Павел Шершнёв

Кто Я?

Кто я? Бог? Может дьявол? Хотя по возможностям они одинаковые, только цели разные. Первый делает нас добрыми и гармоничными, другой превращает нас в злых и жадных. Или это мы сами себя такими делаем, только переложить не на кого? Я себя не отношу ни к одному из них. Живу для себя, всего по чуть-чуть. Впрочем, как и у других людей, но с одной большой разницей: я ближе к всемогущим… Родился я в деревне под названием Сидозеро простым крестьянином в 1890 году. При рождении нарекли меня Андрейкой. На тот момент я был первым и единственным ребёнком у своих родителей отца Алексея и мамы Ульяны Волковых. Жили мы у отца моего папы, деда Захара. Бабушку я не застал, она сильно захворала и померла ещё до моего рождения. Родители вдвоём работали на семейство купцов Андреевых, которые занимались продажей всяких ленточек и украшений в Петербурге. Меня же постоянно оставляли на деда Захара. Сорванцом я был ещё тем, поэтому увидеть меня, бегущего по деревне от деда Захара с хворостиной в руках, было не редким случаем. Еды нам хватало, на огороде всего росло предостаточно. В стойле стояла своя корова, в загоне пару хрюшек, ну и как же без курочек. Двор охранял большой лохматый чёрный пёс Буян. Все животные в деревне почему-то меня боялись. Собаки переставали лаять на меня, когда я подходил к ним поближе и старались держаться от меня подальше, и лишь наш пёс Буян уважал и не боялся. Походил, виляя хвостом, и лез своим языком ко мне в лицо. Был у меня в деревне и друг, соседский мальчишка – Семён, моего возраста, весь рыжий и в конопушках. Мой пёс его, слабо говоря, недолюбливал и когда он приходил за мной, то просто ждал меня под лай пса за воротами. Жил он в большой семье: два старших брата, которые над ним постоянно издевались и перекладывали свою работу на него и три сестры. Ну, не будешь же с девчонками в их самосвязанных кукол играть? Мы вдвоём любили уходить подальше от деревни, на озеро и просто посидеть или половить на удочки рыбу. Такая простая деревенская жизнь. Впервые я обнаружил свои возможности, когда мне стукнуло восемь лет. В то утро родителей как обычно не было дома, а я не покормил куриц. За что по моей спине прошлась хворостина деда. Дед любил поваляться на печке, и пока он ходил по огороду, я решил ему отомстить. Из-под несушки достал яйцо и положил на лежанку под тряпицу, а сам вышел во двор и огляделся. Буян обошёл меня вокруг, обернув мои ноги своей верёвкой, и принялся меня лизать. Я и не заметил, как в дом зашёл дед и только по его крику понял, что месть удалась.

– Ах ты, паршивец! Ну-ка, поди сюда! – на крыльце дома появился дед с размазанным яйцом на весь бок.

Мои ноги, опутанные верёвкой, подкосились и я упал. Пёс закрыл меня от деда своим большим туловищем, но дед направился именно ко мне. На мгновение мне захотелось стать Семёном, и я зажмурился с этим желанием. Дед подошёл ко мне:

– Сёмка! Ты чего тут развалился? Моего сорванца не видел?

Я открыл глаза. Дед Захар распутывал мои ноги от верёвки Буяна.

– Нет, деда, не видел. – настороженно произнёс я не своим голосом.

Дед Захар взял свою любимую хворостину и, глядя на меня, произнёс:

– Ты, я смотрю, с Буяном подружился?

– Так сколько уже можно лаяться-то? – уже посмелее, произнёс я.

Дед улыбнулся и пошёл за ворота. Буян снова начал лезть ко мне. Я оглядел себя: одежда как у Семёна, на левой руке кривой мизинец, тоже как у него. Руки в конопушках. Я подскочил и подошёл к окну и через стекло начал разглядывать своё отражения. Я выглядел как Сёмка! Один в один! Как такое возможно? Может в меня вселились бесы? Я снова подумал про своё тело и, открыв глаза, обнаружил что я – это снова я. Такое никому нельзя говорить, а то глядишь, монахам отдадут на съедение. Секреты не вечны, если об этом знают больше одного человека, даже Семёну в дальнейшем я этого не сказал. А дед Захар в это время продолжал идти по деревне и оглядываться. Навстречу ему попался уже настоящий Семён:

– Дед Захар, Андрейка дома?

– Ты это спрашиваешь или мне говоришь? – задал встречный вопрос дед.

Семён замялся на месте, не понимая сути. А дед продолжил:

– Ты что ли улицами меня оббежал? Быстро бегаешь. Как же это тебя Буян отпустил? Пойду дальше своего сорванца искать. Увидишь Андрея, скажи, чтобы меня дома ждал. И пусть не боится, не трону. – с этими словами дед Захар откинул ветку в сторону и направился к строящейся церкви. Семён продолжал стоять на месте и переваривать сказанное.

В этот вечер и в правду дед меня не тронул. За ужином у нас завязался разговор за жизнь.

– Ты уже большой, Андрей. И я не вечный, восьмой десяток никак идёт. Тяжко мне одному хозяйство тянуть и ты всё никак в толк не возьмёшь, что мы семья, мы на одной стороне, должны друг другу помогать. Вон батька твой с мамкой хоть и небольшие, но деньги зарабатывают. Стало быть, ты ко мне в помощь. Сколько я продюжу, только одному богу известно, но то, что я всегда стараюсь для вас, моих родимых, бог знает. Я перед ним чист. Слава богу, у нас церковь своя достраивается, через неделю освящать её епископ Назарий приедет. Дай бог здоровья купцу нашему Александру Семёновичу за дела его благодатные.

Я сидел и осмыслял всё им сказанное. А ведь и правда он о нас печётся, старается. Мы одна семья. Только одно меня беспокоило:

– Деда. Я боюсь в церковь идти. Можно я не пойду?

– Да с чего её тебе бояться? Аль ты грешник? Бог создал нас по своему образу и подобию. Все мы немного грешны. Для того нам и церковь, чтобы разговаривать с богом. Он милостив, он всё простит.

– А вдруг он меня покарает?

Дед усмехнулся так, что слеза покатилась по щеке:

– За яйцо по мне размазанное? Или за кур голодных? Так то ли грех?

Возможно, он и прав и мне нечего бояться. Со следующего дня я без всяких просьб сам стал заботиться о скотине и птице, а ещё спрашивал деда Захара, чем ему помочь на огороде.

13 июня 1899 года в нашу деревню на открытие церкви Елисея Пророка приехал епископ Олонецкий и Петрозаводский Назарий и сопровождал его купец молодой наш Андреев Александр Семёнович. Вся округа собралась на открытие церкви. В этот памятный день приехали и мои родители. Может я и не замечал или не хотел замечать, но у мамы был довольно большой живот. И отец наговаривал:

– Дай бог, ещё один помощник будет.

Народ после открытия стал заходить и выходить из церкви, нахваливая красоту и убранство церкви. Зашёл дед, зашли родители, а я всё стоял перед ней и не решался заходить. В какой-то момент я уловил взгляд деда изнутри здания на меня и, решив «будь что будет» перекрестился перед входом и вошёл. Со мной ничего такого не произошло, но дрожание прошло сразу. Дед подошёл поближе:

– Ну, Андрейка, не покарали? За яйца и кур не наказывают. Живи праведно, не делай зла и тогда тебе не совестно будет в церковь заходить.

Вскоре у маменьки родился помощник. Ха! Маруськой назвали. Не ждал отец, что девочка будет. Но когда деревенская повитуха дала её ему в руки, тот расцвёл. Я и так у родителей был не на первом плане, то теперь меня отодвинули на задворки. Лишь дед Захар всегда меня хвалил и поддерживал во всём. Через месяц родители с Маруськой уехали в Петербург. Навсегда уехали! А я остался с дедом. Меня для них как будто не существовало. Только оставили немного денег. Дед сразу их запрятал подальше:

– У нас пока всё есть. Глядишь, когда-нибудь пригодятся.

После отъезда родителей дед всегда был рядом. Он видел, как мне было плохо и обидно, и всегда поддерживал своеобразно:

– Андрейка, что слюни распустил? Ты думаешь, они одного тебя бросили? Я хоть и старый, но тоже считаюсь. Они и меня на старости лет бросили. Не боись, прорвёмся. – а затем прижимал к себе и тоже пускал слезу.

Шли годы. Сначала я возненавидел своих родителей. Потом эта обида прошла, и появилось полное к ним безразличие. Дед Захар сильно сдал. Стал еле ходить, шоркая о землю ногами. Хозяйство полностью легло на мои плечи. И я не жаловался. Может потому, что жаловаться было некому, или дед так закалил мою волю. Спасибо ему. Самостоятельно научился контролировать свои перевоплощения в других людей и что самое главное, без ограничений. Мог стать ребёнком лет пяти-шести, мог прикинуться бабушкой. Спокойно войти в любой дом под видом своего. Поговорить, покушать, выведать секреты.

В свои шестнадцать лет я не мог позволить себе выделить время на девушек. Дед Захар лишился разума, ходил по дому, как приведение и творил всякие глупости. Нужен был глаз да глаз. Местные бабки говорили мне:

– Пора бы ему на лубок.

Но разве бы я смог так поступить с ним. Он взрастил меня, кормил, воспитал. Да, я был безграмотный, но такими были все вокруг меня, не я один.

В один день, после того, как я подоил нашу корову, я занёс молочка попить деду. Он сидел на полу возле печки и держался за сердце. Аккуратно поставив молоко на стол, я подбежал к нему:

– Деда! Ты чего это?

Он взглянул на меня:

– Видимо пора мне к бабке моей. Заждалась…

– Брось! Не пора? А как же я? И ты меня бросишь?

Его взгляд стал осмысленным:

– Ну, ты сам подумай, Андрейка. Я таким хулиганом стал в последнее время…

Я прервал его:

– Как и я когда-то. Ты же меня терпел.

– Не перебивай деда. А то сейчас возьму хворостину и отхожу тебя.

У меня из глаз добровольно потекли слёзы:

– Давай, напомни мне детство. – и сам подал ему прутик.

Дед Захар взял его, но рука опустилась, глаза замерли, дыхание пропало.

Меня охватил страх одиночества. Я схватил обеими руками за его плачи:

– Деда!

По рукам от тела прокатились разряды электричества до плеч Захара. Деда передёрнуло, он сделал глубокий вдох и приоткрыл один глаз:

– Андрейка! Чего спать мешаешь!

– Да ты спи деда, спи. Только дай я тебе помогу на печку влезть, не на полу же спать.

