Д Жанна

Пятнадцатый этаж (СИ)

Annotation

Когда одна дверь счастья закрывается, открывается другая, но мы часто не замечаем ее, уставившись взглядом в закрытую дверь. /Х. Келлер/

========== Часть 1 ==========

— Мариш, встретимся?

— Сними номер, завтра.

— Что номер-то? Может, к тебе? Ты же одна живёшь!

— Нет, Коль, у меня мама дома. Если бы не мама, я бы давно замуж вышла и встреч в номерах не ждала.

— Так я женат, как бы ты замуж вышла?

— Ну, не за тебя, это точно.

— А я думал, что ты меня хоть немножечко любишь…

— Нет, ни тебя, ни кого другого. Да я и себя не люблю, и мир вокруг тоже не люблю. А ты говоришь…

— Мариша, знаешь, почему так тянет к любовнице?

— Почему?

— Потому что любишь как в последний раз. Жена ведь будет и завтра, и послезавтра, и всегда, а любовница — нет. Найдёт себе другого и его любить будет. Женщину ценишь, если теряешь, но всё ещё хочешь. Вот потому любовницы и желанны. Их теряешь каждый раз, вставая с постели.

— Ну ты и философ. А женщины, по-твоему, ветреные штучки, у которых сегодня один, а завтра другой?

— Да нет! Далеко не все. И я таких не знаю. Вот моя жена отличается завидным постоянством. Говорит, что любит. И ждёт. Точно ждёт, каждый день ждёт с горячим ужином и целует по возвращении.

— Видишь, хотя бы с женой тебе повезло. Только зачем ты ей изменяешь? Вот вопрос.

— Да я не изменяю. И люблю я её.

— А я?

— Тебя я лечу от одиночества. И тоже люблю по-своему. Ну что ты улыбаешься? Мариша, что? Ты мне друг, сестра. Не знаю. Тебе нужен мужчина, поговорить с кем-то нужно, да «козлом» назвать, в конце концов. Вот я и есть. И спать тебе с кем-то нужно. Чтобы тело к телу, тепло к теплу. Ты же молодая баба. А поглядишь — впечатление, что жизнь вся там, позади, осталась.

— Жалеешь меня?

— Нет, принимаю участие в твоей жизни. Пытаюсь быть её составляющей. Мариша, я никогда не спрашивал тебя, что случилось, почему ты развелась, почему он уехал. Я никогда не задавал тебе лишних вопросов.

— Вот и не задавай! Он виноват! Это всё, что я про него помню.

Она опустила глаза и быстро поморгала, пряча слёзы. Нет, тушь не боится влаги и не потечёт, просто Коля не должен видеть, как свежа её рана. Он ведь забыл давно, а может, и не знал. Они расстались сразу по окончании института. Она замужем уже была, а он женился через год после её замужества.

Только ни он в её великую любовь не верил, ни она в его. А может быть, ошибались оба. И та самая великая любовь была не между ними в студенческие годы, а потом, когда своих половинок встретили. Он со своей живёт и детей растит, а она одна. Всё произошло позже, пока Коля был в центре на специализации, да в ординатуре учился.

— Мариш, я про твоего пациента поговорить хотел, про Прокофьева. Что ждём-то? Боли есть, печень увеличена, калькулёзный холецистит налицо, а ждём-то чего?

— Коль, мне кажется, что хоть и всё налицо, но оперировать рано, а боли даёт что-то другое. Погляжу завтра и решим. Я вот про твоё заведование поговорить хотела. Почему ты до сих пор ИО? Что главный думает?

— Говорит, что человек будет, вернее, есть. Но у него там проблемы с увольнением. Так что мне не светит. Как был рядовым, так и останусь.

— Обидно, да?

— Обидно! Я ж, Мариша, не так уж и плох в деле, и организатор я неплохой. Но тот вроде кандидат. А сама что? Ты бы мать попросила, она бы поспособствовала. Её-то все помнят и чтут.

— Это ты так в точку, про «все помнят и чтут». И я помню и чту. Ну что, пора тебе, да и я засиделась.

— Мож в гостиницу сегодня, ну, на часок? Соглашайся.

— Нет, сегодня мне домой. Завтра давай.

— Сниму, с утра прям забронирую. Пойдём, провожу тебя.

— Нет, я сама. А то ещё кто увидит и подумает… Мало ли что подумает. Жене твоей доложит. Тебе оно надо?

— Мне чтобы улыбнулась ты надо. Я твою улыбку так редко вижу. И то она другая какая-то. Я же помню, как ты улыбаться умеешь.

— Разучилась я, Коля! Совсем разучилась.

— Эх, жаль, красивая ты баба, но всё делаешь, чтобы не видел этого никто. Сама себя ты, Марина, в яму жизненную погрузила, а я стараюсь, стараюсь, да не вытащу никак. А жаль, ты и баба что надо, и хирург хороший. Да только от жизни прячешься. А её жить надо. По лестнице вверх идти, а ты на площадке застряла и стоишь. Что я тебе рассказываю, взрослая, небось. Ну пошли, пора. А то меня Светка ждёт, да и дети. Мож провожу?

— Иди уже. Хороший ты, Коля. Иди, тебя действительно ждут.

Расстались они прямо у дверей кафешки. Он сел в свой автомобиль и поехал домой, а она решила прогуляться. Возвращаться в свою квартиру страшно не хотелось.

Мыслями всё возвращалась к Коле.

Он был достоин заведования и хотел получить это место, но… Нет, не понимала она главного, и придирок его к Николаю тоже не понимала.

Очень интересовало, что же там за человек такой, которого ждут. Кандидат наук, говорит Коля. Но этого мало. Надо, чтобы руки на месте и человеком был. Ещё не сработаются, не дай Бог. А это уже страшно. Этого вот совсем не хочется. Работа — это то самое, где она живёт. Всё остальное склеп. А работа — жизнь.

Омрачать эту самую настоящую жизнь чужим и незнакомым начальником ой как не хочется. Хочется покоя. С Колей покой. С Колей комфортно и светло.

И зачем она тогда с Колей рассталась? Ведь все, весь их поток, на котором учились, их поженил аж с первого курса. Что ей было надо? И Коля вовсе не прочь был с ней семью создать.

Она зашла в сквер и присела на лавочку. Расслабилась, подставив лицо последним лучам заходящего солнца.

Красота-то какая вокруг. Начало осени.

Берёзки уже желтеют. Вон та, у тропинки, совсем жёлтая, а сейчас в лучах прямо золотая. А рядом зелёная ещё. Вот почему — и растут возле друг друга, а всё у них по-разному?

Так и у людей: рождаются все практически одинаково, а потом жизнь у каждого своя, и взрослеют каждый сам по себе, и живут кто чем, и стареют тоже все по-разному. И никто судьбы своей не знает, и судьбы детей своих тоже не знает, да и родителей.

Подумала, что надо вставать и идти домой, там мама ждёт. Нет, не ждёт. Хотя, кто его знает.

Ладно, мама дома, и мама нуждается в дочери. Вот и весь сказ.

Пока шла — собирала листья, целый букет набрала.

Что бы ни было, а жизнь-то продолжается. Вот и осень пришла, а скоро заведующий новый приедет. Всё перемены. Хорошие, плохие, главное — перемены. Жизнь течёт.

Оставила свой букет у входа в парк и слилась с толпой людей, спешащих по своим домам.

========== Часть 2 ==========

Лифт поднял Марину на пятнадцатый этаж. Вот и квартира, вернее, дверь, а за ней дом, родной дом, где должен быть покой. И где мама. Самый дорогой и любимый человек…

Только с мамой покоя никогда не было, а теперь и подавно.

Встала перед дверью, никак не решаясь её открыть. Туда ведь как в ад. Только никто не знает этого и не узнает.

Мама слишком большая величина была когда-то. Великий хирург, новатор, профессор медицины.

Мама, чей портрет висел над её письменным столом в детстве, та, на которую она так хотела быть похожей.

Да и в хирургию пошла по материнским стопам, и фамилию её носила, не отцовскую.

С отцом вообще какая-то мутная история вышла. Марина знала, кто он, иногда видела его на городских конференциях, но он её не замечал и не узнавал. А как узнать, когда видел дочь последний раз года в три. А ей уже тридцать. К тому же вела она себя тихо, фамилия у неё на лбу не написана. Обидно было, конечно, что не интересовался он ею никогда. Отец всё-таки. До сих пор обидно.

Вот его сын вовсю афишировал, чей сын, и когда практику у них в отделении проходил, твердил, что на хрен ему не нужна эта хирургия, у него отец заведующий отделением в областной психиатрической, и он там работать будет.

Смотрела на него тогда, а чувств не было. Хотя брат, почти родной, вернее, родной по отцу. Чувства вообще, наверное, у неё атрофировались. Вот и сейчас — открыть дверь и войти. Целая проблема. А войти надо, и сиделку отпустить тоже. Для Марины-то там мать. А для сиделки — посторонняя женщина. Хотя не совсем посторонняя, сколько они лет в одной операционной с матерью её отработали. Да почти столько, сколько сама Марина живёт. А потому, когда беда случилась, могла только её позвать. Тётю Валю.

Тётя Валя всё знала и помалкивала.

Вот за умение держать язык за зубами, Марина и ценила её больше всего.

Ну всё, стоять тут уже просто глупо. Пора заходить.

Дверь соседней квартиры отворилась и на пороге возникла соседка.

— Марина, а что, Татьяна Сергеевна с ума сошла? Давно? То-то я её не вижу совсем, думала уехала куда.

— С чего вы взяли? — молодая женщина от неожиданности даже поздороваться забыла.

— Так вы не в курсе, Мариночка? Она сегодня с балкона выброситься пыталась. Всё кричала, что её бьют и насилуют, а потом: «Витя, я иду к тебе!». Ужас такой, и глаза безумные. У нас же как-никак этаж-то пятнадцатый. А женщина, такая крупная, её в квартиру втащила. И нам всем, кто на балконы повыскакивал, крикнула: «А ну, пошли все! Цирк окончен». Вам, может, помощь какая нужна, а, Мариночка?

— Спасибо. Нет, нам ничего не нужно. Мама больна, понимаете, больна. Я буду вам очень благодарна, если об этом не станут кричать все мальчишки во дворах и на лавочках судачить соседки тоже не будут.

— Что вы, Мариночка, что вы! Я молчу. Ну надо же! Горе-то какое!

Больше рассуждений входить или не входить домой у Марины не было. И палец жал на звонок.

— Она спит, — первое, что произнесла тётя Валя, открыв дверь.

— Давно?

— Витя! Витя! Витечка! Родной мой, ты пришёл? — раздался голос матери.

— Уже не спит, — сиделка только выдохнула.

— Кроме «Витечки» что-то есть?

— Нет, Мариша. Нет. Ей хуже, ты и сама это понимаешь. Я её на стул посадила и кровать перестилала, когда она на балкон выскочила. Еле успела! Я тебе знаешь, что скажу…

— Сейчас скажете, я поздороваюсь с ней.

— Всё одно не узнает…

Марина села на кровать рядом с матерью.

— Что же ты творишь, мама? Я же люблю тебя.

Марина взяла в свои руки её холодную ладонь, как бы пытаясь её согреть.

— Витя. Витечка, ты пришёл? Я так ждала, — слёзы катились по лицу совсем нестарой женщины, она улыбалась, гладя руку дочери, представляя, что это её бывший муж.

— Мариночка, я тут закрыла всё, она не выберется, пойдём, супчику поешь, да поговорим.

— Ты отдохни, мама. Я сейчас.

Суп и вправду был вкусным и горячим.

— Так что вы сказать-то хотели? А, тётя Валечка?

— В больницу её надо. Да! И не смотри так. Её надо в больницу под присмотр, и решётки на окнах. Ради неё надо, понимаешь?

— Загорского вызову. Там решим.

— Что твой Загорский, только деньги у тебя берёт. Мариш, я не верю ему.

— Мама верила.

— Татьяна Сергеевна спала с ним, не любила, но спала. А кого любила, того зовёт всё время.

— Что же он ушёл от неё? Если она его любила?

— А я знаю? Только причина у него была, Таня не подарок. Жёсткая, грубая, сама знаешь. Но ты дочь, тебе идти некуда. А он муж был. Нашёл себе другую, ласковую, и ушёл.

— Вызову Загорского.

— Звони, я послушаю, что их величество скажет.

Позвонила, выслушала расценки платного отделения. Нет, она это не потянет. Самой же тоже надо и за квартиру заплатить, и поесть — каждый день желательно.

Маминых сбережений уже не осталось, все ушли за время болезни. Тётя Валя тоже не бесплатно с ней сидит.

Вся надежда у Марины только на себя.

— Ну, так что делать-то будешь, Марина? — слова тёти Вали вернули в действительность. — Пойми, не спать ночами ты не можешь. Тебе в операционную на утро. Там люди. Да кому я это всё объясняю. Надо в стационар.

