Терехов Андрей Сергеевич

Седина

О Богдане я не буду знать ничего, пока она не исчезнет. Это уже потом, когда в дверь позвонит полицейский и спросит:

– Вы слышали или видели что-нибудь странное?

После того, как он поинтересуется:

– Когда вы ее видели?

После того, как он распрощается и уйдет, оставив на коврике неровный ребристый след, а в воздухе – крепкий запах сигарет "Пэлл Мэлл"; после того, как я поужинаю и высплюсь под тихий дождик за окном… после всего это я пойму, что ни разу в жизни не видел Богдану, но знаю ее, как эту закольцованную осень снаружи.

Я вспомню, как сверху доносится по утрам шум воды и гремит посуда, как за потолком кухни гудит закипающий чайник а в комнате болтает сам с собой телевизор. И там же – совсем редко – ухает басовыми соло альбом Анны Ребер 1972 года. Я не поклонник Анны: просто запомнил слова и по ним нашел записи в интернете.

Весь день и следующий, и еще один мне будут вспоминаться эти мелочи. Шорох ботинок на лестнице, двери лифта, которые, открываясь, так сочно, громко лязгают; запах духов, что повис невидимой дымкой в холле; бряцанье ключей и то, как они скрежещут в замке этажом выше; и снова, снова, снова – "Туманный понедельник" Анны Ребер.

Мне станут вспоминаться эти мелочи, и самое трудное окажется понять, что из них относится к Богдане, а что – к остальным жильцам дома. Естественно, я невольно отдам пропавшей девушке пальму первенства. Нечто вроде подаяния, только в другой, параллельной вселенной, где валютой служат не деньги, а фрагменты нас – звуки, образы, запахи.

Когда я вернусь в очередной раз домой – недели полторы спустя после исчезновения Богданы, – то вдруг пойму, как скучаю по всем крохам ее жизни. Собственная квартира покажется мне до того унылой и серой, что я спущусь к консьержу и попрошу ключи:

– Я дал Богдане послушать одну пластинку, но она не моя. Понимаете? Надо уже вернуть.

– Конечно, Вить! – ответит Кирилл Михайлович и приветливо улыбнется уголками глаз. – Конечно, сейчас. Только ты там ничего особо не трогай, а то ведь полиция и… Да, сам знаешь, – помолчит пару секунд и продолжит. – Я и не думал, что вы знакомы.

– Да, – кивну я, – немного: чашка чая, музыка. Богдана такая… уютная.

Маленькая ложь ради глотка чужой жизни. Мы никогда не пересекались.

Михалыч слегка нахмурится.

– Уютная? Ты, наверное, в нее влюблен?

– Нет! Нет! Что вы! Нет, только она мне казалась уютной. Вот и все.

– Да? Да, наверное, – мужчина посмотрит вверх и почешет шею. – Хотя мне она всегда казалась немного растерянной. Или потерянной?

Любопытно: часто ли мы говорим о людях, что они растерянны? Вот спрашивает вас некто о подруге:

– Как тебе она?

А вы в ответ:

– Растерянная.

Нет, странно звучит. Скорее мы скажем:

– Красивая. Немного с придурью, но красивая.

Или:

– Веселая. И стрижка неплохая.

А может:

– Ну и высокая она!

Но потерянная?

В квартире Богданы меня встретит тот затхлый аромат, который обычно замечаешь весной в загородных коттеджах. Запах пыли и покинутых комнат, распятых на вешалках платьев с нафталином и плесневелого сыра в холодильнике. Квинтэссенция замкнутости в себе.

Я открою окно, и внутрь хлынет поздняя осень. Там, снаружи, она красит дни в цвет мокрого асфальта и желто-алых листьев. В непроглядную хмарь дождливого неба, которое иногда будто подсвечивается и становится жгуче, невозможно синее, точно крылышки зимородка, и словно бы улыбается нам на прощание.

Зачем я пришел? Кровать заправлена, вымыта посуда. На столах и полках небольшой слой пыли – такой бывает, если пару недель не убираться. Обои в светло-розовые, пастельные цветочки, как и одеяло, и покрывало, и простынка с наволочкой. Богдана? Ты любила такой оттенок?

