

Виктор сжался, как в кресле зубного врача.

— Кажется, на возвышении в лесу стояла русская православная церковь. Мы проехали мимо, потом через мост, по проселочной дороге и вскоре свернули на укрепленную лесную дорогу.

Такого не…

— Где-то через километр мы остановились у маленькой просеки и вышли из машины.

Такого не бывает…

Виктор еле удержался, чтобы не вскочить и не прокричать свой следующий вопрос. Он прекрасно знал весь путь. Раньше он ездил туда почти каждые выходные.

— И куда вы пошли?

— Мы шли по тропинке, такой узкой, что приходилось идти друг за другом. В конце ее стояло маленькое деревянное бунгало современного вида. Прекрасное место.

Среди леса. Виктор знал все, что Анна может сейчас сказать.

— Никаких соседей. Со всех сторон лишь сосны, буки и березы. С деревьев только что опала нарядная пестрая листва, которая теперь мягким ковром лежала под нашими ногами. Хотя стоял холодный неуютный ноябрь, лес казался удивительно теплым. Он был так прекрасен, что я до сих пор точно не знаю, был он галлюцинацией или же настоящим. Как Шарлотта.

Виктор и сам не знал, какого объяснения ему больше хотелось — что шизофренические приступы Анны связаны с исчезновением Жози или что он подстраивает ее рассказ под свои вымыслы. В конце концов все может быть зловещим совпадением. В Хафельланде[6] множество загородных домов.

Но лишь один из них…

— А не помните ли вы каких-то особенных звуков около этого бунгало?

Анна удивленно посмотрела на врача:

— Это имеет значение для терапии?

«Для терапии — нет. Но для меня — да».

— Да, — соврал он.

— Честно сказать, я ничего не слышала. Вообще ничего. Было тихо, как на одинокой горе, возвышающейся посреди океана.

Виктор задумчиво кивнул, хотя ему хотелось яростно мотать головой, как на рок-концерте. Он ждал именно такого ответа. Он понимал, куда Шарлотта привела Анну. Тишина в лесу Закров между городами Шпандау и Потсдам была столь ошеломительной, что на это сразу же обращал внимание любой горожанин.

Анна словно читала мысли Виктора:

— Конечно, я спросила Шарлотту, где это мы, но она удивленно взглянула на меня: «Ты должна знать это место. Это загородный дом нашей семьи. Мы с родителями проводим здесь каждое лето. И здесь же прошел последний счастливый день моей жизни. Перед тем как все началось».

— Что началось? — спросил Виктор.

— Наверное, ее болезнь. Но она пока не хотела ничего мне рассказывать. Наоборот, с какой-то яростью она указала на бунгало и сказала: «Кто из нас писательница? Расскажи мне, что там случилось!»

— Вы знали?

— К сожалению, нет. Но Шарлотта уже много раз повторяла мне, что не оставит меня в покое, пока я не допишу книгу о ней. Поэтому мне надо было составить впечатление о доме изнутри. Я разбила стекло на задней двери и, как вор, забралась в окно.

Это нелепо. Жози знала, где хранится ключ.

— Я поступила так в надежде найти внутри какую-нибудь зацепку.

— И как? Нашли что-нибудь?

— Увы, нет. Но я не знала, что искать. Единственное, что меня удивило, — это размеры бунгало. Снаружи выглядело так, будто это одноэтажный домик с тремя комнатами. Но оказалось, что помимо двух ванных комнат, большой кухни и гостиной с камином там было еще по крайней мере две спальни.

«Три», — молча поправил ее Виктор.

— Я заглянула во все комоды, шкафы и полки, даже в шкафчик в ванной. По счастью, это заняло совсем немного времени, потому что обстановка была пуританской. Просто, но дорого.

Филипп Старк[7] с элементами баухауза.[8] Так решила Изабель.

— А что же делала Шарлотта, пока вы обыскивали дом? — Виктору надо было знать все.

— Она ждала снаружи. Она сразу заявила, что никогда больше не войдет в этот дом. Слишком много зла случилось в тот день. Но она постоянно выкрикивала мне указания, стоя перед входной дверью.

Много зла?

— Какие?

— Это было очень странно. Она говорила загадками, что-то вроде: «Ищи не то, что есть, а то, чего не хватает!»

— Вы ее понимали?

— Нет. Но, увы, у меня не было возможности переспросить.

— Почему?

— Потому что вдруг случилось то, о чем мне не хочется вспоминать, доктор Ларенц.

— Что?

Виктор увидел в глазах Анны то же самое вчерашнее выражение неохоты.

— Может, лучше завтра об этом поговорим? Я не очень хорошо себя чувствую.

— Нет, лучше закончить поскорее, — настаивал Виктор и сам удивился, как непринужденно произнес эту ложь.

Все происходящее ни в коем случае не походило на обычный сеанс терапии. Это был настоящий допрос.

Анна смотрела на него в нерешительности. Виктор уже подумал, что она сейчас встанет, чтобы пойти в гостиницу. Однако она сложила руки и продолжала с глубоким вздохом.

Глава 13

— В бунгало вдруг моментально стемнело. Было, наверное, около половины пятого. Солнце должно было вот-вот сесть, стоял же конец ноября. Я вернулась в каминную комнату за зажигалкой, чтобы хоть как-то осветить коридор. И тут в слабом свете заметила в конце коридора комнату, которую раньше пропустила. Я решила, что это кладовка.

Или комната Жози.

— Я направилась туда, как вдруг услышала голоса.

— Что за голоса?

— Вообще-то один голос. И он даже ничего не говорил. Я услышала плач мужчины. Тихий. Не всхлипы, а поскуливание. Оно доносилось из той самой комнаты.

— Почему вы думаете, что оттуда?

— Чем ближе я подходила, тем громче оно становилось.

— И вам не было страшно?

— Еще как было! Но когда Шарлотта на улице закричала, меня охватила паника.

— Почему она кричала? — Виктор потер шею, ему было нестерпимо больно говорить.

— Она хотела меня предостеречь. «Уже рядом! — вопила она. — Уже рядом».

— Кто?

— Не знаю. И тут я услышала, что плач прекратился. Дверная ручка прямо на моих глазах повернулась. Когда сквозняк, вызванный открывающейся дверью, задул пламя зажигалки, меня буквально парализовало.

— Почему?

— Я поняла, что «зло», о котором предупреждала Шарлотта, было уже передо мной.

Телефонный звонок прервал разговор. Он решил подойти ко второму телефону, на кухне. Изабель настояла на том, чтобы поставить на Паркуме хоть один современный кнопочный телефон.

— Ларенц слушает.

— Не знаю, хорошая это или плохая новость. — Кай без обиняков перешел сразу к делу.

— Просто расскажи все, — прошептал Виктор, не желая, чтобы Анна что-то услышала.

— Я послал на это дело одного из своих лучших людей и сам, конечно, тоже занимался розысками. Мы твердо знаем две вещи. Первое: в тот день была авария на Уландштрассе.

Сердце Виктора на секунду остановилось, чтобы тут же забиться с новой силой.

— Второе: авария не имеет ни малейшего отношения к похищению.

— Откуда такая уверенность?

— Какой-то пьяница вышел на проезжую часть, и его чуть не задавили. Это подтверждают многие очевидцы. Никакого ребенка там не было.

— Это значит…

— …Значит, что твоя пациентка, может, и больна, но не имеет никакого отношения к нашему случаю.

— Жози — это не случай!!

— Прости, пожалуйста. Да, конечно. Я глупость сказал.

— Ладно, ничего. Я тоже не хотел на тебя орать. Просто, понимаешь, я надеялся, что наконец-то нашел какую-то зацепку.

— Понятно.

«Нет. Ничего тебе не понятно. И я тебя в этом не виню. Ты же не пережил того, что выпало на мою долю. Ты не знаешь, что такое полное отчаяние, когда хватаешься за любую соломинку».

— А его нашли?

— Кого?

— Ну, того пьяницу.

— Нет. Но это ничего не меняет. На месте аварии не было ни женщины, ни ребенка. Свидетели сказали, что пьяный поплелся на парковку торгового центра «Кудамм-Каррее». Его так и не нашли — затерялся в толпе.

— Хорошо, Кай. Спасибо. Я не могу больше говорить.

— Она что, у тебя?

— Да, сидит в соседней комнате и ждет меня.

— Понятно, что ты не удержался от расспросов.

— Да.

— Ладно. Детали мне знать не обязательно. Наверное, для меня готово уже новое задание. Найти еще какие-нибудь параллели?

— Ну да.

— Послушай меня. Я хочу дать тебе один совет: кем бы ни была эта женщина, ее присутствие не к добру. Пусть уезжает! Ты же хотел побыть на острове один. И ты должен остаться один. Ей могут помочь и другие психиатры.

— Да она не может уехать. Из-за шторма больше не ходят паромы.

— Ну так по крайней мере не встречайся с ней!

Виктор понимал, что Кай прав. Он надеялся успокоиться на Паркуме, а вместо этого постоянно думает о Жози. И сегодня опять он выискивал в рассказе Анны лишь нужные ему детали, не желая слушать того, что не укладывалось в его гипотезу. Например, что Жози двенадцать лет, а не девять. И она никогда не убежала бы из дома и знала, где лежит ключ от бунгало.

— Так что?

Виктор прослушал слова Кая.

— Ты о чем?

— Ты обещал, что окончишь поиски, когда я выполню твою последнюю просьбу. Как только я разберусь с аварией, ты оставишь в покое старые раны.

— Да, знаю. Но…

— Никаких «но»!

— Я должен еще кое в чем разобраться, — невозмутимо продолжил Виктор.

— В чем же?

— Нет никаких старых ран. Они свежие. Вот уже четыре года.

Глава 14

Виктор медленно опустил трубку и нетвердой походкой направился к Анне в каминную комнату.

— Плохие новости?

Она стояла около дивана, собираясь уходить.

— Не знаю, — честно признался он. — Вы уходите?

— Да. Сеанс опять оказался для меня сложнее, чем я ожидала. Пойду и прилягу в гостинице. Мы завтра продолжим?

— Наверное.

После разговора с Каем Виктор уже не знал, что хочет.

— Давайте вы вначале мне позвоните. Да и вообще я же больше не занимаюсь психотерапией.

— Хорошо.

Ему показалось, что Анна пытливо искала в его лице каких-то изменений. Как бы то ни было, она не выказала ни малейшего удивления сменой его настроения.

Когда она наконец ушла, Виктор решил позвонить жене в Нью-Йорк. Но, пока он искал телефон отеля в карманном компьютере, телефон вновь зазвонил.

— Я кое-что забыл, Виктор. Это не имеет никакого отношения к нашему… м-м-м… это не связано с Жози. Но…

— Что такое?

— Мне позвонили из вашей охранной фирмы, потому что не могли отыскать ни тебя, ни Изабель.

— Нас ограбили?

— Нет, это не ограбление, а повреждение имущества. Не волнуйся, с виллой все в порядке.

— А что тогда?

— Это ваш загородный дом. То бунгало в Закрове. Какой-то бродяга разбил окно задней двери.

Глава 15

Он мог его видеть. Хотя их разделяли четыреста шестьдесят два километра и пятьдесят морских миль, но он мог его видеть. И его, и бунгало. Ему хватало звуков из мобильного телефона, чтобы увидеть частного детектива в их загородном доме посреди леса Закров. Виктор немедленно послал туда Кая. Чтобы проверить историю Анны.

— Я сейчас на кухне.

Скрип резиновых подметок кроссовок частного детектива переносился на радиоволнах до Паркума.

— И как? Есть что-то необычное? — Зажав трубку между плечом и ухом, Виктор направился с телефоном к дивану. Но провод оказался слишком коротким, так что Виктор остановился посреди комнаты.

— Ничего особенного. Судя по запаху и слою пыли, здесь давно уже не было вечеринок.

— Четыре года, — скупо подсказал ему Виктор, представив, как Кай сейчас мысленно чертыхнулся.

— Прости.

Кай прошел всего несколько метров от машины до бунгало, но при его ста двадцати килограммах уже задыхался. Он держал телефон не у самого рта, а сбоку, но все-таки в трубке Виктора то и дело раздавался треск, когда детектив откашливался.

— До сих пор самое необычное — это разбитое окно. Но я сомневаюсь, что это имеет какое-то, пусть даже косвенное, отношение к Жози. Хотя, может, связано с Анной — не знаю.

— Почему?

— Следы свежие. Окно разбито несколько дней назад, дней, а не месяцев, тем более не лет.

Пока Виктор задавал следующие вопросы, Кай открывал на кухне все шкафы, ящики и холодильник.

— А как по осколкам понять, когда разбито окно?

— Не по осколкам, а по полу. Перед задней дверью у вас паркет. Если бы стекло было разбито давно, это было бы очевидно. Дыра так велика, что через нее легко проникли бы дождь, снег и грязь. Однако пол сухой, и пыли там столько же, как и везде. Кроме того, не заметно никаких насекомых…

— Все понятно, верю тебе.

Виктор вернулся на телефонную кушетку перед камином, потому что аппарат уже оттягивал руку.

— В видении Шарлотта просила Анну найти то, что отсутствует. Можешь это проверить?

— И как ты себе это представляешь? У меня же нет полного списка вашей утвари. Может, не хватает миксера на кухне? Или картины Пикассо в гостиной? Откуда мне знать? По крайней мере, пива в холодильнике больше нет, если это тебя интересует.

— Начни, пожалуйста, с комнаты Жози. — Виктор не обратил внимания на шутку. — Она в конце коридора, напротив ванной.

— Есть!

Подошвы перестали скрипеть, потому что ламинат сменился плиткой. С закрытыми глазами Виктор отсчитал пятнадцать шагов, которые Кай сделал до пластиковой двери.

«Добро пожаловать, друзья», — прочитал он сейчас при свете фонарика на пластмассовой табличке на двери. Скрип петель подтвердил догадку Виктора.

— Я вошел.

— И что?

— Стою на пороге и смотрю. Все в порядке.

— Опиши, что ты видишь.

— Обычная детская комната. У окна стоит односпальная кровать с пожелтевшим балдахином. У кровати пушистый коврик, ставший сейчас рассадником всяких паразитов. Думаю, это от него такой неприятный запах.

— Что еще?

— Плакат с Эрни и Бертом под стеклом в черной рамке. Он повешен так, что его видно с кровати.

— Это… — Виктор утер слезы тыльной стороной ладони и замолчал, чтобы Кай не услышал его изменившийся голос.

«Мой подарок».

— Да, знаю, персонажи «Улицы Сезам». Слева обязательная икеевская полка с плюшевыми игрушками. Слоник, какие-то диснеевские фигурки…

— Стоп, — оборвал его Виктор.

— Что?

— Вернись к кровати. И ляг на нее.

— Зачем?

— Ну пожалуйста! Ляг на кровать.

— Хозяин — барин.

Три шага. Кряхтенье. И снова голос Кая:

— Надеюсь, она подо мной не развалится. Пружины, по-моему, недовольны.

— Давай опять сначала. Что ты видишь?

— Так, слева лес. По крайней мере, наверное, там, за грязным стеклом, лес. Как я уже говорил, передо мной на стене плакат.

— И больше ничего?

— Справа полка…

— Нет-нет, — перебил его Виктор. — Прямо перед тобой ничего больше нет?

— Нет. И позволь сделать тебе одно предложение… — Какой-то шум поглотил слова Кая. — Это я опять. Я встал, ладно?

— Хорошо.

— Ну все, хватит говорить загадками. Скажи, что искать в комнате.

— Минутку. Подожди-ка.

Виктор закрыл глаза, чтобы сосредоточиться. И уже в следующую секунду оказался в бунгало: закрыл входную дверь, снял ботинки, поставил их в индийский шкафчик в прихожей. Помахал Изабель, лежавшей перед камином на белом диване фирмы «Рольф Бенц» с журналом «Гала». Он вдыхал аромат сгоревших еловых веток. Чувствовал тепло дома, в котором живут счастливые люди. Слышал музыку из дальней комнаты. Он медленно снял пальто и пошел к Жози. Музыка становилась все громче. Он повернул ручку и, открыв дверь, был на мгновение ослеплен светом из окна. А потом увидел ее: Жози сидела за детским косметическим столиком и красила ногти новым оранжево-желтым лаком, который ей дала лучшая подружка. Музыка играла так громко, что Жози не заметила отца. Это был канал…

— Так чего же не хватает? — перебил его воспоминания голос Кая.

Виктор открыл глаза.

МТВ.

— Нет телевизора.

— Телевизора?

— Да, «Сони».

— Ага, его здесь нет.

— И еще нет туалетного столика с круглым зеркалом.

— Точно. Нет.

— Вот чего не хватает.

— Детский туалетный столик и телевизор? Я ничего не говорю, Виктор, но это какой-то странный выбор для обычных грабителей.

— Вот именно. Потому что это не обычное ограбление.

«Это нечто, что связывает Жози с историей Анны. И мне надо выяснить, что это».

— Ну, ясно. Может, вызовешь полицию, Виктор? Все-таки что-то украдено.

— Нет, не сейчас. Проверь-ка другие помещения. Если в комнате Жози тебе ничего больше не бросается в глаза.

— М-м-м…

В телефоне опять зашуршало, и Виктор представил, как Кай чешет в затылке — последнее место на его голове, где еще растет много волос.

— Что?

— Может, это глупо прозвучит…

— Давай говори.

— По-моему, в комнате не хватает не просто мебели…

— А чего же?

— Атмосферы. — Кай нервно кашлянул.

— Что-что?

— Ну, не знаю, как это назвать. Но у меня хороший инстинкт. И я понимаю, что это не комната для двенадцатилетней девочки.

— Ну-ка объясни! — потребовал Виктор.

— У меня-то дочери нет, но моей племяннице Лауре исполнится на следующей неделе тринадцать. И когда я последний раз к ней заходил, ее комната напоминала ее личное королевство. Там на двери написано не «Добро пожаловать, друзья», а «Вход запрещен».

— Жози не такая, она не бунтовщица.

— Да, знаю. Но у Лауры стены увешаны плакатами всяких мальчишек из поп-групп. На зеркале билеты с тех концертов, где она была, открытки от приятелей с Майорки. Понимаешь, о чем я?

Чего-то не хватает.

— Нет.

— Это не комната подростка, который готовится узнать огромный мир. Вместо вырезок из журналов тут плюшевый слоник. А «Улица Сезам»? Я умоляю тебя. У моей племянницы на стене не Эрни, а Эминем.

— Кто это?

— Вот видишь. Именно об этом я и говорю. Рэпер такой. Не думаю, что тебе доставит удовольствие знакомство с его текстами.

— Все равно я не понимаю, что значат твои слова.

— Здесь правда кое-чего не хватает. Нет оплывших свечей в бутылках из-под красного вина. Нет шкатулки для первых любовных писем. И, разумеется, здесь явно не хватает туалетного столика.

— Но ты же сам сказал вначале, что это нормальная детская комната.

— Вот именно, детская. Для восьмилетней девочки. Но Жози-то было уже двенадцать.

— Ну все-таки это загородный дом. По этой комнате нельзя судить.

— Может быть, — вздохнул Кай и куда-то зашагал. — Ты спросил, чего не хватает, — я сказал свое мнение.

Виктор услышал, как закрылась дверь. Но вдруг атмосфера дома разрушилась — как старая кинопленка. Неожиданно оборвалась связь Виктора с Каем и с домом.

— Куда ты идешь?

— Прости, мне надо пописать. Сейчас перезвоню.

Не успел Виктор возразить, как контакт прервался: Кай дал «отбой».

А Виктор словно прирос к месту, обдумывая и отыскивая связи.

Какие выводы можно сделать из слов Кая? Окно разбито совсем недавно. Комната совершенно не похожа на подростковую.

Ему так и не удалось поразмыслить, потому что Кай перезвонил, как и обещал, хотя и чересчур быстро.

— Виктор?

Судя по изменившимся шумам, детектив был уже не в доме, а в лесу.

— Что случилось? Почему? Почему ты убежал из дома? Я еще не…

— Виктор! — выкрикнул Кай.

Его голос звучал так нервно, что Виктор испугался.

— Что такое?

— Нам все-таки следует вызвать полицию.

— Почему? Что случилось?

Жози.

— Кто-то был в твоей ванной. Наверное, лишь несколько часов тому назад, потому что следы совсем свежие.

— Господи, Кай, какие следы?

— Кровь. На полу. В умывальнике. В туалете. — Кай тяжело дышал. — Вся ванная в крови.

Глава 16

Наши дни. Клиника в Веддинге. Палата номер 1245

Пейджер доктора Рота подал голос в тот момент, когда Ларенц сделал перерыв после своего часового повествования.

— Не забудьте, что вы собирались мне рассказать, доктор, — сказал завотделением и закрыл за собой тяжелую дверь.

«Забыть? — подумал Ларенц. — Моя проблема как раз в том, что я не могу забыть. Хотя больше всего на свете об этом мечтаю».

Уже через две минуты Рот вернулся и вновь уселся на неудобный складной стул из белого пластика. Такие стояли по всей клинике для посетителей, но в данном отделении они не имели никакого смысла, потому что к его пациентам никто не приходил.

— У меня одна хорошая и одна плохая новость, — сообщил Рот.

— Начинайте с плохой!

— Меня уже ищут. Профессор Мальциус спрашивал, куда я подевался.

— А хорошая?

— Пришел запрос на посещение вас. Но не раньше шести часов вечера.

Виктор лишь кивнул. Он догадывался, кем окажутся его гости, и выражение лица врача подтверждало его догадку.

— То есть у нас осталось минут сорок?

— Да, сорок минут, чтобы рассказать окончание вашей истории.

Виктор вытянулся на кровати, насколько это ему удалось.

— Ох, в сорок семь лет оказаться прикованным к кровати, — застонал он, но доктор Рот пропустил его слова мимо ушей. Он знал, чего хочется Ларенцу, но не мог ему это позволить.

— Так почему же вы не вызвали полицию после того открытия в загородном доме? — продолжил он беседу.

— Потому что полиция четыре года не могла мне помочь. Теперь, когда я впервые наткнулся на след, я не хотел отдавать его в руки полицейских.

Рот понимающе кивнул.

— Значит, вы остались на острове, а Кай был вашей связующей ниточкой?

— Да.

— И сколько это еще продлилось? Когда вы наконец выяснили, кем была Анна и что случилось с Жози?

— Два дня. Я и сам не понимаю, почему это продлилось так долго. Вообще-то уже на тот момент все было ясно. Если бы моя жизнь была записана на пленку и я смог ее перемотать, я бы понял. Все части пазла лежали передо мной, но я оказался слеп.

— Итак, вся ванная была в крови?

— Да.

— Что случилось потом?

— В тот день немногое. Я собрал свои вещи, чтобы уехать с острова, встретиться с Каем и самому во всем разобраться. Но ничего не вышло. Шторм усилился. Как и моя простуда. Вам знакомо такое чувство, словно по всему телу большой солнечный ожог?

Рот кивнул.

— В рекламе обычно пишут: «Головная и мышечная боли». А что остается у человека, у которого болят голова и все мышцы?

— Рассудок?

— Точно. Чтобы заглушить его, я принял валиум и помолился, чтобы назавтра ходили паромы.

— Но так не случилось?

— Нет. Ураган «Антон» сделал меня пленником моего собственного дома. Береговая охрана посоветовала всем жителям не покидать дом без крайней необходимости. К сожалению, крайняя необходимость возникла у меня на следующее утро, сразу после пробуждения.

— Что случилось?

— Опять кто-то пропал прямо на моих глазах.

— Кто?

Ларенц приподнял голову и нахмурился.

— Я хочу предложить вам сделку, доктор Рот: я рассказываю вам свою историю, а вы…

— Что я?

— А вы дарите мне свободу.

Рот хмыкнул. Они уже не раз возвращались к этой теме.

— Вы прекрасно знаете, что это невозможно. После того, что вы сделали. Я не только потеряю работу, но и попаду под суд.

— Да-да. Вы это уже говорили. И все-таки я готов рискнуть.

— В каком смысле рискнуть?

— Я расскажу вам всю историю. Свою историю. А когда я закончу, вы сами решите, стоит меня выпускать или нет.

— Я многократно говорил вам, что это вне моей компетенции. Я могу долго сидеть здесь и слушать вас. Но я не могу вас выпустить, о чем вы умоляете уже несколько дней подряд.

— Нет? Тогда внимательно слушайте. Я уверен, что ваше мнение изменится после моего рассказа.

— Я в это не верю.

Если бы не жгуты на руках, Ларенц погрозил бы пальцем.

— На вашем месте я бы не зарекался.

Он закрыл глаза, а Рот откинулся на спинку стула, чтобы услышать окончание. Окончание трагедии.

Глава 17

Паркум, два дня до истины

Действие лекарства постепенно слабело, и Виктор очнулся от сна без сновидений. С каким удовольствием он подольше бы оставался в том безболезненном вакууме, который дарил ему валиум. Но вещество уже теряло силу, не блокируя больше темные мысли.

Анна

Шарлотта

Жози

Кровь!

Виктор медленно сел на кровати, борясь с желанием упасть обратно на подушку. Пробуждение напомнило ему о подводной экскурсии, когда они были с Изабель на Багамах. На нем был свинцовый жилет, который он почти не ощущал под водой. А когда в конце поднимался по лесенке в лодку, то почувствовал, как же давят на него кислородные баллоны и прочие тяжести. Похожее действие оказывало сейчас успокоительное. Или вирус.

«Лучше некуда, — подумал Виктор и, собрав все силы, поднялся с кровати. — Ну вот, теперь вообще непонятно, что меня подкосило: простуда или побочный эффект лекарства».

Пижама была влажной от пота, и Виктор дрожал от холода, поэтому накинул шелковый халат, висевший рядом с кроватью, и, поеживаясь, поплелся в ванную. По счастью, она находилась на одном этаже со спальней, и ему не пришлось спускаться по лестнице. Пока не пришлось.

Увидев свое отражение в зеркале, он испугался. Никаких сомнений, он болен. Бледная кожа и темные круги под глазами. Пот на лбу. Стеклянный взгляд. И кое-что еще.

Что-то не так.

Виктор уставился на свое отражение, силясь вглядеться в собственные глаза. Но это ему не удалось. Чем сильнее он напрягался, тем более размытой становилась картина.

— Проклятые таблетки, — пробурчал он, включая душ.

Как обычно, старому генератору потребовалось некоторое время, чтобы нагреть воду, но в отсутствие жены некому было возмущаться бесполезной тратой воды.

Виктор то и дело смотрелся в зеркало над мраморным умывальником, ощущая огромную усталость. Мерное журчание воды помогало ему думать.

«Что-то не так, но я не могу понять что. Все как-то… расплывается».

Оторвав взгляд от зеркала, он открыл стеклянную дверь и вошел в наполненную паром душевую кабину. Терпкий аромат геля для душа пошел ему на пользу, так что ему стало гораздо лучше. Горячие струи воды словно смыли с него боль, и она теперь утекала прочь от него по трубам. К сожалению, мысли вода не могла унести.

Что-то не так. Что-то изменилось. Что?

В гардеробной он выбрал старые джинсы «Levi's 501» и синий джемпер. Он догадывался, что скоро придет Анна, даже надеялся на это, чтобы узнать продолжение истории. Или ее конец. Но сегодня ему очень плохо, так что пусть Анна будет с ним помягче, увидев его в домашней одежде. Если она вообще что-то замечает.

Когда он спускался по лестнице, то держался рукой за деревянные перила. На кухне налил воды в чайник, достал из шкафчика пакетик чая, снял большую чашку, висевшую на крючке между плитой и мойкой. Он пытался думать только о завтраке, избегая смотреть через забрызганное дождем окно на мрачное небо. И все-таки мысли возвращались к одному и тому же.

