Катя

Жанна Даниленко

Часть 1

С Танькой Луневой мы познакомились через два месяца после переезда моей семьи в Москву. Мой отец — полковник медицинской службы — получил повышение и перевод в штаб. Вот мы и переехали из далекой холодной Сибири. Отцу дали двушку в новостройках.

Я сидела на подоконнике и смотрела вниз, на играющих в мяч детей. На вид они были мои ровесники. Как я им завидовала! Очень хотелось поиграть вместе с ними. Но я стеснялась. Они москвичи, а я кто? Мне даже казалось, что они все сделаны из другого теста и говорят по-другому. Они и правда говорили по-другому, с каким-то акцентом, и мне казалось, что говорят они вовсе неправильно.

Дома работы хватало. То мебель, то ковры, то другие атрибуты уюта. Мама крутилась на кухне, я в комнате или помогала ей. Гулять я не ходила, а все свободное время сидела, глядя в окно.

Среди детей был Он. Такой красивый и в очках. Он был тоненький, длинноногий и немного долговязый. С копной русых, густых, вьющихся волос. Я любила наблюдать за ним. Как он ходит, как читает книжки на лавочке, как рассказывает что-то другим детям, а они слушают аж открыв рты. Он был совсем необыкновенный…

Пришло первое сентября. Я пошла в школу. Каково же было мое удивление, когда в классе я увидела ту самую девочку, за которой уже месяц наблюдала и Его. После первого урока она сама подошла ко мне.

— Значит, ты Катя?

— Да, а ты Таня.

— Мы с Глебом думали, что ты калека, потому что дома сидишь. Мы же все в одном доме живем. Можешь с нами домой ходить.

Как я обрадовалась такому предложению! Я буду ходить домой с ней и с Ним.

Вот так мы познакомились. Таня и Глеб буквально поселились в нашей квартире. Мама моя не работала, а их родители были рады, что за детьми появился присмотр.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Часть 2

Выпускной

Голубое платье из японского шелка мне сшила портниха из третьего подъезда. Ткань привез папа из Прибалтики. Причем купил там несколько отрезов разного цвета. Я выбрала голубой, чуть с бирюзовым оттенком. Маме достался темно-бордовый на костюм, а Таньке нежно-розовый. Фасон платьев выбирали в журналах «Бурда». Они только появились на руках у тех, кто ездил за границу, и за дополнительные деньги, а именно за три рубля, наша портниха согласилась дать нам их посмотреть. Работа кипела, мы сдавали экзамены, а к десятому июня уже были обладательницами новых потрясающе модных платьев.

Босоножки нам достала мама Татьяны. Мне серебряные, а Тане белые. Шестнадцатого июня мы в сопровождении родителей с огромными букетами роз отправились на выпускной. Наш день настал. Все — мы взрослые. Впереди вступительные экзамены в первый мед. Но кто о них думал сегодня? Праздничная церемония затянулась. Правда, я получила свой аттестат в числе первых, все-таки отличница, а вот Таньке пришлось ждать больше часа. Наш общий с Танькой герой и друг Глеб получал медаль и толкал благодарственную речь. Танька хлопала громче всех и кричала: «Браво!», а я тихонько хихикала. потому что с Глебом мы уже были вместе и я обещала связать с ним жизнь. Вот только Таньке мы об этом еще не сообщили. Я боялась: мне казалось, что я потеряю подругу, потому что она тоже любила Глеба, только без взаимности. Для нее он был просто друг.

Сегодня, в новеньком черном костюмчике, белой рубашке и черной бабочке, Глеб казался особенно хорош. Он не отрывал от меня своих серых глаз, сидя в президиуме. А я млела и периодически подмигивала ему из зала.

Объявили танец, вальс. Глеб взял меня за руку и вывел на середину зала. Он кружил меня в танце, и я чувствовала его дыхание в такт со звуками. Его руки на моем теле обжигали. Я мечтала только, чтобы музыка не кончалась. Это была сказка, я чувствовала себя птицей, я летала, я парила и я любила. Теперь я точно понимала, что любила руки моего друга, любила его дыхание, любила его самого. Я не думала ни о чем и ни о ком, только о нем, о чарующих звуках и нашем полете…

Звуки стихли, но мы продолжали кружить. Затем мы остановились, он прижал меня к себе и поцеловал в губы. Прошел языком по моим зубам и проник в мой рот. Мне понравилось. Ничего не было слаще. Он держал одной рукой мою голову, а другой прижимал меня к себе, к своему возбужденному телу, а я отвечала, таяла от восторга и наслаждения и отвечала на его глубокий поцелуй. Когда мы очнулись, то увидели, что так и стоим посреди зала, вокруг шушукаются наши бывшие одноклассники, учителя, родители. Глеб держа меня за талию подошел к оркестру и попросил микрофон.

— Вот мы уже взрослые. Спасибо школе, что учила нас, спасибо родителям, которые воспитывали нас, и спасибо моей дорогой любимой Катюше, которая согласилась быть моей женой и которую я люблю больше жизни.

Все аплодировали. Глеб поднял меня на руки и закружил. Если бы кто знал, как я была счастлива тогда! Моим миром был только он.

Пожениться сразу мы не могли и оба об этом прекрасно знали. Нам было еще только по семнадцать лет. Когда мы вышли на улицу подышать свежим воздухом, а Глеб покурить, к нам подлетела разъяренная Танька.

— Ну вы и мудаки, — с возмущением начала она, — вы за кого меня держите? Я же ваш друг!

— Таня, — примирительно произнес Глеб, — ты наша подруга, и мы рассчитываем на тебя. Но люблю я её.

— Её? — переспросила Татьяна.

— Да, Таня, её.

— И ты будешь с нами поступать?

— Ради нее буду, я хочу быть всегда рядом с ней. И хочу, чтобы ты тоже была рядом с нами.

— Хорошо, я вас слишком обоих люблю. Поздравляю. Только не скрывайте от меня больше ничего.

Мы обещали. Вот так мой выпускной стал одним из главных дней в моей жизни. Потом мы гуляли, встречали рассвет, строили планы на будущее и целовались с Глебом на глазах у изумленной публики.

Часть 3

Мысли вслух

Да! Белое платье с пышной юбкой, фата до пола, прическа — и Он во фраке. Вот мечта любой советской девочки после окончания школы.

А что потом? Завтраки, обеды и ужины, магазины с их длинными очередями, быт. Быт! Быт! Болото! Ровно через год после первого курса болото стало моим привычным состоянием.

Я любила мужа. Я говорила себе это каждый божий день, я говорила себе это утром, когда звонил противный будильник и играл песню про тонкую рябину, я говорила себе это под душем после секса, и вечером, когда мы вместе возвращались домой после занятий.

Что-то изменилось? Нет, не изменилось. Просто живем теперь вместе с его мамой, потому что нельзя ее оставить одну. Да и выбор у нас не велик. Либо с его мамой в её двушке, либо с моими родителями в их двушке. Может, свекровь на меня так влияла, но кайфа от проживания с ней в одной квартире я не испытывала. Утро начиналось с того, что как только мы с Глебом в своей спальне открывали глаза, мы сразу видели свекровь на лоджии, общей лоджии на две комнаты. Она невинно поливала цветы и посматривала к нам в окно.

— Она не нарочно, — говорил Глеб. — Она ревнует. С точки зрения психологии это объяснимо, — и дальше в течение часа излагалась теория Фрейда, объясняющая неадекватное с моей точки зрения восприятие матерью сына.

В принципе, Евгения Лазаревна была очень неплохой женщиной. Она работала врачом-патологом в Боткинской больнице, была на хорошем счету и единственным её недостатком была безумная, патологическая любовь к сыну.

Еще я никак не могла разобраться в отношении к нам, то есть ко мне и Глебу, Таньки Луневой. Раньше, до нашей свадьбы, она была лучшим другом нам обоим. А теперь стала подкалывать и как будто завидовать. А ещё она периодически подмигивала Глебу и строила глазки. Я не могла определиться, как относиться к такому проявлению дружбы. Но она моя подруга, моя единственная подруга. Мы столько лет дружим, мы выросли вместе, как я могу думать о ней плохо? И я не думала, тем более что Глеб меня любил, и я была счастлива. Вот окончим учебу, выйдем на работу и заведем ребенка. Я очень хотела малыша. Я понимала и чувствовала, что я буду хорошей матерью, и я мечтала.

Правда, Евгения Лазаревна уже неоднократно намекала, что такая обуза, как ребенок, ни ей, ни Глебу не нужны. Я спросила Глеба, хочет ли он ребенка, и снова выслушала длинную лекцию о становлении молодого врача, об ответственности и своевременности желаний и поступков.

Ладно, всему своё время, решила я. Ничего, подожду. Во всех семьях есть дети. Я любима и, естественно, настанет момент, когда он сам захочет, чтобы нас стало трое. Я прогнала грустные мысли и стала жить только для моего единственного мужчины.

Часть 4

Папа

Позади четвертый курс, начало летней практики. Я выбрала роддом, а Глеб просто пропадал в Московском научно-исследовательском институте психиатрии Министерства здравоохранения Российской Федерации. Глеб оказался перспективным студентом. Он печатал свои труды не только в институтских сборниках, но и в серьезных журналах. Его научным руководителем был сам Леон Лазаревич Рохлин. В тот период времени я жила только ради Глеба. Меня волновали только его проблемы, он, возвращаясь с работы, рассказывал мне все о пациентах, о том, что у него уже есть тематические больные.

Шизофрения стала основной темой наших вечерних бесед. Даже после секса он говорил о работе. Я восхищалась им и даже немного завидовала.

Я же выбрала специальность, над которой Глеб посмеивался, утверждая, что это и повитухи в деревнях умеют.

Еще ему не нравились мои ночные дежурства. Он ревновал, правда, неизвестно к кому, но ревновал сильно. Иногда он даже оставался со мной на ночь. Помогал чем мог, проводил сеансы психотерапии в предродовой палате. Его называли чокнутым, но любили.

Вот так дни шли за днями: книги, работа, роды. Вчера впервые взяли на кесарево, я крючки держала. Радости не было границ. Я прожужжала все уши Глебу про эту операцию. Он улыбался, а потом целовал меня.

Танька Лунева, как и Глеб, выбрала психиатрию. В НИИ она не попала и проходила практику в Кащенке. Мы с ней все так же дружили, все так же общались и гуляли по вечерней Москве. Только ночи мы с Глебом проводили вдвоем.

***

Сегодня мое дежурство и Глеб, естественно, при мне. Привезли нескольких рожениц сразу, а значит, работы хватит.

— Глеб, — позвала моего мужа медсестра из предродовой, — тут твоя помощь требуется. Истерика у девушки.

— Иду, — ответил он ей, — ты со мной? Или как? — это он уже ко мне обращался.

— С тобой.

Как мне нравилось слушать его беседы с пациентами. Он спокойный, солидный, рассудительный и убедительный.

Мы вошли в палату.

Она сидела на кровати — с огромным выпирающим животом и растрепанными длинными каштановыми волосами. Она подвывала и раскачивалась в такт своему подвыванию. Кисти рук перебинтованы, с яркими пятнами алой, проступающей сквозь бинт крови. К нам подошел Владимир Иванович, мой наставник.

— Хорошо, что ты сегодня с нами, Глеб. Тут девушка по твоей части. Мы вызвали специалиста, но пока доедет… Вот такие дела. Суицидница, а причину не говорит, да и вообще не говорит. Воды отошли пару часов назад, судя по осмотру — роды первые. Нашли ее в гостинице, горничная говорит, что с ней был мужчина. Может, отец, может, еще кто, но он ушел, а она осталась. Он на рецепшене сообщил, что номер свободен. Горничная зашла, а она в ванной вены режет. Вот, «скорую» вызвали.

Глеб, как всегда, оказался на высоте, он разговорил девушку и все у нее выяснил. Когда я заглянула в предродовую, та уже рыдала у Глеба на груди, а он гладил ее каштановые волосы и успокаивал.

Меня почему-то на ее роды не пустили, а вот мой муж — будущий психиатр — не отходил от нее не на минуту. Честно, я ничего тогда не понимала. Поняла позже, когда увидела моего отца в приемном покое. Он — мой родитель — разговаривал с Владимиром Ивановичем, бурно жестикулировал и выглядел смущенным и расстроенным одновременно.

Не знаю почему, но я спряталась за угол и стала подслушивать.

— Семен, она в тяжелом состоянии, я не знаю, что там у вас с ней произошло, но она резала вены. О чем ты думал? Она совсем девочка!

— Черт попутал, знаешь, бывает.

— Хорошо, у нас начинающий психиатр оказался, он тут за женой следит. Смешной, право. Та, кроме него, вообще мужчин не видит, а он следит, ревнивый такой. Кстати, жена его Замятина, как и ты.

— Катя?

— Катя. Чудная девочка, способная, перспективная.

— Подожди, Вова, она здесь?

— Ну да. Только муж ее на роды этой твоей не пустил. Видно, она ему все рассказала. Так что ты делать собираешься?

— Не знаю. Честно, не знаю. У меня летит все — карьера, семья. Хотя какая у нас уже семья? Пока Катя росла, была семья, а как ушла к мужу, так все. Мы всю жизнь вместе и врозь, понимаешь? Для меня Тая глотком воздуха была. А как забеременела, стала требовать… Не разобрался я еще. Слушай, ты меня к Тае проведи, я на сына посмотрю, а потом уйду, чтобы Катерина не заметила.

И тут я решила, что настал мой выход, и вышла, очень мало размышляя о последствиях.

— Здравствуй, папа, — произнесла я, стараясь не смотреть на родителя.

— Здравствуй, дочь. Ты в курсе?

— Да. Поздравляю с сыном. Как назовешь? За что ты с ней так, папа? Она была такая, такая…

Я не выдержала и разрыдалась. Отец обнял меня, а я, как в детстве, прижималась к нему и вытирала нос о рубашку.

***

Дальше был развод родителей и размен квартиры. Так моя мама переселилась в однушку. А у меня внутри что-то сломалось и уже не подлежало восстановлению. Я любила отца, безумно любила и верила ему. Я понимала умом, что моя мать не подарок, что, может, и счастлив с ней он никогда не был, но она моя мать, а он отец. И правильно совсем не так, как случилось.

Мы встречались с отцом, разговаривали, он рассказывал о сыне, я даже ходила к нему в гости пару раз. А потом его Тая сказала, что мне не место в их жизни. Прошлое есть прошлое, и я тоже прошлое, а ей неприятно обо мне вспоминать, не при тех обстоятельствах я с ней встретилась.

После отец сам приходил к нам с Глебом, потом реже, затем еще реже и через два года перестал приходить совсем.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Часть 5

Под конец дежурства поступила сложная роженица. Я не смогла уйти и оставить ее. Час назад она наконец родила. Все, могу быть свободна. Я присела в раздевалке, сейчас в душ, освобожусь от халата и пижамы, соберусь и пойду домой.

А дома опять дела, надо постирать, а машинка сломалась. Починить некому, вот Евгения Лазаревна и отказывается стирать. И в результате стираю я — и наши с Глебом, и ее вещи. Ну не Глебу же это делать. Хорошо еще, что простыни и пододеяльники можно оттоптать в ванне. Хоть не руками. Это то, что носим, приходится руками стирать. Особенно тяжело с рубашками Глеба. Он любит только белые рубашки, и вот я сначала стираю, потом крахмалю. Он же должен выглядеть на все сто. Он серьезный врач, и не ходит по стационару в пижаме.

Это я вся неизвестно в чем, и пижамы раза по три за дежурство меняю. Я вообще последнее время стала замечать, что отдыхаю на работе, а не дома. При том, что я каждый божий день оперирую и не раз и роды принимаю, и обходы делаю, и смотрю, и консультирую. Так когда же я отдыхаю? А вот когда истории пишу или пью чай в ординаторской, тогда и отдыхаю. Как-то оно все не путем идет. Не пойму, почему.

Вот недавно видела Таньку Луневу, так она все на одиночество жалуется, что обед подать некому, никто не приласкает. А меня кто приласкает? Свекровь? Так она приласкает! Все не так, все, что делаю — все не так. Тряпку не так выжимаю, пол не так мою, посуду, само собой, не так, готовлю невкусно и по-быстрому, а надо, чтобы и первое, и второе, и третье, и испечь бы чего не мешало. И за мужем я плохо ухаживаю. И если я так и буду продолжать, то муж мой пойдет искать внимания на стороне.

Я должна ей поверить, что там на стороне он найдет и внимание, и уход, и обед нормальный. А мои ночные дежурства бесят их со страшной силой. И все мои объяснения, что я люблю свою работу, вызывают только кривую усмешку.

Что же сломалось у меня в семье? Почему все пошло не в ту сторону и так криво? Мы же любили друг друга. Что я говорю — «любили»? Надо говорить — «любим». Господи, как мне не хочется идти домой!

Я пошла в душ. Теплые струи очистили не только тело, но и сознание. Мне определенно стало легче. Я решила заглянуть в универсам. Пошляюсь по отделам, приду в себя, получу удовольствие. Может, куплю себе что-нибудь. Ага, куплю. Если повезет. Надо ситчик взять, да к лету новое платье сообразить. Я зашла в отдел тканей и меня понесло: вроде же не дорого, я же зарабатываю. И за ночные дежурства мне платят. И получаю я больше Глеба. Могу себе позволить. И я позволила на целых пять рублей, и целых три отреза. Домой я уже вернулась в хорошем расположении духа.

Но не тут-то было.

— Где ты была? — услышала я с порога голос мужа.

— Ну, — начала оправдываться я, — сначала на работе задержалась, потом в универсам заскочила, потом в тряпках застряла.

— Все что угодно, лишь бы домой не идти? Так?

— Так. — Я поняла, что скандала не избежать, и решила не прогибаться.

— То есть я тебе до лампочки? То, что я сижу и жду как дурак, пока моя жена вернется с работы и соизволит на стол накрыть, тебе все равно? Тебе безразлично, ел я или не ел?

— Ты ел? — без всякого интереса спросила я, четко зная ответ.

— Нет, а что есть? Ты готовила для того, чтобы было что поесть?

— Нет, сейчас приготовлю.

— Зато тряпки купила!

— Да, купила, и в выходные сяду за швейную машину.

— А что должен делать я?

— Откуда я знаю, что ты должен делать? Читай, пиши свои труды, погуляй в конце концов.

— Один?

— С мамой. В зоопарк ее своди.

— Нарываешься?

— Уже нарвалась.

— А почему в зоопарк?

— Потому что там вам самое место.

Нет, за время всей этой перепалки я уже почистила картошку и она шкворчала на сковородке, а Глеб продолжал:

— Катя, ты обнаглела, последнее время ты просто обнаглела. Ты что, любовника завела? С ним задерживаешься?

— Да, завела, трех. Один же меня, нимфоманку, не удовлетворяет, надо трех, причем желательно одновременно. Мама твоя где, а то мне второго голоса не хватает.

Глеб стих.

— Катя, ну почему ты все в штыки?

— Я в штыки? — возмутилась я, поворачивая картошку, — я пришла домой, счастливая, надеясь поцеловать единственного мужа, а нарвалась на скандал. Вот теперь выслушиваю.

Он смотрел на меня и улыбался.

— Так все-таки единственного? А как же те трое одновременно?

— Остались в прошлом.

— Катя, я люблю тебя.

— Глебушка, если ты меня любишь, то зачем доводишь до безумия?

Он обнял меня. Мне пришлось положить на стол нож, которым я резала хлеб. Он целовал мне шею, постепенно спускаясь к ключице.

— Хочешь сойти от меня с ума? Сейчас. Пойдем в спальню. И моя нимфоманка…

Он не успел продолжить, а я успела завестись, и уже готова была пойти в спальню и отложить ужин.

— Катя, — раздался голос свекрови, — ты ужин приготовила? Я уснула перед телевизором с голодухи. И что у нас сегодня? Опять картошка? Чему тебя мать учила? Баба ты или кто? А ты что? — это она уже сыну. — Что ты ее обнимаешь? Драть ее, бездельницу, надо! А он обнимает.

— Мама, прекрати. Сейчас я шпроты открою и поедим. Салат уже готов, картошка поджарилась, так что проснулась ты как нельзя вовремя…

Последние слова он произнес, выразительно глядя на меня. И я его простила. Как всегда, взяла и простила. Ведь он у меня хороший и любимый, а во всех наших бедах виновата только свекровь. Вот если бы жить отдельно… может, квартиру снять? Надо поговорить с Глебом.

Часть 6

Я опаздывала. То есть уже опоздала, не пошла на общую планерку и сразу обосновалась в ординаторской.

— Что, Катенька, опять неприятности дома? — мой заведующий вошел в ординаторскую и с отеческой теплотой смотрел на меня. Я только и смогла, что кивнуть головой. В глазах проступили предательские слезы, и я еле-еле сдержала их бурный поток.

— Катюша, твои слезы становятся системой, — продолжал он, — и они влияют на качество работы. Я видел тебя давеча в детской палате, ты малышей перепеленывала, и что вдруг тебя на сестринскую работу потянуло?

— Просто нервы успокаивала.

— Тебе уже пора своих детей иметь. Или проблемы? Так ты скажи, я помогу. Давай тебя обследуем, проведем лечение и беременей, а Глеба твоего к Мише отправим. Он с ним разберется. Что ж вы, два врача, а к коллегам обратиться стесняетесь.

— Мы предохраняемся. Глеб не хочет пока детей.

— Катя, вам уже не по двадцать. И что значит — «пока не хочет»?

— Пока мы живем с мамой.

— А что, есть перспективы? — в его голосе слышался сарказм. — Ты застряла, во всем, в работе, в перспективе, в семье, в своей любви к Глебу. Ты хоть задумывалась, любишь ли ты его? Или выполняешь свой долг и поэтому у тебя ничегошеньки не получается? К чему ты стремишься? Чего ждешь? Ты талант, девочка моя, а растрачиваешь себя по мелочам.

Он уже перешел на крик. В дверь ординаторской постучали, и на пороге возник Слава, наш врач.

— Закрой дверь с той стороны, видишь, я разговариваю, — рявкнул зав. — Катя, ты либо работаешь, либо жуешь сопли, но только не здесь. Мне надоело, понимаешь надоело. Я уже не знаю, можно тебя ли допускать к операциям. Тебя, одного из лучших хирургов. Ты витаешь в облаках или неизвестно где. Не можешь плодотворно работать — садись в консультацию и бей баклуши. Я не буду с тобой нянчиться, как бы я тебя ни любил. Я понятно выражаюсь? Доходчиво? Так прими к сведению и работай. Если семья мешает работе, надо пересмотреть — что?

Я открыла рот и не произнесла ни звука. Так резок со мной он был впервые.

— Вот и думай, и пересматривай, а я тебя от операций отстраняю. На сегодня, по крайней мере. Определись уже. Потом поговорим.

***

Я принимала роды. Ну, дал он мне день отдыха, так только спасибо большое. Назавтра все повторилось. И послезавтра тоже. А вот когда у меня отобрали кесарево женщины, с которой я провозилась почти весь день, мое терпение лопнуло. Проблема была в том, что время двигалось к полуночи, и моего зава на работе давно уже не было. Но молчать я не собиралась. Я влетела в ординаторскую, схватила телефонный аппарат и набрала его домашний номер. Ждать пришлось довольно долго. Все приличные люди в такое время спят в своих постелях, и мой зав не был исключением. То есть он был приличным человеком и, будучи дома, спал только со своей женой. Вот во время дежурств, так раза два в месяц он спал с акушеркой Наташей. Это для него Наташей, а для нас, простых ординаторов, Натальей Викторовной. Но он все равно оставался порядочным человеком, так как дома он в это время не был, жена о Наталье Викторовне ничего не знала. И вообще он с ней не спал, а занимался сексом, а любил он, по его словам, только жену. Ладно, опустим лирическое отступление.

Так вот, я набрала номер его домашнего телефона.

— Что тебе, Катенька? — услышала я в трубке заспанный голос зава.

— Почему вы меня отстранили от операций? Я плохой врач?

— Катюша, я сплю. Время видела?

— Видела, я все видела, и все поняла. Вы хотели решительных действий с моей стороны, так вот — я ухожу. И вы меня не остановите. Утром меня уже не будет. Заявление я оставлю на вашем столе.

— Катя, Катя! — он явно проснулся, но я бросила трубку.

В восемь я сдала смену, положила заявление на стол зава, собрала свои личные вещи и ушла.

Дома я приняла душ, переоделась. Свекрови слава богу не было. Ну что ж, одним объяснением меньше. Я постаралась выглядеть как можно лучше после бессонной ночи, уложила волосы, подкрутилась, накрасилась, надела облегающее платье с поясом, чтобы подчеркнуть талию. Покрутилась перед зеркалом и поняла, что я очень даже ничего. Я взяла только дамскую сумочку в тон к лодочкам на каблуке и поехала до станции метро «Преображенская площадь», потом пешком до больницы им. П.Б.Ганнушкина и по этой территории до корпуса номер десять (главный корпус института психиатрии). Я поднялась в отделение и попросила проходящую медсестру пригласить Глеба. Минут через двадцать ожидания, я наконец увидела своего мужа.

— Катя! Что случилось? — искренне удивился он, совершенно бессовестно разглядывая мою фигуру.

— Я уволилась с работы.

— Пойдем в парк, поговорим.

Мы шли в парк. Правая рука моего мужа лежала у меня на талии, он периодически прижимал меня к себе и так мило улыбался. За такие мгновения я готова была отдать все на свете. Осознание окатило холодной водой мой романтический порыв. У меня теперь нет работы. Я не принесу денег в дом и скандал неминуем. Только бы не сейчас, пусть он случится позже, ведь я его так люблю…

— Глеб Ефимович, — раздался рядом низкий бас, — представьте спутницу. Хороша, вот уж хороша. Умеете вы женщин выбирать.

— Моя супруга, Катерина, завидуйте, Лев Борисович.

— Наслышан, наслышан. Звезда гинекологии. Мне о вас ваша подруга рассказывала.

— Таня? — удивилась я. Почему Таня обо мне говорит с сотрудниками?

— Да, доктор Лунева, — он выразительно посмотрел на Глеба, но я не обратила внимания.

Дальше я попыталась рассказать мужу все как есть: как говорила с завом, как он отстранил от операций, как предлагал помощь в обследовании и лечении. О том, что теперь пойду работать в женскую консультацию и очень хочу ребенка.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Глаза Глеба постепенно темнели и холодели. Он больше не держал меня за талию и казался очень далеким. «Неужели скандал случиться сегодня, сейчас?» — пронеслось в голове.

— Катя, я хочу чтобы ты меня услышала раз и навсегда, и больше никогда, слышишь никогда не поднимала эту тему. О детях речь не идет. У нас не будет детей, я не люблю и не хочу никаких детей. Тебе необходимо за кем-то ухаживать? Так есть я, вот и реализуй свою любовь на мне. Я ненавижу детей и не собираюсь размениваться и тратить свою жизнь и время на то, что мне совершенно не интересно. Давай закроем этот вопрос. Меня не интересует, согласна ты со мной или нет. Я так решил, я так сказал, и будь добра придерживаться моих правил. Я достаточно терплю от тебя. Меня достали ваши скандалы с мамой, а теперь ты хочешь ребенка? Лучше бы жить в семье научилась и с работы ты ушла зря, я не прокормлю тебя и маму на свою зарплату. Пойди к заву, извинись, прогнись, если нужно и работай. Ты меня поняла?

Я смотрела на него молча минут двадцать, он же все это время разглядывал что-то на земле. Чувство было такое, что мне насрали в душу и отмыться нет никакой возможности. Молчание прервал он.

— Катя, у тебя есть, что еще сказать?

— Да, Глеб. Есть. Я ухожу от тебя.

— Можно без истерик?

— Нет никакой истерики. Просто я поняла, что наша любовь, если она и была, разбилась об быт, об твою маму, об мою работу, об твою работу и об твое каменное сердце. Я сделала неправильный выбор. Я выбрала семью и искала твоей поддержки, а надо было выбрать работу. Все, Глеб, все разговоры окончены, я соберу свои вещи и перееду к маме. На, держи.

Я сняла с безымянного пальца тонкий золотой ободок и протянула ему. Как ни странно, я даже не плакала, хотя внутри меня, как шторм, бурлила тоска. Он не взял кольцо.

— Катя, прекрати, не говори и не делай глупости. Давай поговорим дома, Катя, у меня куча работы.

Он был расстроен. Видимо, не ожидал от своей покладистой жены такого выпада. Я вложила ему в руку кольцо, чмокнула его в щеку и произнесла:

— Ключи я оставлю в двенадцатой квартире, — и я ушла.

Он звал меня несколько раз, потом сказал, что дома все решится и, уверенный в своей правоте, вернулся на работу.

А я собрала свои вещи, только то, что носила. Получилось немного, всего одна большая сумка. Вызвала такси и уехала к маме. С мамой я тоже разговаривать не стала. Я большая девочка и у меня еще вся жизнь впереди, но уже без Глеба.

Часть 7

Развод и последствия

Я держалась как могла. С работы меня не уволили, шеф заявление порвал, и на следующий день я уже оперировала. Тоска не отступала. Развод прошел гладко, без скандалов. Нас просто развели в том же ЗАГСе, где и регистрировали. Евгения Лазаревна сказала, что такого, как ее сын, мне больше не найти. Я согласилась. Глеб не сказал ничего. Моя мама устроила истерику, плавно переходящую в шум, напоминающий игру на всех струнных инструментах одновременно. Даже не игру, а вот когда перед спектаклем оркестр разыгрывается, такая какофония звуков. И все ее вопли очень соответствовали тому, что было у меня внутри. Маму я особо не слушала, отгородилась стеной и все. Дома бывала редко. Брала дополнительные дежурства, очень много оперировала, принимала сложные роды и росла профессионально.

Глеб звонил, разговаривал с мамой. А я с ним не хотела, слишком больно, слишком свежа еще моя рана. Диссертацию я сделала за два года. При моем темпе работы набрать материал оказалось плевым делом.

Меня считали успешной женщиной. Я тщательно следила за своей внешностью, за своей одеждой. У меня появился блат, и не только в продуктовых магазинах. Я с удовольствием проводила время в парикмахерской, я ходила на концерты, одновременно получая удовольствие и избегая общества мамы.

Мама стала отдельной статьей в моей жизни. Она любила Глеба, вот совершенно не отдавая себе отчета в том, что ее дочь все-таки я, а он всего лишь бывший зять. Она тосковала по нему больше, чем по отцу, и нещадно продолжала меня пилить. Она все говорила о нем, все вспоминала какой он был хороший мальчик, потом какой шикарный мужчина. Но он больше не звонил. Пропала из моей жизни и Танька Лунева. Первое время после разрыва она пыталась меня утешать, но как-то не искренне. И мы просто разошлись, каждый стал жить только своей жизнью.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Часть 8

Сегодня я жутко нервничала. Меня пригласили на собеседование. Это было странно, странно хорошо. Мой заведующий сам порекомендовал мне искать работу. Нет, увольнять меня вовсе не собирались, просто он считал, что я уже выросла и готова идти дальше. Что считала я сама, я, пожалуй, не знала. Я работала и работала, брала дополнительные дежурства. Работа была моим смыслом и чего-то другого я себе не желала. Я больше не вспоминала с болью о Глебе, он окончательно стал моим прошлым. С Татьяной мы не общались, совсем. Вот так получилось, что я сразу потеряла друга детства, мужа и лучшую подругу.

Об объявлении конкурса в клинике Корецкого мне сообщил сам заведующий.

— Попробуй, Катя. Просто собеседование.

— С самим Корецким?

— Да, познакомишься с гением. Если он удостоит твою кандидатуру вниманием.

— А если нет, то будет удар под дых.

— Кто не рискует, тот не пьет шампанского. Попробуй, Катя. Ты засиделась в ординаторах, пора вперед.

Я подала резюме и меня пригласили. В этот день я встала чуть ли не пять утра. Я долго стояла под душем, затем примерила несколько блузок. Остановилась на белой строгой, рубашечного покроя. Юбку выбрала черную, карандаш. Туфли-лодочки на среднем каблуке. Волосы я подняла вверх и закрутила ракушкой. К макияжу подошла с особой тщательностью, чтобы ничего лишнего. И в то же время я не должна быть серой. Посмотрев в зеркало, осталась собой довольна.

Но дальше случилась полоса неудач. В метро ко мне прицепилась бывшая пациентка. Она говорила и говорила, потом поехала со мной, вышла на той же станции. Я не могла от нее отвязаться.

В результате я опоздала. В душе все переворачивалось: опоздать на первое серьезное собеседование, упустить свой шанс карьерного роста, что могло быть хуже. Но я решила не сдаваться. Я уже приехала, уже стояла перед клиникой, и я войду и попробую. На ватных ногах я вошла в приемную, не показывая своего страха и неуверенности.

В приемной никого не было, дверь в кабинет директора приоткрыта, и я вошла, вот так, без стука и предупреждения. Он стоял около своего стола с явным намерением куда-то идти.

— Извините за опоздание, — нисколько не смущаясь, сказала я. — Встретила бывшую пациентку, пришлось выслушать. Я Замятина Екатерина Семеновна. Работаю врачом в институте Склифосовского, но должность заведующего отделением меня заинтересовала. Я вас слушаю.

— Сколько вам лет? Семейное положение? — удивленно произнес он.

— Мне двадцать девять лет, я разведена. Трудно совмещать работу оперирующего гинеколога с семейной жизнью. Пришлось выбирать.

Он слегка наклонил голову набок. Взгляд его серых глаз был теплым с прищуром.

«Какой интересный мужчина, несмотря на возраст», — подумала я

— Пойдемте, Екатерина Семеновна, я покажу вам отделение и познакомлю с персоналом. К работе приступите завтра. Вы уже уволились из «скорой»? — вопрос застал меня врасплох ноги, уже подгибались, я держалась с достоинством из последних сил.

— Нет, я хотела сначала посмотреть.

— Посмотрели? Пишите заявление, остальное моя проблема, — он уже открыто смеялся надо мной глазами.

Я написала два заявления, одно на увольнение, другое о приеме на работу. Корецкий показал мне мои новые владения. Представил коллективу.

Сказать, что я была в шоке, это ничего не сказать. Передо мной были приборы и анализаторы, к которым я даже не знала, как подойти. А палаты! Чистенькие, с функциональными удобными кроватями, с пультами вызова медсестры и камерами видеонаблюдения.

— У вас шикарное оборудование, все по последнему слову, прямо как в Америке, — произнесла я, глядя на него с неподдельным восхищением. Он немного засмущался под моим взглядом, или сделал вид, что польщен.

— Мы лучшие. Надеюсь в вас не разочароваться. — Его глаза сияли недобрым восторженным блеском.

Я поняла, что очарована им. Таким высоким, видным, импозантным. Но он раскланялся, пожелал мне быстро освоиться и ушел. Вот просто ушел, улыбнувшись хитро на прощание.

Я расположилась в своем новом кабинете и попросила старшую медсестру собрать весь персонал, буквально на несколько минут. У меня было очень мало времени, чтобы взять себя в руки. Почему я так сильно волновалась? Это работа. Всего лишь новая работа.

План был познакомиться с коллективом, чтобы хотя бы визуально запомнить подчиненных. Озвучить требования дисциплины и назначить личные собеседования каждому сотруднику отделений. Отделений в моем подчинении оказалось четыре. А именно: консультативное, гинекологическое, патологии беременности (чистое и обсервация) и послеродовое. Еще нам принадлежал род. блок и операционная (две).

Но сердце колотилось в бешеном ритме, с угрозой выскочить наружу. Передо мной все всплывали серые насмешливые глаза Корецкого.

Я собралась и провела совещание. Я сказала все, что хотела. Стимулом было то, что в моем кабинете тоже стоял глаз видеокамеры, и я прекрасно осознавала, что так поразившие меня глаза все это время наблюдают за мной.

А дальше привезли пациентку, и я решила показать себя в деле. Вместе с заведующим гинекологией мы пошли на экстренную операцию.

Вот так прошел мой первый рабочий день на новом месте в новой должности. Затем наступил второй, а за ним и третий. Я работала больше, чем когда-либо. Коллектив был подобран идеально и работать с этими людьми тоже одно удовольствие. Они сразу поняли мои нюансы, а с дисциплиной, видимо, в клинике проблем никогда не возникало. Корецкого я не видела до конца недели. А так хотелось встретить его хоть мимоходом в одном из коридоров клиники.

Работа шла в кайф, вот просто в кайф. Я позвонила своему бывшему заведующему и поблагодарила его за совет и участие. Мы расстались друзьями, он пожелал мне удачи.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Сотрудники на новом месте все как один были профессионалами. Работать было легко и безумно интересно. Я часто задерживалась или не возвращалась домой вовсе, к великому неудовольствию моей мамы.

С мамой отношения после развода стали натянутыми. Она любили Глеба со всеми его заморочками. А вот я любила жизнь и себя в этой жизни. Глеб стал препятствием и я его устранила. Хотя кого я обманываю? Но Глеб меня давно не интересовал. С мамой же, благодаря новой работе, я виделась реже, чем обычно. Соответственно, и пилила она меня тоже реже.

***

В понедельник утро началось с планерки. И я увидела его… Принца? Глупости, КОРОЛЯ! А, как известно, ни одна Золушка от вида Короля в обморок не падала. Золушкам вроде как принцев подавай. Он представил меня всему коллективу, назвал молодой и очаровательной, а когда я сходила со сцены, подал мне руку. Все, меня обожгло от его прикосновения. Я просто перестала дышать. Я не помню, о чем говорили на планерке. Мои мечты унесли меня слишком далеко. Все, что я видела, это его умные серые глубокие глаза, они смотрели на меня время от времени, загорались, когда встречались с моими. И я таяла, задержав дыхание. В отделение я буквально летела. Все хорошо, я поняла, что могу видеть его по понедельникам. Классно! Интересно, что Глеб у меня таких бурных ощущений никогда не вызывал. И чего это я сравниваю его с Глебом? Глеб был моим другом, а затем мужем. А ОН мой директор и все!

— Екатерина Семеновна! — в мой кабинет без стука ввалилась акушерка из род. блока.

— Слушаю, Таисья Ивановна.

— У вас семья-то есть? А то судачат тут.

— О чем судачат? У меня мама, я с ней живу.

— А муж?

— Был. Я в разводе.

— Что так? Пил?

— Нет, не пил. Он успешный психиатр. Он детей не хотел, категорически, и работу мою не одобрял. Вот и все.

— А в разводе дети от кого родятся? Вот вроде умная вы женщина и врач от бога, но глупости делаете в личной жизни. Удивляюсь прямо. Или у вас с нашим? — она подняла указательный палец кверху и многозначительно потрясла им.

— Не поняла, — искренне призналась я.

— Ну с нашим, — она снова показала пальцем в небо. — Вы в его вкусе.

— Кого? — все также недоумевала я.

— Корецкого. Кого! Наш академик падок на таких, как вы.

— Каких, как я?

— Молодых, перспективных, красивых, фигуристых.

Я искренне рассмеялась.

— Что вы, он же стар.

— Вот-вот, он супер Стар! Кобель еще тот, говорят. Но кто с ним это… все пищали от удовольствия. И расстается он с женщинами легко, без конфликтов, так же, как и сходится. Они ему даже спасибо говорят и друзьями остаются. Уметь надо, не зря он академик.

— Жены, что ли, нет?

— Значит, он вас еще не обхаживал? Нет жены. Была одна красивая молодуха, померла. Года три они всего прожили, может, четыре. Но женщин он любит. Значит, и у вас все впереди.

Она посмотрела на меня с сожалением, будто я уже была брошена распутным директором.

***

Дома у меня опять случился конфликт с мамой. Ссора на ровном месте. Я никак не могла понять, почему она на меня злится. Было такое чувство, что она злится на меня за свою неустроенную жизнь и за мою неустроенную жизнь. Она вспоминала Глеба каждый божий день. Какой он был хороший, милый, внимательный, ласковый. Как говорил ей «спасибо, мама» за ее стряпню. Как целовал ее в щечку, возвращаясь с работы, как они пили чай и болтали вечерами, когда я дежурила. И я поняла, что ей очень, очень одиноко. И не Глеба она ждала с работы, а отца, и болтая с моим бывшем мужем, представляла своего, к сожалению, тоже бывшего. После осознания всего происходящего у меня дома, я долго-долго не могла уснуть.

В один из дней после обхода я делала перевязку своей пациентке в процедурном кабинете. Я была за ширмой когда услышала звук открывающейся двери, а следом бархатный, ласкающий слух голос. Его голос.

— Екатерина Семеновна, не пугайтесь. Я к вам, я подожду, заканчивайте то, что делаете.

— Александр Валерьевич, что-то случилось?

— Нет, я просто хотел посмотреть, все ли у вас в порядке. Вы закончите свои дела и мы с вами пройдем по вашим владениям. Там и поговорим, и еще, Катенька, мне можно называть вас Катенькой? У вас скоро отчет подразделения. Вы, как я понимаю, отчеты еще не составляли. Готов помочь, обращайтесь.

При упоминании об отчете душа ушла в пятки. Вчера перед сном я смотрела форму отчета, и радости она у меня не вызвала.

Часть 9

Мы с Корецким прошли по всем моим отделениям. Он задавал вопросы мне, персоналу, больным. Он был предельно вежлив и тактичен. Вопросы были разные, начиная от самочувствия у больных и заканчивая качеством и датой получения половой тряпки у санитарки. Поговорил со старшими сестрами, проверил, как хранятся лекарства и журнал выдачи сильнодействующих препаратов. Все это заняло больше двух часов.

— Ну что, Катенька поговорим? Или у вас есть еще неотложные дела?

— Неотложных нет, давайте поговорим, а потом я вернусь к делам.

— У вас или у меня?

— Как вам будет угодно, Александр Валерьевич.

— Тогда у меня, Галя нам чаек организует вот и посидим. — Он очень многозначительно посмотрел мне в глаза.

— Хорошо, мне какие бумаги взять?

— Блокнот и ручку, я вас не проверяю, я с вами беседую.

Через несколько минут мы расположились в кабинете директора. Он сел не в свое директорское кресло, а на диван, большой, мягкий, обтянутый кожей. Меня он усадил рядом. Секретарша Галя, с дежурной улыбкой, принесла чай, конфеты и крошечные пирожные. Меня поразили чайные чашки, такие изысканные, из белого прозрачного английского фарфора.

— Вы любите сладкое? — как-то очень сексуально произнес он.

— Есть такой грех, — ответила я и опустила глаза.

— Шоколад? Конфеты? Пирожные? — он улыбался с прищуром.

— Все, абсолютно все. Вы смеетесь надо мной?

— Нет, Катенька. Просто я немного в замешательстве. То, что вы говорите, не соотносится с вашей фигурой.

— Я достаточно активна и много двигаюсь, я не любитель спорта.

— Понятно, что же вы любите?

— Театр, музыку. Кроме работы, конечно.

— Я тоже люблю музыку, между прочим очень неплохо играю на рояле.

— Интересно.

Он посмотрел на меня вдруг совершенно серьезно и сухо, как будто пытался прочесть мои не в ту сторону ушедшие мысли.

— Мне нравится, что у вас в отделениях все хорошо. Вы следите за дисциплиной, а я за вами. Пока все в порядке. Не волнуйтесь. Вы собираетесь заниматься докторской диссертацией?

— Я еще не думала об этом, — разговор вдруг принял очень серьезный оборот, я даже испугалась. «Он действительно деспот, — пронеслось у меня в голове. — Почему меня так тянет к нему?»

— Так вы подумайте, Катя. Или вы хотите замуж и детей?

— Что в этом плохого?

Он улыбнулся и посмотрел на меня по-отечески тепло.

— Насколько я понимаю, отсутствие детей было причиной вашего развода?

— Мой бывший муж не хотел детей, не считал, что мы можем себе позволить такую роскошь.

— Вы общаетесь с ним?

— С Глебом? Нет. Я ни разу не видела его после развода. Мы не ссорились, развод был обоюдным решением.

— У вас проблемы в репродуктивной сфере?

— Нет. Я же сказала, мой бывший муж не хотел детей.

Он внимательно смотрел на меня, как будто зная больше. Спрашивать я не стала. Все равно не ответит.

— Хорошо, — после небольшой паузы произнес он. — Я думаю, что вы просто еще не встретили своего мужчину. У вас все впереди, Катенька. Но меня больше интересует, будем ли мы планировать научную работу. Вы руководите подразделением и это должность доктора наук. Я просто боюсь, как ваш работодатель, что вы вдруг уйдете в декрет и что тогда мне прикажете делать?

Его насмешливые глаза пытались прочесть мои мысли, а я, как шестнадцатилетняя девчонка, мечтала, что он обнимет и поцелует меня. Он обладал невероятным магнетизмом. Я дурела, мои гормоны бурлили. Я готова была отдаться ему хоть здесь, хоть сейчас. Он говорил, в принципе, о серьезных вещах, и о моей работе, а я думала невесть о чем и если бы следующим его вопросом было бы предложение выйти за него замуж, я бы не задумываясь сказала «Да!». Так, все, я выпала из разговора и просто пялюсь на него. «Боже, как неприлично!»

— Катенька, я смотрю, вы сильно устали, идите домой. Отдохните сегодня. Вы дежурили вчера, оперировали ночью. Идите, Катя, поспите. Завтра я могу уделить вам время, вы зайдете и запишетесь у Гали. И начинайте готовить отчет, я помогу вам, но сначала вы сами.

Я хотела встать и уйти, но он положил руку мне на плечо.

— Пирожные кушайте и чай попейте, потом пойдете. Больше не слова о работе. Просто подумайте на досуге, чем бы вы хотели заняться глубже.

Он подливал мне чай, я поглощала пирожные одно за другим, и не хотела уходить. Да, я подумаю над темой докторской, так я смогу еще раз увидеть его, и отчетом займусь завтра же. После чая меня разморило, и я готова была уснуть прямо в его кабинете.

— Да вы совсем без сил, Катерина. — произнес он. Его глаза смеялись, хотя лицо сохраняло серьезность.

Затем он вызвал Галю и своего водителя. Галя пошла со мной в отделение, я переоделась, и она проводила меня до директорской машины.

Я не стала объяснять маме свое раннее возвращение. Дошла до кровати и уплыла в царство Морфея. Я не помню, что мне снилось, но в моем сне однозначно присутствовали серые насмешливые глаза.

Через два дня я принялась за отчет. Статистику сделала, а вот по препаратам, которые апробируются, поплыла. Мараковала и так, и эдак. По форме он не получался. Я сходила к секретарше Гале в приемную.

— Екатерина Семеновна, извините, но Александр Валерьевич сейчас на встрече, после обеда в министерстве. Вернется или нет, одному Богу известно. Кстати, он просил, если вы подойдете, напоить вас чаем и угостить пирожными. Так я принесу?

Я совсем растерялась.

— Нет, что вы, спасибо.

— Да не смущайтесь вы так, Екатерина Семеновна. Он хороший человек и достоин гораздо лучшего…

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Я ушла и все думала. Сначала над словами Гали, а затем над цифрами и показателями. Из моих нерадостных потуг над отчетом меня вывела старшая сестра отделения.

— Екатерина Семеновна, поздно уже. Вы еще работаете?

— Да-да, я еще посижу.

— Можно я пойду, у меня семья.

— Конечно, идите, вы не обязаны меня ждать. Просто проинформируйте, что уходите и все.

— Спасибо! Доброй ночи! — попрощалась она.

У меня уже лопалась и болела голова. Я приняла таблетку и подошла к окну. Приемная директора была в соседнем корпусе, там горел свет. В его кабинете. Я решилась. пусть буду выглядеть полной идиоткой, но он сам предлагал мне помощь. Я позвонила.

— Корецкий, — раздался в трубке мужской сильный официальный голос.

— Извините за столь поздний звонок, я тут с отчетом сижу, не получается, — почти промямлила я.

— Катенька! — удивился он. — Вы, видимо, сегодня ели не тот шоколад, — голос стал почти игривым, и мне потеплело, — приходите, вместе посмотрим.

Я собрала со стола все бумажки, всё сложила в папку, в другую положила мою писанину. Затем подошла к зеркалу. Вид еще тот, но я в конце концов не баклуши била. Все, я пошла. Обнявшись с двумя папками, я отправилась к директору.

— Александр Валерьевич, очень извините, я первый раз пишу отчет, может, что не так.

— Проходите, Катя, давайте вместе посмотрим.

Он предложил мне сесть напротив своего стола и взял то, что я писала.

— Неплохо. Катенька, для первого раза совсем неплохо. Сейчас мы вместе постараемся и все получиться.

В его серых глазах играли черти.

— Сейчас чаек поставлю.

Он грациозно поднялся со своего места и прошел в подсобку. Послышался шум воды. Затем он появился в кабинете с коробкой белого шоколада и тарелкой с пирожными.

— Вам помочь? — опять растерянно спросила я.

— Сидите, Катенька, мне приятно за вами ухаживать.

У меня внутри все оборвалось. Я невольно расплылась в улыбке. Раздался щелчок отключившегося чайника. Он принес стаканы, кипяток и заварку.

— Катенька, заварите чай, пожалуйста, я в этом не силен, и покрепче. Нам еще долго работать.

Мы действительно долго сверяли показатели, затем он выборочно просмотрел истории болезней. Отчет был закончен около десяти вечера. Корецкий глянул на часы и с сожалением произнес:

— Да, поздно мы засиделись. Вот попадет мне дома. Да и вас уже потеряли, вы же с мамой живете?

— Да с мамой, но я ей звонила. До того, как пошла к вам.

— А мне звони не звони, прощения не будет. Завтра не будет со мной разговаривать моя красавица. Она у меня барышня категоричная, — он закатил глаза.

Я не могла понять, о какой барышне, да еще с такой иронией он говорит. Мне ясно сказали, что жены у него нет. Я даже расстроилась, ну нет жены, может, официальной нет. Такой мужчина — и один, верится с трудом.

— А давайте, Катенька, я вас провожу. Одной ходить небезопасно.

— Вас же дома ждут.

— Да нет, концерт будет утром, а сейчас она уже спать легла. У нее режим. Ну, давайте пальто. Катя, вы думаете, о ком это я говорю, забыл сказать, я не афиширую, и в клинике никто не знает — дочка у меня. Семь лет, зовут Люба. Буду благодарен, если вы не станете особо делиться этой информацией.

— Как дочка? А с кем она?

— Сейчас одна, няня уходит в семь. Но она спит уже. Учится с первой смены в пятом классе, отличница. Вообще умница девочка, но очень строгая и пока правильная. Я ей и за отца, и за мать. Ну да ладно, идемте.

Я была в шоке. Корецкий один воспитывает дочь. Семь лет — в пятом классе. Круто. Даже для дочери академика. Надо будет расспросить о ней поподробней. Ну да, мне же Тася говорила, что жена умерла, а дочка, видимо, осталась. Интересно, какая она.

— Что же вы замерли, Катенька, пойдемте, путь не близкий.

И я пошла за ним в ночь…

Часть 10

Мы вышли из клиники. Он обернулся и посмотрел на окна. Затем перевел взгляд на меня.

— Пройдемся, Катя?

— Да, с удовольствием.

Он взял меня за руку, как маленькую девочку, и мы пошли. Вокруг нас была осень, такая теплая, желто-коричневая, с запахом лежалых листьев, шуршащих под ногами. С фонарями, освещающими бульвар тусклым светом, и прохожими, спешащими по своим ночным делам. Кто домой, кто из дома. Кое-где на лавочках встречались молодые парочки.

— А я завидую им, Катенька, — сказал мой спутник, глядя, как я рассматриваю целующихся, — моя жизнь уже на закате, а так много надо успеть.

— Что же вы не успели, Александр Валерьевич?

— Жить, Катенька, жить. Не тратьте зря свое время, пользуйтесь моментом. Carpe diem, carpe viam.

— А я ведь ловлю момент, профессор. Вот даже сейчас, гуляя с вами.

— То есть вы получаете удовольствие от моего присутствия? Нет, это осенний воздух навеял вам романтический порыв. Или, Катенька, вы рады тому, что отчет позади, и завтра вы будете первой, кто его сдал? — его глаза сияли лукавым блеском.

— Вы все испортили, — надувая губки пококетничала я.

— Так что же вас радует?

— Вы. Представьте себе, что вы. Ну, и чудесный осенний вечер.

Он рассмеялся.

— Давно я не гулял по ночной Москве. Да еще в таком обществе. А чтобы молодая женщина наслаждалась обществом мужчины немного старше ее отца, это со мной вообще впервые.

— А вы не врете?

— Вру, но так откровенно, как вы, мне радуется только дочь.

— Расскажите о ней.

— О Любе?

— Ну да, какая она?

— Красивая, но я ей этого не говорю. Она на мать похожа, слава Богу, только внешне. Очень способная, даже больше, чем просто способная. Любит читать, фантазирует, влюбилась в какого-то мальчишку, которого сама себе придумала, и вот, как Ассоль, ждет алых парусов. Неплохо играет на рояле, но не в удовольствие. Скорее, потому, что так хочу я. Она старается мне угодить, любит, когда я ее хвалю. Не гуляет на улице, у нее одна подруга, дочь ее няни. Старше моей Любы на семь лет. Мне она не нравится, слишком шебутная, а Люба спокойная, уравновешенная. Но, как говорят, в тихом омуте черти водятся. Не знаю, что из нее вырастет.

— Вы любите ее?

— Почему спрашиваете, Катенька?

— Вы говорите о ней без блеска в глазах.

— Я люблю ее, по-своему. Безусловно люблю. Она мой единственный ребенок, просто мне сложно с девочкой, ее мать умерла, да и хорошо, что она не воспитывает Любу. Был бы мальчик, было бы проще. А девочка! Одни «паруса» чего стоят!

— Вам смешно?

— Я не романтик. А вы?

— Даже не знаю. Но иногда очень хочется сказки.

— И это говорите вы? Та, кто видит, в каких муках рождается человек? И на какие муки он обречен с момента рождения?

— Да, но какое счастье услышать его первый крик.

— Может быть, но мне дики все эти девчачьи сердечки и цветочки. Разум, логика, расчет, вот что нужно, а вовсе не эмоции. Я привык думать головой, а не сердцем. Первый крик ребенка я воспринимаю просто как его рождение. Статистику, понимаете? Я добился успеха лишь потому, что никогда не выключал голову. Единственное чувство, которое я реально испытал когда-то, это страх за мою Любу. Вот и все.

— Вы никогда не влюблялись? — с ужасом произнесла я.

— Увлекался, довольно часто. Девочка моя, я вышел из возраста влюбленных юношей. У меня бывают отношения с женщинами, но с любовью они не имеют ничего общего.

— Что же тогда? Просто секс?

— Да, я мужчина в конце концов. Я как-то попытался объяснить это Любе, она почему-то плакала. Почему — не объяснила.

— И вы не поняли?

— Нет.

— Она испугалась, что кто-нибудь когда-нибудь поступит так с ней.

— Чтобы моей девочкой просто играли?! Да я никогда не допущу этого!

Я совершенно искренне рассмеялась.

— Что вы смеетесь, Катя?

— У вас двойные стандарты.

— Да? Когда у вас будут дети, вы вспомните и о двойных стандартах тоже.

— Дети? Я в разводе, работы тьма, я занимаюсь чужими детьми. Вот, видимо, в чем мое предназначение. Я действительно очень люблю свою работу.

— Даже не сомневаюсь. Иначе я бы вас не взял. Вы замуж по любви выходили?

— Тогда я думала, что по любви.

— Что же изменилось?

— Не что, а кто. Я. Я изменилась, повзрослела, заняла определенную жизненную позицию. Но вместе с тем повзрослел и он. Вот тогда стало очевидным, что жизненные позиции у нас разные. Он хороший человек. Просто не мой человек.

— Так просто? — он прищурился.

— Нет, совсем не просто. Мы были вместе всю жизнь, мы любили друг друга. Я думала, что это навсегда. Развод дался мне тяжело и в моральном, и в физическом плане. Вот видите, можно жизнь уместить в одно предложение. Совсем бессмысленная жизнь.

— Нет, Катя, вы приобрели опыт. Повзрослели, поумнели и теперь выберете жизнь более полноценную. Я не думаю, что вы еще раз ошибетесь.

— Очень бы хотелось не ошибаться.

— Катюша, метро или такси?

— Метро.

— Поехали.

Мы с ним вошли в метро. Как мне показалось, он целую вечность не ездил в метро. Народа почти не было, все-таки время близилось к одиннадцати. К моему дому мы подошли почти в двенадцать. По мере приближения к цели нашей дороги, я все больше понимала, что не хочу, чтобы он ушел. Я не хотела расставаться с ним. И я решилась. Я посмотрела ему прямо в глаза и произнесла.

— Вы не зайдете, уже двенадцать ночь совсем?

— Что подумает ваша мама? — Он был серьезен, но в глазах читалось желание.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— Я взрослая. Могу отвечать за свои поступки, — потупившись, сказала я.

— Тогда я не откажусь.

Мы ужинали на кухне. Мама с удивлением смотрела на Корецкого, но через полчаса беседы он ее обаял. Он был таким милым, обходительным, живым, невероятно легким в беседе. Мама смеялась его шуткам вместе со мной.

Было почти два ночи. Мама позвала меня в прихожую.

— Катя, как он будет добираться домой?

— Он останется со мной. — Я произнесла свои слова твердо, насколько смогла. Мама стояла, не в силах закрыть рот. — Я так хочу, — продолжила я, — я взрослая и сама решу, с кем мне спать. Хорошо?

Я не спрашивала, я утверждала. Я прекрасно знала, что он слышит наш разговор. Пусть слышит. Пусть знает, насколько он важен мне. Насколько я хочу его. Или люблю? А вот это уже за пределами моего понимания. Но я настолько хотела быть с ним, что готова была перешагнуть через многое, в том числе через собственную мать.

— Как знаешь, дочь, — ответила мама, — я лягу в кухне, на раскладушке. Или пойду-ка я к Соне, она одна живет.

Мама вышла из квартиры. Я вернулась в кухню.

— Проблемы, Катенька? — спросил он.

— Нет, мама к соседке ушла. — с улыбкой ответила я. — Пойдемте спать, Я постелю сейчас.

Утром я проснулась от прикосновения сильной и нежной мужской руки. Рука скользнула по моему плечу, плавно перешла на грудь. Кайф, чистый кайф, как и вся прошедшая ночь. Сколько мы спали? Час? Два? Я глянула на будильник. Час двадцать минут. Я хочу еще, я хочу его. Я потянулась. Он повернул меня лицом к себе.

«Боже, как мне хорошо» — думала я, снова отдаваясь ему.

Мы позавтракали и поехали на работу. Только Корецкий поймал такси. В клинику мы заходили отдельно. На работе никто ничего не знал и не догадывался. Никто не должен знать. Я не постельное протеже. И карьеру я делаю не через секс. Но секс был чертовски хорош.

Утро началось с кесарева, затем совещание. Потом сложные роды, ребенок шел тазом. К четырем я была вымотана морально и физически.

Решила попить кофе, когда позвонила секретарь директора — Галина. Меня требовал Корецкий. В приемную зашла на ватных ногах. А что, если он скажет, что прошлая ночь была ошибкой, что такого больше не повторится. Я ведь хочу, чтобы повторилось. Я не понимаю, почему меня так тянет к нему. Я веду себя совершенно неподобающе, так нельзя, так неприлично. Мое поведение не соответствует образу советской женщины, да вообще порядочной женщины. Я затащила в свою постель своего начальника. Кошмар.

Он вышел мне навстречу.

— Катенька, что с вами? Вы расстроены? Что случилось? — похоже, он искренне недоумевал.

— Нет, просто устала.

— Проходите ко мне, пожалуйста. Галя, я занят, меня ни для кого нет, — обратился он к секретарше.

— Александр Валерьевич, простите меня. Я не знаю, что со мной происходит.

— Молчи, Катя. Я весь день ждал, когда увижу тебя снова. Что же ты со мной делаешь, девочка?

— Вы не сердитесь?

— Почему я должен сердиться? На тебя сердится твоя мама, ты выгнала ее из дома посреди ночи. Больше такого не повторится.

Я почувствовала, как кровь отлила от моего лица, а он подошел вплотную, обнял и начал целовать мою шею.

— Если бы ты знала, как я хочу тебя. Ты действительно не понимаешь, что со мной делаешь. Не отталкивай меня, пожалуйста. Я весь день думаю о тебе.

— Я думала, что вы сердитесь.

— За что, милая? За прекрасную ночь? Я готов провести с тобой не одну ночь и не один день. Мне, право, неудобно перед твоей мамой и все. Если ты согласишься встречаться со мной, я придумаю, как это осуществить. Конечно, было бы проще у меня, но…

— Нет, не у вас. Не надо травмировать девочку. Но я хочу встречаться с вами.

— Спасибо, девочка. Я решу небольшую проблему. Приглашаю тебя сегодня в ресторан. Согласна?

— На все.

Часть 11

Личная секретарша шефа Галина вошла в мой кабинет сразу после обхода.

— Екатерина Семеновна, во-первых, я хотела бы плановый осмотр, а во-вторых, вот вам конверт, его просил передать Александр Валерьевич. Его сегодня не будет в клинике весь день.

— Конверт, с чем? — я искренне удивилась и разволновалась. «Что там может быть? Письмо, чтобы отвязалась от публичного человека? Неужели сам сказать не мог?»

Настроение пропало, совсем.

Я пригласила Галину в смотровую, взяла мазки, посмотрела на кресле. Вроде все в порядке. Мы снова вернулись в мой кабинет.

— Екатерина Семеновна, мне неудобно вмешиваться, но не обижайте его, пожалуйста.

— Кого? — сразу не поняла я.

— Вы знаете кого. Он хороший человек и очень одинокий человек. Он уже пережил трагедию однажды. Относитесь к нему либо серьезно, либо уйдите.

— Вы с ним?

— Нет, я ему только помощница. И я знаю немного больше, и все. Не подумайте, просто он сам не свой последнее время, и это связано с вами. Не надо играть его чувствами. Вы молодая женщина, вы дадите ему надежду, а потом встретите другого. Я переживаю за него.

— Галина, мне кажется, то, что вы сейчас делаете, выходит за рамки ваших полномочий.

— Извините, но он мне не чужой.

«Она ревнует?» — пронеслось у меня в голове.

— Нет, я не ревную, — ответила она на мои мысли, — я слишком долго работаю на него. У меня семья, у меня все хорошо, но все годы я преданно служу моему шефу. У него чудная девочка, поймите, я не шучу.

— Вам написать заключение?

— Да, пожалуйста.

Я отдала ей бумагу.

— Спасибо, что передали конверт.

Я еле дождалась, когда за ней закроется дверь. Все, теперь я могу открыть конверт.

Он был большой, из желтой плотной бумаги, и внутри него что-то гремело. Я осторожно, ножницами срезала край и вытряхнула содержимое на стол. Там было письмо, точнее, записка, два ключа на брелоке и две купюры по десять рублей. Я положила деньги в кошелек, ключи в сумочку и развернула записку. Почерк у него был жуткий, очень мелкие буквы и растянутые слова.

«Милая Катенька, я решил проблему, теперь тебе не придется выгонять маму среди ночи, кстати, мне до сих пор неудобно перед ней. Я снял квартиру. Запиши, пожалуйста адрес и возьми ключи. Деньги — тебе на продукты. Милая девочка, я буду очень благодарен, если ты накормишь меня ужином. Я приду как только смогу, там мы все и обсудим, в нашем общем доме. Не скучай, твой профессор».

Я расцеловала письмо, и, как дура, не могла скрыть улыбку. Я его определенно люблю, я никогда не испытывала такого чувства к Глебу. Все было спокойней, а тут я просто схожу с ума или уже сошла.

До конца рабочего дня еще целый час. Вот только голова тяжелая почему-то. Я еле досидела этот час. Горло сначала запершило, а потом разболелось. Я бы позвонила Александру Валерьевичу и поехала домой, но куда и как я ему позвоню. Я добрела до магазина и купила молоко и яйца, еще хлеб и колбасу. Силы таяли гораздо быстрее, чем я дошла до квартиры. Я еле поднялась на второй этаж старого дома. Пока я ковырялась в замке, из квартиры напротив выглянула вездесущая старушка.

— Милочка, теперь вы тут жить станете?

— Да, — коротко ответила я. Голос садился.

— Хорошо. Одна или как?

— С мужем, но мы работаем сутками.

— А горло что? Вирус?

— Похоже.

— Тогда потом поговорим, познакомимся.

Она исчезла за своей дверью, а я закрыла свою.

Это были хоромы! Сколько он собирался за них платить, мне даже представить себе было страшно. Ладно, придет, поговорим. Я доползла до кухни и сложила покупки в холодильник. «Жаль, что тут нет лекарств, а в аптеку идти сил нет», — подумала я и вошла в спальню. Меня знобило.

На огромной двуспальной кровати лежали пакеты с полотенцами, постельным бельем, двумя махровыми халатами и несколькими ночными рубашками моего размера. Я сняла свою одежду и закуталась в пушистый халат персикового цвета. Ноги засунула в мягкие тапочки с пампушками. Все было очень мило, но мне настолько плохо, что хочется только уснуть. Я и уснула, свернувшись калачиком в кресле.

— Катя, Катенька. Просыпайся, я постелил, иди ложись. Горишь вся. Сейчас Маша подойдет, принесет аспирин и ибупрофен. И водку, и малину, и заварку. Где же ты вирус подхватила? Или ангину? Сейчас я ложку принесу горло твое посмотрим.

Он заставил меня раскрыть рот и сказать «а-а-а».

— Ангина у тебя, все миндалины в гнойных пробках. Сейчас Маша мне поможет и вымоем у тебя гной из горла. Погоди, легче станет.

Я хотела так много сказать ему, но не смогла из-за боли. Потом в квартире появилась крупная женщина. В ее руках был шприц Жане с раствором фурацилина и тазик. Орудуя ложкой и промывая мои миндалины дезинфицирующим раствором, он был просто великолепен. Потом он вколол мне антибиотик в одно место чуть ниже спины. Я не сопротивлялась. Дал выпить ибупрофен. Уложил в кровать и сел рядом. Он растирал мои руки, периодически щупал лоб. Был заботливый и милый. Мне было так спокойно под его теплым отеческим взглядом. Я уплыла в сон.

Проснулась я утром от голоса моей мамы.

— Так, я не поняла, почему она заболела? — громко возмущалась она.

— Людмила Михайловна, я не знаю, почему она заболела. Я вчера сделал все, чтобы она быстрей выздоровела. Утром я уже ввел ей антибиотик. Ваша задача обеспечить ей уход и все. Я заеду в обед. Напишите мне список того, что надо купить. Я пришлю водителя через час. Он привезет продукты.

— Это ваша квартира? — не унималась моя мама.

— Нет, я снял квартиру. Есть обстоятельства, по которым пока Катя не может жить у меня.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— Жена и взрослые дети?

— Нет, я не женат. Вас не устраивает квартира?

— Меня не устраиваете вы. Вы свой паспорт давно открывали? Ей еще нет и тридцати, что вы делаете? Чем соблазнили ее? Что вы можете ей дать, кроме своей подагры? Она для вас очередная игрушка?

— Уважаемая Людмила Михайловна, о наших отношениях с Катей, я буду говорить только с Катей. Я вызвал вас сюда не как инквизитора, а как мать. Я вынужден идти на работу, а ей нужен уход. Вы можете ей обеспечить уход?

— Она моя дочь, конечно.

— Тогда возьмите тетрадку и ручку и напишите, что нужно купить.

Судя по наступившей тишине, мама сдалась. Я проспала еще несколько часов. Температуры не было, но я чувствовала себя разбитой. Я накинула пушистый халат поверх шелковой ночнушки, которую, как я помню, я сама не надевала и вышла на кухню. Там была мама.

— Проснулась, Катя? — участливо спросила она.

— Да, — прохрипела я. — Мама, Александр Валерьевич давно ушел?

— И больше тебя ничего не волнует?

— Он вернется?

— Сказал, в обед заскочит. Катя, Катя. Я бульон варю куриный из домашней курицы. Ее какая-то Маша занесла и лапшу, сказала, сама катала на чистых яйцах. Ты Машу знаешь?

— Нет, мама мне говорить больно. Значит, в обед придет?

— Катя, ты сошла с ума. Ему почти шестьдесят.

— Он же тебе понравился.

— Не для тебя. Катя, я искренне думала, что ты привела его познакомить со мной. Для меня он был бы неплохой партией, но ты молодая женщина, чем он взял тебя? Что в нем такого, что ты готова выгнать родную мать из дому, чтобы переспать с ним?

Я была не в силах объясняться и только рукой показала, что продолжать дискуссию бессмысленно. Выпив чаю с малиной, я снова погрузилась в сон.

Часть 12

Сегодня у меня очень ответственный вечер. Сказать, что я волнуюсь, это ничего не сказать. Сегодня мне предстоит встреча с Любой. Наверно, гос. экзамены были легче. Я даже так не волновалась, когда защищала диссертацию. Я сегодня увижу ее — его единственную дочь. Саша, то есть Александр Валерьевич, много рассказывал о ней. Я знала, что девочка выросла без матери, что единственной женщиной, которой она доверяла, была ее няня — Маша. Я знала, насколько ей важен отец, и представляла, какую ревность я могу вызвать. Хотя она была информирована о моем существовании. Саша рассказывал ей обо мне. Но ведь целый год не знакомил. Я хотела купить ей подарок, но даже не представляла — что. Она любила читать. Но Саша рассказывал, что у них в доме огромная библиотека, Люба читает книги в подлиннике, на языке автора. Книги отпали. Куклу? Да, наверно, простому ребенку можно подарить и куклу, но Люба — не простой ребенок. Ее психологический и интеллектуальный возраст намного опережает фактический. Кукла уже неуместна. Дарить украшения незнакомой девочке — глупо. К тому же я не знаю, что она любит.