Я загляну в шкаф: пара вечерних платьев, черное и желтое, одно с лямочками, другое – короткое платье-топ. Кучка джинсов разной степени потертости и синеватости. Футболки, майки, нижнее белье. Ничего особенного. На верхней полке – чемодан с зимними вещами. Каждая завернута в экоэтиленовый пакет с упаковкой лавандового мыла внутри. Мне очень приглянется зелено-серый шарф, колючий, будто ежик, но удивительно теплый – можно подумать, ты недавно пришла с работы и сняла.

Богдана, ты где-нибудь работала?

Настанет пора уходить, иначе Кирилл Михайлович заподозрит, что я сюда пришел не за диском.

Вот он – в стопочке лазерных слепков с шестидесятых и семидесятых годов прошлого века. Альбом "Туманный понедельник" с фото молодой Анны, еще улыбающейся, счастливой, не испорченной славой и наркотиками. Через пять лет певица утратит голос, выйдет замуж; чудом избежит авиакатастрофы в Судане а потом раз и навсегда захлебнется в ванной, как и в собственной жизни.

Я в последний раз огляну убежище Богданы и тихо выйду, прикрыв за собой дверь. Именно прикрыв – точно в надежде вернуться снова.

Теперь каждый день у меня в квартире будет петь Анна Ребер образца тысяча девятьсот семьдесят второго года. Сначала я не нарадуюсь, как ребенок, этому маленькому украденному счастью, но… без закипающего в 7:43 над головой чайника "Teril Ev2", без стука желтой, как подлодка "Beetles", зубной щетки, что падает утром и вечером в пластиковый стаканчик с ромашками, – без всех этих крох "Туманный понедельник" превратится лишь в качественный суррогат Богданы. Протез ее жизни в моих ушах.

Так что одним воскресным утром, когда за окном сойдет с ума кружевная, алая осень, я снова приоткрою дверь этажом выше. Включу негромко Анну, поставлю чайник и начну собирать кусочки исчезнувшей жизни.

Вот обувь в прихожей. Шеренга сапожек, зеленые кроссовки. Слышите? "Вжи-и-х!" – Богдана застегивает черные ботфорты. Шорох белой, точно перо альбатроса, стеганой куртки; шелест, с которым девушка поправляет волосы. Какого они цвета?

Лиловые! На расческе в ванной – лиловая прядь. Самый красивый цвет, который я когда-нибудь видел. Я представлю, что ты вытираешься и зеркало запотело. Включаешь фен с отломанной крышечкой, чтобы раскаленный электричеством воздух смел капельки воды с волос а с лица – сон или усталость.

Вот духи. Я брызгаю на руку и принюхиваюсь. Рябина? Да, ты пахла рябиной. Или нет? Тут сбоку почти пустой флакончик – с ядерным ароматом грейпфрута. Сколько же тебя вокруг! Маленькие разноцветные кусочки – точно стеклышки в витражах. И каждый очень хочет крикнуть "посмотри, посмотри на меня", но, видать, стесняется.

Вот стесняется шампунь со зверобоем, розовый лосьон и бледно-лиловая помада. Смущается поржавевший смеситель – давно тут не было мужчины; осколок кафеля, который приклеен оторванной – не отрезанной – полоской скотча.

Вот краснеет в комнате Джек Лондон, что лежит разворотом вниз на прикроватной тумбочке: страницы 223 – 224, рассказ "Однодневная стоянка". Куксится телевизионный пульт, у него кружки грязи вокруг всех кнопок, кроме "пятерки" и "гибернации". Ты смотрела исторический канал?

Да. Включала моноблок: просто, для фона древности, чтобы не слышать своих мыслей, и читала книжку. В последний вечер ты чувствовала себя особенно усталой, поэтому не закрыла ее аккуратно, а положила так. Щелкнула "on/off" и заснула.

Малиновый бюстгальтер на спинке и колготки – ты надевала их в тот день. Бюстгальтер тоже стесняется, как и синий абажур, и ворсистый ковер со следами ног у кровати, по которому ты ходила босиком.

Как стесняется робкая, высохшая герань на окне. Как на кухне – белая кружка с зевающей мордочкой и глазами-бусинками. На стенках внутри различается оранжевая полоска – она возникает, если не допить чай и оставить до вечера. Наверное, ты часто опаздывала. Да, как еще объяснить, что все гелиотаймеры спешат на двадцать минут?