Слёзы утраты сменили слёзы радости. Я помог ему влезть на печку, и вскоре оттуда послышалось сопение уснувшего деда. По всему телу чувствовалась сильная слабость. Я вышел во двор и взглянул вверх, в это безграничное небо. Так кто же я? Немая тишина в ответ, пение птиц, чавканье в корыте свиней. Старый Буян лежал на земле и настороженно наблюдал за мною. Я направился к нему, чтобы погладить, но он поднялся с земли и с опаской начал отходить.

– Буян! Это же я.

Пёс остановился, остановился и я. Что со мной не так? Если во мне есть бесы, то в церковь я не смогу войти. Что-нибудь, да случится. И я как ужаленный понёсся в церковь. На удивление, внутри неё со мной ничего не произошло, что и успокоило меня. Я даже обрызгал себя святой водой. Тоже ничего… Немного постояв, я зажёг свечки за здравие деда возле иконы Пантелеймону и Богоматери.

Во дворе дома приветливо, виляя хвостом, меня встречал Буян. Теперь он меня не опасался. Что это были за молнии в моих руках, кто наделил меня такой силой. В доме дед Захар сидел за столом и пил молоко. Его взгляд выглядел вполне здоровым:

– Андрейка, сегодня молоко какое-то особенно вкусное. Почти всё выпил уже, не хочешь?

Я попробовал. Молоко, как молоко – такое, как обычно.

– Как ты себя чувствуешь дедуль?

– Как будто лет на сорок помолодел. Выспался чтоль?

– Вот и хорошо.

– Бабка мне моя сегодня приснилась. Плачет, говорит, соскучилась по мне. Когда, мол, уже ко мне приедешь? А я плачу… Говорю, скоро уже. Тоже по ней скучаю. А тут ты меня бес разбудил. Не успел наглядеться на свою родимую.

– Какая она была? Бабуля. Я даже её имени не помню.

– Сестрёнку твою в честь неё назвали. Маруська была. Хорошая была, работящая. Красавица. Всем мужикам в деревне на зависть. Никогда с ней не ругался. Жили, душа в душу. А когда померла, долго не мог прийти в себя… Пока ты не родился.

– А… Вот ты в ком отдушину увидел. У меня до сих пор полосы от твоей хворостины остались. Могу показать.

– Прости меня за всё внучок, дурака старого, но и ты не подарком то был.

И мы вместе посмеялись от души. Ночь была безветренной. На небе ни облачка. Звёзды сами молили: «Посмотри на нас». За день столько случилось, отдохнуть бы, но мне не спалось. Я сидел во дворе и пялился на эти звёзды. Совсем не хотелось заходить в дом. Зашёл в дом я только утром, когда начал орать наш петух. На печке, отвернувшись к стене, спокойно лежал дед.

– Дед, вставай. – потолкал его я: Утро настало.

Но он не пошевелился. Я толкнул его ещё раз:

– Дед?

И в этот раз он не ответил. Я запрыгнул на печь. Нет движений, не слышно дыхания.

– Деда! Да что ж это?

Я попытался вспомнить, что я делал, чтобы получились молнии в руках. Но как бы я не старался, у меня ничего не получилось. И я, расплакавшись, уткнулся в его фуфайку. Мёртвых уже не вернуть. Оставалось только похоронить, как положено. Тут и пригодились когда-то оставленные родителями деньги. Соседи добрые помогли. Сообща сделали гроб. Иерей отпел, как полагается по православному. Похоронили. Помянули. Ещё два года я тянул на себе хозяйство. Сдох от старости мой любимый пёс Буян. От родителей ни разу не пришла весточка, как они там поживают. И я решил сам перебраться в Петербург. Где продал, где отдал свою животину соседям. Собрал свои вещи с пожитками и тронулся в путь. Я и понятия не имел, где искать своих родителей. А нужны ли они мне? А я им? Добравшись до Петербурга и потратив почти все оставшиеся деньги, мне ничего другого не оставалось, как проситься куда-нибудь на работу. Так я и устроился на работу подмастерьем к сапожнику. Работал практически за еду. Однажды я даже встретил свою мать на рынке, когда относил заказ.

Я быстренько перевоплотился в девушку и прошёл мимо неё. Рядом с нею сидела и играла в куколку девочка лет десяти, моя сестрёнка Маруся. Отца не было рядом. Но подходить к ней мне не хотелось. И всё же я подошёл. Мне хотелось, чтобы они знали, что деда Захара уже нет в живых. Я подошёл к лотку с товаром и не знал, как мне начать разговор. Но разговор начала моя мать:

– Здравствуй красавица. Желаешь что-нибудь купить?

– Нет. – начал я: Мне показалось, что я Вас знаю. Я не могла Вас видеть в Сидозере?

Мама стала присматриваться ко мне, но видела всего лишь незнакомую девушку:

– Да, мы оттуда. Только тебя я не узнаю.

– Очень давно я Вас видела у деда Захара.

– Как он там? Небось, стар очень стал?

– Да помер он. Два года уж как.

– А Андрейка как там? – заволновалась она.

– Не знаю, дом давно как пустой стоит. – сказал я и поторопился уйти.

Мама поспешила выйти из-за прилавка и проводила меня взглядом. Я отнёс свой заказ и вернулся в мастерскую. Теперь я знал, где могу встретить свою маму. Но простить за то, что она меня бросила – никогда. Всякий раз, когда я проходил мимо неё, я менял свой вид и замедлял шаг. То мальчишкой, то бабулькой, то мужчиной, только неизменным оставался мой взгляд на неё и сестрёнку. И она это чувствовала каждый раз. Однажды она меня остановила, когда я выглядел бабушкой:

– Извините, мне кажется, я Вас знаю, только не знаю откуда. Этот взгляд я вижу очень часто. Мне кажется, Вы меня знаете? Вы хотите мне что-то сказать?

Я опустил глаза, пробурчал что-то невнятное и поспешил удалиться. Разочарованная она осталась стоять на месте:

–По-моему я уже схожу с ума…

Я решил больше не ходить на рынок, не бередить душевные раны ни себе, ни ей.

Незаметно подкрался 1915 год. Мне стукнуло двадцать пять лет. Сапожника снабжали материалами и заказами для изготовления обуви солдатам. Первая мировая война уже шла полным ходом. Чтобы меня не забрали в армию, я то и дело прикидывался бабушкой. Как-то находясь рядом и, обернувшись бабушкой, я заглянул на рынок. За прилавком, где обычно стояла мать, теперь стояла уже подросшая девушка. Я подошёл к ней и заговорил:

– Привет девица. Тебя ведь Марусей звать?

– Да, бабушка.

– А где твоя мать, давно тут не была.

– Прошлой зимою от холеры померла.

– Эко беда какая… А отец где?

– В армию забрали.

– И как же ты теперь? Одна?

– На купца Андреева Александра Семёновича работаю, он мне и кров даёт, и кормит.

– Родни-то никого не осталось поблизости?

– Маменька рассказывала, что есть брат старший. Но потерялся он давным-давно. Наверное, сгинул уже, раз нет от него вестей.

Меня это даже немного разозлило:

– А тебе маменька не говорила, что это они его бросили?

– А Вам-то это откуда знать?

– Так я ведь сама из Сидозера. И Андрейку вашего знала и деда Захара. Через две недели будет ровно девять лет, как твоего деда Захара не стало. Андрейка там точно будет на могиле. Могу проводить показать.

– Да, конечно. Маменька очень хотела его перед смертью увидеть. И мне тоже хочется.

– Тогда я за тобой через десять дней зайду, да в дорогу.

– Я буду ждать. А как Вас зовут?

– Я, как и ты, тоже Маруська.

– Хорошо баба Маруся, до встречи.

Я был в предвкушении, что наконец-то кровиночка будет рядом. Ладно, родители… Она то ведь ни в чём не виновата передо мною. И я смогу быть для неё опорой.

Вечером, после того, как я доставил заказ на офицерскую улицу, решил пройтись по Английском саду. Только для приличия придумал себе хорошие сапоги, лёгкое пальто и фуражку. Не в своём же тряпье на люди показываться. Там, сидящую на лавочке и читающую книгу я встретил её. Она была прекрасна и я не смог оторвать своего взгляда от этого прекрасного создания. Небольшая чёрная шляпка аккуратно сидела на её голове, прикрывая уложенные волосы. Из-под причёски красовались золотые серёжки в виде ракушки с сапфиром в середине. У сапожника, у которого я работал, были изысканные манеры. Именно у него я научился немного грамоте, манере общения, умению вести себя в обществе и с дамами.

– Добрый вечер. – начал я: сегодня прекрасная погода, а Вы ей даже не наслаждаетесь.

– И Вам добрый вечер. – оторвала свой взгляд, закрыв книгу и осмотрела меня всего девушка: Я тут каждый день ей наслаждаюсь. А вы?

– А я тут впервые. Позвольте представиться – Андрей Алексеевич… Андреев…

– солгал я.

– Купцы Андреевы Вам не родственниками приходятся?

Из всех Андреевых я знал только одного, кто построил в Сидозеро церковь:

– Александр Семёнович мой дядюшка.

– А что ж вы не у своего дядюшки на балу? Мой папенька с маменькой туда уехал. Абатуров Евграф Фёдорович и Наталья Андреевна. Вы с ними знакомы?

– Нет, не имел чести быть представленным. Но вы ведь тоже не там. – улыбчиво подметил я.

– Я не могу сказать, что рада присутствовать на подобных вечерах.

Я обрадовался:

– Так и я сказал дяде, что плохо себя чувствую.

Наши взгляды пересеклись, и девушка сразу потупила взгляд и опустила глаза. Я понимал, что смотреть так, как это делал я, просто неприлично. Поэтому с трудом себя превозмог, выпрямился:

– Могу я узнать Ваше имя?

– Елизавета Евграфовна.

– Елизавета Евграфовна, простите меня ради бога за мою бестактность.

Лиза подняла глаза на меня:

– Простите, но мне нужно идти домой.

– Я могу Вас проводить? На улице стемнело.

Она отрицательно покачала головой:

– Я Вас не знаю. Если Вас официально представят моим родителям, тогда возможно. Да и к тому же я живу рядом. – она указала в сторону улицы Офицерской.

Она пошла, на прощание обернувшись:

– Прощайте Андрей Алексеевич. Доброго Вам вечера.

– Прощайте. – ответил я. Вряд ли состоится ещё одно свидание. Я не Андреев и меня представить некому её родителям. Я просто смотрел ей вслед.