Время неумолимо приближалось к пяти. Все, сейчас он за мной зайдет, и мы отправимся знакомиться с его дочерью. Он пришел с тортом. Так просто.

— Готова, Катя?

— Да, почти.

— Нервничаешь?

— Безумно. Саша, думаешь, ничего? — я покрутилась перед ним, демонстрируя платье.

— Еще немного, и я его сниму. Имей совесть.

— Я просто хочу ей понравиться.

— Иначе быть не может. Катенька, ты нравишься мне, а у нас с Любой вкусы совпадают.

— У меня нет подарка, давай вместе купим что-нибудь.

— Ее нельзя купить, она не тот человек — моя Люба. Пошли, не нервничай.

Она открыла дверь. Я обомлела. Маленькая, очень тоненькая, в скромном синем платьице, болтающемся на худенькой фигурке. Заплетенная очень аккуратно коса, бледное личико и огромные черные серьезные глаза. Она улыбнулась мне, поцеловала отца в щеку и собралась уходить в свою комнату, сообщив, что ужин она приготовила. «Кто приготовил? Вот эта маленькая девочка? — подумалось мне. — Да в ее возрасте мне такое и в голову прийти не могло».

— Нет, Люба, ты будешь ужинать с нами. Я торт купил, как ты любишь, — раздавался голос моего мужчины. — Я тебе скажу по секрету, что Катя тоже очень любит торт. Давай мы тебе поможем на стол накрыть. Сегодня ужинаем в гостиной.

Она была проворной. И очень доброй. Она застенчиво поглядывала на меня и искренне улыбалась. Напряжение как рукой сняло. Мы мило болтали. Но даже в простой болтовне, как бы ни о чем, она блистала интеллектом. Мы пили чай из шикарного сервиза, ели торт. Затем Александру Валерьевичу позвонили. Разговор затянулся. Люба вызвалась показать мне квартиру. Такого я не представляла. Я была поражена еще гостиной, скорее напоминающей по размеру актовый зал в школе. Рояль потерялся в ней. Остальные комнаты тоже впечатляли. Люба завела в свою. Она была никакой. Просто кровать, просто письменный стол, просто фортепьяно «Ростов-Дон». Вход в ванную комнату, совмещенную с туалетом. На окне желтые выцветшие шторы.

— Люба, тебе нравится твоя комната? — спросила я.

— Не знаю, я никогда не думала, — очень честно ответила она. — Тут так всегда было.

— Ты не хотела бы все изменить?

— Чтобы было, как в сказке? — с застенчивой улыбкой спросила она.

Я невольно рассмеялась.

— А что твой папа говорит об этом?

— Ничего. Мы никогда не говорили с ним о моей комнате. Я покажу вам его кабинет, его спальню и библиотеку. Там все иначе. Там красиво. У папы хороший вкус, вы не думайте, — она кинулась на защиту своего любимого отца.

Мне стало не по себе, а девочка взяла меня за руку и повела в кабинет Корецкого. Вот тут я испытала шок. И вовсе не от претенциозной шикарной дубовой мебели, множества медицинской литературы на разных языках, огромного письменного стола заваленного бумагами, на котором рождалось то, что потом становилось достоянием и гордостью страны. Меня потрясло и больно укололо другое. Между двумя окнами с тяжелыми бархатными шторами висел портрет женщины в золоченой раме. Сказать, что она поражала своим величием и красотой, это просто промолчать. Черноволосая, черноглазая высокомерная богиня. Глядя на нее, у меня защемило сердце. Куда мне до нее. Как я могу претендовать на этого мужчину после нее. Что он может найти во мне? Я никакая по сравнению с ней. Видимо, мои мысли легко читались по моему лицу, потому что Люба сжала мою руку и произнесла:

— Вы не думайте чего, это Тамара. Она умерла. Ее нет, а портрет — это все, что от нее осталось.

Я смотрела в черные глаза ребенка, так похожие и не похожие на глаза женщины с портрета, и понимала, что от Тамары остался не только портрет и воспоминания, но еще и эта очаровательная девочка, только характер у нее явно совсем другой. Я внутренне собралась.

— Это твоя мать?

— У меня нет матери, есть только отец. Я не хочу говорить о ней. Я вообще ненавижу женщин, особенно двух Тамару и Анну Каренину. Пойдемте, папа уже наверное заждался.

Я постаралась сменить тему. Очень хотелось сделать ей что-то приятное.

— Люба, а может, попробуем изменить твою комнату, чтобы было видно, кто в ней живет, твой характер, твои желания, твои мечты.

— Сделаем голубой потолок, как небо?

— Почему голубой? — пришло время удивиться мне.

— Как его глаза. У него были такие глаза… — она мечтательно посмотрела на меня.

— У твоего друга?

— Нет, он не успел стать другом. Я даже не знаю, как его зовут. Но, поверьте, я никогда не видела мальчика красивее. И он выбрал меня! Представляете, меня, такую худую и невзрачную. Он пригласил меня танцевать.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— Вы танцевали?

— Нет. Папе надо было на работу, и мы ушли. Но я верю, что мы еще будем с ним танцевать. Ведь я узнаю его, сколько бы лет ни прошло.

Мне стало грустно. Сказки не будет, даже если она снова встретит своего принца с синими, как небо, глазами. Таких сказок просто не бывает. Он старше нее. Его однозначно развратят женщины, он потеряет свою привлекательность, или просто окажется красивой пустышкой. Как хорошо, что у меня нет детей. Меньше разочарований. Даже если предположить невозможное, то, что она действительно узнает своего мальчика, что будет с ней, когда ее мечта разобьется о жизнь серую и совсем не добрую? Я уже чуть не плакала.

— Вот вы где, — вернул меня в реальность голос Корецкого. — А я вас потерял. Что, Катя, Люба тебе квартиру показывала? До нашей спальни, я надеюсь, вы не дошли. Ее покажу тебе я.

— Хорошо, мы тут хотим в Любиной комнате все переделать. Ты же не против, Саша?

— Переделать? А что?

— Все, — Люба опустила глаза в пол. А я решила говорить. — Потолок покрасить, обои сменить. Шторы, тюль. Я думаю, что тебе денег на это не жалко? — Я внутренне сжалась, потому что обнаглела.

— Не жалко. Мне дочь никогда не говорила об этом.

— Просто ей нужно было женское внимание.

Он рассмеялся и обнял меня. Я растаяла. Вот так всегда: одно его теплое слово, один жест и я на седьмом небе от счастья.

Мы с Любой убрали со стола. Я вымыла посуду. И мы с моим профессором удалились в его спальню.

Это была необыкновенная ночь. Я чувствовала себя женой, подругой, а не просто любовницей. Теперь мы семья, одна семья и у меня есть восьмилетняя дочь. Причем, очень необычная дочь.

На работе я не могла не думать о вчерашнем вечере. Я постепенно становлюсь женой. Пусть отношения не оформлены юридически, но фактически я почти жена. Готова ли я к этому ответственному шагу. Я не знаю. Надо написать с одной стороны листа все «За», а с другой все «против» и сравнить, а потом подумать. Хорошо подумать и конкретно. Я взяла лист бумаги.

Вот мои «за»: 1. Я его люблю 2. Я его люблю 3. Я его люблю больше жизни.

Вот мои «против»: 1.Ему 61 год. 2. У него восьмилетняя дочь. 3.Меня пугает его прошлое.

Написала. И что? Да ничего, я никогда не смогу отказаться от возможности быть с ним. Вот и вся истина. А вот смогу ли я быть матерью Любе? Не знаю. Она достойна любви. У меня же нет никакого опыта. Я могу встречаться с ней, могу с ней дружить. Но воспитывать ее — нет, я не могу. Да и Александр Валерьевич не захочет чьего-либо вмешательства в ее жизнь. Была бы она маленькой девочкой — другое дело, а она взрослая, нет, не годами — сознанием. Все, я определилась. Его я люблю и буду с ним до конца. С ней я подружусь, но буду держаться на расстоянии. А там как Бог даст.

Я обещала пойти с Любой по магазинам и переделать ее комнату. Может, опрометчиво. Мой мужчина был не очень доволен. Ночью я спросила его, почему он держит ее в такой строгости, почему подавляет в ней женское начало. Он ответил, что боится. Он считал, что из нее выйдет гениальный ученый, и сожалел, что она родилась девочкой. Постепенно мы перешли к разговору о детях вообще. Он говорил о них скорее как о пациентах, чем как о пупсиках, с которыми хочется играть и которых приятно тискать. И тут я поняла, что безумно хочу от него ребенка. Да, я люблю его настолько, что отцом моего ребенка вижу только его. Кстати, он никогда не спрашивал меня, как я предохраняюсь. Может, это говорит о том, что он не против нашего продолжения в виде сына или дочки? Либо он считает меня здравомыслящим гинекологом, который сам в состоянии позаботиться о своей контрацепции. Как все сложно. И не спросишь ведь лишний раз, а то подумает чего… и бросит. Нет, я так не хочу. Он мой, и я сделаю все, чтобы так и оставалось. Мы год вместе. Его секретарша говорит, что так долго отношения он поддерживал только с женой. Ладно, подумаю об этом всем после. Не хочется его обманывать, не хочется его терять, и быть откровенной страшно.

К концу рабочего дня мне позвонила Галина и попросила перед уходом зайти к шефу. Я зашла, он принял меня сразу, только я удивилась тому, что он без халата.

— Катенька, родная, как хорошо, что ты зашла. Я тут думал, думал и решил пойти с вами. А то купите розовые шторы, а я не переживу, — он добродушно рассмеялся.

«Просто не хочет, чтобы я оставалась наедине с Любой», — мысль прочно поселилась у меня в голове.

— Александр Валерьевич, я всегда рада вашему обществу. Тем более это ваша дочь. И речь идет о переделке маленькой части вашей квартиры.

— Ты расстроена, Катя?

— Нет.

— Не обманывай меня. Никогда. Я же вижу. И мы давно перешли на «ты», что случилось?

— Нет, ничего, мы с вами сейчас в клинике в вашем кабинете, вот поэтому я обращаюсь к начальнику на «вы».

Он обнял меня, крепко прижал к себе и прошептал:

— У нас все нормально, Катя?

Душу отпустило. Я чмокнула его в щечку.

— Саша, у нас все нормально. Пойдем. Люба ждет.

Вечер закончился ужином в ресторане, втроем.

Часть 13

В клинике новый санитар

— Катюша, — мы с профессором лежали в постели, — Катенька, у меня к тебе есть просьба.

— Конечно, Саша. Все, что ты хочешь.

— Катюша, я взял на работу мальчика. Не знаю почему. Он мне в душу запал. Я скучаю по моей девочке, я так редко ее вижу и проявляю отцовские чувства к чужим детям. Представляешь?

— Подожди, Саша, сколько лет мальчику, у тебя неприятностей не будет?

— Нет, Катюша, ему восемнадцать. Просто он один, в чужом городе. Здесь любому трудно выжить, а он еще мальчишка, и с его внешностью ему просто не дадут жить.

— Какие-то проблемы? — первое, что пришло в голову, это что у мальчика выраженные физические недостатки. Но мой мужчина произнес обратное.

— Безумно красивый мальчик и толковый. Приехал один из какой-то тьмутаракани. Мать алкоголичка, отец их бросил. Он хочет вырваться из прошлой жизни, и он добьется, понимаешь, вот такие амбиции. Жить негде, за душой ни копейки.

— Тебе импонирует его жизненная позиция?

— Да, я в нем увидел себя. Катя, из него можно вырастить человека, если его не испортят. А ведь уже начали. В поезде встретил тридцатидвухлетнюю бабу, которая его приютила, просто так, да? И я поверил? Я ему общежитие дал, предупредил коменданта, чтобы следила, чтоб никаких посторонних. Но работать он будет ночами, а меня в клинике нет.

— То есть, когда я дежурю…

— Правильно мыслишь. Пригласи его на чай, накорми, я денег дам. Поговори, прояви заботу. Ну ты же женщина, Катя, ты же знаешь — как.

В приемное отделение я спускалась с нескрываемым интересом. Мне все медсестры и ординаторы уже третий день рассказывали о чудо-мальчике из приемного покоя. И вот наконец я увижу его сама. Консультировать я должна была сорокатрехлетнюю женщину с неясной болью внизу живота. Я вошла в палату и увидела его. Он сидел рядом с пациенткой, держал ее за руку и что-то говорил. Она же смотрела на него измученным взглядом, но ее губы улыбались. Я подошла, он вскочил в испуге и извинился. Я попросила его представится.

— Александр Борисов, студент первого курса первого медицинского института.

Он говорил, как рапортовал, а я не могла отвести от него глаз. Он действительно поражал своей красотой. Он был нежен и мужественен одновременно. Соломенного цвета курчавые волосы в лирическом беспорядке и большие синие пытливые глаза, обрамленные густыми длинными ресницами. Хороший высокий рост и мускулистая фигура. По нему сразу было видно, что физический труд ему не чужд. Я обомлела и просто разглядывала парня. Почему-то я вспомнила Любу и ее вымышленного мальчика. Вот бы она увидела этого Сашу Борисова. Но ей вход в клинику запрещен. А домой Александр Валерьевич его никогда не приведет. Боже, какие у него глаза! А губы! Так, во мне заговорило неизвестно что, мальчик почти в сыновья мне годится, нет, про сына я загнула, но…

Я пыталась прийти в себя. На грешную землю меня вернул стон пациентки. Которой я незамедлительно занялась. И не зря. Пришлось оперировать трубную беременность.

После операции Саша подошел ко мне и попросил объяснить, что и как произошло, как я поняла, что с ней, без всяких аппаратов. Он просил его учить, и я согласилась. Я давала ему литературу, частично свою, частично Корецкого. Александр Валерьевич разработал план по обучению Саши, и отвел в нем мне определенную роль. Я восторгалась парнем, такой тяги к знаниям я не видела ни у кого, даже у Глеба. Мы много разговаривали, причем только о работе. О себе он никогда не говорил, вернее, говорил о себе нынешнем, а вот свое прошлое он как бы вычеркнул из своей жизни. Я не спрашивала, зачем травмировать человека. Он старался приходить на работу пораньше и брать дежурства каждые выходные. Он, как губка, впитывал все, что видел, дополняя пробелы в знаниях литературой. Его любили пациенты, он успокаивал и снимал боль только своим внешним видом, добрым словом. Его любили и уважали все.

***

Прошел год. Саша стал своим до мозга костей. Он был нам как член семьи. Со временем он стал более откровенным и немного пустил меня в свою жизнь. Я любила спускаться в приемный покой, когда наши дежурства совпадали, и свободное время мы проводили за чаем и разговорами. С одной стороны я делала так, как просил меня мой мужчина, с другой — мы с Сашей просто стали друзьями. Он даже на мой день рождения подарил мне серебряное колечко. Александр Валерьевич не стерпел и подарил комплект из белого золота с бриллиантами. Мне было смешно. Куда я могу надеть такие украшения? Вот Сашкино колечко можно носить на работу. И я носила, а он мило улыбался, когда замечал его на моем пальце.

***

Сегодня Сашка был не в духе. Пришел пораньше и сразу ко мне в кабинет.

— Екатерина Семеновна, мы же друзья?

— Конечно, Саша. Случилось что?

— Совет требуется, непредвзятый.

— По поводу девушки?

— Да.

— Хорошо, ее надо проконсультировать?

— Да, желательно.

— Приводи.

— Спасибо, — потом, с некоторым любопытством, спросил: — А вы одна живете?

— Нет, с мамой.

— Я не про маму, вы красивая женщина, умная и не замужем. Почему?

— Наверно, потому, что не все красивые замужем. Саша, у меня есть любимый человек.

— А он вас тоже любит?

— Бывает по-другому?

— Бывает, знаю. Вот я встречаюсь с двумя. Одна моя сокурсница, ее и приведу, а вот вторая, даже не знаю как объяснить.

Я просто подбодрила его улыбкой, налила чай, поставила пирожки c картошкой и капустой, сахар.

— Ешь.

Он активно взялся за пирожки.

— Я встречаюсь с одной, она замужем, — так стеснительно начал он, — осуждаете?

— Нет, продолжай.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— Екатерина Семеновна, я вам как другу рассказываю, потому что мне самому не ясно.

— Я понимаю, Сашенька.

— Вы меня теперь разуважаете.

— За то, что ты еще слишком молод? Саша, у тебя вся жизнь впереди.

— Жизнь? Да, наверное, но я думал, будет проще. Я готов учиться, я умею работать, а вот с жизнью мне как-то не везет.

— И?

Я смотрела на него как на брата, сына. Он возмужал за последний год, стал серьезней, хотя куда еще серьезней. Но появились женщины. Мы с Александром Валерьевичем начали беспокоиться. Он как в омут кидался в новые отношения, а потом очень быстро остывал и прекращал их. Это никогда не отражалось ни на работе, ни на учебе. Он был лучшим студентом на курсе, получал повышенную стипендию, работал на две ставки. Казалось, что у него на сон и так не остается времени. Где он брал время на женщин, было вообще не понятно. Они никак не встраивались в его насыщенный график. Но, видимо, время он находил и не на одну, а сразу на двух.

— Я объясню, — снова начал он — на питание я денег почти не трачу, так, по мелочи. — он взял последний пирожок с тарелки.

— Как же ты ешь?

— Я не знаю почему, но меня все время приглашают родители Вовки Тельмана и Кольки Егорова, то на обед, то на ужин. А Злата Ефимовна, мама Вовки, всегда еще с собой дает, так мне и ужин, и завтрак. Я не голодный, вы не думайте, — он разочарованно посмотрел на пустую тарелку, — а больше пирожков нет?

— Нет, Сашенька, кончились.

— Ну ладно, жалко, вы сами пекли?

— Нет, не я — мама.

— Вкусные. Злата Ефимовна тоже очень вкусно и много готовит, и компот у нее всегда, и булочки. Представляете?

— Представляю, Саша. У меня мама замечательно вкусно готовит, а вот я редко, некогда. Что случилось с твоей знакомой?

— Боли у нее, вроде воспаление.

— Завтра приведешь?

— Да.

— Так что у тебя с деньгами?

— А, с деньгами… не хватает мне денег, мне книги нужны и английский язык. А репетитор дорого. Вот, а Людмила предложила способ их заработать.

Он опустил голову и смотрел теперь в пол.

— Заработал? — с сарказмом спросила я.

— Екатерина Семеновна!

— Саша, ты сам начал разговор. Сколько лет твоему «работодателю»?

— Все, давайте, не будем об этом. Я завтра после института ее приведу.

— Хорошо. Мама сегодня еще тесто поставила, тебе с чем пирожки принести?

— С мясом будут?

— Для тебя будут. Все, жду завтра.

Вечером все рассказала Корецкому. Он расстроился.

— Катя, хоть бы там криминала не было. Вот как ему, балбесу, объяснить? Кто я ему? И выделять его не могу. И так мне другой младший и средний персонал в глаза тычет, мол Борисова выделяю, Борисову поблажки. Какие поблажки? Ему мать с отцом нужны, чтобы воспитывали, чтобы пример видел, а у него что? Девки и тетки, которые на внешность кидаются.

Ничем хорошим наш разговор не кончился, у Александра Валерьевича поднялось давление, которое мы затем усердно сбивали.

Девочку Саша не привел. Сказал, что они расстались и она пошла к другому врачу. Он выглядел неважно, был расстроен и молчалив. Правда, пирожки съел, передал спасибо моей маме. Я ничего не смогла вытянуть из него в этот день. На следующий он тоже молчал, как и все последующие. Работал все так же хорошо, но был уставшим и засыпал, как только предоставлялась возможность прислониться к стенке. На вопросы о себе просто отшучивался.

В последующие два месяца парень сильно похудел и даже подурнел внешне. Но он молчал и вытащить из него информацию не представлялось возможным.

Дни шли за днями. С Сашей мы общались, он так же приходил ко мне в свободное от пациентов время. Пил чай, я его кормила и мы болтали, так, ни о чем. В душу я ему не лезла, боясь испортить отношения. Вот и сегодня, он в какой-то задумчивости поглощал пирог с мясом и грибами, испеченный моей мамой. Потом поднял на меня свои синие глазища и спросил:

— Екатерина Семеновна, вы встречаетесь все с тем же мужчиной?

— Да, Сашенька, а что?

— Вы долго встречаетесь, уже не один год, но он не торопится женится на вас. Почему? У него семья?

— Нет, это наше обоюдное решение.

— То есть вы не хотите нормальную семью, детей, вы не хотите нормальных человеческих отношений? Вас устраивают встречи урывками? Или вам нужен только секс без обязательств?

Я открыла рот, чтобы объяснить, что и отношения внутри семьи бывают похожи на встречи урывками, что у меня был муж, но то, что я испытываю к своему любовнику, гораздо сильней и ярче, чем-то, что я испытывала в свое время к мужу. Я хотела и уже собиралась все рассказать мальчику, не называя имен и не вдаваясь в подробности. Но я хотела, чтобы он знал…

Тут в мой кабинет влетел разгневанный Александр Валерьевич. Он просто пылал злостью, его лицо было маскообразным и немного перекошенным от гнева. Я таким его никогда в своей жизни не видела. Я поднялась со своего кресла и двинулась ему навстречу. Он крепко взял меня за руку и еще больше сжал. По его глазам, я видела, что сердится он не на меня, а у меня лишь ищет поддержки и средства взять себя в руки.

— Катя, закрой дверь на ключ, чтобы нас никто не слышал, — холодным голосом произнес он.

Сашка вскочил, намереваясь оставить нас одних, но Александр Валерьевич жестко становил его.

— Сядь, малолетняя проститутка.

Сашка вернулся на стул с которого встал. Он был зеленым, глаза в пол.

— Александр Валерьевич, давайте я вам чаю налью. Успокойтесь, пожалуйста. И потом, на холодную голову, мы поговорим. Все втроем.

Он снова взял мою руку, ища душевного равновесия. Как хотелось прижать его голову к себе, дать понять, что чтобы не случилось, я всегда с ним, и со мной он может быть спокоен. Но я не могла раскрыть свои карты при Сашке. Я налила Корецкому чай, он глотнул, улыбнулся мне и произнес.

— Спасибо, девочка.

— Легче? — участливо спросила я.

— Да, думал задушу его собственными руками. От тюрьмы спасла, Катерина.

Я улыбалась в ответ. Подошла к двери, выглянула в коридор. Все спокойно, все занимаются своими делами, я попросила постовую сестру меня не беспокоить, у меня дела с шефом, затем вернулась в кабинет и закрыла двери на ключ. Мужчины переглядывались и молчали. Я понимала, что гляделки добром не кончатся, и решила, что пора действовать.

— Александр Валерьевич, умоляю, только без нервов. Расскажите, что случилось, и почему мой юный друг выглядит как побитая собака.

— Катенька, если бы не ты, то твой так называемый друг выглядел бы как убитая собака. Причем, заметь, именно собака.

Сашка совсем опустил голову и вжался в стул.

— Что молчишь? — обратился он к Сашке — Ты знаешь, кто ко мне приходил сегодня? И о чем милая дама меня просила?

Он молчал, сжав губы аж до белизны.

— Расскажите, Александр Валерьевич, — не унималась я, все время следя за Сашкиной реакцией и за состоянием нервной системы любимого мужчины.

— Так вот, приходит ко мне фифочка, вся такая в бриллиантах и кольцах. Представляется супругой достаточно известного человека. Кстати, Сашенька, мы с ее мужем знакомы. Рассказывает, что жутко одинока, что муж, козел, ей совсем не уделяет внимания и что ей знаешь, чего не хватает? Ты, конечно, сильно похудел и вымотался непосильным физическим трудом. Я умею разговаривать с женщинами, и кто она на самом деле, и что ей нужно я очень быстро выяснил. У нас с ней, знаешь ли, уровень интеллекта разный, и я ее быстро подмял, и вывел на чистую воду. Скажи мне, паразит, ты гей? Бисексуал? Или обслуживаешь только женщин? Говори, гаденыш.

Я накапала корвалол в мензурку и налила воды в стакан. Затем поставила перед Александром Валерьевичем. Он выпил без возражений. Сашка, все еще не меняя позы, шепотом произнес:

— Только женщин. Что она хотела?

— Тебя отпросить с дежурства. Ты там популярен среди дам среднего возраста. Зачем, Саша, ты губишь свою жизнь? Зачем? Ты проделал такой путь, ты почти у цели. Зачем ты занимаешься проституцией? Тебе нужны деньги? Мальчик мой, ты получаешь зарплату за две ставки, у тебя повышенная стипендия. В общем, ты имеешь больше врача с категорией. На что тебе не хватает? Я хочу понять, что стоит дороже твоей жизни, твоей карьеры, твоей мечты? Почему ты поставил на кон свое здоровье и свою жизнь?

Сашка наконец поднял глаза, он был невероятно бледен и невероятно красив. Я ожидала увидеть слезы, но их не было, в его глазах была тоска и пустота.

— Вы уволите меня? — тихо спросил он.

— Надо бы, — ответил Корецкий, — какой из тебя врач, ты же проститутка. Зачем мне мараться с таким, как ты?

Сашка встал и направился к двери, но его остановил окрик директора.

— Сядь, я тебя не отпускал. Куда собрался?

Мальчишка лишь пожал плечами.

— Я сдал твою держательницу борделя в соответствующие органы. А за тебя я поручился. Теперь, если ты сделаешь что-то не так, я потеряю свое имя. Ты думаешь, что ты того стоишь?

В глазах Сашки мелькнула надежда.

— Я… мне… я хотел, — сбивчиво начал он.

— Не надо. На что тебе были нужны деньги? — тон Корецкого изменился, он уже не был так суров.

— Мне нужны книги и нужен репетитор по английскому.

— И все? — Александр Валерьевич был изумлен.

— Да, книги по биохимии только на английском. Статьи тоже, а я ни бум-бум, а знаете сколько стоит одно занятие? Я пытался заниматься. Так у меня самого не выходит. Я вроде слова выучил, но нужна грамматика, а чтобы ее учить, нужен учитель. Все так сложно, а еще мне нужны ботинки на зиму и куртка, где мне на все взять? Она обещала, что это недолго, что я смогу уйти, когда захочу.

— Прекрати. Скажи мне, я зря рискую своим именем?

— Нет, я обещаю.

— Хорошо. У тебя будут книги и преподаватель английского. С Катей сходишь в ГУМ за вещами. Она у нас женщина красивая, толк в одежде знает. Сейчас со мной пройдешь в урологию и сдашь анализы. За твоим лечением я прослежу лично. Саша, шаг вправо или влево… Ты меня понял?

— Я не могу…

— А на панели можешь? — опять взревел Корецкий. — Через не могу. Потом мне лично отработаешь. Пошел вон, сопляк.

Сашка побежал к закрытой двери, забыв, что ключ у меня.

— Стой, я сказал вместе в урологию. Катя, открой дверь.

Назавтра мой мужчина все уговаривал меня уделить Сашке больше внимания и говорил о нем с такой теплотой, как о родном сыне. А я думала: интересно, если у нас будет сын, он его будет любить? Или будет строить, как Любу? Нет, будет любить, я уверена, и с каждым днем я все больше мечтала о сыне.

Часть 14

Последние недели у меня с Александром Валерьевичем все не ладится. Он дерганый, потому что решил увезти дочь в Америку. Долго он думал, как с ней быть. Она окончила школу в двенадцать лет. Учить ее в Москве он считал бесперспективным делом. Да и кто её в таком возрасте примет в высшее учебное заведение. Для ее образования он выбрал Гарвард — Медицинскую школу. Только вот страшно. Как она там одна? Мы много говорили об этом. Один день он уверен в своем решении, на другой обвиняет меня во всех грехах. А в чем меня обвинять? Что влезла в его жизнь? Так мы вместе уже четыре года, мы каждый день вместе. Правда, живем на три дома. То у него с Любой, то у меня с мамой, то на нашей съемной квартире. О женитьбе он не говорит. Вот как тогда сказал, что не женится из-за возраста и дочери, так и все. А мне бы пора. Мне тридцать три однако. У меня тоже своя проблема. Беременность — десять недель. Я молчу, ему сейчас не до меня. Да и забеременела я обманом. Год не пила таблетки, и вот, случилось. Что я скажу ему? Женись? Так ведь не скажу. Думаю, придется выбирать между ребенком и любимым мужчиной — старым, с мерзким характером, но таким любимым. Он говорит, что ему со мной легко. А я таю. Я для него готова на все, только вот не на аборт. Мне нелегко с ним. Приходится становиться на горло собственной песне. Я ведь все для него, все, как он скажет, как захочет, как посмотрит. Мама говорит, что он меня поработил. Она его недолюбливает. А мне все равно. Ладно, вот через неделю он уедет, а там будет видно. Вернется, и все встанет на свои места. Примет он меня с ребенком или нет? Господи, как я проживу без него целых три месяца? Хорошо, что я не одна, ждать будет легче.

***

Настал тот день, когда я осталась одна. Ревела, как дура. И что ревела? Он же вернется, он улетел не навсегда. И только стоя под прохладными струями душа, я поняла. Он-то вернется, но вернусь ли я к нему, я не знаю.

Вчера сказала о ребенке маме. Она молчала долго. Просто сидела за столом, смотрела на меня и молчала. Потом очень серьезно произнесла.

— Ты сможешь его обеспечить? Сама, без его отца?

— Да, я смогу.

— Хорошо, тогда я тебе помогу.

— А если я буду с его отцом?

— Ты думаешь, ему нужен ребенок? В его годы? Не тешь себя надеждой.

— Мама, мы не говорили об этом. У него сейчас полно других, более важных проблем.

— Более важных, чем ты? — мама злилась.

— Мама, его нет в Москве и нет в стране. Я не знаю, я так переживаю, если бы ты могла понять…

— Конечно, могу, — мама прижала мою голову к своему животу. — Ты роди сначала, а там будет видно. Ты молодая женщина, красавица. Будет малыш — смысл жизни. Вот увидишь, Катя, как с его появлением все изменится, и ты изменишься, и профессор твой тоже изменится. Вот потом и разберетесь. А пока забудь о нем. Ты нервничаешь, а тебе вредно. Все у нас будет хорошо, у меня внук, уму непостижимо.

***

Прошло два месяца. Живот уже хорошо виден. Я надела на палец свое старое обручальное кольцо. Всем на все вопросы говорю, что замужем. Да, вот, вышла замуж и у меня все хорошо. Ношусь со своим животом, как с хрустальной вазой. Мне кажется, что он уже шевелится. Так, чуть-чуть. Делала УЗИ — у меня мальчик. Я знаю, как его назову, я говорю с ним, о многих вещах. Рассказываю ему о его отце.

Вероятно, отца он никогда не увидит.

Думала уволиться и потеряться. Но потом решила, что нет, так нельзя. Кто меня, беременную, на работу примет? Правильно — никто. А надо, чтобы все по закону. Мне еще сына растить. Господи, вот приедет мой профессор, что я делать буду? Мама настаивает на полном разрыве с ним, а я не знаю. Ничего не знаю, что со мной? Собраться с мыслями не могу. Так все сложно. Стала я какая-то рассеянная, не сосредоточенная. Стараюсь не оперировать, тяжело мне стоять за операционным столом. И роды принимать тяжело. Лучше буду консультировать. Мне всего три месяца до декрета осталось.

Подходил к концу третий месяц разлуки с моим мужчиной. Я тосковала жуть, уже чуть было не выла на луну. С мамой я о нем не говорила. Иногда ночевала в нашей съемной квартире, но там ревела белугой. Все напоминало о нем: его халат, его запах, его вещи, его чашка, его журналы. Я нашла его старую, почему-то не постиранную мной футболку и спала уткнувшись в нее носом.

В тот злополучный день я поехала к маме. Спустилась в метро и вошла в вагон, какой-то мужчина заботливо уступил мне место. Я села, достала книжку и начала читать.

— Катя? Замятина?

Я обернулась на голос. Передо мной стояла Мира Дубровина. Мы с ней были знакомы по институту. Правда, училась она старше на три курса. Она осталась аспиранткой на кафедре терапии, там мы и встречались. Потом несколько раз по работе, но с тех пор, как я работала в клинике, мы не виделись.

— Мира, с работы?

— Да, вот, домой, а ты, как погляжу, скоро вообще дома застрянешь. Первый? Второй?

— Первый, а у тебя?

— У меня никого. Ты сильно торопишься? Может, погуляем?

— Давай, — в этот момент я подумала, что мало бываю на свежем воздухе, а тут такой повод.

Мы вышли из метро и пошли от станции Первомайской к Сиреневому бульвару.

— Как Глеб? — спросила Мира

— Мы расстались с Глебом.

— Жаль, вы были красивой парой. Сейчас другой?

— Да. А у тебя как?

— Сломалось все. У разбитого корыта я осталась. Я ушла с кафедры, о диссертации пришлось забыть. Работаю кардиологом в районной поликлинике, а ты где? Все так же в роддоме?

— Нет, я уже четыре года возглавляю отдел акушерства и гинекологии у Корецкого.

— У Корецкого? — на ее красивом лице появился неподдельный ужас.

— Да, Мира, а что?

— Берегись его, Катя. Больше я тебе ничего не скажу. Хотя ты замужем, ребенок вот. Пожалуй, ты в безопасности.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍От ее слов во мне проснулось любопытство. Я решила выяснить все, конечно, не раскрывая себя. Но я должна, просто обязана знать, что же такого сделал мой любимый человек моей знакомой. Ведь дело в нем, только в нем. Я рассказала Мире выдуманную историю о выдуманном муже, потом о шефе и так мимолетом, что его бабником называют.

На глаза Миры навернулись слезы, и ее прорвало. Она рассказывала, как он появился на кафедре, просто зайдя к заведующему по делу, как потом, проходя мимо ее стола, задел стопку бумаг и они разлетелись по полу, как они вместе собирали их, как он пригласил ее в Большой театр, затем в ресторан. Как она отдалась ему у него в кабинете, где они обсуждали план ее работы. Короче, она влюбилась так, что забыла, сколько ему лет. Она не задавала никаких личных вопросов, даже не знала, есть ли у него семья. Он же ничего не рассказывал ей. Затем он снял для встреч квартирку, маленькую, однокомнатную, и они там встречались два-три раза в неделю. Так прошло около восьми месяцев. Мира боготворила его, и я ее ох как понимала. Тогда она решила, что должна выйти за него замуж, любым путем. И вот, в одну из встреч она сказала, что беременна от него. Это было начало конца. Он ничего не сказал ей в тот день, просто попросил подойти завтра к нему на работу, якобы по поводу ее диссертации. Она подошла. Состоялся серьезный разговор. Он объяснил ей, что ребенка от него быть не может, что она ему, конечно, нравилась, но жениться ни на ней, ни на ком другом в его планы не входит. Дальше он провел ее в отделение, где ее осмотрели и взяли анализы. Мира утверждала, что даже нет сказать ему не могла, хотя прекрасно знала, что никакой беременности нет. Она предпочла все вытерпеть, тайно надеясь на продолжение отношений. Но ничего не было, кроме скандала. Он, естественно, узнал об обмане, получив результаты её анализов. А дальше быстро нашелся повод, и Миру сократили по несоответствию. Так она лишилась всего сразу. Работы, карьеры, любимого мужчины. Теперь она пыталась жить с нуля.

Я была просто в шоке. Как я оказалась в больнице, в собственном отделении, не помню, жутко болел живот и стояла капельница. Я молилась: только не ребенок, только бы с ним все обошлось. Беременность мне сохранили. Мой мальчик не пострадал. В продолжение отношений с Александром Валерьевичем я больше не верила. Теперь надо было увольняться, но как? Жить на что?

Я выписалась в тот день, когда он вышел на работу. С мамой мы все обсудили и решили, что если он даже будет меня искать, ничего ему не говорить, У меня семья, другая жизнь и все. Самое интересное, что эта ложь была правдой, ведь мы с моим мальчиком и есть семья.

Часть 15

Сын

Я кормила моего мальчика. Он кряхтел, сопел, причмокивал, кривил рожицу и был самым красивым на свете. Хотя что в нем было красивого? Нет, красивый, вот ротик с губками, алыми, четко очерченный. Носик как пуговка, глазки закрыты. Почему он не открывает глазки? Откроет, куда денется! Потому что ему всего час от роду. Господи, сколько детей ты держала на руках? Сотни? Тысячи? Чем этот лучше? Почему именно он самый красивый, даже с закрытыми глазками? Да потому что мой и его. Как я скучала по нему, кто бы только знал! Как тосковала, думала, что придет, обнимет, скажет что-нибудь ласковое. Пусть даже глупость какую, назовет котенком, милой, родной, поцелует, и я растаю и буду думать, что я самая-самая. Поверю, вознесусь и буду парить в своих мечтах. Но не придет и не скажет… Мне уже донесли, что он встречается с Верой Николаевной. Он — мой самый лучший мужчина, он отец моего ребенка. Надо дать ему имя, моему крохотному мальчику. Я назову его Александром в честь папы. Фамилию дам свою, а чью? Великого Корецкого? Нет, мы не нужны ему. Я почему-то задумалась о Любе. А нужна ли она ему? Или это вынужденная мера? Просто растит ребенка потому, что нет матери, а ребенок его. Любит ли он ее по-настоящему? Вроде любит, но не так, как меня любил мой папа. Нет в его отношении к дочери той заботы, беспокойства, ответственности. Нет, ответственность, пожалуй, есть. Вон, не жалеет никаких средств на ее обучение. Да на нее жалеть грех. Гениальная девочка, обладающая потрясающей способностью помнить все. Интересно, это врожденная способность? Или ее развивали? Если врожденная, может, и моему мальчику достанется? Вот меня и понесло. Я уже хочу видеть в нем гения. Да, хочу, самого здорового, спортивного гения, и чтобы папа им гордился. На глаза навернулись слезы. Почему я не сказала Александру Валерьевичу, что я беременна от него? Почему не дала ему шанса встретиться со мной, поговорить, как нормальным людям? Что остановило меня? Страх быть отвергнутой? Но я сама отвергла его, или так легче? Может, правильней гордиться тем, что отношения разорвала я, а не он. Вроде как лицо сохранила, вышла с гордо поднятой головой. Только вот все равно одна. ОДНА! На всем белом свете. МАТЬ-ОДИНОЧКА! Это при живом-то отце. Зря! Надо было поговорить. А он тоже хорош, не мог, что ли, найти меня? Или не хотел? Конечно, меня можно и на Веру Николаевну заменить. Вот уснул мой зайчик, мой Сашенька. В дверь палаты постучали и она открылась, на пороге стоял второй бабник в нашей клинике — Сашка Борисов.

— Поздравляю, Екатерина Семеновна, посмотреть можно?

— Заходи, что, новорожденных не видел?

— Да нет, просто ваш родной вроде, — смущенно произнес он, — я вот ему подарок принес.

Сашка протянул мне медведя. Чудно́го, набитого какими-то мелкими шариками, но все равно мягкого и очаровательного. Я расплакалась. Его забота и внимание были самым лучшим подарком. Парень учился, работал на две ставки медбратом, но уже, несмотря на молодость, мог заткнуть за пояс не одного дипломированного врача.

— Спасибо, Саша.

— Да не плачьте, вон сын у вас какой. Я тоже хотел бы сына, вот встану на ноги и обязательно заведу и не одного. А мишка — он полезный, он развивает тактильную чувствительность.

— Сашка, Сашка! Ты встань на ноги сначала, а то уже о детях размечтался, да найди жену приличную. Я у тебя пока ни одной нормальной кандидатуры не видела.

— А я не стремился. Я пока так, без планов на будущее. Мне мое будущее еще творить и творить. Ладно, побегу, а то опоздаю на занятия.

Он ушел, я встала с постели, положила сыночку в кроватку, поцеловала от избытка чувств медвежонка и пошла умываться. Скоро обход. Сначала планерка, и он узнает, что я родила. Придет? Или не придет? Вот в чем вопрос. Все равно назову сына Сашей, уже назвала. Всем скажу — в честь Сашки Борисова, который первый с подарком пришел.

Ну вот, уже восемь часов, началась общая планерка. Я еще раз покормила сына и посмотрела на себя в зеркало. Вид не очень. Я подкрасила ресницы и подвела глаза. Во-первых, я лежу в своем отделении и мои подчиненные не должны меня видеть без макияжа. Надо держать марку. Ага, они меня вчера видели во время родов, не самый лучший ракурс, я бы сказала. Я понимаю, что проблема в другом. Крашусь я для него, чтобы понравиться, чтобы любил, как раньше. Дура! Больше у меня на себя эмоций нет.

— Екатерина Семеновна, вы как? — заходит мой палатный врач.

— Все хорошо. Спасибо, Ирина Максимовна.

— Вот вы молодец, родить в вашем возрасте без разрывов!

— Спасибо, видимо, я очень хорошо знаю, как это делается. У меня все в порядке, если так пойдет, то можете меня завтра выписать. Ну, и если педиатр разрешит.

— Конечно, Екатерина Семеновна.

***

Его голос я услышала сразу. Он шел по коридору и говорил со старшим врачом отдела, по сути моим замом.

— Александр Валерьевич, кого вы назначите на место Екатерины Семеновны?

— Мы решим с Екатериной Семеновной. Она знает вас лучше меня, я считаюсь с ее мнением.

— А от кого она родила, вы случайно…

— Прекратите бабские сплетни, я не знаю, а вы?

Его шаги приближались и вот ручка двери повернулась, и он вошел. В руках был неимоверно большой букет цветов — алые розы на длинной-предлинной ножке, не меньше двадцати штук.

— Оставьте нас, пожалуйста, и не беспокойте, педиатр будет позже. Я вызвал Сергея Михайловича, пусть посмотрит мальца.

Всех из моей палаты как ветром сдуло. Мы остались одни.

— Хорошо выглядишь, Катя. Поздравляю с сыном. Катенька, я очень рад за тебя.

— Спасибо, Александр Валерьевич, мой мальчик и правда замечательный. Сколько детей передержала на руках, но свой — это совсем другое. Хотите посмотреть?

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Я не знаю, почему сказала это, но очень хотелось, чтобы мой мальчик почувствовал руки и внимание своего отца.

Корецкий взял на руки крошечный сверток.

— Такой теплый! Чудо-то какое! — произнес он.

Мальчик корчил рожицы и сопел. От него пахло молоком и еще чем-то неповторимым, так пахнут только новорожденные дети. Александр Валерьевич внимательно вглядывался в крошечное личико, задумался на какое-то время, не отрывая взгляд от малыша. А мой сынок открыл глазки и смотрел на своего папу, во всяком случае, мне так казалось. Как мне хотелось, чтобы он понял, чтобы порадовался со мной рождению своего сына. Я надеялась, что единственного сына. Хотя кто его знает, может, и не единственного, но его. Корецкий перевел взгляд с мальчика на меня, посмотрел внимательно в глаза, как будто пытался заглянуть дальше в душу.

— Как ты назвала его, Катя?

— Александром. Простите меня.

— Так он мой? Скажи правду, — в голосе была надежда.

— Да. Я всегда была верна вам. А вы?

— Прости, Катя, я думал, что ты вышла замуж.

— Я сама виновата. Я боялась, что вы не захотите его. Я пыталась сохранить его любой ценой. Можно, он будет Александр Александрович Замятин?

— Я хочу быть его отцом. Может быть, мы дадим ему мою фамилию?

— Вы можете быть его отцом, но с моей фамилией ему будет спокойней.

Он обнял меня вместе с ребенком. Я снова расплакалась. Вот надо же за каких-то девять месяцев стать такой сентиментальной дурой и плаксой, аж самой противно. Была-то почти кремень.

— Катя, подумай, давай зарегистрируем брак, и он будет законным ребенком с отцом и матерью.

— Нехорошо это. Александр Валерьевич, Люба только уехала, получается, мы ее за порог, а сами счастливы.

— Она поймет, она любит тебя, Катя.

— Нет, не сейчас. И так я и подумать не могла, что вы признаете его, что захотите, что посчитаете сыном.

— Я что, нелюдь какой? Катя, Катя, как я переживал, как страдал без тебя. Если бы ты только знала, девочка, через что ты меня заставила пройти! Я ведь, как тебя, никого никогда не любил. Ты мой подарок от Бога на старости лет! Счастье мое! А теперь и Сашенька. Давай я вас к себе заберу.

— Нет, мне дома мама поможет, а вы можете со мной в одной комнате, поместитесь ведь.

— Как скажешь. Поверить не могу, у меня есть семья.

— И я не могу поверить, но уж больно хорошо.

— Дальше будет лучше, правда, малец? — он подмигнул нашему сыну.

Часть 16

Снова на работу

Вот снова дежурство. Хорошо, что сегодня тихо. Никого пока не привезли и никто пока не рожает. Я могу немного прийти в себя. Сегодня мой второй рабочий день после выхода на работу. И как назло оказалось, что дежурить некому. Тот, кто должен был — взял больничный, а та, которая меня заменяла, очень быстро сложила полномочия и.о. и оставила мне разгребать все завалы. А работу в отделениях она завалила так, что я вчера вернулась домой около одиннадцати вечера, еле передвигая ноги. У меня не было сил даже взять на руки сына. Я попросила Александра Валерьевича положить моего мальчика рядом со мной на кровать и, почувствовав его тепло, тут же уплыла в сон. Я не слышала, как он плакал ночью, и утром вскочила от того, что он не плакал. Оказалось, что Александр Валерьевич унес его в другую комнату. Ночью сам грел кашу и кормил мальчика, сам подмывал его. Вот такие дела. Утром он подробно расспросил меня о работе, о делах в отделениях и мрачнел по мере моего рассказа все больше и больше. Когда я закончила, он смотрел исподлобья, сжав губы, и потом произнес:

— Я ее уволю. Терпеть не могу, когда играют на моем доверии.

С самого раннего утра нас ждал обход и разгон директора. И бушевал он не на шутку. Выговоры получили все, и все подумали, что я на нее настучала. Коллектив раскололся на два лагеря: Ее и мой. Но дежурить отказались все. У каждого нашлась очень уважительная причина. У всех, кроме меня. Все врачи только сочувственно пожали плечами, когда я сказала, что дежурить буду сама, а четырехмесячный сын дома уважительной причиной не дежурить явно не является. Вот, теперь работаю. Мысли, правда, дома. Как они справятся с малышом? Нет, с малышом они справятся, а вот друг с другом? Забыла сказать, но мы теперь живем все вместе. Александр Валерьевич каким-то только ему ведомым способом обменял мамину однокомнатную квартиру на ту, которую мы снимали на Гоголевском бульваре. Оформил он ее на меня, взяв с меня обещание, что даже если у меня будет другая семья и другие дети, квартира останется только Сашеньке. Естественно, ни о какой другой семье речь не шла. Но обещание пришлось дать. Мама с моим любимым мужчиной ладить вовсе не собиралась. А теперь они жили на одной территории и пытались поделить нашего общего, всеми обожаемого мальчика. Они даже устроили соревнование, кто больше любит Сашеньку. Это вылилось в покупку игрушек, на сейчас и на вырост. Причем все кончилось тем, что для приобретенных вещей пришлось покупать отдельный шкаф, а потом мои нервы не выдержали и я просто волевым решением запретила покупать игрушки моему сыну. Напомнив, что сын он мой, и я решу, что ему нужно и в каком количестве. Может быть, они услышали мой тонкий голос, а может, у мамы кончилась пенсия, но покупать игрушки они перестали.

Особенно маму взбесила информация, что у Александра Валерьевича есть собственная квартира, аж с десятью жилыми комнатами. И что он вовсе не собирается показывать ее маме и пускать туда жить нас с Сашенькой тоже не собирается. Я-то понимала, что есть Люба, что рано или поздно она вернется домой, что у нее будет своя семья, и, естественно, та квартира будет ее. Но мама считала, что наш сын не идет ни в какое сравнение с его дочерью, тем более, что живет она за границей и мама ее в глаза никогда не видела. Вот такие мелочи осложняли мою счастливую жизнь в кругу семьи. А когда Александр Валерьевич призвал меня выйти на работу, как только Сашеньке исполнилось четыре месяца, мама устроила самый настоящий скандал, но тут она столкнулась с сопротивлением не престарелого зятя, как она его называла, а с главой ведущей московской клиники и академиком в одном лице. Кто победил, говорить не стоит. Самое смешное, что все привело к дежурству на вторые сутки работы. А этим уже были не довольны ни мама, ни мой мужчина.

Вот с такими мыслями я спустилась в приемный покой. В ординаторской сидел хирург — Сева Никитин.

— Катя? — он искренне удивился, увидев меня в пижаме и халате после окончания рабочего дня. — Да никак дежуришь?

— В точку, Сева.

— А сын?

— С мамой и мужем. Он у меня искусственник, ест каши. Они справятся.

— Ну ладно. Все удивились, что ты вышла, а ты раз, и на всю катушку работать решила.

— Увы и ах! Бардак у меня в подразделении.

— У тебя и должен быть бардак. Это у нас резаные, а у тебя трахнутые!

— Не смешно. Кто с нами сегодня из младшего персонала?

— Всеми любимый Борисов, но он задерживается. И местная дурочка Наташка, девятнадцати лет с кривыми руками, растущими из одного места, откуда и ноги. Но ничего, Борисов, если, конечно, соизволит поработать, за двоих справится. Я уже думал, помру с тоски на дежурстве, но ты скрасишь мое существование.

— Да, Сева, придется скрашивать твое существование, хотя предпочла бы быть дома.

Часов до девяти было относительно тихо. Так, самообращения, мелкие консультации. Больше болтали, вспоминали курьезные случаи и откровенно ржали. Сева был вообще не промах поржать. Сашка Борисов разрывался между нами — врачами и дурочкой Наташкой. Нас он слушал, открыв рот, а вот Наташа его и не просто слушала, а заискивающе заглядывала ему в глаза, угощала печеньем и готова была на все, что бы он ей ни предложил. За этим цирком периодически ходил наблюдать Сева, потом в подробностях, со своими комментариями мне докладывал. В общем, вечер удался.

В девять привезли мужика лет тридцати, без сознания и признаков жизни. Сева пошел работать, я от нечего делать с ним. Мужик оказался боксером в коме. Упал он с крыши пятиэтажного дома. Что он там делал, врач «скорой» не сказал, видимо, не знал и не догадывался, но человек пять видели падение. Они «скорую» и вызвали. Когда его грузили, он был без признаков жизни, ну, кроме дыхания и сердцебиения. С ними все было в порядке. Сева ему помял живот, потом с пристрастием надавил на грудную клетку, тот не шелохнулся.

— Доктор, вы же ему ребра сломаете, — возмутился врач «скорой».

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— Ему? — спросил Сева. — Он упал с высоты пятиэтажного дома, и вы знаете, молодой человек, что с ним?

— Он умер? Мы не довезли? — ужаснулся молоденький врач со «скорой».

— Спит он, молодой человек. Кома у него алкогольная. Ты что, пацан, запах не чувствуешь?

Я пошла пить чай дальше, а Сева с Сашкой свозили боксера на рентген. Просветили его полностью и, не обнаружив ни одной серьезной травмы, оставили спать в палате. Время было одиннадцатый час. Сашка отпросился погулять с Наташкой по территории. Сева, естественно, их отпустил. Прошло минут сорок.

— Кать, Борисов вернулся?

— Нет, а что?

— Да этому боксеру лазикс бы вколоть, вдруг там внутреннее кровотечение, а он дрыхнет.

— Хочешь, чтобы я?

— Ну будь человеком.

Я набрала шприц и вошла в палату. Укол я сделать успела в предплечье. И тут он проснулся, вернее, не открывая глаз, схватил меня за руку. Я даже вскрикнула и подумала, что останутся синяки. Пациент вскочил с койки и прижал меня к стене. Шевельнуться я не могла.

— Ух ты, какая ты красивая… — многозначительно произнес он, — будем знакомы — Дима, а ты кто?

— Екатерина Семеновна, — выдавила я из себя.

— Катя… — он как бы пробовал мое имя на вкус. Я дрожала всем телом и душой. А Сева наверняка спал. — Катя, давай поговорим о нашей будущей совместной жизни, — не отпуская хватки, продолжил он.

Вырубил моего боксера мощный удар в голову. Это Сашка Борисов вернулся с прогулки и увидел все это безобразие. На шум выскочил Сева и завязалась драка. Боксер Дима был хорошим профессионалом, и побеждал в основном он. Но лазикс начал действовать, и два медика смогли скрутить одного боксера, упавшего с крыши. Дальше его привязали к кровати и поставили систему для восстановления мозгов. У Севы от удара лопнула кожа на скуле, и мне пришлось наложить ему пару швов. Сашка Борисов отделался синяками и порванным халатом, который я зашивала в следующие полчаса. Дура Наташка оправдала свое звание и всхлипывала на посту. Так ей было жалко Сашку Борисова, который отказался целоваться с разбитой губой.

Мы вызвали наряд милиции и отправили к ним нашего любвеобильного самоубийцу-боксера.

Но на этом наши ночные приключения не закончились. Если везет в первое дежурство после отпуска, то везет по полной.

Около трех привезли женщину с пулевым ранением в живот. Проблема состояла в том, что она была на седьмом месяце беременности. Никаких данных о ней не было. Я сделала УЗИ — ребенок жив, сердцебиение ускоренное, но все же. И Сева как назло на аппендэктомии. Заставила дуру Наташку по отделениям звонить, а сама уже моюсь, анестезиолог наркоз дает. В общем, начала я оперировать без хирурга, с любимым Сашкой Борисовым в ассистентах. Хорошо хоть у парня руки растут откуда надо и голова на плечах. С крючками и отсосом он справлялся, а я зашилась в кишках. Страшно, аж жуть. Я все вспомнила и военно-полевую хирургию тоже. Правда, только в теории, но хоть что-то. Вспомнила рассказы отца — военного медика, и только потому и не потеряла самообладание. Матку я ушила быстро, и думаю: мне бы пулю найти, кишечник подлатать и можно делать кесарево. Со страха молюсь Богу. Вот как умею, так и молюсь. Где-то минут через сорок-пятьдесят приходит Сева, глаза светятся от счастья. Борисова он потеснил, инициативу в руки взял. А я не жадная, я отдала, а он говорит.

— Катенька, как ты дежурство украшаешь, если бы только знала!

Ему смешно, а я уже чуть не плачу. Но мы справились, и живую мамашу в одну реанимацию отправили, а живого ребенка в другую. И наступило утро, мы с Севой сели писать отчет по дежурству и запивать его крепким кофе. Мысли мои были дома. Я же им с вечера ни разу не позвонила. Как там мой Сашенька? И как мой мужчина один с ним справился, не думаю, что он маму на помощь призвал. Позвонить сейчас, что ли? Додумать мне не дала вновь прибывшая «скорая». Привезли боксера из милиции с черепно-мозговой травмой. Сева сделал рентген и диагностировал эпидуральную гематому. Дальше его отдали нейрохирургам (бедолаге не удалось избежать трепанации черепа), а мы с Севой пошли на планерку.

Первое, что я увидела войдя в зал, это испепеляющий взгляд директора клиники. Очень захотелось самой встать в угол и попросить прощения.

По мере Севиного красочного доклада выражение лица моего мужчины менялось. Серые глаза смеялись, хотя он пытался сохранить серьезность.

Следующие полтора часа я отчитывалась у него в кабинете, при закрытых дверях.

Далее все мои коллеги ходили смотреть на спасенных нами мать с ребенком. Авторитет был восстановлен. Бардак в отделениях ликвидирован. Я отработала весь день, правда, без операций.

В четыре за мной зашел директор и отвез меня домой. Не поверите, но Сашенька и эту ночь был только на нем, я спала как убитая.

Часть 17

Ветрянка

Я бежала к директору с неимоверной скоростью. Я еще не знаю чем, но я заболела и работать в таком состоянии совсем не могу. Дико болела голова, ломило кости, выкручивало мышцы — короче, глаза лезли на лоб. И ко всему прочему, дико чесалось место, на котором сидишь. Я почти ворвалась в приемную.

— Екатерина Семеновна, — обратилась ко мне Галина, — вы заболели?

— Да, Галя, мне кажется, что да. Шеф у себя?

— Просил не беспокоить.

— Что же мне делать?

— Сядьте, успокойтесь. Я сейчас позвоню, спрошу.

— Да не могу я сесть.

Дверь кабинета отворилась и в проеме показался Корецкий.

— Екатерина Семеновна, что с вами?

— Плохо мне, очень плохо!

— Заходи, Катенька, у тебя жар.

Он закрыл двери, снова попросив Галю его не беспокоить.

— Присядь, детка. Сейчас градусник возьму.

— Я не могу сесть, Саша. У меня такой зуд, ты себе представить не можешь.

— Где зуд?

— Там, где на чем сидят, там и зуд. Я знаешь как чесала, аж до крови.

— Раздевайся.

— Сейчас? Я не могу, я очень плохо себя чувствую. Давай потом, пожалуйста.

— Ты о чем, Катя? — он ехидно улыбался, — мне не нужна женщина с расчесами на заднице, даже если это ты. А вот причину зуда выяснить надо. Так что раздевайся.

Я разделась до белья. Он продолжал удивленно смотреть на меня, но вдруг что-то заметил и изменился в лице. Он подбежал к телефону и по громкой связи объявил, что весь стационар закрыт на карантин.

— Что у меня, Саша? — я чувствовала, что сейчас упаду, а он продолжал крутить телефон. Я слушала гудки, потом спросила, можно ли мне одеться, он кивнул головой. На той стороне взяли трубку. Я услышала голос мамы.

Он с ходу спросил, как наш сын и просил не гулять с ним на улице.

— Саша, что с Сашенькой? — я уже чуть не плакала.

— Все, успокойся. Я сейчас твой чудный зад раскрашу зеленной краской. Потом я принесу тебе таблетки, но, Катя, они не прошли тестирование. Мне их дала одна замечательная женщина в Америке, это ее препарат. Ты будешь пить. Я отвезу тебя домой. Думаю, что Сашенька заболеет не сегодня, так завтра. Ты не волнуйся, родная. У тебя ветрянка. Обыкновенная детская ветрянка. Вот почему у тебя вчера болела голова, ломило поясницу, а мы думали — просто простуда, вот почему ты так не хотела сегодня вставать с постели, а потом решила, что стало лучше, раз нет температуры. Ведь температуры-то не было. Поехали домой, девочка моя. Я с тобой останусь.

Ночь не прошла даром — поутру я обнаружила в зеркале не только следы бессонной ночи, но и кое-что ещё. Поясница, шея, грудь и живот были красиво украшены красной сыпью с корочками и пузырьками. Мама на известие о ветрянке пожала плечами:

— Надо же, а я думала, ты в детстве переболела. Значит, тогда это была краснуха, а не ветрянка! И папа твой ошибся, или его не было, когда ты болела. Точно не было, он на сборах был.

Мне от этой новости не полегчало, а только поплохело, потому что маму интересовало больше, где был мой отец тогда, чем мое состояние теперь. К обеду поднялась температура у Сашеньки и мама забила тревогу. Она в ужасе набирала телефон Александра Валерьевича и требовала его немедленного присутствия дома. И все потому, что Сашенька плохо кушает, у него субфебрильная температура и зеленка очень портит его красивое личико. А бессовестная Катя мажет каждый выступивший прыщик.

Я понимала, что Александру Валерьевичу сейчас не до прыщиков у сына, и не до меня, а тем более не до моей мамы. У него стационар закрыт на карантин. А там беременные женщины, на разных сроках, послеоперационные больные и не работающий приемный покой. То есть одна больница в Москве выпала из системы. Это катастрофа, в которой виновата наша с сыном ветрянка. А еще возможны всякие осложнения у больных. Ох и волнуется он теперь, а еще и по шапке получит от министра.

Между тем, организм держал мерзкую тридцатисемиградусную температуру, голова продолжала нудно болеть, а глаза казались изготовленными из горячего металла. Который к тому же был тяжелым и неповоротливым — двигать глазами было попросту больно. Есть неохота, более того, на пищу противно смотреть, её невыносимо обонять! Сыпь цвела буйным цветом, и вскоре в зеркало было страшно смотреть. Волосистая часть головы, лицо, шея и всё-всё-всё остальное покрылись отвратительными волдырями. Это зрелище, поверьте, не для слабонервных. И рядом скакал весь в зеленый горох, а местами в зеленые лужи, ребенок.

Рекомендуемое лечение давалось трудненько — первый флакончик зелени бриллиантовой опрокинулся прямо в раковину. Почему? Да потому что у меня дрожали руки, и все тело было неповоротливым и болезненным. Что делать! Убрала и смыла всё это кое-как. Второй флакон зелёнки упал уже на пол — чем вызвал дикий смех сына.

Вместе с ударом пузырька о кафель лопнуло и моё подвергшееся болезни терпение. Моё громогласное «Блядь!» заставило вздрогнуть пять этажей.

Облившись зелёнкой и слезами, я нашла утешение — где? Конечно, на плече любимого мужчины. Слава богу, он успел снять пиджак, его белоснежная рубашка тут же покрылась зеленными разводами. С одной стороны он прижимал плачущую меня, а с другой веселого сына, которому все было нипочем.

Несмотря на вколотый мне на ночь супрастин, спать я не могла. Лицо все в корках, ранах и слезах. Я ходила по комнате, потом по кухне, потом зашла в ванную комнату и глянула на себя в зеркало. Тут меня посетила мысль о самоубийстве. Зуд усилился, и я вышла в ночнушке на балкон. От холода стало легче. Я простояла там до утра.

Утром заболело горло. Я выслушала все, что только можно и нельзя от Александра Валерьевича. На этот раз на меня орал не мой мужчина, а сердитый врач. К обеду мне стало совсем плохо. Началась ангина, нормальная гнойная ангина вперемешку с высыпаниями ветрянки на слизистых. Мама опять вызвала с работы Александра Валерьевича. Он сделал мне три укола, и я уснула.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Проснулась от того, что на мне сидел сын. У него были нарисованы усы зеленного цвета.

— Сашенька, кто это сделал? — вымученным голосом спросила я.

— Папа, — радостно ответил сын.

— Сашенька, иди кушать, я тебе пельмешки налепила, — раздался из кухни голос мамы.

Мой мальчик убежал, а меня стало мутить. Так прошли еще три дня. Как я выжила, я не знаю. Но один опыт я вынесла точно: болеть детскими болезнями надо в детстве. Заживала и приходила в себя я еще две недели. Мой сын давно был здоров. А вот у моего мужчины каждый день сбивали давление.

Часть 18

— Катя!

Я остановилась как вкопанная. Этот голос я не слышала много лет. Много? Больше десяти. Я обернулась и встретилась глазами с отцом. Как он постарел! Совершенно седая голова, морщины на лице. А вот глаза все те же.

— Папа! — я бросилась ему на шею, а он зарылся носом мне в волосы.

— Катенька, как я скучал. Ты исчезла, вдруг и совсем. Я приходил по старому адресу, но мне сказали, что вы обменяли квартиру. С работы ты уволилась. Это твой сын?

Он внимательно смотрел на моего мальчика.

— Да, папа. Это мое счастьечко, Саша. Сашенька, сынок, подойди к деду.

— Здр-р-равствуйте! — произнесло мое чудо.

— Привет, герой.

— Он не похож ни на тебя, ни на Глеба.

— Мы разошлись с Глебом, папа. У меня другая семья.

— Я поигр-раю на гор-рке? — спросил мой сын.

— Да, дорогой, только не уходи никуда, мы с дедом на лавочке посидим.

— Я знаю, мама. Я не уйду. Меня папа учил.

Мальчик убежал. В следующий момент он уже стоял на горке и махал мне руками.

— Так что произошло у вас с Глебом?

— А что произошло у вас с мамой? Он был весь в работе, востребованный врач, светило психиатрии. Папа, я его действительно любила, но шли годы. Я не молодела, а он не хотел детей, до исступления, до истерик. И его не интересовала моя карьера. Теперь я заведую отделом акушерства-гинекологии в клинике Корецкого. Я защитила кандидатскую уже после развода. Вот такие у меня дела.

— У самого Корецкого?!

— Да, он замечательный человек и…

— Корецкий — замечательный человек? Катя, не смеши. Диктатор, властолюбец, гений медицины, тиран и деспот. Конечно, все его отрицательные стороны меркнут рядом с его талантом. А еще он бабник.

— А ты? Расскажи о себе, — я старалась сменить тему.

— Нет, давай лучше все о тебе. Кто твой муж? Где ты живешь? Как мать?

— Вот дом, видишь?

— На Гоголевском бульваре?!

— Да, папа. Отец моего ребенка обменял ту однокомнатную на вот эту нам с мамой и сыном квартиру. Кто он, я не скажу без его разрешения.

— Значит, ты содержанка?

— Нет. Я жена. Я сама не захотела оформить брак. Меня пока все устраивает. Он хороший муж и отец.

— Он живет с вами?

— В основном, да. У него есть квартира, но она принадлежит его дочери.

— Катя, сказать, что я расстроен, это ничего не сказать. Позволишь зайти к вам домой?

— Конечно, пиши адрес.

Он достал блокнот и записал адрес и телефон.

— А твоя мать, она как относится к этому?

— Я взрослая девочка, папа.

Отец смотрел исподлобья.

— Мама, — раздался голос ребенка, — вон мой папа идет.

Малыш радостно побежал к идущему по аллее мужчине.

— Ну, вот и познакомишься. — произнесла я, глядя себе под ноги.

— С Корецким? — удивленно, с насмешкой произнес отец, — Нет, Катя, не сегодня. Я должен переварить информацию.

— Только не говори никому, даже своей жене.

— Да, конечно. Тут гордиться не приходится. Я позвоню и зайду, ты не думай.

Он встал с лавочки и ушел.

Я осталась в полной растерянности. Если бы кто-то знал, что творилось у меня в душе в это время. Я так давно не видела отца. Не говорила с ним, я так скучала по нему всегда, ждала, надеялась на понимание и любовь. Неужели нас с ним ничего не связывает? Как это тяжело, ведь он мой отец.

— Добрый вечер, родная, — руки моего мужчины легли мне на талию, а губы прильнули к моей щеке.

— Привет, я скучала.

— Я пришел. Катенька, с кем ты разговаривала?

— С отцом. Мы так давно не виделись, я растерялась даже. И он понял, что Сашенька твой сын. Прости.

— За что, милая? Вы с Сашей главное в моей жизни, я горжусь тем, что вы у меня есть. Тебе было неудобно перед отцом?

— Нет. Просто он тоже врач в прошлом, вдруг скажет кому?

— Ты хочешь, чтобы я еще раз попросил твоей руки? Так решение только за тобой.

— Нет, Саша. Ты и так у меня есть. Как и я у тебя. Тебе мало?

— Больше, чем я мог рассчитывать. Кушать хочу, Катя. Ты сегодня ушла с работы в четыре. Готовила?

— Мама готовила, пойдем домой. Саша, сынок, пойдем домой, папа кушать хочет.

— Я тоже хочу.

— Ты же ел?

— Я с папой хочу, я как папа.

Они рассмеялись и отправились домой, взявшись за руки.

«Почему мне так хорошо и спокойно с ним? — думала я, слушая храп мужа. — Почему так комфортно и свободно? Его присутствие дает ощущение умиротворения. У меня никогда ни с кем в жизни не было такого чувства защищенности. Это и есть счастье. Вот. Я сама нашла определение своему состоянию. Я счастлива. Потому что любима таким человеком и потому что люблю. Просто люблю без всяких условий и обязательств. Боже, как хорошо! Спасибо!»

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Часть 19

Вот уже несколько дней мой мужчина сам не свой. Он орет на всех, на работе и дома. Я молчу, я понимаю. Мама нет. Она старается везде вставить свои три копейки, зачем, почему — ей не важно. Важно ему возразить, сделать замечание, показать, кто в доме хозяин, но ведь не она, понятно же, а все надо показать свое «я». А я волнуюсь, сегодня он взял билет и собирается лететь в США. В Бостон. Руководитель Любы позвонил к нему на работу и сообщил, что она подсела на мет. Александр Валерьевич взбесился, орал, матерился, ругался. Это было нечто. Меня вызвала Галя и сказала, что если я не предприму что-нибудь, у него будет инфаркт. Я отправила на операцию другого врача и пошла к нему. Он рыдал. Я никогда не видела его таким, хотя видела всяким. Это безумие длилось довольно долго, а может, мне так показалось. Я пыталась уговорить его, что все поправимо, что ее можно вылечить, что в данный момент он думает о чем угодно, только не о дочери, что надо привезти ее в Москву, а тут они вместе справятся, а он говорил о рухнувших надеждах, о том, что она гений, но теперь всё, все усилия насмарку, что он так старался, что делал для неё всё, а она как мать.

Дальше я услышала всё о его прежней жене. Он говорил о ней, как резал, и я поняла, что он безумно любил ее, а она того не стоила. Она его предала. Что я должна была ему ответить, что он своими руками загубил Любу? Кто я такая, чтобы судить его за это? Я, женщина, отобравшая у дочери отца! Могу ли я судить? Нет! Никогда! Могу ли я помочь? Да, и ему, в первую очередь, и ей. Ей всего семнадцать, она ребенок. Пусть гениальный, но ребенок. Я вспомнила, как она плакала, когда уезжала. Я тогда обняла ее, просила прекратить, а она боялась, что уедет и теперь никогда уже не встретит своего мальчика. Она его любила, вернее, не его, а свою мечту, то, ради чего она жила, ради чего держалась на плаву, потому что свято верила в любовь, в понимание и взаимопонимание.

