Зульфия Талыбова

Моя любимая кукла

Серая Валери

У двенадцатилетнего Стёпы в комнате царил привычный бардак. Сидя за письменным столом, он сонно смотрел в окно, подперев подбородок рукой, и наблюдал за проплывавшими облаками. Одно из них напомнило гигантскую воблу, что своим брюхом закрыла заходившее солнце – наступали сумерки.

Он вспомнил, как пару лет назад они с отцом рыбачили на безлюдном пляже и выловили такую вот пузатую воблу. Степа положил ее в ведро с водой и оставил неподалеку. Хоть местечко и было пустынное, но рядом загорала толстая тетка, на которую внезапно напал огромный шершень! Оголтелая дама носилась по всему берегу и, буквально, снесла ведро с несчастной рыбиной! Степа тогда очень сдерживался, чтобы не расхохотаться в голос.

– У тебя есть, что постирать? – звонкий и ужасно бесивший голос Линды – старшей сестры Степы – вытащил его из давнишних воспоминаний. Только они у него и остались после смерти папы…

Линда по-хозяйски рылась в вещах брата, разбросанных по полу.

– Эй! – Стёпа вскочил со стула, на ходу опрокидывая его. – Это вообще-то мои вещи!

– Осторожнее, братец, дом снесешь! – вытаращив глаза, сказала Линда. – Я думала, ты уснул на стуле!

– Нет. – Хмуро ответил Стёпа.

– А пыли-то сколько! – ужаснулась она, проведя рукой по прикроватной тумбочке и чуть не свалив одну из пяти глиняных игрушек-свистулек.

– Что ты делаешь?! – неистово заорал Стёпа. – Не трогай! Не смей трогать!

Линда испуганно отскочила к двери и тихо произнесла:

– Извини…

Часто заморгав, она ушла, буркнув напоследок:

– К тебе Эдя пришёл.

Стёпа, раскрасневшийся от злости, аккуратно переставил фигурки на письменный стол и рукавом протер тумбочку. Затем он расставил фигурки-свистульки в том порядке, как ему дарил их папа – по одной на каждый день рождения с семи лет.

Папа был художником и лепил игрушки. Почти год назад, к двенадцатилетию Стёпы, он сделал очередной подарок, но не успел его покрасить, и игрушка осталась безликой и серой. Папа умер, и подарок Стёпе достался недоделанным. Сначала он ненавидел фигурку, и сразу после похорон забежал в комнату, схватил и со всей силы ударил о стену. Игрушка разбилась на несколько частей. Стёпа специально не собирал осколки. Мама и сестра всю ночь простояли возле его комнаты и караулили. Иногда они по очереди просились к нему, чтобы вместе погрустить и поплакать, но Стёпа их не впускал. Пролежав полночи без сна, он вдруг резко вскочил с кровати, собрал осколки и, прижав к груди, прорыдал почти до самого утра. На следующий день сложил разбитую игрушку в маленькую вазочку и поставил рядом с целыми и разукрашенными. С момента смерти папы, он никогда в них не свистел и другим не давал. А когда Линда сегодня нечаянно дотронулась до одной из них, в нем проснулась ярость и даже бешенство! Мало того, что сестрица без спроса в его комнату припёрлась, так ещё и папины подарки тронула! Будто не знала, как он ревностно относился к ним!

– Приве-е-е-т! – в комнату ввалился друг Эдя и позвал: – Пошли гулять, пока совсем не стемнело!

Эде почему-то, как и Линде, надо было засунуть нос в каждый уголок и везде пошарить – если не руками, так просто поглазеть. Стёпа это сразу заметил, и вновь ярость поднялась в нем. У него даже руки затряслись. Он не хотел идти на улицу, он не хотел видеть друга, он хотел остаться один. Но настойчивый Эдя продолжал докучать, а Стёпа был не в силах выдавить из себя хоть слово и отказаться. Он стоял хмурый и красный, не решаясь спровадить лучшего друга.

Эдя же и не догадывался, какую бурю переживал Степа, он казался ему лишь немного хмурым. К тому же он привык к нему такому – после смерти папы характер у Стёпы изменился.

Эдя плюхнулся на кровать, покрывало взлетело и снесло с тумбочки вазочку с глиняными обломками. Она со звоном упала на пол. Ничего не разбилось, но Стёпа уже не смог сдержаться. Он закричал и обозвал друга дылдой и растяпой. Тот тоже обозлился и обиделся, ведь это нечаянно произошло.

– Да у тебя могила в комнате! – выпалил он. – Давно пора их закопать! А ты… словно труп хранишь рядом с собой!

Тут Эдя резко замолчал. Он явно сболтнул лишнее и уже пожалел, и хотел было извиниться, но Стёпа прогнал его.

Едва рассерженный друг ушел, как прибежали мама и сестра, чтобы узнать, что стряслось. Но Стёпа не желал их видеть. Он поднял обломки и спрятал под подушку. Там они никому не помешают. Только он решает, что с ними делать, и уж точно не собирается их закапывать или выбросить.

Прямо в одежде он забрался под одеяло, укутался гусеницей и, сжимая кулаки, всеми силами подавлял злость на умершего отца.

– Зачем ты мне оставил это?! Бросил меня одного, так и их с собой забирай! … Ненавижу тебя! – шептал он сквозь зубы.

За дверью слышались шорохи и причитания – сестра и мать обеспокоено крутились возле порога. Стёпа ненавидел и их.

– Уйдите! – кричал он из-под одеяла.

Через пару минут шепот прекратился, но Стёпа не успел этого понять. Просунув руки под подушку и, сжимая обломки игрушки, он крепко уснул.

* * *

– Стефан! Эдвард! Вы где, бездельники проклятые?

Шаркая по полу своими тощими ногами, Сушёная Вобла облазил весь первый этаж гостиницы, но ребят так и не нашёл. И куда они подевались?!

– Вот негодники… – пробормотал он. – Извините, пожалуйста! – подняв голову, управляющий виновато поглядел на гостью – тучную женщину, что присела на один из своих трех раздутых чемоданов. Под ее весом он заметно сплющился, и из него вылез кружевной край ночной сорочки. Дама сразу заметила его, зарделась и сконфуженно потупила взор. Гостья выставила вперед полную голень, прикрывая следы своей оплошности.

Тут послышался громкий хохот, и в холл вбежали два раскрасневшихся подростка лет двенадцати. Они сразу подошли к даме, забрали ее чемоданы и проводили в номер, пока управляющий, по кличке Сушёная Вобла, их отчитывал.

Дама расположилась в номере, а мальчишки, спустившись на ресепшен, выслушали нравоучения.

Управляющий был семидесятилетний низенький дядька с раздутым животом и тощими ногами. Поговаривали, что он уже на протяжении многих лет вечерами воровал спиртное из погреба, отчего у него заболела печень, и раздулся живот. Его фигура напоминала воблу – высушенную и обезвоженную, но с раздутым животом. Его и называли Сушёной Воблой, напрочь позабыв настоящее имя.

Гостиница досталась ему от отца, здесь он и жил, как и другие работники – вся его родня, что на протяжении двух веков держали её. На заре своего существования гостиница процветала. Знаменитости и важные персоны здесь были частыми гостями. Но уже больше полувека сюда редко кто захаживал. Даже соседи в округе разъехались. И осталась гостиница стоять одна на полупустой улице забытого городка, превратившись в мрачную башню с гулкими коридорами и холодными комнатами. Что-то произошло лет шестьдесят назад, и об этом знал пьяница-управляющий. Но разве у него допросишься ответа.

Родни у Сушёной Воблы было так много, что каждый месяц-полтора персонал менялся. Кузены и кузины уже привыкли проводить «каникулы» в старой башне-отеле, помогали, чем могли Сушёной Вобле, дабы совсем не спился в одиночестве. Своей семьи и детей у него не было.

Стефан и Эдвард – двоюродные братья, впервые гостили у ворчливого дядюшки и понятия не имели, что здесь стряслось полвека назад, да и особо не интересовались. Гостиница была такой огромной, что они, в первые дни, то и дело хулиганили, прятались по комнатам, пугали горничных, даже побывали на чердаке, притащив оттуда горы паутины и какой-то напудренный парик, дурно пахнущий нафталином. Они нацепили его на голову спящего дядьки, а тот, проснувшись утром с похмелья, даже не почувствовал что-то лишнее на голове. А когда обнаружил, пожалел, что двенадцатилетние юнцы только-только заселились – ещё почти месяц их терпеть!

Дабы усмирить их пыл, Сушёная Вобла назначил мальчишек носильщиками. Гостей все равно мало, так что сорванцы не перетрудятся…

– Заметил, какие странные волосы у этой плюшки? – спросил Стефан.

– Какой? – не понял Эдвард.

– У тётки, чьи чемоданы мы только что затащили в номер.

– А-а-а… наполовину белые?

– Ага, а на другую – розовые!

– А меня больше испугала эта огромная штука на груди, похожая на гигантского шершня! – не скрывая омерзения, поделился Эдвард.

– Это вообще-то брошь, а волосы – малиновые, а не розовые! – Мимо прошла Белинда – их восемнадцатилетняя кузина-горничная. – Окрашивание такое, но вам-то, что до этого?!

– А действительно, чего это ты, братец, тетками заинтересовался?! И их цветом волос?! – усмехнулся Эдвард.

– Просто это выглядит как-то странно… словно…

– Словно?

– Словно ее не докрасили!

Эдвард засмеялся, и Белинда заодно.

– Идите вы… к Сушёной Вобле! – обиженно проворчал Стефан и отправился спать.

– Братишка, я могу подарить тебе его ароматный парик! – хохотал Эдвард.

Стефан ускорил шаг, забежал в свою комнату и с разбегу упал на кровать.

И чего это, в самом деле, его привлекли странные волосы толстой тётеньки?! Ладно бы только волосы, но, глядя на гостью, в его голове всплыли картинки заброшенного озера, где он ни разу не был. Стефан даже был готов поклясться, что учуял запах цветущей воды! Он резко сел в кровати и принюхался – даже через закрытые двери сюда проникли ароматы вареников и сметаны – остатков дивного ужина. И никакой озерной тины!

Странное чувство ушло, и Стефан отправился в ванную, наспех почистил зубы и лег спать, надеясь уснуть раньше, чем придет кузен и станет его дразнить…

Бабах!

Стефан резко открыл глаза. Сколько времени прошло, как он уснул? Десять минут? Час?

Перед его глазами носился Эдвард в пижаме. Как ещё удумал поиздеваться над ним брат?! Мальчик равнодушно перевернулся на другой бок. Кузен же подскочил к нему и стал тормошить.

– Стеф, просыпайся, просыпайся! Землетрясение началось!

– Отстань! – буркнул мальчик. – Иди, пугай Сушёную Воблу!

Но тут снаружи послышался такой визг, что Стефан мгновенно вскочил с кровати.

– Что это?!

– Я же говорю, землетрясение! – стуча зубами, лепетал Эдвард.

Стефан поглядел на брата – тот весь был присыпан известкой, и ресницы окрасились в белый цвет.

– Где ты лазил?! – Стефан попытался перекричать визг.

– Это тетка с розовыми волосами орет! – Эдвард поднял указательный палец вверх. – Её комната прямо над нашей!

Послышался новый «бабах», и побелка с потолка теперь уже осыпала голову Стефана.

Испуганные мальчишки выбежали в коридор. С третьего этажа, схватившись за голову, словно неповоротливый слон, спускалась по ступенькам единственная гостья. Ее шаги были такие тяжёлые, что ребятам мерещилось, как под ее массивными стопами прогибались каменные ступеньки, будто пластилиновые!

Гостья, истошно крича, грузно покатилась вниз. Ребята спустились за ней. Тут в одном белье показался дядюшка и стал размахивать руками перед обезумевшей гостьей, пытаясь ее усмирить. Но Сушёной Вобле не повезло – тётка даже не заметила его и сшибла с ног.

Ребята помогли пострадавшему встать. Прибежавшая Белинда все-таки остановила гостью. Она усадила ее в кресло, укрыла пледом и приготовила горячий чай.

Как только прошло наваждение, Эдвард и Стефан заметили ярко-алые следы повсюду. Словно жирные кляксы они испачкали полы, ковры, стены и все, чего касалась гостья, даже лицо Сушёной Воблы. Оказывается, кто-то измазал голову и волосы гостьи алой краской. Она проснулась, почувствовав чьи-то прикосновения, вскочила с кровати и, спросонья, увидела в зеркале, как истекала кровью! Испугавшись, она выбежала из комнаты, но с полусна плохо видела и несколько раз упала.

– А я-то думал, что землетрясение началось! – шепнул в ухо брату Эдвард.

– М-да, ну, хоть кто-то докрасил ее волосы! – заметил Стефан.

Эдвард еле-еле сдержал смешок, но тут же осекся и хитро поглядел на кузена:

– Так это ты все натворил?! Мог бы предупредить! Я чуть не умер со страху!

– Что?! – возмутился Стефан. – Я не нападаю на толстых тётенек и уж точно не крашу их лохмы! Одно дело – парик стащить и подурачиться, но это другое! И вообще, я спал! Забыл?!

Он скрестил руки на груди и хмуро поглядел на Эдварда. Тут на них шикнула рассерженная Белинда, и ребята замолчали.

Тётенька пришла в себя и решила сейчас же покинуть «эту ужасную гостиницу». Уговоры Сушёной Воблы не помогали – она уйдет сию же минуту, в полвторого ночи.

Мальчишкам пришлось отмывать полы и стены от краски. Белинда же проводила несчастную постоялицу и присоединилась к братьям.

– Что произошло, может кто-нибудь сказать?! – вытирая пот со лба, спросил Эдвард.

Белинда, явно что-то знала, но не поднимала головы, а ещё усерднее отдирала краску.

– Дядька наш, конечно, обнаглевший! Сам спать пошёл, а нас здесь оставил! – не умолкал Эдвард.

– Да какая от него польза?! – возразил Стефан. – Только костями греметь… К тому же, ему здорово досталось от этой разъяренной бычихи!

Братья расхохотались, но Белинда живо их усмирила:

– Тише вам! Прислушайтесь! Он идёт!

Все трое навострили уши. В холле появился их дядька. Ребята решили, что он ушел спать или умываться от краски, но они ошиблись: в руках он держал полупустую бутылку.

– Валери-и-и-и! – орал он. – Черт бы тебя побрал!

Стефан на всякий случай медленно обернулся. Сзади никого не было.

– Кого он зовёт? – тихо спросил Эдвард.

– Давайте-ка спать! – Белинда бросила тряпку и погнала кузенов в спальню. Необязательно им слушать концерт от Сушёной Воблы.

– Погоди, – на ходу кричал Стефан. – Кто такая эта Валери?

Белинда втолкнула мальчишек в комнату и захлопнула дверь.

– Серая Валери-и-и-и! – орал дядька.

Братья удивленно уставились на кузину, а та уселась прямо на пол, прижавшись спиной к двери:

– Опять у него приступы! Скажу маме, что больше не желаю ездить на каникулы к сумасшедшему дядюшке!

– Может, ты уже объяснишь, в чём дело?! – спросил Эдвард. – Что за Валери?!

– Семейное привидение?! – предположил Стефан.

Белинда подняла на него грустный взгляд:

– Можно и так сказать…

Она поднялась с пола и уселась на софу.

– Вы совсем ничего не знаете про эту гостиницу?

– Нет! – хором ответили мальчики.

– Только то, что наш дядька алкоголик, и, несмотря на это, наши родители нас сюда сослали. – Вставил Эдвард.

– Здесь произошло кое-что страшное больше полувека назад. Сушёной Вобле тогда было лет десять-одиннадцать. Его отец был художник. Рисовал портреты…

– Это мы знаем! – перебил Стефан. – У нас ведь в каждой семье кто-то рисует или лепит, или что-то в этом роде…

– Да, – улыбнулась Белинда. – У нас был талантливый предок. Но речь не об этом. В тот год была какая-то страшная эпидемия, и отец нашего дяди ла – между прочим, это настоящее имя Сушёной Воблы – умер вместе с женой и пятью детьми. Остался только маленький Сэм. Его и воспитывали многочисленные дяди и тети – наши дальние родственники. Но осиротевший Сэм был сам не свой, да и дела в гостинице пошли на убыль. А потом и вовсе все постояльцы разом сбежали! Поговаривали, что умершая младшая восьмилетняя сестрёнка Сэмюеля – Валери – бродила по ночам и пугала народ. Многие даже видели ее! Наш дядька считает, что она хочет его смерти и ждёт не дождется, когда он умрёт. Мол, семья воссоединится.

– Если она призрак, почему бы просто не убить его?! – недоуменно спросил Эдвард.

– Очень остроумно! Я вообще-то живая и не мыслю, как призрак! – невесело произнесла Белинда.

– А действительно! – просиял Стефан. – Он прав! Прошло шестьдесят лет! Почему она за это время не грохнула его?!

– Вы спятили оба?! – Белинда вскочила с софы.

– Мы?! – усмехнулся Эдвард. – Ты нам только что про привидение рассказала!

– Это не шутки! Иначе, что сегодня произошло с гостьей?!

– Вот именно! – подхватил Стефан. – Ее краской облили! Зачем?! Разве кровожадный призрак будет делать, что-то подобное?!

– Ей восемь было, когда она умерла! – добавила Белинда.

– Да хоть сорок! Если бы она хотела укокошить нашего дядьку, она бы давно это сделала! – убеждал Стефан.

– Кстати, кто-нибудь помер за это время?! Из постояльцев?

– Никто… – с облегчением произнесла Белинда и вновь уселась на софу. – Только ерунда всякая происходила…

– Например, как в сегодняшнюю ночь?!

– Да… Я помню, как пару лет назад точно так же ночью удрала женщина с двумя дочками. Дочери заселились отдельно от матери. В их ванную кто-то разлил красную гуашь. Рядом валялись пустые баночки, и постель была вся испачкана. А их мать, как и сегодняшняя гостья, как сумасшедшая выбежала из своего номера. Все ее тело было в краске! Самых разных цветов! Уходя, она кричала, что пока спала, на нее кто-то накинул простынь, закрутил в ней и стал валять как котлету в муке по всей кровати! Потом все резко прекратилось, и она выбежала в коридор!

– И ты, в самом деле, думаешь, что восьмилетняя девочка сможет такое сотворить?! Даже, если она призрак?! – удивлялся Стефан.

– А, интересно, почему именно младшая сестра Сушёной Воблы все это делала?! – удивился Эдвард. – Они ведь все умерли от болезни!

– Ха-ха-ха, может, наш дядька ее всё-таки прибил?! – предположил Стефан.

– Ничего подобного! – нахмурила брови Белинда. – Бабушка рассказывала, что он очень любил Валери.

– Но почему он не умер? – задал вполне логичный вопрос Стефан. – Он не заразился от них?!

– Тогда болели абсолютно все! И Сэм тоже. Просто так получилось. Наверное, богу так было угодно. И бабушка мне рассказала, что Валери незадолго до смерти, о чем-то говорила с Сэмом!

– О чем же? – спросил Эдвард.

– Не знаю! Он ей не сказал! Говорю же, он после потери семьи стал очень замкнутым! Это и понятно!

– Может, он таким стал не только из-за этого! Что ему сказала Валери? «Мы же не знаем!» – заметил Стефан.

– Я не думаю, что это имеет какое-то значение! К тому же, что вразумительное могла сказать восьмилетняя девочка перед самой смертью? Сэмюель потерял целую семью!

– И сошёл с ума! – вставил Стефан. – Я не верю в привидения!

– Хочешь сказать, эти пакости делает кто-то из здешних? – спросила Белинда.

– Конечно! Он их и делает! Я сразу догадался, что дядька псих! – уверено, сказал Стефан.

– Но ведь многие видели ее!

– Кого?!

– Валери!

– Они очень пугались! Поэтому придумывали всякую чушь! Бел, мне двенадцать лет, а тебе восемнадцать, и я сейчас убеждаю тебя, что призраков не существует!

Белинда вдруг раскраснелась, вскочила с софы и, пробубнив «спокойной ночи», убежала.

– Может, здесь и правда есть привидение? – прошептал Эдвард, проводив взглядом кузину.

– Ага, могу тебе его продемонстрировать! Найду где-нибудь краски и разрисую тебя, когда ты уснёшь! Мы так в летнем лагере делали! Только зубной пастой вместо красок! Эх, ты! Темнота!

– Интересно, а почему именно краски?! – удивился Эдвард.

– Может, у Валери нет зубной пасты?! – усмехнулся Стефан. – Зачем она призраку! Короче, мне все равно! Я хочу спать!

Ребята улеглись.

… Эдвард проснулся, потому что кто-то щекотал его лицо. Спросонья подумал, может, соседский кот пролез в окно и щекочет его усами?!

К тому же Белинда ещё не позвала их на завтрак, поэтому он продолжал лежать, не открывая глаза. Эдвард почесал нос, вдруг его палец застрял в чьих-то жёстких кудрях, он открыл глаза и вскочил с кровати. Напротив стояло зеркало, и он увидел в нем клоуна в пижаме из разноцветных пятен от красок, и в парике, съехавшем на полголовы. Лица клоуна было совсем не видно – казалось, его окунули в пудру. Эдварду пришлось пару минут разглядывать это чучело, прежде чем понять, что он смотрит на свое отражение.

Он заорал не то от страха, не то от злости. Братец потрудился! Эдвард стянул парик и быстрыми шагами направился к кровати кузена, чтобы засунуть чёртов парик ему в рот! Но резко остановился: Стефан тоже был клоуном!

Эдвард разбудил брата, который разозлился ещё больше, чем он сам.

Тут в их комнату влетела разъяренная Белинда, держа в руках полупустую пудреницу!

– Кто это сделал?! – кричала она, тыча ею прямо под нос каждому из братьев.

Ярость так затуманила ей глаза, что она сразу и не заметила их боевой раскрас.

– У меня тот же вопрос! – разорался Стефан.

– Серая Валери… – прошептала Белинда и медленно села на краешек кровати. Пудреница звонко упала на пол: зеркальце разбилось.

– Чушь! – крикнул Стефан и стал нервно расхаживать по комнате.

Эдвард подсел к кузине, и они вместе глядели на свирепого брата.

– Серая Валери, серая Валери! – передразнивал он пьяный голос Сушёной Воблы. – Стоп!

Он резко остановился, и толстый шмоток засохшей гуаши отвалился от его щеки, словно штукатурка со стены.

– Почему серая?! – удивленно спросил он. – Почему не белая, черная, фиолетовая, в конце концов! Почему серая?!

– Наверное… потому что… призрак?! – осторожно предположил Эдвард и легонько стукнул по плечу кузины.

– Да, именно поэтому! – поддакнула Белинда.

– Призраки не серые! – закричал Стефан.

– А какие?! – хором спросили Эдвард и Белинда.

– Прозрачные! У них вообще цвета нет!

– Но можно сказать, что они серебристые! – тихо сказала Белинда.

– Нет! Серая Валери, серая Валери…

Стефан схватился за голову и ходил взад-вперёд:

– Почему тогда не – непрозрачная Валери?!

Он устал ходить и плюхнулся возле брата и сестры.

– Это звучит так словно ее…

Тут прогремело на всю гостиницу:

– Серая Валери-и-и-и!!! – Сушёная Вобла опять распоясался.

Ребята подскочили и выбежали в коридор. Безопаснее было бы оставаться в комнате и вообще запереться, но любопытство затмило страх.

В холле стоял их дядька. Руки его были по локоть измазаны краской. Он поднял их кверху и как безумный звал Валери. Сушёная Вобла так долго орал, что под конец охрип и разрыдался, сев на колени.

– Что происходит в этом чёртовом отеле?! – тихо произнес Эдвард.

– Он все делал! Это он! – крикнул Стефан, а Белинда шикнула и даже хотела закрыть ему рот ладонью.

– Поглядите на его руки! – шёпотом сказал он.

– Она тоже его измазала! – опешил Эдвард.

Стефан завопил и даже зарычал.

– Н-е-е-е-т! Это все сделал он! И у Бел в тумбочке рылся, и нас красками измазал! Все он!

– Чего ты так орёшь?! – закричал Эдвард в ответ. – Почему тебя это так бесит?! Кто ещё мог это сделать?!

– Серая Валери?! Вы серьезно?! – с красным от злости лицом Стефан накинулся на кузена и треснул кулаком в глаз.

Эдвард ойкнул и упал.

– Стефан, ты сдурел?! – Белинда подбежала к Эдварду и стала его поднимать, но тот со злостью отмахивался от нее. Он живо вскочил на ноги и тоже ударил кузена.

Белинда закричала и закрыла лицо руками. Тут очнулся дядька и подбежал к ребятам. Увидев их клоунские наряды, он испуганно отбежал и, вылупив глаза, только и бормотал осипшим голосом:

– Серая Валери… Серая Валери…

Стефан хотел было вновь налететь на брата, но Сушёная Вобла разозлил его больше. Он подбежал к нему и, схватив за грудки, закричал:

– Нет никакой Валери! Нет! Я ее не боюсь!

Тут дядька будто ожил. Безумие отпустило его, и он вновь превратился в ворчливого старика.

Он живенько скрутил Стефана и велел Эдварду спускаться вместе с ними.

– Раз вы такие храбрецы, значит, сможете освободить особняк от этой маленькой одноцветной мерзавки!

Эдвард покорно выполнил приказ дядьки, а Белинда, опустив голову, плелась следом.

Стефан же запечатлев свою ярость на упитанной щеке кузена, успокоился. Его даже немного разморило. Может быть, и оттого, что у него, как и у Эдварда тоже ныла щека. Стефану было все равно, куда вёл их безумный дядюшка, хотелось попить, умыться от краски и полежать.

Сушёная Вобла вывел ребят на улицу и потащил в сторону небольшого, но высокого сооружения с высокими арочными окнами, поверх которых стояли кованые решетки.

– Что это?! Наша гостиница в миниатюре?! – предположил Эдвард. Но чем дольше осматривал красивое, но мрачноватое сооружение с разбитым окном, тем страшнее становилось. Глаза у Стефана округлились и совсем не моргали, а Белинда застучала зубами и прикрыла рот трясущейся ладонью.

Сушёная Вобла открыл тяжеленные высокие двери и по одному швырнул внутрь онемевших от страха ребят, оставив снаружи Белинду.

– Вы такие смелые, оказывается! – говорил дядька, пока закрывал дверь на замок. – Будьте так добры, спасите мой дом от этой девочки! Можете даже кости ее сжечь!

– Вы спятили?! – Белинда отошла от шока и накинулась на безумного дядюшку. – Запирать детей в фамильном склепе! Я все расскажу родителям!

Далее ребята услышали угрозы Сушёной Воблы. Последовали шлепки и визги Белинды с последующим ее плачем. А потом дядька с кузиной, видимо, отправились в гостиницу: мальчики слышали их уходящие шаги.

– Сожгите ее кости! – уходя, вновь проорал дядька сиплым голосом.

– Спички давай! Псих! – крикнул Стефан и от безысходности стукнул ногой в дверь. – Этот идиот запер нас в склепе, а мы даже не сопротивлялись!

– Неужели?! Это и в самом деле склеп?! Нет! Ма-а-м-а-а-а! Мамочка-а-а! – орал Эдвард.

– Братишка, ее здесь нет!

– Братишка, значит! – разъяренный Эдвард кинулся на Стефана и подставил ему свою раздутую щеку. – Когда бил, я тебе, значит, не братишка был!

– У меня, между прочим, тоже болит! – сказал Стефан, аккуратно дотрагиваясь до больной щеки. – Я разозлился! Неужели ты до сих пор веришь в эту Валери?! Этот псих запер нас здесь! Свихнувшийся дядюшка меня страшит больше, чем выдуманный призрак восьмилетней девочки! Ведь дядька живой, черт возьми!

– Ты прав. – Эдвард, наконец, согласился с братом. – Даже если Валери и существует, она нас только накрасить и осмелилась…

– Ну, неужели! – Стефан поднял руки к потолку.

– Выходит, это все он творит?!

– А кто же ещё?!

– Зачем тогда весь этот цирк устроил?! Ещё и кости сжечь велел!

– А, может, он и не помнит, что делал?! – предположил Стефан.

– Ха-ха-ха! В него вселяется малышка Валери!

Эдвард вдруг осекся и огляделся вокруг. Место их пребывания явно не подходило для подобных шуток.

– Давай представим, что мы на прогулке! Пришли в музей! – предложил Стефан, с испугом осматривая усыпальницу.

– Ага, в пижамах и с измазанными лицами! – буркнул Эдвард и обхватил себя руками, хоть и холодно не было.

Они уселись на пол прямо возле выхода, но Стефан вдруг вскочил на ноги и восторженно вскрикнул. Эдвард испуганно огляделся, неужели кузен заметил привидение, да ещё и так обрадовался по этому поводу?! Он, кажется, даже заметил, как под засохшей краской лицо Стефана озарилось:

– Может, он и, правда, не помнит, что делал?! Может он сам ее боится?!

– Ну… выходит так, раз просит кости ее сжечь…

– Да! А я-то думал, он над нами издевается! А что если он сам так напуган, что действительно надежда только на нас?!

– Нам по двенадцать! Что мы можем сделать?!

– Дело не в этом! А в том, что он, в самом деле, панически боится!

– То, что пожилой дядька боится восьмилетней девочки, легче от этого не становится! Но нам-то, что до этого?!

– Просто я думал, что он специально нас краской обмазал, и спектакль этот устроил!

– Но мы же не будем ее кости жечь! – воскликнул Эдвард. – Неужели он надеется, что мы станем это делать?!

– Нет, конечно! Просто я понял, что…

– Что?!

– Ты сказал, что в него вселяется малышка Валери?! Может, это так и есть?! Пока она сидит в нем, он не знает, что творит!

– Это ведь невозможно! Мы же решили, что привидений не существует! – Эдвард неуверенно огляделся – в этом месте ему уж очень хотелось лелеять эту мысль.

– Нет, конечно! – согласился Стефан. – Может, дядька с ума сошел?! Я думал, что он специально всех пугает, но, выходит, и сам не знает, что и есть та самая Валери!

Стефан содрогнулся при этой мысли, и ещё сильнее захотелось ему выбраться отсюда.

– Наш пожилой дядька на самом деле… э-э-э восьмилетняя девочка?! – неуверенно спросил Эдвард. – Но что он такого сделал, раз она так, кхе-кхе, заполонила его голову?!

Эдвард нервно захихикал, опасно озираясь.

– Или не сделал? – тихо спросил Стефан.

Тут что-то маленькое, длинное и острое прилетело через разбитое окно и щёлкнуло Эдварду по носу. Потом ещё и ещё.

Мальчик в испуге закричал и обхватил голову руками.

– Это кости! Кости! На меня летят кости!

– Ч-ш-ш! – Стефан обнял брата и заглянул в окно. Под ним разрасталась высокая трава, которая прямо сейчас зашелестела. Кто-то, наклонившись, или даже встав на четвереньки, пробирался под ней.

Прямо напротив усыпальницы был заброшенный сад, и мальчик заметил, что в ветвях деревьев кто-то стоит. Он пригляделся и заметил женский силуэт. Это была девочка.

– Серая Валери?! – удивленно произнес Стефан.

Эдвард поднял голову и тоже посмотрел.

Из-за деревьев виднелся женский силуэт. К нему по траве кто-то ползком приближался, будто ловкая змея. Вот «змея» добралась до силуэта, и он стал постепенно отдаляться. И вот совсем исчез.

Стефан наклонился и стал шарить руками по земле. Он что-то нащупал и поднес к окну свою находку. В руках у него лежала деревянная кисточка.

– Та вот они, какие эти «кости»! – удивился Эдвард.

– Да… в этом месте и, в самом деле, что угодно померещится…

– А кто же стоял в саду?

– Мне показалось, что это вырезанный силуэт девочки из огромного картона!

– Мне тоже…

– Наверное, за ней и стоял наш дядька… А перед этим бросил в нас кисточки!

– Это жутко представлять. – Эдвард поморщился. – Лучше бы она была призраком!

– Но почему кисточки?

– Может, потому что они на кости смахивают?! Чтобы испугать нас?

– Нет… – Стефан задумался. – Тут что-то другое. А если она о чем-то хочет нас попросить?! Все же только и делали, что боялись ее! Может, она не пугает нас, а о чем-то просит?!

– Э-э-э… Исходя из ее шалостей и этого… – Эдвард поглядел на кисточку. – она просит нас… порисовать?! Ерунда, какая!

Тут ребята услышали шорох возле двери и в испуге вскрикнули.

– П-с! Вы живы?!

– Бел! Это ты?! Сестрёнка! Освободи нас!

Братья кинулись к двери.

– За этим и пришла! Сушёная Вобла совсем спятил! Пришёл с улицы сам не свой, бросил ключи на стойку и ушел в подвал! Опять напьётся! Я и стащила ключи!

Ребята вышли на улицу и живо побежали в особняк. На улице уже было темно, братья и не заметили, как давно наступили сумерки. Ох, и проголодались они, сидя в склепе!

Белинда оставила им ужин. Умывшись, наконец, от краски и переодевшись, ребята сытно поели.

Сушёной Воблы будто и не существовало вовсе: ни звука от дядюшки!

Белинда была серьезно настроена на отъезд из гостиницы. Она уже сообщила родителям о кознях старого безумца. К утру, они приедут.

Стефан же хотел до конца разгадать тайну серой Валери.

– Мы кое-что видели там… – сказал он.

– В склепе? – испуганно спросила Бел.

– Не совсем. В саду. Там стояла серая Валери. Только не призрак, а вырезанный из бумаги силуэт. Потом он потихоньку ушёл. А я-то думал, что призраки просто исчезают!

– Он был за ней! – сказал Эдвард. – Прятался как за щитом!

– Говоришь, он с улицы пришел «сам не свой»? – спросил Стефан.

– Наверное, как раз после того момента, когда в меня полетели кисточки! – предположил Эдвард.

– Да, а сейчас он в подвал пошёл! Надо за ним!

– Я не пойду! – с дрожью в голосе сказала Белинда.

– Ладно, оставайся тут.

Братья уже отправились в подвал, когда сестра вдруг остановила их:

– Я видела ее. – Тихо произнесла она, опустив глаза.

– Кого? «Валери?» – спросил Стефан.

– Да. Это было случайно. Как раз перед тем, как выпустить вас. Он нес ее в подвал. Это и в самом деле огромная картонка. Идите. Наверное, она ещё не успела покинуть его разум…

– Ты нам что-то ещё не договариваешь, Бел! – сказал Эдвард. – Вообще причем тут краски, кисточки и прочее? Это связано с тем, что наш предок был художником?

Стефан согласно кивнул и поглядел на сестру. Та, пряча взгляд, коротко кивнула.

– Бабушка рассказывала, что наш предок перед кончиной рисовал детей…

– И-и-и? – нетерпеливо протянул Стефан.

