Марина Снежная

Что скрывают тени…

Сборник рассказов

Алчность

Гроза неистовствовала. Катя с тоской смотрела, как косые струи дождя безжалостно врезались в огромное окно. Как же не хотелось выходить из уютного кафе и становиться частью водного ада. Представила, как ветер станет вырывать из рук хлипкий зонт, как противно зачавкают прохудившиеся сапоги, наполняясь холодной жижей. Да и куда больше непогоды страшила мысль снова возвращаться в неряшливую съемную квартиру. И так устала после работы, как собака, а тут придется еще по-быстрому перемыть оставленную после завтрака посуду, приготовить поесть и накормить мужа, оторвав его от компьютерных игр.

В последнее время Андрей так сильно раздражал ее, что хотелось выть. Человеку абсолютно все безразлично. То, что обои подертые и страшные, дверца кухонного шкафа сломана, одно из окон треснуто и заклеено скотчем. Все, что интересовало Андрея — компьютер. Иногда Кате хотелось взять молоток и разбить его к чертям. Может, тогда бы Андрей вернулся к реальной жизни, нашел более денежную работу и занялся, наконец, ремонтом. Хоть и съемная квартира, но не жить же, как свиньям.

В принципе, Андрей неплохой человек. Добрый и покладистый. Терпеливо сносит все ее упреки, соглашается с их справедливостью. Но при этом палец об палец не ударит, чтобы что-нибудь изменить. Тоска и беспросветность.

Катя устала тянуть все на себе, но и порвать с Андреем не решалась. Какой-никакой, а все-таки мужик в доме. И есть, к кому возвращаться. Правда, замуж до сих пор так и не предложил. Наверное, ей и это придется делать самой.

От горьких мыслей Катю оторвал веселый женский возглас:

— Миронова? Ты, что ль?

Катя вздрогнула и уставилась в кругленькое лицо бывшей одноклассницы — Тани Гронской. Располнела-то как, — злорадно заметила Катя, разумеется, про себя.

— Танюха, привет. Отлично выглядишь, — сказала вслух. — Совсем не изменилась.

— Да ну тебя, — отмахнулась Таня. — Сама знаю, что в толстуху превратилась.

— Ты тут какими судьбами?

— Да вот от дождя прячусь. Случайно зашла, — улыбнулась одноклассница.

— И я вот тоже. Садись, давай чего-нибудь за встречу выпьем.

— Ну, давай.

Заказали по двести грамм коньячку, хряпнули за встречу. Спиртное приятно расползлось по телу, поднимая настроение и хоть на время позволяя забыть о вечных проблемах. Танюха высказывала пожелания счастья, удачи и всего в этом роде, а Катя глупо кивала.

— Ты то как? — наконец, решила спросить она. — Замужем?

— Не сложилось, — погрустнела Таня. — Даже не встречалась толком ни с кем. Такое ощущение, что на мне клеймо какое-то, отпугивающее мужиков. А Андрюха как? Ты ведь до сих пор с ним?

— Ага, — без энтузиазма подтвердила Катя.

— Повезло тебе. Отличный парень. Еще со школы надежды подавал. Умный такой. С ним не пропадешь.

— Да уж, — хмыкнула она.

Даже алкоголь не смог побороть усталого раздражения.

— Умный, говоришь? А толку-то? Работает продавцом в магазине бытовой техники, ни к чему не стремится. Игры только компьютерные в голове.

— Ну, главное, что человек хороший и вы друг друга любите.

— Уже и не знаю. Привычка только осталась, — вздохнула Катя.

— Слушай, он у тебя пьет, гуляет, бьет? Пороки у него какие-то?

— Нет.

— Так чего ты тогда?

— Разве это главное. Я лучшего заслуживаю. Чтобы мужик мог меня обеспечить, чтобы я за ним, как за каменной стеной была. Или ты считаешь это жадностью?

— Ну, если дело в деньгах. Их ведь и самой можно заработать.

— Интересно, как?

— Ну, фирму можешь открыть. Я вот открыла, и на жизнь не жалуюсь. Ты вон всегда смекалистая была.

— Умная ты, — злобно прищурилась Катя. — А где начальный капитал взять?

— А знаешь… Предлагаю тебе сделку, — Таня странно улыбнулась. — Я дам тебе денег, но за это потребую кое-что взамен.

— Ты прям, как Мефистофель, — Кате стало не по себе. — Душу, что ль?

— Нет. Андрея твоего. Он всегда мне нравился.

Катя поперхнулась коньяком и закашлялась, из глаз хлынули слезы.

— Ты в своем уме?

На мгновение ей показалось, что свет в кафе померк, освещенной оставалась одна только Таня. И в лице ее было что-то зловещее.

Катя вернулась домой задумчивая и поникшая. Тане она ничего не ответила, обменялась с ней телефонами и обещала перезвонить.

Она сняла промокшие сапоги и прошла в комнату. Андрей сидел за компьютером. Рядом — чашка с засохшим кофе. Как обычно. В душе поднялось глухое раздражение. И, правда, зачем ей такой мужик? Какое с ним может быть будущее? И разве это предательство? Андрей даже не заметит, есть она в его жизни или нет.

Прошла на кухню, закрыла дверь и набрала номер Тани.

— Привет, я согласна…

Потом прошла в комнату и сказала Андрею собирать вещи и убираться. Напоследок добавила:

— Помнишь Таню Гронскую? Она может тебя приютить на первое время.

* * *

Год спустя Катя случайно забрела в то самое кафе. Словно по иронии судьбы за окном снова бушевала гроза. Только на столе перед Катей стояло не кофе, а стакан водки. Она выпила залпом, даже не поморщившись. На душе кошки скребли. Если бы все можно было повернуть назад. Вернуться в прошлое и послать Таню на три буквы.

Да, она дала денег, но все оказалось совсем не так безоблачно, как расписывала. Фирма прогорела за полгода, а в уплату долгов пошли все остальные сбережения. Пришлось снять еще худшую конуру, чем ту, где они жили с Андреем раньше. Хуже всего, что возвращаться приходилось в пустую, холодную квартиру, где никто не ждал. Иногда ей даже хотелось увидеть заросший затылок Андрея, застывшего перед компьютером. Прошлого не вернешь. Можно только сожалеть о нем и клясть себя за глупость.

Рядом раздался знакомый веселый голос:

— Привет, Кать.

Она подняла глаза и почувствовала, как бешено заколотилось сердце. Танюха. Постройневшая, элегантная, под руку с… Андреем. Его тоже не узнать. Одет с иголочки, холеный, ухоженный. Только взгляд, устремленный на нее, обиженный и прохладный. Они сели за ее столик. Андрей и Катя молчали. Говорила в основном Таня. О том, как помогла Андрею поверить в себя. Он придумал какую-то компьютерную программу, запатентовал, и это оказалось золотой жилой. Теперь у Андрея собственная фирма и его даже зовут в Америку в крупную корпорацию. Он принял это предложение. Таня уже ждет-не дождется отъезда.

— А что же твое собственное дело? — невыразительным голосом спросила у нее Катя.

— Да не было его. Я тогда тебе все сбережения отдала, — смутилась та.

— Вы о чем, девочки? — удивился Андрей.

— Да так, ни о чем, — широко улыбнулась Таня. — Но нам уже пора…

Катя оцепенело смотрела им вслед, чувствуя, как ледяная рука сжимает сердце. Какая же она дура.

Тряхнула головой и заказала еще водки…

Дневник несостоявшейся жены

15 ноября

Здравствуй, дорогой дневник. Вчера произошло три события:

Во-первых, у меня был день рождения.

Во-вторых, я впервые узнала, что мама считает меня ничтожеством.

В-третьих, я едва не отправилась на тот свет.

Ты спросишь, есть ли между этими событиями связь? Как ни странно, есть. Возраст. Мне уже тридцать пять, а я все еще не замужем и живу с матерью. Я и раньше осознавала, что это неправильно, потому что не «как у людей» (так любит выражаться мама), но вот поделать ничего не могла. Все силы и большую часть времени занимает работа, на которой, между прочим, я добилась хороших результатов. Начальство меня в пример ставит. Там я железная леди, а дома превращаюсь в нечто невразумительное, такое, чего обычно стыдятся и не желают показывать другим. Хотя об этом я узнала только вчера… О том, что так ко мне относится мама.

Она долго держалась, моя терпеливая и заботливая родительница. Отец ушел от нас и переехал в другой город, когда мне исполнилось пять. С тех пор мама заботилась обо мне одна. Раньше казалось, она гордится моими успехами, понимает и поддерживает.

Когда я вчера вернулась поздно с работы, оказалось, она ждала за накрытым столом, чтобы отпраздновать. Но мне пришлось задержаться, и мама начала без меня. Я впервые видела ее такой пьяной, она лепетала нечто бессвязное. Помню, что мягко пожурила ее, а в ответ услышала то, что полностью перечеркнуло хрупкое равновесие, еще держащее меня на плаву.

— За что мне такое наказание? У всех дети, как дети. Подруги давно уже внуков нянчат, а мне стыдно на их расспросы отвечать. Ловлю сочувственные, а иногда злорадные взгляды, и под землю провалиться хочется. Кого ты ждешь? Принца? Лучше подумай о том, что я не вечная… С кем останешься? Кто тебе в старости стакан воды подаст? И почему ты у меня такая непутевая? Даже съехать не в состоянии и начать жить собственной жизнью…

Мама надрывно плакала. Из рук выпал подаренный на работе букет, ноги подкосились, и я упала на стул. Мама долго развивала эту тему. На языке вертелись оправдания. Не съезжала я только потому, что не решалась оставить маму одну. Да и вместе гораздо легче переносить одиночество. Оказывается, она хотела этого. Мелькнула отчаянная мысль: может, она и жизнь не устроила из-за меня. Я ей мешала…

— Я съеду, мама, не беспокойся… — процедила сквозь стиснутые зубы, сдерживая рвущиеся наружу рыдания.

— Да я не об этом, — отмахнулась мать. — Не мешаешь ты мне. Просто хочу, чтобы у тебя все, как у людей было…

Как у людей. Ненавижу это сочетание слов. Ну, не везло мне с мужчинами. Все время попадались такие, что лучше в петлю, чем замуж. И мама это знала так же хорошо, как и я. Именно с ней делилась подробностями очередного неудавшегося романа.

— Так что же мне, за первого встречного? — горько спросила я, чувствуя, как по щеке все-таки сползла предательская слезинка, а за ней еще и еще.

— Все лучше, чем одной, — убежденно сказала мать.

Я поднялась и пошла в свою комнату, где рыдала, уже не сдерживаясь. Слышала, как за стенкой плачет мать. Из-за меня… Непутевой дочери, которую стыдится. Когда она все же пошла спать, я выскользнула из комнаты и нашла в аптечке снотворное. Было так больно, я настолько осознавала собственную никчемность, что хотелось заснуть и никогда больше не просыпаться. Даже мелькнула злобная мысль: пусть она пожалеет, что так со мной… Совсем по-детски, но тогда мне так не казалось.

Жевала таблетки, запивала их водой, чувствуя в горле спазмы от подступающей тошноты. Чудом сдерживалась и не остановилась, пока не выпила все до единой. Потом легла в кровать — ждать смерти.

Не знаю, сколько так лежала. Пять минут, десять. Голова начала кружиться и я запаниковала. Вспомнила о том, что когда-то читала: от передозировки таблетками не обязательно умирают, зато можно инвалидом остаться. Этого я не хотела… Сделать только хуже не только себе, но и матери, которая уверится еще больше, как же ей не повезло с дочерью.

Я побежала в туалет и все вырвала. Пила воду и снова вызывала рвоту, пока не показалось, что промыла желудок полностью. Потом поковыляла в свою комнату и сразу вырубилась, едва коснувшись головой подушки.

А сегодня утром, когда мама чуть ли не на коленях просила у меня прощения, я сказала, что сделаю все, как она хочет. Выйду за первого встречного. Только проблема одна — где этого «везунчика» найти.

18 ноября

Мама решила мою проблему. Сегодня, когда я пришла с работы, она объявила, что к нам в гости придет ее институтская подруга с сыном. Я поняла, куда ветер дует, но возражать не стала. Обещала — значит, выйду за того, кого она захочет, пусть он хоть гоблином будет.

Мои предположения оказались недалеки от истины.

Костюша, как ласково называла сыночка его дородная мамаша, напоминал борова. Рыхлое тельце, заплывшие жиром щеки, над которыми едва виднелись маленькие красные глазенки. Копна сальных, неухоженных рыжих волос. Как я не старалась сдержаться, меня передернуло. Это вот с этим лучше, чем одной? Три раза ха. Единственное, что удержало от того, чтобы немедленно не выставить новоявленного женишка за дверь, — умоляющий взгляд матери.

Ну, ладно. Утешила себя, что внешность — не главное, и начала узнавать сорокалетнего мальчика поближе. Думала, может, Костюша окажется хотя бы умным и образованным. Но и тут ждало разочарование. Работал парниша офисным клерком, все, чем увлекался в жизни — компьютерные игры и фильмы ужасов. Мне все сильнее хотелось слинять отсюда как можно дальше.

Когда гости ушли, я попыталась воззвать к маминому разуму, но встретила неожиданный отпор.

— Ты мне обещала. Возможно, Костя — твой единственный шанс. Я ведь хочу перед смертью внуков увидеть, — мама всплакнула, и я поняла, что проиграла. Хотя при мысли о детях от Костюши меня едва не вывернуло. — А то, что не красавец, так это ничего. С лица воду не пить. Зато будет тебя слушаться во всем, смирный он.

Да уж. Я все еще надеялась, что мама одумается со временем, поэтому, не стала возражать.

15 марта

Прости, что так долго не заглядывала… В общем, милый дневник, поздравь меня, завтра моя свадьба. Как-то все произошло быстро и незаметно. Мама и будущая свекровь сами порешали между собой нашу с Костиком судьбу и поставили нас перед фактом. На днях я спросила у суженого, я хоть ему нравлюсь. Он испуганно округлил губищи и пожал плечами. Мда… Хотелось одновременно и плакать и смеяться.

Утешало одно, для всех знакомых подробности наших с женихом амурных дел были неизвестны. Они считали, что мне, наконец-то, повезло. Я заметила, как сразу изменилось отношение людей. Исчезли презрительные улыбочки и шепоток за спиной, замужние коллеги приняли в свой круг и пичкали непрошеными советами. А я даже не знала, приятно это мне или выть хочется. В любом случае, завтра мне официально поставят штамп в паспорте.

