Сергей Стрельцов

Филипп в беде

Сергей Стрельцов.

Филипп в беде.

Scanning the roster of the females I’ve nearly got married to in my time, we find the names of some tough babies.

“Joy In The Morning”

P.G. Wodehouse[1]

Elle deviendra ce qu’elle pourra, dit Cacambo; les femmes ne sont jamais embarrassées d’elles; Dieu y pourvoit; courons.

Voltaire. Candide.[2]

1

Жизнь Анатолия Леонидовича Соболева нельзя было бы назвать совершенно одинокой. Он любил женщин, и будучи человеком с достатком, редко получал от ворот поворот. Его романы от курортных до внутриофисных были смыслом его жизни, равно как и его компания по торговле немецкими автомобилями, построенная благодаря его умению найти слабое место у конкурентов. В свои сорок три года он был полон энергии и самообожания. В самом себе ему нравилось абсолютно все, включая плешь и второй подбородок. Но жизнь его не была лишена потрясений, за последние лет пять он так раздался вширь, что не мог закинуть ногу на ногу, процесс одевания и снятия туфель был для него сущим испытанием. Его живот- этот апофеоз респектабельности иногда был ему в тягость. Такова жизнь, любовь к ней требует жертв, и не все из них даются легко. Слабость к удовольствиям была ему и оправданием во всем и вся, и небесной карой. В конце концов, что такое каприз богатого мужчины, как не знак его превосходства над теми, у кого ни капризов, ни средств к их удовлетворению. Такова была его философия, и он ей следовал так строго и последовательно, как отшельники следуют своему молитвенному правилу.

Проснувшись утром, и почистив зубы, половина из которых была ему дана не от природы, он приступил к завтраку, приготовленному его служанкой Варей. И когда омлет с оливками и бокал красного вина были уже подвергнуты им почти полному истреблению, его озарила светлая мысль.

– А что? – сказал он вслух. – Очень может быть.

– Что-нибудь нужно? – спросила Варя.

– Дай мне телефон и выйди из комнаты. У меня будет серьезный разговор.

Варя сделала все, что ей велели, и Анатолий Леонидович набрал телефон своего знакомого, давно страдавшего депрессией, о чем никто бы не узнал, если бы он не рассказывал о ней всем и каждому. Как и многие состоятельные москвичи, этот его знакомый лечился в клинике профессора Вереславского. Это было дорого, но отдельные коттеджи для больных, итальянский шеф-повар и главное сам профессор, живой классик отечественной психиатрии, почетный член нескольких европейских и американских академий, и лучший друг все страждущих тем, что носит таинственные и непонятные для непосвященных названия Синдром Брике, Геллера или Кандинского.

– Здравствуйте, любезный, – обратился к своему депрессивному знакомому Анатолий Леонидович, когда их соединили.

– Здравствуйте, голубчик. Очень вам рад, но я так подавлен, что вряд ли смогу быть вам чем-то полезен.

– Сущие пустяки.

– Тогда я весь внимание.

– Вы хорошо знаете клинику Вереславского.

– О, да! Там я провел лучшие дни в своей жизни. Я был понят, а что может быть прекраснее для человека с расстроенным здоровьем.

– Вы не знаете, есть ли у профессора какое-нибудь приближенное лицо, располагающее полными сведениями о пациентах, и в то же время, нуждающееся в материальной помощи.

– О, да! Там есть прекрасный молодой человек. Он ассистирует профессору, и ведет больных, когда этот гений, этот необыкновенный человек в отъезде на каком-нибудь очередном симпозиуме.

– У вас есть телефон этого его ассистента?

– О, да! Пожалуйста. Его зовут Ираклий Домиташвили, – затем был продиктован нужный телефон. – Он только доцент, но очень многообещающий специалист, я стал его большим поклонником.

– Я ваш должник.

– Не стоит. Это может случиться с каждым. Вам обязательно помогут.

– Я надеюсь.

– Всего доброго, милейший.

– Всего доброго, – Анатолий Леонидович был несказанно рад, что сумел получить желаемое и избежать исповеди во всех своих недугах от человека, который жил тем, что искал сострадания у всех подряд, чем резко сузил круг своих знакомых.

Соболев набрал указанный ему номер.

– Алло. Могу я поговорить с господином Домиташвили.

– Да, это я, – ответил на другом конце телефона молодой мужской голос.

– У меня есть к вам коммерческое предложение, которое я хотел бы с вами обсудить.

– Я сегодня свободен, и могу с вами встретиться.

– Я не хотел бы входить в детали по телефону.

– Я вас понимаю.

– Тогда в два часа в офисе «Auto-Love». Это моя компания.

– Да, я ее знаю. Покупал у вас Audi.

– Тогда договорились. Подойдете к секретарю главы компании. Вас будут ждать.

Дело в том, что Соболев месяц назад делал предложение Насте Вереславской, дочери вышеупомянутого профессора. Он часто встречал ее на всяческих светских вечеринках, до которых был большой охотник. Она ему сходу отказала, намекнув, что прежде, чем приставать к девушкам, надо немножко похудеть. Соболев, вообще, был не склонен делать кому бы то ни было предложения выйти за него замуж, но сраженный ее царственной осанкой и классическим профилем, он не устоял. Так после недели размышлений, и, посоветовавшись с юристом, специализирующемся на брачных контрактах, он, весь красный, стараясь быть как можно любезнее, и пропустив два коньяка, открыл перед ней свою холостяцкую душу. И, когда она, отвернувшись, издала короткий, но недвусмысленный девичий смешок, он был убит. И, чувствуя себя оскорбленным в лучших чувствах, он решил отомстить. Его безграничная любовь к себе была уязвлена в самое святое место – его неоспоримую мужскую харизму, ту добродетель, которую он всегда проповедовал, когда оказывался в мужской компании, и в обладание которой он верил, как ни во что другое.

К двум часам личный шофер доставил его в офис, где он, пройдя в свой кабинет, начал просматривать почту, состоявшую большей частью из приглашений на всяческие светские мероприятия. Деловую часть его корреспонденции читали его заместители, беспокоя его ей только в случае, если ему грозили либо большие прибыли, либо большие неприятности.

В начале третьего в сопровождении Риты, его секретарши, вошел молодой человек в твидовом костюме и очках с роговой оправой. Ираклий осмотрел кабинет и понял: здесь себе ни в чем не отказывают. Над хозяином кабинета висел его портрет в полный рост в стиле Art Deco. На окнах были шторы из парчи, одного взгляда на которые было достаточно, чтобы понять, что этот материал в несколько раз дороже норки. На полу лежал огромный персидский ковер, в котором ноги утопали как в облаке.

– Этот тот самый молодой человек, которого вы ждали, – сказала Рита и оставила их наедине.

– Присаживайтесь, пожалуйста, – Соболев указал ему на ближнее кресло за длинным столом для совещаний.

– Анатолий Дмитриевич, чем я могу быть вам полезен? – Спросил Ираклий, с трудом приходя в себя от великолепия, которое его окружало.

– Вы знаете мое имя?

– Да, оно написано на двери вашего кабинета.

– Я чувствую у нас с вами все получиться.

– Надеюсь.

– Мое дело очень просто. Я хотел бы оказать вам протекцию, но за одну небольшую услугу.

– Что я должен сделать?

– Мне нужны данные о больных в вашей клинике.

– Это составляет врачебную тайну.

– В мои планы входит маленькая диверсия против профессора Вереславского. Я хотел бы использовать материалы о его больных, чтобы подорвать его отношения со своими спонсорами. Затем я бы выкупил клинику. Это будет недорого, когда ее репутация будет погублена. И сделать ее главой вас. Ведь это прибыльный бизнес. С новым руководителем у нее будет большое будущее, я полагаю.

Ираклий посмотрел в узкие, заплывшие жиром глаза своего собеседника и понял, что тот не шутит. Бычья самоуверенность Соболева обезоружила его, повидавшего на своем веку множество полоумных. В этих узких глазах он прочел звериную хватку человека, который не остановиться не перед чем ради исполнения своей блажи, какой бы сверхъестественной она не казалась окружающим. Эти глаза говорили: мое слово закон, и все мои прихоти вменяются вам в обязанность. Их наглый блеск завораживал и манил в свое бесстыжее царство самодурства.

– Я должен подумать.

Ираклий задумался. Перспектива оставаться в ассистентах до конца своих дней и раньше его угнетала, и к тому же Вереславский был не простым человеком, и не воспринимал его в серьез. Годы под железной пятой лучшего из лучших сделали свое дело, и его отношение к своему шефу было смесью зависти и презрения, тщательно скрываемых, но жгучих и живых. Не раз у несчастного доцента появлялось острое желание дать своему шефу пинка в его гениальную задницу.

– Пятьдесят тысяч долларов вы получите, как только истории болезни окажутся у меня. Как они хранятся?

– Клиника полностью компьютеризирована. И архивы хранятся на лазерных дисках в доме профессора.

– Куда вы, конечно, вхожи?

– Я ничего не могу обещать. Я должен еще подумать о вашем предложении.

– Вот десять тысяч задатка. Это должно помочь вам решиться на этот трудный, но необходимый для нас двоих шаг, – Соболев вынул из стола своего ящика пачку денег и положил ее перед Ираклием.

– Я должен дать расписку?

– Никаких расписок. Ведь мы же доверяем друг другу?

– Я постараюсь сделать все возможное.

Ираклий был сломлен. Соболев, поняв, что добился своего, решил закругляться.

– Вот моя визитка,– просто сказал он. – Можете звонить в любое удобное для вас время. Всего доброго.

– Всего доброго.

Ираклий поднялся и хотел пожать на прощание руку, но тут же почувствовал, что от него этого не ждут и даже более того считают это неуместным. Властной волной, исходившей от хозяина кабинета, его просто вышибло за дверь, и он летел гонимый ею, пока не оказался в своей машине.

– Все в моей жизни так, – сказал Ираклий, приходя в себя. Он закрыл лицо руками, чтобы собраться с мыслями и разрешиться от ощущения, что вся его жизнь это затрещина за то, что он не родился богатым.

2

Князь Филипп Навродский был добрый малый. И в свои двадцать с хвостиком успел полюбить две вещи: свою новую квартиру в Денежном переулке, недалеко от сталинского небоскреба, увенчанного звездой, в котором располагался МИД, и попойки, которые они устраивали в этой квартире с его однокашником по учебе МГУ бароном Алешей Фон Виттеном. Если говорить честно, в паспорте последнего в графе фамилия стояло просто Виттен, но юный барон любил свой титул целиком, и обрезанный его вариант действовал ему на нервы. Однако, как он не собирался внести должный порядок в свои паспортные данные, пройти все многочисленные процедуры по их изменению ему было не под силу. Оба они, мягко говоря, не нищенствовали, но назвать их богатыми людьми было бы слишком. Фон Виттену досталось наследство от покойного родственника, это были небольшой счет в банке, на проценты которого он жил, и дом на Озере Сенеж, в коттеджном поселке Томухино, из которого почти не выезжал, за исключением тех случаев, когда его приглашал к себе Филипп на бутылочку, другую того сего. Веселая пьянка с едой, заказанной из одного из ближайших ресторанов была утешением их сердец. Здесь они злословили девушек, потом пили за их же здоровье. Филипп в отличие от Алеши должен был работать. Свое занятие он сам называл работорговлей, его дядя по материнской линии, отправившись изучать духовные секреты тибетских мудрецов, оставил под его присмотром свою фирму, занимавшуюся подбором кадров для московских компаний, которая называлась просто и недвусмысленно «Moscow Personnel». В начале Филипп вообще ничего не понимал, что с ней делать, но со временем понял, что его трудовой коллектив, состоящий из шести трудолюбивых девушек, справится со всем и без него. И единственное, что от него требуется, это следить, чтобы они не присваивали себе его деньги, ведя внутреннюю двойную бухгалтерию. Для этого он каждый день ходил на работу в офис, находящийся одной из высоток на Новом Арбате.

Это было утро после одной из их попоек. Весь вечер Леша с Филиппом смотрели старый американский мюзикл Singin’ In The Rain с Джином Келли и улепетывали запеченных в тесте голубей и шоколадный пирог, сдабривая все это виски из разных бутылок. К трем часам утра сытые и пьяные под завязку они уснули. Для Фон Виттена в Филипповой квартире была специальная комната, где была кровать и иконы. Набожный барон не был рьяным ревнителем православия, но любил перед сном перекреститься на образ, чтобы лучше спалось. Его предок, приехав на службу к Екатерине Великой, быстро женился и под влиянием жены перешел в местное вероисповедание. С тех пор Фон Виттены, по крайней мере, их российская ветвь, оставили католичество ради блинов на Масленицу и пирогов с грибами в Великий Пост.

Филипп проснулся первым, он не любил рано вставать, и когда увидел, что на часах уже двенадцать, он решил, что уже можно оторвать голову от подушки. Страшный прострел сквозь мозги напомнил ему о выпитом вчера. Он не нашел ничего лучшего, как сказать «Елки-палки!» И пошарил рукой под кроватью в поисках рейнвейна, который он держал там специально для таких случаев. Благословенная бутылка была на своем месте. Многие считают, что лучше всего опохмеляться крепкими напитками. Но Филипп не был из их числа. Рейнвейн – вот, что нужно человеку, чтобы встать над недугом и смело встретить новый день. Таково было его твердое мнение, которое не поколебали годы, проведенные в университете, и последовавшая за ними наполненная событиями жизнь. Он вынул пробку и глотнул. Благоуханная жидкость избавила его от жуткого запаха во рту, и он решил, что теперь все в порядке и зубы можно не чистить. Он сидел на кровати, делая глоток за глотком, и чувствуя, как прострел становиться тише и исчезает. Он поблагодарил про себя юного барона за то, что тот помог ему заранее предвидеть эту проблему, и вежливо напомнил положить бутылку в положенное место.

Филипп, который обычно спал в рубашке и джинсах, считая раздевание перед сном опасной буржуазной моралью, встал, вынул из пачки последнюю сигарету и пошел на кухню, где его ждал, доставленный из ресторана вместе с ужином, яблочный пирог. Чайник было ставить лень, и он налил себе кефир. Пирог был воздушный, и радовал сердце, пролежав всю ночь в холодильнике, он приобрел тот вкус, который так кстати, когда летнее солнце светит ярко, небо подобно изумруду, и редкие облака несут свою прохладу проснувшейся земле. Или прохладу нес кондиционер. Филипп не знал точно, и не обладая пытливым философским умом, оставил этот вопрос до лучших времен. Он сложил в чистую тарелку кусок пирога для Фон Виттена и пошел его будить.

Что на самом деле было уже не нужно. Леша, не знавший в своей жизни, что такое похмелье, обладая недюжинным немецким здоровьем, уже проснулся. Он лежал на боку и что-то читал.

– Я принес тебе пирог, – сказал Филипп, кладя тарелку на край кровати.

– Я тут у тебя нашел старое издание On Her Majesty’s Secret Service[3].

– Да, мама как-то привезла мне в детстве все книжки про Джеймса Бонда из Венгрии. Он был героем моей пионерской молодости.