Я как могла утешала её и объясняла, что если судьба, то встретит обязательно. А она говорила, что каждый день молилась Богу. Так просила, чтобы они встретились. Я тогда очень о многом пожалела. Я могла быть ей ближе, роднее, и она не была бы так одинока. И вот прошло пять лет. Кем она стала? Что у неё в душе? Весть о наркотиках была громом среди ясного неба. Что же сломало девочку? Или кто? Мне все это не давало покоя. А мой мужчина все так же поливал грязью бывшую жену и дочь. Я давно не слушала его, пребывая в своих мыслях. Я видела, что ему легче, и он уже просто говорит, что его здоровью и жизни больше ничего не угрожает. Ничего, он выговорится и закажет билеты на самолет, а я буду ждать, волноваться, переживать, бояться, но ждать, и они вернутся. А дальше мы заново будем строить отношения, познакомим Любу с братом, и я смогу дать ей понять, что мы одна семья.

***

Он запретил встречать их в аэропорту. Он не дал мне увидеться с Любой и положил ее в стационар, в наркологию. Выписалась она перед началом занятий. Он отправил ее на третий курс института. Я была в шоке, девочка заканчивала интернатуру, когда он увез ее из Бостона.

Он говорил о дочери пренебрежительно, как о проекте, который не удался. Он был зол и разочарован. Я пыталась, видит Бог, я пыталась объяснить ему… Все зря, и я смирилась. Я просто поняла, что пройдет время, он остынет, и мы начнем все сначала. Он ее отец, он не может не любить ее. Я верила в это, так же, как верила в то, что мой отец любит меня, даже если не звонит, даже если мы не видимся.

Теперь Александр Валерьевич реже был со мной. Он снова жил на два дома. Сыну я рассказывала, что папа работает, что не приходит домой, потому что дежурит. Мой муж запретил говорить сыну о наличии сестры.

Сентябрь подходил к концу, а я так и не видела Любу. Я даже не представляла, как она выглядит теперь. Мне казалось, что даже если мы с ней случайно встретимся на улице, то я могу не узнать ее. Я так хотела ее увидеть. Но он был непреклонен. А если он сказал нет, значит, нет. Вообще характер у моего мужчины был далеко не сахар и не мед. Но, видимо, все великие люди имеют свои недостатки. А тут еще командировки одна за одной. Последняя так вообще на целый месяц.

***

Я работала. Поступила беременная с пороком, жаловалась на незначительные боли в области сердца на отёки, тяжесть в правом подреберье, диспепсические расстройства, тошноту, рвоту. Я ее положила на сохранение и решение вопроса о продолжении или прерывании беременности. Вызвала терапевта на консультацию, конечно, Борисова. Вера Николаевна хороший терапевт, но без изюминки, а Сашка, он всегда правильный выход найдет. Минут через двадцать он был у меня. Потом посмотрел больную, выслушал, прослушал, и «кошачье мурлыканье» определил, и «ритм перепела». Отеки нижних конечностей налицо.

— Екатерина Семеновна, она рожать хочет, — сказал Саша, возвращаясь в мой кабинет.

— Будем тянуть?

— Будем лечить, думаю, родим.

Я им просто любовалась, нет, не внешним очарованием, хотя с каждым прожитым годом он становился только краше. Он был талантом и очень душевным человеком.

— Будем работать в паре?

— Не первый раз. Как у вас дома, как сын?

— Хорошо, Сашенька, — я налила ему кофе, побаловать, такого он не пил. Его Александр Валерьевич из Штатов привез. — У тебя как? Ты изменился как-то, возмужал, не пойму, но изменился.

— Так видно? Я просто счастлив и все.

Да от его улыбки можно было сойти с ума.

— И кто она? — я сразу поняла, что в его жизни появилась очень значимая женщина.

— Она чудо, правда чудо, худющая, как скелет, но девочка что надо. Умница.

— Так тебе умницу и надо было?

— Ну да, надо же о чем-то с ней разговаривать. Екатерина Семеновна, я работу закончу, весной защищусь, а летом женюсь.

— Так серьезно?

— Да, я не шучу. Что вы сникли? Чем я вас расстроил?

— Нет, Сашенька, не расстроил. Только девочка бы была та, что надо.

Он сделал назначения и убежал. Я думала, надо рассказать Александру Валерьевичу, да узнать, что за девочка. Сашка родной, а мой мужчина вообще не переживет, если с ним что не так. Но так ничего и не сказала.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Дома был напряг. Александр Валерьевич нервничал, а если он нервничал, то покоя не было никому. Еще свербила мама. Ее раздражал нервный зять, поэтому она каждый раз подчеркивала, как много она для него делает, воспитывая его сына, а он, кроме накала, ничего в дом не приносит. Он не так ел, не то говорил, плохо и безразлично ко мне относился и даже не уделял сыну должного внимания, пропадая неизвестно где по несколько дней. Я жила между молотом и наковальней, потому что все, что мой мужчина думал о моей маме, он говорил, естественно, не ей, а мне. Я сглаживала острые углы у себя дома и нарывалась на другие — в отношениях его с Любой.

Часть 20

— Екатерина Семеновна, если вы закончили все дела в отделении, поднимитесь к шефу, он просил вас быть.

— Да, сейчас переоденусь и иду, спасибо, Галина.

Я еще раз глянула на себя в зеркало. Мне понравилось та, что на меня смотрела. Все же я удивительно хороша. И совсем не скажешь, сколько мне лет. Можно подумать, что тридцать, а можно — больше. Но мне много больше. Ладно, главное не паспорт, а то, как я себя чувствую. Я снова расчесала волосы и собрала их заколкой. Подкрасила губы блеском, поправила платок на шее, затем подумала, что сейчас он мне не нужен и сняла его. Расстегнула пару пуговиц нежно-голубой блузки. Вот так-то лучше. Взяла сумочку, пальто и вышла из кабинета.

В приемной мне пришлось немного подождать, у директора был посетитель. Мы перекинулись парой слов с Галиной, она заметила, что я очень хорошо и молодо выгляжу, пришлось ответить ей тем же. Затем посетители ушли и я оказалась в Его объятиях. Он целовал мою шею, посасывал мочку уха, играя с сережкой. По спине бегали мурашки. Я таяла и уже сама расстегивала непослушные пуговицы его рубашки. Все случилось у него в кабинете. Затем он зарылся носом в мои волосы, крепко прижимал меня к себе и продолжал целовать. Шевелиться не хотелось. Как я любила такие моменты, с оттенком послевкусия, с еще пробегающими по телу разрядами страсти…

— Домой не пойдем? — спросил меня мой мужчина.

— М-м-м! — только и произнесла я.

— Не хочешь шевелиться?

— Нет, Саша, когда я с тобой, я хочу врасти в тебя.

— Извращенка — он смеялся. — Сегодня я с тобой. Я так скучаю по тебе, Катя.

— Саш, я жалею, что не вышла за тебя.

— Сейчас не время, родная. Ты же понимаешь, я должен позаботиться о Любе. Хочу я или не хочу, но я должен. У нее какие-то проблемы. Мальчик вроде завелся, но мы никогда не были близки, и она молчит. Правда, курить бросила, уже радость. Я иногда Тамару в ней вижу и аж тошнит. Вот не видела она ее никогда и молоко ее не пробовала, а манеры, взгляд, вот Томка и все. Катя, я к вам с сыном хочу, чтобы все, как раньше. Только не говори, что ты сможешь справиться со взрослой испорченной девчонкой. И я никогда, никогда не позволю ей влиять на Сашеньку. Лучше ему не знать о ее существовании и не коснуться ее грязи. Она шлюха и дрянь, как и ее мать.

— Прекрати, Саша, — я потерлась щекой о его грудь. — Не переноси свой негатив с Тамары на дочь.

— Мне тяжело, Катя, она так на нее похожа, только тощая.

— Ну, умница она в тебя.

— Умница? Где? Она курит и теперь еще этот парень.

— Ты уверен?

— В том, что курит — да. А насчет парня тоже видно, пойми, видно. Она женщина. Я узнавал в институте, там у нее никого, говорят — дикая. Но я уверен, что кто-то есть, и она влюблена. Катя, она еще не дай бог в подоле принесет. Ты пойми, я двадцать лет жизни потратил на нее. Я похоронил открытие, за которое мог, нет, должен был получить Нобелевскую премию. Я от всего отказался ради нее и что я имею? Наркоманку и вторую шлюху? Что я должен сделать теперь? Испохабить жизнь нашему сыну? Показать ему пример для подражания? Ты говоришь, что я не люблю ее. Я люблю ее, Катя, но не могу простить, что она со мной сделала, с нами.

— Саша, кто сделал? Ты говоришь о Любе или о Тамаре? Да, ты можешь ненавидеть Тамару, но причем Люба? Какие у тебя претензии к девочке? Ты винишь ее в смерти матери? В том, что ты не опубликовал свои работы? В чем ты обвиняешь ее конкретно? Почему ты лишаешь ее поддержки отца? Подумай, у нее кроме тебя никого нет. Саша, она должна знать, что ты ее отец всегда, чтобы не случилось, что ты ее родитель, ее тыл, ее поддержка, ее всё. Ты говоришь, о двадцати годах жизни. Но Любе всего семнадцать. Она нужна нам. Тебе, мне, Сашеньке. Ведь мы ее семья. Или мы с сыном не твоя семья, Саша?

— Вот только не говори глупости. Катя, ты не захотела оформить отношения раньше, а сейчас не время, пойми. Дай мне разобраться с Любой, дай поставить ее на ноги, чтобы я мог быть только с вами. Пойдем домой, любимая. Нас сын ждет.

И мы пошли. Он шел ко мне, мы его семья. Вот чем я жила в тот момент. Мы больше не говорили о важном, купили шоколад для Саши. Он просто обожал огромные конфеты «Гулливер». Восхищался тем, что он еще маленький, а ест самые огромные конфеты. Шоколад дома был всегда, и Александр Валерьевич, утверждал, что ребенка, если он здоров, нельзя ограничивать в шоколаде. Моя мама же утверждала, что больше одной конфеты съедать не желательно, от конфет портятся зубы и развивается диабет. А если моя мама так считала, то с ней не мог спорить ни один академик. Даже если речь шла о его собственном сыне. Вообще у мамы на Сашеньку были свои взгляды и свои только ей одной ведомые права, причем собственности. Понятие ЕЁ внук, стояло несравненно выше, чем НАШ сын. Сейчас она будет ворчать, что всю конфету сразу есть нельзя, а Александр Валерьевич обязательно спрячет от нее несколько штук и отдаст сыну так, чтобы бабушка не видела.

Мы поднимались по лестнице, останавливались, как подростки, между этажами и целовались. У нас ушла целая вечность, пока мы добрались до нашей квартиры.

— Здравствуйте, Александр Валерьевич, — сказала мама.

Мой маленький мальчик подбежал к отцу, тот подхватил его на руки. И тот сразу затараторил:

— Папа, я тебя ждал, очень ждал, я собрал машину из конструктора, хотел тебе показать, думал, что это ты, а тут какая-то девушка приходила, странная и красивая, почему-то заплакала и ушла.

— Да, приходила, — поддержала внука мама, — к тебе, Катя, вы с ней не столкнулись? Только что ушла. Вы не могли разминуться.

— Какая девушка мама? Мы никого не видели. — Не было никого, и лифт не ехал.

— Красивая, худющая, правда, молоденькая совсем. Волосы распущенные, черные, глаза на пол-лица.

— Люба! — в один голос сказали мы с Александром Валерьевичем.

— Кто такая Люба? — в свою очередь спросила мама.

— Люба — моя дочь, — произнес мой мужчина.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— Так вот она какая, — мама прошла на кухню в задумчивости. Она не стала больше ничего спрашивать и выяснять.

Саша рассказывал Сашеньке, что у него есть сестра. Он подробно ему объяснял, что она жила и училась в другой, очень далекой стране и совсем недавно приехала, что у нее была другая мама и что она давно умерла. Он сказал, что наступит день, когда он их познакомит. Я слушала своего мужчину, и мне становилось страшно за своего мальчика — а вдруг эта испорченная девчонка с дурной наследственностью что-нибудь ему сделает, что-то плохое и мой мальчик… Я ущипнула себя, чтобы прогнать эти грешные мысли. И вспомнила ее. Ее огромные, печальные, проницательные глаза. Нет, она не может быть испорченной девчонкой. У нее слишком светлая душа. На меня нахлынула радость — наконец я увижу Любу. И в этот момент я поняла, что скучала по ней. Что, наверное, я необходима ей, она нуждается в друге, в женщине-друге и она пришла ко мне, значит, этот друг — я. Я готова, я смогу. Я никогда не буду ей матерью, но опорой — всегда. И что бы ни говорил мой мужчина, если мы с ним семья, то Люба — наша семья. В горе и в радости.

Мама пригласила нас к столу, мы поужинали, и Сашенька получил всех «Гулливеров».

— Саша, — обратилась я к мужу, — пойдем к Любе. Мы ей нужны.

— Нет, Катя, сегодня я один. Извини, я переночую там, мы с ней поговорим. А ты — с сыном.

Он надел пальто и ушел.

***

Эту ночь я практически не спала. Она приходила ко мне. Не к нему, а я… Что сделала я? Опять самоустранилась? Разве этого ждала от меня девочка? Нет, она просила помощи. Встретиться с ней за спиной ее отца? Может, так будет правильно, и это выход? Я не могу просто ждать. Меня губит дурацкое ожидание и полная бесконтрольность ситуации. Александр Валерьевич как бы подменил объект, он перенес эмоции, направленные на бывшую жену, на дочь. Так нельзя, я должна вмешаться и все расставить по местам, и дать понять Любе… Он сегодня наворотит столько, что я уже ничего пожалуй не успею.

Я поднялась к нему в кабинет утром, но он меня не принял. Я растерянно стояла в приемной, никак не реагировала на колкие замечания Гали по поводу нашей ссоры. Не было никакой ссоры. Неужели так трудно понять, что нам просто не хватает времени на общение. А Галя, что Галя? Да преданная секретарша, но не более. Что она может понимать? Она не член семьи. Вон мама, казалось бы, и ближе мне никого нет, а ведь тоже не понимает.

Я решила ждать, даже если мой мужчина рассердится, все равно, дождусь и поговорю. Ждать пришлось долго. Больше часа. Каково же было мое удивление, когда из кабинета вышел Сашка Борисов. Он светился, как новогодняя елка. Поздоровался со мной и подмигнул. На душе стало светло и уютно. Ну почему он так действует? В кабинет директора я вошла уже в более приподнятом настроении. Мой мужчина сидел, уронив голову на руки, и смотрел на какие-то листочки бумаги. Он поднял на меня глаза, полные слез, и спросил:

— Что ты хотела, Катюша?

Я взгромоздилась ему на колени. Прижалась к нему всем телом и сама его поцеловала. Он улыбнулся и затем, немного отстранив меня, спросил:

— Ты решила помять мой свежий халат? Что ты со мной делаешь?

— Люблю тебя, разве ты не видишь?

— Я счастлив с тобой, Катенька.

— Тогда рассказывай.

— А ты будешь сидеть у меня на руках, в директорском кресле?

— Где угодно и когда угодно.

— Воля твоя. Но если ты жаждешь серьезного разговора, то пойдем на диван. Спасибо, что пришла, Катенька.

Мы пересели на диван, я смотрела на помятые полы халата и невольно улыбалась.

— Чему радуешься? Добилась своего? Сейчас поменяю.

— Ты говорил с Любой?

— Да. И вчера, и сегодня с утра.

— Я боялась, что ты будешь шуметь на нее.

— За что? Она была в шоке. Я пытался ей объяснить, Катя, что мы с тобой не за ее спиной, а просто мы с тобой. Она так горько плакала. Она хорошая, Катя, ты не думай.

— Я знаю, Саша. Да, она хорошая, не изолируй ее от семьи. Она должна быть с нами.

— Поздно, Катюша, — взгляд моего мужчины снова стал жестким и отстраненным. — Она беременна и знаешь от кого? В жизни не догадаешься. — Он помолчал немного, глядя себе под ноги. — Я только что узнал, кто совратил мою дочь.

Я молчала. Я знала, что сейчас он вдохнет поглубже и всё мне расскажет. Он все мне рассказывал, всё. По жизни, по работе, про отношения, всё. Иногда он просто выговаривался, заново обдумывал и взвешивал происходящее. Я же была счастлива, что всё он несет мне. Насколько же я важна для него. Я его часть.

Он встал с дивана подошел к столу и взял в руки листки, на которые смотрел, когда я вошла.

— Вот, Катя, посмотри. Борисов принес статью для журнала «American Journal of Therapeutic Medicine». Ты видишь, он сказал, что это его девушка ему перевела, почерк у нее красивый. Я знаю почерк дочери, как русский, так и английский. Утро она проводит в обнимку с унитазом и я узнаю, что стану дедом. А теперь я знаю, кто обрюхатил мою дочь. Как?!

— Ты знакомил их?

— Нет. Она видела его однажды. Я ему книги давал у нас во дворе. Затем спрашивала о нем. Но я посмеялся. Я не думал, я даже не предполагал. И потом, Сашке нравились другие, она со своей худобой явно не в его вкусе. А она, глупенькая, любит его.

Он вздохнул и с горечью смотрел на меня.

— Саша, Сашка хороший. Может, все не так плохо, как тебе кажется?

— Он бабник. Ты бы хотела такого мужа?

И тут я рассмеялась. Я не могла остановиться, я все смеялась и смеялась, а мой мужчина с улыбкой смотрел на меня, не понимая, что вызвало мое веселье.

— Что ты, Катя? — наконец спросил он.

— А ты не бабник, Саша? Чем ты отличаешься от Сашки? Возрастом и тем, что ты со мной последние девять лет?

И он тоже начал смеяться.

— Я понял, Катя. Я так много пережил со вчерашнего вечера, мы пережили. Но ты… ты мое счастье.

Потом он рассказывал о своих мыслях и чувствах, он говорил и говорил, и улыбался и целовал меня. Он обещал вечером поговорить с Любой, потому что молодежь надо подтолкнуть к правильному решению. Потом пел дифирамбы Борисову, потом опустил его ниже плинтуса из-за его амурных похождений, потом снова стал его восхвалять. Но самое главное, что он успокоился. Он все узнал и все встало на свои места. И все теперь решится.

А я думала о Любе, о том, что ее сказка оказалась былью. Она встретила своего принца с синими, как утреннее небо, глазами. Я желала ей только счастья, к тому же знала, что он влюблен. И, по всей видимости, именно в нее.

Часть 21

— Собирайся, Катя. И Сашеньку собирай, мы едем ко мне домой. Надо Любу с Сашей поздравить.

Я быстро оделась. Саша уже пританцовывал от нетерпения у двери.

— Как тебе удалось поставить все точки над «И»? — спросила я любимого мужчину.

— Потом, Катя. Они зарегистрировались. Я даму в ЗАГСе чуть не приковал к рабочему месту, пока их не довез до нее и она наконец совершила обряд. Моя дочь замужем, — он как-то безысходно развел руками. — Я заехал в мебельный, заказал спальню и кабинет для Саши. Будет подарок. Все, поехали, Катюша.

Он суетился, нервничал и волновался так, что руки дрожали. Мы заехали в цветочный, он никак не мог выбрать розы. Вот сейчас он был старый, я видела — насколько. Старый, потерянный и слабый.

— Папа, купи вот эти, оранжевые, — попросил наш сын.

— Да, ты прав, эти, — он купил двадцать одну розу и мы поехали к Любе.

Сашенька сразу кинулся к ней. Они обнялись. Она целовала моего мальчика, прижимала к себе и слезы катились по ее щекам. Как давно я не видела ее! Девочка выросла, стала необыкновенно милой девушкой. Среднего роста, совсем не маленькая. Тоненькая до ужаса. Ни капли косметики. Но до чего же хороша. У нее были потрясающие выразительные глаза, тонкие черные брови. Немного пухлые губы, может, потому, что она сейчас плакала. Я обратила внимание на ее руки, тонкие с очень длинными пальцами. На правой поблескивал золотой ободок обручального кольца. Я поймала себя на мысли, что завидую ей. Она замужем, а я…

В коридоре показался Сашка Борисов. Его лицо при виде меня с Сашенькой надо было видеть. Там было все. Удивление, насмешка, сарказм. Его ехидную улыбку словами описать просто не возможно.

— Борисов, одно неуважительное слово в адрес моей жены — и тебе не жить. Я даже не посмотрю, что ты мой зять, — с неподдельной угрозой произнес мой мужчина.

Сашка пожал плечами и сказал:

— Да мы вообще-то друзья. В лучших традициях этого слова. Я в ее жизнь никогда не лез и нем как рыба.

Я невольно рассмеялась. Дальше мы с Любой накрывали на стол. Еду доставили из какого-то ресторана, и мы все оформляли. Я пыталась заговорить с ней, но безуспешно, она молчала. Затем пришли гости. Я удивилась, оказывается, Вовка Тельман женат на дочери Маши. Его жена Евгения мне не понравилась. Нет, не внешне, но нагловатая, распущенная, глубоко беременная девица оказалась подругой Любы. В голове не укладывалось. Они настолько разные, как день и ночь прямо. Колька Егоров выглядел ошалевшим. Он глаз не сводил с моей падчерицы. Я отметила, что у него очень приятные родители — тактичные, интеллигентные. Хорошие у Сашки друзья. Мне они симпатичны оба. Саша выглядел счастливым. Люба — потерянной. Как я ни пыталась, она со мной так и не заговорила.

— Ничего, Катя, она отойдет. Она за то, что мы скрыли Сашеньку, сердится. Ты пойми, — пытался втолковать мне, неразумной, Александр Валерьевич. А я, неразумная, прекрасно понимала, что чувствует Люба и ела себя поедом за то, что пошла на поводу у ее отца. Надо было доказать свою правоту, а я как всегда — в кусты.

В районе двенадцати гости разошлись. Сашенька уснул, и мой мужчина унес его в свою спальню. Люба категорически отказалась ночевать в комнате отца. Он настаивал, хотя бы до установки новой мебели. Но она ни в какую. И Сашка Борисов ее поддержал, сказав, что на ее кровати они вдвоем вполне поместятся. Потом он отпустил пару шуток, что если Любу положить на бок, то она сольется со стенкой. И вообще она места не занимает. Затем рассказал еще пару анекдотов про дистрофиков.

Мы с Сашей мыли посуду.

— Ты сможешь ее беречь? — вдруг спросила я, переходя на личное.

— Надеюсь. Я не знал, что она дочь шефа. До сегодняшнего дня не знал, а ведь мог вспомнить. Все думал, где видел раньше ее глаза. Мы встречались с Любой раньше. Так, мимолетно, на елке. Я тогда решил стать врачом.

— Ты совсем не помнил ее?

— Нет, только сейчас вспомнил. О ней говорили плохо, мать моя и ее подруга. Я злился. Она была такой хрупкой и уязвимой, теперь я вспомнил. Я пригласил ее танцевать, но что-то случилось, и отец увел ее. Теперь я понимаю, что массовая травма важнее утренника. А тогда я думал, что это подвиг — помогать людям. Я в Москву ехал к Корецкому, понимаете, у меня все надежды были связаны только с ним. Он для меня столько сделал, а я соблазнил его дочь. В голове не умещается.

— Жалеешь?

— О чем? О Любе? Нет, я люблю ее. Верите, нет, но по-настоящему. Жалею, что не по-людски получилось. Я даже не знал, что ей было всего семнадцать. Шеф не простит. Он обещал, что за это я отвечу. Отвечу, куда деваться. Если бы я знал раньше, я повел бы себя по-другому, но женился бы на ней все равно. Даже если не сегодня, а позже. Даже если бы знал, что она его дочь. Я бы не отступился. Она моя женщина.

Он застенчиво улыбался и был чертовски хорош. А я вспоминала, как она потолок красила в голубой цвет — цвет его глаз. Неужели можно полюбить в пять лет так, чтобы на всю жизнь? Так, чтобы боги смилостивились и послали тебе именно его? Что такое судьба? Вот ее судьба была встретить свой голубоглазый идеал. А моя? Быть любовницей стареющего академика? Матерью его сына? Что ж он меня замуж не зовет, а я хочу. Почему не пошла, когда звал? Боялась показаться как все? Но все-то замужем, а я любовница. Хочу как все, чтобы кольцо на пальце, чтобы не прятаться и не скрываться и везде с ним. Неужели он стесняется меня? Вон и Сашку предупредил, чтобы молчал. А я огласки хочу. Хочу, чтобы знали — я его. И Сашенька у меня Замятин. Вот дура! Он должен быть Корецким. Он сын своего отца. Господи, какая я дура!

— А вы давно с шефом? — я очнулась от своих мыслей.

— Да, Саша, давно. Почти десять лет.

— И сын его, похож. Не на вас, на него. Вот Люба — нет. Не похожа, а он — вылитый. Почему не официально?

— Разные бывают обстоятельства, Сашенька. Сначала моя гордость, типа я сама. А теперь все недосуг.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— Вы Любу посмотрите?

— Конечно. Только обижена она на меня.

— Я знаю. Пройдет. Она в таком восторге от брата. Даже не от него самого, а от факта его наличия. Она очень добрая, она отойдет. Я еще не знаю ее истории, но мне кажется…

— Береги ее, — я перебила его. Пусть думает, что хочет, но он должен знать, что я приму ее сторону всегда. — Она такое сокровище, что ты даже не представляешь.

— Вы об ее уме? Я знаю. Она сокровище. И хотите верьте, хотите нет, но мое.

Нас прервал Александр Валерьевич. Да и посуда уже вся помылась. Сашка поставил вытертые тарелки на полку в шкаф. А я пошла спать к своим мужчинам. Мы легли по обе стороны от сына Сашеньки и еще долго разговаривали.

Вот так мой муж выдал дочь замуж.

Часть 22

Вот и кончились выходные

Третье января. Пора на работу, выходные пролетели, как будто и не было. Александр Валерьевич все дни был в дороге, так он сам сказал. Бегал между квартирами, то к дочери с зятем, то к нам с Сашенькой. То лежал с давлением. История с Любой его подкосила. Я недоумевала. Все счастливы. Все!

— Тебе не нравится зять? — спрашивала я его.

— Не знаю. Борисов отдельно нравится, да люблю я паразита. Сама знаешь. Нет, он замечательный парень, но отдельно, не как муж моей девочки.

— А как муж чем плох?

— Бабник он, Катя. На него же все молятся, даже ты.

— Даже я. Ты прав, а что не молиться? Красивый умный парень, ну очень красивый.

— Вот. Я здравомыслящий человек, я не ревную. А ей каково? Она же еще ребенок. Ей каждый женский взгляд в его сторону ножом по сердцу. Я по себе знаю. Когда такие бабники, как Борисов, на тебя заглядываются. Знаешь, как больно?

У меня в душе расцвели фиалки. Ревнует, любит меня мой академик.

— Никак ревнуешь, Саша?

— А ты как думала? Я же не каменный, я все понимаю.

— И куда я с подводной лодки?

Если бы он знал, как мне хорошо от его слов, если бы только понимал.

— Я рад, что мои дети познакомились, посмотри как они друг с другом. Видишь, я был прав, что познакомил их. Люба хорошая, нежная, душевная. И она теперь не одна, и Сашенька наш при сестре. Родная душа все-таки. Вот не будет меня, а они друг у друга будут. Ведь правда, Катя? Ну что ты плачешь? Дурочка ты моя. Я еще поживу немного, еще с внуками понянчусь. А ты будешь бабушкой, ведь Любины дети и тебе внуки. Или нет, Катя?

— Конечно, внуки, а кто? Ой Саша, Саша.

Я не стала говорить и напоминать сколько нервов он «съел», пока все-таки объединил своих детей. А сколько своих потратил. Он за это время состарился, прямо на глазах. И еще давление, вот каждый день. А нормально пролечиться некогда. Как же, все дела, все дела. Клиника без него развалится, отделения перестанут принимать больных. Ладно, поговорю сегодня с Борисовым. Он умеет на него влиять. Еще сегодня на осмотр придет Люба. Срок беременности уже большой, а она еще ни разу у врача не была. Да, у меня сегодня будет тяжелый день. Очень тяжелый.

После планерки ко мне в кабинет влетела молоденькая акушерка Лара. Она кинула мне заявление на увольнение.

— Подпишите, Екатерина Семеновна, — в глазах стояли слезы. Симпатичная девочка, неплохая акушерка. Научится, асом будет. Она мне самой нужна. Никуда ее отпускать я не собиралась.

— Так, не понимаю. Ты увольняешься сегодняшним днем? — она лишь кивнула.

— Причина-то в чем? Мне нужна причина, и ты, естественно, отработаешь все по закону, — я приняла строгий вид. Я все-таки начальница.

Лара разрыдалась и принялась умолять меня подписать заявление. Нет, терять мне ее не хочется. Придется говорить, выяснять, убеждать.

Я усадила ее на стул, налила чаю, конфеты поставила. Она немного успокоилась, хотя бы говорить смогла.

— Так что у тебя случилось, девочка? — участливо спросила я.

— Как, вы не знаете? Он женился! — всхлипывая, произнесла она.

— Кто «он»? — я все еще не понимала.

— Борисов Саша. Мы встречались летом, я люблю его.

Ее признание сильно задело меня и не эту девочку мне стало жалко.

— Долго встречались?

— До середины сентября, а потом ему все некогда. Потом девочки из терапии говорили, что к нему какая-то девица приходила и он в обнимку с ней уходил. А я не верила, все ждала, и вот.

Она снова разрыдалась, а меня отпустило.

— Так. Иди умойся и не глупи, мужчины — не повод для увольнения.

— Мужчины не повод, а Борисов — повод, — парировала она.

— И чем он лучше остальных? И потом, расстались вы в сентябре, а увольняться ты надумала в январе. Чего ждала?

— Думала, вернется, одумается.

— Борисов? Я думаю, что сегодня в честь его женитьбы у нас клиника без медсестер останется.

— Шутите?

— Нет, констатирую факт. Глупости. Женился и слава Богу, меньше вам головы морочить будет.

— В каждом отделении?

— А ты не знала? Или он тебя замуж звал?

— Нет, не звал.

— Куда уходишь? Или просто от него подальше?

— От него.

— Все, иди работай, свадьбы свадьбами, а женщины рожают. У тебя сутки сегодня, заявление я порву. Хорошо?

— Хорошо, — сказала она и вышла из кабинета.

Минут через десять и я пошла в родзал. Там было необходимо мое присутствие. Самое интересное, что все утро я морально готовилась к встрече с Любой.

В три часа дня я отправилась в отделение терапии. Люба уже была там.

— Любонька, хорошо, что ты пришла. Пойдем ко мне, поговорим. Ты последнее время меня избегаешь, а зря. Пойдем, нам есть что обсудить.

— Ладно, — довольно сухо согласилась она. — Пойдем, Саша.

— Нет, Саша, пожалуйста, подожди здесь. Я её не съем, обещаю.

Мы прошли в мой кабинет.

— Люба, ты на меня сердишься из-за сына? — я решила сразу начать с выяснения отношений.

— Нет, я очень рада, что он есть, он очень милый. Папа его любит, он, видимо, всегда мечтал о сыне. Просто я к вам отнеслась со всей душой, хотела, чтобы вы с папой поженились, а вы все так, тайком от меня. Что я вам плохого сделала? Зачем вы меня отослали в Америку? Чтобы не мешала вашей жизни?

— Ты все не так поняла. Я говорила твоему отцу, но он считал, что тебе в Америку ничего сообщать не стоит.

— Да ладно, уже проехали. Какая у Саши фамилия?

— Замятин Александр Александрович.

— Жалко, что папа не женился на вас. Вы были бы хорошей парой. Он любит вас. А я всегда мечтала, что вы будете жить с нами. Много лет мечтала.

Мне было больно слышать ее справедливые слова. Но прошлого не вернешь, придется жить настоящим.

— Люба, у тебя теперь своя семья. Но так получилось, что я единственная женщина, которая может дать тебе совет, помочь, если нужно. Я твой друг, поверь, и ты мне далеко не безразлична. Я люблю твоего отца, и ты прекрасно знаешь, что он нуждается в нормальных семейных отношениях. Я не виновата в том, что его семья — это я с Сашенькой. Но и ты член нашей семьи. Ты взрослая, самостоятельная женщина, но он всегда будет твоим отцом и твоим тылом. Не сердись на меня и не осуждай. Просто пойми и постарайся простить. Ты мне лучше скажи, как у вас Сашей складываются отношения? Он очень не простой человек сам по себе. Да еще женщины проходу не дают. Люба. Это тяжело, а ты у нас девушка ревнивая и очень молодая, и неопытная.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— Он любит меня. А про меня и говорить не приходится. Ему сейчас тяжело с отцом. Одно дело общаться на работе, другое — дома. Отец все время пытается навязать свое мнение. Давит авторитетом. Я как между двух огней, все пытаюсь сохранить мир в семье. Нервничаю очень. Если честно, последнюю неделю спину тянет сильно, особенно когда они вдвоем собираются. А они ничего не видят, меня делят.

Ее глаза потеплели. Боже, какие у нее выразительные глаза. И кажется, она меня простила и приняла.

— Люба, я попробую поговорить с твоим отцом. Он очень переживает за тебя, хочет как лучше. Раньше он думал, что все в твоей жизни контролирует, а значит, ты защищена от всего негативного. А сейчас он все потерял, пытается на тебя воздействовать через Сашу. Естественно, Саше это не нравится. Он не умеет подчиняться. Люба, твой муж — очень сильная личность. Он должен доминировать во всем. Ты сможешь с этим смириться? Ты у нас девочка тоже волевая и властная. Если ты научишься контролировать мужа так, чтобы он не замечал этого, у вас все сложится, но любое явное вмешательство он воспринимает как угрозу, и ответная реакция незамедлительна. Понимаешь, я с Сашей работаю уже много лет, он начинал санитаром в приемном покое. Твой отец еще тогда увидел в нем лидера. Он потратил очень много сил, чтобы вырастить из него ученого, который сумеет стать его преемником. Люба, ты не боишься, что твой муж подавит тебя как личность, как профессионала? Ты талантлива и умна, не потеряй свой дар.

Она застенчиво улыбнулась, потом посмотрела мне прямо в глаза.

— Нет, не думаю, меня трудно подавить. Папе это не удалось. Единственно, Саша хочет большую семью. Но в этом я с ним, пожалуй, согласна. Я буду хорошей матерью, я знаю, какой должна быть мать, вы уж мне поверьте. Екатерина Семеновна, я выросла рядом с сильной и властной личностью, коим является мой отец. Мне не привыкать. Единственно, меня, конечно, волнуют женщины. Вы знаете, им даже безразлично, что у него семья, что я могу быть рядом, они открыто себя предлагают. Сейчас Саша отмахивается от них как от назойливых мух, но пройдет время, я буду уже не так молода и привлекательна, что будет тогда? Когда я его об этом спрашиваю, он смеется.

— Я думаю, что это вы со временем решите. Кстати, как он отнесся к твоей беременности? Люба, по-твоему, какой у тебя срок?

— Четырнадцать-пятнадцать недель, у меня немножко живот тянет и поясница болит. Он не замечал, что я беременна. Я не знаю, почему. Говорит, что рад, я хочу верить. Может, ему страшно. Может, тяжело менять привычный уклад жизни. Он не был готов к семье, я же понимаю. Для него ребенок — неожиданность. У него защита в марте, дел невпроворот, я помогаю, как могу. Он никогда не признается, что ему трудно, но он меня любит, точно любит.

— Ты права, тебя он любит. Давай сделаем УЗИ, потом все будет видно. Сейчас позвоню твоему мужу, пусть придет.

Саша почти мгновенно пришел.

— Что тут у вас? Вы ее уже смотрели?

— Нет, мы разговаривали, в основном о тебе. Смотреть мы ее будем вместе.

Я замерила таз, результаты были неутешительные: таз узкий, рожать сама она вряд ли сможет. Только если ребенок будет небольшой.

— Саша, сам видишь, у Любы узкий таз, правда, до родов он может еще раздаться, девочка молодая, еще растет.

Дальше мы с ним сделали УЗИ.

— У нее угроза прерывания, небольшая, но я рекомендовала бы прокапать ее в стационаре. Люба, это не страшно, неделя и ты пойдешь домой, но лучше перестраховаться.

Сашка расстроился, но принял мою позицию.

— Люба, давай ложись прямо сейчас, я принесу тебе все, что нужно. Все свободное время я буду с тобой, ты одна не останешься, даже ночью. Хорошо?

— Саша, у меня же сессия, может, я сначала сдам?

— Нет, дорогая, я думаю, что ребенок важнее. Я схожу в деканат, отдам справку, и перенесем мы твою сессию. Я буду провожать тебя на экзамены, а учить ты можешь и лежа, я тебе все учебники принесу.

Я с уважением смотрела на Сашу. «Да нет, он уже созрел для семьи, и отец из него получится что надо».

Часть 23

Следующие две недели выдались очень нелегкими. Люба чувствовала себя удовлетворительно. Назначения все выполняла беспрекословно. Мы с ней много разговаривали. Она рассказывала о годах в Америке, я — о том, как появился на свет Сашенька, и о том, что она пропустила за все эти годы. Она жутко расстроилась, что ее брат не Корецкий и что ее отец так и не женился на мне. В общем, с Любой мы стали подружками. А вот мой мужчина и Любин молодой муж показали себя во всей красе.

Ежедневно я выдерживала атаки директора клиники на отделение. Он вмешивался во все: в питание, лечение, уборку. И все абсолютно было плохо. Потом он орал на сотрудников и на меня. Дальше у него начинались боли в области сердца, повышалось давление. Прибегал Борисов, приводил только ему известными способами Александра Валерьевича в норму и снова просил пройти нормальный курс лечения. На шум и суету прибегала Люба, пугалась состояния отца, дальше приходилось опять заниматься ею и ее напряженной маткой. Затем ко мне в кабинет вбегал, выпучив глаза, Саша Борисов и чуть ли не угрожал физической расправой, если я не сохраню беременность. И так каждый день; вставая утром с постели, я меньше всего хотела идти на работу. Но все обошлось.

Беременность мы сохранили, несмотря на великое усердие мужчин. Люба отправилась домой, сдала сессию на отлично, и у меня наступило затишье. Даже персонал так обрадовался, что сотрудники отказались от отгулов за переработки.

Однако мы с сотрудниками рано радовались. У Любы опять случилась угроза. Теперь в двадцать три недели. Я положила девочку в стационар. От одноместной палаты она категорически отказалась, объяснив, что ей нужно отвлечься от внимания отца и мужа. В общей палате хоть поболтать будет с кем, на людей посмотреть, послушать, кто, как и чем живет. Я поняла, она все будет анализировать. Опыта набираться, так сказать. Я положила ее в общую палату аж на пять человек. Выглядела девочка достаточно смешно: необыкновенно тоненькая и живот как будто прилепили. Сзади тонкая талия и никаких намеков на беременность. А впереди острый, торчащий животик. Девочка быстро наладила отношения с другими. И, на первый взгляд, совсем не отличалась от них. Она сказала, что студентка, что было правдой. В палате лежали три женщины до тридцати лет, одна под сорок и еще одна сорока семи. Думала, климакс, пока он не зашевелился. Потом решила делать аборт. Никто ей его делать не стал. Мужа у нее не было и прервать беременность решили по социальным показаниям. Сейчас ее готовили. Обследование и прочая муть, а завтра я должна была начинать вызывать роды. Именно роды.

Что делают в палатах больные, говорят за жизнь, вот и эти говорили.

Я сделала обход. Палата моя.

Пригласила консультанта из терапии. Мне бы эту, с родами, посмотреть, чтобы не влипнуть в патологию завтра, и еще одну с отеками тоже проконсультировать следовало. ЭКГ мы сняли, вот теперь ее можно и терапевту на растерзание. Думала, придет Вера. У Борисова защита на носу, дел невпроворот, что в отделении, что по диссертации. Но пришел он собственной персоной.

Хорош он был чертовски. Впрочем, как всегда. Я таяла, глядя на него. Не знаю, кто как, а я всегда представляла его звездой Голливуда. На нем халат с фонендоскопом смотрелись как фрак с бабочкой на супермодели. Он был великолепен, что бы на нем ни было надето. Рост, фактура, плечи, узкий таз, белокурая кудрявая шевелюра всегда в лирическом беспорядке, красиво очерченные губы и потрясающие синие глаза в обрамлении темных густых ресниц.

— Екатерина Семеновна, я не удержался, я к Любе после консультации забегу?

— А после работы?

— После работы само собой. Ей же скучно.

— Она в общей палате, так что ты туда и идешь.

— Как в общей? — возмутился он. — А отдельной не было? Я с ней ночевать хотел.

— Извини, это было ее желание. А ночевать ты будешь дома. Я приготовлю ей поесть и завтра принесу. Ты приходи к нам на ужин. Не чужой однако.

— Хорошо, спасибо.

Он вошел в палату. Я за ним.

— Добрый день, девушки. Так, мне нужны Верескова и Иванова.

Женщины дружно стали приводить себя в прядок, ну насколько можно это сделать, лежа в стационаре и под пристальным взглядом молодого красивого врача. Он же подмигнул Любе и прошел к койке Вересковой. Слушал он ее долго, то так, то так. Потом пальпировал живот, аккуратно, нежно. Я смотрела. Назначил УЗИ почек. Потом занялся Ивановой. Послушал, осмотрел, изучил анализы.

— Вы здоровы.

— Я знаю. Что вы так смотрите? Осуждаете?

— Как врач не имею права вас осуждать, а как человек… Какая разница.

— У вас есть дети? — довольно агрессивно спросила она.

— Скоро будет.

— Вы знаете, сколько всего надо, чтобы вырастить ребенка?

— Знаю. Его достаточно любить.

— Вы слишком молоды, чтобы понимать. У меня дочери восемнадцать. Мужа нет.

— Дочь вполне взрослая, чтобы помочь, а отсутствие мужа — не вопрос. Вам же его не ветром надуло. Вы свой срок знаете? Двадцать девять-тридцать недель. Он уже жизнеспособный. А если он завтра закричит? Что прикажете делать?

— А что вы делаете в таких случаях?

— Просим подписать отказ от ребенка, лечим и отправляем в Дом малютки. В принципе, вы можете его доносить, чтобы здоровым родился, а потом отказаться. Так немного гуманней.

— Доктор, вы мне в сыновья годитесь, может, не будете меня учить жить?

— Как хотите.

Саша вышел из палаты, снова подмигнув Любе.

— Я вечером зайду, — шепнул он ей.

Иванова решила жаловаться на терапевта, а заодно и на меня директору. Он ее принял, при ней позвонил мне с требованием прервать беременность сегодня. Что мне оставалось? Я перевела ее в предродовую палату и начала капать. Я не могла убить здорового ребенка на таком сроке. О введении солевого раствора речь не шла. Я не убийца. Вызову роды, а там как Бог даст. Чувствовала себя скверно, отвратительно просто. Было уже четыре. Ко мне в кабинет постучала и вошла так и не уволившаяся акушерка Лара.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— Да, Лара, как Иванова?

— Лежит. Поясницу тянуть начало. Просит обезболить.

— Сейчас! Она ребенка убивает, а я ей комфортные условия создавать буду.

— Да, ужасно. Ребенок здоровенький, сама кобыла, на ней пахать можно, что у нее?

— Любовник и все. Вот и все показания. Иди к ней, наблюдай. Я здесь, если что — звони.

Я прошла в палату проверить Любу. Она была никакая.

— Люба, что случилось?

— Ничего, просто паршиво так. Вы ей соль с глюкозой ввели?

— Нет, вызываю родовую деятельность. У ребенка нет патологии. Может, возьмет кто. Ты из-за нее переживаешь?

— Нет, из-за малыша. Я возьму.

— Что? Люба, тебе восемнадцать, у тебя свой в животе, если бы ты питалась нормально, то и ходила бы хорошо. Зачем тебе чужой?

— Вы потому не вышли за папу? Чтобы чужого ребенка не воспитывать?

Мне казалось, что земля ушла из-под ног.

— Нет, Люба, все сложнее. Я всегда любила тебя, боялась, но любила. Ты не можешь взять всех брошенных детей, понимаешь?

— Да. Я не хотела вас обидеть. Простите.

Она встала с кровати и обняла меня. Я подняла глаза и увидела, что все в палате удивленно смотрят на меня. В голове было одно: «Надо взять себя в руки, надо взять себя в руки».

— Любонька, у меня к тебе просьба, — превозмогая себя, произнесла я, — твой папа не хочет, чтобы кто-либо знал о наших с ним отношениях. Понимаешь?

Она отступила, взяла меня за руки, и я почувствовала, что руки у меня сильно дрожат. Люба смотрела мне в глаза. Она поняла, что я чувствую.

— Нет, Екатерина Семеновна, я не всегда понимаю своего отца и далеко не всегда одобряю его действия. Я на вашей стороне. Совершенно точно на вашей. Посидите со мной.

Мы сидели, пока не пришла Лара.

— Вот вы где, Екатерина Семеновна. Пойдемте у нее схватки, гляньте.

Вернулась я в палату минут через тридцать и почти одновременно с Сашей.

— О, а сейчас у нас терапевт к кому? — спросила Дробышева.

— Рабочий день у меня, дамы, кончился, я по личному вопросу, — с неподражаемой улыбкой произнес Саша, подошел к Любе и поцеловал ее в щечку.

— Ты как родная?

— Саш, я хочу…

— Усыновить ребенка Ивановой?

— Откуда ты знаешь?

— Я же должен знать мысли моей половинки. Пусть она родит, а потом поговорим.

— Саша, пройди ко мне в кабинет, — попросила я.

Но не получилось. Мы вышли из палаты, а навстречу уже бежала Лара. Мы с Борисовым прошли в родзал. У Ивановой поднялось давление. Дальше он занимался давлением, а я принимала роды. Все не по уму. Началась отслойка плаценты и кровотечение, пришлось тут же дать наркоз и кесарить. Причем все быстро. Наш анестезиолог на другом кесаревом. Остальные в хирургии. Все операционные заняты, мы с Сашкой в малую операционную, эту дурацкую Иванову отвезли. Я оперирую, Сашка дал наркоз эпидуральный, чтобы мне помочь. Иванова орет, что ног не чувствует. Ребенка я достала, и он закричал. Маленький, недоношенный, а орет, как здоровый. Сашка его забрал, после того, как пуповину перерезали. Поворачивается к Ивановой и говорит:

— Сын у вас.

А она опять в слезы. Уже и забыла, что брюхо у нее разрезанное и что ребенка этого она вовсе не хотела. И что роды это по социальным показаниям. В общем, плачет моя Иванова и просит сына спасти. А что его спасать, когда он живой и здоровый, и орет. Сашка его запеленал и ей дает. Грудь ее ребенку к ротику, тот и присосался. Она его держит и причитает:

— Сыночек родненький, сыночек миленький, кровиночка ты моя.

Только я ее зашила, входит сам Корецкий.

— Ну, что тут у вас? — короче, включил директора.

— Родили мы, кесарево сделали. По вашему указанию, — зло говорю я. — Вот, Александр Борисович наркоз дал эпидуральный.

— Этот может, — говорит директор, глядя на зятя. — А ребенка вы ей зачем дали? Вы бумаги должны готовить к отказу, раз малыш живой.

— Никому я сыночка моего не отдам, — вопит Иванова, — и не предлагайте даже. Посмотрите, какой хорошенький. Кровиночка моя, сыночек.

Александр Валерьевич покраснел, на меня с Сашкой вызверился.

— Какого… вы здесь устроили?! Почему с женщинами не работаете? Где ваш подход? Вы что, отговорить ее не могли и доносить нормально беременность человеку не дали!

Короче, орал он на нас знатно. Но угомонился. Ребенка забрали в детское отделение. Иванову перевели в реанимацию.

Мы с Борисовым пошли к Любе. А та вся на нервах и в слезах. Времени сколько волновалась девочка. Ну, Сашка к ней, обнял ее, целует под удивленные взгляды соседок. Всю эпопею с рождением выложил. А она говорит:

— Забери меня домой. Эпидуралку сделать можешь, а дома капать меня, нет? Мне спокойней дома.

— Ты есть будешь?

— Буду, все, что скажешь, все буду.

Сашка ко мне:

— Екатерина Семеновна, давайте ее домой и вы к нам домой с Сашенькой.

— Он прав, Катя, — говорит мой мужчина, — что мы втроем ее не накормим и не проследим?

Так и порешили.

Часть 24

Утро выдалось суматошное. Я катастрофически не успевала, и Александр Валерьевич, мне сегодня совсем не способствовал. Скорее, мешал: то рубашка не та, то галстук потерялся, то мама записала телефон магазина на нужных ему документах. Короче, дурдом крепчал. Опять начался скандал с мамой. И я не выдержала.

— Саша, прости, но я пошла. У меня планерка в отделении. Это ты у нас начальство, это ты не опаздываешь, а задерживаешься, а я никак не могу, ты с меня первой дисциплину спросишь.

— Хорошо, иди, Катя. Там я к тебе нового сотрудника взял, не удивляйся.

— Разберемся на работе.

Я чмокнула в щеку маму, расцеловала сына и мужа и побежала.

Мой кабинет был открыт. То есть совсем открыт, двери настежь. Я подошла и заглянула внутрь. За моим столом сидел мужчина, где-то моих лет, может, чуть старше и вертел в руках Сашенькину фотографию. Я рот не успела раскрыть, как он тоном, не терпящим возражений, произнес:

— Опаздываете, Екатерина Семеновна. Непорядок. Я такого терпеть не намерен!

«Еще один начальник на мою голову!» — пронеслось в мозгах, а изо рта вылилось все мое возмущение и раздражение:

— Во-первых, встаньте и как положено поприветствуйте заведующую отделом. Во-вторых, представьтесь, в-третьих, кто вам позволил входить в мой кабинет без моего ведома, да еще трогать мои личные вещи?

— Да-а-а! — протянул он. — Меня, конечно, предупреждали, что вы не подарок! Ну, типа неудовлетворенная женщина, мать-одиночка.

Мой гнев нарастал, и я понимала, что крови быть.

— Так вы по этой части, типа удовлетворить меня хотите? А может, вы не в моем вкусе? И потом, думаете, что вы единственный желающий?

— Я думаю, что с сегодняшнего дня я заведую отделом.

— Ох, вы ошибаетесь. Освободите мой кабинет, пожалуйста, и если вы действительно намерены в этом отделении работать, то будьте добры явиться на планерку через десять минут в конференц-зале. Медсестры вам покажут, где это. И впредь ведите себя корректно!

На планерку я шла с замиранием сердца. Этот новоявленный нахал не выходил у меня из головы. «Неужели Саша хочет заменить меня, но зачем и почему мне он ничего не сказал? Ведь мог же и у него была тысяча возможностей меня подготовить. Обиделась бы я? Да, однозначно, да. Но пережила бы и осталась с ним. Он очень четко разделял личную жизнь и работу. Может, поэтому и не женился на мне. Я стала бы его слабым местом, рычагом воздействия на него, а он такого не допустит. Нет слабых мест у моего академика. Для окружающих их просто нет. И, пожалуй, только я знаю о них. Это его дети. Но и их существование засекречено!»

Я проводила планерку как обычно, полностью игнорируя нового сотрудника. Выслушала отчеты, узнала количество поступивших, родивших, сколько находится в предродовой палате и уже думала перейти к обходу в отделениях, как в конференц-зал вошел Корецкий. Он был краток и лаконичен, как всегда. Представил нового сотрудника — моего зама. Роман Владимирович оказался старше меня на три с половиной года и был доктором медицинских наук. Он пытался оспорить свое назначение. Замом он быть не хотел. Но с Корецким не спорят, с ним соглашаются. И после заявления директора, что «темные лошадки» у него в клинике отделы не возглавляют, Роман Владимирович смирился со своей участью.

Во время обхода он молчал, только с усмешкой поглядывал на меня, иногда кивал с одобрением, но молчал. Я провела обход и зашла к себе в кабинет, чайку хлебнуть перед плановым кесаревым. В дверь постучали и потом вошел мой новый зам.

— Чаю налить? — совершенно равнодушно спросила я.

— Не откажусь. А вы профи, Екатерина Семеновна.

— Спасибо, на кесарево не хотите? Первородящая старшего возраста с ожирением и гистозом.

— С вами с удовольствием. Может перейдем на «ты»? И простите меня за утрешнюю сцену.

— Проехали, Роман. Нет, на «ты» рано.

— Понял, не дурак. Так почему вы до сих пор кандидат наук?

— Так некогда. Работать надо, просто руками и головой. Все как-то недосуг.

— А на кандидатскую времени хватило?

— Да, у меня депрессия была, пришлось бороться.

— Пил?

— Кто?

— Причина депрессии.

— Бывший муж, не, не пил, он правильный.

— А почему расстались?

— Разные взгляды на жизнь. У меня радикальные, я режу. А у него гуманные, он говорит. Вот и не сошлись характерами.

— А я мало зарабатывал. Понимаете, с тематических больных вообще не брал. Она нашла мента. А сын от мужа?

— Нет, не от мужа. Так, от безысходности. Пошли в операционную, пижаму, халат и мыться. Оперируете вы.

— Почему я?

— Потому что пока я здесь решаю, кто оперирует.

— Понял, до встречи в операционной.

То, что произошло в операционной, просто не укладывалось у меня в голове. Было впечатление, что он давно забыл, как делать кесарево. Я просто наорала на него и все сделала сама, оставив его лишь помощником. Он покраснел, разозлился и в глазах появились слезы. Но он быстро взял себя в руки. Впрочем, все прошло хорошо. Женщина в порядке и ребенок тоже. Но как мне быть? Что делать с неоперирующим профессором? И зачем Саша взял его на работу? И что мне делать в этой ситуации? Я не стукач, но он спросит, а я врать не умею. А ему и не вру никогда.

Я налила себе кофе и отхлебнула чуть, когда Роман влетел в мой кабинет.

— Екатерина Семеновна! Я надеюсь, то, что было в операционной, останется между нами!

— Не найдетесь, Роман. Шеф все узнает и не от меня. Там было слишком много свидетелей и еще камера. У нас все операции снимаются на камеру. Думаю, что вас он смотрел в прямом эфире.

— Почему не предупредили?

— О чем? Что операции снимают? А почему вы не предупредили, что скальпель в руках в принципе не держали? От вас зависели жизни! Или вы забыли, что это такое?

— Вы правы, я думал, что смогу. Но вы — ас.

— Вот поэтому я возглавляю отдел. Поняли?

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— Учить будете?

— Так я вроде не отказывалась. Как шеф скажет. Я начальство уважаю. (Вру, люблю, безумно люблю своего стареющего академика).

А дальше как в народной мудрости. Помяни черта, как он тут как тут. Корецкий в костюме и халате, лишь наброшенном на плечи, пинком открыл двери в мой кабинет и изрек все… после очень доходчивой речи он вызвал меня к себе в кабинет. Я обещалась, как только кофе допью.

— Катя, милая, ты просто умница! — приветствовал меня мой мужчина. — Ну и что с ним будем делать?

— Обломаем, воспитаем, научим…

— Уверена?

Я только пожала плечами.

***

Роман оказался способным учеником. Он вообще-то дураком и не был. Просто работа (диссертация) была у него чисто теоретическая. Он потратил на нее пять лет, и что такое пациенты, а тем более практика в операционной или родильном зале, практически забыл. Знания остались, уверенность штука приобретаемая, а способность концентрироваться и принимать решения у него была всегда. Мы сработались. У женщин он вызывал какие-то особенные эмоции. И этим он мне напоминал Сашку Борисова. Интересный внешне, очень импозантный и аккуратный, он был хорош. Женский персонал моего отдела с его появлением просто преобразился, причем это касалось и молоденьких акушерок, и бабы Дуси — санитарки в гинекологии. Если честно, мне он нравился. Нравилось его внимание, а мне оно доставалось с лихвой, его комплименты и ухаживания. Нравилось и все! Я чувствовала себя женщиной, красивой, желанной. Правда, любила я другого мужчину. Но флирт не измена. А я уже в том возрасте, когда нравиться еще очень хочется, но возможности все меньше и меньше. Роман же мне эту возможность предоставлял, и я пользовалась.

Времени вместе мы проводили предостаточно и, конечно, без слухов и домыслов не обошлось. И до моего академика доходили эти слухи, но он лишь посмеивался, подкалывал меня иногда. Но что очень обидно, даже не думал ревновать! А мне хотелось бурной сцены ревности, громкого проявления чувств или предъявления прав на меня в конце концов! Но все было тихо и обычно. Точно так же, как вчера и позавчера. А я мечтала… Да, я мечтала о бурных проявлениях чувств.

Вот так один день сменял другой. Я дежурила через два дня на третий и Роман тоже, но мы, естественно, не совпадали. Мы были наставниками, главными по смене. Встречались утром на планерке, затем обход, обсуждение тяжелых больных и операции, роды и все с начала. Каждое утро в моем кабинете в вазе появлялась алая роза и каждый день свежая. Я просила Романа не делать этого, но бесполезно. Хотя видеть ее и вдыхать ее аромат было безумно приятно.

Неделя выдалась суматошная, мой мальчик шел в школу. Покупала форму, рубашки. Убегала пораньше с работы, его из сада забирала и по магазинам. Вот и опять пришла уставшая, постирала, погладила. Александру Валерьевичу рубашки приготовила, Сашеньке тоже. Ужином моих мужчин накормила. Думала, в душ и спать, а не получилось. Срочно вызвали на работу. ЧП у них. Ну, я ноги в руки и бежать. Прибежала в приемный, а там меня уже Роман встречает.

— Катя, прости, что побеспокоил. Но ситуация безвыходная. Тут домашние роды…

— Послед не отошел?

— Нет, ребенок застрял. Ножка выпала. Там какая-то бабка с ней была, решила за ножку вытащить ребенка в поперечном положении. Ножку сломала. Ребенок погиб. Надо плодоразрушающую операцию делать, а я не могу. Я не делал никогда и ваши не делали.

— Терапевт ее смотрел?

— Да, Борисов. У нее температура, длительный безводный период. Она соображает плохо. В гибель ребенка не верит.

— Плода. Гибель плода. Никогда не говорите матери, что умер ребенок, плод погиб. Понимаете?

— Да, там Борисов с отцом беседует, объясняет.

— А вы?

— Меня он не услышал.

— Понятно. Но надо разрешение на плодоразрушающую операцию. Ладно, пошли ее смотреть, потом я с ее мужем поговорю.

Разговор с мужем выдался тяжелый. Пришлось ему объяснить, что в условиях стационара мы бы приняли роды, а так надо просто смириться и сделать все, чтобы его жена осталась жить. Если мы сможем вытащить плод по частям, то сохраним матку и она родит потом, со временем. Если оперировать, то матку с очагом инфекции мы удалим. А это приговор. Он не верил и не понимал. Все просил спасти малыша. Сашка схватил его чуть ли не за шкирку и втащил в палату к жене. Показал сине-черную ножку, торчащую из половых путей. Сделал УЗИ, где не было сердцебиения и шевеления плода, и заставил подписать бумаги мужика на грани обморока. Роман тоже недалеко ушел от ее мужа, судя по бледности лица и синюшности губ.

— Екатерина Семеновна, помочь в операционной? — совершенно искренне спросил Сашка.

— Да мы с профессором справимся, — так же уверенно ответила я.

— Вот с этим бледнолицым? — пошутил Сашка.

— Да тут другого нет, — парировала я, совершенно четко зная, что обижаю в это время Борисова. Он уже раз десять мог бы закончить работу. Но все недосуг. Семья, ребенок, мой внук между прочим. Но это секрет.

В операционную мы вошли втроем. Но после того, как я отделила головку от тельца, Рому уже можно было не считать. Его приводили в чувство. Сашка контролировал состояние женщины. Плод мы вытащили, матка сократилась. На душе было мерзко. Вызвали с Романом милицию, написали заявление, дали все втроем показания. Милиция занялась мужем. Сашка Борисов остался с женщиной, а мы с Романом хлебнули по рюмке водочки и засобирались домой. Молчали оба. Как будто душа младенца не давала говорить.

Уйти просто так я не смогла. Я сама отнесла трупик в патологию и попросила дежурного собрать младенца после вскрытия. Может, похоронят его по-человечески…

Всю дорогу домой слезы не просыхали.

Роман проводил меня до подъезда.

Часть 25

Случилось первое сентября. Мой мальчик пошел в школу. Жизнь в один день значительно усложнилась. Теперь надо было писать в прописях, читать, считать и делать уроки. Сашенька прекрасно считал и очень бегло читал, и читал он уже далеко не детскую литературу. Но теперь надо было выполнять все, как требуют в школе. А усидчивостью он не отличался, все брал с наскока, благодаря хорошей памяти. Еще английский, французский и немецкий. Я их не знаю, ну, может, английский с переводчиком, а сын должен. И Сашенька учил, только потому, что так хотел папа.

Моя мама как всегда ворчала, что ребенку голову забивают всякими глупостями. У нее, что бы он ни делал и как бы ни делал, все было хорошо, ну просто замечательно, даже если и делал он из рук вон плохо. Александр Валерьевич же во всем стремился к совершенству и в первую очередь в обучении сына. Внуку его стукнуло два года, он часто забирал его к нам или гулял с сыном и внуком. Интересно, что маленький Валерка не взял от Любы ничего. Он был маленькой пухлой копией Борисова. И лез в душу даже тем, что картавил и плохо выговаривал шипящие. Самое интересное, что его любила даже моя мама. А Сашенька так просто боготворил племянника. А я что? Я рада, всё не один мой мальчик. Всё у него еще кто-то близкий есть. Всякие грустные мысли посещали мою дурную голову все чаще и чаще. Мой академик моложе не становился, а еще перенес два инфаркта. И я боялась. Если бы кто знал, как я боялась! А он не скажет ничего, не пожалуется, все всегда в себе. Разве только мой страх видел. А как увидит беспокойство в моих глазах, так обнимет, поцелует и скажет мне на ушко, чтобы, вроде и не слышал никто: «Поживем мы еще с тобой, Катя!». И так мне тепло на душе становится, но все равно страшно…

Вот так и жили. Люба работала в хирургии уже третий месяц. Высохла совсем, отношения с коллегами не складывались. Дочку Корецкого не принимали, только потому, что дочка. Интересно, а если бы они узнали, что я с ним уже столько лет, тоже бы, наверно придумали чего. Он хочет меня защитить, от склок, сплетен и наговоров. А я хочу замуж. Хочу носить обручальное кольцо и гордиться этим. И мне на всех плевать! А еще Роман со своими ухаживаниями. Неплохой он мужик, просто не тот, кто мне нужен. Но я ему не говорю. Зачем обижать человека? За что? Отшучиваюсь, что, мол, меня все устраивает, что надеяться ему не на что, что у моего сына есть отец, с которым мы поддерживаем отношения. Но все без толку. Все равно каждое утро у меня стояла свежая роза и если бы кто знал, как мне было приятно. Все-таки женское начало и здравый смысл ничего общего не имеют.

Так вот, сегодня я вошла в кабинет, а розы не было. Удивилась, конечно, но что поделаешь. Бросила сумку на стул и прошла к шкафу переодеваться. Я была лишь в нижнем белье, когда услышала покашливание сзади.

— Прости, Катя, но еле тебя дождались, неудобно, постучать надо было.

— Рома, уже не постучал. Докладывай, пока я пижаму надеваю.

И он сказал, что вызвали его в четыре, что женщина с улицы, с черепно-мозговой травмой без документов, беременность недель тридцать пять-тридцать шесть. Ну, нейрохирурги смотрели, наблюдают в динамике, и он наблюдает. Она загружена, спит. Меня ждут, для окончательного решения.

Пока он мне все это говорил, я надела пижаму, носочки и туфли-балетки. Роман просто пожирал меня глазами и, глядя на выпуклость на его штанах, не без эффекта.

— Пошли, Рома.

Я сделала вид, что ничего не заметила. Всю дорогу в реанимацию мы шли молча. Я сделала УЗИ, и мы с нейрохирургами приняли решение кесарить, а потом убирать нарастающую субдуральную гематому.

— Кто будет кесарить? — спросил Роман.

— Хочешь?

— Да.

— Вопрос решен. Я рядом, если что.

— Спасибо, Катя. Доверяешь?

— Рома, я бы тебе свою жизнь доверила.

— Ловлю на слове

— Пошли мыться.

Он справился. Ребенок по всем параметрам был доношенный. Его сразу отправили в отделение, матери же предстояло долгое выздоровление. Роман был просто счастлив. Он болтал не переставая, рассказывал о своих ощущениях, о надеждах на будущее. Оказывается, он толком и не оперировал никогда, был теоретиком, работал в женской консультации, потом на кафедре. А вот кайфа от операционной словить не смог. А сейчас вот понял, что это здорово. И у него получилось.

Вообще он был толковый малый. Умеющий собраться, сконцентрироваться и принять решение. Он еще пытался прятаться за мою спину, но на него можно было положиться.

***

На следующий день мы пошли в столовую вместе с Романом. За соседним столиком сидели Люба с Сашей. Мы поздоровались и улыбнулись друг другу.

— Катя, а дочка Корецкого очень даже ничего внешне, только худая слишком, — сказал Роман.

— До беременности она была еще худее. Я вела ее и роды принимала.

— Я так и думал. Кстати, сталкивался с ней на днях. Она умна!

— Очень. Она хорошая девочка, неужели весь негатив вызван только тем, что она дочь шефа?

— Еще и муж, явно разбивший не одно сердце. Мало кто понимает, что он был сражен ее умом.

— Ты так считаешь?

— Катя! Ну, что он ее любит, видно невооруженным глазом. Как ее бывшие конкурентки пытаются смотреть на нее сверху вниз или подколоть при удобном случае, тоже обсуждению не подлежит. Его бывших видно за километр. Прям завидую такой популярности.

— Ну, тебе-то грех прибедняться. Рома, я не поверю, что ты одинок.

— У меня есть сын, вот. Ему двенадцать.

Я удивилась. Это сразу отразилось на моем лице.

— Да, Катя, и мы с сыном очень близки. Если я развелся с женой, это не говорит о том, что я оставил сына.

— Я рада, правда. Мой отец если и звонит, то поздравить с днем рождения.

Причем, только меня, а моего сына он и знать не хочет. Ему, видите ли, не нравится его отец.

— Я считаю, что дети не несут ответственности за дела родителей. Об одном жалею, что редко сына вижу. Раньше его на все выходные забирал. Мы такие праздники себе устраивали! Теперь все сложнее.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— Почему?

— Бывшая его не пускает. Узнала, что меня вызывали ночью и Герман один ночевал, так устроила истерику, теперь вот в ее присутствии и только пару часов можно общаться.

— А моему семь. Сейчас школа, тяжеловато. Мама моя балует его слишком. Но она с ним больше, чем я.

— Понимаю. Кстати, сегодня хотел тебя встретить утром. Подошел к подъезду, а тут сам Корецкий выходит. Поздоровались. Он меня подвезти предложил. Пришлось согласиться. Вы с ним в одном доме живете?

— Да, в одном, — я говорила почти шепотом, а мое сердце через пятки ушло в неизвестном направлении. Я перевела разговор в другое русло и, давясь, запихала в себя все еду. По дороге в отделение, я думала, как устроить Роме настоящие выходные, чтобы он мог с сыном быть столько, сколько нужно. Потому что это важно и прежде всего его сыну.

Дома я рассказала все Саше.

— Да, я подвез его сегодня. Я знаю все, что про вас говорят. Катя, я прошу тебя только об одном. Квартира должна быть Сашенькина. Все сбережения, что я ему оставляю, у Любы. Она не обманет.

— А я обману? Ты мне не доверяешь? Мне не нужны твои деньги! Я хочу знать, почему ты мне не доверяешь?

— Ты считаешь Романа приличным человеком?

— Ты не ответил на мой вопрос. Да, приличным. Но Роман не имеет ко мне никакого отношения.

— Неправда, он ухаживает за тобой и ты принимаешь его ухаживания. Катя, не надо держать меня за идиота. Может, я и старый, но еще не в маразме. Роза каждый день, посиделки за обедом, а твой личный кабинет он вообще уже не покидает. А сегодня утром встречаю его у подъезда! Чего тебе нужно, Катя? Он? Так ты скажи прямо.

Мой академик перешел на крик. Сашенька подбежал к нему и обнял.

— Не кричи, папа.

Он поцеловал ребенка в макушку.

— Не буду. Прости, малыш. Пойдем играть.

Он одарил меня ледяным взглядом, не дав даже слово сказать в свое оправдание и удалился в детскую, вместе с сыном.

Я же, как по сценарию плохой пьесы, принялась рыдать в подушку. Я раз сто прокручивала наш разговор. Снова и снова обдумывала его претензии. Я была чиста перед ним, но ведь вот так в дерьмо опустят и не отмоешься. Чем больше я думала над своей жизнью, тем жальче мне себя становилось и тем больше слез вырабатывал мой организм. Я не помню, чтобы еще так горько плакала за всю свою жизнь! Разве только когда папа ушел.

В голове мелькали картинки одна страшней другой. Но самым большим кошмаром было осознание, что он, мой любимый мужчина может уйти. И я останусь одна. Вот совсем одна без него. А одна я не смогу, я не выживу, я не перенесу, что угодно, но с ним.