— На сколько? Лучше не будет.

— Не знаю, тебе отдых нужен.

— Ага, больную мать на чьи-то руки, а сама отдых себе устрою?

— А если ты сгоришь? Кому нужна твоя больная мать будет? Ты молодая, Марина. Тебе бы свою жизнь устроить. Дитё родить.

— Дитё? Родителей хоронить страшно, а детей… Нет, не о том вы думаете.

— Хорошо, думай сама. Я пойду, отдохнуть мне надо. А ты всё равно с мужиком встречаешься, так забеременела бы, родила. А я помогу.

— Нам с вами мамы хватает.

— Сама старая будешь, кто тебе стакан воды подаст?

— Благодарные пациенты.

— То-то они Тане много подали и помогли. Любовник и тот скотина, нет, чтоб помочь, заработать на горе пытается. Подумай. Подумай, Мариночка, над моими словами.

— Я подумаю. Что-то тихо. Неужели спит?

Татьяна Сергеевна спала и улыбалась во сне. Марина тоже улыбнулась ей. Потом проводила тётю Валю, села с книжкой. Зачиталась. Часа три было тихо. А как ложиться спать — началось:

— Витя! Витя! Да где же тебя черти носят? Я пашу как проклятая, я работаю, а ты что? Не уходи, Витя! Не Уходи! Витя! Витя!

========== Часть 3 ==========

Утром после обхода Марина, подошла к Коле.

— Отпусти меня сегодня. Очень надо.

— Ты же просила номер снять… Нет, Мариш, не могу. И номер не снял. После обеда нам нового зава представлять будут. Нужно быть на рабочем месте.

— Кто он, знаешь?

— Нет, понятия не имею. Шеф сказал, что сюрприз. И почему он? Может быть, она?

— В хирургии? Скорей всего, мужчина.

— А твоя мать? А ты?

— Исключение. Бывают же исключения, да?

— Бывают, и порой очень талантливые.

— Ну, это ты загнул, я обыкновенная. Да, ты вчера спрашивал про Прокофьева из третьей палаты, я его выписываю.

— Как так?

— У него опоясывающий лишай, Herpes zoster, оперировать всё равно невозможно, да и боли давал он, а не желчный.

— Но камни есть?

— Есть. Поносит он свои камни ещё какое-то время. Мы договорились о последующей операции, после выздоровления.

— Подозревала, да?

— Да. Почти уверена была, ждала высыпаний. Так отпускаешь? Плановых операций у меня сегодня нет.

— Мариш, вернись к обеду.

— Я очень постараюсь, но не обещаю.

— Марина, не подставляй меня, а? Ну будь ты человеком!

— Буду! За свои поступки отвечу, не беспокойся.

Вышла из клиники и поймала такси. До областной психиатрической добралась без проблем. Правда, охранник её пропускать не хотел, но она его убедила — не к пациенту же шла, к врачу. Почему-то волновалась, настолько, что коленки дрожали.

В каком отделении работает отец, пришлось спросить у проходившей мимо санитарки. Та её даже проводила до дверей. В отделение её не пустили, он вышел к ней сам.

— Марина! Не ожидал увидеть. Но я тебе рад.

— Я вам не очень, но мне пришлось. Наверное, даже наступая на собственную гордость.

Он улыбнулся как-то тепло.

— Марина, дочка, не делай выводов, когда ты ничего не знаешь.

— Ну, с дочкой вы, конечно, погорячились, Виктор Петрович.

— Неужели, Марина Викторовна?

— А что? Нет?

— Марина, я за твоей жизнью следил всегда. Не высовывался, на глаза тебе не показывался, но следил. Я не знаю только тех двух лет, что ты уезжала…

— А что вы ещё знаете?

— Знаю, что у твоей матери болезнь Альцгеймера. Ты об этом пришла поговорить? Или высказать свои детские обиды? Так с ними ты припозднилась.

— Она вчера чуть не прыгнула с балкона.

— Понятно. Хочешь, чтобы я её положил? Но на сколько? Месяц, два. Три. А что потом? Ей место не в отделении, а в пансионате.

— Я боюсь за неё.

— Понимаю. Давай обсудим. Может быть, придём к какому-то решению. Почему пришла ко мне-то? Её же Загорский наблюдает?

— Так он ещё и трепло? А мама ему доверяла…

— Марина, ты взрослая девочка, должна понимать, что Таня не доверяла никому, кроме самой себя. Я же сказал, что никогда не выпускал из своего поля зрения ни тебя, ни её.

— Она зовёт вас.

— Не меня. Того, кого представляет её умирающий мозг. Ты думаешь, если я появлюсь, она узнает меня?

— Может быть, стоит попробовать?

— Фантазёрка.

— А вдруг?

— Хорошо.

Он усадил её в автомобиль и, не спрашивая адреса, повёл машину по направлению к их дому.

— Мариша, ты же замужем была, что у тебя-то не сложилось?

— Виктор Петрович, вы мне чужой человек, и я не стану говорить о себе с вами.

— Значит, дело не в карьере и амбициях. Прости.

— Да ладно.

Всю оставшуюся дорогу молчали. Только встречались глазами периодически, когда очень хотелось рассмотреть и понять, кто же на самом деле тот человек, который рядом. Не чужой же человек, кровный родственник, однако. И его глаза были такими тёплыми, что почему-то согревали Маринину душу. Не хотелось их отпускать. В его взгляде таяли все детские обиды. А их за все годы врозь ой сколько накопилось.

Машину припарковал у самого подъезда. Открыл дверь и подал Марине руку. Так же молча вошли в лифт и поднялись на пятнадцатый этаж. Тётя Валя открыла двери. А из квартиры раздавалось:

— Витя! Витенька! Ну где тебя черти носят, не дозовёшься никогда! Ви-и-итя!

========== Часть 4 ==========

Утром на работу Марина чуть не опоздала. В ординаторскую влетела перед самой планёркой.

— Марин, ну я же просил! Ну неужели так трудно пойти человеку навстречу? —

Коля внимательно посмотрел на её лицо и сбавил тон. Косметика, даже очень умело наложенная, не скрывала опухших глаз. — У тебя всё в порядке?

— Всё! У меня всё в порядке. Что? Меня уволили, объявили выговор? Что случилось? Я не могу сегодня познакомиться с новым завом?

— Он просил тебя зайти, как придёшь. Кстати, нормальный мужик вроде. Из самого́ центра прибыл. Что у нас забыл, не говорит.

— Прям из самого́ центра?

— Из самого́. Кандидат наук. Грамотный, обход вчера делал, я про твоих больных сам докладывал. Мариш, он не ругался, зайти просил.

— Поняла. Мне сейчас для полного счастья только разгона от начальства и не хватало. Кабинет обжил?

— Да.

— Зовут его как?

— Антон Сергеевич Поляков. Молодой, чуть старше нас.

Марине казалось, что её облили холодной водой.

— Поляков? Ты не шутишь?

— Вы знакомы?

— Встречались. Ладно, я пошла.

Постучала в дверь с новой табличкой. И вошла.

— Здравствуй, вызывал?

— Марина! Рад видеть.

— Зачем ты приехал?

— Работать. И…

— Что «и»? Другого места для работы не нашлось? — она почти кричала.

— Марина, я был не прав тогда, я испугался. Как ты не понимаешь? Я просто испугался, я был не готов к такому обороту. Да, я подлец, скотина, как угодно, но я понял всё. Я хочу быть рядом с вами. Я его отец.

— Кого? Антон, ты зря приехал. Его давно нет. Он умер, не дожив до года. Ты испугался и был не готов, а я была готова? Ты думаешь, мне было не страшно? Только в отличие от тебя я его любила. Антон, сейчас будет планёрка, потом у меня операции. Две.

— Я видел расписание. Где он похоронен?

— Здесь, то есть на кладбище.

— Я имею право тоже туда сходить?

— Конечно, он ведь и твой сын тоже. А сейчас пойдём на планёрку, умоляю. И мы с тобой давно никто друг другу. Господи, что происходит? Такое впечатление, что все и всё против меня. Пойдём, Антон. Я покажу тебе его могилу, когда будешь готов.

— Сегодня?

— Нет, сегодня я не могу, у меня планы после работы.

— Плохо выглядишь. Ты здорова?

— Кажется, нет. Сбываются самые худшие иллюзии.

— Я могу пойти с тобой на операции.

— Зачем?

— Раньше нам нравилось ассистировать друг другу.

— Это было слишком давно. Мы опаздываем, а я не люблю опаздывать.

— Я знаю. Хорошо, как скажешь. Но это моё отделение и оперировать ты будешь со мной.

Она лишь развела руками.

***

После операций Марина вышла на улицу подышать и позвонить тёте Вале. Всё-таки хорошо, что Антон пошёл на операции вместе с ней. Она, кажется, срывается, она не может работать, она растерялась. Да, просто растерялась и не знала что делать, когда открылись непредвиденные обстоятельства, не смогла собраться, думать о деле и быстро принимать решения. В результате решения принимал он.

Как теперь работать?

Ей страшно.

Просто элементарно страшно. А страх — самый худший советчик.

И ещё Антон…

Почему она рада его появлению?

В то, что можно пить чай из склеенной чашки, она не верила.

Да нет, конечно, она не пойдёт на сближение с ним и не простит. Такие вещи не прощают. Никогда.

Накатила усталость.

Марина прислонилась к дереву и замерла. А может быть, уснула.

Ещё Коля. Как объяснить ему, что и его тоже она не хочет не видеть, не слышать, не ощущать?

Хочется остаться одной, совсем, как на необитаемом острове. Так, чтобы кричать, выть в голос, биться головой о баобаб и никого… и никто чтобы не слышал и не мешал.

И никому не пришло в голову руку помощи протянуть.

Ведь, не дай Бог, возьмёшься за эту руку, а она отпустит, когда только-только успокоишься и поверишь.

— Замёрзнешь. Пошли, будем чай пить и разбирать полёты. — Голос Антона прозвучал слишком близко, а она не могла открыть глаза.

— Я налажала.

— Марина, я спрашиваю тебя как твой заведующий — что происходит? После сегодняшней операции я вынужден разобраться и отстранить тебя на время.

— Слушаюсь, Антон Сергеевич. Как скажете. Да, вы имеете право и отстранить, и лишить, и бросить, и отвернуться. Всё в ваших руках. Какого чёрта ты припёрся сюда? Что, в стране было мало отделений, которые мечтали бы о хирурге твоего класса? Но ты выбрал именно это! Тебе мало его смерти, ты моей хочешь?

— Марина!

— Марина Викторовна, и на «вы», пожалуйста. — Она подняла вверх руку с указательным пальцем. — Ещё, ты подсидел Колю. Он хотел это место и эту должность. Он долго шёл к ней. У него семья и двое детей. Он не играет людьми в отличие от тебя.

— Ты только что забыла, что мы на «ВЫ» и по имени-отчеству! Интересно получается у тебя всё, ты помнишь о его жене и детях, когда спишь с ним?

— Знаешь, кто ты?

— А ты знаешь? — Невероятным усилием воли Антон взял себя в руки. — Марина Викторовна, я жду ВАС у меня в кабинете через пятнадцать минут. Соберитесь, мобилизуйте мозги, оставьте никому не нужные эмоции. Я приехал работать, и я буду работать. И вы будете работать. И включать голову, и не теряться у операционного стола. Ясно?

— Да.

Он развернулся и ушёл в отделение.

А она стояла и смотрела ему вслед.

Вспомнился тот день, и скандал и то, как он кричал, что не может выносить всё, что происходит, и ушёл. А она точно так же смотрела ему вслед.

Тогда ей было не всё равно, а сейчас?

И сейчас не всё равно. Только тогда он уходил навсегда, а теперь она должна собраться и придумать себе оправдание. Потому что через пятнадцать минут ей необходимо ответить за свои поступки и ошибки.

Интересно, почему она должна, а он нет?

Может быть, сказать ему правду? Что всё дело в усталости. И он поймёт!

Нет, не поймёт. Он её заведующий. Начальники подчинённых не понимают.

========== Часть 5 ==========

В отделении шефа не было. «Оперирует, что-то экстренное и большое». Так сказал Коля. А потом внимательно посмотрел на Марину и спросил:

— Марин, кто он тебе?

— Муж, бывший.

— Смеёшься?

— Отнюдь.

— И что теперь?

— Ничего, будем сосуществовать в новых условиях.

— А как же я?

Марине стало смешно. В первый раз за весь этот напряжённый день её отпустило — от вопроса, заданного с такой обиженной, почти что детской интонацией. Причём мягко так отпустило.

— А что ты? Ты ж со мной только как лекарь, как скорая медицинская помощь. Так что всё норм. Вылечилась, в услугах больше не нуждаюсь.

Коля растерялся.