Что случилось? Что не так?

Он повернулся к холодильнику за молоком, и его взгляд скользнул по стеклокерамической поверхности плиты. И снова он увидел свое отражение, совсем нечеткое, даже увечное. Но тут он мигом все понял.

Где же…

Взгляд перебежал с плиты вниз, на каменный пол, выложенный вручную.

И вдруг его охватило то же горькое потерянное чувство, что и вчера, когда он на расстоянии управлял походом Кая по бунгало.

Чего-то не хватает.

Чашка выпала из рук. Виктор побежал в прихожую, рывком открыл дверь каминной комнаты и взглянул на стол.

Бумаги. Распечатанные вопросы из «Бунте». Раскрытый ноутбук. Все в порядке.

Нет. Чего-то не хватает.

Он закрыл глаза, надеясь, что все будет как прежде, когда он их откроет. Но нет, ничего не изменилось.

Внизу, под столом. Ничего.

Синдбад пропал.

Он побежал на кухню и опять посмотрел на пол.

Опять ничего.

Синдбад как сквозь землю провалился. А вместе с ним исчезли его миски для еды и воды, собачий корм, подстилка, лежавшая под письменным столом. Словно бы собаки никогда не было на острове. Но всех этих деталей взволнованный Виктор пока не заметил.

Глава 18

Он стоял на берегу, и дождь хлестал по его лицу. Виктор размышлял. Больше всего его удивляло то, как вяло отреагировал он на пропажу собаки. Конечно, ему было грустно. Но чувство было не таким сильным, как это представлялось ему раньше в его кошмарах. А ведь он всегда именно этого и боялся. Вначале Жози, потом Синдбад. Пропадет. Исчезнет. Бесследно.

Он, кстати, никогда не советовал заводить домашнее животное тем своим пациентам, которые пережили утрату близкого человека. Слишком уж часты были случаи, когда какая-нибудь такса, которую дарили горевавшей вдове, становилась жертвой несчастного случая всего через пару дней после похорон.

Или пропадала.

От Синдбада не было ни следа. Но по какой-то причине у Виктора не случилось нервного срыва, он не бегал с пеной у рта по деревне, не кричал на каждом углу. Он лишь оставил сообщение на автоответчике у Хальберштадта. А сейчас ходил по пляжу, усеянному сплавной древесиной, недалеко от дома, высматривая на песке следы золотистого ретривера. Все напрасно. Может, когда-то они тут и были, но их уже смыло.

— Синдбад!

Он знал, что звать пса бессмысленно. Даже если бы он был поблизости, то не слушался бы уже никаких команд. Синдбад — трусишка. Он вздрагивал от треснувшей в камине ветки, а под Новый год Изабель подмешивала ему в корм успокоительное, иначе он не пережил бы праздничных фейерверков. Однажды оказалось достаточно одного-единственного выстрела охотника, чтобы Синдбад целый день бегал как угорелый, не слушаясь ни единой команды хозяина.

От яростного шума волн бедняга сошел бы с ума. Хотя было очень странно, что собака сбежала из знакомого и надежного дома. Да и как — все двери же закрыты!

Виктор тщательно осмотрел весь дом от подвала до чердака. Ничего. Искал даже в сарае с генератором. Хотя там Синдбаду невозможно было спрятаться — сарай закрыт на замок. «Впрочем, так же невозможно, как и бесследно исчезнуть на меленьком острове, — подумал Виктор. — Синдбад никогда не выходил один на улицу, если только не…»

Виктор обернулся. На короткий момент блеснула надежда, когда он заметил какое-то движение в сотне метров. К нему вроде бы приближался зверь величиной с собаку. Но надежда быстро пропала, когда Виктор увидел, что шерсть у собаки не светлая. Да это и не собака, а человек в темном пальто.

Анна.

— Как хорошо, что вы иногда выходите погулять, — крикнула она, когда их разделяло еще метров десять. Он с трудом понимал ее, потому что ветер уносил звуки. — Хотя для прогулки по берегу это не самое подходящее место.

— Да и не самый лучший повод, — крикнул он в ответ, немедленно ощутив боль в горле, о которой почти забыл после исчезновения Синдбада.

— О чем вы? — Она была уже совсем рядом, и Виктор вновь удивился чистоте ее лаковых туфелек при такой погоде. Ни грязи, ни песка.

— У меня убежала собака.

— У вас что, собака есть? — Анна придерживала правой рукой платок на голове, чтобы его не унес ветер.

— Разумеется, золотистый ретривер. Вы же его видели. Он все время лежал у моих ног во время наших бесед.

— Нет, не замечала, — покачала головой Анна.

Виктору показалось, что эти неожиданные слова ударили по нему сильнее, чем ураганный ветер. В правом ухе зазвенело. Внутри его и раньше была пустота, а теперь словно разверзлась бездна.

Женщина — сосуд зла.

Дождь стекал с бровей прямо в глаза, и лицо Анны размывалось. И тут же в памяти всплыли обрывки ее рассказа в первый день: «После десятого удара у него сломался хребет, и он больше не смог шевелиться. Он дико кричал от боли, но я не останавливалась, пока из его пасти не пошла кровь».

— Что, простите?

Видимо, Анна что-то сказала, но Виктор, занятый мучительными воспоминаниями, заметил лишь, как шевелятся ее губы.

— Может, лучше пойдем в дом? — повторила она. — При такой погоде собака сама вернется.

Она указала головой в сторону его дома и взяла его за руку. Виктор слишком поспешно отдернул руку, кивнув:

— Да, пожалуй, вы правы.

Они медленно направились к дому.

Возможно ли, чтобы она не видела такую большую собаку? Зачем опять солгала? Может, она связана с исчезновением не только Жози, но и Синдбада?

В его голове теснилось столько вопросов, что Виктор забыл первое правило своего наставника и друга профессора ван Друйзена: «Внимательно слушайте. Не делайте поспешных выводов, полностью сконцентрируйтесь на пациенте».

Но Ларенц тратил драгоценные силы на то, чтобы подавить мучительную уверенность, пробивавшую себе дорогу из подсознания. Истина уже была отчетливо видна. Она отчаянно стремилась к нему, как утопающий, которого отделяет от спасительных рук тонкая корочка льда. Но Виктор Ларенц был не готов пробить этот лед.

Пока не готов.

Глава 19

— Мы сбежали.

Разговор не клеился. Виктору стоило большого труда не думать о Синдбаде, поэтому в первые минуты он совсем не слушал Анну. Зато она, как нарочно, сначала вкратце пересказала свою прошлую историю: как они с Шарлоттой поехали в дом посреди леса, как она влезла в дом, а Шарлотта осталась снаружи. И как она услышала плач мужчины в комнате.

— И куда же вы побежали? — спросил наконец Виктор.

— Тогда я еще не знала. Но чувствовала, что нечто, ожидавшее меня в комнате, теперь следовало за нами. Поэтому мы с Шарлоттой что есть духу бежали к машине по заснеженной дорожке. Не оборачиваясь. Из страха. Стараясь не поскользнуться.

— Но кто все-таки был в этом доме? Кто вас преследовал?

— Я до сих пор не до конца уверена. Когда мы сели в машину и, заперев двери, поехали обратно в Берлин, я спросила об этом Шарлотту. Но малышка опять говорила загадками.

— Какими загадками?

— Она ответила что-то вроде: «Я не могу дать тебе ответов, Анна. Я лишь показываю тебе знаки. Ты сама должна разгадать их смысл. Ты пишешь эту историю, а не я!»

Рассказ Анны становился все более нереальным, что, впрочем, не было странным, учитывая ее болезнь. И все же Виктор отчаянно искал хоть какую-то связь ее фантазий с реальной жизнью, не отдавая себе отчета, что его собственное поведение ненормально.

— Так куда же вы приехали?

— К следующему знаку, который я должна была разгадать. Шарлотта сказала: «Я показала тебе, где все началось».

— Это про дом в лесу? — уточнил Ларенц.

— Да.

— А потом?

— А потом она сказала такую вещь, которую я никогда в жизни не забуду. — Сжав губы, Анна сымитировала детский шепот: — Я покажу тебе, где живет моя болезнь.

— Где живет? — удивился Ларенц.

— Да, она так сказала.

Виктора трясло. Вообще-то он мерз, с тех пор как они вернулись. Но когда Анна сказала эту фразу искаженным голосом, ему стало еще хуже.

— Ну и где же? Где жила болезнь?

— Шарлотта все время руководила мной. Мы въехали в Берлин по мосту Глиникер. Честно говоря, я точно не помню, как мы добрались до того огромного участка. Я нечасто бывала в том районе. Кроме того, Шарлотте неожиданно стало плохо.

Виктор почувствовал боль в животе.

— Что с ней случилось?

— Вначале у нее потекла кровь из носа, я остановилась на обочине, кажется, где-то около пивной на берегу озера Ваннзее. Она легла на заднее сиденье. Но как только кровотечение остановилось…

…начался озноб.

— …она вся затряслась. Это был такой сильный озноб, что я даже хотела ехать в больницу. — Анна делано засмеялась. — Но потом поняла, что я довольно странно буду смотреться с призраком в отделении неотложной помощи.

— Вы не стали ей помогать?

— Нет-нет, помогла. Хотя поначалу хотела бороться со своими галлюцинациями. Но Шарлотте становилось все хуже. Она дрожала и, плача, умоляла меня купить в аптеке…

…пенициллин.

— …один антибиотик. Я сказала, что без рецепта мне его не дадут. Но тут она впала в ярость и накричала на меня.

— Она кричала?

— Да. Насколько могла своим слабым голоском. Это было ужасно: она всхлипывала, рыдала, кричала.

— И что же она вам говорила?

— «Это ты меня придумала. Ты сделала меня больной! Теперь сделай здоровой!» И хотя я прекрасно понимала, что это галлюцинация, что никакой Шарлотты и в помине нет, но все-таки доехала до аптеки и купила ей парацетамол от головной боли. И даже уговорила аптекаря продать мне без рецепта пенициллин. «Это для моего больного ребенка», — объяснила я, пообещав завтра же принести рецепт. Конечно, я делала это все исключительно для себя, я же знала, что картины и голоса пропадут из моей головы, если я буду слушаться Шарлотту.

— И что было потом?

— После аптеки нам обеим стало гораздо лучше.

Виктор больше не перебивал Анну вопросами, дожидаясь, чтобы она говорила сама.

— Она приняла две таблетки, но они почти не подействовали. Наоборот, мне показалось, что ей стало хуже. Она побледнела и обмякла. Но, по крайней мере, она замолчала и не упрекала меня ни в чем. Ее приступ произвел на меня очень тяжелое впечатление, и я даже не помню, как мы доехали до большого дома на берегу.

— Опишите мне его.

— Это, наверное, один из самых красивых домов в Берлине. Я и не знала, что такое можно встретить в нашем городе. Огромный участок, несколько тысяч квадратных метров, на склоне, с собственным пляжем и лодочным причалом. Дом больше обычной виллы, в классическом стиле, но с элементами итальянского Ренессанса — эркеры, башенки, различные украшения. Неудивительно, что Шарлотта называла его дворцом.

Остров Шваненвердер.

Виктор был абсолютно уверен. Совпадений оказалось слишком много, чтобы это было случайностью.

— Но самое удивительное — это был не участок и не дом, — продолжала Анна, — а огромное количество людей. Они толпились вокруг. Мы оставили машину перед небольшим мостиком и пошли пешком, потому что проезд перекрывали грузовики.

— Грузовики?

— Да, там было множество всяких машин, и все хотели попасть…

…на остров.

— …туда же, куда и мы. Люди бегали туда-сюда с озабоченным видом. Основная толпа собралась около выезда из дома. На нас никто не обращал внимания. Все напряженно глядели на массивные двери этого дворца. У кого-то были в руках бинокли, у кого-то — кинокамеры, фотоаппараты, повсюду звонили телефоны, а двое мужчин забрались на дерево для лучшего обзора. И в довершение всего над нашими головами пролетел вертолет.

Виктор отлично понимал, о чем рассказывает Анна. Этот чудовищный спектакль, который устроили журналисты в первые дни после исчезновения Жози, невероятно мешал их жизни.

— Внезапно толпа колыхнулась: дверь открылась, и из нее кто-то вышел.

— Кто?

— Не знаю. До двери было метров восемьсот, и я ничего не могла разглядеть. Я спросила Шарлотту, где мы, и она ответила: «У меня дома, я привела тебя к дому моих родителей». А на вопрос, зачем мы сюда пришли, она сказала: «Ты же знаешь. Здесь живу я. Но не одна. Еще здесь живет зло».

— Болезнь?

— Да. Очевидно, она давала мне понять, что причины ее загадочной болезни надо искать у нее дома. И поэтому она сбежала. Не только чтобы разобраться во всем, но и чтобы освободиться.

Причины болезни Жози находятся в Шваненвердере?

— Тут Шарлотта крепко сжала мою руку и потянула меня прочь. Мне не хотелось уходить. Я хотела дождаться того человека, который вышел из замка и приближался к толпе около ограды. Он уже был недалеко, но я все еще не понимала, мужчина это или женщина. Что-то в его походке казалось мне знакомым. Но тут Шарлотта сказала мне слова, из-за которых я сразу пошла прочь.

— Что за слова?

— «Нам лучше уйти. Зло из той комнаты. Оно догнало нас. И идет прямо нам навстречу».

Глава 20

— Позвольте посетить вашу ванную комнату? — Анна мгновенно встала, решив, видимо, прервать на этом месте свою историю.

— Конечно. — Виктор уже привык к ее странной манере выражаться.

Она словно хотела подчеркнуть контраст между ее изысканными словами и ужасными событиями. Виктор собрался было тоже встать, но какая-то свинцовая тяжесть вдавила его в кресло.

— Ванная находится…

— Наверху напротив спальни, я знаю.

Она сказала это, уже поднимаясь по лестнице, и поэтому не видела изумленное лицо Виктора.

Откуда?

Собравшись с силами, он все-таки медленно встал и пошел за ней следом. Но у двери заметил ее черное кашемировое пальто, которое она положила на стул около дивана. Оно было еще влажное от дождя, и на паркете под стулом образовалась лужица. Виктор решил повесить пальто в прихожей. Оно оказалось странно тяжелым, чересчур тяжелым даже для промокшего кашемира.

Наверху звякнула защелка. Очевидно, Анна заперлась в ванной.

Виктор встряхнул пальто, и что-то зазвенело в правом кармане. Он, не раздумывая, запустил туда руку. Карман оказался на удивление глубоким. Виктор хотел уже вынуть руку, как его пальцы нащупали платок и кожаный кошелек. И Виктор его быстро вытащил — это было портмоне из мужской коллекции Aigner, которое никак не подходило к изысканному гардеробу Анны.

Кто она такая?

Наверху спустили воду. Ванная располагалась над гостиной, так что Виктор слышал, как высокие каблуки Анны цокают по мраморному полу. Видимо, она прихорашивалась сейчас перед зеркалом около умывальника. Подтверждая его догадку, наверху зажурчала вода, а затем потекла вниз по старым медным трубам.

Надо поторапливаться. Раскрыв портмоне, он увидел пустые кармашки для карточек. Виктор растерялся. Он так надеялся, что сейчас что-то узнает. Но никаких подсказок не было — ни документов, ни банковских карточек, даже денег не было, по крайней мере бумажных.

Неожиданно Виктора охватило беспокойство, и его руки мелко задрожали. Так было несколько месяцев тому назад, когда упал уровень алкоголя в крови и нервная система вышла из-под контроля. Но в этот момент причиной стресса стала не нехватка алкоголя, а тишина. Вода наверху больше не лилась.

Виктор закрыл портмоне, намереваясь быстрее сунуть его обратно в карман, как вдруг зазвенел телефон. Виктор вздрогнул, и кошелек выпал из его рук. С громким стуком он упал на паркет между двумя телефонными звонками. И тут, к своему ужасу, Виктор понял, почему кошелек был таким тяжелым, — по всему полу рассыпались монеты.

Черт побери!

Наверху открылась дверь ванной. Значит, через пару секунд на пороге появится Анна и увидит, что содержимое ее кошелька разбросано по полу.

Опустившись на колени, Виктор трясущимися руками принялся собирать деньги под непрекращающийся звон телефона. У него были коротко подстрижены ногти и тряслись руки, поэтому никак не получалось подцепить монеты.

На лбу выступил пот, он был близок к панике и вдруг вспомнил, как давным-давно отец именно в этой комнате показывал ему, что удобно собирать монеты при помощи магнита. Как же ему сейчас не хватало той большой черно-красной подковы, чтобы скорее выбраться из унизительной ситуации.

— Пожалуйста, подойдите к телефону, — крикнула Анна откуда-то сверху. Наверное, она стояла на лестнице. Из-за звонков Виктор нечетко слышал ее шаги.

— Хорошо, — крикнул он, понимая, что его слова лишены всякого смысла. Перед диваном лежало еще с десяток монет, а одна откатилась к камину.

— Пожалуйста, говорите, я подожду. Я не против такого перерыва.

Голос Анны звучал все ближе. Виктор удивлялся, почему она до сих пор не вошла, как вдруг застыл, глядя на свою ладонь. Монеты. Это были не настоящие деньги. То есть не современные. Старые немецкие марки, которыми уже не пользовались после перехода на евро. У Изабель, правда, тоже лежала в кошельке одна марка для тележек в магазине. Но у Анны их было штук пятьдесят.

Зачем?

Кто она? Зачем ей эти старые деньги? Почему у нее нет никаких документов? Как она связана с Жози? И почему она не возвращается в гостиную?

Виктор действовал без промедления, не раздумывая. Сунув полупустой кошелек обратно в карман, он двумя руками запихнул оставшиеся монеты под диван, надеясь, что Анна не будет пересчитывать деньги и не полезет случайно под диван.

Лихорадочно глядя по сторонам, он заметил на полу скомканную бумажку, которая, видимо, выпала из кошелька вместе с деньгами. Он машинально сунул ее в карман джинсов и уже хотел встать.

— Что случилось?

Виктор обернулся и увидел Анну. Наверное, она бесшумно прокралась в комнату. Виктор даже не слышал скрипа двери.

— Я тут… да я просто… — Он осознал, как нелепо все это смотрится со стороны. Она на три минуты вышла в туалет, а вернувшись, застала его, мокрого от пота, на корточках перед диваном. Как же это объяснить? — Я…

— Ваш звонок. Ничего не случилось?

— Звонок?

И тут он понял, почему Анна не входила в комнату. Он даже не заметил, что телефон замолчал. Видимо, Анна решила, что он говорит по телефону, и вежливо ждала в коридоре.

— Ах да, звонок, — глупо повторил Виктор.

— Да.

— Ошиблись номером. — Он привстал, хотя ноги подкашивались, и тут же вздрогнул, когда телефон вновь зазвонил.

— Кто-то очень настойчив, — улыбнулась Анна, усаживаясь на диван. — Может, подойдете?

— Я? Да, наверное… — запинаясь, проговорил Виктор, но наконец взял себя в руки. — Я поговорю на кухне. Извините, скоро вернусь.

Анна улыбалась все так же безмятежно, и Виктор вышел.

Сняв трубку на кухне, он понял, что что-то забыл. Что-то важное. Что может стоить ему доверия Анны.

Монета. Перед камином.

Но у него не было времени, чтобы над этим раздумывать. Он полагал, что самое волнительное событие дня позади, однако первые же слова, прозвучавшие из телефонной трубки, показали, что он ошибался.

Глава 21

— Это однозначно женская кровь, Виктор.

— Сколько лет?

— Трудно сказать. — Голос Кая звучал с каким-то странным эхом.

— Почему?

— Потому что я сыщик, а не генетик!

Виктор потер затылок, но головная боль от этого не прошла.

— Где ты сейчас?

— В больнице в Вестэнде, в коридоре перед лабораторией одного моего приятеля. Вообще-то здесь нельзя пользоваться мобильными телефонами, а то у них свихнутся приборы.

— Да-да, знаю, давай быстрее.

— О'кей, мой друг — биохимик. Он в обеденный перерыв изучил кровь. Из твоей ванной в бунгало. Там все так перепачкано, что взять пробу было нетрудно.

— Ладно, ладно. И что он выяснил?

— Ну, как я уже сказал, это кровь женщины или девушки, которой больше девяти, но меньше пятидесяти лет. Скорее даже сильно меньше пятидесяти.

— Жози было двенадцать, когда она пропала.

— Я это помню, но это не может быть кровь твоей дочери, Виктор.

— Почему ты так в этом уверен?

— Она слишком свежая. Ей два, от силы три дня. А твоя дочь пропала уже четыре года тому назад.

— Не надо мне об этом напоминать, — прошипел сквозь зубы Виктор, приоткрыв кухонную дверь. Дверь в гостиную была закрыта, но Виктор не исключал возможности того, что Анна может подслушать. Поэтому заговорил еще тише: — Хорошо. Это не кровь Жозефины. Но скажи, что мне думать про Анну и ее историю. Она подробно описала мою дочь, мой загородный дом, а теперь еще и виллу в Шваненвердере. Все сходится, Кай. Она была там — у меня в доме. Она даже описала толпу репортеров перед виллой.

— Хочешь это выяснить? — спросил Кай.

— Да.

— Тогда скажи ее полное имя.

Виктор хотел вздохнуть, но зашелся в приступе кашля.

— Ее зовут… — Ему пришлось отодвинуть трубку, пока кашель не прошел. — Прости, я простудился. Итак, слушай. Ее зовут Анна Роткив, она детская писательница, видимо, успешная, особенно в Японии. Ее отец — американец, работал на радио ВС США, рано умер от тромбоза, это была врачебная ошибка. В детстве она жила в Стеглице, а последние четыре года провела в Парковой клинике в Далеме.

Детектив медленно повторил последние слова, очевидно, записывая информацию.

— Хорошо, я все проверю.

— Но сначала сделай еще кое-что.

На том конце раздался вздох.

— Что?

— У тебя еще есть ключи от Шваненвердера?

— Такая цифровая карточка?

— Да.

— Есть.

— Хорошо. Пойдешь в мой кабинет, откроешь сейф. Код — дата рождения Жози в обратном порядке. Вынь все диски. Там целая стопка, не перепутаешь.

— Что за диски?

— Полиция тогда просила сохранить все записи наружных камер слежения в первый месяц после пропажи Жози.

— Да, помню, они надеялись, что в толпе любопытных окажется похититель.

— Точно. Просмотри записи первой недели.

— Так их же сто раз изучали. Без всякого результата.

— Но тогда искали мужчину.

— А кого же должен искать я?

— Анну. Изящную блондинку, которая стоит среди журналистов. У тебя сейчас есть ее данные, ты легко найдешь в Интернете ее фотографию.

Связь стала лучше, видимо, Кай зашел из коридора в лабораторию.

— Хорошо. Ради тебя я проверю информацию об Анне и посмотрю записи. Но не строй иллюзий. Ее истории, конечно, интересные, но у них слишком много разрывов. Не забывай, в твое бунгало влезли на прошлой неделе.

— Ясно. Я понимаю, к чему ты клонишь. Но объясни, что там случилось, если это никак не связано с Жози. Ты сам видел, что вся ванная в крови. Ты хочешь сказать, что в моем загородном доме зарезали не Жози, а другую девочку?

— Во-первых, это не обязательно кровь именно девочки. А во-вторых, нет.

— Что значит «нет»?

— В твоей ванной никого не зарезали, Виктор, это кровь не из раны.

— Как же это можно запачкать все кровью и никого при этом не поранить? — закричал Виктор. Он устал и одновременно был так взволнован, что уже не думал, подслушивает его Анна или нет.

— Я тебе с самого начала пытаюсь сообщить. В крови обнаружены клетки слизистой оболочки.

— Что это значит? — спросил Виктор и сразу же сам все понял. — То есть у кого-то…

— Вот именно. Успокойся. Анализ однозначен — это менструальная кровь.

Глава 22

Наше время. Клиника в Веддинге. Палата 1245

Стемнело. В коридорах клиники автоматически включилось освещение. В бело-желтом свете потолочных ламп доктор Рот казался бледнее обычного. Виктор Ларенц впервые заметил, какие у него большие залысины по углам лба. Раньше их удачно скрывали падающие вперед волосы, но в последний час Рот часто проводил рукой по волосам, открывая залысины.

— Вы нервничаете, доктор Рот?

— Нет. Это любопытство. Мне очень интересно, чем все закончится.

Виктор попросил воды, и Рот подал ему стакан с соломинкой, чтобы пациент мог пить со связанными руками.

— У меня тоже накопились вопросы, — продолжил Рот, когда Виктор сделал глоток.

— Какие?

— Например, почему вы не искали Синдбада? Если бы у меня пропала собака, я ни минуты не мог бы усидеть спокойно дома.

— Вы правы. Я и сам удивлялся своему равнодушию. Полагаю, все мои силы и эмоции я истратил на поиски дочери. Я ощущал себя старым воякой, в жизни которого было столько боев и сражений, что, слыша очередной сигнал «К атаке!», он преспокойно остается сидеть в окопе. Вам подходит такое объяснение?

— Да. А почему вы не рассказали жене о событиях на Паркуме? По крайней мере, когда пропала собака, вы могли позвонить ей.

— А я звонил. Я, по-моему, ежедневно пытался ее застать. Хотя признаюсь, поначалу я не знал, рассказывать ли ей об Анне. Все-таки Изабель была даже против интервью, над которым я в ту пору уже перестал работать. А если бы она узнала, что я взял пациентку, то в этот же день прилетела бы из Нью-Йорка. Но я никак не мог застать ее в отеле и оставлял портье бесчисленные сообщения для нее.

— И она ни разу не перезвонила?

— Нет, однажды позвонила.

— И что?

Виктор кивком указал на столик, и Рот вновь протянул ему стакан.

— Сколько времени… — Виктор прервал фразу, сделав большой глоток. — Сколько нам еще осталось?

— Думаю, минут двадцать. Ваши адвокаты уже здесь и разговаривают сейчас с доктором Мальциусом.

Адвокаты.

Виктор вспоминал, когда ему в последний раз требовалась юридическая помощь. В ближайшие недели ему вряд ли поможет тот долговязый эксперт, который спас его права в 1997 году. Сейчас ему нужны настоящие профессионалы. На карте стояла его жизнь.

— Они правда хорошие?

— Адвокаты? Да. Насколько я знаю, это лучшие специалисты по уголовному праву, каких можно найти в Германии.

— И они сегодня захотят узнать, что случилось с Анной?

— Для них важно все. Они же будут вас защищать. В конце концов, речь об убийстве.

Убийстве.

Наконец-то слово прозвучало. До сих пор они осторожничали, хотя оба прекрасно знали, что доктору Виктору Ларенцу грозила тюрьма. Если только судьи не решат, что у него не было иного выбора.

— Убийство или нет, но не думаю, что у меня хватит сил повторить сегодня эту историю. Кроме того, я по-прежнему надеюсь, что через двадцать минут стану свободен.

— Забудьте об этом. — Рот поставил стакан на столик и провел рукой по волосам. — Расскажите лучше, что произошло потом. Откуда менструальная кровь? Что рассказала Анна, когда вы вернулись в комнату?

— Ничего.

Рот удивленно поднял брови.

— Пока я говорил по телефону с детективом, она незаметно ушла. «Не буду вам мешать. У вас, видимо, много дел. Продолжим завтра». Она положила эту записку на мой стол. Я был совершенно измотан. Опять нужно было ждать целую ночь, пока не узнаю что-то новое.