Я встала с кровати и собиралась пойти в ванну умыться. А потом взять себя в руки и поставить все точки над «и»… И не показать себя тряпкой, и не дать понять, что испугалась, и что жить без него не могу. Не дождется, вот умоюсь, выйду и скажу все, что думаю…

Как только я села на кровати, раздался звонок в дверь и дальше отчетливо послышались прыжки моего мальчика к двери. «Это мама, или Люба с Сашей», — промелькнуло в сознании, но тут же исчезло. Я услышала голос сына.

— Папа, папа, иди сюда, тут какой-то мужчина маму просит, с цветами.

Дальше я услышала громкие шаги моего мужчины, а вслед за ними и его бархатный спокойный, приветливый голос:

— Проходите, Роман Владимирович, раздевайтесь и на кухню. Сейчас за чаем поговорим. Нам есть о чем поговорить в неформальной обстановке. Что же вы оцепенели? Я не кусаюсь, ей-богу! Сашенька, скажи маме, пусть приведет себя в порядок и к нам с Романом Владимировичем присоединяется, а то неудобно без хозяйки дома, право.

Часть 26

Сашеньке исполнилось девять лет. Второй класс мы с ним благополучно проскочили и он перешел сразу в третий. Таким образом девять ему исполнилось в четвертом. Учился он на отлично, причем только по одной причине — так хотел папа. С папой он разговаривал на английском, французском и немецком. Мы с мамой ничегошеньки не понимали, а им это было только в кайф. Вообще я иногда задавалась мыслью, а мой ли это сын, или я просто была инкубатором, вместилищем где смог зародиться только его сын. Он и внешне был точной копией своего отца, а я их просто любила. Одного как сумасшедшая мать, а другого, как одержимая женщина. В итоге я была счастлива с ними обоими.

Мой мужчина в очередной раз предложил мне заняться докторской, а я в очередной раз отказалась. Оно мне не нужно. Я практик, вот практик и все. Рома продолжал работать со мной. Только теперь мы были просто друзьями. Наверно целый год я прокручивала в голове тот разговор на кухне, когда ничего не подозревающий Рома пришел к свободной женщине, которой почему-то увлекся, а она оказалась занята, причем настолько, что он и подумать о таком не мог.

Я привела тогда себя в порядок, насколько это было возможно. Конечно глаза остались красными и опухшими, несмотря на протирание их ледяной водой. Я причесалась, оделась в джинсы и кофту и вышла. Поздоровалась и стала накрывать на стол.

— Катя, что с тобой? — с искренним возмущением спросил Роман.

Я не успела ответить, как в разговор встрял мой сын:

— Мама, не плачь. Мы с папой тебя любим. Правда, папа?

— Конечно любим, Сашенька ты бы телевизор глянул, что ли. — произнес совершенно спокойно мой мужчина.

— Не, я с вами посижу, точнее с мамой. — и мой мальчик залез мне на колени.

— Хорошо, угощайтесь, Роман Владимирович. Пирожки пекла теща, она у нас это умеет. А торт Катя. Она чудесно готовит, когда у нее на это время есть, а времени, как вы понимаете нет. Вот я вас и пригласил, чтобы разгрузить мою супругу, а вы видимо, все не совсем так поняли.

На Рому было жалко смотреть. Он помолчал какое-то время, а потом спросил.

— Так она из-за меня плакала? Вы ссорились?

— Нет, просто поговорили. Роман Владимирович, мы с Катей вместе уже почти двенадцать лет. Сыну семь. Мы не афишируем наши отношения. Многие не поймут, начнутся сплетни, пересуды. Я бы не хотел беспокоить ими Катю. Надеюсь на вашу порядочность.

— За меня можете не волноваться. Она мне слишком дорога, чтобы я причинил ей вред. Мне искать работу?

— Что вы! Конечно нет. Я не для того вас приглашал, а Катенька не для того вас учила, чтобы такой подарок достался кому-то. Нет, вы продолжайте работать, просто помните Библию.

Мы все рассмеялись. Дальше стало легче, мы болтали как старые друзья, выпили бутылочку коньяка, отправили сына спать, а сами сидели глубоко за полночь.

Вот так мы с Ромой остались друзьями. Он рассказывал мне все о своих подругах, некоторые из которых задерживались даже на несколько месяцев, но потом они хотели большего, а он им ничего предложить не мог, потому что по тем или иным причинам, вдруг понимал, что общего у них кроме постели вообще-то и нет. После его очередного расставания я выслушивала, что приличных женщин практически не бывает. А потом он так выразительно смотрел на меня, как будто в его личных неудачах была виновата именно я.

А я все так же хотела замуж. Но меня все так же никто не звал. Ну и ладно, мне и так хорошо. Мой мужчина как-то сказал мне: «Катя к кому я прихожу каждый вечер? Кому я отдаю зарплату? О ком забочусь? И кого люблю? Так, что тебе нужно? Кольцо? Так вот тебе кольцо.» И он подарил набор — кольцо и серьги, такой простенький на первый взгляд, но я знала, что это целое состояние. И теперь я носила его не снимая, а он улыбался каждый раз глядя на меня. Он любил меня и единственно о чем я жалела, так это о том, что он не молодеет, и если мне лишь пятый десяток, то ему восьмой.

Все шло своим чередом, я работала, много как обычно. Но уставать стала больше и слабость такая, что голову утром от подушки оторвать не могу. Так вот уже недели две, а теперь еще живот тянет. Все бы ничего, но работать с болью не возможно, особенно если во время операции прихватит, а оно прихватывало. Да так, что согнуться пополам очень хочется. Пью спазмолитики, пытаюсь выжить, но легче не становится. Давеча дома прихватило. Мой заметил. Живот прощупал и так и эдак, а отпустило и все. Потом опять. Обещалась сегодня к хирургам заглянуть, так все некогда. То роды в тазовом, то щипцы, то экстренное кесарево. Вот во время кесарева опять прихватило. Но что теперь! Закончу, напишу и к хирургам… если, конечно ничего не случится. Я писала историю, когда Александр Валерьевич вошел в мой кабинет.

— Катя, что было на операции?

— Все нормально, без осложнений.

— Я про тебя. Я спросил у сестры, опять болело?

— Честное слово, сейчас закончу и пойду к хирургам.

— А к гинекологам?

— Саша, у меня все нормально.

— Катя, пойдем вместе.

— Нас увидят…

— Пусть, с тобой что-то не то. Я боюсь…

Последние слова он произнес так, что я поняла, он действительно боится, тем же паническим страхом, что и я когда думаю, что настанет день, который разлучит нас.

— К кому идем?

— К Роману, ты когда-то сказала, что доверила бы ему свою жизнь. Ты говорила правду?

— Я не смогу.

— Я с тобой.

Мы вдвоем вошли в кабинет Романа. Он встал поприветствовав Корецкого.

— Мы к вам по делу, Роман Владимирович. Мне не нравится состояние Кати, но я не специалист.

— Вы будете присутствовать?

— Да.

Он задавал мне вопросы, а я краснела и бледнела. Когда меня спросили со скольких лет, я живу половой жизнью, я честно ответила с семнадцати и встретила два удивленных взгляда. Беременность одна, роды одни. Партнеров двое, опять удивленные взгляды. Господи залезть на кресло было адом. А потом адом была боль. Затем УЗИ. Картинку мне показывали тоже. Мне просто стало невыносимо плохо, когда я поняла свой диагноз — внематочная, трубная беременность. Я с ужасом смотрела на Сашу, а он только повторял: «Я с тобой, милая, я с тобой!» А потом громко в сторону Романа.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— Оперировать будете в присутствии Любы.

— Хорошо, давайте готовить ее к операции, вызывайте Любу.

Сначала я дрожала голая привязанная к операционному столу, потом мне дали наркоз и я начала удивительное путешествие по трубам. причем, иногда я летела внутри их, а иногда видела все эти трубы как бы со стороны, но все равно летела внутри. Короче я находилась в состоянии вечного падения. Наконец трубы исчезли. Я слышала как какой, то далекий незнакомый голос произносит мое имя. Ответить я не могла. Потом меня просили открыть глаза. Я старалась, разлепить веки не удавалось, а я так хотела спать.

Открыв глаза я увидела белый крашенный потолок. шевелиться было трудно и больно. Мою руку кто-то держал. Саша — пронеслось в голове, он же обещал быть рядом. Но раскрыв глаза совсем я увидела Романа.

— Все хорошо, Катя, — произнес он. — Теперь все будет хорошо.

Я хотела спросить, где же Саша. Ну вовсе не Романа я ожидала увидеть у своей постели. Но моего мужчины в палате не было. И я молчала. Очень боялась. Просто панически боялась, что услышу в ответ что-то страшное. Я не знаю сколько прошло времени, я периодически проваливалась в сон, затем Рома мне давал воды через трубочку. Он от меня просто не отходил. Надо было бы выяснить, почему он сидит со мной, а не работает. Неужели в отделениях никто не рожает и неужели исчезновение из системы двух ведущих врачей никак не отразилось на работе. Короче, я всеми силами пыталась отвлечься от дурных мыслей, которые несмотря ни на что просачивались и затем размножались в моей голове.

Наконец в палату вошла Люба.

— Тетя Катя, вы же знаете, что завтра будет легче. Завтра встанем, самостоятельно ходить будем. Сашенька с вашей мамой приходили. Я их домой отправила. Папа расстроился, что внематочная. Говорит, что так еще ребенок был бы.

У меня камень упал с души. Значит с ним все хорошо, значит он хотел бы еще ребенка со мной. Жаль, что не случилось. А теперь и не случиться уже. Вероятность беременности в нашем возрасте, да еще с одной трубой стремится к нулю. А где же мой Саша?

— Любонька, где папа?

Она смутилась.

— У него давление поднялось. Мы с Сашей его уложили, он в порядке.

Но я знала, что не в порядке. Не зря же чувствовала…

— У него инфаркт?

— Да, обширный по передней стенке. Завтра вы его увидите.

— Люба, я прошу…

Она не дала договорить.

— Я с ним останусь, не беспокойтесь. По крайней мере попытайтесь не беспокоиться, он же чувствует вас.

Я молилась. Вслух и про себя. молилась не переставая. И пусть я не знала ни одной молитвы, да и в Бога то не особо верила, но я думала, что если он есть, то обязательно услышит меня, даже если я молюсь не по правилам. Должен услышать, я ведь от всей души, и не за себя…

А Рома так и не отходил от меня.

Часть 27

После операции я вышла на работу лишь через три месяца. И связано это было вовсе не с моей болезнью, а с медленным восстановлением Александра Валерьевича после третьего инфаркта. Вот не поверите, но он потерялся сам в себе. Он сник и утратил всю свою жизнерадостность. Мы с Сашенькой просто заставляли его подняться утром, съесть завтрак, пойти погулять. И шли с ним. Или вместе провожали сына в школу. Я говорила с ним, просила, просто умоляла жить как раньше, но он не мог.

Все решила Люба. Она очень громко и, видимо, доходчиво поговорила с отцом, потом оформила нам визы и купила путевки на юг Франции.

Мы улетели втроем. Там он встретился со своими зарубежными коллегами, которые, как по мановению волшебной палочки, тоже приехали отдохнуть с семьями, у него появились новые идеи, и он ожил. Александр Валерьевич сел за работу. Он оживленно рассказывал мне свои идеи, причем как научные, так и коммерческие. Я, конечно, врач, но то, что он мне говорил, звучало так, будто он излагал свои мысли на турецком языке. Когда в середине, а порой и в конце своей лекции, он обращал внимание на мое растерянное лицо, он прижимал меня к себе и задорно смеялся.

— Катенька, а я оперировать не умею и даже не берусь, но, по-моему, я очень неплохо придумал.

— Саша, мне нравится все, что ты делаешь. Только когда болеешь, не нравится.

И он снова смеялся. Короче, отдых удался на славу.

По возвращении в Москву, мы еще месяц провели в санатории и только потом одновременно вышли на работу.

Роман меня встретил немного сухо. Он был исполняющим обязанности. Думаю, что заведовать ему очень даже понравилось. Мое появление снова возвращало его ступенькой вниз, а ему надо было расти и, конечно, заведовать он мог бы. А вот быть моим начальником не мог.

Правда, уже через пару часов общения, я поняла, что несправедлива к Роману. Дело было вовсе не в должности, а в женщине. Три месяца, сильно изменившие мою жизнь, изменили и его личную жизнь. Он встретил ее, а может, она встретила его и смогла ему дать понять, что она та самая, которая ему нужна. Он же считал себя виноватым передо мной, что встретил ее. Вот такой калейдоскоп чувств, а задействованы всего четыре человека. Рассказывал он мне все, что с ним случилось, очень сумбурно и немного смущаясь. Но факт оставался фактом. И самое интересное, что она оказалась тем врачом-ординатором, которого я сама взяла на работу, буквально за день до того, как загремела на операцию.

Звали ее Ирина Николаевна. Стаж работы — два года в родильном доме номер два в городе Красногорске.

Но она была москвичкой. Молодая. О ее внешности я ничего сказать не могла. Я ее просто не помнила. Девочка с хорошей характеристикой и просто замечательными рекомендациями. Я была лично знакома с ее бывшим завом. Я хотела посмотреть ее в деле, но не успела. Я вообще забыла о ней. Просто подмахнула заявление и отправила к директору. Это он уже с ней беседовал и он ее взял на работу. Значит, она чего-то стоила.

Рома долго и очень поэтично рассказывал, какие у нее синие глаза в обрамлении густющих и длиннющих ресниц.

— Накладных? — почему-то спросила я.

— Нет, просто накрашенных, — ответил Рома.

— Проверял? — опять зачем-то брякнула я. — Рома, ей лет сколько? Ты за совращение малолетней под статью не пойдешь?

— Не понял, Катя. Это вот сейчас ревность была? А академик твой как? Так я старше Ирочки на двадцать лет, а Александр Валерьевич имеет разницу в тридцатник с некоторыми дамами. Так они от него еще и залететь умудряются. Так как, Катя?

— Проехали, Рома. Дело твое. Просто ты мне в определенном смысле дорог. Вот я и беспокоюсь.

— Как отдохнули? — уже миролюбиво спросил он.

— Нормально, мы с Сашенькой и Любой его еле как в строй вернули.

— Да! Ему скоро восемьдесят.

— Нет. Не скоро. У нас еще года четыре есть.

Я не знала тогда, что предрекала свою судьбу. Да и никто не знал.

Оперировать я начала только со следующего дня.

Следующие несколько месяцев были просто буднями — с беготней, родами, обходами, операциями. Все как всегда. Рома был влюблен или сильно увлечен. Объект его желаний я не трогала. Пусть ее сам воспитывает.

***

Звонок внутреннего телефона оторвал меня вечного ежеквартального отчета. В трубке раздавался баритон моего мужчины.

— Катя, срочно ко мне. В одежде, в уличной одежде.

— Тебе плохо?

— Мне хорошо, но сейчас будет плохо нам обоим. Нас вызывают к директору школы. Наш сын что-то там натворил.

К школе мы подъехали на служебной машине. Всю дорогу Саша рассказывал, что к Любе в школу он практически не ходил, ну, так, два раза в год. А тут думал, что все нормально. Сын умный, развитый, языки схватывает на раз. Математика супер, и все ворчал, что дело, наверно, в учителях, что они недопонимают мальчика.

Кабинет директора находился на втором этаже. Пришлось остановиться на полпути, Александр Валерьевич принял сердечный препарат. Постояли немного. Он взял себя в руки, и мы вошли в кабинет.

— Вы вызывали нас по поводу Замятина Саши, — не представившись, произнес мой мужчина.

— Я вызывала родителей, а не дедушку, присаживайтесь.

Мы сели.

— Я мама Саши. Что случилось?

— Поведение! Совершенно невыносимое поведение. Он учит учителей, он хамит, прогуливает уроки, не общается с коллективом, не пытается влиться в общество и стать его частью. Давеча заявил: «Я не хочу быть, как все!». Как вам это нравится?

Мы с Александром Валерьевичем переглянулись. В его глазах я увидела гордость за сына. А директриса продолжила:

— Вот давайте пройдем по кабинетам и поговорим с учителями.

— Нет. Давайте вызовем недовольных учителей сюда, да и Сашу тоже, и тут решим все вопросы, — металлическим голосом распорядился мой муж. И она не ослушалась.

Ждать нам пришлось минут десять. Первым появился Саша.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— Мама! Папа!

— Простите, вы — папа?

— Да. Вы просили родителей, мы с Катенькой и пришли.

— Все ясно! — ее разочарованию не было предела. — Хорошо, будем беседовать с теми родителями, что есть. Так как вы относитесь к тому, что он не хочет равняться на коллектив?

— Положительно, если он старается обойти серую массу и выделиться умом, знаниями, порядочностью, честностью. Дальше, пожалуйста.

В кабинет вошла учительница в очках и узкой юбке.

— Я учитель биологии, и то, что он творит на моих уроках, выводит меня из себя. Он просто срывает уроки! Это возмутительно! Вчера принес картинки с изображением совокупления, ребенка в матке. Потом устроил лекцию соученикам. Я рассердилась и отобрала рисунки. Плакал, просил вернуть. Говорит, книга отца. Кстати, отец где?

— А вот перед вами, уважаемая Юлия Михайловна. Это и есть отец, — проговорила директриса.

Юлия Михайловна улыбнулась с долей сарказма.

— В принципе, все понятно, — ехидно проговорила она.

— Саша, — мой мужчина обратился к сыну, — какую книгу ты унес?

— Леонардо, анатомические репродукции. А она говорит, что это запрещенная литература. Там еще пропорции тела и этот… «Витрувианский человек».

— Я надеюсь, вы вернете книгу?

— Хорошо, только вам в руки. Да, и еще…

— Да, папа, и еще она утверждает, что пол ребенка зависит от питания матери. Получается, что моя мама голодала, поэтому я мальчик, а Любина жирела, потому она и родила девочку. Это она в подвале, когда умирала от ожирения.

— Господи, в каком подвале? Саша, у тебя то подвалы, то Франция, то Эйфелева башня, то Лувр, то друг у него доктор Ричард Хортон из Сиэтла, он с ним работать собирается. Я понимаю, что фантазия, но врать-то зачем?

— Папа, — совсем безразличным тоном (типа, как вы меня достали!) сказал сын, — объясни ей, что я не вру.

— Так что вы от нас хотите? — уже с раздражением спросил Александр Валерьевич.

— От вас — ничего. Что вы можете дать сыну в вашем возрасте? У вас явно ненормальная семья. Мы на педсовете будем ставить вопрос.

Он не дал Юлии Михайловне договорить.

— Разрешите позвонить, — в кабинете опять раздался его баритон с нотками металла. Он набрал номер.

— Эдуард Дмитриевич, Корецкий беспокоит. У меня тут проблемка возникла, меня с супругой директор и учителя от работы отрывают. Ты бы проверил их, а то до казуистики доходит.

Дальше он пересказал проблему, рассказал о сыне, о том, как его приняли в школе. А потом пообещал зайти в гости к господину Днепрову домой с супругой и мальчиком.

— Простите, а вы с каким Днепровым разговариваете? — совершенно по-другому заговорила директриса.

— С академиком Днепровым, а что?

— Может, чайку?

— Да нет, мы с Катенькой на работу. А книгу Леонардо верните. И старайтесь совершенствоваться, расти как-то. А то стыдно, товарищи учителя, воспитатели серой массы.

Вечером я позвала сына прогуляться. Наша прогулка, на ночь глядя, вызвала усмешку моего мужчины. Но он ничего не сказал.

Мы с сыном расположились на пустой лавочке Гоголевского бульвара.

— Мама, так что не так? — спросил мой сын.

— Ты обидел папу. Ты не можешь так поступать.

Мой мальчик стал очень серьезным и так похожим на своего отца.

— Мне было обидно, что эти дуры-училки пытались смеяться над ним. Разве он виноват, что старый! Я хотел его защитить!

— Я понимаю, Сашенька, но когда ты говорил о Любиной матери, твоему отцу было больно.

— Она предала его!

— Она была его женой, и он любил ее. Ты не имел права.

— Он говорил мне, что никого не любил, как тебя. Я думал, что она не имеет значения.

— А Люба?

— Люба моя сестра! Она замечательная. Ты не находишь?

— Она не просто замечательная, за ней будущее. Я много натворила в жизни, и, может, я была несправедлива к Любе. Но я счастлива, что она твоя сестра! И в защиту ее матери я хочу сказать, что, умирая, она пыталась спасти дочь. Все ошибаются, все совершают поступки, о которых не хотят вспоминать, потому что стыдно. Но Тамара так ответила за все свои грехи, что врагу не пожелаешь. Она жизнью ответила. Четыре месяца беременная женщина жила в аду, в самом настоящем аду. И ты уж точно не судья ей.

Мы молчали. Сын думал.

— Мама, — наконец произнес он, — я боюсь, что настанет день, когда папа…

Он плакал, но не как ребенок, а как взрослый, и я вместе с ним.

Часть 28

Ирина Николаевна постучала, а затем вошла.

— Присаживайтесь, слушаю, — как мне казалось, вежливо предложила я.

— Я даже не знаю, с чего начать, — смущенно заговорила она.

Я внимательно разглядывала вошедшую. Глаза у нее действительно красивые, да и не только глаза. Молодая свежая девочка. Я с ней не работаю, даже стараюсь не пересекаться. Пусть ее Рома учит. Сделаю что не так. Замечание лишнее или слово не так скажу, и потеряю Рому как друга. Я им дорожу, а вот его пассию просто игнорирую.

Она теребила пальцы и смотрела в пол.

— Ирина Николаевна, говорите.

— Роман Владимирович сделал мне предложение… — она снова опустила глаза в пол.

— Поздравляю. Что еще?

— Еще я хотела у вас спросить, вы считаете, что он не может заведовать отделом?

— Может! Однозначно может. Он уходит? Почему тогда об этом говорите мне вы? И куда, интересно?

— Нет, я ему предлагала искать место, но он не хочет. Просто я не понимаю, он доктор медицины, а отделом руководите вы.

— Обращайтесь к директору! И мне кажется, что не вашего ума это дело.

— Я люблю его!

— Дай Бог!

Она ушла. Я продолжала смотреть на дверь. Я была уверена, что не та она женщина, Роме нужна другая. Ему нужна нежная и понимающая, добрая, а она…

Я сама не понимала, чем она мне не нравится. Внешне хороша, говорит, что любит, заботится вроде. Да что не так? Нет, что-то не так, надо у Ромы выяснить.

Я вышла в коридор и увидела их у сестринского поста. Два голубка! Нет, ничего ему не скажу. И так сердце защемило. Ведь пожалею еще, что не поговорила с Ромой. Но уже не поговорила.

Я прошла в кабинет директора.

— Что, Катя? — встретил меня мой мужчина. Я растаяла от его улыбки. И тоже улыбнулась в ответ.

— Саша, у меня с Ромой проблемы.

— Он никуда не уходит. Я говорил с ним, а жизнь устроить он право имеет. Она красивая.

— А еще? Что еще?

— Переживаешь? Но это его выбор. Ты ему не мать и не сестра. А неравнодушная женщина вызовет лишь раздражение у его избранницы. Хочешь иметь при себе Романа, поздравь его и молчи. Сотрудника ты сохранишь и друга тоже. Компромисс это. Они хорошо смотрятся, и вообще, уже поздно, Катя. Он приходил, спрашивал — удобно ли тебя просить ее вести.

— Что ты ответил?

— Что ты будешь рада. Или?

Он заглядывал мне в душу, и меня отпустило. Потрясающие серые глаза с прищуром.

— Конечно, Саша.

— Ладно, сменим тему. Наш сын хочет познакомить нас со своей девушкой. Вечером после уроков приведет. Я сообщил твоей маме и подойдут Люба с Сашей.

Меня распирало от смеха. Но он был абсолютно серьезен, только в глазах играли черти.

— Ты серьезно, Саша? Ему одиннадцать лет.

— Я должен был ему отказать? Должен был напомнить, что ему всего одиннадцать? А дальше он замкнется, и мы не будем его друзьями и знать не будем, что у него в голове творится. Сыграешь роль свекрови. В конце концов, это лишь репетиция.

— Уже девочки! Боже! Саша, что это делается? Вот так потом заберет какая-нибудь моего мальчика и как я жить буду?

Я сникла и расплакалась. Вот просто припала к его груди и дала волю слезам. Он же гладил мои волосы и что-то шептал мне.

— Ну, все? — совершенно ласково произнес он, когда я перестала всхлипывать. — Катя, просто вечер в кругу семьи, ну, и девушка нашего сына, одиннадцати лет от роду. Мне даже понравилось, как он это мне сообщал. Растет парень, так и оглянуться не успеем, как он настоящую девушку приведет и сделает тебя бабушкой.

— Меня уже Люба сделала бабушкой, пока мне одного внука хватает.

— Так она повторит, можешь даже не сомневаться. Вот защитится Борисов и сразу повторят, и будут рожать каждый год. Помяни мое слово.

Он заразительно смеялся и я вместе с ним.

К себе в отделение я вернулась в хорошем настроении. И прямо как не уходила, у поста все так же Рома беседовал с Ириной.

Я лишь усмехнулась.

— Катя, Екатерина Семеновна, — окликнул меня Рома, — время уделишь?

— Всегда пожалуйста! Вас поздравить можно, говорят!

— Спасибо, Катя!

— Да заходите оба, чайку попьем.

Я налила чай, заварила английский, свой любимый.

— Хороший у вас чай и конфеты такие, — произнесла Ирина, — это вам больные дарят?

— Нет, это мой муж из командировок привозит.

У Ирины глаза полезли на лоб.

— Вы замужем?

— Да, у нас сыну одиннадцать.

— Но говорят…

— А вы, Ирочка, сплетни не слушайте, надо — так напрямую спросите.

— Вы у меня роды примете?

— В присутствии мужа?

— В присутствии мужа.

— Ну нет, он же мне все мозги вынесет!

— Я тебе? — Рома откровенно ржал.

— С первой нашей встречи ты мне мозги выносишь! А на родах собственного ребенка так вообще!

— Да, кстати, а зачем я тебе вообще был нужен?

— Время освободить, чтобы варить борщи успевала. — Мы уже веселились вдвоем. Ирочка же хлопала длиннющими ресницами и понять нас никак не могла.

— А что, если муж врач, то на родах себя неправильно ведет?

— Не то слово! У меня Люба Корецкая рожала в присутствии мужа и отца. Вот где я нахлебалась всего, что только можно и нельзя. Все грамотные и у каждого свое мнение. И все всё знают. И один в лес, другой по дрова.

— Катя, у Любы действительно узкий таз, или мне показалось?

— Узкий, но ребенок был средний, и я пустила ее в роды. Но она же медик, а у медиков все не слава богу! Ну, при слабости родовой деятельности Борисов применил метод Крестеллера. Мне только крикнул, чтобы промежность держала. Родили, разрывы зашиваю, порвалась она сильно. А они делят только что родившегося сына, кто его первым на руки возьмет. Детский сад!

— Да. Повезло ей с мужем, — проговорила Ирочка и мечтательно закатила глазки.

Мы с Ромой переглянулись и снова прыснули от смеха. Вот почему мы понимали друг друга без слов, а она была чужой. Я старалась убедить себя, что мне кажется. Он с ней уже год, уже все серьезно, уже ребенка сделали. И довольны оба. Что мне-то, чужому человеку, беспокоиться!

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Чай попили, поболтали. Роды приняли. Потом осмотрела я Иру. УЗИ сделала в присутствии мужа. Карту завела обменную.

Домой я пришла к накрытому столу. Мама ворчала, что мой мужчина совсем выжил из ума. Где это видано, чтобы одиннадцатилетнему мальчику разрешили в дом привести девочку! И что это за девочка такая, что в одиннадцать лет на мальчиков смотрит. Вот она в эти годы… я тихонько хихикала, вспоминая, как в одиннадцать мы с Глебом собирались поцеловаться по-настоящему. И он меня действительно поцеловал, как в кино показывали. Просто нежно прикоснулся своими губами к моим и все. Но желание-то целоваться было!

Вскоре подошел с работы мой мужчина, принес торт и какие-то швейцарские конфеты. Потом подоспели Люба с Сашей и Валеркой, и еще Сережей — сыном их друзей, который, похоже, жил у них больше, чем у родных родителей. Мы поглядывали на дверь, ожидая моего сына. Я уже беспокоилась. Занятия в школе закончились минут сорок как. И где он? Тревога постепенно нарастала, с каждой минутой по чуть-чуть. Я дергалась от каждого шороха в подъезде. Мое беспокойство тут же оценил Сашка Борисов, вспоминая казуистические заявления Любы по поводу Валерки. То у нее паника, что температура у него поднялась. Так тут всё, звонит ему на дежурство, чуть не плачет. Ну, Саша ее спрашивает: «Горло смотрела?». Она в ответ: «Он рот раскрыть не может!». «Прихожу вечером домой, вижу — за столом сидит Валерка, перед ним тарелка с горой пельменей, и наворачивает за обе щеки, запивая томатным соком. Вокруг скачет обеспокоенная Люба и нервным голосом говорит: «Саша, посмотри, он слабенький такой!». Все смеялись.

После часа ожидания, когда я уже умоляла Александра Валерьевича идти искать со мной сына, раздался звонок в дверь. Я бегом открыла. Передо мной стоял зареванный Сашенька с портфелем.

— Мама, — сквозь слезы, всхлипывая, произнес он, — мама, они ее не пустили. Сказали, что если я к ней еще раз подойду, то врежут мне по… — он опять ревел.

— Кто — они? — спросила я, хотя мне было не так важно, главное, что он вернулся.

— Ее родители, а ее брат мне врезал и назвал озабоченным.

— А ты? — вмешался в разговор Борисов.

— А я ушел. Плохо, да?

— Почему сдачи не дал? — снова спросил Сашка.

— Я не умею, — совсем растерялся мой мальчик.

— Пойдем, я тебя научу, мы с Сережей умеем, — Валерка прискакал к Сашеньке, взял его за руку и утащил в комнату. Слезы при виде племянника высохли в момент. Мы сели за стол и наслаждались ужином в кругу семьи.

Часть 29

Борисов защитил докторскую. Это стало событием для института в целом и для моего мужчины особенно. Он как-будто помолодел лет на десять. Был оживлен и безумно доволен. Да, Сашка Борисов был его творением, зятем и сыном одновременно, его гордостью и вторым его я. В Сашке он видел свое продолжение, своего преемника. Он им восхищался, любил и немного завидовал. Завидовал по-доброму. Молодости, жизнелюбию, тому, что у него все впереди. Радовался за него и за дочь. Говорил, что она в надежных руках. Просто обожал внука. Вот с Валеркой и был связан следующий эпизод нашей жизни.

На следующий день после защиты Сашки, громкого банкета и большой гулянки, ко мне пришла Люба.

— Ну что, Любонька, Саша достиг, чего хотел? — без задней мысли спросила я.

— Саша? Да он только разворачивается. Считает, что новое положение открывает новые возможности для реализации его идей. И одна из главных — мы хотим второго ребенка. Вот за этим я к вам и пожаловала.

— Пойдем в процедурный, хочешь убрать спираль?

— Да, и, наверно, противовоспалительную терапию какую провести.

— Есть повод?

— Для профилактики.

— Сначала посмотрю, не нервничай.

Спираль мы убрали. Никакого воспаления не было, и я назначила ей только витамины для поднятия иммунитета. «Ей бы еще отпуск назначить», — подумала я и улыбнулась своим мыслям.

Дома я рассказала Саше о его дочери.

— Вот, Катя. Это то, что я тебе говорил. Ей нужен ребенок! Нет, ни ей. Ему! Ему нужен наследник, мальчик для продолжения его рода!

Мы не заметили, как в комнату вошел Сашенька. А Мой мужчина продолжал:

— Его не интересует ее карьера! Она гений, а он ее рожать заставляет.

— Саша, не пыли. Во-первых, она сама хочет детей. Во-вторых, да, он хочет своим детям дать свою фамилию. Валера Корецкий. Не Борисов. И я считаю, что ты был не прав, что настоял на этом.

— Я тоже имею право на наследника! Люба — девочка! Она несет мои гены и мой внук тоже. И Сашку надо было наказать.

— Папа, почему твой наследник Валерка? А я?

Только в этот момент мы заметили сына, поздно заметили. Но и отступать было поздно.

— Валерка мой наследник потому, что он мой внук и носит мою фамилию.

— Почему я Замятин? — не унимался сын. И уже злился.

— Ты Замятин потому, что твоя мать не захотела быть моей законной женой и не разрешила дать тебе мою фамилию.

Это была правдоподобная версия, но совсем не правда, а мой мальчик с возмущением и гневом обрушился на меня.

— Мама, вы что, с папой не женаты? То есть я вообще никто?! Просто незаконный ребенок? Вы зачем меня рожали? Значит, у тебя Валерка? Он важнее, он сын твоей гениальной дочери! Моей сестры между прочим! Любимой сестры! Единственной!

— Саша, Сашенька, остынь. Успокойся.

— Нет! Я вам верил, любил, а вы…

Он оделся, хлопнул дверью и убежал.

— Саша, — я уже плакала, — где мы будем его искать?

— Ну, не реви, Катя. К Любе он пошел. Куда еще? Сейчас позвоню, попрошу перезвонить, как дойдет.

Александр Валерьевич разговаривал с дочерью минут сорок. Я не слышала его. Сашенька к ним так и не пришел. Я волновалась. Точнее, в душе у меня уже давно была паника, буря, торнадо, и мне было все равно, выйду я в этой жизни замуж или нет. Главное, чтобы мой мальчик вернулся домой и не нервничал. И меня понесло. Я выговорила Ему все, о чем страдала и переживала, о чем мечтала, о чем даже и мечтать не могла, но безумно хотела. Я говорила и говорила, а он слушал, улыбался, и в его серых глазах играли черти.

— Одевайся, Катя, — наконец произнес мой мужчина, — пойдем сына искать.

Второй раз говорить мне не пришлось. Буквально через пять минут мы вышли из подъезда.

Он сидел на качелях. Увидев нас, подошел.

— Что? — с вызовом спросил мой мальчик.

Сейчас он стоял рядом с отцом и был с ним почти одного роста. «Как быстро он вырос!» — промелькнуло у меня в голове.

— Сын, — обратился к нему отец, — давай поговорим и решим все недоразумения. Мы с матерью тебя слишком любим. Катя расстроилась. Давай поговорим и решим.

— Давай, родителей не выбирают. Да и вы не из плохих. Папа, только все должно быть правильно.

— Как скажешь. Погуляем? Или дома?

— Дома. Чтоб не слышал никто.

Дома нас встречала мама.

— Нашелся? Мать извелась совсем. О чем думаешь, Саша?

— О жизни, бабуля, о жизни.

— И чего тебе о жизни думать? Чего тебе в жизни не хватает? Разбаловали как. Ой! Кушать будешь?

— Ба, не мешай. Мы с родителями будем обсуждать очень важные вещи. Не мешай, хорошо?

— Ну, раз ты просишь…

Мы расположились в Сашенькиной комнате. Мой мужчина бережно обнимал меня за плечи, придавая мне какую-то уверенность. Но чувствовала я себя как перед государственным экзаменом, просто жутко волновалась.

— Сын, давай так. Ты задаешь вопросы, мы с матерью честно на них отвечаем, — прозвучал ласковый баритон моего мужчины.

Сашенька заерзал на своем стуле.

— Сколько лет вы вместе? — робко спросил он.

— Семнадцать полных, — прозвучал ответ.

— А Люба?

— Что — Люба?

— Она никогда не жила с вами? Почему?

— Саша, как ты сам знаешь, Люба очень своеобразный человек. Со своим характером, со своими привычками и своими особенностями. Мы боялись ее сломать. Ждали. А потом, когда она уехала учиться, родился ты.

— Ты меня хотел?

— Да, очень.

— Почему я Замятин?

— Для твоей безопасности.

— Что значит для безопасности? — сын был удивлен.

— То, что я тебе сейчас расскажу, ты не должен говорить никому. Я очень надеюсь, что эта история забыта, а документы надежны спрятаны в хранилище банка.

— Прям детектив, папа, ты шутишь?

— Нет, Саша, этот детектив, как ты говоришь, унес человеческие жизни и разрушил многие судьбы.

Сашенька понял, что отец не шутит, и стал очень серьезным.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— Расскажешь?

— Да. Думал, позже, когда ты подрастешь, но увы, у меня не так много времени, как мне бы хотелось. Саша, когда я говорил о наследнике Валерке… Я имел в виду то, что институт, который является моей собственностью, я оставляю Любе. Она готова, она потянет, и у нее есть Борисов. Я в свое время взял его на работу совсем мальчишкой и вырастил большого ученого. Люба — самородок, а он трудяга. Вместе они сила. А вот тебе я собирался передать дело моей жизни.

Все документы, рукописи, первичные материалы хранятся в разных банковских ячейках, часть документов в моем кабинете в той моей квартире. Когда ты получишь соответствующее образование то, если посчитаешь нужным продолжить мою работу, Люба тебе все отдаст и разъяснит. Ты знаешь, сын, когда я был в твоем возрасте, читая сказки и книги о приключениях, я решил, что мне по силам осуществить главную мечту человечества — мечту о вечной жизни. Я предположил тогда, что старение организма — это болезнь, а раз это болезнь, то ее можно и даже нужно лечить. Вот так я стал врачом. Правда, помогать людям я особо не собирался, я собирался сделать их вечными.

— Звучит как сказка, папа.

— Да, звучит. Ты понял, что я поставил цель. А дальше я к ней приблизился. Я работал на правительство. Им льстила идея создания неуязвимого солдата. То есть разрабатывались препараты, повышающие в разы выносливость, выживаемость в экстремальных условиях. Проводились испытания на приматах и добровольцах, то есть на людях. Мы шли впереди. Но это участок жуткой конкуренции, потому что непобедимый солдат нужен был не только советской армии, но и американской, французской, немецкой и другим. Параллельно мы с американскими и другими коллегами объединили усилия по созданию препарата, продлевающего жизнь. То есть отодвигающего старость и все издержки старости. Но это слишком долго. Тогда мы взяли больных прогерией — преждевременным старением — и на них выясняли механизмы старения и пути их замедления. Да, то, что мы делали, ничего общего с гуманизмом не имеет. Но мной был создан препарат, и я синтезировал его. Причем частично в лаборатории Гарварда, частично у нас в клинике. Я получил первый образец. Никто не знал его состава, никто не знал о его существовании. Закрытые научные институты проводили первые испытания на животных. К клиническим испытаниям мы не подошли. Я сглупил. Я думал, что могу жить как обычный человек. А именно, встретил женщину. Необыкновенной красоты. Я умел покорять женщин, и она не была исключением. Она оказалась ключом ко мне. Она стала моим уязвимым местом. Разведки разных стран пытались добыть информацию, но я молчал, а больше целиком проект не знал никто. И они подобрались ко мне, убив мою жену и чуть не погубив мою дочь. Сашенька, они не останавливались ни перед чем. Человеческая жизнь не имела для них значения. Сестра Томы сошла с ума. Она не вынесла того, что ее использовали, просто чтобы подобраться к нам с Томой, и что она, как ей казалось, убила сестру и ребенка. Я нашел Любу в Доме малютки и забрал ее домой. Я должен был защитить ее. А это можно было осуществить, лишь закрыв проект. Я так и поступил. Я сорвал ряд испытаний, и проект был признан не удавшимся. Я заменил работу по замедлению старения на создание медикаментов, делающих выносливого солдата. Там все пошло успешно, и я не потерял свое лицо и свой статус. Мне даже клинику продали, так они меня любят. Ну, я отвлекся. Когда я встретил твою мать, я стал по-настоящему счастливым человеком. И я решил, что могу быть просто счастлив с женщиной. Но она не должна зависеть и страдать от моей деятельности. К тому же я был уже стар. Я принял решение не афишировать свою личную жизнь, чтобы, не дай бог, моя Катя не пострадала. Именно поэтому наш брак неофициальный и ты носишь фамилию матери. Вот как-то так. Теперь тебе понятно?

— Да, круто. Но тебе пора жениться официально на матери, я буду Корецким. Хочешь ты того или нет. Я так решил.

— Ну, раз ты так решил! Катя, замуж пойдешь? Тут сын требует!

— Пойду, Саша. Давно ждала этих слов.

— Ну, вот и решили. А теперь ужинать и спать, — с облегчением произнес мой мужчина.

— Нет. Не решили, вернее не все решили, — опять заговорил сын, а мы удивленно смотрели на него.

— Что не решили? — спросила я.

— Папа, у тебя было много синтезированного готового препарата?

Мой мужчина ухмыльнулся.

— Да, можно даже не сомневаться, что это мой сын. Яблоко от яблони, как говорится. Тебя интересует, что я сделал с препаратом?

— Да. Ты не мог бросить исследование, даже если ты его заморозил. Как и на ком ты его опробовал? Кто согласился добровольно принимать неизученный препарат, кто сдавал систематически анализы, ты думаешь, я не понял ответ? Ты думаешь, я не уразумел, почему замороженную работу ты считаешь успешной и почему ты готов отдать ее мне? Если бы ты сомневался в эффективности препарата, ты бы не отдал его любимому сыну.

И тут до меня дошло то, что Сашенька, мой мальчик, понял сразу. Препарат для замедления старения принимал сам Александр Валерьевич. Вот почему он был полон сил и энергии, вот почему он оставался прекрасным любовником до последнего времени. Но год назад он резко сдал и возраст стал брать свое. Я связывала это с чем угодно, кроме препарата. А мой сын продолжал докапываться до правды.

— Когда у тебя закончился препарат?

— Год назад. Сын, все зафиксировано. Все анализы приложены. Биометрия, исследования функции мозга, все есть.

— И что теперь? Его можно синтезировать? Если ты смог это сделать тридцать лет назад, то сегодня это не проблема. Папа, ты понимаешь…

— Я понимаю, что мне осталось немного, что мне восемьдесят, а тебе всего четырнадцать. Саша, такова жизнь, она заканчивается. С препаратом или без, но конец один. Может, ты сможешь то, что я не смог. Мне жаль, сын, но мы вынуждены довольствоваться тем, что отпустил нам Бог.

Часть 30

Я замужем. Я официальная жена. Что изменилось? Не знаю. Но он стареет, быстро, катастрофически быстро!

Я теряю его! Сбываются самые жуткие страхи! В душе поселилась безысходность.

Все свободное время он проводит с сыном, а на работе — с Сашкой Борисовым. Ой, простите, с профессором Борисовым. Сашка, то есть профессор Борисов, заканчивает какой-то экономический институт. У них планы!

А у меня роды… Еще Люба беременна. Я говорила, что ей нужен отдых, и они поехали в Питер. Теперь ждут второго. Она работает, пашет как лошадь, несмотря на беременность. Пока все нормально. Мой мужчина переживает за дочь. И я переживаю. Она себя совсем не бережет.

Ромина жена, Ирочка, родила вторую дочку. Так, из одного декретного отпуска ушла в отпуск по уходу за ребенком, а потом снова в декретный отпуск. Я согласна у нее роды принимать хоть каждый год, только бы она мне в отделении глаза не мозолила. Терпеть ее не могу! Она просто капризная баба и уже даже без накрашенных ресниц. Прибавила килограмм двадцать и потеряла весь свой шарм. Она стала обычной бабой. Но Рома любил детей, да и их мать, наверно, тоже. Он приходил на работу невыспавшийся и какой-то зачуханный. Ему даже Саша Борисов замечание сделал по внешнему виду. Рома обиделся, но исправился. Вообще, Борисов, который уже был заместителем директора, имел репутацию умного жесткого начальника. Он не был самодуром, но шкуру с любого мог спустить запросто. Его уважали, ценили и боялись одновременно.

Самое интересное, что и я уважала и боялась. И Любу уважала. Я даже втайне радовалась, что мы с Любой работаем в разных отделах. Вот она бы меня точно потеснила. Она была лучшим хирургом в лучшей клинике. Правда, с некоторых пор беременным хирургом, но все равно лучшим. За пределами клиники мы были подругами, сестрами, могли болтать обо всем на свете и, конечно, в первую очередь о мужчинах. А мужчины у нас были очень не простые, очень даже особенные и требующие чуткого, нежного обращения. Они были похожие и совершенно разные. Но делали одно дело, одно на двоих.

***

Утро началось со скандала с мамой. Я не успела выйти из ванной, как услышала шум и мамины вопли.

— Что, так тяжело за собой стол вытереть? Ходи за ним и подтирай все. Раньше хоть аккуратный был, а теперь — свинья свиньей!

— Ба! Замолчи! — услышала я голос сына. — Я вытру все. И вообще, пока родители дома — сиди в своей комнате!

— Мне что, ходить по квартире нельзя?! — возопила мама. — Не дорос еще, чтобы бабушке замечания делать и указывать!

— Я вот не понимаю, ба. Сколько можно донимать человека? За что? Что он тебе сделал плохого? Чем он тебе насолил? Крошками на столе? Так я вытру, а ты заткнись! Орешь каждое утро вместо радио. И отца не трожь, а то со мной дело иметь будешь!

— Катя! — заорала мама, — Катя! Твой сын — хам!

— Хорошо, — я вышла на кухню. Мой мужчина был бледен как полотно, руки дрожали. — Саша, — обратилась я к нему, — давление?

— Нет, Катя, зайди ко мне на работе.

— Обязательно.

— Катя, может, в ту квартиру уйдем?

— К Любе? Так там мать Борисова проживает, тот еще подарок жизни. Подожди пять минут. Я оденусь и с тобой пойду.

Мы шли пешком. Он часто останавливался. Задыхался.

— Прости меня, Катя, — вдруг произнес он.

— За что, Саша?

— Я тебе жизнь сломал.

— Нет. Даже не думай. Я счастлива, только когда ты рядом. И это я сама тебя соблазнила. Увидела, влюбилась и украла, только для себя.

Он улыбался.

— У нас замечательный сын, Катюша.

Я прижалась к нему, и мы целовались. Люди со стороны смотрели и дурели — тетка не первой молодости на улице целуется со стариком. Я почувствовала, как его душу отпустило, он расслабился, потом собрался с силами, и мы пошли работать.

В приемный покой мы входили вместе, намеревались попить чай с пирожными у него в кабинете. Но меня задержали. Там девочка лет семнадцати все никак родить не могла. Ну, понимаете, без меня не могла. Ждала, когда это Екатерина Семеновна на работу заявится.

Ну вот, я заявилась с зашкаливающим уровнем адреналина, с обломом насчет чая с пирожными. Короче, в боевом настроении. Халат накинула поверх уличной одежды. Перчатки надела и к девице.

— Раскрытие полное, не рожаешь почему? — возмущенно спросила я.

— Так больно, — ответила девочка с залитыми кровью глазами.

— Так тужиться вниз надо, а не в лицо.

— Не получается у меня.

Она не договорила и заорала. Показалась головка.

— А громче можешь?

— Могу! — заорала девица и так заголосила, что мне показалось, что стекла сейчас посыпятся. Вслед за ее воплем раздался детский плач.

— У-у-у! Богатырь какой! Парень у тебя, слышишь — орет.

Я перерезала пуповину и положила младенца на грудь матери.

— Где ж вы раньше были? — услышала я голос девицы, уже выходя из родзала.

«Где, где? Дома с семьей», — подумала я, а вслух сказала:

— Вы с последом без меня справитесь? — и ушла к себе в кабинет.

На лестничной клетке курила Люба. Захотелось стрельнуть сигарету.

— Поделишься?

— Сама стрельнула. Вы ж не курите.

— Нервы!

— Вот и у меня нервы!

— Свекровь?

— Мама?

Вот и поговорили. Всем все ясно, только сигарета одна.

В кабинете выпила полфлакона валерианы. Прям так, не разбавляя. Потом поняла, что запах висит убийственный. Налила растворимого кофе — три ложки кофе, две сахара и лимон — выпила. Вроде запах кофе перебил запах валерианы. В двери кабинета постучали.

— Войдите.

Передо мной был Рома. Под халатом белая рубашка не первой свежести и серый галстук, надетый наоборот. Я расхохоталась.

— Ты с дежурства?

— Ага, отсыпался.

— А девочка в приемном почему меня ждала, сам роды принять не мог?

— Так Алла не сказала, а я не знал. В три прокесарил с третьей палаты с ожирением, ну с диабетом, помнишь?

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— Рыжая?

— А черт ее знает, я на волосы не смотрел. Ну, а потом ее в реанимации в пять глянул и спал. Я так устал, Катя! Люся с Лелей орут наперебой. Ирка вопит, что ей все надоело, что никакой помощи. Так я то к ним встаю ночью, то дежурю. Кать, вот скажи, почему женишься на ангеле, а через год бежать от демона хочется?

— Значит, плохо смотрел на цвет крыльев. Рома, галстук сними. У тебя узел наоборот. И вообще надень чистую пижаму и халат. Вот пусть заботливая Аллочка тебе все и выдаст, а то я опять выслушаю от Борисова, но это я еще переживу, а вот от Корецкого мне выслушивать о твоем внешнем виде совсем неохота.

— Хорошо, сейчас. Катя, у тебя обручальное кольцо на цепочке висит?

— Да, откуда знаешь?

— Так ты из душа выходила, а я увидел. Я в соседней кабинке мылся.

— В женском душе?

— Ага, в сестринском, врачебный дальше, а меня околоплодными водами облило.

— А-а-а! Почему опознавательных знаков не подал?

— Чтоб не подумала, что подсматриваю.

Мы уже просто ржали. Я продолжала:

— Рома, ты не подсматривал, ты смотрел, так?

— Ну, что б не посмотреть на красивую женщину.

— Ну, ты явно не совсем устал. Раз еще голых женщин видишь.

Настроение улучшилось. И раздражение прошло. Но меня тут же вызвали в операционную. Хорошо, хоть после разговора с Ромой, а то оперировать в плохом настроении — гиблое дело.

Дома я опять сцепилась с мамой. Вот прямо с порога.

— Мама, я предупреждаю тебя последний раз, если ты еще заденешь моего мужа, будешь жить одна.

— Ну и катитесь к своей Любе, мне тут без вас хорошо будет, — встала она в позу.

— А почему ты решила, что покатимся мы? Нет, я сниму тебе квартиру где-нибудь на окраине, или попрошу Александра Валерьевича купить комнату в коммуналке.

— А жрать вы что будете?

— Уж как-нибудь. В кулинарке купим, приготовлю.

— Ты?

— Я.

— Так вы ж отравитесь! Ладно, старый козел, а сына тебе не жалко?

— Как ты достала!

— А меня твой так называемый муж достал!

— И давно?

— С первого дня, вернее, ночи, когда ты меня из дома выгнала, чтобы переспать с ним.

— Завидуешь? Вот с той самой ночи завидуешь. Ты думаешь, я не понимаю, в чем он перед тобой виноват?! Да в том, что спит со мной, а не с тобой. В том, что у меня есть муж, который меня любит, а у тебя нет. Завидуешь тому, что я счастлива. И отравляешь мне жизнь своим ядом, чтобы медом не казалась!

Мама остановилась, оторвалась от плиты с открытым ртом, а потом стала хватать воздух. Из ее глаз потекли слезы. Мой гнев потух, остались лишь тлеющие угли. Мне стало ее безумно жалко. Она же моя мама.

— Мама, ну что ты?

— Как же я без Сашеньки? Без тебя? Вот так пахала на вас, пахала. Сына вам вырастила и какая благодарность? И с чем я остаюсь? С комнатой в коммуналке?

— Прекратите ссориться! Катя, ну ты же здравомыслящий человек! Какая коммуналка? Да и вы не плачьте, никто у вас внука не отбирает, и мы с Катенькой вам очень признательны, что вы нам помогаете, что наш быт в ваших руках. А меня потерпите еще немного, уж пожалуйста. Я буду вытирать крошки со стола.

— Вот уж пожалуйста, вытирайте, — произнесла мама и удалилась в свою комнату.

Мы переглянулись с Сашей и рассмеялись. Он обнял меня и целовал лицо, шею и…

— Мама, папа, — услышали мы голос сына, — мы ужинать будем?

— Будем, сын. Бабушку зови, — произнес мой мужчина и подмигнул мне.

Целых две недели мне удалось провести в относительном спокойствии. Но потом случилось то, что полностью выбило нас из колеи.

Меня срочно вызвали в операционную и Рому тоже. Я недоумевала, Роман тоже ничего не знал, экстренный вызов и все. Причем вызов в хирургию, в их оперблок. На столе в третьей лежала Люба. Я даже не сообразила сразу, жива она или нет. С ней был анестезиолог.

— Екатерина Семеновна, судороги. Только лицевые мышцы, после реланиума не возобновлялись. Готовим к кесареву?

— Да, вызывайте детскую реанимацию и сообщите мужу. Рома, моемся и работаем.

Рома молча следовал инструкциям. Что творилось у меня в голове, словами в принципе передать невозможно. Я думала о ребенке, который может не выжить, срок маловат, думала о Любе, потому что не могла предположить, чем закончится операция, о Борисове, который так ждал малыша, а теперь может потерять и жену тоже, и о своем муже, который в случае неудачи не переживет. Значит, я должна, я сделаю все, хотя я всегда делаю все. Они должны жить оба.

А дальше — скальпель, разрез, апоневроз, брюшина. И вот она, матка с сосудами в палец толщиной. Ребенка мы достали на четвертой минуте. Тут же отдали детским реаниматологам, они интубировали девочку. Интересно, там хоть килограмм есть? Что спасать будут, даже если нет килограмма, я не сомневалась, но шансов больше, если есть. «Кило триста, — услышала голос детского анестезиолога. — Как ее зовут? Александр Борисович, имя дайте!»

— Марина, — услышала я голос Сашки.

— Саша, она будет жить, мы успели вовремя. Судороги были только лицевых мышц. Больше не повторяются. Давление зашкаливало, но теперь все позади, — я пыталась подбодрить его, но понимала, что матка не сокращается. Вроде, все льем — и кровь, и плазму, и окситоцин, а льет из матки, аж все вокруг заливает. Рома только переглядывается со мной, слова не говорит. Боится, видно. При Борисове сказать об экстерпации, все равно, что прямиком на гильотину. Хорошо, что я его не вижу то, что происходит за моей спиной, понимаю лишь по мимике Роминого лица в маске да выражению его глаз. Только вот резко расширившиеся зрачки и быстрое моргание сообщили мне о появлении в операционной моего мужа. Господи, будь на моей стороне! Я читала «Спаси и сохрани», а руки продолжали работать. Я сообщила Борисову о проблемах, он наорал. Хорошо, тупицей не назвал. Господь помог, матка сократилась. Все! Шьем!

От стола я отходила на ватных ногах. Сняла перчатки, стащила халат. Господи, пижама вся в крови! Но там уже спокойно. Вдохнула, выдохнула, вдохнула, выдохнула… все. Все позади.

Подошла к моему мужчине, глазами сказала, что все хорошо, по крайней мере, она жива…

— Спасибо, Катя, — он прошептал беззвучно, одними губами.

На меня накатила усталость, такая, что до душа дойти без Роминой помощи я уже не могла. Аллочка принесла нам чистые пижамы. А потом как всегда — кофе, роды, еще одно кесарево, еще одни роды — и в реанимацию, к Любе и моим мужчинам.

Часть 31

Два месяца после выписки Любы мы с Александром Валерьевичем жили с ней в одной квартире. Мы забирали Маришку к себе в спальню, и я сама вставала к ней, плачущей, ночью и кормила смесями из бутылочки. Я стирала пеленки вместе с Сашкой Борисовым, я мыла с ним полы во всей квартире потому, что домработницу выгнала Сашкина мать за некачественную работу, а другую не взяли, потому что Сашкина мать считала, что Люба должна справляться сама. Любу надо было оградить от физической нагрузки. Дать ей восстановиться. И оградить от психической нагрузки, нахождения двадцать четыре часа вместе со свекровью и золовкой, которые сгорали от зависти. Они хотели все и много, не прикладывая никаких усилий. Они все время говорили о неблагодарности Сашки, которого мать вырастила, выучила за свой счет, а он про нее забыл. Как ни странно, моя мама прониклась сложным положением в семье и решила оказывать посильную помощь. Они вместе с моим мальчиком ходили в магазины, приносили продукты и готовили на всю ораву. А еще она выслушивала Сашкину мать до нашего прихода с работы. Дальше следовала коронная фраза: «Явились, все. Я смену сдала, теперь сами», и шепотом, чтобы никто не слышал кроме меня: «Катя, а оно не зря? Девочка нормальная будет?». И после моих уверений, что, конечно, нормальная, ведь растет, в весе прибавляет, головку держит, мама успокаивалась и произносила: «Ну, дай Бог! Дай Бог!». Потом она шла домой, предупреждая, чтобы Сашенька поздно не засиживался с нами, чтобы не страшно возвращаться было.

Сашенька занимался с Валерой и Сережей. Надо было уроки их проверить, погулять с мальчишками, языками позаниматься. Вообще, они просто обожали друг друга. Сашенька им был другом, старшим, умным, и они его заваливали вопросами. Все были при деле, а мой муж, кроме домашних дел, натаскивал Сашку Борисова, он собирался передать ему клинику. Борисов защитил свой диплом экономиста и завершал диссертацию по экономике, а еще готовил к публикации монографию.

Люба была похожа на бледную спирохету. Кожа да кости, вот ни жиринки в теле, с синими кругами под глазами, и ее качало в прямом смысле этого слова. Александру Валерьевичу прислали какие-то крутые препараты железа, и мы их ей капали, потом она пила таблетки. Есть она не могла, в общем, девочка совсем расклеилась. Казалось, что ее в этом мире держат только дети. Она выполняла все предписания и жила только ради своих детей. То, что ей говорили свекровь или золовка, она просто не слушала.

Но время и мы совместными усилиями делали свое дело, и постепенно жизнь налаживалась. В три месяца Маришка стала просто очаровашкой. Люба немного поправилась, помогала маме по кухне, сама справлялась с девочкой. Я посмотрела ее на кресле и поставила внутриматочную спираль, чтобы, не дай бог, она не забеременела в ближайшие годы.

Александр Валерьевич тяжело пережил это время. Сдал совсем. Давление регулярно подскакивало и не сбивалось. Ноги немели и были холодными. Сосудистые хирурги предлагали оперировать бифуркацию аорты, но он отказался.

— Катя, я останусь на столе, у меня сердце. Все сосуды они мне не заменят, а вышли из строя все. Жалко оставлять тебя, но скоро придется. Катюша, тебе сына одной поднимать.

Я не дала ему договорить и так плакала… А он утешал, как мог. А мог только одним — не умирать. А так не бывает. И слезы мои не помогут, и ничего уже не поможет. А больно-то как! Если бы кто знал, как больно понимать свою беспомощность перед лицом вечности!

***

— Кофе? — первое, о чем спросил Рома, когда я вошла в его кабинет.

— Двойной. Ром, ты знаешь, на кого похож?

— На кого?

— На кота мартовского.

— Глаза масляные?

— Нет, уж больно потрепанный. Ты сам можешь следить за своим внешним видом? Ты же до женитьбы был супермальчик.

— Мне соседка стирала и гладила, я ей платил. А теперь у меня жена, дети. Три бабы в доме, стираем только пеленки, постель и детское, Ирка с их колготками мои рубашки засовывает.

— Вот и ходишь в колготках вместо рубашек. Позвоню я твоей Ирке.

— Катя, она и так тебя просто обожает! А ты еще указывать ей будешь. Не усложняй мне жизнь.

— А тебе, кроме тебя самого, никто жизнь не осложняет. Я как-то так думаю.

— У нас двое детей! Все! Я не хочу слушать. Как там Люба? Она работоспособна?

— Восстановится. Девочка у них получилась хорошая! Глазки, как пиалки, и синие, как у папы. Голову держит, переворачивается.

— Любишь ее? Вижу, что любишь.

— Внучка моя. Конечно, люблю.

— Катя, я спрошу, только не сердись. Твой мальчик понимает реальное состояние отца?

— Да он все понимает, а что недопонимает, так ему мой муж объясняет. Я не сержусь, Рома. Просто говорить об этом не хочу.

***

Дни шли за днями, недели за неделями, так еще два месяца миновало.

Люба вышла на работу, первую неделю она не брала дежурств, сразу после работы бежала домой к Маринке. Девочка имела нормальный для своих шести месяцев вес и развитие. Ее здоровье не вызывало сомнений. Она была веселым жизнерадостным ребенком. Марина Сергеевна — мать Саши — как ни странно, после нескольких курсов лечения в наркологии взялась за ум и совсем не пила, а может, маленькая Маринка так полюбилась бабушке, что Марина Сергеевна делала все, чтобы ей разрешили сидеть с девочкой. А может, Борисов пригрозил ей выселением на вольные хлеба. В общем, как только Маринке исполнилось полгода, Люба вышла на работу.

Саша был заместителем директора по клинической работе. Его кабинет находился рядом с кабинетом Корецкого. Два раза в неделю он делал обход всех отделений клиники с заведующими отделений, много консультировал, но больных почти не вел. Дежурил редко, один-два раза в месяц. Диссертацию по экономике защитил невероятно быстро.

Мой мужчина ходил на работу через день, а то еще реже. Он просто разваливался на глазах. Утром с трудом вставал с постели, через двадцать шагов останавливался и отдыхал. Все свое время он старался посвятить детям, внукам и мне. Он часто повторял мне: «Я так люблю тебя, Катя!», и моя душа обливалась кровью.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Почти каждую ночь он просыпался от боли в сердце, и мы с большим трудом сбивали давление. Будучи всю свою жизнь достаточно крупным мужчиной, он похудел до почти полного истощения. Есть почти не мог, задыхался.

Люба в открытую выражала беспокойство. Она и подумать не могла, что отца может не стать. Да и как ей осознать такое, когда он для нее был всегда всем. Сашенька мой молчал, он все понимал, но не говорил о состоянии отца, сразу после школы шел к нему и все время проводил с ним, приводя к нам через день маленького Валерку.

Люба очень волновалась за отца. Она все старалась с ним поговорить, заставить его обследоваться, лечится, но он не хотел. Люба пошла ко мне.

— Екатерина Семеновна, я не понимаю, что происходит с отцом. Он не хочет разговаривать со мной на эту тему. Саша тоже отмалчивается. Может быть, вы мне скажете правду?

— Какую правду, Люба? Ты ее знаешь, но не хочешь признать. Ты хочешь услышать то, что тебя больше устроит. Любонька, я знаю, как ты его любишь, но ничего сделать нельзя. Он перенес три инфаркта, у него все время давление и ему восемьдесят лет.

— Но люди живут гораздо дольше, Екатерина Семеновна, может, нужно сделать шунтирование? Он сильный, он выдержит.

— Люба, дай ему решать самому.

Но она не принимала действительность, выдумывая новые и новые варианты лечения.

***

Наконец мы переделали документы нашему сыну. Теперь он по праву был Корецким Александром Александровичем. Мой мужчина был несказанно рад. Люба тоже.

Борисов, на правах зама и с одобрения Корецкого, затеял реконструкцию клиники. Сделал ее научно-исследовательским институтом, добился разрешения на расширение территории и услуг, а также на строительство новых корпусов.

Ежедневно он докладывал обо всех изменениях Александру Валерьевичу.

Когда Александр Валерьевич получил из Штатов монографию Борисова, которую тот посвятил своему учителю и наставнику, он воспрял духом, даже ходить стал немного лучше. Попросил устроить семейный ужин. Был весел и даже не реагировал на ворчание моей мамы. С Сашкой Борисовым он проговорил почти до утра.

Прошла неделя. Наступил понедельник. Борисов проводил утреннюю планерку. Я отчитывалась по отделению. Все перешептывались, на безымянном пальце у меня было обручальное кольцо. Да, сегодня я носила его открыто. Пусть видят, пусть знают. Не всю же жизнь мне его на цепочке на шее носить. В конце планерки Саша объявил, что в три часа состоится общее собрание института.

В двенадцать в институт приехал Александр Валерьевич с нашим сыном Сашей. Он провел его по всем подразделениям, познакомил со всеми сотрудниками, и каждый раз представлял мальчика:

— Мой сын — Александр Корецкий.

К обеду народ гудел. О визите директора с сыном говорили все. Обсуждался возраст мальчика, на кого он похож, его полное внешнее несходство с Любой. Особенно всех поразило то, что у Корецкого тоже вдруг появилось обручальное кольцо. Народ не мог дождаться общего собрания. Повестка дня была неизвестна, но все понимали, что происходит смена руководства. Народ от простого любопытства перешел в состояние паники. Если придет новый директор, неизвестно, что будет с институтом, найти работу в Москве не так просто. Люди привыкли к нынешней работе, к стабильному заработку, а, как известно, новая метла по-новому метет. К трем часам в зале были все. Никто не опаздывал, никто не старался пропустить собрание. Академик Корецкий взял слово.

— Дорогие мои коллеги. Сегодня наступил день, когда я прощаюсь с вами. Для меня это очень тяжелый день. Здесь прошла моя жизнь. В это здание я пришел на работу после окончания института и, на сегодняшний день, я являюсь самым старым сотрудником клиники, я проработал с вами почти шестьдесят лет. Всю свою жизнь я посвятил работе и нашему учреждению. У меня было много учеников, которые трудятся в разных клиниках и институтах страны. Я работал в зарубежных лабораториях. О нас знают во всем мире и с нами считаются. Четыре года назад я выкупил клинику у государства и сделал ее закрытым акционерным обществом. До прошлой недели я был единственным владельцем акций. Но я понял, что уже стар, я не могу продолжать руководить, и я ухожу. Сегодня я сообщаю вам, что акции я распределил между членами моей семьи, не в равной мере, а в соответствии со способностями к руководству данным учреждением. Мой сын, Корецкий Александр Александрович, получает двадцать процентов акций, до его совершеннолетия в совете акционеров будет моя супруга, с которой я прожил последние двадцать лет — Замятина Екатерина Семеновна.

Зал загудел. Никто никогда не подозревал, что я жена Корецкого. Александр Валерьевич продолжал:

— Контрольный пакет — пятьдесят один процент — я оставляю моей дочери, доценту Корецкой Любови Александровне. По ее работе и ее способностям, я думаю, что это моя достойная смена. Двадцать процентов акций я передаю моему лучшему ученику, который в свои тридцать три года уже превзошел меня как ученый и руководитель, это единственный не кровный родственник, которому я оставляю акции — профессор Борисов Александр Борисович. И последние девять процентов я оставляю моему внуку — Корецкому Валерию Александровичу. До его совершеннолетия распоряжаться ими будет его отец — Борисов Александр Борисович. Таким образом, вне зависимости от того, кого в министерстве сочтут достойным должности директора, реальная власть всегда будет у совета акционеров. Можете продолжать спокойно работать, смена руководства на вас не отразится. Большое спасибо за внимание. Особенное спасибо за совместную работу и прощайте, господа.

Он ушел. Многие плакали. Все шептались, что-то обсуждали. Равнодушных не было. Корецкий покинул клинику, как и пришел, в сопровождении сына.

Я вернулась в свой отдел. Сотрудники провожали меня глазами, но молчали. Я была им признательна, что не лезут в душу со своими вопросами. Мне и так было жутко тяжело. Я вызвала Романа.

— Рома, мне надо в отпуск.

— Надолго? Или до конца?

Я лишь кивнула головой.

— Ты на работе отвлекаешься. Может, хоть на полдня останешься?

— Нет, я ему нужна. Я не прощу потом, ни себе, ни тебе.

— Хорошо, я буду тебе сообщать, что и как здесь, буду звонить.

— Заходи. Ты знаешь, где мы живем.

Через два месяца Корецкий умер.

Он разбудил меня ночью, дотронувшись до руки. И его не стало. Вот так закончилась история любви всей моей жизни.

Казалось, что прощаться с ним пришла вся Москва, люди шли и шли. На похоронах произносили речи, громкие, помпезные, приехали представители науки со всего мира, много говорили, выражали соболезнования, но ни я, ни Люба, ни Сашенька их не слушали. Мы, его семья, очень хорошо знали, кем был академик Корецкий для всех этих людей. Но никто из них не знал, кем он был для нас. Никто не догадывался, каким необыкновенным мужем и отцом он был.

Его похоронили рядом с Тамарой. Поставили памятник из черного камня.

Часть 32

Через сорок дней я вышла на работу. Не поверите, я не надела траур. Я была в обычной одежде. С собой взяла фото в рамке, где мы вдвоем. Глубоко вздохнула перед дверью отделения и вошла. Поздоровалась с медсестрами, они ответили — глаза в пол. Села в свое кресло, поставила на стол фото и взвыла. Вот просто взвыла и все. Я оказалась не готова вернуться к работе, не готова выслушивать соболезнования и не готова смотреть на фото, когда его больше нет!

Я рыдала, уронив голову на руки, и никак не могла остановиться. Я пыталась ругать себя за слабость, уговаривать, но слезы лились рекой.

— Катя, кофе? Двойной, как обычно? — услышала я Ромин голос. — Сейчас Аллочка принесет тебе пижаму и халат. Ты умоешься, и у нас обход заведующей отделением. Затем я сдаю дела, и ты начинаешь работать. Катя, Борисову нужна поддержка, и если мы с тобой хотим видеть его нашим руководителем, то нужно собрать все, что нужно для мыслительного процесса, и думать, а дальше — делать. Институт тебе не чужой, его надо сохранить, а то налетели тут всякие падальщики.

Я пила кофе и слушала все про последние события в институте. По словам Ромы, Борисов был в заднице.