— Так ты с ним теперь сойдёшься?

— Не знаю. Коль, а ты расстроился никак? Другом семьи будешь…

— Не, ну Марина!..

Договорить она ему не дала. Заполнила истории, посмотрела ещё раз своих больных, заглянула в реанимацию к послеоперационным и с чистой совестью ушла домой — до завтра можно было расслабиться.

Нет, в её то положении расслабляться не приходится, но дорога до дома, несмотря на моросящий дождь, показалась глотком свободы.

Как ни странно, Марина была рада появлению Антона. Как будто ждала его. Нет, не ждала. Но пока встречались и потом ещё целый год жили вместе, она была счастлива. Тогда у них были планы, мечты, ожидания…

Всё было…

И всё закончилось с рождением сына. И так вот бывает.

Дом встретил всё теми же завываниями матери.

Тётя Валя сказала, что приходил Виктор вместе с Загорским. Говорили о пансионате, о стоимости и скидках. Не сошлись во взглядах, поссорились и ушли. Виктор Петрович обещал вечером вернуться.

Марина обрадовалась.

В последние дни она не понимала сама себя. Всю жизнь ненавидела отца за то, что он её бросил, а теперь искренне рада тому, что он зайдёт. Странно. Очень странно. Но, может быть, это результат полного одиночества? Эффект котёнка, слепого, неразумного, тыкающегося мордочкой в поисках родного тёплого живота. Ага! Пригреться, почувствовать родственную душу — ой, как хочется. А то ведь в голову такое порой приходит…

Она, конечно, гонит эти мысли. Грех же, грех. Но они появляются снова, и иногда выходом кажутся. Порой даже счастьем.

Может, по той же причине и Антону рада.

Интересно, как практически одновременно они вошли по второму кругу в её жизнь. И каждый из них в ней существовал ровно три года. В разные периоды, но именно по три года.

Она успела накормить ужином мать, и даже дать ей снотворное, и дождаться спокойного храпа, позволяющего расслабиться на какое-то время.

Села почитать журнал «Вестник хирургии», надо быть в курсе. Но звонок в дверь отвлёк. Испугалась, что сейчас этот звонок разбудит маму, и тогда пиши пропала надежда на мирный вечер.

Марина подбежала к двери, так и не надев тапки, открыла, думая, что это отец. Перед ней стоял Антон с букетом цветов и тортиком.

— Вечер добрый! Марина, прости за сегодняшнее. Мама дома? Я к ней тоже.

— Умеешь же ты вламываться в мою жизнь. Проходи.

И тут из комнаты раздалось:

— Витя! Ну наконец-то, поздно же ты! Завёл себе кого? Молодую? Я же старуха для тебя, да? Ви-и-итя!

— Что это? Марина, кто это кричит?!

— Мама это.

А тут в дверях появилась и сама Татьяна Сергеевна — с растрёпанными волосами и в расстёгнутом халате. Подошла к Антону, прижалась, обняла и, поглаживая по груди, проговорила:

— Я же не прощу тебя, Витя. Изменишь — не прощу!

— Татьяна Сергеевна, в комнату пойдёмте, отдохните, хорошо? — Антон говорил всё это Марининой матери, а сам смотрел на Марину, спрятавшую лицо в розы и тихонько всхлипывающую.

Ему удалось оставить Татьяну в комнате.

— Давно у неё так, Марина?

— Именно так с полгода, до этого она меня хоть узнавала. Теперь ты знаешь всё.

— Далеко не всё.

Марина налила воду в чайник и поставила его на плиту.

— Кушать будешь?

— Поел бы. Я с работы, только вот в кулинарию заскочил за тортом, мне Михайловна посоветовала, в какую.

— Михайловна плохого не посоветует. Ты руки мой и садись. Антон, мне так непривычно… И ещё, про маму никто не знает.

— Я понял, конечно. Про тебя тоже никто не знает, так?

— Да! Мама была слишком известным человеком. Я не имею права позорить её.

— Марина, твоя мать была человеком. Понимаешь, не идолом, а именно человеком. А потому она имеет право болеть и быть такой как все.

— Антон, ты не понимаешь!

— Всё! Я понял. Ты забыла, что она была моим руководителем, и я её немножечко знаю. И знаю тебя. Теперь мне всё понятно. И что с тобой происходит — тоже.

— Ты когда приехал? Ты ешь, вот, — Марина поставила перед ним тарелку и положила столовые приборы. — Я не готовила, это мамина сиделка варила. Я обхожусь тем, что есть.

— Да я не привередлив. Марин, я вчера вещи в гостиницу закинул и к обеду был в клинике. В гостиницу вернулся на ночь. Вот и всё. Я кофе пил на работе в автомате. Так что…

— Так что ешь. Что ещё знать хочешь? Про сына, да?

— Если можно. Марина, я не понимал тогда, а потом совесть мучила, но ты уехала. Я звонил несколько раз сюда. Татьяна Сергеевна сказала, чтоб забыл про всё, что было, и не появлялся. Что так лучше для всех. А с месяц назад я был на открытии реабилитационнного центра для детей с ДЦП. Походил, познакомился, пообщался, даже договорился, чтобы они Серёжу приняли, хотя бы на консультацию. А потом решил перевестись, добиться твоего прощения. И стать полноценным отцом Серёже. Я не знал. Даже не думал о таком.

— Он был очень тяжёлым. Развивался плохо, судороги были часто. Ты знаешь, я иногда желала ему смерти. Потому что жизнь его была наказанием. Он не понимал ничего. Не реагировал на меня. Самостоятельно не ел, жевать не мог. То есть всё только жидкое, только смеси. Так что я грешна по отношению к нему. Я много читала, я завидовала тем родителям, у которых дети с хоть каким-то намёком на интеллект. Я понимала тебя. Я мать, я должна была быть с сыном, несмотря ни на что. А ты имел право жить дальше. У меня заболел зуб, развился флюс. Я оставила сына с мамой. Стоматология вон, через дорогу. А когда вернулась — у Серёженьки опять судороги, и он не вышел из этого состояния. Кровоизлияние в мозг. Ему было одиннадцать месяцев и одиннадцать дней. Мама просила никому не говорить, что у неё такой внук. Просила её не позорить. Я поехала на старое место работы и уволилась. Устроилась в её родное отделение. Работаю. — Марина помолчала немного, а потом добавила, не удержав долгого тоскливого вздоха: — Если бы ты знал, как я устала…

— Ты приезжала и не сказала мне ничего?

— Уже начинались проблемы с мамой. Она забывала, что сделала, куда что положила, где взяла то или иное, потом стала теряться на улице. Её лечил её друг. Но результат ты видишь. Вот, слышишь? Тихо стало, это потому что она спит. А ночью она активна. У неё сбились внутренние часы.

— Марина, ложись, поспи. Я посижу. Я присмотрю за ней. Ты должна выспаться. А потом мы поговорим.

Марине показалось, что от этих простых слов Антона у неё внутри резко разжалась закрученная до упора пружина. Не было сил даже поблагодарить. Она просто кивнула, на автомате добралась до кровати, легла не раздеваясь и уснула — как убитая.

========== Часть 6 ==========

На работу Марина с Антоном пришли вместе.

С Колей столкнулись на улице у входа в приёмное отделение.

Поздоровался он очень уж ехидно и комплимент сделал, что выглядит Марина Викторовна сегодня как никогда свежо.

Правда, от истины далёк он не был. За долгое время Марина первый раз выспалась по-настоящему. Только вот Николай явно в свои слова смысл совсем другой вкладывал.

Антон его взглядом смерил и процедил сквозь зубы ответное приветствие.

А по отделению поползли слухи. Вот кто во что горазд наяривал, приписывая мыслимые и немыслимые грехи Марине Викторовне и новому заву. А ещё находились доброжелатели, готовые выслужиться, и несли все слухи и домыслы прямо заведующему — авось похвалит и личным доносчиком сделает. И он сделал: процедурную сестру в постовые перевёл, а дневную в ночную смену поставил.

Разговоры прекратились. Приглядываться и домысливать, конечно, не перестали. Но вслух не произносили. Решили все, что с «новым» шутки плохи.

Процедурная по старой памяти вылила все свои обиды и подозрения бывшему исполняющему обязанности — Николаю. И не просто так вылила, а пожалела его лысеющую голову. Так как именно она (голова его) — на очереди у нового зава на увольнение. Он Коле отношений с Мариной не простит. Вот так и сказала.

Коля думал…

Думал со вчерашнего дня. Сразу, как узнал, кем Поляков Марине приходится. И сам себе он не завидовал. Мало того, что терял Марину, к которой испытывал далеко не дружеские чувства. Так тут и работы почти лишился. Решился спросить прямо. А что в неведении сидеть? У него семья, дети. Работа для него важна и нужна.

Ближе к четырём зашёл Коля в кабинет Антона. И прямо с порога свою речь начал:

— Антон Сергеевич, давайте начистоту. Мне работу искать?

— Откуда такие мысли?

— Я думал, что я вас не устраиваю.

— В деле я вас ещё не видел, а по отзывам пациентов и вашим докладам у вас всё в порядке.

— Я про отношения с Мариной.

— Я думаю, что Марина Викторовна взрослый человек, и про отношения с ней вы будете говорить с ней самой. Мы в официальном разводе и уже давно.

— Но у вас на неё планы!..

— Я их тоже буду обсуждать с ней, а не с вами. У вас всё? Если всё, то идите.

Коля вышел из кабинета, машинально почёсывая в затылке. Ситуация не прояснялась. А тут ещё Козловский из третьей терапии вспомнил, что этот Антон Сергеевич бывал у них в клинике неоднократно, лет пять-шесть назад, так как руководителем его профессор Ивлева значилась. А потом случился скандал у него с профессоршей, как раз по поводу её дочери. Вот тогда Марина и укатила в Москву. Потом вернулась и пришла в отделение накануне ухода матери.

Посплетничали они с Козловским, тот его по плечу похлопал, просил не расстраиваться, но работу искать, так, на всякий случай. Потому как «новая метла» да ещё из центра.

***

Тем временем Марина тоже собиралась домой.

Всё хотела с Антоном переговорить, но никак не получалось.

За весь день она видела Антона не раз: в коридоре, в операционной за соседними столами стояли, но словом не перекинулись. Всё дела какие-то неотложные. Вот как пришли на работу и разошлись каждый к себе, так и закрутилось. Ещё Коля с ней решил не разговаривать.

Но сейчас Коля — наименьшая проблема. А вот Антон…

Марина уже плащ надела и сапоги, к дверям ординаторской подошла, как он сам двери отворил, чуть не зашиб её. Подхватил за руку, успел.

— Не пострадала?

— Напугал!

— Извини, не хотел. Торопился, боялся, что ушла. Марин, я к тебе с просьбой.

— Говори.

— Сдай мне угол.

— Что?

— Я серьёзно, — серьёзно у Антона не получилось, смешливые искорки в глазах так и прыгали.

— Ты хочешь снять жильё?

— Да. У тебя, в твоей квартире.

— Зачем?

— Давай ко мне в кабинет зайдём, и я объясню.

Пока до кабинета заведующего добирались, Марина успела себя накрутить до предела — нервы в последнее время ни к чёрту. И на Антона смотрела не особо дружелюбно. А тот всё загадочно улыбался.

— Во-первых, я смогу помочь тебе с мамой. Ты будешь высыпаться, а у меня будет нормальный адекватный врач в отделении. Согласись, что аргумент.

— А во-вторых? Антон, на что ты рассчитываешь?

— На всё. Я приехал к тебе.

— Нахал.

— Я знаю. Диван в гостиной свободен, он мне как раз подойдёт.

— Слов нет.

— Переходим к цене? Мариша, у меня вещи в гостинице, возвращаться туда неохота. Ну так как?

— Хорошо, но я хочу тебя предупредить. Я пущу тебя в свой дом как друга. Просто потому, что мне слишком херово одной. А так будет живой здравомыслящий человек под боком. Это первое. И второе: мы не говорим о семье, о нас бывших, и о сыне. Я отведу тебя на его могилку только один раз. Ты прав, я уже давно забыла, как это — нормально спать по ночам. Как раз вспомню. Вот цена сделки.

— Согласен.

— Тогда забирай вещи из гостиницы и приезжай.

***

Тётя Валя решила сегодня остаться попозже, помочь освободить место в шкафах. Постельное бельё подготовить. Полы помыть. Но самое главное, ей безумно хотелось взглянуть на Антона. А может быть, и поговорить с ним.

Она в семье Марины и Татьяны давно не чужая. С Таней всю жизнь проработала. Нет, не дружила, но уважала её как специалиста, а Маринку любила. Своих детей у Валентины не было, а девчонка так часто с матерью на работе бывала. Татьяна жёсткая, дочь только строила, а ребёнку-то ласка нужна. Так, по крайней мере, считала Валентина. Марина платила ей искренней привязанностью. А потому, как только Марина попросила помочь, Валентина бросила работу. И осталась с ними. Домой только на ночь уходила.