Из кустов мелькнули тени, а затем послышался крик о помощи Лизы. Я метнулся к ней. Над её телом склонился мужчина и пытался отстегнуть серёжку, но увидев меня, дёрнул за неё, порвав мочку уха и поднялся. Добежать до него мне не удалось. Пятеро, появившихся из ниоткуда мужчин, схватили меня и начали бить. К ним присоединился и этот шестой. Я с силой сжал кулаки и напрягся, чтобы вырваться от них, но произошёл щелчок и в их стороны от моего тела проскочили молнии. Мужчины упали замертво. В тот же момент пропало и моё красивое обмундирование. Я подбежал к лежащей на земле Лизе. Она смотрела на меня полузакрытыми глазами и пыталась что-то сказать. Из нескольких ножевых дыр обильно сочилась кровь. Я представил перед собой умирающего деда Захара, взялся за её плечи, закрыл глаза и сделал глубокий выдох, как будто бы передавал ей свою энергию. Кровь перестала вытекать из её ран, а некоторые из них просто затянулись. Я еле поднялся на ноги, а нёс раненую, так, словно это меня ранили. Попытки вернуть себе обмундирование не увенчались успехом. Я начал бежать и кричать о помощи в сторону улицы Офицеров. Навстречу мне прибежал мужичок и, увидев на моих руках девушку завопил:

– Елизавета Евграфовна. Боже ты мой. Барыня.

Он выхватил девушку у меня из рук и вбежал в один из домов. Я последовал за ним. В доме был телефон, по которому этот мужчина вызвал доктора и оповестил своего хозяина.

– На неё напали бандиты в саду. – пояснил я.

Состояние Лизы началось ухудшаться. Подоспел доктор, который послушал её и пощупал пульс:

– Она потеряла очень много крови. Я не в силах ей помочь.

Прохор – мужчина, которого я встретил, был прислугой в семье Абатуровых:

– Доктор, не уж-то, совсем никак?

– Есть одно средство, но гарантировать выздоровление я не могу. Ей может помочь вливание крови. И твоя старая вряд ли сгодится.

– А моя сгодится? – предложил я.

– Не знаю, – пожал плечами доктор: но времени у нас нет.

Доктор достал шприц и начал порциями перекачивать мою кровь в тело Лизы. Мне изрядно поплохело после десяти шприцев изъятой у меня крови и доктор прекратил забор. Состояние у Лизы стабилизировалось, и доктор занялся её ранами. Приехали родители Елизаветы Евграфовны и поспешили к своей дочке. Я же незаметно прошмыгнул на улицу и поспешил домой. Теперь мой секрет, возможно, стал известен Лизе. Она жива, а значит, теперь мне придётся держаться подальше от неё. А ещё после своих молний я потерял свою силу и уже не мог менять облик.

Несколько дней я провёл в постели в полуобморочном состоянии и сапожник, видя это состояние, старался не тревожить меня понапрасну. Его жена приносила еду ко мне в комнату и сразу уходила. Прошло две недели, прежде чем я пришёл в себя. Вечером ко мне в комнату вошёл сапожник:

– Андрей, расскажешь мне, что с тобой случилось?

Я, было, начал рассказывать, что спас девушку от нападения бандитов, но он меня перебил:

– А за что тебя полиция ищет?

Я пожал плечами. Тогда он продолжил:

– Я слышал, что ты представился родственником купца Александра Семёновича Андреева. Ко мне приходили из полиции вчера, и мне пришлось рассказать, откуда ты родом. Уж я не знаю, что ты натворил на самом деле, но я сказал, что ты пропал той самой ночью, когда вернулся. Я не хочу подвергать свою семью трудностям и поэтому сегодня ночью ты должен уйти от нас. Жена собрала тебе немного еды на дорогу. И вот немного денег.

Я, понимая ситуацию, покачал головой:

– Я всего лишь хотел произвести впечатление на девушку.

Сапожник оглядел мою одежду:

– В таком-то одеянии?

Настала ночь. Я вышел из двери здания, которое очень долгое время считал своим домом. В руках была котомка с едой, вещами и немного заработанных денег. Куда теперь мне пойти? Раз они нашли меня тут, то и в родной деревне смогут найти подавно. Нужно идти в большой город, в Москву, например. Где никто меня не знает, где я больше никому не раскрою своего секрета. А что за сестру, то держась от неё подальше, я ей меньше наврежу. Я знаю, где её искать. За то время, пока я добирался до Москвы, ко мне опять вернулась моя способность менять облик. Это спасало меня от голода. Я менял своё обличие на деток и с жалостными глазами просил покушать. Всегда срабатывало безотказно. В Москве, на какое-то время, я стал помощником у гончара.

Прошла революция, сменилась власть и наконец-то закончилась первая мировая война. Я попытался найти сестру в Петербурге, но что я смог узнать, только то, что Андреевы сбежали во Францию, а о сестре совершенно ничего не было известно. Я вернулся обратно в Москву. В больших городах было очень много беженцев с западной части России. Я устроился работать на завод, получил своё первое свидетельство о рождении. Хоть и липовое, и год рождения не тот и место рождения давно разрушенная деревня, но зато моя первая официальная бумага. Только вот в чём загвоздка: после своих двадцати пяти лет жизни я перестал стареть. Каждые десять лет мне приходилось менять район проживания и работу, а вместе с этим делать утерю своих документов и сбрасывания своего возраста до двадцати пяти лет.

К началу Великой Отечественной войне я уже работал на 537 патронном заводе наладчиком и ни как не подозревал, что могу попасть на фронт. Но так случилось, что во время рабочего дня пришли военные и забрали всех нас мужчин и отвели к составу паровоза идущего на фронт. Менять внешность при большом количестве народа я не стал, зато на первой остановке пошёл в туалет и тут же обернулся бабулькой. На следующий день вернулся я на завод и сделал удивлённое лицо:

– А где все мужики?

Начальник завода подошёл ко мне и удивлённо спросил:

– Так тебя же с ними забирали! Сбежал? Испугался?

Я и вправду испугался тогда. Не хотелось умирать. Вдруг я родился для какой-то другой цели? В чём моё предназначение?

– Я выходил на остановке в туалет, а когда вернулся поезд уже ушёл. – начал я.

– Так тебе в военкомат, милок. – сказала выходящая ко мне старенькая инструментальщица: Все мужики уже на фронте. А ты чем их хуже.

Меня это подстегнуло. Я закинул свой рабочий пиджак за плечо и направился в военкомат. Да, я считал себя лучше других, в какой-то степени. Я уникальный, но это моя страна тоже, как и у всех остальных. И хоть я не знаю, где моя сестра, но за неё я готов встать на защиту Родины. В военкомате мне ничего не предъявили, сам ведь пришёл. Определили меня в 268 стрелковую дивизию РККА и в конце августа 1941 года после обучения стрельбе и рукопашному бою отправили на выручку Ленинграду. К тому времени военная машина Германии была уже на подступах к этому городу. Как хорошо, что я оказался именно на этом родном для меня направления. Может мне удастся встретить свою сестру… После неудачных боёв, я всё же остался жив и невредим. Ни одной царапинки. Погибло очень много товарищей. В арсенале нашей дивизии были только разномастные винтовки: английские, американские и даже японские, патроны которых друг к другу не подходили. И в перестрелках, после того, как в своей винтовке заканчивались патроны, её приходилось бросать и подбирать другие у убитых в бою товарищей. После отступления и перегруппировки войск я попал в 8 армию РККА, которую опять же отправили на подступы к Ленинграду. Казалось, бои не прекращались ни на минуту. Смутьянов, которые пытались агитировать, чтобы сбежать с фронта выводили к окопам и расстреливали. Что поделать, законы военного времени. 15 сентября началась вторая волна немецкого наступления на Ленинград. Артиллерия, танки и авиация противника выдавливали нашу военную группировку от Ленинграда в сторону финского залива. А пока нас не окружили, я и десяток бойцов под руководством младшего лейтенанта Сафронова отослали за подмогой, в Ленинград. Связи с остальными частями армии на тот момент не было, оставалась надежда только на нас. По пути приходилось усиленно отстреливаться от наступавших врагов. Точно не помню, как всё произошло, но я споткнулся и упал, когда весь мой отряд накрыло взрывом от пушечного выстрела. Я подошёл к телам товарищей. Оторванные руки, ноги, пробитые осколками тела. Истекающий кровью лейтенант пальцем показывал мне на его сумку-планшетку. Так он и умер в этой позе. Я подобрал её. Дымка от снарядов и туман не давали разглядеть моё местоположение. Я стащил всех погибших в одну воронку, собрал военные билеты и присыпал погибших землёй. Притащил несколько камней и отметил место. Перестрелки стихли, и в тишине было слышно, как ко мне приближается какой-то транспорт с звучавшим из него немецким говором. Я откинул винтовку в сторону и обернулся грязной маленькой старушкой. Приближающийся ко мне транспорт оказался грузовой машиной с полным кузовом немецких солдат. Машина поравнялась со мной и остановилась. Из кузова высунулся солдат и навёл на меня ствол винтовки. Я смотрел, не отрываясь, прямо на него. Он прицелился в меня и произнёс громко:

– Пух!

Выстрела не последовало. Солдат рассмеялся, рассмеялись и остальные в кузове. Затем он постучал по крыше машины, и она поехала дальше. До Ленинграда я шёл в виде старушки и только перед постом принял свой вид, поднял руки вверх с сумкой лейтенанта. Меня отвели в командование, и я рассказал, где находится оставшаяся часть 8 армии. Наверное, это их и спасло. Командование связалось с балтийским флотом и те поддержали своим огнём оставшихся возле города Ораниенбаум солдат.

Меня оставили в Ленинграде для обороны города. Кольцо вокруг города сомкнулось, и мы все оказались в глубокой блокаде. Было и холодно, и голодно, и сил не всегда хватало. Даже в окопах засыпали. Да, было и такое… Но мы выжили и защитили свой город. 1944 год ознаменовался окончанием блокады Ленинграда. Салюты были… Говорят… За день до торжества меня контузило залетевшим от врага в мою сторону снарядом. Как мне позже сказали: «В рубашке родился». Опять же ни одной царапины. В тот день меня привезли в госпиталь города без сознания. Позже я очнулся. В голове гудело, всё тело ломило. Я не мог открыть глаза, резало от любого света. Размазано слышались голоса. Прежде чем я снова потерял сознание, я услышал сочетание знакомых мне слов: «Маруся Алексеевна». Кто-то звал её помочь. Следующий раз очнулся я уже в поезде. Медсестра обтирала мой лоб мокрой тряпкой.

– Сестра. Маруся Алексеевна… Я слышал это имя в госпитале. У неё фамилия не Волкова случайно? Откуда она?

– Нет, солдатик, не Волкова. Олешко она. Ленинградская. Олешко конечно по мужу, а девичью фамилию я не знаю. Как её мужа на фронте убили, так она в медсёстры добровольцем пошла.