О Шарлотте. О Жози.

— Значит, вы пошли спать?

— Нет. Не сразу. Вначале у меня появился неожиданный гость.

Глава 23

Минут через десять после того, как он закончил говорить с Каем, раздался стук в дверь. На мгновение Виктор обрадовался, что это вернулась Анна. Но надежда исчезла, как только он увидел Хальберштадта, который проделал долгий путь в бурю до дома Виктора и стоял теперь перед ним с чрезвычайно серьезным выражением лица. Как и в прошлый раз, бургомистр отказался пройти в дом, а молча протянул Виктору маленький сверток.

— Что это?

— Пистолет.

Виктор отшатнулся.

— Господи, да зачем мне это?

— Для вашей защиты.

— Защиты от чего?

— От нее. — Хальберштадт ткнул большим пальцем куда-то через плечо. — Я видел, что она опять была у вас.

Виктор недоверчиво покачал головой:

— Послушайте, вы знаете, что я хорошо отношусь к вам. — Он вынул из кармана джинсов носовой платок и аккуратно вытер нос. — Но я психиатр и не потерплю, чтобы кто-нибудь шпионил за мной и моими пациентами.

— А я здесь бургомистр и беспокоюсь о вас.

— Спасибо. Я ценю вашу заботу. Правда. Но я не возьму эту штуку, пока на то не будет веского основания. — Виктор хотел отдать сверток, но Хальберштадт держал руки в карманах вельветовых брюк.

— Основание есть, — мрачно пробурчал он.

— Какое же?

— Вам следует иметь дома оружие. Я навел справки об этой женщине. Я говорил со всеми, кто ее видел.

— И что? — У Виктора засосало под ложечкой. Значит, Кай Стратманн не единственный человек, который сейчас наводит справки об Анне.

— Она очень напугала Бурга.

— Михаэля Бурга? Паромщика? Да он не из пугливых.

— Она сказала ему, что за вами есть один должок, доктор.

— Что?

— Да. И за это прольется кровь.

— Не верю.

Все в крови.

Хальберштадт пожал плечами:

— Мне все равно. Думайте что хотите. Но я буду спать спокойно, зная, что у вас есть оружие. У нее-то оно есть.

Виктор замялся, не зная, что на это возразить. Но тут он вспомнил о действительно важном деле и взял за руку уже уходящего бургомистра:

— А вы, случайно, моего пса не видели?

— Неужели Синдбад мертв?

Виктор пошатнулся, как от удара. Он не был готов к таким жестоким словам.

— Зачем вы это говорите? То есть… Конечно нет. Я надеюсь, что нет. Он просто сбежал. Я же говорил вам на автоответчик.

— Хм… понимаю, — тихо ответил Хальберштадт, чуть кивнув. — Я же сразу понял, что с этой дамочкой что-то нечисто.

Виктор хотел возразить, что пока нет никаких доказательств того, что Анна связана с пропажей Синдбада, но потом передумал.

— Ладно, будем искать, — пообещал бургомистр, хотя слова прозвучали совсем неубедительно.

— Спасибо.

— И вы тоже будьте начеку. Не только из-за собаки, но из-за нее тоже. Эта женщина опасна. — И он ушел, не попрощавшись.

Виктор с минуту смотрел ему вслед, и вдруг его охватил такой сильный озноб, что у него застучали зубы, как у ребенка, долго сидевшего в бассейне. Он поспешно закрыл дверь.

В прихожей он подумал, не выбросить ли пистолет прямо сейчас в мусорный бак перед домом. Он терпеть не мог оружия и из принципа не хотел держать его в доме. В конечном итоге он положил сверток в нижний ящик комода из красного дерева в прихожей, решив завтра же вернуть его Хальберштадту.

Застыв, он смотрел в догорающий камин, размышляя над событиями последних часов.

Синдбад пропал.

Некая молодая женщина, возможно, девушка залезла в его загородный дом, и там у нее началась менструация.

А бургомистр острова принес ему оружие.

Сняв ботинки, Виктор растянулся на диване. Он вынул из кармана последние таблетки валиума, оставленные на сегодняшнюю ночь, и проглотил их. Скоро ему станет легче, а заодно пройдут, наверное, и симптомы гриппа. Закрыв глаза, он старался избавиться от боли, кольцом сжимавшей ему голову. На короткий момент ему это удалось, а потом вдруг прочистился нос, и Виктор впервые за долгое время нормально вздохнул. И сразу же почувствовал тяжелый аромат духов Анны, которая полчаса тому назад сидела здесь.

Виктор задумался. Он не знал, что сильнее беспокоило его сейчас: странное поведение Анны или мрачные пророчества бургомистра.

Он не мог решить, и вскоре уснул. Сон, который приснился ему, был привычным кошмаром.

Глава 24

Сон этот приходил вновь и вновь после исчезновения Жози. Кошмар повторялся то несколько раз в неделю, то раз в месяц, но никогда не менялся. Все происходило глубокой ночью, Виктор сидел за рулем «вольво», Жози — рядом с ним. Они уже несколько часов ехали к некоему новому врачу, жившему на северном побережье Германии. Машина слишком сильно разогналась, но Виктору не удавалось переключиться на меньшую скорость. Жози просила ехать потише, но никак не получалось. Хорошо, что дорога оказалась прямой, без поворотов и разветвлений. Не было ни перекрестков, ни светофоров, иногда им навстречу проезжала машина, но благодаря ширине дороги никаких опасностей не возникало. Виктор спросил, почему же они никак не доедут до моря. Жози пожала плечами. Она тоже была удивлена. С такой огромной скоростью они должны были уже давным-давно выехать на берег. Все машины вокруг пропали. И странным образом быстро темнело: чем дальше они ехали, тем меньше было фонарей, тем гуще росли деревья по обочинам и дорога сужалась. В конце концов фонари вообще пропали, и машина оказалась словно в дремучем лесу.

На этом этапе сна на Виктора впервые накатывал ужас. Не страх, не опасения, а иррациональный ужас, который парализовывал его и рос, потому что машина все сильнее разгонялась. Виктор давил на тормоз, но безуспешно, скорость лишь увеличивалась. Виктор включил освещение в салоне, а Жози попыталась найти эту дорогу на карте, но ее не было.

Вдруг она облегченно засмеялась и указала вперед:

— Смотри, там свет! Там что-то есть.

Виктор тоже заметил в отдалении слабое свечение, которое усиливалось с их приближением.

— Наверное, там перекресток или дом. А может, пляж. Сейчас доедем.

Виктор кивнул, и немного успокоился. Там они будут в безопасности. Теперь Виктор сам жал на газ: хотелось выбраться из леса. Из тьмы.

И тут опять накатывал ужас.

Виктор вдруг осознавал, где они находятся. И что это за свет, который ждет их впереди. Он разом понимал, что Жози ошиблась, да и сам он совершил непростительную ошибку, решившись на это ночное путешествие. Жозефина теперь тоже испуганно глядела в боковые окна.

Деревья пропали. По сторонам ничего не было. Сплошная пустота. Лишь вода. Черная, холодная, темная и бесконечно глубокая вода.

Виктор все понял, но уже было поздно.

Все это время они неслись по пирсу. Они целый час искали дорогу к морю, а оказывается, находились прямо над ним. Берег остался далеко позади, машина мчалась к крайним огням, и ее было не остановить.

Виктор повернул руль, но это ни к чему не привело. Он не управлял машиной, она ехала сама по себе, и явно не туда, куда ему было нужно.

«Вольво» на предельной скорости домчалась до конца пирса и, словно подпрыгнув, пролетела несколько метров над волнами Северного моря, а затем накренилась вниз. Виктор пытался что-нибудь разглядеть в свете фар. Но не видел ничего, кроме бесконечно огромного океана, который сейчас поглотит их: Жози, машину и его, а изменить что-либо он был не в силах.

Виктор просыпался всегда в последнюю секунду, перед тем как машина врезалась в поверхность воды.

Это был самый жуткий момент. Не потому, что он знал, что сейчас утонет вместе со своей единственной дочерью, а потому, что делал ошибку и еще раз смотрел в зеркало заднего вида перед самым падением в воду. То, что он там видел, заставляло его всякий раз невольно вскрикивать, и этот крик будил его и всех, кто находился поблизости. Это было очень страшно. Он не видел вообще ничего. В зеркале ничего не было.

Помост, по которому он так долго ехал, растворился в воздухе и исчез.

Глава 25

Виктор сел в кровати и заметил, что пижама намокла от пота. Даже простыня была местами мокрой, а боль в горле заметно усилилась.

«Что же со мной случилось?» — подумал он, дожидаясь, когда успокоится пульс. Он даже не мог припомнить, как вчера перебрался с дивана в спальню. Или как разделся. И еще кое-что было для него необъяснимо: температура воздуха в спальне. Он нашарил в темноте на тумбочке радиобудильник и нажал на кнопку, чтобы включилась подсветка экрана. Половина четвертого, и всего восемь градусов. Очевидно, отключился генератор, и теперь нет электричества. И правда, лампа на тумбочке не включалась. В комнате царила кромешная темнота.

Проклятье! Сначала Синдбад, потом Анна, простуда, кошмарный сон, а вдобавок это. Скинув одеяло, Виктор нашел предусмотрительно положенный рядом с кроватью фонарик и, ежась от холода, спустился по скрипящей лестнице. Он не был боязливым человеком, но все же у него неприятно засосало под ложечкой, когда луч фонарика скользил по фотографиям на стенах. Смеющаяся мать с собаками. Отец с трубкой у камина. Вся семья вместе, радующаяся улову отца.

Как у человека, погруженного в наркоз, у него на какую-то долю секунды вспыхивали воспоминания и вновь погружались во тьму.

Когда он открыл входную дверь, ему в лицо ударил сильный ветер, который принес в дом не только влажный воздух, но и остатки осенней листвы. «Отлично, — подумал он. — Теперь я получу из гриппа воспаление легких».

Он надел кроссовки и синюю ветровку с капюшоном прямо на шелковую пижаму и побежал к генераторной будке метрах в двадцати от дома. Дождь размыл песчаную дорожку, и на ней образовались большие лужи, невидимые для Виктора с его жалким фонариком. Поэтому не успел он дойти до сарая, как и кроссовки, и штанины стали мокрыми. Дождь хлестал по лицу, но Виктор пытался не бежать, чтобы не поскользнуться в темноте. В его походной аптечке, конечно, были лекарства от простуды, но не для более серьезных заболеваний и повреждений. И последнее, чего можно было себе пожелать, — это открытый перелом ноги посреди ночи на острове, отрезанном от остального мира.

Металлическая будка стояла практически на границе участка с общественным пляжем, их разделяла покосившаяся белая ограда.

Виктор отлично помнил, с каким трудом они когда-то поддерживали эту ограду в пристойном состоянии. Надо было зачищать подгнивающие брусья, покрывать их лаком, а затем красить белой краской, которая отвратительно пахла. И ему приходилось всегда помогать отцу. Но пару десятилетий за забором никто не следил, и теперь он пришел в упадок, как и генератор, который Виктор сейчас надеялся запустить.

Он вытер ладонями мокрое лицо и застыл на месте. Что за черт! Он все понял, прежде чем нажал на пластмассовую ручку. Ключи. Они висят на крючке около ящика с предохранителями в подвале, и он, разумеется, их забыл.

Проклятье!

В гневе он ударил ногой по металлической двери и сам испугался получившегося грохота.

— Плевать, все равно никто не услышит.

Он вновь стал говорить сам с собой и вспотел, невзирая на холод. Виктор скинул с головы капюшон. А потом вдруг все вокруг замедлилось. Его охватило какое-то странное чувство, будто его внутренние часы остановились и время замерло. На самом деле прошло не больше секунды, но он регистрировал все события как в замедленной съемке.

Он четко осознал три вещи. Во-первых, звук, который он услышал, только сняв капюшон: звук работающего генератора.

Откуда звук, если генератор отключился?

Во-вторых, свет. Оглянувшись, он увидел освещенное окно спальни. Лампа на тумбочке, которую он безуспешно пытался включить несколько минут тому назад, мягко освещала комнату.

И третье — человек. Он стоял в спальне и глядел в окно. Прямо на него.

Анна?

Отшвырнув фонарик, Виктор побежал что было сил. Это было ошибкой. Он не пробежал и половину пути, как свет в окне погас и все вокруг вновь погрузилось в темноту. Пришлось возвращаться за брошенным фонариком, а потом опять бежать к дому. В кромешной темноте он промчался по лестнице наверх, в спальню. Никого.

Он осветил фонариком все углы. Ничего. Все как обычно: тиковый гарнитур около окна, старинный комод, трюмо Изабель, на котором сейчас громоздились компакт-диски, солидная двуспальная родительская кровать. Никого не было видно, даже когда Виктор включил свет. По-видимому, генератор вновь работал.

А он вообще отключался?

Присев на край кровати, Виктор попытался успокоиться. Что с ним происходит? Может, для него чересчур много волнений? Анна, Жози, Синдбад. Вначале он, больной, крадется из дома на улицу, в непогоду. Крадется к якобы сломанному генератору, который вдруг чудесным образом начинает работать. Потом он устраивает погоню за призраком.

Он встал, обошел кровать, непонимающе уставился на табло будильника: двадцать с половиной градусов. Все в полном порядке.

«Все, кроме моего поведения. — Он встряхнул головой. — Что на меня нашло?»

Виктор пошел вниз запереть входную дверь.

Наверное, всему виной кошмар, или пропажа Синдбада, или его простуда, успокаивал он себя, запирая дверь, но тотчас вновь открыл ее, чтобы достать запасные ключи из-под цветочного горшка. «На всякий случай», — решил он, почувствовав себя гораздо лучше, проверил вдобавок окна первого этажа. Вернувшись в постель, он выпил противопростудный чай и впал на несколько часов в тревожный сон.

Той ночью ветер исправно следовал предсказаниям метеостанций, насылая на островок бури с Северного моря. Он бросал волны на прибрежные скалы, песчаный берег, сдувал дюны. Ветер ломал ветки деревьев, тряс оконные стекла и заметал все следы на песке. Все. И отпечатки маленьких женских ног, которые вели от дома доктора Ларенца в темноту.

Глава 26

Паркум, один день до истины

В восемь утра его разбудил телефонный звонок. Он с трудом поплелся вниз и снял трубку, надеясь, что это наконец-то звонит Изабель. Но он ошибся.

— Вы прочли мою записку?

Анна.

— Да. — Виктор прочистил горло, но сразу же зашелся в новом приступе кашля. Через некоторое время он смог продолжить разговор.

— Я не хотела вам вчера мешать. Но я много думала вечером и ночью.

«Ага, и еще пошла прогуляться? Может, по моей спальне?»

— Теперь я нашла в себе силы рассказать вам конец.

Конец Жози.

— Вот и хорошо, — прохрипел Виктор, удивляясь, что Анна ничего не говорит про его болезнь.

Может, все дело в плохой связи. В трубке постоянно что-то шумело, как при разговорах с Америкой в семидесятых годах.

— Если вы не против, я расскажу вам все по телефону. Я чувствую себя сегодня не очень хорошо и не смогу прийти. Но все же хочу облегчить душу.

— Да, конечно. — Виктор посмотрел на свои босые ноги, разозлившись, что не надел хотя бы махровый халат и тапочки.

— Я говорила, что мы сбежали от родного дома Шарлотты на острове?

— Да, от некоего зла, как вы выразились.

Виктор потянул к себе ногой маленький коврик, обычно лежавший около стола. Теперь он хотя бы не стоял босиком на паркете.

— Мы побежали обратно к машине и поехали в Гамбург. Шарлотта не сказала, зачем надо туда ехать. Она только направляла меня.

— Что случилось в Гамбурге? Расскажите мне обо всем до мелочей.

— Мы сняли номер в отеле «Хаятт» на Мёнкебергштрассе. Шарлотта разрешила мне самой выбрать ночлег, и я вспомнила об этом дорогом отеле, потому что в его фойе в былые дни проводила удачные переговоры со своим агентом. И я надеялась, что тот благородный пряный аромат, который чувствуется сразу же при входе, разбудит во мне старые добрые воспоминания.

Виктор кивнул. Он тоже любил этот пятизвездочный отель. Особенно номера категории люкс.

— К сожалению, все случилось наоборот. Я становилась все более усталой и раздражительной. Мои мысли путались. Шарлотта оказалась обузой. Ей становилось все хуже, и она меня постоянно упрекала. Я опять дала ей лекарства, а когда она уснула, села за работу.

— Вы занялись книгой?

— Да. Мне необходимо было ее дописать, чтобы освободиться от этого кошмара. Так я думала. Вскоре мне удалось найти отправную точку для следующей главы.

— Что же это было?

— Мне потребовалось написать о причине ее болезни, учитывая те знаки, которые она мне давала. Она сама сообщила, что все началось в бунгало. Вначале я подумала, что, значит, первые признаки болезни появились в том лесном домике.

Нет, все началось с вызова «скорой помощи» на второй день после Рождества. И не в лесу. А на вилле.

— Но потом я поняла, что, говоря о «начале», Шарлотта имела в виду нечто иное. Она послала меня в бунгало посмотреть, чего там не хватает.

Туалетного столика? Телевизора? Плаката поп-группы?

— Я должна была заметить изменение. Кроме того, в доме произошло нечто ужасное. Столь ужасное, что Шарлотта не осмеливалась больше туда заходить. И это было связано с человеком, который был в комнате, когда я хотела туда зайти.

Анна замолчала, очевидно, ожидая расспросов.

— И что?

— Что «что»?

Виктор готов был закричать, что хватит выдавливать из себя в час по чайной ложке, но сдержался, иначе разговор, как в предыдущие дни, грозил оборваться на важном месте.

— И что вы в конце концов написали?

— Вы еще спрашиваете? Все же очевидно.

— В смысле?

— Вы же умеете анализировать факты. Вот и соедините все вместе.

— Ну я же не писатель.

— Вы говорите почти как Шарлотта, — пошутила Анна, но Виктор не обратил внимания. Он ждал ответа.

Это было то самое состояние, в котором он находился последние четыре года: ожидание. Наполненное страхом ожидание.

Поиск ответа. В его мозгу прокручивались уже сотни тысяч вариантов. Сотнями тысяч смертей умирала его дочь, и он сам вслед за ней. Поэтому он был уверен, что готов к любой боли. Но понял, что ошибся, услышав слова Анны:

— Конечно же, ее отравили!

К этому он не был готов.

У Виктора перехватило дыхание, и он был даже благодарен жестокому холоду, который хоть немного притуплял нахлынувший ужас. Он почувствовал тошноту и захотел бросить трубку и побежать наверх в ванную. Но у него совсем не осталось сил.

— Доктор Ларенц?

Ему надо было что-то ответить. Все равно что, лишь бы Анна продолжала считать его обычным психиатром, а не отцом призрака. Шарлотта — это галлюцинация. Химический сбой в мозгу Анны.

Чтобы выиграть время, он выдавил стандартную фразу всех психиатров:

— Рассказывайте дальше.

Но это было ошибкой. То, что Анна рассказала потом, оказалось еще невыносимее.

Глава 27

— Отравлена? — Голос Кая прозвучал неестественно громко. Виктор застал детектива в машине, когда тот возвращался из Шваненвердера в свое бюро. — Как твоей писательнице пришло такое в голову?

— Я тоже не понимаю. Она уверяет, что сложила факты в возможную историю.

— Факты? Ты имеешь в виду ее галлюцинации?

Из трубки донеслось отчаянное бибиканье, и Виктор догадался, что Кай, как обычно, не подключил к телефону наушник и едет по автобану с телефоном в руке.

— Да. Она сказала, что в бунгало что-то произошло. И это происшествие привело к важнейшим изменениям у Жози…

— У Шарлотты, — поправил Кай.

— Ну да. Но давай на минуту представим, что речь идет о моей дочери. У Жозефины было какое-то шокирующее переживание в нашем лесном доме. Что-то очень плохое. И это событие стало причиной.

— Причиной чего? Что кто-то пришел и отравил ее?

— Да.

— И кто же это был, интересно мне знать?

— Жози.

— Что ты сказал?

Шум в телефоне почти пропал. Наверное, Кай съехал на обочину.

— Сама Жози. Она сама себя отравила. В этом смысл истории. Случившееся было столь ужасно, что она решила покончить с собой. Постепенно и малыми дозами. На протяжении многих месяцев, чтобы врачи ничего не заметили.

— Ну-ка подожди. Для меня это слишком. Зачем ей это делать?

— Хоть ты и не психиатр, но, очевидно, слышал о синдроме Мюнхгаузена?

— Это патологические лжецы?

— Примерно так. Пациент с синдромом Мюнхгаузена причиняет себе вред, чтобы вызвать заботу окружающих. Этот человек знает, что, когда он болен, ему уделяют больше внимания.

— И что, человек для этого сам себя травит? Чтобы его, больного, приходили навещать?

— Да, чтобы приносили подарки и угощения, чтобы ему сочувствовали и опекали его.

— Это как-то нездорово.

— Вот именно, это болезнь. Таких пациентов чрезвычайно трудно лечить, ибо они очень умелые актеры. Они в состоянии симулировать опаснейшие болезни, обманывая самых лучших врачей и психиатров. Вместо того чтобы заниматься настоящим заболеванием, то есть психическим расстройством пациента, у него лечат вымышленные симптомы. А порой и реальные, например когда человек выпивает какую-нибудь бытовую химию, чтобы придать больше веры жалобам на хронические боли в желудке.

— Постой, уже не думаешь ли ты, что твоя собственная дочь… Господи, да ей же было всего одиннадцать, когда началась болезнь.

— Или отравление. Я теперь и сам не знаю, чему верить. Открыв рот слушаю фантазии какой-то шизофренички. Сам понимаешь, я рад любому объяснению, которое прольет свет на самые мрачные страницы моей жизни. Впрочем, почему нет? Такое объяснение возможно. Хотя и ужасно.

— Ладно. Ненадолго забудем, что это все чей-то бред. — Кай снова вел машину. — Предположим, Анна действительно рассказывает про Жози. И предположим, она права и твоя дочь действительно отравилась. У меня только один вопрос: чем? Только не говори, что двенадцатилетний ребенок знает, что нужно принимать, чтобы убивать себя в течение целого года, да так, чтоб ни один врач этого не заметил.

— Я тоже не знаю. Но послушай, мне нет дела, правдивы ли рассказы Анны. Я хочу знать, имеет ли она отношение к пропаже моей дочери. И прошу тебя это выяснить.

— Хорошо, я же хочу тебе помочь. И уже кое-что выяснил.

— Ты смотрел видеозаписи?

Виктор почувствовал струйку пота на спине.

— Да, как ты и просил меня, я достал из сейфа диски с записями всех камер наружного наблюдения. А теперь приготовься.

— Диски пропали?

— Нет, но записей первой недели не существует.

— Это невозможно. Они были защищены от перезаписи. Их нельзя было стереть, только уничтожить.

— Тем не менее. Я вынул их вчера из сейфа и хотел посмотреть сегодня утром. Там ничего нет.

— На всех?

— Нет. Что и странно. Нет только записей первой недели. Я как раз сейчас заезжал к тебе, чтобы проверить, все ли я взял.

Виктор схватился рукой за каминную полку, боясь, что сейчас грохнется на пол.

— Ну? И что это значит? — спросил он. — Ты все еще будешь уверять меня, что все это случайность?

— Нет, но…

— Никаких но! Это первый след за четыре года. И я его не упущу.

— Я тебя и не отговариваю. И все-таки послушай.

— Что?

— Все дело в Анне Роткив.

— В смысле?

— С ней что-то не в порядке.

— Да что ты говоришь!

— Смотри сам. Я честно сделал все свои домашние задания. Мы полностью проверили эту женщину.

— И что?

— Ничего.

— Как «ничего»?

— О ней нет никакой информации. Вообще никакой.

— Это плохо?

— Это очень плохо. Это значит, что ее не существует.

— Как так?

— Нет писательницы с таким именем. Тем более известной. И в Японии тоже нет. Она никогда не жила ни в Берлине, ни в Стеглице, ни в другом районе. Нет отца-американца, который работал на радио.

— Черт! А что с больницей?

— Пока глухо. У меня не было времени, чтобы найти человека, согласного поступиться обетом молчания в обмен на некоторое количество денег. Это следующий пункт. Собираюсь позвонить твоему ван Друйзену.

— Не надо.

— Что значит «не надо»?

— Этим я сам займусь. Я врач и быстрее что-нибудь разузнаю и у ван Друйзена, и в больнице. А ты лучше еще раз проверь комнату Жози. Как ты знаешь, мы не заходили туда после ее исчезновения. Может, найдешь какие-то следы.

Яд? Таблетки?

Виктору не пришлось объяснять, что он должен искать.

— Понятно.

— И проверь, не вспомнят ли в гамбургском отеле «Хаятт» светловолосую женщину с больной девочкой, которые останавливались там зимой четыре года тому назад.

— А это что такое?

— Попробуй.

— Четыре года тому назад? Я не уверен, что вообще найду кого-то, кто тогда работал.

— Ну попробуй.

— Хорошо. Но тогда и ты окажи мне услугу.

— Какую?

— Побереги себя. Не встречайся с ней больше. Не впускай ее в свой дом. По крайней мере до тех пор, пока мы не выясним, кто она на самом деле. Возможно, она опасна.

— Посмотрим.

— Нет, я говорю серьезно. Мы договорились: я выполняю твои поручения, а ты избегаешь этой женщины.

— Ладно, попробую.

Когда Виктор клал трубку на рычаг, у него в голове звенели слова Хальберштадта:

«Будьте начеку. Эта женщина опасна».

Он уже второй раз слышал это предостережение за последние сутки от двоих разных людей. И постепенно сам в это поверил.

Глава 28

— Добрый день, клиника Далем, меня зовут Карин Фогт, чем могу быть вам полезна?

— Здравствуйте, меня зовут Виктор Ларенц, доктор Виктор Ларенц. Я лечащий врач одной из ваших бывших пациенток. И хотел бы поговорить с коллегой, который раньше ею занимался.

— Как его зовут?

— Тут есть небольшая проблема. Я не знаю его имени. Я могу назвать вам только имя пациента.

— В таком случае мне очень жаль, но я ничем не могу вам помочь. Вы сами знаете, что все сведения о пациентах — закрытая информация, которую мы не разглашаем. Это касается также имени лечащего врача. Почему бы вам не спросить свою пациентку, кто ее лечил?

«Потому что я понятия не имею, где она сейчас. Потому что я не хочу, чтобы она узнала о моих поисках. Потому что она, возможно, украла мою дочь».

Виктор выбрал самый невинный вариант ответа:

— В силу ее болезни с ней трудно разговаривать.

— Тогда посмотрите в ее направлении. — У Карин Фогт почти пропала ее искусственная вежливость.

— Нет никакого направления, она сама ко мне обратилась. Послушайте, это замечательно, что вы оберегаете своих пациентов. И я не хочу отвлекать вас от работы. Окажите мне небольшую услугу. Не могли бы вы посмотреть в компьютере имя, которое я сейчас назову. Если да, то соедините меня с отделением, в котором она лежала. Вы не поступите против правил, но поможете и мне, и пациентке.

Виктор отчетливо представил себе, как девушка с аккуратной прической нерешительно качает головой.

— Пожалуйста.

Он слегка засмеялся. Похоже, его дружелюбие достигло желаемого результата. Виктор услышал стук клавиш.

— Как ее зовут?

— Роткив, — моментально отозвался он, — Анна Роткив.

Стук клавиш оборвался. Из голоса исчезла всякая любезность.