Антона помнила, но как-то не очень. Шесть лет прошло. Он тогда молодой ещё был, очень амбициозный, под стать Татьяне. Но талантливый.

Что произошло у них с Мариной и почему они расстались, Валентина не знала. Хорошо ли, что вернулся? Для неё был открытый вопрос.

А тут ещё и жить его к себе в дом Марина пустила. А это ж не только в дом, но и в душу. Пришёл ли он, чтобы остаться? Или временно? Маринка-то почти родная и счастья ей хочется.

Девчулька-то летает по квартире, просто светится вся, так ждёт… Такой счастливой со студенческих лет не была.

========== Часть 7 ==========

Вот уже месяц Антон обитал у Марины. Много это или мало? Как знать. Но жить ей однозначно стало легче. Можно было спать и высыпаться, пусть далеко не каждую ночь, но всё же.

Она даже выглядеть стала иначе и на её губах всё чаще появлялась улыбка. Да и глаза зажглись.

Периодически приходил отец, приносил лекарства, заходил в комнату матери и слушал её бред о нём самом, всегда о нём. Как будто ничего другого в её жизни не было, и даже могло создаться впечатление, что она любила в своей жизни только его. Но если вслушаться и расшифровать, то это было совсем не так. Она его звала и в то же время выговаривала обиды, претензии, и просто смеялась над ним.

Марина его принимала, поила чаем, но никогда не говорила с ним о прошлом. И он молчал, просто ждал.

Тётя Валя же нашла кучу мужских дел, которые годами не делались, и оставляла мужчинам задания. Она так же занималась домом и готовкой, и следила за Татьяной. Антон и Виктор все её задания всегда выполняли. Так в кладовке починили проводку для лампочки, и с фонариком туда ходить больше не приходилось. Перестали капать краны и подтекать бочок унитаза. Антон прибил крючки для полотенец в ванне и кухне. И вообще подумывал о ремонте квартиры. Вот если бы Татьяну положить в стационар на месяц, то ремонт бы осуществился.

Марина называла его идеи «прекрасными прожектами», и напоминала, что он у неё на квартире живёт. А потому ремонт — не его дело. Тот лишь с тётей Валей переглядывался и оба пожимали плечами.

Ссор между ними не было, но и все разговоры велись только о работе. Ничего личного.

А вот Коля страдал громко, выливая свою тоску-печаль друзьям и коллегам. Это как же так — его женщина бросила, променяла на бывшего мужа!

Слухи ходили по больнице, и многие жили этими слухами, дополняя и придумывая новые подробности.

Марина старалась не обращать на них внимания, хотя поведение Коли казалось обидным. Пока он был с ней, он не давал никаких надежд на совместное будущее, чем ей и нравился. А как только расстались, так превратился в обиженного мальчика, у которого любимую игрушку отобрали.

Всё сложнее оказалось с Антоном. Молодой, умный, талантливый и практически свободный мужчина, по мнению больничной общественности, никак не должен был оставаться один. Представительницы слабого пола это знали наверняка. Наличие в его жизни Марины в расчёт не брали. Он не женат. А она бывшая. Вот самый главный аргумент.

А дальше ему принялись таскать то пироги домашнего приготовления, то ещё что съестное, своими ручками приготовленное. А то вдруг с голоду умрёт или похудеет. А так и питаться нормально сможет, и оценить степень заботы и хозяйственности. Что Марина Викторовна вовсе не домовита, знали все, а что с неё взять — ведь яблоко от яблони недалеко падает. Мать её вообще готовить не умела. А такого мужчину, как Антон, холить и лелеять требуется.

На работе заведующий ко всем относился ровно, Марине особых знаков внимания не оказывал. Спрашивал с неё, как и с других, по всей строгости своей начальственной натуры. Вот докторицы-медсёстры и решили, что-то, что плохо лежит — подлежит приватизации.

Особенно зачастила в кабинет шефа старшая сестра отделения. Женщина разведённая, с ребёнком, которого часто приводила на работу, оставить дома было не с кем. Мальчишка спокойный, практически всё время сидел у неё в кабинете. Марина, глядя на него, своё детство вспоминала. Тоже вот так же в кабинете у матери время проводила, или в сестринской.

Антон мальчонку заприметил, пару раз в кафе сводил для разнообразия, мороженым угостил. Скучно в отделении пацану. А мать иначе расценила, и взялась за дело. Что ни день — она в обед в кабинет к шефу идёт и несёт то блинчики, то оладушки, то котлетки.

Марина заметила. Неприятно ей такое внимание. Да, она не жена, но живут-то вместе. То есть в одной квартире. А главное, чувства никуда не делись. И как возникли шесть лет назад к тогда совсем молодому хирургу, так и пребывают в душе. Хотя, конечно, она понимает, что не пара ему. Что ничего, вот ничегошеньки дать ему она не может.

Но и терпеть такое покушение на её Антона со стороны посторонней женщины тоже вынести не в силах.

В один прекрасный день Марина решилась уже расставить все точки над «Ё». Минут пять стояла у поста, перебирая истории болезней. Нашла то, что искала, и направилась в кабинет заведующего. Постучала для приличия и сразу вошла. Антон пил чай со старшей.

— Антон Сергеевич, можно? Я по поводу Зинина.

Он просто расплылся в улыбке, а старшая насупилась.

— Заходи, Мариша. Сейчас чайку налью.

— Да мы в ординаторской уже пили.

— А со мной?

Марина подвинула стул и села. Старшая неприязненно сверлила её глазами, а Марина нахваливала её фаршированные блинчики и обещала Антону приготовить такие же.

— Мариш, а это идея, и чай всем коллективом в ординаторской пить будем, идёт?

— Вот, а то от коллектива отрываешься. Нехорошо, товарищ заведующий.

Старшая распрощалась, ещё раз смерила Марину недобрым взглядом и ушла.

— Так что с твоим пациентом, Мариша?

— Ничего, повод зайти.

— Интересная мысль. Ты можешь заходить всегда, по поводу и без. Зачем же ты его придумывала?

— Ну, вдруг вы тут с ней…

— Это сейчас была ревность?

— Да. Это была ревность. Антон, я не знаю, как тебе объяснить. Погоди, ну не обнимай меня, дай сказать. Антон, пожалуйста.

— Говори. — Он отпустил её из своих объятий.

— Я понимаю, что ты ждёшь от меня несколько иных отношений, но я не смогу. Я люблю тебя, это с одной стороны, а с другой, я не смогу быть хорошей спутницей тебе, и я не стану рожать больше. Никогда, ты слышишь — никогда! Я не хочу ещё раз проходить через этот ад. Да и терять тебя повторно я не…

— Молчи, молчи. Не хочешь — не надо. Мы проживём вдвоём, или усыновим кого-нибудь. Всё хорошо, да?

— Ты уверен? Может быть, тебе нужно время? Чтобы принять меня такой. Мы раньше хотели иначе.

— Мариша, у меня было слишком много времени без тебя, чтобы понять. И я здесь.

— Кем ты был в Москве?

— Заведовал отделением. Как и тут.

— То есть ты перевёлся с понижением?

— Я приехал к тебе.

***

Марина еле дождалась окончания рабочего дня. Домой шли, держась за руки, как ошалевшие от первой влюблённости подростки обнимались и целовались прямо на улице, под взглядами спешащих по домам прохожих. И ничего, что моросил мелкий колючий дождь, а под ногами хлюпали мокрые осенние листья. Это были минуты, мгновения абсолютного счастья и покоя.

Лифт не работал.

Но и эта маленькая неприятность показалась милой и смешной. Хотя на пятнадцатый этаж с непривычки подняться не очень легко.

Главное, они были вместе, теперь навсегда, и ничто не могло омрачить сего радостного факта. Вместе и навсегда.

И пусть весь мир подождёт.

Не подождал.

Только лишь открыв дверь в квартиру, они чуть не задохнулись от жуткого запаха.

— Ничего не могу с ней поделать, а сил не хватает. — Тётя Валя выглядела совершенно расстроенной.

— Ладно, не беда, сейчас переоденусь и отнесу её в ванную. Женщины, не вешайте нос.

Антон действительно отнёс Татьяну в ванну и пока отмывал от кала, которым она вся перемазалась, Марина с тётей Валей перестилали постель и мыли измазанные стены. Татьяна снова кричала и ругалась. Нет, теперь она не звала Витю, а поливала его грязью. От еды отказалась.

Марина расстроилась чуть ли не до слёз.

А если мать совсем есть перестанет? Что тогда? Что делать?

Ответ они решили спросить у Виктора Петровича. Потому что умирать голодной смертью они ей точно не дадут.

========== Часть 8 ==========

Антон уже собирался лечь спать, когда раздался звонок домофона.

— Кто там? — он старался говорить тихо, чтобы не разбудить ни Татьяну, в первую очередь, ни Марину — во-вторую.

— Антон, это Виктор, открой.

Антон нажал кнопку и стоял у входной двери, дожидаясь лифта.

Виктор выглядел совсем замёрзшим и немного растерянным.

— Виктор Петрович, что случилось?

— Переночевать пустите? А завтра я придумаю что-нибудь. Ну, так как?

— Проходите, диван свободен.

— А-а-а! — Виктор многозначительно посмотрел на Антона. — Переехал-таки? Снял другую кровать?

— Можно и так сказать, половину кровати снял. Но мне там больше нравится. Теплее, знаете ли.

— Спасибо, что приютил. Марина, надеюсь, возражать не будет? На одну ночь всего. Сильно не стесню.

— Спит Марина. Все спят. У неё сегодня был тяжёлый день. Так что…

— Понимаю. Я тихонечко. Сейчас прямо в комнату и спать, а утром уйду пораньше.

— Что случилось-то, скажете?

— Ушёл я. Не выдержал.

— Из семьи?

— Ну да, от жены, от сына. Достало всё.

— Поговорим? Хотите?

— Это ты меня спрашиваешь? Это моя коронная фраза: «Вы хотите об этом поговорить?». Я говорю с пациентами, ты их режешь. Каждый, как может, спасает «человеков» от самих себя. А кто нас с тобой спасёт, а, Антон? Кто?

— Как начальную часть терапии предлагаю горячий чай. Вы замёрзли совсем. Потом разбужу Марину. Вы же не зря к ней пришли, и я вот тоже к ней прибился, только чуть раньше вас. Видимо, только она может нам с вами помочь.

— Марина! — Виктор невесело усмехнулся. — Марина — моя единственная дочь! А давай — чайку с коньячком, и поговорим. Мне и вправду очень надо бы поговорить. Знаешь, Антон, вот ты располагаешь к откровенности, хотя и хирург. Ага, дверь прикрой, чтоб не разбудить.

— Хирурги тоже умеют слушать!

— Слушать — да! А потом как отрежут больной орган, так забываешь, что он тебе нужен когда-то был. Мне бы вот жизнь мою на куски порезать да перекроить. А кое-что и совсем выкинуть можно, в таз с использованными салфетками. Чтобы не напоминало о себе. Память бы перекроить, Антон! Понимаешь?

— Вы думаете, у меня в жизни нет того, что вслух произнести страшно?

— Есть. Иначе не спал бы ты на диване в большой комнате целый месяц. Погоди, не буди её.

Но Марина проснулась сама и вышла на кухню. Увидела чай и коньяк на столе, удивилась.

— Виктор Петрович, вы ужинали? А то, может, что посущественней чая будете? Тоша, ты бы хоть бутерброды сделал.

Антон только руками развёл.

— Сейчас сама всё сделаю. Сидите.

Нарезав сыр с колбасой и хлеб, Марина по-быстрому сделала бутерброды и присоединилась к мужчинам. Тоже налила себе чай.

— Мариш, что ж ты меня всё по имени-отчеству? — попрекнул Виктор.

— А как? Папа? Так это надо было заслужить, ещё тогда, в далёком детстве. Время ушло. Хотя я вам благодарна. Вы мне реально помогаете, вы так много делаете для мамы.

— Не для мамы, Марина, для тебя. Если бы ты всё знала, была бы лояльней.

— Давайте не будем вдаваться в историю, поговорим про «здесь» и «сейчас». Вы ушли от жены? Совсем? Или просто ссора?

— Ещё не знаю. Но достало всё, понимаешь? Как там говорится — с горем надо переспать ночь? Может быть, утром я буду более трезво смотреть на свою ситуацию.

— Может быть. Вы жене позвоните, скажите, что вы у нас. А то она волнуется же.

Виктор ухмыльнулся, и в его глазах столько тепла было по отношению к Марине.

— Нет, дочка. Ей всё равно. У неё есть сын, а я так, просто. Когда-то да, был нужен. Одной сына растить же не очень, надо на кого-то опереться. Да и материально легче. Она не твоя мать, которой все только мешали.