– Она ангел. Ты знаешь, почему один из последних фильмов про него называется The World is not Enough[4]?

– Честно говоря, нет.

– Это был девиз на гербе его древнего однофамильца Сэра Томаса Бонда, Баронета Пекхамского. Он был большой шишкой, и в честь него была названа лондонская улица Бонд Стрит.

– Ты слишком много читаешь. Это сушит мозги.

– Зато ты настолько опустился, что даже гороскоп из телепрограммы на неделю будет твоим извилинам уже не по силам.

– Да я такой, и горжусь этим.

– Tu vas toucher le fond, mon gars![5]

– Кто-то сейчас получит по тыковке, – гордо заявил Филипп, выхватывая подушку из-под головы барона, и последний бы обязательно получил обещанное, но тут зазвонил телефон. Филипп ограничился тем, что назвал Алексея «вонючкой американской», и пошел снимать трубку.

– Навродский у аппарата, – начал он разговор в привычной для него манере.

– Ах, ты наглец! Не звонил мне две недели. Я волнуюсь, места себе не нахожу. У меня к тебе, чтоб ты знал, есть дело, – это была сестра его покойного отца Галина.

– Ох! Ах! Силы небесные. Насколько важное?

– Это должно круто изменить твою судьбу к лучшему.

– Никак Оракул Дельфийский просветил тебя, милейшая тетушка, в чем спасение моей пропащей души.

– Хватит хамить, маленький бесстыдник.

– Я весь внимание.

– Ты должен жениться, ну рано или поздно это случается почти со всеми. Твой долг продолжить род князей Навродских.

– Бог с тобой! Что ты такое говоришь.

– На этот раз я тверда, как адамант и не отступлюсь, пока не устрою твое счастье.

– Ты разбиваешь мне сердце.

– У тебя нет сердца, иначе ты бы уже давно женился. Ты знаешь Настю Вереславскую?

– Эту дылду с замашками сержанта дорожно-постовой службы?

– Ты – негодяй, но что-то в этом есть. Короче, я договорилась с ее матушкой, что ты проведешь какое-то время в их загородном доме в Томухино.

– Это, где ее папаша лечит своих лунатиков?

– Я вижу, ты знаешь, о чем идет речь.

– Да, там дом моего приятеля.

– Ты говоришь о пьянице Фон Виттене?

– Он не пьяница, а светский человек. Как можно себе представить светского человека, который не пьет.

– Ты позор на генеалогическом древе нашей семьи и рано или поздно поплатишься за это.

– Каким образом?

– Если при моей жизни я не увижу от тебя наследника титула, я забуду упомянуть тебя в своем завещании, и прокляну тебя на смертном одре.

– Это бессердечно.

– Но справедливо. Они ждут тебя сегодня, максимум завтра. Будь умницей и окрути ее побыстрей.

– Но у меня к ней нет никаких чувств! Как жениться без любви?

– Я думаю, что она тебе просто необходима. Только девушка с сильным характером может сделать из тебя человека.

– Значит, я не человек?

– Ты – придурок. Но в ее руках из тебя еще может что-нибудь получиться. Это все. Пока, и веди себя в гостях прилично, чтобы мне не пришлось за тебя краснеть, – и на том конце провода положили трубку.

Тетя Галя была милейшим человеком, когда была в хорошем положении духа. В ее сорок пять лет лишь колебания биржевых котировок и холостяцкое положение ее племянника, единственного наследника титула ее предков, могли вывести ее из себя. Ее собственная фамилия Торбыш тоже была предметом ее уныния. В молодости она вышла за человека с голубыми глазами и научной степенью по экономике, который в эпоху приватизации сделал себе состояние на покупке активов сырьевых предприятий и последующей их перепродажей зарубежным инвесторам, и вдруг умер от инсульта в самом расцвете сил, оставив ее хозяйкой пакета акций основных российских сотовых операторов, в росте которых он не сомневался. Она была безутешна, и только одно обстоятельство помогало ей примириться с судьбой. Это теннисный клуб, который успел купить ей при своей жизни ее муж. В молодости она была звездой на спортивном небосклоне и даже выходила в четверть финал «Roland Garros», и, вне всякого сомнения, добилась бы и большего, но травма коленной чашечки, полученная ей вскоре после свадьбы, сделала продолжение ее карьеры в большом теннисе невозможным. Она долго переживала, кляла судьбу, атаковала всех лучших хирургов Союза Советских и Социалистических, но, в конце концов, жизнь взяла свое, и она, как это называется, ушла на тренерскую работу. Ее клуб, который находился недалеко от Садового Кольца, имел три закрытых корта с хорошим покрытием, а также сауну и бар, после смерти мужа стал ее главным применением сил. За пригоршню долларов она давала уроки игры. Клиентами ее были в основном мужчины ее возраста, затем их жены, любовницы и дети. Несмотря на травму, за час она так изматывала своих учеников, что случались сердечные приступы, а так же романы с теми, кто был сражен ее резвостью и прямодушным юмором женщины, искавшей не столько приключений, сколько повода скрасить свое одиночество, которое, как она считала, ей так не шло. Своих детей у тети Гали не было, и все ее материнские чувства были устремлены на Филиппа, который получал от нее конверты с деньгами на все государственные и церковные праздники, а так же на именины и день рождения. Филипп регулярно получал от нее так же приглашения в ее клуб, чтобы познакомить его то с одной, то с другой претенденткой в невесты. Он терпеливо играл с ними в теннис и потом пил чай или коктейли в баре, ведя задушевные разговоры под неусыпным оком тети Гали, которая со свойственной ей прямотой все время стремилась подлить масла в огонь чувства, которое, несмотря на все ее усилия, так и не зарождалось. Ее вкусы на счет того, какой должна быть будущая спутница Филиппа не совпадали с представлениями ее племянника о том, чтобы он хотел видеть в качестве своей жены. Девушки разъезжались по домам, Филипп получал очередную взбучку и порцию угроз забыть его в завещании. Если бы не эти угрозы, он бы и не думал являться в теткин клуб на все эти бесконечные смотрины. Но сама мысль о том, что он может остаться с носом, и теткины миллионы уплывут в другом направлении, омрачала его существование. Он совсем не хотел до конца жизни оставаться в ярме крохотного дядюшкиного бизнеса, который ему был в тягость и приносил, даже со всеми уходами от налогов никак не больше тридцати тысяч зелененьких в месяц. Этого хватало на жизнь, но для этого надо было каждый день появляться в офисе, а трудиться он не любил. Да и кто бы полюбил каторгу с шестью девушками, которые между собой разговаривали в основном по-английски и в таких выражениях, что у человека с нервами послабее завяли бы уши. Их крашенные волосы, короткие юбки и крепкие сигареты выводили его из себя, он закрывался у себя в кабинете и смотрел клипы по спутниковому телевидению. Чаще это был VH1 Classic, где крутили песни его детства или, по крайней мере, юношества. MTV-Hits его удручал, там изобиловали девушки в духе тех, что сидели у него за дверью. Та же хватка и те же ужимки. Филипп рос домашним ребенком, и эта жесткость заставляла его почувствовать, что мир его детства, который он так любил, бесследно исчез, и на его смену пришел мир куда менее удобный для жизни.

С этими мыслями он вернулся в комнату к Фон Виттену. Леша уже доедал свой кусок пирога.

– Я должен заехать на работу, отдать кое-какие распоряжения на время моего отсутствия. Так что, Лешенька, придется тебе развлекать себя самому.

– Ты куда-нибудь уезжаешь?

– Да. К тебе в Томухино.

– Ну, хочешь, поехали ко мне.

– Только жить я буду у Вереславских.

– Мои соболезнования, конечно. Но почему?

– По соображениям теткиной марьяжной политики.

– Она тебя хочет охомутать с Настей?

– Ты смотришь в корень.

– Она милая!

– Как тысяча чертей.

– Что на тебя нашло?

– Тебе все равно не понять, – сказал на прощание Филипп, взял в коридоре ключи от машины и хлопнул за собой дверью.

У дверей подъезда его ждал его годовалый, но уже слегка побитый Ford. Филипп залез в него, включил зажигание, кондиционер и покатил в офис, до которого пешком было пятнадцать минут. Но поскольку припарковаться на Новом Арбате сложно, он поехал как обычно переулками. И, порулив туда-сюда какое-то время, остановился в Большом Новопесковском переулке, прямо за зданием, на одиннадцатом этаже которого находилась его фирма.

3

Когда он приблизился к двери, за которой был его офис, он услышал громкий девичий смех, по словам, сопровождавшим этот приступ веселья, он понял, что смеются над ним. Он давно привык к этим выходками своих служащих. Постояв одно мгновение перед дверью, Филипп вошел внутрь.

– А мы вас как раз вспоминали, – приветствовала его Алина Аверина, которую он оставлял за главную в свое отсутствие за любовь поябедничать про остальных девушек и профессиональный опыт, благодаря которому все конфликтные ситуации, возникавшие в компании, решались без него.

– Алина, скажи, пожалуйста, мне никто не звонил сегодня?

– Звонила госпожа Вереславская, сказала, что заедет для разговора с тобой, – Филипп всегда был для них жалкий «Ты», чего они никогда не позволяли себе в разговоре с его безвременно увлекшимся тибетской философией дядей.

– Во сколько?

– Да, вот должна быть с минуты на минуту.

Филипп издал глубокий вздох и пошел приводить в порядок свою комнату, надо было убрать яблочные огрызки, коробки из-под пиццы, и пустые бутылки, накопившиеся в последнее время. Только он успел вручить пакет с мусором одной из своих девушек, дверь офиса открылась и на пороге возникла Настя. Когда речь шла о некой звонившей госпоже Вереславской, Филипп думал, что пожалует сама Клавдия Николаевна, ее мать, милая женщина, стремящаяся осчастливить весь мир. Настя с ее хорошо поставленным командирским голосом и манерами, нетерпящими возражения, не входила в его планы.

– Филипп, милый, я, честно говоря, ожидала тебя увидеть на работе в чем-то более официальном. Мятые джинсы, несвежая рубашка, которые выглядят так, как будто в них спали целую неделю, тебе не к лицу. Ты бы хоть побрился, душа моя. Так нельзя. – Она сходу выпулила эту тираду, и окинув холодным взглядом комнату, где дым висел коромыслом, заметила, протягивая ему руку для пожатия.– Да у вас курят…

– Да, что делать, прогресс. А мои девушки даже несколько бегут впереди паровоза, – начал он оправдываться.

– Моя мама просила меня пригласить тебя пожить у нас какое-то время. Это в твоих силах?

– Да, я обязательно приеду.

– Папа хочет поближе познакомиться с тобой.

– У него будет такая возможность.

– Сегодня он будет ждать тебя в Reagley Pub на Кутузовском в два часа.

– Я обязательно буду.

– Только хотя бы побрейся, а то он подумает невесть что.

– Да уж, придется.

– Я на тебя надеюсь. До встречи у нас, – Настя развернулась и строевым шагом направилась к двери.

– Всего доброго.

– Я буду тебя ждать, – произнесла она, не оборачиваясь, и дверь хлопнула за ней.

– Мои девушки бегут впереди паровоза! Прогресс какой-то чертов! Ты что, Филь! Что это за отпадная мымра? – взбунтовались девушки хором.

– Это не ваше дело, дорогие мои. Неделю меня не будет. Если что, звоните на сотовый, – Филипп обвел комнату прощальным взглядом и понял, что неуверен, чего он больше боится: остаться без теткиного наследства или провести всю жизнь с девушкой, которую его дружная команда сходу определила в отпадные мымры. – Будьте умницами, девушки, – сказал он на прощание. И услышал в ответ дружное «Бывай!»

Времени, чтобы побриться и приодеться для встречи с профессором еще было, и Филипп, спустившись вниз на лифте, пропахшем всевозможными дезодорантами и духами прелестниц, служивших в этом доме, направился к своей машине. Зверская смесь из Fa и Chanel №5 стояла у него в носу, когда он, распечатав новую пачку сигарет, закурил. И, не смотря на то, что дым он выдыхал через нос, запах не улетучивался. У князя было сильное чувство, что его отравили фосгеном или зарином. Его нервная система, ослабленная вчерашним возлиянием, была на грани полного краха. Он был настолько выведен из себя, что даже не заметил, как у него попросил денег на лекарства скромно одетый мужчина средних лет с полным ртом золотых зубов. Когда он добрался до машины, то к своему удивлению увидел, что к заднему стеклу кто-то прилепил круглую наклейку с призывом на митинг очередной коммунистической партии, члены которой были к тому же православными патриотами и боролись за вступление России в NATO. Пока он ехал домой, мысль, что все вокруг посходили с ума, его не покидала.

Когда Филипп добрался до квартиры, оказалось, что чистюля Фон Виттен принимает душ. Филипп успел поставить чайник, дождаться пока он вскипит, и допить большую чашку до конца, и доесть остатки пирога, пока Леша не оттер себя пемзой и мочалкой до полного блеска. Когда барон вышел из ванной в халате хозяина, Филипп был уже готов его повесить на первом фонарном столбе, но вместо этого только спросил:

– Ты не забыл свой Always, Libresse или чем ты там еще пользуешься?

– Чему обязан этим твоим сарказмом? – вопросил барон, чьи чистые уши сияли всеми цветами радуги.

– Ты проводишь в душе столько времени, сколько под силу только женщине.

– Не все же в мире моются раз в две недели как ты.

– У всех свои слабости, – попытался было высказать ему Филипп в свое оправдание, но, когда он только вошел в ванную, он крикнул. – Ты когда-нибудь научишься вытирать за собой зеркало?! – Так как, не смотря на все свои усилия, не смог увидеть в нем свое отражение. Это было последней каплей, Филипп понял, что день безнадежно испорчен. И с мыслью о том, что профессор переживет его немытую голову, побрился, переоделся в свежую рубашку и смокинг. И только, когда он уже завел машину и тронулся в путь, он вспомнил, что забыл завязать себе бабочку. Ощущая себя частью мирового несовершенства, Филипп выехал на Садовое Кольцо и полетел в направлении Кутузовского Проспекта.

Reagley Pub, известный не только отличным пивом, но и отличными сочными стэйками, способными утешить любую душу в любой беде, был не столько Pub в классическом смысле сколько небольшой ресторан, с неприлично высокими ценами. Но, не смотря на это, в обеденный час он всегда был набит битком. Войдя в него, Филипп не увидел ни профессора, ни свободного столика. Подскочившая девушка в ирландском народном костюме, и украшенном трилистниками красном галстуке спросила его:

– Чем могу служить?

– Я ищу Господина Вереславского. Он еще не подошел?

– Он забронировал столик там за колонной. Вы его гость?

– В некотором смысле.

– Тогда пойдемте. Я вас провожу.