Оранжевая полоска приведет меня к буфету – здесь какой-то бежевый сахар (я сначала решу, что это халва) и зеленый чай с жасмином, оба в глиняных баночках; немного черного чая в надорванном пакете. Я почти могу вспомнить, как сквозь перекрытия между этажами доносится хруст этого раздираемого пакета – за неделю до исчезновения. Вот ты гремишь ложкой по стенкам баночки сахара а потом и кружки; вот журчит наливаемая вода, вот с шорохом отодвигается стул. Ты садишься на потертое сиденье, закидываешь ногу на ногу; задумчиво берешь свой чай и смотришь в кухонное окно, за которым день-деньской растекается по деревьям и траве осенняя желтизна.

А сюда – я улыбаюсь, – где оранжевая клякса на скатерти, ты обычно кладешь ложку, когда помешаешь сахар. Вечером стираешь пятно тряпочкой: чумазой, с рыжими пятнами и надписью "Ma che cosa tu guardi?". Спорю, раньше эта тряпочка была футболкой.

Щелкнет, выключаясь, зеленый, прозрачного пластика "Teril Ev2". Он очень старый – разогревался едва не двадцать минут. Из носика поднимаются белесые клубы, а уровень жидкости застыл где-то у полулитра. Вода, которую ты сама кипятила, пока не растаяла, как эти облачка пара под потолком.

Что же ты пила? Зеленый в баночке, черный в пакетике, оранжевый – в кружке.

Черный, его немного. Не успела… ох, какая же ты все-таки, растяпа, Богдана, – не успела пересыпать в банку.

А цвет? Я приоткрою холодильник и улыбнусь пиале с ослепительно рыжей облепихой, как чему-то родному. Бутылка невозможно дорогого красного вина "Этильон Монпери"; разорванная – Богдана, неужели у тебя не было ножниц? – упаковка испанской ветчины "хамон". Плесневелый, в силу времени, а не благородства, сыр; немного овощей и багровых, как закат, яблок; в морозилке – хлеб и невразумительно-рыбное филе.

Я найду заварочный чайник и сполосну кипятком. В "Teril Ev2" что-то зашуршит. Внутри – завернутый в термопакет диктофон, маленький робинзончик, который пережил пару недель в воде и несколько минут в диапазоне от 30 до 100 градусов Цельсия.

У меня судорожно забьется сердце. Кто заглянет в чайник? Ни полиция, ни Кирилл Михайлович – лишь тот, кто захочет просто выпить чаю. Я?

Сонная чашка в руке – черный чай с примесью облепихи; бормочет тихо "исторический" канал. За окном дышит изморосью поздняя осень, а Анна Ребер из далекого 1972 года бьется в истерике в динамиках музыкального центра.

Я выберу первую запись.

Щелчок. Еще один. Зажигалка? Вздох.

– Я решила начать курить… – шорох, – все-таки редкая гадость. А сколько выбирала? Битый час, кажется. Продавец уже не знал, куда меня деть. Но ведь первая сигарета – как первый мужчина: ошибешься – и вспоминаешь всю жизнь.

Нет, не с того начала.

Вчера я умерла. В общем-то, ничего страшного, если б не способ, – вздох. Несколько секунд тишины. – Господи Боже, переехал бы грузовик или маньяк пришил какой-нибудь, или свалилась на голову космическая станция… но помада? П… просто слов нет.

Выдох.

– Оказалось, в мою рабочую страховку входила эта… ой… По телевизору называется "Последний шанс". Мне вживили в голову некую штуку, которая не дает душе или, – пауза, – разуму? Покинуть тело. Не понимаю, как она работает, но я могу ходить, говорить, есть, пить. Только постепенно разрушаюсь.

Звук шагов. Открывается холодильник. "Дзинь" стекла.

– В больнице мне дали рецепт, по которому я могу покупать в аптеке всякие ко… консервирующие растворы и мази. Они замедляют разложение; запахи устраняют. В интернете, в сообществе, – пауза, шелест (волос или бумаги), – подобных мне, я прочла, что, если избегать тепла и делать разные инъекции, можно протянуть до полутора лет. Но я слишком люблю чай.

Вчера, когда меня отпустили из больницы, я как рассудительная девушка пошла в аптеку и накупила целый ворох лекарств. Кассир посмотрел на меня, будто извинялся за всю планету. Ну… что они живы, а я, вроде бы, уже нет.

Мне вдруг стало жутко тоскливо, и захотелось напиться до беспамятства. Странное желание после смерти.

Хотя есть в этом что-то сугубо человеческое – попасть в безвыходную ситуацию и топить себя глубже. Животные так не могут, у них слишком развиты инстинкты са-мо-со-хра-нения. Выговорила.