Буду даже в свадебном платье. Мама настояла, хотя я предпочла бы купить практичный костюм, который смогу носить и потом. Но ради самого близкого человека я пошла и на это. Пусть мама порадуется, что у ее дочери все будет «как у людей».

16 марта

Ну, здравствуй опять, друг-дневник…

Тебе интересно, как прошла моя свадьба? Сейчас все расскажу по порядку.

Утром меня снаряжали, как племенную кобылку. Женщины ахали и охали, называя меня красавицей и умницей. А я безрадостно смотрела в зеркало на разряженную девицу в пышном белом платье и фате, с ярким макияжем и понимала, что эта фальшивая кукла — не я. С трудом сдерживалась, чтобы не обхамить присутствующих, и закусывала губу.

Дорогу до ЗАГСа помню смутно. Рядом в машине сидел Костюша, в отвратительно сидящем на нем черном костюме. От него нестерпимо разило потом. Я отворачивалась к приоткрытому окну, чтобы не вырвать прямо на свадебное платье.

Поездка казалась бесконечной. Когда, наконец, машина остановилась, я не стала дожидаться, пока передо мной откроют дверцу. Вылезла сама, при этом едва не запуталась в свадебном платье. Помню, посочувствовала женщинам девятнадцатого и более ранних веков.

Чем ближе мы подходили к дверям зала, где нас должны были поженить, тем сильнее становился мандраж. Судя по зеленовато-бледному лицу Костюши, ему тоже не по себе. Но сочувствия он у меня не вызывал. Если женщине можно простить слабохарактерность, то подобные черты в мужчине достойны презрения. Жить рядом с вечным ребенком вместо того, чтобы почувствовать себя рядом с мужем как за каменной стеной… Возникает резонный вопрос — зачем тогда он нужен, такой мужчина. Ладно еще, если есть чувства, тогда прощаешь подобные недостатки. Но чувств нет и в помине. Ради чего все это?

Встретилась взглядом с мамой — та сияла и улыбалась, словно это она замуж выходила, а не я.

Дальше все продолжалось как в полусне. Сотрудница ЗАГСа говорила дежурные слова и задавала вопросы. Я еле слышно сказала: «Да». Потом нас попросили расписаться, и тут на меня нашел ступор. Глядя на тумбообразную спину Костюши, который ставил роспись на документе, я вдруг отчетливо представила. С этим человеком мне предстоит не только жить бок о бок, но и спать в одной постели, делить с ним горести и радости. Он уже закончил свою часть дела и теперь неуверенно обернулся. Посмотрел не на меня, а на свою маму, ища поддержки. Господи, мне еще придется и свекровь терпеть. Это пока она приторно-слащавая. Но такой тип людей я знаю. Стоит ей добиться желаемого, начнет давить и ломать характер.

Ради чего я это делаю?

Я посмотрела на маму. Ради того, чтобы она могла неделю или две хвастаться перед приятельницами, что ее дочь вышла замуж? А потом? Не ей жить с этим тюленем, а мне. Каждую ночь плакать в подушку и содрогаться от его прикосновений. Чувствовать, как неприязнь с каждым днем перерастает в отвращение. Быть недовольной собственными детьми, замечая в них черты отца.

Ощущала устремленные на меня взгляды и продолжала стоять столбом, глядя на постепенно грустнеющее лицо матери.

Прости, мама. Да, ты дала мне жизнь, но это не значит, что я должна прожить ее так, как хочешь ты. Дети — не способ для родителей добиться того, что не удалось самим. Каждый имеет право прожить свою одну-единственную жизнь так, как он захочет. Пусть будет допускать ошибки, падать и получать шишки, но и винить при этом сможет только себя. Я слишком люблю тебя, мама, чтобы сделать этот шаг, после которого начну тебя ненавидеть. Ведь я стану обвинять тебя в том, что несчастна…

Я развернулась и вышла из зала, почти не слыша гула голосов. Мне все равно. Я чувствовала, что поступаю правильно.

Когда за нами с мамой закрылась дверь квартиры, она со слезами на глазах воскликнула:

— Ты будешь жалеть об этом всю свою жизнь.

— Возможно. Но это мой выбор. Мама, скажи, ты любила папу?

Она удивилась вопросу, потом пожала плечами:

— Причем тут любовь? Вышла за него, чтобы было все как у людей.

Я с минуту молчала, потом решительно сказала:

— Я завтра начну подыскивать новое жилье.

— Это совсем необязательно, — забеспокоилась мама.

— Да, необязательно. Но я так хочу.

Вот так, мой милый дневник. Завтра я начну совершенно новую жизнь. А еще знаешь? Я никогда не буду стремиться, чтобы у меня все было «как у людей». Суждено мне встретить своего мужчину, хорошо, а нет — я это приму спокойно. Знаю, что многие меня осудят, а большинство просто не поймут. Но мне плевать. И еще знаешь, я ненавижу выражение «чтобы было как у людей». С этого дня я вычеркиваю его из своей жизни.

Хотя от тебя скрывать не имеет смысла. Я все же не до конца уверена, что поступила правильно… Где-то на горизонте мелькает образ старенькой одинокой бабули с кошкой на коленях и навсегда угнездившимся в душе чувством одиночества.

Все течет, все меняется…

Как сразу осиротел дом, лишенный детских голосов и смеха. Уже две недели прошло с тех пор, как дочь забрала внуков, а бабушка Лида все не могла привыкнуть. Не нужно баловать детишек пирожками и варениками, следить, чтобы сорванец Вовка снова не убежал на речку, учить Наденьку вязанию и стряпне. Старушка отложила спицы с недовязанными носками и уставилась на комод, откуда смотрели на нее навсегда застывшие в одном мгновении лица родных. Только на фотографиях можно заставить время остановиться. И как же быстро оно ускользает в реальной жизни. Еще вчера ты — девчонка с бантиками, потом невеста, жена, пышущая здоровьем женщина, а сегодня — усталая старуха, коротающая вечера в одиночестве.

Суровое лицо мужа, с которым баба Лида прожила тридцать лет, вызывало одновременно горечь и глухую тоску. По-разному жили. Куда больше плохих моментов, но почему-то они все сгладились и теперь казались неважными. Женщина бы все отдала, чтобы Михаил оказался сейчас рядом. Пусть опять бы пил без продыху, даже иной раз руку поднимал на нее, но все живая душа рядом. Тоскливо.

Глянула на безмятежное лицо дочери на фотографии — сделана сразу после окончания школы. Наивные большие глаза смотрят на мир так доверчиво. Как же бабушка Лида хотела, чтобы дочь не повторила ее судьбу, стала счастливой и ни в чем не нуждалась. Видно, провидение рассудило иначе. Да, из деревни она вырвалась в город, но вот с мужем не повезло. Пьет, на одной работе долго не задерживается, поднимает руку на жену и детишек. Баба Лида вспомнила уродливые синяки на детских ручках и ножках, покачала головой.

Тринадцатилетняя внучка Наденька рыдала у нее на плече и говорила, как хочет побыстрее закончить школу и покинуть родной дом навсегда. Старушка пыталась утешить, что внучка обязательно встретит хорошего человека, не такого, как отец, построит крепкую семью. Непривычно серьезные на детском лице серые глаза посмотрели на нее так, словно она произнесла самую большую глупость:

— Я никогда не выйду замуж, бабушка. Сама всего добьюсь.

— А детишки как же? Разве не хочешь малышей?

— Ну, для этого необязательно замуж выходить.

Бабушка поразилась ее рассуждениям.

— Как же это? Без мужа?

— Эх, бабуль, сейчас не то время, — и сказала то как — совсем по-взрослому.

Не понимала старушка нынешнюю молодежь. Злые все стали, дерганые, и ценности моральные у них совсем другие, чем были в ее время. Хотя и тогда всякое случалось.

Баба Лида глянула на кудрявого мальчугана с задорной улыбкой. Сердце облилось кровью. Ее Илюшенька. Любимый сынуля. Ничего для него не жалела, баловала, все время защищала от сурового отца. Не уберегла. Наперекор батьке ушел из дома, связался с дурной компанией. От чужих людей только узнала, что в тюрьме теперь. Говорят, за убийство. Она не верила, не хотела верить, что ее ласковый сыночек, который обязательно целовал на ночь и любил добрые сказки, способен убить кого-то. Кто угодно, но только не Илюша. И плевать, что думают другие. Пусть косятся, называют матерью душегуба. Она пыталась навестить сына в тюрьме, он не захотел ее видеть. Только записку передал, чтобы забыла о таком сыне. Ему стыдно ей в глаза смотреть. Да как же забудешь?

— Илюшенька. Кровиночка ты моя… — прошептала и перекрестила фотографию сына.

Нехорошо сегодня на сердце, тревожно так. И воспоминания снова душу растеребили. Поздно уже, нужно спать укладываться…

За окном залился лаем Трезор. Наверное, кто-то прошел за забором. Сейчас умолкнет. Пес не затихал, надрывался. Бабушка Лида с трудом поднялась на ноги, проковыляла к двери, распахнула. Близоруко вгляделась в темноту, освещенную только светом из дома соседей. Возле калитки застыла темная фигура, ссутулившаяся, долговязая.

— Эй, кто там? — надтреснуто крикнула, хватаясь за дверной косяк.

Неужто лихой человек? Но она уже ничего в этой жизни не боялась, потому продолжала стоять неподвижно, все так же вглядываясь в неясные очертания. Огромная дворняга чуть ли не срывалась с толстой цепи, заливаясь лаем.

— Уймись, Трезор, — прикрикнула на собаку.

Мимо проехала машина, осветив фарами странного пришельца. Что-то в посадке головы, в выражении лица заставило сердце болезненно сжаться. Грудь сдавило так, что несколько томительных секунд баба Лида и вздохнуть не могла. Потом вскинула руку вперед, на негнущихся ногах прошла по крыльцу:

— Илюшенька, сыночек, ты?

Он сорвался с места, подбежал, успев подхватить на руки оседающее тело.

— Мама… Прости, больше некуда идти было, — голос совсем чужой, хриплый, отрывистый. — Переночую, потом уйду…

— Не пущу больше, — сказала неожиданно сильно, звонко, прижала к груди почти лысую, с колючим ежиком голову. — Мальчик мой, вернулся…

Она чувствовала, как под ее рукой дрожат его плечи, из горла вырываются мучительные, тяжелые, звериные рыдания. Сколько же ему пришлось пережить. Он совсем чужой, одичавший, отчаявшийся… Но где-то в глубине души он все тот же мальчик, так бурно радовавшийся каждому новому дню, всегда бежавший к ней за помощью и защитой. Пока хватит сил, она поддержит и защитит его и теперь.

Все течет, все меняется в этом мире. Неизменно и вечно одно — материнское сердце, материнская любовь…

Зависть

В нос ударил едкий чесночный запах, смешанный с ароматами давно нестиранной одежды и пота. Маргарет с трудом удержала желание зажать пальцами нос или поднести к нему сбрызнутый дорогой туалетной водой кружевной платочек. Побоялась — вдруг Бетси обидится. Кто ее знает, что может сделать. С этого исчадия ада станется и порчу навести. Маргарет вспомнила, как тетка когда-то отчитала чернокожую рабыню за лень, причем заслуженно. И что же? Уже на следующий день на самом кончике носа несдержанной на язык тети Пэм выросла огромная бородавка. И свести ее стоило огромных трудов.

Все тотчас не преминули сложить дважды два, тем более, что подобные совпадения случались слишком часто. И почему Бетси еще терпели в доме? Наверное, боялись возможных напастей в случае, если решат продать или высечь кнутом. Но как бы то ни было, в особых случаях услуги рабыни оказывались незаменимы. Когда с кем-то из домашних случалась хворь или нужно было совет получить в трудных случаях, — тотчас вызывали Бетси.

Сама Маргарет ни разу к ней не обращалась — боялась угрюмую чернокожую женщину до дрожи в коленках. Но вот сейчас решилась — иного выхода нет. Примостившись на краешке резного стула из красного дерева, Маргарет старалась не дышать, чувствуя подступающую к горлу дурноту. Невольно избегала малейшего соприкосновения с сидящей рядом с ней рабыней. Даже кончиком платья не хотела ее касаться, словно боялась заразиться неведомой хворью.

В то же время украдкой исподтишка разглядывала — коричневая шуршащая при малейшем движении юбка покрыта пятнами неизвестного происхождения, фартук неопределенного цвета, когда-то вероятно бывший белым, бесформенная блуза, платок, скрывающий волосы. Лицо грубое, с огромными губами и раздувающимися широкими ноздрями. Глаза навыкате, от их взгляда мороз по коже пробегал. Хорошо, что сейчас Бетси смотрела на разложенные на низеньком столике карты, а не на Маргарет.

— Ну? — в нетерпении спросила Маргарет, обратив внимание на расклад. — Что ты видишь?

— Нетерпеливая вы барышня, — после продолжительного молчания глухой, словно неживой голос раздался так резко, что Маргарет невольно вздрогнула. — Карты спешки не любят. В общем, ничего утешительного сказать не могу. Ну, никак этот мужчина с вами не стыкуется.

В груди Маргарет обмерло — глаза защипало от подступающих слез. В памяти пронеслось мужественное привлекательное лицо с пронзительными карими глазами. Джонатан Филбертон. Двадцатипятилетний холостяк, купивший самое большое поместье в здешних местах, и служивший причиной бессонных ночей всех незамужних девушек. Один раз он танцевал с Маргарет на балу, и после этого окончательно и бесповоротно стал объектом ее безумной и неистовой любви. Она уже строила радужные планы совместного будущего и не менее дюжины детишек.

Но, похоже, Джонатан Филбертон не спешил реализовывать ее мечты. Хуже всего, что недавно у Маргарет появились смутные подозрения. Этот идеал мужской красоты зачастил к ее лучшей подруге Патрисии Гвендолл. И что только нашел в ней? Моль бесцветная, даже ресницы и брови светлые. Ужас просто. То ли дело сама Маргарет. Все женские прелести на местах, румяное, пышущее здоровьем круглое личико, темно-каштановые густые локоны — предмет всеобщей зависти. Ну что он нашел в Патрисии — обидно до слез. Но может, это всего лишь подозрения? Нужно узнать наверняка — потому Маргарет и обратилась к Бетси.