— Он ведь ваш сын. Что ж вы его так.

— Денис?

— Да, Денис, я его помню, он на практике у нас в отделении был.

— Хорошо трудился? Стремился узнать побольше? Нет. Ему знания ни к чему, он считал, что тёплое место я ему обеспечу. И очень удивился, что и там работать надо. А работать — это не его. Денис не мой сын, Марина. Я женился на женщине с ребёнком. Он маленький тогда совсем был, я надеялся, что отцом ему стану, что воспитаю и выращу. Ошибался. Я усыновил его. Но больше мне ничего не дали для него сделать. «Ты так говоришь, потому, что он тебе не родной!», «Своему ребёнку ты бы не запретил», «Не трогай его, ты права не имеешь!». Вот что я слышал всегда от его матери, когда пытался хоть как-то воздействовать на мальчишку. Она и рожать мне отказалась. Демонстративно ходила на аборты. Она, видите ли, не может лишить Дениса родительской любви. А то я родного любить буду, а Динечка обделённым останется. Его вчера с работы попёрли за то, что выписывал психотропы за деньги. Загорский глумился как мог. Надо мной же. Как старого соперника не унизить. А дома скандал — почему я сына не отстоял и не защитил. Я не выдержал, ушёл. А ты, Мариша, говоришь, что позвонить ей надо. Не надо. Точку ставить надо на моей никчёмной жизни.

— Я думаю, что ваша вина, Виктор Петрович, в том, что вы сами выбирали таких женщин. Сильных, независимых… — произнёс Антон.

— Самодурок я выбирал. Прав ты, хирург-психолог. Что для Татьяны я всегда был никем, что для Галины. Только от Татьяны ушёл гораздо раньше. Вру, не ушёл, она меня выгнала. Не поверите, ребята, мы студентами с Загорским лучшими друзьями считались. А потом появилась Татьяна. Хваткая, умная, знающая себе цену. Мы на пару за ней года три ухаживали. В кино втроём, на дискотеку, в парк. Ей нравилось. К окончанию учёбы я выбрал психиатрию, да и Загорский тоже, то есть мы заканчивали терапевтами, а она хирургом. Но дружба продолжалась. Потом работа в разных местах. Загорский отступил, женился удачно, на дочке шефа. Защитился через три года после окончания института. Таня тоже материал набирала, науку двигала. Мы жить вместе стали. Я ей помогал как мог. Весь быт на себя взял. У неё ещё дежурства. Да она пропадала на работе. А я её любил. Думал, что и она меня любит. Нам почти тридцать стукнуло, когда дочь родилась. Как говорила Таня: «Я для тебя сделала всё. Я выносила и родила. Остальное — твоя забота». Она не кормила и в декрет не пошла. У неё в приоритете была работа и докторская. Но и я работал. Марину мама моя растила.

— Виктор Петрович, погодите. Моя няня — баба Люба…

— Твоя родная бабушка.

— Почему же она ушла? Я любила её. И она меня тоже, единственная, кто любил.

— Потому что твоя мать решила, что ты взрослая и сможешь обходиться сама. Тебе на тот момент шесть исполнилось, она тебя в школу отдала. Видеться же с тобой ни мне, ни моей маме позволено не было. Мы на тебя слишком плохо влияли своей мягкостью. А из тебя должна была получиться железная леди, наследница, преемница во всём. У тебя даже фамилия матери. Для облегчения жизни. Потому как я никто и моя фамилия ни о чём не говорит. Но я готов был терпеть это всё. И вечные упрёки в моей никчёмности, и постоянные сравнения с Загорским, который так продвинулся. Тебе три года стукнуло, я купил куклу. Домой шёл счастливый. А дома Таня с Загорским. На глазах у моей матери. Потом развод, запрет видеться с ребёнком. Запрет только мне. Моя мама оставалась всё так же необходима до поры до времени.

— Спать пойдёмте, — произнесла Марина. — Сейчас я вам постелю. А завтра приходите сюда, если, конечно, к жене не вернётесь.

Марина закрыла двери в большую комнату, пусть выспится человек.

На душе у неё скребли кошки, а перед глазами стояла няня, баба Люба. Надо будет узнать завтра, жива ли она. Вот кого безумно хочется видеть. Прижаться, обнять. Единственный светлый человек в её жизни. А отца жаль. Нет, не возникло у неё других чувств к нему кроме жалости. Но и ненависти былой тоже уже не было.

Думалось о другом — что судить легче, чем понять. Что она так мало знает о людях, которые рядом, а всё равно судит. Несправедливо. А потом Марина уже привычно устроилась под боком у Антона и уплыла в царство Морфея.

========== Часть 9 ==========

По дороге на работу Марина и Антон обсуждали машину. Личный автомобиль доктора Полякова, который остался в Москве и тоскливо торчит там в гараже, а он так необходим здесь. Но за машиной надо ехать. А времени свободного нет — ни на поездку, ни на перегон машины в этот город.

Антон доказывал, что просто необходимо взять пару дней отгулов и смотаться в Москву. Марина не хотела отпускать его одного, а ехать с ним не могла. Как маму оставить?

Пришлось Антону согласиться с доводами Марины. А как иначе? Не ссориться же из-за этого. Легче без машины обойтись. И почему сразу на ней не приехал? Так нет, решил, что потом. А «потом» уже на полгода затянулось.

И вроде бы всё нормально, но Марина надулась. Так что, как только попали в отделение, она прошмыгнула в ординаторскую, а Антон отправился к себе в кабинет.

И понеслось. Сначала две плановые операции. Потом старшая сестра принесла заявки на медикаменты, Антон решил их проверить, потому что только что пытался назначить антибиотик, которого не было в списке, а за это явно не погладят.

Хотел на обед сходить вместе с Мариной, но старшая не уходила, одна заявка сменяла другую. И всё необходимо перепроверить и пересчитать.

Антон злился, он терпеть не мог вот эту хозяйственную часть своей работы. Но деньги любят счёт. И их приходиться считать. Особенно бюджет отделения.

Сдуру спросил про сына старшей, и её понесло. О своих чадах мамаши могут говорить безостановочно.

Антон совершенно не знал, как остановить словесный поток, вроде бы и сам спросил, теперь прерывать неудобно, и раздражало всё это. Спросил из вежливости, мальчишки давненько в отделении не наблюдалось.

А теперь Марина уйдёт на обед одна. И обидится. Последнюю неделю всё время обижается. Вот как переболела ангиной, так жутко капризной стала. А ещё хуже, если с Колей уйдёт.

Прекрасно понимал, что к Коле ревнует зря, но ревновал. И Колю просто ненавидел. Но уволить его не за что, врач он хороший, так что и этого терпеть придётся.

Внутреннее раздражение и напряжение нарастало.

Но всё как рукой сняло, когда в кабинет постучала, а затем вошла Марина.

— Антон Сергеевич, вы не могли бы мне помочь с пациенткой?

— Диагноз?

— Нет, с диагнозом всё ясно, у неё механическая желтуха, калькулёзный холецистит. Интоксикация. Она от госпитализации и операции отказывается. А я ничего сделать не могу, она не слышит моих доводов. Поговорите с ней, а? Решите вопрос.

— Хорошо, пойдёмте решать.

Он выпроводил старшую сестру, подписав все бумаги. И вместе с Мариной направился в приёмный покой.

Только на месте, увидев женщину, он смог оценить масштабы проблемы.

Дело оказалось не в желтухе, и не в тяжёлом состоянии человека всего пятидесяти трёх лет. Проблема была в мужчине, молодом мужчине, которого больная держала за руку, а он сидел на стуле и раскачивался взад-вперёд. Твердил одно и то же: «Мама, не умирай, пойдём домой, мама!».

Антон с Мариной подошли к женщине.

— Вот, я заведующего привела, пусть он вас убеждает. Если вы меня не слышите. — Марина изображала возмущение.

— Я слышу вас, Марина Викторовна, и заведующего вашего услышу, но вы же видите, Семён хочет домой. Один он не сможет, он как дитё малое. Только ростом большой, а так… —

из глаз пациентки катились слёзы, и Антон понимал, что и у него они слишком близко.

— Может быть, у вас есть кто-то, кто за Семёном присмотрит? — Антон пытался казаться спокойным. Посмотрел имя-отчество пациентки в сигнальном листке. — Нина Дмитриевна, Семёну нужна мама, так что давайте сделаем всё, чтобы она у него была. Так что там у вас с родственниками и друзьями? Я им сейчас позвоню, и вопрос будет решён.

— Нет у нас никого. Мужу бывшему умственно отсталый сын был не нужен. Это же позор, да надежды несбывшиеся. Он ушёл. Не знаю куда, просто ушёл. А друзья… Друзья есть на пирах в дни праздников. А когда боль изо дня в день, они тоже уходят. Так и остались мы вдвоём. Я и мой мальчик. Но вы не думайте, Сёмочка хороший, он тихий, может быть, вы и ему койку организуете? И мы вместе лежать будем. Вы же можете? Вы сами понимаете и говорите, что Сёмочке нужна мама. Так страшно оставлять его. Он ведь никому не нужен, совсем никому, кроме меня. Понимаете, доктор?

Антон понимал. Только земля из-под ног уходила. Но расслабляться он не мог. И принять решение должен был только он.

— Нина Дмитриевна, вы даёте согласие на операцию?

— Да, если…

— У вас прописка не городская, это очень хорошо. Сейчас я устрою вашего сына на время, а как выпишитесь, так его и заберёте. Я позвоню и договорюсь.

Он достал телефон из кармана и набрал вызов.

— Виктор Петрович, здравствуйте, дорогой! Поляков беспокоит. Тут у меня проблемка образовалась и ваша помощь требуется. Нет, с Мариной всё в порядке. Это по работе. Парень есть, Семён, по вашему профилю. Его бы на обследование положить и курс адаптации. Мать подпишет согласие, заявление и всё, что угодно. Очень вас прошу. Сколько у вас есть времени? Да в том-то и дело, Виктор Петрович, что времени у нас нет. Хорошо, договорились, вы сейчас будете, мы дождёмся.

— Ну что, доктор?

— Видите, всё решаемо, отправим вашего сына в санаторий. А как выпишитесь, так заберёте его домой.

Она гладила руку сына и улыбаясь, вымученной от боли улыбкой, обещала ему, что всё будет хорошо, что расстанутся они совсем ненадолго. А только она чуть подлечится, и снова они будут вместе. А ещё раз двадцать повторила, как она его любит.

***

После операции Антон завёл Марину в свой кабинет.

— Мариша, сейчас я тебе валерьянки налью.

— Нужна она мне! Тоша, что же будет? Мы вскрыли брюшную полость и зашили. Сколько она проживёт? Неделю? Месяц? Полгода? Сколько? А Семёну двадцать семь, и он совершенно здоров физически. Ты сможешь посмотреть ему в глаза?

— Марина, где была его мать месяц, два, полгода, год тому назад? У неё ничего не болело? Почему она тогда не думала о сыне?

— Тош, а ведь лучше бы он не родился. Хотя, посмотри на неё, она счастлива по-своему. Она его любит вопреки всему окружающему миру. Ты понимаешь? Она его любит!

— Марина! Вернись на землю. Будем продлевать жизнь, как сможем. Кого же ей любить, кроме него? У неё есть только он. Потому что другие не отвернулись, нет. Просто закрыли глаза на чужие проблемы. А потом отодвинули в сторону. Люди жить хотят и быть счастливыми, даже таким образом. Ты их осуждаешь?

— Нет. Я уже никого не осуждаю. Но и ты меня не осуждай, даже мысленно, даже в душе. Я не стану рожать. Потому что… Ты сам знаешь почему. А ещё я вижу твои взгляды на детей на детской площадке, и понимаю, что ты зря вернулся.

— Марина! Не зря, я ушёл тогда зря. Дурак потому что. Самовлюблённый дурак!

— Нет, я же помню. Ты испугался. Ты увидел его раньше меня. Как только он родился. Ты просил отказаться от сына и жить дальше. Ты ушёл от него, а не от меня. Мужчины любят детей позже, не сразу, они не вынашивают их и не чувствуют, как человек растёт и развивается, как он стал твоим сыном или дочерью, когда его официально ещё нет. С первой тошноты и рвоты. Понимаешь? Когда тебе плохо, а ты всё равно терпишь и живёшь ради той жизни, что живёт в тебе.

— Прости меня, Марина.

— Я простила давно. Тогда за мной приехала мама. Если бы ты знал, как она кричала. Она готова была меня с землёй сравнять. Она тоже настаивала на отказе от ребёнка. Только ты просил, а она меня унижала. Считала, что так Бог меня наказал, за то, что не послушала её, что замуж вышла и родила, что не стала её преемницей. Что именно так происходит деградация. Сначала я — никто, а потом ребёнок урод. И во всём был виноват мой отец. Так начиналось её безумие. Уезжай, Тоша. Не мучай, ни меня, ни себя. Я не стою загубленной карьеры и жизни в придачу, — Марина помолчала и добавила, резко меняя тему, — Тош, меня эта постоянная слабость уже достала, и тошнота тоже!