– А детки есть?

– Не успели заиметь, война началась. И родни не осталось никакой. Мать умерла от чего-то, отца в первую мировую убили. Старший брат потерялся. Говорила, что несколько лет ездила в какую-то деревню на могилу к деду, ждала, что он там появится. Не появился…

– А деревня не Сидозеро случайно?

– Да оно вроде.

Тут медсестру старшая по поезду окрикнула:

– Алевтина! Мы тут не справляемся, а она сидит, лясы точит.

– Пойду я. – постучала по плечу меня Алевтина: А ты выздоравливай. Фамилию уже знаешь, если нужно будет, найдёшь сам.

Поезд для раненых, в котором я ехал, направлялся в Московские госпитали. Уже через неделю меня выписали и комиссовали. В военкомате мне вручили заслуженные мною награды: Орден красной звезды, медаль «За отвагу» и ещё одну медаль «За оборону Ленинграда». Всё как положено, с именными книжечками к этим медалям. Вот такой красивый в гимнастёрке с наградами я вернулся на родной завод. Все женщины сбежались на меня посмотреть, а начальник, завидев меня, поприветствовал:

– Ну, здравствуй, Андрей Алексеевич! Ничуть не изменился. Красавец! В полном соку. Женить тебя срочно нужно, чтобы от нас не убежал. – сказал он и приветливо улыбнулся.

А вот меня это немного задело. Да, я не изменился – всё так-же, молод.

Через время сделал я запрос в военкомат про свою сестру. Очень сильно хотелось её найти. Очень надеялся, что это была именно она. На что получил ответ, мол, пропала без вести при освобождении Праги. Что делать, остался я без своей семьи…

Проработал я на заводе до полной победы над Германией, а затем призадумался. В это послевоенное время доверия к людям не особо было, везде данные про людей пробивали по линии НКВД и любого без документов запросто могли объявить шпионом и посадить в тюрьму, если не расстрелять. Я сменил район проживания и место работы. Устроившись на фабрику, я сразу сказал про якобы ошибку в свидетельстве о рождении на десять лет:

– Заметил, только когда уже на фронте был. А сейчас сами знаете, о замене даже заикаться не стоит. Чуть позже сменю.

И начальник понимающе кивнул головой:

– Ясно… Молод был? На фронт хотел? Что ж, похвально.

Занимался я ремонтом фабричных станков и всегда был на особом счету у начальника. Как-то этот начальник мне и предложил сменить свои документы через своих знакомых. А что я? Я и рад был. Заплатил сумму деньгами, и никто никому ничего не должен. А мне снова двадцать пять.

В шестидесятых я приехал в свою родную вымирающую деревню Сидозеро. Из всех домов в поддержании хозяйства остались всего четыре двора. И тех я не знал. Навестил дом, в котором я появился на свет: просел весь, накренился, забор весь завалился, огород зарос высоким бурьяном. Церковь тоже закрытая. Брёвна, из которых она была сложена, закрутило, пошло трещинами, краска облетела местами. Не кому за ней следить. Я перекрестился и вошёл вовнутрь. На алтаре всё ещё оставалась единственная икона Богородицы. Кто-то всё же навещал это место, ставил свечки. Доски с пола местами были сорваны. Наверное, ими и топили местную печку, чтобы согреться. Я еще раз перекрестился и пошёл навестить деда Захара. Встав на колени перед могилой, я положил руки на землю:

– Ну, привет, деда. Как ты тут? Как видишь, я всё ещё живой. Войну прошёл – ни царапинки. Всё вспоминаю, как ты меня по деревне хворостиной гонял. Сейчас вспоминаю и смеюсь. Каким я был сорванцом. А помнишь, как я тебе яйцо под тряпицу засунул в отместку?

Я начал обрывать на могиле высокий бурьян, когда заметил, что за мной сзади наблюдает пожилая женщина. Она подошла ближе, и недоумённо посмотрев на меня, спросила:

– Извините. Я тут подслушала. Это Ваш дедушка здесь лежит, не перепутали?

– Как же я деда Захара перепутаю? Сам его хоронил.

– Родной дед?

Я начал приглядываться к женщине:

– Вы его тоже знали?

– При жизни нет. Но он тоже мой дед.

– Маруся? – разглядывая черты лица, произнёс я.

Она кивнула головой. Тогда я продолжил:

– Алексеевна? Олешко?

– Да. Но как? Тебе же… Сколько тебе лет? Дед ведь умер в 1905-ом…

Я, расплакавшись, обнял свою сестру:

– Ты мне не поверишь, если я не покажу.

– Покажешь что?

Я отошёл от неё, огляделся по сторонам, чтобы никого не было, и перевоплотился в ту старушку, которая пообещала отвести к этой могиле деда. Маруся не на шутку испугалась и перекрестилась:

– Кто ты? Это ведь ты предлагала мне отвести на могилу к деду.

Я вернул свой обычный вид, и тоже перекрестившись:

– Да сестрёнка. Я такое могу ещё с восьми лет. Во мне нет дьявола. Я умывался святой водой. Хожу в церковь иногда. И да, это я предложил тебе тогда отвезти тебя сюда, но тогда я ещё не знал, что останусь молодым так долго.

Мы зашли в церковь и очень долго разговаривали о нас, о родителях. Тогда меня не взяли в Петербург из-за того, что барин не пожелал ещё одного лишнего рта. А родители боялись, что увидев меня, нанесут мне ещё большую рану из-за того, что вновь не смогут взять с собой. Да бог с ними! Прошлого не вернуть уже. Маруся рассказала, что под Прагой, когда бежала за раненым, угодила под снаряд. Да кто их раненых и убитых будет считать во время наступления? После боя её одна местная старушка нашла, приютила и вылечила. Вернулась в Ленинград только через три года, а квартира уже была занята другими жителями. В суде доказать ничего не получилось. Какой-то начальник туда въехал, сделал ремонт. На него квартиру и записали. Маруся переехала в Москву, жила в общежитии. Вышла на пенсию и совсем недавно за трудовые успехи выделили квартиру. Замуж больше не выходила, детей тоже нет. Я ей рассказал про свою судьбу. Рассказал, что живу недалеко от неё в общежитии. Рассказал, что однажды в Ленинграде с ней был очень близко, но был не в состоянии говорить.

Мы вместе вернулись в Москву, и она предложила переехать к ней. Не хоромы, но уже и не общежитие. Да и мужская рука в хозяйстве не будет лишней. Тем более, что это рука родного брата. Когда я со своими вещами въезжал к ней, она представила меня своим соседкам как племянника. Войдя в подъезд, я её постыдил:

– Не стыдно? Я ведь тебя старше.

– Пойдём, вернёмся и скажем, что ты мой старший брат?

– Да, ладно… Племянник, так племянник.

Через десять лет, сменив район проживания и незаконно купив себе новый паспорт, я у сестры уже был в качестве внука. В 1987 году её жизнь оборвалась от неминуемой старости. Мой секрет она унесла с собой в могилу, так и не связав свою жизнь больше ни с кем. Вот теперь, я действительно остался один. Я боялся связывать свою жизнь с девушками. Боялся заиметь детей. Думал, что они будут по возможностям такие же, как и я. Я ведь и сам-то не знаю: кто я и почему не такой как все? До сих пор не разобрался со своими возможностями: то ли это дар, то ли проклятье. Жить и видеть, как умирают твои близкие. Не иметь постоянного дома, работы, друзей. Это расплата, за то, что это я такой. Сарказм конечно, но я думал: «А не пойти ли мне в разведчики? С моими-то возможностями…», но что-то внутри одёргивало меня от этого. Нет, хочу честно трудиться и быть почти нормальным человеком. В 1990 году в полном одиночестве отметил своё столетие. Набрал водки и закуски, взял отгулов на неделю и закрылся у себя дома. Думал, что какой-нибудь механизм вечной молодости сломается во мне, и однажды проснусь хоть немного постарше. Но через неделю я так и не стал постарше, зато жутко болела голова с перепоя и в квартире стояла неимоверная вонь. Я поклялся себе, что больше и капли в рот спиртного не возьму. Взялся за ум, за работу. Так минуло ещё десять лет. Покупка нового паспорта, смена места жительства, работы и ещё десять. Чего говорить, есть такая поговорка: учиться, учиться и учиться, как завещал великий Ленин. Я учился. Освоил три языка: английский, французский и конечно немецкий. Отлично разбирался в компьютерах, ведь я прошёл всю их эволюцию, начиная с печатной машинки. В новом районе устроился в агентство по дизайн-проектам интерьеров квартир. Молодой креативный коллектив, в основном конечно молодые девушки. Организатор нашего коллектива сорокалетний Максим Валерьевич решил провести среди нас этакую олимпиаду. После новогодних праздников, когда у народа закончились все деньги и заказчики перестали приходить в наше агентство, он дал для всех одинаковый проект квартиры и попросил каждого воплотить свои взгляды на обустройство этой квартиры. Все старались, пыхтел над проектом и я. Пришло время выбирать победителя. Начал Максим с меня. Рассмотрев функциональность моего проекта, он немного поморщился:

– Ты не в деревне случайно родился? Самобытно как-то. Вроде всё под рукой, удобно, но не красиво выглядит. Мой бы дедушка так, наверное, расставил. Поучись у других сынок.

Максим пошёл к другим смотреть, а я пробурчал под нос себе:

– Тебе бы мои годы внучек…

Услышав мой бубнёж, сидевшая за соседним столом Алёнка оторвалась от своего проекта, повернулась в мою сторону и улыбнулась. Победителем конкурса вышла эта самая Алёна. Максим вынес подарок победителю бутылку хорошего шампанского и дорогую коробку конфет. А Алёна всем предложила этим насладиться:

– Дома не хочу выпивать и жрать сладенькое. Для фигуры опасно. Давайте лучше здесь.

В нашем агентстве был свой набор посуды. Максим Валерьевич открыл шампанское и разлил по бокалами. Я сидел за своим столом и рассматривал свой проект: «Что не так? Нормально же всё!». Алёна склонилась ко мне, разглядывая мой проект:

– У тебя функциональность лучше, чем у меня. – и, протянув мне бокал с шампанским и конфету: Твоя долька.

– Спасибо, Алёна, но я не пью. От слова совсем не пью.

– Какой скучный… Теперь тебя даже на чай не пригласить… И сколько же тебе старичок лет то?

– Опять двадцать пять.

– Почему опять?

– Да как не проснусь, всё двадцать пять, да двадцать пять. Каждый день.