И теперь обида и отчаяние раздирали на части. В сердце заползала черная змея ненависти и жажды мести. Маргарет не могла допустить, чтобы всегда державшаяся в ее тени Патрисия вышла замуж раньше нее, да еще и за самого завидного жениха в округе. Она поймала испытующий, чуть насмешливый взгляд рабыни.

— Что-нибудь еще, юная мисс?

— Бетси, — в горле пересохло, Маргарет даже закашлялась, но скоро справилась с волнением. — Ты можешь сделать так, чтобы Джонатан и Патрисия не были вместе?

— Злое дело задумали, мисс, — заметила рабыня невыразительно и прикрыла толстые веки.

— Не выдумывай. Просто скажи, можешь?

— А жить потом с этим сможете, мисс? — веки рабыни разомкнулись так резко, что Маргарет не успела отвести взгляд и жалобно пискнула.

Собравшись с духом, решительно кивнула.

— Вечером я к вам зайду, мисс, — сказала Бетси, поднимаясь со стула и расправляя юбку.

Зашуршала подолом, направляясь к выходу, оставив Маргарет в состоянии, близком к полуобморочному. Она стиснула зубы и с яростью смахнула на пол карты, принялась топтать их.

— Он не достанется тебе, Патрисия. Слышишь?

Вечером, когда Маргарет уже готовилась ко сну и успела переодеться в длинную фланелевую ночную сорочку, в комнату бесшумно проскользнула Бетси. Протянула небольшой пузырек с темной жидкостью.

— Вот это подлейте вашей сопернице в чай при случае. И дело будет сделано.

— Что здесь? — сдавленно произнесла Маргарет, не решаясь взять пузырек.

— Не думайте об этом, мисс. Если и, правда, хотите, чтобы эти двое, предназначенные друг другу судьбой, не были вместе, сделайте это.

Маргарет все же взяла пузырек, пальцы так дрожали, что она едва его не уронила, но все же удержала и крепко стиснула в повлажневшей ладони.

— Спасибо, Бетси.

— За такое не благодарят, мисс, — сухо откликнулась рабыня и покинула комнату.

* * *

Бледное, бесцветное личико Патрисии казалось сейчас почти красивым. Маргарет с удивлением смотрела на нее. Возбужденная, вся словно светится изнутри. Маргарет постаралась скрыть раздражение и налила подруге чаю.

— Что с тобой, Пэтти?

— Не поверишь. Джонатан Филбертон просил вчера моей руки. И отец согласился.

Рука Маргарет дрогнула, чай пролился на белоснежную скатерть. Она натянула на лицо улыбку:

— Что-то я неловкая сегодня… Поздравляю, я за тебя очень рада…

— Спасибо, — искренне откликнулась Патрисия.

К щекам Маргарет прилила краска, она нащупала пузырек, спрятанный в потайном кармашке.

— Пэтти, взгляни-ка в сад. Как зацвели розы.

Ни о чем не подозревающая девушка бросилась к окну. Маргарет быстро достала пузырек и вылила содержимое в ее чашку. Жидкость на мгновение забурлила и успокоилась. Пэтти восторженно что-то говорила, а в ушах Маргарет стояла надрывный гул. Наконец, подруга вернулась за стол и с наслаждением отхлебнула глоток чая.

— Какой необычный вкус. Цветочный какой-то. Что за чай?

— Новый индийский сорт, — с трудом сдерживая дрожь в голосе, ответила Маргарет.

* * *

Сама природа, казалось, оплакивала смерть двух молодых людей. Хмурые, затянутые черными тучами облака разверзлись дождем. Земля превратилась в вязкую жижу. Но, несмотря на буйство погоды, людей собралось много. Не было никого, кто бы остался равнодушным. Больше всех плакала дочь Роберта Панкетта, шестнадцатилетняя Маргарет. Немудрено. Хоронили ее лучшую подругу.

Как несправедлива бывает жизнь. Все складывалось так прекрасно и безоблачно. Готовились сыграть свадьбу юной Патрисии и Джонатана. А потом невеста занемогла, угасла в течение двух недель. Никто из врачей так и не понял, что за неведомая болезнь одолела молодую девушку. Жених не отходил от ее постели, на его руках она издала последний вздох. В ту же ночь он уехал, никому ничего не сказав. На следующий день его тело нашли в лесу, с простреленной головой. Ни у кого даже сомнений не осталось в причине смерти.

* * *

Маргарет устало опустилась в кресло, швырнув на пол черную шляпку.

— Звали меня, мисс? — на пороге стояла невозмутимая Бетси.

Ее круглые, похожие на акульи, глаза буравили насквозь.

— Ты ведь знала, что так все случится? — с мукой в голосе произнесла Маргарет.

Рабыня молчала.

— Ты солгала мне. Я просила тебя разлучить их.

— Так и произошло. Молодой господин совершил самоубийство. Они теперь не смогут быть вместе там, на небесах. Его душа так и останется не упокоенной. Мы обманули судьбу, которая уготовила этим двоих быть вместе. Вашу просьбу я выполнила… Вам теперь с этим жить, мисс…

Маргарет вскочила на ноги и набросилась на нее, затрясла за плечи, уже не соображая, что делает.

— Ты — чудовище. Дьявол. И зачем я только связалась с тобой? Немедленно велю выпороть тебя.

— Как вам будет угодно, мисс…

Маргарет выполнила угрозу — Бетси выпороли, причем прилюдно. На это сбежались смотреть все рабы. Едва живую, ее сняли с позорного столба.

На следующее утро Маргарет нашли в ее комнате, совершенно утратившей рассудок. Она твердила одну и ту же фразу:

— Мне теперь нужно с этим жить… Нужно с этим жить…

Когда я встретил душу

Впервые я увидел Ее, когда запустил в бабушку камнем и разбил ей щеку в кровь. В голове полыхнула красная вспышка, руки задрожали. Я вжал голову в плечи, в первый момент даже не решившись дать стрекача. Случившееся ошеломило меня. Тупо смотрел, как растекается по бабушкиному лицу багровый подтек и ждал, что сейчас на меня обрушится мир.

Неясная фигура, размытая и свинцово-серая застелила от меня фигуру бабушки. Я не мог различить лица и очертаний тела. Дым или туман, густой и лишь отдаленно напоминающий человеческий силуэт. Но, тем не менее, я ощущал исходящие от нее волны гнева и протеста. Кто-то будто толкнул меня в спину в сторону бабушки, в голове шевельнулись чужие, едва ворочающиеся мысли. Нужно извиниться. Именно этого от тебя хотят.

Я упрямо мотнул головой и, наконец, сдвинул с места налившиеся тяжестью ноги. Бросился прочь и до позднего вечера прятался на старой стройке, не осмеливаясь показаться никому на глаза. Когда вернулся, бабушка плакала, но не от боли или обиды. Об этом говорила тревога в ее глазах, которая при моем появлении сменилась облегчением. Но и тогда я не извинился. Уже в ту пору пробуждалось во мне нечто злое, что я смутно чувствовал и чему не мог противостоять.

Во второй раз фигура явилась ко мне в детском доме, куда меня поместили после смерти бабушки. Мать умерла еще при родах, а отца я в глаза не видел, другие родственники не пожелали взять меня к себе. Может, и правильно сделали. Я находился на плохом счету в детдоме, не раз заводил драку. Более слабые сверстники безропотно приняли мой авторитет. Кроме одного, новенького. Ему не повезло.

Долго, остервенело я бил его головой о стенку грязного туалета, пока лицо не превратилось в кровавое месиво. Но и тогда он не подчинился. Жалобно скулил, как собака, но не желал просить о пощаде. Я чувствовал, как обмякает его тело, становится все тяжелее. В висках набатом пульсировала кровь, мешая слышать то, что происходит вокруг. Но краем глаза я уловил движение и повернул голову. Фигура снова находилась рядом, гнев ее захлестнул меня, но не затронул души. И опять противный голосок приказывал прекратить все это. Я не послушал и с такой силой впечатал новичка в стену, что раздался резкий чавкающий звук. Тело упало к моим ногам, а я обрадовался, что дымчатый силуэт оставил меня в покое.

В третий раз она нашла меня, когда я вышел из колонии для малолетних преступников. Идти мне было некуда, и я оказался на улице, примкнув к компании таких же, как я. Наша шайка промышляла воровством и грабежами. До убийства пока не доходило, хотя не думаю, что меня бы испугало подобное.

Мы устроились в парке с дешевым бухлом и закусью. Нас было пятеро, членов моей стаи. Я первый услышал звонкий стук каблучков, приближающийся к нам. Отставил уже поднесенный к губам пластиковый стаканчик и уставился в ночь.

— Чего ты? — один из друзей толкнул меня в бок.

Я не ответил. Стук оборвался, теперь я уже ее видел. Молодая девчушка в легком белом платье. Глаза ошалелые от страха, руки судорожно цепляются за небольшую сумочку. Наверное, решила дорогу укоротить и пройти через парк. Я никогда не знал женщин, они вызывали у меня смутное желание и ненависть. Если какая-то из них и удостаивала меня взглядом, то только с презрением или отвращением. Но, разумеется, я бы никогда не признался в этом друзьям. Это мой шанс. И я не собирался его упускать.

Оглядывал ее, чувствуя, как желание становится почти нестерпимым. Девчонка ладная такая. Пухленькие губки, светлые волосики, аппетитная фигурка. Она отреагировала быстро, развернулась и понеслась прочь, но мешали каблуки. Я сорвался за ней и настиг без особого труда, зажал рот рукой. Поволочил брыкающуюся и лягающуюся девку обратно к лавочке. Друзья гоготали, предчувствуя развлечение. Сучка укусила мою руку, за что получила увесистую затрещину. Наконец-то поняла, глядя на меня мокрыми глазами.

— Пикнешь, убью… — сказал тихо и даже спокойно, но все ее тело судорожно дернулось.

Она сломалась, я это понял. Только всхлипнула и закрыла глаза. Мы затащили ее в кусты, чтобы не спугнул случайный прохожий…

Я был у нее первый. Взял ее грубо и неумело, потом уступил очередь остальным. Мы несколько раз пускали ее по кругу, она рыдала и умоляла отпустить. В какой-то момент я увидел перед собой фигуру — она стала четко различимой. Мужчина, примерно моей комплекции. Вот только лица все так же не мог рассмотреть. Уже не гнев, мольба прекратить то, что происходит, исходило от моего преследователя. Я хохотнул и склонился над девчонкой, с которой как раз слез один из друзей.

— А теперь я хочу перестраховаться. Чтобы ты, сука, никому не смогла нас сдать.

Покрасневшие от слез глаза уставились на меня с животным ужасом. Я достал из кармана заточку и полоснул ее по этим самым глазам. Одновременно раздался ее истошный вопль и испуганные крики моей ватаги. По окровавленному лицу стекала бело-розовая масса. Тело девчонки дернулось и обмякло. Она потеряла сознание.

Поднял голову — надо мной стоял я сам. Выражение лица обреченное и пустое.

— Кто ты? — хрипло выдохнул я, не обращая внимания на то, что наверняка кажусь сейчас сумасшедшим.

— Твоя душа… Теперь я ухожу… Навсегда…

Он развернулся и пошел прочь, а я ощутил, как рвется невидимая нить, еще дающая мне возможность спастись. Я больше не был человеком. Остался зверь. Одинокий, жестокий, голодный…

Мир наших детей

Что ждет этот мир,

и куда же он катится,

И что после нас

нашим детям останется?..

С утробным стоном захлопнулась тяжелая металлическая дверь бункера. Кате показалось, что от нее содрогнулась земля, а звук напомнил иерихонские трубы, о которых читал Старший. Толком девочка не понимала, как должны звучать пресловутые трубы, поэтому все громкие и резкие звуки сравнивала с ними. Первый раз за свою восьмилетнюю жизнь она оказалась снаружи. И этот мир ей не понравился.

Серая, искореженная рытвинами земля, обломки непонятных сооружений, свинцовое небо, сквозь которое едва просеиваются солнечные лучи. Но, несмотря на бледность дневного светила, оно сначала заставило Катю зажмуриться. До выхода на поверхность, как выглядит солнце она могла представить только по картинкам в чудом уцелевших книгах. Их бережно передавали из поколения в поколение. Детям не разрешалось с ними играть. Только с семи лет, когда считались уже достаточно взрослыми, им позволяли прикоснуться к удивительным страничкам, открывающим двери в иной мир, давно утраченный и похожий на сказку. Катя быстро научилась читать и за год жадно проглотила несколько десятков книг. Она жалела, что больше такой возможности не представится.

Девочка робко взглянула на мать, кажущуюся еще суровее, чем обычно. Камуфляжный комбинезон, такой же, как на дочери, застегнут до горла. За плечами рюкзак с предметами первой необходимости. «Интересно, насколько нам хватит продуктов? Успеем найти другой приют?» — подумала Катя и осторожно спросила:

— Куда мы пойдем, мама?

Женщина не ответила, вместо этого грубовато развернула дочь к себе и застегнула молнию комбинезона до середины ее шеи.

— Солнце может быть опасно для кожи. Капюшон накинь и респиратор надень.

Девочка послушно вытащила из своего рюкзачка уродливую маску и нацепила на лицо, набросила капюшон. Мать сделала так же и решительно направилась вперед. Заметив, что дочь заколебалась, резко развернулась и бросила:

— Что стоишь? Назад нас не пустят. Чем дольше успеем пройти, тем больше шансов…

Она запнулась, но Катя и так ее прекрасно поняла. В ее мире восьмилетние дети уже знали, как хрупка человеческая жизнь и как легко она может оборваться. Если они не доберутся до другого убежища, пока еще есть провизия и вода, их ждет мучительная смерть. Да и если доберутся, далеко не факт, что там примут с распростертыми объятиями и позволят остаться. В убежище, из которого Кате и ее матери пришлось уйти, вряд ли кого-то бы приняли.

Сколько их, таких бункеров, разбросанных по всему миру, точно не мог сказать никто. Правительство настроило убежищ, когда стало понятно, что ядерной войны не избежать. Это случилось несколько веков назад. Точной даты уже никто из ныне живущих не помнил. Миг, когда привычный мир оказался стерт с лица земли, а все, что осталось от высокоразвитой цивилизации — маленькие очаги-убежища. Там создали микроклимат, позволяющий выращивать необходимые для пропитания продукты. Сложные механизмы вырабатывали синтетические волокна, которые тоже использовали в бытовых целях. Но аппараты с каждым годом изнашивались, некоторые ломались. Прокормить всех и дать необходимый запас кислорода становилось все сложнее.