— Это, видимо, дурная шутка?

— Почему?

— А кого еще вы предложите мне посмотреть? Элвиса Пресли?

— Боюсь, я вас не понимаю…

— Слушайте. — Фогт явно разозлилась. — Если это розыгрыш, то очень глупый. Кроме того, хочу напомнить вам, что запись разговоров без согласия собеседника противозаконна.

Опешив от такой резкой смены тона, Виктор решил тоже перейти к нападению:

— А теперь вы послушайте. Я вам не телефонный хулиган. Мое имя — доктор Виктор Ларенц. И если я не получу от вас вразумительного ответа, то пожалуюсь профессору Мальциусу, когда мы в следующий раз будем играть в гольф.

Он солгал, потому что терпеть не мог ни директора клиники, ни гольф, но ложь пошла на пользу.

— Извините меня за резкие слова, доктор Ларенц, но ваш вопрос прозвучал довольно зловеще. По крайней мере, для меня.

— Зловеще? Что же зловещего в том, что я интересуюсь госпожой Роткив?

— Потому что именно я ее нашла. Вы что, газет не читаете?

Нашла?

— А где вы ее нашли?

— Она лежала на полу. Это было ужасно. Извините, но мне сейчас надо окончить разговор. У меня еще три человека на линии.

— В каком смысле «ужасно»? — Виктор судорожно пытался осознать новую информацию, но ничего не получалось.

— А как вы охарактеризовали бы ситуацию, когда женщина захлебнулась в собственной крови?

Умерла? Анна умерла?

— Это невозможно. Анна вчера была здесь, у меня.

— Вчера? Вы ошибаетесь. Я нашла Анну год назад, когда должна была ее сменить.

Сменить? Год назад?

— Как это сменить? Сменить пациентку?

— Ладно, мне все равно, разыгрываете вы меня или нет. Анна никогда не была пациенткой. Это была студентка, которая приехала к нам на практику. Она умерла. А я живу, и мне надо работать. Все ясно?

— Да.

Нет, абсолютно ничего не ясно.

— Один последний вопрос. Какова была причина ее смерти?

— Отравление. Анна Роткив была отравлена.

Трубка выпала из рук Виктора. Он смотрел в окно на море, которое с каждой минутой все сильнее волновалось и темнело.

Как и дождливое небо над Паркумом.

Глава 29

Когда к тошноте и поносу добавилось расстройство зрения, Виктору стало ясно, что это не просто грипп. Не помогали ни аспирин с витамином С, ни спрей для горла «Камиллозан». Даже чай «Ассам», который раньше смягчал горло, теперь с каждой чашкой казался все более горьким, как будто он заваривался дольше обычного.

Начало конца ознаменовалось предпоследним визитом Анны. Она пришла без предупреждения, оборвав его лихорадочный полуденный сон.

— Вам по-прежнему не лучше?

Это был ее первый вопрос, когда он в банном халате медленно подошел к двери. Он не знал, долго ли она стучала. В какой-то момент звук отбойного молотка во сне превратился в стук в дверь.

— Ничего, пройдет. По-моему, мы договорились созвониться сегодня вечером?

— Да, простите. Я даже заходить не буду. Я только хотела передать вам вот это.

Виктор увидел, что Анна что-то держит в руках, и приоткрыл дверь. Ее вид его немного испугал. Она сильно изменилась и не была теперь так ослепительно красива, как при первых встречах: спутанные волосы, помятая блузка. Взгляд нервно бегал, а тонкие пальцы лихорадочно барабанили по коричневому конверту, который она держала обеими руками.

— Что это?

— Конец истории. Последние десять глав. То, что случилось со мной и Шарлоттой. Я не находила себе места сегодня утром и по памяти написала все.

«Когда? До нашего разговора? После того как ты залезла в мой дом?»

Она разглаживала руками конверт.

Виктор колебался. Голос разума говорил, что не надо впускать ее в дом.

Эта женщина опасна.

Было очевидно, что она не та, за кого выдает себя. Она назвалась именем убитой студентки. С другой стороны, у него теперь появился ключ к разгадке исчезновения Жози. Он может сейчас пригласить Анну к себе и задать все те мучительные вопросы, от которых он уже почти потерял рассудок.

«Как ее настоящее имя? Что за должок у меня перед ней?»

И теперь не надо беспокоиться, что он не узнает продолжение истории про Шарлотту, — конверт у него в руках.

— Подождите! — Виктор распахнул дверь. — Войдите ненадолго, чтобы хоть согреться.

— Спасибо! — Встряхнув промокшей головой, Анна нерешительно вошла в теплый дом.

Он пропустил ее вперед, задержавшись у комода в прихожей. Открыв ящик со свертком от Хальберштадта, Виктор провел пальцами по смятой бумаге и снял бечевку.

— Не угостите ли вы меня чаем?

Виктор вздрогнул и сразу же убрал руку от свертка, увидев Анну, стоявшую в дверях. Она уже сняла пальто, и теперь на ней оказались черные брюки и прозрачная серо-синяя блузка, неправильно застегнутая.

— Разумеется. — Он вынул платок и задвинул ящик. Если она и заметила сверток, то виду не подала. Через несколько минут Виктор вошел в гостиную с наполненным наполовину чайником в руках. Он совсем обессилел и был не в состоянии пронести по коридору полный чайник.

— Спасибо.

Анна, казалось, не обращала внимания на его разбитый вид, на пот, который он вытирал платком со лба.

— Пожалуй, я пойду, — произнесла она, как только Виктор с трудом сел в кресло у письменного стола.

— Но вы еще не выпили чай.

Виктор вынул из конверта первую страницу и прочитал заглавие: «Переправа».

Ему бросилось в глаза, что текст отпечатан на лазерном принтере. Наверное, у Анны с собой ноутбук, а Труди, хозяйка гостиницы, разрешила ей воспользоваться принтером в «Анкерхофе».

— Нет-нет, мне правда пора.

— Хорошо. Я потом прочту. — Дрожащими руками Виктор засунул лист обратно. — Но пока вы не встали, я хотел бы еще сказать насчет вчерашнего… — Он запнулся при взгляде на Анну.

Она нервно смотрела в потолок, сжав руки в кулаки. Она резко переменилась. Что-то яростно рвалось изнутри ее наружу. Виктору очень хотелось спросить ее о прошлой ночи. Приходила ли она сюда? Почему назвалась чужим именем? Но теперь он боялся сильнее возбуждать ее. Вопросы, конечно, очень важны, но все-таки Анна оставалась его пациенткой, и нельзя было спровоцировать у нее шизофренический приступ.

— Сколько осталось времени? — мягко спросил он.

— До моего приступа?

— Да.

— Сутки. Двенадцать часов. Не знаю. Первые признаки уже подступают, — ответила она слабым голосом.

— Цвета?

— Да. Все вдруг стало таким ярким здесь, на острове. Деревья словно покрыты лаковой краской, сверкающее синее море. Цвета такие насыщенные и яркие, что я не могу наглядеться. И еще кое-что. Запах. Гораздо ощутимее стал соленый запах моря. Весь остров купается в душистом облаке.

Подозрения Виктора оправдались, но он не был этому рад. Возможно, Анна опасна. Но она и серьезно больна. Скоро ему придется иметь дело с приступом шизофрении. Он один, измучен и болен. На пустом острове.

— Вы еще слышите голоса?

— Пока нет. Но это только вопрос времени. У меня все как в учебнике. Вначале цвета, затем голоса, потом видения. По крайней мере, я могу быть спокойна, что теперь меня не будет мучить Шарлотта.

— Почему?

— Шарлотта больше не придет. Никогда больше не придет.

— Откуда эта уверенность?

— Прочитайте, что я написала, потом…

Ее последние слова заглушил телефон, и Анна замолчала.

— Так что с Шарлоттой? — невозмутимо продолжил он.

— Подойдите к телефону, доктор Ларенц. Я уже привыкла, что всегда кто-то звонит, когда я к вам прихожу. И к тому же я собираюсь уходить.

— Нет-нет. Я не собираюсь вас отпускать. У вас может скоро начаться приступ. Вам потребуется помощь.

«А мне требуется информация о том, что случилось с Шарлоттой».

— Подождите хотя бы, пока я закончу разговор, — настаивал он.

Анна смотрела в пол, нервно потирая указательным пальцем ноготь большого пальца на правой руке. Основание ногтя было уже красным и раздраженным.

— Ладно, подожду, — согласилась она. — Но снимите же наконец трубку, чтобы прекратился этот ужасный звон!

Глава 30

Он снял трубку на кухне.

— Ну наконец. Слушай, случилось что-то невероятное, — нетерпеливо заговорил Кай.

— Минутку, — прошептал Виктор и положил трубку на столешницу рядом с телефоном. Затем, сняв тапочки, босиком прокрался по коридору, делая вид, что разговаривает: — Да… да… хм. Ладно… Так и сделаю.

К своему удовлетворению, он увидел в щель, что Анна сидит на прежнем месте.

— Я здесь, в чем дело? — спросил он Кая, вернувшись на кухню.

— Неужели она опять у тебя?

— Да.

— Но мы же договорились.

— Она пришла без предупреждения. Не мог же я ее выставить за дверь, когда на улице ураган. Итак, что у тебя?

— Мне сегодня пришел факс в бюро.

— От кого?

— Я не совсем уверен. Пожалуй, тебе лучше самому взглянуть.

— Зачем? Что там написано?

— Ничего.

— Тебе пришел чистый лист? И это так важно?

— Да нет же, я не сказал, что он чистый. Там рисунок.

— Рисунок? А зачем мне на него смотреть?

— Мне кажется, что его нарисовала твоя дочь.

Виктор, дрожа, оперся спиной о холодильник и закрыл глаза.

— Когда?

— Факс?

— Да, когда ты его получил?

— Час назад. И он пришел на мой личный номер, который знают очень немногие люди, включая тебя, например.

Виктор глубоко вздохнул и закашлялся.

— Не знаю, что и сказать тебе, Кай.

— У тебя там есть факс?

— Да, в гостиной.

— Хорошо. Я перешлю тебе рисунок через десять минут. А ты до этого выгони Анну. Я потом перезвоню, поговорим.

Виктор назвал номер своего факса и повесил трубку.

Когда он вышел из кухни в коридор, дверь в гостиную оказалась закрыта. Проклятие! Он беззвучно выругался и приготовился к худшему. Неужели она опять сбежала? Но, открыв дверь, он облегченно вздохнул. Анна стояла у письменного стола спиной к Виктору.

— Привет, — хотел сказать он, но из-за боли в горле не произнес ни единого звука.

И тут радость сменилась ужасом.

Анна не заметила его возвращения и не поворачивалась. А продолжала сыпать ему в чай белый порошок.

Глава 31

— Немедленно покиньте мой дом!

Анна повернулась и недоуменно посмотрела на Виктора:

— Господи, как же вы меня напугали, доктор. Что это на вас нашло?

— Этот вопрос я мог бы задать вам. Уже несколько дней я удивляюсь, почему у чая такой странный привкус. И с тех пор, как вы появились на острове, мне день ото дня хуже. Теперь я знаю почему.

— Успокойтесь, доктор Ларенц. Вы так взволнованы!

— И не без основания. Что вы мне подмешиваете в чай?

— Да что с вами?

— Что? — закричал Ларенц сорвавшимся голосом.

Каждое слово обжигало его больное горло.

— Не выставляйте себя смешным, — спокойно ответила она.

— Что это такое? — завопил он.

— Парацетамол.

— Пара…

— Лекарство от простуды. Вот. Вы же сами знаете. После истории с Шарлоттой я всегда ношу его с собой. — И она открыла дорогую серо-черную сумочку. — Вы так плохо выглядите, что я решила сделать вам что-нибудь приятное. Разумеется, я предупредила бы вас, прежде чем вы начали бы пить. Боже, неужели вы подумали, что я собираюсь вас отравить?

Виктор уже не знал, что ему думать.

Синдбад пропал. У него самого была температура, понос и озноб. Все симптомы простуды. Или отравления. Привычные лекарства не помогали.

И уже два человека предупреждали его об Анне.

«Будь начеку. Эта женщина опасна».

— Может, вы думаете, что я и себя хочу убить? — продолжала Анна. — Смотрите, я и себе положила парацетамол, потому что тоже неважно чувствую себя. И уже выпила полчашки.

Виктор по-прежнему смотрел на нее невидящими глазами. В своем возбуждении он не мог найти правильные слова.

— Я не понимаю, что мне думать, — огрызнулся он. — Понятия не имею, забирались вы прошлой ночью ко мне в дом или нет. Не знаю, зачем вы искали в местном хозяйственном магазине какое-нибудь оружие, а потом купили разделочный нож и много метров лески. И я не знаю, что за должок у меня перед вами.

Виктор и сам понимал, как нелепо звучат его слова, хотя это были чрезвычайно важные для него вопросы.

— В конце концов, я понятия не имею, кто вы такая!

— А я не имею ни малейшего понятия о том, чего вы от меня хотите, доктор Ларенц. О чем вы говорите? Какой должок?

— Вот и я не знаю. Должок, за который я заплачу кровью, о чем вы сказали Михаэлю Бургу.

— У вас что, жар?

«Да, жар, и я собираюсь найти его причину».

— Я ни о чем не говорила с паромщиком. — Теперь и она повысила голос. — И действительно не понимаю, о чем вы.

Анна встала и отряхнула юбку.

Опять ложь. Или ее, или Хальберштадта.

— Но если вы обо мне такое думаете, то наша терапия не имеет никакого смысла.

В первый раз Виктор видел, что она по-настоящему разозлилась.

Схватив пальто и сумочку, она выбежала за дверь, но тотчас же вернулась обратно и сделала нечто ужасное, прежде чем Виктор смог ей помешать.

Она кинула коричневый конверт с окончанием истории в камин, и он мгновенно вспыхнул.

— Нет!

Виктор хотел выхватить конверт, но у него не было сил даже сделать шаг.

— Раз наши сеансы окончены, моя история не имеет для вас никакого значения.

— Подождите! — крикнул он ей вслед, но Анна не обернулась и выбежала вон, изо всех сил хлопнув входной дверью.

Она ушла. А вместе с ней пропала и его надежда узнать наконец правду о Жози. Она превращалась в дым и медленно уплывала в трубу камина.

Глава 32

Виктор со стоном опустился на диван и медленно обвел глазами комнату.

Что происходит? Что творится на этом острове?

Он обхватил себя за плечи и подтянул колени к подбородку.

О боже!

Его бросало в жар, а теперь начало знобить.

«Что со мной случилось? Теперь я никогда больше ничего не узнаю о Жози».

«Она хотела тебя отравить», — сказал внутренний голос. «Парацетамол», — возразил другой, лживый голос, которому нельзя было доверять.

Когда озноб прошел, Виктор смог подняться. Он поставил фарфоровые чашки с остывшим чаем на поднос и пошел на кухню. Рассеянно глядя на посуду, он не заметил порога, споткнулся — и все полетело вниз. Теперь он не мог проверить свои подозрения. Но был уверен в одном.

Чашки. В обеих чай был налит до самых краев. Он мог поклясться, что Анна не притронулась к чаю.

Надо было собирать осколки и идти на кухню за тряпкой, но тут за спиной раздался характерный негромкий звук старого факса.

Оставив все на полу, Виктор вернулся в гостиную. Уже издалека было понятно, что дело неладно. Он неторопливо взял страницу, которую выплюнул факс, и положил ее под лампу. Но это не имело смысла. Ее можно было вертеть, переворачивать или даже разглядывать под микроскопом. На факсе ничего не разобрать. Там не было никакой картинки. Ничего похожего на рисунок его дочки. Только одна хитинная черная полоса.

Глава 33

Когда Хальберштадт принес страшное известие, Виктор был в таком разбитом состоянии, что не мог бы вспомнить собственный телефонный номер. Что уж говорить о номере Кая. Детектив странным образом забыл перезвонить, и Виктор решил позвонить сам. Но болезнь и жар добрались до его памяти. Казалось, что кто-то перемешал всю информацию в мозгу, превратив ее в смесь из букв и цифр, которая громыхала в голове при любом движении. Поэтому он не сказал Каю про неудачный факс.

Но в данный момент это беспокоило его меньше всего. Он панически боялся яда. Спина горела, как от солнечного ожога, а мигрень перебралась с затылка на лоб, охватив теперь всю голову. На острове был один-единственный врач — он сам. При ураганном ветре, бушующем над островом, вертолет бундесвера прилетит лишь в самом крайнем случае. А Виктор не знал, насколько серьезно обстоит с ним дело. Говорила ли Анна правду? Или солгала и на самом деле незаметно подмешивала ему яд последние дни? Может ли быть, что она его отравила?

Как Шарлотту? Или Жози?

Была ли у нее возможность его отравить? Он решил подождать несколько часов. Он не мог просить врачей «скорой помощи» рисковать жизнью и лететь к нему в такой шторм. А потом вдруг выяснится, что все это ради обычной простуды. По счастью, нашелся активированный уголь и другие таблетки против отравления, которые Виктор принял вместе с сильным антибиотиком.

Позже он решил, что физическое бессилие было самым подходящим состоянием для жуткой новости, которую принес Хальберштадт. Болезнь и побочные действия лекарств затуманили его рассудок, и он не смог адекватно отреагировать на труп на веранде.

— Мне очень жаль, доктор. — Бургомистр обеими руками мял свою кепку.

Виктор покачнулся, склоняясь над мертвым псом.

— Я нашел его у мусорных баков за «Анкерхофом».

Слова долетали до Виктора приглушенными. Он погладил тельце золотистого ретривера. Смерть собаки была мучительной. У нее были перебиты две лапы и, возможно, хребет.

— Вам известно, кто там живет?

— Что? — Виктор вытер слезы и поднял лицо к бургомистру. Кроме того, Синдбада душили. В шерсть глубоко врезалась леска.

— Она. Та женщина. Она живет в «Анкерхофе». И если вам интересно мое мнение, то именно она это сделала. Я почти уверен.

В первый момент Виктор готов был согласиться. Готов был попросить бургомистра подождать, пока он возьмет из комода пистолет, чтобы ее пристрелить. Но подавил в себе такие мысли.

— Знаете, я не могу сейчас говорить. Тем более о моей пациентке.

Она опасна. Леска.

— Ах, она к тому же ваша пациентка? А я видел, как она, рыдая, бежала от вашего дома.

— Вас все это не касается, — произнес Виктор слабым голосом.

Хальберштадт поднял руки:

— Все понятно, доктор. Главное — спокойствие. Вы, кстати, довольно плохо выглядите.

— Да что вы говорите? И вас это удивляет?

— У вас слишком нездоровый вид. Может, вам как-нибудь помочь?

— Нет. — Виктор вновь наклонился над собакой и лишь теперь увидел ножевые порезы на брюхе. Очень глубокие.

Как от разделочного ножа.

— То есть да. Вы можете мне помочь. — Виктор встал. — Пожалуйста, похороните Синдбада. У меня нет сил. Ни психических, ни физических.

— Конечно. — Хальберштадт натянул кепку. — Я знаю, где найти лопату. — Он обернулся к сараю. — Но перед этим я хочу показать вам кое-что. Может, тогда вы поймете серьезность положения.

— Что еще?

— Вот. — Хальберштадт протянул Виктору зеленоватую бумажку, перепачканную кровью. — Это торчало из пасти Синдбада, когда я его нашел.

Виктор разгладил бумагу:

— Это же…

— Да. Распечатка счета. Если я не ошибаюсь, вашего.

Виктор вытер кровь в правом верхнем углу и увидел название своего банка. Это была распечатка срочного вклада, на котором у них с Изабель лежали семейные сбережения.

— Посмотрите внимательнее, — посоветовал Хальберштадт.

В левом верхнем углу стояла дата и номер выписки.

— Это же сегодня!

— Да-да.

— Но это невозможно, — сказал сам себе Виктор. На острове не было автомата этого банка. Но настоящая паника охватила его, когда он взглянул на состояние счета.

Еще позавчера на счете лежало 450 322 евро.

А вчера кто-то снял все деньги.

Глава 34

Наше время. Клиника в Веддинге. Палата 1245

— И тогда вы в первый раз подумали про Изабель?

Вопреки больничным правилам доктор Рот зажег сигарету и давал Виктору затянуться в паузах между предложениями.

— Да, но мысль о том, что Изабель может иметь к этому какое-то отношение, меня так сильно напугала, что я ее прогнал.

— Но лишь она имела доступ к этому счету?

— Да, она могла пользоваться всеми моими счетами. Если исключить возможность банковской ошибки, то эти деньги сняла она. По крайней мере, я так думал.

У Рота вновь запищал пейджер, но он отключил его и не стал выходить.

— Вы не хотите узнать, кто это?

— Нет.

— Может, ваша жена? — подмигнул Ларенц, но Рот не отреагировал на шутку.

— Давайте пока поговорим про вашу супругу, доктор. Почему вы не поручили Каю проверить Изабель?

— Вы помните историю с дневниками Гитлера? — ответил Ларенц вопросом на вопрос. — Фальшивки, опубликованные в «Штерне»?[9]

— Конечно.

— Когда-то давно я разговаривал с журналистом, работавшим тогда в журнале и замешанным в этот скандал.

— Очень любопытно!

— Я встретил его на телевидении, когда должен был выступать в каком-то ток-шоу. Вначале он совсем не хотел об этом вспоминать, но, когда передачу записали, мы выпили пива в местном баре, и язык у него развязался. И он признался мне кое в чем, что показалось мне интересным.

— И в чем же?

— Он сказал: «Риск с этими дневниками был столь велик, что они обязаны были стать настоящими. Поэтому мы никогда не искали следов фальсификации. Наоборот, мы искали исключительно свидетельства того, что это подлинники».

— И какая связь?

— С Изабель случилось как с дневниками Гитлера: должно быть лишь то, что должно быть.

— И поэтому вы не стали ничего проверять?

— Нет, стал, но не сразу. Вначале мне надо было справиться с другими делами. — Виктор сделал еще одну затяжку. — Например, живым покинуть остров.

Глава 35

— Помоги мне!

Два слова. Но первое, о чем подумал Виктор: Анна впервые обратилась к нему на «ты».

Горизонт был угрожающе близок. Плотные темно-серые облака, казалось, можно было потрогать рукой, и они бетонной стеной неудержимо надвигались на дом. Шторм разворачивался во всю свою мощь. Когда больной Виктор наконец выбрался из кровати, чтобы посмотреть, кто же барабанит в дверь, сила ветра, согласно сообщениям метеослужбы, достигла десяти-одиннадцати баллов. Но Виктор был уже далек от природных катастроф. Он недавно принял сильное снотворное, чтобы на несколько часов проститься и с болезнью, и с заботами. Но, как только он открыл дверь, те остатки его чувств, до которых еще не добрались барбитураты, были потрясены новой катастрофой: против всех ожиданий Анна вернулась и невероятно переменилась. Виктор не мог поверить своим глазам. Всего полтора часа тому назад она в гневе покинула его дом. Сейчас ее лицо было абсолютно бледным, волосы свисали мокрыми прядями, зрачки расширились. Она выглядела очень жалко в насквозь мокрой и грязной одежде.

— Помоги мне!

Это были ее последние слова в тот день. Анна упала, успев зацепиться за свитер Виктора. Поначалу он решил, что это эпилептический припадок, ведь эпилепсия порой связана с шизофренией. Но у нее не было ни дрожи, ни конвульсий. Виктор не заметил и других типичных признаков припадка — пены на губах или спонтанного мочеиспускания. Анна даже не потеряла сознание, но пребывала в некотором оцепенении, словно под воздействием наркотика.

Виктор сразу же решил отнести Анну в дом. Подняв ее, он удивился ее тяжести, которая не соответствовала хрупкому телосложению.

«Я совсем потерял форму», — подумал он, поднимаясь по лестнице с Анной на руках в гостевую спальню.

С каждым шагом гул в голове усиливался. Кроме того, ему казалось, что его тело, словно губка, впитывает в себя усталость, с каждой секундой становясь все тяжелее.

Гостевая комната находилась в другом конце коридора от спальни Виктора. Перед своим приездом он попросил в доме убраться, так что постель была свежая.

Он положил Анну на белую простыню, снял с нее грязный кашемировый свитер и развязал шелковый платок на шее, чтобы измерить пульс.

Все в порядке.

Потом поднял ей веки и проверил при помощи фонарика зрачки. Никаких сомнений. Анне действительно было плохо. Зрачки реагировали на свет с большим опозданием. Это не представляло опасности и было вызвано, наверное, какими-то лекарствами. Но одно ясно наверняка — Анна не симулировала. Она больна или сильно утомлена. Так же, как и он.

Но отчего?

Не раздумывая долго, Виктор решил снять с нее мокрые вещи. Хотя он был врачом и действовал из медицинских побуждений, все же ему стало не по себе, когда он расстегивал брюки и блузку, а потом снимал элегантное шелковое белье. Ее тело было безупречно. Он быстро завернул ее в толстый белый халат и накрыл сверху пуховым одеялом. Анна так устала, что заснула моментально.

Виктор еще какое-то время смотрел на нее, прислушиваясь к тяжелому равномерному дыханию, и решил, что у нее случился циркуляторный коллапс[10] и сейчас опасности нет.

И все же ситуация ему совершенно не нравилась. Он болен и полностью обессилен. В гостевой комнате лежит его пациентка, которая страдает шизофренией и, возможно, хочет его убить. И к которой у него накопились срочные вопросы про Жози, Синдбада и распечатку его личного счета.

Если бы его так не ослабили снотворное и антибиотики, он сам отнес бы Анну в гостиницу. Но теперь он решил позвонить и позвать кого-нибудь на помощь.

Когда он спустился вниз и снял трубку телефона, побережье осветила молния. Виктор положил трубку и начал медленно считать. На счет «четыре» дом сотрясся от удара грома. Гроза была километрах в двух. Виктор быстро прошел по дому, выдернув из розеток все электроприборы, чтобы их не повредили разряды. Отключая телевизор в гостевой комнате, заметил, что Анна со вздохом перевернулась на другой бок. Очевидно, ей стало лучше. Через пару часов она очнется.

«Проклятье! Она проснется, когда я буду спать».

Этому надо было помешать любой ценой. Ни в коем случае он не хотел оказаться беспомощным в своем собственном доме. Виктор опять пошел вниз к телефону, стараясь не упасть.

Он так устал, что не сразу сообразил, что телефон молчит. Виктор стучал и тряс аппарат, но это не помогло.

— Проклятый шторм! Проклятый остров!

Связь была нарушена. Усевшись на диван, Виктор стал отчаянно размышлять. Наверху лежит опасная пациентка. У него нет сил, чтобы добежать до деревни. Телефон не работает. И снотворное распространяется по его венам.

Что делать?

В тот момент, когда ему в голову пришло решение, он заснул.

Глава 36

В этот раз кошмарный сон чуть изменился. Главное различие было в том, что он ехал в бушующее море не с Жози. Поначалу он не узнавал свою пассажирку и все время задавался вопросом, что за женщина сидит рядом с ним, барабаня пальцами по приборной панели. Наконец, узнав ее, он готов был громко выкрикнуть ее имя.

Анна.

Но не смог произнести ни звука, потому что чья-то рука закрыла ему рот.

Что за…

До смерти перепуганный, Виктор осознал, что ужасный кошмар обернулся еще более страшной реальностью. Он лежал на диване. Но не спал. Он уже проснулся, и рука на лице была настоящая.

«Мне не хватает воздуха», — подумал Виктор и хотел руками оттолкнуть нападавшего. Но снотворное и болезнь были против него. Виктор не мог пошевелиться, на него словно навалилась неподъемная тяжесть.