Глоток. Звон бокала. Нет, чашки! Уверен.

– Ваше здоровье. Я полдня лазила по супермаркету в поисках самого дорогого вина и сигарет. И то, и другое в итоге не понравилось.

Глоток.

– Кислятина какая-то. Никогда не разбиралась в выпивке.

Вздох. Глоток.

Вчера я осушила полбутылки и завалилась спать. Хотя это не совсем сон: из-за эффекта поствитальной гиб… гибернации, что бы это ни значило, мой мозг разучился отключаться. У меня такая, – шум перебираемых вещей, – коробочка с двумя кнопками и таймером. Если я хочу поспать, то выставляю время и нажимаю синюю. Вроде как сплю, только без снов и отдыха. А если захочу умереть – окончательно, навсегда, – надо зажать синюю и красную и подержать тридцать секунд.

Заливистый смех.

– Я… Х-хха-ха-хаа! О Боже… Я как чайник. Или стиральная машинка. Или нет! Микроволновка!!!

Смех. Вскоре он затихает, замедляется, будто последние ноты песни.

– Сегодня утром я стала, как обычно, собираться на работу. А потом подумала, – пауза, – зачем? Правда, зачем? Я ж умерла. Кстати, от них мне пришла открытка на имейл. Сейчас… – шаги, отодвигается стул; мягкие щелчки клавиатуры, – вот:

"Дорогая Богдана!

"Лорнет и Кафи" выражают глубочайшие сожаления о вашей безвременной кончине. Нам было приятно работать вместе!"

Тут о всяких начислениях и накоплениях, но в конце мне особенно понравилось: "… если вы, в дни своей постжизни, пожелаете вернуться к работе, "Лорнет и Кафи" предоставит все необходимые условия".

Мне почему-то кажется все это издевкой. Зд…

Щелчок окончания записи. Тишина.

Я вдруг пойму, что облепиховый чай остыл и затихла лебединая песня Анны. И только звучит в голове чуть грудной, чуть надтреснутый голос.

Он знакомый и нравится мне.

Следующая запись.

Гудение. Лифт?

– Я так и не поведала о своей работе. Я – модель. Не особо успешная и популярная, но все-таки. Весной одна косметическая компания заказала "Лорнет и Кафи" девушку без склонностей к прыщам…

С лязгом раскрываются створки, шаги.

– Доброе утро, Сергей Михайлович! А, вы опять спите.

В итоге, после съемок, по всему городу развесили плакаты с моим лицом и… ну, рекламой татуажной маски.

Ох, я была на седьмом небе от счастья. Выхожу из дома и вот, вижу себя через улицу. Еду по городу и вновь: я, я, я. И все смотрят, любуются.

Шум машин. Стенания ветра в динамике.

– Но, когда плакаты выцвели и потускнели, а прохожие так и не стали меня узнавать, я захотела вырвать каждый рекламный щит в городе! Господи Боже, люди, я стою рядом с вами и через дорогу – мое же лицо. Почему вы меня не видите? Даже соседи из дома, даже тот милый парень этажом ниже, у которого чайник закипает одновременно с моим. Ка…

Щелчок. Я выключу запись, чуть испуганный признанием Богданы.

"Милый парень".

Почему я не видел тебя, Богдана? Не замечал? Не хотел?

Залпом выпьется облепиховый чай; хлопнет за спиной дверь. Пролет лестницы, еще один. Пять этажей серых, оттенка неглубокой депрессии, ступенек.

Улица, закутанная в павшую листву.

Вот! Вот! Видите? Рекламный щит напротив, что будто штурмует угрюмое небо: "Татуажные маски "Эйприл Прайм". Еще больше пор и витаминов!"

Девушка на нем красива тихой, домашней красотой. Чуть растерянная. Ее нужно рассматривать, изучать в уютной квартире или парке. Не здесь…

Богдана не подходит для улицы, как для армейского плаката – Мона Лиза.

Порывы ветра будут носиться вдоль улицы, скручивая в судорогах холодный воздух. Захлопают, то и дело, оторванным углом рекламы и сомнут бумажные пузыри.

Мне покажется, что я замечу призрачный, размытый во времени и движении силуэт, который бредет впереди. Захочется позвать Богдану, захочется, чтобы она обернулась… Но ведь это только мое воображение?

Щелчок.