– Так это же классно! Вечная молодость. Ну ничего… Через год будет каждый день двадцать шесть, да двадцать шесть. Только я тебя постарше буду. Двадцать семь стукнуло. Может всё-таки один бокал выпьешь вместе со мной… За вечную молодость…

– За это точно не буду. Если только для тебя.

– Давай для меня. – Алёна протянула мне бокал ещё раз.

Я взглянул в её глаза, полные жизни и искра внутри отогрела привычное мне одиночество. Я взял из её рук бокал:

– Давай, за твою вечную молодость.

Алёна отпила глоточек из бокала:

– Андрей, ты у нас уже третий месяц работаешь, а мы про тебя вообще ничего не знаем. Как приведение: приходишь, работаешь и уходишь. Не общительный, хотя проекты у тебя бывают классные. Мог бы поделиться своим опытом со всеми. Такое чувство, что ты от жизни устал.

– Есть малость.

– Да… Оптимизм так и льётся из тебя.

– Ну а у тебя есть друзья?

– Настоящих нет. Сплошные коллеги, которым нравится тусоваться на даче у моих родителей. Вместо того чтобы спросить у меня как мои дела, обычно спрашивают когда на дачу ко мне поедем в следующий раз. Буд-то я как человек совершенно неинтересна. Аж бесит иногда. Девчонки в глаза говорят одно, за глаза другое. Завидуют моему успешному продвижению. Где есть зависть, там нет дружбы.

Рабочий день закончился. Все разошлись по домам, и я в том числе. Впереди были выходные.

В субботу в десять утра, когда я ещё валялся в кровати, на телефоне раздался звонок. Это была Алёна:

– Привет! Чем наш Кощей занят?

– Дай подумать? Ммм… Ничем… Вечность коротаю.

– Не выделишь мне денёк из этой вечности?

– Нужна помощь?

– Да, помочь мне денёк скоротать.

– Уже есть план мероприятий на сегодня?

– Не хочешь в Третьяковскую галерею сходить?

– Я там четыре раза был.

– Интересно! Составляешь план похищения картины богатырей Васнецова?

– Нет, но идея мне нравится.

– Родители с детства туда водили?

Я быстро выпалил первое, что пришло в голову:

– Я из детского дома…

– Извини. Ну вот, хоть что-то о тебе стало известно. Раз ты там частый гость, тогда может, мне будешь гидом?

– Окей смертная. Через два часа буду ждать на выходе из метро Третьяковской.

Я люблю пунктуальность и через два часа, как и обещал, уже стоял на выходе из метро. Через пару минут подъехала и Алёна. В Третьяковской галерее я водил от экспоната к экспонату и рассказывал всё, что помнил от искусствоведов, начиная с шестидесятых годов.

– Тебе бы стоило резюме сюда подать и водить экскурсии. – одобряюще кивнула мне Алёна: Ты раньше, где работал?

– Да где я только не работал. В основном заводы, фабрики. Последнее время по ИТ.

– Программистом что ли?

– В том числе…

– Ты так говоришь, как будто ты каждые полгода работу менял. А то и чаще. – а затем рассмеялась: Извините, забыла… Вечность… От нас то так быстро не сбежишь?

– Посмотрим на ваше поведение.

Затем я пригласил Алёну перекусить в Бургер Кинг. В кафе по радио играла музыка со словами на французском языке.

– Красиво поёт. Ещё бы знать о чём. – вдумчиво произнесла Алёна.

Я дословно перевёл ей текст песни. Алёна, изумлённая моими знаниями:

– Ты в школе французский изучал?

– Нет, в школе у меня не было иностранных языков.

– Сам что ли учил?

– Платно ходил к учителям заниматься.

– Молодец какой, а я английский и тот с большой натяжкой. Практика нужна. А где? С кем? Когда?

– Могу помочь в изучении.

– Французский я не потяну.

– Я про английский…

– Ты и английский знаешь?

– Представь себе. И немецкий тоже.

– Я тебя не понимаю. С твоими умениями выбрать работу в каком-то агентстве. Я удивлена. Почему?

– Надеюсь, буду полезен.

– Ты случайно не в розыске Интерпола? Может шпион? Почему ты пытаешься спрятаться от всех?

– Пытаюсь найти себя. А картину в Третьяковке ты предложила стырить… Так что к криминалу можешь меня не приписывать.

Алёна улыбнулась, стиснув брови:

– Почему тогда не замахнулся на переводчика с хорошей зарплатой? Ездил бы по миру. Это же клёво побывать везде. Я бы на твоём месте уже все страны объехала, ну или, по крайней мере, попробовала объехать.

Так в разговорах прошёл день. Об Алёне я тоже не мало узнал. Не была замужем, не привлекалась, не курила. Что ещё… Хотела выбиться в карьеристки, но от этого сильно устала, сменила работу и стала сотрудником этого агентства. Врагов не нажила, друзей тоже. Дома только и занимается, что делает на компе разные планировки. Только вот когда изо дня в день занимаешься одним и тем же, так всё надоедает, что от скуки хоть на стену лезь. Я и предложил, что каждые выходные могу водить по городу в разные исторические места и что немало важно рассказывать, что знаю сам. Я-то за свою скучную жизнь облазил всю Москву не единожды. А на работе предложил общаться на английском для профилактики. Она осталась очень довольна проведённым днём. А я то как! Мне дома стены тоже насточертели.

Вечером я проводил её до дома, где она жила со своими родителями. У входа в подъезд она взяла меня за обе руки, подтянула ближе и выпятила губы дудочкой. Я был галантен, поэтому поднял к себе её руку и поцеловал в ладонь. Так я дал понять, что не тороплю события. Она-то ждала другого поцелуя, но и этот её вполне устроил. В отместку она поцеловала меня в носик:

– Как на счёт завтра? Выделишь ещё один денёк на меня из своей вечности?

– Подумай, куда ещё ты хочешь сходить, и потом созвонимся.

– Хорошо, я подумаю. Прощаться не буду, перезвоню.

Я, довольный, махнул ей рукой и зашагал в метро. Когда я подходил к своему дому, перезвонила Алёна:

– Добрался уже?

– Рядом, чуть-чуть осталось.

– Я тут подумала. Давай никуда не пойдём?

– Как хочешь.

– В смысле специально… Погуляем по центру города.

– Хорошо, давай. Во сколько встречаемся?

– Я как высплюсь, позвоню… Так пойдёт?

– Вполне. Тогда спокойной ночи.

– И тебе сладких снов. Пока.

Этой ночью спалось очень плохо. Сначала приснился сон, как к Алёне прицепилась компания пьяных молодых людей, а она кричала и вырывалась, а потом из-за этого сна и не спалось. Только под утро снова задремал. Проснулся словно контуженный, под убойную мелодию звонка сотового телефона. Глаза не открывались. Я поднёс телефон к уху:

– Да. Слушаю.

– Привет! Я проснулась. – послышался бодрый голос Алёны в трубке.

Взглянул на часы, которые висели на стене. 6:59 утра.

– Проснулась… Хорошо. А выспалась?

– Конечно. Я тебя разбудила?

– Нет… Нет, конечно. Я уже и умыться успел.

– А чего голос такой.

– Наверное, пониженное содержание кофе во мне. Надо пополнить. Ты бы тоже, позавтракала. А?

– Я в полседьмого уже позавтракала, сидела у себя в комнате, семи часов ждала.

– О как! Ну, тогда и мне дай времени себя в порядок привести. Только, куда идти в такую рань?

– Я тут подумала, хочу в палеонтологический музей.

– Он с десяти работает.

– Я знаю… Просто, пока ты позавтракаешь, оденешься и приедешь забрать меня, плюс доехать до музея примерно десять и будет.

– А может было бы лучше, если бы мы лишних пару часов поспали, а встретились возле музея?

– Ну, ты же уже встал и умылся?

– Даа… – протянул я.

– И мне тоже не терпится тебя увидеть.

Вот это она задвинула аргумент! Может, надо было сказать, что я ещё сплю? Сам себя подставил. Хоть я и не выспался, но согласился:

– Через два часа буду у тебя.

– Отлично. Подъезд знаешь, тридцать вторая квартира. – сказала Алёна и положила трубку.

Я даже возразить не успел. Думал, возле подъезда встретимся и сразу пойдём. Ладно… Я позавтракал, прилично оделся, раз придётся заходить в квартиру и выдвинулся к Алёнке. Возле подъезда набрал на телефоне номер Алёны, но в ответ только услышал, что абонент вне сети. Пришлось заходить. Третий этаж, квартира тридцать два, красивая металлическая дверь. Всего девять утра. Что её родители скажут на ранний визит. Звонить в звонок я не стал, а тихонько постучался в дверь.

Дверь открыла женщина лет немногим за пятьдесят. Я даже растерялся:

– Доброе утро. Я Андрей. Мы с Алёной договорились, что пойдём в палеонтологический музей. Я никого не разбудил?

– Нет, не разбудил. У нас все рано встают. Проходи. – открыла по шире дверь женщина, а когда я вошёл пошла в комнату: Алёнка, к тебе.

А затем шёпотом добавила глядя на Алёну:

– Хорошенький…

Алёнка улыбнулась ей и вышла ко мне. Вместо привычных джинсов и кофты на ней была клетчатая блузка и чёрная юбка. Если на работу она приходила с подведёнными помадой губами и накрашенными ресницами, то тут был сделан полноценный макияж, аккуратно уложенные волосы и свежий маникюр. Он подошла ко мне, и мы чмокнулись в щёчку. Я, всё ещё разглядывая её произнёс:

– Отлично выглядишь. Всю ночь не спала?

Алёна улыбнулась:

– Всего половину.

– Я надеюсь, ты не заказала ресторан?

– Боишься, денег не хватит? Нет, не заказала… И я привыкла платить за себя сама.

– Тогда зачем так накрасилась?

– Тебе не понравилось?

– Наоборот. Просто теперь мне смысла идти в музей нет, я буду на тебя всё время пялиться.

– Ты же много раз там был. В музее ты только меня и не видел. Разрешаю рассматривать.

– А экспонат можно руками трогать?

– Договоримся… -мужским кавказским акцентом произнесла она.

Алёна взяла с собой фотоаппарат, надела пальто с вязанной шапкой, обулась в сапоги и мы направились к метро. На улице она спросила:

– Андрей, а ты умеешь водить машину?

– Умею.

Во время второй мировой войны мне иногда приходилось садиться за руль. Так что водить, по сути, я умел.

– А чего машину не возьмёшь?

– Потому, что прав нет.

На мой взгляд, это была не отмазка. Основное то, что купить паспорт через десять лет это одно, а чтобы ещё и переделывать права на машину… Чем реже попадаю в поле зрения полиции, тем для меня лучше.