«Я задыхаюсь. Это конец. Хальберштадт был прав».

С невероятным напряжением ему удалось чуть отодвинуться, и он принялся бить вокруг себя ногами. Сначала тяжесть на груди усилилась, но потом он попал ногой во что-то мягкое и услышал странный хруст и глухой вскрик. Вдруг рука, а с ней и тяжесть на груди пропали. Виктор закашлялся.

— Анна? — крикнул он, пытаясь сползти с дивана. — Анна?

Молчание.

Это сон? Или все по-настоящему?

Сквозь туман снотворного он почувствовал панику.

«На помощь! Свет! Мне нужен свет!»

— А-а-а-а!

Услышав собственный крик, Виктор представил себя пловцом, который медленно поднимается на поверхность.

Где этот проклятый выключатель?

Он с трудом поднялся на ноги и ощупал стену. Наконец в комнату хлынул неестественно резкий свет. Когда глаза привыкли, он осмотрелся.

«Никого. Я здесь один».

Виктор медленно подошел к окну, но оно было закрыто. Вдруг за его спиной с грохотом захлопнулась дверь. Он резко обернулся. Снаружи раздался топот босых ног по лестнице.

— Помоги мне!

Из его рта вдруг раздались те же самые слова, которые пару часов назад он услышал от своей неожиданной гостьи. Ужас охватил его. Он застыл, но уже через секунду выбежал за дверь.

«Что происходит? Это действительно была она? Или мне все приснилось?»

Он выдвинул в прихожей нижний ящик комода и стал искать пистолет. Его не было! Вверху гремели шаги по коридору. В панике он еще раз перерыл весь ящик и нашел наконец полураскрытый сверток в дальнем углу под платками. Сорвав дрожащими руками бумагу, он вставил в пистолет два патрона и побежал по лестнице, подгоняемый адреналином. Когда он был на последней ступеньке, в конце коридора хлопнула дверь гостевой комнаты.

— Анна, как ты могла?

У него перехватило дыхание, когда он распахнул дверь и направил пистолет на кровать. Он чуть не выстрелил. Но открывшаяся ему картина похитила остатки сил.

Он опустил пистолет.

«Этого не может быть», — подумал он, закрывая дверь и бредя по коридору обратно.

Это невозможно! Совершенно невозможно!

Здесь что-то неправильно, но что? Он знал наверняка только одно: комната, в которой Анна мирно спала несколько часов тому назад и куда — как он слышал — она убежала, была пуста. И Анны нигде не было.

Через полчаса, когда Виктор перепроверил все двери и окна, его усталости как не бывало. Озноб и жар прогнали снотворное из тела. А благодаря Анне он теперь долго не сможет заснуть. Она напала на него, а потом убежала из дома в шторм. Причем голая! Вся ее одежда и даже халат были разбросаны на полу. Она ничего не взяла.

Пока Виктор заваривал крепкий кофе, в его голове крутились одни и те же вопросы:

Что нужно от него Анне?

Приснилось ему нападение или нет?

Почему она пропала?

Кто она вообще такая?

В половине пятого он подкрепился двумя таблетками тайленола и одной актрена. День для него только начинался.

Глава 37

Паркум, день истины

Самые умные люди демонстрируют порой смешное и нелогичное поведение. К примеру, почти каждый обладатель пульта дистанционного управления старается сильнее нажимать на кнопки, когда садятся батарейки. Словно энергию можно выжать из аккумулятора, как сок из лимона.

Для Виктора таким пультом был мозг человека. Когда «батареи» в голове отказывали из-за усталости, болезни или иной причины и мыслительные процессы замедлялись, то незачем было себя насиловать. Нужные мысли не выдавливались из головы, сколько ни пытайся.

К этому выводу Виктор пришел, размышляя о событиях прошлой ночи. Они были необъяснимы. И, как бы он ни напрягался, он не находил удовлетворительного результата, а значит, и никакого покоя.

Шарлотта, Синдбад, Жози, яд.

Все сводилось к одному-единственному вопросу: «Кто такая Анна Роткив?» Это надо было выяснить, пока не стало слишком поздно. Поначалу он, разумеется, хотел звонить в полицию. Но что им сказать? Его собаку убили, он заболел, кто-то пытался его задушить и с его счета сняли все деньги. Но он не мог доказать, что со всем этим связана Анна.

Сегодня было воскресенье, так что в банк можно позвонить только завтра, чтобы аннулировать предыдущую трансакцию. Но он не мог так долго ждать. Действовать надо сейчас и самому. По счастью, он чувствовал себя немного лучше, несмотря на ночное происшествие. Но улучшение его тоже беспокоило. Может, дело в том, что он со вчерашнего дня не пил чая и начали действовать таблетки против отравления?

Он находился в ванной, когда непонятный звук заставил его вздрогнуть. Кто-то стоял внизу перед дверью. Но это не было похоже на звук резиновых сапог Хальберштадта или каблуков Анны. Охваченный внезапным иррациональным страхом, он выхватил пистолет, который теперь постоянно носил при себе, подкрался к двери и посмотрел в глазок. Кто это может быть в такую рань?

Никого.

Он вставал на цыпочки, приседал, но ни под каким углом не мог разглядеть снаружи никого. Он уже положил руку на латунную ручку, чтобы приоткрыть дверь, как что-то хрустнуло под его правой ногой. Конверт, который, очевидно, только что просунули под дверь.

Телеграмма. Раньше, до изобретения факсов и электронной почты, Виктор часто пользовался телеграфом. Но сегодня, когда почти в любую точку можно позвонить по мобильному телефону, ему казалось, что это средство связи должно было исчезнуть. Правда, здесь на острове не было GSM, так что его мобильный молчал, но домашний телефон обычно работал, как и Интернет. Кому же пришло в голову слать телеграмму?

Засунув пистолет в карман халата, Виктор открыл дверь, чтобы посмотреть, нет ли поблизости почтальона. Но единственным живым существом на улице была мокрая черная кошка, бегущая в сторону деревни. Если минуту назад кто-то стоял на его веранде, то он, видимо, в мгновение ока добежал до ельника на краю участка.

Виктор резко закрыл дверь, дрожа то ли от холода, то ли от страха, то ли от болезни. Он одним движением скинул на пол пропотевший халат и снял с вешалки толстую вязаную кофту, потом поспешно разорвал белый конверт и вынул листок с сообщением. Там было одно предложение. Только с третьего раза он понял смысл, и у него перехватило дыхание.

«КАК ТЕБЕ НЕ СТЫДНО!»

Большие буквы и подпись: «Изабель». Что это значит? Виктор ошарашенно повертел лист бумаги. Почему ему должно быть стыдно? За что? Что узнала о нем жена, которая находилась сейчас на Манхэттене? И почему она ему не позвонила, а послала телеграмму? Что ее так разозлило, что она не хотела с ним разговаривать? Именно сейчас, когда была ему так нужна.

Он попытался дозвониться до Нью-Йорка, но телефон по-прежнему молчал.

«Чем они там занимаются в этой телефонной компании? В карты играют?» — рассердился он.

Должно быть, шторм повредил телефонные вышки на острове или подводные кабели. Но причина была гораздо проще. Виктор мог бы облегченно вздохнуть, если бы все не выглядело слишком подозрительно: телефон работал еще позавчера, когда ему звонил Кай. Потом звонков не было. Кто-то выдернул провод.

Глава 38

Дозвониться до Изабель вновь не получилось, и тогда Виктор решил действовать. Он не мог больше сидеть дома, дожидаясь звонков от своей жены, Кая или Анны. Надо переходить к активным действиям.

Со второй попытки ему удалось выдвинуть верхний ящик комода в прихожей. Там он нашел красную потрепанную телефонную книжку отца, куда тот много лет назад от руки переписал все важные телефоны острова. Вначале он пробежал глазами страничку на «А», но нужный телефон нашел на «Г»: «гостиницы». На двадцать третьем гудке он повесил трубку. Может, ошибся? Но и во второй раз никто не подошел.

Никого нет.

Посмотрев в окно, Виктор с трудом мог разглядеть за плотной стеной дождя бурные волны, набегавшие на берег.

Он нервно открыл записную книжку на букве «X».

На этот раз ему повезло. В отличие от Изабель и Труди Хальберштадт ответил.

— Извините, что занимаю ваше свободное время, господин Хальберштадт. Но я подумал о том, что́ вы мне говорили в последние дни. И, по-моему, мне все-таки нужна ваша помощь.

— Что вы имеете в виду? Я не совсем понимаю. — Голос бургомистра звучал удивленно.

— Я бы и сам туда пошел, но сейчас так льет, а поскольку вы живете совсем рядом, я подумал…

— О чем вы?

— Мне нужно срочно поговорить с Анной.

— С кем?

— С Анной, — ответил Виктор. — Ну с той самой женщиной, с Анной.

— Я не знаю никакой Анны.

В правом ухе Виктора раздался тихий свист, постепенно набиравший силу.

— Подождите. Мы в последние дни часто говорили о ней. Та женщина, за которой вы наблюдали. Вы еще думаете, что это она убила мою собаку.

— Я не понимаю, о чем вы говорите, господин Ларенц.

— Это шутка? Вы же мне советовали ее опасаться. Еще вчера, когда принесли мне Синдбада.

— Как вы себя чувствуете, доктор Ларенц? Я целую неделю у вас не был. И я не видел вашу собаку.

Свист из правого уха перекинулся в левое.

— Послушайте… — Виктор запнулся, услышав на заднем плане знакомый голос. — Это она?

— Кто?

— Анна. Она у вас?

— Да говорю вам, я не знаю, о ком вы говорите. Я один дома.

Виктор обеими руками схватил телефонную трубку.

— Так значит… значит… — Он не знал, что сказать. И вдруг ему пришла в голову идея. — Минутку!

Виктор выбежал в прихожую и поднял с пола халат. С облегчением нащупал в правом кармане заряженный пистолет. Значит, он не сошел с ума.

Он бегом вернулся:

— Ладно. Я не знаю, что за игру вы со мной затеяли, но сейчас держу в руке тот пистолет, который вы мне дали.

— Ох!

— Что значит «ох»? — закричал Виктор. — Кто-нибудь скажет мне, что тут происходит?

— Это… как же… — неожиданно замямлил Хальберштадт, и теперь Виктор был абсолютно уверен, что кто-то стоит рядом с ним и дает указания.

— Не важно. Послушайте, Патрик. Я не знаю, что все это значит. Мы позже выясним. Но мне необходимо поговорить с Анной. Передайте ей, что я буду в «Анкерхофе» примерно через час. И вы тоже приходите. Там и разберемся.

В ответ раздался вздох. И вдруг голос изменился. Вместо нервной интонации в нем появилось высокомерие.

— Я повторяю, господин доктор. Я не знаю никакой Анны. Но даже если бы знал, не смог бы выполнить ваше пожелание.

— Почему?

— Потому что гостиница Труди закрыта. Уже несколько недель никто не живет в «Анкерхофе».

На этом разговор оборвался.

Глава 39

Загадка — это пазл с заранее неизвестным количеством частей. И побеждает тот, кто соберет всю мозаику.

Виктор составил рамку из вопросов и намеревался постепенно заполнить все поле ответами на мучающие его вопросы:

Кто убил Синдбада?

Почему он, Виктор, заболел?

Что связывает Хальберштадта и Анну?

И кто такая Анна Роткив?

Виктор только собрался позвонить, чтобы, возможно, получить ответ на последний вопрос, как раздался телефонный звонок.

— Кто она?

Виктор так обрадовался, услышав этот голос, что не сразу смог ответить.

— Немедленно говори, кто она!

— Изабель! — наконец выдохнул Виктор, крайне смущенный ее агрессивным тоном. — Хорошо, что ты позвонила, я уже давно пытаюсь с тобой связаться, но портье говорит…

— Ах, это ты пытаешься до меня дозвониться?

— Ну да. А чем ты так рассержена? И почему ты прислала телеграмму?

— Ха! — И тут воцарилась яростная тишина, сопровождаемая лишь трансатлантическими атмосферными помехами.

— Дорогая, — осторожно продолжил Виктор, — в чем дело?

— Не смей называть меня «дорогая»! После того, что случилось!

Терпение Виктора подходило к концу, и он раздраженно перекладывал трубку от одного уха к другому.

— Может, ты наконец дашь себе труд объяснить мне все, а не орать?

— Ладно. Хочешь притворяться — пожалуйста. Начнем с простого вопроса: что это за девка?

Виктор облегченно засмеялся — у него словно гора с плеч свалилась. Значит, Изабель решила, что он укрывается на острове с любовницей.

— Не смейся, как идиот. И не думай, что я такая глупая.

— Да подожди ты! Изабель, неужели ты думаешь, что я тебя обманываю? Что за глупость! Как тебе это в голову пришло!

— Я тебе сказала уже, что не надо меня дурой считать! Просто расскажи, что это за девка!

— О ком ты говоришь? — разозлился Виктор.

— О той, кто вчера подошла к этому чертовому телефону, когда я тебе позвонила, — крикнула Изабель.

Виктор удивленно встряхнул головой, пытаясь осмыслить эти слова.

— Вчера?

— Да, вчера, в половине третьего по твоему времени, если тебе нужна точность.

Анна. Она же приходила вчера. Неужели она говорила по телефону?

Эти мысли стремительно промчались, и у него закружилась голова.

— И давно это у вас? Подумать только, ты врал, мол, тебе нужна дистанция, потому что ты работаешь над интервью. А сам попросту прикрываешься нашей дочерью, чтобы переспать с какой-то девкой?

«Но я же все время был с ней. Почти все время…»

Кухня. Чай.

Воспоминания вдруг навалились на Виктора, и у него подкосились ноги.

Но это было недолго…

— Анна.

— Отлично, Анна. А дальше?

— Что? — Он назвал ее имя, сам того не сознавая. — Послушай, Изабель. Это ошибка. Ты все не так понимаешь.

«Боже, я и правда говорю как муж, который изменяет жене с секретаршей. Милая, поверь, это совсем не то, нем кажется».

— Анна — моя пациентка.

— Ты трахаешься с пациенткой? — истерично выкрикнула она.

— Да нет же, поверь. У нас с ней ничего нет!

— Ага! — Опять раздался громкий издевательский хохот. — Разумеется, между вами ничего нет. Она сама собой появилась в нашем доме на острове. Притом, что ты уже давно не практикуешь. И никто знать не знает, что ты уехал на Паркум. Черт побери! Я сейчас положу трубку, это так унизительно!

— Изабель, прошу тебя! Я тебя понимаю, но, пожалуйста, дай мне шанс все объяснить. Пожалуйста.

В трубке наступила тишина. Только сирена американской «скорой помощи» долетела через океан.

— Итак, послушай. Я не имею ни малейшего представления, что здесь происходит. Но я точно знаю, чего здесь не происходило. Я абсолютно точно не спал с той женщиной, с которой ты вчера разговаривала по телефону. И я не собираюсь тебе изменять. Пожалуйста, поверь в это. Хотя бы в это, потому что все остальное я не могу объяснить. Факты такие: пять дней назад раздался стук в дверь, и эта женщина, которая назвалась Анной Роткив, попросила, чтобы я взялся за ее лечение. Она вроде бы детская писательница и страдает шизофреническими видениями. Мне совершенно неясно, каким образом она нашла меня на острове, и я даже не знаю, где она здесь живет. Но ее болезнь показалась мне столь необычной и интересной, что я сделал исключение и провел с ней один предварительный сеанс. А сейчас она осталась на острове лишь потому, что начался шторм и паромы не ходят.

— Миленькая история. Отлично придумано, — прошипела Изабель.

— Это не история. Это правда. Не понимаю, почему она вчера подошла к телефону. Наверное, я вышел на кухню заварить чай, и, когда телефон зазвонил, она сняла трубку.

— Телефон не звонил.

— Как так?

— Она сразу сняла трубку. Словно ждала около телефона.

Виктор почувствовал, что у него земля уходит из-под ног. Что-то опять не совпадало. Что-то, чего он не мог себе объяснить.

— Изабель, я не знаю, почему она так сделала. С тех пор как она здесь появилась, происходят странные вещи. Я заболел. На меня кто-то нападал. И мне кажется, что эта Анна знает что-то про Жози.

— Что?

— Да. Я уже давно пытаюсь с тобой связаться. Я хотел рассказать, что, возможно, появился след. И Кай опять занялся нашим делом. И еще кто-то снял все деньги с нашего счета. Я тоже ничего не понимаю и хотел обсудить все с тобой. Но я день за днем не могу до тебя дозвониться. Вместо этого сегодня пришла телеграмма.

— Я послала телеграмму, потому что я не могу до тебя дозвониться.

Связь.

— Знаю. Вчера кто-то вынул вилку из розетки.

— Ох, Виктор, не утомляй меня. Женщина появляется из ниоткуда, рассказывает что-то о нашей дочери, подходит к телефону, выбалтывает мне все, а потом выдергивает вилку. Что будет дальше? Знаешь, меня бы устроила история про местную шлюху, с которой ты переспал однажды спьяну.

Виктор уже не слышал окончание ее речи, потому что его зацепило что-то в самом начале.

— О чем вы говорили?

Она все выболтала.

— По крайней мере, она мне лгать не стала. Она сказала, что ты в ду́ше.

— Нет, это ложь. Я был на кухне, говорил с Каем, а потом прогнал ее. — Виктор кричал в трубку уже на грани нервного срыва. — Я совсем не знаю этой женщины, у нас с ней ничего нет.

— Хм, зато она тебя хорошо знает.

— В каком смысле?

— Она назвала твое прозвище. Которое ты так ненавидишь и о котором знаем, наверное, только мы с твоей матерью.

— Дидди!

— Именно, Дидди. И знаешь что, Дидди! Пошел ты!

С этими словами Изабель повесила трубку.

Глава 40

Еще ни разу Виктор не чувствовал себя столь подавленно. Вся его жизнь рушилась. Вообще-то уже случалось, что пациенты вторгались в его частную жизнь. Но все предыдущие вмешательства протекали по типовому, хотя и патологическому образцу. А в случае с Анной угроза исходила из темноты, из необъяснимого. Чего она хотела? Почему назвалась именем убитой студентки и обманывала даже его жену Изабель? И самый главный вопрос: как все это связано с Жози?

Виктор знал, что он что-то упустил. Все события последних дней были связаны друг с другом. Они следовали невидимому плану, который он поймет, лишь когда сложит в правильном порядке все звенья этой причудливой цепочки. Но этого у него не получалось.

По крайней мере, он чувствовал себя лучше. Видимо, потому, что со вчерашнего дня не пил чай. Он помылся в душе и переоделся.

«Надо бы собрать грязные вещи и запустить стиральную машинку», — подумал Виктор, собираясь надеть джинсы, в которых он был позавчера. Вывернув карманы, он вынул грязные носовые платки. И тут на пол упал клочок бумаги, и, как только Виктор нагнулся к нему, он сразу же вспомнил, что это записка из портмоне Анны, которую он в спешке засунул в карман и забыл о ней. Он не знал, чего ждать, но все-таки разочаровался, увидев одни цифры. Это могло быть что угодно: код банковского сейфа, номер счета, интернет-пароль или, самое простое, телефон.

Виктор сбежал вниз к аппарату. Он медленно набрал номер, намереваясь сразу же повесить трубку, как только ему ответят.

Глава 41

— Как я рад, что вы наконец мне позвонили, доктор Ларенц!

Пораженный Виктор забыл, что хотел повесить трубку. Он не рассчитывал услышать подобное приветствие. Кто это? Кому он позвонил? И почему этот человек ждал его звонка?

— Да? — На всякий случай Виктор решил ответить односложно.

— Мне очень не хотелось вас беспокоить. После всего, что вам пришлось пережить!

Голос казался знакомым.

— Но я решил, что все же вам необходимо быстрее обо всем узнать, пока не произошло что-то худшее.

Ван Друйзен! Виктор наконец узнал его. Но каким образом телефон его учителя попал к Анне в карман?

— Дорогой профессор, почему вы так взволнованы? — спросил он.

— Вы что, вообще не читали мое последнее электронное письмо?

Письмо? В последние дни Виктор не проверял почту. Наверняка там уже скопились письма от «Бунте», ведь он пропустил срок сдачи интервью.

— Нет, я пока не добрался тут до Интернета. А в чем дело?

— У нас неделю назад случилось ограбление.

— Как жаль! А какое это имеет отношение ко мне?

— Ох, меня беспокоит, что именно было украдено. Преступник взломал один-единственный шкаф и взял одно-единственное досье пациента.

— Какое?

— Я не знаю, но это был шкаф с вашими делами. Понимаете? Те случаи, которые вы передали мне, когда я купил практику. Я боюсь, что кто-то ищет какого-то вашего пациента.

— Но откуда вы можете знать, что досье украдено, если вы не помните, что находилось в шкафу?

— Мы нашли на полу пустую папку, с которой было сорвано название.

Виктор закрыл глаза, словно мог таким образом лучше понять, какой из его старых случаев может сегодня быть интересен? И кому нужно красть запыленное досье?

Вдруг ему пришла в голову одна мысль, и он открыл глаза.

— Послушайте, профессор ван Друйзен. И, умоляю, скажите правду. Вам знакома женщина по имени Анна Роткив?

— О господи, значит, вы уже знаете!

— Что я знаю?

— Ну все это…

Виктор еще ни разу не слышал, чтобы его старый мудрый профессор беспомощно заикался.

— Что вы хотите сказать?

— Ну да, значит… Вы же сами о ней спросили.

— Да. Вы прислали эту женщину ко мне на Паркум?

— Боже, она что, у вас?

— Да. А что такого?

— Я так и знал. Я знал, что это было неправильно. Я не должен был допустить этого. — В голосе ван Друйзена звучало отчаяние.

— Уважаемый профессор, объясните мне наконец, в чем дело!

— Мой дорогой друг, вы в опасности. В большой опасности.

Рука Виктора сжала телефонную трубку крепко, как теннисную ракетку перед ударом.

— В чем дело?

— Она была моей пациенткой. Поначалу я не хотел ее принимать, но она пришла по рекомендации.

— У нее шизофрения?

— Это она вам рассказала?

— Да.

— Это ее уловка.

— Значит, она не больна?

— Еще как больна! Но это не шизофрения. Наоборот. Ее болезнь в том, что она утверждает, будто у нее шизофрения.

— Не понимаю.

— Она рассказывала вам историю про собаку, которую забила до смерти?

— Да, собаку по кличке Терри. Она сказала, что это было видение.

— Неверно. Она действительно убила собаку. Все произошло по-настоящему. Она только делает вид, будто у нее шизофрения, так ей удобнее жить.

— Таким образом, все, что она рассказывала…

— Все происходило на самом деле. Она действительно пережила все эти ужасные вещи. И сбежала от них в вымышленную болезнь, чтобы не думать о правде. Понимаете меня?

— Да.

Все по-настоящему: Шарлотта, взлом загородного дома, поездка в Гамбург, яд…

— А зачем вы прислали Анну ко мне?

— Разумеется, я этого не делал, доктор Ларенц. Я вообще не хотел в последнее время ею заниматься. И зачем мне взваливать ее на вас, когда вы перестали работать? Нет, в один прекрасный день она не пришла ко мне. И это очень странно. Она пропала как раз в день взлома. Я уверен, что она связана с этим делом.

— Почему?

— Потому что в последнее время она постоянно говорила о вас, доктор Ларенц. Якобы вы ей что-то должны. Однажды она даже призналась, что хотела бы отравить вас.

Виктор сглотнул, отметив, что горло болит не так сильно, как прежде.

— Отравить? Зачем? Я ее совсем не знаю.

— Зато она знает вас.

Виктор невольно вспомнил Изабель, которая несколько минут назад сказала то же самое.

— Она беспрерывно говорила про вас. Ох, как же я виноват! Полагаю, она очень опасна. Она рассказывала ужасные вещи про то, как мучила других людей. И ту бедную маленькую девочку.

— Шарлотту?

— Да. Точно, ее звали именно так. Ох, как я неправильно поступил, я очень сожалею, доктор Ларенц, поверьте. Надо было послушаться внутреннего голоса и не брать эту пациентку. Ее надо было направить в закрытую клинику.

— Но почему же вы этого не сделали?

— Но… как же, — запнулся профессор, — вы же сами понимаете.

— Что я понимаю?

— Я не мог так просто отказаться от Анны.

— Почему?

— Я же обещал вашей жене.

— Моей жене? — У Виктора голова пошла кругом, и он оперся о шкаф.

— Да, Изабель сама просила меня продолжить лечение Анны. Как я мог отказать? Это же ее лучшая подруга.

Глава 42

Изабель. Анна. Жози. Постепенно все фрагменты складывались в единую картину. Почему Изабель была так спокойна после пропажи Жози? Почему ее не захлестывали эмоции? Она легко вернулась к своей работе, а он продал практику. Раньше он восхищался ее стойкостью. Но, может, дело в душевной черствости?

Мысли Виктора метались в голове. Он вспоминал сейчас, что она не очень-то горевала о своем единственном ребенке. Не так, как он. И правда ли она подобрала Синдбада на улице или купила его, чтобы чем-то заменить Жози? Хорошо ли он знал жену? В любом случае сейчас, в самый сложный момент его жизни, она была для него недоступна.

Она подослала Анну к ван Друйзену.

И потом еще эта история со счетом.

Виктор включил компьютер в гостиной, чтобы проверить состояние счета через Интернет.

Неужели это правда? Неужели она сняла все деньги с их общего счета? И договорилась с Анной, чтобы свести его с ума?

Он хотел открыть сайт банка, но с удивлением уставился на экран. На всякий случай поводил мышкой во все стороны. Результат тот же: ни единой иконки. Компьютер оказался пуст. На жестком диске не было никаких данных. Как он вообще включился?

Кто-то методично стер все тексты и документы. Не было ответов на интервью, пуста была даже «корзина», куда попадают удаленные документы.

Виктор так резко встал, что кожаное кресло опрокинулось и с грохотом упало на пол рядом с книжной полкой.

Все, время телефонных переговоров прошло. Даже счет мог подождать.

Вынув пистолет Хальберштадта, он снял его с предохранителя и положил во внутренний карман пальто. Оно было из «гортекса», теплое и водонепроницаемое, как раз такое, какое сейчас нужно.

Сейчас.

Он пойдет в грозу в деревню, чтобы разыскать две вещи: ответы и Анну.

Глава 43

У некоторых людей постоянно холодные ступни. Они часами не могут, к примеру, заснуть, потому что ноги не согреваются даже под самым теплым одеялом. У других на холоде в первую очередь мерзнет нос.

У Виктора чувствительным местом были уши. Как только он выходил на улицу в холод, уши болели. Но еще неприятнее было, когда он возвращался в тепло и уши «оттаивали». Тогда колющая боль из ушей перекидывалась на голову, и ее не унимал ни аспирин, ни ибупрофен. Это Виктор знал с детства, поэтому сейчас глубоко надвинул на голову капюшон. Дождь был не так страшен, как больные уши.

Из-за капюшона на голове и барабанящего ливня он не сразу услышал мелодию телефона, звучащую из его кармана. И если бы он не остановился передохнуть под крышей нежилого домика на обочине залитой дождем песчаной тропинки, то так и не услышал бы звонок. Впрочем, Виктору и в голову не могло прийти, что мобильный может зазвонить: на Паркуме не было мобильной связи. И тем не менее телефон странным образом звонил.

Номер на дисплее «Нокии» показался ему смутно знакомым.

— Да? — Он заткнул пальцем левое ухо, чтобы хоть что-то расслышать при таком ветре. Но казалось, на том конце никого нет.