– И кажется… он не успел закончить картину…

– Но где она теперь? – спросил Эдвард.

– Пропала. Никто не видел ее. Я думаю, Сэмюель знает, что с ней…

– Ясно. Пошли.

Стефан потянул Эдварда за рукав рубашки.

В подвал вела узкая каменная лестница без перил. Ребята осторожно спускались, держась за холодные стены. Лестница вела прямо, а потом резко поворачивала налево. Там и находилось убежище Сушёной Воблы, где он упивался до бреда. Оттуда на ступеньки падал слабый свет.

Братья спускались медленно, но чем ближе подходили, тем больше страх нарастал в груди каждого. Из убежища дядьки доносились странные голоса. Там как будто находилось несколько человек. Один голос принадлежал Сушёной Вобле, другой – писклявый, детский – был не знаком.

Оставалась последняя ступенька, и Эдвард вцепился в плечо Стефана.

– Мне страшно! – прошептал он.

– Мне тоже. – Стефан положил ладонь на руку кузена, что так сильно сдавила его плечо.

Тут он мельком, словно из ниоткуда услышал голос матери. Она звала его. Когда она успела приехать?! Бел сказала, что родители прибудут не раньше утра!

– Нет! Только не сейчас! Уходи! – он затряс головой. – Ты мешаешь мне!

– Что с тобой, брат?! – Эдвард испуганно поглядел на Стефана – тот будто уснул на ходу!

– Все хорошо! Я здесь! – он часто-часто заморгал и сделал шаг.

И вот перед ними была маленькая комнатушка-погреб. Вместо кровати в углу лежал старый матрац, а возле него перевёрнутый ящик из-под спиртного. Он служил тумбочкой. На ней стояла масляная лампа.

Повсюду валялись горы разбитых бутылок. Стекла от них перемешались с баночками с засохшей гуашью, акварельными красками и кисточками разных размеров.

Их было даже больше, чем бутылок! Сушёная Вобла, наверное, делал огромную выручку ближайшим канцелярским лавкам!

Посередине этого бардака на корточках спиной к мальчикам сидел дядюшка. Он тихонько раскачивался, как мартышка на канате. Напротив него стояла фигура девочки, вырезанная из картона. Сушёная Вобла разговаривал с ней.

Но это был не тот человек, которого знали ребята. Он превратился в мальчика, ещё младше, чем они сами.

– Что ты хочешь, Валери? – спрашивал он детским голоском.

Тут Эдвард и Стефан замерли, и, казалось, от страха у обоих даже уши заложило! Дядька резко вскочил и пулей шмыгнул за девочку из картона.

– Разукрась меня, пожалуйста! Это несправедливо, что папа не дорисовал именно меня! – послышался тоненький девичий голосок. Она захныкала и расплакалась, но резко остановилась. Дядюшка выбежал и вновь уселся на корточки спиной к братьям.

– Я ведь не умею! Я боюсь, что испорчу картину!

И снова он скрылся за картонной фигурой.

– Хоть как-нибудь! – молил девичий голосок. – Я не хочу быть серой! Если ты опять не сделаешь это, мне придётся вновь просить других! Я буду шалить и мазать их краской! Но они почему-то не понимают меня! Они боятся!

Дядюшка вернулся:

– Но если я разукрашу тебя, ты уйдешь! Бросишь меня, и я останусь совсем один!

Несколько минут он рыдал, потом, как ни в чём ни бывало, вновь переместился на место Валери.

– Я тебя не брошу! Я с тобой буду всегда, но мне грустно, что я одна на нашей картине не разукрашенная. Ты ведь живой, Сэмми, но не хочешь помочь мне! Значит, ты меня не любишь!

Она опять расплакалась.

Стефан, наблюдая за передвижениями дяди, от страха даже не чувствовал, как сильно Эдвард сжимал его плечо. Оба испуганные, они таращились на сумасшедшего. Периодически, Стефан словно падал в полуобморок и слышал, как его звала мама. Он игнорировал ее голос, ведь так было интересно узнать разгадку! Даже ужас от увиденного не мог перебороть любопытство!

– Обещай, что никогда меня не забудешь! – дядя вновь занял место себя одиннадцатилетнего. – Обещай!

– А ты обещай, ко мне приходить иногда и дарить цветочки! – просила Валери.

Тут она замолчала. Тишина нарастала и так угнетала, что Эдвард и Стефан чуть не запаниковали.

– Сэмми, мы здесь не одни! – произнес дядюшка голосом Валери.

Эдвард резко метнулся на лестницу, но Стефан схватил его за лодыжку, подтащил к себе и шепотом пообещал, что пожертвует собой и помрет первым, если дядька неожиданно озвереет. Эдварда это несильно успокоило.

– Тут есть мальчики! Они могут помочь тебе! – радостно сказала Валери.

Эдвард облегченно выдохнул. Какое счастье, что Валери не приказала братцу их укокошить!

Дядя вновь занял свое место. Он поглядел на мальчиков и перевел взгляд на матрац. Ребята пригляделись и заметили, что под ним что-то лежало. Дядюшка кое-как приподнял его, а ребята вытащили гигантскую картину. На ней были изображены братья и сестры Сэмюеля и он сам. Отец семейства не успел завершить картину, ведь тогда тяжёлая хворь свалила все семейство. Ребята поставили картину, а дядя, подняв с пола пару баночек с гуашью, подошёл к Стефану и с жалостливым видом протянул.

Стефан онемевшей рукой взял баночки, а дядя вновь спрятался за картонную девочку.

– Разукрась меня, пожалуйста! – пропищал он.

Стефан вдруг почувствовал сильное головокружение и шум в ушах.

Откуда ни возьмись, послышался голос мамы, и он нарастал. Погреб завертелся и вместе с ним все, что в нем находилось: баночки с краской, кисточки, бутылки, даже матрац, картина и картонная девочка. Вокруг бушевал смерч, а Стефан стоял в самом центре и как бы плотно ни закрывал уши ладонями, все равно четко и громко слышал мольбы Валери:

– Разукрась меня! Разукрась меня!

Постепенно ураган стихал, и Стефан слышал лишь собственное бормотание:

– Валери не призрак, она всего лишь незавершенная картина…

Потом откуда-то очень ясно он услышал слова Эдварда:

– Но почему именно ты об этом догадался? Стёпа?

Потом исчез погреб и картина с серой Валери. Он проснулся и открыл глаза.

– Стёпа! – в дверь стучала мама. – Сынок, я уже полчаса тебя разбудить не могу! Ты проспал завтрак! К тебе Эдя пришел!

Стёпа так и подскочил в кровати. Он пошарил под подушкой и вытащил обломки фигурки-свистульки, поглядел на них и завопил от восторга: великолепная идея пришла ему в голову!

Он выбежал из комнаты встречать друга. Тот, поникший, стоял на пороге и с печалью на лице виновато произнес:

– Стёп, прости. Я вел себя как идиот.

– А я как псих. Ты тоже прости. И ты был прав! Я кое-что придумал! – С воодушевлением выпалил Стёпа.

– Что это вы там опять задумали? – мимо прошла Линда, таща корзину грязного белья.

– Ничего особенного, сестрёнка! – отозвался Стёпа.

– Это наши личные дела! – нахмурив брови, низким басом прогремел Эдя, встав в позу отважного рыцаря.

– О-о-о! Ну, не буду мешать.

Линда удалилась.

– Так что стряслось?! – спросил Эдя.

– Мне приснилась жуткая история про сумасшедшую э-э-э… Сушёную Воблу!

– Что?! – Эдя даже поперхнулся слюной.

– Безумный старикан! Мы его так называли во сне!

– Мы?! Я тоже там был!

– Да. И Линда.

– Ого! О чем же история?

– Тебя звали Эдвард!

– М-да… – тяжело вздохнул Эдя. – и, правда, кошмар жуткий!

– На самом деле, эта Сушёная Вобла тоже был я, наверное… только, когда вырасту… если не сделаю прямо сейчас, что задумал!

– Что?!

– Я тебе потом подробно расскажу про этот дурацкий, но все же нужный сон! А сейчас, сходишь со мной… к папе?

– Конечно, друг!

На кладбище Стёпа уселся на лавку возле отцовской могилы и достал из рюкзака клей и краски. Эдя присел рядом.

Ребята провозились с обломками свистульки полдня. Когда все было готово, Стёпа осторожно разукрасил ее. Эдя, затаив дыхание, аккуратно поставил еще не до конца высохшую свистульку на ладонь Стёпы.

– Нужно налить немного воды! – прошептал Эдя.

– Что?! Хочешь, чтобы я посвистел в нее?! Нельзя ведь на кладбище свистеть?!

– Нам можно. К тому же… он ждёт…

Стёпа прислонил свистульку к дрожащим от волнения губам. Он закрыл глаза и затаил дыхание. И вот он медленно выдохнул, и свист вылетел с урывками – мальчик расплакался, но по лесу разлилось звонкое эхо.

– Разве он умер, друг? – тихо спросил Эдя. – Он везде! Видишь, как солнце выглянуло из-за облака? Это он невидимой рукой отодвинул тучу, чтобы смотреть на тебя. А вот прямо сейчас ворон взлетел с еловой ветви и всколыхнул ее – это он, пробираясь сквозь деревья, спешит на встречу с тобой. А сейчас чувствуешь, как тёплый ветер подул возле плеча?

Эдя положил руку на плечо друга.

– Это он легонько обнимает тебя. И легким эхом на весь лес разливаются трели от его последней игрушки. Слушай, Стёпа. Это он отвечает тебе.

Облачные качели

В небольшом городке жила одинокая молодая женщина. Благодаря своему таланту рукоделия, она была известна на весь город.

Портниха работала в маленькой мастерской по починке вещей. Она ловко и быстро справлялась с заказами, и горожане называли ее Паучихой. Паучихе же было под силу прославиться на весь край, если бы создавала что-то новое и необычное. Но ей хватало славы. Сердцем ее владела другая мечта – стать матерью прелестного сыночка, но бог не дал ей детей.

Ради мечты она увлеклась магией и подружилась с местным колдуном. Он велел ей раздобыть мешок мужских волос, сотворить из них пряжу и свить верёвку. Для чего не сказал.

Паучиха слепо слушалась учителя и с того дня колдовством завлекала мужчин в свою лавку. Но ребёнок в ее чреве так и не зародился.

И немудрено! Паучиха даже не дотрагивалась до мужчин, а лишь усыпляла, срезала волосы и отпускала восвояси. Но вскоре те, кто побывали в лавке молодой портнихи, слабели, заболевали, а потом и вовсе умирали.

Скольких мужчин погубила портниха! Теперь местные обходили стороной ее лавку, называя Чёрной Вдовой.

Вскоре она собрала-таки мешок мужских волос. И Паучиха свила крепкую верёвку.

Когда полная луна осветила землю, она вновь отправилась в хижину колдуна-отшельника. Паучиха помнила, что учитель погубил не одну девушку, сделки с ним оборачивались не в пользу глупых девиц. Но Паучиху не тревожила эта мысль, безумная мечта захватила ее полностью, и к доводам рассудка она была глуха.

Старец-колдун не без восхищения поглядел на верёвку, подошёл к женщине и сорвал локон с ее головы. Он опустил его в котёл с кипящей водой, добавил снадобий и, бормоча заклинания, томил на огне. Клубы дыма заполнили всю хижину. Когда содержимое котла уварилось в крохотное белое яйцо, дым исчез.

Яйцо старец отдал Паучихе. Велел взять прялку и идти на разрушенную мельницу.

Там глубоко под землёй сохранился пустой старый амбар. Войти в него можно было через потайную дверцу в полу. Открыв ее, Паучиха увидит узкий вертикальный спуск.

Ей предстоит спуститься по сотканной из мужских волос верёвке в подземелье-амбар, там, на дне в кромешной темноте усесться с прялкой и ждать, когда лунный свет коснется ее. Пока сияние полной Луны не уйдет за воронку колодца, Паучихе нужно успеть соткать паутинку. Как только та будет готова, на самую ее середину нужно будет положить яйцо и оживить его – порезать палец и капнуть каплю крови.

Тогда яйцо приживётся на паутинке и будет расти.

– Могу я надеяться, что у меня будет мальчик? – спросила Паучиха.

– Нет, – сказал колдун. – Точно не могу даже я знать!

Не теряя времени, она поспешила на старую мельницу. С помощью веревки из мужских волос Паучиха спустилась в подвал и сделала все, что велел учитель.

И вот из яйца вылупился маленький паучок. На протяжении трёх недель до следующего полнолуния портниха кормила его, а тот стремительно рос. За двадцать дней паучок, напитанный человеческой кровью, превратился в прелестного годовалого младенца. Паутинка росла вместе с ним и превратилась в люльку. В ней Паучиха и качала долгожданное дитя, но самого его не видела и даже боялась касаться.

Мальчик это? Девочка?

Лишь в полнолуние могла она узнать, когда малышу исполнится ровно год.

Радость материнства так завлекла ее, что позабыла дать имя новорожденному! Прибежала она к колдуну, дабы посоветоваться, как малыша окрестить? Да таким именем, чтобы счастье оно ему принесло и удачу в жизни!

Старец поглядел на Паучиху и попросил показать ему ладони. Колдун долго их рассматривал, принюхивался как ищейка, изучал словно карту. Потом подсчитал дни, когда родился младенец, пролистал не одну темную книгу и, наконец, сказал:

– В люльке качается младенец, имя которого тебе противно будет слышать!

– Почему же?! – ахнула женщина. – Неужели там девчонка лежит?!

– Так и есть! По-другому и быть не могло! Полнолуние было в середине июня! В это время по моим подсчётам могла родиться только Эмили́ка!

Паучиха раскрыла глаза и спиной назад медленно отступала от колдуна, страшась его слов, будто проклятия. Она прислонилась к стене и медленно сползла вниз, схватившись за голову.

– Эмилика… Соперница! – вскочила она на ноги, вспомнив значение имени.

– Да. Соперница. – Кивнул старик.

– Ты знал! – кинулась Паучиха на колдуна. – Ты знал, что родится девочка! А говорил, что не ведаешь!

– Да, знал, – невозмутимо произнес он, равнодушный к женским крикам обезумевшей Чёрной Вдовы. – Не глупи, все идёт по плану. Так надо.

– Как надо?! Я готова продать тебе душу, лишь бы получить сына!

– Зачем такие жертвы? – спросил колдун. – Тогда ты умрёшь, а сына не увидишь!

– Что же делать?! – не унималась Паучиха.

– Я заберу половину души Эмилики, а тебе в награду подарю талант ловкой Паучихи!

– Зачем он мне?! Я и так талантливая портниха!

– Да, но только в человеческих границах! А представь, если облагородить твое ремесло колдовством? – таинственно и маняще пропел колдун.

Паучиха призадумалась, но вновь рассвирепела и набросилась на старца:

– Как это поможет мне?! Забирай полностью душу девчонки, она мне не нужна!

– Без Эмилики ты не справишься. Верь мне.

Паучиха от безысходности согласилась. Так как в жилах девочки текла ее кровь, она могла распоряжаться судьбой дочери и тотчас совершила обряд с ведьмаком, продав ему половину души девочки.

… После той роковой ночи Паучиха исчезла из родного города. Местные же поднимали руки к небу и благодарили небеса за избавление городка от Чёрной Вдовы.

Прошло больше года, когда Паучиха заключила сделку с колдуном. До этого тишина и благодать царили в округе.

Но по происшествии года начали пропадать мальчики. Каждое полнолуние забирало по одному ребёнку. И с каждым месяцем возраст пропавшего увеличивался на год: в июне исчез двенадцатилетний, в июле тринадцатилетний…

Первый раз мальчик пропал в начале лета. Случилось это так: он услышал нежное пение, что раздавалось прямо из-под земли и настолько очаровало паренька, что тот, словно опьяневший, до ночи искал дивное создание. Поиски мальчика зря не прошли, и он нашёл тайную дверцу прямо в земле! Он открыл её, и мелодия зазвучала громче! Внутри находился узкий колодец, в котором дна не было видно. Мальчик решил, что под землёй томилась пленница, которая и напевала от тоски грустную песню! Она и на самом деле просила мальчика спасти ее! Но юнец особо не разбирал смысл песен, он настолько был увлечён красотой девичьего голоса, что, временами, и слов не слышал и не осознавал, как тяжко должно быть пленнице томиться в колодце!

Каждую ночь мальчик приходил на старую мельницу к открытому колодцу и глядел внутрь в надежде разглядеть лик владельцы прекрасного голоса, но все зря. Лишь кромешная тьма царила внутри, и никакой свет не побеждал ее.

Мальчишка успевал похвастаться ровесникам и друзьям в своей таинственной находке, но никто ему не верил. Лишь когда наступало полнолуние, и он пропал, его знакомые вспоминали рассказ друга. А, может, он не соврал?! Может, действительно, существовала заветная дверца, что открывала путь в тайный колодец?

Следующий любопытный юнец начинал искать в полнолуние дверцу в земле. Юноши исчезали один за другим.

Волна страха и паники охватила город: Чёрная Вдова вернулась?! Да ещё и детьми теперь не гнушалась?!

К ноябрю пропало пять мальчиков, и последнему едва исполнилось шестнадцать…

Родители юнцов обезумели и запирали сынов по домам, пока Луна не шла на убыль. Но делать это было бесполезно: словно невидимая зараза или хворь поражала мальчика, и он, будучи во сне, покидал кровать и с закрытыми глазами, сбегал через окно и брёл к разрушенной мельнице.

* * *

Прошел ровно год со дня рождения Эмилики. В сегодняшнюю ночь ей исполнится двенадцать. Если верить колдуну, именно сегодня и должна осуществиться заветная мечта Паучихи.

Паучиха сразу после сделки с колдуном поселилась в подземелье.

Там она смастерила свое страшное гнездо, кишащее пауками. Обменяв половину души Эмилики на дар ловкой Паучихи, сама стала оборотнем – тело и голова ее оставались прежними, а вот вместо рук и ног выросли восемь гигантских паучьих лап. Про земную жизнь она и не вспоминала, а только грезила до сумасшествия одним лишь желанием – обрести сына.

Она подчинила себе целые стаи пауков, которые слепо слушались ее и называли своей царицей.

Девочка же, подрастающая юная царевна, за все месяцы так и не покидала люльку. Она была неотъемлемой ее частью, не могла отойти на шаг от своего дома. А как только лишилась Эмилика половины души, и облик ее поменялся. Когда царевна спала, казалось, что была мертвой, когда бодрствовала, чудилось, что обернулась вурдалаком. Она не нуждалась ни в еде, ни в питье.

Люлька ее превратилась в черный гробик, в котором девочка почивала. Паучки-кудесники – ее верные друзья и слуги – развлекали малышку и не давали скучать. Ловкими крохотными лапками они обшили весь ее гроб пышными черными розами! А сколько красивых платьев они соткали подрастающей красавице! Они менялись на каждый день рождения!

А ее длинные-длинные курчавые черные локоны паучки-кудесники заплетали в косы, украшая ниточками паутины.

На шее Эмилика носила полупустой стеклянный кулон, где хранилась половина ее души. Колдун носил точно такой же.

Паучиха спуску дочери не давала, и даже в дни рождения (единственные ночи, когда Эмилика бодрствовала) без дела не оставляла. То попросит черные шторы из паутины сшить, то кружевные пеленки с вышивкой в форме паучков, то простыни и пододеяльники – царица пауков готовила детскую комнатку для будущих детишек…

Паучки-кудесники, оказывается, были настоящими путешественниками, что кочевали из дома в дом! Сколько людей они повидали! Сколько историй они рассказали несчастной Эмилике, которая даже человека никогда не видела! Ах, как завидовала она своим крохотным друзьям! Как хотелось ей тоже путешествовать по домам и хотя бы разок поглядеть на человека! Но это было невозможно…

На каждый день рождения Эмилика видела, как лунная тропинка простиралась к её гробу прямо от звёздного неба! Вот бы ступить на нее и отправиться к звёздам! Как устала она томиться ни живой, ни мертвой в чёрном гробу! Если не суждено ей увидеть человека, то уж лучше умереть и улететь на небо!

В полнолуние она бодрствовала, шила пелёнки, а если выпадала свободная минутка, любовалась светящейся дорожкой. В остальные дни пленница спала в открытом гробу, увитом черными розами. Она ненавидела свои дни рождения: ей больше нравилось почивать. Ведь однажды ей приснился чудный сон, который отныне повторялся постоянно! Наверное, мечты о человеческом друге так охватили ее, что приходили даже в сновидении! Во сне она была розовощекой и живой и гораздо старше, чем теперь! Страшный черный колодец превратился в белоснежный тоннель из облаков, по которому она летела, а снаружи ей протягивал руку красивый юноша. Он вытащил ее из плена, где она так долго томилась! Колодец исчез, а вместо него стояли красивые качели, на которых она сидела, а юноша-спаситель раскачивал их! Дивная мелодия сопровождала чудесный сон, и Эмилика сама толком не знала, кто ее напевал!

Так приятны были эти сновидения! Так не хотелось ей просыпаться в полнолуние! Но только лунный свет падал на гроб и ее мертвенно-бледное лицо, сон уходил.

На одиннадцатый день рождения Эмилика проснулась под нежное пение и вдруг поняла, что она сама и пела! Кому же ещё петь?! Уж точно не паучкам-кудесникам…

Тут из глубины амбара-подземелья приползла мамаша-Паучиха и стала переодевать дочь в новое платье, довольно оглядывая подрастающую царевну. Сегодня она не нагрузила ее шитьём.

До двенадцатого дня рождения оставалось совсем немного. Всего-то считанные недели – и мечта ведьмы осуществится! Девочка же и не подозревала, в какую игру ее втянула безумная мамаша, а лишь беспрекословно подчинялась.

Царевна выполнила приказ и переоделась в красивое чёрное ажурное платье с длинными струящимися рукавами. Паучиха сама заплела в косу локоны дочери и украсила мёртвыми высушенными паучками-заколочками. А на грудь, возле висящего полупустого флакона, приколола крупную пушистую брошь – ещё живого, шевелившегося восьмилапого собрата. Паучиха долго создавала это страшное украшение, сначала она отыскала самого красивого паука, потом проколола его брюшко, но не убила, чтобы несчастный паучок прямо сейчас продолжал шевелить лапками, пытаясь удрать с груди Эмилики. Царица видела в этом особую красоту. На и без того длинные ресницы дочери обезумевшая мать прицепила сушеные паучьи лапки, и взгляд царевны стал по-настоящему открытым для привлечения и очарования мальчиков. Для них-то и старалась Чёрная Вдова, потому издевалась над дочерью, создавая «красоту», совсем позабыв, что человека такой образ, пусть и красивой, но жуткой девочки, скорее, оттолкнет и даже лишит чувств, нежели приманит. Но именно это и было ее замыслом.

… Эмилика, уснувшая в жутком образе, что сотворила для нее матушка, проснулась на двенадцатый день рождения и привычно уселась в гробу. Заветный сон про мальчика-освободителя ещё не выветрился из головы, а чудная песенка слетала с губ.

Но тут Эмилика резко замолчала и распахнула от удивления глаза – за то время, пока она спала, паучки-кудесники успели сплести длинную, до самого устья колодца чёрную лестницу! А возле колодца стоял мальчик! Он словно оцепенел и глядел на Эмилику, решив, что перед ним ожившая героиня страшной истории! Жуткая, отталкивающая, но и как будто манящая необычная красота мёртвой девочки лишила его речи и движения. Он бы и рад бежать, но на него словно опустилась липкая паутина, от которой не избавиться, сколько не маши руками.

Девочка же, то ли от страха и неожиданности, то ли по привычке, вновь стала напевать мелодию, а паучки-кудесники одновременно живенько доплетали перину прямо до ног мальчугана! Услышав пение, тот будто ожил, лицо его озарилось безумной улыбкой, а ноги ступили на ажурную ткань лестницы… Мальчик не смог двигаться дальше: стопы прилипли к паутине, и он, не удержав равновесие, упал и скатился по прочной паутине прямо к гробу опешившей Эмилики.

У ее ног он лежал как спеленутый младенец. Тут же из глубины подземелья появилась царица Паучиха. Гигантскими щупальцами она забрала кокон с мальчиком и унесла в свое логово.

Там она положила пленника в гигантскую люльку, что смастерили пауки-слуги, и стала медленно-медленно покачивать, напевая колыбельную:

Баю-бай, сыночек, спи, не замерзай!

Паутинка липкая, шибче согревай!

Будешь упираться, я к груди прижму:

Лапками мохнатыми крепко обниму!

Под пение Эмилики паучки-кудесники плели паутину до самого устья колодца. Сама того не ведая, царевна сманивала мальчиков для Паучихи, где царица и душила несчастных в своих пушистых страшных лапах!

Эмилика была лишь марионеткой в ее восьми гигантских щупальцах!

Жуткая колыбельная пугала царевну, не хотелось бы ей оказаться на месте названных братьев-царевичей и задыхаться в объятиях уродливой Паучихи! Та же совсем обезумела и нянчилась и играла с мальчиками, словно малышка с куклами.

Все, что сшила Эмилика до двенадцатилетия, Чёрная Вдова использовала для своих «сынов». Она пеленала их, баюкала, словом полностью погрузилась в благостное материнство…

* * *

Керим негодовал: шесть мальчиков пропало, последний был его другом! Никто не решился искать похитителя, ведь страх так овладел людьми, что одна половина городка вообще из домов не высовывалась, а другая ночевала в церкви.

Керим не относился ни к первым, ни ко вторым. Беспокоиться о нем было некому: сироткой его подкинули в дом пожилого плотника, у которого он и трудился по сей день. Керим прилежно работал, но к старику особого тепла не чувствовал, как и он к нему, потому если юноша и исчезнет, опекун погорюет пару дней на людях, чтоб не подумали чего!

Керим шел и вспоминал, какие оды его ныне пропавший друг провозглашал дивному голосу под мельницей.

Надо пойти и самому проверить, кто там поет. Что если это похититель заманивает мальчишек? Керим даже не удивился, когда, подойдя к мельнице, услышал волшебное девичье пение. Но его больше привлекли не чистота манящего голоса, а слова самой песни.

Девушка молила о помощи.

Она как будто поняла, что спасти ее невозможно, и плакалась, как одиноко ей, звала Керима спуститься вниз и посидеть рядом, пока не наступило полнолуние. Но как только выйдет полная Луна, Кериму надо будет бежать, иначе он погибнет!

Оказывается, Эмилика хоть как-то пыталась уберечь братьев-царевичей от злой мамаши, но наивные мальчики даже не вслушивались в слова, одурманенные шли на зов песни.

Керим же, вспоминая о пропавших друзьях, решил поступить иначе.

В следующую ночь он стащил со двора уличную масляную лампу, которая досталась его опекуну ещё от деда. Он привязал к ее тоненькой ручке длинный канат и отправился к мельнице. Открыв дверцу, Керим стал медленно опускать лампу в темный колодец.

И вот он постепенно освещался изнутри. По стенам колодца бегали и копошились тысячи пауков. Вот лампа стала опасливо подергиваться: руки юноши тряслись от ужаса. Он увидел чёрную кружевную паутину, что плели пауки! Наконец, лампа коснулась гроба, в котором лежала Эмилика. Керим от неожиданности качнулся в сторону и чуть не уронил лампу. Девушка, ни живая, ни мёртвая, спала в гробу и напевала. Пение из ее рта вылетало серебристым свечением, напоминавшим пляшущий луч света, что усаживался на пауков, и те, как сумасшедшие, плели густую сеть.

Керим, замерший, долго глядел на страшную картину и даже не шевелился. Он глядел на красивую, но мертвенно-бледную девушку, и слушал ее пение.

– Матери не бойся – она качает братьев…

Керим встрепенулся – о ком шла речь?!

Он поднял лампу и заметил, что сеть пауки сплели на три четверти. Очень скоро они доплетут ее до самого верха.

Начало светать. Керим нехотя ушел домой и еле-еле дождался следующей ночи. Юноша решился спуститься на дно. Даже страх не пугал его. Пение девушки затуманило сознание.

Закрепив начало верёвки снаружи, Керим спустил ее конец вместе с лампой на дно и осторожно стал опускаться.

– Не коснись перины вязкой: маменька явится сразу! – предостерегала спящая Эмилика.

Опустился Керим на дно и сел на краешек гроба. Он глядел и глядел на полумертвую девушку. Полчаса, час.

Ее пение и она сама действовали на него, как и паутинный кокон, в котором Паучиха нянчила царевичей. Узница пропела своё имя – Эмилика, и Керим назвал свое.

Он забыл о реальности и только слушал, слушал, слушал…

Пение Эмилики унесло его далеко-далеко, и даже пауки не пугали – Керим и вовсе про них забыл!

Девушка пела о своей нелегкой судьбе и благодарила юношу за бесстрашие. Но в последнем куплете он услышал, что скоро рассвет, и пора ему уходить.

Керим выбрался из колодца и мельком заметил, что сеть почти готова!

Следующей ночью наступит полнолуние.

Керим брёл домой, шепча имя узницы. Свежий прохладный воздух действовал отрезвляюще, и он вспомнил, что завтра колодец должен его поглотить, как и других мальчиков.

«Не коснись перины вязкой: матушка явится сразу!»

Его друзья были слишком глупы и ступили на вязкую перину! Керим слушал Эмилику и помнил о ее предостережении! Почему же он не спросил, как быть дальше? Что если он придет завтра к колодцу, но не наступит на паутину? И почему явится матушка?! Керим вдруг остановился и вскрикнул – его друзья под землёй! Их, наверное, похитила обезумевшая мать полумертвой Эмилики! Может, их ещё возможно было спасти?

– Молодой человек, что забыли вы здесь в столь поздний час?

Керим встрепенулся – откуда ни возьмись, появился скрюченный старик и зачем-то заговорил с ним.

– То же могу спросить и у вас! – смело выпалил юноша.

Его даже немного разозлили слова любопытного старца. Какой ему интерес, почему он не спит?!

– Вы, я гляжу, остры на язычок. – Улыбаясь, заметил старик. – Я же листья собираю, пока ещё остались. И именно в такое темное время они хранят ценные свойства. Спать-то охота, но кости мои, потом спасибо скажут за целебный отвар! – пропыхтел старик.

Керим недоверчиво глядел на него. Что бы там не собирал этот дядька, слушать он его не хотел. Но чувствовал, что тот ждал ответа, а юноша не спешил говорить, но и бежать не мог: ноги не слушались.

– Не подумайте, чего плохого… – пробубнил старик, – я услышал, как вы имя женское нараспев говорили…

Керим разозлился ещё больше на любопытного дядьку, но зачем-то против воли выпалил:

– Я думал об Эмилике – девушке, что спит в гробу на дне колодца.

Старец вдруг выпрямился, и горб его исчез. И вообще на дряхлого старика он уже не походил. Керим стоял онемевший и понял, что тот соврал и про листья, и про отвар.

Колдун подошёл к юноше близко-близко, заглянул в карие глаза и произнёс:

– Завтра в полнолуние приходи на старую мельницу. Открой потайную дверцу, но на перину не ступай. И про разговор этот забудь.

Ведьмак исчез. Керим почувствовал, как кровь разлилась по онемевшим ногам. И чего он остановился?! Давно пора бежать домой и улечься спать.

… Следующей ночью Керим отправился на мельницу. Он должен открыть дверцу, но не ступить на перину. Юноша точно знал об этом, и слепо следовал приказу колдуна, даже не помня о нем.

И вот он увидел Эмилику. Она сидела в гробу и ждала его. Керим почувствовал толчок в спину и упал замертво на чьи-то руки. Колдун уложил юношу возле входа, а сам упал на перину и, свёрнутый в кокон, прикатился к ногам Эмилики. Но тело Керима перевесило и скатилось вслед.

Тут же явилась Паучиха и забрала кокон. Увлекшись новым царевичем, она и не заметила другого, что лежал рядом. Эмилика же уложила Керима рядом с собой и горько оплакивала. Она сорвала кулон с шеи, разбила о стену и упала замертво рядом с юношей. Половина души тоненькой струйкой выплыла из осколков стекла и опустилась на гроб возле своего мертвого тела. Пока другая часть висела на шее колдуна, на небо ей не улететь…

А тем временем в глубинах амбара…

– Погоди, ведьма проклятая! – закричал старец из-под перины. – Друг твой давний здесь томится! Освободи меня!

Услышав знакомый голос, острыми щупальцами Паучиха осторожно разорвала липкую перину и узнала своего учителя – колдуна-старца!

Что понадобилось ему?!

– Распоясалась, ведьма! Речь шла об одном сыне, а ты тут ясли устроила! И мне отныне живётся не всласть! Взгляды косые на мой дом бросают, мол, я чуть ли не причастен к твоим похищениям! Ещё не хватало, чтобы мой дом святой водой окатили, а меня на костре сожгли! – бормотал ведьмак, отряхиваясь от липкой паутины и, вспоминая, как в городе оплакивают исчезнувших ребят. – Поэтому давай-ка остальную часть Эмилики! – заявил колдун.

– Как же так?! – ахнула Паучиха, вспомнив, что полупустой кулон висит на шее дочери. – Такого в уговоре не было!

– В уговоре не было?! Где это слыхано – продавать половину души?!

– Ты сам ее купил! – недоумевала Чёрная Вдова.

– Купил! – кивнул колдун. – Душами торговать – не ливером на базаре! Ее целиком берут! И договор наш был на целую душу, лишь с маленьким отступлением о времени присвоения второй половины! Я обманул тебя, глупая женщина, воспользовавшись твоей невнимательностью, и теперь пришел за остальным!

Старец оглядел трон Паучихи и огромные люльки, где томились свернутые в паутинные коконы разлагавшиеся трупы умерших мальчиков.

Паучиха, заметив, как колдун таращился на них, охватила пятью щупальцами каждую колыбель и тихонько покачивала детишек, словно те расплакались. С видом грозной мамаши она уставилась на старца, защищая свое потомство.

– Мечта твоя осуществилась, и радость материнства ты познала, поэтому давай-ка за дело! Не глупи!

– А что же со мной будет?! Неужто я вновь обернусь человеком?

– Ха-ха-ха! Милочка, ты не в церковь ходила за исполнением мечты! Такие тёмные обряды никогда по-доброму не заканчиваются! Душа твоя запятнана отныне, как только Эмилика умрет, в ад отправишься!

– Как?! – встрепенулась Паучиха. – Неужели так быстро?!

– Твое желание исполнилось, и договор выполнен. Пора и честь знать!

– Да я могу разорвать тебя на кусочки! – заорала Чёрная Вдова.

– Можешь, конечно! – бесстрастно согласился колдун. – Но ты все равно умрёшь! Мы с тобой отныне связаны как брат и сестра! Договор-то на крови был!

– А душа Эмилики, значит, у тебя будет?

– Конечно! Кто знает, что мне уготовано за грешную жизнь! Кстати, твой последний «сынок» тоже убит, и его душа в моих руках! Две невинные души послужат мне проводником на небеса! Так-то вот!