Так в их бункере ввели «русскую рулетку». В ней принимало участие почти все население убежища, даже дети в возрасте от семи лет. В день, когда в бункере кто-то рождался, один из жителей должен был уйти. В этот раз компьютер методом случайной выборки определил, что отправиться в большой мир должна Катя. Девочка даже не заплакала, когда узнала об этом. Попрощалась со всеми и собрала вещи. Утром, когда она должна была покинуть убежище, вместе с ней решила пойти на верную смерть мать. Никто не понимал этого поступка, даже сама Катя. В мире, где им приходилось жить, не место глубокой привязанности. До этого дня мать ничем не проявляла к ней симпатии. Она просто жила бок о бок, заботилась в меру необходимости, но не более того.

Катя набрала в рот побольше воздуха сквозь отвратительную маску и сказала:

— Ты еще можешь вернуться. Тебя они пустят.

Мать подошла к ней, схватила за руку и грубо дернула.

— Идем.

К горлу девочки подступил непривычный комок, а глаза увлажнились. Катя с досадой смахнула слезы. Она уже не маленькая, ей стыдно плакать.

Катя с матерью шли, казалось, целую вечность. Открывающийся перед ними мир поистине огромен. Ему нет ни конца ни края. И повсюду та же картина запустения и разрушения. Ни единой живой души на десятки километров. Женщина и девочка до рези в глазах всматривались в развалины, надеясь увидеть металлический блеск входа в бункер. Ничего. К полудню ноги у обеих словно налились свинцом. Катя не жаловалась, но в какой-то момент споткнулась и упала на дорогу. Мать тут же остановилась, но не стала ее ругать. Молча сняла с плеч рюкзак и достала оттуда банку консервированной фасоли, галеты и флягу с водой.

Катя жадно уплетала фасоль, доставая ее прямо руками и обмакивая галеты в жидкость. Запоздало вспомнила о матери, когда в банке осталось уже меньше четверти еды. Протянула ей, но женщина покачала головой:

— Ешь. Я не голодная.

Катя не заставила себя упрашивать и доела фасоль до конца. Мать разрешила ей поспать с часок, а сама дрожащими пальцами вымакала остатки жидкости в банке. Желудок урчал, требуя пищи, но женщина стиснула зубы. Она сильная, постарается продержаться и так, а девочке необходима еда, иначе не дойдет.

Час передышки пролетел нестерпимо быстро, и вот они снова в пути. Солнце теперь пекло немилосердно. Катя задыхалась от жары, голова кружилась. Но она упрямо шла, стараясь не отставать от матери. Привал на ночь показался ей благословением. Дневная жара сменилась холодом, от которого стучали зубы, а руки и ноги почти не чувствовались. Мать достала из рюкзака спальный мешок, забралась в него сама и велела Кате присоединиться к ней. Немного согревшись друг о друга, они смогли потом перекусить. Женщина снова почти ничего не ела, только сгрызла две галеты. Катя же выхлебала банку консервированного супа и, насытившись, сразу погрузилась в сон.

Изгнанники потеряли счет дням. Сколько уже шли так, среди разрушенных деревень и городов. Еда почти закончилась — всего с десяток галет, которые женщина растягивала, как могла. Воды тоже плескалось лишь на донышке фляги. Как-то набрели на водоем. Катя бросилась к нему, желая утолить жажду. Ей все время хотелось пить в последнее время, а мать сдерживала ее порыв. Женщина едва успела удержать ее на берегу.

— Ты что? Эту воду нельзя пить. Отравишься.

Катя распухшим языком облизала пересохшие и потрескавшиеся губы, тоскливо глядя на дразнящую водную гладь. Мать протянула ей флягу:

— Пей…

Катя выпила почти все и протянула ей. Женщина закупорила флягу и спрятала в рюкзак. Выглядела она неважно. Каким-то чудом еще держалась на ногах. Истощавшая от постоянного недоедания и жажды, походила на живой труп.

— Отдохнем немного… — устало произнесла она, а Катя обрадовалась подарку судьбы.

До вечера ведь еще несколько часов, а мать разрешила сделать привал пораньше. Женщина выдала дочери две галеты и велела съесть. Катя уже не спрашивала, будет ли есть мать. В последнее время та вообще ничего не ела. Давясь, Катя прожевала сухие хлебцы и забралась в мешок к матери. Крепко уснула.

Проснулась от ощущения холода и недовольно поморщилась. Теснее прижалась к матери, надеясь согреться, но поняла, что холод исходит от нее. Не было больше тепла. Катя открыла глаза — первые утренние лучи мягко играли в спутавшихся маминых волосах. Восковое бледное лицо казалось непривычно умиротворенным, даже счастливым.

— Мама… — осипшим голосом позвала девочка. — Мама, просыпайся, уже утро…

Когда женщина даже не шевельнулась, Катя вылезла из мешка и стала трясти ее за плечи.

— Мама… мам, вставай…2041a3

Слова застряли в горле, когда девочка, наконец, поняла — матери больше нет. Теперь она осталась одна.

Катя с трудом выволокла тело женщины из мешка и сложила спальник в свой рюкзак. Собрала остатки еды и воды и положила туда же. Разумом она понимала, что ничто больше ее не удерживает здесь. Смерть — обычный физиологический процесс, рано или поздно все умирают. А она жива, и нужно идти дальше. Но на глаза снова наворачивались предательские слезы. Катя долго сдерживалась, а потом осознала, что это ни к чему. Никто ее здесь не увидит и не упрекнет, что она такая большая и плачет. Значит, можно позволить себе небольшую слабость. Слезы текли одна за другой, Катя уже не пыталась их сдерживать. Опустилась на колени рядом с телом матери, уткнулась лицом в ее грудь и зарыдала уже в голос.

Когда она снова отправилась в путь, солнце палило немилосердно. Девочка заставляла себя не думать ни о чем, просто идти. Шаг. Другой. Третий. Идти вперед. Пока может. Пока еще есть силы. Она остановится только когда ноги уже не смогут ее нести.

Галеты закончились уже этим вечером. Катя допила остатки воды и выбросила пустую флягу. Вряд ли она когда-нибудь ей пригодится. Если не найдет нового убежища в ближайшие два дня, ее ждет смерть. Катя восприняла это почти спокойно. Смерть больше не пугала. Вспоминая умиротворенное лицо матери, девочке даже хотелось присоединиться к ней.

Когда на следующий день Катя заметила блеснувшую металлическую поверхность бункера, то сначала не поверила собственным глазам. Протерла их, глянула снова — убежище никуда не исчезло. И откуда только нашлись силы побежать? Катя забарабанила в металлическую дверь изо всех сил. В ответ — равнодушная тишина. Катя подняла взгляд на глазок над дверью — такой же находился в их бункере. Через него охрана могла видеть то, что происходило снаружи. Посты менялись регулярно, и Старший серьезно относился к тому, чтобы они всегда держались начеку. «Может, у них по-другому? Не такие жесткие порядки», — подумала Катя и снова забарабанила в дверь. После пятнадцати минут безрезультатных попыток она опустилась на землю, прислонившись к двери спиной. Ничего не остается, как ждать. Рано или поздно ее заметят, впустят…

* * *

Сергей пристально смотрел на экран монитора, наблюдая за скрючившейся около двери их бункера девочкой. Его коллега, Антон, опустился рядом, пододвигая к нему чашку с отвратительным пойлом — синтетическим чаем. Сергей отхлебнул, поморщился и недовольно сказал:

— Ну, почему она не уходит?

— Наверное, выгнали из своего убежища, — безразлично пожал плечами напарник.

— Так и у нас места нет. Своих прокормить не можем. Шла бы она отсюда…

— Может, не может… Устала. Передохнет и уйдет.

— Не похоже, что уйдет, — с сомнением покачал головой Сергей.

— Может, спросим у Главного? Вдруг разрешит впустить.

— Сам в это веришь? — хмыкнул молодой человек. — Ну, пойди спроси.

Через десять минут напарник вернулся и развел руками в ответ на вопросительный взгляд Сергея.

— Сказал гнать ее в шею. Нечего ей тут околачиваться.

— Сам пойдешь прогонишь?

Антон засопел и отвернулся от экрана.

— Маленькая еще, — продолжал разглядывать девочку Сергей. — Что за звери выгнали такого маленького ребенка?

— Каждый выживает как может, — философски возразил Антон. — Может, у них еще хуже, чем у нас. С каких это пор ты такой жалостливый стал?

Сергей не ответил. Час спустя, когда Антон задремал, опустив голову на сложенные на столе руки, молодой человек воровато оглянулся и прокрался в кладовую. Наскоро побросал в собственный рюкзак консервы, галеты, бутыль с водой и пробрался к выходу из бункера. «Эх, и влетит мне, если обнаружат пропажу», — мелькнула запоздалая мысль, но тут же улетучилась. С противным скрежетом растворилась дверь — девочка уже стояла на ногах и с надеждой смотрела на него. «Глазищи какие огромные.» — полоснуло его по сердцу.

— Ты… это… Извини. Не можем мы тебя принять.

Надежда в глазах сменилась обреченностью. Девочка шмыгнула носом. «Вот только этого не хватало. Сейчас реветь начнет», — злобно подумал Сергей и протянул ей рюкзак.

— На вот, этого хватит на первое время. Попробуй найти другое убежище. Слышал, на западе отсюда есть еще одно. Где-то за двадцать километров.

Тонкие пальчики вцепились в рюкзак, схватили, прижали к груди, словно самое дорогое сокровище.

— Спасибо…

Он сглотнул застрявший в горле комок и шмыгнул обратно. Захлопнул дверь и прислонился к ней спиной. До чего же мерзко на душе.

Вернулся в комнату охраны и долго смотрел в экран монитора, где маленькая фигурка упорно шла вперед, пока совсем не скрылась за горизонтом.

Мой маленький ангел

Солнце приятно согревает старые кости, ласковый ветерок шевелит листву цветущего летнего парка. Хорошо-то как, и уезжать никуда не хочется. Зачем только внуки тащат на юг? Мне и здесь неплохо. Заботливые они у меня. Хотят, чтобы отдохнула в санатории, да не каком-то там захолустном. Дорогущем. И зачем такие траты? Что мне в мои девяносто уже нужно? Крыша над головой, телевизор, общество соседских старушек, видеть иногда правнуков, внуков и детей. Да и хватит.

Сегодня внук Костик должен приехать за мной и отвезти машиной в санаторий. Солидный он у меня, фирма своя, положение, деньги. Но самое главное, человеком остался − не гнушается никому не нужной старухой. Что-то сегодня с утра на душе неспокойно. Проснулась в четыре, места себе не находила. Решила вот пройтись до парка, благо, он недалеко от пятиэтажки, где живу уже сорок лет. Время пока раннее, солнце только начало разогреваться, птички поют так, словно соревнуются, кто громче и заливистее. Смотрю на все это, как впервые. Замечаю каждую мелочь, хорошо, что зрение для моих лет вполне еще ничего. И на душе одновременно благостно и тревожно. Как будто больше никогда этого всего не увижу. Эта мысль не пугает. Я давно уже не боюсь смерти, скорее, жду, как дорогую гостью. Жизнь уже давно течет неспешно и незаметно. Пролетают год за годом, словно братья-близнецы, не принося ни сильных радостей, ни горестей. Кажется, уже и чувствовать по-настоящему разучилась.

Прикрыла глаза, подставляя лицо солнечным зайчикам. Хорошо…

Звонкий детский смех нарушает царящую вокруг идиллию. Птички на мгновение замолкают, потревоженные вторжением, потом поют с удвоенной силой. Разомкнула веки, уже цепляя на лицо улыбку. Хочется увидеть несмышленыша, только начинающего первые шаги по жизни.

Тут же улыбка застывает, а сердце прерывает бег. Вздрагивает, потом заходится в бешеной пляске, снова замедляется. Наверное, и давление подскакивает − слышу в голове тревожный гул, перед глазами пляшут темные пятна. Передо мной девочка лет четырех, крохотная принцесса в розовом платьице, с охапкой одуванчиков. Непослушные кудрявые черные волосы выбились из двух косичек, а она еще сильнее трясет головой, словно желая освободить их из плена полностью. Огромные темно-карие глаза с любопытством уставились на меня, девочка даже голову набок склонила и высунула кончик языка. Наверное, не понимает, что это за морщинистое старое тело нарушает царящую вокруг красоту. А я не могу отвести глаз от нее. Даже улыбаться уже не могу. Как две капли воды… Та же задорная улыбка, те же глаза, даже волосы. Рика…

И нет больше идиллического летнего парка, лавочки и дряхлого тела. Нарушается плавный и привычный ход времени.

Я снова молодая, полная жизни и тревоги. Снова стою на большом открытом пространстве, обтянутом колючей проволокой. Вокруг море людей, все кричат, толкаются, выплескивают страх и беспомощность. Матери успокаивают плачущих детей, тревожно поглядывая на похожих на статуи мужчин в блестящих касках и с автоматами наперевес. Они оглядывают их презрительно, кривя губы и иногда сплевывая. Переговариваются между собой, слышится отрывистая грубая речь, похожая на собачий лай.

Я теснее прижимаю к себе дочь, шепчу, что все будет в порядке. Сама в это не верю, но пытаюсь, чтобы голос не дрожал. Главное, пусть поверит она. Рика непривычно серьезно смотрит на меня огромными темными глазами, в которых отражаются серые столбы с застывшими на них часовыми, и кивает. Потом говорит те же слова своей любимой тряпичной кукле, которую изо всех сил прижимает к груди:

− Все будет в порядке, Майя, слышишь?

Сглатываю подступивший к горлу комок и смотрю в небо, сдерживая готовые хлынуть из глаз слезы. Небо такое красивое и чистое, по нему неспешно проплывают лоскутки облаков, прямо над нами парит птица. Так хочется стать такой же свободной, как она, расправить крылья, подхватить своего птенчика и унести высоко-высоко, туда, где никто не достанет и не обидит.