— Алло, кто это?

Вдруг он услышал всхлипывание.

— Анна, это вы?

— Да, мне так жаль, что…

Окончание фразы Виктор не расслышал, потому что в эту минуту тяжелый сук свалился на крышу его убежища.

— Анна, где вы?

— …я… Анкер…

Из обрывков слов невозможно было ничего понять, но Виктор старался хоть что-то расслышать.

— Анна, я знаю, что вы не в «Анкерхофе». Мне это сказал Патрик Хальберштадт. Напишите мне SMS, где вы находитесь. Я приду, и мы все обсудим.

— Это опять случилось! — Она выкрикнула эти слова в тот момент, когда ветер на мгновение утих, чтобы тотчас же завыть с новой силой.

— Что случилось?

— …она… опять со мной… Шарлотта…

Этого Виктору хватило. Он понял, что случилось. У нее новый приступ. Шарлотта вернулась к жизни.

Через две минуты до него дошло, что связи опять нет. Тем не менее вскоре раздался сигнал SMS:

«Не надо меня искать. Я сама найду вас!»

Глава 44

Большинство водителей ненавидят пробки, потому что им кажется, будто у них отнимают возможность выбора. Поэтому, как только впереди виднеется цепочка красных задних фар, инстинктивно хочется ее объехать. Даже если местность совершенно незнакома, сразу ищешь ближайший съезд.

Виктор сейчас находился как раз в ситуации водителя, который в пятницу вечером раздумывает, что лучше: свернуть в неизвестную местность или проехать последний съезд. Как и многие люди, он решил действовать, а не ждать пассивно. Ему требовалось найти Анну, хотя она и предупредила, что этого делать не надо. Он не хотел больше ждать, пока она сама объявится. Слишком велика была опасность, что возникнет еще больше проблем и барьеров между ними.

Поэтому он вновь надел капюшон и, пригнувшись, пошел по дороге вдоль берега, стараясь обходить глубокие лужи.

Миновав единственный ресторан на острове, он вдруг остановился. До бухты оставалось метров пятьсот, но он мог поклясться, что впереди кто-то идет.

Вытерев крупные капли дождя с лица, Виктор внимательно вгляделся. Он не ошибся. Метрах в двадцати перед ним шел человек, закутанный в синий плащ, и что-то тащил позади себя.

Поначалу было не разобрать, мужчина это или женщина, идет фигура навстречу Виктору или удаляется от него. Даже с близкого расстояния невозможно разглядеть детали. Но вдруг молния осветила побережье, и одновременно с раскатом грома Виктор узнал, кто это и что у человека в руке.

— Михаэль, это вы? — крикнул он паромщику, который находился на расстоянии всего нескольких шагов от него. Из-за шума непогоды разговаривать они смогли, лишь подойдя друг к другу почти вплотную.

Михаэлю Бургу исполнилось семьдесят. Ветер и морская вода проложили глубокие складки на его лице. Несмотря на почтенный возраст, вид он имел довольно внушительный — было видно, что человек всю жизнь занимался тяжелым физическим трудом на здоровом морском воздухе.

Михаэль протянул Виктору левую руку. В правой он держал поводок, к которому был привязан дрожащий и промокший миттельшнауцер.

— Жена заставила меня выйти с собакой, — прокричал паромщик, покачав головой, словно желая сказать, что лишь женщине может прийти в голову столь бредовая идея.

Виктор с болью вспомнил о Синдбаде.

— Но вас-то какая нелегкая выгнала из дому? Должно быть что-то важное?

Новая вспышка осветила небо, и на долю секунды Виктор поймал взгляд Бурга, в котором читалось глубокое подозрение.

Он решил, что лучше сказать правду. И не столько из любви к честности, сколько потому, что ему не приходило в голову более внятное объяснение.

— Я ищу одного человека. Может, вы сможете мне помочь?

— Ага? И кого же?

— Ее зовут Анна Роткив, невысокая светловолосая женщина лет тридцати пяти. Вы перевезли ее сюда три дня тому назад с Сильта.

— Три дня тому назад? Это невозможно.

Это невозможно. Сколько уже раз за последнее время Виктор слышал эти слова или сам так думал.

Серый шнауцер тянул хозяина за поводок прочь от Виктора. Очевидно, ему совсем не нравилась прогулка.

— Почему невозможно? — Виктор кричал все громче и громче.

— Я три недели тому назад закрыл паром. Вы были моим последним пассажиром. С тех пор никто не хотел попасть на остров.

Михаэль пожал плечами.

— Этого не может быть, — запротестовал Виктор, видя, что Михаэль собирается уходить.

— Может, ее кто-то другой перевез, хотя вряд ли. Я узнал бы. Как, вы говорите, ее зовут?

— Анна Роткив.

Михаэль покачал головой:

— Никогда не слышал этого имени, доктор Ларенц. Простите, но я пойду, не то продрогну тут до смерти.

Словно в подтверждение его слов, новый раскат грома потряс остров, и Виктор удивился, что не заметил молнии. В то же время его мозг был занят новой загадкой в ребусе. Как Анна появилась на острове, если не на пароме? И почему она опять сказала неправду?

— Э-э-э, доктор Ларенц… — Размышления Виктора прервал старый паромщик, вернувшийся к нему на пару шагов. — Меня это, конечно, не касается, но что вам нужно от этой женщины?

«Вам, женатому человеку, и в этот ужасный ливень?» Эти невысказанные слова повисли среди бушующего ветра.

Пожав плечами, Виктор отвернулся.

Я хочу узнать, что случилось с моей дочерью.

Глава 45

«Анкерхоф» представлял собой образцовую гостиницу для острова в Северном море. Трехэтажный фахверковый дом напротив яхтенной гавани был одной из самых высоких построек на острове, не считая, конечно, маяка. Труди после смерти супруга едва удавалось держаться на плаву с небольшой пенсией и доходом от редких теперь постояльцев. Однако дом и его хозяйка были такой неотъемлемой частью островной жизни, что местные жители, наверное, помогали бы ей всегда. В крайнем случае стали бы сами ночевать в гостинице. В доброе старое время, когда на Паркуме проводилась регата, у Труди было до двадцати постояльцев. В нечастые солнечные дни она выставляла столы в саду и приносила гостям домашний лимонад и кофе глясе. Осенью пожилые жители острова собирались у чугунного камина в фойе отеля, чтобы рассказать друг другу давние морские истории и поесть пироги Труди. А потом хозяйка закрывала отель до весны и уезжала к родственникам в теплые края. Так и в этом году. После странного разговора с Хальберштадтом Виктор уже не удивился, когда увидел, что ставни гостиницы плотно закрыты, а из каминной трубы не идет дым.

«Зачем я сюда пришел?» — спросил он себя, озираясь по сторонам в поисках каких-либо следов Анны.

Виктор едва не поддался желанию громко выкрикнуть ее имя — вдруг она самовольно проникла в закрытую гостиницу и ведет оттуда свои странные игры с ним?

Внезапно опять зазвонил мобильный. Причем это был другой звонок, предназначенный для родственников и близких друзей.

— Алло!

— Ты меня за идиота считаешь?

— Кай? Что случилось? — Виктор опять вышел на дорогу.

— Что это за игры такие?

— О чем ты?

— О факсе!

— А, хорошо, что ты перезвонил. Там совсем ничего не было.

— Ах, не было? Ты прекрасно знаешь, что́ там, и нечего меня за нос водить.

— Да о чем ты? Что с тобой?

Виктор отвернулся от ветра, когда волна брызг чуть не ударила ему в лицо. С некоторого отдаления «Анкерхоф» походил на забытую кинодекорацию.

— Я проверил номер, с которого мне пришел детский рисунок. Мне сразу захотелось узнать, кто прислал мне эту кошку.

Синий котенок Непомук.

— И что же?

— Ты. Факс пришел из твоего дома, с Паркума.

«Этого не может быть», — подумал Виктор.

— Кай, я не понимаю, как… — начал было он, но его прервал двойной гудок, а потом женский голос произнес: «Вы находитесь вне зоны действия сети. Пожалуйста, повторите попытку позже». — Черт, — выругался Виктор, глядя на телефон.

Пропал его последний контакт. Он обернулся, поглядел во все стороны и наверх, словно ответ мог прийти с сине-черного неба. С кем еще он мог поговорить? К кому пойти? Капля упала прямо в глаз. Он крепко зажмурился, как в детстве, когда в ванной шампунь стекал на лицо. Виктор потер глаза, и ему показалось, будто все вокруг стало как-то отчетливее. Его зрение прояснилось. Как у глазного врача, когда медсестра наконец подбирает правильные линзы и ты видишь буквы в последней строке таблицы. Он знал, куда надо идти. Хотя, может, это была случайная догадка.

Глава 46

Как он и ожидал, в маленьком домике еще горел свет. Взбежав по ступенькам на веранду, Виктор позвонил в дверь.

Где-то залаяла собака, возможно, Михаэля. Поблизости хлопнула калитка, хотя это могла быть и незакрытая ставня. Но звонка Виктор не расслышал. Подождав, не подойдет ли бургомистр к двери, он позвонил вторично.

Когда и со второй попытки никто не открыл, Виктор принялся колотить дверным молоточком. Хальберштадт жил один. Жена ушла от него два года тому назад к какому-то богатому мюнхенцу, с которым познакомилась по Интернету.

Никакой реакции.

«Может, он ничего не слышит из-за этого проклятого шторма», — подумал Виктор, обходя дом. Он был расположен очень живописно, около «Анкерхофа» и тоже напротив гавани. Но у него не имелось своего выхода к морю и своего места для швартовки. Виктор считал, что, раз живешь на острове, надо жить у воды. С тем же успехом можно снять дом где угодно и ехать к морю или озеру на машине.

Шквальный ветер дул с моря, и, зайдя за дом, Виктор вздохнул с облегчением.

Всю дорогу он не встречал никакой защиты, кроме нескольких покосившихся тощих сосен, так что непогода обрушивалась на него со всей силой. Сейчас дождь впервые ослаб, и Виктор наконец отдышался, а отдохнув, принялся за поиски бургомистра.

Сквозь заднее окно можно было разглядеть кабинет Хальберштадта. Наверное, Патрик сейчас наверху. Стол был усеян исписанными листками, рядом стоял раскрытый ноутбук. Огонь в камине догорел, и, кроме яркой настольной лампы, ничто не говорило о том, что здесь недавно кто-то был.

«Я и не знал, что у Патрика есть кабинет, тем более компьютер», — удивился про себя Виктор, осматриваясь. Сверху не пробивалось никакого света, однако бургомистр мог уже лечь или задернуть шторы.

Виктор не знал, что делать дальше. Его вылазка не принесла никаких результатов. Впрочем, это не странно, он и не знал, где нужно искать и что предпринять, если он все-таки найдет Анну или Хальберштадта.

«Не надо меня искать. Я сама найду вас!»

Он хотел было постучать, как вдруг его взгляд упал на сарай в углу запущенного садика.

В обычном состоянии он и не заметил бы слабый свет, пробивавшийся из-под гофрированной стальной двери. Но физическое напряжение обострило его чувства, так что ему бросилось в глаза множество деталей: в сарае горел свет, единственное окно было без видимых на то причин заколочено толстой доской, а над маленькой железной трубой вился дымок.

Что бургомистр забыл в сарае в эту непогоду? И зачем он так старательно закрыл все окна и двери, притом что его кабинет в доме ярко освещен и виден любому?

Прогоняя от себя растущее ощущение опасности, Виктор решительно зашагал по мокрому газону к домику.

Глава 47

Дверь не была заперта. Когда он медленно открыл ее, в нос пахнуло затхлостью, смесью из запахов масла, мокрого дерева, грязных тряпок — так обычно пахнут неприбранные подвалы с инструментами. Кроме нескольких жуков и мокриц, которых испугал приход Виктора, в сарае размером с двойной гараж не было ни единого живого существа.

Но в помещении отсутствовало еще кое-что, что Виктор ожидал тут увидеть. Инструменты. Ни на пластмассовых полках по стенам, ни на полу не было видно садовых инструментов, остатков стройматериалов, банок с красками.

Виктора бросило в дрожь. Но, конечно, не из-за того, что в сарае не оказалось тачки, старых велосипедов и лодочных деталей. В первый раз за всю долгую дорогу его пронзил немилосердный холод, охвативший его бедра, прокравшийся по спине до затылка, опутавший голову. Все тело покрылось неприятной гусиной кожей.

Почему смерть всегда холодна?

Не сон ли это? Виктор потряс головой, чтобы прогнать безумные мысли, которые нахлынули, когда он наконец-то понял, что находилось в сарае.

Ужас.

Как он мечтал сейчас оказаться дома, не важно, где именно: с женой у камина или в теплой ванной при свечах. Толстые двери и запертые окна защищали бы дом от всех невзгод снаружи. Ему бы хотелось оказаться где угодно, но только не тут, среди сотен ужасных фотографий и газетных вырезок.

Хальберштадт, Анна или кто-то иной, кто провел тут последние месяцы, покрыл стены чудовищным коллажем из обрывков газет, статей, фотографий, отдельных букв и слов. Фотографии производили гнетущее впечатление, но не потому, что на них были изображены трупы или извращения, какие можно найти в Интернете. Ужас охватил Виктора, потому что повсюду было одно и то же, лицо Жози: на всех газетных вырезках, на всех фотографиях, которые висели на полках, на бельевых веревках, протянутых через все помещение.

Виктор попал в плен бумажного леса воспоминаний, и, куда бы ни смотрел, он встречался глазами с дочерью. Кто-то потратил огромное количество времени, собирая информацию о ее исчезновении. Это было капище безумия. Кто-то сделал Жози объектом сумасшедшего культа.

После первого шока Виктор углубился в изучение деталей ужасного коллажа при свете старой лампы на потолке.

Поначалу он думал, что ошибается, но вскоре убедился, что на фотографиях виднелись кровавые отпечатки пальцев. Это была маленькая рука, слишком изящная для Хальберштадта.

Здесь орудовал сумасшедший, сомнений не оставалось. Стоило вчитаться в газетные тексты, которые были аккуратно вырезаны, отмечены фломастером и подклеены к фотографиям.

Обернув правую руку шарфом, он чуть пододвинул горячую лампу, чтобы лучше прочесть тексты.

Пропала дочь известного психиатра

Специалист по кошмарам сам попал в кошмар

Знаменитого психиатра бросает жена

Кто отравил маленькую Жози?

Решение принято: врачебная деятельность для Ларенца запрещена

«Какой сумасшедший выдумал весь этот бред?» — спросил себя Виктор. Некоторые заголовки были правдивы. Но большей частью это были, очевидно, фальшивые и совершенно абсурдные сообщения.

Или какая сумасшедшая?

Сколько труда! Человек вначале писал тексты, потом верстал в виде газетной статьи, распечатывал, копировал и развешивал по стенам. И откуда взялись фотографии Жози? Некоторые были Виктору знакомы, наверное, их взяли из Интернета. А другие он никогда не видел.

Может, за его семьей шпионили? Кто-то втайне фотографировал его дочь? Хотя он не нашел прямых улик, но был уверен, что комната — дело рук Анны.

«Из заголовков газет понятна ее цель. Понятен образец, по которому она действовала и который я давно разгадываю», — подумал он, отодвигая теперь лампу налево.

Все могло пойти иначе. Если бы он не вскрикнул от волнения, то услышал бы шум снаружи. Если бы он не читал сосредоточенно статьи, то услышал бы треск веток в саду. Возможно, он обернулся бы и раньше заметил опасность.

Но вместо этого Виктор, выпустив из рук горящую лампочку, схватил обрывок бумаги, висевший на ржавом гвозде. Его не интересовал текст. Он сразу вспомнил, где видел нечто подобное. Сероватая бумага и тот же почерк. Листок был взят из кучи, которую он недавно видел через окно на столе у Хальберштадта. Человек, сотворивший этот безумный коллаж, работал не только в сарае, но и в доме бургомистра.

Обогащенный этим знанием, Виктор с заряженным пистолетом выбежал в сад.

Глава 48

Ему понадобилось всего две минуты, чтобы найти тайник. Хальберштадт тоже держал запасной ключ от дома под цветочным горшком на веранде.

Отперев дверь, Виктор громко позвал бургомистра и пробежался по всем комнатам. Предчувствие не обмануло его — в доме никого не было. В глубине души он надеялся, что с бургомистром все в порядке. Несмотря на весьма странный разговор с ним по телефону и даже несмотря на чудовищный коллаж в сарае, Виктор все-таки не мог поверить, что Хальберштадт — сообщник Анны. Слишком давно они знали друг друга. Но кто же он тогда? Второй вариант тоже испугал его, и он вспомнил про Изабель. Анна однозначно представляла для него серьезную угрозу, и Виктор мечтал, чтобы ее сумасшествие было сосредоточено лишь на нем, не затрагивало других людей.

Он быстро подошел к письменному столу и уставился на пачку бумаги перед компьютером. Что это такое? Чем занимался Хальберштадт? Или Анна? Теперь-то он надеялся, что все окончательно прояснится.

Сняв пальто и положив пистолет на стол, он сел, взяв пачку листов.

С первого же взгляда было ясно, что перед ним рукопись. Пропустив несколько абзацев, он вчитался — и его посетило незнакомое раньше ощущение дежавю.

Журнал «Бунте»: «Как вы чувствовали себя непосредственно после трагедии?»

Ларенц: Я был мертв. Хотя я дышал, пил, порой даже ел. А иногда и спал пару часов в день. Но меня не было. Я умер в тот день, когда пропала Жозефина.

Он дважды перечитал строчки, потому что не мог поверить глазам. Это не фантазии Анны. Это его собственное интервью. Ответ на первый вопрос журнала «Бунте».

Соображая, каким образом к Анне попали его записи, он вспомнил о своем опустошенном жестком диске. Значит, она в какой-то момент — наверное, вчера, когда он спал, — украла все его документы.

Но зачем надо было переписывать все от руки? Почему бы ей не распечатать его ответы? Кому нужна эта стопка бумаги, исписанная шариковой ручкой? И какой странный почерк, скорее мужской, но совсем не подходящий для изящной женщины. Все-таки Хальберштадт? Но у него не было доступа к компьютеру, он даже в дом к Виктору не заходил.

Спешно пролистав страницы, он убедился, что Анна действительно переписала от руки все его интервью. Каждый вопрос. Каждый ответ. Слово в слово. Все, что он успел напечатать.

Он взглянул на открытый ноутбук. Тот же самый Vaio, каким он сам пользовался. Та же модель. Он провел пальцем по тачпаду, чтобы войти в систему. Ему необходимо было узнать, чем занималась Анна.

Сразу же открылся Word с текстом, хорошо знакомым Виктору. Это были вопросы из «Бунте». Слово в слово то самое письмо, которое пришло ему из редакции журнала.

Он опять взглянул на стопку бумаги. Теоретически, конечно, было возможно, что она украла его данные и даже взломала его шкаф в Берлине. Но Анна приходила к нему вчера вечером, к тому же в крайне плохом состоянии. У нее почти не было времени, чтобы спокойно переписать все его данные.

Возможно ли это вообще?

Он вспомнил первые встречи с Анной: как она пришла к нему в дождь, а ее туфли были абсолютно сухими и чистыми.

Виктор смерил взглядом пачку листов, и ему показалось, что он не мог так много напечатать. Он вынул пару нижних листов. Точно. Он этого не писал. Безумие Анны еще серьезнее, чем он это себе представлял. Анна не только копировала, но и подделывала его записи.

Он прочел:

«Я чувствую, что повинен в смерти дочери. Я виноват, что мой брак распался. Если можно было бы начать все сначала, я действовал бы иначе.

Как же я мог обманывать Изабель?»

Он беспомощно смотрел на эти слова. Может, это доказательство сговора между Анной и Изабель? Но почему? Ради чего? С каждой минутой все запутывалось еще больше. Не слыша шагов за спиной, Виктор перелистал еще несколько страниц и прочел:

«Я должен был слушать жену. Она всегда принимала верные решения. Почему мне пришло в голову, будто она настроена против меня? Зачем я отвернулся от нее? Теперь я осознаю, что неверно было обвинять ее в том, что случилось с Жози. Но уже поздно. Из-за меня дочь оказалась в опасности».

Он перечитал последние фразы, но не смог ничего понять, словно они были на китайском. Может, ему лучше уйти из этого дома, прихватив с собой бумаги?

Но было уже поздно.

Глава 49

— Ну что, теперь понятно?

Страницы выпали у Виктора из рук, когда за спиной раздался знакомый голос. Ужас сковал его. Пистолет пропал под грудой рассыпавшейся бумаги, и Виктор повернулся совершенно беззащитный. В отличие от Анны. Она сжимала в руке длинный разделочный нож, да так сильно, что ее пальцы побелели от напряжения. Несмотря на угрожающий вид, она выглядела прекрасно, как в первый день. Ей явно стало лучше. Волосы идеально причесаны, выглаженный черный костюм подчеркивает соблазнительную фигуру, лаковые туфли блестят.

«Не надо меня искать. Я сама найду вас!»

— Послушайте! — Виктор сделал вид, будто не замечает ее угрозы. — Анна, я могу вам помочь!

У нее нет шизофрении. Она только притворяется.

— Вы хотите мне помочь? Вы? Который по своей вине потерял все? Ребенка, жену, жизнь.

— Что вы знаете о моей жене?

— Она моя самая лучшая подруга. Я живу сейчас вместе с ней.

Виктор надеялся отыскать в ее глазах признаки безумия. Но их не было, а красота ее лица делала странные слова страшнее.

— Как вас зовут на самом деле? — Он хотел смутить ее этим вопросом.

— Вы же знаете. Меня зовут Анна Роткив.

— Ладно, Анна. Я знаю, что это неправда. Я звонил в клинику в Далеме.

Анна цинично рассмеялась:

— Ах так? Вы такой любопытный?

— Да, и мне сказали, что у них не было такой пациентки. Зато так звали одну студентку. Но она умерла.

— Какое странное совпадение, не так ли? А как ее убили?

Виктора на секунду ослепил свет лампы, отраженный в лезвии ножа.

— Не знаю, — соврал он. — Пожалуйста, будьте благоразумны.

Он не был готов к такой ситуации и лихорадочно размышлял. В Берлине после гораздо менее опасного случая он установил у себя под столом кнопку экстренного вызова.

«И именно поэтому я всегда принимал пациентов только в своем кабинете».

Он изменил стратегию:

— Ладно, Анна. Вы говорили, что все герои ваших книг становятся реальными.

— Да, вы хорошо меня слушали.

Надо добиться того, чтобы она заговорила. Пока не вернется Хальберштадт. Пока что-нибудь не произойдет. Все равно что.

Пусть Анна думает, что он по-прежнему верит в ее болезнь.

— Этому есть простое объяснение. Когда вы недавно сказали, что это «снова» случилось, вы имели в виду, что в вашей жизни опять появился кто-то, кого вы сами создали. Правильно?

Быстрый кивок был ему ответом.

— И поэтому вы переписали мое интервью.

— Нет. — Анна яростно затрясла головой.

— Вы переписали мои ответы и тем самым создали меня. Понимаете?

— Нет. Это не так.

— Анна, прошу вас. На этой раз все просто. Я не вымышленный персонаж из ваших книг. Вы работали над текстом, посвященным мне. Однако на самом деле его написали не вы, а я!

— Чушь какая! — крикнула Анна, размахивая ножом, так что Виктор отступил на несколько шагов. — Вы что, не понимаете, что здесь происходит? Не замечаете знаков? — Ее глаза сверкали злостью.

— О чем вы? Какие знаки?

— Эх, несчастный психиатр, вы считаете себя очень хитрым. Да? Вы надеетесь, что я сознаюсь, что залезла в ваш дом, говорила с вашей женой. И считаете, что я как-то связана с пропажей вашей дочери. Неужели вы до сих пор ничего не поняли? Видимо, нет.

На последних словах Анна вдруг полностью успокоилась. Из ее лица пропала вся строгость и жесткость, и она опять стала той же симпатичной молодой женщиной в элегантном костюме, с которой Виктор познакомился несколько дней тому назад.

— Ладно, — продолжила она с улыбкой. — От этого нет никакого толку, так что нам вдвоем надо сделать еще один шаг.

— Что вы задумали?

Невыносимый страх сжал ему горло. Он почти задыхался. Последний шаг?

— Посмотрите на улицу и пойдемте со мной!

Анна указала ножом на окно. Виктор послушно повернул голову.

— Что вы видите?

— Машину. «Вольво».

Виктор удивился. На остров нельзя было перевозить частные машины, однако это была в точности такая же машина, какую Виктор оставил на парковке на Сильте.

— Ну пойдем же! — Анна стояла уже в дверях и явно нервничала.

— Куда?

— Немного покатаемся. Водитель ждет.

И правда, Виктор увидел какую-то фигуру за рулем машины.

— А если я не сдвинусь с места? — спросил Виктор, твердо глядя Анне в глаза.

Не говоря ни слова, она сунула руку в карман пальто и вынула пистолет, который пару минут тому назад Виктор искал на столе Хальберштадта.

Покорившись судьбе, он медленно и обреченно двинулся к выходу.

Глава 50

Внутри «вольво» пахло кожей, отполированной пчелиным воском. Виктора охватили воспоминания о его собственной машине, и на какой-то момент он даже забыл про опасность. Это была именно та модель, на которой он три недели тому назад доехал до Северного моря. Виктор готов был поклясться, что кто-то доставил сюда его машину, хотя это, конечно, практически неосуществимо.

— Что это за цирк? — Его вопрос был адресован Анне, сидевшей справа от него на заднем сиденье, а также водителю, которого он видел только со спины.

— Я уже сказала: мы немного покатаемся.

Она хлопнула в ладоши, и машина мягко тронулась.

«Далеко мы поехать не можем, — подумал Виктор. — На острове всего две дороги. Минут за шесть доедем до маяка и развернемся».

— Куда мы едем?

— Вы прекрасно знаете это, Виктор. Вам нужно лишь сложить два и два, и результат готов.

Машина разгонялась, дождь хлестал по лобовому стеклу, однако водитель почему-то не включал «дворники».

— Вот, читайте! — Анна протянула Виктору три страницы, густо исписанные синей шариковой ручкой. Очевидно, это было ее творение, и Виктор весь сжался от дурного предчувствия.

— Что это?

— Последняя глава про Шарлотту. Конец. Вы же хотели прочитать.

Он с удивлением заметил чуть обгоревшие края страниц. Словно Анна повернула время вспять и вовремя вынула листы из его камина.

— Читайте же! — Анна ткнула ему в бок пистолет.

Он посмотрел вниз: «Побег».

— Почему бы вам просто не рассказать мне…

— Читайте! — гневно прервала она его, и он с дрожью начал читать:

«Ночь в „Хаятте“ прошла ужасно. У Шарлотты постоянно шла носом кровь, так что мы вызывали горничную со свежим бельем и полотенцами. У меня не было лекарств, но Шарлотта не отпускала меня в ночную аптеку. Когда она наконец уснула, то невозможно было послать кого-то за парацетамолом и пенициллином. Стук в дверь разбудил бы ее».

Машина вздрогнула, попав колесом в яму, и Виктор поднял голову. Пока он не мог понять, какая связь между текстом и той абсурдной ситуацией, в которую он попал, оказавшись запертым в машине с вооруженной сумасшедшей женщиной, требовавшей, чтобы он читал записи ее шизофренических видений.

У нее нет шизофрении. Она только притворяется.