– Ты убил моего шестого сына?!

– Конечно! Как я, по-твоему, здесь очутился?! Мальчишка должен был ступить на липкую перину, но я его опередил! Перед этим убив, конечно! Его тело сейчас покоится в гробу твоей полумертвой дочери! О его душе я и позабочусь!

– Как все удачно у тебя складывается. – Тихо произнесла Паучиха. – Успел и позаботиться о себе! Как же ты заберёшь душу мальчика, если он не заключал с тобой договор?!

– Отсюда ни одна душа не смеет улететь, пока ты здесь находишься и удерживаешь их! Пусть последний сопляк не угодил в твою колыбель, он был уже отравлен, когда его ещё задолго до настоящего полнолуния приманило пение Эмилики! Его душа уже заражена! И я могу ее перехватить, когда ты отправишься в ад!

Паучиха молча, слушала колдуна, поражаясь его расчётливости.

– Кулон ты найдешь на шее Эмилики… а теперь дай мне проститься с моими малышами, а дальше воля твоя. – Тихо попросила она.

Колдун не стал противиться последней просьбе и терпеливо ждал, пока Черная Вдова поцелует каждого мертвого сыночка.

И вот время отдавать долги настало. Паучиха упала замертво, как только учитель произнес непонятную речь.

Только погибла «мамаша», как некому было удерживать души умерших мальчиков. Они покинули паутинные коконы и поднялись наверх к небу, и тут же стало рушиться подземелье-амбар. О такой неожиданности не додумался даже умудрённый опытом ведьмак!

Землёй и камнями засыпало тело гигантской Паучихи и не успевшего сбежать колдуна. Души же их устремились в ад.

Под тяжестью камней и земли разбился кулон с частью души Эмилики, что носил ведьмак на шее. Светлой тоненькой струйкой она выплыла из-под стеклянных обломков кулона и улетела к Эмилике, где и соединилась со второй частью.

Тела же Эмилики и Керима засыпало землёй. Душа юноши уже уплыла к выходу из подземелья и ждала Эмилику.

Тут и осуществился сон пленницы, который она много раз видела. Обретя целостность, душа ее обернулась призраком девушки с румянцем и живой улыбкой, гроб превратился в качели!

На самом верху стоял Керим и крутил за рукоятку только что появившегося колодца! Страшный черный проход, кишащий пауками, исчез, и девушка видела лишь светящийся тоннель из белоснежных облаков, по которым она плыла на качелях. Ее душа устремилась наружу.

И вот Керим вытащил Эмилику из колодца, протянул ей руку, и они отправились по облачному тоннелю прямо на небо и догнали души мальчиков, что шли далеко впереди…

… Прошло много лет с тех пор. Там, где стояла разрушенная мельница, теперь образовалась пустошь, заросшая сочной пышной травой. И только одинокие качели стояли посреди пустоши.

После освобождения душ пленников и пленницы теплый ветер разнёс по всему городу радостную весть. Лёгким девичьим пением она распространилась на весь край!

Качели стали любимым достоянием небольшого городка, и юные невесты перед венчанием обязательно хоть разок, но садились на них. Ведь тогда души их и их возлюбленных обязательно будут вместе даже на небесах!

Бывало, в безветренную теплую погоду качались старые качели, тихонько приятно скрипя, напоминая пение ветра, что и поведал людям эту красивую, но грустную историю.

Местные приносили пышные букеты полевых цветов к старым качелям, а те раскачивались сильнее. Люди улыбались и верили, что это Керим качает свою прекрасную Эмилику.

Гуашевая Дама

… В подземелье холодно и сыро.

На полу черепки и обломки старой мебели, да крысы, шнырявшие туда-сюда.

С потолка свисала тусклая лампочка на длинном тоненьком проводе. А под лампочкой стояла девочка.

Сесть или лечь она не могла: ее длинная черная коса была привязана к верёвке, свисавшей с потолка.

Всю ночь предстояло узнице провести в подземелье. Ее клонило в сон, и она засыпала, вися на волосах, но тут же просыпалась от дикой боли.

Девочка обхватывала себя руками и медленно-медленно покачивалась вправо-влево, временами посасывая большой палец. Время для "убаюканной" крохи текло быстрее – скоро наступит утро, и исчезнет темница. В награду за стойкое терпение последует исполнение мечты – к завтраку оживет умершая мама.

* * *

Далеко-далеко, за пределами городского шума, бесконечной людской суеты и потока уставших машин располагался большой двухэтажный дом.

Место здесь было очень тихое, безлюдное, а дорога к дому извилистая, неровная и разноцветная. Она напоминала огромные разноцветные детали конструктора, которые сложили вместе. Ехать по такой дороге одно мученье: люди выходили из машин заметно уставшие и помятые.

Вокруг дома росли плодовые деревья, а перед входом красовались аккуратные клумбы с прелестными бархатцами.

По соседству хозяева других усадеб держали скотину и разводили огороды.

Жили в большом доме особенные и странные создания. Это были взрослые люди, но крошечные внутри. Тела их выросли, а души остались детскими.

Жильцы занимали разные комнаты: в первой стояла жара, как на экваторе, во второй пахло горелыми носками, в третьей одна стена отсутствовала вовсе, вместо нее открывался вид на грушевый сад.

В самой дальней – четвертой – царило спокойствие. Здесь постоянно дули теплые ветра, а на карнизах висели белоснежные облака. Через открытые окна они выбирались наружу и парили в воздухе.

Существовала и пятая комната – самая диковинная и самая маленькая, как кукольный домик, который только место зря занимал: в нем никто не жил.

Он стоял посреди холла, огороженный высокой кованой изгородью, покрытой колючим растением. Только дотронься – кровь хлынет ручьем!

Большие дети частенько сочиняли страшные истории о заброшенном домике. Они верили, что пятая комната – заколдованный замок, на который наложила проклятие злая колдунья.

* * *

В комнате, где дули теплые ветра, поселился юноша с серо-зелёными глазами.

Его звали Эмиль. Ему исполнилось восемнадцать, но он оставался восьмилетним.

Среди больших детей он не нашел себе друга, хоть и познакомился со всеми.

Он не смотрел в экран большого ящика, не наблюдал за жизнью людей, души у которых были взрослыми, как и их тела. Он любил оставаться в одиночестве и много читать.

Эмиль мечтал повзрослеть и улететь из большого дома, из своей комнаты, где дули теплые ветра. Он ухватился бы крепко-крепко за облака и упорхнул бы на них в настоящий мир. Но для этого нужно вырасти.

Он сидел на диване в холле и вспоминал вчерашний день и знакомство с властной и жестокой хозяйкой-ведьмой. Большие дети называли ее Гуашевой Дамой.

Покойный отец – единственный человек, которого она боялась. О его тирании слагали легенды.

Умер он много лет назад, но до сих пор Гуашевая Дама ощущала его власть над собой. Стоило вскользь упомянуть о жестокости покойного господина – бывшего хозяина большого дома – и ведьму охватывало такое волнение, что она и слова произнести не могла!

В первый же день она отчитывала Эмиля за невинную шалость, а тот, испугавшись, даже головы не поднимал! Ведьма грубо вцепилась в его подбородок и подняла вверх. Она смотрела в его испуганные серо-зеленые глаза и кричала. Эмиль онемел от страха.

Ее белое, как блюдце, лицо казалось нарисованным.

Огромные фиолетовые глаза с широкими зрачками таращились на Эмиля.

Он впервые видел такие глаза, а волосы ведьмы, собранные на затылке, были чернее-черного! Верхние веки, намазанные густой пудрой небесного цвета, напоминали жирные мазки гуаши. Пудра сливалась с кожей, у скул она засыхала, покрывалась мелкими трещинками и осыпалась, как сухая гуашь, поэтому и имя у хозяйки было соответствующее.

Над глазами дугой, как у матрешки, проходили черные лунообразные брови. Ярко-розовые губы неестественно блестели. И лишь прямой красивый нос был единственной живой чертой ее лица.

Все ее крупное тело облепили неподвижные толстые бугры. Казалось, ведьма носила уродливый костюм, чтобы пугать детишек! И только голова жила сама по себе, остальное будто умерло! Гуашевая Дама существовала в мертвом теле – поверить невозможно, но так и было!

Эмиль уже успел наслушаться историй о детях, которым не посчастливилось побывать в руках жестокой хозяйки. Ходили слухи, что хозяйка держала заброшенную комнату для плохих ребятишек, чтобы вырастить из них гуашевое потомство. Те, кому посчастливилось вырваться, рассказывали, как ведьма топила их в гуаши.

Мальчик, не дослушав нравоучения ведьмы, убежал со страху к себе в комнату, где дули теплые ветра. Очень не хотелось ему становиться обездвиженной фигуркой – отпрыском Гуашевой Дамы.

В комнате Эмиль увидел еще одного обитателя большого дома – Серебряного Стражника. Он стоял, облокотившись о подоконник. Большие дети его боялись, как и Гуашевую Даму, считалось, что он нес смерть.

Эмиль видел лишь его голую загорелую спину и пышные жёсткие волосы цвета седых одуванчиков, что колыхались вместе с облаками.

Услышав шум, Серебряный Стражник обернулся. Он отошёл от окна и сел на кровать.

– Вы хотели улететь на небо? – спросил Эмиль.

– Я-то?! – засмеялся Стражник.

Мальчик, разглядывая соседа, не верил в его земное происхождение. Его голубые глаза на очень смуглом лице сияли драгоценными камнями, а кустистые серебристые брови, наверное, слепили из звездной пыли.

– Нет, мой друг, я разглядывал своего родителя.

– Родителя?! Он здесь?

– Да живёт в соседнем дворе.

– Кто же он?! И почему вы не с ним?

– Потому что я уже вырос и могу быть самостоятельным.

– Тогда зачем вы здесь?

– Тут хорошо кормят! – Сосед погладил живот и подмигнул Эмилю.

– Да, а еще компот вкусный! – согласился Эмиль и впервые улыбнулся.

– Не, – Поморщился Серебряный Стражник, – компот для детишек!

– Вы разве не ребёнок во взрослом теле, как и все мы?

– Нет. Видишь, за окном слева высокое-высокое дерево?

Эмиль кивнул.

– Это дерево – мой родитель, – продолжил Стражник. – Его называют деревом-смертью.

– И вас здесь считают несущим смерть! Потому что вас породило такое дерево? Почему оно так называется?

– Раз в году оно покрывается серебристым пухом, напоминающим паутину. Потом дерево стряхивает ее, а она разлетается пушинками, которые ложатся вокруг, образуя кладбище мёртвых детей дерева. А дерево-смерть вновь становится молодым и зелёным и растит новое потомство, чтобы в конце убить его.

– Так вы тот самый пух?! – Догадался Эмиль.

– Да, но лишь тысячная его часть. Ветер занёс меня прямо к этому окну, а облака быстро подхватили. Я спасся и живу тут уже много-много лет.

– А что же случилось с вашими братьями?

– Не знаю! Ветер разнес их по всему миру, и они путешествуют. М-да. – Печально вздохнул Серебряный Стражник. – Мое путешествие длилось недолго, но я рад наблюдать за большими детьми.

– Так вы не такой, как я?

– Нет.

– Значит, вы могли бы стать главным в этом доме! Но почему вы ни с кем не разговариваете, а только смотрите? Вам с большими детьми скучно?

– Да, но ты другой.

– Отчего же? Я, как и все здесь, очень мал внутри.

– Не совсем.

– То есть?

– Ты мечтаешь вырасти.

Эмиль улыбнулся. Серебряный Стражник нравился ему все больше и больше. С ним-то он и будет дружить! Авось, быстрее повзрослеет!

– Почему же вы не разговариваете с Гуашевой Дамой? – Удивился Эмиль. – Хотя, она же ведьма! Я бы с такой тоже не общался, будь хоть десять раз взрослым!

– Ха-ха-ха! – Рассмеялся товарищ. – Какая она ведьма?! Обычная тетка! Я ее не первый год знаю – ничего в ней не изменилось! Только в размерах слегка увеличилась!

Эмиль расхохотался.

Еще от нового товарища он узнал, что существовало и самое страшное место в доме – подвал. В него ссылала Гуашевая Дама провинившихся ребятишек. Дети не знали, какие наказания их ждали: по возвращении несчастные были так напуганы, что старались поменьше болтать и не рассказывали, каким пыткам подвергались в подвале.

Вскоре вернувшиеся из подвала исчезали. Гуашевая Дама, гордясь, говорила, что малыш повзрослел и ушел в большой мир. Что же такое происходило в подвале, если узник взрослел за один день?!

Никого из больших детей такое "взросление" не радовало. Все старались угождать ведьме, но она все равно находила к чему придраться…

… Ночью Эмиль долго ворочался в постели, вспоминая фиолетовые с огромными зрачками глаза ведьмы.

– Что, малец, не спится на новом месте? Хочешь, страшную сказку расскажу? – спросил Серебряный Стражник.

– Хочу! Сон все равно не идёт!

– Ну, слушай! – Новый друг улегся на спину и, глядя в потолок, начал историю:

– Давным-давно, дом этот принадлежал суровому господину. Была у него дочь. Колотил он ее постоянно! Поговаривают, что она до сих пор здесь!

– Она одна из нас?! – Встрепенулся Эмиль.

– Да, я уверен, – шутливо подмигнул рассказчик. – Точнее, из вас, я ведь взрослый внутри. – Улыбнулся Стражник. – Эх, как сейчас помню, бежит несчастная девчонка: босая, с чёрными пятками и такого же цвета волосами…

– Она, что волосы совсем не мыла?! – Перебил Эмиль.

– Ха-ха! – Рассмеялся сказочник. – Нет, что ты! С чёрными волосами она родилась, а пятки почернели от грязи! Дикая девчонка была! Мать померла, отцу все равно, вот и ходила беспризорной – растрепанная, грязная, в мятых платьях да рваных колготках. Только два огромных фиолетовых глаза на красивеньком личике скрашивали ее одичалый вид.

– Неужели отец совсем не любил ее?

– Ну, отчего же, любил. По-своему. Помню, шатаясь, держа в одной руке пустую бутылку, а в другой кожаный ремень, выходил в гостиную в одном белье и орал:

"Ибби! И-и-и-бб-и-и! Гадкая девчонка! Почему ты не сдохла вслед за мамашей?!"

Эмиль вздрогнул. Разве в сказках говорят такие плохие слова? Пусть даже в страшных?! Он укутался в одеяло и решил, что после услышанного вообще несколько дней уснуть не сможет!

– За что же он ее так… любил?!

– Да, кто ж теперь узнает! Стоило несчастной малышке ступить не так, как приказал отец, и все!

– Что, все?!

– Он орал на весь дом. Поговаривали, что он подвязывал ее за волосы в подвале и оставлял на целую ночь! Если девчонка не кричала и не звала на помощь, на утро он отпускал ее, а в награду просил повариху сварить для Ибби компот из свежих фруктов.

Малышка пила компот и вспоминала маму. Но мать померла, и теперь за вкусный компот приходилось платить. Так хотелось девочке вспомнить вкус материнского лакомства, что она была готова ночевать в подвале с крысами!

– Неужели нельзя было просто так сварить компот?! – Недоумевал Эмиль.

– Отец, видимо, совсем рехнулся после смерти жены, вот и придумал "развлечение" для себя, дочери и слуг. Только, как сейчас помню, слова малышки: "Я хочу всегда быть маленькой и пить мамин компот!" Или вот это: "Даже когда я вырасту, я останусь маленькой, ведь буду пить мамин компот! И тогда мама как будто не умерла!".

– Страшную историю вы мне рассказали… – тихо произнес Эмиль.

Слова девочки так и врезались в память:

"Даже когда я вырасту я останусь маленькой…" – Здесь ведь все такие!

– А что с ней стало дальше? И с отцом?

– Отец умер странной смертью: однажды впал в такое бешенство, что судороги начались! Поговаривали, что дочка была рядом, пока папаша умирал. Она даже не плакала. Только после его смерти рыдала днями напролет: компот ей никто не варил. И ложное мамочкино присутствие улетучилось. Нет компота – нет мамы. Малышка осталась круглой сиротой.

– Что же с ней было дальше?

– А дальше – хуже. На компоте этом она помешалась до такой степени, что однажды за ней приехала нехорошая машина и забрала. Много лет ее не было. Большим домом заведовали слуги.

– Но она ведь вернулась?

– Вернулась. – Кивнул Серебряный Стражник. – И по сей день она здесь.

– Как?! Как по сей день?! – Эмиль подскочил в кровати.

– Малыш, ты помнишь, что я сказал вначале?

– Ч-что?

– Это всего лишь сказка. Теперь ты уснешь крепким сном.

Вот так и прошел первый день Эмиля в доме больших детей.

* * *

Следующим вечером, когда все разошлись по своим местам, Эмиль тоже торопился к себе, чтоб поболтать перед сном с другом. Проходя мимо кукольного домика, он резко остановился, почувствовал едва уловимый запах зелени, дождя, сырой земли и даже роз! Ароматы исходили из-за кованой ограды! Мальчик присмотрелся и услышал странный шелест – кто-то пробирался наружу!

Эмиль медленно стал подходить к ограде.

Он прислонил к ней руку. Колючее растение, что обвивало кованую решетку, не поранило мальчика. Он посчитал это хорошим знаком: пятая комната как будто признала его! Эмиль рассматривал листья и шипы и догадался, что это розы.

Но цветы были внутри! И сам домик оказался клеткой – прелестной и удушающей. Розовые побеги обвивали решетку так густо, что ее почти не было заметно. Но что там, за живой стеной?

Эмиль легонько прислонил ухо и прислушался.

Внутри шел дождь. Тихо-тихо и осторожно, словно на цыпочках. Под него хорошо засыпать!

Грусть охватила Эмиля. Как, должно быть, печально сидеть в закрытой комнате, пусть и среди роз!

Эмиль заплакал. Слезинки скатились на губы, и, казалось, горше ничего не было на свете! Они скатились на грудь, и в сердце больно кольнуло…

Приятный запах свежести и роз стал ещё ощутимее.

Юноша встал на колени и кое-как расчистил путь, убрав пару ветвей, потом вновь прислонил ухо.

Дождь лил сильнее. Эмиль почувствовал себя виноватым: ливень начался из-за того, что он, не спросив, словно вор, вторгся в розовую комнату.

Его охватило странное ощущение: пленник клетки его гнал, но просил остаться! Эмиль отошел на несколько шагов и сел по-турецки, прислушиваясь к своим ощущениям.

Из розовой клетки послышались звуки, кто-то очень осторожно пробирался к стене, будто косуля, что не хотела умирать от когтей хищника.

Эмиль насторожился. Ему было любопытно, но страшно узнать, кто томился в клетке. Он вздрогнул: стены клетки затрещали, пленник пытался выбраться наружу?

Послышались сдержанные рыдания, и Эмиль понял, что внутри жила девочка. Узница расчистила проход и наткнулась на решетку.

Эмиль не успел, как следует разглядеть лицо пленницы, лишь запомнились большие карие глаза и темно-каштановые волосы. Слышалось ее шумное дыхание – так сильно она испугалась.

Через пару минут Эмиль уловил ее шаги внутри комнаты, постепенно они затихали.

Он нехотя поднялся и отправился к себе.

* * *

Наступило утро. Большие дети, гуляя по холлу, бросали удивленные взгляды на пятую комнату.

В самом низу виднелся кусочек кованой клетки и лежащие рядом ветви и листья. Казалось, что дикий зверёк хорошенько похозяйничал, но откуда ему было взяться в большом доме?

Гуашевая Дама рассвирепела и, наугад, живо нашла виновника. Им оказался самый тихий и молчаливый – Эмиль.

Судьба его была решена: сегодняшний день он проведет в подвале.

Эмиль решил, во что бы то ни стало помочь кареглазой девочке: пусть он отбудет самое жестокое наказание – без нее он отсюда не уйдет.

И вот Гуашевая Дама спустилась вместе с наказанным в подвал. Ведьма открыла дверь и подтолкнула онемевшего Эмиля внутрь, а сама осталась на пороге.

Запах здесь стоял невыносимый: дохлые крысы лежали кучей на полу! Эмиль закричал и бросился к двери, но врезался в огромный живот ведьмы. Он отскочил от него и упал навзничь прямо на дохлых крыс.

– Ну, уж нет, голубчик! – Язвительно сказала ведьма. – Будешь знать, как лезть, куда не просят! И вообще, скажи спасибо, что они мертвые! Предыдущий поганец сделал это за тебя!

Она вынула из внутреннего кармана пиджака огромную ржавую иглу с толстой катушкой ниток и бросила мальчику.

– Чтобы к вечеру свил верёвку из крысиных хвостов!

Эмиль уставился на злодейку, не веря своим ушам. Ведьма безжалостно и нагло глядела в его серо-зеленые глаза.

Мучительница повернулась, чтоб уйти, но напоследок, сказала:

– Пожалуй, не к вечеру, а к полуночи! Очень пригодится!

– Но чем отрывать хвосты?! – Теперь уже с испугом закричал Эмиль.

– Да хоть зубами! Крысы все равно ничего не почувствуют!

В мгновение ведьма перескочила порог и оказалась перед Эмилем. Она схватила его за воротник рубашки и приподняла над полом. Вперив в него свои огромные фиолетовые глаза с широкими зрачками, она прошипела:

– А не сделаешь, я прикажу ей закопать тебя в горе этих крыс! Она их убивала, между прочим!

Злодейка разжала кулак, а Эмиль, не удержавшись на ногах, упал.

"Она?! Кареглазая девочка?" – Подумал он.

– Да. – Ехидно кивнула ведьма. Ты все правильно понял. Хороший мальчик.

Выходит колдунья не «наугад» выбрала его!

Она зловеще захохотала и с шумом закрыла дверь, заперев ее на десять засовов.

Жуткий смех стоял в ушах Эмиля, пока шаги злодейки не утихли.

От кирпичных стен и потолка веяло холодом, одинокая лампочка на тоненьком проводе светила слабо. От тусклого света разболелась голова, и мелькнула мысль разбить лампочку и просидеть в темноте целый день. Эмиль печально вздохнул: наказание заключалось не в этом.

Он задумался: зачем ведьме нужна верёвка?!

Паника чуть было не накрыла его, но в голове всплыл образ фиолетовых глаз ведьмы, и разум возобладал над страхом.

Неужели кареглазая девочка убила этих крыс?! Нет, Гуашевая Дама солгала! Она уже неизвестно, сколько дней, а, возможно, лет томилась в пятой комнате!

Эмиль присмотрелся и обнаружил дырки-норки в углах, плотно закрытые маленькими железными дверцами. Он опустился на четвереньки и подполз к одной из них. Внутри слышался шорох.

Он осторожно ухватился за дверцу, та оказалась тоненькой, но очень тяжёлой. Идеальна для отрезания хвостов! Медленно потянул дверцу на себя, но послышался такой шум, словно за стеной прятались сотни изголодавшихся крыс! Что же получается? Ведьма специально для чего-то собирала крыс, но сейчас живые ей не нужны. Эмиль посмотрел на гору мертвечины.

Гуашевая Дама все предусмотрела: если Эмиль воспользуется железной дверцей, его сожрут крысы, а ему нечем отбиваться. Игла – не ножик.

Ему придется руками отрывать хвосты от мертвых крыс!

* * *

Гуашевая Дама, пока Эмиль отбывал наказание, свирепствовала больше обычного.

Ох, и не повезло тем постояльцам, что случайно вставали на ее пути!

Напуганные большие дети выходили только в столовую, и даже там ведьма не сводила глаз с каждого. Мальчик из третьей комнаты во время обеда разлил ложку супа, пока трясущейся рукой подносил ее ко рту. Гуашевая Дама вылила тарелку с едой прямо ему за шиворот.

Серебряный Стражник, наблюдая за жуткой сценой, тяжело вздохнул и опустил глаза, пробубнив:

«Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало».

Он искал глазами Эмиля, но тот, как исчез с утра, так и не появлялся.

Серебряный Стражник хотел было уходить, но засмотрелся на забавную малышку с двумя пышными хвостиками. Она напоминала милого щенка спаниеля и беззаботно ерзала на табуретке, не боясь гнева бессердечной хозяйки.

Девочка уже съела обед и приступила к десерту – компоту неестественного яркого-голубого цвета и творожному печенью.

Малышка опустила подбородок на край стола, и ее глаза оказались на уровне стакана.

Какой красивый цвет! В точности как глаза ее подружки, что пару дней назад повзрослела и ушла в большой мир!

Неосторожно резвая девчушка подняла голову и подбородком столкнула злосчастный стакан…

Серебряный Стражник тяжело вздохнул и закрыл лицо ладонью: невинную шалость, конечно же, заметила хозяйка. Сегодня у Гуашевой Дамы выпал плодотворный день на издевательства.

Ведьма, распахнув глаза, наблюдала, как голубая жидкость растекалась по полу. Положив руку на грудь, она ртом хватала воздух, напоминая бьющуюся рыбу на сухом берегу.

Серебряный Стражник, не убирая ладонь с лица, приподнял два пальца и сделал «щелку». Он подсматривал за Гуашевой Дамой.

Сначала она покраснела как вишня, и, кажется, даже лицо ее раздулось! Ведьма громко задышала, словно бык перед прыжком. Но злость быстро отступила, ведьма издала жуткий вопль и разрыдалась. Большие дети опешили. Их отпустил страх, но охватило любопытство – что же будет дальше?!

Ведьма пришла в себя, и расправа не заставила себя ждать.

В подвале отбывал наказание Эмиль, но злодейка и не думала о нем. Ребятишки должны усвоить урок – пропускать питье компота ещё страшнее, чем провести ночь в подвале! Сейчас наступил подходящий момент для демонстрации.

Девчушке-недотёпе Гуашевая Дама велела вытереть пол тряпкой насухо и выжать ее в стакан. Потом выжатый компот выпить. Ничего страшного, если он разбавится слезами неумехи – соль в сладости придает необыкновенный вкус!

* * *

Вернулся Эмиль глубокой ночью. Он вошел в комнату, не поднимая головы и пряча руки за спиной: крысиная кровь въелась в кожу. Буркнув приветствие Серебряному Стражнику, он отправился в душ.

Вернувшись, Эмиль стянул с кровати одеяло и подушку, заявив, что будет ночевать в холле возле пятой комнаты. Серебряный Стражник улыбнулся, и звездочки засияли в уголках его брильянтовых глаз.

– Будь осторожен!

– Хорошо! – Буркнул Эмиль и, пожелав спокойной ночи, неслышно вышел за дверь.

Он расположился прямо возле того места, где был вырван кусок колючих ветвей и листьев, и услышал дыхание узницы – кареглазая девочка прямо сейчас сидела напротив него.

Он тихо прошептал:

– Привет! Ты здесь?

Девочка за решеткой вздрогнула.

– Не бойся, я хороший. Меня зовут Эмиль.

Он положил руку на решетку. С обратной стороны девочка прислонила свою, но резко убрала, словно боялась обжечься.

– Айлин… – Едва слышно прозвучал тоненький голосок.

– Как ты здесь очутилась, Айлин?

– Я не знаю… я здесь, сколько себя помню.

Значит, она действительно не убивала крыс в подвале! Эмиль разглядывал девочку и не мог поверить, что она способна на такое.

Темно-каштановые волосы Айлин завивались, как кованые узоры на клетке, кожа молочного цвета была чистая, словно у младенца, и лишь пара маленьких родинок украшала левую щеку. Темные круги под карими глазами делали их еще больше. Если бы девочка не моргала и не шевелилась, Эмиль бы принял ее за куклу.

– И ты постоянно одна? – Спросил он. – А где твои родители?

– У меня их нет, но есть строгая хозяйка. За то, что я вчера оборвала розы, она наказала меня.

– Наша хозяйка?! Гуашевая Дама?!

– Да.

– Так выходит, ты ее пленница? – Обречённо спросил Эмиль. – А чем ты здесь занимаешься днями напролет?

– Ничем… – Сонно ответила Айлин. – Я постоянно сплю или подолгу сижу.

– А что ты ешь?

– Два раза в день хозяйка приносит сладкий компот. После него я и засыпаю!

– Понятно. – Только и ответил Эмиль. – Айлин, постарайся не пить компот!

– Вообще-то я и не пила его последнее время… – Призналась девочка. – Поэтому я и проснулась! Может быть, хозяйка что-то добавляла в него, чтобы я спала?

– Да, скорее всего! – Согласился он. – Но мы тоже пьем компот! Никто не спит от него!

– Да, но… – запнулась Айлин.

– Что?

– Перед питьем, хозяйка пристально смотрит мне в глаза, а потом уходит.

– И что происходит с тобой? – С волнением спросил Эмиль.

– Мое тело немеет. Меня одолевает такая лень и слабость, что я засыпаю, но перед этим во рту становится сухо, и я хочу пить. А тут и компот рядом!

– Но почему ты не пила его? – Удивился Эмиль.

– Не знаю! Но от взгляда хозяйки больше не хочется пить, а тело не немеет! Я не подаю вида, а она сразу уходит, даже не проверив, выпила ли я компот!

– Значит, ты сумела противостоять ей! О чем ты думала, когда она смотрела на тебя?

Айлин пожала плечами.

– Да! – Вспыхнула девочка. – Мимолётно, в голове мелькнул образ Серебряного Стражника! Он пожелал мне скорейшего взросления!

– Неужели?! – Ахнул мальчик. – Может, он колдун?! И с помощью магии посылал тебе мысленные волны?!

– Ха-ха-ха! – Засмеялась Айлин. – Ничего подобного! Просто, когда я приехала сюда, он сказал мне эти слова! Мне это запомнилось, ведь он ни с кем не разговаривает!

– Кроме меня! – Похвастался Эмиль.

– Ты не шутишь?! – Удивилась девочка. – Здорово!

Он хитро улыбнулся: приятно быть особенным!

– Погоди! – Он насторожился. – Ты ведь говорила, что находишься здесь, сколько себя помнишь! Откуда ты знаешь про других жителей? И про Стражника?! И даже помнишь день приезда!

– Да, я здесь родилась… – Неуверенно произнесла Айлин. – Но это не так!

Она схватилась за голову – компот и дурманящий ведьмовской взгляд больше не властвовали над ней, и девочка стала все вспоминать:

– Я точно помню, как приехала, помню Серебряного Стражника, помню подвал и…

Девочка вскрикнула и прикрыла ладонями рот. В глазах ее вспыхнул такой ужас, словно она…

Эмиль побледнел и замер от страшной догадки – неужели эта милая девочка на самом деле убивала крыс?

Айлин расплакалась. Сквозь слёзы она признавалась:

– Она… Она заставляла меня… Убивать…

– … Крыс? – Глядя в пол, тихо спросил Эмиль.

Девочка подняла на него заплаканные глаза:

– Да… Откуда ты знаешь?

Эмиль все ещё глядел в пол. Совсем тихо он произнес:

– Потому что их хвосты я отрывал и сшивал… Но ведь это было совсем недавно! – Воскликнул он.

– Несколько дней назад… – Упавшим голосом сказала Айлин. – Я в клетке всего лишь два дня! Но я тебя не помню! Ты недавно здесь?

Эмиль кивнул. Скорее всего, когда девочка отбывала наказание, он только заселился.

Айлин опять схватилась за голову – ведьме всего лишь за сутки удалось внушить ей, что она здесь родилась!

Эмиль тоже не переставал удивляться: столько произошло событий всего за два дня! Он словно полжизни здесь пробыл!

– Мне страшно! Я не хочу больше тут находиться! – Девочка схватилась за кованые решетки. – Помоги мне выбраться!

– Сейчас я вам обоим помогу выбраться! – прогремел голос Гуашевой Дамы прямо над ухом Эмиля.

* * *

Злодейка швырнула пленников в подвал. Отсюда им не убежать. Слишком опасными они стали. Нужно избавиться от них прямо сейчас, дабы спасти дом. Как вовремя хозяйка проходила по владениям – маленькие гаденыши могли взбаламутить неокрепшие умы больших детей!

Впервые за долгое время Гуашевая Дама почувствовала страх.

Двое наглецов – единственные, на кого в полную силу не действовало ее колдовство.

Рядом с ведьмой они просто выглядели послушными детками и особо не дергались. Сознание же их оставалось ясным – разум Эмиля и Айлин неподвластен чарам. Это и беспокоило ведьму…

… Сегодня в подвале с потолка свисали два огромных крюка. На такие крюки вешали туши мертвых животных для разделывания.

Ведьма просунула в один и второй по верёвке из крысиных хвостов, что лежали на полу.

Айлин и Эмилю она велела подойти и встать рядом. Они беспрекословно подчинились.

– Вам, детишки мои, выпала огромная честь – поучаствовать в моем обряде загуашивания! Точнее, завершить: и один, и вторая уже успели поучаствовать! На традиционное превращение нет времени, поэтому нужно поторопиться!

– Загу… Что?! – Не смог выговорить Эмиль.

– А в конце из вас выйдет отличный компот! – Игнорируя вопрос мальчика, мечтательно произнесла ведьма.

– А какой бы компот вышел из вас?! – Нервно пошутил Эмиль, стараясь не застучать зубами.

– Белладонна – чёрное зелье неумолимой смерти. – Не задумываясь, отчеканила ведьма.

Айлин испуганно поглядела на друга. Тот с удивлением пожал плечами.

– Его достаточно, чтобы убить здесь всех, но мне этого не нужно. – Бубнила ведьма, словно сама с собой. – Выпив моего яду, все начнут трястись от бешенства, пока не помрут! Зачем мне это?! – Заорала она и, стиснув зубы, с неутомимой яростью поглядела сначала на Айлин, потом на Эмиля.

Пленники почувствовали, как их ноги становились ватными.

– Одного моего взгляда достаточно, чтобы обездвижить детишек. Мне же нужно содержать этот дом, а не убивать его жильцов!

В голосе злодейки слышалось превосходство и самолюбование.

– Вы отправляли провинившихся в подвал – убивать крыс! – Эмиль до сих пор с трудом в это верил. – Вам нужны веревки, чтоб расправляться с непокорными!

– Все верно, голубчик! – Ведьма подошла к нему и ласково потрепала по щеке. У того мурашки побежали по коже. – Строптивых приходится крепче заматывать, потому веревка нужна длиннее!

Злодейка подошла к Айлин и нежно коснулась прядки ее темных волос, заправляя за ухо.

– А для скромненьких и ведомых – какой ты мне и показалась, – Гуашевая Дама больно дернула девочку за локон. – Достаточно взгляда и короткой веревки, чтобы только руки скрепить! Но убивают крыс для строптивых скромненькие – вы ведь одна семья!

– Я что же получается, сам для себя веревку сшил?! – Ахнул Эмиль.

Страшные догадки подтвердились.

– Ну, конечно! – Кивнула ведьма. – Но не без помощи скромной малышки Айлин! А вы оба оказались наглыми пронырами, что чуть не уничтожили мой дом! Ну, ничего – у меня веревок много!