– Так выучись, времени у тебя полно. – продолжила Алёна.

– А ты умеешь водить? – переключил внимание с себя я.

– Да.

– И права есть?

– Есть.

– А почему машины нет?

– И машина есть. Родители подарили, после того, как выучилась.

– Почему тогда я тебя на машине ни разу не видел?

– Я боюсь на ней ездить.

– Смысл тогда было на права учиться?

– Кто ж знал, что я машины буду бояться…

– Давно на права отучилась?

– Семь лет уж.

– И не разу не садилась?

– Пару раз было. Папа на даче садил меня за руль, и мы ездили по территории.

– Не страшно было?

– Нет. Но как только подъезжали к трассе, сразу мандраж пробирал. Я останавливалась и отказывалась ехать дальше.

– Не понимаю, чего бояться…

– У меня хоть права есть, а ты чего боишься?

– Ничего.

– Но не учишься же…

– На метро быстрее, дешевле и безопаснее. Плюс не надо платить налог, покупать страховку, проходить техосмотр, тратить деньги на ремонты.

– Это плата за комфорт. Зато когда захотел – сел поехал, куда захотел – поехал. Нужно остановиться – да, пожалуйста. Оно того стоит…

– И это мне говорит тот, кто ездит на метро?

– Обещаю, что когда растает снег, я попробую ещё раз… Идёт?

– Ловлю на слове.

К открытию музея мы были на месте и самыми первыми купили билеты. Войдя в первый зал, Алёна достала фотоаппарат и направила на меня. Я вытянутой ладонью закрыл своё лицо.

– Ну чего ты? – спросила Алёна.

– Я не фотогеничный. И не люблю фотографироваться. – ответил я.

Тогда Алёна отдала мне фотоаппарат и попросила фотографировать её. На это я с радостью пошёл. Я рассказывал про экспонаты в музее и попутно фотографировал её, прося принять ту или иную позу. Затем она взяла фотоаппарат сама и начала снимать скелеты мамонтов да динозавров. Пока я смотрел и рассказывал про диплодока, Алёна приняла позу на моём фоне и позвала. Я повернулся. Вспышка фотоаппарата дала мне понять, что меня запечатлели.

– Удали, пожалуйста. – попросил я.

– Если ты получился неудачно, обещаю, удалю. – ответила она.

Но, как назло, на том фото я получился, таки идеально и она сказала, что ни за что не удалит её. Я отстал. Затем я попал в её кадры ещё несколько раз. Да, ладно, пусть. Зато потом меня пробило кривляться на камеру. Снимки в обнимку, снимки на фоне. Когда мы остановились возле «маленькой такой» косточки кита, Алёна глянула на меня:

– А представляешь, через несколько сотен лет тут будут лежать твои кости с надписью: «Тут лежит Кощей» – и тут-же рассмеялась в голос.

– Нет, не будут. Я же бессмертный.

– Ну, может быть, когда-нибудь…

– Хорошо, я завещаю свой скелет этому музею. Где расписаться?

– Предлагаю в ЗАГСе…

– Я ещё слишком молод, чтобы в ЗАГСе расписываться.

– Зато я буду потом слишком старая. А так прикинь: у меня вечно молодой муж, вечно в тонусе. Ведёт под ручку такую бабушку.

– Ага. К врачу на осмотр. Потом хоронить. Спасибо!

– Я постараюсь тебе соответствовать.

После того, как мы вышли из музея, я вдохнул холодного воздуха, потянулся:

– Куда теперь предлагаешь?

– А поехали в планетарий? У них сегодня программа какая-то новая.

– Поехали.

Я купил нам билеты на сеанс и в автомате монетку с надписью «Планетарий» и вручил на память Алёне. Дальше всё по очереди. Мы обошли экспонаты, посмотрели на зал с планетами, пощупали метеориты, а затем перешли в зал с высоким куполом-экраном.

Выключили свет. Мы приняли горизонтальное положение в креслах и под убаюкивающий голос диктора я вырубился. Разбудил меня мужчина, видимо охранник:

– Сеанс закончен, сейчас другой сеанс будет. Проследуйте на выход.

В зале уже было пусто. Рядом дрыхла Алёнка. Пришлось будить и её. Мы вышли наружу. В этот раз наши рожи запечатлел я. А что? Пусть тоже будут.

– Я как только приняла горизонтальную позу, сразу уснула. – призналась Алёна.

– По ночам спать надо нормально. Хочешь кофейку? – предложил я.

– Как ты утром сказал? Пониженное содержание кофе в организме? Вот оно у меня сейчас.

– А кстати, утром ты меня разбудила…

– Я это поняла сразу.

– А чего тогда не дала поспать?

– У тебя ещё вечность впереди. Выспишься…

Мы нашли неподалёку кафешку, заказали кофе и перекусить. А затем проболтали там до самого вечера.

Возле её дома я хотел попрощаться возле подъезда, на что она мне ответила:

– Настоящий мужчина провожает даму до дверей.

Разве я не настоящий мужчина? Конечно настоящий! Я понимаю, что это излюбленная женская манипуляция, но в просьбе вроде ничего такого нет. Да мне и самому приятно. Мы вошли в подъезд. Алёна остановилась:

– А знаешь, ладно, я и сама дойду.

– Ладно. – согласился я.

Алёна, подставляя щёку, потянулась ко мне поцеловать. Я тоже потянулся, но в последний момент она вместо щёк подставила губу. О! какие они мягкие, какие вкусные. Внутри меня вскипело. Я готов был на ушах взлететь вверх. Горячая жидкость наполнила мою голову. Я всё-таки надеюсь, что это была кровь. Я продолжал целовать её, обняв за талию. Пульс сердца танцевал чечётку, в быстром её варианте. Когда она меня отпустила, я медленно отходил от ощущений:

– Я совершенно не умею целоваться.

– Я тоже. Давай пройдём всё с нуля. Только не сегодня и сразу. Постепенно…

– Так я и не тороплю, у меня ведь целая вечность.

После таких слов Алёна не сдержалась, а присосалась к моим губам с полной силой.

Не знаю, сколько времени это продолжалось, времени в этот момент я не ощущал, но когда я почувствовал, что меня скоро разорвёт от ощущений, то отпрянул с глубоким выдохом:

– Давай что-нибудь на последующие дни оставим?

– А говоришь, целоваться не умеешь. Я просто растаяла. Да, пойду я домой.

Она подошла впритык опять и коротким поцелуем в щеку произвела выстрел:

– До завтра. Спокойной ночи.

– До завтра.

Я подождал в подъезде, пока не услышал, как хлопнула дверь в её квартиру, а затем вышел во двор. Надо же, у меня появилось желание жить, любить, насладиться этой жизнью. Мне только мешала моя вечность. А может чёрт с ней, будь что будет? Нет, только не чёрт. Помяни чёрта, он и появится. Перед сном по ММС от Алёны мне пришли все сегодняшние фотографии. Я, смотря на них, таял. Ох, какая она лапочка. Да и я вроде ничего. И вместе не плохо смотримся. А самое главное, она не пустая. С ней есть о чём поговорить. Мне с ней интересно.

Утром, перед офисом я стоял с двумя стаканчиками кофе и ждал Алёну. Увидев это, она обрадовалась:

– Это мне?

Я её тоже поприветствовал:

– Сорри. Ай донт спик раша эт ворк.

– Вот ты как! А поцеловать?

– А поцеловать всегда, пожалуйста. – я потянулся чмокнуть.

Она преградила путь своей ладошкой:

– На английском, пожалуйста.

– Ай лав ю, ай нид ю. Кян ай кис ю?

– Оу еее… – протянула она и сама поцеловала меня.

Весь день на работе между собой мы пытались говорить на английском. Где у неё не получалось, я поправлял, помогал с переводом, направлял, как правильно составлять предложения. С коллегами конечно на русском. А они смотрели на нас как на придурочных. Да и ладно. Нам и без них было хорошо. Теперь каждый вечер мой путь от работы лежал через её дом. Иногда заходил домой, болтал с её родителями. По возрасту я был не молод, столько поколений пережил и можно даже больше сказать, мудр. На любую тему, поднятую её родителями, всегда находил что ответить. Наедине с дочкой они не раз отмечали, что я умён не по годам, а она мне потом выговаривала:

– Откуда ты такой умный на мою голову свалился?

Я ей отвечал:

– Могу уйти…

Но она меня всегда останавливала:

– Я в хорошем смысле слова.

Прошло несколько месяцев. На улице потеплело, на деревьях появились листья, вылезла трава. Алёна уже бегло научилась говорить на английском. На выходных мы время проводили, гуляя по городу, в основном по достопримечательностям. Настало время потребовать исполнить обещание данное мне и сесть за руль. На машине предстояло доехать от её дома до дачи. Родители на своей машине уехали пораньше, чтобы поставить мангал под шашлыки, а мы с переменным успехом и большими паузами в движении выехали чуть попозже. Уж долго она настраивалась… На одном перекрёстке притёрли бампер впереди стоявшей машины, но я разрулил с мужиком деньгами и мы поехали дальше, только за рулём теперь был я. На свой страх и риск сидел. Алёна наотрез отказалась сесть за руль:

– Чтобы я ещё раз за руль села! Давай, сдавай на права ты.

Не нарушая правил, мы добрались до дачи. Нас встречал её отец и, обнаружив за рулём меня и шоркнутый бампер, немного расстроился. Но я его успокоил:

– Научу я её. А за бампер не беспокойтесь, поправлю.

Отдохнули хорошо: природа, кислинка шашлыка в воздухе, приятное общение. Я даже употребил немного вина и на обратном пути настоял, чтобы Алёна вновь села за руль:

– Мне нельзя, я немного выпил.

– А у тебя и прав нет. И что? – возразила она

– Вот именно! – подметил я.

Уговоры мной и родителями окончились безоговорочной победой. Алёнка сдалась. Худо-бедно мы медленно добрались до дома без происшествий.

– В рабочие дни не заставляй меня ездить. – предупредила Алёна по окончании пути:

А ещё у меня есть право от тебя одну мою просьбу выполнить.

– И какую же?

– Я у тебя в гостях ни разу не была.

– У меня не интересно, всё по старинке обставлено… От бабушки квартира досталась.

– Ты же сирота?

– Я этого не говорил. Я сказал, что был в детском доме.

А сам подумал: «Что за глупость мне тогда в голову пришла? Надо было сказать, что жил с бабушкой.»

– Мне без разницы. Хочу к тебе в гости.

– Хорошо, до выходных приберусь дома.

– Нет, завтра после работы.

– У меня бардак.