Вдобавок ко всему глухонемой шофер был намерен побить скоростной рекорд, невзирая на яростную непогоду и плохую видимость. Он ехал так быстро, что сквозь дождливые стекла не было видно, где они находятся.

— Дальше! — Анна заметила, что он отвлекся, и для убедительности сняла пистолет с предохранителя.

— Хорошо, хорошо. Я читаю!

В который раз он подчинился ситуации. И в который раз испытал ужас.

Глава 51

«На следующее утро мы, быстро позавтракав, поехали на вокзал и сели на поезд до Вертерланда на Сильте. Мы потратили, наверное, час, чтобы уговорить старого рыбака перевезти нас на Паркум. Зачем Шарлотте надо было попасть на остров? Видимо, она хотела довести свое дело до конца. Все должно проясниться здесь, на удаленном от всего мира Паркуме.

Как только мы высадились на острове, произошло что-то странное. Шарлотте стало лучше, очевидно, морской воздух пошел ей на пользу. Словно чтобы подкрепить внешние перемены, она попросила меня:

— Пожалуйста, не называй меня больше Шарлоттой. Здесь, на моем маленьком острове, у меня другое имя».

— Жози? — Виктор поднял голову, и Анна рассмеялась:

— Ну конечно. Мы же оба с самого начала знали, о ком эта история.

— Но это невозможно. Вы не могли приехать на остров вместе с Жози. Это бы все заметили. Мне бы уже рассказали…

— Да-да. — Анна взглянула на него как на слабоумного. — Читайте дальше.

Виктор повиновался.

Глава 52

«Мы пришли в небольшой домик на пляже, расположенный в десяти минутах ходьбы от поселка и гавани. Жози сказала, что раньше часто бывала здесь с родителями. На выходные они обычно ездили в тот лесной домик в Закрове, а каникулы проводили здесь.

Мы решили разжечь камин и приготовить чай. Вдруг Жози взяла меня за руку.

— Сейчас я дам тебе последний знак, Анна, — сказала она, подводя меня к окну в гостиной, откуда открывался великолепный вид на море. — Все это время зло шло за нами по пятам, — объяснила она. — И мы не могли от него скрыться. Ни в Берлине, ни в Гамбурге, ни на Сильте. А теперь оно здесь, на острове.

Вначале мне было неясно, о чем она говорит, но потом я разглядела маленькую фигурку на берегу. Человек приближался, и я все поняла. Действительно, зло жило в вилле в Шваненвердере. И оно следовало за нами всю дорогу. Схватив Жози, я побежала с ней к выходу. У меня не было плана, но я знала одно: если я не спрячу маленькую девочку, случится беда. Мы выбежали и устремились к сараю в нескольких метрах от веранды. Там был генератор.

Как только мы туда вошли, нас окутал затхлый холодный воздух. Но это было лучше, чем ждать снаружи. Я закрыла дверь. Как раз вовремя. В тот момент Изабель была метрах в ста».

— Моя жена? — Виктор не мог решиться взглянуть Анне в глаза.

— Да.

— Что она сделала?

— Читайте дальше, и вы все поймете.

Рев мотора не мог заглушить шум крови в ушах у Виктора. Он не знал, что вызвало прилив адреналина — угроза со стороны его вооруженной похитительницы или сумасшедшая скорость, с какой машина неслась по немощеной дороге. Наверное, и то и другое. Он удивился, что может трезво размышлять и даже читать в такой опасной ситуации. «Хорошо хоть, что меня не мутит, когда я читаю в машине», — подумал он и стал читать дальше.

Глава 53

«К сожалению, сарай запирался только снаружи. Я понятия не имела, что Изабель задумала, какой властью она обладала и что она хотела причинить Жози. Но я подозревала, что наше дело плохо, если она найдет нас тут. В сарае не было окон, и помещение оказалось очень маленьким. Я сначала решила спрятаться за ревущим генератором, но там не хватило бы места для двоих. Но он по крайней мере заглушал звуки.

— Что она тебе сделала? — спросила я Жози, лихорадочно ища выход из ловушки.

— Вспомни о знаках… — начала она, но ее голос звучал не так уверенно, как раньше.

— У нас уже нет времени, — прервала я ее. — Жози, если ты ждешь от меня помощи, то должна предупредить меня. Что твоя мать сделала с тобой?

— Она меня отравила, — тихо ответила девочка.

Я вздрогнула, потому что мне послышался шум за стеной.

— Но почему?

— Я была плохой девочкой. Я плохо вела себя в Закрове.

— Что ты сделала?

— У меня потекла кровь. А мама не хотела, чтобы появилась кровь. Я должна была оставаться ее малышкой. Я не должна была вырастать и причинять ей трудности».

Виктор в ужасе уронил страницы на пол.

— Теперь вы понимаете? — спросила Анна.

— Да. По-моему, да, — еле выдохнул Виктор.

Теперь все стало на свои места. Кровь в ванной. Яд. Изабель. Неужели это возможно? Неужели его жена не хотела, чтобы их дочь взрослела? Значит, она была больна? Она отравила дочь, чтобы та оставалась маленькой беспомощной девочкой, о которой надо заботиться?

— Откуда вы все это знаете? — произнес Виктор. — Как вы с этим связаны?

— Я не могу вам объяснить, — ответила Анна. — Вы сами должны прочитать и понять.

Виктор поднял страницы, лежавшие у его ног, чтобы в конце концов узнать, как закончился кошмар, начавшийся для него четыре года тому назад.

Глава 54

«Мы чуть приоткрыли дверь и в ужасе отпрянули. На веранде стояла Изабель, вооружившись длинным разделочным кухонным ножом. Оглядевшись, она стала спускаться по лестнице.

— Но чем же она отравила тебя, Жози?

— У меня аллергия, — прошептала девочка. — Мне нельзя принимать ни парацетамол, ни пенициллин. Но об этом никто, кроме нее, не знает.

У меня не было времени анализировать ее слова. Нам надо было спасаться. Но что делать? Включить лампу было рискованно, пришлось довольствоваться зажигалкой, хотя открытый огонь здесь был опасен.

Я крепко сжимала руку Жози, чтобы она в панике не выскочила наружу.

— Это бессмысленно, Анна, — хрипло прошептала она. — Она найдет нас. Она убьет нас. Я была плохой девочкой.

Мой взгляд ощупывал стены, потолок, хотя с минуты на минуту могла распахнуться дверь и на пороге возникла бы Изабель с ножом.

И тут мы услышали, как она зовет дочь:

— Жози, дорогая моя, где ты? Иди ко мне! Я хочу тебе помочь!

Ее неестественно нежный голос звучал где-то совсем рядом, и Жози расплакалась. По счастью, шум генератора заглушал все звуки. Трепещущее пламя зажигалки освещало стены. Мой взгляд вновь упал на ржавый мотор, от него шел трубопровод, скрывавшийся в полу. Наконец я придумала выход. Масляная ванна!

Разумеется, генератор и топливный бак не отвечали новейшим технологиям. Цистерна с мазутом была вмонтирована в пол справа от генератора. Это была даже не цистерна, а скорее пластмассовый котел радиусом почти метр, крышка которого поднималась над полом сантиметров на десять. Надо было сорвать пломбу и сдвинуть тонкую бетонную пластину, закрывавшую котел. Поначалу казалось, что она слишком тяжела для меня, но потом, упершись ногами в стену сарая, я вложила в рывок всю силу своего отчаяния. Пластина отодвинулась сантиметров на сорок, так что мы обе могли бы спуститься в щель.

— Я туда не полезу, — проговорила Жози.

Мы смотрели в темную дыру, источавшую отвратительный запах старого мазута.

— Надо. Это наш единственный шанс.

Словно в подтверждение моих слов, раздался крик на улице:

— Жози! Выходи! Мама ждет тебя! Будь хорошей девочкой.

Она была всего в двух шагах.

— Давай, — потянула я девочку. — Не бойся, я с тобой.

Жози парализовало от страха, что было мне на руку. Я подняла ее и опустила в цистерну. Та была глубиной метра полтора и лишь наполовину заполнена мазутом, так что Жози не могла утонуть. Отпустив ее, я подбежала к двери и подперла ручку старым садовым стулом. Затем ломом разбила лампу на потолке. В почти полной темноте я перебила подвод к генератору, подсунула лом под крышку и всем телом навалилась на него. Я собрала все остатки сил, не обращая внимания на боль в спине. И у меня действительно получилось: бетонная крышка опрокинулась и с глухим стуком упала сбоку от цистерны.

Теперь, с трудом преодолевая отвращение, я и сама залезла в липкую темную жидкость. Как раз вовремя. Только мои ноги коснулись скользкого дна, как дверная ручка задергалась.

— Жози? Ты здесь?

Изабель пока не удалось отодвинуть стул, но это было дело минуты.

— Зачем ты это сделала? Зачем ты скинула крышку? — со слезами в голосе спросила Жози, хватаясь за меня перепачканными в мазуте руками.

— Так меньше заметно, — ответила я. — Я никогда не смогла бы задвинуть крышку отсюда, изнутри. Будем надеяться, что упавшая крышка привлечет меньше внимания, чем приоткрытая.

Я понимала, что это абсолютно безумная идея и что у нас нет ни единого шанса на спасение.

Дверь с грохотом распахнулась, и мы ощутили порыв холодного ветра.

— Жози?!

Я прекрасно понимала, что Изабель тут, но не слышала ее шагов, потому что шум генератора полностью перекрывал все звуки.

Послеполуденное солнце слабо освещало сарай, и я с облегчением поняла, что у Изабель нет фонаря. Я беззвучно молилась, чтобы она не заметила открытую цистерну. Впрочем, даже если это привлечет ее внимание, она не сможет разглядеть нас внутри при этом тусклом свете. Она же не станет светить спичками в цистерну с топливом…

Я велела Жози присесть, и она послушалась. Ее тело было полностью покрыто холодной жижей, и лишь голова с открытым ртом виднелась над поверхностью.

Она закашлялась, не в силах больше выносить отвратительный запах. Мне захотелось погладить ее, но я лишь испачкала ей волосы рукой.

— Спокойно. Все будет хорошо, — прошептала я, но мои слова не произвели на нее никакого впечатления. Жози разрыдалась, вся дрожа. Я зажала ей рот рукой, удостоверившись, что она может дышать носом. Она укусила меня. Несмотря на резкую боль, я не убрала руку, потому что Изабель была совсем рядом.

Не знаю, сколько времени мы так простояли. Я задыхалась в темной вонючей цистерне с мазутом, прижимая к себе до смерти перепуганного ребенка. Прошла минута? Или пять? Я потеряла чувство времени. Но вдруг я поняла, что Изабель ушла. Тусклый свет пропал. Очевидно, она закрыла дверь.

Я наконец отпустила плачущую Жози.

— Папочка, мне страшно, — сказала она почему-то, и я обрадовалась ее оговорке: значит, я вызывала ее доверие.

— Мне тоже, — отозвалась я, прижав ее к себе. — Но ничего, все будет хорошо.

И все могло окончиться хорошо. Я знала это. Изабель ушла.

Скорее всего, она пошла обратно в дом, за фонарем. Теперь у нас было время, чтобы выбраться отсюда, добежать до деревни, попросить помощи.

Время для следующего шага.

Но тут случилось непредвиденное. Жози больше не могла сдержаться. Она зарыдала. Ей было страшно в липком и вонючем мазуте. Темно как в гробу. И она закричала. Громко и отчаянно. Я ничего не могла с этим поделать. У меня не получалось ее успокоить. Но, увы, это было еще не самое страшное. Моя главная ошибка состояла в том, что я перебила трубопровод. Генератор начал давать перебои, а потом остановился.

Вот что было хуже всего, потому что теперь любой наш звук был прекрасно слышен снаружи».

Глава 55

У Виктора выступили слезы на глазах.

Его маленькая девочка была заживо погребена в зловонной яме. Он взглянул на Анну, вдохнул запах кожаных сидений, ощутил вибрацию мотора.

— Что случилось с ней? Где она?

— Читай!

«Дверь вновь распахнулась, и теперь я услышала шаги прямо над нами. У меня не было иного выбора. В любой момент над краем цистерны могло появиться лицо Изабель, и я теперь не знала, так ли уж нелепа мысль, что она будет светить себе зажигалкой. У меня оставалась лишь одна возможность, пока Жози вновь не зарыдала. Я потянула ее вниз, и мы обе нырнули в мазут.

Он облепил нас как саван. Клейкая масса проникла повсюду, забив нос и заткнув уши, поэтому я ничего больше не слышала. Теперь я поняла, как беспомощно гибнут птицы в отравленном море среди разлитой из танкера нефти.

Борясь с инстинктом самосохранения, я прижимала к себе голову Жози и не выныривала, хотя мои легкие готовы были взорваться. Я не знала, что творится наверху. Я ничего не видела, ничего не слышала, лишь понимала, что силы на исходе. Когда терпеть стало невмоготу, я вытолкнула наверх Жози и вынырнула сама. Я обязана была это сделать, даже если это было слишком рано и Изабель заметила бы нас. Я не выдержала бы дольше ни секунды.

Это не было слишком рано.

Это слишком поздно.

Когда я вынырнула, Жози безжизненно висела у меня в руках. Я стерла мазут с ее рта, разжала ей губы, потрясла ее. Начала делать искусственное дыхание. Но все было напрасно. Я чувствовала это.

Я так и не знаю, что же повинно в ее смерти — шок, страх или действительно мазут. Но одно я знаю наверняка — ее убила не Изабель, а я».

— Это ложь! — хотел крикнуть Виктор, но из горла вырвался лишь хрип.

— Нет. Не ложь, — холодно возразила Анна, быстро взглянув в окно машины.

Виктор вытер рукой слезы и шмыгнул носом.

— Скажи, что это неправда.

— К сожалению, не могу.

— Что за чушь! Ты же абсолютно ненормальная!

— Да, ты прав. Увы.

— Зачем ты мучаешь меня? Зачем ты все это выдумываешь? Жози жива.

— К сожалению, нет.

«У нее нет шизофрении, доктор Ларенц. Все, о чем она говорит, происходило на самом деле».

Мотор взревел, и сквозь залитое дождем лобовое стекло Виктор увидел вдали размытую вереницу огней.

— Не бойся, скоро все пройдет. — Она сжала его руку.

— Кто ты? — заорал он. — Откуда тебе все известно?

— Анна. Анна Роткив.

— Да нет же! Кто ты на самом деле? Что тебе нужно от меня?

Огни приближались, и теперь уже было понятно, где они находятся. Машина неслась по пирсу навстречу волнам.

— Скажи наконец, кто ты! — ревел Виктор.

Им овладел страх смерти, и тем не менее он вдруг подумал, что чувствует себя сейчас как в детстве после драки. Заплаканный, с распухшим носом и очень-очень несчастный.

— Меня зовут Анна Роткив. Я убила Жози.

До огней осталось не больше двухсот метров. Машина проехала по пирсу, наверное, тысячу метров, и в конце пути их ждало холодное и безбрежное Северное море.

— Кто ты?!

Голос сорвался, но его заглушил грохот мотора, ветра и волн.

— Анна. Анна Роткив. Но зачем тратить последние минуты на второстепенные вещи? История не окончена. Осталась еще одна страница.

Виктор помотал головой, стирая пошедшую носом кровь.

— Так и быть, — сказала она. — Сделаю тебе последнее одолжение и прочту сама.

Анна взяла из руки Виктора последний листок.

Машина безжалостно мчалась прямо в бушующее море, когда она начала читать.

Глава 56

«Жози умерла. В этом не было ни малейшего сомнения. Прижав к себе безжизненное тело, я хотела громко закричать. Но мой рот по-прежнему заклеивала пленка мазута. Мне было уже совершенно все равно, что меня кто-то услышит. Пусть Изабель слышит. Она добилась желаемого: Жози, ее единственная дочь, девочка, с которой я провела несколько дней, умерла.

Я вылезла из цистерны. Открыла дверь, отерла мазут со рта и позвала ее:

— Изабель! — Вначале тихо, потом громче: — Изабель! — Выбежав из сарая, я крикнула в сторону дома: — Изабель! Ты убийца!

Вдруг позади себя я услышала треск. Совсем тихий. Обернувшись, я увидела ее, выходящую из сарая. И тут все поняла: она находилась там все это время. Ей надо было убедиться, что я убила ее ребенка.

Она медленно приближалась ко мне. Я все еще не могла отчетливо разглядеть ее, потому что левый глаз был испачкан в мазуте. Лишь когда нас разделяло всего несколько шагов, я опять смогла четко видеть. И ясно думать.

Она протянула мне руку, тоже перепачканную в мазуте, и я наконец-то осознала свою ошибку. Я заблуждалась все это время. Все случившееся — одна большая ошибка. Моя ошибка и моя вина. Передо мной стояла не Изабель. Передо мной…»

Виктор посмотрел Анне в глаза, пока она еще не произнесла главных слов. И тут это произошло.

В тот момент, когда машина оторвалась от дороги и полетела навстречу волнам, туман прояснился и к Виктору пришло прозрение.

Отопление. Лампа на потолке. Маленькая практически пустая комната.

Все стало ясно.

…белая металлическая кровать, серые обои, это непонятное пятно.

Он понял. Все складывалось.

Анна Роткив!

Догадка пронзила его ум и тело.

«Передо мной… была… был…

Анна! Это зеркало! Передо мной было отражение! РОТКИВ-ВИКТОР».

— Я — это ты, — сказал он ей, увидев, как машина медленно растворяется в воздухе, превращаясь в больничную палату.

— Да.

Виктор вздрогнул от звука собственного голоса, как животное, которое пугается собственного отражения. И он еще раз повторил фразу:

«Передо мной… Передо мной был… я сам!»

И наступила тишина.

Был понедельник, двадцать шестое ноября, и ясное зимнее солнце светило сквозь зарешеченное окно маленькой одноместной палаты в психиатрической клинике в берлинском районе Веддинг. Там, где находился доктор Виктор Ларенц, в прошлом знаменитый психиатр и авторитетный специалист в области шизофрении, ныне помещенный в клинику по причине множественных бредовых галлюцинаций. Там, где после четырех лет лечения у него случилось первое просветление, после того как две недели назад ему отменили лекарства.

Стоял прекрасный солнечный зимний день. Ветер утих, тучи рассеялись, и непогода последних дней исчезла без следа.

Глава 57

Наше время. Девять дней спустя

Аудитория психиатрической клиники в Веддинге не пользовалась сегодня популярностью. В ней находились лишь двое мужчин в первом ряду и маленький седовласый человек на кафедре. Больше ни единой живой души в зале, вмещавшем обычно не меньше пятисот студентов. Окна занавешены, двери заперты изнутри.

Два слушателя относились к элите германской юриспруденции, а сведения, которые хотел им поведать профессор Мальциус, были строго секретны.

— На протяжении многих лет доктор Ларенц руководил блестящей психиатрической практикой на Фридрихштрассе в центре Берлина. Я воздержусь от подробностей, поскольку он снискал немалую известность благодаря многочисленным публикациям и выступлениям в средствах массовой информации, хотя все это прекратилось несколько лет тому назад.

Профессор Мальциус сменил слайд. Вместо моложавого человека около книжного стеллажа в своем кабине появился менее презентабельный кадр. Это был тот же доктор Ларенц, но теперь он лежал голый и скорчившийся на больничной койке.

— Его доставили к нам, когда у него случился коллапс вскоре после исчезновения его дочери. Поначалу мы считали, что он поступил на короткое время. Но его состояние ухудшалось день ото дня, так что в конечном итоге стало невозможно ни выписать, ни перевести его.

Новый кадр. Газетные заголовки.

Вся страна ищет Жози.

Пропала дочь известного психиатра.

— Двенадцатилетняя дочь Виктора Ларенца исчезла в ноябре, четыре года тому назад. Этому предшествовала одиннадцатимесячная болезнь. Причины болезни, обстоятельства исчезновения и личность похитителя так и остались загадкой. — Он сделал эффектную паузу, чтобы подчеркнуть свои следующие слова: — Вплоть до сегодняшнего дня.

— Простите! — Один из юристов, молодой человек со светлыми вьющимися волосами, встал, попросив слова, словно находился в зале суда. — Не могли бы вы опустить детали, всем нам хорошо известные?

— Благодарю за ваше замечание, доктор Ланен. Разумеется, мне уже доложили, что и вы, и ваш коллега доктор Фрейманн ограничены сегодня во времени.

— Отлично, значит, вам также известно, что уже через полчаса наш подзащитный должен быть переведен в психиатрическую тюремную клинику Моабит, где завтра начнутся первые допросы. И нам хотелось бы еще сегодня с ним пообщаться. Теперь, когда он вновь транспортабелен, ему вскоре придется предстать перед судом по обвинению в убийстве, хотя, возможно, и неумышленнном.

— Конечно. Поэтому тем более важно, чтобы вы внимательно выслушали меня, если желаете разумно защищать доктора Ларенца, — наставительно произнес профессор Мальциус, которому совсем не понравилось, что люди, не являющиеся врачами, прерывают его доклад в его собственной аудитории.

Сжав губы, Ланен сел на место, а профессор продолжил:

— На протяжении четырех лет пациент был не в состоянии разговаривать. Четыре года он жил в своем иллюзорном мире, пока три недели тому назад мы не решились на необычный, даже, наверное, рискованный шаг. Я избавлю вас от медицинских подробностей и сразу перейду к нашим результатам.

Фрейманн и Ланен благодарно кивнули.

— Во-первых, вам следует знать, что Виктор Ларенц страдает двумя болезнями. Это делегированный синдром Мюнхгаузена и, кроме того, шизофрения. Я объясню вам первую болезнь. Она названа в честь всем известного барона, обладавшего буйной фантазией. Пациенты с синдромом Мюнхгаузена обманывают своих знакомых и врачей, симулируя симптомы разнообразных болезней, чтобы привлечь к себе больше любви и внимания. Задокументированы случаи, когда совершенно здоровые люди изображали аппендицит, причем настолько достоверно, что добивались операции, а потом втирали себе в шов мусор и экскременты, чтобы он не заживал.

— Кошмар какой, — прошептал, сморщившись, Ланен.

Его коллега, судя по выражению лица, был такого же мнения.

— Да, — согласился Мальциус, — вдобавок эту болезнь сложно диагностировать. И встречается она нередко. В больницах Англии, в некоторых реанимационных отделениях установлены камеры наблюдения. Но даже такая мера не помогла бы в случае доктора Ларенца. Делегированный синдром означает, что симптомы болезни человек вызывает не у себя, а у другого человека. В нашем случае жертвой стала его дочь Жозефина, или Жози. — Профессор помолчал, наслаждаясь произведенным эффектом. — Отец был единственным человеком в семье, знавшим про аллергию девочки на два препарата, что и помогло его злодейскому плану. Жозефине были противопоказаны парацетамол и пенициллин. А Ларенц давал ей оба лекарства, постепенно повышая дозы. Если угодно, это похоже на совершенное преступление. Он держал свои знания в тайне, и никто ничего не мог заподозрить, когда он давал девочке парацетамол от головных болей, а потом пенициллин от ее необъяснимых инфекций. Все считали, что он профессионально заботится о дочери, как человек, имеющий медицинское образование. Однако на самом деле он способствовал быстрому ухудшению ее состояния вплоть до опасного для жизни анафилактического шока.[11]

Профессор выпил воды из стакана и продолжил:

— Он показывал девочку различным специалистам, что также является типичной картиной при делегированном синдроме Мюнхгаузена. Толчком всему послужило одно событие. Семья проводила каникулы в лесном домике в Закрове. Жозефине было одиннадцать лет, они с отцом были очень близки. Но вдруг это переменилось. Жозефина начала запирать ванную комнату. Она тянулась к матери, избегая отца. Причина состояла в том, что у нее начались месячные кровотечения. Это совершенно нормальное событие стало катализатором безумия для Виктора Ларенца. Он понял, что дочь взрослеет и когда-нибудь уйдет от него. Никто не заметил болезненности в его отношении к дочери. И никто не заметил, что он творил, чтобы не терять связи с Жозефиной: он травил ее. Он делал дочь слабой и зависимой. В этом и заключается делегированный синдром Мюнхгаузена. До сих пор медицине были известны подобные заболевания лишь у матерей по отношению к детям. Это первый случай болезни у отца.

— Профессор Мальциус, — прервал его Фрейманн, — все это, безусловно, в высшей степени интересно. Но нам требуется понять, действовал человек импульсивно или по плану. Если он отравлял дочь на протяжении многих месяцев, возникает картина подготовленного и продуманного преступления.

— Не обязательно. Не забывайте: Ларенц болен. Но это не все. Он живет в мире собственных фантазий. И верит в них. Тут начинается вторая болезнь — шизофрения. — Мальциус взглянул на слушателей: — И она делает Ларенца полностью непредсказуемым.

Глава 58

Двери аудитории были плотно закрыты, поэтому доктор Рот быстро вышел на улицу, чтобы попытаться заглянуть внутрь сквозь занавешенные окна. Несколько минут назад Ларенц поведал ему окончание истории, и он сразу же поспешил вниз узнать, как дела у Мальциуса и адвокатов. В глубине души он надеялся, что профессор, по обыкновению, пустится в многословные объяснения. Его надежды оправдались. Раз профессор показывает слайды, это продлится еще как минимум минут пятнадцать. И Рот поспешил обратно, к тому же надо было еще зайти в больничную аптеку. Через три минуты он, запыхавшись, стоял у двери 1245. Наскоро причесавшись, он прильнул к глазку на светло-серой металлической двери. Привязанный Ларенц все так же лежал на кровати и смотрел в потолок. Рот почему-то медлил. Но потом все-таки вставил тяжелый железный ключ в старый замок. Дверь отворилась, лишь только он повернул ключ вправо.

— Вы вернулись. — Ларенц приподнял голову и повернулся к вошедшему.

— Да, это я. — Левая рука Рота лежала в кармане, скрывая от пациента, что карман не пуст.

— Итак, вы передумали?

Рот подошел к зарешеченному окну и молча посмотрел на темный, засыпанный снегом двор. Первые хлопья выпали сегодня утром, скрыв убогий бетонированный подъезд к клинике.

— Вы принесли то, о чем я умолял вас?

— Да, но…

— Никаких но! Не может быть «но», если вы меня внимательно слушали.

Ларенц был прав. И Рот знал это. И тем не менее он сомневался. План был слишком рискован.

— Ну давайте же! У нас не так много времени, мой молодой друг. Они должны были появиться здесь уже полчаса тому назад.

— Хорошо. Ради вас прыгну выше головы. Потому что вы были так откровенны со мной. Но большего от меня не просите.

Рот разжал руку в кармане, выпустив пузырек с таблетками. Умелыми движениями быстро развязал путы. Виктор с удовольствием потер освобожденные щиколотки и запястья.

— Спасибо. Это прекрасно.

— Пожалуйста. У нас осталось минут десять. Потом я должен буду вас вновь привязать. Может, хотите умыться?

— Нет. Вы знаете, чего мне хочется.

— Свободы?

— Да.

— Это невозможно. Я не могу вам ее дать, и вы это прекрасно знаете.

— Но почему же? Не понимаю. Теперь, когда вы знаете всю историю.

— Действительно?

— Разумеется. Я же все вам рассказал.

— Не думаю. — Рот покачал головой, тяжело вздохнув. — У меня, наоборот, сложилось впечатление, что вы скрываете от меня нечто важное. И вы прекрасно знаете, что я имею в виду.

— Правда? — хитровато ухмыльнулся Ларенц.

— Что тут смешного?

— Ничего, — еще шире заулыбался Виктор. — Совсем ничего. Я только думал, когда же вы наконец обратите на это внимание.