Резкая автоматная очередь разрезает царящий вокруг гул − наступает полная тишина. Становится слышно, как где-то лает пес, а мальчик, стоящий рядом, тяжело втягивает воздух забитым носом. Вперед выходит один из конвойных, на исковерканном русском говорит, что мы находимся в концентрационном лагере, должны прилежно работать и тогда все с нами будет в порядке. А сейчас он поделит нас на две группы: здоровые мужчины и женщины, которые могут полноценно трудиться, в одну, старики и маленькие дети − в другую. Он еще что-то долго говорит, но я больше ничего не слышу. Понимаю только одно − сейчас нас с дочерью разлучат. Прижимаю ее к себе еще сильнее, прячу за спиной, словно это может помочь.

Когда начинается дележка, люди снова начинают кричать. Матери зовут отбираемых у них детей, дети плачут и зовут матерей. К старикам никакого почтения, их грубо толкают и осыпают ругательствами. И когда этот мир успел превратиться в ад? Смотрю на равнодушные небеса, ожидая чуда. Ну, почему Господь не вмешивается, не карает?

Меня толкают прикладом автомата, конвойный знаком показывает на Рику за моей спиной.

− Шнеллер-шнеллер.

Ощущаю, как пальцы дочери судорожно хватаются за мое платье, пытаюсь защитить. Падаю на землю, целую сапоги того, кто в это мгновение стал нашей судьбой. Умоляю не забирать дочку. Грубый сапог болезненно ударяет меня в щеку, Рику выхватывают и тащат к остальным детям и старикам. Я издаю вопль раненого животного и пытаюсь бежать к ней. Меня больше не пугают автоматы и нечеловеческая жестокость людей в черной форме.

− Рика.

Ору, царапаюсь, кусаюсь, пока не получаю удар прикладом в висок. Мир вокруг меркнет, я падаю на грубую поверхность.

Прихожу в себя в затхлом и душном помещении, здесь скопилось так много людей, что яблоку негде упасть. Вскидываюсь, ищу глазами дочь, кто-то ласково удерживает меня. Вижу затравленный безысходный взгляд незнакомой женщины.

− Где Рика? Где моя дочь?

Я даже не спрашиваю, где мы, и что с нами собираются делать. Сейчас для меня важно только одно − мой маленький ангел. Мысль о том, что ей сейчас страшно, она где-то одна, зовет меня, плачет, − сводит с ума. Спрашиваю бесчисленное количество раз и одновременно боюсь услышать ответ, который вижу в печальных глазах женщины. Позади раздается мужской голос, похожий на звук надтреснутого рояля:

− Тех, кто вошел во вторую группу, увели куда-то, затолкали в какое-то помещение…

− И где они сейчас? Там, да? − оборачиваюсь к темноволосому мужчине с тронутыми сединой висками. Отголоски в памяти говорят о том, что я даже видела уже этого человека − врач в нашей поликлинике.

− Мне жаль…

Он отворачивается, не может смотреть мне в глаза. Я все еще не могу понять, бросаюсь то к одному, то к другому, пытаюсь узнать ответ.

Какая-то женщина зло и жестко бросает:

− Ты что, не понимаешь? Газовая камера… Да что же это за люди?.. − ее голос срывается на истеричные ноты. − Не жалеют ни стариков, ни детей…

Замечаю, что не мне одной сейчас плохо: отовсюду слышатся всхлипы и гневные возгласы. Все еще надеюсь, что это ошибка. Сейчас дверь вонючего барака откроется и в нее войдет мой маленький ангел, прижимающий к груди старую тряпичную куклу. Подбежит ко мне, уткнется мне в живот, а я крепко прижму и больше никуда не отпущу.

Вместо этого воспаленное воображение рисует в голове обреченных на смерть людей, хватающих себя за горло, умирающих от невозможности сделать вдох. И среди них моя дочь. Возможно, в последние минуты своей жизни она пыталась найти меня, звала, ждала помощи… А я ничего не смогла… Не смогла… Я дала ей жизнь и не смогла ее защитить…

С тех пор прошло бесчисленное количество дней и лет, я прожила долгую и тяжелую жизнь. Были в ней и горести и радости. Мне пришлось испытать все и многое осмыслить. Но я так и не смирилась, так и не смогла отпустить тот образ темноволосой девочки с огромными доверчивыми глазами… Все ждала, все надеялась, что однажды она найдет меня.

И вот теперь я, наконец, снова ее обрела… Встаю со скамейки. Тело непривычно легкое и воздушное. Моя малышка ждет меня, протягивает руку. Сжимаю ее маленькую ладошку и мы медленно бредем по пустой аллее… Все равно, куда и зачем. Мой маленький ангел. Пусть никогда ни один ребенок в мире не испытает того, через что пришлось пройти тебе…

Ласковый ветерок бесцеремонно играл полностью седыми, но еще густыми волосами сидящей на скамье женщины. Она смотрела куда-то вдаль уже ничего не видящими глазами и чему-то улыбалась.

Мужчина и женщина

В очередной раз я нервно глянула на часы, чувствуя себя полной дурой. Ну вот зачем снова решилась на свидание вслепую? Ведь уже не раз обжигалась и зарекалась когда-нибудь повторять этот печальный опыт. Ничем хорошим это обычно не заканчивалось. Но Валька умеет убалтывать. Так расписала мне своего знакомого, что я уши развесила. И симпатичный, и умный, и зарабатывает хорошо, и надежный. Последний пункт для меня перевешивал все остальное. Именно это мне и нужно сейчас — надежный нормальный мужик, с которым можно построить долгие и прочные отношения. Везло пока на одних придурков, которым лишь бы перепихнуться или получить бесплатную домохозяйку.

А часики-то тикают, на что недвусмысленно намекают все подряд: и родные, и друзья, и даже коллеги по работе (хотя последних моя личная жизнь должна заботить в последнюю очередь). Вспомнила пухленькую Лидочку, давно и счастливо замужнюю, которая закармливала всех домашней выпечкой и сама что-то постоянно жевала. Может, в этом и есть ее секрет? Но готовка и я — вещи абсолютно несовместимые, с чем я смирилась уже давно. Этот путь к сердцу мужчины явно не мой вариант.

Блин, холодно-то как. Даром что начало сентября и только вчера погода стояла прекрасная. Сегодня же, как по закону подлости, резко похолодало. Еще и мелкий противнючий дождик накрапывал для полного счастья, превращая тщательно уложенные волосы в нечто непонятное. В такую погоду они пушились и становились непослушными, а голова напоминала курятник. Зонтик я, разумеется, не взяла. Да и оделась явно не по погоде. Соблазнительная кофточка с короткими рукавами, подчеркивающая мои прелести, кокетливая юбочка и модные босоножки на высоченных каблуках. Последние я горячо и искренне ненавидела и надевала в исключительных случаях. Стоило подумать об этом, как ноги жалобно заныли. Вроде и мозоль наклевываться начала. Вообще-то так я одеваться не люблю, предпочитая наряды, не привлекающие к себе внимания. Но чего не сделаешь ради того, чтобы наладить личную жизнь.

Ну где же этот сверхнадежный гад? Терпеть не могу, когда мужчина опаздывает на свидание, тем более, первое. Это женщине такое простительно, хотя я никогда и никуда не опаздываю. Всегда планирую время так, чтобы оказаться в нужном месте за пять минут до назначенного срока. И вот итог. Стою и мокну возле метро, привлекая насмешливые взгляды прохожих. Ну все, если не появится через пять минут, ухожу. И так уже торчу здесь десять минут. Я поднесла руку к лицу и стала гипнотизировать часы, следя за секундной стрелкой. Когда до назначенного часа икс осталось полминуты, меня окликнули:

— Катя?

Я немного расслабилась, тут же чувствуя, что настроение налаживается, и придумывая кавалеру кучу уважительных причин для опоздания. Ведь пришел же. Мало ли, что по дороге случилось. К тому же, высокий симпатичный парень лет тридцати, с обаятельной улыбкой, оказался гораздо лучше, чем я ожидала. Даже одет не в какой-нибудь там спортивный костюм или джинсы, а рубашку и брюки. Правда, мог бы хоть цветочек какой завалящий с собой прихватить, но на это видно, у него фантазии не хватило. Или подумал, зачем тратиться, если непонятно, получится что-то или нет.

— Да, я Катя, — натянув улыбку, сказала я. — А вы — Кирилл?

— Да. Давно ждешь? — тут же бесцеремонно перешел на «ты» возможный кавалер.

Мог бы и спросить вообще-то, вдруг я против. Я поджала губы, но проглотила недовольство.

— Давненько, — протянула я с намеком, ожидая объяснений.

— А я думал, ты опоздаешь. Женщины всегда опаздывают, вот и не спешил особо, — еще и улыбнулся, сволочь.

Объяснение меня убило. Тут же захотелось сказать что-то особо гадостное, я едва сдержалась.

— Ну, ладно. Пойдем где-нибудь посидим? Не тут же торчать.

— Слушай, — он заколебался. — А может, просто погуляем?

Он кивнул в сторону небольшого парка, располагающегося рядом с метро. Я страдальчески взглянула на свои босоножки, ощутила, как мозоль противно заныла. А парень ведь явно жмот. Ну, какой нормальный человек предложит девушке гулять под дождем, да еще на первом свидании?

— А погода тебя не смущает? — недвусмысленно показала я на затянутое свинцовыми тучами небо.

— У меня зонтик есть, — жизнерадостно откликнулся он и в подтверждение потряс им перед моим носом.

Я уже проклинала все на свете: и подругу Вальку, и свою тупость, и босоножки, которые решила надеть, а больше всего — этого недоумка. Может, просто развернуться и уйти, даже без объяснений? Но жалко убитого времени. Все утро сегодня готовилась к этому свиданию, даже в салон красоты сходила и новое белье купила. Ладно, не буду спешить с выводами. Может, он просто чудак, и сам не понимает, как выглядит его дурацкое предложение со стороны.

Отправились мы с ним в парк. У меня уже зуб на зуб не попадал, каждый шаг давался с огромным трудом. Беседа тоже не клеилась. Я думала только о том, как бы затянуть его в одну из кафешек, виднеющихся в отдалении, и выпить чего-нибудь горячительного. Или на худой конец, просто посидеть. Он рассказывал о своем увлечении рыбалкой, мотоциклами. Неужели, думает, что мне правда это интересно? Потом, видно ради приличия, спросил обо мне. Я вяло связала два слова, настроения болтать совершенно не было.

И, когда я думала, что хуже уже быть не может, он начал рассказывать о своих бывших. Вот это просто жуть. О том, какие они неумехи были и эгоистки, что он ищет простую обычную девушку, но при этом чтобы и умная, и красивая, и готовила хорошо. Я тихо офигевала, понимая, что просто теряю с ним время. Ни я ему, ни он мне абсолютно не подходил. Нет, ну умной меня с натягом можно назвать. Относительно, конечно. Красивой — спорно, но при правильном освещении и при параде могу и сойти. Но готовка… Хоть о сексе умолчал, и то хорошо. Хотя думаю, что многозначительное — «во всем чтобы мне подходила», и это понятие включало.

Час такой прогулки показался настоящей пыткой. Наконец, я не выдержала и предложила ему все-таки зайти в кафе. Даже сказала, что сама заплачу. Он засопел и сухо возразил:

— Настоящий мужчина никогда не позволит платить за себя женщине.

Мне так и хотелось сказать, что настоящий мужчина не заставил бы девушку мокнуть под дождем и ломать ноги на каблуках вместо того, чтобы повести ее в нормальное место.

— Слушай, я совсем забыла, мне еще в одно место нужно заскочить, — решительно заявила я.

— Телефончик оставишь? — без особого энтузиазма, скорее, из чувства приличия спросил он.

— Я сама тебе позвоню. У Вали есть твой номер, — быстро отмазалась я и, буркнув: — Не надо меня провожать, — засеменила к метро. b8d823

Хотелось одного — убить Вальку.

* * *

Вот не нужно было соглашаться на эту глупую затею со свиданием вслепую. Уже не раз обжигался на этом. Да и не верю, что так можно найти свою судьбу. Но как-то устал до чертиков быть один. Много времени занимала работа, в последнее время фирма начала приносить неплохой доход, но и сил требовала тоже больше. А приходишь домой — и встречает лишь пустота. Наскоро сделаешь картошки или пельменей и ищешь занятие, лишь бы не чувствовать свое одиночество. Или просто раньше ложишься спать. С личной жизнью как-то не заладилось с самого начала. Первая жена изменяла напропалую. Я долго терпел, любил ее сильно. Но когда она привела одного хахаля домой, не выдержал. Потом долго не решался заводить отношения, меня сестра познакомила со своей подругой.

Если честно, ни она меня не любила, ни я ее. Так, жили бок о бок, постель делили. Она даже готовить не умела и в квартире не прибирала. И работу бросила, когда поняла, что я могу полностью ее содержать. Целыми днями смотрела телевизор или в Интернете зависала. Но дело даже не в этом. Не было чего-то в этих отношениях. Просто не мой человек, вот и все. Однажды она просто ушла, нашла другого. Я даже не расстроился. Были еще ничего не значащие интрижки, но все несерьезно. Втайне завидовал лучшему другу, Антону. Его Валентина — идеал матери и жены. Умница, красавица, готовит отлично, детишки растут послушные и воспитанные. Тоже мечтал о детях и нормальной семье. Наверное, если бы не Валя предложила мне встретиться с этой девушкой, я бы отказался. Но решил рискнуть.

Дело не заладилось с самого начала. У меня прорвало трубу в квартире, пришлось вызывать сантехника. В итоге все затянулось, я катастрофически опаздывал. Можно было бы позвонить девушке, предупредить, но телефона ее у меня не было. Договаривались о встрече через Валю. Решил, что небольшое опоздание — не так страшно, девушки в основном всегда опаздывают на свидание. Думаю, когда приду, ее еще не будет. Да и опоздаю минут на пять. Машиной ехать недолго.

Но машина тоже решила устроить мне сюрприз и упорно не заводилась. Проклиная все на свете, я помчался на остановку. В итоге даже не успел цветы купить, хотя собирался. А когда вышел из маршрутки, обнаружил, что у меня украли кошелек. Просто день невезения какой-то. И как я теперь поведу девушку куда-нибудь? Разумеется, о своих проблемах рассказывать я ей не собирался. Мужчина не должен проявлять слабости. Что-нибудь придумаю. Может, просто погуляем. Мелкие капли дождя, упавшие на нос, заставили меня выругаться.