– Значит, вместе приберёмся…

Мы распрощались, и я вернулся домой. Никогда так сильно не обращал внимание на мебель и свой интерьер. Есть на чём покушать, есть, где поспать, но вот в гости не пригласить. Стыдно как-то. Шкаф годов шестидесятых, более свежий кухонный гарнитур восьмидесятых, вешалка у входа в квартиру тоже древняя, железная кровать полуторка с панцирной сеткой. Попрошу до выходных отсрочку.

В понедельник после работы мы пешком шли ко мне домой. Погода тёплая, солнце светит и всего одна станция расстояние до дома. Алёна держала меня за руку и рассказывала, как она у родственницы помогала с ремонтом в квартире:

– А у нас с тобой хороший тандем. Ты практично расставляешь мебель и технику в интерьере, а я выбираю красивую мебель, обои, плитку и всё остальное. Если ты конечно хочешь.

– Я даже не представляю, сколько на это денег нужно будет… – задумчиво произнёс я.

– Всё настолько ужасно?

– Мы уже почти пришли. Увидишь…

На первом этаже, старая деревянная дверь. Однокомнатная квартира. Мы вошли в неё. Но Алёна не стала рассматривать квартиру. Она прижалась ко мне и стала жадно целовать, попутно снимая с меня одежду. И я поддался на это, помогая ей раздеться.

В комнате поскрипывала сетка моей кровати, только более тугой матрац не давал нам выпасть из этого гамака. Через некоторое время, когда скрип сильно усилился, Алёна остановилась и сильно рассмеялась:

– Вот почему ты меня не хотел приглашать!

Она обняла меня, прижалась своим телом, гладила по лицу, поправляла мне волосы. Мне было приятно, но одновременно стыдно за своё место жительства. У бомжей мебель и то, наверное, получше, чем у меня.

– Мне всё это не важно. Просто хочу быть с тобой. А это всё поправимо. Я тебя люблю. – сказала Алёна и поцеловала меня.

– А я тебя обожаю. – ответил я и сам прижался к ней.

Пока Алёна была в ванной, я привёл кровать в порядок и поставил кипятиться чайник. Следом пошёл в ванную я. Алёна ходила по комнате и рассматривала, чем я тут дышу. Старый сервант с книжками, даже фотографий никаких нет. А нет, есть одна. Она заметила одну фотографию среди книг. Чёрно-белая, с надписью на обороте «1980 г».

Она перевернула её. Я вышел из ванной. Алёна посмотрела на меня, потом на фото:

– Это твоя бабушка?

Я не на шутку перепугался. На этой фотографии я с сестрой единственный раз сфотографировался в парке ВДНХ:

– Да… Бабушка…

– А это отец, наверное?

– Похож?

– Очень! Прямо, одно лицо. Надо же, что гены делают! Тебе бы сменить причёску и одежду. Где он сейчас?

– Можно я не буду об этом говорить?

– Хорошо. Но когда-нибудь ты мне расскажешь?

– Когда-нибудь обязательно.

Мы попили чаю, а в беседе за плюшками, Алёна предложила составить план квартиры, а потом на работе продумать красивую практичную обстановку. Я поднял руку вверх, как в школе ученики:

– Можно сначала я кровать нормальную куплю?

– Нужно, только интерьер и цвета подберём в первую очередь.

Потом мы занялись составлением чертежей плана квартиры. Закончили только ближе к полуночи. Алёна начала собираться:

– Я сама доеду, сиди дома. Чего сто раз туда-обратно ездить.

Я с этим не согласился и начал собираться вместе с ней:

– Я тебя до квартиры доведу. Сдал – принял, подпись родителей…

Возражения были приняты. Мы поторопились до метро. Время было почти час ночи, когда мы приехали на станцию возле дома Алёны.

– Я добегу, езжай домой. Сейчас последний поезд пойдёт. А то потом я тебя пойду провожать.

Я сделал вид, что согласился. Вбежал в дверь метро, обернулся бабулькой и тут же вышел наружу. Алёна стояла и смотрела на двери метро. Я прогулялся до лавочки и присел, как будто устал. Отличный камуфляж, никаких подозрений. Алёна выждала ещё минуту и зашагала в сторону дома. Через метров двести ей хвостом пошёл следом я. Среди домов на лавочке тусовалась компания из четырёх изрядно выпивших молодых людей. Один вышел навстречу Алёне:

– Присоединяйся к нам крошка.

Алёна молча попыталась пройти мимо, но этот парень вцепился ей в руку и потянул к остальным. Алёна начала отбиваться. Тогда остальные трое стали ему помогать тащить её в подъезд. Я поспешил на помощь. Но когда я уже приближался, один с разворота заехал кулаком мне в лицо. Я вцепился в него и вытащил на тротуар. Двое поспешили ему на выручку и стали ногами бить по мне. Я попытался вырваться и сжался. Молнии не заставили себя долго ждать. Разряд и эти трое повалились замертво на землю. Маскировка бабушкой пропала, теперь я – это был я. Четвёртый парень отпустил Алёну и бросился убегать. Меня потеря энергии подкосила. Я присел на колени и упёрся ладонями в асфальт. Дышалось трудно, кружилась голова. Очень давно я молниями не баловался. Возле меня лежали бездыханные тела этих нападавших. Алёна подошла ближе, но боялась приблизиться. Её голос дрожал:

– Андрей, что это было? Как? Я видела, как тут стояла бабушка. А эти молнии?

Я молча поднял на неё глаза. Она, перебирая в голове свои мысли продолжила:

– Ты вправду бессмертный? Ты мне не врал. А я это за шутку приняла.

Я опустил глаза и кивнул.

– И дома на фотографии это был ты?

Я кивнул повторно.

Алёна подошла ко мне и протянула руки:

– Нужно уходить, пока никто нас не видел.

Я еле поднялся с земли. У меня в тот момент было неясное сознание и качало из стороны в сторону. Алёна положила мою руку себе на плечо, ухватила за талию, как раненого и потянула обратно в сторону метро. Я плохо соображал и старался молчать. Алёна по телефону позвонила маме:

– Мамуль привет. Я сегодня у Андрея останусь ночевать, не ждите меня. Мы тут заработались. По ночи уже не поеду. Завтра отсюда на работу сразу поедем. Всё пока. Целую.

Пройдя пару кварталов, она вызвала такси. На нём мы и добрались до моего дома. Мне немного полегчало. Алёна завела и посадила в комнату на диван, стянула обувь и унесла, а затем пришла и села рядом. Я молчал, опустив глаза. Я просто не знал, как мне ей всё объяснять. Она меня прекрасно понимала. Взяв ту фотографию, она спросила:

– Женщина тебе ведь не бабушка?

– Нет. – ответил я.

– Жена?

– Сестрёнка… Младшая…

– Сколько тогда тебе лет? Только не говори, что двадцать пять.

– Сто двадцать.

Алёна положила фотографию на диван и ладонями обхватила голову. Какие мысли ей лезли в этот момент мне неведомо. Она посмотрела на меня и кивнув на пол:

– Ты не оттудова?

– Из-под земли? Нет, я крещёный. У меня была мать, отец. Спокойно вхожу в церковь. Думаешь, я об этом не думал?

– Ты можешь менять облик.

– Могу.

– Может ты этот… Греческий… Зевс? Он мог менять внешность и молниями швырялся. Замыкание произошло, потерял память, влез в ребёнка. Получился ты… Шучу…

Я продолжал молчать. Алёна обняла меня:

– Я всё равно тебя люблю. Надеюсь, ты не станешь сбегать от меня, только потому, что я о тебе узнала правду? Я никому не расскажу. Обещаю!

Я взглянул на неё, её слова как бальзам на душу:

– Давай ляжем спать. У меня усталость конкретная. Выключаюсь на ходу.

Алёна помогла мне лечь на кровать, выключила свет и легла рядом.

Утром я открыл глаза. Надо мной нависла Алёна:

– Привет. Как ты?

– Пока лежу, вроде нормально.

Я приподнялся и сел. Появилось лёгкое головокружение.

– Штормит малость. – произнёс я.

– Дойдёшь до кухни? Я кушать приготовила.

– Постараюсь. А сколько время?

– Почти девять…

– Блин, на работу…

Алёна перебила:

– Не опоздали. Я позвонила, отпросила нас на сегодня. Пойдём завтракать.

К середине дня я пришёл в себя. Алёна попросила меня сменить облик.

– После молний я несколько дней не могу перевоплощаться. Молнии у меня всю силу отнимают.

– А что ты ещё можешь? – поинтересовалась она.

– Больше ничего. Хотя есть ещё одно: меня животные боятся. Считается?

– Не знаю, это нужно видеть как минимум.

Я выглянул в окно. С соседнего дома с огромной овчаркой гулял мужчина. Она пыталась кидаться на людей и громко лаяла, утягивая своего хозяина за поводок.

– Одевайся, пойдём. – предложил я.

Во всей вчерашней одежде мы обулись и вышли на улицу. Я, пропуская вперёд Алёну предложил:

– Иди как можно ближе, только чтобы поводок до тебя не дотягивался, а я пойду следом немного дальше от тебя.

Так и сделали. Когда Алёна проходила мимо, собака рвалась к ней, но как только увидела меня, побыстрее спряталась за хозяина и тихонько выглядывала из-за него с испуганными глазами.

– Считается. – произнесла, повернувшись ко мне Алёна.

Мы вернулись домой.

– Расскажи про себя, оказывается, что я про тебя практически ничего не знаю. – попросила меня моя ненаглядная.

Я рассказал, где родился, как жил, как меня бросили родители, как воевал на войне и даже показал свои медали и книжечки к ним. Рассказал про сестру. Алёне было интересно меня слушать. Я рассказал ей всё, ну или почти всё. Облегчил свою душу. И действительно, мне стало легче.

– Напиши свой рассказ в стиле фантастики. Мне бы было интересно такое почитать. Хотя, наверное, не стоит. Я тебя теперь понимаю, почему ты вёл скрытный образ жизни. Нет водительских прав, нет друзей. Тяжело прятаться от всего мира.

Алёне позвонила мама:

– Доченька привет. Хорошо, что ты вчера домой не поехала. У нас рядом с домом убийство произошло ночью. Трое ребят убили, заживо внутренности спеклись. Ещё одного нашли, сейчас показания даёт в полиции. Кто-то напротив из дома на телефон это заснял. Сказка какая-то. По телевизору показали.

– Да… Хорошо… Сегодня тогда пораньше, пока светло вернусь.

Они попрощались, и Алёна в Ютубе начала искать это видео:

– Андрей, мы похоже спалились. Нас вчера на телефон сняли. Надо глянуть.