Усадив Филиппа за стол, и поняв, что до прихода профессора, он ничего не собирается заказывать, она оставила его в покое. Через десять минут, за которые он успел выкурить две сигареты и уже собраться уходить, Филипп увидел знакомую фигуру. Профессор был высок, носил узкие очки в золотой оправе, и бороду á la Imperial, которую еще называют goatee или Mephisto. Они не были близко знакомы. Пару раз пожали друг другу руку на благотворительных аукционах, в оргкомитет, которых входила Настя, не упускавшая из виду те места, где обычно водятся богатые женихи, нужные люди и легкие деньги. Ведь заниматься благотворительностью в Москве выгодно не только в духовном отношении. Настя, будучи девушкой больше материальной, чем сотканной из вздохов добрых фей, всегда была в гуще добрых дел, где крутились большие деньги. И ее любовь к ближнему была не только не бескорыстной, но и воинственной, что делало ее путь в кресла всевозможных фондов и собраний прямым, а ее положение в них надежным.

Когда профессор приблизился, Филипп встал, чтобы поздороваться.

– Очень рад вас видеть, молодой человек, – приветствовал его профессор.

– И я очень рад, – выпалил Филипп, да так браво, как под силу только юному новобранцу полному желания Служить Отечеству.

– Садитесь, – предложил ему профессор, когда сел сам.

– Спасибо, – Филипп был сама благодарность.

– Вы ведь как это говориться: один из осколков нашей доблестной аристократии? – поинтересовался любезно профессор.

– Да. Род наш не знаменит, но древен и благороден.

– И что за род? Извините, я забыл.

– Князья Навродские.

– Навродские?

– Да!

Тут подскочила девушка, уже другая, но в той же униформе. И профессор сделал щедрый заказ. Филипп, прикинув сколько у него с собой, был скромнее.

– А скажите, молодой человек. Я интересуюсь как профессионал. Не было ли в вашей семье каких-либо интересных психиатрических патологий? Я пишу книгу о истории психиатрии в России.

– Нет, слава Богу, все были здоровы.

– Дело в том, что люди, одаренные от природы благородством крови и души, часто подвержены, если уж не психическим расстройствам, то чудачествам.

– Очень может быть, – Филипп чуть не поперхнулся, под пристальным взглядом профессора.

– Я могу привести примеры. Борхес жил в страхе перед своей матерью. Джойс боялся грозы. Фрейд был в ужасе при виде железнодорожных платформ. Философ Виттгенштейн фанатично обожал ковбойские фильмы. А писатель Джек Керуак хранил подписку National Review у себя в кровати, ее нашли там, когда он умер.

– Бедные ребята.

– Что делать? Такова жизнь.

– А в чем вы думаете причина?

– Мне кажется, что тут некие тайные forze in gioco[6]. Благородство не в чести на грешной земле- конфликт неизбежен.

– Это грустно осознавать.

– Но мир не без добрых людей, – воскликнул профессор, откинувшись на спинку стула.

– Вы имеете в виду людей в погонах? – воодушевился Филипп.

– Нет, милейший, я имею в виду врачей. Что могут сделать внешние сдерживающие силы перед лицом души, потерявшей контроль над собой. Изменить ее отношение к себе и миру может только опытный врач.

– Или священник! – Филипп был само простодушие, но профессор, метнув на него взгляд полный сочувствия, произнес с достоинством:

– Помните, как это было у Кьеркегора: «О, Лютер, у тебя было девяносто пять тезисов. Но положение еще ужасней. Есть только один тезис- Христианство Нового Завета не существует вообще. И реформировать нечего.»

– Печальный взгляд на мир.

– Вы его не разделяете?

– Нет.

– Мудрость приходит с возрастом. И я буду с нетерпением вас ждать в нашем лагере Людей без Предрассудков.

– Я и так вполне счастлив, уверяю вас.

– Кто знает, что такое счастье? – в сытых и готовых сомкнуться в сладком сне глазах профессора, который уже покончил с обедом, появилась томная дымка.

– Наверное, это Царство Небесное, – простодушию Филиппа не было конца, он до сих пор не вполне понял, с кем разговаривает.

– Не говорите пустяков, молодой человек. И, кстати, будьте так любезны, оплатите наш счет, я должен идти.

– Всего доброго, – пролепетал Филипп в ужасе, что не сможет расплатиться, и его заставят до вечера мыть тарелки. Но, вспомнив, что у него с собой кредитная карточка, он просиял. И на вопрос, как он хочет оплатить счет, который ему задала подошедшая в следующее мгновение знакомая уже девушка в униформе, он улыбнулся и спросил:

– Вас устроит Visa Classic?

Девушка ответила, что для держателей кредитных карт скидки. Это только добавило радости простому сердцу Филиппа, и он почувствовал, что мир прекрасен, и если не устлан лепестками роз, то, по крайней мере, не так воинственен, как это казалось ему еще так недавно.

4.1

Когда Филипп добрался домой и вошел в квартиру, он понял, что Фон Виттен делает себе что-то на обед. В коридоре стоял сильный запах жарившихся котлет из полуфабрикатов, шедший из кухни. Он направился туда и увидел Алексея в переднике, склонившегося над сковородкой в явном недоумении.

– Ты разбираешься в кулинарии? – спросил его озадаченный барон.

– Не более твоего.

– По-моему, они не свежие.

– Какими бы они ни были, я их есть не буду.

– Что за капризы, ваша светлость, или тебе больше нравиться сиятельство?

– Только что обедал с Вереславским.

– Настиным отцом?

– Да. Старый хрен даже не заплатил за себя.

– Наверное, это застарелые студенческие привычки.

– Черт бы их побрал.

– Ты, как я гляжу, быстро входишь в семью.

– Не говори глупостей. Еще раз услышу от тебя такое, отшлепаю и поставлю в угол.

– Как мы ранимы.

– Это больная тема и попрошу тебя к ней не возвращаться.

– Как изволите-с.

Филипп понюхал котлеты, которые уже шипели во всю, он подумал, что его приятель все-таки в чем-то прав на их счет.

– Ешь свои помои, поросенок, и мы едем.

– В Томухино?

– Да, выбора нет.

– Но ты возьмешь хотя бы зубную щетку?

– И кляп для тебя.

– Какой ты бываешь милый с молодыми людьми.

– Еще одна-другая невеста от тетушки Галины и придется менять ориентацию.

– Трудное положение.

– Весьма. Ешь скорей, и поехали.

Пока Алексей ел то, что у него получилось, Филипп выбирал, что ему взять с собой. Остановившись на плавках, Томухино стояло, как уже говорилось, на бегу Сенежского Озера, чистых джинсах, паре рубашек и свежих носках, он сложил все это в рюкзак и решил остаться в смокинге, бабочку для которого запихнул в карман брюк, и, вспомнил, что в школьные годы носил пионерский галстук так же в кармане. Эти параллели его интимной жизни окончательно привели его в доброе расположение духа, и с глубоким вздохом «Где наша не пропадала!» пошел на кухню за Алексеем.

– Я готов, – произнес с набитым ртом юный барон, вставая из-за стола.

– Посуду можешь не мыть.

– Как скажешь.

– Пошли в машину.

Филипп бросил в кухонную мойку сковородку и вилку с тарелкой, оставшиеся от обеда Фон Виттена, и, пнув, снимавшего фартук Лешу под зад, решительно сказал:

– En route[7]!

Они долго молчали, колеся по московским улицам, изредка критикуя в нелестных выражениях манеру водить, принятую в Москве в незапамятные времена, и ставшую этическим каноном на местных дорогах на веки вечные. Наконец, когда они уже ехали по Ленинградскому шоссе, Алексей заговорил.

– Ты знаешь, все-таки в ней что-то есть.

– В ком? – Спросил его Филипп, стараясь подобраться к самому левому ряду.

– В Насте.

– Ты с ума сошел.

– Нет-нет. Она- ангел.

– Ты втюрился, глупенький, – Филипп смотрел уже не на дорогу, а на Фон Виттена.

– Что ты себе позволяешь, – воскликнул Алексей, и дернул руль вправо. Машина вильнула и ушла в правый ряд.

– Нет! Ты влюбился, кретин, – Филиппу было не до смеха, он только что чуть не въехал в дальнобойщика. – Чтоб тебе… – пролепетал бледными губами юный князь в ужасе, и Алексей дернул руль влево, и машина ушла резко в самый левый ряд, куда до этого Филипп никак не мог попасть, под гудки недовольных.

– Не трогай руль, иначе ты нас угробишь. Я не готов еще к встрече с любимой бабушкой, – Навродский вытирал пот со лба, все еще не веря, что все обошлось.

– Если будешь вести себя хорошо, доедем без приключений, – Фон Виттен был непримирим и смотрел роковым взором на уходящую вперед дорогу.

– Где вас только делают таких, – Филипп хотел грязно выругаться, но ограничился только этим.

– Есть добрые люди, – заверил его Фон Виттен, и Навродскому показалось, что он это сегодня где-то уже слышал.

Дальше они ехали молча, только изредка, глядя на гордого и обиженного барона, Филипп тихо ржал, тут же замолкая, ловя на себе взгляд последнего. Свернув перед Солнечногорском, они пулей долетели до Томухино, по хорошей дороге, принадлежавшей поселку, где был не только скромный домик Фон Виттена и клиника Вереславского, которую скромной назвать было никак нельзя, но и несколько особняков, которые могли бы украсить центр любой европейской столицы.

4.2

Один из этих особняков принадлежал колбасному королю и одновременно потомку испанских коммунистов Сантьяго Санмартинадо. Тощий, черный как смоль, и чокнутый как никто в округе, он был заметной фигурой местной фауны. Его выходки, из которых привычка гулять по поселку в пижаме, украшенной десятками Микки-Маусов, была самой безобидной, сделали его местной знаменитостью. Воспитанный на семейных традициях Троцкистского волюнтаризма, он обладал необыкновенной алчностью, сколотившей ему состояние на колбасе, которая никогда бы не попала на прилавки, если бы не менее алчные сотрудники санитарно-эпидемической службы не были им подкуплены на столько, что даже волна отравлений среди пенсионеров не дала повода к расследованию, в котором и не было никакого особенного смысла. Все заинтересованные стороны знали, в чем дело, и, более того, были довольны происходящим. Испанец по крови, он был горяч, но одинок, женщины его обходили стороной, не смотря на его состояние. Иметь связь, не говоря о том, чтобы жить с человеком, у которого все от самого себя до яичницы на завтрак вызывает приступ истерики, было не по силам даже самым стойким и отважным.

И, что само собой разумеется, и о чем можно было бы даже не говорить, Сантьяго Хулиович, его отца звали Хулио, состоял в пациентах у профессора Вереславского. Дело в том, что странности Сантьяго Хулиовича не ограничивались причудами и истериками, он так же слышал голоса и видел видения, что ему, человеку не крещеному ни в какой вере, но считающему себя добрым католиком в порывах религиозного чувства, которое его иногда посещало, давало считать себя избранным для высшей миссии, которая чаще всего ограничивалась забавными или неприличными, как посмотреть, выходками, направленными против слуг и соседей. Однажды он вытоптал для более удобного приземления инопланетян все розы около кафе «Евграфыч», центра политической, амурной и прочей жизни поселка. Евграфычем звали хозяина заведения, когда этот пожилой и видавший виды человек увидел, как Сантьяго Хулиович вытаптывает его последнюю розу, он разозлился и надавал сбрендившему Хулиовичу по шее, после чего между ними пролегла вражда, из-за которой потомок испанских эмигрантов лишился возможности быть обслуженным в этом заведении, за что мстил, возводя на Евграфыча немыслимые клеветы, которые сообщал не только соседям, но также по телефону приемной Президента РФ, чем всем давно надоел. Единственной душой, искренне жалевшей безумца, была его племянница, которая была единственной родственницей, допущенной к его персоне. Марта или Марфа, как она просила называть себя немногих близких людей, крестившись в православие, была его добрым ангелом. Она ухаживала за ним, умоляла слуг простить его и не уходить после очередного конфликта с дядей, которые случались часто. Ей иногда даже удавалось уговорить его принять лекарства, которые ему прописывал профессор. Она молилась за него и уповала, что настанет день и случиться чудо: дядя станет добрым и психически нормальным. Он же, совершенно не понимая, что она для него значит, считал ее дурой, не способной к жизни и сидящей у него на шее.

Сантьяго Хулиович был гордым человеком, и гордая pin-up lass[8] Настя Вереславская, которую он встречал иногда у ее отца, когда подолгу разговаривал с ним о своих голосах и видениях, волновала его воспаленное воображение. Никто кроме профессора и Марты не был в состоянии выслушать этот бессвязный бред. Но поскольку Марту он считал дурой, а профессора хоть недалеким и неодаренным свыше мистическим даром, но все-таки внимательным и сведущим человеком, он часто захаживал к нему и изливал свою душу, в величии каковой сам Сантьяго Хулиович не сомневался.

Проведя всю предыдущую ночь в беседе с неким видением, которое называло себя его Судьбой, имело рожки и хвостик, которые не смутили, однако, бедолагу Сантьяго. Этот горячий испанский парень решил, что для продолжения своего славного рода, происходившего из Каталонских мясников, он должен взять в жены Настю. И, зная, что девушки в Томухино обычно собираются днем посплетничать на веранде «Евграфыча», он направился туда, и, увидев Настю, приблизился к ней и пал на колени.

– Я прошу вас стать моей женой, – начал он безо всякой артподготовки.

– Вы в своем уме? – Настя глядела на него обалдевшими глазами, не веря тому, что слышит.

– Да, я знаю, я старше вас.

– Правда? – Настя не знала, что ей делать.

– Но сердце мое горячо, и в нем живете вы.

– Я думала, что я живу у родителей.

– Не перебивайте!

– Как вам будет угодно.

– Мое состояние и житейская мудрость в союзе с вашей красотой будут нам благословением.

– Сомневаюсь.

– Вы не даете мне сказать!

– Но вы несете всякую чушь.

– Вы не станете моей?

– С какого хрена, дядя, мне быть твоей? – Хулиович достал Настю и она не стеснялась в выражениях.

– Она не станет твоей, чучело, – это был Евграфыч, он приближался со шваброй на перевес. Убираясь у себя в кафе после обеда, он услышал голос своего старого знакомого, и понял, что его присутствие необходимо.

– Я с вами не разговариваю, – пылко ответил ему испанец.

– Зато я с тобой сейчас поговорю, – Евграфыч встал над коленопреклоненным Хулиовичем.

– Что вам угодно? – Колбасный король любил строить из себя испанского гранда времен Великой Армады.

– Дать тебе по попе, – Евграфыч был прост как тысяча младенцев.

– Что это значит? – Хулиович понял, что пахнет взбучкой, и, вскочив на ноги, начал отступать.

– Что бы я тебя больше здесь не видел.

– И не надейтесь, – Сантьяго был само достоинство.

– Девочка, он тебя не обидел? – спросил Евграфыч, повернувшись к Насте.

– На дураков не обижаются, – Настя вытерла салфеткой со рта остатки кремового пирожного, вскочила на свой велосипед и была такова.

4.3

Филипп никогда не сомневался, в Насте воплотилось то, что старик Гете называл запросто “Das Ewigweibliche[9]”. Ибо что такое женщина? Каприз, глупость и привычка оправдывать все свои пороки несчастьями судьбы, есть еще святые женщины, но их мало, и в естественной среде обитания слабого пола, как биологического вида, почти не встречаются.