– … аждый день я проходила мимо этого плаката, и та, другая Я стала казаться чужим человеком. Более удачливый, красивый призрак меня самой – из соседней реальности. Глядит сверху и усмехается.

Ее любят, ей подражают, ею восхищаются. А я?

Шаги. Чуть тяжелое от быстрой ходьбы дыхание.

– Под окном у меня бульвар и лавочка. Я часто вижу, как туда приходят пары: молодые, старые, подростки. И мне самой хочется однажды сидеть там, не знаю, просто рядом с кем-то. Это очень нужное чувство – ощущение близости.

Может, это будет Тот парень? Ну, пожалуйста, я же умерла, неужели мне не полагается никаких субсидий от Судьбы? Пенсии удачи?

Что-то в Нем есть, чего не хватает всем этим мужчинам-моделям. Может, ум? – пауза. – Хотя, последний мой парень был на редкость умный… Когда мы целовались, я всегда думала, не решает ли он параллельно теорему Пуанкаре или еще что-нибудь запредельное.

А может, наоборот, – у Него чего-то нет? Ненужного, плохого. Душа – как ядерная бомба: чуть лишку, и ба-бах!

Но Он меня не замечает. Какой-то синдром невидимки.

Шорох одежды.

– Пришла на эту самую лавочку. Я, наверное, сойду за дерево в своем пальто. Оно желтое. Любимое. Ой, а вон мое окно – третье слева на пятом. Я… а к…

Судорожный вздох.

Щелчок окончания записи.

Сколько раз мы пересекались, Богдана? Ехали вместе в лифте, шли по улице? Пару? Десять? Каждый день?

Я направлюсь к бульвару и отыщу ту скамейку. И окно, за котором дремлет Анна Ребер 1972 года. Где зевает кружка с глазами-бусинками и облепиховым ободком а Джек Лондон стоит каждый день в "Однодневней стоянке", точно обелиск нажатой на паузу жизни.

Падают на землю огненные листья, сгорают, тлеют. У осеннего воздуха привкус рябины, и рядом – призрачная девушка в желтом пальто. Вот она, в моем воображении: то мерцает, то гаснет, как солнечные пятна на сетчатке. Смотрит на окна покинутой квартиры и ждет кого-то. Меня?

***

Следующая запись.

Шорох.

– Сегодня заметила, что начинают седеть и выпадать волосы. Еще я постоянно принюхиваюсь – нет ли трупного запаха? – сопение. – Кажется, пока все нормально.

Надо делать инъекции, но я не могу. Будто признать свою болезнь…

Вчера пришло официальное свидетельство о смерти. И временный паспорт – на полгода. Неужели столько протяну? Я абсолютно не понимаю, что мне делать.

Сначала думала поехать в путешествие и заказала даже путевку, но потом бросила. Ну, поеду и чего?

Вот купила себе испанской ветчины и французский сыр без плесени. С плесенью нам не рекомендуют – вроде бы из-за гибели иммунной системы. Как обычно, раздирала упаковку зубами – ибо ножницы до сих пор не купила.

Целыми днями перечитываю Джека Лондона, слушаю музыку и телевизор. Смотрю на бульвар под окном – все мечтаю увидеть там себя, только не одну.

Смешок.

Кстати, у того парня внизу последнее время часто играет Анна Ребер, и я думаю – не потому ли, что он подслушал? Или просто совпадение? Хоть бы поздоровался как-нибудь, бестолочь невоспитанная.

Господи Боже, я до сих пор не сказала, почему хожу, как дура, с этим диктофоном и без конца болтаю. Это из-за сообщества "постжизнутых" – пара человек делали такие заметки, и… они стали настолько популярны, что теперь выпускаются альбомами; сериалы снимают.

Да, я поддалась модному течению. Интересно, напишут обо мне книгу? Ммм… "Богдана. Скрытая правда". Или: "Увидеть Богдану и умереть".

Смех. Тут же щелчок окончания записи.

Щелчок. В динамике – скрежет металла.

– Сегодня я впервые почувствовала трупный запах. Так перепугалась, что сразу выпила полфлакона консерванта и обмазалась гелем. Весь день хожу, принюхиваюсь.

Еще я купила ядреные грейпфрутовые духи. Концентрата там столько, что, кажется, можно спрятать запах Освенцима. О, и покрасилась. Надо же чем-то скрывать седину. Я теперь лиловая.

Грустный смешок.