— Марин, две недели прошло с больничного. Ангина, бронхит, антибиотики. Нужно время на восстановление организма. И никуда я от тебя не уеду.

— Да, ты прав, нужно время. Пойду в реанимацию, посмотрю, как там Нина Дмитриевна. Сейчас умоюсь и пойду.

========== Часть 10 ==========

Утро выдалось суматошным.

Во-первых, Марина проспала. Ночью пришлось мыть мать, а потом её саму тошнило. Никак от последствий болезни не отойдёт, возмущалась Марина мысленно, хотя прошёл месяц, пора восстанавливаться.

Теперь от подушки голову оторвать сложно. А впереди рабочий день.

Во-вторых, достал главный: опять её, как диковинку местного значения, демонстрировать комиссии из Москвы собрались. Преемственность поколений, дочка профессора Ивлевой. Сама почти звезда. Вот скоро наберёт материал и защитится.

Враньё! Никакой материал она не набирает и не собирается, и мечтает лишь об одном — чтобы отстали от неё и перестали демонстрировать, как мартышку. И чтобы она не рассказывала легенды о матери, живущей за границей во втором счастливом браке. Настолько счастливом, что та медицину бросила.

Эту байку сама Татьяна придумала, когда уходила с работы, и её гениальный мозг уже осознал грядущую жуткую перспективу.

Марина обещала, что, что бы ни было, никто никогда не узнает истинное положение вещей. Но процесс шёл быстро, и теперь уже казался неуправляемым. Мозг умер. Остались инстинкты, злость и агрессия. А ещё бред о «любимом» муже.

Иногда Марина задавалась вопросом, почему именно о нём. А потом решила, что мать всё-таки действительно любила Виктора. Ненавидела его слабость, пассивность, но всё равно любила.

Кстати, ведь за время общения с ним и сама Марина прониклась к нему как к человеку. Жаль, бабушки нет в живых. Вот с ней бы она точно подружилась. Со второй женой отец развёлся, выселил квартирантов и теперь сам жил в квартире матери, то есть в своей квартире. Выглядеть стал лучше, посвежел.

От всяких мыслей отвлёк голос Антона.

— Мариш, вставай. Сейчас тётя Валя уже будет.

— Не могу, слабость. — Она влезла под одеяло с головой. Но почти сразу откинула его и села на кровати.

— Вставай, утром кровь сдашь. Я тебе направления напишу.

— Хорошо. Потом лечить будешь?

— По результатам. И давай уже оформим отношения.

— Второй раз? Да ты смеёшься?

— Серьёзен, как никогда.

— Ещё фамилию поменять попроси.

— А эта светлая мысль мне безумно нравится.

— Не говори глупостей, мама бы тебя не одобрила!

— Она меня никогда не одобряла. Во всяком случае, как зятя — точно. Так что это старая новость. Всё, собирайся, пошли. Надо успеть сдать анализы.

Пришлось встать и привести себя в порядок. И так и не выпив чашку кофе, ползти на работу.

***

Антона сразу же вызвали к главному, а Марина зашла в палату к Нине Дмитриевне. Но та спала, а потому Марина решила посетить свою пациентку чуть позже.

Дежурная сообщила, что от обезболивающих инъекций Нина Дмитриевна отказалась. Плохая весть, очень плохая.

И тут Марина вспомнила про анализы, заскочила в ординаторскую написать направления самой, но на столе уже лежали бланки, выписанные Антоном. В принципе стандартный набор, кроме одного. Кровь на ХГЧ.

Марина недоумевала. Об исключении беременности она позаботилась. Три месяца назад её гинеколог ввела ей инъекцию Depo-Provera. И она ещё действует. Но если Антон посчитал нужным сделать анализ, то и она ничего против иметь не будет. Всё равно результат ясен.

Кровь сдала. Выпила крепкого чаю с сахаром.

Снова зашла в палату к Нине Дмитриевне. Встретилась с ней глазами и испугалась: казалось, пожилая женщина смотрела Марине прямо в душу или в сердце, и видела то, что скрывалось от людских взоров. Ощущение было именно такое. Странное ощущение.

— Как вы себя чувствуете? — спросила Марина.

— Почти хорошо. Боль ушла. Я даже поела. Кажется, последний раз. Я об одном жалею, что обнять сына не могу и уже не смогу. Сядь рядом, мне говорить трудно.

Марина пристроилась на стул рядом с кроватью и взяла пациентку за руку.

— Ты, дочка, хоть и молодая, но груз у тебя большой. Сбрось. Оставь и иди дальше. Живи. Ты понимаешь, о чём я говорю. Хорошая ты. Добрая, настоящая. Семёну не говорите обо мне. Пусть ждёт, пусть думает, что я вернусь. Ему так будет легче. А ты живи. Знаешь, о чём жалею? Что Семён у меня один. Зря не родила больше. Боялась. Повторения горя боялась. Теперь жалею. Так бы не ты меня сейчас провожала, а сын или дочка. Ладно, иди. Устала я. Посплю. Пока живая. Иди.

Марина легонько сжала руку женщины, ответной реакции не последовало.

Вышла из палаты, глотая слёзы. Но тут её вызвали в приёмный покой, а потом она ушла в операционную.

Когда вернулась, палата была пустой…

Постовая сестра сообщила, что больная умерла во сне. А историю болезни забрал заведующий.

Очень хотелось остаться одной или на крайний случай с Антоном. Подёргала ручку его кабинета — заперто.

— Марина, там тебя вызывают к главному, комиссия, помнишь? — Коля спешил куда-то.

Все куда-то спешили, только ей шевелиться не хотелось. Но надо к главному.

Тот её встретил очень радушно.

— Мариночка, милая, проходите, что-то выглядите совсем не очень! Но это ничего, вы нам тут сегодня не понадобитесь. Проверяющая из центра по душу Антона Сергеевича пожаловала. Они там старые знакомые оказались. — Он многозначительно хихикнул и сделал такое лицо, что типа, в те тайны соваться не намерен. — Так что пусть они сами. Планы у неё на Антона Сергеевича, обратно зовёт. Только я обрадовался, только расширять хирургию задумал, но что поделаешь. Уедет, значит уедет.

— Кто уедет? — Марина не сразу сумела вникнуть в слова главного. — Антон уедет?

— Ну да, я их разговор слышал. Конечно, подслушивать нехорошо, но я же должен быть в курсе, приходится прислушиваться. Зря я Колю на эту должность не поставил. Можно было бы и вас, но от вас мы всё ждём чего-то великого. Ваша мама в ваши годы…

— Вы правы, я не мама. Работы много, пойду.

— Счастливо, Мариночка, счастливо.

Пока Марина шла до лаборатории, думала исключительно об Антоне. Ну не может же он так с ней поступить! Неужели уедет? Только утром замуж звал… Хотя какие перспективы в центре — и какие здесь, на периферии… А Антон талантливый, он матери ровня. Но неужели уедет?

Вспомнился тот день, когда Антон ушёл. Она ведь до последнего верила, что этого не случится… Хотя он просил, умолял тогда отказаться от ребёнка. А потом сказал, что уходит не от неё, а от такой жизни. Он на такую не согласен. Он жить хочет.

Что он имеет теперь? Её сумасшедшую мать и работу в дыре. Ну, не совсем дыре, конечно, но по его-то меркам так выходит.

Что же это весь мир против неё ополчился?

Взяла результаты анализов. Смотрела тут же, не отходя. Анемия, гемоглобин низкий, сильно низкий. Интересно, куда подевался? Вроде бы ничего такого не было. Вот она, слабость. Причина понятна, но всё поправимо. Лейкоцитоз тоже ерунда, и СОЭ повышено. Марина пожала плечами, может, не долечилась. Но тут глянула на результат ХГЧ. Повышен, и на сколько… Так она же беременна.

Почти бегом летела в отделение гинекологии, прямо к заведующей.

— Анализы посмотрите, пожалуйста.

— Что ж, Мариночка, анемию будем лечить, беременность сохранять. Вам не двадцать лет, детка, пора. Ну, а муж — дело наживное. Мариночка, давайте не сегодня, у нас комиссия, дама такая вся из себя. Вот переживём проверку, и вами займёмся. А вы пока к мысли привыкайте. Настраивайтесь.

— Как же так получилось? Я не хотела и время инъекции…

— Вы, милочка, антибиотики принимали, они снижают активность препарата. А если по-честному, то, видимо, там, — заведующая ткнула пальцем в потолок, само собой, подразумевая сферы повыше, — решили, что так для вас правильно. Не надо спорить с ними, Мариночка. Не надо.

Почему-то очень захотелось домой, подумать, побыть в одиночестве, взвесить, понять себя саму. Но рабочий день не окончен, надо отпрашиваться.

В ординаторской был один Коля.

— Коль, ты не знаешь, шеф у себя?

— У себя. А что хотела? Знаешь, говорят, уезжает он, с той самой, с которой он сейчас в кабинете. У него с ней отношения. Она такая фифочка, что тебе и не снилось. Вот, а ты его почти простила. Что бледная такая? Переживаешь?

— Мне переживать нечего, отравилась чем-то, пойду, отпрошусь.

— Постучать не забудь, а то нарвёшься.

Внутри всё кипело, прям очень хотелось врезать Коле, по его довольной морде. Но надо отпроситься и попасть домой, остаться одной хоть на какое-то время и обдумать всё произошедшее.

Постучала в дверь шефа и сразу вошла. Если суждено что-то увидеть, что видеть ей не положено, то пусть. Лучше сейчас.

Антон стоял у окна спиной к даме, восседавшей на его месте. Халат расстёгнут, впрочем, как обычно.

Повернулся к Марине.

— Марина Викторовна, что-то хотели? Давайте позже, хорошо?

— Я отпроситься. Мне домой надо.

— Идите, вы у врача были? — глаза его, тёплые, со смешливыми искорками, смотрели так знакомо, так по-доброму.

— Да, так я пойду?

— Конечно, позже поговорим. Я немножко занят. — Марине показалось, что Антон ей проказливо подмигнул. Да ну, нет, точно показалось.

Марина скользнула оценивающим взглядом по даме-проверяльщице, сделала выводы, ну совсем не утешительные для себя, и пошла домой.

На улице, на морозе ей стало легче. Физически легче, но никак не морально.

Если бы кто-нибудь знал, какие мысли крутились у неё в голове. Различные доводы противоречили друг другу, вставали по разные стороны, ссорились, спорили и буквально разрывали мозг.

Но Марина гнала их. Главное — пережить остаток этого дня и ночь, а утром… Утром всегда легче думается. Так что надо дождаться утра.

========== Часть 11 ==========

Дом встретил криками матери. Но почему-то Марину они не тронули.

— Мариночка, кушать будешь? — спросила тётя Валя, появившись из кухни. — Или Антона подождёшь?

— Антона? Тётя Валечка, боюсь, что не дождусь я его больше. Да и кушать не хочется. Вы сможете остаться у нас сегодня?

— Конечно. Случилось что? Поссорились?

— Нет, не ссорились. Представляете, никогда не ссорились мы с ним, даже когда ушёл в тот раз. Ушёл-то он, а глубоко виноватой себя чувствовала я.

— Забудь, Марина, отпусти обиду.

— Нет обиды. Понимаете — нет. Есть факт. А факт — вещь неумолимая. Я посплю, хорошо?

— Конечно, детка. Можешь на меня положиться.

Марина закрылась в спальне. Думалось о многом. Как так человек может? Неужели предать — как раз плюнуть? Она просто не понимала.

И эта женщина в кабинете Антона не укладывалась в её сознании… Марине вообще как-то не приходило в голову, что у него могла быть женщина. Хотя она сама встречалась же с Колей. Не любила никогда, но спала с ним. Наверно, так чувствовала себя живой. С одной стороны, никаких обязательств. А с другой, Коля был в её жизни в качестве средства от одиночества. Да, очень точное и правильное определение — средство от одиночества.

Марина открыла шкаф и долго смотрела на полки с одеждой Антона. Всё так аккуратно сложено. Сегодня на полках лежат его вещи, а завтра? Скорей всего, завтра они останутся пустыми…

Расстелила свою половину кровати и легла. Как жить дальше? Мать в таком состоянии проживёт ещё долго, всё больше и больше погружаясь в безумие. И ребёнок, который будет. С Антоном или без, но будет. Это её шанс, последний шанс.

Но кто бы знал, как страшно. Ей уже тридцать, за плечами столько горя, и зачат малыш под воздействием лекарств. Всё против этой крохотной жизни, а она уже есть. Значит, пусть живёт.