— Катя, его просто травят. Методично, со вкусом. Он похож на привидение, от былого шарма ничего не осталось. Никто не считается с тем, что для него это личное горе. Я понимаю, что Александр Валерьевич был ему гораздо ближе отца. Катя, прости, если задеваю твои чувства, но не сказать не могу. Я уважаю Борисова, и тебе он не чужой. Надо что-то делать.

— Рома, все нормально. Ты прав. То, что происходит сейчас с Сашей, гораздо важнее моих личных чувств. Я тебя внимательно слушаю.

— Ты знаешь, я говорил кое с кем из окружения министра. Они хотят поставить своего человека и отобрать институт. Это учреждение — слишком лакомый кусочек. Еще шел разговор о каких-то разработках твоего мужа. Даже у меня пытались выведать, что ты мне говорила. Но ты мне ничего не говорила. Я сказал, что то, что ты его жена, было для меня таким же откровением, как и для всех остальных. Катя, они безжалостные люди.

— Я понимаю. Теперь понимаю, он всегда пытался защитить нас с Сашенькой.

— А Люба? Она владеет контрольным пакетом. Тучи сгущаются вокруг нее тоже. Кстати, как она?

— Я не видела ее с похорон. Она не звонила, а я никого не хотела видеть и слышать, кроме сына. Как же я не подумала! Рома, ты прав, я так ушла в себя, что забыла о людях, которые так дороги были ему. Кто ж я после этого?

— Человек, Катя.

В кабинет заглянула Аллочка.

— Екатерина Семеновна, вот пижамы и халаты, в шкаф вешаю. Вот, пожалуйста, работайте на здоровье. Коллективу что передать?

— Чтоб не задавали лишних вопросов, — ответил за меня Рома.

— Конечно, Роман Владимирович.

Мы сделали обход в отделениях, Рома ушел на кесарево, а я решила сегодня не оперировать, приняла роды в тазовом предлежании и пошла к Борисову.

Внешний вид Сашки поверг меня в шок. Нет, он был чистый, в идеально отглаженной рубашке, но с красными глазами, обрюзгшим отечным лицом. Я даже слова приветствия сказать не смогла.

— Саша, ты пьешь? — это был первый вопрос, пришедший ко мне в голову.

— Нет, с чего вы взяли? — удивленно спросил он.

— Ты себя видел? И с такой внешностью ты претендуешь на пост первого руководителя?

— Я просто устал.

— Ты спишь? Что у тебя творится? Не на работе, я понимаю, что здесь ничего хорошего происходить не может. Что у тебя дома? Как дети?

— Маринка не спит, весь день кричит, мать с ней не справляется, а ночью поспит часа два у меня на руках. Потом со мной играет. Не знаю, что делать. Люба больна. Вот, наконец, я произнес это. Ей нужна квалифицированная медицинская помощь. Я не знаю, к кому обратиться.

— Может, мне попробовать?

— Можно, но я не думаю, что она вас увидит или услышит.

Я задумалась. Неужели все так плохо? А я? Я опять в стороне… Да что ж я за женщина такая? Ведь я люблю ее, так почему всегда в стороне?

— Она сидит в кабинете отца и даже не выходит, сидит при закрытых шторах, от пищи отказывается, детей не видит. Я объяснил Валерке и Сереже, что это пройдет, но сам я не уверен. Она не говорит со мной. Насколько я помню психиатрию, это ступор. Мариша кричит весь день. Ест только, когда я кормлю. Мать с ней не справляется.

— Даже так. Саша, не суди жену, она гениальна. Но у каждого гения есть обратная сторона. Ее интеллект — такое же отклонение от нормы, как и слабоумие. Да, ей нужна квалифицированная помощь. И наша задача ей ее предоставить. Сашенька, если все образуется с Любой, то ты сразу решишь все свои проблемы. Я за тебя, ты слишком много значил для моего мужа, я помогу тебе. И помогу Любе. Почему ты ждал и не рассказал мне сразу? Мой первый муж был психиатр, он прекрасный специалист и хороший человек. Мы остались друзьями. Давай обратимся к нему. Он не будет болтать, и я думаю, что он ей поможет.

— Он поможет? — в его глазах мелькнула мальчишеская надежда.

— Я думаю, да.

В свой кабинет я вернулась в раздумьях. Вот именно сейчас Глеб был человеком, с которым я хотела бы общаться меньше всего. Но что теперь делать. Я достала справочник и нашла телефон его отделения. Набрала номер.

— Добрый день, — произнесла я, — я хотела бы переговорить с Глебом Ефимовичем.

Мне дали другой номер телефона, сказав, что Глеб заведует отделением. Я перезвонила, он сразу взял трубку.

— Глеб, добрый день. Тебя беспокоит Катя Замятина. Помнишь такую? Я хотела переговорить, мне нужна твоя профессиональная помощь, а в тебе, как в профессионале, я не сомневаюсь.

— Катя! Где ты? Почему так официально? Катя, что с тобой? Я приеду, только скажи куда.

— Ты знаешь клинику Корецкого?

— Конечно, ты там работаешь?

— Заведую отделом акушерства-гинекологии. Я жду тебя у себя в обед. Спросишь в приемном, тебя проводят.

— Я буду.

Он волновался, я слышала нотки в голосе, выдающие волнение. Я слишком хорошо его знала, но сейчас мне было все равно.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Ровно в час в мой кабинет вошла Аллочка. Мы с Ромой пили кофе.

— Екатерина Семеновна к вам мужчина, такой… такой брутальный.

— Пригласите, пожалуйста.

Через минуту Глеб уже входил в мой кабинет.

— Катя!..

Я представила их с Ромой друг другу, они осматривали один другого, как два петуха перед боем. Рома вышел, и мы остались одни.

— Кофе будешь?

— Крутой у тебя кофе. Две ложки.

— И две сахара, я помню.

— Где кофе берешь?

— Муж привозил из командировок, друзья ему привозили, он любил хороший кофе. Присаживайся, что стоишь.

Я налила ему кофе, поставила конфеты, печенье.

— Катя, ты ничего не объяснила. Ты сказала, что тебе срочно нужна моя помощь. Я готов. Рассказывай.

— Глеб, я надеюсь на твою порядочность. Я прошу тебя пообещать, что ты никогда, ни при каких обстоятельствах не разгласишь эту информацию.

— Катя, говори, я обещаю.

— Глеб, ты знаешь, что у меня есть сын?

— Да, мне говорили. Он в порядке?

— Да, с ним все хорошо. Полтора месяца назад умер его отец, мой муж, академик Корецкий.

Повисла пауза. Он смотрел мне в глаза, а я понимала, что сейчас расплачусь. Но я не могла показать свою слабость при Глебе.

— Подожди, Катя, Корецкому было восемьдесят, да, он великий ученый, но ты и он? Я даже подумать не мог. Ладно, это твое дело. Насколько я могу судить, ты переживаешь, твой сын тоже, но вам не нужна моя помощь. Тогда кому?

— Любе, Любе Корецкой.

— Любе, интересно, я знаю ее… Отец приводил ее на консультацию, когда ей было четыре года. Ее поведение его беспокоило. Приводил он ее, естественно, не ко мне, а к моему руководителю, я только начал работать. Я запомнил ее потому, что у нее интеллект намного выше, чем у обычных людей. У девочки непростая судьба, она подвергалась негативному психологическому воздействию еще в утробе матери. Отец у нее тоже не подарок. Прости, но это факт… Мы ее тестировали, поняли, что ей нужно, и он смог решить проблему. Каждые полгода до двенадцати лет мы беседовали с ней. Она оставалась гениальной и была в порядке. Затем он отправил ее в Америку. Через четыре года он привез ее домой, она прошла курс психотерапии для лечения наркотической зависимости. Она достаточно легко отказалась от наркотиков, но не смогла бросить курить и уменьшить количество кофе. Как видишь, я хорошо знаю твою падчерицу. Больше мы ее не видели. Я как-то случайно встретил Корецкого в министерстве, он сказал, что у нее все хорошо, что она замужем, у нее ребенок, она защитилась. Что случилось с девочкой теперь?

— У нее умер отец.

— А до этого?

— Эклампсия, пришлось делать кесарево в тридцать недель. Ребенок выжил, но чего это стоило!

— Что она делает? В чем ее проблема?

— Она ушла в себя, ее не волнуют даже дети. Она нуждается в постороннем уходе.

— Кто ее муж? Он с ней?

— Да, конечно. Он любит ее. Ее муж — профессор Борисов. Я прошу тебя, Глеб, ты должен молчать об этом. Твое слово может разрушить их карьеры, сломать семью, сделать несчастными двух маленьких детей.

— Катя, я молчал всегда, теперь — тем более. Не волнуйся. Мне надо ее увидеть.

— Да, я предупрежу Романа и пойдем.

До дома мы шли молча. Каждый думал о своем. Двери открыла Марина Сергеевна.

— Добрый день, потише, пожалуйста, Мариша уснула. Кричала два с половиной часа. Она теперь ест только ночью и утром, когда Саша ее кормит. Я хоть ночью сплю, а у Саши не получается. Он высох совсем, круги под глазами и что-то он пьет, какие-то таблетки. Мне его жалко, свалится, что делать с детьми? Я не тот человек, кто им нужен, я своих не воспитывала. Екатерина Семеновна, сделайте что-нибудь.

Я отмахнулась от нее, как от назойливой мухи.

— Где Люба?

— Как обычно, в кабинете отца. Вот угораздило моего сына жениться на ненормальной. Она и так меня не очень жаловала, скорей, терпела. Будто ей с Сашей жилось плохо! Он ее чуть ли не на руках носит, где еще такого мужа найдешь? А она, неблагодарная… Сидит теперь там, закрывшись, а я с девочкой справиться не могу.

Удивление пробежало по каменному лицу Глеба.

— Да, Катя, я понимаю, тут причина не одна. Кстати, она какой врач?

— Хирург.

— То есть постоянные стрессы. Ладно, пойдем к ней.

Мы вошли в кабинет. Его кабинет. Тут все еще пахло, как при нем, дышало им. Было его… Тяжелые шторы были закрыты. В комнате темно, на диване сидела Люба, она смотрела в никуда. Первым делом Глеб открыл шторы. Люба не шевельнулась.

— Катя, оставь нас вдвоем. Не заходи, с ней все будет хорошо, сейчас я заставлю ее выйти из своей конуры, а дальше попробую поговорить.

Я ушла на кухню, стала готовить еду. К мне пришел Валерка. Мы обнялись, и он стал рассказывать все свои новости, обиды, переживания. Он прижался ко мне, как обычно делал мой Сашенька, как бы пытаясь получить свою долю тепла. Мы так довольно долго с ним просидели, а потом я ему дала задание и мы стали готовить вместе.

— Бабуля, а где теперь дедушка? Я так по нему скучаю. Он скоро вернется?

И я стала объяснять, что такое вечность, что мы здесь просто прохожие, и наступает день, когда наши пути расходятся, а потом уже никогда не пересекаются. Вот так, убеждая его в том, что дедушка уже не вернется, я поверила, что, может, и есть другой мир, и мы там встретимся. А как же иначе? Ведь иначе и быть не может. И все свои мысли я говорила внуку. Нашему с ним внуку.

— Бабуля, давай потом, ты потом к деду, а пока с нами, а то мы без тебя никак не можем.

Я рассмеялась такому взрослому и одновременно детскому заявлению нашего внука.

Саша вернулся домой пораньше. Прямиком прошел к кабинету моего мужа, открыл двери и остолбенел. Люба разговаривала с каким-то мужчиной. Ее лицо было все в слезах, она всхлипывала, но она говорила. Она общалась, она была живой.

— Добрый день, извините, вы кто?

— Я Глеб Ефимович. А вы Александр?

— Да. Люба, ты кушать хочешь? Или, может, принести воды?

— Сядь рядом. Где Мариша?

— Еще не знаю, но в доме тихо. Наверно, спит.

Он сел рядом с ней, обнял. Она прильнула к его плечу и мгновенно уснула.

— Глеб Ефимович, вы совершили чудо.

— Положите ее в кровать и закройте эту комнату на ключ. Вы раньше не могли попросить помощи?

— Я не знал, к кому обратиться. Это очень деликатный вопрос, а Люба слишком талантлива.

Я слушала их разговор, и мне становилось легче. Я смогла ей помочь, я сделала это для нее, и в первую очередь — для ее отца.

Я пригласила всех к столу, мы с Валеркой накрыли в гостиной. Я подавала, убирала, ухаживала и все поглядывала на рояль, казалось, что сейчас он войдет и скажет: «Хочешь, я сыграю для тебя, Катя?». Но уже не войдет, и играть будет не он…

После того, как все поели, Глеб обратился к Борисову:

— Александр, не отказывайтесь от моей помощи, вам тоже нужно со мной поговорить.

— Может быть.

Они с Сашей разговаривали, пока я убирала со стола и мыла посуду. Я не прислушивалась, главное — Люба. А Саша — он сильный.

Затем мы ушли, Глеб решил довести меня до моего дома.

— Катя, мы не виделись столько лет. Я думал о тебе, но всегда боялся встречи.

— А я нет. У меня была очень интересная и насыщенная жизнь.

— Катя, сегодня я пожалел, что мы расстались. Надо было смириться с твоей работой, и у меня была бы семья.

— Нет, Глеб. Наш брак был ошибкой. Хорошо, что мы вовремя это исправили. Ты не моя половинка. А вот они — моя семья.

Часть 33

— Слышала? Завтра Люба выходит на работу.

— Я знаю, была у них вчера. Пора.

— Катя, отношения не изменились?

— С кем? С Любой? У нас всегда были очень теплые отношения, с первого знакомства. Ты думаешь, смерть моего мужа могла что-то изменить? Рома, мы только еще больше сблизились. У нее, кроме семьи, есть только мы с Сашенькой. И запомни: она мне дочь, а ее дети — мои внуки. Я и убить за них могу!

— Агрессивно, но честно. Вчера мужик приходил, тебя спрашивал. Велел вызвать тебя из операционной. Наглый такой, из новых русских.

— А ты?

— Я послал его. Думаешь, боюсь? А вот ты бы одна не ходила. Сына не донимают?

— Он несовершеннолетний, его — нет. Борисова — да. Меня тоже убивать резона нет. Тут драчка за институт. Но Сашка пока держит оборону. Люба может поставить точку, только Люба. Но она должна быть в форме.

— Да, Люба тонкий игрок. При своей хрупкой внешности в ней скрыта огромная сила.

Назавтра видела Любу только мельком, в коридоре. Она вникала в работу, и ей было далеко не до меня. Через день ко мне зашел Борисов. Он был совсем на нервах.

— Чаю нальете?

— С пирожками?

— Если можно.

— Конечно, можно, Сашенька. Мама вчера пекла с повидлом. Мой Саша тоже любит. Вот она и старается!

Он поглощал пирожки один за другим. В кабинет заглянул Рома, но сразу ретировался, увидев Борисова. Саша же позвал его.

— Заходите, Роман Владимирович, вы по делу, а я нервы у тещи успокаиваю.

Рома рассмеялся и зашел. Я ему тоже налила чай.

— Люба у министра, — проговорил задумчиво Саша.

— Одна? — удивился Рома.

— Да, она так решила. Позвонила ему вчера напрямую и договорилась о встрече. Я слышал, как она договаривалась, так у меня было впечатление, что это она министр, а не он.

Он восторженно рассмеялся, мы с Ромой тоже. Я ощущала ту бурю, которая творилась в его душе. Хотелось обнять его, прижать к себе и успокоить, как маленького ребенка. Хотелось помочь. Вот прямо до безумия хотелось помочь и поддержать.

— Саша, я могу что-то сделать?

— Нет, что вы можете… За пирожки спасибо. Пойду, скоро Люба подойдет.

Люба действительно подошла, рассказала о разговоре с министром. Но результата-то все не было.

Сегодня с утра после планерки в отделении появились несколько посторонних человек. Я возмутилась, вот только лишней инфекции мне не хватало. Но выяснилось, что трогать их нельзя, они опрос какой-то проводят. Я вникать не стала. После обхода пошла на плановое кесарево. Затем в реанимацию, потом в консультативное отделение. Когда вернулась к себе, то увидела женщину, которая поджидала меня у кабинета.

— Екатерина Семеновна? — раздраженно спросила она.

— Да, я, а что?

— Да я вас уже полчаса жду.

— И?

— Мне надо вас интервьюировать.

— А мне не надо. У меня ваше интервьюирование не входит в служебные обязанности. И являться по вашему первому требованию я вовсе не обязана. Так что я займусь, пожалуй, своей работой.

— Я из министерства, между прочим.

— А я людей лечу. И мне все равно, откуда вы. Вам нужно, так созвонитесь, договоритесь о встрече, и я уделю вам время, если у меня не будет других, более важных дел.

— Вы думаете, ваш покойный муж сохранит за вами работу при новом руководстве? Его нет, и защиты у вас нет, а от меня сейчас зависит ваша судьба. Вы же откровенно хамите.

Я просто взбесилась.

— Если вы сейчас же не покинете мое отделение, я вызову охрану.

На горизонте показался Рома. Вернее, не на горизонте, а на выходе из пятой палаты. Увидев меня с этой дамой, он поспешил к нам.

— Екатерина Семеновна, простите, — начал он официально, но сбился и перешел на обычное обращение. — Я понимаю, что тебе неприятно, Катя, но они проводят опрос и ответить в наших с тобой интересах. Может, уже министерство примет решение, мы ведь тоже ждем этого решения. Катя, часть этого института принадлежит твоему сыну, наследнику своего отца. Твоего мужа, Катя. Ты должна. Попытайся, соберись. — У меня просто подкашивались ноги, на глаза навернулись слезы и вся моя напускная броня пропала и осталась лишь больная кровоточащая душа. А Рома продолжал, уже обращаясь к этой женщине: — А вы попробуйте быть корректной. Поймите, насколько ей тяжело…

И женщина стала женщиной, а не фурией, которая находилась возле моего кабинета и ждала меня, чтобы съесть.

Мы прошли в комнату и расположились на диване. Рома налил чай, поставил конфеты. Мы говорили ни о чем, просто про жизнь. Она видела моего мужа в министерстве, даже не говорила с ним, и никак себе и представить не могла, что у него, то есть у нас с ним, четырнадцатилетний сын. У нее тоже сын, двадцати пяти лет. Ее глаза потеплели и засияли гордостью за сына. Она, как мать, могла говорить о нем хоть часами. Я ее слушала и понимала, что у нас с ней общего гораздо больше, чем разногласий. А она рассказывала, что у нее внук должен родиться. Сноха беременная. Рома тут же сообщил, что лучше меня никто роды не принимает. Даже его жена уже двоих у меня родила. Так, постепенно, мы перешли на тему малышни. И я с упоением стала рассказывать про внука и внучку. Про то, какая Мариша у нас красавица, а Валерочка умница и весельчак. Про то, как он на фортепьяно играет, я вот не играю совсем, но слух у меня хороший и я слышу, что у него талант.

— Екатерина Семеновна, внуки откуда? У вас же сын маленький! — она не могла скрыть своего удивления.

— Так у меня еще дочь, пусть его дочь, но внуки-то родные, да и Любу я люблю больше жизни.

— Любу? И вы не ревнуете, что контрольный пакет он оставил своей дочери, а не вашему сыну?

— Ревную? С чего? Я горжусь ею! И больше всего желаю, чтобы директором был ее муж — профессор Борисов. Я и его знаю с шестнадцати лет, он санитаром у нас работал, и как мой муж его любил, тоже знаю. Он его готовил себе на смену и директором хотел видеть именно его, и никого другого. Так почему я должна думать по-другому?

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— А характер? Я слышала, что у него очень сложный характер.

— А вы видели первого руководителя — простого, как три копейки? Так ведь и цена ему тоже будет грош.

— У меня к вам, Екатерина Семеновна, остался только один вопрос. Сноху мою вести будете?

— Да без проблем.

Я дала ей визитку, попросив, чтобы заранее позвонили и договорились о времени. Она поблагодарила меня и ушла.

— Рома, если бы ты знал, как я волновалась.

— Ты молодец, Катя. Все. Хорошо, что все позади.

***

Через три недели в институте состоялось собрание коллектива. Пришли все, на первом ряду сидели три кандидата на пост директора. Результаты конкурса объявлены не были, но собрание проводил сам министр.

— Саша, пойдем, сядем ближе к сцене. Тетя Катя, вы с нами. Конечно, с нами, а с кем же еще? Это мы должны пережить вместе.

— Нет, Люба, давай здесь в середине зала, — произнес Саша. — Извини, я больше не могу. Они вытрепали мне все нервы. То можно начинать строительство. То нельзя, то нужны дополнительные разъяснения. То вопрос будет решать новый руководитель. А этот лысый профессор Иванов заявил, что если он придет к власти, то мы вряд ли сработаемся. Он предложил мне искать новую работу, Люба. Я семнадцать лет проработал в институте. Я его знаю, как никто. Почему они считают, что вон те трое более достойны? Потому что они защитились на старости лет или у них работы лучше? Чем мое профессорское звание отличается от их?

— Саша, все, тихо, не накручивай себя и меня. Если ты не будешь директором, мы уедем. Я думаю, ни Гарвард, ни Стэнфорд от тебя не откажутся. В Бостоне у нас квартира, нам даже жилье не придется искать.

У меня душа ушла в пятки: если они уедут, то как же мы с сыном? Мы же можем только вместе, а я английский не знаю… Что делать?

Министр попросил тишины и начал речь.

— Уважаемые коллеги! Дамы и господа! Я знаю, как тяжело было вам в последние месяцы. Ударом для института был уход, а затем и смерть первого руководителя института, академика Александра Валерьевича Корецкого. Сегодня институту присваивается его имя. — Зал разразился аплодисментами. — Но мы не можем стоять на месте. Мы должны жить и двигаться дальше. Институт является одним из важнейших учреждений страны. Наша комиссия долго рассматривала кандидатуры на пост директора института. Кто-то был слишком молод, кто-то слишком стар. Чьи-то взгляды не совпадали со стратегией и принципами работы института. Мы не нашли идеального кандидата и провели опрос сотрудников института. Наш штатный психолог беседовал со всеми вами, и одним из вопросов, которые он задавал, был вопрос, кого они считают достойным этой должности. Вы все читали резюме кандидатов и каждый из вас назвал одного и того же человека. Вы не просто называли его фамилию. Вы говорили о его способностях, об уважении к нему, о его личностных и человеческих качествах. Он молод, достоинство это или недостаток — я не знаю. Из его личного дела я выяснил, что в институте он проработал семнадцать лет. Это бо́льшая часть его жизни. Он рос с вами, господа. Вы знаете его, а он знает вас. Я вижу, что вы все встали и готовы стоя приветствовать вашего нового директора, доктора медицинских наук, кандидата экономических наук, профессора Борисова Александра Борисовича. Пожалуйста, поднимитесь на сцену. Вам слово.

Саша поднялся на сцену. Пока он шел, зал аплодировал. Мы с Любой вытирали слезы и стояли, взявшись за руки. Мы победили!

— Спасибо, огромное спасибо за доверие, — просто сказал наш Саша. — Я приложу все силы, чтобы не подвести вас. Если у меня все получится, а я уверен, что вместе с вами у нас все получится, мы будем не только ведущим научным учреждением страны, а выйдем на мировой уровень и будем лучшими. Еще раз спасибо за поддержку и доверие, и давайте работать.

Часть 34

Сын Глеба или опять предательство

Саша открыл двери. Сразу раздался его бас на всю квартиру:

— Мама, тебя тут мужчина спрашивает.

Я подошла к входной двери и просто потеряла дар речи. Передо мной был Глеб.

— Глеб, какими судьбами?

— Я очень рад тебя видеть, я по делу, не беспокойся. Это, как я понимаю, твой сын? Красавец парень, что скажешь, весь в маму.

— Вообще-то я на папу похож и внешне, и характером. Да, разрешите представиться — Александр Корецкий, — вставил свои три копейки мой мальчик. — Мама, чайник ставить?

— Ставь. Проходи, Глеб.

Мы расположились на диване в гостиной. Глеб немного смущался и всем своим видом просил прощения, что было совершенно несвойственно для него. В комнату вошел Саша.

— Мама, не беспокойся, я сейчас все накрою.

И тут случилось самое непредвиденное — моя мама. Она обожала Глеба всегда. Считала мой развод моей глупостью. Короче, она относилась к Глебу лучше, чем ко мне. Так вот, она вошла в комнату, расплылась в улыбке и запричитала.

— Глебушка, милый, ты к нам, то есть к Кате? Как я рада, как я рада. Ну, думаю теперь у вас все наладится. Мальчик почти взрослый, шестнадцать лет, он помехой не будет. А Катя так и одна, она свободна, Глебушка.

— Мама, перестань, — взмолилась я, но ее было не остановить. Она говорила и говорила, и ее счастью не было предела. Мой сын напрягся и излучал недовольство.

— Людмила Михайловна, вы меня неправильно поняли. Я пришел к Кате за помощью. — Глеб был смущен и расстроен, но прервать этот никому не нужный поток эмоций был просто обязан.

— Ты женился и тебе нужен гинеколог? — уже с интересом спросила я.

— Я давно женат, уже двадцать лет.

Мама охнула и прикрыла рот рукой. Саша только усмехался.

— Видите ли, бабушка настолько не любила моего отца, что готова мать отдать первому встречному. Бабуля, веди себя прилично, давай пройдем в твою комнату и там я с тобой побуду, чтобы ты маме жизнь дальше не портила.

Мама сникла и пошла с Сашей. Она одинаково не могла устоять как перед его обаянием, так и перед его грубостью.

— Проблемы? — спросил Глеб.

— Будни, — ответила я. — Ты знаешь мою маму. Так кто твоя жена? И что с ней случилось? Ты чай пей и рассказывай. Ватрушки бери, мама пекла. Сашенька любит сладкое и выпечку, вот она и старается.

— Значит, твоего мужа она недолюбливала?

— Нам было все равно. Не говори мне об этом, я еще не пережила. Я не могу понять, зачем он меня предал.

— Предал? Катя, я тебя предал, а не он.

— Нет, Глеб. Ты жив, и все в твоих руках. Что бы ты мне ни сделал, ты никогда не причинишь мне такой боли, как он.

— Что сделал тебе он? — Глеб был изумлен.

— Умер. Понимаешь, взял и умер. Простить его не могу!

— Катя! Я видел тебя полтора года назад, ты была в порядке.

— Я никогда не была и не буду в порядке. Его нет, понимаешь? Он единственный человек, которого я люблю настолько, что не могу смириться с мыслью, что его нет. Господи, словами это не выразить. Да и с твоей черствой душой не понять.

Слезы застилали мои глаза.

— Саша заканчивает школу?

— Да, в следующем году.

— Куда дальше?

— Не знаю. Я думала, что в медицинский, но он не хочет. Хотя мечтает продолжить дело отца. Мы с мамой как две курицы над ним, а он несет свои секреты сестре.

— Как она?

— Нормально — дети, муж, работа. Сам понимаешь, как белка в колесе. Начала набирать материал для докторской. Если не родит, то защитится. Так ты расскажешь о своей семье?

— Да, Катя. Я пришел просить помощи для своего сына. Ему двадцать один год.

— Подожди, во-первых, я не лечу мужчин, ты прекрасно знаешь. Во-вторых, мы развелись, а у тебя уже был сын?

Мне казалось, что меня огрели ремнем. То есть человек, сидящий передо мной, который был моим мужем когда-то и с которым мы расстались по одной-единственной причине, что ОН НЕ ХОТЕЛ ДЕТЕЙ, в то самое время заимел ребенка от другой.

— Катя, прости, но я не знал о нем тогда.

— Ты мне изменял?

— Тебя это волнует? Теперь?

— Да, это перечеркивает мое мнение о тебе. Я уважала тебя. Нет, серьезно, ты мне изменял?

Интересно то, что в душе у меня все клокотало. Ответ был очевиден, его сын родился раньше нашего развода. Но мне было просто необходимо услышать признание от него, чтобы он сам почувствовал и осознал, чтобы понял насколько он ничтожен. Значит, я любила совсем не того человека. Я жила с ним, верила ему. В конце концов, я думала, что это я бросила его. А теперь, спустя столько лет, вдруг оказывается, что я просто оказала ему услугу, уйдя от него. Он смог, ни о чем не думая, жениться на матери своего ребенка. Хорошо хоть женился, а то ведь и ребенка мог просто бросить…

— Катя, я чувствую себя довольно глупо. Это случилось двадцать два года назад, а оправдываться мне приходится сегодня, когда у тебя сын и у меня сын. Так получилось. Я переживал наши конфликты, напился. Все банально. Мне теперь просить у тебя прощения или, может, обойдемся? Да, я не хотел детей, а он случился, жалко, что не с тобой.

— Жалко? Ты же принимал все меры тогда, чтобы не дай бог. Ладно, проехали. Ты его хоть любишь?

— Что за глупый вопрос, конечно, люблю. Он мой сын, тебе ли не понимать этого?

— Нет, ну я, в отличие от тебя, была тебе верна, всегда. И в новые отношения я вступила только после развода. Когда пережила.

— Значит, наш развод ты пережила, а его уход нет?

— Его смерть, не уход. Он никогда бы не ушел от нас с Сашей.

— Чем ты живешь сейчас? Ты меня беспокоишь, Катя.

— Работой, Сашей, Любой, внуками.

— Ты их считаешь своими внуками?

— А они меня своей бабушкой. Глеб, я не уделяла внимания Любе, когда она росла. Я была молодой глупой эгоисткой. Мне казалось, что тогда я все делала правильно. Но я могла быть счастлива с Александром Валерьевичем раньше и иметь не одного ребенка.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— И он бы хотел?

— Глеб, он прекрасный, необыкновенный муж и отец. Вернемся к твоему сыну. О чем речь?

— Поликистоз легких и язва желудка.

— О чем ты думал до сих пор?

— Да болел он часто, а тут вдруг кровохарканье, стали обследовать и вот.

— Ты хочешь к Любе? Почему сразу к ней не обратился?

— Моя жена, она не в курсе ваших отношений с Корецким, и она врач, она хочет к Борисову. Понимаешь, я с ним не очень знаком. Он не обращался ко мне после того случая. И потом, он резок и авторитарен. Я думаю, если они встретятся с моей супругой, то вряд ли найдут общий язык.

— А кто твоя жена? Я ее знаю?

— Да, Таня Лунева.

Мне казалось, что у меня из-под ног выбили землю. Моя бывшая лучшая подруга и мой бывший муж.

— Хорошо, — произнесла я. Уж очень хотелось, чтобы он ушел и унес всю свою грязь с собой. Но мальчик-то не виноват, пронеслось в голове. — Вот тебе моя визитка, я переговорю с Борисовым. Позвонишь завтра, часов в пять, не раньше, и мы договоримся, когда вы его положите, я понимаю, что его надо обследовать. Все, привет жене.

Глеб ухмыльнулся.

— Катя, я никогда ее не любил. Я жил с ней ради сына.

— Мне не интересно, Глеб. Давай позаботимся о твоем сыне и все. До завтра.

Часть 35

Лучшая подруга

Через несколько дней после визита ко мне домой Глеба на пороге моего кабинета нарисовалась Татьяна. Самое интересное, что я была рада ее видеть. А что мне с ней делить? Бывшего мужа? Так он ее муж, и уже очень давно. Нет, рана в душе не затянулась, но и обиды на них я не держала. Это же надо — такие проблемы с единственным сыном!

Поддерживать дружеские отношения с ними у меня намерения не было. Мне для дружбы достаточно моей семьи. А простого общения и чужих слез мне хватает на работе.

— Катя, прости за все, — начала было она.

— Проходи, Таня. Садись. Кофе будешь? Я себе сейчас сварю. Могу и тебе. Я с операции, устала как собака. О вашем мальчике я все знаю. Его Люба берет на стол завтра. Саша согласился дать наркоз. Так что все отлично.

— Саша? Для тебя Борисов — просто Саша?

— Ну да. Я его знаю с момента его прихода в институт, с шестнадцати лет, короче. Он рос у меня на глазах, становился личностью. Мы дружили всегда и дружим. Я его знала параллельно с Любой.

— Как ты выросла! Стала другой, из другого круга. Катя, я ревновала всегда…

— Таня, не начинай. Что случилось, то случилось. Может, если бы не ты, я бы не вышла замуж за самого любимого человека, не родила бы Сашеньку. Не прожила бы счастливую жизнь.

— Глеб говорит, что у тебя внуки.

— Да, Валера и Марина. Чудные дети.

— То есть Люба Корецкая…

— Моя падчерица. Жалко, что не дочь.

— Катя, меня распирает любопытство, как ты могла выйти замуж за Корецкого? Он же был старый?

— А меня распирает любопытство, как моя лучшая подруга могла лечь под тогда еще моего мужа.

— Катя, я всегда любила его, с самого-самого детства. А он выбрал тебя. Я не хотела обидеть тебя, но когда он пришел ко мне после вашей очередной ссоры, я решила использовать свой шанс. Я напоила его, а дальше он и не помнил. Мне повезло, я залетела, но сразу не сказала, подождала пять месяцев, вы как раз развелись. Вот тогда я и возродилась в его жизни вместе с животом. Глеб порядочный человек, он женился на мне, хотя никогда не любил. Но за свое счастье надо бороться, и я боролась как могла. И победила! Можешь меня осуждать, но у меня хватило мозгов забеременеть от него, а у тебя, после восьми лет брака — нет. Вот и все. Я прожила с ним всю жизнь, и проживу до старости. Нечего было у меня его уводить. Ты в наш дом приехала позже. Мы с ним уже дружили.

— Это когда со скакалкой прыгали? Почему ты мне никогда ничего не говорила?

— Боялась потерять его как друга. Он ведь всегда с тобой. Я ревновала, бешено ревновала, но разве ты поймешь?

— Хватит об этом. В конце концов, каждый получил, что хотел. Почему не рожала больше?

— Так он в корне против детей, понимаешь?

— А напоить еще раз, а может, и не раз?

— Ты смеешься надо мной?

— Нет, пытаюсь понять в чем твое счастье. Только вот, увы, не получается. В сыне, да, я понимаю, а в Глебе?.. Что вас связывает?

— Сын. А что тебя связывало с Корецким? Карьера? Что?

— Любовь. Да, Таня, только любовь.

Она совсем растерялась и, как бы ничего не понимая, произнесла:

— В смысле — Люба? Любовь — это его дочь? Ты привязалось к девочке?

В ее глазах я читала полное непонимание происходящего.

— Любовь — в смысле чувство, а Любу я узнала только через год, когда мы уже становились семьей.

Я распрощалась с Татьяной в надежде, что больше не увижу ее никогда.

На следующий день узнала у Любы результаты операции и выкинула своих бывших друзей из головы.

***

Прошла неделя. В этот день я задержалась на работе и пришла домой затемно. Мама смотрела на меня с каким-то странным интересом. А мой сын не вышел из своей комнаты меня встретить. Ну что ж. Я переоделась, приняла душ и пошла к нему. Осторожно постучала в закрытые двери, затем вошла.

— Мама, а ты давно пришла?

— Да. Удивилась, что не встретил. Все нормально?

— Да я в наушниках музыку слушал. Там твой бывший муж уже ушел?

— Не было никого, когда я вернулась. А что, Глеб приходил? Зачем?

— Мам, у тебя с ним что?

— Ничего. Пересекались пару раз. Я его к Любе тогда, помнишь, вызывала. Затем он по поводу сына обращался, ну и все.

— А я думал…

Он не сказал, о чем думал, я же попросила его ничего от меня не скрывать. Мой мальчик одарил меня своей неповторимой улыбкой и обещал.

На следующий день он встретил меня с работы у института. Надо было купить продукты, и так по мелочам зайти в магазин. Мы шли по улице, когда мой сын спросил:

— Ма, когда я стану взрослым, мы будем с тобой «дружить», как вы с бабулей дружите?

— Надеюсь, что нет. Я мечтаю о теплых, доверительных отношениях. Я безумно люблю тебя, Сашенька.

— Я тоже надеюсь. А то тут такой парадокс получается. Вот вы с Любой находите общий язык. Я смотрю, вы с ней как подружки, и с Сашей Борисовым тоже. Но ведь и бабушку ты любишь, и она нас, но грыземся же! Особенно ты с ней. Вот я и боюсь.

— Сын, колись. Что случилось?

— Да Глеб твой! Вчера пришел, бабуля чуть не в пляс пошла. И чаем напоила, пирогом угостила, и щебетала, щебетала. Я уйти хотел, так она мне все про него рассказывала, какой он умный, какой способный и какой вы с ним были парой. А этот лыбился, таял прямо. А потом давай мне втирать, что ты молодая женщина, что твоя жизнь со смертью отца не закончилась, что ты видная и красивая. Короче! Что работать тебе надо поменьше, а мужиков побольше.

Я уже откровенно смеялась.

— Саша, а мама что?

— Ну, бабуля ему обещала пирожки с грибами, торт «Наполеон» и варенье клубничное. Как-то так. То есть она с ним согласна и на него согласна. Понимаешь, мама, когда мне то же самое говорил отец, я понимал. И то, что Люба тебя приняла и полюбила, тоже понимал. А вот когда он говорит то же самое, то принять не могу. Я и ему сказал, что слишком люблю папу, и что ты его тоже до сих пор любишь. А он говорит, что это другое, что я просто должен понять, что в твоей жизни будут другие мужчины. Он мне не нравится, мама, и не нравится, как бабушка его обхаживает. Это не имеет отношения к устройству твоей личной жизни.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— Саша, у меня действительно будут еще мужчины, я очень надеюсь, что вы с Любой подарите мне внуков-мальчиков, а с мамой я поговорю, хотя сам знаешь, насколько с ней нелегко.

— Мама, почему вы с ним расстались?

— Потому что моей судьбой был не он, а вы с папой. Такова жизнь, сын!

Глаза моего мальчика потеплели. «Надо будет поговорить с мамой!» — пронеслось у меня в голове.

Но я, как всегда, не успела. Сначала дежурство, потом выходные, которые мы с сыном провели с Любой и ее семьей. Затем снова дежурство, потом сложная роженица, отказывающаяся от кесарева. Пришлось остаться с ней и все-таки делать кесарево далеко за полночь. Следующий день тоже выдался не самым легким. Устала как собака. До дома еле доползла. Думала, сейчас упаду в койку и до утра, и пусть хоть из пушек палить будут. Но дома меня ждало полное разочарование в виде Глеба.

— А вот и Катенька, — прощебетала моя мама. — Катюша, к нам Глеб заглянул.

Я прошла на кухню, поздоровалась.

— Я уже заходил как-то, — начал Глеб, — но тебя не было.

— Да, я все так же много работаю, и часто сверхурочно. Мама, Саша дома?

— Ушел к сестре. Так сказал. Увидел Глеба и быстренько собрался.

— Понятно. Глеб, ты по какому поводу? С сыном твоим все нормально, он дома. Почему же ты здесь?

— Соскучился за пирогами Людмилы Михайловны.

— А-а-а… Так наслаждайся. А я сейчас Сашеньку найду, в душ и спать. Извини. Устала я.

— Катенька, а ты пирог не будешь, что ли?

— Нет, мама, не хочется. Вы с Глебом сидите, а я правда устала, аж жить не хочу.

Я вышла в прихожую к телефону и набрала номер Любы. Мой сын занимался с Валеркой и Сережей, домой идти он не собирался. Обещал утром заскочить за портфелем и в школу. Сказал, что ел. Ну, если Люба дома, то точно ел.

Положив трубку, я отправилась в душ. Усталость почти вся смылась вместе с больничной грязью. Я натянула ночнушку и нырнула под одеяло.

Утром в кухню вплыла мама. Я пила кофе.

— Катя, неужели нельзя было поговорить с Глебом по-человечески?

— О чем? И вообще, что он делал в моем доме?

— Я его пригласила, он хотел увидеть тебя, поговорить. Он хороший человек.

— И?

— Что — и? Ты свободная женщина, он любит тебя.

— Он меня? Мама, не смеши. У него семья, ты в курсе?

— Он мне все объяснил, семья — ошибка. Просто случайность. Катя, вы были такой чудесной парой.

— Мама, мы развелись больше двадцати лет назад. Мы с Глебом абсолютно чужие люди. И если раньше я его хотя бы уважала, то сейчас нет. Он счастлив с Таней, у них сын. Она его любит. А я нет, я его не люблю. Ты понимаешь?

— Дочь, я хочу, чтобы ты была счастлива. Ты не можешь оставаться одна, тебе нужен мужчина.

Мама говорила так, как будто то, что я ни с кем не сплю, был самый важный вопрос в ее жизни.

— Глеб?

— Глеб. А почему нет?

— Я не стану рушить семью и он не нравится Сашеньке.

Я уже просто смеялась, мне было жутко интересно, куда ее занесет дальше.

— С Сашенькой я поговорю, он, конечно, эгоистичен, но должен понять. Катя, я всегда считала Глеба хорошей партией.

— Для кого?

— Для тебя.

— Именно потому, что я так не считала, мы с ним расстались много лет назад. Мама, если ты считаешь его таким завидным женихом, то выходи за него замуж. А если ты сама не хочешь, то давай договоримся: я в моем доме его видела последний раз. Мой сын последний раз ушел из дома потому, что ты приглашаешь гостей без моего ведома. Если ты не согласна с моими правилами совместного проживания, значит, ты будешь жить отдельно.

— Ты разменяешь квартиру?

— Нет. Я куплю тебе обещанную комнату.

— У тебя есть деньги?

— Тебе на отдельное жилье наскребу. Не в центре, а в пригороде, да хватит.

Мама сникла и ушла к себе. Настроение резко поднялось, и я отправилась на работу.

Переступив порог отделения, я поняла, что если с утра день не удался, то хорошего ждать не приходится. У моего кабинета стоял мужчина. Вот с него все и началось.

На вид этому породистому самцу было около сорока. Дорогая и очень стильная одежда говорили о немалом достатке. Я подошла к кабинету.

— Замятина — вы?

— Да, подождите, я переоденусь, и мы поговорим.

— У меня нет времени.

— А у меня рабочий день начинается через семь минут, так что придется три минуты из них подождать.

Я даже не успела сделать глоток воды, как он ворвался в кабинет.

— Можем говорить?

— Да, присаживайтесь.

— Короче, деньги для меня не проблема.

— И?

— Она сегодня поступает на сохранение. Так вот, я плачу за то, чтобы ребенка не было.

— Это как?

— Как знаете вы. А я плачу. Он мне не нужен. У меня есть жена, есть дети. Мне их — во! — Он поднес руку к горлу, сделав зверское лицо. — А она залетела, просто залетела по недогляду. Понятно?

— Понятно, без вашего участия!

— Вы мне голову не морочьте, я и на вас управу найду.

— Ищите да обрящете. Покиньте мой кабинет, хотите жаловаться, обращайтесь к директору. Женщина поступает на сохранение, следовательно, она заинтересована в ребенке, и ее мнение является основным. Понятно? Значит, мы беременность будем сохранять.

— Да в деньгах моих она заинтересована!

— Сами разбирайтесь со своими женщинами.

Он ушел, хлопнув дверью.

Дальше все было как обычно, обход, роды, потом еще роды. Затем медсестра спросила, куда положить поступающую женщину. Я сказала, что в палату, но мне объяснили, что она хочет отдельную палату, со всеми удобствами. Она платная. Распорядилась на счет палаты.

Потом отправилась к Роману. Его так женщины любят, вот пусть он этой платной и займется.

— Ром, возьмешь сохранение в тридцать недель?

— А сама что?

— Она платная, а я капризулек не люблю.

— Эта та, которая хочет ребенка, а любовник деньги всем сует, чтобы не было?

— Так это она?

— Катя, ты у нас сегодня с дуба того… другой не было. Ладно, просишь — возьму, только на обход со мной ходить будешь, и под назначениями расписываться, короче, веду ее я, а ответственность пополам. Катя, я в эти криминальные игры играть не хочу, у меня трое детей, понимаешь?

— Да, согласна.

Осмотрели мы ее, выслушали слезливую историю, как она ребеночка ждет, как любовник жениться не хочет, но обещает помогать. И еще, что кровать жесткая, телевизор без кабельного телевиденья. И спать она в десять не согласна. Короче, режим в отделении изменить надо, потому что она платит. Выслушали, переглянулись, и я обещала ей за Ромой следить, а как же. Рому-то жалко, он свой, и у него у самого трое, да жена-«ангел» в придачу.

Сделали мы назначения, платная Кузнецова успокоилась, ее крутой сожитель удалился, и я занялась своими делами. Но недолго. Минут через сорок ко мне в кабинет вошел Борисов.

— Екатерина Семеновна, — вот так с порога и сразу к делу, — расскажите о состоянии Кузнецовой.

— А что рассказывать, угрозы отслойки плаценты нет, матка в тонусе, все. Ну, еще простыни не с тем рисунком, матрац жесткий, и кабельного нет.

— Все? — Его глаза смеялись.

— Да нет, Саша, не все. Сожитель требовал прервать беременность, но за отдельную палату платит.

— Он был у меня, просил понять, как мужчина мужчину.

— А ты?

— Послал! Причем почти матерно. Еще сказал, что может жаловаться куда угодно. У меня в кабинете камеры и запись разговора я сохраню. Она что?

— Плачет, переживает угрозу. Весь смысл в этом ребенке.

— Что-то вы не очень убедительно говорите.

— Как чувствую, так и говорю.

— Не верите?

— Нет. Саша, у меня, может, просто настроение.

— Из-за Глеба Ефимовича? Подождите, дайте сказать. Я все понимаю, и реакцию Саши тоже. Но я не думаю, что Сашенька или Люба будут препятствовать вашей личной жизни. Я вчера говорил с Сашей, и он понимает. Вам нет еще и пятидесяти, вы еще и родить можете.

— В теории могу. Саша, пойми, Глеб — давно перевернутая страница. А его визиты — это инсинуации моей мамы. Не больше.

— А Роман Владимирович?

— Он женат.

— Исчерпывающий ответ.

— Я не стану рушить семью, мы друзья и точка. И вообще, почему тебя так волнует моя личная жизнь?

— Потому что она не устроена. Потому, что вы очень интересная женщина с невероятно красивым внутренним миром. Потому, что я вас люблю.

— Вы моя семья, мне хватает. И спасибо, что Сашеньке мозги вправляете. Я так переживаю…

— Я за своих тоже. Но про личную жизнь не забывайте.

— Уверяю тебя, что о каких-либо изменениях ты узнаешь в числе первых.

Он подмигнул мне и ушел. «Мальчишка», — пронеслось в голове.

Перед уходом зашла к Кузнецовой, предупредила постовую, что она мне головой за нее отвечает, и пошла домой. За сыном соскучилась жуть, сутки не видела моего мальчика.

У подъезда меня ждал Глеб.

— Катя!

— Что? — внутри не шевельнулось ничего, пустота.

— Катя, я хотел…

— Меня? — я перебила его, — И в качестве кого? Любовницы? Зачем? Потому что у меня умер муж, а я половозрелая баба в состоянии начинающегося климакса? Что, от меня так несет гормонами и похотью, что ты не смог пройти мимо?

— Катя, почему так грубо? — он выглядел расстроенным, но глаза улыбались, вот прямо через грусть, все равно улыбались.

— Зато точно, так, как есть, без приукрас и бредней про любовь. Но нет, Глеб, мой ответ тебе — нет. Не трать свое время. Ты привлекательный самец, найди себе самку помоложе, чтобы в рот заглядывала и дурой не была. Ты можешь начать все с чистого листа. Я не буду напоминать тебе о семье, это твоя проблема, и, если ты бежишь от Татьяны к бывшей, то, видимо, там не сахар. Ведь у нас тоже сладкой жизнь не была.

— Все сказала?

— Все! А ты все понял?

— Идиотом никогда не был. Мы дружить можем?

— Нет. У нас нет ничего общего, за что можно зацепиться. Если мне нужен будет специалист, я выберу тебя, а друг будет другой.

Он ухмыльнулся и ушел. Тогда я думала, что навсегда.

Часть 36

У меня проблемы с Сашей. Теоретически я все понимаю, а практически схожу с ума. Ему почти шестнадцать. А я, клуша, не готова к переходному возрасту сына. Любуюсь им, красивый, милый, обаятельный, родной и необыкновенный, но столько заморочек! А я правильная, мне покой подавай!

Задержался после уроков — хоть караул кричи! А еще мама все названивает, каждые десять минут. Способствует работе! Где я буду искать сына, когда я на своем посту и отлучиться никак не могу? Я работаю, а он домой не торопится. У него друзья, девочка звонит, раз пять-семь каждый вечер. А у моего мальчика глазки загораются, и он с ней уси-пуси. У меня само собой, душа в пятки, как бы не вышло чего. Мама так вообще таких страхов понаговорила, что просто жуть. И на работе проблемы. Платная Кузнецова все лежит. Выписать я ее боюсь, вдруг ее любовник устроит диверсию до родов, а виноваты будем мы. Не предусмотрели, хотя знали.

Да и еще на работу выходит Ирочка, Ромина жена. Устала девочка дома сидеть.

Я успела только халат накинуть, как в двери вошла дородная баба. Кило так сто десять на вид.

— Екатерина Семеновна, я сегодня к работе приступаю. Только делать я ничего не умею. Что умела, то забыла.

— Ирина Николаевна?

— Ну да.

— Со мной будете. Я буду учить. Теорию сами, а практику со мной.

Мы с ней мило поговорили и о работе, и о гормональных сбоях, тщательно скрываемых от мужа. И о том, что она по сути своей больная несчастная баба с двумя маленькими дочками, матерью — подарком типа моей, и мужем, который лишнее дежурство предпочитает общению с женой и детьми. Она, конечно, не идеальна и много чего в своей жизни сама нагородила. Но кто из нас, живя, не совершал ошибок. Ведь все мы думаем, что правы, а расхлебываем потом по полной. Я прониклась, мне стало жаль ее. Ведь не виновата она в том, что не пара Роме. Что повелась на красивого умного мужика, который сам стал подкатывать. И не виновата в том, что решила построить с ним свое счастье. Но счастья не случилось, случились лишь две дочки и огромная куча проблем. Ушла красота и то, что любил в ней муж. За милой внешностью он сначала не заметил ее внутреннего мира, а позже было просто некогда и не до того. Так они и жили, два чужих разных человека, объединенных только обязанностями и ответственностью. В принципе, их обоих было безумно жалко, потому что жизнь шла и шла. А счастья не было.

От моих заплутавших мыслей меня отвлек стук в дверь и появление в моем кабинете акушерки Аллочки.

— Екатерина Семеновна, там парень вас спрашивает. С девушкой пришел. Я тогда не очень запомнила, но на сына вашего похож.

— Катя, что случилось? — услышала Ромин оклик, пока бежала по коридору к дверям отделения. В мыслях чего только не было, но я знала основное — он прогулял школу, это важно. Что за девушка? А дальше меня посетила мысль, от которой я медленно открыла двери и чуть не сползла на пол от страха. Я даже слова вымолвить не могла, просто стояла и смотрела в глаза сына. Он, видимо, понял о чем я думаю, потому что не отводя глаз произнес:

— Мама, я тут ни при чем. Я всегда с презервативом. А нам нужна твоя помощь, вернее ей. Я же говорю, ни при чем. Даша не моя девушка.

— Пройдемте ко мне в кабинет, там поговорим.

Войдя в кабинет, я выпила воды. Сашенька сидел угрюмый.

— Мама, нам действительно нужна твоя помощь. Дашка мой друг. Она залетела, и вот надо, чтобы все шито-крыто.

— Понятно. Ты мне передачи носить будешь? Бабушка будет пироги печь, а ты мне приносить раз в неделю. Так? И вообще, ты привел Дашу, вот с Дашей мы и будем говорить. В коридоре подожди.

В дверь постучали. Нарисовался Рома.

— Катя, проблемы? Привет, Саша! — Потом, выразительно глядя на Дашу: — Твои грехи?

— Не, дядь Ром, не мои. Просто ей помочь надо. Аборт надо. Я понятно выражаюсь? А у матери инфаркт.

— Выражаешься понятно. Мать тоже надо понять. Тебе шестнадцать?

— Зимой, а ей уже, Дашке. Я же младше их по годам.

— Так раз грехи не твои — марш в коридор, а мы тут сами.

— Я к Любе схожу. Не теряйте.

Сын удалился. Дышать стало легче. У Даши не его ребенок.

— Кать, значит, чуть что, он идет к Любе?

— Да, и слава Богу! Люба очень надежный человек.

— Не сомневаюсь.

История с Дашей оказалась банальной. Они дружили, потом трахались, потом залетела. Сказать маме она не может, та ее убьет, а если не мама, так отец. Нужен аборт. Они всей компанией посоветовались и решили подписать меня. Сашка говорит, что я мировая, что сделаю то, что нужно, не задавая лишних вопросов, и концы в воду. Я посмотрела Дашу, расспросила и выяснила, что аборт делать поздно. У нее как минимум шестнадцать-семнадцать недель. УЗИ все подтвердило.

— Даша, проблема в том, что поздно. Понимаешь? Аборт только по социальным показаниям, и мама твоя мне просто необходима.

Даша плакала, просила что-нибудь сделать. И наши с Ромой слова до нее не доходили. Она ушла, громко хлопнув дверью.

Рому вызвали на роды, когда вернулся сын. Я ему пыталась все объяснить. Но в данной ситуации Даша была важнее, а может, не Даша, а его репутация в компании. Он сказал, что надеялся на меня, что я его подвела, что выход они найдут сами. Он тоже громко хлопнул дверью.

Расстроиться и подумать о происходящем мне не дали. Раздался мой любимый стук в дверь, и на пороге моего кабинета появился любовник Кузнецовой.

— Здравствуйте, мы можем поговорить?

— Можем, проходите.

— Екатерина Семеновна, я навел о вас справки, выслушал кучу мнений, и я понял, вы прекрасный врач и вы человек. Я вижу, вы считаете меня чудовищем. Я хочу, чтобы вы поняли, что ошибаетесь. Мне глубоко не безразличен ребенок, которого носит Лена. Она не мать, понимаете? Ей кроме моих денег ничего не надо и ребенок не нужен. Она рассчитывает, что родит, я уйду из семьи и буду ее содержать. Но не уйду и содержать не буду. Я хотел уберечь сына от детдома, от нищеты. Да от такой матери, как Лена, в конце концов. Вот вы слушаете меня и думаете: «Бред. Она ангел, как она хочет ребенка!». Ведь так? И я так думал, когда познакомился с ней. Я влюбился, я увлекся. Я увез ее в Италию и прожил с ней три месяца. Я забыл про жену, с которой уже пятнадцать лет, и двух дочек. Только Лена, она мое все. А потом скандал, потому что я не купил платье от «Прадо». Дальше — больше. Я не купил, у нас разлад. Потом беременность. Все, женись! И вся ее тухлая сущность полезла. Моя жена — дрянь. Но не ей об этом судить. Дочери — дуры. Но я их отец, и уважать их она должна. А потом я понял, что она пустышка, просто требующая у меня денег. Ей не нужен ребенок, она просто ненавидит детей, а он лишь средство обеспечить себя всем, что ей захочется. И я повязан. Я не могу бросить ее, потому что она носит моего ребенка, я не могу заставить ее избавиться от ребенка, хотя в данной ситуации это акт гуманизма. Я не могу забрать ребенка и объяснить все жене. Хотя я бы объяснил, но Лена его не отдаст, потому что он средство получения прибыли. И я принял решение. Она родит, и я прекращаю за нее платить. Вот пусть с ребенком в общую палату. Пусть будет, как все. Тогда станет ясно, нужен он ей или нет. Сколько до родов осталось?

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— По срокам две недели, но вы же понимаете, что точно никто не скажет.

— Я прекращаю финансирование.

— Я не имею права вас заставить платить или не платить.

Он ушел.

Я выглянула в коридор. Около моего кабинета на стуле сидела Ирочка.

— Ирина Николаевна, что вы делаете?

— Вас жду. Вы же сказали, что я с вами…

— Так вы полдня сидите? Сходите в столовую с мужем.

— Он на кесаревом.

— Пойдемте со мной.

Мы пообедали, потом обход в отделениях. Потом роды, обычные физиологические без признаков патологии и даже без разрывов. Просто Ирочку надо учить. И все. Просто учить.

Идя домой, я думала о ней. Да, об Ирочке. Она любит детей, она просто баба, без наворотов, без претензий, просто баба. Вот вернется она домой к мужу, детям, маме… А я к кому? К сыну? Выслушать весь тот негатив, который возник в его малолетней бестолковой башке. Он же не понимает, что подставляя меня, толкая на криминал, подставляет и сестру, и Сашу Борисова. Он память отца пачкает. Как втолковать ему все это? Ведь он мне в ответ скажет, что дружба важнее. Что его авторитет в компании главнее, и Даша — вот она, живая, вместе с ее беременностью, а отца уже давно нет. Не знаю! Ничего не знаю и не понимаю! Вот жизнь прожила, а все равно дура дурой.

***

В этот вечер Саша со мной не разговаривал. Вообще не разговаривал. На следующий повторилось все тоже самое. Я к общению с ним не стремилась. Он был дома, на глазах, накормлен, а больше мне ничего не надо было. Сам заговорит. Я перед ним на задних лапках ходить не буду! Только сердце ноет и настроение — застрелись.

Затем наступило мое дежурство. То есть рабочий день, плавно переходящий в рабочую ночь, а потом опять плавно в следующий рабочий день.

Начался первый из двух рабочий день со скандала. Лену Кузнецову действительно перевели в общую палату. Как она орала! Мы были кто угодно, даже фашисты. Она, видите ли, особенная, а мы ее ко всякому отребью. Вот именно так и выражалась. Пришел Борисов и силой своего обаяния, а также волевым решением заткнул Кузнецову. Далее мы с Ромой отчитывались перед ним, как нашкодившие школьники, о том, почему мы сами не можем решить организационные вопросы и почему мы не умеем работать с пациентами. Говорил он с нами металлическим голосом начальника. А я думала: «Хорошо же его выучил мой муж! Ну почему у меня никак не получается быть железной леди?»

Только я вошла в свой кабинет, как меня вызвали в предродовую. Позвала Ирочку и вперед.

— Екатерина Семеновна, — дрожащим голосом говорила Ирочка, еле поспевая за мной, идущей быстрым шагом. Ее вес никак не позволял ей быстро двигаться, одышка мешала. — Екатерина Семеновна, а Борисов, хоть и красивый как бог, но еще злее Корецкого. Я того боялась, как чумы, а этого как завижу, так прячусь.

— Куда? — спросила я. Мне было непонятно, куда можно спрятаться при ее габаритах в отделении.

— За дверь в палате, — так же растерянно ответила она.

Отработав еще один день с Ирочкой, я так и не смогла понять, чем же она так понравилась моему мужу, что он сразу взял ее на работу.

После обеда у Кузнецовой отошли воды, схваток не было, но орала она знатно, и все время норовила ударить Рому. По ее субъективному мнению, он был «Козел», как все мужчины.

Когда Ирочка увидела данное безобразие, она незамедлительно стала на защиту мужа и так отчитала Кузнецову, что та резко пообещала слушаться и даже не пикнуть, как бы больно ей не было.

Мы с Ромой только переглянулись…

К концу моего рабочего дня и к началу ночного дежурства Лена Кузнецова родила мальчика. Хорошего такого мальчика три двести весом и пятидесяти двух сантиметров ростом. Закричал он сразу, милый такой новорожденный ребенок…

Я хотела его на живот матери положить сразу, но Лена отказалась даже глянуть в его сторону. Вот как сказала свое «не надо», так у меня сердце и оборвалось. Неужели бросит? Неужели от сына откажется? Отказалась. Сначала просила его не приносить на кормления, а потом вообще написала бумаги об отказе от ребенка. Я говорила с ней, вспоминала, как она просила сохранить его при угрозе. Просила хоть глянуть на сына. Но она ни в какую. Меня убило ее объяснение.

— Понимаете, он обещал квартиру купить и машину, на выбор, любую. А теперь в кусты?

— Вам негде жить? Лена, речь идет о вашем ребенке. Вашем, поймите! Вы носили его под сердцем, он шевелился в вашем животе.

— Да, я мучилась целых девять месяцев. Я думала, что он большую квартиру купит, и «Мерседес"-кабриолет. А он сказал, что будет переводить на счет деньги, только на еду, а квартира останется та же. Одежду ребенку купит сам. А на кой мне одежда ребенку? Может, мне еще говно за ним убирать?

Я вызвала психолога. Она поговорила с Леной без меня, а потом принесла мне заявление об отказе от ребенка. Я была просто в шоке, и никак не могла найти визитку отца ребенка. «Может, он возьмет?» — крутилось в голове.

Пошла искать Рому, но ни его, ни Ирочки в отделении не было. Нашла их в детском около брошенного мальчика. Ира плакала, а он обнимал ее и утешал. «Все-таки они пара!» — я уверовала в это через столько лет.

Часть 37

Я осталась одна. В смысле, в кабинете одна. Все ординаторы ушли, заступила ночная смена медсестер. Тихо. Нет, не тихо, просто я абстрагировалась от больничного шума, создала внутреннюю душевную тишину и покой. Но, как известно, свято место пусто не бывает. В голову полезли мысли. О Роме и его семье. Семье, которую я сегодня увидела совсем в ином свете. О сыне, который так стремительно отдаляется от меня, а я не готова его отпустить. О маме, с которой всю жизнь что-то не так в отношениях. О внуках, которых безумно люблю. Особенно Маринку. Кукла девочка, хоть на выставку. Думала, думала и задремала, прямо сидя за столом. Очнулась от голоса акушерки, меня вызывали в приемное отделение.

В приемное отделение поступила больная Катерина, прямо тезка моя, двадцати трёх лет от роду, с жалобами на умеренные кровянистые выделения из половых путей, несильные боли в низу живота, повышение температуры тела до тридцати семи. Рассказала, что накануне у нее произошел выкидыш при беременности двенадцать-тринадцать недель. Беременность, с ее слов, желанная, кровопотеря около стакана, может, чуть больше, так говорила Катя. Сразу к врачу не обратилась. Решила, что все само рассосется. На учет в женскую консультацию она не становилась, вот и подумала, что так проще будет.

При поступлении состояние средней тяжести, кожные покровы бледные, лицо красное, температура тела, как она и говорила, пульс до ста ударов в минуту, удовлетворительного наполнения, артериальное давление в норме.

На кресле смотрю — шейка матки укорочена, цервикальный канал проходим для одного пальца за внутренний зев, где определяется плацентарная ткань. Матка увеличена, ее размер одиннадцать-двенадцать недель беременности, мягковатая, слегка болезненная при исследовании, выделения кровянистые имеются, но немного. Прошу ее оформить, как полагается, и в палату с диагнозом: неполный инфицированный внебольничный аборт.

УЗИ сделали. Посевы, анализы тоже, антибиотики назначила, капать начали, снотворное дали и положили девочку. Утром при хорошем ответе на проводимую терапию выскоблю я ее. Сейчас не буду, пусть состояние стабилизируется, а утро вечера мудренее. Ей рожать еще, значит, вмешательств с моей стороны чем меньше, тем лучше.

Потом были роды, потом еще, а потом мне дали поспать целых три часа.

Отчиталась на общей планерке о дежурстве и занялась Катей. Состояние ее заметно улучшилось. Я удалила остатки плода и плацентарную ткань. Выскоблила ее, назначила окситоцин, пересмотрела назначения и вернулась к себе. У меня под дверью стояла женщина. Она была сосредоточенна и несчастна. Да. Сразу производила такое впечатление.

— Вы заведующая? — обратилась она ко мне.

— Я, пройдемте.

— Я знаю, мне сказали, что вы после дежурства, что с операции, но это важно, вы даже не представляете, как важно! Выслушайте меня, пожалуйста.

— Хорошо, воды дать?

— Да, спасибо.

Я налила ей воды

— Я расскажу, в чем дело. Только не перебивайте, даже если сумбурно, просто выслушайте.

Я кивком головы попросила ее продолжать.

— Мой муж очень состоятельный человек. У нас двое детей, дочки. Но он изменяет мне.

— Вы хотите провериться на половые инфекции? Есть жалобы?

— Да нет, хотя это тоже бы не помешало. Она беременна. Не знаю, его как подменили, этот ад длится почти год. Я делаю вид, что не замечаю, что все нормально, понимаете? Ради дочек. Ведь если мы разведемся, он уйдет к ней и забудет о них. Там будет ребенок, его ребенок, и все внимание, вся его любовь достанутся ему, тому, другому малышу. Я должна защитить моих девочек.

— Пойдемте возьмем анализы в смотровой, — Перебила ее я, так как слушать о том, какой у нее муж и дочки, мне совершенно не хотелось.

Но она возмутилась.

— Вы обещали выслушать.

— Слушаю, — почти извинилась я.

— Она лежит у вас. Я хотела бы знать, когда она родит. Как часто он ходит к ней. Ну, вы понимаете.

— Нет, не понимаю и не пойму. Мы не даем сведения женам о любовницах. И вообще, у нас все одинаковые беременные женщины, каждая со своей проблемой. Надеюсь, вы меня понимаете?

Но она продолжала:

— Он пришел пару дней назад, просил простить, сказал, что не уйдет, что порвал с ней, но будет помогать ребенку, что прекратил финансирование ее. Но ребенка не оставит.

У меня внутри что-то шевельнулось: а вдруг?..

— Ее фамилия Кузнецова, я заплачу вам, только дайте мне глянуть на нее.

Если честно, я не верила своим глазам. Передо мной была жена человека, которого я тщетно пыталась найти вчера, но куда я засунула его визитку, одному богу и то неизвестно.

— Кузнецова Елена родила вчера мальчика и отказалась от него. Как-то так.

— Она здесь?

— Нет, она полежала до вечера. Затем написала расписку и ушла. Ребенок в детском. Как вы узнали о ней?

— Она присылала фотографии мне на телефон, писала СМС, звонила. Угрожала, обещала девочек оставить без гроша.

— Вы мужу говорили?

— Нет. Он был с ней на фото. Я не обостряла отношений, я боялась за девочек. Я могу увидеть мальчика?

— Зачем?

— Куда его теперь? В дом малютки?

— Сначала да. Потом, может, кто возьмет. Он здоровый мальчик, там очередь на усыновление.

— Я могу его усыновить?

— Вы?!

— Да, мы с мужем. Это ведь его ребенок. У него должны быть преимущества, не переводите его в дом малютки, мы решим все вопросы. Дайте мне сутки. Вы будете на работе завтра?

— Я каждый день на работе.

— Ждите. Мы придем.

Она вскочила и побежала.

— Простите, вы собирались сдать анализы…

— Позже, сейчас главное другое.

— Катя, — ко мне в кабинет влетел Рома — так, вот тебе кофе, Ирка в кофейню бегала двойной латте макиато, как ты любишь. Ты вообще живая еще? Говорят, всю ночь на ногах. Кузнецовой сына переводить когда?

— Подожди. Может, отец объявится. Есть наметки.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— Чё? Ты серьезно? Малец хороший, мы с Иркой вчера смотрели. Аж завидки берут, хоть самому рожай.

— Так рожай, Ирка твоя молодая, может.

— Думаешь? Тогда она совсем дома засядет.

— Рома, а ты ее любишь?

— Ирку? Да, а что? — Он был растерян, ответ подразумевался сам собой.

— Ну так и рожайте. Рома, она дома с детьми будет полезней.

— Ты ее вести будешь? Ее пролечить надо, обследовать, а потом можно и мальчика!

— Сделаем!

— Спасибо, Катя. Вот что такое — друг!

И он побежал к своей Ирке. Все-таки я сильно ошибалась по поводу Ромы. Думала, что он с ней от безысходности, а он ее любит…

Потом были роды в тазовом, и рабочий день подошел к логическому концу, но не случилось.

Я уже переоделась и шла к выходу через приемный покой. Мечтала о мамином борще с пирожками, когда навстречу мне повстречалась Люба.

— Теть Катя, вы домой?

— Да, Любонька.

— Плохо, я без вас никак. Девочку привезли с разлитым перитонитом. Шестнадцать лет. Мать орет, что гинекологии быть не может, а у нее из половых путей гной. Мне идти на ревизию брюшной полости, если там ваше — совсем одной не хочется. Девочка тяжелейшая, без сознания.

— Пошли посмотрим.

Я вошла в реанимационную палату приемного и обомлела: это была Даша, та самая Даша, которую приводил мой сын.

— Люба, тут криминальный аборт в сроке шестнадцать-семнадцать недель.

Люба внимательно смотрела мне в глаза, но вопросов не задавала. А мать Даши, вся в слезах, чуть не бросилась на меня с кулаками.

— Что за глупость? Что вы наговариваете?!

— Я смотрела ее четыре дня назад и просила подойти вместе с вами. Она с моим сыном в одном классе.

— С Сашей? — пришло время Любиному удивлению. — Екатерина Семеновна, я жду вас в операционной.

— Что вы собираетесь делать? — рыдала мать девочки.

— Попробуем спасти ей жизнь, — ответила Люба.

Я не слышала, что было дальше, бегом переодеваться и мыться. Ничего хорошего не предвиделось, ей бы хоть жизнь спасти. Адекватную терапию антибиотиками назначила еще Люба, инфузионная терапия тоже проводилась. Но все органы и системы летели одна за другой, почки отказывали, печень увеличена, нарастала легочно-сердечная недостаточность. И нам ничего не осталось, как вскрыть брюшную полость и удалить матку, представляющую собой гнойный конгломерат цвета мясных помоев вместе с трубами, промыть, а затем дренировать брюшную полость. Даша в свои шестнадцать стала инвалидом, но получила шанс жить. «Неужели страх перед матерью был настолько велик, что легче было пойти на все это?» — мысль не давала мне покоя. Из операционной я вышла на ватных ногах. В коридоре, кроме Дашиной матери, нас ожидал Саша Борисов, мой Сашка, бледный, с дрожащими руками, и еще один парень, весь в слезах. Он был повыше и покрепче Сашки.