– Но зачем вы запирали меня в пятой комнате? – недоумевала Айлин.

– А это второй этап моего обряда. Я закрываю гаденыша в клетке и свожу с ума. Только очень медленно и потихоньку, ведь, не рассчитай я силу, им овладеет бешенство, он зайдется в судорогах, а потом и вовсе помрет!

Айлин распахнула и без того большие глаза.

– Был у меня такой случай давным-давно… – Тихо добавила ведьма.

– Что потом? – Осторожно спросил Эмиль.

– Потом обездвиженного мальца тащу в подвал, где подвешиваю на верёвке из крысиных хвостов и высушиваю…

– Но меня вы не запирали в клетке! – Перебил мальчик.

– Да. – Улыбнулась Гуашевая Дама. – Слишком уж ты любопытный и неудобный. Повторяю, такие, как ты и шьют себе верёвку длиннее! Придется связать тебя всего, чтобы не брыкался! А как помрёшь, можно будет и ослабить. Другие к этому этапу уже обездвижены, и им повезло в отличие от тебя. – Ехидно сказала злодейка и подмигнула мальчику. – Ну, и от тебя. – Ведьма бросила взгляд на Айлин.

– Можно, конечно, вас сразу прибить, но тогда компот будет кислым… «фрукту» нужно дозреть… – пробубнила ведьма.

– Какой еще компот?! – Очень тихо спросила Айлин. – Это ведь была шутка?!

Эмиль медленно перевел взгляд на девочку и заметил, как паника нарастала в ее карих глазах. Так чем же злодейка опаивала девочку в клетке, а в столовой других детей?!

– Что д-дальше? – Заикаясь, спросил он.

– А дальше тело умирает, а потом высыхает под моим черным глазом. Тела больших детей, когда сохнут, опадают сухой стружкой, напоминающей гуашь. Со взрослым такого не получится: его душа и тело соразмерны.

– Значит, мы вам не подходим! – С надеждой сказал Эмиль. – Вам не удалось нас сломать!

Ведьма улыбнулась, ожидая подобного:

– Повторюсь, на случай быстрого, но мучительного обряда, минуя клетку, я нарушителя не подвешиваю, а связываю, как вас сейчас.

Ведьма замолчала, увлекшись связыванием Айлин.

– А зачем вам стружка? – Дрогнувшим голосом спросил Эмиль.

– Стружка ценна! Она придает цвет компоту.

– Вы… варите из нас компот?! – Не веря своим ушам, спросил Эмиль.

– Ну, конечно, голубчик мой! На чем здесь, по-твоему, все держится?! На компоте!

– Из ваших пленников… – Упавшим голосом произнес Эмиль.

Жуткая волна страха поразила его: он ведь уже слышал одну историю про компот, на котором все держалось, но не мог вспомнить подробности.

– Когда стружка опадет, останется сердцевина – душа. Она придает вкус.

Злодейка поглядела прямо в глаза Эмиля и, улыбаясь одними губами, сказала:

– Через пару дней, ребятишки на утро отведают зелёный чай со вкусом мяты, а вечером насладятся – ведьма посмотрела на Айлин – темно-коричневым пряным напитком с лёгким ароматом ванили.

Пленники таращились на ведьму.

– Да, бросьте! – Встрепенулась Гуашевая Дама. – Живя здесь, каких только компотов вы не пробовали! И апельсиновые, и малиновые, и грушевые, и лимонные!

Тело Айлин обмякло, и она повисла на крысиной верёвке.

– Вы… этими компотами нас опаивали?! – Охнул Эмиль.

Рот наполнился слюной – вот-вот вырвет.

– Совершенно верно, милок! – Злодейка легонько ущипнула его за кончик носа. – Поэтому никто из вас не повзрослеет. Никогда!

Эмиль же поборол рвотные позывы, и как раз вовремя: в противном случае, его бы стошнило прямо на ведьму.

Он терпеливо пережил связывание.

– Выходит, никто не уходил… – бормотал он. – Все ведь считали, что дети взрослеют, поэтому исчезают! Но это не так! Вы их убиваете! Используете для своего… – Ему было трудно произносить название ведьмовского ремесла. – Искусства по загуашиванию?!

– Да.

– Значит, вы тоже большой ребенок?! – Не подумавши, ляпнул он.

– Что?! – Испуганно осеклась колдунья.

Эмиль вдруг ожил. Он заметил, как напугал ведьму его вопрос. С нее будто на мгновение спала маска жестокости и безумия.

Чутье подсказывало ему, что эта догадка и спасет их!

Ведьма сама сказала, что из нее получится черный напиток неминуемой смерти! Белладонна! Из ее же слов, из взрослого не сваришь компот! Поэтому она и не общалась с Серебряным Стражником! Он не представлял для нее интереса.

Гуашевая Дама такая же маленькая внутри, как и Айлин, и Эмиль, и все постояльцы дома! Получается, ее бояться так же глупо, как ему бояться Айлин! Они на равных!

– Что-то ты слишком много говорить стал, мальчишка! Не зря я сразу почувствовала, что тебя только верёвкой связывать и останется!

Ведьма вцепилась в его ухо и со злостью потрепала. Она оставила узников в подвале и ушла.

В ещё не уснувшем разуме Эмиля всплыло воспоминание.

Он переместился назад в свою комнату, где дули теплые ветра. Это ведь было совсем недавно, почему он сразу не вспомнил?! Он испугался, как бы ведьма все-таки не повлияла на его восприятие времени, как это удалось вначале проделать с Айлин!

Была ночь, он не мог уснуть, а Серебряный Стражник рассказал ему сказку…

Эмиль стоял онемевший и уже не понимал от чего именно – чар ведьмы или неожиданной догадки?

Неужели сказка Серебряного Стражника не сказка вовсе?! Может быть, Ибби это Белладонна?!

– Айлин! Проснись! Проснись! – Закричал Эмиль.

Девочка медленно открыла глаза.

– Послушай, Айлин, мы можем спастись! – Громко сказал он.

Крысиные веревки так сильно сдавили ее тонкие запястья, что они уже посинели.

Но ведьма совсем недавно их связала! Впереди тяжёлые часы без воды и еды, потом смерть и второе рождение в ароматном компоте!

Эмиль поморщился: такой исход событий ему совсем не нравился.

Если его догадки верны, во взрослом теле Белладонны до сих пор жила малышка Ибби, которая любила мамочкины компоты.

Надо ее вразумить!

– Как мы спасёмся? – Невнятно пробормотала девочка. – Мы связаны. Но я бы не прочь замотать ведьму и бросить прямо здесь… Мы бы открыли крысиные норки, и изголодавшиеся и обиженные твари сожрали бы ее до костей…

Айлин говорила, словно во сне. Сознание покидало ее, а слова вылетали невнятно и с короткими смешками. Она будто охмелела.

– Боюсь, даже крысы ее жрать не станут: они чуют ядовитую белладонну. – Обреченно пробубнил Эмиль себе под нос.

Он прокручивал в голове все, что мог знать о ведьме. Не такая она была и страшная, если внутри так и не выросла. Просто ей нужно об этом напомнить!

Но как?!

Страх у Эмиля перед Гуашевой Дамой испарился, и он бы с лёгкостью покинул дом. Вот только ведьма привязала его и Айлин крысиными верёвками, и скоро от них останется один компот!

Как же показать Гуашевой Даме, что он все узнал про нее? Как с ней говорить, чтобы она не видела в нем ребенка?!

– Айлин! – Закричал Эмиль. – Единственный выход спастись – повзрослеть прямо сейчас!

Девочка встрепенулась на верёвках, но не поняла, как можно вырасти за мгновение!

Снаружи послышались шаги. Белладонна приближалась! Другого шанса не будет! В следующий раз она явится, когда друзья будут без сознания от жажды и голода!

Эмиль как молитву шептал одну и ту же фразу:

– Повзрослеть прямо сейчас… Повзрослеть прямо сейчас…

– Эмиль… – Дрогнувшим голосом произнесла Айлин.

Шаги ведьмы становились все громче и громче.

– Отец! – Вскрикнул мальчик. – Жестокий отец! У Ибби был отец!

Дверь резко распахнулась, и в подвал вбежала Гуашевая Дама.

Из кармана ее брюк свисали крысиные лапки и длинный хвост. Она вынула мертвого зверька и подошла к Айлин, которая задергалась как гусеница.

– Не бойся, красавица – она мертвая! – Утешила ведьма.

Но девочку эта новость не успокоила.

– Ибби! – Произнес Эмиль властным голосом.

Ведьма замерла, а рука с крысой повисла в воздухе в нескольких сантиметрах от плотно закрытого рта перепуганной Айлин.

– Ибби, а что ты здесь делаешь?! – Грозным тоном недовольного отца поинтересовался Эмиль.

Ведьма, не моргая, медленно повернула голову в сторону «папы».

На Гуашевую Даму будто надели маску – ее кукольное лицо лишилось всяких эмоций. Только два огромных глаза, что таращились на юношу, были живыми и вселяли жуткое чувство страха. Ее рука, что сжимала крысу, плавно опустилась.

– Ты варишь компот? А зачем?

Гуашевая Дама часто захлопала длинными ресницами. Она напоминала старую заводную игрушку, в которой ещё работали батарейки.

– Думаешь, так вернешь мамочку?

Веки ее остановились. Видимо, батарейки сели.

– Но мамочка не вернётся. Она умерла, Ибби. Умерла! – Внушал Эмиль. – Компот не воскресит ее!

Гуашевая Дама медленно отходила спиной к двери. С каждым шагом лицо ее оживало. Вот она начала качать головой вправо-влево, переносицу исказила гримаса, губы задрожали, и подбородок затрясся.

– Ибби, твоя мама умерла! Ее нет! – Громко сказала Айлин.

– Нет! Вы все врете! Мама не может умереть! – Тоненьким голоском прокричала испуганная ведьма.

Руку с крысой она сжала так сильно, что проткнула ногтями ее брюшко. Кровь залила пальцы и закапала на пол. Айлин с омерзением отвернулась.

– Ибби, мама умерла! – Продолжал внушать Эмиль.

Ведьма упрямо замотала головой и уселась на пол. Вытянув ноги, она положила крысу между коленей. Сначала она била в нее кулаками, потом взяла за хвост и лупила ее об пол, затем вскочила и изрядно потопталась по теперь уже крысиным останкам. Все это время она, не переставая, вопила:

– Мама жива! Жива! Жива!

Подвал наполнили ее громкие визги. Эмиль даже начал переживать, как бы единственная лампочка не лопнула от такого «концерта».

От крысы осталось лишь красное пятно: Гуашевая Дама размазала ее по полу.

– Ибби, почему же ты сама варишь компот? Почему не мама? Она бросила тебя, раз жива?

Эмиль так вспотел, словно не беседовал с Гуашевой Дамой, а удирал от нее по всему дому. Сердце бешено колотилось: страшно было играть жестокого отца, но он справлялся с ролью.

– Нет! Нет! Не бросила!

– Почему же больше не варит компот? Она не хочет? Она плохая мама!?

– Нет! – Гуашевая Дама закрыла уши ладонями и затопала ногами.

– Значит, ты плохая! Она тебя не любит!

– Нет! Любит!

– Значит, ты ей не нужна! Она сбежала от надоедливой дочери! – Не сдавался Эмиль.

– Нет! Мама любит меня! Любит! – Еще громче проорала ведьма.

– Почему же бросила тебя? Раз любит?

– Она.… Умерла!

Наконец-то! Ребёнку легче признать, что мама умерла, чем то, что она его не любит!

Рыдания вырвались из груди ведьмы, и черные слезы побежали по щекам.

Она скатилась по двери на пол и стала бить кулаками по кирпичным стенам.

Айлин зажмурилась: неподвижные куски плоти осыпались с рук ведьмы и опадали огромными черно-фиолетовыми кляксами! Вот и лицо злодейки потекло! Она таяла, ее бугристое тело превращалось в растекшуюся гуашевую краску!

Ведьма рыдала и рыдала, уменьшаясь в размерах.

Черно-фиолетовая краска разлилась по всему подвалу, а вместо злодейки в гуашевой луже сидела красивая девочка с длинными черными волосами. Ее испуганные фиолетовые глаза боязливо разглядывали юношу и девушку, связанных по рукам и ногам. Они с интересом таращились на нее.

Кто же связал их?!

– Меня зовут Ибби! – Приветливо сказала девочка и улыбнулась.

– Айлин! – Представилась девушка.

– А я Эмиль! Ты поможешь нам, Ибби? – Спросил юноша. – Нужно выбираться отсюда.

Малышка живенько вскочила и подбежала к пленникам. Она помогла им освободиться от странных верёвок, и они втроём направились к выходу.

– Ибби, а как звучит твое полное имя? – спросила Айлин.

– Белладонна! Мама говорила, что у меня есть дар!

– Говорила? – Спросил Эмиль.

– Да. Она умерла. – Ответила девочка.

– И какой же у тебя дар, малышка Ибби? – С интересом спросила Айлин.

– Я могу лечить людей от разных болезней! Но мама велела быть осторожной!

– Почему?

– Если неправильно использовать дар, можно убить! А я ведь добрая! Но мама умерла и папа тоже, а я так и не знаю, как лечить людей!

Эмиль сел на корточки перед Ибби и сказал:

– Здесь живет мудрый дядя. Он многое знает и всему тебя обучит!

– Это здорово! – Обрадовалась малышка и обняла юношу. Он подхватил ее на руки, и они вместе с Айлин вышли из подвала.

* * *

– Теперь я понимаю, почему вы – Стражник! – поделился Эмиль. – Вы хранитель этого дома. Дому повезло, что из тысячи семян дерева-смерти ему достались именно вы!

– Да, мой друг! Здесь начали происходить нехорошие дела, и я ждал такого, как ты, чтобы помочь разобраться. В Айлин я тоже заметил силу, но побоялся, что малышка одна не справится. Ей нужен был помощник.

– Поэтому вы именно мне поведали «сказку» об этом доме? – спросил Эмиль.

– Да. Я знал, что она тебе пригодится. Моя задача состояла, чтобы найти тебя и направить в верном направлении! Напрямую я это сказать не мог (к чему было пугать тебя?). Пришлось «сочинять» сказки!

Эмиль улыбнулся и опустил глаза.

Серебряный Стражник подошел к юноше и положил руку ему на плечо:

– Я ведь только Стражник, Эмиль! Я не участник: хожу около, но не вмешиваюсь. С Белладонной я не мог сам справиться, но в моих силах помочь малышке Ибби познать себя и свой дар.

– А как вы объясните большим детям, куда подевалась хозяйка?

– Придумаю что-нибудь! Но, боюсь, они даже не спросят! Они ведь малыши внутри, в отличие от тебя и Айлин.

– Да, вы правы! – Согласился юноша.

– Я очень благодарен тебе! – Стражник погладил Эмиля по плечу. – Я научу малышку Ибби правильно использовать свои таланты!

– И никакого компота! – Подмигнул Эмиль.

– Обойдемся без него! – Улыбнулся Стражник.

… В комнате, где постоянно были открыты дверь и окна, привычно, сквозило. Белоснежные тюли, как всегда, опасливо вылетели наружу, и парили в воздухе, удерживаемые только карнизом. Утром, когда Айлин и Эмиль покидали дом, произошло непредсказуемое – «облака» наконец-то оторвались и улетели в самостоятельное странствование!

Выглядывал в окно Серебряный Стражник. Рядом с ним на подоконнике стояла Ибби – аккуратно причесанная, в чистом розовом сарафане.

Они на прощание махали Айлин и Эмилю.

Когда юноша и девушка покинули дом, Стражник показал девочке высокий красивый тополь – своего мудрого родителя, который дал ему право на свободу и своевременное взросление.

Ночная фиалка

За городом, в двухэтажном особняке жила молодая семья – садовник и цветочница. На чердаке находилась оранжерея, где хозяйка выращивала самые диковинные и капризные растения. Садовник трепетно, с любовью и нежностью ухаживал за цветами. Они были его детищем, а красавица жена несравненной музой. Садовник верил, что его сад никогда не завянет.

Вскоре цветочница забеременела. Семья с нетерпением и радостью ожидала пополнение. Но несчастье настигло садовника – жена умерла в родах, как и дочь, едва появившаяся на свет. Горе затуманило его разум. Он сделался отшельником, не ел и не пил, лишь оплакивал свою музу.

Перед самой кончиной она успела произнести:

«Я всегда буду рядом, когда расцветут цветы. Не забывай о саде. Ухаживай за ним, как и прежде».

Однажды грозовой ночью, проснувшись в холодном поту, он вспомнил пожелание умирающей и окончательно обезумел. Вскочив с постели, он отправился на кладбище под проливным дождем с громовыми раскатами и выкопал гроб покойницы. Безумец вытащил тело и унес в особняк, а там поднялся в оранжерею и уложил мёртвую супругу в деревянный ящик для рассады. Он присыпал ее землёй и улёгся рядом. В бреду, садовник повторял одну и ту же фразу:

«Я выращу из тебя цветы, я выращу из тебя цветы, и ты оживешь».

Он переселился на чердак, совсем позабыл про остальные растения, и все не отходил от ящика с мёртвой женой.

На протяжении многих дней он поливал тело цветочницы, удобрял землю, разрыхлял и поглаживал, надеясь, что вскоре увидит ростки.

Но они не появлялись. Несчастный от разочарования и бессилия не знал, что и делать. Отныне всем его миром являлся чердак.

Но в одно утро он проснулся бодрым и взволнованным – чудесная идея захватила его обезумевший разум, и он стал готовиться к ее воплощению.

На чердаке всегда стояло много ящиков для рассады: один был большой, в котором покоилось тело цветочницы, другие в два раза меньше, третьи еще меньше… Садовник с утра до ночи таскал землю на чердак, заполняя пустые ящики. Затем, когда все было готово, он заколотил дверь изнутри и завесил ее ковром. Теперь ее словно и вовсе не существовало! Никто не проникнет сюда и не потревожит их сон!

Жизнь так опротивела садовнику без прекрасной музы, что он решил лечь рядом с ней и уснуть навеки. Он лег в деревянный ящик и стал закапывать себя. Землица согревала его истощенное тело, и ему чудилось, что он уже умер, а цветочница обнимала его. Но открыв глаза, садовник в горе осознал, что еще жив. Расплакавшись от безысходности, он стал поедать землю… Проталкивая ее глубже и глубже в горло, он задохнулся и, наконец, перестал дышать.

Но покоя самоубийца не обрёл: его измученная душа не могла покинуть чердак, все металась и металась по оранжерее…

Со временем от несвободы она ожесточилась и превратилась в злой дух…

Соседи видели скитания и мучения ещё живого садовника, но помочь не могли. Видя, как безумен в своем горе несчастный, люди страшились и близко к нему подходить, а потом он и вовсе исчез. Проходили недели и месяцы, а хозяин так и не объявлялся. Особняк находился в запустении. Местные обходили его стороной, а соседские ребятишки сочиняли жуткие истории. Кто-то даже уверял, что слышал, как особняк стонет по ночам, да так громко и протяжно, что окна на чердаке разбились! Хотя это, скорее всего, было делом рук местных хулиганов, которым, страсть как хотелось, все крушить.

Но однажды старый нищий решил спрятаться от грозы в заброшенном особняке. Страшилки бездомного не тревожили, но за ту ночь его небогатая шевелюра поседела до единого волоска! Всю ночь его мучили кошмары, а с чердака постоянно доносился вой и плач. Сначала он грешил на грозу и раскаты грома, и чтобы удостовериться в этом, даже поднялся на чердак. Но дверь была закрыта, а жуткие звуки все не прекращались! Бродяга перекрестился и уже было отправился вниз, но тут дверь распахнулась и неприятно скрипнула. За ней висел ковер. Старик приподнял его край и заглянул внутрь. Зрелище его ждало страшное: полупрозрачное тело садовника в дикой агонии перемещалось из угла в угол, а в перерывах падало на колени и рвало на себе волосы. Никто не знал, что случилось с хозяином особняка, люди дружно решили, что он покинул город. Но призрак садовника нищий сразу узнал. Бедолага удрал восвояси, а на утро поведал всей округе о своих злоключениях. Темный народ не спешил узнать, куда же на самом деле делся садовник, зато местные мужики осмелились зайти внутрь, заколотить дверь на чердак, а сверху заложить кирпичом! Чтоб озлобленный призрак садовника, если вдруг решит погулять ночью да пугать честной народ, не смог выбраться. Удивительно, но после этого на особняк никто не жаловался…

Прошло полвека. Состарившиеся детишки про страшилки уже не помнили, а молодежь и не ведала. Дом отреставрировали, и в него стали въезжать новые жильцы.

Шли годы. Одна семья сменяла другую – надолго они не задерживались. Да и как задержишься – странные и страшные события происходили в особняке: стали пропадать дети новых хозяев – маленькие девочки. Так исчез не один ребёнок, и осиротевшие родители в горе покидали кошмарный особняк, не найдя и следов малюток.

В округе поддерживали идею, что детей похищал местный злодей. Несуществующего злодея безуспешно искали всем городом.

Много лет никто не появлялся в особняке, но однажды приехала семья с пятилетней дочуркой. Молодые родители были вынуждены часто переезжать, старинный особняк пришёлся им по душе. Они не знали о его жуткой истории и верили, что обретут здесь счастье.

* * *

– Вайолет, милая, не грызи ногти! – уставшим, но строгим голосом сказала мама. – Мы скоро приедем, не надо так нервничать.

– Я не… не-в-р-ничаю! – нахмурив бровки, малышка, с трудом произнеся новое слово, скрестила ручки на груди и безрадостно заглянула в окно.

Летний дождь и не спешил заканчиваться. Ветра не было, и он все лил и лил…

– Мама, а почему дождь шуршит? – спросила девочка. – Дождь сейчас шуршит, как если открывать шоколадку! Только медленно, как папа открывает!

– А если быстро открыть? Когда невтерпеж все съесть? – спросила мама.

– Тогда будет бу-у-м!

Девочка встала на заднее сиденье босыми ногами и, растопырив руки, зловещее угукала, изображая гром.

– Гроза, значит, будет! – догадалась мама. – Папа, разверни уже скорее шоколадку и съешь, а то дождь все не прекращается.

Она шутливо поглядела на мужа. Он сосредоточенно вел машину:

– Скоро приедем. И тогда малышка Вайолет, наконец, набегается вдоволь!

– Да! – кивнула девочка.

– Только сандалики не забудь надеть!

И вот машина заехала во двор старинного особняка – нового жилища Вайолет и ее родителей. Дождь закончился.

– Вон, какое раздолье! Самое то для девочек, что не слушаются мамочек, бегают босиком и не расчесывают волосы!

Как только машина остановилась, непоседа выскочила из салона и побежала разглядывать запущенный сад и двор.

Дом был построен из красного кирпича, и Вайолет, забравшись по ступенькам старого, но красивого крыльца, тут же прислонилась ладошкой к шероховатой стене.

Она ощупывала каждый кирпичик.

– Мама, а разве им не тесно?

– Кому, милая?

– Кирпичикам! Они ведь друг на дружке лежат! Я бы задохнулась!

– Ну, что ты! Им очень хорошо и тепло. А ты не хочешь надеть сандалики?

Мама поглядела на ноги дочурки и ужаснулась – пятки грязные, стопы в царапинах и ссадинах, а икры в синяках.

Вайолет пришлось подчиниться и надеть ненавистную обувь.

Ах, как не хотелось! В обуви ей было неудобно, хотя и сандалии не жали, но малышке нравилось ступать на сырую землю после дождя и чувствовать, какая она нежная и мягкая. Дай ей волю, она вообще бы никогда не расчесывала волосы и не позволяла матери к ним дотрагиваться и, тем более, плести ужасные косички, в которых волосам так утомительно! От этих проклятых косичек голова у малышки раскалывалась!

Она познавала мир через прикосновения. Она любила есть руками, набирать в ладони воду и пить из них, ходить босой, до всего дотрагиваться. Поэтому Вайолет частенько прищемляла пальчики, ударяла мизинцы на ногах, а однажды, гуляя во дворе их прежнего дома, по незнанию, залезла в крапиву и вся красная в мелких волдырях долго рыдала на плече у папы, пока тот утешал ее.

Сейчас она для виду надела сандалии и, пока родители разгружали машину и разбирали вещи, зашла за дом, сняла их и засунула в карманы коротенького сарафана. Ненавистная фиолетовая лента в волосах сегодня не так раздражала девочку.

Вайолет решила обойти дом. Ничего примечательного она не обнаружила и уже собралась отозваться на зов отца, ведь он в третий раз окликал ее.

«Вайолет, дорогая, иди полдничать!» В животе заурчало, и девочка направилась к родителям.

Как вдруг она услышала лёгкое жужжание совсем близко. Возле ее уха летало пушистое полосатое насекомое! Вайолет замахала руками, надеясь поймать непоседу, но он живенько улетел наверх. Девочка проследила за его полётом и заметила, как насекомое залетело под самую крышу особняка и юркнуло в разбитое окошко.

– Мама, а на крыше есть окно!

– Да, мы с папой видели. Там еще вся стена из стекла. Должно быть, когда-то там был зимний сад или оранжерея.

– Что-то оранжевое? – не поняла Вайолет.

– Нет, милая, это сад! Сад на чердаке!

– Сад?! – малышка подскочила на стуле.

– Да, там, наверное, росли цветы.

– А у нас будет сад?

Папа ответил:

– Ох, не знаю, милая, нужно ещё с первым и вторым этажом разобраться, а там уже и до чердака дойдём. Хотя, попасть в него невозможно: двери почему-то нет.

– Что ты ещё нашла? – спросила мама.

– Пушистую полосатую муху! Она мне и показала на окно на самом верху! Она там живёт!

– Милая, это, наверное, был шмелик! – расхохоталась мама. – Надеюсь, ты до него не дотрагивалась?

– Я хотела, но он улетел! – с грустью ответила Вайолет.

– И хорошо, он ведь тебя ужалить мог! Больше не пытайся его поймать! – предостерёг папа.

– Как это ужалить?! – спросила малышка.

– У него есть крохотная иголочка, которой он может тебя уколоть!

– Я ведь добрая, зачем меня колоть?!

– Шмелики тоже добрые, они кусаются, только если их обидеть! Ну, а теперь пора спать малышке Вайолет!

* * *

… Вайолет долго крутилась в постели. Сон все не шёл, да и сад на чердаке не давал покоя.

Как бы она хотела, чтобы у нее был свой садик! Она даже подружилась бы со шмеликом, чтобы узнать, как же попасть на чердак?! Ведь папа сказал, что чердак-то был, а вот двери к нему не было! Как это удивительно! Вот бы превратиться в шмелика и улететь в сад через разбитое окно!

Вайолет почти уснула, когда услышала над ухом знакомое жужжание.

Неужели шмелик?! Дремота вмиг слетела, она подскочила в кровати и, затаив дыхание, прислушалась.

Шмелик пролетел прямо у нее перед носом! Пушистым брюшком он пощекотал ее шею и уселся на ладонь.

– Папа сказал, что ты можешь меня ужалить! Но я ведь хорошая и шмеликов не обижаю, поэтому давай дружить!

Шмелик, сидя на ладони девочки, совсем не шевелился и даже перестал жужжать. Малышка посчитала это добрым знаком.

– Вот и договорились! Меня зовут Вайолет!

Шмелик покружился и сделал пируэт.

Девочка расхохоталась.

– Тебе мое имя нравится?! Я очень рада! А ты покажешь мне чердак?

Шмелик перестал жужжать.

– Ведь не только тебе можно туда пройти?

Тишина.

– Папа сказал, что двери нет, но, может, есть другая дверь? Невидимая?

Шмелик вдруг взлетел с ладони и направился к двери. Вайолет, босая, последовала за ним. Она осторожно открыла дверь и вышла в коридор.

Шмелик полетел в родительскую спальню. Девочка испугалась – неужели новый друг сейчас разбудит родителей и нажалуется на нее?! Малышка уже и не знала, что делать! Может, убежать в свою комнату и притвориться спящей? Но всё-таки Вайолет на цыпочках прошагала в спальню к маме с папой, где уже хозяйничал полосатый жужжащий товарищ. Вайолет застыла на пороге и увидела, как шмелик бросил пыльцу на нос мама и папе!

– Сонная пыльца! – догадалась малышка. – Чтобы мама с папой не помешали нам! Какой смышленый шмелик!

Затем шмелик полетел на кухню. Девочка шлепала за ним.

– Здесь где-то есть дверь? – шёпотом спросила малышка, когда они с другом очутились на кухне.

Шмелик подлетел к окну, справа от которого стоял холодильник, а под самим окном и до самого угла располагались кухонные тумбы. От окна слева на тумбе стоял посудный шкаф.

Шмелик громко жужжа, крутился возле него. Вайолет открыла дверцы. Внутри стояли чашки и тарелки. Она вопросительно поглядела на шмелика. Тот живо залетел внутрь и несколько раз легонько ударился о стену.

– А-а-а! – вскрикнула девочка и тут же зажала рот ладошкой – ещё не хватало родителей разбудить! Вдруг пыльца не сработала?! – Дверца, должно быть за шкафом?!

Шмелик вылетел и, вцепившись лапками в стену шкафа, стал, как будто ее толкать. Вайолет подставила табуретку и стала помогать. Высокий шкаф с посудой оказался совсем лёгким! Шмелик настоящий силач, несмотря на свои крохотные размеры! Нужно будет спросить у папы про способности шмелей!

Но, отодвинув шкаф, Вайолет увидела только стену, покрытую обоями. Она вновь уставилась на нового друга.

Тот стал летать вокруг стены, вырисовывая прямоугольник – контуры дверцы.

– Нужно оборвать обои! – ахнула девочка.

Шмелик закружился в воздухе, уселся прямо на нос Вайолет и нежно погладил пушистым брюшком.

Девочка стала аккуратно обрывать обои. И вот под ними в самой стене малышка увидела дверцу, разрисованную цветочными узорами! Конечно, она и открывала путь в прекрасный забытый сад! Но ручки на двери не было! Ее было не открыть привычным способом, потянув на себя или от себя. Шмелик громко зажужжал и приземлился на маленькую кнопочку слева от дверцы. Он взлетел и вновь приземлился на нос Вайолет. Кнопочка походила на розочку, и девочка, волнуясь от радости и едва сдерживая восторг, осторожно нажала на нее.

Розочка загорелась красным цветом! Сверху что-то двинулось и плавно опустилось вниз. Меньше минуты – и дверца открылась! Это был лифт! Маленький лифт для таких малышек, как Вайолет!

Шмелик залетел внутрь, зовя девочку. Та осторожно вошла и присоединилась к другу. Внутри тоже была кнопочка. Малышка нажала на нее, дверца закрылась, и лифт унесло на чердак.

Дверца открылась. Шмелик вылетел и вдруг разлетелся на светящиеся серебристые крошки, словно фейерверк!

Вайолет вскрикнула от испуга и неожиданности. Вот это фокус! Неужели шмелики так умеют?! Но ее шмелик был необычный, поэтому для него нет невозможного!

Она позвала его, но он не появлялся. Вайолет стала осматриваться и вовсе забыла про друга.

Наверное, днём здесь было очень светло: одна стена была полностью из стекла, как и говорила мама. А сейчас сквозь нее виднелось безоблачное звёздное небо. С потолка свисала гигантская паутина, и, казалось, что на чердаке развесили прозрачные кружевные покрывала! Полы были усеяны черепками. Кое-где стояли пустые горшки, вазы, а рядом со стеклянной стеной два длинных деревянных ящика, усыпанных землёй.

А где же чудесный сад?

На длинном подоконнике стояли горшки с засохшими цветами. От них остались лишь веточки, что лежали на пересохшей земле.

– Надо бы полить цветочки! – вслух сказала Вайолет.

– Нет, малышка, им уже не помочь…

Девочка резко обернулась и увидела незнакомого человека возле лифта.

– Не бойся, Вайолет, я добрый и не причиню тебе вреда… – он медленно шагнул к ней.

– Кто вы?

Человек хоть и напугал ее неожиданным появлением, но на вид показался приветливым и милым. Он подошел к стеклянной стене, и малышка разглядела его под светом луны.

Незнакомец был высокий и слегка сутулился. Он скромно и стыдливо переминался с ноги на ногу и как будто боялся глядеть на девочку, потому что в чем-то провинился перед ней. На нем была странная одежда – Вайолет никогда не видела, чтобы папа так одевался – белая рубашка с непривычно широкими рукавами и темные брюки. Волосы были черные, волнистые и доходили до плеч! Глаза большие и тоже черные, глядели так грустно-грустно. Он словно плакал не переставая.

Вайолет решила, что перед ней принц из сказки, или сам грустный Пьеро ожил и пришел к ней со страниц ее книжки!

– А вы не видели здесь шмелика? – спросила она.

– Это ведь я! – подняв голову, и едва улыбнувшись, произнес Пьеро.

– Неужели?! – Вайолет подпрыгнула на месте. – Когда вы шмелик, то гораздо смелее!

Пьеро смущённо улыбнулся.

– А что вы здесь делаете? – спросила Вайолет.

– Я здесь живу.

– Ого! Значит, вы наш сосед?

– Ну, да…

– А вы давно здесь?

– Очень… Почти сто лет.

– Это, наверно, много?! Разве шмелики так долго живут?! – опешила девочка.

– Я особенный шмелик!

– Я это поняла! – хитро подмигнула Вайолет. – А почему цветам уже не помочь?

– Они завяли. А то, что увядает, то не спасти…

Пьеро уставился печальными глазами на пустые горшки и замер. Минуту, две, три, он таращился на них. Вайолет подумала, что он уснул с открытыми глазами, но вот по его щеке скатилась слеза.

– Но ведь можно посадить новые! – громко сказала девочка, чтоб разбудить его. Это помогло.

– Конечно! – Пьеро заморгал и ожил. – Поэтому я и позвал тебя сюда.

– Ты позвал?! Я ведь тебя попросила показать дверцу!

– Но первым тебя встретил я. На улице. Помнишь?

– Да, а потом улетел в разбитое окно! Так я и узнала про чердак! А что двери сюда нет? Папа сказал, что ее не существует!

– Она была здесь. – Дядя указал на темно-синий ковёр на стене.

Вайолет подошла к нему и, ухватившись за пыльный конец, приподняла. Там была дверь. Девочка открыла ее, но увидела лишь стену из кирпича.

– Так что, прийти сюда могут лишь такие смышленые и любознательные девочки, как ты – совсем маленькие, ведь лифт предназначен не для детишек!

– А для чего же?!

– Для садовых инструментов: ящиков, рассады, земли и прочего… В общем, чтобы тебе было понятнее, для лопаток и совочков, чтобы сажать цветы!

– Я поняла! Но как жаль, что дверь закрыта! Интересно, а снаружи, где ее искать?