Она нашла видео. Оно оказалось довольно плохого качества. Снималось издалека, цифровое увеличение и при маленьком разрешении видео. Было видно молнии, Алёнку не различить. Выглядела как женщина лет пятидесяти. Что смотреть, всё видео большими квадратами. А вот у меня посложнее. До молний бабка низкая и толстая, после молний худой и длинный мужчина. Одна моя отличительная черта: белая футболка с большим рисунком на груди. В предположении убийцы – даже инопланетяне были, но я-то себя узнал. Нужно срочно от футболки этой избавиться. Я сразу сменил футболку и спрятал подальше в шкаф.

– Тебе пока не стоит ко мне приезжать. Может, лучше я к тебе перееду на время? Отсюда и до работы ближе.

– Я буду рад, если ты будешь у меня жить. И мне спокойней будет.

– Всё, тогда я поехала за вещами. Никуда не выходи больше. С мамой сама поговорю.

Алёна уехала домой. Место вчерашнего убийства было окружено нарядом полицейских. Никого не пропускали, ждали сыскную собаку. Алёна кругом, через лужи обошла место. Дома сказала маме, что переедет ко мне. Собрала вещи. А стоит идти обратно к метро? Она решила не испытывать судьбу, а перевезти вещи на своей машине. Загрузила в багажник и потихонечку поехала. Страх попасться пересилил страх перед ездой. Получилось довольно неплохо. Я помог ей занести вещи в квартиру ко мне.

– На то место ищеек привезут. – с порога уведомила меня она: Главное чтобы на таксиста не вышли. Сегодня до дома я через лужи шла, не должны найти.

Прошла неделя, две… Разговоры об убийстве поутихли. У следователей на руках были только вопросы и ни одного ответа. Мы же спокойно ходили на работу и старались реже показываться на улице. А когда находились на улице, постоянно озирались, не следит ли кто. И кажется, обнаружили следящих. Одни и те же люди курсировали неподалёку от дома и сопровождали до работы. Я предложил ночью уехать на дачу. Мы выключили свет, выждали, когда на улице не будет людей, загрузили вещи на первое время и еды в машину. За руль сел я. Хвоста за нами я не заметил. Через дворы мы ехали в сторону трассы, ведущую к даче родителей Алёны. Я и опомниться не успел, как с пассажирской стороны на полном ходу с выключенными фарами в нас влетел микроавтобус. Алёна лежала на сидении и не шевелилась. Из микроавтобуса выскочили люди и вытащили меня наружу. Я с силой закричал на них и, хватая их по очереди, молниями сжигал в своих руках. Не осталось ни одного. Я достал Алёну из помятой машины. Кровь на её голове и тело без признаков жизни. Я прижал тело к себе и начал безутешно рыдать, обращаясь к небу:

– Зачем вы меня таким создали, чем я перед вами провинился? Почему она? Отдайте лучше ей моё бессмертие. Я не хочу без неё жить. Верните её мне.

Моё тело начало трясти от моих же молний, тело билось в конвульсиях, но я устоял и удержал Алёну. Тело всё ещё было мертво. Обессиленный, я положил его на землю, опустился перед ним и стал рыдать. В это время к нам подъехала ещё одна машина и люди оттуда заволокли нас вовнутрь. Алёна сделала вдох. Я видел небольшой участок её тела в районе живота. По этому участку было видно, что она дышала. От потери сил, я потерял сознание.

Очнулся я пристёгнутым ремнями к больничной кровати так, что не мог пошевелиться. Рот был заклеен пластырем. Комната была большая, но это была не больница. В углу, пристёгнутая к стулу с заклеенным ртом сидела Алёна. Живая! Как камень с плеч упал. В комнате находилось пятеро довольно крепких мужчин. Через дверь с тележкой на колёсиках вошёл какой-то доктор в белом халате. На тележке ко мне он подвёз аппарат накрытый простынью. По молчанию и подготовке в комнате мне стало понятно, что мы ждём кого то ещё. Кому я был нужен?

В комнату вошла женщина лет сорока. Она подошла к моей кровати:

– Хорошо выглядишь. Столько лет прошло, а ты даже не изменился.

Я не понимал, кто это может быть.

– Не узнаёшь? Да я стала немного постарше. Петербург, Английский сад.

Я взглянул на её ухо. Шрам на мочке, золотая серёжка в виде ракушки с сапфиром в середине. Да, эту серёжку я узнал. Абатурова Елизавета Евграфовна.

– А вот теперь вижу, узнал. – произнесла женщина и отклеила пластырь со рта:

Как долго я тебя искала. Ты так быстро исчез. Я даже поблагодарить не успела.

Елизавета погладила меня по лицу.

– Может, стоит тогда это сделать сейчас? – предложил я: Я ни перед кем не виноват.

Алёна сидела в углу и слушала нас.

– Ты моих людей убил.

– А они убили Алёну!

– Да нет, как видишь, вот она живая сидит. А моих уже не вернуть. Хочешь историю обо мне послушать?

– Как то не очень.

– А я всё же расскажу.

– Отпустите Алёну.

– Сначала моя история, потом дело, по которому я здесь, а потом я вас отпущу.

Я сделал вид, что уже начинаю слушать. Елизавета начала свой рассказ:

– Помнишь, как ты меня спас от бандитов? Молнии, гора трупов. Да, я всё видела. И как у тебя твоё красивое обмундирование исчезло моментом. И как ты мои раны почти все заживил в раз. Ты же меня спас тогда! Герой! Я в то время умирала. Годом раньше, годом позже… Лейкемия. Знаешь что это такое. Ну, белокровие, рак крови. А после того как мне твою кровь перелили, она куда-то пропала. Я поправилась за неделю. Хотела отблагодарить. Попросила отца тебя найти. Но ты пропал. Знаешь, как нашли место, где ты работал? Прохор – из прислуги, сказал, что видел тебя, когда ты приносил сапоги по заказу отца. Нашли того сапожника, но от тебя и след простыл. А я размечталась за тебя замуж выскочить. Искали долго – не нашли. Потом началась революция. Мы всей семьёй переехали в Париж. И там я заметила, что не старею совсем. Жить вечно не проблема, когда есть деньги. Умерли мои родители, а я всё такая-же молодая. Всё хорошо, только вот беда – последние тридцать лет стала стареть с каждым годом по нарастанию. В прошлый раз в меня десять шприцев твоей крови влили. Почти на шестьдесят пять лет хватило. Сегодня я заберу оставшуюся. Спасибо, что три недели назад заявил о себе. Я уже и не чаяла тебя найти. Кто ты думаешь, это дело замял. Все видеозаписи из метро и близлежащих мест уничтожены. Единственный свидетель, который мог вас опознать мёртв. Полиция оплачена сполна. Услуга за услугу? Извини, конечно, но тебя я пока не развяжу. Не доверяю.

Лиза повернулась к доктору:

– Доктор, начинайте.

Алёна на стуле заёрзала и начала мычать. Лиза попросила меня:

– Андрей, попроси подругу заткнуться, я ведь могу и разозлиться.

– Алёна, всё будет нормально. Не вырывайся. Не надо. – попросил я.

Глаза Алёны наполнились слезами. Но она перестала ёрзать и мычать. Она просто смотрела на меня, пытаясь запомнить каждый мой момент. Доктор ткнул скарификатором в палец и накапал себе в пробирку. Посидев возле прибора, он повернулся к Елизавете:

– Первая положительная, как и у Вас.

– Отлично! Приступаем. – ответила та.

Привезли ещё одну кровать. Лиза легла на неё. Доктор воткнул мне в обе руки в вены катетеры и подключил к аппарату. А затем тоже сделал и у Елизаветы. Во мне кипела ненависть за такое насилие надо мной. Можно ведь было и по-хорошему со мной всё решить. Моя кровь потекла к ней, а её в меня. В меня стала возвращаться сила. Прошла слабость и усталость. Через несколько минут аппарат остановился. Доктор высунул катетеры. Лиза встала с кровати:

– Вот и всё, Андрейка. Можешь быть свободен. Отстегните его. Девушку тоже отвяжите. Да и подарок вам свадебный во дворе стоит. Документы там же.

Один из этих мужиков протянул Алёне ключи от машины со знаком Лексуса. Алёна не побрезговала, взяла. Её-то машину они уничтожили. Люди вышли во двор. Алёна подошла ко мне и сказала:

– Я видела тебя. Когда в нас врезались, я смотрела на нас сверху. А ты смотрел прямо на меня. Сразу за тобой стоял ангел. Он внимательно тебя слушал. Наверное, это был твой ангел хранитель. А когда он махнул крыльями в твою сторону и исчез, меня втолкнуло в моё тело.

Я ей конечно не поверил. Мало ли что на смертном одре померещится… Мы вышли во двор здания. Алёна села за руль. На встроенном навигаторе был проложен маршрут до самого дома. Елизавете Евграфовне стало что-то нехорошо, и всё внимание её людей было приковано к ней. Доктор бегал вокруг неё как ужаленный. Ну а мы поехали домой. С нами сделали что хотели, дальше их проблемы.

Возле дома гуляла большая овчарка из соседнего дома со своим хозяином. Не побоявшись меня, она ринулась в нашу сторону. Хозяин еле её удержал. Алёна глянула на меня и покачала головой:

– Не считается…

Войдя в квартиру, я сильно чихнул и тут же произнёс:

– Не понял!

– Что не понял?

– Я чихнул.

– И что?

– Я никогда не чихал и не болел.

– Ни разу?

– Ни разу.

– Пойдём. Я тогда тебе чаю запарю.

Через неделю из интернета мы узнали о смерти Елизаветы. За такой короткий срок, она не приходя в сознание, превратилась в дряхлую старушку и умерла от старости. Я предложил Алёне:

– Я хочу оставить свой автограф чуть ниже твоей подписи… В ЗАГСе.

Мы поженились. Чуть позже открыли свой собственный бизнес: туристическое агентство с экскурсиями по столице для иностранцев. И конечно я был главным экскурсоводом. Деньги тратили на поездки по миру. Теперь помимо Москвы захотелось увидеть весь мир. И о чудо! Через два года я стал на два года старше. Я понял, что случилось при переливании крови. В старые времена люди считали кровь священной жидкостью, а тело всего лишь сосуд для неё. Возможно, она и сыграла со мной такую шутку? Когда я в первый раз отдал Елизавете кровь, это был дар от меня. Я хотел этого сам. А так, как я в то время был бессмертным, то моя кровь продлила ей жизнь. Во второй раз это было насильно изъятая кровь. Весь негатив от этого вернулся ей обратным эффектом. Ну а мне видимо всего-то нужно было влить в меня человеческую кровь. Так что теперь я знаю кто я. Я – простой счастливый человек, без замашек на вечность.

Content

Павел Шершнёв
Кто Я?