Стало так жалко себя, просто до слёз. Пока ревела, устала и уплыла в сон. Проснулась от дикого чувства страха. За окном темно, внизу горят фонари, небо затянуто тучами, ни звёзд, ни луны и чувство тревоги невероятное.

Глянула на время — двадцать два двадцать.

И тихо так, во всей квартире тихо. Только шёпот с плачем. Но голос вовсе не матери, и не шепчет она никогда — кричит, ругается, но не шепчет. Марина долго вслушивалась, и решила, что всё-таки мать.

Прошла к ней в комнату: та спала, видимо, под действием лекарств. Из гостиной доносился храп тёти Вали.

Антона дома не было…

Сбывались её худшие ожидания.

Набрала его номер.

Компьютерный голос сообщил, что абонент временно недоступен или находится вне зоны действия сети. Попросил перезвонить позже.

Почему-то подумалось, что Антон с той женщиной, и телефон отключил, чтобы Марина его не доставала.

Подождала ещё минут двадцать и снова попыталась вызвать, но нет, результат тот же. И снова шорох, и голос тихий такой. Слов не разобрать, хотя голос где-то рядом. Решила, что с балкона слышно, дверь-то открытой оставила. Выглянула вниз — тихо и темно, фонари, правда, горят, но их свет досюда, до пятнадцатого этажа, не достаёт.

После третьей попытки дозвониться Марина разревелась и швырнула смартфон в открытое окно.

Опять вспомнилось всё то, что было после рождения сына. А ведь его так ждали. Оба ждали, кроватку купили, коляску, игрушки…

В ушах стоял голос Антона.

— Марина, он урод, понимаешь? Ненормальный ребёнок. Он не реагирует на голос, хотя, врачи считают, что он слышит, у него тянет все конечности, он никогда не будет ходить. У него неправильно сформированы голосовые связки, он не сможет говорить. Ты меня слышишь?

— Он мой сын. Наш сын, как ты не понимаешь?

— Я понимаю! Только в отличие от тебя, я понимаю его перспективы и наши перспективы с ним. У нас ещё будут дети. Марина, не губи «нас».

Он говорил это изо дня в день, ну, может, с некоторыми вариациями. А потом настал день, когда Антон сказал, что больше не может. Что вымотан и морально, и физически, и что посвятить свою жизнь этому чудовищу (так он назвал сына), он не в силах. И ушёл, сказав напоследок Марине, что к ней его чувства не изменились.

В голову пришла песня:

«Я так молила: «Позови!», но ты молчал.

Я так молила: «Удержи!» — не удержал…»

Вот ни разу не та песня. Марина прекратила её напевать, но она всё равно звучала из окна и ещё каким-то слабеньким хрипловатым голосом.

Нет, это вовсе не глюки. Марина стояла у окна и слушала, слушала, как голос говорил, видимо, сам с собою.

Рассказывал, что всё подготовил, что написал письма, как всех любит. Как удивятся завтра его друзья, как он зря проедал мамины деньги, как отец будет сожалеть о своём поступке. А может быть, даже не заметит его отсутствия. А потом мимо Марининого балкона пролетела стеклянная бутылка. Марина следила за ней, и когда та скрылась из вида, услышала где-то внизу звук бьющегося стекла.

Итак, теперь всё ясно с этим непонятным голосом: на крыше кто-то был, и он собирался спрыгнуть.

Вот этого Марина допустить никак не могла.

Нет, такого просто не может быть, чтобы человек, явно молодой и у которого всё впереди, вот так нелепо ушёл из жизни. Накачавшись алкоголем для храбрости. Так быть не должно, и так не будет. Она оделась моментально: джинсы, футболка, кофта, кроссовки.

В подъезде горело дежурное освещение. Дверь на чердак и на крышу открыта, замок валялся рядом с дверью. Марина быстро поднялась на чердак, а потом вышла на крышу.

Ветер, холодный и кусачий, пробрал до костей. Обойдя вентиляционную шахту, чуть не споткнувшись о какие-то провода, Марина увидела одинокую фигурку то ли девочки-подростка, то ли мальчика — темно, не разобрать.

— Эй, ты, на краю крыши! Привет! — произнесла Марина.

— Ты кто? — фигурка зашевелилась и встала в полный рост.

— Я слышала, как ты пела.

— Не подходи! Понятно? Ты всё равно не сможешь мне помешать! Я всё решила, знаешь, как это — когда никому не нужна? Когда отец бросил? Матери поровну, а Максим… — и тут послышались всхлипывания. — Только не надо меня уговаривать. Что бы вы все понимали? В человеке, в его душе, в одиночестве и предательстве? Вам всем насрать, и не прикидывайся другой.

— Если бы мне было, как ты говоришь, «насрать», я бы не полезла сюда среди ночи.

— Гады вы все! Сволочи!

Фигурка повернулась к краю и побежала. А Марина стояла, как завороженная, в полном бессилии что-либо изменить.

Раздался вскрик, звук падения, а потом плач.

Марина выдохнула, её глаза уже привыкли к темноте, и она, спотыкаясь о какие-то тросы и провода, подобралась к лежащему навзничь телу.

========== Часть 12 ==========

День не задался от слова «совсем».

Всё началось с самого-самого утра, когда Антон попросил Марину выйти за него замуж. До того несколько месяцев думал, как предложить ей вновь узаконить отношения. Но сначала её вирусная простуда с последующим осложнением, затем эта невыносимая слабость, и в конце концов, он понял, что она ещё и беременна. Но он-то понял, а она нет. И как она отреагирует, одному богу известно.

В результате сумбурный разговор утром и комиссия на носу. За комиссию он не боялся, по отделению всё в порядке. Пусть копают сколько хотят. А вот то, что Марина его идею о браке встретила с сарказмом, его нисколько не воодушевило.

Не успел Антон переодеться, как его уже вызвали к главному. Он быстренько написал направления на анализы Марине, положил их ей на стол и отправился на «ковёр».

Вот там его ждал сюрприз в виде Юли Михайловой.

Их многое связывало. Сначала учёба на одном курсе, первая любовь. Первые отношения и первая измена. Обиды, ссоры. Потом ординатура в одном отделении и аспирантура у общего первого руководителя. Хорошо, что вторые были разные. Проблема была в том, что Юля знала его как облупленного. Не было ничего в его жизни, что укрылось бы от её всевидящего ока. Его женитьба и развод тоже не были для неё тайной. Хотя с Мариной они не сталкивались.

И вот теперь она проверяла их больницу.

Восседала в кресле главного, по своей любимой привычке быть в центре и над всеми. Главврач раскладывал на столе для заседаний папки с отчётами, секретарша суетилась тут же.

— Здравствуй, Антон! Не поверишь, но я по твою душу, — как только он появился, произнесла Юля, улыбаясь.

От Антона не ускользнул любопытный взгляд главного.

— Иначе ты была бы не ты. Здравствуй, Юля! Не могу так же радоваться в ответ.

— Не кусайся. Я за тобой. Я приехала, чтобы тебя вернуть, понимаешь?

— И каким это, интересно, образом? Я ждал проверяющую, а не возвращающую.

Главный извинился, сослался на срочные дела и вышел, оставив их одних. Антон не поверил, что тот уйдёт далеко. Ушёл, чтобы быть в курсе, не мешать откровенному разговору и получить информацию, так сказать из первых рук. Подслушивая под дверью.

— Я скучала по тебе, — продолжила Юля. — Когда тебя нет рядом, мне не с кем соревноваться, что ли! И вообще просто скучала.

— Привыкай.

— Я всегда добиваюсь того, чего хочу. Я приехала за тобой, и я верну тебя! — она злилась.

— Юля, давай оставим этот вопрос. Займись лучше отчётами.

— Бумаги, цифры, статистика, ерунда короче… Я скучала по тебе, слышишь? А ты?

— Даже не знаю, что сказать, чтобы не обидеть женщину. А ты всё-таки женщина. Как твой супруг?

— Антон, какое тебе дело до моего супруга? Читает лекции, проводит обходы, всё как всегда. Брак фиктивный, ты же понимаешь. Что он может в его-то годы.

— Никогда не понимал и понимать не хочу. Мне всё равно. Нет, я ему сочувствую, но ты — прекрасное лекарство от глупости. Как и от романтики.

— Он со мной счастлив, он меня любит.

— Любить можно даже гадюку, но рано или поздно она всё равно укусит.

— Да ладно, вот твоя любимая тёща любила кого-нибудь в своей жизни? Никого, ты сам знаешь, даже единственную дочь не любила. А её ближайшая подруга Касаткина? Она умирала от онкологии в инфекционной больнице, и её ученики выносили из-под неё судно. А родным детям было плевать, как и ей в своё время на них. Она двигала науку.

— Она вырастила благодарных учеников и неблагодарных детей. Что поделать.

— И это говоришь ты?

— Не понял.

— А чего тут понимать. Ты сам, весь такой правильный и благородный, отказался от собственного ребёнка, потому что он, видите ли, инвалид! Разве не так? Ну, видел ты его здесь? Смог полюбить? Твоя проблема, Антон, была не в том, что он родился уродом, а в том, что ты урода любить не мог. Понимаешь, кто ты? Ты копия своей наставницы Ивлевой. И не хочу я видеть твою бывшую здесь. Потому как яблоко от яблони… ну и сам понимаешь.

— Не хочешь и не надо. Только в Марине ты сильно ошибаешься.

— А если так, то ты десятикратный подлец.

— Не отрицаю. Только ответ буду держать не перед тобой.

— Думаешь, что признание вины облегчает совесть?

— Ты приехала читать мне мораль?

— Нет, вернуть тебя на твоё законное место…

Их беседу прервал не вовремя появившийся главврач. Настроение у Антона испортилось окончательно. В словах Юли была правда. И именно эта правда не давала ему покоя и возможности восстановить семью. Да он не любил сына, не смог полюбить такого. Есть доля истины в рассуждениях Юли, только осудить всегда легко. А жить с этим? Живёт же он с безумной тёщей, и помогает ухаживать. А Серёжу принять не смог. Наверно, потому, что у Татьяны Сергеевны было звёздное прошлое, и он всегда помнил о её заслугах, был благодарен ей за помощь в работе, за те знания, что почерпнул от неё. А у Серёжи не было будущего. Он по имени-то его только сейчас назвать смог.

Сосредоточиться на бумагах не получалось. А Юля всё задавала и задавала вопросы по статистике, по движению коек, по расходу лекарств и материалов.

Затем зазвонил сотовый в кармане, и старшая сообщила о смерти Нины Дмитриевны. Антон вознамерился вернуться в отделение, Юля увязалась с ним.

— Почему онкологическая больная лежала две недели в отделении экстренной хирургии?

Вопрос законный, но…

— Потому что она нуждалась в помощи.

— Хирургической? Антон, не смеши меня.

— Человеческой.

— И ради этого ты повесил смерть на собственное отделение? Надо было выписать, пусть бы дома…

Он не дал ей договорить и вошёл в палату. Долго смотрел на спокойное безмятежное лицо своей пациентки. Затем накрыл его простынёю, попросил отправить тело в морг и забрал историю болезни для оформления.

Юля раздражала. Очень хотелось избавиться от её назойливости и поговорить с Мариной. Но проверяющая взялась за истории болезней.

Антон смотрел в окно. Куда угодно, только бы не видеть бывшую сокурсницу.

Марина появилась внезапно. Расстроенная, жутко бледная. Но он был рад ей. Она отпросилась, ничего не объяснив. Ну что ж, он отпустил. Вечером они встретятся и поговорят, и решат уже всё, наконец.

Время продолжало тянуться, хотя Юля вдруг ослабила хватку.

Около пяти она попросила сопроводить её на ужин, он отказал, сославшись на кучу нерешённых проблем и множество дел. В результате, в ресторан её повёл главный.

Антон же, пообещав персоналу вернуться, бегом направился в гинекологию. Заведующую застал практически в дверях.

— Антон Сергеевич, ну как вы с дамой из столицы справились? Говорят, она ваша приятельница.

— Сокурсница бывшая. Я к вам по поводу Марины Викторовны. Она была у вас?

— Переживаете за сотрудницу?

— Переживаю. Так что она решила?

— Не знаю. Будет думать. Почему вас так волнует её беременность? Или вы?..

— Вы правы.

— Ей очень страшно, Антон Сергеевич.

— Я знаю, потому что мне тоже страшно.

Она посмотрела с улыбкой и удивлением одновременно.

— Говорите с ней, и я рада, что она не одна.

В следующий момент Антону позвонили из приёмного, извинились и попросили вернуться на работу. Сложный случай, огнестрельное ранение.

Перед началом операции он позвонил домой, объяснил ситуацию тёте Вале.

Когда Антон покинул здание больницы, общественный транспорт уже не ходил. Сил тоже практически не было, мечталось о тёплой постели и сне.

То, что произошло дальше, больше напоминало не очень хорошее кино.