Дальше состоялся разговор в кабинете у директора. Парень, которого звали Жора, рассказал, что Даша настолько боялась признаться родителям в своем положении, что решила сделать аборт сама. Она ввела в матку через цервикальный канал катетер, купленный в аптеке, и через него шприцем мыльно-водочный раствор. Так ей подружка посоветовала. На следующий день началось кровотечение, но быстро прекратилось. Поднялась температура, но она решила, что лишь простыла.

В течение десяти дней после операции состояние больной было очень тяжелым из-за выраженного пареза кишечника, септической пневмонии, экссудативного плеврита, электролитных нарушений. До семнадцатого дня сохранялось состояние средней тяжести, присоединились поражение вен на ногах, воспаление сердечной оболочки, произошло частичное расхождение швов. Мы боролись за неё всеми средствами и силами, как могли.

Делали посевы на чувствительность и меняли антибиотики, комбинировали их и снова давали.

На двадцать четвертый день родители забрали девочку из стационара.

***

Но все это было потом, а пока я день и ночь практически не отходила от Даши. Приходил следователь. Опрашивал меня и моего Сашу, долго общался с Жорой, но аборт она сделала себе сама и расплатилась своим же здоровьем. Состава преступления не было. Жора навещал её и меня как лечащего врача каждый день. Но это тоже пока…

С Сашенькой говорили мы все втроем, а потом один Борисов. Я нервничала, как там он с моим мальчиком. Но Люба сказала, что ничего, иногда и чисто мужской разговор не помешает. О чем говорили, мой сын мне так и не сказал. Но выводы сделал.

За время этих трагических событий произошла одно очень хорошее.

Олигарх с женой усыновили мальчика Кузнецовой.

А Ирочка начала обследование с целью рождения третьего ребенка.

Часть 38

— Саша, у тебя одна мать. Пойми ты, недоросль. Никого у нее нет кроме тебя, а ты ее бросить одну-одинешеньку хочешь!

— Баба, это моя жизнь и я решаю!

Этот диалог на повышенных тонах я услышала, только переступив порог собственного дома. Замерла, прислушалась, ничем не выдавая своего присутствия, лишь к стенке прислонилась.

— Ну куда ты собрался? На кой тебе Америка? Саша, я-то при дочери, а она при ком? Подумай о матери. Она все для тебя, только для тебя! Не оставляй ее одну, Саша. Тебе бы отец в жизни не позволил мать бросить.

— Ну что ты причитаешь?! Баба, я выучусь и вернусь. Или ее туда заберу. Как ты моей логики не понимаешь! Нет мне здесь места! И отец бы меня поддержал.

— Да уж! Он любил твою мать и никогда бы не позволил ее оставить! А как она его любила! Что бы ты понимал в жизни!

— Что ты ревешь?! Вот, может, я от ваших вечных слез сбежать хочу!

— Саша!

Он выскочил в коридор, размахивая руками, видимо, продолжая спорить с бабушкой.

— Мама! Ты давно тут?

— Достаточно.

— Прости.

— Позже поговорим. Ты уверен?

— Да, я тебе объясню. Ты приедешь ко мне и мы будем вместе.

— У меня мама старая, куда я от нее…

Я вдохнула, выдохнула, сняла туфли и пошла в свою комнату. Вошла, упала на его подушку и разрыдалась. «Господи! Мужа забрал! А сына то за что?!»

Весь вечер Сашенька выглядел как побитая собака, подлизывался, обнимал меня. Но мы так и не поговорили. Основную мысль я поняла, а расстраиваться дальше просто не хотелось. Я, конечно, понимала, что разговор неизбежен, но не сейчас. Может, я привыкну, может, смогу его понять, тогда и поговорим. Понимание того, что он уедет, не покидало меня и привыкнуть к этому я так и не смогла.

Оставалось всего полгода до окончания школы. Саша настоял, чтобы я пошла на родительское собрание, там деньги на выпускной собирать должны. Я пошла, вошла в класс, поздоровалась, села. Ко мне сразу подскочила Дашина мама с вопросом, что можно сделать, чтобы Даша родила. Интересно, но парнишка ее пока не бросил. Они все так же встречались, и мама Даши мечтала о внуках. Я попросила ее подойти ко мне в отделение. Ну не буду же я ей говорить прямо в классе, что кроме усыновленных, других внуков уже не будет.

Деньги сдали и немалые. На собрании было шумно. У меня же, кроме желания уйти домой, других желаний не возникало. Классная руководитель, математичка, попросила остаться.

— Екатерина Семеновна, у Саши такие способности, я говорю, давай в МГУ, а он — нет, Гарвард. Вы же одна с ним. Материально потянете?

— Материально потяну, об этом его отец позаботился. Морально сложнее, я же одна с ним.

— Да и Людочка все его уговаривает, у них же любовь.

— Я не в курсе. Была бы любовь, я бы знала. Я пойду, у меня дежурство завтра.

Всю дорогу домой текли непрошеные слезы. Что я еще не знаю о своем сыне?

А дома был очередной скандал. Мама ругалась с Сашенькой. Я успела только снять обувь, как он выскочил в коридор, схватил свой рюкзак и, одеваясь, произнес.

— Какие же вы все, бабы — дуры!

Хлопнул дверью и ушел. В кухне рыдала мама. Пришлось давать ей успокоительное, сбивать давление и выслушивать, что мой сын такой же урод, как и его отец. Наглый, неблагодарный и безответственный.

Я не стала с ней спорить. Накапала себе корвалол и прошла в свою комнату, а мама все причитала в своей, потом подробно рассказывала о скандале своей подруге. Потом легла спать и захрапела. Мне было все равно, что она говорит и что думает. Я не знала, где Саша. Просто не знала. Очень надеялась, что у Любы. Но, может, и нет. И кто такая Людочка, в которую якобы влюблен мой сын, я тоже не знала, а потому мозг рисовал картины одна страшней другой. Вот так, стоя у окна, я и встретила рассвет. Саша не вернулся. Я приняла душ, выпила кофе и пошла на работу. У входа в институт встретила Борисова.

— Екатерина Семеновна, что с вами?

— Сын, — просто сказала я.

— Так он у нас был, я думал, вы в курсе. Мы с ним говорили допоздна. Люба оперировала, домой не вернулась. А Саша в школу пошел. Вот незадача. Вы бы хоть позвонили.

— Да что звонить? С больной головы на здоровую перекладывать проблемы? Так вам своих хватает.

— Если бы вы позвонили, вы бы спокойно спали ночью. Ни о чем не волновались, и имели бы сегодня презентабельный вид, а не заплаканные глаза. Да и я хорош, надо было самому позвонить. Впредь буду умнее. Но к операциям я вас сегодня не допускаю. Уж простите.

— Конечно, Саша. Я понимаю.

В отделении меня ждала Дашина мама. Увидев мою заплаканную физиономию, участливо спросила:

— Екатерина Семеновна, что-то случилось?

— Проблемы с сыном. Проходите.

Она расположилась в кресле

— Кофе? — обратилась я к ней.

— Да, пожалуйста. У вас он такой милый, заботливый. Вот уж не думала, что у вас с ним могут быть проблемы.

— Да, я пришла к выводу, что мы совсем не знаем своих детей. Ладно, давайте по делу.

— Это правда, что у Даши…

— У нее удалена матка, Вы же понимаете, что женщина без матки не может иметь детей.

— И вариантов нет?

— Усыновление.

— Они хотят пожениться, но ведь рано или поздно он захочет детей… Я просто в шоке. Почему так получилось?

— Потому что они не доверяют нам. Мы для них предки. Мы лезем в их жизнь, но они-то все знают и в наших советах не нуждаются. А мы лезем, навязываем свое мнение, требуем что-то.

— Но ведь мы хотим как лучше. Я спрашивала ее: почему она не сказала мне. Ведь все можно было решить.

— И как бы решили вы? — меня начала забавлять эта ситуация. Девочка настолько боялась реакции родителей, что предпочла сотворить с собой такое, лишь бы они не узнали.

— Не знаю. Кричала бы, конечно. Отец настаивал бы на аборте, да и я тоже. Рано, понимаете?

— Понимаю, только теперь поздно.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— Да. Если они поженятся и надумают, вы поможете с усыновлением?

— Все, что смогу.

— Спасибо! А Саша с Людочкой тоже собираются пожениться, мне Люда сказала.

— Извините, я знаю, что Саша собирается учиться.

Она ушла. Я вымыла чашки, провела планерку и обход и пошла к Любе.

— Люба, прости, мне очень нужна твоя помощь, — я села рядом с падчерицей за стол.

— Екатерина Семеновна, что случилось? Вы больны? — Она вглядывалась в мое все еще отекшее лицо.

— Нет, девочка, со мной все в порядке. Саша хочет уехать, совсем, навсегда.

— Я не знала. Он приходил ко мне днями, приглашал на выпускной. Я обещала быть, потом сказал, что не хочет поступать в медицинский институт. Но мы решили все обсудить позже, он обещал прислушаться к моему мнению. Что случилось?

— Он поссорился с моей мамой. Она пыталась настоять на медицинском институте, приплела вашего отца, опять о нем говорила с долей негатива, и он взбесился. Если бы ты знала, что он наговорил. Люба, он очень любил отца. Отец для него был больше, чем идеалом. Я понимаю, что мама не имела права и она не должна была, но уже ничего не вернешь. Мама есть мама и ее уже не переделать. Он ушел. Не ночевал дома. Ты не представляешь, какую ночь я провела. Утром я узнала, где он находится. Он у вас. Ты оперировала ночью и поэтому не знаешь, но Саша, твой Саша мне сказал. Люба, ему всего семнадцать лет.

— Тетя Катя, дело не в возрасте. Вы боитесь остаться одна, без сына.

— Не знаю, Любонька. Может быть, а может, в тебе сейчас говорит обида. Люба, если бы я могла вернуть все назад, я бы все сделала по-другому. Я бы вышла за твоего отца, нормально и спокойно родила бы Сашу, и мы бы не послали тебя далеко из дома.

— Я давно вас обоих простила. Это был важный этап в моей жизни, он мне много дал в личном и профессиональном плане. Я счастлива, у меня есть работа, муж, дети и вы с Сашей. Я не могу желать чего-то большего. Я думаю, речь не об этом. Понимаете, медицинский институт с его именем и фамилией, профессия врача, потом работа в институте имени отца, все слишком просто, предсказуемо. Это легкий и бесперспективный путь. Это именно то, что от него ждут. Допустим, он его прошел. И кто он? Рядовой профессор в учреждении своего отца, которое ему не принадлежит? Или принадлежит? Но путем ликвидации Борисова и ссоры со мной? Вот его будущее здесь. И еще, работая в Москве, он остается под опекой у вас и вашей мамы. Он личность. Он так не сможет. Он должен сам встать на ноги.

— Да, он думает так же, как и ты. Видимо, он давно все решил, но не говорил, жалел меня. А моя мама его вывела из себя. Люба, поговори с ним, выясни, что он хочет, о чем думает. И я очень по нему скучаю, я не готова его отпустить. Люба, у тебя трое детей, пойми меня, пожалуйста, пойми!

— Тетя Катя, не плачьте. Во-первых, еще ничего не произошло. Во-вторых, он вас любит и от вас он не уходит. Давайте его выслушаем. А то мы тут с вами гадаем на кофейной гуще. Я сейчас позвоню Борисову и узнаю, как Саша. Хорошо?

Она набрала внутренний номер директора.

— Люба, ты? — раздалось в трубке. — Сашенька ел, у него все нормально, передай Екатерине Семеновне, что он здоров, настроение хорошее, о планах не говорили, давай все вечером. Люба, я очень занят. Ты мне лучше скажи, ты ела или только курила?

— Занимайся работой, я скоро приду, допишу историю и приду. Целую.

Она положила трубку.

— Вы слышали? Мне добавить нечего.

— Так ты, правда, еще не ела? Люба, у тебя трое детей, кто их растить будет, если ты только куришь на голодный желудок? Не понимаю я вас, молодежь. Что ты так смотришь? Что ты всем видом показываешь, что моя забота и есть конфликт? Люба, если бы был жив ваш отец, все было бы по-другому, зачем он умер? И оставил все проблемы мне одной?

Я совсем разрыдалась. Люба обняла меня, в ее глазах были слезы, а я все плакала.

— Я поговорю с братом вечером, мы с мужем с ним поговорим.

Работать я не могла и ушла домой.

Я думала. А ведь мой мальчик прав. У него нет будущего здесь, и что? Я действительно хочу обломать ему крылья, спрятать, не пускать от себя потому, что мне так лучше? От кого я его пытаюсь защитить? Получается, что защищать его надо от меня и моего огромного материнского инстинкта. Я как тормоз сейчас для него. Но как тяжело отпустить. Если бы кто-нибудь знал!

Я говорила сама с собой, как с умным человеком, а иногда и с не очень умным. Потом мелькнула здравая мысль, что я просто схожу с ума. И я уснула. До утра.

Утром проснулась от того, что кто-то сел на мою кровать и взял меня за плечо.

— Саша? — не открывая глаз произнесла я.

— Конечно, мама. Прости!

— Давно пришел?

— Нет, только. Там твой директор просил передать, чтобы ты не торопилась и его замша-плакса тоже. Серьезно, мамуля, надо поговорить.

— Надо.

— Только без бабушки. Мама, я прилягу?

— Нет, это сторона отца.

— Прости. Кстати, отец купил мне квартиру в Бостоне, и открыл счет на обучение. Ты знала?

— Нет. Люба тебе сказала?

— Люба. Она говорит, что никогда не оставит тебя.

— Я знаю. Просто все так не просто, Сашенька!

— Мамочка, ну я же не на всегда уезжаю. Может, выучусь и вернусь. А может, ты ко мне. Внуков нянчить.

— Кстати, а твоя девушка, что?

— Людочка? Ничего. Ты же понимаешь, что я уеду и она найдет другого. Так, подростковое увлечение, да и увлечение ли?

— Понятно, а что с ее стороны?

— Страсть, не перерастающая в что-то большее. Мама. Я видел, что такое любовь — у вас с папой и у Любы с твоим директором. У нас с Людочкой совсем не то. Понимаешь?

— Да, я могу быть спокойна?

— На все сто. Завтракать пойдем. И перестань реветь, прими действительность. И пойми, что Америка хоть и край света, но туда летают самолеты и обратно тоже.

— Пойдем завтракать.

Он вышел из комнаты. Я накинула халат. Застелила свою половину кровати, та, вторая, была не тронута, и пошла на кухню, там уже возилась моя мама.

— Саша, поговори с матерью, она не может всю жизнь быть одна, еще и ты уедешь, — раздавался голос мамы.

— Отвянь, ба. Как ты не поймешь… Не трогай ее. Вот просто не трогай.

Часть 39

Ступенька, еще ступенька, вот так одна, вторая, третья. Вся жизнь на этих ступеньках осталась. Сколько ног их истоптало, сколько? Молодых, старых, детских… Мысли странные в голову лезут. Вот так конец сентября… я тогда беременная была, ждала его. Он Любу увез, а я ждала.

Ступеньки те же. Только его давно нет, а я Сашеньку в Америку отправила. Жила с ним в Бостоне три месяца. Люба с Сашей с нами сначала, но потом работа, дети, дела. Они уехали. А я с ним осталась. Никогда не видела бостонской квартиры мужа. Скромно, стильно, со вкусом. Сашенькину квартиру оценила. Он продумал все, все знал наперед, только тоску мою предвидеть не мог. А может, просто в расчет не брал — тоску лютую. Но все проходит, и мне пришло время возвращаться. Сейчас дойду по ступенькам до третьего этажа, войду в отделение и закружит меня больничный водоворот. Воронка такая, что если не нырнуть поглубже, то никогда из нее и не выплыть. А оно мне надо? Выплывать? Нет. Меня в этом водовороте все устраивает. В нем тосковать некогда и чувствовать тоже. Там надо делать свое дело и на глупости не отвлекаться. Просто не забывать дышать, и все.

Я шла в свой кабинет, когда услышала разговор на повышенных тонах, и один из голосов принадлежал Роме. Второй голос, почти бас, соотносился с очень взрослым мужчиной, явно привыкшим командовать. И я вошла, просто вошла в палату, еще не надев больничную пижаму и халат, а как была, в твидовом строгом костюме и лодочках на каблуках.

— Роман Владимирович, — даже не поздоровавшись, начала свою речь я, — что у вас тут происходит? Почему вас слышно за пределами отделения?

Он радостно улыбнулся, увидев меня, и произнес.

— Екатерина Семеновна, рад вас видеть. Докладываю как заведующей отделом. Женщина поступила по скорой. Беременность тридцать шесть-тридцать семь недель. Двойней. Схваток нет, но есть подтекание околоплодных вод. При осмотре шейка сглажена, мягкая, раскрытия практически нет. Вот, положили, а он требует отдельную палату. Я говорю, что все равно ее скоро переведут в родблок. Зачем отдельную? А он командует, как в казарме.

— Понятно. Роман Владимирович, вы с дежурства?

— Да, с ночи, но я нормально. Роды у нее приму.

— Хорошо, жду вас с отчетом по родильному, минут через десять. А вы, мужчина, можете с женой остаться, пока ее в родблок не возьмут. Отдельная палата будет после родов и после оплаты.

— Деньги, деньги! — возмущался он. — А люди-то где? И какой я ей муж? Дочка она моя, дочка! На всех я управу найду…

Но я уже не слушала, закрывая двери своего кабинета.

Через несколько минут в мой кабинет влетел сияющий Рома. Он был безумно счастлив, что я вернулась. Оказывается, он боялся, что я могу остаться там с сыном. Ему почему-то казалось это логичным, в отличие от меня. За время моего отпуска он устал, просто безумно устал. Борисов его не щадил и требовал работу зава по полной, женщины рожали регулярно, и у Ромы, понятно, все с патологией, а он дежурил, пытаясь заработать каждый лишний рубль, то есть дежурил часто. К тому же его Ирочка ждала третьего ребенка, и он очень надеялся, что мальчика. Подрастающие девочки все время в чем-то нуждались и все время что-то хотели. А Рома отказать не мог. Вот и сейчас он выглядел совершенно уставшим и еле стоял на ногах, но изображал передо мной бодрого и активного врача.

— Роман Владимирович, что было ночью?

— Кесарево, три кесарева, прямо напасть какая-то. А Лиля Михайловна порезала руку и оперировать не могла.

— Понятно. Идите и отдыхайте.

— Не могу, у меня Орлова с двойней. Начали стимулировать, и отец там скандальный — полковник.

— Ром, кофе попей.

— Не лезет, у меня впечатление, что я писаю чистым кофе с сахаром.

— Иди приляг, я здесь. Если что.

Рома вышел, а у меня понеслось: обход, роды, консультации, операция кисты яичника, в общем, набор. Глазом не моргнула, уже обед закончился. Просмотрела истории, отчет за прошлый месяц и рабочий день почти закончился. Вот так можно жить — тосковать некогда. Еще впереди вечер вдвоем с мамой, а потом завтра, и снова работа — пронеслись мысли в голове. Вот научиться бы еще отключать эту голову, чтобы не накручивала мысли всякие. Надо привыкать, надо смириться, надо не думать о нем каждую минуту. Я же сама не хотела, чтобы мама каждый мой шаг контролировала, даже замуж выскочила от контроля подальше. Почему же при том, что все понимаю, и человек я вроде адекватный, но справиться с собой и своим беспокойством не могу? Надо увидеть Любу. Вот поговорю с моей девочкой и станет легче. Мне всегда легче рядом с ней. Наверно, потому, что она часть ЕГО, и часть моего сына. И как он там один? Без меня! Кушал ли? Господи, опять я не о том думаю.

— Екатерина Семеновна, ваша помощь нужна, — в дверях моего кабинета показалась голова старшей акушерки, Аллочки.

— Что у вас?

— Орлова одного родила, а второй повернулся и встал поперек. А Романа Владимировича разбудить невозможно.

— Иду.

«Хорошо, что домой уйти не успела», — думалось мне.

Помылась, наркоз дали внутривенный, детская реанимация в родовой уже. И все смотрят на меня.

— Екатерина Семеновна, он в родах повернулся, первый родился правильно, головкой, правда, гоняла она его туда-сюда долго, но все в порядке было. Закричал сразу, девять по шкале Апгар. А как тот родился, этот повернулся и встал поперек. Может, кесарить?

— При полном раскрытии? Зачем? Сейчас родим!

Я ввела руку в полость матки, вскрыла плодный пузырь. Как назло, петля пуповины выпала из полости матки. Я старалась ее не пережать. Нашла ножку. Убедилась, что это ножка, прогладив пяточку и пощупав пальчики, а дальше все как в учебнике, потянула за ножку, второй рукой отводя головку ко дну матки. А потом вытащила мальчика. Перерезала пуповину. Самой лучшей наградой был его крик. Хотя сотрудники аплодировали. Вышла в предродовую, прямо на папашу-полковника.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— У вас два внука, поздравляю. Сейчас посидите около дочери, она от наркоза отходить будет.

Говорила я ему, стягивая халат, весь залитый кровью, а он смотрел на меня ничего не понимающим перепуганным взглядом. В предродовой показался заспанный Рома.

— Катя, я…

— Все, родили уже. Завтра у тебя отгул. Выспись, пожалуйста.

— А почему ты?

— Небольшое осложнение — поперечное положение второго плода. Но все, Рома. Уже все.

Мы с ним прошли в мой кабинет. Он обещал выспаться.

Все, пора домой.

Дома меня встречала мама с борщом и Сашенькиными любимыми пирожками. Я ела и всхлипывала. Неужели так будет всегда? Неужели никогда не отпустит? Новый поток слез был прерван звонком в дверь. Я открыла. Передо мной стоял Валерка, держащий за руку Маринку.

— Бабулечка, — пропищала Маришка, которую я тут же подхватила на руки, — мы к тебе ночевать пришли. Родители работают там чего-то. А мы к тебе. Дома Ванька с нянькой. Ты рада?

— Конечно, рада.

Я обнимала внуков. Вот чего мне не хватало, а они здесь, рядом, со мной. Все хорошо. Мы долго разговаривали с Валерой. Двенадцать лет, а уже какой взрослый.

Маринка ночью спала со мной, а Валера в Сашенькиной комнате. Я долго ворочалась и не могла уснуть, думала про Любу. Это она их отправила, хоть они и не сознаются. Конечно, она. Какая все-таки у меня дочь! Пусть его дочь, но такая родная!

Мне есть ради кого жить, вот ради них! Да и чертова Америка не так далеко…

Часть 40

Утро началось с полковника Орлова под дверью моего кабинета. Приходил благодарить за дочь, за внуков. Галантный, весь из себя. Улыбался, говорил комплименты. После его ухода остался огромный, просто невероятный букет цветов. Красивый, помпезный такой, яркий.

Не люблю яркие цветы… и вообще срезанные цветы не люблю. Хотя раньше любила. А когда Александр Валерьевич дарил, то просто обожала. Но он дарил не яркие, особенные такие… опять к глазам подступили слезы. Видимо, я все оставшуюся жизнь не смогу без слез думать о нем.

В двери кабинета постучали и, не дожидаясь приглашения, вошла Люба. Мы обнялись, и я все-таки разревелась. Она дала мне унять эмоции, не разрывая объятий.

— Люба, доченька, как же жить дальше?

— Так и жить. Вы же понимаете, что рано или поздно, а дети уходят. Становятся самостоятельными. И Валерка мой уйдет, и Ванька. А Маринку так вон уже сватают.

— Кто? — Я даже рассмеялась.

— Сережа Тельман. Официально попросил ее руки у нас с Сашей. Давно уже, ей год всего был.

— Смешно!

— Да нет. Он с ней возится, нянчит и любит. Я же вижу.

— Так что, Люба, зятя воспитываешь ты, а вашу дочь он?

— Он мне как сын, тетя Катя. Как Валерка прямо.

— Да знаю. Я привыкну, Любонька. Ко всему привыкну. У меня вы есть: ты, дети, Саша твой. Вы моя отдушина, моя семья. Как я тебе благодарна была, что ты внуков мне вчера прислала. Жить захотелось. А так ведь, когда одна, что только в голову не приходит, вспоминается все…

Слезы опять подступили комком к горлу. Я замолчала, глядя в окно. А там все то же. Тот же больничный парк, те же аллеи, те, по которым он… Кое-как заставила себя вернуться в реальность. Прошел уже не один год, а как гляну за окно на улицу, на подъезд к стационару, на парк больничный, так он мне все мерещится.

Вот благодарю Бога, что дал мне такую любовь и проклинаю одновременно. Ведь жизни-то нет… Без него нет… А сколько мне еще жить знает только… только один Бог знает.

— Теть Катя, а букетище откуда? — голос Любы вернул в реальность.

— Да отец одной женщины принес, двойню она родила вчера.

— Понятно. Его не поднять.

— Да уж, действительно не поднять. Вон, еле в ведро поместился. Всякое видела, но такой букетище впервые.

— Такова его благодарность.

Она побыла совсем чуть-чуть и ее вызвали в приемный покой. А я взяла себя в руки и пошла на обход. Сегодня я одна, без Ромы. И все-все на мне. Ну и хорошо, голова будет работать в том направлении, что надо и мысли в том русле, что надо.

Я хваталась за все и сразу, и за больных, и за медикаменты, и за порядок в отделениях. А был порядок. Это вовсе не как я тогда, после декрета, вышла и ужаснулась. Нет, всё на месте и все на месте. Рома хороший организатор, и врач хороший. Но он лишь зам. И все понимает и не претендует. А меня все это устраивает… эгоистка. Ему рост карьерный нужен, а он застрял. Вот понимаю умом, а отпустить Рому не могу и не хочу. И не отпущу, хоть камни с неба! Может у меня в жизни хоть одна отдушина быть. И будет. Он — друг мой, Рома. Что ему, денег больше дадут на заведовании? Нет, не дадут. У него зарплата хорошая, наравне с моей. Еще за звание. Так что больше чем у меня выходит, и что ему на заведовании, престиж? Может, а уважения и здесь хватает. Короче, оправдала я себя мысленно и перед Ромой, и перед самой собой.

Отработала до пяти и домой собралась. Зашла за Любой. Ее подбила тоже пораньше уйти с работы. Думаю, зайду к ним, Ванечку гляну, Маришку потискаю.

У ворот нам навстречу попался полковник Орлов.

— Екатерина Семеновна, отработали?

— Да, на сегодня все. У дочки вашей все нормально, вы к ней?

— Нет, у нее я уже был. Зять приехал в отпуск, вот он с ней, а я думал на ужин вас пригласить.

— Меня?

— Вас. А что, я вам не пара для похода в ресторан?

— Я домой собиралась, у меня планы.

— Нарушаю?

— Нарушаете.

Люба улыбалась. И оценивающе разглядывала Орлова.

— Тетя Катя, смотрите, Ванечка и до завтра подождет.

— Да, товарищ полковник, Ванечка мой внук, а это дочка Люба. Любовь Александровна.

— Дочка, а обращается «тетя Катя»?

Я немного растерялась, потому что осталась с Орловым наедине. Люба чмокнула меня в щеку и убежала.

— Это дочь мужа.

— Покойного мужа. Вы думаете, я не узнал ничего? Ваши сотрудники очень словоохотливы, и все мне доложили.

— Так вы сплетнями промышляете?! Некогда мне. Прощайте!

И я рванула домой. Не к Любе уже, конечно, а к себе домой.

Там была мама. Вот, можно больше и не говорить. Все сказала она, и про мое одиночество, которое скрасить некому, и про то, что предупреждала, и что все она, сверхумница, предвидела, а я, дура непутевая… И говорила, и говорила, а у меня даже слез не было.

Ужинать я не стала, в горло ничего не лезло. Особенно под ее свербеж. И внуки не пришли… Люба же думает, что я с Орловым с этим. И спала плохо. Встала разбитая, кофе хлебнула и на работу собралась.

Только у кабинета снова стоял Орлов.

— Екатерина Семеновна, простите! Я не хотел вас обидеть. Просто вы такая… нежная, хрупкая, вас защитить хочется! А вы не хотите, чтобы вас защищали, ставя себя на растерзание всем ветрам судьбы.

— Так вы поэт прямо.

— Встретимся?

— Зачем?

— Поговорить, вы о себе, я о себе.

— Только не сегодня, я к внуку собиралась.

— Это дочери?

— Да, ее. У нее трое, но думаю, что не предел.

Он улыбнулся и предложил встретиться через два дня, потому что завтра я дежурила, и это он узнал у акушерки Аллочки.

А дальше… работа. Любимая работа. Та самая, где я могу быть очень нужной и очень значимой. Вот такие у меня амбиции.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Часть 41

Наутро после планерки меня вызвал директор. Не люблю я в его кабинет ходить. С некоторых пор совсем не люблю. Но ослушаться не могу. И я пошла.

Саша встал, приветствуя меня, и пригласил сесть почти рядом со своим креслом. Я присела, положив на стол свой ежедневник и ручку. Невольно подняла глаза на портрет моего мужа, висевший над головой директора. Да, вместо обычного портрета нынешнего президента над головой нынешнего директора висел портрет его учителя. Мне импонировало такое отношение. Саша оставался самим собой всегда. И как мой муж смог разглядеть его сущность в том шестнадцатилетнем мальчишке, как сделал на него, ничего тогда не представляющего, ставку? Каким гениальным умом надо было обладать, чтобы все знать наперед… Кроме одного — тоски он моей не знал… А может, знал, но просто вечным быть не мог…

— Екатерина Семеновна, так как вы нашли свой отдел? — Меня вернули в настоящее слова моего нынешнего директора.

— Все в порядке, Александр Борисович. Роман Владимирович справился. — Вопрос был задан не зря, и не зря он начал этот разговор здесь, в директорском кабинете, когда только вчера мы сидели за одним семейным столом. Саша умел не путать быт и работу. Вчера я ему была тещей, а сегодня я лишь сотрудник. Я ждала следующей реплики.

— Я хочу предложить ему отдел. Я хочу открыть еще один отдел «Репродуктивной медицины» и отдать его вашему Роману Владимировичу.

— ЭКО?

— И ЭКО тоже. У него большой опыт научной работы да и практика на высоте. — Он внимательно посмотрел мне в глаза, прочел все, что в них было и произнес: — Только без эгоизма, Екатерина Семеновна.

Мне надо было обдумать. Я не могла вот так сразу дать согласие и отпустить Рому. Саша тоже это понимал.

— Сколько у меня времени? — я чувствовала себя не очень.

— А у вас его нет. Я не спрашиваю, я ставлю вас в известность, что на место Романа Владимировича объявлен конкурс, и сотрудника себе в отдел и своего зама в последующем вы будете выбирать сами. Да и Роман Владимирович еще не в курсе, я думаю, что вы понимаете, что услышать о новом отделе он должен от меня, а не от вас. Просто я считал своим долгом уведомить вас в первую очередь. Я прекрасно понимаю, что вы не хотите его отпускать. Он удобен вам во всех отношениях. Но ему давно пора двигаться вперед, а он застрял. В ваших взаимоотношениях и в своих детских пеленках. Вы сами подтверждаете, что он хороший организатор.

И тут я расплакалась. Вот не хотела, даже виду показать не хотела, что бьет он меня под дых. Но не сдержалась, потому что реву и реву, и случаи все время находятся, и причины для слез тоже. Да и сами слезы стали так близко к поверхности, что льются бесконтрольным водопадом. Надо брать себя в руки. Да, надо. Я ведь, действительно, сейчас не теща. Я сотрудник — руководитель отдела, я даже не женщина сейчас, а ключик одного из механизмов. Так что слезы мои явно неуместны. Но реву… потому, что ключик — женщина, одинокая такая… Мне стало себя совсем жалко.

Почему все сразу?! Почему все не так? И мама дома, и сын в Америке, и одиночество мое, которое с каждым годом лишь острей и больней чувствуется. Так теперь и Рому отбирают. А может, у меня и нет никого, кроме Ромы. Может, он моя единственная отдушина. А Саша… Саша, далеко не чужой мне человек, что творит-то. Отдел ему новый приспичило. И он меня лишь в известность ставит. А совесть-то где?! Вчера за одним столом со мной сидел… А Люба?! Она что, не в курсе мужниных планов?! Она его зам в конце концов. Что ж она меня так подставляет?!

Я встала и хотела уйти. Но он перегородил мне дорогу.

— Екатерина Семеновна. Давайте вы не только выплачетесь здесь, но и выскажете мне все свои претензии. Мы не чужие люди, в конце концов. И я, как ваш зять, никуда вас не пущу. Я знаю, что вы сейчас жалеете себя. Считаете меня жестоким и несправедливым. Но задумайтесь, так ли это? Я только лишь пытаюсь держать институт на передовой. Но это ведь наш с вами институт. Думаете, Александр Валерьевич поступил бы иначе?

Это был запрещенный прием, и я взорвалась.

— Какое право ты имеешь так говорить мне? Я что, не понимаю, это не только твой институт, но и моего сына и моего мужа… Саша, нельзя так! Понимаешь, нельзя! Больно мне.

— Проблема в том, что вы сами, Екатерина Семеновна, застряли. Да, застряли в своем горе, в одиночестве, в жалости к себе. Жить надо, понимаете — надо жить и двигаться вперед. Помочь Роману Владимировичу с новым отделом. Вам все равно работать в тандеме придется, только не как с подчиненным, а как с равным. Или он не достоин быть равным?!

И тут я поняла, что он прав. И мой муж поступил бы так же. Да, я эгоистка. Надо менять. Все менять. И я поменяю. И поменяюсь сама.

— Прости! — я больше ничего смогла сказать. А он вызвал секретаршу Татьяну и попросил принести чай с конфетами.

Следующие минут сорок мы пили чай, ели шоколад и рассуждали о новом отделе.

Затем нашу беседу прервали — его вызвали на консультацию. А я осталась в кабинете…

Снова почувствовала себя такой беззащитной… Но с портрета на меня смотрели глаза. Его серые, немного насмешливые глаза… Такие родные, такие говорящие…

Я вернулась в отдел с новыми силами и новыми идеями. Я немного пришла в себя и осознала происходящее. Просто все движется вперед, и жизнь продолжается, и сын мой, Сашенька, уже студент первого курса, и пусть он далеко, пусть мне горько от этого, но делает свое дело, а своим делом продолжает дело своего отца. А там… Как знать, что будет там… Как знать, что ждет его впереди… Но он идет к ней, к своей цели. Так и я должна. Пусть здесь на своем рабочем месте, но в Его институте, в институте, носящем его имя, я должна тоже идти вперед. Чтобы все знали, что Мы лучшие. ТАК ХОТЕЛ ОН! А значит, так хочу и я.

Сейчас подумаю немного и вместе с Ромой пойду к директору… А там уже будем говорить о деле и делать дело.

От Борисова мы с Ромой вышли где-то через час. Я вместе с Сашей уговаривала его взяться за новое дело, обещала помощь и поддержку, объясняла себе и ему одновременно, что мы будем работать вместе, как и раньше, только на равных, что это очень нужное дело, что он справится, что я в нем уверена, как в самой себе, что я хочу, чтобы он, и только он возглавил этот отдел.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Я радовалась, когда мы с Сашей услышали его твердое «Да» и увидели горящие интересом глаза.

А потом мы работали, все как всегда. И только к концу дня Рома заскочил ко мне в кабинет и спросил:

— Ты рада за меня, Катя?

Я обняла его и поцеловала, как друга. Сказала, что очень рада. Потому что это было правдой, а еще мне стало так стыдно, что я снова разревелась. И, конечно, рассказала ему все, как было на самом деле. Я была красная как вареный рак от стыда за саму себя. А Рома смеялся и обнимал меня так нежно.

— Катюша, а ведь ты меня любишь.

— Люблю, Рома, но не как его, понимаешь?!

— Да понимаю. Кто ж с Ним сравнится? Так и я тебя люблю, как друга. Ведь между нами черная кошка в виде Борисова не пробежала?

— Да нет, конечно, хотя он «фрукт»!

— А то!

Мы посмеялись. Попили чай, я осталась на дежурство, а Рома пошел к своей семье.

Часть 42

Вот так, после дежурства, с самого утра я начала новую жизнь. Нельзя жить в ожидании смерти, ведь никто не знает, сколько до нее осталось. Нет смысла смерть притягивать, время идет, а смерть не приходит. Так просто и существуешь во времени. И радость не в радость, и горе больше того, что в душе не в горе. Просто не чувствуешь ничего, ничегошеньки не ощущаешь, а разве это жизнь? Это и существованием назвать трудно.

Сашка Борисов прав. Надо все менять. Надо не стоять на месте, а двигаться, и не важно вперед, назад, влево или вправо. Главное — двигаться.

Я решила, что все что со мной происходит, все к лучшему. Всю ночь об этом думала. Убеждала себя и…

Главное — решила начать жить с новой надеждой. Еще сегодня полковник этот припрется… А может, мне повезет, и он решит не приходить?! Но сомневаюсь я. И что он во мне нашел?

Я подошла к зеркалу и глянула на себя, вроде как со стороны. На меня смотрела старая женщина. С потухшим взглядом, с какими-то острыми чертами лица. С морщинками, щедро покрывающими кожу. Она меня не вдохновляла.

Волосы ничего, седину я закрасила. И косметики у меня с собой минимум. Вот о чем думала, когда на работу собиралась? Да ни о чем. О полковнике точно не думала. Это сегодня с утра он у меня из головы не идет. Господи, это весь вечер на каблуках! Ужас! Я же два дня отработала, и ночь между ними. Вру. Ночь я почти спала, так, дернули пару раз и все. Но все равно не дома, не в своей кровати… Не в нашей кровати… Вдохнула поглубже, потом выдохнула. Ну что я за человек?! Жизнь начала с чистого листа, а сама о чем думаю?!

И тут я пошла в душ. Прохладный, чтобы взбодриться. А потом кофе… Затем и поработать можно.

Поработала! До самого вечера! В четыре кесарево случилось экстренное… Вышла, у моего кабинета, как часовой, стоит полковник с букетом. А вид у меня… Я в балетках и пижаме, и замученная такая…

— Екатерина Семеновна! А я тут…

Договорить я ему не дала.

— Вижу, ждете. Так, во-первых, переходим на «ты», потому что выкать можем хоть пожизненно. Во-вторых, ровно десять минут — и я в вашем распоряжении.

— Так мы на «ты»?

— Да, на «ты». Я Катя, а ты?

— Дмитрий, Митя.

— Митя, зайди и сядь. Я в душ и…

— Хорошо, хорошо. Не волнуйся. Я понимаю. Работа такая.

— Ага, все время по тревоге.

Он улыбался, и глаза были добрыми и светились. Невольно опять сравнила. Те — родные, серые, с прищуром и эти, Митины с морщинками в уголках, как у часто улыбающихся людей.

А он симпатичный, пронеслось в голове. Да, я все вижу и все понимаю, но почему опять так сердце защемило? Нанесла последние штрихи на лицо. Снова глянула на себя в зеркало и вышла к Мите. Я пыталась улыбаться.

— Ну что, пошли?

— В ресторан?

— Знаешь, не сегодня, я устала для ресторана.

— Катя, на улице дождь, куда? Я бы предложил ко мне, но приглашать женщину на первом свидании…

— Я думала, что это не свидание, что мы просто пытаемся познакомиться. Вот уже перешли на «ты». Знаем, как зовут друг друга, а теперь можно и рассказать. Ты о себе, а я о себе.

— Тогда ко мне?

— Да. Я увижу, как ты живешь, и многое пойму.

— А к тебе?

— У меня мама.

— Поехали.

Мы молчали всю дорогу. Потом остановились у его дома. Он завел меня в подъезд, а потом в квартиру.

Первое, что бросилось в глаза, там было чисто, очень чисто, но неуютно. Хотя мебель хорошая, дорогая, новая.

— Я тут недавно живу. Мы с дочкой вместе жили раньше, а теперь у нее семья. Вот и продал квартиру и дачу. Купил ей и себе, чтобы глаза не мозолил.

— Проблемы?

— Нет, Катя, я сделал все до их возникновения. Я понимаю, что человек я военный, привык командовать, а мужем ее так вообще. Он из моей части. Зачем создавать неприятности? Можно же все миром, а мир тем крепче, чем дома дальше.

— Так у меня сын совсем далеко. Аж за океаном. Я так привыкла, что он рядом. Я жила, пока он учиться не уехал.

— Но учиться надо! А дочь?

— Это Его дочь. Она… Семья у нее.

— Коньяк?

— Да.

Он налил, я пила и говорила. Коньяк развязал язык, и я рассказывала все историю моей любви, от первого взгляда в кабинете, когда на работу устраиваться пришла, и до того момента, когда я ему глаза закрыла. Все рассказала, как на исповеди. А Митя слушал, не перебивал, не задавал вопросов, просто слушал. Иногда наливал коньяк, давал новый платочек и забирал мокрый от моих слез.

Так ночь наступила. Захмелела я совсем, только слезы не высыхали, а все лились и лились.

Он сел рядом со мной на диван, я положила голову ему на плечо и уснула. Крепко уснула.

Проснулась только утром, в пять, как обычно. Сначала даже не поняла, ни где я, ни что со мной. Я лежала на диване, укрытая пледом, прямо в одежде, как была. А он спал в кресле, сидя, запрокинув назад голову.

Кофе, терпкий, ароматный, сваренный по всем правилам. Я пила всегда другой, но этот мне понравился. А еще его руки. Не тонкие и не холеные, совсем не такие, как у окружающих меня мужчин, а крепкие мужские руки.

Затем он отвез меня на работу…

Около моего кабинета стояли трое в ожидании моего появления. Мама плакала. Люба обнимала ее и пыталась успокоить. Борисов же явно нервничал.

Я подошла и открыла двери своим ключом. Сделала вид, что ничего не произошло. Люба с мамой вошли. А Сашка раздраженно бросил:

— Что, телефона не обнаружилось?!

И ушел по своим делам.

«А он ведь прав», — пронеслось в голове. Прав. Надо было позвонить, просто сказать, чтобы не волновались. Сглупила я. Но даже не вспомнила, ни о ком из них. Просто выпустила из головы и все. Мне было хорошо, я смогла выговориться, смогла вылить все, что накопилось за последние годы и не давало мне жить и дышать не давало. А кому еще я могла все это сказать? Маме? Так она никогда не понимала моих чувств и никогда не одобряла меня. Любе? Не знаю, а поймет ли?

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Она максималистка, и очень прямая, не гибкая. Хотя нет, гибкая и понимающая. Но тут речь о ее отце. А я его предаю. Неужели?! Я действительно его предаю! Что же делать?!

Я села за свой стол и уронила голову на руки.

— Катя, я так волновалась! — мама пылала праведным гневом.

— Прости. — Я больше ничего не могла сказать. Не устраивать же скандал на работе. — Иди домой, вечером поговорим.

Она встала и вышла из кабинета. Осталась только Люба. А я не могла на нее поднять глаз. Мы так и сидели друг против друга в полном молчании.

— Любонька, я пила вчера. Не знаю сколько, я могу сдать кровь.

— Не надо, вы в норме, а вот до операций я вас не допущу. Легче стало?

— Да.

— Вот и хорошо. Он приличный человек?

— Не знаю, думаю, да. Люба у нас ничего не было, мы просто говорили.

— Главное, чтобы вам было хорошо. Боитесь, что я могу осудить? Нет, я не стану, никогда, и Сашеньке не позволю. Вы имеете право жить. И вы должны жить. Но если он вас обидит, горло перегрызу. Так ему и передайте.

Я рассмеялась, представив, как она перегрызает горло полковнику. Но поверила на все сто.

Часть 43

Вечером состоялся разговор с мамой.

— Кто он?

— Полковник, Дмитрий Орлов.

— Лет сколько?

— Пятьдесят семь.

— Квартира?

— Да.

— Ты уйдешь к нему?

— А почему бы нет?

— А я?

— Что ты?

— Я с кем останусь? Я старая больная женщина! Я твоя мать, я жизнь на тебя положила. Я за твоим престарелым мужем ухаживала, я сына твоего вырастила. А теперь не нужна, так на помойку?!

— На какую помойку?! Мама, за моим мужем ухаживала я. А тебя, ровно как и меня, он содержал. Да, ты действительно очень помогала мне с сыном, но он твой внук, и ты сама все время говоришь, как любишь его и как скучаешь. Ты считаешь, что я не имею права на личную жизнь? Ты считаешь нашу квартиру помойкой?

— Я не о том! Я о том, что ты всю жизнь ничего не делала, жила в свое удовольствие, а теперь, когда я состарилась и нуждаюсь в тебе, то у тебя третья молодость взыграла. Нашла она себе мужика. О душе уже думать надо.

— Вот и думай! Только о своей. Мама, я не понимаю. Я всю свою жизнь тебя не понимаю. Почему я не имею права на счастье?! Почему я всегда плохая, а Глеб хороший? Ты всю жизнь меня попрекаешь, то не то, это не это. Я ничего не делаю. А работает кто?! За что ты меня ненавидишь?!

— Я тебя люблю, как умею. Матерей не выбирают. А что ты сама непутевая по жизни, так то не моя вина. Что ты имеешь? И чего ты добилась в жизни? Ничего, такая же одинокая, как и я. Только у меня есть ты, а вот кто есть у тебя? Ты бы хоть задумалась, прежде чем на очередной огонек лететь. Не бабочка уже. Бабушка.

— У меня сын есть, и Люба, и внуки.

— Сын улетел, и не вернется он из своей Америки. А Люба? Кто она тебе? Ты хоть одну падчерицу видела, чтоб мачеху любила? Ты отца у нее забрала. Единственного родителя, а теперь Люба ей родная! Дура ты, Катька! Жизнь прожила, а не поумнела!

Она скорчила саркастическую рожу и пошла к себе. А я разогрела борщ, ей сваренный, и села ужинать. Обидно было, очень… но слезы не пришли. Она же старая, оттого и эгоистка. Это не она, не мама говорит, а старость. В старости человек не должен быть одинок, а мама моя так давно одинока! Вот откуда все — от неустроенности и тоски… А меня она любит, я же знаю! Какая мать не любит своего ребенка! Просто она за меня волнуется, а выразить по-человечески не умеет. Так вот белиберда и получается.

Я уже чай допивала, когда мама вернулась на кухню.

— Вчера Таня звонила, очень просила тебя перезвонить.

— Какая Таня?

— Лунева. Прям очень просила. Не держи зла на нее, Катя.

— Да я не держу, что ей надо?

— Не сказала. Только, что сын женился, она уже бабушка.

— Понятно, бабушка так бабушка… Мама, я пойду посплю.

— А если позвонит?

— Завтра, все завтра.

— Катя, полковник хоть солидный?

— Да ничего вроде.

— А внешне?

— Да тоже ничего. Мама, я его видела один вечер.

— А ночь?

— А ночь я спала. Одна, как приличная девочка.

Я поцеловала маму в щеку и прошла в свою спальню, расстелила одну половину кровати и легла.

Не спалось. Я думала и думала. Зачем я поехала к Мите? Он может себе представить, что я согласна быть с ним. А я согласна? Не знаю. Он милый и симпатичен мне, но я не знаю, как далеко могу зайти. Мне просто хотелось выговориться, ощутить себя нужной, значимой, не одинокой! Я могу выть от своего одиночества! А там, с Митей, я была просто с Митей… С мужчиной, от которого исходит сила, и с которым не так одиноко… потому, что есть он. Я была благодарна ему! А только лишь благодарна?! Может, что еще? Может, и что-то большее? Симпатия, и…

Нет, пожалуй, лишь только симпатия. Ну, сочувствие еще и защищенность. Мысли крутились и путались. Я встала и вышла на кухню. Там сидела мама.

— Не спишь чего?

— Думаю, дочка!

Дочка! Как давно она меня так не называла… С тех пор, как ушел отец.

— Что, мам?

— Ты уже готова переехать к нему?

— Нет, с чего ты взяла? В мыслях не было.

— Ты же сказала.

— Мама, я не готова. Я не в том возрасте, когда после одного свидания переезжают к мужчине. Просто ты так категорична…

— Не начинай! Я поняла. Хоть познакомь нас, что ли?

— Хорошо, если будет свиданий пять, то непременно. Мы просто разговаривали и пили коньяк.

— Он пьет?

— Нет. Не знаю. Я видела его всего пару раз.

Мне стало жалко маму. Она же волнуется… Я снова обняла и поцеловала ее, потом накапала корвалол ей и себе и проводила ее в ее комнату, посидела рядом, пока она не уснула, и легла сама.

Утром позвонила Лунева. Она говорила осипшим от слез голосом и просила о встрече. Умоляла о встрече. Вот, как сказать правильно, именно умоляла.

Я сказала зайти ей ко мне на работу часам к четырем. Увижу, выслушаю и решу.

Вариантов Танькиного горя у меня не было. Да я и знать не очень-то хотела.

Утром ко мне в кабинет прибежала Люба, покурить, как она сказала. Интересно, что несмотря на все старания Сашки, она не бросала. Курила много, особенно после сложных операций. А других она не делала, так что курила. Кофе и сигареты были для нее основным питанием.

Интересно, а мой Сашенька курит?

— Нет, не курит Сашенька, мы разговаривали, — она ответила на мой не заданный вопрос.

— Ну, у меня тоже дети, тетя Катя. Я понимаю. Сашка вон Валерку подговорил со мной бороться, а Мариша заявила, что ей нравятся женщины с сигаретой. Так у моего мужа чуть удар не случился. Принцесса его, и тут такое заявление.

— Балует он ее! Я уже ему говорила, но принцесса есть принцесса.

Я улыбалась Любе, а она мне. Ведь без улыбки о детях нельзя. Но она выкурила свою сигарету и побежала в отделение, где ее уже явно потеряли.

Дальше был обычный рабочий день, только без Ромы. У него теперь своя вотчина и встречаться мы будем лишь на планерках, да в кабинете директора.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Время неумолимо приближалось к четырем. Но я так закрутилась, что и думать забыла о Тане Луневой.

Отталкивала моя душа и ее, и все, что с ней связано. Вроде и старые раны затянулись, и обиды давно прошли, но я просто знать ее не хотела и слышать о ней тоже не хотела. Главное, что я обещала встретиться с ней, а то, что обещала, надо выполнять. Она, наверно, на консультацию ко мне. Время климактерического периода, может, он у нее с осложнениями.

Она постучала и вошла. Я глянула, и у меня внутри все опустилось. Она была похожа на призрак. Невероятно худая, изможденная просто, с красными опухшими глазами. Руки ее дрожали, я поставила перед ней стакан с водой, но она даже поднести его ко рту не могла. Одежда на ней болталась, значит, похудела не так давно. Но почему не купила новую? Глеб никогда в жизни не позволил бы своей жене так выглядеть… И тут я поняла — Глеб, вот причина. Или болезнь? Или все вместе? Нет, причина все-таки — Глеб.

— Таня, расскажи. Что привело тебя ко мне.

— Он ушел…

— Глеб?

— Ты представляешь, он меня бросил, — она снова разрыдалась.

Я поняла, что стало причиной ее красных опухших глаз. Сколько же плакала она?! И почему мне ее не жалко?!

— Ты пришла сообщить, что вы с Глебом расстались?

— Я пришла просить помощи.

— В чем?

— Ты можешь попросить Борисова и Корецкую уничтожить его. Молчи! Выслушай! Ты не понимаешь! Ты просто не понимаешь! Я жизнь положила, чтобы добиться его, я жила с ним, я сына ему родила, я дышала им, понимаешь?! Ты не поймешь, ты никогда его не любила! Ты просто не поймешь! У тебя души нет! А я… я для него все! А он ушел… Сказал, что отмучился, что никогда меня не любил, что я разбила его жизнь, но сын вырос, и он свободен. Он ушел…

Она рыдала и выла от рыданий. Ее худющие плечи сотрясались, и она рыдала и выла снова и снова. Иногда раскачивалась на стуле.

Я ругала себя за то, что сочувствия она не вызывала.

Я пыталась войти в ее положение, пыталась понять, прочувствовать ее горе. Ведь умом я понимала, что она несчастна, что ее жизнь, наверно, действительно закончилась с его уходом.

— Ты попросишь? Ты поможешь мне уничтожить его?

— Нет. Ты прекрасно знаешь, что я этого не сделаю. Ты зря пришла, Таня.

— Тогда поговори, верни его мне. Он послушает тебя.

— Господи, ты себя слышишь?

— К кому же мне идти, у меня был он и ты, и все. Еще сын, но он на его стороне. Он даже не звонит…

И вот тут мне стало ее жаль. Как может единственный сын бросить мать? Она хорошая мать, я знаю. Мне плевать, какая она жена, но мать… Этого я допустить просто не могла. А если мой Сашенька откажется от меня? Я вспомнила моего мальчика. Нет. Он никогда, где бы ни был и что бы ни случилось…

Я села рядом с ней и обняла, а она прильнула ко мне, будто я действительно ее последняя надежда. И мне стало стыдно… Я осознала, что готова помочь, нет, не через Любу с Сашей. Я никогда не втяну их в такое, а сама я сделаю все, что смогу, но сын должен оставаться сыном.

Она постепенно успокаивалась. Допила воду, и еще проглотила какие-то таблетки, не ответив на вопрос — что это. Я поняла и без слов.

Мы бы и дальше сидели с ней просто молча, но в мой кабинет буквально ворвался Митя с очередным огромным букетом цветов.

— Катенька, прости, но мы все тебя ждем.

— Что-то случилось?

— Нет, Олю выписывают с мальчиками, а тебя все нет. Ты с нами, праздновать.

— Митя, я не собиралась… Я сейчас подойду и провожу, но праздновать…

— Ты наш герой, Катенька, благодаря тебе у меня два внука. Хочешь, на колени встану?

— Я сейчас, Митя.

Я проводила Таню, пообещав поговорить с Глебом. А потом прошла в палату к Орловой.

Часть 44

Домой я вернулась под утро, и, конечно, проспала на работу.

Первый раз в жизни проспала.

Когда поднялась с кровати, было десять.

Позвонила Борисову. Отпросилась. Он выразил недовольство, но стерпел.

Долго лежала в ванне, все никак не могла решить, как мне к Таниному делу приступить. А потом подумала: а чего я боюсь? Таню я выслушала, поверила ей или нет, не важно. Важно вернуть ей сына. Вот пойду к Глебу и скажу, что нельзя так.

Я много времени провела у зеркала. Да, я совсем не молода, но… В конце концов Глеб тоже не мальчик! И в мои планы понравится ему снова не входит. Но очень хочется показать, что я еще лакомый кусок. Хочется, чтобы слюни у него текли при виде меня… Но я независимый от него человек.

В конце концов я осталась собой довольна. Во мне еще есть шарм.

Я поехала до станции метро «Преображенская площадь», потом пешком до больницы им. П.Б.Ганнушкина и по этой территории до корпуса № 10 (главный корпус института психиатрии). Я поднялась в отделение и попросила проходящую медсестру пригласить Глеба.

Все повторялось, как тогда, когда мы расстались. Сколько лет прошло! Целая жизнь! Все изменилось с тех пор, я, он, судьбы… У меня сын, у него сын… Я уважала его, пока не узнала про обман. А потом все в душе рухнуло и остался лишь пепел, серый такой, без вкуса и запаха. Но сейчас я почему-то немного нервничала, сама не могла объяснить почему. Но что-то непонятное и немного тревожное шевелилось в душе.

Вернулась медсестра.

— Извините, но Глеб Ефимович очень занят сегодня, сейчас он работает с аспирантом, затем у него консультации. К тому же вы не сказали, по какому вы вопросу.

— Вот как. Ну что ж, значит, не судьба. Я же сказала, что по личному вопросу. Ладно, передайте ему визитку мою.

Я протянула ей картонную карточку и спустилась в парк. Нахлынули воспоминания… Слезы подкатили к глазам. Нет, я не любила его. Просто именно здесь закончилась моя молодость… Разбились надежды и сгорела первая, самая чистая любовь.

Я стояла в задумчивости, с лужицами слез в глазах.

— Катя!

Я обернулась. Он бежал за мной. Торопился, придерживая правую часть живота рукой.

— Катя! Ты не могла сразу сказать — кто. А то я… Прости, я же не знал, что это ты.

— А аспирант?

— Ушел. Пройдемся?

— Как хочешь.

— Ты чем-то расстроена?

— С чего ты взял?

— У тебя глаза на мокром месте.

Он подошел ко мне взял за плечи и развернул к себе. Наши взгляды встретились. Боже, как он изменился, почти совсем седой! И морщинки… Но внешне он хорош. Все такой же лощеный, и… Я отвела глаза.

— Глеб. Прости, что лезу не в свое дело. Но я обещала… У меня была Таня. Я хочу поговорить о ней.

Я своими руками сняла его руки со своих плеч. На безымянном пальце красовалось новое обручальное кольцо. Я сделала вид, что не заметила.

— Ты хочешь просить за Таню? Катя, либо я тебя совсем не знаю, либо… У меня даже нет предположений.

— Да, представь себе. Нет, не просить!

— Так да или нет? И ради этого ты отпросилась с работы и приехала ко мне?! Катя, я рад тебе. Я всегда тебе рад, потому что всю жизнь ты живешь в моем сердце. Ты женщина, которую я всегда любил и потерял навсегда.

— Глеб, где говорить будем? Пойми, я действительно отпросилась с работы. Мне надо сделать то, зачем я пришла, и жить дальше.

— Пойдем ко мне. Нас будут дергать, сама понимаешь, но мы поговорим.

Мы снова поднялись в его кабинет. Он позвонил кому-то, я не прислушивалась, и сообщил, что к нему пришла вдова академика Корецкого, так что он просит отменить консультации и освободить оставшееся время.

Буквально через десять минут со мной здоровались и знакомились совершенно чужие мне люди, предлагая свои услуги и помощь. Глеб злился. Затем снова позвонил и отпросился до конца рабочего дня.

Клинику мы покинули вместе. Расположились в кафе.

Сначала просто молчали, глядя друг на друга. Заговорил первым он.

— Как твоя мама, Катя, как сын?

— Мама старая, сам понимаешь. То давление, то кишечник. А Сашенька учится в Гарварде. У нас все хорошо. Я работаю. Вожусь с внуками. Что у тебя?

— Тоже внук. Мама умерла два года уже.

— Соболезную.

— Я женат, Катя.

— Поняла, по кольцу.

— Она молодая. Ученица моя. Как наваждение какое-то. Я влюбился. Скрывал отношения до женитьбы сына. А потом сказал Татьяне все как есть. А там истерики одна за другой, потом с ножом на меня бросилась. Лечился долго, я к ней без претензий, она и так на психотропах. Видел ее на разводе в суде. Да, она не в лучшей форме. Но что я могу? Продолжать жить с ней? Зачем? Она и так мне всю жизнь поломала. Вечно палки в колеса. Я в психиатрию, и она следом. Зачем? Чтобы быть рядом. Она меня, видите ли, любит. А мне была нужна ее любовь? Нет, не нужна. Так зачем все это? Столько лет! Катя, я столько лет как в аду, понимаешь? Мне домой с работы не хотелось. Только к сыну шел…

— Кто тебе виноват? Это был твой выбор.

— Я, по-твоему, должен был отказаться от сына?

У меня в груди защемило. Я ведь любила его. И развод мне дался тяжело. Я помню, я все помню. Все ощущения. Память устроена так, события забываются, а чувства и ощущения — нет. Никогда. Вот как я сегодня пришла к нему и наш с ним последний день вспомнила, и больно. Хоть прошло все давно, хоть почти стерлось из памяти, хоть было двадцать счастливых лет потом, а все равно больно. И то, что он мне изменял с Танькой, тоже больно, даже задним числом.

Как хорошо, что о моем муже остались только светлые воспоминания. Хотя всяко было, и разлады, и ссоры, а чувство, что жила как в раю прямо.

— Глеб, сын не должен отказываться от матери.

— Катя, да пойми ты, она…

Я подняла руку и жестом остановила его.

— Она его мать. Ты со своей был до конца?

— Конечно!

— Так подумай сам. И он у нее один-единственный и любимый, как и ты в свое время.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— Я понял. Я постараюсь.

— Хорошо. Спасибо. Пойду я.

— Я провожу.

Мы шли и разговаривали о том и о сем, и о детстве, и о выпускном, и о том, когда между нами все случилось. Он был частью моей жизни, огромной частью, пусть даже прошлой.

Мне стало невероятно грустно! Тоскливо так… Потому что большая часть хорошего обозначалась таким мерзким словом — «было». Да, БЫЛО, и не вернется уже никогда. Я погрузилась в свои мысли, воспоминания и даже не слушала то, о чем он мне говорил. А он говорил и говорил, а я просто шла рядом. Нет, одной быть нельзя. Одиночество съедает. Надо вот так идти рядом с тем, на кого можно положиться, главное — не быть одной. Мысли перенеслись к Мите Орлову. Как мы танцевали с ним вчера, я пила коньяк и пьянела, то ли от коньяка, то ли от танцев, то ли от его крепких рук.

— Катя, да ты не слушаешь меня совсем. Жаль. Ты бы пришла ко мне домой, я с женой тебя познакомлю. Я рассказывал ей о тебе. Мы ребенка ждем. Хотели к тебе. Поможешь?

— Да, приходи, я это умею.

Часть 45

Прошел год, вернее, почти год. Было лето, июль месяц. Завтра прилетал мой сын, погостить.

Я не видела больше Таню Луневу. Зато регулярно встречалась с Глебом, да и звонил он не реже чем раз в неделю. У него родилась дочь Катя. Они с женой так ее назвали. Он был просто необыкновенным отцом. Я просто диву давалась. К своей малышке он относился примерно так же, как Александр Валерьевич к Сашеньке. Жена у него оказалась милой девочкой, прислушивающейся к каждому его слову и заглядывающей ему в рот. Он был для нее единственным авторитетом. А он… Он был влюблен. Видимо, это именно то, что ему недоставало. Слава Богу, нашел свою половинку и ладно. Жаль, мама его не увидела счастье сына. Хотя, как знать, как отнеслась бы она к его любви…

Моя же мама общалась с ним по телефону и радовалась. Хотя и к Мите она отнеслась очень даже положительно. Настоящий полковник ее обаял. Мы встречались. Иногда я оставалась у него. Много раз он предлагал переехать совсем, звал замуж. Но я не шла и переехать не соглашалась. Он мне нравился, мне было комфортно с ним, но не замуж.

Какая из меня жена?! Я пахарь, у меня работа, а быт никогда не был моей сильной стороной. И вносить изменения в мой устоявшийся образ мышления и жизни совсем не хотелось.

А еще был фактор моего сына. И именно его мнение будет для меня решающим.

***

Я принимала роды в тазовом, когда в родзал вошел Борисов и сообщил, что Сашенька прилетел благополучно, и он доставил его домой. Также он рассказал, что оба, а именно он сам и мой сын, были накормлены моей мамой, и Сашенька лег спать с дороги.

Как я хотела по мановению волшебной палочки оказаться дома! Но какой там дома, когда у меня тут слабость родовой деятельности началась. Тоже, видно, фея не на моей стороне.

Я совсем извелась, пока наконец извлекла ребенка. Живого ребенка. От кесарева его мамаша отказалась. Категорично так. Она же лучше знает, как рожать надо.

Я еле плелась к своему кабинету, сейчас в душ и домой. Но в коридоре стоял… мой сын. Немного другой, возмужавший, с мускулами и… невероятно красивый.

— Мама, ну наконец-то.

— Сашенька! — я целовала его и плакала, и снова целовала.

А он прижал меня к себе, гладил по голове и целовал в волосы. Когда я немножко успокоилась, мы вошли в кабинет. А после того, как я приняла душ, отправились домой. Я все расспрашивала моего мальчика, как он там? Как живет, как питается, с кем дружит, что ест. А он отвечал очень подробно, так подробно, что я просто диву давалась, а потом сказал:

— Мамуль, я уже выучил все ответы на одни и те же вопросы. Первой их задавала бабуля, потом сестрица моя, а теперь ты, причем слово в слово. Но я рад ответить каждой из вас. У меня все нормально, я все сдал, я хорошо учусь и не занимаюсь глупостями. Мамуль, я понимаю, что должен продолжить то, что начал папа, а потому на глупости у меня нет времени. Сплю ли я с женщинами? Да, но без душевной привязанности. Ты удовлетворена моими ответами?

Я слушала его и не верила своим ушам. У меня совсем взрослый восемнадцатилетний сын. Видел бы его сейчас его отец, наверняка гордился бы. Душу опять сковала боль. Она не проходила никогда, потому что любые отношения не могли заменить те… Точно так же, как любой, даже самый лучший мужчина, не мог сравниться с Александром Валерьевичем. Я никого никогда не полюблю так, как любила его. Проблема в том, что его больше нет, а я есть, и я живой человек — женщина со своими слабостями и потребностями. А женщине нельзя быть одной. Одна, без мужчины, она тускнеет, вянет и умирает. Причем мужчина не обязательно любовник, это может быть сын. Только он должен быть рядом, а не за океаном, а мой рядом будет лишь пару недель, а потом снова начнутся томительные дни ожидания, беспокойства и прокручивания в голове все тех же вопросов, на которые он уже ответил маме, потом сестрице, а теперь и мне…

Мой мальчик внимательно разглядывал мое лицо. Потом пальцами провел по морщинкам вокруг глаз.

— Что, Сашенька? — спросила я.

— Ты очень красивая, мама. Самая красивая на свете.

— Красивее Любы? — я уже смеялась.

— Совсем чуть-чуть, — он тоже смеялся, — мам, ну удалась у меня сестрица. Но ты краше.

Мы вошли в подъезд и поднялись на наш этаж. Как мне было… даже слов не могу найти, чтобы описать то состояние счастья, которое меня поглотило на тот момент. Вот просто кричать о нем хотелось, чтобы все знали, насколько я счастлива, что бывает оно на земле, и у меня есть. Дышалось легко, полной грудью, свободно. Мой взрослый мальчик был рядом — вот причина.

Дома меня встречала вся моя семья. Люба с Сашей и детьми, мама и Митя. Я была рада последнему, хотя даже представить не могла, как он здесь оказался, но он был, и это к лучшему. Я вопросительно посмотрела на моего сына, а он с улыбкой произнес:

— Мама, дядя Митя позвонил, а я счел своим долгом пригласить его к нам, заодно и познакомились. Я рад за тебя, мама.

— Все сложно, Сашенька.

— Нет, сложности создаешь ты сама. Мы поговорим об этом, обязательно, но потом.

Мы сидели за столом и нахваливали мамину стряпню, а она чувствовала себя королевой.

Как давно мы не собирались все вместе, всей семьей. Это ведь так здорово и так нужно. В эти моменты понимаешь, что ты не одинок, что есть люди, которым ты нужен, которые тебя искренне любят, и о которых ты просто забываешь, когда грустно. А ведь достаточно вспомнить о них и сразу станет легче.

Вечер пролетел, как одна минута. Люба с Сашей засобирались домой, Ванечка спал на руках у Саши. Маришка зевала, сидя рядом с Сережей, а он уговаривал ее потерпеть и не уснуть до дома, и даже обещал немножко нести ее на руках. Валерка его поддерживал, и тоже обещал нести ее часть дороги.

И вот они ушли. Митя тоже начал собираться.

— Вы не останетесь? — спросил мой сын.

— Я не знаю, — Митя совсем растерялся.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— Саша, я… — я не могла найти слов. Что он делал? Да, я понимала, что должна предложить Мите остаться, с Сашенькой они понравились друг другу, и после заявления моего сына я просто должна была сделать следующий шаг. Но тогда, если он останется, он будет спать на месте моего мужа! Как это?

— Так, дядя Митя, вы остаетесь. У мамы куча комплексов и заморочек, но она вам рада была, вы же видели. Так пусть все так и будет, вы остаетесь. Некоторые вещи надо ломать, даже если очень больно.

У меня не было больше выбора.

— Оставайся, Митя, — произнесла я.

И он остался.

Часть 46

Больше нет пирогов в моем доме. Я не пеку, мне некогда. Митя готовит то, что попроще. А я и тому рада. Я живу на работе, прихожу домой переночевать, а то и не прихожу вовсе. Митя терпит, понимает, что очень тяжело возвращаться в дом, где не осталось никого, кого любила, с кем жила всю жизнь. Только он. И хотя мы с ним уже вместе третий год, но никого из них он заменить не может. Хорошо, что понимает и принимает меня такой, какая я есть.

Мой сын устроился подрабатывать на кафедре. Начал научную работу, он теперь там… совсем там, и что вернется — надежды все меньше и меньше. А я языка не знаю, да и по тому, как гостила у него, я там лишняя. Там его жизнь, а здесь моя.

Неужели вот так и будем врозь, всегда врозь с единственным сыном — с мальчиком ради которого я готова… Но я-то готова, а ему оно нужно? Судя по последней встрече — нет, не нужно. Как часто я слышала от него: «Ты просто не понимаешь, мама». Может, и не понимаю, потому что врозь. А были бы вместе, то поняла, обязательно бы поняла… Но «вместе» осталось в прошлом…

С тем и вернулась, с пониманием, что теперь врозь. Вернулась, а у мамы инсульт, думала — вытащим. Ведь какая разница, сколько маме лет, она ведь мама, и пусть ворчит, и все ей не так, но рядом…

Но увы…

Так я и осталась только с работой… Ну да, еще с Митей.