Пропев на прощание столь милое сердцу барона «Deutschland, Deutschland über Alles[10],» Филипп бросил его у ворот его дома, и тихонечко втопил в направлении особняка Вереславских, который встретил его угрюмой громадой позднего псевдогеоргиаского стиля- с аляповатой готикой и «естественным» английским садом.

– Тут и мухи дохнут, – прошептал себе под нос Филипп выбираясь из машины.

Вдруг он услышал, как за спиной у него зашумел гравий. И увидел, что по дорожке от чайной беседки фамильного перла архитектуры к нему приближается Настя с велосипедом в руках.

– Ну, я приехал, – Филипп был сражен воинственным блеском ее глаз, и вообще говорил и думал с трудом в таких ситуациях.

– Я очень рада. Прошу в дом. И, кстати, я бы на твоем месте переоделась для тенниса.

– Как это… – Филипп все еще был слегка в ауте от ее вида.

– Ты же не хочешь сказать, что в теннис ты будешь играть в смокинге.

– Да как-то… – Филипп все еще был в некотором замешательстве.

– А где твой галстук?

– Эх! – Филипп вытащил бабочку из кармана и думал о чем-то, но Настя уже взлетела по лестнице и исчезла из виду.

– Ну, блин, вроде все, – сказал он в полголоса сам себе, вытащил с заднего сидения рюкзак со шмотками и хлопнул дверью.

Будь профессор свидетелем этой сцены, он бы решил, что Навродский перенес в тяжелой форме болезнь Тея-Сакса, то есть амавротическую детскую раннюю идиотию.

Успевший спуститься ему на встречу, дворецкий принял из его рук рюкзак и проводил в комнату, обитую розовым ситцем в цветочек и с кованными ажурными решетками на окнах.

– Вот и приехали, – сказал с английским, вернее Йоркширским, акцентом дворецкий, дал Филиппу ключи от комнаты, список телефонов прислуги и вышел.

Тут в комнате зазвонил телефон, и ничего не оставалось, как взять трубку.

– Навродский у аппарата.

– Это Настя. Я хочу одеться для тенниса с тобой в один цвет.

– Зачем?

– Ты же наш гость, для нас это большая честь – надо быть вежливым, – голос Насти звучал, как кассета с правилами хорошего тона середины восьмидесятых, распространенная по подписке The Times вместе с книжкой.

– Ну, у меня будет рубашка и джинсы.

– Как мило с твоей стороны. Значит джинсы.

– Конечно…

– Тогда я почти готова, жди меня перед домом.

Когда, пулей переодетый Филипп, встретил Настю у лестницы, на ней было короткое джинсовое платье из Harrods.

– Да ты забыл переодеть туфли, – Воскликнула Настя, гладя на его ноги.

– Прости, как-то да, – ответил он, вспоминая, что никакой другой обуви он с собой не взял.

– Теннис в туфлях, сделанных на заказ, это ново.

– Ничто не ново под луной, – улыбнулся ей Филипп, вспоминая, что подобные вещи с ним бывали и в клубе у тети Гали.

– Тогда пошли.

И они заскрипели по гравию в направлении кортов, которые находились между особняком и клиникой.

– Филипп, милый,– вдруг спохватилась Настя.

– Что? – Спросил Филипп, не отрывая глаз от ракетки, которую ему вручили.

– Ты знаешь почему нулевой счет в теннисе называется love?

– Это происходит от французского l’œuf, то есть яйцо. Теннис это французская игра, если мне не изменяет память Лаэршио в Хэмлете Шейкспиера вспоминает, что научился ей в Париже.

– Ты уверен?

– Не очень, но примерно все обстоит именно так, – сказал Филипп и шлепнул себя тихонечко ракеткой по лбу.

– Ты – ангел.

– Стараюсь.

– Шекспир – это так интеллектуально!

– Нет. Вовсе нет. Обычно у него все грязно ругаются, выпускают друг другу кишки, и вообще немножко в духе Тарантино.

– То есть ты хочешь сказать, что эти два великих гения близки духовно?

– Как два черта на одной сковородке, выражаясь немного в духе покойного Мистера Вильяма.

– Как это будет по-английски?

– ‘Tis liken’d t’ th’ twain deuces on the pan.[11]

– Это цитата.

– Нет, я просто прикалываюсь.

Так они дошли до кортов, над которыми весел красный транспарант с белыми буквами «Militia Omnia Vincit»[12]

– Это для больных, – заметила вечно бодрым голосом Настя.

– Как мило, – отозвался ей мирно Филипп.

5.1

На следующее утро Филипп проснулся от гула, наполнявшего собою весь дом. Как его уже успели предупредить- это был удары в бронзовый таиландский гонг, оповещавшие о пятнадцатиминутной готовности к завтраку.

– Ну и порядочки, – вздохнул Филипп и стал натягивать носки.

В дверь постучали.

– Входите, я не сплю, – отозвался он.

Дверь тихо распахнулась и батистовые шторы на окне взлетели, подхваченные сквозняком.

– Доброе утро, – это была Настя.

– Чем обязан? – Филиппу еще не удалось прийти в себя после сна, в котором Маяковский читал ему ранние произведения Джона Мильтона, стоя на стуле. Филипп терпеливо поправлял его неправильные ударения и терпеливо объяснял перипетии поэтической дикции в латинской поэзии со времен Юлия Цезаря до Эндрю Марвела.

– Было бы не ловко, если бы ты опоздал к завтраку, – Настя встала над ним, смутно напоминая пионервожатую из лагеря.

– Переполох был бы полный. Пропавший гость – это прямо материал для первой страницы Московского Комсомольца.

– Ты можешь сколько угодно смеяться. Но к завтраку должны быть все, иначе папа устроит прислуге нечто.

– Из-за чего?

– По традиции к завтраку должны быть все, включая гостей. Потом работа, развлечения, поездки в Москву. Но завтрак есть завтрак.

– Местночтимый qui vive[13]?

– Что-то в этом роде.

– Традиционный уклад усадебной жизни не даст погибнуть моей душе в сей обители труда и блага, как оно есть.

– Ты бы знаешь… не загибал особенно.

– Как это?

– Папа не любит.

– Благослови, Господи, папу и иже с ним.

– Аминь,– и Настя тихонечко выскользнула вслед за ним из его комнаты.

– Вот и наша молодежь,– так со ртом, набитым яичницей, встретил их профессор.

– Филипп, вы почти вовремя, – Клавдия Николаевна Вереславская, Настина мама, быстрым жестом, отточенным на мириадах гостей, указала юному князю его место за столом. И пока он накладывал себе салат с брынзой и баклажаны в ореховом соусе, она смотрела на него с нескрываемым обожанием.

– У нас не так часто бывают в гостях настоящие князья,– начала было Клавдия Николаевна.

– Собственно говоря, вы только третий, – добавил успевший прожевать свою яичницу профессор.

– Да, да, – продолжала Клавдия Николаевна. – Вы хорошо знаете историю своего рода?

– Только до Рюрика, потом полная неясность,– Филипп был сама непринужденность.

– Как жаль. А откуда взялась эта фамилия Навродский.

– Удел моих предков был на западе. Земля была почти не плодородной, что на местном диалекте того периода звучало как Наврода. Так я стал Навродским.

– Вы любите своих предков, – Клавдия Николаевна была само воодушевление.

– Все мои предки уже умерли, и поэтому любить их не сложно.

– Но у вас есть реликвии напоминающие о древности вашего рода? – все не унималась Настина мать.

– Да, палец одного из моих предков в образе.

– То есть, – чуть не поперхнулся профессор.

– Ну, понимаете – мощи, палец; он вделан в икону одного из моих предков, который почитается как святой и даже есть в общем церковном календаре.

– Ужасы и мракобесие, – профессор был неумолим.

– Не такие уж и ужасы. Его можно приложить к месту, которое болит, и все тут же проходит, – Филипп, как мог, постарался внести ясность этими словами, но, взглянув на профессора, он понял, что старался напрасно.

– Я думаю это самовнушение, – объяснил Вереславский своим домашним. – Но случай очень интересный.

– Да, кстати, Филипп, дорогой, – начала Клавдия Николаевна, чтобы переменить тему, которая, как ей показалось, была неприятна ее мужу. – Вчера поздно вечером звонила ваша тетя Галя и сказала, что будет у нас к обеду.

– Спасибо, – сказал Филипп и, перекрестившись со вздохом, начал есть.

5.2

После завтрака Филипп пошел в библиотеку, чтобы найти какую-нибудь книжку, с которой он смог бы легко дожить до приезда Галины Владимировны Торбыш, в девичестве княжны Навродской. Послонявшись вдоль полок, он взял лестницу, чтобы посмотреть какие книги здесь ставят под потолок. И нашел там Le Cid Корнеля и Le Romancero Du Cid, принадлежавшего французскому поэту, которого русские почему-то называют Гюго. И, поразмышляв о трансгенерации фонем в индоевропейских языках, он взял Le Châtiments[14] этого автора и отправился в чайную беседку, захватив по дороге минералку из холодильника в комнате для коктейлей, которая попалась ему на пути.

Не успел он дочитать до места:

Et la terre est comme une épouse,

Et l’homme est comme un fiancé![15]

Как зазвонил его сотовый, вынув телефон из кармана, он увидел на экране глупую физиономию Фон Виттена.

– Навродский у аппарата.

– Il n’y a pas de la maladie du vin cette fois-ci?[16] – приветствовал его сонный голос Леши.

– Ipse dixit,[17] – парировал его колкость Филипп.

– Чтоб ты сдох со своей латынью сутра пораньше.

– Где наша не пропадала!

– Значит, они тебя уже разбудили.

– И накормили и успели научить жизни.

– У меня к тебе дело, – сказал Леша и Филиппу стало ясно, что сейчас его будут о чем-то просить.

– Я весь внимание.

– Из-за тебя я уже не знаю, что мне делать.

– Что случилось?

– Ты был прав, я не равнодушен к юной Вереславской, – Филипп почувствовал как Леша краснеет.

– Что ж тут поделаешь…

– Ты просто намекни ей, что есть человек, который к ней испытывает…Ну, как бы это сказать…

– Я надеюсь, она снизойдет к твоему чувству.

– И?

– И даст тебе пинка.

– Хрен ты Филиппушка.

– Да, что уж там.

– Ладно. Пока.

На том конце провода положили трубку, и, сложив телефон обратно в карман, Филипп хотел продолжить чтение. Но сзади заскрипел гравий, и Филипп, обернувшись, увидел приближающуюся Настю.

От размышлений о том, о сем Филипп решил незамедлительно перейти к действию.

– Настя, у тебя не найдется для меня пара минут.

– Я как раз хотела с тобой поговорить.

– О чем?

– Что бы больше без этих православных штучек с моим папой.

– То есть.

– Ты его достал за завтраком, он чуть не подавился.

– Я постараюсь.

– Вот уж сделай милость.

– Я тоже хотел тебе кое-что сказать.

– Что?

– Есть человек, – начал Филипп, – который к тебе неравнодушен.

– Слушай, Навродский, если ты в меня втюрился, говори в следующий раз просто и понятно. Мол, втюрился, все такое. А то ты, вообще, так себя ведешь…

– То есть.

– Я иногда думаю, что ты гомик. Ты понимаешь, люди себя так не ведут.

– Я все понял.

– Нет, ты не расстраивайся. Ты хороший парень. Но, просто, странный какой-то.

– Спасибо, я исправлюсь.

– Ты в самом деле на гомика похож, – хмыкнула Настя, – тонкие четы лица, длинные узкие пальцы, узкие плечи, слегка сутулишься.

– А я-то по простоте-то своей думал, что все они жирнозадые свиньи.

5.3

Разговор за обедом вообще мог бы ограничиться новым кондиционером в BMW Галины Владимировны. Если бы Настя за десертом не поставила всех присутствующих в известность о чувствах Филиппа.

– Ну, наконец-то, – вздохнула во всю грудь тетя Галя. – Когда же свадьба?

– Мы еще не решили, – ответила Вереславская старшая, пнув под столом Настину ногу, чтобы та молчала.

– То есть мои чувства хотят проверить, – вмешался было Филипп.

– Помолчи ты со своими чувствами, – грозно метнув взор, осадила его тетя Галя.

– Понимаете. Профессор еще не в курсе.

– Значит дело за малым, – госпожа Торбыш издала еще один протяжный вдох, но на этот раз больше от радости, чем от неожиданности. – Мой племянник несколько торопится, как и все молодые люди теперь. Но если мы все поведем себя должным образом – это будет образцовый брак, и я наверное к качестве свадебного подарка перепишу на них свой дом на Кипре.

– Теперь все зависит от того, что скажет профессор, – Клавдия Николаевна была в своей стихии, и уже подсчитала все расходы и доходы связанные с Филиппом и будущей судьбой Насти, на случай их брака. Доходы ее привели в восторг, а расходы она рассчитывала возложить главным образом на плечи жениха и его совсем не бедной семьи.

6.1

После обеда Филипп решился потихонечку смыться к Фон Виттену. Он, незамеченный, пробрался к своему Форду. Развернулся на газоне и попер по гравию на центральную улицу поселка, где за фонтаном, бьющим из писающего Купидона, он повернул на новую дорогу, покрытую щебнем. И через пять минут был на крыльце столь знакомого ему дома.

– У тебя есть с собой лишняя зажигалка и штопор? – донесся до Филиппа голос Фон Виттена со второго этажа.

– У меня есть все, кроме необходимого для продолжения жизни.

– Ты хочешь сказать, что они тебя психологически кастрировали.

– Ну, это еще фигня.

– Что ж за беда у тебя, друг мой?

– Меня хотят женить на Насте.

– Но ты же ей рассказал уже про меня.

– Эта тупорылая решила, что это я сказал про себя.

– Но ты же можешь ей все объяснить.

– Я же тебе говорю: она тупорылая, – Филипп вытер холодный пот со лба и вошел в дом.

– Тетя Галя уже, конечно, в курсе.

– Старая карга, даже обещала нам на свадьбу свой дом на Кипре.

– Ну, ты попал,– пролепетал почти пепельный Алеша, спускаясь по лестнице на встрече Филиппу.– Теперь нас может выручить только старая, добрая Nibelungentreue[18].

– Ты хочешь сказать, что нам осталось только размазать мозги друг другу по стенке и отправиться праздновать это навечно в Вальхаллу. Ну, у тебя и размазывать особенно нечего.

– Чего, конечно, не скажешь о тебе, – сказал Леша, пожимая руку своему гостю.– Einheit von Recht und Moral[19]– вот что нам сейчас не нужно.

– Ты попал в точку. Нужно чего-нибудь наврать или выкинуть какое-нибудь коленце, чтобы безобидно выпутаться из этих сетей коллективного женского благоразумия.

– Что ты предлагаешь? – спросил Фон Виттен, открывая бутылку с армянским коньяком.

– Dash it, my bro. Gotcher[20]?

– Thank goodness, case isn’t totally lost.[21]

– Though in nullus bonus stage of development.[22]

– Я сейчас принесу стаканы, – бросил Леша на лету, оставляя гостя наедине с коньяком.

Филипп вытянул ноги, плюхнувшись в кресло-небоскреб времен первой мировой. Достал Dunhill и закурил.