Девушка мне внешне понравилась: симпатичная, с хорошей фигурой. Правда, одета слишком вызывающе. Я люблю, когда женщина выглядит скромнее. Как Валя, например. Ей ни к чему привлекать к себе внимание с помощью одежды, она — ее лучшее украшение, а не наоборот. Кате я явно не понравился, взгляд у нее был более, чем прохладный. Разговаривала она неохотно, мне приходилось мучительно придумывать темы для разговора. Я понятия не имел, что ей будет интересно, потому говорил о том, что хорошо знаю.

Пытался вызвать ее на откровенность, раскрывал перед ней душу, говорил, какую женщину ищу. Ее же больше интересовали собственные босоножки. Она смотрела только на них, и очень редко поднимала взгляд на меня. Грустно, но мы с ней вряд ли подходим друг другу. По-моему, единственный человек, который интересует Катю — она сама. Конечно, я все же спросил у нее номер телефона, но когда она отказалась, вздохнул с облегчением. Я прекрасно понимал, что звонить она мне не собирается. И я, наверное, тоже не стану просить ее номер у Вали.

Больше никогда не соглашусь на свидание вслепую…

На самом краю

Я раньше никогда не задумывалась над тем, что значит оказаться на краю. Плыла по течению, как и многие вокруг. Край. Одновременно начальная и конечная точка. Время и место, с которого жизнь пойдет совершенно и бесповоротно по-другому. Иногда к этому краю толкают нас люди, иногда сама жизнь. Предают живые, предает собственное тело, предает то, во что верила когда-то, как во что-то незыблемое.

Сегодня я убила человека. Всего несколько слов, сухих и холодных, а сколько в них боли и страха. Тугой комок внутри, трудно описать, на что это похоже…

Я чувствую его боль, как свою, вновь и вновь протыкая кожу и сухожилия, ощущаю липкость и густоту крови. Смотрю на собственные руки, и мне кажется, что они живут сами по себе. Как одержимая, вновь и вновь погружаю рукоять кухонного ножа почти до основания. Того самого ножа, которым резала овощи и мясо, готовя ему еду. С заботой и любовью.

Куда подевалась любовь и когда она успела превратиться в ненависть? Перекошенное до неузнаваемости лицо, с которого исчезли все краски. Все они сейчас переместились в живот, откуда капля за каплей вытекает его жизнь. Руки, его руки, когда-то ласкавшие мое тело, доводившие до умопомешательства. Конвульсивно сжимают мое платье в последней агонии. Я, что дарила тебе так много наслаждения, принесла и смерть. Символично, не находишь?

Ты не ожидал от меня этого, правда? Превратил в безропотную рабыню, пригодную лишь для того, чтобы готовить, убирать, стирать, обслуживать, развлекать. А я живая… Я тоже хочу жить. Не ждать тебя ночами у окна, как преданная собака. Не отводить глаза, замечая на твоей коже следы чужих поцелуев. Не задерживать дыхание, чувствуя на тебе запах других женщин. Это все медленно и неумолимо толкало меня… к краю. Краю, после которого возврата к прошлому быть не может.

Ты сам сделал последний толчок. Сегодня, когда подарил громадный букет роз… желтых роз. И крохотную коробочку с дорогущим украшением. Плевок в душу. «Я полюбил другую. Прости, мы больше не можем быть вместе… Я ценю все, что между нами было, но больше так не могу. Ты ведь умница, все понимаешь…»

Да, я умница, я все понимаю… Смотрю на нож… Красный цвет сейчас кажется почти черным, как и та пустота, что вползает в душу. Что теперь? Я уже на краю… Куда теперь? Застывшим взглядом смотрю на разверзшуюся передо мной бездну. Миг затишья. Что дальше?..

На самом краю…

Осенняя рапсодия

Я сидела в парке, в последнее время превратившемся в мое постоянное прибежище. Эта обшарпанная лавочка темно-зеленого цвета стала для меня лучшей подругой. Приходила сюда, чтобы сменить обстановку, вырваться из заколдованного круга, в который превратилась жизнь. Здесь могла чувствовать себя невидимкой, находясь на виду у всего мира. Жадно вдыхала запах осени, слушала шелест увядающей листвы под ногами прохожих, детский смех и плач, окрики встревоженных мамаш, перепалки подгулявшей компании подростков. Вот она жизнь, от которой я так долго отгораживалась в уютном зыбком мире четырех стен.

Взгляд не отрывался от танцующего на ветру золотисто-карминного кленового листа. Он плавно скользил, подхваченный неподвластной ему силой, кружился, опускался и поднимался. А я думала о том, что все мы так же беспомощно подчиняемся той неведомой могущественной силе, что управляет нашей жизнью, решает, кому жить, а кому…

Еще недавно мой мир казался незыблемым и прочным, я вертелась в круговороте будней без цели и смысла. Мысли сосредотачивались на том, как заработать побольше денег, добиться карьерного роста и найти идеального спутника жизни. Я близко к сердцу принимала такие незначительные мелочи, как ссору с коллегой, нехватку средств на покупку нового платья, чью-то неуместную шутку.

Каким это кажется теперь пустым и неважным. Удивительно, как меняется жизнь, когда ты знаешь, что она с каждой секундой ускользает…

Теперь я радовалась каждому рассвету и закату. Умилялась от вида гуляющих по улице матерей с детьми, тогда как раньше меня почему-то это раздражало, и я думала: как можно рожать детей в таком неустойчивом и неблагополучном мире. Я-то считала, что все еще успею, смогу дать будущему ребенку самое лучшее…

Не будет у меня больше ничего: ни этих возможностей, ни ощущения хрупкой детской ладошки в руке, ни искренней улыбки, обращенной только ко мне.

Словно в ответ на эти мысли, ко мне подбежал розовощекий карапуз в забавном костюмчике с изображением героев Уолта Диснея. Честно и открыто обратив ко мне всю ширь щербатой улыбки, он протягивал мне букет из сухих листьев.

— Это тебе.

Ощутила, как подступает к горлу давно копившийся комок непролитых слез, взяла неожиданный подарок и погладила малыша по кудрявой головке.

— Спасибо, зайчик.

— Саня, быстро иди сюда, — пронзительный голос мамаши напомнил вой милицейской сирены. — Не мешай тете. Не видишь, тетя больна.

Я грустно поправила цветастый платок, сползший с лишенной волос головы. Как просто и как страшно… Больна…

В памяти возникла стерильная чистота больничной палаты. Три коротких, сказанных дежурно-сочувствующим тоном, слова врача разделили жизнь на две половины, одна из которых тут же стала ненастоящей и неважной.

«У вас рак…»

А потом было отчаяние, горькие слезы матери, потеря любимого человека, которого я считала тем самым — единственным и на всю жизнь. Болезнь все расставила по местам, показала: кто друг, а кто — так, прохожий… Вопросы: за что; почему это происходит именно со мной; может, это какая-то ошибка и все еще будет хорошо… я уже прошла этот этап. Исчезли гнев, отчаяние, протест… Остались смирение и понимание… (1bd23)

Какой красивой и сказочной кажется осень, когда ты знаешь, что она для тебя последняя… Никогда больше не увижу этого танца листьев, не почувствую на коже прикосновение теплого осеннего дождя.

Прощай, прекрасный, удивительный мир, который я раньше не ценила. Мне осталось жить всего пару недель, и я даже не увижу первого снега. Все, что мне осталось — любоваться этим осенним вальсом. Он звучит сейчас только для меня. Наверное, последним моим воспоминанием останется этот безумный, хаотичный полет.

Я люблю тебя, осень…

Осень со вкусом смерти

Вы когда-нибудь задумывались о том, какой у осени вкус? Для кого-то, быть может, это вкус жареного на костре шашлыка, пропахшего дымом. Для кого-то свеже-бодрящий вкус мелких дождевых капель, превращающихся с каждой секундой в настоящий ливень. Кому-то он может напомнить удушливый и безжизненный вкус тумана. Да, у осени каждого человека свой вкус, зачастую приятный. Но еще он может быть страшным, приторно-ржавым и тошнотворным. Моя осень оставляет на языке особый вкус. Вкус крови. Вкус смерти.

Подумать только… Раньше я любила эту пору, ждала с неизменным затаенным трепетом. Я любила осень с ее золотисто-багряными уборами, особой поэтичностью и меланхолией. Щедрая осень. Добрая осень. Была когда-то.

С прошлого года я больше не жду ее наступления. И, возможно, никогда не буду ждать. Слишком сильны… до сих пор сильны те воспоминания. Мне не хочется помнить… Но я помню. Каждую минуту… Каждую секунду раз за разом прокручиваю в голове картину. Что я могла сделать и чего не сделала.

Оживленная дорога на пути в кинотеатр. Наша дружная семья. Витька, моя первая и единственная любовь. Мы познакомились с ним еще в школе и с тех пор никогда не расставались. Наша с ним доченька — красавица Леночка. Светловолосое чудо с огромными карими глазами. Глазами моего мужа. Они всегда у нее были такими серьезными. До сих пор, когда смотрю на фотографии, мне кажется, она тогда уже знала, как быстро и как нелепо…

Больно… Мучительно, скрежещуще больно вспоминать об этом даже теперь. Время лечит. Так говорят… Глупо. Не лечит. Не лечит. Оно просто не может лечить… такое…

Тогда меня окликнула старая знакомая. Сейчас я даже не могу вспомнить ее лица. Такое ощущение, что память специально выставила барьер. Я не могу ее помнить. Лицо Светы, как и осень, напоминает о смерти. Я остановилась с ней поболтать, а Витя с Леночкой ждали на тротуаре, чтобы мы потом вместе перешли дорогу. Перейти дорогу. Как символично. Боже, ну почему я не перешла ее вместе с ними?.. Ну почему я уже мучаюсь так долго? Триста шестьдесят четыре дня. Пытка. Когда же она закончится?

Краем глаза заметила, что Витька подошел к киоску, чтобы купить сигарет. Леночка слонялась рядом, зажимая в руке шарик. Мы только что были в Макдоналдсе, там детям бесплатно давали. Как я могла не почувствовать? До сих пор каждую секунду своей никчемной жизни сожалею, что позволила ей взять проклятый шарик.

Он вылетел у нее из рук, полетел к дороге. Сердце пропустило удар, когда я заметила, как моя девочка ступила с бордюра тротуара навстречу ревущим бездушным машинам. Мой крик слился с криком Витьки, выронившим сигареты и бросившимся к дочке. Резкий, раздирающий мозг на части, скрежет, слившийся с моим собственным воплем.

Они лежали посреди дороги. Вокруг останавливались машины, бегали люди. А я медленно, словно ноги не желали двигаться, брела к моим самым любимым людям.

Их больше нет. Леночка умерла сразу. Так сказали врачи. Витя умер по дороге в больницу. Я одна.

Первые недели после того дня я вообще вспоминаю с трудом. Как в тумане. Кровавом. Бездушном. Осеннем тумане. Бродила по пустой квартире, выла, как волчица, у которой отняли детенышей. На их фотографии я не могла смотреть, слишком больно. Слишком… неправильно… Как они могут смотреть на меня с фотографий, когда их больше нет?

Ко мне переехала мама, пыталась поддержать, вернуть к жизни. Она заставляла меня есть, пить. Силком пихала еду, которая тут же просилась обратно. Я больше никого не могла видеть. Потом были две попытки самоубийства. Спасли, откачали. Зачем?..

Апатия. Полгода тупого ничегонеделанья, когда я валялась пластом и тупо смотрела на очертания окна, из которого виднелась крыша соседнего дома. Слышались крики и смех детей, играющих во дворе. Иногда мне чудился среди них голос Леночки.

Надо жить. Надо жить. Мама повторяла это изо дня в день, а я не понимала смысла слов. Зачем надо? Кому надо? Без них?

В этот день ноги сами принесли меня к дороге. Тот же день, тот же час. Осеннее солнце светит точно так же, как тогда. Через пять минут моего Вити и моей Леночки не станет… Или это уже было? Все смешалось, виски давит гигантскими клещами, я со стоном обхватываю их руками.

По щекам льются мокрые капли, попадают мне на губы, чувствую их соленый прозрачный вкус. И не понимаю, что это. Поднимаю лицо к небу, пытаюсь разглядеть там что-то. Я никогда и ничего еще так не желала. Обращаюсь к чему-то далекому, могущественному, великому. Верни их. Ну, пожалуйста, верни…

Равнодушные свинцовые тучи закрывают от меня солнце. Закрываю глаза, вновь и вновь роняю соленые капли.

Детский смех пробирает до дрожи. Вскрикиваю, открываю глаза. Не верю своим глазам. Там, впереди, где оживленно снует по тротуару народ, стоят двое. Мужчина и светловолосая девочка с шариком в руках. Я сошла с ума. Понимаю это с холодной отстраненностью, изо всех сил тру глаза, пытаясь прогнать безумие.

Они никуда не исчезают. Мужчина и девочка. Ну и пусть я сошла с ума. Страшный, неестественный смех вырывается из груди. Я бегу к ним, кричу что-то.

Сзади раздается окрик старой знакомой. Останавливаюсь, хочу обернуться. Потом до меня доходит. Мне дали второй шанс. Время повернулось вспять. Я могу их спасти. Могу все сделать иначе.

Витя отходит к киоску, у Леночки из рук плавно выскальзывает шарик. Я бегу… Нога моей доченьки ступает на дорогу. В два длинных прыжка оказываюсь рядом, хватаю ее за шиворот, отбрасываю назад. Теряю равновесие и падаю на проезжую часть. Резкий визгливый звук пытающейся затормозить машины. Глухой удар. Мне почти не больно.

Небо над головой тускнеет. Плевать. Там, в туманной дымке, я вижу склонившиеся надо мной лица. Мужчина и маленькая девочка. Они живы, это самое главное.

* * *

Витя и Леночка сегодня снова пришли на могилу самого дорогого человека, оставили цветы и долго сидели, глядя на могильную плиту. Под ней уже год, как похоронена жена и мать, Катерина Лескова, погибшая по чудовищной, нелепой случайности. Рядом, в соседней могиле — бабушка. Ее уже десять лет нет с ними. Глядя на фотографию бывшей тещи, Витя не раз вспоминал, как Катя рассказывала, что постоянно чувствует ее присутствие. Странные разговоры, он не любил их. Но сейчас Витя ловил себя на мысли, что тоже чувствует — Катя, его жена, здесь. Она постоянно с ними рядом… Охраняет, оберегает…

Полночь

Карточный долг, будь он проклят. И кто скажет, что карты — не творение дьявола? Еще утром жизнь казалась прекрасной и удивительной, полной приятных перспектив и возможностей. Черт меня дернул ввязаться в игру. Нервишки захотелось пощекотать. То ли от скуки, то ли решил испытать себя. Мартин ведь предупреждал. Эх, мой благоразумный и осторожный друг, ну почему я тебя не послушал? Хотя именно ты же познакомил меня с Тайгером. Интересно, фамилия у него такая же фальшивая, как и он сам? Вспомнилась смуглая остроносая физиономия с жестким хищным прищуром светлых, как речная вода, глаз. Мартин говорил, тот успел объездить весь мир, нахватался всего понемногу, и теперь, осев в Лондоне, не уставал удивлять местное общество. О нем легенды слагали.