Около подъезда он наступил на осколки разбитой бутылки. Удивился, пригляделся и наткнулся взглядом на куски того, что раньше называлось сматрфоном. Кому телефон принадлежал, сомнений не возникло. Слишком знакомый чехол. Достал свой — четыре пропущенных от Марины. Глаза невольно прошлись по всей близлежащей территории.

В горле возник комок, а в душе тревога, по мере того, как поднимался лифт, переходящая в панику. То, что творилось у него в душе, трудно описать словами. Выйдя из лифта, Антон заметил открытую решётку на чердак и валяющийся рядом замок. Дверь в квартиру не заперта. Оставалась какая-то надежда, что Марина дома и спит, но Марины не было, окно на балконе раскрыто настежь.

Антон разбудил тётю Валю, получил невнятные объяснения. А ещё та была уверена, что он никогда не вернётся. Так Марина сказала.

Взял фонарь, попросил тётю Валю позвонить Виктору Петровичу.

Пока поднимался на крышу, молился Богу, в которого ни разу не верил. В голове стучало. Неужели Марина решила всё оборвать вот так?! Неужели она способна прыгнуть с крыши? И всё потому, что он допустил ошибку, что поверил, что счастье возможно, что где-то что-то сделал не так… Вопросы, одни вопросы и страх, который вместо крови бежит по всем кровеносным сосудам. Страх за неё…

На крыше Антон услышал стоны, причитания, которые не разобрать, и плач. «Ещё бы ориентироваться как-то на этой крыше», — пронеслась мысль.

— Марина! Марина, отзовись. Я на всё согласен, ты вольна поступать так, как велит тебе твоё сердце и разум. Только живи. Марина! Ты здесь? — он умолял её откликнуться и продолжал молиться.

— Антон? Тоша, помоги! Мне самой не справиться. Только иди осторожно.

Свет фонаря выхватил две фигуры: Марину, сидящую на корточках, и девочку, всю в крови. Марина какой-то тряпкой зажимала ей рану на животе.

— Что тут? — вопрос был задан врачу скорее, чем любимой женщине.

— Она споткнулась о трос и упала животом на край швеллера, ещё перелом руки и травма лица. Алкогольное опьянение. Потому она и в сознании. Я не могу её спустить вниз и вызвать «скорую» я тоже не могу, я телефон разбила.

В машине «скорой» Антон обыскал пострадавшую и нашёл её смартфон. Разряженный, но всё же.

С Мариной он практически не разговаривал. Задал пару совершенно глупых вопросов, наложил повязку на порезанную всё об тот же швеллер ногу и велел мыться на операцию.

В операционной тоже молчал, вернее, о личном молчал.

По выходу из оперблока Антон с Мариной увидели троих людей в слезах. Двое — явно родители той девочки, отец обнимал плачущую мать, и поодаль от них стоял Виктор Петрович, ссутулившийся и очень несчастный.

Он прижал к себе Марину и разрыдался.

— Папа, ну ты что? Что случилось, папа? — Марина с одной стороны недоумевала, а с другой отец был таким близким и родным в этот момент. Она даже впервые назвала его отцом…

— Девочка моя, я так испугался, я думал, это ты хотела прыгнуть. Я не могу допустить этого. Валя позвонила, я туда, потом сразу сюда, твой телефон не отвечает… Марина, дочка, что случилось?

— Папа, со мной всё в порядке, я разбила телефон, это гормоны, распсиховалась просто. Но зато я услышала её, ту девочку. За ней я и полезла на крышу. А ты будешь дедушкой, папа. Ты рад?

Виктор Петрович продолжал обнимать Марину, а его плечи всё так же содрогались от рыданий, только теперь от счастья.

Они даже не заметили подошедшего Антона.

— Мариша, если бы ты знала… — он обнял их обоих.

— Господи, какие же вы идиоты оба, — Марина высвободилась из их объятий. А двое мужчин стояли рядом и улыбались ей сквозь слёзы. — Вы могли подумать, что я покончу с собой? Да не дождётесь! Ну психанула, ну швырнула телефон из окна. Ну и что? Беременным простительно. Кстати, Тоша, если твоё вчерашнее утреннее предложение остаётся в силе, и всякие там проверяющие на него не повлияли, то я готова сменить фамилию.

========== Эпилог ==========

Прошло шесть лет с тех пор, как Юля последний раз проверяла центральную городскую больницу. Этим летним днём она снова волею судеб оказалась в данном городе. И снова с проверкой. Много воды утекло, многое изменилось. Но она не унывала, жизнь полна сюрпризов. Два дня ей придётся провести в обществе заместителя главного врача по хирургии, доктора Полякова. «Давненько не виделись. За эти годы, небось, успел живот отрастить», — думала женщина, поднимаясь по лестнице административного корпуса. Перед тем как зайти в приёмную, Юля достала маленькое круглое зеркальце и подкрасила губы. Вот так. Вот теперь всё на месте.

Секретарши на рабочем месте не наблюдалось, и она прямиком вошла в кабинет. За столом сидела девочка лет пяти. Светленькая такая, с двумя косичками. Одну она теребила, а потому волосы растрепались. Перед ней на столе лежал альбом, и она что-то старательно рисовала карандашами.

— Здравствуй! — произнесла Юля и улыбнулась ребёнку.

Та ответила искренней улыбкой.

— Здравствуйте! А папы нету, я за него.

— И как тебя зовут, заместитель заместителя?

— Ирочка Полякова. Вы подождите его вот тут, на стуле, или на диване. Я бы налила вам чай, но когда я делала это в прошлый раз, я перевернула на себя чашку и обожглась. Папа строго-настрого запретил мне приближаться к кипятку в его отсутствие.

Девочка наклонила голову набок и, всё так же улыбаясь, разглядывала Юлю.

— А ты что там рисуешь? Покажешь? — спросила Юля, подойдя к ребёнку и заглянув в альбом.

— Покажу. Это моя семья. Тут все-все. Даже мой маленький братик, который родился только один… нет, два дня назад. Я его видела. Он прямо как моя кукла, представляете, только ротик открывает и плачет, так смешно. Мы его завтра домой заберём, если маму выпишут. Вот видите, вот он нарисованный, в колясочке. Мы с папой вчера коляску ему купили в большом детском магазине, и куклу мне ещё.

— А это кто на кухне? — спросила заинтересовано Юля.

— Это баба Валя. Она очень добрая и моя подружка, она за бабушкой присматривает, пока мама с папой на работе.

— За бабушкой? А что с твоей бабушкой? — Интерес к картинке девочки у Юли всё нарастал. Там действительно было какое-то подобие кровати с человеком на ней. Причём лицо было перечёркнуто несколько раз.

— Моя бабушка очень сильно заболела. Давно, когда меня ещё и не было. Она никого не помнит, даже мою маму, и моего папу тоже, только деду Витю помнит, и зовёт его всегда. Моя мама говорит, что если бы бабушка Таня не заболела, то она бы очень крепко меня любила. А так она меня просто не знает. Но я её люблю. И мне её очень жалко. И деду Витю люблю, почти так же, как маму с папой, ну, может быть, немножечко меньше. Я и братика уже люблю. Его назвали Славой. Это я назвала, мне разрешили. Он же мой братик, вот и имя ему я сама выбрала. Глянула, а он славный такой. Получился Слава, — Ирочка смешно развела руками.

— Значит, твоя бабушка потеряла память… — Юля вдруг поняла, что получила центральный пазл картинки, которая никак не хотела складываться.

Но в этот момент в кабинет вошёл Антон. Ирочка сорвалась с места и практически запрыгнула на руки к отцу.

— Папочка, я так скучала, я тут рисовала и тёте рассказывала!

Она обняла его за шею, положив голову на плечо.

— Здравствуй, Юля, я ждал тебя к одиннадцати, хотел машину отправить. Извини, что так получилось, — Антон несколько растерялся. Но продолжал прижимать к себе дочь, целуя её в макушку.

— Здравствуй, Антон. Я пришла, поговорить хотела по душам. А тут у тебя дочка. Можно и с сыном поздравить!

— Спасибо! Четыре с половиной кило пацан — богатырь. Бедная Маришка, сама рожала, прикинь. Ты присаживайся, сейчас чай налью, у меня секретарша приболела. Вы тут уже познакомились, смотрю.

— Да, немного. Ирочка мне чай хотела предложить. Смешная, хорошая девочка.

— Она как-то на себя чай перевернула, пока несла, я ей запретил с кипятком дело иметь.

— Она рассказывала. Ты счастлив, Антон! Вижу, рада за тебя. Я узнала многое, мне Ирочка сказала. Я понимаю, почему ты в Москву не вернулся.

— Ты про Татьяну Сергеевну?

— Да. А я ещё удивилась, что Марина Полякова на защиту приезжала без тебя. Я была там и слушала. Она умница. Работа ею выполнена самостоятельно от и до, оно видно. Ни мать, ни ты руку к её диссертации не прикладывали. Сам-то что? Что дальше?

— Ничего. Работа, дом, дети. Разве мало? Юля, я состоялся как человек. Я достиг всего, чего хотел. Мне бы дочку да сына вырастить. А практики здесь хватает, поверь.

— Верю. Выглядишь уставшим, но счастливым. Я рада за тебя, правда, рада. У тебя есть завтрашний день.

— А у тебя? Ты почти доктор наук. Тебе только подтверждение получить осталось. Разве не этого ты хотела?

— Хотела. И добилась, и достигла. И осталась, как та старуха у разбитого корыта. А ты следишь, как погляжу. Приятно.

— Что так? — Антон усадил дочь на диван, пошарил в столе и поставил перед Юлей чашку и корзинку с печеньем и конфетами. — Я журналы читаю, за новостями слежу.

— У мужа два инсульта подряд. Он не ходит и не говорит. Антон, ты, может быть, не поймёшь, все так думают и все думали, что я по расчёту за него замуж вышла. Да я сама так думала, а теперь боюсь, что он умрёт, и я останусь одна, — Юля расплакалась, — Понимаешь, одна на всём белом свете. Мне поговорить не с кем. Я прихожу домой и рассказываю ему всё: где была, что делала, каких врачей встречала, жалобы какие рассматривала, да всё на свете. А он смотрит так, как будто со мной этот день рядом прожил. Скажи, почему я не ценила его? Почему детей не родила? Мне сорок, как и тебе, а что я имею? У меня нет завтрашнего дня. Понимаешь, нет.

— Юль, во-первых, не плачь. Во-вторых, тебе всего сорок. Я понимаю, что некоторые в этом возрасте идут в декрет, а некоторые становятся бабушками. Это грань. И ты её ещё не перешла. Ты всё ещё можешь, и родить тоже.

— Антош, почему тогда, в институте, ты меня замуж не позвал?

— Потому что ты мне изменяла с профессором Александровым, а может быть, ему со мной. Ты же за него замуж вышла, в конце концов. А если честно, я никогда не любил тебя так, как Марину. Прости.

— За что? Это было увлечение молодости. Не вернёшься в столицу? Не тянет?

— Нет. Мой дом здесь.

***

Марина смотрела на спящего сына. Милый маленький мальчик улыбался во сне. Иришка его Славой назвала. Вячеслав Антонович получился. Да и на папу похож. Кажется, глаза и нос прямо как у Антона. Может быть, и не так, но хочется, чтобы был похож.

Интересно, что с возвращением Антона жизнь обрела краски. И даже состояние матери так не угнетало, как раньше. Она для матери делает всё, абсолютно всё. Вопрос, заслужила ли Татьяна Сергеевна такое отношение или нет, не стоит. Она мать, и этим всё сказано.

Конечно, если бы она была здорова, то Маринину жизнь вовсе бы не одобрила. Ну и пусть, она свою прожила, как считала нужным. Сколько жизней спасла, сколько людей с того света вернула. Её долго ещё помнить будут. Только кого-то спасла, а кого-то загубила, и во вторую категорию попали самые близкие люди. Те, любовь к которым должна была быть безусловной: дочь, муж. Могли же они прожить всю жизнь врозь, так и не встретившись, не поговорив, не обретя друг друга. Дед бы внуков своих не увидел…

Страшная перспектива, а ещё более страшная, что внуков могло бы и не быть…

Вспомнилась та девочка с крыши.

В прошлом году Марина с Антоном на её свадьбе гуляли. Тоже родить уже должна.

Хорошо всё то, что хорошо кончается.

Нет, не трудности и горести нужно уметь преодолевать человеку. А просто, когда закрылись за тобой все двери, когда стучишь в них запертые и не можешь вернуться к себе прошлому, нужно отойти, подумать и пройти в новую, открытую только для тебя дверь. В ту, за которой ждёт счастье.

Считанные минуты оставались до времени посещений. Сейчас придёт папа, поглядеть на внука, потом Антон с дочкой…

***

А впереди вся жизнь…

Content

Д Жанна Пятнадцатый этаж (СИ)