Когда он не знал, что ему делать дальше, он всегда напивался или, по крайней мере, выкуривал в час пол пачки сигарет, стараясь ни о чем не думать.

Как только бутылка кончилась, Филипп поднял руку.

– Пока хватит, иначе меня сожрут за живо, потому что я приду к ним под жуткой мухой.

– Как хочешь, – покорно промямлил уже здорово поддавший Леша.

– Можем пойти покупаться.

– Отличная идея, у меня и плавки для тебя есть.

– Блин, как же хорошо просто так жить. Ну, бабы, – погрозился в сторону особняка Вереславских кулаком Филипп.

– Мальчик, ты будешь одевать трусы? – спросил его Фон Виттен, достав из-под кресла красные плавки в хорошем состоянии.

– Только, если ты отвернешься, милок.

– Ты бы не хамил. Короче, жди меня в машине, я пошел тоже переодеваться.

– See ya later[23], – улыбнулся Филипп и стал стягивать штаны.

6.2

Когда Фон Виттен сел рядом с Филиппом в машину, чтобы ехать купаться на Сенеж, он просиял и выпалил:

– Я знаю, как поставить крест на Вереславских, то есть так, чтобы они поставили крест на тебе.

– Только без экстрима, пожалуйста, – Филипп был сама предупредительность.

– Ты должен дать понять старшему Вереславскому, что ты un saint glin-glin[24].

– Ты думаешь прокатит? – Филиппу такой поворот еще не приходил в голову, и он вылупил моргалки на Алексея.

– Пусть старых хрен думает, что ты его клиент на всю катуху.

– Лечиться у него очень дорого, и я еще не на столько богат, чтобы упасть ему на грудь с горячей мольбой о милости в мой адрес, – Навродский сказал это, потому что понимал, что такие фокусы могут ему влететь в копеечку.

– Дай ему понять, что ты loonypoop[25], и шли его подальше.

– Ладно. Sono d'accordo con te[26]. Поехали.

И они тронулись с места, добивая на двоих чудный португальский портвейн, только на прошлой неделе купленный через Internet Фон Виттеном.

К тому времени как они оказались на пляже, они два раза чуть не перевернули машину, три раза чуть не въехали в других автолюбителей, и один раз слегка поцеловали фонарь. Если кто-нибудь после этого станет утверждать, что можно пить за рулем- покажите ему эту статистику, и вы в его глазах увидите нового человека, полного надежд на счастливое будущее, отныне и навсегда.

Когда они прибыли на пляж, то увидели, что, не смотря на шикарную погоду, там не было почти никого.

Алексей постелил большое полотенце на песок, они разделись и сели играть в переводного дурака “на drink”. То есть теряющий взятку должен был хлебнуть глоток, а потерявший партию три глотка. Игра затянулась, и они уже плохо соображали, что делали.

– Будь матросом, Фон Виттен, отпусти меня в море, – пролепетал пьяный от портвейна и солнца Филипп.

– Ступай себе с Богом, – ответствовал ему юный барон и даже похлопал ладошкой Филиппа по голове в знак благословения.

– Ну, как бы в общем… – пролепетал Навродский и бросился в воды озера.

Проплыв чуть-чуть Филипп понял, что тонет, он повернулся к берегу, и просто сказав «Тону!» пошел под воду. Последним, что он увидел, была Настя, бросающая свой велосипед на землю и кидающаяся в коротком платье от Givenchy в воду, с криком: «Вы совсем охренели здесь!»

Следующим моментом, который отразился в его памяти, было то, что он лежит на шатающемся колене Фон Виттена и Настя откачивает из него Сенежские воды.

– Я был не прав, – разрешился Филипп от уз молчания.

– Филиппушка, ну разве так можно, – Настино лицо изображало страдание и растерянность девушки, чуть не потерявшей любимого.

– То есть.

– Я понимаю, сделав мне предложение, ты сделал серьезный шаг. У тебя стресс. Но ведь тебе же не отказали.

– Я не понимаю, о чем она говорит, – Навродский метнул честный и полный пьяного благородства взгляд на Алексея.

– Ну и ну, – пробормотал Фон Виттен и взялся руками за голову. И тут он увидел ее.

Марта Санмартинадо, или Марфушка для подружек по клиросу из местной церкви, пришла на пляж, чтобы успокоиться, после шквала фантастических оскорблений, которыми ее осыпал сутра Сантьяго Хулиович. Она сначала, было, решила поплакать в своей комнате, но потом хорошая погода взяла свое и она пошла купаться.

– Я ее уже где-то видел, – выпалил Леша, хлопнув ладошкой Навродского по голому животу.

– Да, как-то вообще-то… – юный князь хотел сказать что-то в ответ, но это было выше его сил.

– Это Марта, племянница папиного клиента, – прояснила ситуацию Настя, глядя в пьяные глаза Фон Виттена.

– Это судьба, – продекламировал Алесей и пал лицом на полотенце. Он тут же захрапел, потом к нему присоединился Филипп. И Настя, видя, что все счастливы, и никаких добрых дел уже не предвидится, села на велосипед и поехала домой.

7.1

После ужина, когда все разбрелись по дому, Филипп остался с Настей в гостиной. Она села к роялю, развернула партитуру Инвенций Баха и стала репетировать номер к какому-то очередному благотворительному вечеру.

– Прости, я был не прав, – сказал Филипп, присев в кресло возле нее.

– Ты бы сегодня уж не давил на коктейли, – кивком головы Настя показала ему на стакан в его руках и титановый шейкер у его ног.

– Я только немножко – там бурбон, лаймовый сок и кубинский ром. Такая жуткая смесь. Я дома такого не пью.

– Попроси прислугу – тебе еще сделают.

– У меня нет прислуги. То есть, конечно, у меня убираются, но это не прислуга, я просто подписался на этот сервис в одной компании.

– Дешевле держать горничную.

– Они все пристают.

– Тогда денщика или как ты это называешь.

– Нет, прислуга мне не нужна, – Филипп потер ладошкой лоб, и Настя заиграла.

– Можно я посижу и послушаю? – спросил ее он.

– Тебя никто не гонит, – ответила она. И через десять минут Филипп уснул с пустым шейкером у его ног.

Когда он проснулся глубоко за полночь, то увидел Ираклия Домиташвили, выходящего из библиотеки со стопкой CD в руках.

– Который час? – спросил его Филипп.

– Что-то около двух, – нервно ответил ему Ираклий.

Филипп посмотрел ему в след, за тем, заглянув напоследок в шейкер, и поняв, что он окончательно пуст, пошел в свою комнату спать.

7.2

На следующий день после обеда Филипп заехал за Фон Виттеном и они опять отправились на озеро. Но решили сегодня не купаться. Хотя Илья Пророк был еще далеко и вода была теплая, они решили не рисковать, и почти молча раскладывали пасьянс под радио. DJ откалывал какие-то шуточки, потом снова была музыка, потом опять шуточки. Radio “Monte Carlo” было в своем обычном репертуаре. Linkin Park менял Sade и так далее.

Филипп и Леша раскладывали пасьянс. Они не гадали на что-то определенное, а просто убивали время. Дама червей испортила партию. И они снова тасовали карты.

Вскоре к ним присоединилась Настя. Она села рядом с ними и давала ценные советы. И пасьянсы стали сходиться один за одним.

– Вот что такое женский глаз, – пошутил Фон Виттен.

– И женская интуиция, – добавил от себя Филипп.

– Вы, просто, два идиота, – Настя была на высоте, и без ее одобрения ни одна карта не двигалась с места. В воздухе витало ощущение, что день удался. И все было хорошо. Пока вдали не замелькала пижама с Микки-Маусами, это был Сантьяго Хулиович собственной персоной.

Он приблизился и остановился над ними.

– Вы поступили со мной бесчестно, – обратился он к Насте.

– Что случилось, дорогой? – Леша напрягся, так как почувствовал неладное.

– Вы предпочли меня этому убожеству, – показал он Насте на Филиппа. – Не отпирайтесь! Я был у вашего отца и знаю все.

– Дядя, катись отсюда, – Фон Виттен был настроен на боевой лад. И хотя драться он не умел, он уже прикидывал в своей простой голове, как отделаться от чокнутого испанца.

– Я вам не дядя, молодой человек, – взвизгнул Хулиович.

– Я не люблю вас, Сантьяго! – протянула Настя с томной улыбкой полной самой недвусмысленной иронии.

– Вы предали меня, – Хулиович был неумолим.

– Вы как хотите, мальчики. А я домой, – вздохнула Настя, и сев на велосипед покатила оттуда, день был испорчен.

– Честь имею, – каркнул Сантьяго и пошел прочь.

– Поехали ко мне на шампанское? – спросил Алексей Филиппа, когда они остались одни.

– Советский Брют? – поинтересовался юный князь.

– Есть еще предложения?

– Поехали.

7.3

Вскоре они уже открывали вторую бутылку. И, ставя в DVD-player диск с Easter Parade[27], старым американским мюзиклом с Джуди Гарланд, Фон Виттен сказал, тыкая пальцем вверх.

– Звезды все решили за нас.

– Что ты имеешь в виду? – поинтересовался Филипп, не отрываясь от экрана.

– Я должен покорить сердце этой девушки с пляжа. Настя сказала мне сегодня, где живет Марта.

– Ты с ума сошел. Ее дядя тебя съест или пустит на сосиски.

– Не будем преувеличивать опасность, – Алексей был неумолим.

– Я бы так не рисковал своей жизнью.

– Чихал я на такую жизнь.

– Тебе виднее, – Филипп покорился судьбе своего приятеля, и, чокнувшись, они еще выпили. Вдруг Филипп вспомнил. – Мне пора бежать. Через час ужин у Вереславских.

– Да и черт с ними.

– Сам понимаешь, я без пяти минут член семьи. И все такое.

– Я бы на твоем месте сказал профессору, что по ночам тебе является Наполеон и призывает тебя совершить монархический переворот и захватить власть в стране.

– Это тянет на год одиночного заключения в палате обитой войлоком. Я еще не готов на такие жертвы.

– Жаль.

– Ничего не поделаешь. Все равно спасибо, – Филипп пожал Алексею руку и потопал к машине.

8.1

Ужин уже шел полным ходом, когда вдруг профессор спросил Филиппа:

– Ты уверен в серьезности своих чувств к Насте.

– Нет проблем, – Филипп был еще под сильным впечатлением от выпитого шампанского. – Я думаю, что буду в состоянии составить ее счастье.

– Для этого нужно много трудиться, – подхватила тему Клавдия Николаевна.

– О, труд! Ты – мир! И так далее, и так далее, и так далее. Я все понимаю, – Филипп улыбался всем.

– Труд сам по себе делает нас счастливыми не менее, чем его плоды, – протянул философски профессор, проглотив кусок форели из супа.

– Бесспорно. Плоды есть плоды. Труд есть труд, – выпалил Филипп, и, пытаясь сделать широкий жест, рукой перевернул на себя тарелку с супом.

– Слава Богу, ты не в смокинге, – воскликнула Настя.

– Вы пили сегодня? – спросил строго профессор.

– Только шампанское, – поспешно ответил ему Филипп.

– Вот. Вот. Так начинают рушиться все хорошие семьи. С шампанского, – подала свой голос Клавдия Николаевна.

– Когда Соболев из «Auto-Love» делал мне предложение, и услышал отказ, он тоже облился. Только у него было вино, а не суп, – вставила Настя.

Ираклий Домиташвили, который всегда сидел тихо за столом, и здесь не проронил ни звука. Просто он понял, для чего он потребовался, Соболеву. Мстить женщинам за их слабости низко, подумал Ираклий. И он решил про себя вернуть все деньги, что ему навязали, и послать подальше этого мерзавца, который решил, что все можно купить. «Грузины не продаются» – таков был финальный аккорд его рассуждений. Он встал, извинился, и вышел из-за стола, чтобы успеть пока все ужинают положить диски с архивами на место.

8.2

Эту ночь Фон Виттен решил провести рядом с Мартой. Он перелез через забор дома ее дяди, и, убедившись, что собак нет. Решил обойти дом, чтобы найти ее окно. Как определить, что желанное окно будет именно ее, он не знал. Но, завернув за угол дома, он увидел ее на балконе второго этажа. Она стояла, закрыв лицо руками, и тихо плакала.

– Добрый вечер, – Алексей был сама любезность.

– Кто вы? – Марта то ли растерялась, то ли испугалась.

– Барон Фон Виттен к вашим услугам, – он поклонился ей.

– Что вы здесь делаете?

– Ищу вас.

– Зачем?

– Я хочу сделать вам предложение.

– Какое?

– Выходите за меня замуж.

– Вы сума сошли, – Марфа уже не плакала, пьяный Фон Виттен был смешен до крайности.

– Я стал безумцем от любви.

– Прошу вас, можно без безумства.

– Как скажете.

– А с чего вы взяли, что вы хотите на мне жениться? – Марте никогда не делали предложений такого рода, и ей было любопытно.

– Да, как-то само собой все произошло.

– Что произошло?

– Короче мое сердце у ваших ног.

– Мой дядя может вас услышать.

– И что?

– У вас будут неприятности.

– Это я как-нибудь переживу.

– Марта, кто там? – Хулиович появился на балконе третьего этажа.

– Не знаю,– честно ответила Марта.

Увидев Хулиовича, Фон Виттен спрятался за деревом.

– Я знаю, что там кто-то есть, – Сантьяго был на грани новой истерики.

– Да никого уже нет, – сказал Марта, взглянув вниз.

– Значит, это было видение.

– Я не знаю, что вам сказать.

– Значит это было видение, – Хулиович воспарил духом. – Я опять вижу то, что другим не дано. Я великий, – эта последняя мысль его и успокоила, и привела в полное согласие с самим собой. И Хулиович отправился спать.

– Я тебя найду, – шепнул Марте на прощание Алеша, когда Сантьяго ушел с балкона.

– Будь осторожен, – шепнула ему Марта в ответ и помахала рукой.

Полный новых чувств юный барон полез через забор обратно.

9.1

Этой ночью Ираклий, у которого была своя комната в доме у Вереславских, постучал Насте в дверь. Она читала Тургенева и не спала.

– Кто там? – спросила она.

– Это я, Ираклий.

– Чего тебе надо?

– Поговорить.

– Заходи, дверь не заперта.

– Спасибо, – Ираклий открыл дверь, вошел и сел в кресло напротив ее кровати. – Мне нужно кое-что тебе объяснить, – добавил он.

– Что именно.

– Настя, я хочу сказать, что я люблю тебя.

– Вы чего-то все с ума посходили. Все чего-то лезут ко мне со своей любовью.

– Я не все.

– Что это значит?

– Я в самом деле тебя люблю.

– С чего ты взял?

– Длинная история. Твоему отцу угрожала опасность, ему хотели устроить большие неприятности, но я не дал им его погубить.

– Так ты теперь у нас герой.

– Я буду просить твоей руки у твоего отца.

– А как же Навродский?

– Этот театральный князек?

– Ну, вообще-то, он князь настоящий.

– Я думаю, что мы с твоим отцом найдем общий язык по этому вопросу.

– Ладно, иди. Я хочу еще почитать.