– Ее очень легко найти, если подняться на чердак по лестнице. Но сейчас там стена.

– Но почему? Зачем садик закрыли?

– Я не знаю… – после небольшой паузы пожал плечами Пьеро.

– А ты почему здесь?

– Я ведь здесь живу. Я говорил.

– И ты всегда здесь? Никогда не уходишь? – недоумевала малышка.

– Я должен выращивать цветы.

Вайолет вновь поглядела на пустые горшки и нахмурилась:

– Но они ведь давно завяли!

– Да. Один я не смогу. Мне нужна помощница. Я хотел тебя попросить…

– Конечно! Я согласна! – девочка закружилась на месте.

– Мне нужно вырастить цветок, чтобы… ожила моя возлюбленная…

– Твоя принцесса?! – ахнула Вайолет. – Ух, ты! Как здорово! Значит, я буду феей, что ее оживит!

– Да, ты настоящая волшебница, Вайолет! С твоей помощью она вернётся ко мне!

– А как она выглядит? Если ты шмелик, она, наверное… э-э-э… красивая бабочка?!

– Стрекоза… – Поправил Пьеро. – С прелестными переливчатыми крылышками.

– Ух, ты!!! Как я хочу ее увидеть! Как здорово, что я, оказывается, фея!

– Я очень рад, что ты согласилась мне помогать! А теперь нам пора идти обратно. Уже поздно, точнее утро почти наступило! Сонная пыльца скоро перестанет действовать!

С этими словами дядя обернулся шмеликом, и они вместе с Вайолет уехали вниз. Малышка на цыпочках прошла в свою комнату и крепко уснула, а сильный шмелик пододвинул шкаф, стерев следы их маленького путешествия.

* * *

– Вайолет, милая, что-то ты совсем с нами не разговариваешь? – однажды за обедом спросила мама.

А папа поддержал:

– Как у тебя дела? Может, ты что-то исследуешь? Поделись с нами, мы тебе подскажем!

Девочка сонно водила вилкой по тарелке. Они с грустным принцем Пьеро всю ночь наводили уборку в садике. Убирали кружевные занавески из паутины, подметали полы от черепков. Горшки с увядшими цветами принц велел не трогать. Они для него очень многое значили. Вайолет лишь протерла их от пыли. Принц приготовил землицу для ее цветов, а она выбрала самый красивый мраморный горшок с сиреневыми узорами. В нем и будет расти ее личный цветок! Как он понравится принцессе-стрекозе!

– Вайоле-е-е-т!!! – громко пропела мама у нее над ухом.

Девочка встрепенулась и уронила вилку.

Папа подошёл к дочурке и, сев на корточки, заглянул прямо ей в глаза.

– Милая, ты по ночам спишь?

– Сплю! – зевая, ответила девочка. – Папа, а шмелики могут двигать шкаф?

Папа засмеялся, взял на руки девочку и отнес спать.

Ещё несколько дней назад они с мамой договорились ночью проследить за дочерью. Как-то странно она себя вела в последнее время.

Но утомленные на работе родители так крепко спали, что даже будильник не слышали!

А Вайолет продолжала клевать носом днём и не спать ночью. Весь сон тут же уходил, когда они со шмеликом появлялись в тайном садике!

Когда все было готово для рассады, Вайолет спросила:

– Шмелик, а где мы возьмём семена? Ведь цветочки должны расти из семян! Я знаю! Я в сказке видела!

– Конечно, моя смышлёная помощница-фея! Как я рад, что именно ты мне помогаешь!

– А где мне их все-таки взять? Семена?

– Нужно отдать частичку себя.

– Себя?! – удивилась девочка. – Это как?!

– Не бойся, моя милая. Здесь нет ничего страшного, но ты должна быть храброй!

– Да, я самая храбрая и смелая фея Вайолет на свете! Я так хочу увидеть твою принцессу-стрекозу, что все сделаю!

– Хорошо. – Сдержанно улыбнулся дядя. – Подойди к своему горшочку и отодвинь его. Под ним лежит платок.

Девочка сделала все, как велел принц.

– Это волшебный платочек, Вайолет! В него нужно положить самое ценное, что у тебя есть – это любимый предмет и что-то лично от тебя.

– От меня?

– Да. От твоего тела… – принц, опустив голову, стал тревожно ходить из угла в угол. – Видишь ли, принцесса-стрекоза просто так не объявится. Нужно убедить ее в том, что ты храбрая девочка.

– Но что она хочет от меня?

– Тебе нужно раскрыть перед собой платочек, положить ценную вещь, остричь свои ноготки, срезать локон волос, добавить капельку крови, затем поплакать на эту кучку, свернуть в кулёк и обвязать твоей фиолетовой лентой для волос. Получится волшебный мешочек с твоей частичкой! Мы положим его в твой мраморный горшок с сиреневыми узорами и присыплем землёй! Это и будут семена! Из мешочка вырастит твой цветок! Тогда и появится принцесса-стрекоза! Она может появиться только, когда распустится цветок! Она так долго томилась в одиночестве, так долго ждала тебя – храбрую фею Вайолет!

– Конечно, я все сделаю! – девочка сначала было засомневалась, но на последних словах принца засияла от гордости.

Все было решено – в завтрашнюю ночь фея Вайолет пожертвует частичкой себя для пробуждения принцессы-стрекозы!

* * *

Мама и папа по очереди пожелали Вайолет спокойной ночи, поцеловали в щеку и отправились спать.

Малышка же, вскочив с постели, достала из-под подушки спрятанный платок принца. Она положила в него прелестный бантик – все, что осталось от ее любимого плюшевого медведя, которого ещё в прежнем доме разорвала соседская собака, а сверху положила остриженную прядь волос.

Затем малышка уселась на пол, положила перед ногами платочек и стала стричь ногти прямо над ним. Ради этого пришлось стащить ножницы из маминой сумочки! Как это было противно! Ногти ей всегда стригла мама, а малышка ненавидела эту ужасную, но обязательную процедуру!

Вайолет от неумения остригла один ноготь глубже, чем надо, и кровь закапала на платочек! Как же было больно! Девочка захныкала и залилась слезами. Те падали на платок, смешиваясь с другими частицами… Малышка всхлипывала, глядя на собранное в платке, и заметила, что она, оказывается, собрала все, что нужно! Сняв фиолетовую ленту с косы, которую даже на ночь заплетала мама, девочка свернула платочек в кулёк и обвязала. Тут же явился шмелик.

Вместе они отправились на чердак.

Вайолет сразу же откопала ямку в своем горшке. Какая замечательная клумба получится из ее цветов! А вскоре и принцесса-стрекоза объявится!

– Что же дальше делать, милый друг?!

– Я не говорил тебе раньше, Вайолет…

Девочка заметила, как принц вдруг загрустил, и голос его поменялся. Опустив голову, он тихо произнес:

– Ты никогда не увидишь принцессу-стрекозу, Вайолет…

– Почему же?! – расстроилась девочка и впервые почувствовала страх. Она опустила голову и ощутила, как болел пальчик с отстриженным ногтем. Оказывается, кровь до сих пор текла! Вдруг ей стало холодно, она задрожала и очень захотела вернуться в свою теплую постель. Малышка медленно подняла голову и хотела было попросить принца отпустить ее, но он сказал:

– Потому что ты должна уснуть, чтобы она появилась.

Вмиг он обернулся шмеликом и вонзил жало в шею испуганной ничего не понявшей девочки.

– Мне так жаль, крошка… – принц закрыл ладонями лицо и зарыдал.

У Вайолет подкосились ноги. Как ей захотелось спать!

– Извини меня, девочка… – вытерев слезы, тихо произнес садовник. – Я несправедливо лишал тебя детского сна все эти ночи, но теперь ты выспишься…

Вайолет почувствовала, как еще холоднее ей становилось. Она увидела перед собой кроватку, но на самом деле там стоял ящик с землёй, что в два раза меньше тех, где когда-то и лежало тело цветочницы и садовника.

Шатаясь, она подошла к «кроватке» и улеглась. Зубы стучали от холода! Ух, ты! А рядом одеяло появилось! Вайолет укрылась им, но на самом деле засыпала себя землёй. Она сладко уснула.

До Вайолет здесь лежали другие девочки, что уснули навеки. Пока их цветы цвели в горшках, пленницы сладко спали под землицей. Но цветы вскоре увядали, а вместе с ним и их хозяйки…

Садовник, трясясь от волнения, подбежал к горшку.

– Ты должна была заснуть, чтобы проснулся твой цветок. – Тихо сказал он, поглядев на ящик с землёй, где спала девочка. – Вы все должны были уснуть! – вдруг обозлился он. – Наша новорожденная девочка должна была уснуть, но только не она! Не она! Ты уснёшь, Вайолет, а моя муза оживёт.

И вот он поглядел на горшок. Тут же появились ростки. Через несколько минут выросла прелестная ночная фиалка!

Садовник обернулся шмеликом и собрал пыльцу с только что распустившегося цветка. Затем рассыпал ее на ящик, где уже давно сгнило тело цветочницы…

За окном от полной луны разлилась светящаяся дорожка. По ней, едва видимый, ступал женский силуэт. Вот он почти дошел до разбитого окна и обернулся стрекозой, что уселась на лепестках только что расцветшей фиалки.

Садовник стоял в углу напротив и наблюдал за ней.

– Как долго ты будешь меня мучить? – послышался женский голос, словно дуновение ветра. Он звучал будто издалека.

Садовник встрепенулся: впервые вызванный дух заговорил с ним.

– Скольких ещё малюток ты загубишь, ради недолгого ложного счастья?

Душа цветочницы то воплощалась в свой прозрачный облик и прикасалась руками до лица садовника, то лёгкими крылышками стрекозы щекотала его веки и улетала на цветки ночной фиалки.

– Короток их сон и цветение, как и наше время…

Она вспорхнула с цветка и, обернувшись цветочницей, встала рядом с садовником и положила голову на его грудь.

– Мой милый, моя душа устала скитаться с небес на землю. Дай мне покой…

Вдруг она обозлилась и сильным ветром обрушилась на садовника, сбивая его с ног. Он упал на ее могилу и, плача, водил руками по земле, сгребал ее в охапку и прижимался лицом. Потом собирал в кулаки и бил ими по деревянному ящику.

– Как только увянет цветок, так и малышка уснет мёртвым сном, и я вновь улечу на небо. Этой девочке я не дам умереть! Она неповинна! Никто из них не был повинен! И наша девочка тоже!

Садовник разрыдался пуще прежнего.

Душа музы приняла облик цветочницы, села на колени с ним рядом и обняла за плечи.

– Она ждёт нас там. – Шепотом сказала она. – Наша малышка. Пойдем к ней в вечный покой. Но прежде, вынь жало из шеи девочки…

Садовник уткнулся лицом в шею цветочницы и больше всего на свете боялся, что вновь потеряет ее. Как он устал усыплять девочек ради коротких мгновений счастья!

Он обернулся шмеликом и, подлетев к Вайолет, разбудил ее от сладкого сна, вынув жало.

Девочка потянулась, привстала и открыла глаза. Она сидела в ящике с землей и уже так пригрелась, что, спросонья, и ужаснуться не успела! Но все же ее кроватка и одеяло явно симпатичнее, и Вайолет выскочила из ящика. Она подбежала к окну и увидела, как шмелик и стрекоза уже успели выпорхнуть. Они летели по лунной дорожке. Вот они обернулись принцем и принцессой и шли, держась за руки, пока их силуэты не превратились в два сияющих шара, что улетели прямо на небо.

Вайолет закричала от восторга. Она смогла! Она оживила возлюбленную принца, и теперь они вместе ушли домой! На небеса! Значит, она настоящая фея! Девочка подскочила к цветущей фиалке и не могла налюбоваться!

Но тут случились другие странности! В горшках вмиг ожили и распустились увядшие цветы: орхидеи, розы, лилии, колокольчики, петунии и другие! Души навеки уснувших девочек освободились и улетели вслед за принцем и принцессой!

Как только они улетели, Вайолет очутилась в дивном райском саду, где росли самые диковинные цветы!

Но тут девочка услышала снизу тревожные голоса родителей.

Как же так?! Шмелик ведь сегодня забыл насыпать сонную пыльцу!

Вайолет мигом скатилась на лифте вниз, где ее тут же подхватили мама и папа. Прежде чем обнаружить отодвинутый шкаф и кухонный лифт, мама заметила капли крови на полу! Привыкшая ходить босиком Вайолет, испачкала полы кровью, что бежала из пальчика, на котором она неудачно остригла ноготь!

В ту же ночь малышка показала родителям, где должна быть дверь на чердак.

Через некоторое время кирпичную стену разрушили, и сад вновь расцвел!

Кухонным лифтом вновь стали пользоваться, а старую утварь на чердаке заменили на новую. Теперь там настоящая оранжерея! И маленькая Вайолет главная хозяйка. А ее ночная фиалка до сих пор цветёт!

Она стоит на подоконнике. В полнолуние Вайолет оставляет окно открытым. Происходит маленькое чудо, а девочка любит за ним наблюдать.

По лунной дорожке к ней приходят в гости принц и принцесса. А как только они приближаются к распахнутому окну, тут же исчезают, обернувшись шмеликом и стрекозой. Они немного кружат вокруг фиалки и улетают на небо.

Заботливый Сэмми

Сэмми привычно бродил по соседним могилам и прибирал их после какого-то праздника. Сэмми не помнил, как он назывался, но каждый год, когда он вставал из своего гробика, кладбище было не узнать! Везде лежали свежие цветы, новые венки, конфеты, печенье и квадратные булочки с белоснежной периной, покрытой крохотными разноцветными шариками. Но ещё лёжа в гробике, Сэмми знал, что наступил вкусный праздник: снаружи было так шумно, что он просыпался. Топот ног и разговоры людей не давали ему спать! Сэмми ворочался с боку на бок, но уснуть не получалось.

Сначала он сердился на живых – чего это они вдруг забыли на кладбище?! Но потом ему даже нравилось, что люди помнили об усопших. Сэмми радовался, когда к его соседям приходили живые родственники. Он от этого тоже иногда просыпался и подслушивал.

Люди разговаривали с мертвецами! Понарошку, конечно. Но Сэмми, вслушиваясь в речи живых, чувствовал в них веру, что духи слышат. А они ведь и в самом деле слышали!

Чаще всего живые плакали, конечно, но иногда даже смеялись.

Сэмми завидовал соседям: им явно повезло с родными! Они их любили, даже когда те под землёй лежали, а червячки их тела очищали до косточек! От трупика Сэмми же и костей не осталось: он умер лет пятьсот назад от чумы, и было ему тогда совсем мало годков! Но даже и тогда его родные не пришли бы к нему на могилку, ведь он их не видел никогда.

А умер Сэмми прямо на улице. Его тело завернули в черный балахон и должны были захоронить в одной гигантской яме с такими же, как он. Но случилось чудо. Наверное, его перепутали с кем-то очень важным и закопали отдельно на красивом кладбище, где он и лежал по сей день. От могилки Сэмми остался лишь холмик, да и гробик давным-давно исчез, но Сэмми представлял, что он целехонький, как будто его только-только сделали.

Ах, как хотелось Сэмми всегда быть на его любимом кладбище! Он был самым ответственным и прилежным духом! Чище всех по ночам убирал памятники, мыл плиты и даже чистил венки! А больше всего он любил полоть клумбы и возиться в цветах. Он умудрился даже добыть рассады и посадить цветы на своей могилке! Теперь его холмик покрывали маргаритки и анютины глазки. А какие прелестные ночные бабочки порхали на его клумбе-могилке! Одна из них так полюбила Сэмми, что частенько садилась на его голову.

Местные очень любили малыша Сэмми и считали самым заботливым и добрым духом на кладбище.

… Раз в десять лет в особую ночь на кладбище спускался Светлый Дух – главный на всем небе. Перед его пришествием, Сэмми вместе с остальными обитателями, наводили порядок на кладбище. Каждые двадцать-тридцать лет Дух забирал по одной неупокоенной душе и отправлялся с ней на небо.

Сэмми давным-давно должен был уйти со светлым гостем, но так получилось, что его могилка находилась перед входом в кладбище, была не огорожена, да и напоминала больше цветочный холмик. Поэтому Сэмми прятался на протяжении не одного века! Так не хотелось ему на небеса!

В очередное посещение светлый гость остановился возле могилки Сэмми и хотел было уходить, но заметил совсем близко в овраге огромную бабочку. Ему стало любопытно, и он подошёл ближе. Оказалось, в овраге Сэмми прятался от гостя, но бабочка, что так полюбила сидеть у него на голове, обнаружила его!

Сэмми грустно вылез из оврага и поклонился Светлому Духу. Тот попросил снять балахон. Долго он глядел на маленькую неупокоенную душу и вот предупредил:

– Малыш Сэмми, через десять лет ты отправишься со мной. К тому времени душа твоя будет готова, и я заберу ее на небеса – в вечный покой. Как же я забыл про тебя!

– А если я не пойду с вами? – спросил Сэмми.

– Все уходят. Так положено. Это естественный ход вещей.

Сэмми не совсем понимал, о каком таком ходе говорил Светлый Дух, но на всякий случай уточнил:

– Неужели я больше никогда не посмотрю на цветы? И на небо? И на мою могилку?

– Нет. Ты и так здесь надолго задержался по моей вине. Твоя душа уже так привязалась к земле, отяжелела, неужели ты хочешь погрузиться в небытие?

Сэмми испугался:

– Нет, я не хочу в небытие! Но я боюсь уходить отсюда! Вдруг на небе будет страшно?

– Нет, Сэмми, там спокойно. Я буду оберегать тебя.

– Но мне так не хочется уходить! Неужели я не могу остаться?!

Светлый Дух молчал. Он обошёл несколько кругов вокруг цветущей могилки Сэмми и, наконец, остановился и произнёс:

– Ты можешь остаться на земле, но для этого какой-то человек так должен полюбить тебя, что твое исчезновение отзовётся в нем сильной болью. Тогда я не смогу забрать тебя. Я оставлю тебя ему.

– Но кто полюбит мертвеца? – разочарованно спросил Сэмми.

– Наверное, никто. Но я, все-таки, даю тебе время. Ты и отправишься со мной через десять лет.

Светлый гость исчез.

Шли годы. И вот прошло почти десять лет с последнего визита Светлого Духа. Сэмми даже и не надеялся, что кто-то из живых его полюбит, да и откуда он найдёт человека, если никогда не покидает кладбища?! Но Сэмми нашел решение. Однажды ночью, он обошёл все могилы и нарвал самых красивых цветов. Их бутоны Сэмми поместил внутри своих рёбер и заполнил череп. Теперь он гулял до самого рассвета и даже не надевал капюшон, а опускал его на плечи. Удивительно, но сорванные бутоны долго не вяли, а их аромат сманивал целые скопища бабочек! Помимо той, что уже давно облюбовала его макушку, целые стайки летали возле него, привлеченные ароматом цветов! Сэмми осмелел и гулял днём, боясь, что очень скоро навсегда улетит на небо, и не увидит больше ни бабочек, ни цветов…

В очередной сладкий праздник Сэмми проснулся средь бела дня от непривычно громкого шума – наверху ругались. Он услышал, как ворчали и ворочались мертвые в гробах, разбуженные бесстыжими людьми!

Сэмми, понимая, что вряд ли ему удастся уснуть в таком шуме, решил поглядеть, что же творилось снаружи?

Он поднялся из своей могилки: на кладбище почти никого не было! Лишь трое подростков и один маленький мальчик! Но они так шумели, что растревожили все кладбище! Зря: мертвецы и разозлиться могли. Тогда ужаса не избежать – повыскакивали бы все и так напугали проказников, что те навсегда дорогу на кладбище забыли!

Сэмми, спрятавшись за кованую ограду ворчливого соседа, стал наблюдать за нарушителями. Подростки громко разговаривали, хохотали и даже пинали друг другу маленький венок, который стащили с какой-то могилы.

«Вот черти!» – прошептал Сэмми.

Маленький мальчик, опустив голову, очень медленно брел позади них и постоянно с испугом оглядывался. Он поневоле шёл с группой взрослых ребят и хотел удрать, но, видимо, очень боялся, что его догонят и накажут. Один из подростков, наверное, самый главный – в рваной тельняшке и потёртой косухе, которая была ему явно велика, – схватил мальчика за ухо и сильно потрепал:

– Ну, что, ушастый, давай, собирай конфеты!

Мальчик вскрикнул от боли и расплакался, схватившись за красное распухшее ухо. Второй подросток – упитанный крепыш с белокурыми кудряшками – толкнул мальчика в спину, тот упал и расплакался сильнее.

Тот, что в тельняшке, схватил за шкирку несчастного и поставил на ноги.

– Не реветь! – прикрикнул он, замахиваясь.

Мальчик, давясь слезами, от испуга замер и делал все, что говорили старшие, лишь бы те не побили его.

– На! – третий, самый молчаливый и угрюмый, в кепке с опущенным козырьком, швырнул мальчику большой холщовый мешок:

– Иди, собирай сладости! Их здесь немало после утреннего сборища!

Мальчик поплелся к могилам и стал собирать конфеты, печенья, кексы, и прочие сласти, оставленные родственниками умерших.

Ему было страшно брать чужое, тем более с могил, но ещё страшнее получить щелчки и оплеухи от старших ребят. Все они жили в приюте неподалеку от кладбища, но мальчик сюда никогда не ходил, а лишь видел его из балкона своей комнаты, что располагалась на третьем этаже в самом конце коридора.

Не очень хорошее соседство с сиротским приютом, но мальчику почему-то частенько хотелось здесь погулять. На кладбище тихо и спокойно. Там не было злых подростков, что частенько обижали его и пугали по ночам. Но, конечно, он бы никогда не пошел на кладбище, а только мечтал, выглядывая с балкона. А сегодня утром тот, что в тельняшке, спросил у него, не хочет ли он конфет? Мальчик сначала обрадовался и сказал, что, конечно, хочет, а потом насторожился, но было поздно. Шайка старших ребят силком притащили его сюда, чтобы красть с могил. Мальчик трясущимися руками собирал конфеты и даже не мог предположить, что сегодня его желание прогуляться по кладбищу, исполнится таким ужасным образом.

Сэмми, наблюдая за несчастным мальчиком и жестокими подростками, не переставал удивляться – никогда за пятьсот с лишним лет он не видел такого безобразия! И он думал не про украденные сладости, а о бедном мальчике, которого обижали.

Когда мешок полностью наполнился, подростки выхватили его и, бросив мальчику пару раскрошенных печений, удрали, оставив его одного. Они считали, что таким образом, поиздеваются над ним, ведь, что может быть страшнее, чем остаться в одиночестве на кладбище, да ещё и в сумерки?! А перед побегом тот, что в тельняшке, пригрозил:

– Ты сам все это делал, так что мы не виноваты, а наябедничаешь воспиталкам, мертвецы к тебе ночью придут и задушат!

Мальчик обрадовался, что остался один, но, вспомнив о мертвецах, испуганно огляделся и решил быстрее уйти. Уже на выходе он вспомнил о печенье, которое сжимал в руке. У него и в мыслях не было полакомиться им, и он решил оставить его на какой-нибудь могиле. Но возвращаться ему было страшно и он, оставив печенье на небольшом холмике, быстрыми шагами направился вон.

Сэмми, наблюдая за уходящим мальчиком, не мог поверить в увиденное!

– Живой человек положил печенье на мою могилку! – восторженно вскрикнул он.

– Не обольщайся! – услышал он приглушённый ворчливый голос соседа из-под земли. – Это печенье, вообще-то изначально на моей могиле лежало!

Но Сэмми не обращал внимание. Чьё бы ни было печенье, мальчик угостил именно его!

Как это было приятно! За пятьсот с лишним лет никто не приносил ему сладостей!

– Нужно отблагодарить доброго мальчика! – сам себе сказал Сэмми. – Может сходить к нему в гости?!

– Сходи и отнеси мое печенье. – Вновь послышался голос из-под земли. – Мальчишка добрый, я видел его огромные глаза кофейного цвета, в точности, как крышка моего дорогого гроба. Они мне понравились.

По кладбищу раздался гул: мертвецы, услышав сравнение соседа Сэмми, расхохотались, лёжа в гробах, а потом дружно поддержали товарища.

– Жалко мальца, – перекрикивая могильный гогот, молвил сосед. – Иди, Сэмми, порадуй его.

– Но он испугается меня! – грустно отозвался маленький мертвец.

– Так тебе необязательно с ним речи заводить! Просто положи печенье и все! Что он в приюте видит?! Только насмешки да подзатыльники от этих проклятых вандалов!

Сэмми задумался. А действительно, зачем ему себя показывать?! Просто отнесёт печенье и все!

Сэмми перед путешествием вытащил почти увядшие цветы из-под ребер и поменял на новые, более свежие. Бабочка – его верная подружка – как всегда летала рядом, и периодически садилась на макушку.

Идти было совсем недалеко, но Сэмми впервые за все время покидал кладбище!

Приют стоял на небольшой возвышенности вдали от деревьев, а вокруг него расстилалось поле. Здесь дули очень сильные ветра.

Кладбище же было в лесу, и, выйдя из него, Сэмми впервые увидел, каким бывает мир без деревьев!

Как он был счастлив лицезреть такое великолепие! Как хорошо, что он успел это увидеть, пока Светлый Дух не забрал его на небо!

Мир казался ему таким огромным и необъятным, что был бы живой Сэмми, у него точно бы дыхание перехватило! Ещё больше загрустил он, что очень скоро ему придётся попрощаться с земными чудесами.

Когда Сэмми вышел к приюту, на улице совсем стемнело.

Приют представлял собой скучное даже мрачноватое трехэтажное здание из красного кирпича. Сэмми в недоумении разглядывал множество окон, и понятия не имел, в каком жил мальчик с кофейными глазами?!

Сэмми решил обойти дом. Он зашёл за угол и заметил, что свет падал лишь из одного окна, что находилось на третьем этаже прямо на углу. Там был балкон. В остальных окнах свет не горел, наверное, дети давно спали.

Сэмми стало любопытно, почему же горел свет в комнате с балконом?! По водосточной трубе он решил подняться и подглядеть, что же там творилось.

Сэмми с лёгкостью забрался на балкон. Дверь в комнату была открыта, а перед ней висел сиреневый тюль и колыхался под дуновением ветра. Сэмми спрятался за ним.

В комнате горел ночник.

Комнатка была маленькая и почти пустая – только кровать, да самодельный шкаф без дверок стоял параллельно балкону. Внутри лежали аккуратно сложенные детские вещи. Их было слишком мало даже для одного ребёнка.

У изголовья кровати висел ночник без плафона. Одна лампочка ярко горела, а проводок от нее опускался на кровать и исчезал в одеяле.

На кровати лежал кто-то маленький. Ребёнка видно не было: он забрался под одеяло и дрожал. Сэмми это понял, потому что одеяло слегка поддергивалось.

Сэмми решил подойти ближе, но споткнулся о высокий порог и плюхнулся на пол. Пара цветочков вывалилась из его рёбер, а печенье упало из рук и приземлилось на пол.

Ребёнок на кровати резко подскочил. Это был мальчик с кофейными глазами. Испугавшись, он поджал колени к животу и пододвинулся к самому изголовью поближе к ночнику.

– Кто здесь?! – дрогнувшим голосом спросил он.

Сэмми резко подскочил, спрятался за сиреневый тюль и оттуда наблюдал. Мальчик, не моргая, глядел на открытую дверь. Вот он заметил крошки на полу и валяющиеся цветочки. Мальчик осторожно встал с кровати и разглядывал не пойми откуда взявшиеся цветы и печенье.

Сэмми рассматривал его и заметил, как велика ему пижама и какие огромные у него миндалевидные глаза и большие оттопыренные ушки.

Какой милый мальчик!

Лицо его вдруг озарилось диким ужасом, он резко прыгнул в постель, укутался в одеяле и глядел на до боли знакомое печенье. Неужели мальчишки опять потешаются над ним?! Решили подбросить ему злосчастное печенье, которое он оставил на кладбище?

Глухой крик вырвался из его горла: непривычно огромная бабочка вылетела из-за тюля. Она порхала по комнате, потом неожиданно села прямо на нос мальчика. Он легонько смахнул ее рукой и вздрогнул: за сиреневым тюлем стояло что-то чёрное и полупрозрачное.

– Кто здесь? – клокочущее от страха дыхание не давало мальчику внятно произнести слова, и они вылетали урывками.

– Привет! – Сэмми, натянув капюшон на череп, вышел из-за тюлевой занавески.

Мальчик облегчённо выдохнул: это оказались не мальчишки, что постоянно колотили его, а кто-то очень маленький, как и он сам.

– Извини, что напугал тебя, я не хотел… – тихо произнес гость.

– Я уже не боюсь! – мальчик выбрался из-под одеяла и уселся по-турецки на середине кровати. – А как тебя зовут?

– Сэмми! – скромно представился гость, не поднимая головы. – А тебя?

– Эли!

– А сколько тебе лет?

– Шесть, а тебе?

– Пятьсот двадцать шесть…

Сэмми резко замолк: он совсем не хотел говорить про свой возраст и так разволновался, что резко поднял голову, и капюшон упал на плечи. Мальчик распахнул глаза, но не от страха, а, скорее, от удивления.

– Ты ангелочек?! – спросил он.

Сэмми сконфуженно попятился: наверное, Эли не знал, как выглядит ангелочек.

– Не совсем…

Тут бабочка привычно села на его лоб, и Эли тихо рассмеялся.

– Откуда у тебя бабочка?

– Это моя личная бабочка! – гордо ответил Сэмми.

– Ты, наверное, и, правда, ангелочек!

– Почему ты так решил?

– Потому что бабочки не летают со злодеями! И… тебе так много лет!

– Но я не ангелочек… – грустно произнес Сэмми.

– Но кто же?

– Ты мне сегодня печенье принёс… Спасибо тебе! Я решил тебя им угостить! Точнее, мой сосед попросил…

– Я ведь это печенье на клумбу положил! – опешил Эли.

– Да… Я там живу!

– На клумбе?!

– Не совсем… Под ней.

– Ты… Умер?! – ошарашено спросил Эли.

– Да… Если ты боишься, я могу уйти!

– Нет! Не уходи, пожалуйста! – жалобно попросил мальчик.

– Тебе не страшно меня видеть? – спросил Сэмми. – Я ведь мёртвый!

– Нет! – заверил мальчик. – Здесь живые люди, но они страшнее тебя. Они обзываются, щиплют за уши, бьют и заставляют делать то, что я не хочу.

– Так же, как сегодня на кладбище?

– Да… – грустно ответил Эли. – Я не хотел идти, но они побили меня, и пришлось…

Мальчик оголил плечо, и показал огромный синяк. Гость удрученно покачал головой:

– А ты всегда спишь с ночником? – спросил он.

– Да, мне страшно в темноте! Я всегда читаю стишок про ангелочков, которые оберегают детей, но оно не всегда помогает… А сегодня ты вдруг появился, и я решил, что один из маленьких ангелов меня услышал и спустился, чтобы мне не было страшно!

– А, давай, я буду как будто ангелочек?! – радостно предложил Сэмми.

– Давай! – согласился Эли. – Я очень рад!

Сэмми осторожно поднял цветочки и просунул их под ребра, а печенье передал мальчику.

– Сэмми, а ведь если ты мертвый, как у тебя получается дотрагиваться до печенья?! И почему я тебя вижу?! Разве ты не должен быть невидимкой?! Я в одном фильме видел, что живые не видят мертвецов!

– Но я ведь ещё на земле! Поэтому видимый! Пока мы на земле, мы все видимы! Но скоро я улечу на небо.

– Совсем скоро? – расстроился Эли.

– На самом деле, мне немного осталось…

– Очень жаль! Но пока ты здесь, будешь меня навещать?

– Конечно, если ты хочешь!

Эли ещё хотел что-то спросить у гостя, но стеснялся и не решался, а потом через пару минут выпалил:

– А ты можешь остаться со мной, пока я не усну? А то мне страшно!

– Конечно! Мне все равно, где спать!

«… в гробике под землёй, или на тёплой кровати!» – хотелось добавить ему, но, боясь, что живого мальчика это, скорее испугает, промолчал.

В эту ночь Эли выспался, а на утро обнаружил пару цветочков на постели – Сэмми ушёл, но обещал вновь навестить его.

* * *

Каждую ночь Сэмми приходил в гости к Эли. Они болтали до полуночи, пока мальчик не засыпал, потом Сэмми уходил к себе, оставляя по одному-два цветочка. Наутро Эли, замечая бутоны, знал, что верный друг вновь навестит его.

А иногда Эли сам напрашивался в гости к Сэмми, и они оправлялись на кладбище. Сэмми познакомил друга со своим соседом, тот периодически страдал от бессонницы; остальные же духи крепко спали и особо не интересовались живым мальчиком.

А однажды произошла страшно-смешная история.

Уже наступили сумерки, и Эли удрал из приюта на кладбище, где его встретил гостеприимный Сэмми. Он устроил настоящий сладкий стол для живого друга – с согласия всех духов, он насобирал столько печений и конфет, Эли глазам не поверил! Он съел угощение с удовольствием. Друзья сидели на могиле соседа Сэмми и тихонько играли в домино. Точнее, Эли обучал Сэмми незнакомой игре.

Тут, откуда ни возьмись, с шумом прибежала тройка беспризорников, тех самых обидчиков Эли. Тот резко обернулся и так испугался, что спрятался за Сэмми.

Подростки были сами не в себе: явно нетрезвые и ещё более разнузданные и хулиганистые. Самый главный из них – в любимой потёртой косухе – шатаясь, подошёл к памятнику старика в военной форме и, пуская слюни, стал, кривляясь, обзывать усопшего.

Эли сделалось так противно и омерзительно, что он сжался в комочек за спиной у друга и закрыл уши. Но мальчишки говорили так громко, что не расслышать было невозможно. Из спутанного разговора стало понятно, что они залезли в местный ларёк и что-то стащили. Эли трясся за спиной Сэмми, а тот и сам испугался: его взгляд не отрывался от могилы соседа – если он проснется, хулиганам не поздоровится.

– Ого-о-о! – проорал один из мальчишек. – Ушастый здесь!

Он, шатаясь, приближался к Эли. Остальные последовали за ним.

– Ты чего это там за венком прячешься?!

– Сэмми не венок! – Эли смело вскочил на ноги, отстаивая честь единственного друга.

Пацаны заржали громче обычного. Тут стряслось то, чего так боялся Сэмми: проснулся сосед. Он резко восстал из гроба и так прикрикнул на хулиганов, что в радиусе десяти метров со столетних елей посыпались шишки!

Пацаны, казалось, вмиг протрезвели. Только пятки засверкали.

… Сосед же не хотел пугать мальчишек, слишком важную должность он занимал при жизни, чтобы умерев, опуститься до уровня примитивного привидения, что стращает детдомовцев! Но он только-только уснул, а они нагло разбудили его! Вот и сорвался.