Странный тип. Странный и пугающий. Холодная предупреждающая змейка сразу ужалила в сердце, стоило мне его увидеть впервые. Но отмахнулся от предчувствия, не придал значения. Да и Мартин, обычно флегматичный, как рыба, рассказывал о новом знакомом с диким восторгом. Именно он упомянул об игре. Тайгер предлагал ее любому желающему и всего один раз. Если побеждаешь ты, он грозился исполнить любое твое желание. Подчеркиваю, любое. Я тогда, помню, недоверчиво хохотнул: «Прям так и любое? А если захочу бессмертие?» Мартин с придыханием откликнулся: «Тайгер может все». Вот из чувства противоречия решил: докажу, что Тайгер — не более, чем пустобол. Выиграю и загадаю такое желание, что он точно не сможет выполнить. Самоуверенный идиот.

Мартин говорил, что если выиграет Тайгер, то придется выполнить то, что захочет он. Отмахнулся от него, как от надоедливой мухи. Да в картах мне нет равных, даже шулерские уловки успел освоить. Чтобы какой-то недотепа-путешественник с манией величия смог меня обыграть на моей же территории?

На игре присутствовало четверо: я, Тайгер, Мартин и еще какой-то тип. Но узнав, что я хочу сыграть в особую игру, нас оставили за столом вдвоем. Мартин и незнакомец уселись в креслах и, покуривая сигары, наблюдали за игрой. Тайгер разлепил тонкие, словно две полоски, губы и с видом мудреца изрек:

− Ты хорошо подумал? Пути назад не будет.

− Раскладывай, − лениво бросил я. − Надеюсь, что игра пройдет честно.

− Разумеется. Иначе нет интереса.

Сам не знаю, как и почему, но я умудрился проиграть. Причем далеко не с безнадежными картами. Словно помутнение. Когда все закончилось, Тайгер, не издававший во время игры ни звука, снова зашевелил своими отвратительными полосками:

− Ты проиграл, потому что был слишком уверен в победе. А еще твоя цель. Ты неправильно ее ставил. Если бы ты и впрямь сильно хотел чего-то, то победил бы. Как Мартин.

− Он смог тебя победить? − это известие поразило меня даже сильнее, чем проигрыш. Лопух Мартин, которому никогда не везло, умудрился победить?

− И что же загадал Мартин? − я пытался бравировать, чтобы скрыть смущение и досаду. − Что-то я не замечаю в его жизни особых перемен.

− Они уже рядом, − никогда еще ни одни губы не казались мне такими неприятными. Хотелось хорошенько вмазать по ним кулаком. С трудом сдержался, понимая, что это будет выглядеть мальчишеством. − Но я не вправе тебе говорить о том, чего хочет он. Захочет, расскажет сам.

− Ладно, − прищурился я. − От меня ты чего хочешь?

− Хочу, чтобы ты выстрелил себе в висок. Сегодня в полночь.

− Ты шутишь? − я не мог поверить, что все это происходит на самом деле.

Послышался сдавленный голос Мартина:

− Тайгер, я передумал. Не знаю, что на меня нашло тогда.

Запоздалое понимание заскребло в мозгу, словно когти взбесившейся кошки.

− Ты о чем, Мартин? Друг мой? − добавил с саркастической ухмылкой. − Это, что ли, твое желание?

− Нет, как ты мог подумать… − залепетал он. − Я вовсе не этого хотел.

− А чего же?

Мартин залился краской и не решился ответить. Вместо него молчание нарушил Тайгер.

− Я могу ему сказать?

Мартин судорожно сглотнул комок в горле и кивнул. Две полоски снова раздвинулись, обнажая пожелтевшие от табака зубы:

− Он захотел твою жену.

− Энни? − я опешил.

Меньше всего ожидал такого поворота событий. В мозгу словно что-то щелкнуло: картинки сменялись одна за другой, все вставало на свои места. А ведь и впрямь: Мартин ведь тоже ухаживал за ней, но она выбрала меня. Друг вроде бы воспринял это спокойно, я считал, что все осталось в прошлом.

− Я очень люблю ее, Джон, − пискнул Мартин. − Не переставал любить все эти годы. Потому и не женился. Все ждал чего-то…

− Теперь понимаю, чего. Моей смерти, − злобно пошутил я. Хотя какие шутки. Правда, жестокая и без прикрас.

− Нет, я даже не думал…

− А как ты себе это представлял? − с интересом произнес Тайгер. − Мне просто интересно.

− Ну, я не знаю, − смутился Мартин.

− Неразумное дитя, − с легким презрением протянул Тайгер. − А ведь перед тем, как ты озвучил свой выбор, я предупреждал: будь осторожен со своими желаниями. К сожалению, иного пути заполучить Энни у тебя нет. Она слишком добродетельна и порядочна. К тому же любит мужа. Ни при каком раскладе она не выберет тебя, пока Джон жив. Ты ведь и сам это знаешь. Потому и привел сюда друга, ведь так?

Краска на лице Мартина сменилась бледностью.

− Я думал, ты просто попросишь его уступить мне Энни.

− А ее выбор при этом ты не учитывал? За кого ты меня принимаешь?

− Но откуда ты знаешь, что она бы отказалась? − пытался выкрутиться Мартин.

− Знаю, − с холодной уверенностью откликнулся Тайгер. И я точно понял: а ведь не врет, шельма. Непонятно как, но он знает точно. Что будет и что могло бы быть, если… Человек ли он? Теперь мне стало по-настоящему страшно. Я уже не воспринимал это, как неудачную шутку или блеф. Этот человек заставит меня вернуть долг.

− Что будет, если я не выстрелю? − охрипшим голосом спросил я.

− Выстрелишь. Выбора у тебя не будет.

− У всех есть выбор. − запальчиво воскликнул я. − Ну, пусть посчитают меня слабаком. В такой ситуации лучше это, чем… − голос сорвался на истерической нотке.

− Иди попрощайся с женой, − почти ласково посоветовал Тайгер.

Я послал его к черту, потом послал к черту Мартина и даже незнакомца, с интересом наблюдавшего за разговором. Вне себя от ярости выскочил из дома Тайгера, изо всех сил хлопнув дверью.

Теперь же сидел в собственной гостиной и нервно посматривал на старинные часы на стене, мерно отбивающие удары. Жутко хотелось выпить, но я не решался. Лучше быть в здравом уме на случай, если проклятый Тайгер вздумает использовать магнетизм или другие подобные штучки, о которых вовсю судачили в обществе. Ну нет, я не дам ему такой возможности. А сам даже не подумаю застрелиться.

Внезапно голову пронзила безумная мысль: а кто ему помешает проникнуть в дом, достать мой собственный револьвер, приставить к виску и нажать на курок. Поди докажи потом, что я не сам себя порешил. А мистический ореол вокруг Тайгера после такого очередного доказательства его силы засияет еще ярче. Ну нет, Тайгер. Я разгадал твой секрет и поступлю умнее. Когда ты явишься ко мне, а явишься непременно, я встречу тебя пулей, которую ты предназначал для меня.

Чем больше я обдумывал возникшую мысль, тем четче убеждался в собственной правоте. В отличии от экзальтированных светских девиц я не верил во всякую сверхъестественную чушь. Меня на мякине не проведешь. Чувствуя, что понемногу успокаиваюсь, я прошел в кабинет, открыл сейф и достал револьвер. Крепко стиснув его в руке, вернулся в гостиную. Положив револьвер на столик рядом с креслом, поглядывал то на часы, то на дверь, то на окно. Решился закурить, чтобы унять дрожь в руках. Все-таки они выдавали внутренний мандраж. Да, я был уверен, что ничего со мной не случится, но что-то не поддающееся логике, атавистическое, назовем его глубинным страхом перед неопознанным, продолжало терзать, как нудная зубная боль.

Глаза начали слипаться, когда часы показывали одиннадцать с лишним. Чтобы не заснуть, я начал бродить по комнате, сжимая револьвер и вглядываясь в каждый подозрительный угол. Все источники света в комнате горели, но все равно оставались темные углы, и воображение рисовало появляющуюся из ниоткуда фигуру Тайгера. Проклятый шарлатан. Все-таки умеет произвести впечатление. При одной мысли о тонких полосках его рта, равнодушно предрекших мне смерть, пробирало могильным холодом.

В без десяти двенадцать страх уже захлестывал, несмотря на все доводы рассудка. Я устал ходить, забился в угол и оттуда лихорадочно оглядывал комнату. Ну же, Тайгер. Где ты, гад? Давай, я жду тебя. Никого. За окном послышался дребезжащий звук проехавшего экипажа. Я напрягся, но шум вскоре стих в отдалении. Все домашние уже спали, это вполне нормально для такого времени суток, но закрадывалась маниакальная мысль, что это Тайгер наслал на домашних сон. Бред. Нужно успокоиться. Как же хочется выпить. Ничего. Пройдет десять минут… нет, уже восемь, и я буду весело смеяться в компании ирландского виски и предвкушать, как завтра опозорю Тайгера перед знакомыми. Выставлю пустобрехом…

Минутная стрелка двигалась томительно медленно. Я наблюдал за ней, как завороженный, как она еле заметно дергается, приближаясь к заветной цифре «двенадцать». Руки, сжимающие револьвер, стали липкими от пота, я едва не выронил оружие. Поочередно вытер ладони о сюртук, покрепче сжал револьвер и направил его в сторону окна. Почему-то казалось, что Тайгер появится оттуда.

Взгляд упал на висевшее на противоположной стене большое зеркало − я испугался собственного отражения. Позеленевший, дрожащий, с диким безумным взглядом. А затем увидел… Именно увидел, а не почувствовал, поскольку даже не осознавал, что делаю… как правая рука с револьвером тянется к виску. Глянул на свои руки, остававшиеся на месте, направленные в сторону окна. Что за черт? Снова посмотрел в зеркало − в отблеске похожей на оскал улыбки на собственном лице уловил схожесть с двумя тонкими полосками. Нет. Этого не может быть. Этого просто не может быть. Я начал бормотать вслух что-то бессвязное. Отражение в зеркале томительно медленно нажало на курок. В крошечное, почти неуловимое мгновение, когда кусок свинца летел мне в голову, я замолчал, и прислушался. Вдалеке на башне часы пробили полночь.

Поцелуй безумия

Еще не утихли в замке звуки буйного веселья, еще самые неистовые гости продолжали потчевать друг друга пьяными байками и опустошать винные погреба хозяина, еще не вступила в свои права полная луна, облагораживая призрачным светом творящиеся здесь кощунства, — а старая нянька уже украдкой покинула темную каморку. Постоянно оглядываясь, чтобы ни одна живая душа не вздумала проследить за ней, дряхлая женщина спустилась по винтовой лестнице и выскользнула из замка. Лишь скрытая за муаром облаков луна покрывала ночные похождения старухи, но ни одной живой душе не собиралась о них рассказывать.

Усыпальница графской семьи находилась в окружении парковых деревьев, где не могла потревожить ничей мирской взгляд. Позабытая и покрытая ветками плюща, она была предоставлена самой себе. Ее порог редко переступала нога скорбящих родственников. Нянька пробормотала себе под нос неразборчивое проклятие и с трудом отворила тяжелую деревянную дверь, окованную железом.

Гробница встретила ее могильным холодом и затхлостью. Старуха перевела дух, затем вытащила из-под полы плаща свечу и чиркнула огнивом. Слабый огонек едва не потух, когда женщина переступила порог и дверь за ней с оглушительным шумом захлопнулась. Нянька замерла, прислушиваясь к звукам извне. Уж не потревожила ли ее оплошность кого-то из обитателей замка?

Все было спокойно… Никто из гостей, даже если услышал шум, не соизволил ринуться сюда и проверять его источник. Старуха, кряхтя, спустилась по широким каменным ступеням и прошла вглубь усыпальницы. Остановилась возле гроба с графским гербом, менее припорошенным пылью, чем его многочисленные собратья, выстроившиеся вдоль стен.

Поколебавшись, старуха откинула крышку и замерла, вглядываясь в уже подернутые тлением черты. Той, кого выпестовала с младенчества. Той, чей смирный и кроткий нрав служил ей единственной отрадой. Той, что стала жертвой безжалостных негодяев, которым доверяла, как себе. Лежит, как и при жизни, тихая и печальная, будто спит глубоким сном и вот-вот пробудится снова. Лишь восковая бледность и глубокие тени под полукружиями ресниц выдают правду.

— Девочка моя, они поплатятся… За все поплатятся… — пробормотала нянька, убирая со лба покойницы прядь длинных темно-каштановых волос.

И, сверкнув глазами, обратилась к тому, кто привел ее сюда в эту проклятую Небесами и светом ночь.

— Возьми мою душу, даруй ей жизнь. Не позволь твориться беззаконию и дальше.

В подтверждении серьезности своих слов старуха поставила свечу в изголовье гроба и вытащила небольшой нож. Без колебаний провела лезвием по запястью, окропляя кровью белый атлас последнего ложа юной графини. Снаружи раздался громовой раскат, возвещающий, что она услышана. Нянька напряженно всматривалась в лицо девушки: некрасивое, но ей оно казалось самым прекрасным в мире. Ее девочка должна жить. Отомстить тем, кто обрек ее на преждевременную смерть, всадил нож в спину.

Секунды длились бесконечно, складывались в такие же бесконечные минуты. Старуха не могла бы сказать, сколько на самом деле прошло времени. Почти перестав дышать, не сводила глаз с горячо любимой Клаудии и ждала. Перед внутренним взором проносились картины прошлого, оставившие в сердце не зарубцевавшуюся рану.

Клаудия Гленарван, единственная наследница графа Ливсби, не отличалась красотой или другими достоинствами, способными заинтересовать противоположный пол. Разве что смирным нравом и покорностью. А еще добротой, которую замечали лишь слуги и горячо любимый отец. Но что значит доброта для тех, чье сердце черно, как бездна, и так же ненасытно?