– Спокойной ночи.

9.2

Утром перед завтраком Настя постучалась в дверь комнаты Филиппа. Он еще спал. Она вошла и потрясла его легонько за плечо.

– Что случилось? – Спросил, просыпаясь, Филипп.

– Есть дело.

– Настя, друг мой, какие дела в такую рань?

– Ираклий собирается просить у папы моей руки.

– Да и хрен с ним.

– С кем?– Настя напряглась.

– С Ираклием конечно.

– Значит тебе все равно.

– Я не сказал этого. Но, блин, как хочется спать.

– Ладно, спи. Мое дело предупредить, – Настя повернулась, чтобы выйти и тут прозвучал гонг к завтраку.

– Вот жизнь, – протянул Филипп и вылез из-под одеяла, ему повезло, что к этому моменту Настя уже ушла. Эту ночь он спал в смокинге, потому что джинсы и рубашку горничная забрала в стирку.

9.3

После завтрака Ираклий постучал в дверь кабинета Вереславского.

– Войдите,– отозвался профессор.

– Я к вам по делу, Дмитрий Викторович.

– Что за дело?

– Я прошу у вас руки вашей дочери.

– Как-то ты это неожиданно. Долго думал?

– Я знаю, она для вас много значит.

– Это так. Но что же ты так тянул. Я уже давно думал, что у тебя на нее виды.

– Вы против такого поворота событий? – Ираклий решил прояснить вопрос до конца.

– Что делать с Навродским – вот в чем проблема, милейший.

– Он пустышка, она не будет с ним счастлива.

– Но у этой пустышки столько денег, что легко понять, почему он ее волнует.

– Это я беру на себя.

– Разумеется, не мне же ее очаровывать.

– Спасибо за понимание.

– В двенадцать встречаемся у меня в клинике. Будем принимать нового пациента.

– Я понял.

– Тогда счастливо.

– Всего доброго.

Как только Ираклий вышел на столе у профессора зазвонил сотовый телефон.

– Алло, – подняв трубку, произнес он.

– Здравствуйте, Дмитрий Викторович.

– Здравствуйте, Сантьяго Хулиович.

– Чем могу быть полезен?

– Мне необходимо встретиться с вами.

– Я буду рад вас принять около четырех у себя дома.

– Спасибо.

– Тогда до встречи, голубчик.

10.1

Позавтракав Филипп сел в свой Форд и покатил к Фон Виттену, которого ему пришлось будить.

– Что ты наделал, – причитал разбуженный Алексей.

– И что же я наделал.

– Мне снилась она.

– Кто она?

– Марта, у нас вот-вот начинало что-то получаться.

– Слушай, мне не до твоих эротических откровений, я по делу.

– Какие могут быть дела в такую рань?

– Этот флюс Ираклий просит Настиной руки.

– У кого?

– Ну, не у меня же?

– Хотя он такой дурак, он мог бы.

– Я знаю, что он безнадежен.

– Давай его спасем, – просто предложил Алексей.

– Как?

– Женим его на ней.

– И пусть она его уделает. Bravo[28]! Но как?

– Ты говоришь профессору, что у тебя депрессия, и все такое.

– Ты думаешь? – Филипп был озадачен.

– Депрессия это серьезное заболевание, чтобы ты знал.

– Тогда у меня депрессия, – вздохнул с облегчением Филипп.

– За это надо выпить.

– У тебя еще пол-ящика шампанского.

– Ну, что-то вроде того.

– Тогда по чуть-чуть и вперед.

– Я слышу голос не юноши, но мужа, – просиял Фон Виттен.

10.2

Пока Фон Виттен и Филипп пили по чуть-чуть пролетело время обеда, и было что-то около четырех.

– Мне пора, – сказал Филипп, посмотрев на часы в своем мобильнике.

– Что так скоро? – откликнулся уже хороший Алексей.

– Да как-то пора поставить все точки над i.

– Ты потопал к Вереславским.

– У меня нет выбора.

– Ну, с Богом, – благословил Филиппа Фон Виттен.

И тот, доковыляв до своей машины, тихонечко дал газу до дома Вереславских. Когда он поднялся к кабинету профессора, он услышал голоса за дверью.

– Вы не отдадите ее этому убожеству, – это был голос Хулиовича.

– С какой стати вы решили, что вы вправе давать мне советы такого рода? – это уже был профессор.

– Это право дает мне мое благородное испанское сердце.

– Вон отсюда, – это опять был профессор, видимо его уже достали.

– Так умрите.

Филипп понял, что он нужен профессору в кабинете, и вошел.

Хулиович направил ствол револьвера прямо в грудь профессора.

Не теряя, времени Филипп подскочил и огрел что было сил Хулиовича толстенным французским фармакологическим справочником. Сантьяго тихо осел и повалился на пол.

– Спасибо, Филиппушка. Я ваш должник, – сказал Вереславский, вынимая наручники из ящика стола.

Они оттащили горячего испанца к окну и пристегнули наручниками к батарее.

После того, как профессор вызвал необходимый персонал с машиной для буйного господина Санмартинадо, последний начал приходить в себя.

– Estoy sano y salvo[29], – пролепетал он почти невразумительно.

– Дорогой профессор, – начал Филипп как можно трогательно,– я должен признаться, что давно страдаю тяжелой формой депрессии.

– Как это некстати.

– Мне надо было сказать об это раньше.

– Конечно, голубчик. Вы не представляете, как вы меня расстроили.

– Я не лучшая партия для Насти.

– Это так. Но что я могу для вас сделать?

– Оформить опекунство над этим типом, – Филипп кивнул на Хулиовича, – на его племянницу.

– Вы говорите о Марте.

– О нем больше некому позаботиться. А сам он временами невменяем.

– Но откуда вы это знаете?

– Мой друг сделал ей предложение.

– И вы хотите, чтобы его состояние стало их свадебным подарком?

– Если сказать проще, то да.

– Это будет не сложно.

– Тогда я свободен?

– Да, спасибо еще раз за все.

10.3

Собрав свои вещи, Филипп переехал от Вереславских к Фон Виттену.

– Так у тебя значит депрессия? – спросил его уже далеко за полночь юный барон.

– Что-то в этом духе, – ответил Филипп, улыбаясь все шире и шире.

– Так мы будем грустить сегодня или нет.

Филипп в беде II.

Bonnie Charlie’s now awa’

Safely o’er the friendly main.

Many a heart will break in twa

Should he ne’er come back again.

Will ye no’ come back again.

Lady Nairne (1766-1845).[30]

1.1

Глеб Дмитриевич Петровский, богатый холостяк и коллекционер живописи, проснулся тихим летним утром у себя в квартире в Хлебном переулке с мыслью, что пора жениться. В 47 такие мысли посещают мужчин, особенно, если они никогда не были женаты и у них нет детей. Глеб Дмитриевич возглавлял успешный банк, чьи усилия были направлены на то, чтобы каждая страждущая душа могла получить кредит на все, о чем она страждет. Это был тяжелый бизнес, но интересный. Работа съедала все его время, оставляя только немного для картин, которые он скупал здесь и там, странствуя по миру, и водя дружбу с московскими галерейщиками. Его страстью были концептуалисты, старые и новые мастера этого стиля наполняли собой стены его жилища. Коллекция переоценивалась время от времени, что-то продавалось, что-то покупалось взамен. И все комнаты его квартиры кишмя кишели красными шарами, синими ромбами, фигурами без имени и сложными композициями, в которых ничего не возможно было понять.

Итак, Глеб Дмитриевич решил, что пора жениться. Но окружающие его женщины были либо хищницами, готовыми поглотить его состояние, либо никчемными существами, не способными создать семейный уют. И что делать он не знал. Обращаться в брачные конторы и знакомиться по Интернету он считал ниже своего достоинства. А заводить новые знакомства он побаивался, так как не ждал от них ничего путного. Он перевернулся на другой бок и задумался. Что делать; он уже не юноша и совершенно одинок. Есть, конечно, слуга Виктор, который кормит его и ходит за ним как за малым дитятей, зная, что где лежит, что в стирке, что в ремонте, а так же кто, где и когда ждет хозяина. И самое главное – что именно нужно надеть. Одевание стало проблемой для Глеба Дмитриевича с тех пор как появились деньги. Все события требовали соответствовать, а никто и никогда его этому не учил. Туфли, галстуки, пиджаки, брюки и рубашки занимали целую комнату. Все это было куплено Виктором, или под Викторовым присмотром.

Глеб Дмитриевич, погрезив минут пять о том, как хорошо было бы разрешиться от тягот одинокой жизни, наконец, встал, надел халат и вышел из комнаты. Он направился на кухню узнать готов ли завтрак.

– Доброе утро, – отозвался от плиты Виктор. Он был добрый малый, прошедший курсы дворецких и личных слуг. Голова его уже почти поседела. Он всегда улыбался скромной улыбкой человека готового понять и помочь. Улыбнулся он и сейчас.

– Доброе утро, – ответил ему Глеб Дмитриевич.

– Завтрак скоро будет готов. Сегодня кофе, тосты с маслом и омлет с зеленью и беконом.

– Вот и славно, пора бы мне уже пойти и умыться, – Глеб Дмитриевич пошел было уже в ванную, но вдруг остановился в дверях кухни и обернулся к слуге. – Виктор, вы были когда-нибудь женаты?

– Да, два раза.

– И как?

– Что как?

– Что вы об этом думаете?

– Трудно найти хорошую жену, обычно женщины хотят всего и сразу. Они не умеют ждать. От этого все разводы.

– И вы, Виктор, не хотели бы жениться еще раз.

– Нет, что вы. Два раза – это больше, чем достаточно.

– Спасибо за откровенность.

– Всегда рад, Глеб Дмитриевич. Я буду накрывать в кабинете. Туда же отнесу свежую почту.

Глеб Дмитриевич принял холодный душ, побрился и, почистив зубы, отправился в кабинет завтракать. Омлет был хорош, кофе был еще лучше, а тосты хрустели так, что душевный комфорт, потерянный в мыслях о собственном одиночестве, вернулся. Раннее летнее утро заиграло всеми красками. Птицы пели, машины шумели где-то вдалеке, где проходил Новый Арбат. И хотя ночной дождь оставил лужи, в них отражалось солнце. Все это было видно и слышно из окна, выходившего в тихий двор, где стояли дорогие машины соседей, и его собственный Bentley.

Настало время почты. Биржевые отчеты полетели в корзину, за ними последовали письма, в которых просили денег на все, что угодно от операций на сердце до ремонта крыши над головой. Оставался только большой пухлый конверт со штампом «Галерея Симягина». Глеб Дмитриевич открыл его и на стол вывалился пухлый том каталога выставки из частного собрания Алексея Васильевича Тернищева. Альбом требовал внимания, и у Глеба Дмитриевича было время его посмотреть. Полистав внимательно минут десять, он вдруг увидел такое, что сначала не поверил своим глазам. «Портрет Девушки» Репина так поразил его, что последний тост стал в горле. Прокашлявшись, он пришел себя. Это был знаменитый портрет его прабабушки, от которого в семье осталась только одна фотография. Как он уцелел в советский период, и как он попал к этому Тернищеву. В этом надо было разобраться.

А что, если его купить, подумал Глеб Дмитриевич. Репин, конечно, не концептуалист. Но это утраченная семейная реликвия. И вернуть ее в семью было бы хорошо. Он не знал своей прабабушки, она умерла до его рождения. Все, что у него осталось от нее это несколько фотографий. Вот она в молодости в Швейцарии на водах. Вот с детьми в Крыму после революции. Вот она среди книг в библиотеке, где проработала тридцать лет. И, в общем-то, все, если не считать снимка, сделанного с портрета. Фотография эта была старая, желтая и вся измята. Но то, что эта картина из каталога ее портрет сомнений не оставалось. На репродукции в каталоге, прабабушка была в легком платье, почти девочка, с огромными газами и жутким количеством веснушек на всем лице.

Да, картину нужно купить! Но если ее не продадут? Как быть тогда? Глеб Дмитриевич не знал. И решил дождаться девяти часов, чтобы позвонить в галерею и узнать координаты хозяина этого сокровища.

1.2

Алексей Васильевич Тернищев, владелец портрета, тихо спал у себя в кабинете. Вчера поздно кончился футбол, который он смотрел по НТВ+. И ему снилось, что он бразильский футболист, играющий за британский клуб. Он забивал и забивал мячи всю ночь, и так устал, что ноги ныли. На самом деле они ныли от погоды. Ночной дождь влетел сквозняком в открытое окно кабинета, и забрался под легкий плед.

Тернищев владел поселком коттеджей, которые сдавал внаем иностранцам и состоятельным людям из Москвы, желающим жить в экологически чистом районе, в получасе езды от города по Ярославскому шоссе. Поселок выходил на озеро Светлое, где была прекрасная рыбалка, о которой заботился сам Алексей Васильевич, регулярно запуская в озеро новых рыб.

В комнату вошла его жена. Она встала над ним и потрепала его за плечо.

– Ну, что еще там, – пробурчал он.

– Пора вставать, Алевтина вот-вот подаст завтрак.

– Как не вовремя.

– Что ты имеешь в виду.

– Я видел замечательный сон.

– Пророческий?

– Вряд ли. В моем возрасте поздно начинать карьеру профессионального футболиста.

– Ты опять смотрел допоздна футбол?

– Имею полное право, – он сел на диване и протирал глаза.

– Никто не спорит. Короче, мы все тебя ждем.

– Ступай к ним. Я сейчас приду.

Когда он спустился в гостиную, все обитатели его небольшого особняка были уже в сборе. Во главе стола сидела Ника Анатольевна, его жена. По правую руку от нее сидел его сын Николай. Напротив него сидела его дочь Анна и рядом с ней его секретарша Ольга Гордеева. Он сел в огромное кресло напротив жены и положил салфетку за воротник. Алевтина, его служанка начала всем накладывать рыбу с жареными стручками зеленой фасоли.

Первой за столом голос подала его дочь.

– Папа я вот уже два года беру уроки вокала.

– Я прекрасно знаю об этом, – буркнул, отрываясь от рыбы, Алексей Васильевич. Он не любил разговоров за столом.

– Мой педагог, – продолжала Анна, – считает, что я могу попробовать поступить в консерваторию.

– Это дорого?

– Нужно тысяч тридцать.

– Рублей?

– Долларов, конечно.

– Об этом не может быть и речи. Я не настолько богат, чтобы спонсировать детские мечты. Особенно такие, на мой взгляд, безнадежные.

– Но наша девочка сможет петь в опере, – всполошилась Ника Анатольевна, она смотрела на своих детей, скорее как на друзей, и часто вступалась за их интересы.

– Подумать только – в опере. Что это ей даст? Безденежье? Жутких композиторов и дирижеров? Ненормальных режиссеров? И вечные переживания из-за того, что ее партию отдают другой.

– Не стоит сгущать краски, все может обернуться и иначе, – мягко вступилась опять его жена.

– Я ничего не сгущаю. Вот выйдет замуж, там хоть трава не расти. А пока она живет за мой счет, я против таких фортелей.

– Все у тебя фортель папа. Как же мне быть? – Анна готова была пустить слезу.