После происшествия на кладбище хулиганы присмирели, и Эли мог спокойно ходить по приюту, не боясь, что его будут обижать. Отныне к нему обращались только по имени, а не «эй, ушастый». Дети уступали ему место в холле, а в игровой комнате отдавали самые красивые игрушки.

Он уверено заходил в столовую, и никто не плевал в его суп и не отбирал десерт. Дети сторонились его и даже побаивались. Но Эли это нравилось. Ему не нужны были друзья, ведь у него был заботливый Сэмми. Он был и за маму, и за папу, и за брата, и за друга. Теперь они часами пропадали на кладбище с самого утра до обеда: ведь Сэмми бодрствовал и днем. Он рассказал другу о Светлом Духе, который вскоре должен спуститься на землю и забрать его. Тогда Эли написал Духу письмо с просьбой оставить Сэмми, ведь он так привязался к нему!

Друзья положили письмо на могилу соседа Сэмми, когда Светлый Дух вновь появится, он сразу заметит письмо! И действительно, оно исчезло на следующий день! Эли был счастлив!

Но однажды днём к нему пришла воспитательница и сказала, что один дядя хочет с ним поговорить.

Эли насторожился: что за дядя?

Мальчик послушно уселся в кровати и ожидал гостя. Он зашёл неслышно и осторожно. Был очень вежливым и спросил, не против ли Эли, если он задаст ему пару вопросов? Мальчик кивнул в ответ и расслабился: дядя хороший.

Гость принес с собой стул и уселся возле выхода.

– Вы доктор? – спросил Эли.

– Почему ты так решил?

– Однажды у меня сильно разболелся живот, и меня увезли в больницу. Там были дяди и тети в таких же одеждах, как у вас. Но у меня сейчас не болит живот. Я здоров. Зачем же вы пришли?

– Да, я доктор, Эли, – немного погодя, сказал дядя. – Но я не лечу больные животики.

– А что же тогда?

– Я лечу души.

– Но у меня не болит душа! – тут Эли призадумался. – А что это такое душа? И как она болит?

– Как бы тебе объяснить… Помнишь, ты говорил, что у тебя болел животик?

– Да!

– Наверное, внутри него была ранка, поэтому он и болел?

– Да!

– А представь, что ранки нет, но внутри все равно болит.

– Как это? – Эли нахмурился. – Ведь, если нет ранки, но болит, как ее лечить?! Она ведь невидимая!

– Вот такие невидимые ранки я и лечу!

– Да, точно! – воскликнул Эли и подскочил на стуле. – Вы ангел! Как мой Сэмми!

– Сэмми? – с интересом спросил доктор. – Кто этот Сэмми? Твой друг? Выходит, он лечит твои невидимые ранки?

– Да, Сэмми – мой лучший друг! Я даже сочинил про него сказку и мечтал, что он оживет и придет ко мне! Я каждую ночь читал стишок про ангелочков, которые оберегают детей, и он ее услышал и пришел ко мне!

– А ты покажешь мне сказку?

– Да, только не говорите Сэмми!

– Конечно, не скажу, но почему это так важно для тебя?

– Я ему еще не говорил, что сочинил про него сказку! Вдруг он обидится, что я первый с вами о ней поделился?

– Это будет наш секрет. – Улыбнулся доктор.

Эли кивнул и вытащил из нагрудного кармана рубашки тоненькую тетрадку, сложенную несколько раз. Он протянул ее дяде.

– Я совсем недавно научился писать и… у меня плохо получается, поэтому там некрасиво написано… – поджав губы, признался Эли.

– Ты всегда ее носишь с собой? – спросил доктор, расправляя листы.

Тетрадь была вся исписана неразборчивым детским почерком. Еле-еле доктору удалось разобрать: скелетик, цветочки, венок, сосед… Он долго разглядывал каракули, но особо не разобрался.

– Эли, расскажи мне о Сэмми, пожалуйста! – попросил врач.

– Сэмми мне очень помогает. Он защищает меня от взрослых ребят. Приносит мне печенья, а по ночам ложится спать рядом со мной, и мне не страшно. Я даже научился спать в темноте! Я прижимаюсь к его спине, и мы вместе засыпаем. Правда, утром он исчезает, но оставляет цветочек после себя. Сэмми весь в цветочках! У него даже есть личная бабочка! Когда я вижу, что утром его нет, мне становится грустно, но несильно.

– Почему же?

– Потому что я знаю, что ночью он опять придет! И мы пойдем гулять на кладбище!

– Почему на кладбище?

– Сэмми живёт на кладбище! Сейчас мы с ним и днем гуляем, но раньше он приходил только ночью, но и днём он всегда был как будто со мной.

– Как так?

– Он живёт у меня вот здесь. – Эли положил ладонь на грудь.

– В твоём сердце?

– Да! Поэтому я и свою тетрадку всегда с собой ношу! Сэмми охраняет меня! Я его люблю! Я даже ходил на его клумбу и убирался там. Вырывал траву и поливал цветы, чтобы ему было приятно. А то он всегда защищает меня, а мне тоже хочется что-то сделать для него. Однажды ко мне приставали мальчишки, но Сэмми защитил меня от них, и они больше ко мне не лезут. Они так испугались! И стали всем говорить, что у меня что-то в голове случилось, и я дурачок и все придумал! Но они ведь тоже видели Сэмми! Но не верят, что он существует!

– Тебе больно от этого?

– Да! Потому что Сэмми настоящий! Он существует! Он мой друг!

– Эли, а ты написал сказку о Сэмми, когда ходил на кладбище? – на всякий случай переспросил доктор.

– Нет, раньше! На кладбище я его нашел! Точнее, это Сэмми меня сначала заметил!

– Но если Сэмми живёт на кладбище, значит, он… умер?

– Да! Он ангелочек!

– И в твоей сказке он умер? А на кладбище ты просто нашел его могилку?

– Да!

– А почему он умер в твоей сказке? Почему он не живой мальчик?

Эли задумался.

– Старшие ребята меня пугали… – тихо сказал он.

– Тебе было страшно?

– Да, – кивнул Эли. – Ребята надевали на себя покрывала и бегали за мной. Они страшно выли и говорили, что заразят меня какой-то мумой или… чумой, и я умру, а под землёй меня съедят черви. Они заманили меня в комнату, где они делают уроки. Но я там никогда не был, потому что мне ещё не задают уроки! Там были страшные картины с большими людьми! Я увидел, что у них бывает внутри и очень испугался! А ещё там были другие страшные люди – они были совсем пустые и худые, без кожи! Ребята сказали, что это скелет, и я в него превращусь, когда умру от мумы-чумы! Они смеялись надо мной, а я плакал…

– Как же ты справился с этим кошмаром, Эли?

– Я спросил у воспитательницы про чуму, а она сказала, что это такая страшная болезнь. Но я от нее не умру, потому что она была давно-предавно. Но я всё равно боялся. Мне было так страшно, и я придумал, что мальчики в покрывале могут быть добрыми! И написал про Сэмми! Он был маленьким скелетом! Мне ещё было страшно представлять скелет, и я наполнил Сэмми цветами!

– Очень хитро! – с восхищением сказал доктор.

Эли смущённо улыбнулся.

– Поэтому, когда я увидел настоящего Сэмми, совсем не испугался! Я и про остальных написал, кто живёт на кладбище! Они добрые и не пугают меня, а потом я с ними со всеми и познакомился!

Доктор внимательно выслушал Эли и сказал:

– Выходит, когда ты испугался того, что наговорили ребята, решил придумать сказку о мальчике, который умер, но был совсем нестрашный?

– Да! Я написал про Сэмми и перестал бояться страшных картин с очень худыми людьми!

– Эли, ты большой молодец! Ты очень смышленый и талантливый! Я восхищаюсь тобой! Как ты ловко победил свой страх!

Мальчик раскраснелся, заулыбался и съежился на стуле, не привыкший к похвале.

– Дядя, а пятьсот лет – это очень много?

– Очень! – сказал доктор. – А почему ты вдруг спросил?

– Просто воспитательница сказала, что чума была давно-предавно, и я подумал, что пятьсот лет назад это очень давно! Это подойдёт!

– Ты все правильно написал! – одобрительно кивнул доктор. – Значит, ты нашёл на кладбище Сэмми и постоянно к нему ходишь?

– Да, но ведь это Сэмми меня нашёл! Я положил печенье на его могилку, и он теперь всегда со мной!

– Ты бы хотел и дальше с ним дружить?

– Да, очень!

– Я тебя понял, малыш. Спасибо тебе за беседу. Мне пора идти. – Он встал, забрал стул и уже открыл было дверь, когда мальчик спросил:

– А вы не заберёте у меня Сэмми?

– Почему ты спрашиваешь об этом, Эли?

– Я понял, кто вы! Вы тот Светлый Дух, о котором говорил Сэмми! Он вскоре должен будет забрать его на небо! Пожалуйста, не забирайте его! – слезно взмолился мальчик.

Доктор стоял на пороге и с жалостью глядел на Эли, не зная, что и ответить.

– Я сначала подумал, воспитательница вас позвала специально, чтобы забрать у меня друга. Она тоже не верит, что Сэмми существует. И я подслушал у других взрослых ребят, что мне будут давать какие-то горькие таблетки, чтобы я забыл Сэмми. Я не хочу пить таблетки! Я хочу помнить Сэмми! А ребята смеются надо мной и втихаря говорят, что я стащил с кладбища венок и сплю с ним! Но у меня нет никакого венка! Сэмми не венок! Вы верите в него?

Доктор только сейчас увидел под кроватью мальчика до боли знакомый венок. Он расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке – дыхание перехватило от осознания жуткого ужаса.

– Да, малыш, Сэмми настоящий. – Тихим осипшим голосом сказал он.

– Значит, мне не будут давать горькие таблетки, а вы у меня не заберёте его?

Доктор стоял на пороге и, сочувственно глядя в огромные умоляющие глаза сиротки, тихо произнес:

– Как я могу? Ты так любишь Сэмми. Придется его оставить…

Эли вскочил с кровати и, подбежав к доктору, обнял его за ноги.

– Спасибо большое! Как я рад, что Сэмми останется со мной! Знаете, а ведь я написал вам письмо, чтобы вы не забирали Сэмми! Я вас видел там!

– То самое письмо, что ты оставил на могиле? – спросил доктор.

– Да! – Эли поднял голову и с удивлением поглядел на улыбающегося дядю.

– Я прочитал его и поэтому пришел к тебе. Хотел убедиться, что Сэмми для тебя настолько важен, что нужно будет его оставить. Но я хотел тебе сюрприз сделать, поэтому не сказал сразу!

– Спасибо, светлый доктор! Вы настоящий ангел! Я теперь понял, как вы лечите!

– Как же?!

– Когда у меня не было Сэмми, я грустил, и что-то болело во мне, но ранок-то не было! Это душа болела? Как вы и говорили сегодня?

– Да.

– Но потом ко мне пришел Сэмми, и перестало болеть! Но я грущу, ведь он скоро уйдет. Но вы пообещали, что не заберете его, и у меня не болит внутри! Вы меня вылечили! Спасибо, добрый доктор!

Доктор улыбнулся и погладил мальчика по волосам.

– Пообещай мне только одно, Эли. Больше не ходи на кладбище, хорошо, малыш?

– Раз Сэмми останется со мной, я больше не пойду! Он будет со мной жить!

Светлый доктор ушел.

За дверью он разговаривал с воспитателем, но Эли не вслушивался: он улёгся на кровати, прижимая к груди могильный венок.

– Доктор, с ним что-то серьезное?

– Да. Мальчик очень одинок… Вы ведь знаете, мой отец не так давно умер. Я часто навещаю его и не раз видел Эли на кладбище. Сначала в компании ваших жестоких воспитанников…

– С ними уже проведена беседа! И не одна! Сразу после того, как вы сообщили нам! – яро перебил воспитатель, заливаясь краской.

– Да, знаю. Но вскоре я вновь увидел Эли. Он бродил около могилы моего отца! Я наблюдал за ним. Он был одинок. Точнее, не совсем…

– В смысле? – шёпотом спросил воспитатель.

– Эли рассказал мне, как оставил печенье на могиле некоего Сэмми. Он покоится рядом с моим отцом. На самом деле, это могилка неизвестного мальчика, за ней никто не ухаживает и ещё до того, как Эли впервые появился на кладбище, я принес на могилку детский венок… с бабочкой… Удивительно, в воображении Эли на черепе у Сэмми постоянно мельтешила бабочка.

Воспитатель молчал и только удивленно хлопал ресницами.

– В тот злополучный день хулиганы удирали с полным мешком конфет, которые собрал Эли. Я увидел, как подростки запугивали мальчика. Они бросили в него печенье, а тот оставил его на могиле неизвестного мальчика и взял венок с бабочкой. В тот день Эли и нашел Сэмми.

Воспитатель покачал головой и сказал:

– Да, а по ночам достает венок и разговаривает с ним… дети жалуются. И ещё есть одна странность…

– Какая?

– Он отрывает от венка цветы и оставляет на кровати каждое утро. Венок почти весь ощипан! Зачем он это делает?!

– Он боится, что Сэмми уйдет от него… Светлый Дух заберёт его, когда цветочков не останется – исход его сказки. Это и хорошо.

– Хорошо?! Что же будет, когда Сэмми исчезнет?

– Он вернётся. – Доктор хитро улыбнулся. – Светлый Дух оставит на земле заботливого Сэмми.

Доктор ушел, а воспитатель с недоумением и испугом глядел ему вслед.

* * *

Эли спустился в столовую. Скоро ужин, а, значит, осталось совсем немного, и явится Сэмми.

Уже лёжа в постели, Эли услышал шаги на балконе.

Сэмми пришёл!

Мальчик обеспокоено разглядывал друга и заметил, что косточки у него стали совсем тоненькие-претоненькие! Даже намного тоньше, чем вчера! Только цветы почти вываливались из-под рёбер!

Сэмми предложил сегодня не играть, а просто полежать вместе. Эли сразу согласился. Друг был непривычно грустен, вял и сонлив.

Эли лежал, привычно уткнувшись в спину Сэмми, и почти уснул, когда услышал, как друг говорил:

– Я чувствую, как моя душа растворяется. К утру я улечу на небо. Прости меня, Эли. Я не думал, что так скоро покину тебя.

– Я не хочу, чтобы ты уходил! – сквозь дремоту, плача, лепетал мальчик. – Я не хочу опять оставаться один! Мне страшно одному! Страшно! И так одиноко! Не уходи, Сэмми!

– Я всегда буду с тобой, Эли! В твоём сердце. Когда тебе будет страшно, ты прислони ладонь на грудь и вспомни меня. Я ещё приду к тебе, друг. Обещаю, мы поиграем с тобой! Спи крепким сном…

Мальчик плакал и бесконечно читал стишок про ангелочков, которые оберегают детей. Если он всю ночь будет читать его, Сэмми, наверное, останется. К тому же Светлый Дух обещал не забирать у него друга! Вскоре мальчик уснул под собственные рыдания.

Наутро он проснулся и заметил кучку увядших цветов и мертвую бабочку.

Он лег на них, укрывшись с головой одеялом.

– Сэмми ушёл… – сквозь слёзы прошептал он.

* * *

На улице перед входной дверью приюта стояла плетёная корзинка, в которой сидел забавный щенок.

– Это ведь папильон? Ну, совершенно точно, это папильон! Гляди на его уши! Как крылья бабочки! – воспитатель взял щенка в руки и удивленно разглядывал. – Он и не совсем щенок! Ему месяцев шесть, наверное!

– Это девочка! – сказал второй. – Смотри-ка, у нее есть подвеска! Ее зовут Саманта! Сэмми, значит! Какая красавица! Откуда же ты взялась? Тут и адрес есть, если она вдруг потеряется.

Воспитатель вытащил маленький свёрток, развернул и стал читать:

«Если я потеряюсь, отнесите меня Эли. Он живёт загородом в сиротском приюте на третьем этаже в самой дальней комнате с балконом, из которого видно старое кладбище».

– Ничего себе! – охнул воспитатель. – Кто делает такие подарки малышам из приюта?!

– Тот доктор, что вчера приходил к нему. Его отец похоронен на нашем кладбище. Он несколько раз навещал могилу и видел нашего Эли, пока тот крутился неподалеку. Он заинтересовался и, одновременно, обеспокоился за малыша, что бродит в одиночестве на кладбище! Так и узнал, что он приютский. Благо Эли так часто не убегал, а то нам влетело бы за безответственность! А уже от взрослых ребят мы и узнали, что Эли себе друга выдумал. Стянул детский венок с какой-то древней могилы! Оказывается, она была рядом с могилой отца доктора! Его родственники из жалости принесли на нее детский венок с бабочкой! С ним Эли и дружил! Как будто ты не знаешь?! – вдруг разозлился воспитатель.

– Да, знаю я, знаю! Эльдарке повезло! Вот счастье малышу! Он ни с кем не дружит, а тут щенка подарили! Мало того, что добрый доктор оказался неравнодушным, так ещё и собачку подарил! Настоящее чудо!

Щенок, услышав имя хозяина, заерзал на руках воспитателя, и тот отпустил его.

Собачка пулей взбежала по лестнице, только огромные ушки и были видны!

Саманта вмиг очутилась на третьем этаже и побежала в самый конец коридора, остановившись возле последней двери. Лапкой она пошкрябала по косяку, жалобно заскулив, а потом наклонила моську к дверной щели и стала принюхиваться.

– Саманта! – орал на весь приют воспитатель.

– Сэмми! Сэмми! – звал второй.

Эли так и вскочил в постели.

– Где Сэмми?! – пролепетал он. – Сэмми вернулся?!

Тут он услышал, жалобный визг, а потом и уверенный «тяв» за дверью.

Задыхаясь от волнения, мальчик распахнул дверь, и к нему прямо на руки прыгнул взрослый забавный щенок. Он стал облизывать его и лапками проводил по груди, словно капал ямку.

Эли захохотал и закружился с четверолапым другом по коридору.

Тут прибежали запыхавшиеся воспитателя.

– Кто-то утром принес тебе подарок! – сказал один.

– Теперь у тебя есть верный друг! – молвил второй.

– Это мой Сэмми! Я знал, что ты меня не бросишь! Не зря я сто раз читал стишок! Ангелочки меня услышали! И Светлый Дух тоже!

Мальчик, крепко прижав к груди щенка, забежал в свою комнату.

Он зашёл на балкон и поглядел на небо. Солнце выглядывало из-за облаков, яркие лучи падали на землю. Казалось, кто-то прямо с небес разговаривал с человеком.

Один длинный широкий луч коснулся щеки Эли, нежно согревая.

– Спасибо! – прошептал мальчик. – Спасибо за все!

А на улице, прямо под балконом стоял Светлый Дух в белоснежном пальто и довольно улыбался.

Братец Назар

На самой окраине богом забытой деревушки неотвратимо разрушалась под действием времени древняя крепость. Остались от нее одни развалины, а век назад возвышался на холме за деревней мрачный готический замок.

Жила в том замке ведьма Лилиан.

Неспроста колдунья там поселилась. Она исполняла приказ своей матери – главной демоницы ада. Та велела выносить и родить младенца – достойного хозяина тьмы.

Лилиан, несмотря на чёрную душу, была красавицей и частенько завлекала деревенских мужчин в свои мрачные и роскошные покои. Она искала достойного отца для своего отпрыска, и глядела на души людей, сквозь их оболочку: тело ее мало волновало. Чем чернее душа мужчины, тем вероятнее рождение дьявольского младенца.

Адские огромные псы – невидимые стражники замка – помогали в ее важной миссии. Раз в месяц из разных мест они доставляли Лилиан по одному месячному младенцу, и она питалась их сердцами и пила кровь. Ее тело было необходимо насытить перед тем, как в нем поселится будущий властитель тьмы. С помощью острого ножа, изготовленного в самой бездне ада в котле, что томился на углях из человеческих костей, она совершала свои злодеяния.

Смертные верили в зверя, что похищал младенцев прямо из колыбели, они боялись и молились в церквях, разбивая лбы в кровь и, умоляя бога остановить чудовище. Кто-то втихаря рыдал дома и молил защитить лишь собственное дитя, страшась, что чудище уйдет только, когда всласть наестся.

И вот, после исчезновения десятого младенца, смерти прекратились: Лилиан насытилась. Она нашла достойного отца будущего ребенка, с помощью чар заманила его в замок и соблазнила. Теперь ведьма нетерпеливо ждала, когда же ее чадо первый раз толкнется в утробе. Вскоре сын дал о себе знать, поздней ночью разбудив ее в холодном поту. Лилиан выполнила приказ – властитель тьмы скоро появится на свет, а ее мать тут же заберёт его в бездну ада.

Шли месяцы.

В последний день октября у Лилиан родился мальчик. Кровавое зарево не вспыхнуло вокруг него, и черные клубы дыма не окутали новорожденного: малыш родился обыкновенным смертным. Неужто отец его был добрым человеком? Что если ведьма ошиблась?!

Душа новорожденного была невинна и чиста. Черная же сущность Лилиан немедленно проявилась – глаза ее налились тьмой, она схватила адский нож и со всей силы вонзила в грудь малыша и вырвала его сердце. Диким взглядом Лилиан изучала его, словно диковинный и редкий экспонат, втайне надеясь, что ошиблась, и младенец взял ее адскую сущность. Пусть уже и мертв он был…

Ведьма поднесла сердце к самому носу и стала осторожно принюхиваться. Гримаса отвращения исказила ее лицо: сердце зловонило человечиной. И съеденные ещё до беременности сердца украденных младенцев не источали такую мерзкую благодетель. Лилиан даже вырвало от такой искренней хорошести! Правильно, что она убила новорожденного: гаденыш своим светом мог уничтожить половину ада!

Кровь, текшая по предплечью, оставляла за собой ожоговый след, и кожа покрылась пузырями, слышалось лёгкое шипение, появился едва заметный пар, поднимающийся от руки – Лилиан словно окатили святой водой! Но демоница, стиснув зубы, крепко сжимала кусок плоти, страстно желая раздавить его, даже если оно сожжёт её пальцы! Такая ярость кипела в ней! Сейчас явится мать, чтоб забрать ребенка! Что же делать?! От бессилия свободной рукой Лилиан вонзила нож в разорванную грудь младенца, взяла окровавленный трупик и выбежала из замка.

Неподалеку простиралось глубокое озеро. Ведьма утопила в нем мертвого ребёнка и вернулась.

Мать поджидала ее. Она уже обо всем догадалась и лишь с отвращением глядела на обожженную руку дочери. Мерзавка еще и сердце его осмелилась держать!

Мать потребовала адский нож. Лилиан вспомнила, что он остался в груди младенца.

Ярость матери обрушилась на дочь-недоведьму. Гигантский огненный шар ударил в Лилиан. Он не уничтожил демоницу, но запер ее тело и душу в стене замка, превратив во фреску.

Теперь каждый год в последний день октября полуразрушенная крепость оживала и превращалась в готический замок, где праздновали бал восставшие посланники ада. Так мать наказала нерадивую дочь: целую ночь предстояло ей наблюдать за весельем собратьев и безучастно томиться во фреске.

* * *

В семье одного землевладельца было одиннадцать сыновей. Мать семейства умерла, родив на свет самого младшего – Назара. Мальчик был слабый, и отец боялся, что малыш погибнет. Но у него было десять заботливых братьев, они искренне любили младенца и вырастили его здоровым и крепким.

Отец скрывал от сыновей древнюю тайну об их предке, вступившем в связь с ведьмой. Она забеременела от него, предок узнал об этом и мучился кошмарами все месяцы, пока демоница носила его ребенка. В последний день октября измученный бессонницей новоиспеченный отец, словно заколдованный побрел к замку ведьмы.

Он заметил Лилиан, когда она возвращалась с озера. Живот исчез, но платье ее было перепачкано кровью. Несчастный испугался: ведьма только что родила и убила его сына. Она утопила его в озере, а сейчас возвращалась в свое логово.

Несостоявшийся отец не хотел в это верить, он страшился и стыдился признать, что не спас своего ребенка. Потому вернулся домой и забыл все, как страшный сон. Он женился на доброй девушке и прожил много лет. Лишь на смертном одре он оставил письмо детям, в котором признался в том, что мучило его всю жизнь. Он так и не смог простить себя, и вина за зверски убитого младенца терзала его до последнего дня.

Он просил потомков отомстить за убиенное дитя. Ведь каждую ночь в конце октября в замке праздновался бал, и несчастный отец несказанно страдал, видя огни и слушая крики проклятых. Сыновья его тоже замечали, что заброшенный замок оживал раз в год. Лишь дочь была чиста от проклятья. Ее дети рождались незапятнанными, ведь они продолжали род ее мужа.

Предок скончался в страшной агонии, умоляя детей о помощи. Но что могли сделать храбрые сыны? Несколько поколений пыталось пробраться на дьявольский бал, но они могли наблюдать за ним лишь издалека. Как только потомок подходил к замку – жизнь в нем угасала.

Но отец одиннадцати сыновей не был готов жертвовать хоть одним ради спасения утопленного младенца, и каждую ночь тридцать первого октября он укладывал детей спать пораньше! Но любопытные братья все равно прознали о страшной тайне, и каждый желал исправить ошибку их соблазнившегося предка. Давно пора разогнать чертей с их земель и спасти душу младенца, ведь до сих пор ждала она храброго и могучего брата.

Как исполнилось старшему шестнадцать лет, отец сквозь слезы стал готовить его к опасному путешествию в заброшенную крепость.

Он обливал его святой водой, водил в церковь, кормил священной пищей. А перед самим походом в дьявольское логово, он отрезал корочку черного чёрствого хлеба, провел им по своему верхнему веку и, поцеловав, отдал сыну. Тот положил его в нагрудный кармашек рубахи и почувствовал себя защищённым с головы до пят: отцовский талисман остановит чертей.

Отправился старший брат на черный бал и не вернулся. И так повторялось каждый год: все братья по очереди уходили в крепость, но никто из них не возвращался.

Только сама крепость заметно ветшала год от года.

Отец семейства сходил с ума. Ещё тщательнее он готовил сыновей к походу, но все без толку.

И вот остался Назар один-единственный у старика отца. К шестнадцатилетию паренька крепость превратилась в развалины. Вот-вот рассыплется и сравняется с землей.

Назар с детства мечтал пробраться на чёртов бал и спасти душу мёртвого малыша, но отец, убитый горем, не желал терять последнего и любимого сына. Долго Назар уговаривал непреклонного родителя, и, наконец, тот, почти ослепший от выплаканных за тяжкие годы слёз, согласился.

Как и других детей, он подготовил младшего к опасному путешествию.

Перед самим его уходом отец подошёл к любимому сыну и, проведя корочкой черного хлеба по верхнему веку, произнес:

– Сынок, ты не страшись уродливых чертей и адской нечисти: облик их обманчив, а бал пройдет как будто понарошку. Но помни, для чего ты послан! Лишь предназначение твое останется истинным!

С этими словами он поцеловал хлебец и сам положил его в кармашек сына. Он прислонил к нему ладонь и несколько минут не отнимал. Легонько похлопав по ней, отец убрал руку.

Назар отправился в путь.

* * *

В некогда заброшенной крепости сегодня ночью намечался бал.

Замок и службы – все мастерски отреставрировано и готово к приему гостей – золотой молодежи, самых сливок общества.

Логово Дракулы было бы вполне логичным названием для такого мрачного места, но владельцу оно показалось избитым и примитивным, потому он выбрал другое, не менее, дьявольское: «Замок Лилит». Хозяин явно ошибся, когда речь заходила о гостинице-баре, ее обзывали просто «Лилькой». Звучало совсем не устрашающе, а даже смешно и нелепо. В голове всплывает облик русской женщины с полными авоськами, лишним весом и вечной усталостью на обвисших щеках.

Готический замок перестроили в гостиницу с рестораном на первом этаже. В ресторане этом и планировался обед и танцы. Происходило мероприятие в ночь на тридцать первое октября – в день всех святых.

На входе дресс-код. Обязателен костюм: вампира, чёрта, оборотня, русалки, ведьмы, кикиморы и ещё какой нечисти. Сегодня можно было, не стесняясь, показать свою истинную тень. В приглашении было написано: «Эта ночь априори лишена лицемерия. Отличный способ выпустить своих демонов на прогулку, и тебе от этого ничего не будет! Открытие бала в двенадцать ночи, а пляски до шести утра, когда вся нечисть возвращается в ад».

И ничего вроде бы необычного не происходило, но вот посреди колдунов, зловеще улыбающихся тыкв и размалеванных ведьм, появился престранный паренёк в обычной «мирской» одёжке.

Что он здесь забыл?! Может, это своеобразный сценический образ? Может, он жертва или невинный? Да кому он нужен – случайно заблудившийся парень из прислуги.

Выбравшись из кучи нечисти, Назар в панике оглядывался по сторонам, пытаясь понять, как себя вести, чтоб не выгнали.

В это время возле замка околачивалась старая бродяжка, с которой уже устали бороться охранники «Лильки». Сегодня, по случаю, праздника ее оставили в покое: она напоминала кикимору, эдакий фольклорный персонаж – естественное дополнение к образу мрачно-помпезного замка. Она была скрюченная, низенькая с необыкновенно огромными ручищами, неряшливая и вонючая. Но одна маленькая деталь в ее лохмотьях выбивалась из общего стиля – вязаная грязная шапка в виде клубники! Назар живехонько стянул ее с головы ничего не подозревавшей старушенции! С «ягодкой» на голове юноша прошел дресс-код! Кикимора поглядела на спину юноши и, плача, нарисовала в воздухе крест…

Назар вошел в замок и почувствовал себя ничтожеством, испортившейся клубничкой на гигантском шоколадном торте! Он с омерзением снял «несвежую ягодку».

Ранее ему не приходилось бывать в «Лильке». Это дебютный выход, а сколько усилий понадобилось! Ведь кикимора, скорее всего, вшивая! Эх, чего не сделаешь ради тайной миссии!

Основная масса гостей находилась не в ресторане, а возле сцены, где приглашенный ансамбль играл черный-пречерный транс, под который только людей расчленять или бесов изгонять.

По ресторану ходил высокий человек в костюме всадника-без-головы. Интересно, как он смотрел через одежду?! Брюки, рубашка, плащ были блестяще-черного цвета, и только воротник рубашки белый в красных каракулях, имитирующих кровь от отрубленной головы.

Назар недоверчиво разглядывал его. Странный костюм какой-то: срез на шее был настолько ровный, как будто голову рыцарю отрубили идеально гладко. Если бы с воротника свисали искусственные куски кожи и порванные сосуды, тогда было бы реалистично и страшно. А так ничего особенного – ребенок не испугается…

Оказалось, безголовый всадник – это метрдотель. Он неуверенно подходил к Назару, который глядел на него, жалко улыбаясь. А тот, видимо, удивился его «мирскому» облику.

Как же одежда способна изменить отношение к человеку! Назар явился в образе «подпорченной клубники», но он единственный «настоящий человек» в этом логове из разукрашенных и переодетых «золотых детишек», потому достоин уважения.

Назар окрылился метрдотелю и попросил самое неприметное местечко. Тот учтиво выполнил просьбу гостя. Юноша уселся на деревянный тяжёлый стул с очень высокой спинкой.

Освещение в ресторане было приглушённое, обстановка и декор – красного и бордового цветов. На высоких кованых подставках стояли лампы в виде старинных подсвечников, а на потолке зловеще восседали целые скопища искусственных, но страшных летучих мышей.

Стены были каменные и холодные, а окна высокие и заострённые. Необыкновенной красотой манили витражи. А на стене бального зала гости могли рассмотреть фреску с изображением Лилиан – дочери демоницы, – той самой, чье имя носил ресторан. Это была черноволосая, кровожадная, клыкастая девица. Волосы ее завивались в кудри и напоминали змей, что обрамляли маленькие аккуратные рога, росшие на хорошенькой головке. Довольная ухмылка блуждала на дьявольски красивом лице. В руках ведьма держала кусок мяса, по очертаниям, напоминавший человеческое сердце. Белое платье на высокой талии с опущенными на плечи короткими рукавами было забрызгано кровью, в а подоле застряли куски плоти…

Назару принесли меню, стилизованное под «проклятую чёрную книгу». Юноша открыл «книгу» и чуть не расхохотался: названия блюд соответствовали заведению. Салаты «Левиафан» и «Дитя ночи», мясо на вертеле «Кровожадное возмездие», «Смех чёрта» и подобная дьявольская пища. Назару предложили тематическое дегустационное блюдо, приготовленное шеф-поваром под названием «победа Лилиан». Он сразу отказался, вспомнив о кровожадной фреске: наверняка, в этом блюде присутствовало сырое мясо с кровью. Назар ограничился стаканом напитка «Кровь младенца» – свежевыжатым морковно-свекольным соком.

… Официанты, как и метрдотель, были без голов. Только их костюмы не такие помпезные. Вместе с главным их было десять: эдакая шайка-лейка из обезглавленных рыцарей, где один, видимо, при жизни с самой большой и умной головой, руководил остальными. Назару было интересно наблюдать за всадниками. Как слаженно они работали! Даже их движения были настолько отточены и совершенны, будто они, в самом деле, мёртвые роботы без голов. Говорили они очень учтиво и сдержанно. Такой выдержке позавидовать можно. Сколько раз разукрашенные ведьмы и черти грубили, потому что на блюде горошек или ломтики говядины лежали криво! Безголовые всадники же, смешно сказать, не теряя головы, соблюдали хладнокровие. Назар сначала смеялся над костюмами официантов и метрдотеля, но спустя пару часов, обнаружил, что они полностью оправданы. Высказаться нельзя, зато закатывай глаза и морщись как угодно, никто не увидит. Официанты – единственные сущности, с которыми он здесь хотел бы общаться.

Вот на середину зала выехал большой черный стол в виде гроба. На нем лежал гигантский окровавленный кусок мяса. Разукрашенные черти, колдуны и ведьмы, словно обезумевшие собрались вокруг гроба. Назару показалось, что он действительно находился на шабаше или ведьмовском обряде! У всех гостей-чертей лица бешеные, словно у кровожадных собак, готовых порвать цепь и накинуться на стол-гроб. Но это был всего лишь торт в виде сердца, как на фреске. Его разрезали, и гости с жадностью стали поедать лакомство.

Назара же чуть не стошнило. Вот мерзость!

После поедания торта началось представление – визитная карточка сегодняшней ночи. Черти инсценировали страшную сказку, на которой и держались все балы, что уже в течение века каждое тридцать первое октября праздновались в замке.