Глава 59

Откашлявшись, профессор Мальциус сделал еще глоток воды и продолжил монотонную лекцию. Сомнительная честь быть его слушателями обычно выпадала лишь избранным врачам, пациентам и студентам.

— В силу своей шизофрении Ларенц пребывал в мире видений. Поначалу время от времени, а впоследствии перманентно. Приступы помогали ему вытеснить из сознания тот факт, что он отравлял Жози. Если угодно, срабатывал инстинкт самосохранения. Виктор вытеснял из сознания, что он дает дочери вещества, вызывающие у нее приступы аллергии. Не только в глазах других, но в собственных глазах он был любящим отцом, который даже пожертвовал своей карьерой и профессией ради заботы о дочери. Он настойчиво искал причину ее страданий и показывал Жози всем возможным специалистам, за исключением аллерголога, хотя этот визит был обязателен при проявлявшихся симптомах. Чем сильнее развивалась его болезнь, тем безумнее становились его видения. Его отношение к жене ухудшилось, более того — у него появилась навязчивая мысль, что Изабель связана с болезнью Жозефины. Он действительно полагал, будто она, а не он сам представляет угрозу для дочери.

— Если все происходило именно так, как вы нам рассказываете, значит, при совершении преступления он был в состоянии невменяемости.

На этот раз слово взял Фрейманн, двухметровый великан с грубыми чертами лица. Он был одет в синий блейзер с двумя рядами ярких пуговиц, серые фланелевые брюки, в карман которых спускалась золотая цепочка от часов.

Мальциус ответил ему поучительным тоном, каким говорят с плохо воспитанным ребенком:

— Уважаемые господа, я лишь излагаю вам факты в том виде, в каком они нам известны в настоящий момент. А делать юридические заключения я предоставляю вам. Но, разумеется, я с вами согласен: в том состоянии Виктор Ларенц не отвечал за свои поступки. В любом случае у него никогда не было намерения убить дочь. Он лишь хотел удержать ее в своей зависимости. И в конечном итоге к смерти Жозефины привело не отравление лекарствами. Она умерла от случайного удушения.

Профессор нажал кнопку на пульте, и на стене появился новый слайд. Это была вилла Ларенцев на острове Шваненвердер в Ваннзее.

— Перед вами дом, вернее сказать, имение семьи.

Фрейманн и Ланен вновь нетерпеливо кивнули.

— Во время своего наиболее тяжелого приступа доктор Ларенц вообразил, что находится на вымышленном острове Паркум в Северном море. На самом деле он играл с Жози в саду. Он услышал голоса и увидел Изабеллу, которая в тот момент была в городе. Как я уже упоминал, им овладела мысль, что жена являет собой угрозу для Жозефины. Ему показалось, что Изабель хочет причинить девочке что-то плохое, и он спрятался с дочкой в лодочном домике у самой воды.

На следующем слайде возник рубленый дом на берегу озера.

— Он приказал Жозефине сидеть тихо, чтобы Изабель их не услышала. Когда она не захотела его послушаться, он зажал ей рот и опустил ее голову под воду. Он держал ее там долго, пока она не задохнулась.

Юристы зашушукались, и до Мальциуса долетели обрывки фраз: «параграфы двадцать, шестьдесят три», «принудительное помещение».

— Если мне будет позволено обратить ваше внимание еще на одну важную деталь, — прервал он шепот адвокатов, — я не юрист, но вы мне сказали, что суд будет разбирать, имело ли место убийство или несчастный случай.

— Среди прочего, да.

— Как я уже говорил, очевидно, что доктор Ларенц никоим образом не собирался убивать дочь, потому что очень сильно любил ее. Когда он осознал, что наделал, у него начались новые приступы шизофрении. Ему захотелось повернуть время вспять и все изменить. Болезнь Жозефины. Ее страдания. И, главным образом, ее смерть. Он поехал к аллергологу на Уландштрассе, как он считал, вместе с Жозефиной. Приемная была переполнена. Никто не обратил внимания, что он пришел один. Никто не удивился, что он пришел без записи, потому что в последнее время новая медсестра порой делала ошибки в журнале. Поэтому ни врач, доктор Грольке, ни приехавшая вскоре полиция не сомневались, что девочка действительно пропала из приемной, пока отец ходил в туалет. У Виктора Ларенца случился коллапс, и его сразу доставили к нам. Вплоть до последнего месяца мы безуспешно пытались его лечить, но, как оказалось, напрасно. Мы полагали, что причина его тяжелого состояния коренится в исчезновении дочери, и не могли понять, почему ему не помогают обычные психотропные средства. Наоборот: день ото дня, месяц от месяца ему становилось все хуже. Мы не знали, что он сам повинен в пропаже Жози, совершенно неправильно оценивали его случай и лечили его от тяжелой депрессии. Однако его состояние ухудшалось, окончившись кататоническим ступором.[12] Как мы теперь знаем, все это время он непрерывно находился в плену своих иллюзий. Он якобы жил на острове Паркум с собакой Синдбадом, общался там с бургомистром Хальберштадтом и паромщиком Бургом и работал над интервью. Но ничего такого на самом деле не было.

— Но если он действительно столь серьезно болен, — Фрейманн вынул из кармана часы, — и если четыре года подряд с ним невозможно было общаться, то как получилось, что он очнулся девять дней назад? Вы сами сказали нам, что он готов теперь к судебному процессу. Каким образом?

— Это хороший вопрос, — согласился Мальциус. — Взгляните, пожалуйста, на эти фотографии. Это процесс протекания болезни. Вот Ларенц безумно смотрит в камеру в день поступления к нам, это он в состоянии полного коллапса, отрешенно пускает слюни, не реагируя ни на что.

Фотографии стремительно сменяли одна другую.

— Даже для непрофессионала видно: какое бы лечение мы ни предпринимали, любые медикаменты, любые процедуры только ухудшали его состояние. Он слабел на глазах. Это продолжалось, пока один наш молодой врач, доктор Мартин Рот, не предложил смелую идею. По его совету мы резко отменили все лекарства.

— И как только он не получил своего привычного укола… — взволнованно произнес Ланен.

— Активизировались его, если угодно, силы самоисцеления. Внутри галлюцинаций он создал для себя терапевта: Анну Роткив.

Ланен тихонько присвистнул сквозь зубы, за что был награжден строгим взглядом Фрейманна.

— Поначалу Ларенц считал, что он сам ее лечит. Но происходило наоборот. Он был пациентом, а она психотерапевтом. Она являлась его отражением, что нетрудно понять по ее фамилии, и постепенно показывала ему, что он наделал, что он убил собственную дочь. Таким образом, Ларенц — первый больной шизофренией, которого лечили его собственные галлюцинации.

Зажегся верхний свет, и оба юриста поняли, что доклад наконец подошел к концу. Вообще-то они полагали, что еще часом раньше увидят подзащитного, и предпочли бы получить письменный отчет от профессора Мальциуса. И все же они узнали сейчас несколько важных деталей, полезных для будущей стратегии защиты.

— Могу я еще быть вам чем-то полезен? — спросил профессор, открыв двери аудитории и предлагая адвокатам последовать за ним в коридор.

— Разумеется, — ответил Фрейманн, а Ланен кивнул. — Все это было весьма содержательно. Однако…

— Да? — удивленно поднял брови Мальциус. Он не рассчитывал услышать что-то, кроме безудержных похвал.

— Все, что вы нам изложили, основано на рассказах самого Ларенца, когда он стал более или менее ясно соображать. Не так ли?

Мальциус кивнул:

— Примерно так. Вообще-то он был не очень-то разговорчив. Часть информации мы воссоздали сами только из его намеков.

Он уже по телефону говорил адвокатам, что пациент крайне замкнут и не желает говорить ни с кем, кроме Рота.

— Но если доктор Ларенц, как вы говорите, обладает болезненной фантазией и страдает синдромом Мюнхгаузена, то как вы можете быть уверены в том, что весь его рассказ — это не очередная выдумка?

Мальциус уставился на свои наручные часы, а потом сравнил их показания с электронными часами на стене. Убедившись, что адвокаты поняли его отношение к неуместным вопросам, требующим огромного количества времени, он коротко сказал:

— При данном положении дел я не могу дать вам никаких гарантий. Но я считаю весьма нереальным, что человек с синдромом Мюнхгаузена четыре года симулирует шизофрению, чтобы его выдумка показалась правдоподобной. И если у вас нет других вопросов, я предпочел бы…

— Нет! — почти грубо оборвал его Фрейманн. Он лишь слегка повысил голос, но этого было достаточно, чтобы директор клиники замер на месте.

— Что еще? — недовольно спросил он.

— Всего один вопрос.

Мальциус нахмурил брови, переводя взгляд с одного адвоката на другого.

— Какой же? О чем я вам еще не рассказал?

— Самый важный. Тот, из-за которого мы вообще здесь появились. — Фрейманн добродушно улыбнулся: — Где же труп?

Глава 60

— Браво! — Ларенц бессильно захлопал в ладоши. — Очень хорошо. Простой, но очень верный вопрос.

— Итак? Где же тело вашей дочери? — во второй раз спросил доктор Рот.

Ларенц потер запястья и уставился на коричневый линолеум, который под светом лампы приобретал зеленоватый отсвет.

— Так и быть, — тяжело вздохнул он. — Но мы заключим сделку.

— Вы расскажете мне историю, а я подарю вам свободу? Идет?

— Да.

— Нет!

Виктор тяжело вздохнул:

— Я знаю, что виновен. Я совершил самое ужасное преступление, какое себе только можно представить: убил человека, которого любил больше всего на свете. Мою дочь. Но вы же знаете, что я был болен. И болен до сих пор. Для меня нет исцеления. Начнется шумиха в прессе, и меня опять посадят под замок. Если мне повезет, то в больницу. Вы полагаете, от этого будет какая-то польза для общества?

Рот пожал плечами.

— Для общества я совершил убийство. Да. Но меня можно выпустить, поскольку я никогда в жизни не совершу вновь что-то подобное. Потому что я никогда никого не полюблю так сильно, как любил свою дочь. Я умоляю вас. Разве я не достаточно уже наказан? Кому нужен этот процесс?

Врач отрицательно покачал головой:

— Может, вы и правы. Но я не могу это сделать. Я сам попаду под суд.

— Бог мой, доктор Рот, я же не прошу, чтобы вы открыли дверь. Мартин, пожалуйста! Я останусь здесь. Дай мне мои таблетки, и я отправлюсь обратно на Паркум.

— На Паркум? Зачем? Вы же несколько часов рассказывали мне все те ужасы, которые там с вами случились.

— Так было только в последние недели. А раньше я жил на острове моей мечты, — улыбнулся Виктор. — Где стояла теплая погода. Мне ежедневно звонила жена, она собиралась ко мне скоро приехать. Хальберштадт чинил генератор, а Бург приносил свежую рыбу. Синдбад лежал у ног. И самое главное: Жози находилась рядом. Все было прекрасно. До той поры, пока не отменили таблетки.

Рот вынул из кармана пузырек с таблетками. Его тронули слова Виктора.

— Не знаю. Это неправильно.

— Ну ладно. — Ларенц сел в кровати. — Я облегчу вам задачу, Рот. Я отвечу на ваш последний вопрос. Я скажу, где тело дочери. При одном условии: вначале вы дадите мне таблетки.

— Наоборот, — возразил врач, нервно проведя рукой по волосам, — вы сейчас скажете мне это, а потом я дам вам таблетки.

— Нет уж. До сих пор я говорил, не зная, получу ли что-либо в награду. Теперь ваша очередь. Доверьтесь мне и дайте таблетки. Они подействуют минуты через две. Этого будет достаточно, чтобы назвать вам место.

Рот в нерешительности стоял у кровати. Он прекрасно понимал, что его поступок противоречит всем законам. Но он не мог поступить иначе. Любопытство пересиливало разум. Он протянул Виктору пузырек. Это было то самое средство, которое ему кололи все эти годы вплоть до последних трех недель.

— Большое спасибо. — Виктор быстро отсчитал восемь капсул и зажал их в бледной ладони. Врач смотрел на него, не двигаясь. Но когда Виктор поднес руку ко рту, он вдруг опомнился и решил отобрать лекарства. Но он опоздал. Ларенц ловко проглотил их.

— Не волнуйтесь. Поверьте мне, доктор Рот, вы поступаете верно. Сейчас вполне подходящий момент для рецидива. Никто не станет брать у меня анализ крови, когда через несколько минут я вновь буду лежать в беспамятстве. Об этом позаботятся мои адвокаты. Им на руку, чтобы я не участвовал в процессе. А профессор Мальциус решит, что моих собственных сил для выздоровления не хватило и надо вернуться к классическому медикаментозному лечению. Все-таки не он решил отменить мои уколы.

— А может, он захочет сделать вам промывание желудка.

— Это риск, с которым я должен жить… и умереть.

Тяжело дыша, Виктор откинулся на кровати. Он принял двойную дозу, и лекарство начинало действовать. Слабым движением руки он поманил Рота, и тот нагнулся над Виктором.

У больного закатились глаза, и Рот испугался, что он унесет ответ с собой на Паркум.

— Где Жози? — Доктор потряс пациента за плечо. — Где ее тело?

Внезапно взгляд Виктора прояснился, и последние слова он произнес твердым голосом.

— Слушайте внимательно, — сказал он, и Рот опять наклонился. Близко-близко. — Мой молодой друг, то, что я сейчас скажу вам, сделает вас знаменитым.

Эпилог

Полгода спустя. Лазурный Берег

Из номера 910 отеля «Виста Палас» в местечке Рокбрюн-Кап-Мартен открывается изумительный вид на мыс Мортен и Монако. Помимо трех спален и двух ванных комнат номер оборудован небольшим частным бассейном, дабы глубокоуважаемым постояльцам не пришлось плавать в общем бассейне вместе с чернью, населяющей номера люкс.

Изабель Ларенц лежала в шезлонге около воды, наслаждаясь всеми благами круглосуточного обслуживания. Она заказала филе с итальянскими травами и бокал шампанского. В данный момент официант в белой ливрее сервировал блюдо на черной фарфоровой тарелке. Другой выносил кресло из номера на террасу, где Изабель собиралась обедать, — ей не захотелось сидеть на простом деревянном стуле.

— Мадам, в дверь звонят.

— Что? — Удивившись, что с ней заговорила прислуга, она отложила последний французский номер журнала InStyle и загородила рукой глаза от солнца.

— Кто-то звонит в дверь. Мне открыть?

— Да-да. — Она поспешно отослала официанта и встала. Ей хотелось есть, и она надеялась, что официанты уйдут. Потрогав ногой воду, она решила вызвать после еды маникюршу, поскольку выбранный вчера лак для ногтей не подойдет к ее сегодняшнему вечернему туалету.

— Добрый день, госпожа Ларенц.

Неохотно обернувшись, Изабель увидела незнакомого человека, выходящего к ней на террасу. Невысокий, просто одетый, со встрепанными волосами. И он говорил по-немецки.

— Кто вы? — Она огляделась по сторонам.

Странным образом, оба официанта ушли, не дожидаясь чаевых. И забыв про гарнир, к ее немалому возмущению.

— Меня зовут Рот. Доктор Мартин Рот. Я лечащий врач вашего мужа.

— Да?

Она по-прежнему стояла у бассейна. Вообще-то ей хотелось уже начать есть, но тогда пришлось бы что-то предлагать и непрошеному гостю.

— Я хочу передать вам важную информацию, которую поведал мне ваш супруг перед повторным коллапсом.

— Не понимаю, зачем столько мороки. Неужели вы специально прилетели из Берлина? Только чтобы поговорить со мной? Не проще ли было позвонить?

— Я посчитал, что мне лучше поговорить с вами лично.

— Ну хорошо, доктор Рот. Все это кажется мне несколько странным. Не хотите ли присесть? — выдавила она из себя вежливую фразу.

— Нет, спасибо. Я не буду вас долго задерживать. — Доктор Рот вышел на газон террасы и встал под солнцем: — Хорошо тут у вас.

— Да, неплохо.

— Вы часто останавливаетесь в этом отеле?

— Нет, я впервые за четыре года приехала в Европу. Но, будьте добры, говорите по существу. У меня обед остывает.

— Буэнос-Айрес, не так ли? — Рот словно не слышал ее просьбу. — Вы покинули Германию вскоре после смерти дочери.

— У меня были причины для переезда. И если у вас есть семья, то вы меня поймете.

— Разумеется. — Рот внимательно глядел на Изабель. — Итак, как я уже говорил, ваш муж признался мне, что долгое время отравлял вашу дочь, а потом в приступе безумия задушил ее.

— Адвокаты, которых я наняла, мне это уже рассказали.

— Тогда вам известно, что после признания у вашего мужа вновь начался делирий?[13]

— Да, знаю, и он до сих пор не пришел в себя.

— Но перед этим он рассказал мне, где находится труп вашей дочери.

Лицо Изабель осталось неподвижным. Она опустила на глаза темные очки, которые до той поры были подняты наверх и придерживали волосы.

— Ну и где же? — спросила она ровным голосом. — Что он вам сказал?

— Да, теперь нам известно, где лежит ваша дочь.

— Где? — Ее нижняя губа задрожала. Это была ее первая эмоциональная реакция.

Мартин подошел к краю террасы и оперся на поручень. Под ним уходила глубоко вниз отвесная скала.

— Подойдите, пожалуйста, ко мне, — попросил он Изабель.

— Зачем?

— Пожалуйста. Мне будет легче рассказывать вам здесь.

Она нехотя подошла.

— Смотрите, слева под нами бассейн для постояльцев отеля. — Рот указал на террасу внизу. — Почему вы туда не ходите?

— Не понимаю, какое отношение это имеет к моему мужу. Как вы сами видите, у меня есть собственный бассейн.

— Верно. — Рот не отводил взгляда от нижней террасы. — А почему, интересно, туда пришел вон тот господин? — Рот указал на стройного человека в красных клетчатых плавках, который передвигал топчан в тень.

— Откуда мне знать? Я с ним незнакома.

— Он живет рядом с вами. Он тоже врач, как и я. И у него тоже номер с собственным бассейном, как у вас. И все-таки он пошел вниз.

— Доктор Рот, я очень терпелива. Но вы сказали, что хотите поговорить о моей дочери. Не кажется ли вам, что довольно невежливо переводить разговор на поведение какого-то мужчины в клетчатых плавках.

— Да, вы правы. Простите. Дело в том…

— В чем же? — Изабель сняла темные очки, и ее черные глаза сверкнули.

— Тот мужчина лежит внизу в общем бассейне, потому что там много красивых девушек. К примеру, та блондинка через три топчана от него, видите?

— Да, но я ее тоже не знаю. И я не собираюсь больше…

— Ах, нет?

Мартин засунул в рот два пальца и свистнул, глядя в бассейн. Многие люди задрали голову и посмотрели наверх. Светловолосая девушка, о которой говорил Рот, отложила книгу и робко помахала рукой.

— Hola![14] — крикнула она по-испански и встала.

Изабель окаменела, когда девушка подошла ближе и встала прямо под балконом, вопросительно глядя то на Рота, то на Изабель:

— Hola! Qué pasa? Quién es el hombre, mama?[15]

Рот предвидел, что Изабель попытается сбежать. Но она не добежала и до середины гостиной, как в дверях появился французский полицейский.

— Вы арестованы по подозрению в препятствии правосудию, в симуляции особо тяжкого преступления и тяжелых телесных повреждений, — проговорил он на неправильном немецком.

— Это смешно! — возмутилась Изабель.

Щелкнули наручники.

— Это какая-то ошибка! — закричала она, когда ее уводили.

Полицейский сказал в рацию что-то неразборчивое, и в следующую секунду с неба раздался стрекот вертолета.

— Вообще-то это был чрезвычайно хитрый план, госпожа Ларенц, — говорил доктор Рот, шагая рядом с Изабель и полицейским. Он был уверен, что она его слушает. — Жози не задохнулась. Она была без сознания, когда вы нашли ее в лодочном домике. Вы спрятали дочь и потом отправили ее на пароходе в Южную Америку. Вы решили воспользоваться душевным расстройством мужа для собственной выгоды: держали его в уверенности, что он убийца. Он посчитал, что убил дочь, и впал в невменяемость. Вы добились того, что его признали недееспособным, и все состояние перешло к вам. Адвокаты выполнили для вас всю работу, а в Аргентине никто не задавал лишних вопросов про девочку, живущую с вами, ведь у вас было достаточно денег. Очень неплохой план. Только, увы, он работал недолго. Вы поступили легкомысленно, вернувшись в Европу с Жози, полагая, что Виктор уже не придет в себя после своего признания.

Полицейский поднялся с Изабель по лестнице на пятый этаж и вышел на крышу отеля, где размещалась вертолетная площадка для особо важных постояльцев. Теперь здесь стоял вертолет жандармерии. Всю дорогу Изабель молчала и не отвечала на вопросы, которыми забрасывал ее доктор Рот:

— Что вы тогда сказали Жози? Что ей лучше переждать за океаном, пока не стихнет шумиха в прессе? Что для надежности ей лучше сменить имя? Сколько времени прошло, пока она перестала спрашивать вас об отце?

Изабель не отвечала и ничего не спрашивала, даже не требовала адвоката. И не попросила разрешения проститься с дочерью, с которой разговаривала сейчас внизу женщина-полицейский. Она безмолвно вышла на крышу и позволила довести себя до самолета.

— У вашего мужа есть оправдание, — выкрикнул Рот ей вслед, надеясь, что она расслышит его последние слова сквозь шум вертолета, — Виктор болен. А вы… вы попросту жадная.

При этих словах она вдруг остановилась и повернулась к Роту. Полицейский немедленно вынул оружие. Она что-то произнесла, но Рот не расслышал и шагнул ей навстречу.

— Как Виктор это узнал?

Теперь он наконец понял ее слова:

— Как мой муж об этом узнал?

«Виктор знал это уже давно», — подумал Рот, но не стал отвечать. Ларенц понял это вскоре после пробуждения, задолго до того, как Рот спросил про тело Жози. Тот факт, что полиция не нашла труп, мог иметь лишь одно объяснение: Жози была жива. До остального Ларенц догадался быстро. Рот, разумеется, задавался вопросом, почему же Ларенц все равно хотел вернуться в мир иллюзий. Ведь он знал, что Жози жива. Но потом ему стало ясно, что Ларенц боялся, беспредельно боялся себя самого. Однажды он принес дочери несчастье: чуть не убил ее. И, как психиатр, он отлично понимал, сколь ничтожны его шансы на выздоровление, поэтому выбрал то единственно возможное место, где он никогда не смог бы больше навредить Жози, — Паркум.

— Как Виктор узнал, что Жози жива? — вновь закричала Изабель.

— Это она ему сказала! — крикнул в ответ Рот, на мгновение сам удивившись этим словам. Возможно, именно о таком ответе мечтал Виктор.

— Сказала? Кто мог ему сказать?

— Анна.

— Анна?

Полицейский подтолкнул Изабель, и она подчинилась, хотя все время оборачивалась. Ей очень хотелось задать Роту последний вопрос. Но он уже не мог разобрать ее слов. Впрочем, в этом не было необходимости. Ему хватало того, что он видел движения ее губ.

— Черт побери, какая еще Анна?

Непонимающий взгляд, полная беспомощность в ее глазах — это было последнее, что увидел Мартин Рот, когда вертолет взлетал. И это выражение навсегда отпечаталось в его памяти.

Медленно развернувшись, Рот пошел к лестнице. Самое трудное было впереди. Следующие месяцы покажут, хороший ли он психиатр. Его ждала новая пациентка. И он изо всех сил постарается объяснить ей правду. Он обещал это ее отцу.

Благодарности

В первую очередь я выражаю мою благодарность вам. И это не пустая фраза. Я благодарен вам за чтение. У нас с вами много общего. Писание и чтение — эти процессы подразумевают одиночество и, следовательно, интимны. Вы подарили мне самое большое ваше сокровище — ваше время. Причем очень много времени, раз решили прочесть еще и эту последнюю необязательную главу. Если вам захочется, напишите свое мнение о моей книге.

Моя страница в Интернете (на немецком и английском языках):

www.sebastianfizek.de

Мой адрес:

fitzek@sebastianfizek.de

Затем я хочу поблагодарить «создавших» меня людей: моего литературного агента Романа Хоке, который с первого дня общался со мной не как с новичком, а как с одним из своих многочисленных одаренных авторов; моего редактора доктора Андреа Мюллер, которая не только дружелюбно приняла меня в семью издательства «Кнаур», но и очень помогла моему роману; моего друга и автора бестселлеров Петера Пранге за бескорыстность, с которой он делился со мной своим опытом. Петер и его жена Серпил предложили множество важных изменений, и я был рад принять их все; Клеменса за помощь в области медицины. Все-таки очень полезно иметь брата — приват-доцента нейрорадиологии. Хоть один человек в семье выучился чему-то дельному. А чтобы мои критики не стали критиковать его, я сообщаю им, что возможные научные недоразумения коренятся в том, что я давал ему читать не весь текст.

Каждый роман — это окончание долгого пути. Мой путь начался с моих родителей Кристы и Фраймута Фитцек. Я благодарен им за любовь и неутомимую поддержку.

Истории ничего не стоят, пока их кому-то не расскажут. Спасибо Герлинде за то, что она выслушивала «Терапию» как минимум шесть раз и хвалила каждую новую редакцию, хотя любовь наверняка несколько затмила ее объективность.

В заключение я благодарен всем незнакомым мне людям, без которых моя книга не появилась бы как физический объект: тем, кто оформил прекрасную обложку, напечатал книгу, доставил в книжные магазины и расставил по полкам, чтобы вы, мои читатели, могли ее купить.

И, разумеется, спасибо тебе, Виктор Ларенц! Где бы ты сейчас ни находился.

Себастьян Фитцек,

Берлин, январь 2006.

Примечания

1

Шваненвердер — островок на озере Ваннзее на западе Берлина, дорогое и престижное место жительства. — Здесь и далее примеч. перев.

2

Ганзеец — исторически — представитель богатого купечества Ганзы; в современном переносном смысле — уважаемый и гордый уроженец этой области.

3

Остров Сильт связан с материком железной дорогой, которая проходит по одиннадцатикилометровой дамбе в Северном море.

4

Далем — богатый район на юго-западе Берлина.

5

АФУС — гоночная трасса в Берлине, открытая в 1921 году. Последняя гонка была проведена в 1989 году. Деревянная трибуна охраняется как памятник истории.

6

Хафельланд — район к западу от Берлина в бассейне реки Хафель.

7

Филипп Старк — знаменитый французский дизайнер, в произведениях которого сочетаются эффектность и функциональность.

8

Баухауз — архитектурный стиль, для которого характерна простота форм и функциональность.

9

В апреле 1983 года немецкий журнал «Штерн» объявил о покупке и последующей публикации личных дневников Адольфа Гитлера. Однако спустя неделю после опубликования первых частей дневника обнаружилось, что это фальшивка. Это стало одним из самых громких скандалов в истории немецкой прессы.

10

Циркуляторный коллапс — резкое падение артериального давления.

11

Анафилактический шок — острая общая реакция организма при повторном контакте с аллергеном, которая может привести к смерти.

12

Кататонический ступор характеризуется двигательной заторможенностью и молчанием, когда у больного нарушены все виды деятельности, в том числе инстинктивная.

13

Делирий — психическое расстройство, для которого характерно помрачение сознания и галлюцинации.

14

Привет! (исп.).

15

Привет! Что случилось? Кто этот человек, мама? (исп.).

Content

Себастьян Фитцек
Терапия

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Эпилог

Благодарности

Примечания