– Думай о замужестве, и думай быстро.

– Это все, что ты можешь мне предложить.

– По крайней мере, на сегодня это все.

Вдруг зазвонил сотовый у него в кармане. Номер был незнакомый.

– Тернищев слушает, – сказал, взяв трубку Алексей Васильевич.

– Вас беспокоит Глеб Петровский.

– Мы знакомы?

– Пока нет. Мне дали ваш телефон в галерее, где проходила выставка вашей коллекции.

– Выставка уже закончилась.

– Я знаю, каталог попал ко мне слишком поздно. Все-то наша почта любит опаздывать.

– Чем могу быть полезен?

– Я хотел бы купить у вас картину.

– Это навряд ли возможно.

– И все же. Давайте обсудим эту возможность, – Петровский напрягся, так как не хотел упускать шанса.

– Что вас интересует?

– «Портрет девушки» Репина.

– Это жемчужина моей коллекции.

– На нем изображена моя прабабушка.

– Она была в свое время, если верить Репину, очень хороша.

– Да вы совершенно правы. Какова ваша цена.

– Картина не продается.

– В таком случае не мог бы я снять коттедж в вашем поселке, о котором мне рассказали в галерее. Я хотел бы какое-то время пожить рядом с портретом.

– Это как раз возможно.

– В таком случае я скоро буду у вас.

– Милости просим. У меня есть два свободных дома. Будет из чего выбирать.

– Всего доброго, – стал заканчивать разговор Глеб Дмитриевич.

– Всего доброго, – сказал Тернищев и положил трубку.

– Кто это был? – спросила жена.

– Чудак какой-то, – ответил Тернищев и вернулся к завтраку.

2.1

Князь Филипп Навродский проснулся тем же утром со страшным прострелом в голове. Вчера праздновали отбытие в свадебное путешествие его приятеля Алексея Фон Виттена. И вечеринка, которая и так обещала многое, затянулась и вылилась в попойку, в которой оба юных героя не ударили в грязь лицом. Марта, новоиспеченная жена Фон Виттена, напрасно волновалась за своего супруга, тот не знал, что такое похмелье. Филипп же, наклюкавшись вчера под завязку, переживал состояние подобное тому, какое бывает после контузии. Его тошнило, болело все тело и жутко хотелось пить. Он протянул руку под кровать, там лежала бутылка белого сухого вина. Сделав глоток, и потом еще один, он почувствовал, что начинает приходить в себя. Это не сулит ничего хорошего в будущем, если уже в двадцать с небольшим вам приходится опохмеляться.

На завтрак его ждали остатки вчерашнего яблочного пирога, заказанного из ближайшего ресторана. Оставалось поесть, принять душ и найти чистую рубашку. Приходящая прислуга поменялась, и после стирки вещи теперь приходилось искать, находя их в самых неожиданных местах.

Как и Петровский, Филипп был абсолютно одинок. Единственная его родня, перед которой он должен был отчитываться, тетя Галя улетела к себе на Кипр, где у нее был домик. И поделиться наболевшим было не с кем. Сегодня ему предстояло свидание с Анной Тернищевой, и он надеялся сделать ей предложение руки и сердца. Конечно, он не очень богат. Компания по трудоустройству «Moscow Personnel», которую ему оставил дядя перед переездом на Тибет, приносила ему всего несколько десятков тысяч, пусть и долларов, но все равно, по мнению Филиппа, не слишком большие деньги. Аня, будучи девушкой строгой и из богатой семьи, могла ему отказать. Вот если бы он мог что-нибудь для нее сделать. Жениться на благодарной душе – это меняло бы дело. Но что он может сделать для девушки, у которой все есть. Деньги для нее просто бумага. И все золото мира и так лежит у ее ног.

Он понежился в теплом душе, и, заглянув в зеркало, состроил себе несколько физиономий, которые совершенно привели его в доброе расположение духа. Вот он молодожен, следующая рожа – тетя Галя рассматривает первенца. Следующая – он глубокий старик, окруженный благодарными внуками, ждущими совета о том, как следует вступать в жизнь.

Пирог вчера он спьяну сунул в морозильную камеру холодильника, поэтому он поставил его в микроволновку разогреваться и стал делать себе чай. Сахар он не нашел, и сел завтракать так.

Когда с пирогом и чаем было покончено, он взглянул на часы. Было половина двенадцатого. Пора было ехать в клуб, где они с Аней договорились встретиться. Он спустился к машине, завел мотор, и через мгновение покатился в направлении центра.

Когда он вошел в клуб, то увидел, что Аня его ждет за столиком в конце зала.

– Привет, – сказал он, подсаживаясь к ней.

– Привет, Филипп, – улыбнулась она в ответ. Но улыбка ее была грустна, и князь решил узнать причину этой грусти.

– Что-то случилось, – спросил он напрямик.

– С чего ты взял.

– Ты улыбаешься так, будто у тебя во рту лимон.

– Ах, это.

– Да это.

– Папа не дает денег на учебу в консерватории.

– Только и всего.

– Ты не знаешь, что это для меня значит.

– Я знал, что ты берешь уроки вокала. Но я не знал, что твое увлечение музыкой так далеко зашло.

– Я хочу петь в опере.

– Хорошая мысль.

– Еще бы. Ведь это слава, жизнь на сцене одним словом.

– Ты не боишься, что после учебы останешься без работы, как это случается с большинством?

– Об этом не беспокойся.

– Значит, будешь на виду?

– Разумеется.

– Я все утро думал, и хочу попросить тебя об одном одолжении.

– Каком?

– Выходи за меня замуж.

– Но мы едва знакомы.

– Что это меняет?

– Нам сначала надо узнать друг друга получше.

– Ну, у меня маленький бизнес и все такое. Квартира своя.

– Стоит ли об этом. Ведь я не знаю твоего сердца, – Аня как и все девушки ее возраста была немного сентиментальна.

– Кроме того, я мог бы помочь с консерваторией.

– Да, это было бы отлично.

– Много нужно?

– Тридцать тысяч долларов.

– Подъемная сумма.

– А что? – вдруг спросила Аня, глядя на него искоса.

– О чем ты?

– Приезжай-ка к нам в Козловцево. У нас есть еще один свободный коттедж. Заодно познакомишься с мамой и папой.

– Заметано.

2.2

После этого Филипп поехал к себе в офис, чтобы оттуда заказать коттедж и дать распоряжения на время своего отсутствия. Все шесть его сотрудниц курили одновременно на рабочих местах, время от времени носясь ураганом между столами.

– Привет, девчонки, – сказал Филипп, входя в офис.

– Здорово, Филь, – откликнулись они.

Он подошел к Алине Авериной, которую оставлял за себя, когда уезжал.

– Алин, я должен уехать на пару недель.

– Куда?

– Это не твое дело.

– И все же, Филь, я хотела бы быть в курсе.

– За город.

– К даме сердца?

– Что-то вроде того.

– Тогда сваливай.

– Спасибо за понимание.

– Нет проблем.

– Проблемы есть, мне нужно еще заказать коттедж.

– Медовый месяц?

– Пока не ясно.

– Дело твое.

– Еще раз спасибо.

Филипп пошел к себе в кабинет, и, достав бумажку с телефоном, которым его снабдила Аня, сел звонить.

– Алло.

– Поселок Козловцево, – ответил голос ему знакомый Ольги Гордеевой, раньше работавшей у него, но с недавних пор ставшей секретарем Тернищева старшего.

– Оль, это ты?

– Вот уж не ожидала, Филипп, что еще свидимся.

– Платят хоть лучше?

– Это само собой разумеется.

– Счастлив за тебя.

– Ты по какому делу?

– Хочу снять коттедж.

– Надолго?

– Для начала недели на две.

– Это возможно.

– Плачу наличными и вперед.

– Чтобы легче было сматываться?

– Ты все шутишь.

– Куда я денусь.

– Объясни, как к вам доехать.

– Записывай.

Записав координаты поселка, Филипп заехал домой, собрал кое-какие вещи и тронулся в путь. К четырем часам вечера, он уже был обладателем коттеджа с полным холодильником, куда его поселила Ольга сама, по старой памяти посплетничав о местных нравах и обитателях.

Выяснив у нее, что поблизости есть озеро, и где оно находится, Филипп отправился туда.

На пляже был всего один человек. Они поздоровались.

– Вы из местных жильцов? – спросил его Филипп.

– Только что приехал, – ответил Глеб Дмитриевич.

– Вы по делу или отдыхаете?

– Я к прабабушке.

– А я к девушке.

– Бывает.

– Согласен.

– Вы надолго? – спросил Филиппа Глеб Дмитриевич.

– Недели на две.

– И вхожи, наверное, в дом к Тернищевым?

– Надеюсь на это милость.

– Моя прабабушка сейчас у них.

– Каким образом?

– Вернее не она сама, а ее портрет.

– Хотите побыть поблизости с картиной.

– В самую точку.

– Может быть, они ее вам продадут, если у вас есть деньги.

– Деньги-то есть, но хозяин полотна не собирается с ним расставаться.

– Тогда остается украсть, – пошутил Филипп и понял, что сказал глупость.

– Вы правы.

– И как вы собираетесь это провернуть? – Филипп еще делал вид, что шутит, хотя разговор ему нравился все меньше и меньше.

– Да, хоть с вашей помощью.

– То есть как?

– Вы мне полотно, я вам полсотни тысяч зеленых.

– Смелое предложение.

– Мне тоже нравится.

– Что-то холодает, – сказал Филипп, потер руки, ежась под вечерним ветерком, и пошел к себе. Там его уже ждала Аня.

Он увидел ее издалека, подходя к коттеджу. Она сидела на лестнице и ждала его.

– Я встретил чудака, – начал Филипп.

– Что ты имеешь в виду? – спросила ничего не понимающая Аня.

– Он хочет украсть у вас картину.

– Кто он такой?

– Говорит, что только что поселился у вас в поселке.

Если вы думаете, что Аня тут же пошла рассказать все отцу или позвонить в милицию вы ошибаетесь. В голове ее созрел план.

Она порылась в отцовских бумагах, выяснила, кто въехал недавно, и пошла к нему. Фамилия Петровский ей ничего не говорила, но это не смущало ее.

Гость был уже у себя, он жарил себе картошку, когда она позвонила в дверь.

– Чем обязан? – спросил ее с ходу Глеб Петрович, приняв ее за прислугу.

– Я дочь хозяина поселка. Меня зовут Анна Тернищева.

– Очень приятно. Я ваш жилец, Петровский.

– Я слышала, вас интересует одна из отцовских картин.

– Я приехал на нее посмотреть.

– Филипп сказал, что вы хотите ее украсть.

– Ну, это, мягко говоря, преувеличение.

– Не бойтесь, я ваш союзник.

– Как вас понять?

– Сколько вы за нее дадите?

– Тысяч пятьдесят долларов. А что?

– Я согласна.

– На что?

– Украсть картину.

– Зачем вам такие деньги?

– Мне не хватает примерно столько же на поступление в консерваторию.

– И некому помочь?

– Есть один человек, но взамен придется выйти за него замуж.

– А вы не хотите?

– Он еще слишком молод, чтобы всерьез думать о семье.

– Понимаю вас.

– В общем, мы договорились?

– Считайте, что да.

– Вот и отлично, – сказала Аня и пошла к себе думать, что делать дальше.

2.3

Перед ужином Аня заглянула в комнату матери. Ника Анатольевна что-то читала, откинувшись на подушки.

– Мама, мне сделали предложение, – начала Аня.

– Ты хочешь сказать, что выходишь замуж, – из-за книги показалось удивленное лицо матери.

– Похоже, что да.

– Кто он.

– Филипп Навродский.

– Но он не очень богат, наверное.

– Он хочет оплатить мое поступление в консерваторию.

– Это несколько меняет дело.

В этот момент в комнату вошел отец.

– Аня собирается замуж, – оповестила его жена о грядущих переменах в их жизни.

– За какого-нибудь хлыща без копейки за душой? – начал он сразу.

– Филипп не хлыщ, – возмутилась Аня.

– Тогда кто же он такой.

– У него свой бизнес.

– Торгует пирожками на вокзале?

– Нет, он занимается трудоустройством.

– И что, кого-нибудь уже устроил?

– Папа, у него офис на Новом Арбате.

– Это еще ни о чем не говорит.

– Тогда что же тебе нужно?

– Он должен быть человеком нашего круга.

– Он хочет оплатить мое поступление в консерваторию.

– Пусть оплачивает, что хочет. Я должен его видеть, пока все это еще не вылилось в новую трагедию.

– Он здесь.

– В каком смысле?

– Снимает у нас коттедж.

– Он бездомный?

– У него своя квартира на Смоленской. Он просто хотел побыть рядом со мной.

– Значит, рядом с тобой?

– Он тебе понравится, папа.

– Да, не будем торопиться с выводами. Надо на него хотя бы посмотреть,– вставила свое веское слово Ника Анатольевна.

– Можете пригласить его на ужин, – коротко сказал Тернищев старший и вышел.

– У меня голова идет кругом. Я еще не замужем, а столько шуму, – сказала Аня.

– Привыкай, такова семейная жизнь, – попыталась успокоить ее мать. – Он хоть милый?

– Я не знаю. Есть в нем что-то.

– Ты сама уверена, что хочешь за него замуж?

– Как в этом можно быть уверенным?

– Когда я выходила за твоего отца, у меня не было таких вопросов. Кроме него для меня никого вообще не существовало.

– Ты другое дело.

– Какое другое?

– Он за тобой долго ухаживал.

– Да, три года.

– А мы знакомы совсем чуть-чуть. И ничего не было до самого не давнего времени.

– Ты боишься?

– Я не знаю. Все это так неожиданно.

– Это не страшно, лишь бы он был милый.

После ужина, где был и Филипп, они с Аней пошли погулять в парк перед домом.

– По-моему ты им понравился, – начала Аня.

– Очень своеобразные люди, – сказал Филипп.

– Они хотят нам добра.

– Папа говорил все время о футболе, мама разглядывала меня как обложку глянцевого журнала. О каком еще счастье мечтать?

– Прекрати, это все-таки мои родители.

– Прости, я об этом как-то не подумал.

Какое-то время они шли молча.

– Я виделась с этим чудаком.

– С каким?

– Который хочет украсть картину.

– Его нужно освидетельствовать у врача.

– Мне так не показалось.

– Что он тебе сказал?

– Предложил деньги взамен на картину.

– Ничего другого я не ожидал.

– Не будь таким пессимистом.

– Ты о чем?

– Украдем картину и деньги наши.

– Ты с ума сошла.

– Я начну учиться, ты будешь за мной ухаживать.

– Я же сказал, что могу дать деньги.

– Я не могу их пока взять.

– Почему?

– Ты очень добрый, но этого мало. Ты должен стать мужчиной.

– Я тебя не понимаю.

– Надо взрослеть, Филипп.

– По-моему я уже достаточно повзрослел, что бы понимать, что воровать нехорошо.

– Это дело принципа. Мы должны наказать папу.

– За что?

– Он такой зануда.

– Мне показалось, что он ничего.

– Он только и думает, что о деньгах. Ты бы видел его лицо, когда речь заходит о налогах.