Сцена погрузилась во тьму. Вот загорелась свеча, и осветила только что появившуюся вместе с ней маленькую комнатку. В центре стояла кроватка, которую качало странное иссиня-чёрное существо. Бесформенное, несуразное, оно напоминало гигантскую объёмную черную кляксу. Назар пригляделся, и решил, что это огромный жуткий тюлень. Он, не прекращая, выл и постанывал, качая кроватку. Наверное, это была тюлениха-мамаша. Обычно матери, когда успокаивают детишек, тихо напевают или улюлюкают, эта же скулила. Назар избегал глядеть на кроватку: страшно представить, кого жуткая тюлениха-клякса убаюкивала. Но любопытство присоединилось к страху. Назар затрясся, стуча зубами. Он подскочил и резко бросил взгляд на кроватку. Теперь дикий страх растекся по телу, превращая его в пластилин. Таких жутких картин он не видел даже в самых ужасных кошмарах! В кроватке лежало огромное обескровленное сердце! Тюлениха-клякса укачивала его и успокаивала своим тоскливым воем!

– Подойти к нему! – Шепнул метрдотель Назару на ухо.

Тот от неожиданности встрепенулся и закричал, что есть мочи, но его никто не слышал: все взгляды были устремлены на сцену.

– Оно не то, чем кажется. – Ободрил метрдотель. – Подойти ближе и поймёшь.

Назар медленно поднимался на сцену. Это ведь просто костюмы! И чего ему бояться?! Ряженых артистов?! И почему он послушался безголового?! Он тут же признался себе, что голос метрдотеля был как будто знакомый… родной. Он бы точно не подвёл его.

Назар испугался, что его стошнит, если он подойдёт совсем близко, и неважно, что это всего лишь представление, пусть и жуткое. Он пригляделся и заметил, что от сердца до тюленихи протягивался тоненький сосуд. Назар медленно переводил взгляд от горе-мамашки до кроватки. Существо оказывается, не чёрное! А темно-бордовое!

Назар закрыл ладонями рот. Тюлениха-клякса действительно была кляксой… Точнее сгустком свернувшейся крови! И этот сгусток качал собственное сердце! Он не мог в него проникнуть и напитать собой! Но почему?!

Вдруг сцена погрузилась во тьму. Свет зажёгся намного дальше – возле стены, где была фреска с кровожадной ведьмой. На свету она казалась живой. Назар поглядел на ее кулак, сжимавший кусок плоти. Ему прямо сейчас почудилось, что она сильнее сжала руку. И тут же раздался душераздирающий вой тюленихи-кляксы. Вновь осветилась сцена.

Несчастное существо ещё быстрее качало кроватку, стараясь успокоить сердце. Назар заметил, что тюлениха-клякса уменьшалась в размерах, как и сердце в кроватке. Но существо менялось и принимало другую форму. Оно превратилось в крохотного новорожденного с окровавленной дырой в груди, а его малюсенькое сердце лежало в кроватке. Оно поднялось и направилось к фреске, где растворилось в кулаке ведьмы. Кроватка исчезла, но сцену затопила вода, а младенец, словно комок снега растворился в ней.

Загорелся свет: сказка окончилась. Черти радостно захлопали, а Назара стошнило прямо на сцену. Он, шатаясь, спустился, где его подхватил всадник-официант. Он усадил его на стул и принес стакан воды.

– Ты ведь пришёл сюда с миссией? – Спросил безголовый.

– Д-да… Откуда вы знаете? – Стуча зубами о край стакана, пробормотал Назар.

– А что за миссия? – Вопросом на вопрос ответил всадник.

Юноша перестал трястись и уставился на собеседника. Он не помнил!

– Понятно… – Грустно вздохнул всадник. – Побочные действия талисмана…

Назар ничего не понял, а официант резко поднялся и ушел. Вместо него явился метрдотель.

– Ты как? – Сочувственно спросил он.

– Уже лучше, спасибо, – Назар старался, чтоб его голос зучал уверенно. – Что здесь произошло? Что это за сказка такая? И вообще, мне, честно говоря, некомфортно с вами разговаривать.

– Почему?!

– Из-за вашего костюма! И дело не в том, что у вас э-э-э головы нет, а в том, что я вашего лица не вижу! Должно быть, вам ужасно неудобно в них?! Ничего же не видно.

– Ты ведь тоже ничего не видишь! Точнее смотришь на окружающее, словно через розовое стекло.

– Как так?!

– Талисман защищает тебя. Нас тоже. Чтобы не увидели лишнего!

– Какой талисман?! Чего лишнего?!

Назар схватился за голову: что за дурной сон ему снится?!

Метрдотель же продолжал:

– Представь, что весь этот замок, черти и прочая нечисть – мозаика, в которой не хватает одной детали. Но одна здесь лишняя.

– Это я? – Догадался Назар.

– Да. – Кивнул всадник.

– А какой не хватает?

– Той, что ты видел на сцене.

– Тюленя?!

– Нет! – Улыбнулся метрдотель под костюмом. – Это всего лишь больная фантазия чертей, чтобы запутать тебя и напугать. Хотя и в этой сцене можно найти смысл…

– Какой?!

– Тюлень, как ты говоришь, оказался младенцем, а в кроватке лежало его сердце. Оно отдельно от него – его вырвала ведьма, что нарисована на фреске, и она же и держит его в кулаке. Малыш в образе кровавого тюленя укачивал свое разбитое сердце и горевал по нему. Твоя миссия – найти малыша – он и есть недостающая деталь мозаики.

Назар вытаращил глаза на метрдотеля. Неужели он добровольно решил участвовать в этом спектакле?! И почему он ничего не помнил? Почему ему так страшно? Ведь это действительно всего лишь ряженые люди! Слабый огонёк восторга и веселья зажёгся в его груди: это ведь всего лишь захватывающее приключение!

– Не волнуйся, – ободрил всадник. – Я и моя команда тебе поможем. Твоя память затуманилась из-за талисмана и проделок чертей: они не хотят, чтобы ты обо всем догадался. Им невыгодно, ведь, когда ты найдешь младенца, замок исчезнет, а нечисть вернётся в ад и больше никогда не попляшет на наших землях…

– Какой талисман?! На наших землях?! – Сыпал вопросами Назар.

Уже не первый раз он слышал про таинственные талисманы, но даже не догадывался, что это такое?!

– Ты узнаёшь обо всём в конце, – заверил метрдотель. – Понимаю, ты жаждешь истины, но на нее нет времени. Могу только сказать, что ты не первый здесь. Я и моя команда ранее тоже тут были. Каждый из нас видел свою страшную сказку на сцене и каждый должен был спасти ребёнка, которого убила ведьма. Мы успешно справлялись с заданиями, но вернуться не могли: оставалась последняя деталь в мозаике. Мы ждали тебя. Очень долго…

– Выходит, вы тоже не из мозаики? – Спросил Назар.

– Да… со своими трудностями мы справились, но уйти не могли, ведь она ещё не собрана. Нас просто вырядили в эти чудесные костюмы, и мы временно здесь… хм… работаем.

– Понятно… – Только и ответил Назар. – Но почему именно я должен искать младенца?!

– Потому что много лет назад ведьма соблазнила твоего предка. Она родила от него ребёнка, в надежде сделать из него повелителя тьмы, но демоница ошиблась: у предка была чистая душа, и малыш родился светлым. Ведьма убила его.

– Выходит, мой дальний родственник должен гулять среди этой нечисти за такие проделки! – Усмехнулся Назар.

– Нет, – Ответил метрдотель. – Он раскаялся и на небесах ждёт своего сына…

– И я должен его найти…

– Да…

– Погодите-ка! – Нахмурился Назар. – Выходит, ты и твоя команда – мои родственники?!

Назар опешил и с нарастающим ужасом поглядывал на безголового собеседника: его жуткий костюм рисовал в голове страшные образы. Временами, он забывал, что это всего лишь бал-маскарад, и родство с обезглавленными товарищами совсем не льстило. Ещё и страдающий тюлень-клякса не покидал мысли…

– Вы ведь тоже спасали детей?! – Спросил Назар.

– Да. Ведьма убивала их перед тем, как выносить «дьявола». – На протяжении десяти лет каждый из нас спасал по младенцу, а фреска с изображением ведьмы уменьшалась и уменьшалась. Думаю, и сила ее проклятия тоже. А снаружи башня, наверное, рушилась с каждым годом…

– Какая башня?!

– Талисман затуманил твою память, с нами было то же самое, но и у него есть срок годности. Он защищает нас как прежде, но мы все вспомнили.

Назар не знал, что ответить. Метрдотель говорил странные вещи. Но, как бы там ни было, а младенца надо найти. Куда ведьма его спрятала?

– Где мне искать убитое дитя? – спросил он.

– Снаружи. Вспомни, что в конце представления, младенец растворился в воде…

– Не желаете торта? – Прогремел рядом чей-то визгливый голос.

Назар вздрогнул и поднял голову. Перед ним стояло ужасное красное существо с вывернутыми верхними веками. От него шел пар.

Юноша расстроился, что ноздри не могут сами закрываться, как, например, глаза: отвратительный запах сырого мяса проник в нос! Рядом будто зарезали корову! Но возле стоял красный уродец, и «аромат» исходил от него. Удивительно, как его костюм передавал ещё и запахи! Живот скрутило спазмом, отвращение и дикий ужас наполнили Назара. По всему телу уродца стекала гнилая смрадная кровь. Назар, закрыв глаза, медленно сполз на пол.

– Эй, эй, эй, братишка! – Метрдотель мягко схватил его за плечи. Он похлопал по его нагрудному карману и бубнил: – Всё ведь на месте, но неужели время на исходе…

Назар резко очнулся и удобнее уселся на стуле.

– Все нормально! – уверено произнес Назар. – Я как будто увидел короткий кошмар наяву.

Он перевел взгляд на стоящего рядом. Явно, что веки он вывернул специально, и весь был весь обклеен лоскутками, раскрашенными под обожженную кожу – жутковатый костюмчик.

Назар, окончательно придя в себя, повеселел, увлекшись одеянием «вареного урода».

– Наш кондитер специально для вас только что сделал это блюдо! Хотя бы поглядите на него! – Тягуче назойливо требовал тот.

– Да, спасибо! – буркнул Назар.

Недоваренный наконец-то ушёл, на ходу теряя куски кожи. Назар поморщился и перевел взгляд на ломтик торта. Яркий голубой цвет ослепил глаза.

Исчезла кровавая «Лилька», вокруг разлилось лазурное море. Оно все приближалось и приближалось к нему, и Назар только сейчас понял, что он медленно летит и вот-вот упадет в воду! Он набрал воздуха в лёгкие.

Бульк! И быстро вынырнул, не успев даже глотнуть морской воды. В панике он озирался по сторонам, в надежде заметить островок или хотя бы примоститься на какую-нибудь корягу. Ничего подобного рядом не оказалось – Назар был один в целом море! Но страх потихоньку исчезал: юноша знал, что окружающее ненастоящее. Уж очень неестественно было вокруг. Назару почудилось, что он оказался в рисованном мультфильме – такое все было яркое и пёстрое. Он чувствовал, что появился здесь не для того, чтобы нежиться в теплой голубой водице.

И действительно, будто из воздуха рядом всплыло белоснежное пёрышко! Настоящий кораблик в форме коромысла!

Назар живенько забрался на него. Он уселся посередине, опустив ноги в воду. Наверное, он уменьшился до размера муравья, раз такой лёгкий кораблик под его телом не утонул.

Ветерок нес пёрышко куда-то, а Назар терпеливо ждал, пока кто-нибудь не появится.

– Вам нужна помощь, сэр?

Юноша встрепенулся и грохнулся за борт. Под чей-то звонкий хохот он забрался обратно на перышко.

Назар долго отплевывался от морской воды, но резко остановился. Он облизал губы и одновременно поднял голову. Крик вырвался из его горла: вода оказалась совсем не соленая, а сладкая! Он упал не в море, а в компот! Но закричал он, потому что около него в бумажном кораблике плыла русалочка! Она лежала в нем, словно в ванной, доверху наполненной морскими звёздами, а хвостик, цвета бирюзы, свисал в воду. Русалочка весело глядела на испуганного чужестранца и игриво дёргала плавниками, создавая маленькие волны, что качали кораблик-перышко.

Назар же крепко ухватился за хрупкое сооружение, к его счастью случайно потерянное каким-то лебедем, уткой или… гусем?! Но зачем птицам плавать в компоте?! Глянув на спутницу, юноша решил на свой вопрос не отвечать, потому что ее появление здесь совсем уж фантастично!

– Так вам нужна помощь? – Повторила русалочка.

– Н-не знаю! – Честно сказал Назар.

– А куда вы плывёте? И как вас зовут?

– Назар! – Представился юноша. – Я здесь случайно оказался! И мне бы найти сушу!

– А я Супе́риси! Суши здесь нет! Каждый живёт в своем плавучем домике! Я, например, в бумажном кораблике, вы, вижу, замечательные качели нашли!

– Что?! Какие качели?! Это ведь перо!

– Какое ро?! – Удивилась Супериси.

– Пе-ро! – По слогам произнес Назар.

– Хм, первый раз слышу! Впрочем, вы вправе сами называть свой дом! Пусть будет перо! Но знайте, это качели!

Назар уставился на сумасшедшую русалочку и совсем не моргал. Уголки губ против воли медленно поплыли наверх, и смех вырвался из его горла. Но юноша быстро успокоился, когда вспомнил, кто сделал это смелое заявление. Может для русалочки это и качели!

– Извините! – Улыбаясь, сказал Назар. – Просто в моем мире это всего лишь перо!

– В вашем мире? А каков ваш мир?

– Ну, мой мир состоит не из комп… – Назар осекся: вряд ли русалочке понравится такое низкое «обзывательство» ее места жительства. – Мой мир – это суша!

– Знаете, здесь тоже был один крохотный островок, но его съел Кашалот!

– Э-э-э…

– А зачем вы к нам приплыли?

– В гости! – ляпнул Назар.

– Ух, ты! – Супериси вскочила в кораблике, и орава морских звёзд, таинственным образом жившая в сладком компоте, улетела за борт. – Так вы наш гость!

Она засунула два пальца в рот и громко свистнула.

Тут со дна что-то резко всколыхнулось, и Назару почудилось, что началось землетрясение или проснулся подводный вулкан!

Юноша вцепился в пёрышко, наблюдая за водой. Через пару минут из нее выплыл гигантский полосатый котяра с длинными усищами! Верхом на нем сидел милый карапуз в костюме пирата! Это был самый очаровательный и не злобный пират в мире! На нем сидел полосатый купальник, а на голове косынка с вышитым сердцем и крохотными розочками! Характерная деталь в облике всякого пирата – повязка на глазу, почему-то была на груди.

Оказывается, милый карапуз был хозяином компота, то есть моря, а огромный котяра с длинными усищами, которого местные называли Кашалотом, в их понимании был дельфин! Водоплавающий кот по кличке Кашалот, но на самом деле дельфин!

Назар, сидя на перышке, широко раскрыл рот и тут же почувствовал непреодолимое желание вернуться к чертям и заботливому безголовому всаднику. Как объяснить этим чудикам, что кашалоты – это киты, а коты не дельфины? Наверное, ни Супериси, ни Малыш никогда не видели настоящих кашалотов и дельфинов! Но поглядев на счастливых обитателей компота, Назар не стал рушить их иллюзии.

Малыш, Кашалот и Супериси приняли его в свою команду!

Потом к ним присоединилась странная балерина. Назар долго фантазировал, как она могла здесь появиться, но ни к чему вразумительному не пришел. Логика в этом чудном мирке отсутствовала. Если здесь котов обзывали дельфинами, а перья качелями, что уж про балерин говорить?! Но балерина была совсем не красавица, а даже уродливая, к тому же мутант – у нее не было шеи и туловища, а белоснежная балетная пачка росла прямо из круглой толстой головы! Назару совсем не нравилась балерина, он даже побаивался ее! Она плыла на маленьком овальном островке, которое называла своей сценой, но Назару она больше напоминала сито! Балерина почти всегда была безучастной, равнодушной и только спокойно плыла по течению и особо ни с кем не разговаривала.

Юноша старался держаться подальше от странной балерины и почти все время проводил в компании Малыша и Супериси.

В какие только забавы они не играли!

Корабль-перышко и в самом деле оказался неплохой качелей! Малыш и Назар забирались на ее концы и качались часами, создавая огромные волны! Один раз даже получилось небольшое цунами, а Супериси с Кашалотом смыло на пару метров!

А ещё пёрышко-коромысло использовали как нырялку для русалочки! Она забиралась на один конец, а Малыш на другой. Потом они медленно раскачивались, и в один момент Малыш сильнее подпрыгивал и опускался на коромысло, а Супериси, восторженно визжа, летела до середины неба, откуда ныряла в компот.

Назар уже и не помнил, сколько находился в компоте, уже и позабыл про свою миссию, и даже не подумал, как этот чудной мир может быть связан с убитым младенцем.

Однажды Малыш показал Назару свою любимую игру:

– Посмотри на поверхность моря, милый Назар! Что ты видишь!

– Ничего! Только комп… воду!

– Я тоже! Но это, потому что солнце зашло за облачко! Нужно попросить его показать кое-что!

Малыш поднял голову и сказал:

– Солнышко, покажи рыбок!

Облака рассеялись, и лучи осветили поверхность компота. Назар почувствовал, как тревога захватила его сердце. Он вгляделся в воду и увидел живых рыбок, что плавали в сладком компоте! Это были настоящие рыбы! Назар, не моргая, наблюдал за ними, а Малыш заговорил не своим, тихим и грустным голоском:

– Как хорошо, что здесь есть хотя бы рыбки! Как хорошо, что я не одинок! Как хорошо, что я могу играть с добрым солнышком! А теперь я и с тобой играть буду!

Малыш прильнул к Назару и крепко вцепился в его предплечье, горько расплакавшись.

Юноша замер от последних слов Малыша: он почувствовал в них что-то зловещее и жуткое, но смешанное с невыносимой острой тоской и одиночеством. Пересилив себя, он медленно поднял голову и взглянул на карапуза.

Назар резко отвернулся и, зажмурившись, до крови прикусил губу. Здоровый счастливый ребенок исчез – вместо него оживший мертвый младенец с ножом в сердце, инстинктивно хватался за его руку, словно за материнскую грудь.

Живые рыбки тут же обернулись скелетиками и растворились в мутной воде заболоченного озера…

– Милый друг, что с тобой? – Крохотными ручонками Малыш тормошил Назара за плечо.

Юноша встрепенулся и помотал головой – вокруг, как и прежде – рисованный мультфильм.

Назар почувствовал, что плачет. Он смахнул слёзы со щек и поглядел на Малыша.

– Послушай, дружок, а ты никогда не хотел выбраться отсюда?

– Отсюда?! Зачем?! Здесь же так хорошо-о-о!!! – Пропел карапуз.

– И ты никогда не грустишь? – Спросил Назар.

– Почти никогда! Правда, бывает, и взгрустнется…

– Отчего же?

Малыш положил пухлую ручонку на грудь и поморщился:

– Вот здесь иногда болит! Поэтому у меня есть черная повязка! Чтобы никто не видел, как у меня болит!

– А что под ней?

Малыш огляделся по сторонам. Супериси загорала на кораблике, а Кашалот просовывал длинные усы в отверстия овальной сцены. Сверху сидела балерина и впервые хохотала от щекотки. Хотя бы Кашалоту удалось всё-таки ее растормошить и оживить. Малыш увидев, что друзья заняты, прошептал Назару на ухо:

– Там пусто!

– Как так?! А почему болит?

– Точнее, там пустота, а в ней что-то острое! Оно иногда так мучает меня! Но я привык! И Кашалот мне помогает!

– Помогает?

– Да. Я ложусь на его шею и, ухватившись за уши, прижимаюсь грудью к нему, и совсем не болит! Я закрываю глаза, а он несёт меня и несёт по воде! Укачивает, и уже совсем не страшно и не больно!

Малыш вдруг прислонил руку к груди Назара, а потом резко опустил.

– Ой! – Восторженно вскрикнул он. – У тебя там не пусто, как у меня! И у тебя ещё что-то есть!

Назар нахмурился и похлопал по нагрудному карману. Он заглянул в него и увидел лишь хлебный мякиш.

– Оно защищает тебя!

– Откуда ты знаешь?!

– Просто знаю! – Пожал плечами Малыш. – Как тебе повезло!

– Почему же?

– У тебя и грудь не пустая, и ещё защищает ее что-то! Наверное, чтобы кто-то злой не сделал ее пустой!

– Наверное…

– Это сделал тот, кто тебя любит? Защиту?

– Да… наверное…

– Здорово! Кашалот меня тоже любит! Но я с ним познакомился уже, когда пустой был! Он не успел меня защитить!

– Значит, ты не хочешь уходить… – Тихо спросил Назар.

Малыш помолчал пару минут, а потом произнес:

– Мне часто снится один и тот же сон!

– О чем же?

– Мне снится мой дом – море! Вокруг все тёмное, и только на середине расплылась сияющая тропинка! Она ведёт к луне, а дальше на небо! Я долго думал, что же это за тропинка, а потом мы с Супериси и Кашалотом решили, что это просто все звёздочки с небосвода упали в море и всплыли животиками кверху! Они сделали для нас тропинку, чтобы мы отправились наверх! На небо!

– Ты хотел бы вместе с друзьями отправиться по сияющей тропинке?

Малыш задумался.

– Наверное, нет! Я бы хотел отправиться с тобой! Супериси и Кашалот без воды умрут! А я больше на тебя похож! А ты ведь из суши к нам пришел! Вот и я хочу поглядеть, как там на суше!

Только Малыш произнес эти слова, как все вокруг потемнело. Вода стала чёрной, и лишь узкая серебристая тропинка до самого неба сияла как тысячи разбившихся звёзд. Они напоминали солнечные блики.

Малыш забрался на грудь Назара и обнял его за плечи. Юноша подхватил карапуза и осторожно ступил на сияющую тропинку. Ноги не провалились – он, словно ступал по нежным лепесткам роз. С каждым шагом юноша чувствовал, как исчезал мультфильм, и вырисовывалась жестокая реальность. Впереди виднелось серебристое свечение, но по мере приближения из него формировалась чья-то фигура. Это был метрдотель.

Назар шел все быстрее и быстрее, и вот он увидел руку, которую безголовый всадник протягивал ему. Юноша ухватился за нее и услышал слова:

– Черти окунули тебя в голубой сироп – вымышленную реальность мертвого младенца. Гады надеялись, что ты останешься там вместе с ним, ведь красочнее сказки не найти! Но нам удалось вытащить тебя! Каждый из нас собрал по щепотке от талисмана, и мы бросили горсть в сироп, и ты увидел сияющую тропинку! Благо и у нас осталось ещё по горсточке защиты! Помнишь, я сказал, что ребёнка нужно искать снаружи? Ты нашел его душу, но местонахождение его останков не изменилось. Увидь его истинный дом!

Метрдотель опустил руку, и Назар оказался на берегу заболоченного озера, что находилось возле «Лильки». Он по щиколотки стоял в воде и держал на руках мертвого младенца.

Назар опустил голову и ужаснулся: землисто-серого цвета мертвый новорожденный с кинжалом в пустой груди прижался к его сердцу. Целый век он лежал в воде и ждал спасения!

Назар вышел из воды, повернулся и поглядел на озеро. Оно почти превратилось в болото!

Юноша пригляделся и заметил труп утопленного кота с длинными усами – отважного Кашалота…

Немного дальше сломанную ракетку, а сверху воланчик – грустную пухлую балерину на сцене…

А рядом плавал бумажный кораблик. Он медленно тонул, ведь внутри лежала рыболовная блесна. Ее ярко-бирюзовый цвет был виден за метр – останки Супериси и ее корабля…

Назар вновь поглядел на Малыша, которого забрал из «моря». Надежда ещё теплилась в нем – а вдруг там весёлый карапуз?!

Назар побрёл к замку.

С каждым его шагом, реальность менялась: огни горели не так ярко, помпезность постепенно исчезала, «Лилька» превратилась в холодную крепость, а охранники обернулись адскими псами: остатки талисмана испарились. Ведь он единственный из одиннадцати братьев, которому пришлось путешествовать по воде, где и растворился чёрствый кусочек хлеба…

Назар не глядел на псов, а те его пугливо сторонились.

Юноша понял, что они боялись младенца. Он вошёл внутрь и резко закрыл глаза. Назар не открыл бы их за все блага мира. Он бы умер от настоящего ужаса, что творился внутри. Юноша не мог пошевелиться, лишь сильнее прижимал к груди мёртвого младенца.

Вот чьи-то тёплые руки коснулись его – верные братья. Им окружение представлялось не таким ужасающим, как для Назара: крохи защиты ещё оберегали их.

Они довели младшего брата до фрески с изображением Лилиан.

Братья вытащили нож, чье лезвие за целый век пропиталось святой кровью младенца, и вонзили в сердце ведьмы. Послышался крик Лилиан – совсем не женский, а страшный, словно адский пёс рычал под раскаты грома.

Назар стоял с закрытыми глазами, и если бы не братья, что обступили его со всех сторон, упал бы и разбился.

Башня рушилась, а черти проваливались в ад. И только одиннадцать братьев стояли в центре бывшего логова ведьмы, но падающие камни не касались их.

Постепенно, все утихало. Назар чувствовал, как младенец в его руках становился все легче и легче. Тут на черном небе появилось белоснежное облако. Из него к рукам Назара опустился широкий луч света, напоминавший сияющую тропинку, что вывела юношу и Малыша из его вымышленного мира.

Назар открыл глаза.

Тело младенца исчезло, а на руках у него парил серебристый шар. Он медленно поплыл наверх, и по лучу добрался до белоснежного облака, где обернулся прозрачным милым карапузом. Чьи-то огромные руки подхватили его, и облако исчезло…

Одиннадцать братьев целые и невредимые вернулись домой, где их ждал исстрадавшийся отец. Он-то и бродил возле полуразрушенной крепости, когда Назар отправился на бал-маскарад. От безысходности и бессилия он выплакал глаза, и, не зная, как помочь детям бродил возле логова. Отец даже не догадывался, что благодаря его изношенному шарфу, что в другой реальности оказался проводником-шапкой, Назар и попал на пышное празднество! Отец и оказался той кикиморой, что ходила возле «Лильки». Но утомленный горем, он, заметив исчезновение шарфа, только нарисовал крест, представив младшего сына, и отправился домой!

… За несколько прошедших лет заболоченное озеро, словно по волшебству очистилось и стало даже шире и красивее, чем было сто лет назад!

Однажды Назар прогуливался возле него, думая о своем, и вдруг остановился. Восторженная улыбка вспыхнула на его лице – он хотел кое-что проверить!

Посмотрев на небо, он громко произнес:

– Солнышко! Покажи рыбок!

Через мгновение облака расступились, и яркие лучи коснулись водной глади. Назар присмотрелся, и на самой поверхности увидел, как целое семейство полосатых рыбок плавали, тесно соприкоснувшись хвостиками…

Юноша долго глядел на них. Вот он почувствовал, как лёгкий тёплый ветерок нежно коснулся его щеки, словно детская мягкая ладошка, и Малыш тихо-тихо, едва слышно прошептал:

«Братец Назар, мой спаситель».

Кукловод

Я ненавижу Вивальди и его «Времена года».

Классику нам включают частенько ради нашего успокоения и, честно говоря, я с удовольствием посещаю музыкальные часы. Но с сегодняшнего удрала: Антонио Вивальди постарался. Три времени года я бы ещё высидела, но под «Летнюю грозу» меня точно накроет паническая атака, или, что ещё хуже – истерический припадок. Но это вряд ли: я не люблю внимание.

Паники же не избежать: "Выключите ее! Выключите ее!" – и ко мне, истошно кричащей, прилетят белые солдатики со своим зельем, и усыпят.

После обеденных пилюль я поднялась в свою комнату и, разбитая, упала на кровать. Сегодня в раскладке было на одну пилюлю больше, но я только сейчас это осмыслила.

Меня даже не отчитали за самоволку. Более того, белый солдатик заметил, как я прошмыгнула мимо актового зала, где уже все собрались, чтобы насладиться классикой.

Но никто не догонял меня. Уже в полудрёме я подумала, а что если бы Вивальди потерял слух и не написал свои «Времена года»? Какая потеря для мира! Да, но меня бы здесь не было.

* * *

На гигантском столе лежал белый ватман с простым карандашным рисунком – это карта чьей-то жизни. К столу подошла девушка. У нее в руках ластик.

Она внимательно поглядела на карту и стёрла несколько фрагментов.

Печаль и тревога застыли на ее лице: как жаль, что нельзя уничтожить одно событие целиком! Можно лишь изменить немного.

Девушка превратилась в луч света, он опустился на полустертые линии событий ватмана-карты и медленно-медленно расплылся на них, впитываясь в вязь рисунка.

Рисунок изменился.

Осень

Девочка стояла на сцене старого заброшенного театра и оглядывалась по сторонам.

Совсем недавно она гуляла со старшей сестрой в парке и, пока та не видела, побежала по газону к яркой клумбе с фиолетовыми цветочками. Шестилетняя кроха не рвала их, она просто встала на четвереньки и, закрыв глаза, нюхала прелестные лепестки.

Вдруг стало темно. Девочка подумала, что разгневавшаяся сестрица загородила солнце. Другого быть не могло, ведь в будний день в парке кроме них никто не гулял.

Она поднялась и отряхнула пальто. Малышка вздрогнула: возле нее стоял высокий-высокий человек в длинном плаще. На голове у него была шляпа с широкими грязными полями, заляпанными птичьим помётом. Может, это не шляпа вовсе, а гнездо?! Только пустое, без птенцов.

Девочка долго разглядывала шляпу-гнездо, а человек, тем временем пристально смотрел на малышку и теребил в руках носовой платок. Девочка, наконец, встретилась с его взглядом. Незнакомец глядел, не моргая, слишком навязчиво, и девочка смутилась. Она хотела убежать, но ножки онемели.

– Здравствуй, Ляля. Хочешь в кукольный театр? – Спросил он.

Голос у него был низкий и приятный, но шёл как будто издалека, ведь его владелец даже не менялся в лице. Тонкие губы, казалось, не шевелились.

– Кукольный театр? – спросила девочка. – Но меня зовут не Ляля!

Незнакомец сел на корточки и положил руку ей на плечо.

Малышка вся сжалась: не хотелось, чтобы чужак трогал ее. Но от страха она не смогла даже пошевелить плечом, чтобы скинуть его ладонь.

– Разве? – Удивился он. – Ты самая настоящая Ляля!

Чужак зачем-то приложил платок к ее носу. Высморкаться?! Но она здорова!

Не успела подумать, как исчез и страшный человек, и фиолетовое поле: все погрузилось во тьму.

И вот теперь она стояла посреди грязной сцены. Играла музыка.

На сцене валялись листья: жёлтые, красные, оранжевые. Ляля подняла листочек и разглядела. Он был как настоящий! Но на самом деле его вырезали из гофрированной бумаги.

Весь зал был забит зрителями-манекенами – дамами и джентльменами в красивых праздничных туалетах. Несмотря на разные наряды и прически, у них были одинаковые лица – странно улыбающиеся, но пустые и мёртвые.

На первых рядах тоже сидели зрители, но не дамы, а девочки – ровесницы Ляли. Они больше всех походили на настоящих людей, и они единственные, кто не улыбался в театре. Кожа их была серой, в отличие от кукольной бледно-розовой кожи манекенов, а головы опущенные, как будто девочки дремали.

Ещё Ляля заметила, что манекены сидели ровно, и их пластмассовые лица и тела были обращены на сцену, а сутулых уставших девочек сцена не интересовала. Малышка подумала, что девочки сделаны не из пластмассы, а из чего-то другого. Зачем их вообще сажать в первом ряду, если они не хотят смотреть спектакль?!

Ляля перестала глядеть на грустных девочек и решила спуститься и найти выход.

Но не успела она сдвинуться с места, как на сцену из-за кулис вышел тот самый незнакомец. Девочка не сразу узнала его в старинном кафтане и белоснежной сорочке.

Сегодня на нем не было шляпы. Его волосы – на висках пышные, завитые, а сзади собранные в хвостик и завязанные большим черным бантом.

Громко цокая каблуками, шурша "осенней листвой", он быстро подошёл к удивлённой девочке, резко поднял и, держа на вытянутых руках, брезгливо разглядывал. Он покрутил девочку в руках, потом бросил на кучу осенних листьев и заявил, что сцена теперь ее дом, а она его кукла.

Точнее, настоящей куклой она пока не может называться. Сначала она научится играть в его пьесе.

« Смотри-ка, сейчас осень: начало сентября. – Незнакомец склонился над ней, объясняя, – но к летней грозе ты научишься играть и превратишься в настоящую Лялю. А если этого не произойдет, тебе придётся занять место в первом ряду рядом с грустными девочками – фальшивыми куклами. Поняла?»

Девочка ничего не поняла и заплакала.

– Дрянная девчонка! Не смей капризничать! – взревел Кукловод.

Сколько малышек он пытался посвятить в обряд, и ни одна не стала истинной! Что же он делал не так?! Он даже всплакнул, но, смахнув слёзы, убеждал себя, что это девочки были хилыми, поэтому и стали серыми и поникшими. Он не виноват.

Напоследок, он сказал, что девочке не убежать, а если попытается, раньше времени окажется в первых рядах возле поникших малышек.

Ляля поглядела на грустных соседок – интересно, они тоже хотели убежать? Или не прошли обряд? Скорее всего, второе.

Раз так, она не хочет превратиться в серую девочку, что вынуждена смотреть скучный спектакль.

Проходили дни.

Кукабарон – так представился похититель.

Он назвался Ляле сразу после того, как разодел ее в пышное огромное платье, в котором малышка еле-еле передвигалась.

Кукабарон любил расчесывать волосы Ляли и копаться в них своими грубыми пальцами. Девочка сжималась в комочек, когда он прикасался к ней. Ей хотелось раствориться и не чувствовать, как он плетет ей косы.

Кукабарону это нравилось: Ляля оказалась хорошей куклой – послушной и примерной.

Девочка постепенно забывала и про сестру, и про небо, и про жизнь вне театра, и даже свое имя. Была лишь сцена, одна и та же музыка, и бесконечные пируэты Кукабарона. Он и ее заставлял танцевать, а под окончание мелодии просил удирать, а он, словно охотник, догонял ее. Малышка в жутком испуге носилась по всей сцене. Один раз так устала, что спряталась, зарывшись в огромной куче гофрированных листьев, но Кукабарона это привело в ещё больший восторг, и он сильнее почувствовал себя охотником, а, найдя малышку, крепче прижимал к груди.

Кукабарон кормил Лялю с ложечки, шил новые платья, делал пышные прически, и теперь от прежней девочки остались лишь глаза, что хлопали реже обычного.

Она все больше напоминала розовощеких манекенов, что сидели в дальних рядах, а Кукабарон становился все ласковее. Он искренне боготворил девочку и называл самой любимой куклой за ее покорность и прилежание. Малышку не радовало навязчивое внимание Кукабарона, но лучше пусть она станет счастливым манекеном, чем серой девочкой на первом ряду.