Сижу в полузаброшенном дворе на качелях. Они ржавые и почти не двигаются. А до этого ходила в парк… – голос вдруг звонкий, восторженный, – сгребла вокруг себя большую гору листьев и в нее закопалась. Я там пряталась ото всех, пока не прилетел голубь, и тогда вскочила, побежала за ним, махая руками.

Заливистый смех.

– Господи Боже, бедный голубь, он так вытаращил глаза! Подумал, что настал конец свет или что-то вроде. Да…

Смех затихает; долгое молчание.

– Я все размышляю: надо сообщить, наверное, что я не жива. Только кому? На работе и так знают, родители умерли. Подруге? Но мы с ней давно не общались. Не будешь же звонить, мол, "Привет, Ксюш, как дела? Я тут скончалась".

Вздох. Щелчок окончания записи.

Я встану со скамейки. Перестанет накрапывать дождь, и заблестит в окнах семицветная радуга. А ведь совсем скоро – неделя? две? – зима.

Мне захочется вернуться в квартиру Богданы, в это несказочное зазеркалье исчезнувшей девушки. Там все по-прежнему: сапожки, зонт, уснувший телевизор. Окно, за которым рдеет нескончаемый октябрь.

Я прочту несколько страниц Лондона, переберу тарелки в буфете – одна с надписью "Люблю, когда в меня тыкают вилкой!". Будто стану с ними прощаться.

Только две записи.

Как же мало.

Щелчок.

– Мне все реже хочется включать диктофон. По… Я постоянно чувствую привкус разложения – сколько бы ни мазалась, ни пила растворов. Очень тяжело ходить, сидеть, думать, а по вечерам одолевает такая страшная усталость… нет сил. Хм, из-за отсутствия нормального сна? На форуме один мужчина назвал это затухание разума "сединой". Вроде бы ни капли не подходит, но суть объясняет.

Седина. Хи. Миром правит седина.

Волосы выпадают целыми прядями. Лиловыми. Не надо было красить – говорили же на форуме! Мне на…

Пауза. Свист? Похоже на поезд.

– Сегодня я написала на зеркале в торговом центре стихи. Не свои, конечно, – Анны. Писала я их помадой, той самой, что меня прикончила. Откуда-то прибежали охранники и отправили в полицию. Хаха, а там, едва посмотрели временный паспорт, отпустили. Мол, идите, девушка, вам и так немного осталось, – вздох. – Господи Боже, лучше бы в тюрьму посадили.

Я… Я должна что-то сделать! Не знаю что именно – просто должна. Какую-то… А, – разочарованный стон.

Щелчок окончания записи.

Последняя. Всего девять секунд.

Тишина. Тишина. Шорох.

Щелчок окончания записи.

***

Я тихо положу диктофон на кровать. Что же с тобой стало, Богдана?

Ты, как обычно, пришла домой, выпила чаю. Хотела почитать книгу, но так устала, что бросила ее впопыхах. Погасила свет. И… исчезла?

Нет, нет! Ты ушла! Утром! Убрала постель, вымыла посуду, спрятала в морозильник хлеб, как делают, если покидают надолго дом. Включила в последний раз "Туманный понедельник".

Я увижу твою тень – вот ты залила воду в чайник; завернула, положила внутрь диктофон.

А потом надела любимое желтое пальто и, не оглядываясь, вышла.

Зачем?

Ты хотела… спрятаться? Сама позвонила в полицию – сама, больше некому. Но зачем? Чтобы я тебя нашел?

В лабиринте улиц и комнат и ворохе разноцветной одежды, в этом промозглом ветре, что листает одну за другой страницы осени – желтые, бурые, алые. На дне сонной чашки с глазами-бусинками, за технопластиком диктофона и серо-зеленым ежиком-шарфом. В омуте собственной жизни, где ты потерялась, как унесенный течением поплавок. Где спряталась за бесчисленными мелочами: тихая, любопытная кроха.

Но я собрал тебя! По кусочкам, по крупинкам – как разноцветный витраж в церкви.

Есть только одно место, где ты можешь находиться.

Шаг к окну. Внизу, посреди бульвара, будет видна пустая скамейка.

Неужели опоздал? Нет, нужно просто дождаться. Минута, час, день – расплата за мою слепоту.

Я уже почти отвернусь, потеряю надежду, когда на дорожке покажется девушка с лиловыми волосами.

Ты.

_________________

В оформлении книги использована фотография с ресурса unsplash.com

Content

Терехов Андрей Сергеевич Седина