– Я могу его понять.

– А я нет. Жизнь состоит не из одного накопительства.

– Тебе жаль, что он не мотает направо и налево.

– Так было бы лучше.

– О, женщины! – вздохнул Филипп и вытер тыльной стороной ладони пот со лба.

3.1

На следующий день был прием по поводу двадцати трехлетия Николая Тернищева, брата Ани. Устраивался большой ужин. Столы были накрыты в зимнем саду. Матушки из знакомых семейств привезли своих дочерей. Это был целый парад невест. Длинноногие, хорошо ухоженные девушки, безупречные во всем от туфель до парфюма, расселись за столом, чирикая между собой и с прочими гостями. Мужчины втягивали животы. Дамы в возрасте бросали на молодежь завистливые взгляды. После обеда, который прошел без происшествий, женщины ушли поболтать в гостиную, мужчины собрались в биллиардной обсудить свои дела и картины хозяина дома.

В парке включили музыку, там танцевали и играли в жмурки вышеупомянутые девушки с теми немногими молодыми людьми, что тоже были приглашены. Вдруг Аня увидела в толпе Петровского.

– Здравствуйте, Аня, – сказал Глеб Дмитриевич, появившись из неоткуда.

– Здравствуйте. Вы тоже приглашены?

– Нет, просто услышал музыку и решил прогуляться.

– Я понимаю.

– Я старый волк одиночка, и человеческое общество лечит мои душевные раны.

– Вы не женаты?

– Никогда не был.

– Почему?

– Как-то не сложилось.

– А чем вы занимаетесь, только воруете картины, или еще есть дела.

– Я руковожу банком.

– Скучно, наверное.

– Нет, если привыкнуть. Там всегда куча работы.

– Бедный.

– Давайте потанцуем.

– Почему бы нет.

– Я не танцевал лет десять.

– Это легко исправить.

– Тогда идемте.

И они пошли танцевать. Вскоре они остались одни на площадке, где были танцы. Вся молодежь куда-то испарилась.

– Хариты мои, – кричал вдалеке виновник торжества Николай, бегая за девицами. И, ловя одну из них, он спрашивал, – Кто ты моя Психея? Девушки хихикали, а он красный от смущения пытался угадать, кто в его руках.

В конце концов, гости разъехались.

Пьяный в стельку Николай сидел и курил на лестнице особняка. Из-за двери выскочила Ольга Гордеева.

– Коль, – позвала она его.

– А? – тупо отозвался он.

– Я гляжу, ты время не терял.

– Надрался как сапожник, сама видишь.

– Ты мой, несчастный.

– Только не надо иронии. Мне плохо.

– Ждешь, когда тебя вырвет на парадную лестницу.

– Не надо так со мной. Все-таки у меня сегодня день рождения.

– Поздравляю.

– И за весь вечер ты не нашел минутки для меня.

– Да, так получилось.

– Бегал за этими воблами, и орал как сумасшедший. Твой отец сказал, когда увидел это, что ты не только не умеешь пить, но и вообще тебя людям показывать опасно даже в зоопарке.

– Он не прав.

– В том-то и дело, что он прав.

– Ты считаешь, что я хмырь.

– Ты хуже.

– Это как?

– Кто сказал мне на прошлой неделе, что любит меня одну, и ради меня готов пожертвовать всем.

– Ну, Оль.

– А сейчас ты ведешь себе так, будто ты меня совсем забыл.

– Ну, Оль.

– В чем дело я спрашиваю.

– Это она.

– Ну, вот началось.

– Это картина.

– Какая картина?

– В папином кабинете.

– Этот Репин?

– Там девушка.

– И что?

– Когда я смотрю на нее, мне все время хочется выкинуть что-нибудь эдакое.

– Ты перепил, теперь картина виновата.

– Я сегодня час просидел у нее и думал, смогу ли я смотреть на мир так же весело и так же беспечно.

– Я ничего не понимаю.

– Она всегда доводит меня до греха.

– Что же с тобой делать? – Ольга закусила свой кулачек.

– Меня надо от нее изолировать. Иначе…

– Иначе, что?

– Иначе я за себя не ручаюсь.

3.2

Филипп был на обеде, потом вместе со всеми играл в жмурки. Теперь он сидел в беседке и допивал коктейли, закусывая бужениной.

Вдруг у него зазвонил сотовый телефон.

– Навродский у аппарата.

– Это Ольга, ты мне нужен, Филипп. Мне так много нужно тебе объяснить. Начну издалека. Николай сын хозяина в меня влюбился, ходил по пятам с тех пор, как я здесь.

– Поздравляю.

– Рано поздравлять. Слушай лучше. Но сегодня он на себя не был похож.

– Что-то случилось?

– И да, и нет.

– Я могу чем-то помочь?

– На тебя вся и надежда.

– Что я должен делать?

– Выкрасть картину.

– Откуда?

– У Тернищева из кабинета.

– Портрет девушки?

– Его.

– Вы все с ума посходили.

– Она сведет с ума Николая и у тебя на глазах будет горькая судьба двух несчастных.

– Он что влюбился в нее.

– Если ты имеешь в виду картину, то нет. Просто она на него влияет, как луна на лунатиков.

– Это будет не просто.

– Я дам тебе все ключи.

– Я подумаю.

– Спасибо, Филь, я всегда знала, что на тебя можно положиться.

– Не стоит благодарности.

3.3

Не успел Филипп положить трубку после разговора с Гордеевой, как сзади раздалось:

– Добрый вечер.

Он обернулся и увидел Нику Анатольевну.

– Добрый вечер, – ответил он.

– Вы сегодня почти не танцевали.

– Да, я не танцор.

– Тогда давайте перейдем на «ты». То есть при других мы будем говорить «вы» друг другу, а между нами «ты».

– Спасибо, – сказал пьяный Филипп, не понимая, к чему она клонит.

– Вы и в самом деле милый. Молоды, образованы, обеспечены. Мы славно поболтали с вами за обедом.

– Спасибо, – отозвался Филипп, все еще ничего не понимая.

– Я устала от семьи.

– Хотите развестись?

– Не сразу.

– А чего бы вы хотели?

– Приключений. Мне всего сорок пять, и я могу быть полезна еще.

– Мне двадцать пять и я совершенно бесполезен.

– Давайте сбежим?

– Куда?

– Куда-нибудь в Венецию, потом Париж, Вена, Нью Йорк.

– Вдвоем? – Филипп не верил своим ушам.

– Я к вам приглядывалась целый вечер, и вы мне приглянулись.

– Это все, что я должен сделать? – спросил Филипп, чувствуя, что это еще не все.

– На первое время нам будут нужны деньги. До развода и раздела имущества надо будет как-то жить.

– И что?

– Вы должны украсть картину у моего мужа и продать ее.

– Девушку Репина?

– Да, к тому же на нее есть покупатель. Это Петровский, он снимает у нас коттедж. Он подходил ко мне узнать, нельзя ли приобрести картину легально без согласия мужа. Он хотел знать, не в моей ли она собственности.

– Это все?

– Подумайте хорошенько. А потом мы поболтаем еще. Делать рога надо на широкую ногу.

Последних слов ее он уже не слышал, положив голову на руки. Филипп тихо спал, и ему снилось, что он несется на метле по все Европе с Никой Анатольевной. Он сглотнул, и видение прекратилось, дав дорогу глубокому беспробудному сну.

4.1

На следующий день Гордеева принесла Филиппу ключи от особняка и от кабинета Алексея Васильевича Тернищева.

– Мужайся, Филь. Ты делаешь доброе дело.

– А если меня поймают.

– Чего-нибудь придумаешь. Ты ведь такой изобретательный.

– Я боюсь.

– Это естественно и вместе с тем напрасно. Все будет тип-топ.

– Ладно, я подумаю.

– Когда будешь выходить с картиной, положи ключи под ковер на парадной лестнице за пальмой в кадке.

– Я понял.

– Ну, буду ждать новостей.

– Пока, – выдавил из себя подавленный Филипп и закурил.

В 3 часа ночи Филипп выкрал портрет, думая, что крадет его для Ани. И весь мокрый от волнения отнес его себе в коттедж.

4.2

Сутра Филипп проснулся он шума в коттедже, кто-то рылся в доме. Он вышел из комнаты. И увидел старшего Тернищева заглядывающего за кухонную дверь.

– Вот и она, – вырвалось у пытливого искателя.

Именно там вчера ночью Филипп оставил картину.

– А вот и вы голубчик, – Тернищев улыбался.

– Здравствуйте, – сказал смущенный Филипп.

– Я не буду вызывать милицию. Мы сейчас поговорим и разойдемся. Жена мне все рассказала. У нее иногда бывают припадки женского слабоумия. Не связывайтесь с ней, она не может даже прислугу отчитать. Скажет что-нибудь, а потом весь день плачет и идет просить прощения. Неприятно так же и то, как вы поступили с моей дочерью. У вас нет чести. Но если я увижу, что вы увиваетесь за Аней, я вам ноги поотрываю. Я не шучу. А сейчас садитесь в свой автомобиль и уезжайте. Чтобы я больше вас не видел. Вы все поняли?

– Да.

Тернищев закрыл за собой дверь.

4.3

Тернищев не пошел к себе домой от Филиппа, он направился к Петровскому. Тот был у себя в коттедже.

– Вот картина, которую вы хотели, – начал с ходу Алексей Васильевич.

– Что вы предлагаете?

– Возьмите ее.

– Может быть, я лучше заплачу.

– Денег не надо.

– Я не знаю, как выразить вам свою благодарность.

– В этом нет нужды.

– Тогда я хотел попросить вас еще об одном.

– О чем?

– Я прошу руки вашей дочери.

– В свете последних событий я не имею ничего против. Да пусть картина останется у вас. Все необходимые документы и дарственная будут оформлены задним числом.

4.4

Николай Тернищев вбежал после обеда в кабинет Ольги Гордеевой.

– Я был только что у папы в кабинете. Репина там нет. Я подумал было, что картину украли.

– Я даже знаю, кто это сделал.

– Что ты хочешь сказать.

– Ты сказал, что она плохо действовала на тебя. И я решила убрать ее из дома.

– Ты?

– Я?

– Но ведь тебя могут посадить.

– Я готова на любые жертвы ради тебя.

– Я не знаю, что сказать.

– Да, что тут скажешь.

– Я люблю тебя, моя маленькая бесстрашная дурочка.

– Прекрасно.

– Выходи за меня замуж.

– Это само собой разумеется.

Филипп в беде III.

Все началось с того, что полгода назад ему позвонила некая Семенова и попросила о встрече. Заявившись в его офис через полчаса, она быстро рассказала о своих иностранных дипломах по financial management, полученных за океаном, и подсунула ему документы, подписав которые он доверил все налоговые и прочие финансовые трудности ее только что открытой лавочке. За небольшие деньги она прятала от государства большую часть его доходов, Филиппа все устраивало, но вчера она, заглянув к нему на работу в очередной раз, протянула бумаги, из которых следовало, что его бизнес ему больше не принадлежит. Филипп был так расстроен, что даже ничего ей не сказал. Он влип. Такое бывает.

После этого он поехал домой, и всю ночь пил, уснув только, когда рассвело. Его разбудил звонок в дверь. Шатаясь, он пошел открывать, плохо понимая, что происходит.

– Здорово, Филь, – это была Алина Аверина.

– Проходи,– сказал он и сел на пол у двери.

– Я уволилась из нашей шарашки.

– Зачем?

– Сегодня какая-то крыса объявила нам, что теперь мы ее народ.

– Это в порядке вещей.

– Ты проиграл нас в карты?

– Хуже.

– И в чем же дело?

– Я проиграл вас в налоги, – Филипп хотел улыбнуться, но у него это не получилось.

– Как бы там ни было, у меня к тебе дело.

– Теперь я нищий, а так – чем богаты, тем и рады.

– Дело не в деньгах.

– Я слушаю, – он закрыл глаза, в голове шумело от выпитого за ночь.

– Давай поженимся, – сказала она, присев рядом с ним.

От сказанного Филипп сразу протрезвел.

– Ну, ты знаешь, все-таки это… – были единственные слова, на которые он оказался способен.

– И заведем детей. Бабушка мне завещала квартиру, я могу ее сдавать и мы проживем.

– А что буду делать я?

– Жить со мной, – она взяла его руку в свои и смотрела ему в глаза.

Тут зазвонил телефон в комнате.

– Ты сиди, я возьму трубку, – сказала Алина и упорхнула.

Филипп закрыл лицо руками и замер.

Через две минуты Алина вернулась.

– Все в порядке, – сказала она.

– Кто это был? – спросил Филипп, предчувствуя неладное.

– Это была твоя Тетя Галя. Она сказала, чтобы мы сейчас делали детей. А все остальное она оплатит.

– О, женщины.

– Ну, так как.

– Алина, я всегда тебя любил, но как…

– Ну, как? Как? Может быть, мы просто муж и жена?

– А что мне остается?

– Дай я тебя поцелую,– сказала она, снимая очки.

Через неделю они венчались и зажили без ссор и скандалов.

КОНЕЦ.

Примечания

1

(Англ.) “Рассматривая список женщин, на которых я почти было женился в своей жизни, можно найти имена некоторых крутых малышек.” «Радость По Утру» П.Г. Вудхаус.

2

(Фр.) “С ней станется, что станется, говорит Какамбо; женщины не мучаются совестью; Бог об ней позаботится; бежим.” «Кандид» Вольтер.

3

На Секретной Службе Ее Величества— англ.

4

И Целого Мира Мало.

5

Ты дойдешь до ручки, милок— фр.

6

Действующие силы— итал.

7

В дорогу! – фр.

8

Симпатичная девушка (простонародное английское выражение)

9

(Нем.) Вечно женственное.

10

(Нем.) Германия, Германия превыше всего.

11

(Старо Англ.) Как два черта на сковородке.

12

(Лат.) Милиция все побеждает.

13

(Фр.) Перекличка.

14

(Фр.) Казни.

15

(Фр.) И земля как невеста,

И человек как жених!

16

(Фр.) Ты трезв как стеклышко?

17

(Лат.) Он сам это сказал. (Юр.) Голословное, недоказанное утверждение.

18

(Нем.) Верность Нибелунгов.

19

(Нем.) Единство Права и Нравственности.

20

(Англ.) Да ну их, мой брат. Понял?

21

(Англ.) Слава Богу, дело еще не совсем потеряно.

22

(Англ.) Хотя и в невыгодной фазе своего развития.

23

(Англ.) Увидимся позже.

24

(Фр.) Святой придурок.

25

(Англ.) Чокнутый тупица.

26

(Итал.) Я с тобой согласен.

27

Одним из сценаристов этого фильма был Сидней Шелдон, ставший впоследствии известным американским романистом.

28

(Итал.) Отлично.

29

(Испан.) Я цел и невредим.

30

(Шотландский диалект) Добрый Чарли теперь далеко,

Он в безопасности за морем.

Многие сердца расколются на двое,

Если он не вернется.

Вернется ли он опять.

Леди Нейрн 1766-1845.

Content

Сергей Стрельцов
Филипп в беде

Примечания