Она превратилась в сонную безучастную девочку, болезненную и настолько испуганную, что временами забывала дышать и падала в обморок.

Зима

В одно утро зазвучала другая музыка, и на сцене появилась призрачная гостья. Это был всего лишь мираж, искусно созданный Кукабароном, но девочка заинтересовалась, даже немного ожила. Она кралась за призраком, словно маленькая воровка, тихо и неслышно, лишь бы не обнаружить себя. Она и не подозревала, что Кукабарон с помощью театральных хитростей и инструментов создавал живые картины. Он наблюдал, не позволяя малышке присесть, а она все плясала, гоняясь за "гостьей".

Но все тщетно. Только гостья останавливалась, чтобы принять истинный облик, ветер в то же мгновение рассыпал ее в белоснежный ручей. Казалось, что на сцену рассыпали манную крупу.

Вот досада! Ляле никак не увидеть гостью! Она замечала ее лишь в действии, но заметив, не могла догнать.

Девочка бродила по сцене, разглядывая многочисленные запутанные следы.

Вот музыка бодро заиграла, и ветер подул сильнее, а гостья закружилась в сумасшедшем танце по всей сцене. Улеглась, словно белоснежная глазурь на фарфоровых чашках, из которых Ляля и Кукабарон пили чай. И вот поцеловала девочку прямо в нос, усевшись на самом его кончике крохотной «снежинкой»!

Вот ветер и музыка стихли, манная крупа нежно укрыла холодный пол сцены.

На заснеженном поле появилась дама в длинном серебристом платье и широкополой шляпе с перьями.

Но вот вновь подул ветер, весело заиграла музыка, и снежная дама рассыпалась снежинками и разлетелась по всей сцене.

Откуда не возьмись, появился Кукловод и закружил Лялю в танце. Он прижал девочку к груди, и она чуть не задохнулась в белых кружевах его сорочки. А он все кружил, да кружил любимую куклу. Девочка задергалась у него на руках. Кукабарон, удивился непривычному поведению любимицы, и резко остановился. Лялю вырвало прямо на белоснежную сорочку.

Он с отвращением бросил ее в сугроб.

– Плохая кукла! Плохая кукла! – вопил он.

Ляля лежала на полу и от испуга даже не почувствовала, как сильно болит спина: с такой силой Кукабарон швырнул ее.

– Ты опять превратилась в гадкую девчонку! Мне противно тебя трогать! Кукол не тошнит! Куклы не дёргаются, пока с ними танцуют! Они мёртвые!

Кукабарон подбежал к онемевшей Ляле и одной рукой разорвал на ней платье, оставив лишь белье.

Он поднял ее за ногу и спустился вниз.

Подойдя к первым рядам, одной рукой схватил первую попавшуюся серую девочку и швырнул на пол. Впервые Ляля закричала, что есть силы: по девочке ползали черви и копошились тараканы!

На ее место Кукабарон усадил Лялю.

Привязав ее руки розовой атласной лентой к подлокотникам, дядя поднялся на зимнюю сцену и, встав на середину, вальяжно поклонился.

– Дорогие друзья! У нас случилось несчастье! – Он горько заплакал. – Наша главная актриса… умерла!

Ляля не сразу поняла, кого имел в виду Кукабарон. Она старалась не смотреть на останки серой девочки, лежавшие на полу, да и по сторонам особо не поглядывала. Благо наступила зима – словно сурок она в полудрёме еле-еле сидела и видела лишь сцену и плачущего Кукабарона.

Музыка теперь звучала очень медленно, протяжно, сонно. На сцене появился камин, а искусственное пламя плясало в такт мелодии – неторопливо и спокойно.

Вот Кукабарон спустился вниз и наугад схватил даму-манекена. С ней он закружился по сцене. Малышка потеряла счёт времени – может час, может, два, а возможно неделю, он танцевал с куклой. Но вот он остановился, схватил за шею манекен и оторвал ему голову. Тело он выбросил зрителям, а голову закинул на низкую кованую люстру. Она повисла на кудрявых локонах и напоминала странную жутковатую лампочку.

Кукабарон вновь разрыдался. Ляля наблюдала за ним сонным взглядом. Все вокруг побелело: наверное, это лежал снег. Кукловод уселся напротив камина и плакал как дитя, умоляя, чтобы его любимая кукла вернулась, и он вновь заплетет ей косы и оденет в новое платье.

Засыпая, Ляля обрадовалась, что сидела в компании серых девочек.

Даже тараканы и черви не пугали: ведь похититель не будет касаться ее! Не погладит по спине и плечам, не будет красить ее лицо, нюхать волосы и шептать в ухо неприятные слова. Он не посадит ее к себе на колени и не заставит сидеть до утра.

Серые девочки-молчуньи и их друзья червячки да тараканы – самые приятные собеседники в театре.

Ляля то засыпала, то просыпалась, наблюдая, как мучился Кукабарон.

Ей даже не хотелось пить или есть.

Кукабарон же рыдал, не переставая. Он залил слезами всю сцену, и она покрылась тонким льдом!

Камин исчез, а настил превратились в каток!

Сквозь дремоту Ляля наблюдала за чудесами, что происходили на сцене.

Кукабарон продолжал рыдать горючими слезами, но на февральском морозе они моментально замерзали и скатывались по щекам голубыми монетками-пуговками, что с дребезжащими звуками падали на лёд!

Всю сцену усыпали слёзы несчастного Кукабарона!

В отчаянии он сгреб в охапку кучу "монеток" и со всей силы выбросил в зрителей. Они со звоном отлетали от пластмассовых тел манекенов, а Кукабарон все бросал и бросал в них свои слёзы, внимательно прислушиваясь.

Малышка испугалась, что, попади такой град, в нее, она не вытерпит боли и расплачется.

Тогда Кукабарон обнаружит ее! И поймет, что она жива!

– Моя любимая кукла здесь! Среди вас! – Горевал дядя. – Прости меня! Я знаю, что из тебя выйдет настоящая кукла! Дай о себе знать!

Нет-нет! Малышка будет терпеть! Лучше ходить в синяках, чем мучиться на руках противного Кукабарона и нюхать его одеколон!

Вот Кукабарон сгреб очередную порцию монеток и яростно бросил в первые ряды…

Ляля окончательно проснулась и наблюдала, как крупные ледяные пуговицы летели прямо на нее.

Тут произошла странность: все на мгновение остановилось и стало таким ярким и четким, словно включили свет. Ляля даже видела, как пыль медленно-медленно плясала в воздухе! Значит, время не остановилось, а сильно замедлилось!

В этот миг перед девочкой появился шар света, который очень быстро увеличивался в размерах. И вот он превратился в светящуюся девушку!

Это была фея! Она сочувственно улыбалась и глядела на измученную Лялю. Малышка распахнула глаза и, не моргая, разглядывала гостью. И как она здесь очутилась?! Среди зрителей-манекенов она ее не видела, да и не походила незнакомка ни на пластмассовых кукол, ни на серых девочек.

– Вы фея?! – Недоуменно спросила Ляля.

– Нет, – улыбнулась "фея". – Я кукла-суфлер!

– А что вы здесь делаете?

– Я твоя помощница! Наступил антракт! Сейчас ты не знаешь, что делать и не помнишь слов пьесы, поэтому я здесь.

– Я знаю, что делать! Кукабарон кинул в меня льдинки, а я собираюсь это перетерпеть, чтобы он не увидел меня! Я хочу притвориться и выглядеть как серые девочки!

Кукла-суфлер печально опустила глаза.

– Малышка, Кукабарон знает, что ты не серая девочка… – Грустно сказала она. – Он играет с тобой и уверен, что ты будешь терпеть. Нужно сделать наоборот. Тебе нужно оставаться живой, чтобы он не трогал тебя, понимаешь?

– Нет, – ответила кроха.

– Чем меньше ты будешь походить на куклу, тем реже он будет касаться тебя…

– Я и хочу стерпеть, чтобы он не увидел меня! – Воскликнула девочка. – Так он не узнает, что я жива!

"Фея" присела на корточки и тихо сказала:

– Он знает, что ты здесь. Он сам тебя сюда посадил. Он знает, что ты стерпишь: этого и ждёт! Его это и привлекает в тебе, понимаешь?

Кроха моргала глазками и глядела на заботливую куклу-суфлера. Она кого-то напомнила ей. Ее голос был тихий и спокойный. Она была добрая. Она не желала зла Ляле. От нее веяло чем-то родным и знакомым, но малышка никогда раньше не видела ее. Ей хотелось верить нежной сказочной фее.

– Но если я сейчас закричу, Кукабарон опять будет меня трогать… – Кроха разрыдалась впервые с тех пор, как очутилась в театре.

"Фея" расплакалась вместе с ней, но сдержанно. По-взрослому.

– А если не закричишь, он придумает что-то другое. Что больнее ранит тебя. Ещё сильнее, чем слёзы-льдинки, а я не смогу защитить тебя…

– Что тогда мне делать? – Плача спросила девочка.

– Я сейчас обниму тебя, и ты не почувствуешь боли от осколков, но Кукабарон заметит тебя.

– Но я не хочу к нему! – Расплакалась малышка.

– Я знаю, милая… – Кукла-суфлер нежно погладила Лялю по волосам. – Поверь мне – сейчас так надо.

Девочка кивнула.

"Фея" обняла ее, загородив от осколков, а время ожило.

Прошло мгновение, Ляля открыла глаза и громко вскрикнула: тяжёлые монетки-пуговки ударили в нее, но она почувствовала лишь нежное прикосновение лепестков.

Вокруг девочки лежали фиолетовые цветочки – в них превратились слёзы Кукабарона. Тотчас изменилась музыка.

Кукабарон стоял на сцене, угрюмо и пристально разглядывая Лялю.

Любимая кукла разочаровала его: расхныкалась от лёгкого удара. Она должна терпеть все, что угодно от своего хозяина, но оставаться живой.

Кукла-суфлер исчезла, как будто ее и не было.

Весна

Лёд на сцене растаял, превратившись в журчащий ручеёк.

На руках Ляли появились синяки – следы от фиолетовых цветочков. Но она не чувствовала боли: кукла-суфлер словно "обезболила" действие удара.

Кукла-суфлер оказалась права – Кукабарон меньше трогал Лялю, лишь кормил и поил с ложечки, но не прижимал к груди во время танца и не сажал на колени. Девочка чувствовала, что похититель брезгует, и радовалась.

Кукабарон же прибывал в унынии и тоске: тот огонёк, что зажигался в груди, когда Ляля терпела его повышенное внимание, погас. Его чувства притупились, Ведь Ляля повела себя совсем как живая девочка, когда расплакалась от удара льдинок!

Можно было бы придумать что-нибудь жестокое, дабы Ляля терпела. Но если она расхныкалась из-за монеток-пуговок, то и вовсе устроит истерику от, например, танца на ходулях?!

Тогда его совсем от нее отвратит! А он этого не хотел: Кукабарон лелеял надежду, что именно эта Ляля пройдет его обряд. Ради долгожданного и чудесного момента он потерпит.

В одно утро сцена превратилась в поле, на котором паслись искусственные овечки. Ляля с интересом подошла к животным и внимательно осматривала. Неожиданно появился Кукабарон, одетый в льняную тунику. Он громко объявил залу, что пасет это стадо и не потерпит маленьких непослушных девочек, пристающих к овцам.

Ляля испуганно одернула руку и внимательно разглядывала новый костюм Кукабарона. Тот же недовольно шикнул и велел девочке шагать по самому краю сцены, не сминая траву, и встать у закулисных штор.

Кукабарон развалился в центре "поля" и, жуя соломинку, слушал грустную и протяжную музыку. Он незаметно уснул, оставив стадо без присмотра.

Прошло полчаса. Час.

Кукабарон все спал, а Ляля утомилась стоять в одной позе. Спина болела, да ножки затекли, и девочка решила хотя бы присесть, ведь пастух все равно спит. Малышка опустилась на корточки, но не удержалась и упала.

Тут произошло невероятное: одна овечка громко заблеяла!

Пастух открыл глаза. Ляле показалось, что он и не засыпал вовсе, но ждал момента, когда она двинется с места. Девочка быстро поднялась, но Кукабарон краем глаза заметил ее передвижения, и тонкие-тонкие его губы изогнулись в хитрой улыбке.

Девочка нарушила приказ стоять и не шевелиться и потревожила овцу. Поле тотчас исчезло.

В бешенстве Кукабарон вскочил на ноги и в три шага оказался перед Лялей. Привычным движением он сорвал с нее платье и бросил в зрителей-манекенов. Оно повисло на счастливой физиономии какой-то пластмассовой тётки с кудрявыми пышными волосами ярко-красного цвета.

Кукабарон повернулся к сцене и бросил умоляющий взгляд на зрителей:

– Дорогие гости! В нашем интересном спектакле произошёл непредсказуемый поворот! Ну что ж, так даже более захватывающе! – Он усмехнулся и повернулся к Ляле.

Он разглядывал ее с ног до головы, а девочка, обхватив себя ручками, тряслась в жутком испуге – что же задумал Кукабарон?

Вот он вновь отвернулся к сцене.

– Милые дамы! Не будет так любезна одна из вас, если одолжит свои украшения?

В театре стояла тишина, и лишь музыка играла по сотому кругу, но Кукабарон внимательно прислушивался.

Видимо кто-то из зрителей расщедрился, потому что дядя спустился вниз и снял с нескольких манекенов колье и пару браслетов.

Он поднялся на сцену и, положил украшения перед девочкой. Затем Кукабарон повернулся к зрителям и раскланялся, рассыпаясь в бесконечных благодарностях.

– Спектакль продолжается! – Прокричал он и яро захлопал в ладоши.

Он подошёл к перепуганной Ляле и уселся на корточки.

Перед ним лежали драгоценности – жемчужные бусы и браслеты из цветных камушков. Он разорвал нити, и камни рассыпались по всей сцене.

Кукабарон принес два фарфоровых блюдца и велел Ляле уложить в них все до единого. Девочка живо справилась с заданием, радуясь, что дядя даже не дотронулся до нее.

Два наполненных блюдца Кукабарон поставил перед девочкой и велел опуститься на них коленями.

Ляля выполнила приказ, и только коленки коснулись драгоценностей, она громко вскрикнула.

Крупные жемчужинки и разноцветные кристаллики больно впились в кожу. Малышка расплакалась и умоляла прекратить издевательство.

– Не реветь! – Гремел голос Кукабарона. – Куклы не плачут! Они не умеют! Плохая кукла!

Он прохаживался по сцене, держа руки за спиной, и всем своим суровым видом показывал и Ляле, и зрителям, что решение его непоколебимо. Он болтал с манекенами и даже развел демагогию о том, как он – несчастный кукольник – пытался достичь вершин искусства, но Ляля упорно не хочет ему помогать. Вот и пусть терпит наказание. Чем быстрее она замолчит, тем скорее Кукабарон сжалится.

Малышка рыдала. Кукла-суфлер была права: живая Ляля не представляла для него интерес. Но он нашел, как это исправить. Девочка пыталась терпеть боль и плотно закрыла рот, но рыдания все равно выходили стонущими жалобными звуками. Кукабарона это бесило. Он орал на всю сцену, а малышка разрыдалась в голос. Он резко подошёл к ней. Последнее, что заметила девочка, была его огромная ладонь, замахнувшаяся над ее головой.

Девочка зажмурилась и со всей силы вжала шею в плечи.

– Милая, прости меня, пожалуйста…

Ляля осторожно открыла глаза: кукла-суфлер стояла рядом, а Кукабарон исчез, но левую щеку чем-то резко обожгло. Больно не было, но от неожиданности девочка чуть не упала, добрая фея подхватила ее.

– Я задержалась… Мне так жаль…

Она села на колени напротив малышки.

– Обними меня за плечи, пожалуйста. – Попросила она.

Ляля обхватила спасительницу и расплакалась. Фея приподняла кроху и посадила себе на колени. Она гладила по спинке плачущую девочку и успокаивала ее.

– Я больше не оставлю тебя, обещаю… – Шептала фея. – Но мы не можем уйти, пока не начнется гроза…

– А что будет, когда она начнется? – Надрывающимся голоском спросила девочка.

– Конец спектакля. Он хочет, чтобы к лету ты превратилась в куклу.

Фея медленно покачивалась, убаюкивая измученную малышку.

– Чтобы посадить меня на первый ряд?

– Да, перед этим совершив обряд…

– А что это такое? – Сонно спросила Ляля.

Кукла-суфлер не ответила, но пообещала:

– Мы помешаем ему. Он не получит своего.

Ляля нехотя слезла с коленей спасительницы. Она же убрала блюдца с камнями и положила вместо них свои ладони. Колени девочки приземлились на мягкие теплые впадинки.

Время ожило.

Кукабарон не заметил перемен, но кукла-суфлер не исчезла.

Ничего не изменилось на сцене: те же актеры, та же музыка, те же декорации. Изменилась только Ляля – стоять на теплых ладонях феи было совсем не больно. Спасительница подмигнула малышке, а та едва заметно улыбнулась. Но ведь Кукабарон этого и добивался! Он вновь будет тискать терпеливую Лялю!

– Он не прикоснется к тебе… – Прошептала кукла-суфлер. – Не бойся.

Она не стала пугать малышку и говорить, что это и был его замысел: он хотел наблюдать за покорностью и терпеливостью Ляли, вожделея час от часа и накапливая это чувство, чтобы в летнюю грозу выплеснуть его на девочку… Это и было его обрядом.

Выходит, обряда в любом случае, не избежать, как бы кукла-суфлер не убеждала Лялю. Она всего лишь могла побыть с ней до того страшного момента.

– Мы здесь главные. Сцена наша! – С неожиданной злостью произнесла фея.

Она смотрела на малышку, но будто говорила не с ней, а упрямо убеждала кого-то в своей непоколебимости.

Но Ляле понравилась смелость и уверенность спасительницы. С ней совсем не страшно ждать грозы!

Девочка ничуть не устала стоять на ладонях феи, но голос Кукабарона прогремел над ее головой:

– А теперь танец! Необходимо отпраздновать конец весны!

Малышка встала с коленей, а Кукабарон поднял наполненные блюдца и со всей силы бросил на пол. Всю сцену покрыли разноцветные острые камни и черепки от посуды.

Кукабарон подтолкнул девочку, приказывая плясать на осколках. Малышка не удержалась и упала ничком.

Кукла-суфлер живо подхватила ее и поставила себе на стопы. Царапинки изрисовали личико, но Ляля даже не знала о них: боли она совсем не почувствовала. Малышка вцепилась в колени феи и зажмурила глазки.

На ногах спасительницы она медленно перемещалась по сцене. Девочка забеспокоилась – ведь кукла-суфлер тоже была босая, разве не больно ей ступать на острые камни?

Но, открыв глаза, и внимательно оглядев полы, малышка охнула: на сцене лежали разноцветные кучи мармеладных и желейных мишек и других зверей.

Ляля подняла голову и встретилась с улыбающимся взглядом спасительницы.

Кукла-суфлер гладила руками стопы малышки, и ее слёзы капали прямо на них. Они смыли кровь, и, кажется, даже отеки спали. Девочка, тронутая такой заботой, сама чуть было не расплакалась и быстро обняла фею, уверяя, что ей совсем не больно.

И это было правдой. Но кукла-суфлер горевала, потому что содеянного не изменить – Кукабарон все равно издевался над малышкой, пусть она этого и не чувствовала.

Ведь защитница была рядом. Она и появилась, лишь для того, чтобы поддержать и утешить Лялю. Отменить ее похищение она не в силах: кукла-суфлер не волшебница. Она всего лишь Взрослая, что исцеляла Ребёнка и помогала преодолеть эти тяготы, но не избежать их: это невозможно.

Защитница не отходила от Ляли ни на шаг. Кукабарон становился ласковее день ото дня, все чаще смотрел на девочку, задерживал на ней странные неприятные взгляды. Но фея оказалась права – Кукабарон не касался ее.

Когда наступала ночь, и Кукабарон велел Ляле ложиться рядом, между ними появлялась защитница. Девочка прижималась к ней крепко-крепко, слёзно прося не уходить. Кукла-суфлер гладила малышку по волосам и обещала остаться до конца. Когда девочка засыпала, она нежно перебирала прядки ее волос и убирала их ото лба, но кроха часто вздрагивала – вдруг грубые пальцы Кукабарона вновь добрались до нее? Но пальцы феи были тонкие и нежные. Она успокаивала малютку, и, ласково шепча:

«Не бойся, милая, это я» – целовала в лоб и гладила по спинке.

И тогда девочка засыпала спокойным сном…

А однажды почти заснувшая малышка сквозь дремоту услышала, как спасительница дрогнувшим голосом, сквозь слёзы шептала:

– Это была самая долгая весна в моей жизни…

Лето

В одно утро дышать на сцене стало тяжелее: жара захватила театр. Наступил июнь. Музыка звонко заиграла, оповещая Лялю и куклу-суфлера о скором обряде.

Малышка все дольше сидела на руках феи. Они вместе ели, пили, спали. Со стороны девушка и ребёнок походили на мать и дитя, но это было не так. Временами казалось, что они две части одного целого.

Ляля прижималась к груди спасительницы и ее больше не пугали театр, Кукабарон, зрители-манекены и серые девочки. На руках феи она чувствовала безопасность и тепло.

Кукабарон же ликовал. Как блаженный он плясал на сцене, болтал со зрителями, делился своей радостью о приближении грозы.

Он готовил Лялю к заветному обряду: расчесывал по десять раз на дню, заплетал косы, завивал кудри, надевал и снимал платья. Все это время девочка сидела на руках феи, которая и производила все эти действия. Малышка видела это так.

Кукабарон лишь наблюдал за ними.

Однажды она спросила:

– Кукла-суфлер, а почему ты помогаешь мне?

– Потому что ты маленькая, а я взрослая. Взрослые должны помогать малышам.

– Но почему ты помогаешь именно мне? – спросила Ляля. – А не другим серым девочкам?

Фея не спешила отвечать, но малышка ждала ответ.

– Им уже не помочь… Они не успели вырасти…

– Не успели вырасти?!

– Да… Он забрал их…

Малышка хлопала ресницами, особо не вдумываясь в слова спасительницы. Но тут личико ее озарилось радостью:

– Выходит, я успела вырасти! – Вскрикнула она и подпрыгнула на руках феи. – Но при чем тут ты?!

Кукла-суфлер опустила голову и не спешила встречаться взглядом с любопытной крохой.

– Там тоже есть мое место… – Она повернула голову в сторону зрителей-манекенов.

– Но ты не похожа на них! – Недоверчиво охнула Ляля.

– Я говорю про серых девочек, милая…

– Но ты и на них не похожа! Я на них больше похожа, но не ты! – Нахмурилась кроха.

– Потому что я выросла. И спасаю одну из них.

– Ты же сказала, что им уже не помочь! – Девочка глядела на куклу-суфлера, сердито нахмурив бровки.

Почему такая мудрая и взрослая фея не может точно дать ответ?!

– Ты боишься мне сказать?! – Догадалась Ляля.

– Боюсь.… Но мое место до сих пор там.… Пустует…

Малышка поглядела на первые ряды, и раскрыла рот от удивления: одно единственное кресло пустовало – там, где она просидела зиму.

Время замерло: наступил антракт.

Кукла-суфлер с крохой на руках осторожно спустилась со сцены. Кукабарон на днях часто прохаживался возле первых рядов. Он готовил место для Ляли. На самой середине находился ее «трон». Она должна была стать королевой его кукол.

Фея знала, что за кулисами стоит огромная коробка, обшитая розовым атласом – дом для Ляли. Кукабарон уже и ее приготовил. Там она будет спать, а если не захочет, он привяжет ее атласными лентами за запястья и щиколотки.

Ночью она будет спать в коробке, а днём Кукабарон будет усаживать ее на трон в первом ряду и любоваться со сцены.

Кукла-суфлер медленно обошла первый ряд. И встала за спинками сидений, они были подписаны.

Фея очень волновалась, и Ляля это чувствовала: ее сердце стучало часто-часто. Малышка положила ручку к груди спасительницы и погладила.

– Не бойся, сердечко! Я ведь рядом с тобой!

Кукла-суфлер улыбнулась и поцеловала девочку в лоб.

Она посмотрела на спинки сидений, и уголки губ медленно опустились. Там, где обычно написан номер, красными чернилами небрежно накарябали имена. Где-то имя было не разобрать: краска трескалась и осыпалась. Ляля не догадывалась, что названия кресел начертили кровью их обладательниц.

– Ма-ри-ка… – По слогам читала малышка. – Бел-ла, Эли-за, Бет-ти…

Ляля замолчала: они подошли к пустому сиденью.

Кукла-суфлер остановилась и, не моргая, смотрела на безымянное кресло.

– Вот мое место… наше…

Сколько времени осталось, прежде чем Кукабарон напишет кровью малышки слово Ляля?

Только кукла-суфлер об этом подумала, как над сценой вздрогнуло небо: август наступил так скоро, а небо потемнело в преддверии грозы…

– Я это ты? – Тихо спросила малышка. – Я знала! Я догадывалась! Ведь так тепло и уютно может быть только с родным сердцем! Ближе тебя у меня нет!

Антракт резко закончился, а фея тут же исчезла. Испуганная одинокая Ляля стояла на сцене. К ней бежал Кукабарон. Он набросился на девочку.

Малышка приподнялась на локти и, отталкиваясь пятками, пыталась убежать от него. Злодей в один шаг очутился перед любимой куклой и схватил за стопу.

Я стояла у закулисных штор и не могла пошевелиться. Я была не в силах осознать, что со мной происходит. Только приглушенные детские крики отрезвили голову. Я так сильно сжала кулаки, что ногти расцарапали ладони.

Сколько злости жило в моих руках!

Кукабарон был выше меня на целую голову, шире в плечах в два раза, и не мне тягаться с ним. Но на сцене лежала истощенная полумертвая кроха, а он ещё пытался домогаться до нее. Вот он схватил ее за ногу. Малышка закричала, а потом разрыдалась.

У меня затряслись ноги. Как невыносим был этот крик! Дикая боль за невинного ребёнка, которого никто не защитил, пронзила меня словно ударом молнии. И это была не метафора: гроза вовсю буйствовала. Небо рыдало, и я вместе с ним.

Но плакать времени не было: Кукабарон стоял перед Лялей, готовый уничтожить ее. Ярость, жалость к ребенку и несправедливость жестокой судьбы, наполнили меня всю. Я забыла про сцену, про гром и льющийся дождь. Мое сознание сузилось до пистолетного прицела. И в нём был Кукабарон.

Возле меня стояла розовая коробка – кукольный дом для Ляли. Я схватила ее и огрела по спине Кукабарона. Он даже не шелохнулся, будто ничего не почувствовал. А я все била и била его, пока коробка не разлетелась в щепки.

Крики ребенка были так невыносимы для меня, и каждым ударом я пыталась заглушить их. Но злодея это не останавливало. Я швырнула останки кукольного дома на сцену и еще более озлобленная подошла к спине Кукабарона и схватила его за плечи.

Все происходило как во сне. Физически я была слабее, но это не имело значение. С лёгкостью я развернула его и вцепилась в шею. Он, не ожидая, что здесь оказался посторонний, грохнулся на спину. Ярость и ненависть, буквально, кипели во мне, и не направь я их на него, меня бы разорвало на части.

Я уселась ему на живот, схватила за шею и душила, душила, душила. Потом тормошила как грушу и била об пол. Потом опять душила и душила.

Его шея была широкой и мясистой. Злости в моих руках было так много, что даже его огромной шеи было мало, чтобы она испарилась. Мне хотелось скрутить ее как тряпку, что я и делала. Сила моих рук была так велика, что слышалось, как его позвонки захрустели! Я превратила его шею в кисель!

Я хотела, чтобы Кукабарон исчез, растворился, стёрся с лица земли. Я уселась на него всем телом и продавила им сцену.

Музыка продолжала играть, и краем уха я услышала, как она плавно переросла в ремикс, дополненный тяжёлыми басами.

И вот в полу сцены образовалась огромная дыра, из которой торчали лишь ноги Кукабарона, а я все топталась по нему, превратив его тело в расплющенный блин – старую выбивалку с ручкой.

Напоследок, я выбивала им полы, ступеньки, закулисные шторы. Когда моя злость закончилась, я кричала сквозь слёзы:

– Ты больше не обидишь меня, не обидишь меня, не обидишь…

В моих руках остались лишь его туфли, которые я бросила в толпу манекенов, снеся одному голову начисто.

Пьеса закончилась.

Летняя гроза в новом звучании отгремела.

Серые девочки, поедаемые червями, поникли ещё больше и даже уменьшились в размерах. Зрители-манекены жутко глядели на сцену, в предвкушении нового спектакля. Но главный злодей убит.

Я оглядывалась, ища малышку, но она исчезла! Как безумная, я бегала по всей сцене, заглянула в каждый угол, умоляла ее выйти, звала и плакала, но девочки не было!

Она сидела на первом ряду…

Поникшая, грустная, оскверненная…

Я медленно спустилась и прошла к ней со стороны спинок, не в силах глядеть ей в лицо. Прямо на моих глазах на сиденье свежей кровью кто-то невидимый написал слово «Ляля».

Дрожащими руками я подняла девочку и, прижав к груди, побежала из театра вон.

Я бежала, бежала, бежала. Только бы не останавливаться и не оборачиваться…

Гроза сменилась тёплым дождём.

Я все бежала. И вот исчезла дорога, исчез лес. Закончился дождь. Ни неба, ни земли, лишь чистый лист.

Я стояла на ватмане.

Я смотрела на ребёнка, которого не смогла спасти. Худенькая полумертвая девочка глядела на меня огромными глазами на высохшем личике и едва улыбалась:

– Спасибо! – Тихо-тихо прошептала она одними губами.

Только сейчас я заметила на малышке кровь. Но откуда?! Обряд не состоялся, но почему девочка все равно в синяках и ранах? Почему она все равно оказалась на пустом сиденье? Почему следы от шлепков и ударов все равно появлялись на ее теле, даже когда я защищала ее?

Она уменьшалась в моих руках и превратилась в маленький комочек бумаги, он почернел и разлетелся пеплом.

Я разрыдалась и упала на колени.

Я ведь защитила ее, она больше не на сцене, злодея нет. Тогда почему она умерла? Он не терзал ее, я помешала ему, но почему мне так мучительно больно в груди? Неужели обряд оказался неизбежным? И даже волшебным ластиком его не стереть из памяти…

Подул теплый ветер, и что-то теплое и маленькое коснулось моей щеки.

Я подняла голову.

Здоровая и улыбающаяся девочка стояла передо мной и гладила по щеке.

– Я не умерла. И пусть на моем теле сохранились следы его зла, но они больше не болят. Он все равно бы украл меня, и это не изменить. Я всего лишь хотела, чтобы теплый и заботливый взрослый был рядом и защищал от него. Только ты могла им оказаться. Ты исцелила меня, и я очень тебя люблю.

Рыдания вновь вырвались из моего горла.

– Я живу в тебе. Вот здесь. – Девочка коснулась моей груди теплой ладошкой. – Тут мой домик. Ты впустишь меня?

Я закивала. Она крепко обняла меня своими маленькими ручками, а я плакала, уткнувшись в ее детское плечико.

– И я все равно люблю фиолетовые цветочки. Не запрещай нам, пожалуйста, на них смотреть! – Напоследок, пожелала девочка и растворилась в моей груди.

Впервые за двенадцать лет я почувствовала себя целостной и смогла вздохнуть свободно: мой внутренний ребенок исцелился.

Пробуждение

«Белый солдатик» стоял напротив открытой палаты.

Нехорошо подглядывать, но здесь свои правила.

Она проснулась на голом матраце. Там, где лежала подушка, он был совсем мокрым – следы ушедших мучений. Скомканное одеяло валялось на полу, а простыня задралась до изголовья!

Пол усеян снегом.

Она вскочила с постели. Никакой это был не снег – перья из распотрошенной ею во сне подушки осыпали комнату!

Она замерла и прислушалась: из актового зала доносилась музыка: летняя гроза в современной обработке.

Двенадцать лет назад по миру путешествовал некий Кукольный Барон и похищал маленьких девочек для игры в своем заброшенном театре. Он создавал с ними пьесы и готовил к особому обряду – сохранить девочку навсегда хорошенькой бесчувственной куколкой.

Он растил из ребёнка послушную игрушку, и сам решал, когда наступит лето, осень, зима или весна, сколько они будут длиться и в какой последовательности. Но всегда в конце «года» девочку ждал обряд. И чем слабее и покорнее она становилась к финалу, тем более сильным и могучим ощущал себя Барон.

Он считал, что девочка не станет истинной куклой, пока он не надругается над ней и не сделает взрослой – в этом и был смысл обряда. Но ни одна не оправдала его надежд: дети не переживали таких издевательств над душой и телом. Он коллекционировал трупы малышек на первом ряду.

Про Кукольного Барона все же узнали и нашли заброшенный театр.

Последнюю девочку удалось спасти. Но он успел совершить жестокий обряд. Она единственная, кто выжил после него, но надолго поселилась в краю, где правили «белые солдатики».

Один из них сегодня намеренно добавил успокоительное в обед и не позвал ее на музыкальный час: не так-то просто встретиться со своей болью. Но, глядя на разруху в комнате, ей, наконец, удалось сделать это во сне.

Она в недоумении стояла посреди комнаты и ещё не успела прийти в себя.

Белый солдатик позвал ее.

Вместе они подошли к окну. Там во дворе была клумба, на которой только-только распустились фиолетовые цветочки.

Она улыбнулась и положила руку на грудь – впервые за двенадцать лет ее реакция на эти цветы изменилась.

Белый солдатик ничего не говорил, а лишь наблюдал.

– Знаете, – Начала она, повернувшись к нему. – В современной обработке летняя гроза звучит куда ярче! Я бы сказала динамичнее и… результативнее!

– Удивительные наблюдения. Отчего же? Поясни!

Она молчала пару секунд, собираясь с мыслями.

– Первую версию обработали, дополнили, и… – Запнулась она. – Во сне я сделала то же самое… с теми давними событиями…

Лицо белого солдатика засветилось: интерес и восхищение застыли на нем.

– Ремейк, значит… – Предположил он.

– Да, можно и так сказать… – Ее пальцы судорожно теребили манжеты водолазки. – Только я была главная. Под звуки летней грозы в симфонической обработке я уничтожила Кукольного Барона, защитив себя маленькую.

– Это замечательно! Я и не думал, что такая польза может быть от музыкальных часов! Тем более, во сне! Расскажешь подробнее в кабинете?

– С удовольствием! – Улыбнулась она.

А за окном красовались первоцветы – фиолетовые крокусы – предвестники весны.

Content

Зульфия Талыбова
Моя любимая кукла

Серая Валери

Облачные качели

Гуашевая Дама

Ночная фиалка

Заботливый Сэмми

Братец Назар

Кукловод

Осень

Зима

Весна

Лето

Пробуждение