Вроде и хорошо мне с ним, и уютно, и спокойно… Но все не то… А может, я и сама виновата, построила стену и не пускаю его в свою душу. Но с ним я не одна. Есть кому слово сказать, а сказать надо, иначе ведь и сойти с ума можно.

Вот так и живем вдвоем в моей квартире. Свою он сдал и деньги отдает дочери, им молодым, да с двумя детьми, нужнее. Митя еще на службе. Переживает, что генеральские погоны ему не светят. Но я не понимаю такого. Я ж как защитила кандидатскую от тоски, так больше к славе и не стремилась. Не понять мне взлетов по карьерной лестнице, вот не понять и все.

Рома развернулся в своем отделе, теперь, когда его женщины ко мне на сохранение или роды поступают, так бежит, истории читает, назначения проверяет. Смешно. Я говорю ему: «Ты меня, что ли, проверяешь? Рома, зачем?»

А он пожимает плечами, смущается. Нет, не меня он проверяет, просто к делу к своему так относится, так же, как и я. Но мы понимаем друг друга, всегда понимаем и чувствуем.

Митя замуж звал, чтобы по закону. Я против. Зачем? Мне и так хорошо. Его мне ничего не надо, да и у меня по сути ничего нет, только то, что Сашеньке принадлежит. Так что, мы с Митей только и есть друг у друга. Хорошо, что Господь мне его послал. Он надежный человек, и я люблю его по-своему. Нет, не так, как мужа моего любила, и не так, как Глеба, но люблю, нуждаюсь в нем, в руках его сильных и грубоватых, в душе его солдатской, прямой такой и бесхитростной. Я и люблю его, наверно, за то, что так разительно отличается от всех мужчин, ранее окружавших меня. Но он настоящий, и с ним спокойно! Если бы вы знали, как это много чувствовать себя защищенной, а не одной на ветру.

Я вот прилетела из Америки. Он встретил меня в аэропорту и сразу все понял, и как горько мне, и как одиноко, и больно как. Обнял, прижал к себе, и произнес: «Ну что, теперь в гости ездить будешь!» Мне так спокойно стало и думы все невеселые улетучились, а ведь про гости я не подумала. А «гости» существуют, и ездить буду, сын ведь — кровиночка моя! У меня остался только он. Нет, еще Митя, еще Люба с Сашей и внуки. Что ж я плачу от одиночества, не одинока я совсем.

Вышла на работу и все встало на свои места. Все, да не все. Люба беременна. Я возмущена до глубины души. Да сколько можно? На работе она пахарь, дома ломовая лошадь, своих трое плюс Сережа и Алексей (брат Саши) им почти совсем дочку отдал. Я понимала, что дома няня, но она только за Ванькой смотрит, ну еще за Лешиной девочкой. А остальные что? Конечно, Валерке и Сереже по пятнадцать, а Маринка при них. Они ее и в школу ведут, и забирают, и уроки делают. Но им же всем родители нужны, а тут еще один наметился.

Пошла к Саше. В приемной пришлось задержаться, с Татьяной-секретаршей поговорить. Потом зашла к Борисову. Первый вопрос:

— Вы Любу смотрели?

— Да, Саша, смотрела.

— Что?

— Беременность пять-шесть недель. А что ты ожидал услышать? Маточная, все в порядке.

— Ну слава Богу! А я уже переживать стал, что никак не беременеет.

— Саша, ответь зачем? Ты ж ее загонишь в гроб! Сколько детей тебе нужно?

— Пять.

Я разозлилась, причем сильно, я почти ненавидела его в этот момент, я смотреть не могла на его красивую рожу и непомерные амбиции. За что он так с ней, это способ самоутверждения?

— Неужели ты не понимаешь, как она устает, у нее непомерная нагрузка и физическая, и психическая. Что ты делаешь?

— Это моя жена и мой ребенок. Мы с женой так решили, я должен обсуждать вопросы планирования моей семьи еще с кем-то? Вы ее мачеха, да, вы близки, но рожать или не рожать — мы решим сами. Вы будете вести беременность и принимать роды?

— Конечно, Саша. Не ожидала я от тебя такого отношения. Чем заслужила-то?

— Да просто достали все. То Федор пришел, тоже он знает, как нам лучше. Теперь вы.

— Я не чужая… Или как?

Меня душили слезы. От кого-кого, но от Сашки в жизнь не ожидала. Чего взбесился-то?! Я же о ней беспокоюсь. Это же третье кесарево впереди, не шутки. Не стала его дальше слушать, развернулась и в дверь. А там Люба.

— Тетя Катя! Что случилось?

Да, чтоб она слезы мои не заметила, быть такого не может. Люба вопросительно посмотрела на Сашу. Между ними состоялся молчаливый диалог.

— Тетя Катя, вы к нам сегодня?

— Нет, у вас своя семья, а у меня свой дом есть.

Я отодвинула ее с дороги и ушла. На душе скребли кошки. Зря я с ней так. Она-то ни в чем не виновата, просто сорвалась я, обидно мне и больно. Самокопанием заниматься было некогда, работа была. Родили, все путем. Я вернулась к себе, а там Люба подошла.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— Тетя Катя, простите его. — Подсела рядом, как кошечка.

— Да простила давно, какой-никакой, а не чужой он мне. Сама как? Как потянешь все?

— Как обычно, взвалю на плечи и понесу. Да нормально все, я тоже девочку хочу. Но уж кто получится. Ой, объявление в газете прочитала «Определяю пол ребенка с точностью до пятидесяти процентов». Вот веселилась, и на такое ведь клюют и идут и деньги платят, а обмана вроде и нет, все честно и проценты тоже.

У меня отлегло.

— Люб, дети как?

— Нормально, так проблемы по мелочам, а в целом хорошо. Тетя Катя, у вас-то что? Дома порядок? Про Сашеньку я все знаю.

— Да, дома нормально. А вот про сына все думаю: неужели не вернется он? И видеть буду вот так, раз в год?

— Он тоже будет приезжать иногда. Тетя Катя, я думала над такой ситуацией. Моим Валерке, да Сереже уже по пятнадцать. Они уже думают, как жить будут. И я им тоже предлагала уехать. Сережа отказался сразу, его здесь многое держит, я не говорю про нас с Сашей, но тут его мать и Марина моя. А Валера рассматривает такой вариант.

— Валера не уедет, не думай даже, Любонька. У Валеры характер другой. Хотя вы все упертые, аж жуть.

Я хотела еще сказать, но в дверь постучал и вошел Борисов.

— Екатерина Семеновна, я не хотел вас обидеть, и понимаю, что вы за нас же и беспокоитесь. А кому еще беспокоиться? У нас, кроме вас и Саши, родственников нет. Просто вспылил, устал я. Еще Федор пришел, типа как я могу, она нужна на работе. В его планы ее беременность не входит. Вот и вспылил, простите!

Он глянул на меня своими синими глазами, и я растаяла. Какой же он все-таки…

— Саша, чай налить?

— А что чай?! Пирожков-то нет.

— Есть, с мясом, как ты любишь. Я пекла вчера.

Нет, все-таки люди не меняются, взрослеют, конечно, но в целом он остался таким, как и был, и Люба моя, какая была, такая и осталась, только выросли и перышки цвет поменяли, а души те же.

Часть 47

Я думала уехать к Сашеньке прямо с начала лета, и пробыть до осени. Но у меня ничего не получалось. Пока Люба не родит, я никуда не поеду. Поговорила с сыном по телефону, объяснила ситуацию. Конечно, он понял. Он всегда все понимал правильно, мой милый мальчик. Только совсем взрослый мальчик. Немного взгрустнулось, как все-таки жаль, что он так далеко…

— Катюша, выходной сегодня, у тебя какие планы? — Митя возник рядом со мной.

— Я вся в твоем распоряжении, — я прижалась к его груди.

— Может, за город?

— Нет, а вдруг Люба надумает рожать. Я не могу, я могу так, чтобы все время на связи.

— Хорошо, тогда ты пока дома, а я съезжу в часть, а потом, может, к Оле подъедем?

Я была не против. С Олей сложились теплые отношения, а детишек так я просто любила.

Так и порешили: он в часть, я на работу, потом он за мной заедет и мы вместе к Оле.

Но на работу стоит только попасть, как все остальные дела перестают существовать и жизнь останавливается, ограничиваясь родзалом и операционной. Как вы понимаете, только меня в воскресение на работе и ждали. Прям, как пришла, так и поступили самые сложные женщины, с которыми ни один врач не справится…

Шучу, конечно, но сначала было кесарево у женщины с эклампсией, а потом роды в тазовом.

Подходя к своему кабинету, я хотела только домой, только кушать и баиньки, но Митя меня уже ждал. Его надежды я рушить не собиралась, и, позвонив Любе, чтобы знала, где меня искать в случае чего, мы поехали к Оле.

Оля как-то засмущалась, открыв нам дверь, но внуки уже висели у деда на руках.

Мы прошли в комнату, там на диване сидела женщина, лет шестидесяти на вид. Митя расстроился, увидев ее, и с укором глянул на дочь.

— Катя, познакомься, это Клава, она вырастила Оленьку. Клава, а это моя жена — Катя.

Мне было неприятно. Сразу возникла целая куча всяких вопросов, но я лишь улыбнулась и сделала вид, что мне просто безумно приятно ее видеть.

Митя был молчалив и напряжен. Оля сникла, наше существование скрашивали лишь мальчишки.

Зато Клавдия щебетала и щебетала, вспоминала разные случаи из Олиного детства, рассказывала, в каких частях они жили, какой Митя был молодой…

Время тянулось нещадно, казалось, что этот вечер никогда не закончится.

— Где ты, Клава, остановилась в Москве? — спросил Митя.

— Да у сестры, помнишь Полину, так она уже лет десять в Москве, вот у нее.

— Далеко?

— Станция метро Выхино.

— Поехали, я провожу.

— А жена твоя?

— Катя? А Катя домой. Доберешься, Катюша?

Мне было очень неприятно, но, конечно, я сказала, что доберусь.

Я еле как дождалась его. Чего только не передумала. Но вернулся он поздно, я уже давно лежала в кровати, пыталась читать, но не могла. Мысли были слишком далеко, и вовсе не о том, что в книжке написано. А как услышала звук ключа в замке, так сразу свет погасила и притворилась спящей. Он решил, что я давно сплю, разделся и лег. А через некоторое время я услышала его похрапывание.

Я не спала всю ночь. Я составила целую историю их отношений, и никак не могла понять, почему они не вместе. Судя по их общению, друзьями они не расстались. И как давно расстались? И все-таки, почему? Они были близки, многие годы. Я же не дура конченая, чтобы не понимать, что у него были женщины до его пятидесяти лет, что я далеко не первая, и что была мать Оли. А потом она умерла, а Оля была совсем маленькой. Естественно, ее кто-то растил. Почему меня никогда не интересовало кто?

Почему мне не хотелось узнать о нем больше? Может быть, потому, что я вывалила на него весь свой груз и решила, что достаточно, что если он понял и принял, то мне ничего больше и не надо.

Я ощущала его тем необходимым плечом, защитой от всех невзгод, я даже не задумывалась, люблю ли я его. Мне с ним комфортно, мне спокойно, он всегда находит для меня нужные слова, он обеспечивает мой быт и принимает такой, какая я есть. И потом, если задуматься, то он далеко не первый мой мужчина. Но мне с ним надежно. А чего еще можно желать? Это по молодости нужны шуры-муры и подвиги, но я далеко не молода, и что такое одиночество, я ох как знаю. Так он и есть моя защита от одиночества. Так что не буду я выяснять отношения. Ну было, но ведь закончилось, а в том, что закончилось, я нисколечки не сомневалась.

Так что утром я встала пораньше и напекла блинов, а потом разбудила его завтракать.

— Катя, я должен объяснить, — он был расстроен.

— Кому и что?

— Насчет Клавы.

— Нет, Митя, я не хочу знать, понимаю, что не девственника встретила, и с меня хватит. Больше знать ничего не хочу. Пойми, мне будут неприятны подробности. Я начну о них думать, сравнивать, а я просто хочу быть с тобой, и больше ничего, понимаешь, Митя?

— Ты необыкновенный человек.

— Обыкновенный, только душа как одна сплошная рана, и только соли мне туда не доставало.

Мы ели молча, потом собрались на работу. Каждый на свою. Он проводил меня до института и поехал дальше. А у меня начался круговорот людей в природе.

День пролетел незаметно. Незаметно начался и незаметно кончился. Вот и домой пора собираться. Я оделась в свою уличную одежду и была почти на выходе, когда передо мной возникла Клава.

— Добрый день, вы ко мне на консультацию? Или вас привело еще что-то?

— Да вот поговорить хотела.

Я поставила ей стул и села за свой.

— Говорите.

— Я каждое лето приезжаю сюда, к Оленьке.

— А я каждое лето еду к сыну, возвращаюсь лишь в сентябре, в начале.

— Я знаю, я много слышала о вас, Оля рассказывала.

— Хорошо. Что вас привело ко мне?

— Вы наверное, знаете, что мама Оли умерла?

— Да, знаю. Неужели вы думаете, что я, прожив с человеком четыре года, ничего о нем не знаю?

— Я с ним прожила двенадцать лет и, как оказалось, ничего о нем не знала.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— Что вы хотите от меня?

— Поделиться информацией. Дать вам понять, что вы такое же никто для него, как и я.

— Уходите.

— Выслушайте, и я уйду навсегда из вашей жизни.

— Хорошо, говорите и уходите. Только не думайте, что это что-то изменит в наших отношениях с Митей.

— Митей! Интересно, он никогда не позволял называть его так. Только Дмитрий Алексеевич. Так вот слушайте: я была знакома с его женой — Вероникой. Ника, ее так все звали. Она много натерпелась от него, и сцены ревности, она была очень красивой женщиной, и его пьянки, и отсутствие дома месяцами, и куча его любовниц, так, мимолетных и задерживающихся на некоторое время. А потом онкология, и ее не стало. Все произошло очень быстро, каких-то пара месяцев. Ему понадобилась няня. Ведь Оля оставалась одна. Вот он меня и нанял. Сначала следить за дочерью, уроки с ней сделать, накормить, потом и его накормить, а потом и для удовлетворения его самого. И я влюбилась. Была для него всем, ну, я так думала. Он меня в свой круг ввел, мы вместе на людях появляться стали, я его после гостей на себе пьяного домой тащила. И так много лет, много, понимаете? Молодость прошла, да и зрелость тоже. А потом его в Москву перевели. Я собираться стала, думала же, куда он, туда и я. А он пришел, ключи мне дал от квартиры. Он за все мои заслуги квартиру мне купил… И все, и уехал… А я осталась. Ни с чем. Ни семьи, ни жизни. Ведь, как отрезало. Он мне звонить даже запретил. Я только Оле звонила. На свадьбу ее приезжала. Ничего не скажу, пригласили. Так что, вот с кем живете, Екатерина Семеновна.

— Все?

— Все! А разве мало?

— Мы договаривались, что вы выскажетесь и уйдете навсегда. Идите.

Она подходила к двери, когда та распахнулась, и передо мной возникли мой сын и Митя за ним следом.

Я обняла Сашеньку.

— Мама! Ну не плачь только! Или не рада?

— Господи, мальчик мой! Какими судьбами?

— Во! Дядя Митя, мальчик. Мамуль, я на все лето. Я так подумал, что Люба родит, так ей помочь надо, это ж четвертый ребенок, а ты уедешь. Нехорошо. А так мы с тобой вместе сестричке и поможем.

— А работа? Сашенька, ты же говорил…

— Работа не волк, мамуль. Я тут сделаю, на этой базе. Думаю, Саша мне не откажет. Так, все быстро пошли, а вы, женщина, что?

— Она уходит, Сашенька. Митя, не беспокойся, все нормально, она уже уходит — навсегда.

Часть 48

С работы мы пошли к Любе. Как она была рада, даже и не расскажешь словами. Все-таки замечательные у меня дети. И их дружбе я только радуюсь.

Валерка чуть перерос моего мальчика, но висел у него на шее, Сережа прижимался сбоку, а Марина залезла на руки и не слезала весь вечер.

Я вспомнила все мои страхи, которые одолевали меня, беременную Сашенькой. Боже мой! Что я могла натворить тогда, лишить моего сына семьи? А так, вот то, чего так хотелось для моего мальчика.

Домой вернулись к полуночи. Я постелила Саше в его комнате, да и мы с Митей легли.

— Катюша, я должен тебе объяснить…

— Что, Митя? Подожди, не перебивай. Она была хорошей няней и нравилась Оле. Ты боялся привести в дом другую женщину и решил попробовать с ней, уверяя себя, что стерпится-слюбится, но не стерпелось и не слюбилось. Ведь так? Именно это ты хочешь мне объяснить?

— Катя, я не мог больше. Она была мне даже не безразлична, а неприятна. Оля выросла. Они общаются и дружат до сих пор. Я тогда объяснил дочери все, и она поняла. Я поступил нехорошо, но сердцу не прикажешь, она надеялась, я не оправдал ее надежд.

— Я поняла, Митя, и не осуждаю. Но учти, я своего не отдам.

Он притянул меня к себе.

Следующий день выдался тяжелым. Я сделала кесарево Любе, мальчик получился чудный, и с ним все было хорошо. А вот дальше все пошло не так. В результате я удалила матку тридцатитрехлетней женщине.

Я сама была в шоке. Я анализировала ход операции снова и снова. Но ни понять, ни что-то изменить уже не могла.

Я пила кофе в своем кабинете. Видеть никого не хотелось. А в голове крутилось: «Он не простит!» Да, он не простит, хотя прощу ли я сама себя? А следующей мыслью было — за что же прощать, я все сделала правильно. Так почему же так мерзко на душе? Почему чувство вины не отступает, а захлестывает все с новой и новой силой? Я была обессиленной и разбитой. А надо встать, пойти в реанимацию и быть с ней, пока она не отойдет от наркоза.

И я бы пошла, но там точно ОН. Боже, с каких пор я его боюсь? Я нигде не накосячила, но объясняться мне с ним все равно придется. И сделала я все только с его разрешения. Он владел ситуацией, хотя, если бы даже он запретил, я бы все равно сделала то же самое.

Я допивала третью чашку кофе. У меня уже тахикардия, пора остановиться. Все равно, как бы я ни тянула, сейчас встану и пойду в реанимацию.

Я вошла в палату реанимации, а он даже не повернулся, так и сидел рядом с ней, и держал ее руку в своих.

Я остановилась. Закрыла глаза и вдохнула, потом выдохнула.

— Саша, она просыпалась?

Он повернулся ко мне.

— Да, ненадолго. Но ее загрузили, пусть отдыхает.

— Сам как?

— А вы?

— Лучше не говорить.

— По крайней мере не здесь.

Мы вышли в коридор. Он внимательно смотрел на меня, прямо в глаза, прямо в душу. Казалось, он видит весь бардак, который сейчас там.

— Я прокручивал все, анализировал. Все правильно, вы все сделали правильно. Я немного затянул, надо было решение принимать сразу, но понимаете…

— Я понимаю. Кто б меня понял?!

— Вы обо мне? Так я врач и поступил бы так же. Что же за наследственность такая? Ведь ее мать умерла от того же. А Люба жива, потому, что мы с вами рядом были. У нас четверо детей. Ну, мало ли чего я хотел… Все, давайте прекращать это самоистязание. Вы внука видели?

— Нет. Только там в операционной. Пойдем?

— Да. Пошли в детское.

Саша взял на руки маленькое чудо. Потом дал мне.

Тахикардия у меня прошла.

— Как назвал?

— Борисом.

Удивилась, но смолчала. Борисом так Борисом.

Он вернулся к жене. А я в свой кабинет. У меня еще больные в отделении без обхода. Надо сделать назначения.

У моего кабинета стоял сын.

— Мама, что-то не так?

— Откуда знаешь?

— С Валерой говорил. Он понимает уже все давно. Не мальчик.

— Подросток. Они у Коли.

— Я знаю, он звонил. Что?

— Зайди.

А потом рассказала все, как было. Снова все анализируя. Сашенька молчал. Только внимательно смотрел на меня. Молчал долго.

— Мама, мне к ней можно?

— Там Саша. Сынок, им надо поговорить, а потом я проведу тебя.

Я сделала назначения своим больным, заполнила истории. Сын ждал меня в моем кабинете и внимательно наблюдал.

— Что смотришь так? — я даже немного засмущалась.

— Я никогда не видел, как ты работаешь. Столько лет был здесь, но никогда не видел. Ты другая на работе, серьезная, важная. Ты такая красивая… Мама, ты только всегда знай, что я люблю тебя больше всех на свете. Я так скучаю по тебе.

Я расплакалась. Если бы он знал, как я скучаю по нему, то никогда бы не уехал. Но я понимаю, что его будущее там, а потому смирюсь и буду ждать. Вот выйду на пенсию и уеду к сыну. Только вот не уеду — здесь Митя. А я не оставлю его в старости, в старости мы будем вместе. Столько, сколько Бог даст.

То, что мы увидели в палате реанимации, вызывало счастливую улыбку. Рядом с Любой лежал ребенок и сосал грудь. Саша с умилением смотрел на жену и сына. Ей все еще капали кровь, но она улыбалась. С виду все было хорошо — проблемы в их семье не возникло. Меня отпустило.

Она поговорила с братом, чуть-чуть, но все-таки. И Саша Борисов пошел его проводить до выхода. А я осталась с Любой.

— Тетя Катя. Все нормально, я все знаю. Мне Саша сказал. Расскажите ход операции, пожалуйста.

Я рассказала, ни прибавив, ни убавив. Она слушала очень серьезно. В самом конце я еще раз пояснила, что другого выхода не было, что я испробовала все.

— Я понимаю, вы были правы. И спасибо за сына. Муж говорит, что тоже понимает. Но врет. Играет на публику, а вы же знаете, какой он артист. Спрячет правду в самую душу, и не скажет ничего. Но я знаю. Всегда знаю. А оттого боюсь.

— Чего же ты боишься? Я его тоже знаю, и знаю, что ты для него значишь, и дети что значат. У вас их четверо, Любонька. Что бы он ни прятал в самой глубине души, он всегда будет любить вас и будет с вами тоже всегда.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Она улыбнулась, но горько как-то. Тут вернулся ее муж, опять поблагодарил меня за сына. И я ушла.

Я ничего не рассказала дома. Позвонила Коле, узнала, как дети, спросила, нужно ли приехать забрать их. Но он ответил, что они справляются. У меня внуки будут завтра, а может, дома у себя, а я к ним ночевать приду.

Я не могла уснуть, и, отключаясь от реальности, спать толком тоже не могла. В голове все крутились слова Любы. Неужели это правда? Вот если бы это случилось со мной, я бы в Александре Валерьевиче ни секунды не сомневалась бы. Нет, Саша Борисов не такой, я его больше двадцати лет знаю. Сколько пирожков он съел за это время… Я рассмеялась, вспоминая про пирожки. А потом уверила себя, что он не такой, что он никогда… И уснула.

Часть 49

Ходила с внуком и Сережей на зачисление в институт. Оба поступили, и Валера, и Сережа, и оба на грант.

Родители работают, все как всегда. У Саши совещание в министерстве, пропустить никак, а у Любы операция. Вот и пошла с ними, как единственная родственница. Выслушали речь ректора, посмотрели, в какую группу попали мои мальчики. Валерка красивый, весь в отца, похож сильно, только ужимки Любины: взгляд с прищуром, как у нее и у деда. А Сережа средний внешне, даже не поймешь в кого. Женя, мать его, видная женщина, посмотришь — так королева, кукушка, правда, но оно на внешности не отражается. Да и Володю, отца его, я помню, тоже парень хоть куда, а вот Сережа, увы, нет. Голова на плечах, это точно, это тоже не в мать и не в отца, а в приемных родителей. Вот голова, так голова. Валерка умный парень, способный, но до Сережки ему далеко.

Опять задумалась я. Но торжественная часть кончилась и мы вышли из здания, и прямо на Глеба. Давно я не слышала о нем, очень давно, года три-четыре.

— Катя, Екатерина Семеновна, — окликнул он меня.

Мы остановились, подождали, пока подошел. А он еще с кем-то был.

— Катя, что за молодые люди? Представишь?

— Глеб, ну ты не узнал, что ли? Внуки мои, Валера и Сережа.

— Подожди, Валера, Любин сын. Так я видел его ребенком. Конечно, не узнал. Значит, продолжаешь династию? — обратился он уже к Валере.

— Как-то так, — ответил внук.

— Простите, что вмешиваюсь, о какой династии идет речь? — влез спутник Глеба.

Глеб аж расцвел.

— Владимир Иванович, разрешите представить вам младшего представителя рода Корецких. Вот Валерий Александрович. А Катенька, то есть Екатерина Семеновна, вдова академика. Мы знакомы давно, учились вместе.

Я просто офонорела, как говорит современная молодежь.

— Екатерина Семеновна, рад, просто очень рад. Вы врач?

— Да, акушер.

— Доктор наук?

— Нет, кандидат.

— Как же, жена академика и…

— Да вот так, я наукой занималась до встречи с академиком, когда с первым мужем разошлась.

— А кто был первый муж? Или секрет?

— Глеб знает его. Учился он с нами.

Глеб искренне рассмеялся и посмотрел, хитро так.

— Катя, может посидим где-нибудь, поговорим?

— Зачем, я с мальчиками, и мне на работу.

— А что, работа от тебя отдохнуть не может?

— Бабуль, мне пора, у меня дела. Маме скажи, что в десять буду, — Валерка чмокнул меня в щеку и убежал.

Да и Сережа засобирался, ему Марину надо встретить и на танцы с ней пойти.

Вот так я с Глебом только и осталась, спутник его тоже распрощался, поцеловал мне руку и удалился.

— Так посидим, Катя? — Глаза Глеба просто умоляли меня.

И я согласилась. Почему? Не знаю, почему. Наверно, потому, что чужим он мне не был. Хоть и прошло столько лет, но в душе так и осталось его место. Оно было очень маленьким, и уже почти холодным, но оно было. Как воспоминание, как история моей жизни, как память о первой любви.

Мы сидели в полупустом кафе. Принесли кофе, мы пили маленькими глоточками, смотрели друг на друга и молчали. Каждый из нас думал о своем. Но только это свое для каждого, было нашим общим, потому что было нашей памятью.

Глеб, совсем седой и уже располневший, казался мне все таким же молодым и стройным, таким, как тогда, когда-то на выпускном вечере, когда он при всех назвал меня своей невестой. Боже, как я счастлива была тогда, и вся жизнь была впереди, ВСЯ ЖИЗНЬ! На глаза навернулись слезы.

А теперь мы ее уже прошли, сначала вместе, а потом порознь. Нас судьба сводила и разводила, потом сталкивала на определенных этапах и снова разводила. И вот теперь ты сидишь передо мной и не можешь найти слов, чтобы сказать, чтобы выразить все то, что о чем думал, не один день и не одну ночь. И я молчу, потому что живу просто так, по инерции. Потому что настоящую любовь принес мне не ты, и нет со мной самых любимых людей на свете, одного вообще больше нет, а другой так далеко, что о нем только думать остается и слышать его голос по телефону. А тебе, Глеб, даже смелости не хватило, чтобы сказать о нас в прошлом, ты просто выпендрился, представив меня вдовой академика, так ведь выгодней, так ты причастился к великому. Что же ты за человек, Глеб? Кто ты на самом деле и когда ты был настоящим? Ведь я любила тебя, значит, было за что любить.

Неужели твое тщеславие затмило всю твою светлую душу? А она точно была светлой, я же помню…

Я смотрела в пустую кофейную чашку и все думала, разглядывая причудливый рисунок кофейного осадка, по которому и судьбу предсказать можно. Только нужно ли. Ведь все лучшее осталось в прошлом. И все мои желания сводятся к Сашенькиному счастью, и так внуков хочется, но не там в Америке, а здесь, чтобы рядом, так же, как Любины дети рядом.

— Как живешь ты, Катя? — голос Глеба вернул меня в реальность.

— Работаю. А ты как? Поправился ты очень, крупный такой стал. — Я улыбнулась.

— Так ем всякое, мучное в основном. Но не в том дело. Смотрю я на тебя и понимаю, что время не властно над тобой. Красивая ты, Катя. Как была, так и осталась.

— Почему за едой не следишь, скажи жене, что тебе диета нужна.

— А я один…

Сказал, как ударил. Я встретилась с ним взглядом и увидела в его глазах столько всего, что страшно мне стало.

— Она закончила аспирантуру и ушла к другому. Я сделал все, что мог: она защитилась. И вот результат, зачем ей старый муж? С дочкой видеться не разрешает. Вот так и живу.

— А сын?

— Сын не простил за мать. Ему же не объяснишь, что не любил я Татьяну никогда. Она ему мать, и она в его глазах святая. Я пытался, я рассказал, как и что было. И он перестал со мной общаться совсем. Вот так, Катюша, я получил по заслугам. И все потому, что тебя не смог понять когда-то, и принять такой, какая ты была, что детей имел не с теми женщинами. Ты ушла тогда, и вся моя жизнь кувырком пошла и все по наклонной. Я ведь и не любил никого кроме тебя.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— Глеб, я, может, банальность скажу, но дети — они твои дети. И надо не прекращать попыток. Они должны знать отца, и любят они тебя, просто за то, что ты есть.

— Конечно, Катя. Я буду. О себе расскажи.

— А что о себе? Сын в лаборатории в Гарварде, Люба тут, внуки, у меня их четверо. Младшему почти три года. Ими и живу. На лето к сыну улетаю. Так же отделом заведую. Хочешь узнать, одна ли я? Нет, не одна. У меня есть мужчина. Настоящий полковник. Так что у меня все хорошо.

— А почему глаза грустные? Катя, вот если бы ты могла все изменить, что бы ты сделала?

— Нашла бы лекарство от старости и смерти. Ты понимаешь, о чем я и о ком… Наладь отношения с детьми, Глеб, и ты будешь счастлив. Извини, пора мне.

Я спустилась в метро и все думала: а правда, как жаль, что нет лекарства от старости и смерти, мне всего-то надо было его только для одного человека…

Часть 50

Как быстро идет время! И куда идет?! И зачем?! Кажется, что каждый предыдущий день — точная копия каждого последующего, и вроде даже не замечаешь, как один день сменяет другой… Разве что дети растут. И как быстро растут! Младший мой внук только-только родился, а ему уже семь. В школу его проводили, ученик уже. А Валера с Сереженькой институт заканчивают. Хорошие парни. Вот кем гордиться надо!

Да, дети растут и взрослеют, а я? А я старею. Вон уже не паутинка морщинок на лицо легла, а паутинища. И глаза потухли, совсем почти потухли. А когда-то Александр Валерьевич говорил, что в моих глазах живут черти, и он был прав, жили, пока он был со мной. А теперь…

Я подошла к зеркалу. Я ведь была хорошенькая, теперь же просто старая. А старость кого красит? Да никого…

Так задумалась, что не заметила, как в мой кабинет вошел Валерка. Аж подпрыгнула, услышав его голос.

— Ба, что ты у зеркала? Случилось что?

— Просто смотрю, как постарела.

— Странные вы, женщины. Мама тоже давеча смотрела, а потом расплакалась.

— Ей-то что плакать? Молодая еще! — Я невольно рассмеялась.

— И я так сказал, а она стрельнула в меня глазами и говорит: «Что бы ты, сын, понимал». Я же вижу, какая она красивая.

— Красивая, ты прав. Очень красивая. Плакала почему?

— Не знаю, ба. Она вообще последнее время грустная. Ванька приболел. Вроде пиелонефрит. Пролечили, нормально уже. Да у всех все нормально, отец говорит, что у нее переломный возраст.

— Что еще за глупости? Какой переломный возраст? Ладно, поговорю с матерью.

— Ага, поговори. Она тебя слушает. Пойду я.

— Приходил зачем?

— Да ни зачем, соскучился.

Он чмокнул меня в щеку и убежал.

А я после того, как приняла двойню, пошла в приемную. Татьяна сделала мне кофе и сказала, что Люба вот-вот подойдет, что операция закончилась. Я присела на диван и вытянула ноги. Как они болели последнее время, и ноги, и спина. Особенно если стою долго или хожу. На то она и старость, чтобы все болело. Болит — значит, есть чему болеть, значит, живой. И не так ведь болит, что терпеть невозможно, можно терпеть, а если совсем сильно, так что я, обезболить не могу? А с таблетками, так вообще порядок. Жить можно.

Я уже допивала вторую чашечку, когда в приемной появилась такая молодая, ну просто шикарная женщина, и так похожая на Любу. Только, может, полнее чуть, грудь больше и бедра. С виду ее можно было принять за Любину младшую сестру.

В голове закружились мысли, а не дочь ли она моему мужу? Но мысли я сразу отмела, эта молодая врач была либо ровесницей, либо даже чуть младше моего Сашеньки. А Александр Валерьевич был мне верен, в этом я никогда не сомневалась. Но какое совпадение!

Она прошла мимо меня и скрылась в кабинете Саши Борисова.

Я лишь вопросительно глянула на Татьяну.

— Аспирантка, новая, ну как новая, год почти.

— И вот к директору без стука? — Я была удивлена.

— Так ведь и не поздоровается никогда, молодежь, те еще нравы. Но Сам говорит, что способная, что надежды подает. Только вот на что надежды?

— Вы о чем сейчас, Татьяна? — Я насторожилась.

А она, будто спохватившись, стала все отрицать. Говорить, что домыслы и опасения озвучила, а фактов нет. Да и не будет, слишком хорошо она своего шефа знает.

Я подумала, что ревнивая по природе и влюбленная в шефа секретарша не лжет. И кому-кому, а мне бы все как на духу выложила. Вспомнила, как еще будучи совсем молодой, она плакала у меня в кабинете, сожалея о своей безответной любви.

Я говорила тогда с Сашей. Но он рассмеялся мне в лицо. О силе своего обаяния он знал и о своих поклонницах тоже. Но любил лишь жену. Тогда еще совсем молоденькая и безумно симпатичная секретарша угрозы семье не представляла.

Я думала, что пройдет время, она встретит своего мужчину, влюбится и все встанет на свои места. Но она не встретила, и даже не пыталась. Она продолжала любить его одного, нет, даже не его одного, а его, его детей, его жену, потому что он ее любил. Она стала просто служить им, радоваться, что ее не гонят, что она может быть рядом. Она стала необходимой, это была ее цель, ее жизнь — быть необходимой им обоим.

Я знала, что Люба жалела ее. Что понимала, как женщина женщину. Она посылала к Тане нескольких хирургов, они пытались ухаживать за ней, но она не принимала никого. У нее в сердце места хватало лишь на Него и его семью. С этим ничего нельзя было поделать, и все просто приняли ситуацию, как факт. С ней смирились. Татьяну уважали, любили по-своему. Без нее не могли обойтись, и она была счастлива. Вот просто счастлива тем, что имела.

Мои думы прервало появление Любы. Да, Валерка был прав. Не зря она на себя в зеркало смотрела…

Меня заметила, расцвела прямо.

— А вы к кому, мама?

Мама, сроду в жизни она меня мамой не называла. Тетя Катя, да, а мамой только за глаза. Я и не претендовала никогда на роль ее матери. А зря. Она мне дочь, и даже ближе, чем дочь. Господи, о чем я думала по молодости, чего боялась?! Ее, девочку мою родную. Так у меня никого ближе ее нет. Вот я, Сашенька и она, ну внуки еще. Самые родные мои.

Я поднялась с дивана. Татьяна уже несла ей свежий халат и свежую, чистую пижаму.

Мы вошли в кабинет. Она пила свой кофе, а я спрашивала ее о здоровье потому, что выглядела она не очень.

— Да нет, тетя Катя, все нормально. Устала просто, сильно устала. Ванечка беспокоит. А так все как всегда, домом старшие занимаются, Маринка помощница. Валера, Сережа с уроками помогают младшим, и с музыкой, и с языками. Я проверяю только, а так все они. Стукнул кто?

— Ругать будешь?

— Нет, разве, за заботу ругают? Думаю, Валерка. Это в его стиле.

— Правильно думаешь, хороший парень.

— Очень хороший. — В ее глазах зажегся теплый огонь, и лицо преобразилось.

Вот теперь она снова была необыкновенно красива.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Мы поговорили о том и о сем, и о детях всех вместе и о каждом в отдельности, только о Саше не успели, ее вызвали в приемный на консультацию.

А я, успокоенная, ушла к себе. И ведь действительно думала, что все хорошо.

Еще недели две думала, что нет у меня причины для беспокойства. А потом в один из дней поняла, что очень сильно ошибалась.

Я задержалась на работе, тяжелая женщина поступила, и надо было с ней решать, пока то да се, пока анализы, потом консилиум, потом решили кесарить немедленно, вот я и пошла с моей новой замшей. Я еще не привыкла к ней, не доверяла, присматривалась, принюхивалась, как говорит Борисов. Пошла вместе с ней на кесарево. Она ассистировала.

Так и там все осложнилось кровотечением, часа два с половиной мы в операционной отстояли. Потом в реанимации пациентку навестила, и ближе к одиннадцати отправилась домой.

Митя встречал меня у выхода. Я была благодарна ему. Неуютно одной по темени домой добираться, а так, вместе, вроде и ветер не такой ветреный, и холод не такой промозглый. Вместе оно все легче.

Мы и отойти еще не успели, как услышала я Сашин голос. Обернулась, а он с ней, с аспиранткой с этой. Обнял ее за талию и рассказывает ей что-то, а она смехом заливается.

Похолодело у меня внутри, страшно мне стало. Я уже кинуться к нему была готова, и выяснить все сегодня и сейчас, а что я, права не имею, что ли?! Что?..

Только Митя сжал мою руку и не пустил.

— Катя, позже, наедине, без нее. Поговоришь с ним позже.

А я все поверить глазам своим не могла.

Как же так? Почему? За что?!

Часть 51

Я поднялась в приемную сразу после обхода в отделении.

— Доброе утро, Татьяна. Запишите меня, пожалуйста, к директору. Мне где-то с полчаса надо будет.

— Екатерина Семеновна, да я сейчас доложу, и он вас примет. Ну зачем же по записи?

— Так надо. — Татьяна совсем растерялась под моим взглядом, и даже сникла как-то.

— Через полтора часа пойдет?

— Да, спасибо.

Я вернулась к себе. Записалась, первый шаг сделан, но что я скажу ему? Что он нехорошо поступает? Так глупо, а то он сам не знает.

Вспомнила маленькую Любу, ту самую, которая потолок в голубой цвет красила. Господи, что с ней будет?! Боль, страх и жалость сковали сердце. Уронила голову на руки и заплакала.

А тут стук в дверь, и он собственной персоной. Директор пожаловал.

— Что случилось? — он смотрел на меня так серьезно и, действительно, пытался понять. — Екатерина Семеновна, вы же знаете, что я приму вас всегда, даже если камни с неба. Зачем вы так? Что вы мне сказать этим хотели? Что у вас, почему слезы? С Сашей я уже говорил, у него все в порядке, со здоровьем у вас что-то. Ну что ж вы молчите-то?

Он отодвинул стул и сел напротив меня. А я молчала. Вот и слов даже собрать не могла. Это же надо: и Сашеньке он уже позвонить успел, и беспокоится не понарошку, все как есть, Сашка тот же. А как же та? А может, я себя накрутила, и там лишь флирт?! Но я же видела собственными глазами.

Вот и сейчас молчу и смотрю ему в глаза, в те самые, темно-голубые. И он смотрит в мои, обеспокоенно, глаз не отводит. Ждет, не понимает, что ли? Или делает вид, что не понимает? Артист… Да, артист, конечно, но не для меня. Я-то его как облупленного знаю, да и он меня так же. Вот и ведем немой диалог… А я все никак заговорить не могу.

Молчание первым прервал он.

— Екатерина Семеновна, давайте начистоту. Что у вас случилось?

— У меня? Хотя, конечно, случилось и у меня тоже, но прежде всего у тебя!

— Вы про Ваню? Да лучше ему, через месяц анализы повторим, пока все в норме. Особо повода для беспокойства нет. Люба дергается. Устала она. Срывается, и на меня, и на детей. Так сколько в отпуске не была? Как после Борькиного рождения на работу вышла, так и не отдыхала больше. А нагрузка ой какая! Я и так стараюсь по административной работе ее разгрузить, но иногда не получается.

— А может, у нее еще причина есть для беспокойства?

— У Любы? — Он был искренне удивлен.

— Саша, я видела тебя с твоей аспиранткой. О ней вообще нехорошо говорят. А я видела своими глазами.

— Ну провожал я ее, засиделись, заработались. А говорят — да завидуют просто. Она наше будущее.

— Чье будущее?

— Института, вот защитится — гордиться будем, а вы заметили, как она на Любу похожа?

— Трудно не заметить. Только глаза лукавые.

— Да, просто она человек, а не сухарь.

— А Люба сухарь?!

— Люба моя жена и ваша дочь. Она такая, какая есть, единственная и неповторимая. — Он чеканил слова. Говорил жестко, так, чтобы вопросов больше не возникало. — Таких, как Люба, нет и быть не может, а Валя лишь похожа внешне, и все. Чувствуете разницу?!

— Главное, чтобы ты ее чувствовал!

— Это все? — Он злился.

— Ты правильно заметил, Люба моя дочь. А теперь все.

Он вышел, хлопнув дверью. Нет, нечисто там. С чего бы разозлился? Если бы рыльце в пушку не было, в шутку бы все перевел, а он разозлился. Сильно, я ж его знаю, что же делать-то? И не подойдешь к нему теперь, и не спросишь чего лишнего, а сам не скажет. Неужели ее чары затмили Любу? Неужели? Но остается только ждать. Эту встречу я провалила.

Я старалась наблюдать за ним, но ничего больше не замечала. И вместе их я не видела. С Любой старалась сталкиваться как можно чаще, по делу и без. Просто, чтобы увидеть, как она, и понять.

Только тускнела она день ото дня, а так и непонятно ничего. И молчит ведь, партизанка. Ни слова не скажет, все у нее в порядке и все. И не добьешься большего.

Даже Сашенька мой понял, что с сестрой что-то не так. Звонить мне чаще стал, и все про нее выяснить пытается. А тут еще как-то дома меня не было, так он с Митей разговаривал, тот ему и рассказал про тот случай около института. Так он меня давай расспрашивать. Пришлось правду сказать. И про разговор, и про подозрения.

А что он из своей Америки сделает? Ничего. Вот так переживаем, и помочь нечем. И сын мой бессилен, потому что далеко, и я тоже, хотя рядом.

Тут еще Валерка влюбился. Ну почему влюбленность сына всегда головная боль для матери?

Он не говорит, кто она. Люба переживает. Заходила вчера, рассказывала. Совсем мальчишка голову потерял. Та только свистнет, и он бежит. И ничего, ничегошечки о ней неизвестно. Сказал только, что старше она его на пару лет и все. Вот и вся информация. У Сережи пыталась Люба выяснить, так и там облом. Не поделился с ним Валерка. Первый раз в жизни. А они ух какие друзья — почти братья. Спросила, что Саша думает по этому поводу? А она глаза опустила и говорит, что Саша занят очень, не говорила она с ним. Так тоскливо мне стало… Неужели он уйдет от нее?

А моя девочка подняла на меня глаза, полные слез, и сказала, что все наладится, и они и так проживут…

А как — так? Это сами? Без Саши, что ли? Так не проживут. Люба не проживет.

Говорила с Митей и с Сашенькой говорила, но толку-то нет. Все только и понимают, что ждать надо. А чего тут дождешься? Ведь уйдет к молодой. Только, что он нашел в ней?!

Сотрудники плохо о ней отзываются. Говорят, высокомерна, нагловата. Но то женщины говорят, а мужчины готовы на руках носить, все как один. Не понимаю я эту мужскую логику. Ну почему же чем женщина хуже, тем им лучше? Не видят они или не понимают? Или стервозность с загадочностью путают? Александр Валерьевич мне бы объяснил…

Спросила Митю, так говорит, что есть женщины, которых защищать, оберегать хочется, угождать им. Потому что они слабые, потому что не очень умные, да сам не знает почему, но хочется им помогать. А есть другие, сильные. Вот от них и бегут. Потому и Борисов предпочитает стервозную Валентину умной и порядочной Любе. Потому что Люба ему ровня, а та…

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Задумалась.

— Что же ты во мне нашел? — спрашиваю. — Меня тоже защищать хотелось?

— Нет, — говорит, — перед тобой по стойке смирно стоять хотелось. Я и генерала не получил, потому что ты у нас генерал. А два генерала в доме — перебор.

Улыбнулась я, а потом рассмеялась. И печали мои отступили, пусть на один вечер всего.

Часть 52

Мои внуки были в зале ожидания. Все трое. Марина, осунувшаяся, с заплаканными глазами, совершенно убитый Валера и просто перепуганный Борька. Вот такая троица.

Как только я подошла к ним, Марина начала громко и очень эмоционально рассказывать про отца. Я пыталась просить ее говорить тише, но бесполезно, она почти кричала, ругалась. Мне казалось, что то, что случилось с отцом, ее волновало много больше, чем операция брата. А потом поняла. Операция закончилась, ей казалось, что с братом все в порядке, что все позади… А отец!

Она всегда, с самого рождения больше всех любила отца, правда, и он выделял единственную доченьку из всех остальных детей. Теперь рухнул идеал… Что дальше?

Она слишком возбуждена, слишком зла, обижена, расстроена. Нет, она протестует… она бы убила его, если бы могла. И убила бы… Но не может, потому что продолжает любить, но и ненавидит одновременно.

Я слушала ее и анализировала ее поведение, но мысли были не о ней. Нет, не о ней я беспокоилась, хотя так любила свою внучку… «Она переживет, — думалось мне. — А Люба?»

Люба, вот кто занимал сейчас главное место. Такое с сыном… и муж… Знала ли она?

Догадывалась. Наверняка догадывалась, но молчала, боролась в одиночку и с собой, и с ним. Делала вид, что все хорошо…

Только что хорошо? Зачем она так? Может, высказалась бы и вместе подумали… Но она не хотела думать, она терять его не хотела. Ни за что на свете.

И вот так, в один момент, потеряла и его, и чуть не лишилась сына.

— Ба, — ворвался в мозг голос Марины, — ба! Я дяде Саше позвонила, я сказала ему все! Пусть знает!

— Зачем, Мариша? Что он сделает? Чем поможет?

— Пусть он тоже ненавидит ЕГО!!!

— Кого?

— Да Борисова! Ты что, ба?!

— Что сказал дядя Саша? — я пыталась представить, что сделает мой сын.

— Он вылетает…

Я опять слышала только свои мысли и только свой пульсирующий мозг.

Но нужно было действовать. Стоять и выслушивать Марину, брызжущую ядом, о подробностях того, как она застала отца с другой женщиной, смотреть в перепуганные глаза младшего внука, было просто малодушием. А я врач, я призвана помогать людям, вот и сейчас должна помочь самым близким. Моим внукам и моей дочери. Я подошла к Боре.

— Милый, все образуется. Ты мне веришь?

— Ничего не образуется, Ба! Он мразь, ему не место с нами! — продолжала кричать Марина.

— Замолчи! — Я говорила тихо, но очень отчетливо. — Замолчи! Не пугай брата, посмотри на него. Не разрушай все вокруг, не то место и не та ситуация. Критику надо начинать с себя. А я про тебя тоже много знаю.

Она замолчала и собралась куда-то.

— Стой! Сейчас ты возьмешь Борю и пойдешь ко мне домой, и ты будешь там с братом и Митей. Поговорим позже.

— А Валера? — Она снова стала просто подростком и просто еще ребенком.

— Валера нужен здесь.

Борька обнял меня и прижался всем своим тельцем.

— Бабуль, Ваня выздоровеет?

— Конечно, милый! Все будет хорошо. Вот увидишь.

Он плакал. Я целовала его и поглядывала на Валеру. У того в душе была буря, и вовсе не из-за измены отца, там было еще что-то. Я успокоила Борьку как могла и отправила их с Мариной к моему мужу. Он человек душевный, он сможет им помочь. А им сейчас нужно только участие и внимание.

Они ушли, и Валера немного расслабился.

— Что, сынок? — спросила я его.

— Потом, ба! Мама! Я боюсь за маму.

— Она сейчас думает лишь о Ванечке. Какой там прогноз?

Он лишь покачал головой.

— Я говорила с Федором, я знаю. Но шансы есть. Сынок, мы справимся.

— Бабуля, я тебе потом все расскажу. Про себя, но потом, не сейчас. Сейчас надо поддержать маму.

— Я потому и здесь. Марина говорит правду?

— Да! Бабуля, у отца это было серьезно?

— Мне трудно судить. Я не была посвящена в его тайны. И с его любовницей знакома не была. И меня это вовсе не интересует, меня волнуют только Люба и Ваня. А что у тебя?

— Я встречался с ней, я не знал…

— С ней же?!

Я не могла поверить своим ушам. Она и Валера! Как так?! Что ж она за человек такой?! Зачем?! Он же мальчишка! Она старше его! Я просто не могла понять логику женщины, живущей во грехе с отцом и сыном одновременно. Нет, о любви там речь не шла с ее стороны точно, а вот мой внук разбит.

— Сынок, не мучай себя, не вини, ни в чем!

Мы с Валерой замолчали, потому что к нам подошел Борисов. Я видела его только вчера на планерке, но он постарел лет на десять, даже седина обозначилась в волосах.

— Где Марина? — спросил он у Валеры.

— Саша, я отправила Марину с Борей ко мне. С Митей им будет легче.

Он смотрел в мои глаза, а я в его. Нет, я не посмела бы судить мужчину, находящегося передо мной. Он сам себя осудил. Я видела и понимала. Все, чего мне хотелось, так это забрать у него и у моей Любы часть боли, поделиться, так сказать. У него было плачевное состояние. Но он неправильно понял меня.

— Екатерина Семеновна, не судите…

— Я не сужу, Саша. Я предлагаю помощь.

— Я не знаю. Помогите Любе. Она там с Ваней.

— А ты?

— Я?! Я не могу уже ничего изменить.

— И я не могу, но строить будущее ты можешь.

— А оно есть?

— Саша, оно всегда есть, как бы нас ни било, наступает завтра.

— Только в него входят далеко не все. Не надо, Екатерина Семеновна…

— Ты не то говоришь, папа. Мы тут все виноваты, и строить придется, бабуля права. И Ваню лечить, и мама…

— Прекратите, — я понимала, что слезы ручьями текут по моему лицу, — возьмите себя в руки. Мы семья, были, есть и будем! Всем все ясно?!

— Вы уверены?! — Саша искал опору во мне, как всегда, считая меня сильной.

Ну почему я кажусь сильной, когда на самом деле… Но если сейчас не я удержу их на плаву, то кто? Ведь мамы для того и нужны, чтобы не расслабляться, не раскисать и помогать, всегда. Сколько бы лет детям ни было!

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— Саша, я пройду к Любе и Ванечке? А вы с Валерой поговорите. Саша, ты семье нужен. У тебя семья.

Я вошла в палату. Люба стояла у окна. Ванечка спал.

— Саша, — она не обернулась.

— Это я, Любушка.

— Мама!

Я обняла ее. Какая она все-таки хрупкая, тоненькая такая.

— Ванечка уснул, мама.

— Хорошо, пусть спит, сил набирается.

— Мама, все рухнуло в один момент.

— Все живы! Пойми, все живы. А живые могут жить. Любонька, поверь мне.

— Да, все живы… И я жива, да?

— Да, и ты, и Саша, и Ванечка, и Валера, и Марина, и Боря, и Сережа. Мы все живы, а значит, можем жить.

Она молчала и смотрела в мои глаза. Я плакала и она тоже.

Мы ничего больше не говорили друг другу. Только были вместе. Все было еще впереди: много горя, много обид, много выяснений отношений. Но я пыталась донести до ее затуманенного горем сознания, что если все живы, то есть за кого и с кем бороться, а это и есть жизнь…

Часть 53

Ночевать я пошла домой. Люба и Саша оба оставались с Ванечкой, третья я там была не нужна. Вот я вместе с Валерой и ушла. Дома нас ждали: расстроенный Митя, все такая же неугомонная Марина и спящий Боря. Сашенька мой не звонил и на звонки не отвечал.

Я поняла, что завтра он будет здесь. Вообще все происходящее просто не укладывалось в голове.

Операция Ванечки, разоблачение измены Саши, психическое состояние Любы, Валера с разбитым сердцем, Марина…

Я растерялась, я не знала, что делать и за кого браться в первую очередь. Я действительно не знала, даже не представляла себе, как и кому я могу помочь, и с кого начинать, но я понимала, что никто помочь не может. Никто, кроме меня.

Я ковыряла вилкой в тарелке, аппетита не было. Напротив сидел Валера и точно так же, как я, ковырял вилкой несчастный кусок мяса.

— Ешь давай, — сказала я ему приказным тоном, — силы нужны.

— Ба, ну мне не пять лет, сама ешь. Тебе тоже силы нужны.

— Вот я и пытаюсь, и преуспела по сравнению с тобой.

— Ба, ты думаешь, отец ее действительно любил? — он сменил тему, перескочив на то, что его действительно волновало.

— Думаю, что отец просто заблуждался. А ты ее любил?

— Да. Я поверить не могу во все. Я собирался о ней рассказать родителям. Я думал о ней, как о жене. За что она так со мной? А с отцом? Ба, я все думаю, это сколько надо было приложить усилий, чтобы он с ней… Это не просто, ба! Он маму любит, и сейчас любит, я уверен, и всегда любил. И мучился, и выбора у него не было. Она же, как паук, заманила нас в свою паутину и пользовалась по мере необходимости. Чего она хотела?

— Не знаю, но не любви, сынок. Любви она точно не хотела. Ты молодой, красивый, яркий, вот она и увлеклась, а отец — да денег она хотела.

— И как теперь? Что я маме скажу?

— Пока ничего, а потом правду. Она же мама, она поймет и простит.

— Ты бы простила?

— Да, конечно. А в чем ты перед мамой-то виноват? Нет твоей вины, сынок. Просто ей тяжело будет принять твою правду, но вины твоей нет. Это ошибка твоя, не преступление. Тебе самому пережить все надо, ведь она предавала тебя, просто пользовалась. Вот, что тебе пережить надо. И мясо есть, потому что завтра тебе работать, а нагрузка увеличится, у вас в отделение на одного хирурга меньше.

— Да съем я. Ты тоже давай ешь, а то меня учишь, а сама только говоришь. Как мне помочь им, ба?

— Родителям?

— Ну да. Они ж не смогут друг без друга. Но мама гордая, она не простит.

— Она еще и умная. Не забывай об этом. Она подумает прежде, чем решать.

— А эмоции, а обида? Поставь себя на ее место. Я бы убил, наверно.

— Ты молодой, горячий, а у нее опыт и ответственность. Семья у нее, сынок, и дети. Как ты думаешь, она захочет оставить детей без отца? Он ведь хороший отец.

— Лучший! Но ей же больно, бабуля.

— Так постарайся помочь, облегчи боль, говори с ней. Пусть с первого раза не услышит, со второго, но потом все получится. И еще, постарайся понять отца. Пойми, что и ему сейчас помощь нужна, и поддержка твоя тоже. Ты старший, Валера. Кто, если не ты.

Он задумался и только быстрее стал орудовать ножом и вилкой. Я тоже решила не расстраивать Митю и все съела.

Ночью ко мне под бок пристроился Борька. Сначала он сказал, что ему страшно, и все крутился, потом пригрелся и уснул, а я так и не сомкнула глаз.

Слава Богу, хоть с Митей не пришлось объясняться. Ему хватило Марины. Он был очень тактичным человеком, вот и не лез ко мне с расспросами.

Я знала, что он тоже не спит, я по его дыханию слышала, просто говорить совсем не хотелось.

Еле дождалась утра. Митя встал, поставил чайник. Я наделала бутерброды на завтрак детям и с собой — их родителям. Мы с Валерой отправились на работу.

Планерку никто не отменил. Все шло своим чередом. Все собрались в кабинете директора, только его самого еще не было.

Заведующие шушукались, некоторые отпускали сальные шутки в адрес Борисова, другие открыто сочувствовали Любе. Коля и Федор молчали, сколько их ни пытались втянуть в разговоры.

Он появился ровно в восемь тридцать. «Точность — вежливость королей». Высокий, стройный, сосредоточенный, безумно красивый. Все замолчали, встали, приветствуя директора.

Он выслушал все отчеты, внес коррективы в работу отделений и отделов. И уже в самом конце сказал, что Люба пока работать не будет в связи с болезнью сына, и просил ее не беспокоить.

Заведующие уходили, а я осталась. Я понимала, что другой возможности поговорить с ним у меня уже может не случится, а поговорить надо было.

Прошло больше суток с того момента, уже появились первые мысли, созрели первые решения, и я должна была их знать.

— Александр Борисович, мне нужно выяснить некоторые вопросы.

— Конечно, Екатерина Семеновна.

Он показал мне на стул рядом с директорским креслом. Я села.

— Саша, я должна знать…

Я не успела договорить. Дверь в кабинет открылась рывком, но я сидела к ней спиной, и ничего не видела сзади, только слышала торопливые мужские шаги. Саша же встал, приветствуя вошедшего.

Дальше все было как в кино. Мне казалось, что это замедленная съемка.

Рядом со мной возник мой сын, который, как казалось, не обратил на меня никакого внимания. Он смотрел только на Сашу Борисова. И тут я поняла, что сейчас произойдет — он ударит его. А драки двух моих детей я допустить не могла…

Я не знаю, как я вскочила со стула, как встала между ними, и как удар попал мне по уху. Голова закружилась, перед глазами поплыло, и я осела на пол, вернее, как мне потом сказали, не на пол, потому что Саша Борисов подхватил меня и перенес на диван. Мой сын же пришел просто в ужас и растерялся. Мне в лицо брызгали водой и дали нашатырь одновременно. Я очнулась, но от воды потекла тушь, а еще слезы…

Боже, как мне было обидно, он ведь мой мальчик… Я, конечно, понимала, что он не нарочно, и я сама во всем виновата. И что он переживает, совершенно невероятно. Но чем больше я думала, тем больше плакала и тем больше текла тушь. Борисов уговаривал меня закрыть глаза, а сам спонжиком с жидкостью для снятия макияжа пытался справиться с тушью.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Мой же Сашенька держал меня за руки, просил прощения и говорил, что он не специально, что он не хотел.

Тут еще ко всей компании присоединилась Люба, которую вызвала вездесущая секретарша Татьяна. Она разогнала мужчин, отвела меня в подсобку и позволила по человечески умыться. Саша Борисов не оставил нас одних и стоял в дверях, объясняя, как все произошло, и пытался оправдать моего сына. Люба тоже говорила ему, что Ванечка остался на попечении Феди и Валеры. Они как раз зашли после планерки его проведать, а тут звонок Татьяны.

И только мой сын стоял в дверях ужасно бледный и растерянный.

Наконец я пришла в себя. С тушью мы справились, глаза больше не щипало, хотя вид у меня был еще тот…

Татьяна принесла кофе, а я достала свои бутерброды. Оба Саши принялись за еду, а Люба, как всегда, взялась за сигарету.

Все молчали. Каждый с волнением поглядывал на другого, в воздухе весело напряжение.

— Люба, съешь хоть что-то. На тебя смотреть больно, — прервал молчание Саша Борисов. Она подняла на него глаза, их взгляды пересеклись. Возникло чувство, что мы присутствуем при диалоге, который понимают только они. Но какие говорящие и кричащие были их взгляды! Они не договорились.

— Люба, Саша прав. Ты должна есть, ты нужна сыну. Ты его опора, ты за него борешься, у тебя должны быть силы. — Я говорила так, как могла. У самой же ком стоял в горле.

Неужели они разойдутся?! А на то похоже, ой как похоже. Что же делать? Неужели она пойдет на разрыв? Я понимаю все, и боль, и обиду, все понимаю. Только как все переделать? Как переиграть, как сохранить их семью? Ведь несмотря ни на что, он нужен ей. Может быть, сейчас, пока так сильна обида, она это и не понимает, но он ей просто необходим. Только с ним она сможет жить и оставаться собой.

Она взяла бутерброд.

Часть 54

У Любы дрожали руки. Мы все уставились на ее руки, пока она ела. Сашенька подошел к ней и обнял за плечи, а я глянула на Борисова, он закрыл глаза. Я понимала, как ему больно от всего происходящего, хоть и готова была разорвать его на части еще вчера.

Мы с ним так и не поговорили… как плохо, что так и не поговорили. Он ничего не знает про Валерку, он еще не знает, кто та женщина на самом деле. Неужели он бы выбрал ее? Неужели он мог бы заменить ею Любу? И что он переживает? Разрыв с женой, разрыв с той? Или только лишь болезнь сына. Болезнь сына однозначно, а вот остальное…

Я не знаю. Я просто теряюсь в догадках.

А мне так надо знать, надо не из любопытства, а чтобы подставить руки, чтобы помочь…

Ну как же они этого сами не понимают, что я все делаю, чтобы помочь?

И поговорить с Валеркой ему надо. Надо, но как? И что из этого может выйти? Неужели он оставит семью? Так ведь и на сына может рассердиться… Как я про все раньше не подумала?! Я отталкивалась от того, что Борисов ЛЮБИТ Любу, а та, другая, лишь увлечение, затмение, но никак не серьезный шаг. А сейчас я прямо-таки растерялась. Что-то мысли мои меня куда-то не туда несут.

— Мама, — услышала я голос Сашеньки, — мы с Любой к Ванечке пойдем, ты не сердишься?

— Я с чего? Идите. Я тоже хотела, но чуть позже подойду.

— Люба, я сменю тебя часа через два, а ты домой сходи и поспи. — Это был уже Борисов.

Она не ответила, и они с Сашей вышли из кабинета.

Как только за ними закрылась дверь, я услышала голос Саши Борисова.

— Екатерина Семеновна, давайте быстро все обсудим, времени нет. У меня работы полно, а Любу надо сменить, отправить домой, дать ей отдохнуть, остаться с собой наедине, в конце концов, выплакаться. Я буду вам признателен, если вы побудите с ней. Ей нужно выговориться, но в данной ситуации точно не мне. Я рад, что приехал Саша. Вы и он — самые близкие ей люди.

— А ты? — я прервала его.

— Что — я? — он не понял.

— Кто ей теперь ты?

— Екатерина Семеновна, не сейчас…

— А когда?

— Когда мы все решим.

— Что решите, Саша? Неужели шлюха может затмить Любу?

— Так категорично?

— А как, если вами двумя пользовалась? Влюблена она в тебя была? Нет, она не знает, что такое любить. Правильно ее Валерка паучихой назвал. Но мне не тебя, мне мальчишку жалко, он-то любил… первый раз в жизни.

— Валера? Мой Валера?! — он сел в кресло, — он говорил, что она похожа… О Боже! Как он? Он говорил с вами?

— Говорил! Теперь твоя очередь говорить с сыном. Кто его понять должен, поддержать, слова найти, чтобы можно было жить дальше… Я пойду, Саша. А ты решай, чего и с кем ты хочешь.

— А вы не знаете, чего и с кем я хочу?

— Знаю. Было у меня сомнение, но недолго.

— Она простит?

— Нет. Я бы не простила. Только вот разлюбить тоже бы не смогла.

Я вышла из кабинета директора. Казалось, что все силы мои остались там. Голова болела. Я вернулась в свое отделение и попросила Аллочку измерить давление. А потом выпила горсть таблеток и легла у себя в кабинете. Силы покидали меня, а мне еще обход нужно сделать. Но я задремала.

Проснулась в полном недоумении. Где я, что? И вообще, на минутку показалось так спокойно… А потом опять все нахлынуло. Да лучше уж оперировать целый день, чем когда все навалилось. Так это на меня навалилось, а каково моей девочке!

Повернулась, а тут мой Сашенька.

— Проснулась, мама? Прости, я не хотел.

— Знаю, что не хотел, просто не спала две ночи, вот и сморило. Люба где?

— С сыном. Мама, она не уйдет, они там вдвоем. Вернее, втроем.

— Втроем — это хорошо.

— Я предлагал ей уехать, я хорошо зарабатываю, я мог бы содержать ее с детьми. Она сказала, что ее место здесь.

— Она права, сынок.

— Я буду искать варианты для Ваньки. А как же ее жизнь, ведь разбитую чашку…

Я не дала ему договорить.

— Сашенька, а помнишь, как уронил стакан со стола в детстве? Стакан был отца, и ты жутко испугался, прибежал ко мне, даже не глянув на осколки…

— Помню. Стакан каким-то чудом не разбился, и я так радовался. А отец говорил, что от проблемы нельзя убегать и прятаться, что ее надо встречать лицом к лицу, и тогда она может оказаться не такой уж и страшной.

— Так и тут: может, чашка и не разбилась вовсе. А они оба просто спрятались от проблемы. Потому и масштабы кажутся невероятными.

— Думаешь, они останутся вместе?

— Я не думаю, Сашенька, я знаю.

Я снова вспомнила тот потолок в ее комнате, который так заботливо красился в густой голубой цвет — цвет его глаз.

Нет, она останется с ним, я уверена. В нем не была уверена еще сегодня утром, но потом поняла, что и он не сдастся. А они оба личности, которые умеют побеждать, вот и проблему эту они сумеют победить, и выстоят только потому, что вместе.

Ночевать мы все отправились в квартиру Любы. Я приготовила поесть на пару дней. Все же я рассчитывала, что они будут хотя бы по очереди ночевать у себя дома, а быт я им как-нибудь обеспечу. Да и дети дома себя чувствуют лучше, каждый лег в свою кровать, по крайней мере.

Вот все поужинали, Сережа помыл посуду, Валера вытирал.

Мы оставались в кухне вчетвером, я, мой сын, Валера и Сережа.

Валеру опять потянуло поговорить, и он рассказал о себе и о ней все. Все, что мучило, о чем мечталось, все без утайки.

Если я уже что-то знала, то для Сашеньки и Сережи все услышанное было новостью.

А потом Валера спросил у моего сына о его личной жизни.

Ответ меня просто потряс. Оказывается Сашенька встречается с какой-то девушкой, и по его словам, она очень сильно напоминает ему сестру. Так вот, мало того, что она похожа на нее чисто внешне, он ищет в ней черты характера, схожие манеры, привычки. Он радовался этой схожести, и за это ее любил, ценил, старался видеть только это.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Но история Валеры и Саши натолкнула его на мысль, что, может, эта схожесть случайна, а может, просто надуманна? И он пытается воссоздать любимую сестру в облике любимой девушки? Вывод был такой, что надо искать не схожесть, а оригинальность.

Я услышала все, что хотела, и пошла спать, а мальчики все сидели и разговаривали.

Часть 55

Вот уже неделя, как уехал Сашенька. Он пробыл почти два месяца. Я была так рада… Безумно рада, несмотря на весь ряд далеко не радостных событий, происходящих в нашей семье. Знаете, как трудно жить вдали от сына, знать, что увидишь его только раз в году и то совсем недолго.

И вот так жить в ожидании от встречи до встречи. Но что теперь делать?! Его работа, его жизнь, его круг общения — там, за океаном, а мой тут и ограничен даже не одним городом, а несколькими кварталами, дом — работа — дом, ну, еще дом Любы. Не поверите, я на Арбате уже не была лет пять. А он вот он рядом. Я не хожу в продуктовые магазины, еду покупает Митя. Мне не нужна одежда, у меня все есть. Я не поправлялась и не худела, мне все подходит из года в год. А потом — под халат все пойдет.

Так вот, о чем это я? Да о том, что сын мой уехал. Он за порог, а тоска тут как тут. Будто бы поджидала. Но это ничего, я к ней привыкла, к подружке моей.

У Любы все налаживается. Медленно очень, но все-таки. Они пытаются жить вместе в новых условиях и с новыми ожиданиями. Но они все равно любят друг друга. А это самое главное, это то, что поддерживает и сплачивает.

Мы с Любой говорим обо всем. Она понимает, что и ее вина в произошедшем есть. Чашу весов перетянула работа, а так неправильно. Одного мужчину оставлять надолго нельзя, а такого, как ее муж, и на недолго нельзя. Уж больно многие женщины считают его лакомым кусочком, а он, как все мужчины, слаб. Расслабилась она, переоценила его верность.

Ванечка давно дома. Прогноз еще не ясен. Пока на строжайшей диете и на лекарствах.

Валерка вроде в себя приходит. За родительскими проблемами он оставался немного в стороне. Переживал за них очень, да и за брата тоже.

Борька так ничего и не понял толком, просто рад, что все вместе и все дома. А вот с Ванечкой у нас был серьезный разговор. Он просил меня никому о нем не говорить, но я не сдержала слово и рассказала его родителям все. Потому что они должны такое знать.

Я пришла к ним домой пораньше, ну, как пораньше, как моя работа закончилась, так и пришла, а у них подготовка к конференции. Дело серьезное, требующее много времени и затрат, как материальных, так и умственных, организационных. Готовлю ужин, а Ванька со мной на кухне сидит.

— Ба, — говорит, — ба, а вот вовремя со мной все случилось. Представляешь, если бы я не заболел, то папа бы ушел, а мама умерла бы, наверно. А так я всех спас. Я бы согласился еще раз пережить и боль, и операцию, только бы они были вместе и не ссорились. Я помирил их, ба. Моя болезнь их помирила.

— Что же ты говоришь, сынок?! Никогда бы папа ваш не ушел. А что ты заболел, это плохо, и переживают за тебя родители, и любят они тебя безумно. Но ты поправишься, и все будет у вас хорошо.

— А Марина говорит, что лучше бы он ушел… Я так не думаю, это злится она просто, и на маму злится, еще больше, чем на папу. Говорит, что предательства не прощают, и она никого не простит, ни маму, ни папу, ни Сережу. А Сережа ушел… Я скучаю по нему, ба!

— Ну, он недалеко ушел. И видеться с ним тебе никто не запрещает. А Марина не права. Она просто злится, но пройдет время, она успокоится.

— Не знаю, ба. Она стала другая, злая и, даже не красивая. Пойду лягу.

— Устал?

Он закивал головой и пошел в свою комнату и залег под одеяло с книжкой в обнимку.

Не сдержала я слово и на следующее же утро, после планерки, попросила Сашу и Любу минуточку внимания и рассказала. Расстроились они. Люба расплакалась, а Саша обнял ее и успокаивал, как мог.

Вот такая у нас теперь жизнь. Но без проблем оно ведь не бывает, и главной стала Марина.

Я знала, что с ней проблемы, еще до всего происходящего, не нравилась мне ее компания. Каждая гулянка была пьянкой. А меры Марина не знала. Ее еще совсем молодой организм плохо переносил алкоголь. Она быстро теряла ясность сознания, быстро пьянела. Потом звонила Сереже и он ехал за ней, привозил ее в институт, капал, приводил в чувство, так что домой она являлась почти огурчиком. Запах табака заглушал запах перегара, и родители ничего не замечали. А еще в прошлом году Сережа, когда вез ее домой, сломал руку. Перелом был тяжелый, как так получилось, Сережа молчал. А Марина не помнила. Представляете?! Просто не помнила. И так и не вспомнила. Он сам ей сказал, как упал, а она поверила и подтвердила его слова, но он-то врал. Теперь путь в хирургию был отрезан. А Марина ничего, она даже не потрудилась понять, что у ее друга, брата, того, кто ее любит больше жизни, сломана судьба.

Но после всех произошедших событий Сережа ушел. Теперь он жил с матерью, а Марина осталась, и ее пьянство вылезло и приобрело катастрофические формы. Ее водили к психологу, но, видимо, не к тому. Он с ней не справился. Я обращалась к Глебу. Он не стал общаться с самой Мариной и списал все на подростковый бунт.

Ха! Бунт! А жить с ним как? Как осознавать, что твоя дочь с каждым днем падает все ниже и ниже, что она неуправляема, что до ее сознания невозможно достучаться. А еще, как пережить то, что парень, которого растили с семилетнего возраста, предпочел жить с собственной матерью-кукушкой.

Люба переживала, ой как переживала. А Саша, для которого дочь — свет в окошке!.. Даже говорить не буду!

Так развивалась цепочка событий. Печально, грустно, вот как есть.

И так день за днем, месяц за месяцем проблема не решалась. Сережа был на стажировке в институте онкологии, я его практически не видела. Спрашивала у Валеры. Говорит, что с ним все в порядке. Но я не верю. Он так любил ее! Марину эту. Да что ж я такое говорю — любил? Не мог разлюбить, не должен. Он любит ее, а жаль. Хороший парень, толковый такой! И почему ее понесло не в ту сторону?! Часто задаю себе вопрос, а если бы она не застала тогда отца с другой, что бы изменилось? Что пошло бы не так? У нее была бы другая компания? Другие интересы? Она бы не пила и не курила? Она была бы другой?

Думаю, что нет, нашлась бы какая-то иная причина, и все было бы так, как есть сейчас. Все так же плохо. Ну почему в каждой семье есть что-то плохое, то, чего избежать не удается? А так хочется. Хочется мира, покоя, душевного равновесия. А волнений и тревог на работе хватает… Но, увы! Все через одно место! Даже дети, и то оттуда рождаются. Может, потому иногда они и творят всякое такое, что и приснится в страшном сне не может.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍А родители переживают, страдают, мучаются. Вспоминают, как они своих родителей доводили, и только сейчас, когда собственное сердце готово разорваться от боли, причиненной собственным чадом, понимают, как сами когда-то были не правы. И как тяжко приходилось их родителям, их матерям. Раскаиваются в своих грехах и сожалеют…

Только поздно… Потому что отпустить грехи уже некому…

Но на самом деле все обстоит не так. Это нам кажется, что поздно, что время просить прощения безвозвратно ушло… Нет, время-то ушло, действительно ушло. Только простили нас наши родители, как и мы своих детей прощаем, забывая самые горькие обиды. Просто за улыбку, за ласковое слово, а иногда и за скупое «прости».

Да нет, даже не за это, а за то, что они наши дети… За то, что любим их больше собственной жизни… За то, что понимаем, что их грехи — наши грехи. Наш недогляд, недосказанность, недопонимание… И нам гораздо проще обвинить в их проступках нас самих, и принять всю вину на себя.

Вот так, рассуждая о детях и внуках, я вспомнила собственную маму. Вспомнила, как подавляя все, что ее тяготило, она была со мной, растила моего любимого сына, помогала во всем, обеспечивала быт мне и моему мужу. Страдала, переживала, считала меня неустроенной и несчастной. Потому что такое счастье никак не воспринималось ею, как то счастье, которое она желала дочери. Как жаль, что мы не смогли объясниться и понять друг друга…

А еще вспомнила, как мы с ней вместе объединились в одном едином на двоих чувстве — тоске смертной, когда уехал Сашенька.

И вот я живу и вспоминаю, а ее уже давно нет. А как хочется… Боже, как хочется прижаться к ней, поплакать в плечо и высказаться! И она поймет! Поймет, просто потому что — мама.

Часть 56

Я собиралась ложиться спать. Вернее, уже легла, читала. Сегодня ночевала одна, как всю прошедшую неделю и всю последующую. Митина дочь с мужем уехали отдыхать, а он остался с мальчиками. Мне же оттуда страшно неудобно на работу, и я жила дома.

Так вот я лежала и читала в постели, когда раздался звонок в дверь. Встала, удивилась, открыла. Передо мной была Марина.

— Привет, ба!

— Заходи. Что случилось-то?

— Отец выгнал. Я у тебя поживу?

— С согласия родителей. Я позвоню, скажу, что ты у меня.

Но я не успела, так как зазвонил телефон, и обеспокоенный голос Любы спросил про Марину. Я объяснила, что она у меня. Сейчас ее накормлю и ночевать оставлю.

Марина сняла кроссовки и направилась в ванную. Смыла всю косметику и, уже имея более человеческий вид, прошла на кухню.

— Ба, что поесть можно?

— Садись, разогрею.

— Ба, а вот ты же с матерью тоже не ладила?

— Не ладила, но жили вместе всю жизнь, а потом ладили. Не знаю, Маруся, трудно говорить о человеке, когда его нет. При жизни все как-то по одному, а после смерти по-другому.

— Понятно! Наверно, не только после смерти… А просто когда не вместе.

— После смерти острей. Все чувства обостряются, негатив уходит. Остается в памяти только хорошее, а ты про кого?

— Да ладно! Ба, а почему мужчины одних женщин любят, а других на дух не переносят?

— Ты про кого?

— Родителям не скажешь?

— Нет.

— Верю. Плохо все, ба! Не знаю, как объяснить. Отца ненавижу, как вспомню его тогда с ней. Уже полтора года, а оно все перед глазами. И мать, дура, простила. Спит с ним, не брезгует.

— Мариша, а что значит — не брезгует?

— Ты че, ба? Ну, другая женщина, другая микрофлора, зараза там всякая. Он же с другой был.

— А до мамы? Он ни с кем не был?

— Думаешь?

— Знаю, не думаю. У меня акушерка в отделе рыдала и увольняться собиралась, как он женился. Нет, он параллельно с матерью твоей ни с кем не встречался, но до нее…

— И че?

— Ничего. Поженились, вас четверых родили. Чем родители твои плохи?

— Я бы измену не простила!

— Так ты сначала замуж пойди, поживи, потом, не дай Бог, поговорим.

— Я не пойду замуж.

— Отчего?

— Ба, почему мужчина не хочет женщину?

— Не любит, а ты о ком?

— Я его с другой видела.

Слезы покатились по ее щекам, капали в тарелку, а она ела суп с фрикадельками, всхлипывала, утирала слезы и ела дальше.

— Отца видела? — я ничего не понимала.

— Нет, при чем отец. Он просто козел и все.

— А о ком ты?

— Тока не говори никому.

— Я же обещала.

— О Сереже я, ба.

— Мариша, Сереже двадцать четыре. Ему пора. Ты еще год назад кричала, что ненавидишь его. Что он как родители. Ты хочешь, чтобы он любил тебя вот такую, как ты сейчас?

— Я хочу чтобы просто любил… — она почти шептала. — Он из-за меня ушел, ба. Я жалею.

— Так, может быть, стоит бросить твою компанию, вернуть себе человеческий облик и вернуть все на место? И Сережу тоже.

— Поздно! Я пойду до конца. Тем более он с ней. Она ему подходит, делает вид, что скромница, прям ангел с виду, но она не такая. Хищница она, ба!

— Мариша, я не понимаю ничего, расскажи по порядку.

— С самого начала?

— Да, чтобы я поняла.

И она начала свой рассказ:

— Я не знаю, ба! Понимаешь, он был и я была. Он всегда был со мной. Я любила его как брата сначала, только больше, чем Валерку. Не знаю я, трудно объяснить, я в нем все любила: и рост его невысокий, и глаза серо-зеленые, и фигуру, и волосы, все. Я понимала, что Валерка красивый, а Сережа мой — другой. Но я его за душу любила. За внимание, за умение понять. Я даже никогда не задумывалась, что его может не быть. Он был и был мой. Я как-то Наташке лицо поцарапала, потому что она его тюфяком назвала, это в классе в пятом.

Потом папу в школу вызвали. И он меня похвалил. А Сережа расстроился тогда. А я не поняла почему…

Я была красивая бабуля, мне мальчишки говорили, в компании звали. Я шла. А над ним смеялись, говорили, что он дурак, что не может взрослый парень любить малолетку.

Я верила и с ними смеялась, и пила, я немного пила, ба, но я не переношу алкоголь. Мне сразу в голову стукает и не помню дальше. Я последнее, что помнила всегда, что Сереже звонила, а потом уже дома оказывалась в своей постели.

И как он руку сломал, тоже не помню. Он просил сказать, что упал, я подтвердила. Но он не падал. У него синяки по всему телу, били его. Я позже поняла, но соврала и ему вида не показала. Я не думала, что все так плохо окажется, до сих пор не понимала. Ой, бабуля, я его как с ней увидела, так все про жизнь поняла и про себя тоже.

— Что же ты поняла, Мариша?

— Что теперь он не мой. Нету моего Сережи. Он забыл меня. А я только поняла, что нет у меня жизни без него. Знаешь, как я издевалась над ним: все спать лягут, а я прибегу в их комнату и в постель его залезу. Он меня гонит, а сам… Потом мама меня отругала, а папа — его. Валерка вообще выдрать меня обещал, а мне просто тепло с ним было. Я тогда не знала многого. А когда узнала, и когда отец так… Я с ним захотела до конца, чтобы вместе. А он сказал, нет. В самый последний момент сказал. И я разозлилась. Я же думала, что он меня предал. Я ему такого наговорила. Я обещала, что в следующий же раз любому в компании отдамся, а ему никогда. Он собрал свои вещи и ушел к матери. Я Насте рассказала. А она посмеялась только. Я тоже смеялась. Мы дразнили его, когда видели. Камни в окно его кухни бросали. Он потом стекла менял. Настя говорила, что он просто пренебрег мной, что он дефективный. Я соглашалась, мне тоже так нравилось: все злятся, все сердятся, все меня ненавидят, а я вот такая, крутая, я одна, а они все… Ты понимаешь, бабуля?

— Понимаю.

— А только я не крутая. Настя, да, она что надо, а я нет. Я же плачу ночами, потому что Ванька болен, и потому, что Он на меня не смотрит, как раньше. А так, просто с жалостью, как на вещь бездушную. Вот потому я до конца пойду. Мне восемнадцать будет, я так гульну. Ты не представляешь, как гульну. Но я не о себе пришла говорить, а о Сереже. Не пара она ему. Ой, бабуля, она его женить хочет, он не будет с ней счастлив! Я прошлый раз не выдержала, к нему подошла, сказать хотела, а у него боль в глазах. Я не смогла…

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— Мариша, а может, если вернуть прежний облик, может, и его вернешь.

— Нет, бабуля. После всего, что я ему наговорила за эти годы, после всех бед, что принесла. Нет, он не простит. Я бы не простила.

— Дурочка, ты девочка, как же ты не поймешь…

— Да не говори ничего, ба. Я понимаю, нет мне пути назад. Мне бы Сережу от этой девицы уберечь, не пара она ему…

— А кто пара? Ты?

— Я? Да как же ты подумала такое? Я, вот такая как есть, ему пара? Нет, бабуль. Я просто уберечь его хочу от ошибки. Я может, другую потом приму, и он с другой…

Она ревела так, что говорить уже больше не могла. Пошла, влезла в ванну и там тоже ревела и причитала, а потом успокоилась, вышла и легла спать. Я все прислушивалась, спит — не спит, но так и не поняла, сама уснула под утро. А утром меня ждала Марина с жуткой черной подводкой синих глаз и практически черной помадой на губах. Она позавтракала, а потом сообщила, что вечером не придет. Потому что тут у меня дома ее душа разрывается на части. Она будет с родителями, там ее питает ненависть.

Какая ненависть? И к кому? Дурочка маленькая, судьей себя возомнила, творит и сама мучается.

Не пропала ее душа. Только как же ее, глупую, образумить?!

Может, с Сережей поговорить? Нет, нельзя с Сережей. С Валерой можно.

Так я и не решила, что делать дальше. А потом день за днем.

Валера сказал, что Сережа встречается с хорошей девочкой, что сам их познакомил. Я поверила, а Марина опять стала дикаркой и мне нагрубила. Может, мне показалось, может, приснился тот разговор, той ночью? Я так и не решила, правда или самообман. Действительность говорила, что самообман, и я поверила действительности.

Часть 57

Сегодня патологоанатомическая конференция. Умер больной в терапии. Расхождение диагноза. Я шла туда с неохотой: во-первых, это всегда неприятно, во-вторых — это расстрел коллеги, и ты в этом вынужден участвовать. Не люблю я такое действо.

Хотя бывает очень даже интересно. Вот и сегодня меня сразил доклад морфолога. Сережа был великолепен, тактичен, деликатен, говорил красиво и по делу, ни словом, ни жестом не унижая врача. Он объяснил причины неправильно поставленного диагноза, по сути вытащив врача из глубокой задницы. И тот воспрял и винился, в чем только мог. Борисов улыбался, с гордостью поглядывая на Сережку.

Я сама ловила себя на мысли, что безумно горжусь им. Вот же умница! Вот же молодец! Об одном жалела, что Любы нет в зале. Ей бы это выступление было бы маслом по сердцу. Но они с Ванечкой улетели в Бостон. Они ждали почку. Не знаю, сколько это стоило, не знаю, как им с моим Сашей удалось пробиться именно туда и именно к тем специалистам, но они сделали это. И оставался последний этап — сама операция, при наличии соответствующего органа, конечно.

Саша Борисов хотел лететь с ними, но Люба сказала свое твердое «нет». А если она говорила «нет», то дальше можно было не разговаривать. Я, конечно, предлагала помощь, я вполне могла обеспечить быт оставшимся детям, а Федор мог бы взять на себя управление институтом. Но Люба так не считала. И Борисов остался дома.

Где у него были все мысли, я знала, да он и не скрывал. Часто заскакивал ко мне в отдел просто перекинуться парой слов, чай попить и понять, что он не одинок, наверное.

Мне его даже жалко становилось, местами. Он переживал, совершенно дико переживал, он хотел быть с сыном, с женой. Но его оставили… И он ничего поделать не мог.

Звонил им по скайпу. Каждый день звонил, и страдал от одиночества и невозможности помочь. Валера жил своей жизнью, Марина… О ней он даже говорить не хотел. Только Борька скрашивал его существование. Только надежд не оправдывал. Он был обыкновенный, не суперталантливый. Чтобы он выучил, надо было приложить усилия, проверить лишний раз выполнение уроков. То же самое было с музыкой и с языками. То есть совсем не то, что от него ожидалось. Но что теперь, не всем быть вундеркиндами…

Я тоже каждый день говорила по скайпу с сыном и была в курсе всех событий. И с Любой говорила, но редко. Ваня уже лежал в стационаре, и она старалась не оставлять его одного. А потому дома бывала редко.

Вот так шло время.

Марине восемнадцать. Я не стала заходить к ним домой, позвонила только. Саша сказал, что ее нет. С такой горечью сказал, что я поняла, что лучше его не тревожить. Подарок я приготовила, все-таки внучка она моя единственная. Серьги купила с бриллиантами. Пусть не сейчас, пусть позже, когда станет человеком, оценит мой подарок. Я знаю, что ее дед то же самое бы сказал. А это память от нас с ним. Взяла их с собой, хотела Саше показать, поднялась в приемную. Татьяна меня развернула, шефа не было, и когда будет, она не знала. Ни с чем вернулась к себе. Но там меня уже поджидал Рома.

— Катя, поговорить надо.

Мы зашли в мой кабинет. Он усадил меня на диван, заботливо налил чай. Мое беспокойство росло. Таким внимательным Рома бывал, только если ему надо было сообщить гадость.

— Катя, я же даже не знаю, как сказать тебе.

— Говори уже, я готова.

— Вряд ли, Катя. Вчера ночью привезли Марину Борисову.

Я закрыла глаза. Боже мой, только не это. Ей всего восемнадцать лет.

— Катя, Катя, она жива. Ее отец забрал домой. Он просто с ней сегодня.

Я выдохнула.

— Рома, — я почти кричала, — убью тебя когда-нибудь. Ты бы начал с того, что она жива! Теперь подобно рассказывай.

И он рассказал, что дежурил и его вызвали, про множественные порезы, наркотическое опьянение и изнасилование.

У меня просто не было слов. Естественно, я ничего пока не скажу Любе, и Сашеньке моему тоже пока ничего не скажу.

После работы пошла к Борисовым.

Двери открыл Саша… седой. Я даже шарахнулась. А он улыбнулся, грустно так. Но все равно он был безбожно красив.

— Проходите, она спит. Я ее загружаю. Я не хочу говорить о случившемся и не хочу, чтобы она помнила.

Мы сидели на кухне. Я даже слова ему сказать не могла, просто была в шоке. Говорил он:

— Мы с Валеркой ей волосы перекрасили, теперь она как прежде. Мне так легче, я на эту радугу смотреть не мог. Не мог и все. У меня хороший сын, Екатерина Семеновна, у меня очень хороший сын, он все понимает, он человек получился.

— Саша, у тебя три сына.

— Думаете, я не знаю? Знаю, просто он уже мне ровня, уже соратник, друг, а остальные маленькие. Если бы я смог все изменить, если бы мог предвидеть. Это мои грехи, а ей-то за что такое?! Вот никак не пойму, у нее жизнь только начинается… Если бы вы только видели, что они с ней сделали! — Он стукнул кулаком по столу. — Слава Богу, хоть лицо не тронули.

— А как она морально, Саша?

— Соответственно состоянию. Она еще не осознает всего. Прощения у меня просила, понимаете, она у меня! А должен я у нее. Вы не спрашивали никогда, а я не говорил, но грех мой гораздо глубже и тяжелее, чем вы думаете. Я ведь просто завидовал Любе, вот мое тщеславие меня куда привело. Все то, к чему я шел и добивался годами, она ловила на лету. Так, без труда, само собой. Я чувствовал себя вторым, а привык быть первым. Но Любе не хватило интуиции дать почувствовать мне себя главным. Она сказала, и точка.

— А та, другая, позволяла показывать твою власть.

— Позволяла. И она была так похожа на мою жену. Она меня просто использовала. От того еще более мерзко. Как иллюзия какая-то была. Я анализировал, думал и понял, она хитрая, она уловила, чего мне не хватает, и воспользовалась. Просто воспользовалась моими слабостями, а я, идиот, повелся.

— Дело прошедшее. Ты мне скажи — Люба мягче стала?

— Нет, — он улыбнулся, по-доброму так, — но это не важно. Важно, что она со мной.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— Саша, ты седой совсем.

— Да видел. Я давно седой. Просто еще что-то оставалось. И казалось, что все не так плохо, а вчера волосы прям сыпались. Вот результат, но это не важно. Мне не восемнадцать, и я мужчина. Переживу. Вы домой?

— Да. Митя дома. Или я тебе нужна?

— Нет, мы с Валерой справляемся. Да и она не хочет никого больше видеть. Ее понять можно.

— Нужно! Но если что, звони. Я в любое время.

— Знаю, спасибо!

Часть 58

Я была у второго поста и разговаривала с сестрами и акушерками, когда они все дружно со мной повернули головы в строну приближающегося директора. Девочки, мягко говоря, поджали хвосты, а я просто растерялась, пытаясь прочитать по его лицу, что же у них происходит. На работе он был первый день. Когда он, наконец, подошел, то не обращая внимания на присутствующих, взял меня за плечи, и глядя прямо в глаза, сказал:

— Операция закончилась, почка работает.

Его глаза блестели от слез и от вымученного счастья.

— Видишь, Сашенька, уже три четверти пути пройдено.

Я первый раз в жизни при посторонних назвала директора Сашенькой, а он и не заметил. И я не заметила. Вот старость и нервы что с человеком делают. Это со мной, в смысле. Но на душе стало легче у обоих. А он так и смотрел в мои глаза и улыбался, и плечи так и не отпускал, а я тоже улыбалась.

— Кофе тебе сварить? Пошли ко мне.

И мы пошли под удивленными взглядами медперсонала. Я усадила его на диван и налила кофе. Он попросил тот, что любила Люба. Пил потихоньку и все улыбался. Опять невольно залюбовалась им. И зачем Бог наградил его такой внешностью?! Даже половины бы ему с лихвой хватило.

— Ты Любе звонил?

— Нет, она сама сообщила, когда он уже от наркоза отошел. Сказала, что жалко, что меня рядом нет. А я ответил, что жалко, а сам подумал, что она была права, когда не позволила мне ехать. Как будто знала, что я должен был быть тут, что так с Мариной получится. Страшно подумать, что могло бы быть…

— Как она? Марина?

— Физически гораздо лучше, чем морально. На теле рубцов не избежать, а в душе… даже не представляю. Она Сереже позвонила. Он пришел, с ней остался. Хочу, чтобы он с ней был, и боюсь. Я не верю ей до конца, но и парню жизнь искалечить не дам. А без него она пропадет. Пробовал с Женей говорить, но она не мать — кукушка. Ей без разницы сын, что бы он ни делал — все хорошо, лишь бы ее обеспечивал. Денег у меня опять взяла. Я дал. Не знаю, зачем даю. Люба говорит, что это отмазка для совести. Да сам понимаю, но так хочется, чтобы она матерью ему была. Сколько лет он у нас прожил, а все равно ее любил. Все экономил, подарочки ей какие-то делал, потом просто деньги давал, а она брала… Я бы не взял у сына. Я ж работаю, и она работает, зачем, он и так, и готовит, и стирает за ней. Красивая баба, но такая непутевая по жизни. Ей такой сын достался, а она просто оценить его не может.

— Марина любит его. Всегда любила, она приходила ко мне.

Я рассказала тот давний разговор. Саша молчал.

— Как вы думаете, если бы тогда я… ну, у меня бы ничего с не было. Ваня был бы здоров, и Марина не творила бы, и не пострадала?! Ведь так?

— Сам знаешь, что не так. Не знаю, что бы было. Хватит, никто не знает. Случилось так, как случилось. Не ешь себя сам, вокруг и так людоедов много. Видишь, налаживается все, так радуйся, не гневи Бога. И между Мариной и Сережей не вставай, беду накличешь. Прими все как есть, и пусть идет, как идет.

— Может, вы и правы. Мне судить трудно, но я знаю, что прислушаюсь к вам. Скорей бы уже Люба вернулась. Я без нее как без рук, да и без головы, наверное.

Мне стало смешно и жалко его одновременно. Передо мной был первый руководитель, человек, в чьих руках крутилась и работала вся махина такого не маленького заведения, и он знал каждый винтик и каждое звено. Он предугадывал все по работе, он давал задания и получал результат, и он был сейчас так слаб, потому что рядом не было жены.

Я не знала, что сказать ему, а в его синих глазах стояли слезы, то ли радости за сына, то ли печали и раскаяния… Он не хотел уходить, для него в данный момент я была частицей Любы, и ему со мной было легче. А потом, я была человеком, который любил его несмотря ни на что. Так матери сыновей любят, как я его любила. Да, по сути, он и был где-то мне сыном.

Но он ушел, потому что дел накопилось, потому что институту нужен, нет, просто необходим первый руководитель, и у нас он был.

Я вымыла чашку и поставила на место, а потом пошла на обход, потому что и отделу нужен руководитель, и каждый должен, просто обязан выполнять свою работу.

С того дня Саша будто преобразился, с ним стало легко. Об этом говорили все сотрудники. Нет, требовать меньше он не стал, и мягче, пожалуй, не стал тоже, но он стал живой, открытый, милый и ужасно обаятельный. Он позволял спорить и доказывать свое мнение, и иногда даже соглашался. И он улыбался… А его улыбка была настолько бесподобна… Было только одно изменение в его внешности — он стал седой. И с этим уже ничего нельзя было поделать.

***

Люба с Ванечкой все никак не возвращались. Весь курс реабилитации было решено проходить там, в Бостоне. Почка работала, иммунодепрессанты Ванечка переносил сносно. Физические нагрузки ему давали дозированно, постепенно увеличивая. Он шел на поправку.

Марину я так и не видела, довольствовалась лишь рассказами Саши. Он же считал, что она взялась за ум, а иногда боялся срыва. Сережа был с ней и был тем оплотом, который был ей так необходим. Саша не знал, как правильно поступить: препятствовать их отношениям или поощрять. Я же говорила, чтобы он не встревал, они сами уже достаточно взрослые, а Сережа еще и умный.

Саша же возражал, что влюбленное сердце умным не бывает.

Я же вдруг поняла, что он просто боится ответственности за них. Боится мнения Любы, которая была просто не посвящена во все, что произошло с Мариной. Ей хватало переживаний, и Саша ее пощадил. А теперь очень нуждался в ее мнении, а его не было.

Вот так вот мы и жили. Я целиком погрузилась в проблемы своих детей и внуков, а у моего Мити тем временем тоже пошла полоса неприятностей. Его Оля встретила другого мужчину. Все это привело к разводу. Митя переживал, дети принимали то сторону отца, то сторону матери. Он и дома со мной почти не бывал, все у Оли. Я понимала, что там он важнее, что так правильно. Но сердце сжималось почему-то, и я иногда ловила себя на мысли, что привыкаю быть одна…

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Эту ночь я опять ночевала одна. Грустно, но что я могу сделать. Он чувствует вину, мне его жаль. Вот и все чувства. Задумалась. Может, задремала. К жизни вернул звонок телефона.

— Ба! Здравствуй! — раздался в трубке голос Марины. — Ба! Мне бы поговорить с тобой.

— Мариша, я только за. Папа говорил, что ты не хочешь никого видеть, вот я и ждала.

— Да, я не хотела. А теперь мне очень надо, очень-очень. Ты завтра придешь? Или нет. Я сама к тебе на работу зайду. Только не говори никому, кто я. Хорошо?

— Как скажешь. Во сколько тебя ждать?

— Папа завтра с обеда в министерстве, Валерка дежурит, а у Сережи завал, он так сказал. Биопсий тьма. Я к четырем подойду? Идет?

— Хорошо. Я буду ждать, или тебя встретить?

— Нет. Я сама. Главное, на своих не нарваться.

Собиралась я с особой тщательностью. Серьги, что купила внучке, взяла с собой, может, будет возможность подарить. А может, и не будет, как знать, что у нее на уме?!

Утром на планерке встретила Сережу. Серьезен, как всегда, о чем-то долго говорил с хирургами. Прислушалась. Резекцию сделали в пределах опухолевой ткани, он настаивал на повторной операции. Понятно.

Меня увидел, побоялся, что уйду. Распрощался с ребятами и подошел. Глаза у него улыбались.

— Екатерина Семеновна, можно на пару слов?

— Да, Сережа, что?

— К вам сегодня Марина собирается.

— Я помню.

— Я думаю, что речь пойдет о контрацепции. Так вот, я бы не хотел, чтобы она предохранялась.

— Сережа, этот вопрос вы должны обсудить и решить вдвоем. Но твою позицию я поняла.

Такого оборота я не ожидала. Но тут действительно решать не мне. Вот с внучкой и поговорим.

Ровно в четыре раздался стук в дверь моего кабинета.

Я открыла сама. Она была такая худенькая и бледная. А глаза… я почему-то сразу вспомнила глаза восьмилетней Любы при нашем первом знакомстве. Выражение было такое же и тоска, невероятная тоска в глазах. Только у той они были черные, а у этой синие, в обрамлении черных ресниц.

— Здравствуй, бабуль.

— Здравствуй, родная.

Мы обнялись. Я старалась прижимать ее к себе не очень сильно, боясь причинить боль. А она наоборот, прижалась ко мне вся. Как бы пытаясь доказать самой себе, что она не одна.

Я взяла в руки ее лицо и внимательно рассматривала. Она была очаровательна. Красива до невозможности. Я улыбалась и все смотрела, и смотрела. Наконец она произнесла:

— Что, ба? Что ты так смотришь?

— Смотрю, как ты хороша, такой я не видела тебя давно, так давно, что забыла, какая ты настоящая. Ты так на мать похожа, Мариша.

— Я знаю, только глаза мне папины достались.

Мы сели на диван, я налила ей кофе. А потом достала коробочку с серьгами.

— Мариша, я так и не поздравила тебя с днем рождения. Вот, это от меня.

Она открыла бархатную коробочку и обомлела.

— Это мне?

— Тебе!

— Красиво как. Бабуль, а ведь кроме тебя мне никто ничего не подарил. Только ты… И еще Сережа, цветы, но я — я такая дура была!

— Молчи!

— Спасибо! Хотя моего спасибо мало. Красота-то какая, и это мне, представляешь, мне! Хотя ты точно представляешь, ты же их покупала и выбирала и любила меня, когда покупала, а значит, верила. Получается, что только ты на всем белом свете верила в меня, тогда, когда и я сама в себя не верила. А ты — да. Ты считала, что настанет день, когда я надену эти сережки. А, значит, я буду леди. Я и леди, несовместимо. Но я буду, бабуль. Буду!

Она расплакалась и целовала коробочку. А я недоумевала, потому что, наверное, не вкладывала в свой подарок тот смысл, что вложила она. Но раз она так поняла, то пусть так оно и будет.

— Расскажи про себя, Мариша, — попросила я подливая ей еще кофе.

— Я счастлива! Вот и все!

— А серьезно?

— Серьезно счастлива. И хочу от него ребенка.

— Сейчас?! Марина, тебе всего восемнадцать. Вы бы поженились сначала, чтобы все официально и по-людски.

— А оно надо, по-людски?! Бабуль, а сколько лет ты с дедом не по-людски жила? И сына ему родила! И любила его. Ты тогда думала по-людски или нет? Ты вообще о ком-то другом, кроме вас, думала? Ты любила и все! И не возражай! Я знаю, потому что сама люблю, и мне плевать, кто что думает… Мама приедет, и мы поженимся, но я хочу ребенка, сейчас. Потому что я дурная, и сумасшедшая, а он… он необыкновенный! А я хочу остепениться и быть женой, только женой и все. Если я буду матерью, то смогу. Вот, что я думаю.

— Вы давно живете?

— Нет, неделю.

— И как?

— Не знаю, больно. Но это не важно, главное, надо залететь. Ты меня посмотришь?

— Конечно. А ты уверена, что уже не залетела, как ты выражаешься?

— Не знаю. Ты думаешь? А я не подумала. Я не курю, бабуля. Хотя мать вон всю жизнь курила, а нас четверых родила. Но я бросила. Сереже не нравится.

— Мариша, Сережа очень тяжелый человек, он хороший, но с его характером тяжело ужиться. Ты готова?

— Это не важно, ба. Я знаю. Я его очень хорошо знаю и люблю всю свою жизнь.

Я посмотрела ее, рекомендовала витамины, потом вместе с ней спустилась в аптеку, купила их ей. И мы распрощались. Она еще раз поблагодарила за сережки и побежала домой готовить ужин, а то мужчины вернутся, а ужина нет.

Я долго смотрела ей вслед, и понимала, что еще один камень упал с плеч, что девочка выросла и стала человеком…

Вот родит, и можно на пенсию.

Часть 59

— Оля, зачем ты это делаешь? Я не могу понять, для чего ты разрушила свою семью, оставила сыновей без отца, теперь увозишь их в другую страну, срываешь собственного отца с места. Ты все переворачиваешь с ног на голову, ради чего?

— Я люблю! Разве этого мало?

— Но все окружающие тебя люди тоже любят… Почему ты не считаешься с их чувствами?!

— Вы не хотите продавать квартиру?

— Какую квартиру? Ты о чем?

— Как о чем? Папа с вами не говорил?

— Нет.

— Ну что ж, тогда скажу я. Я с сыновьями и папа уезжаем в Германию. Совсем. Алекс сделал мне предложение. Папа уже продал свою квартиру, и я практически тоже. Этих денег мне хватит на собственное жилье с мальчиками. Я думала, что вы продадите эту квартиру и с папой себе что-то купите в Германии, часть денег можно отложить на жизнь, чтобы хватало и не бедствовать.

— О чем ты, Оля? Эта квартира не продается, и она мне не принадлежит. А потом, я не собираюсь в Германию. Я живу в Москве потому, что тут живет моя дочь с семьей. Мой сын живет в Бостоне. Что я потеряла в Германии?

— Ваш бывший муж обеспечил своих детей. Позвольте моему отцу обеспечить меня! Не вставайте камнем на его пути. Любовь к дочери перетянет любовь к женщине.

— Я поняла твою позицию. Камнем я не стану.

Оля ушла. На душе остался очень неприятный осадок. Этот разговор перечеркнул то, что я строила столько лет. А строила я семью с Митей. Не любила его никогда, но уважала, была ему другом, как и он мне. Я почти уверовала, что человека можно просто уважать, доверять ему и этого хватит, чтобы не чувствовать одиночества. Мне казалось, что хватало… Горечь внутри меня нарастала и заполняла все. Мити дома не было. Он бегал по поводу квартиры, переоформлял что-то. А я поняла, что не хочу его видеть. Да, Оля права, любовь к дочери перевесит, тем более, что я не могу ему дать ничего взамен его любви. Я не люблю его.

Я позвонила Борисову и отпросилась на сегодня совсем. Видимо, он был очень занят, потому что я услышала только: «Да, конечно», и больше расспросов не было. Я оделась потеплей и поехала на кладбище.

Села у могилы, поставила цветы и думала.

Что же за жизнь у меня такая непутевая? Почему все кувырком? Почему лишняя всем и везде? Вот даже тут, рядом с любимым человеком, мне нет места! Я подняла глаза на скульптуру Тамары, мне показалось, что она смеется надо мной! Да, смеется. Потому что теперь, после смерти, Он принадлежит ей, а не мне, не похоронят же меня здесь же, подле него, когда рядом она. А что же я? Как же я? Я была его женой, и пусть я не растила Любу, но она мне больше дочь, чем Тамаре.

Услышала трель телефона в сумке. Достала — двенадцать пропущенных вызовов. Снова звонок, и обеспокоенный голос Любы:

— Мама, вы где?

— Я на кладбище. Не волнуйся, Любонька, все хорошо.

— Хорошо, когда вы на работе, а если вы решили навестить отца просто так, и не отвечаете на звонки, значит, все плохо. Вы долго там будете?

— Посижу еще.

— Я сейчас приеду.

Она отключилась. А я думала… вернее, не думала, я не могла думать. Только глянула на Тамару и еще раз сказала ей мысленно, что Люба приедет ко мне, а не к ней, потому что я…

Дальше я не смогла ничего, просто сидела и ревела.

Не знаю, сколько прошло времени. Я увидела ее, идущую ко мне по дорожке. А она была слишком легко одета. Конечно, она ехала сегодня на работу, а вовсе не на кладбище, и на холоде она находиться не должна была. Прыг в машину и в институте, и так же домой. Что ж я натворила, еще простынет, заболеет. А я виновата… Ну и какая я мать после этого?

— Теть Катя, выпьем? — она достала «Абсолют» и одноразовые стаканы из сумки.

— Выпьем, а добираться как будем?

— На такси, я водителя отпустила, — сказала Люба.

Мы все разложили на лавочке, у нее и хлеб черный оказался, и лучок с огурчиками. Выпили, закусили, потом еще по одной.

— Твой отец не одобрил бы нашего поведения, — почему-то сказала я.

— Да мы давно взрослые, мама. И каждый день мы не пьем.

— Подумает, что я тебя спаиваю, — тут мы влили в себя по третьей.

— Да ладно, — произнесла она, — он знает, что я бабушкой скоро буду, а вы, соответственно, прабабушкой.

— Вот дождусь правнука или правнучку и на пенсию пойду, а может, к Сашеньке уеду.

Она внимательно смотрела мне в глаза.

Глаза у нее красивые, только смотрят всегда в самую душу. И я рассказала все. И про то, что последнее время все больше одна, и про разговор с Олей. И про то, что ни в какую Германию ни за какие коврижки не поеду, и что места мне тут на кладбище нет. А я не хочу нигде, только с ним…

— Папа тоже об этом просил. Он никого не любил никогда, только вас. Это правда. И вы не виноваты, что младше его, что так сложилась жизнь.

— А если я буду в Америке?

— Все решаемо, тетя Катя.

Мне стало хорошо, легко так, и обида отступила. И проблем как не бывало. Мы выпили еще по одной. Захмелели обе. Похрустели огурцами, прибрали все, лавочку протерли и пошли домой.

— Любонька, может, ко мне?

— А куда? К вам, конечно.

Так и поехали.

Митя был дома. Очень удивился, увидев нас с Любой подвыпивших. Предложил горячий борщ. Мы сели за стол.

Разговор начала я.

— Когда Оля уезжает?

— Через неделю.

— А ты?

— Катя, я не знаю. Я не могу ехать без тебя, и понимаю, что моя помощь очень нужна дочери. Это сложный вопрос. Я откладывал этот разговор, дооткладывался, как я понимаю. Где ты была?

— У мужа совета просила. Там меня Люба и нашла. Митя, я благодарна тебе за все. Ты был хорошим другом, больше чем другом. Ты любил меня, и я отвечала тебе искренней привязанностью. Я действительно мечтала коротать с тобой старость. Но ни ты, ни я не виноваты, что жизнь распорядилась иначе. Да, у нас на первом месте будут стоять наши дети. У тебя Оля. А у меня Люба и Сашенька. Прости меня, Митя…

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— За что, Катя? За то, что твое сердце принадлежит только тому, кого давно нет?! Я знаю, и смирился давно! Ты позволяла себя любить, пусть не отвечала взаимностью, но была собой, ты не играла никогда и не была фальшивой. Но ты права, мы переступаем через себя ради наших детей. Я тоже хотел умереть подле тебя. Но у Бога свои планы. Я знаю, что у тебя здесь есть Люба, а там Саша. Они и мне стали родными. Но моя дочь — Оля. Ты права. Как всегда права.

— Вы документы на отъезд оформили? — спросила Люба.

— Нет еще, я подавал что-то. Оля знает, я нет.

— Помочь с оформлением?

— Да, буду благодарен, — а потом обратился ко мне, — Катя, тебе хоть звонить и писать можно будет?

— Конечно, Митя. Мы лишь разъезжаемся, но ведь еще живы. Будем общаться, будем.

Потом все полетело и понеслось, все кувырком и так быстро, что не заметила наступление мига, когда я стояла в аэропорту и провожала их, вернее Его. Навсегда провожала. Больше мы никогда не встретились. Писали, звонили, потом все реже… У каждого была своя жизнь и свои проблемы.

Часть 60

Через два года после расставания с Митей я уехала к сыну. К тому моменту я была уже трижды прабабушкой.

Мариша родила двух чудных детей и лучшей матери было не сыскать. А Сережа рос профессионально, но и отец из него получился замечательный. Вот за их семью я была совершенно спокойна. Часто Мариша с детьми забегала ко мне домой и все рассказывала, какая она счастливая, несмотря ни на что. А я что? Я радовалась за нее.

Вот жена Валеры меня совсем не впечатляла. Она тихая, тихая, но себя еще проявит. Жалко мне его было, но это было еще ничего. Вот когда Люба удочерила дочь Саши от Валентины, я просто заболела. Серьезно. Свалилась с тяжелейшим гриппом, который осложнился бронхитом. А мне уже не двадцать и даже не пятьдесят. Больше месяца провалялась. Внуки ходили, Люба, Саша. А ночью-то все равно одна.

Мысли всякие в голову лезли, вот так потеряю сознание и все, и конец мне пришел. А помочь некому. Обнаружат хладный труп.

Задумалась — надо к сыну. Все ж родная душа. Заодно с женой его подружусь. А то знакомство у нас шапочное. Правда, как я с ней подружусь, я представляла смутно, но то, что хочу к сыну — очень даже реально.

Он приехал и забрал меня. Мы поехали на кладбище перед отъездом, я взяла земли с могилы. Понимала, что совершаю преступление по отношению к Нему. Ведь уезжаю, совсем навсегда, но что теперь делать. Мертвым мертвое, а живым — живое.

Может, буду жить с сыном, так они мне внуков родят, а то от Любы уже правнуки, а продолжения рода нет.

Сашенька мой с сестрой повздорил, на девочку даже не глянул. С Сашей Борисовым просто поругался. Но ведь и тот за словом в карман не полезет, расстались почти врагами. Даже в аэропорту руки друг другу не пожали.

Мы с Любонькой стояли не живы не мертвы. Как она плакала! Да и я не лучше. Не знала, свидимся ли еще. Я понимала ее, она ведь совсем одна оставалась, без корней, без родни.

***

Вот и остались у меня только воспоминания. А живу в четырех стенах с окном на улицу. Почти как в тюрьме. Нет, не подумайте, я гуляю каждый день, только одна. Совсем одна. Иногда кажется, что даже говорить не умею. Просто не с кем.

Сашина жена возненавидела меня с первого взгляда. А за что ей меня любить?

Я у нее время общения с мужем отняла. Он как домой приходит, так ко мне. И мы беседуем. Он мне и про работу расскажет, и про исследования, и про учеников, а она стоит в дверях моей комнаты и зверем смотрит. И где он такую грымзу нашел.

Был бы жив отец, так он бы такого не сделал. Общаемся мы с ней за ужином, когда Сашенька переводит.

А потом произошел случай, который перевернул мое сознание и я осознала всю глубину ошибки переезда в Америку.

Раздался звонок моего смартфона, смотрю — Люба. Беру трубку, а там нежный детский голосок говорит:

— Бабулечка, я так по тебе скучаю. Ты меня даже полюбить не успела, уехала.

— Машенька, это ты?

— Я, бабулечка. Может, ты вернешься? Мы с мамой так рады будем.

Думала, сердце мое разорвется, и все негативное отношение к ребенку как рукой сняло. Как я могла, второй раз на те же грабли. Любу в свое время не приняла, а тут девочку-сиротинушку. А она вон какая оказалась. Не чета многим.

Постепенно я привыкла к своей новой жизни, нет, не приняла ее, а именно привыкла и смирилась.

Сашенька взял горничную из эмигрантов, она говорила по-русски и я могла с ее помощью общаться со снохой.

Правда, мне это общение удовольствия не приносило. Я невзлюбила ее, а она открыто ненавидела меня. Но она была моей снохой, и общаться приходилось все равно.

Самое главное — я каждый день видела сына. А он был смыслом всей моей жизни, да что смыслом, он был самой жизнью.

Я имела возможность любоваться им каждый вечер, разговаривать с ним, целовать, заботиться о нем, готовить когда-то любимые им блюда. И он был благодарен и счастлив оттого, что я рядом.

Меня напрягало, что отношения с женой у него были слишком официальные, не было видно чувств, не было тепла.

Я невольно сравнивала отношения между Любой и Сашей и между моим Сашенькой и Дженнифер.

У Любы была любовь. Такая же, пожалуй, как у меня с Александром Валерьевичем. А тут любви не было, я даже уразуметь не могла, что их связывает, что они делают друг подле друга.

Вот так и жила, несчастная и счастливая, одинокая и с сыном. Все в одном флаконе.

Дни шли за днями, год за годом. Жалела ли я, что уехала из Москвы? Жалела! И вернуться мечтала. Там я была живой, и с работы меня никто не гнал, пусть я не оперировала бы, но я бы ЖИЛА. Там внуки, которые меня боготворили, там правнуки, я привыкла к детским голосам, я привыкла к их смеху, я была нужна им. Они несли мне свои секреты и секретики, они считались со мной, и моим мнением, а тут я была заживо погребена в четырех стенах. Без языка для общения, без любви.

И внуков тут не предвиделось.

Я долго ждала, долго наблюдала, не хотела вмешиваться. Ведь женился Сашенька по своей воле, он у меня совета не спрашивал, значит, считал, что делает все правильно, и в своей правоте не сомневался. Какое же право я имею задавать вопросы?! Мальчик давно вырос, только сердце материнское неспокойно было. Потому что все неправильно в его жизни… Я не о работе, я о личном, о сокровенном.

Но я молчала, заговорил он. Пришел с работы, поздно было, а грымза его укатила куда-то на конференцию или симпозиум. Не знаю, да мне все равно, чем дальше и на дольше, тем лучше. Я ему кушать подала. Борщ сварила, настоящий, и пирожки напекла. Его Дженнифер бы мне скандал закатила за такую еду, а я люблю, и Сашенька любит.

Поел он и говорит:

— Рада, что мы одни? Спасибо, мам. Вкусно. Я люблю то, что ты готовишь, от твоих рук домом пахнет.

— Значит, твой дом там, а не здесь?

— Сложно все. Конечно, там дом. Я же — русский.

— Теперь американский!

Он рассмеялся.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— Плохо тебе здесь, да, мама?

— А тебе?

— Я привык.

— И я почти привыкла.

— Не похоже. Мама, я очень рад, что ты со мной. Я так долго ждал, когда ты уже приедешь ко мне. Я понимаю, что тебе очень одиноко, у тебя проблемы с языком, с общением. Но я прихожу с работы, а ты тут, со мной, и мне хорошо от этого.

— Вот именно потому я здесь. Сын, я все хотела спросить, почему Дженнифер? Почему ты не женился на простой, нормальной женщине? Почему нет детей? У вас проблемы?

— Проблемы? И нет, и да. А дети? Какие дети? При моей занятости мне только детей недоставало! Да и мою супругу в роли матери представить очень трудно. Ты можешь?

— Нет.

— Вот и я не могу.

— Почему она?

— Когда мы встретились, я работал под ее руководством, она была очень целостной, умной, целеустремленной, мне она напоминала Любу. Характер тоже сильный, и ум, и знания, и манера поведения. А разница в возрасте в три года совсем не существенна. Я преклонялся перед ее умом и посчитал то, что возникло между нами, любовью. Мы стали жить вместе, а потом надо было вступать в брак, а то некрасиво перед коллегами. Вот так и поженились. Мама, у нас все нормально, мы вполне подходим друг другу. У нас общее дело в конце концов. Потом она предпочла преподавать, а я науку.

— Но она не Люба, и близко даже. Сашенька, ты сам осуждал Борисова, и сам совершил те же ошибки. Ты осуждаешь его за то, что он в другой женщине увидел Любу, усовершенствовал ее в своем мозгу, придал те черты, что ему хотелось бы в ней видеть, и полюбил иллюзию. Я видела ее и не раз, не поверишь, я подумала, что она дочь твоего отца, но потом поняла, что нет. Он никогда не изменял мне. Но и ты сделал то же самое, ты наделил женщину тем, чем она никогда не обладала.

— Ты права, мама, но уже женат, и нас многое связывает.

— Кроме чувств. Это не семья, Саша.

— Мамуль, тебе просто повезло с папой! Так, как вы любили друг друга, это даже представить трудно. Если бы я не жил в этой любви, то никогда бы не поверил, что такое бывает. Не каждому выпадает такое счастье. Мне выпало в качестве родителей. Разве мало?

— Я так хочу тебе счастья, сынок!

Я расплакалась, а он утешал меня и был рядом. И я знала, что теперь он будет рядом до конца моих дней…

Часть 61

В тот день спустилась позавтракать в мое время. Я всегда шла завтракать попозже, чтобы Дженнифер и Сашенька уже уехали, каждый на свою работу. Но тут они оба были еще дома, причем разговаривали на повышенных тонах. Сашенька выглядел расстроенным. Я не говорила на их языке, но уже давно все понимала. Саша собирался куда-то лететь, а Дженнифер была против. И еще из ее речи, я поняла, что кто-то все равно умрет, в его присутствии или в его отсутствие. Что если он полетит позже, то будет только лучше.

Я вошла, и Саша замолчал. Она же наоборот потребовала, чтобы он мне все рассказал.

Саша покачал головой и обреченно махнул рукой.

— Что случилось? — я обращалась к сыну.

— Мама, давай не сейчас.

— Что случилось?! — я повторила свой вопрос.

Сашенька насупился и молчал. Дженнифер пожала плечами, и сказав, что никогда не поймет этих русских, отправилась на работу.

Я достала свой смартфон и набрала номер Любы. Тишина. Набрала вызов Саши Борисова — телефон отключен. Я снова посмотрела на сына. Он, все такой же серьезный, наблюдал за моими потугами что-то узнать. Я дозвонилась до Сережи…

Мне казалось, что земля уходит из-под ног. Я выслушала все об аварии, все о ее состоянии, все об операции, о том, что Саша с ней и ни с кем не разговаривает, кроме Федора. Оперировал Федор. В голове стучало — состояние критическое. Надежды практически нет. Но оперировал Федор. И она жива. Пусть в тяжелом состоянии, я не хотела думать о критическом, она жива. Ее сняли с аппарата ИВЛ. Она дышит.

Это немного успокаивало, вернее, просто давало надежду. Федор лучший ученик Любы. Он почти как она. Только все равно не она.

— Саша, мы летим в Москву, — я решила все в момент.

— Я пытаюсь заказать себе билет, но я лечу один.

— Ты знаешь давно?

— Нет, сегодня ночью мне позвонила Маша. Она у Марины, но решила поговорить. Мама, она переживает, как никто. Все молчат, а она не может. Совсем ребенок ведь. Вот и позвонила. «Ты, — говорит, — за маму молишься? Я молюсь все время! Бог ведь услышит?! Я еще не успела сильно грешить, должен ведь услышать?!». А потом мне все рассказала. Плачет, она и не понимает половину того, о чем говорит. Представляешь, мама?! А я слушаю и думаю: как такое вообще произойти могло. И так мне Машку жалко стало. Люба знает, что я возмущен был, что она ее удочерила. Но ведь девочка-то не виновата. Она Любе дочка. Она настоящая, понимаешь, мама?!

Он говорил сумбурно, все время сбиваясь на чувства Машки, думая, как ребенку тяжело. Он просто сосредоточился на ней, на малышке. И понял, что Люба любит ее, а она Любу. Может, даже больше, чем остальные, любит. Он просто не хотел даже представить, что Любы может не стать… И я не хотела. Не могла, подумать, оценить все реально не могла. Я должна быть в Москве. Просто должна быть с моей девочкой. Сколько же можно бросать ее в самые критические моменты?! Что ж я за мать такая, которая все время не там! Вот ведь правду говорят, что хуже мачехи не бывает…

Сердце сжалось в обруч сильной боли, такой сильной… оно так сильно никогда не болело. И дышать совсем нечем…

Когда я пришла в себя, рядом был сын, и он плакал. С трудом поняла, что я в больнице. Но мне было все равно, где я. Главное была Люба.

— Саша?

— Мама, как хорошо… Все будет хорошо.

— Люба?

— Пришла в сознание. Она будет жить. Двигательные функции восстанавливаются. Она в сознании.

— А я?

— Инфаркт. Прости меня, мама.

Я лишь слабо улыбнулась. А он продолжал:

— Ты на антикоагулянтах. Кажется, обошлось. Мама, я говорил с Сашей Борисовым, просил привезти Любу сюда на реабилитацию. Он сказал, что без Машки она никуда не поедет. Что девочка от нее даже на ночь отходить не хочет. Но он попробует.

— Ты про меня не говорил?

— Нет, Люба увидит все по его лицу, расстроится. Ей сейчас не нужно.

— Конечно, ты прав. Я могу лететь в Москву?

— Нет. И ты сама это знаешь. Они приедут к нам, мама. Ты увидишь ее, обязательно увидишь. Все будет хорошо. Как же вы меня напугали обе. Как напугали…

Я восстанавливалась тяжело. Просто не было цели. А когда нет цели, то и жить незачем, и выздоравливать незачем…

И только когда раздался звонок в моем смартфоне и я услышала Любин голос, я поняла, что есть еще смысл…

Что все еще у нас будет, и я увижу ее.

Она говорила недолго. Спросила, как я. Потом отметила, что голос у меня не тот, и попросила дать Сашу.

Судя по выражению его лица, отчитала она его нехило. А он, запинаясь, рассказал о моем инфаркте. Только отдав мне смартфон, он улыбнулся и произнес:

— Мамуль, судя по тому, что я сейчас выслушал, моя сестрица в полном порядке. Она сказала, что прилетит, как только сможет. Не думаю, что она скоро сможет, но я просил Борисова переслать мне историю ее болезни, он обещал. Только ты понимаешь, мы оба боимся огласки. Люба — величина. И знать о ней такое в принципе не положено. Но я все равно буду консультироваться. Их головы хорошо, но у нас тоже есть величины.

Я с ним согласилась. Конечно, будет хорошо, если она приедет.

***

Они приехали. Люба, Саша и Машенька.

Они были другими, все. Люба с короткой стрижкой. Это так непривычно и странно. Я смотрела в знакомые черты, они стали не такими как раньше с какой-то невероятной печатью усталости и тоски. Да и Саша сильно изменился, он стал просто старым…

Я решила, что то время, которое они пробудут в Бостоне, я поживу с ними, и смогу оставаться с Машей, пока они будут заниматься делами. Люба приняла мое решение с особой радостью.

Мы с ней, наверно, за всю жизнь столько не говорили. Обо всем: о папе, о брате, то есть о моем Сашеньке. О ее муже и о Маше.

Самое интересное, что она действительно безумно любила Машу. А та отвечала ей теми же чувствами. Люба переживала, что Саша ее не воспринимает девочку, как свою. А она смогла, потому что по ее понятиям у каждого ребенка должна быть мать. Она же умела быть матерью, такой, какой второй не бывает.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍С Машей мы тоже нашли общий язык практически сразу. Она оказалась очень милым ребенком, совершенно шебутным, очень восторженным, но имеющим свое мнение и умеющим мыслить, иногда нестандартно, но оригинально.

Часть 62

Отношения у моего сына с женой совсем разладились. Я понимала, что отчасти повинна в этом, родными мы с Дженнифер так и не стали. Мы сосуществовали в одном доме, вот и все отношения. Я давно понимала их английскую речь, но сама не говорила. Зачем? С сыном я прекрасно изъясняюсь на русском, а с ней ни на каком не хочу. Пусть лучше дурой меня считает.

И почему мой мальчик выбрал ее?! Не такой судьбы я ему хотела, а жену так совсем не такую.

Как я мечтала о внуках, о детском смехе, о том, как расскажу сказки внукам на ночь. А что имею? Грымзу за стенкой. Иначе и сказать не могу.

Как она отчитывала Сашу за то, что он, по ее мнению, неправильно составил лекцию. Я слышала, и сердце кровью обливалось. Никогда мой муж не унижал сотрудников, а родного человека — тем более. Нашлась королева биохимии. Стерва она и дрянь.

И я не выдержала, вошла в гостиную и на чистом английском языке сказала все, что я о ней думаю, и как о женщине, и как об ученом, и как о жене моего сына.

Она побледнела и сползла в кресло, обмахиваясь бумагами, которые в руках держала, делала вид, что ей плохо, думала, что Сашенька побежит ее успокаивать. Зря думала! Смеялся мой Сашенька, ох как смеялся…

А потом подошел ко мне и обнял, и так хорошо мне стало. Наконец-то хорошо в этой дурацкой Америке.

Спектакль кончился, и Дженнифер собрала чемоданы, сообщив напоследок, что подает на раздел материальной и интеллектуальной собственности, и исчезла из моей жизни и жизни моего сына тоже.

Сашенька даже расцвел. Выглядеть стал лучше, импозантный такой! Красивый!

Как он все-таки на отца похож… Нет, не внешне, хотя и внешне тоже. Похож внутренним содержанием, мировоззрением, умом, способностями, манерами и привычками. Счастья бы ему только, женщину хорошую, чтобы любила его, как я его отца люблю, или хотя бы вполовину, и того хватит.

Но это я размечталась. Хотя Бога молить за моего мальчика не забываю.

А тут Люба позвонила, не в то время, как обычно, а совсем в другое. И я поняла, что там что-то не так и просто девочка моя излить мне душу хочет, потому что больше некому, а накипело. И звонит так, чтобы ни мой Саша, ни ее Саша услышать ее не мог.

Речь шла о Марине. Опять ей шлея под хвост попала. Она, видите ли, решила доказать свою значимость и упорхнула в Париж.

Нет, не отдыхать, и даже не на месяц, а на год, по контракту работать, а Сережа остался. Причем уехала без его согласия, после скандала. Только Костика, младшенького сына, с собой взяла, а старшие Дима и Злата остались у Любы. Сережа убитый просто, и как он все это безобразие переживет, совершенно непонятно. А Люба, Люба — мать, и Марина ее дочь, и Сережа — сын. Вот душа и разрывается… Эх, дети, дети, вроде выросли, вроде семья у них и можно вздохнуть, и жить спокойно, но как жить, когда им спокойно не живется. А у матери сердце болит и за одного, и за другого. И у меня болит, потому, что внуки мои. Вот как родилась Маришка непутевой, так и всю жизнь такая. А Сережа… Вот тоже судьба у человека, все жизнь ее одну любить. Причем любить всегда вопреки…

Расстроилась я, Любе, конечно, говорю, что образуется все, что оба внука голову включат и выход найдут, а сама себе думаю, что не включат и не найдут. Потому что никто не включает ее, когда надо. Всех несет, все правоту свою доказывают, бессмысленную и бесполезную. А потом думать начинают, когда уже столько дров наломали, что не разгрести ни вместе, ни в одиночку. И плачут о последствиях.

Но Любе надо было просто выговориться, просто снять часть груза со своих плеч и переложить на мои. Нет, не в плохом смысле я говорю об этом, только в хорошем. Потому что высказанная и озвученная проблема выглядит по-другому, со стороны как бы выглядит. А чужие проблемы решать легче, чем те, в которых варишься. Вот смотришь ты на проблему со стороны, и решение видится, правильное решение.

Я поначалу о звонке Сашеньке моему не рассказала. Зачем ему? Он точно не поможет. У Любы спрашивала несколько раз, но все на том же уровне. Так и весна пришла и прошла весна, и лето наступило. Начало самое.

Звонок Марины застал меня в сквере, я прогуляться пошла, воздухом подышать.

— Ба, это я. Прости, что не звонила давно.

— Да, Мариша. Ты откуда?

— Из Франции, ба. Я спросить хотела.

— Спрашивай.

— Ба, а когда дед умер, ты как пережила? Я спрашиваю почему, мы с Сережей совсем расстались, представляешь, ба.

— Сережа жив, Мариша, в отличие от деда твоего он жив и жить будет долго. Но на твой вопрос я отвечу, я не пережила. Я просто живу, живу потому, что рано мне еще к нему. Живым — живое. Понимаешь, девочка?

— Я беременная, бабуль, только не сказала ему ничего, потому что у него другая женщина, я видела своими глазами, она мне двери открыла. А я забрала детей, написала ему записку и уехала.

— Думаешь, права?

— Нет, уже не думаю, что права, но поздно, понимаешь?

— Ой, Марина, Марина. Пока живы — не поздно. Ребенок его?

— А чей?! Конечно его.

— Возвращайся к мужу.

— Поздно, бабуля, если бы ты только знала!

— Знаю. Гораздо больше, чем ты думаешь, знаю.

— Ба, я же просто хотела дать ему понять, что я нужна ему, понимаешь. Думала, что уеду, а он за мной рванет. А он не рванул. И теперь у него другая. Что же мне делать?

— Вернуться к мужу. Кто бы у него ни был, в этом виновата ты. Ты его оставила. Ты считаешь, что он должен был наплевать на институт, на родителей твоих, на свою работу и пуститься играть в твои игры? Так зря ты так думала. И права лишать детей отца у тебя тоже нет. Что ты творишь? А если та родит? Чем больше времени проходит, чем дольше ты тянешь, тем тебе же хуже. Вернись к мужу, Марина.

— Как побитая собака?

— Да уж как есть.

— Я же просто доказать хотела…

— Доказала?

— Я люблю его…

Она всхлипнула и отключилась.

А я все пыталась ей дозвониться, но ничего не получалось. Она выключила телефон.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Вот глупая девчонка, доказать она хотела. Молодость, что сказать. Только мне тут судить проще, чем ей жить в этой самой Франции с ребенком в животе и без мозгов в голове. Может, позвонить Сереже и сказать все про безголовую жену? Но я отмела эту мысль. Нет у меня прав в семью лезть. Сами, все сами. Совет дать могу, и то, если попросят. А они не просят. Говорят, просто, чтобы выговориться, а советы им не нужны. Они сами умные. Думают, что умные.

Пока сам не прочувствуешь и не поймешь, толку не будет. Я тоже молодая была и творила… Ох как творила…

Дальше я присела на лавочку и погрузилась в воспоминания. А мне точно есть что вспомнить. И руки его, и губы, и счастье такое короткое, но такое яркое…

И что ж я все живу и живу? Мне уже давно к нему пора…

Как я хочу в Москву. Господи, если ты есть, дай счастье моему сыну и верни меня в Москву.

Часть 63

Саша улетел в Москву.

Приспичило ему отдать свои акции института. Я против, конечно. Как можно? Это ж институт, отцом его основанный.

А он ни в какую. «Только головная боль мне от них», — говорит. Много убеждала я его и уговаривала, плакала… Но все зря. И в какого он такой упрямый?! Прямо сил нет, какой упрямый!

Позвонила Любе. Горем поделиться. Она обещала все решить.

С глазу на глаз поговорят, может и решит. На нее вся надежда. На девочку мою.

А у меня потянулись долгие дни ожидания и переживаний. Хожу по квартире и поговорить не с кем. Тоска только следом ходит, тоска смертная. А сын не звонит, ни день, ни другой, ни третий.

Извелась я совсем. Понимаю — старая, мнительная, дурная, надоедливая. Но живая.

А следовательно, голова думы думает, а сердце чувствует все и болит, и болит от дум моих, и от одиночества. Как же я в Москву хочу.

Что же я с сыном не полетела? Хоть бы повидала всех внуков перед смертью. А может, бог бы смилостивился и я померла бы там…

Как я скучаю… Кто бы знал, как скучаю.

Хоть бы на могиле его посидела, все ближе, все рядом, все с ним… Почему жизнь так устроена, что счастье и не замечаешь, как было и не было, и остаются только воспоминания о счастье и пустота. Вакуум, который больше заполнить нечем, а главное — некем…

Господи, как тяжело, если бы ты знал, как тяжело, ты бы не мучил меня на земле этой, а давно пустил бы к нему…

Но, видимо, я не все свои дела земные завершила, а потому еще должна жить пока не выполню. Знать бы еще, какие это дела. Ну, явно не передача акций института. Куклу купила, правнучке в подарок. Сама выбирала. Олюшке год. Дочке Марины с Сережей год.

Хоть у них все наладилось и то хорошо. Девочку ту жалко, что с Сережей была.

Она ж не просто так, она-то любила его, а он… Вот так грешит человек, думать не думает, а грешит.

Люба говорила, что хорошая девочка. Рыжая. Интересно.

Почему-то я представила себе рыжую сноху и внуков с веснушками. И так хорошо и спокойно мне стало. Пусть рыжие, но мои.

Эх, Саша, Саша, и что ты себе нормальную женщину найти не можешь. Вот оно, предназначение мое — внуков увидеть, или хотя бы одного. Вот зачем живу, вот жду чего.

Продолжения рода жду. Наследника фамилии.

Я снова обратилась к Богу. Но почувствовала головокружение и тяжесть в затылке.

Приняла таблетки и легла. Уснула. А как проснулась, то на смартфоне два непринятых звонка и оба от сына. Перезвонила. Сразу соединили нас.

— Саша, я уснула.

— Мама, давление?

— Нет, просто думала, думала и устала. Все хорошо сынок. Ты сам как?

— Я? Мама, я встретил девушку, рыжую, представляешь?!

Если бы он мог меня видеть, то видел бы, что я улыбаюсь.

Мы поговорили, нет, не отдал он акции, и с девушкой этой в гостинице живет, не у Любы. Тоже показатель. Может, образуется у нас все.

И раз называет ее девушкой, то, видно, молодая она, а значит, внуки не зря мне привиделись…

Жить и ждать стало спокойней. Хотя чего ждать? Надо собираться и лететь в Москву. Но Саша и слушать не захотел про это: «Одна ты никуда не полетишь!». А почему меня с собой не взял?

Вопрос так и остался без ответа. Но вещи я собрала. Уложила себе походную сумку, я найду способ вернуться в Москву.

Говорила С Любой, она смеется, рассказывает, что Сашенька влюблен, как мальчишка.

А я что? Я рада!

И тем более, если она из Москвы, то и жить надо в Москве. Что он работу, не найдет? Или квартиру не купит? Вот кто просил дарить нашу квартиру Бореньке? Взял бы и купил племяннику квартиру, и жил бы сейчас не в гостинице, а у себя дома. Но разве они слушают? Они выросли и все знают сами. Разворчалась я совсем. Самой смешно стало.

Решила с внуками поговорить. Компьютер включила. А там мейл от Оли, дочки Мити.

Открыла и обмерла — нет больше Мити, совсем нет. Умер в Германии в доме престарелых после повторного инсульта. Страшно мне стало. Так страшно и больно. Он же не чужой мне… Я ж думала когда-то… Какая разница, что я думала, человека нет, близкого человека…

Сердце сжалось так. Нехорошо сжалось…

«Скорую» я вызвала сама, или как у них эта служба называется… А там сказали… в стационар меня положили. Профессуры полно набежало… Как же, пред ними тут с повторным инфарктом жена самого Корецкого.

Я на операцию согласилась, пусть режут, может, внуков увижу.

А когда совсем в себя пришла, со мной все мои родные были, и Сашенька мой, и Люба с Сашей.

Вот и свиделись.

Есть с кем домой возвращаться.

Я им прямо так и сказала: домой, в Москву, немедленно. Но они не дали, заставили отлежать положенное время и курс реабилитации пройти. А Саша Борисов заявил, что в Москву меня забрать он согласен, но в стационар для начала.

Пусть так, да как скажут, лишь бы домой.

Перелет дался мне тяжело. Но с двумя врачами и сыном я прилетела и сразу в стационар. Смешной Борисов однако, ему никакая клиника не по вкусу, кроме своей. Вот и аппаратуре своей он верит, и врачам, и себе самому… А все остальное под сомнением. Тоже стареет. Такое отношение — явный признак старости. Только я ему об этом не скажу. Со временем сам поймет.

***

Год прошел, у нас свой дом, вернее, своя квартира в одном доме с Любой и внуками.

Сашенька мой женат. Сноха — милая молодая женщина с солнцем в волосах и солнечной душой. Мне хорошо и тепло с ней. И старость мою она терпит, и любит меня даже. А что еще мне, старухе, надо?

Саше моему она пара, не то, что та замороженная Дженнифер. Господи, где его глаза были все эти годы?!

Но все к лучшему. Внук у меня рыжий, с веснушками, потрясающей улыбкой, и ямочками в щечках.

Милый, чудный мальчик — счастьечко мое. А скоро второй будет. Вот так я дождалась, что сына есть на кого оставить и не волноваться за него больше.

А еще я дома, здесь, в Москве, воздух родной, и муж мой рядом. Скоро мы встретимся, совсем скоро и я ему расскажу, все, что он не видел, что не застал, расскажу. А кому еще рассказать…

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Конец

Content

Катя
Жанна Даниленко

Часть 1

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Часть 2

Часть 3

Часть 4

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Часть 5

Часть 6

Часть 7

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Часть 8

Часть 9

Часть 10

Часть 11

Часть 12

Часть 13

Часть 14

Часть 15

Часть 16

Часть 17

Часть 18

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Часть 19

Часть 20

Часть 21

Часть 22

Часть 23

Часть 24

Часть 25

Часть 26

Часть 27

Часть 28

Часть 29

Часть 30

Часть 31

Часть 32

Часть 33

Часть 34

Часть 35

Часть 36

Часть 37

Часть 38

Часть 39

Часть 40

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Часть 41

Часть 42

Часть 43

Часть 44

Часть 45

Часть 46

Часть 47

Часть 48

Часть 49

Часть 50

Часть 51

Часть 52

Часть 53

Часть 54

Часть 55

Часть 56

Часть 57

Часть 58

Часть 59

Часть 60

Часть 61

Часть 62

Часть 63