Ее двоюродная сестра, Адалина, бесприданница и приживалка, отличалась зато чарующей внешностью. Черные, как смоль, волосы, зеленые кошачьи глаза и алые губы, соперничающие сочностью со спелой вишней. Она появилась на пороге замка с нижайшей просьбой о приюте. Старый граф, разумеется, принял под свой кров дочь беспутного брата, сгинувшего в порочных удовольствиях. Клаудия же без колебаний открыла свое сердце и полюбила, как сестру. Если бы только знала бедная девочка, кого впускает в него…

Коварное распутное чудовище под личиной ангела скоро опутало сетями всех. Она пробудила давно угасшие чувства старого графа и противоестественную страсть к собственной племяннице. Адалина разжигала ее умело и неустанно, заставив совершить грехопадение. Обезумев от любви, он был готов на все — даже жениться на ней, дать свое имя и состояние.

Небеса не допустили кощунства, прежде времени забрав к себе невольного нечестивца. Планы распутницы пошли прахом. Она осталась никем, как ей и положено. На Клаудию же обратилось всеобщее внимание. Жаль, что не на нее саму, а на приданое, но все же выбирать было из кого. Претенденты на руку и сердце девушки то и дело появлялись в замке, но она медлила. Слишком мало времени прошло после смерти отца, тяжкое горе еще не утихло.

А потом появился он. Еще когда старая нянька увидела впервые этого человека, все в ней сжалось от неясного предчувствия. Красив, как божество, речи его лились сладостной патокой, растопляя доселе не знавшее глубокого чувства сердце Клаудии. В ослеплении она не замечала, как синие ясные очи дарят свет не только ей, но и Адалине. В ней же самой видят лишь блеск золота, и именно оно прельщает его. Нянька пыталась открыть глаза девушке, но что значат слова старухи в сравнении с обольстительными речами молодого красавца.

Клаудия стала женой проходимца, у которого за душой не было ни гроша. Он даже взял ее имя и титул, чтобы еще более возвыситься. Тотчас же пламенная любовь угасла, он больше не считал нужным притворяться перед юной женой. На ее глазах оказывал предпочтение другой женщине, ночи проводил в чужой спальне. Сколько бессонных ночей провела несчастная Клаудия, рыдая в подушку. Поверяла тоску лишь преданной нянюшке, но та ничем не могла помочь, кроме доброго слова и упований на Господа.

Но и этого негодяям оказалось мало. Они задумали извести девушку, чтобы узаконить свой грех. Опоили ядом, от которого Клаудия зачахла в течение недели. Няня подозревала, в чем тут дело, но никто ей бы не поверил. Лекаря подкупили, слугам велели держать рот на замке.

Клаудию похоронили всего месяц назад, а они даже не стали соблюдать положенного траура. Сегодня сыграли свадьбу, торжествуя полную победу и безнаказанность. Няньке же Адалина велела убираться из замка в ближайшие несколько дней. Для распутницы не было тайной, как старуха относится к ней. Этого уж женщина не стерпела. Они разлучают ее даже с могилой горячо любимой воспитанницы. Старуха издала протяжный вздох, больше похожий на стон.

Длинные темные ресницы графини едва заметно затрепетали, словно листва на легком ветерке. Нянька подалась вперед и склонилась над ней.

— Девочка моя…

Чужие, черные глаза без зрачков, состоящие лишь из темной радужки, смотрели на нее с родного лица. Исчезла привычная доброта и кротость, словно и не было никогда. По спине старухи пробежал холодок. Она невольно отступила и едва не свалилась со ступенек, на которых стоял гроб.

Клаудия словно не видела ее. Медленно села на своей жуткой постели и повертела головой во все стороны. Восковая бледность лица никуда не исчезла, но что-то все же изменилось. Никогда при жизни Клаудия не выглядела такой красивой. В то же время она и не она. Старуха смотрела на девушку, затаив дыхание, и не осмеливалась ничего сказать. Клаудия встала из гроба и спустилась по ступеням. Слегка покачиваясь, двинулась к двери.

Оглушительный стук, с которым та захлопнулась за спиной девушки, заставил старухино сердце едва не выскочить из груди. Нянька, вся дрожа, опустилась на каменные плиты и схватилась за грудь. Еще с минуту стекленеющие глаза смотрели в пустоту, затем закрылись навсегда. Только сейчас осознала женщина, что натворила, и узрела глубину падения. Она загубила не только свою душу, но и душу той, кого любила больше жизни.

* * *

— Я пойду принесу вина, дорогой, — потянулась Адалина на постели и чмокнула в губы законного мужа. — Хочу еще раз отпраздновать нашу победу. Теперь никто не стоит между нами.

— И тебе ни капли не жаль эту несчастную? — с нескрываемым восторгом глядя на нее, спросил Фредерик.

Девушка погрузила пальцы в его длинные льняные волосы и с наслаждением провела по ним.

— Она мне мешала. Я не могла допустить, чтобы она имела право называть тебя своим. Пусть даже формально.

— Возвращайся поскорее, — улыбнулся он, кивая в сторону двери, и она с коротким смешком кивнула.

Оставшись один, Фредерик вытянулся на постели и заложил руки за голову. Уставился в высокий потолок, думая о том, что обрел все, о чем мечтал в жизни. Огромное состояние, титул, женщину, которой нет равных. Да, он абсолютно счастлив, и никто не сможет этому помешать.

По комнате пронесся сильный порыв ветра, задувая одну за другой все свечи. Фредерик сел на постели, вглядываясь в темноту. Как назло, луна зашла за тучи и тоже сейчас не могла осветить сгрудившийся вокруг мрак.

Скрипнула входная дверь, послышались легкие шаги. Наверное, вернулась Адалина. Это немного успокоило Фредерика, он протянул руку по направлению к источнику звука:

— Это ты, милая?

Послышался тихий вздох, в котором почудился аромат увядших цветов. От него у графа почему-то прошел мороз по коже.

— Почему ты не отвечаешь? Жена моя, это ты? Иди же и поцелуй меня…

Леденящий душу смех, в котором почудилось что-то зловещее, вынудил Фредерика опустить руку и передвинуться на другую сторону кровати.

— Да, это я, супруг мой… Сейчас я тебя поцелую… — послышался кроткий мелодичный голос.

Он и отдаленно не походил на низкий хрипловатый голос Адалины, сводивший его с ума.

— Если это шутка кого-то из моих друзей, я им глотки перережу, — пообещал он свирепо, нащупывая канделябр, стоящий на столике у кровати.

Наконец, ему это удалось. Он чиркнул огнивом и зажег свечи. В тот самый миг к нему метнулась белая фигура с дико горящими черными глазами. Крик графа сменился утробным стоном и чавкающими звуками.

* * *

— Вот и я, супруг мой, — провозгласила Адалина, проскальзывая в комнату.

Подмышкой она зажимала бутыль с красным вином, а в руке держала свечу. В спальне горел лишь один канделябр, стоящий у постели со стороны лежащего Фредерика. Адалина видела его спину, укрытую одеялом, и длинные светлые волосы.

— Неужели, заснул? — разочарованно вздохнула она и тут же проказливо улыбнулась. — Ничего, сейчас я тебя разбужу.

Она приблизилась к кровати, поставила свечу и бутылку на пол и склонилась над спящим. Откинула с обнаженного плеча одеяло и стала покрывать поцелуями кожу.

— Какой ты холодный… Замерз? Ну, ничего, сейчас я тебя согрею…

Ее горячие губы продвигались по плечу к шее, остановились возле уха и провели по нему. Почудился странный солоноватый вкус, в нос ударил запах ржавчины. Адалина отстранилась, горло словно перехватила цепкая рука. Осипшим голосом девушка позвала:

— Фредерик, не пугай меня… Ты спишь?

В ответ не донеслось ни звука, тогда она схватила мужа за плечо и резко перевернула на спину. Истошный вопль эхом отразился от высоких сводов. Вместо прекрасного лица перед ней предстала обнаженная плоть. Словно кто-то заживо содрал с него кожу. В глазных яблоках застыло жуткое выражение — последний отпечаток смерти.

Кто это сотворил с ним? Адалина вскочила с кровати и бросилась к двери, призывая на помощь слуг. Она напрасно дергала ручку, пытаясь выбраться. Дверь словно приросла к месту, превратившись в монолитную стену. Паника все сильнее захлестывала Адалину. Она снова повернулась к лежащей на постели фигуре, потом пробежалась взглядом по полутемному помещению. В одном из углов почудилось движение, и она снова завопила.

Ринулась к камину и схватила кочергу. Попятилась к двери, продолжая вглядываться в темноту. Снаружи уже слышались топот и крики. Адалина завопила, чтобы выбивали двери. Раздались глухие удары, и она немного успокоилась. Все в порядке. Сейчас выломают дверь и ей помогут. Нужно лишь немного подождать. Да и это движение в темноте ей могло лишь почудиться.

Уха коснулся порыв воздуха, в котором ощущался запах увядших цветов. Адалину передернуло, она лихорадочно заозиралась. Никого. Это воображение шалит, не иначе. Девушка с тоской вглядывалась в оставленную у кровати свечу, но не могла себя заставить пойти за ней. Только здесь, возле двери, почему-то ощущала себя в безопасности.

Снова пронесся порыв ветра, на этот раз сильнее. Свечи у кровати потухли, оставив Адалину в полной темноте. Она с трудом подавила рвущийся наружу крик. Зубы выбивали барабанную дробь, тело тряслось, как в лихорадке. Выставив вперед кочергу, девушка водила ею вокруг себя. В какой-то момент импровизированное оружие уткнулось во что-то твердое. Адалина взвизгнула.

Виднеющаяся из овального окна луна в этот момент вышла из-за туч, заливая комнату серебристым светом. В его сиянии Адалина разглядела белую фигуру, застывшую в двух шагах от нее. Женщина с темными волосами, склонив голову набок, смотрела на нее.

— Ты кто? Убирайся, — проорала Адалина и снова приказала слугам поторопиться.

— Я? — незнакомка будто удивилась. — Уже не знаю… Я…

— Что? — пытаясь выиграть время, сказала графиня. — Что ты хочешь сказать?

— Я голодная…

Незнакомка ступила ближе, лунный свет скользнул по ее лицу, перепачканному чем-то темным.

— Только что я ела нечто восхитительно вкусное, — задумчиво сказала она. — И я хочу еще…

— Не подходи.

Адалина замахнулась кочергой и ударила белую фигуру. Та даже не поморщилась. Тонкие руки, оказавшиеся на удивление сильными, легко выхватили оружие и отбросили. А потом в них затрепыхалась сама Адалина. Острые зубы вонзились в щеку, прокусывая кожу. Нечеловеческая боль исторгла из груди вопль, который не произвел на женщину в белом никакого впечатления. Она неприлично зачавкала. Затуманенное сознание Адалины отстраненно сообщило, что та жует ее собственное лицо. Боль унесла графиню прочь от этого безумия, тело обмякло в руках мучительницы.

Ворвавшиеся в комнату слуги увидели жуткую картину. Свет их свечей озарил молодую госпожу, вместо лица которой осталась кровавая маска. На кровати лежал хозяин в точно таком же состоянии. Больше в комнате никого не было.

Спешно вызванный лекарь сообщил, что граф мертв, а вот Адалина выживет. Она оказалась очень выносливой.

— Но лучше бы она умерла, — пробормотал он вполголоса, высказав общее мнение.

Остаток своих дней эта женщина проведет, скрываясь ото всех, в темных закоулках замка, никому не осмеливаясь показать когда-то прекрасное лицо.

Страх

Колыхание занавески на окне. Дуновение ветра, приносящего запахи ночной свежести. Острый аромат гардении. Я не должна спать. Нет. Веки слипаются, словно на них давит невидимая рука. С трудом разлепляю их. Занавеска. Белая. Прозрачная. Дуновение ветра… Тьма. Полет в бездну.

Запах гардении щекотит ноздри. Чихаю и просыпаюсь. Прислушиваюсь к тишине. Еще секунду после сна все тихо. Лишь надсадный гул в просыпающихся мозгах. Теперь к тишине прибавились звуки. Шорохи. Скрип половиц. Стрекот цикад. Хлопанье незапертых ставен. Завывание ветра в ветвях.

Я спала или нет? Нет, только не это.

Она приходит, когда я сплю. Крадется из самых темных углов. Неужели, я опять вызвала ее из небытия?

Прислушиваюсь, замираю от напряжения. Скрип половиц. Может, это не здесь? Там, за дверью?

Скрип. Резкое хлопанье ставен. Вздрагиваю и сжимаюсь в комок. Прячусь с головой под одеяло. Тут же с досадой выныриваю из теплого уютного кокона. Это могло помочь в детстве. Тогда я верила, что спрятавшись под одеяло, окажусь в безопасности.

Изо всех сил вглядываюсь в темноту. Колеблющиеся тени от лунного света играют на стенах в хаотичном танце. Они пугают, но в глубине души я понимаю, что они понятны и объяснимы. Эта — от ветви старого дуба. Вон та — от стула. Та — от телевизора. Эта — от… Отчего эта? Длинные узловатые пальцы протягиваются ко мне по стене. Разрастаются. Сглатываю комок в горле и отодвигаюсь на край постели. Лихорадочно ищу кнопку выключателя торшера. Пальцы дрожат. Почему я не могу найти проклятую кнопку? Я ведь точно знаю, что она где-то здесь.

Нашла. Облегченно щупаю округлую поверхность, нажимаю.

Ничего. Нажимаю снова и снова. Дрожу и не верю, что это происходит сейчас со мной. Вырубили свет. Или дело не в этом?

Мои глаза готовы вылезти из орбит, так напряженно вглядываюсь во тьму.

В центре комнаты из теней на полу собирается сгусток. Он растет, обретает очертания.

Нет. Кричу изо всех сил. Или мне кажется, что кричу. Ни звука не раздается из налившихся свинцом губ.

Я почти уверена, что она улыбается.

Тяжелое дыхание. Сиплое. Надрывное.

Это не может быть правдой. Врач всегда убеждала меня, что это только фантазии. Причуды больного сознания. Десять лет меня пичкали лекарствами и держали в белых, лишенных жизни, стенах.

Теперь я здорова. Я верю, что ее нет на самом деле.

Скрип половиц. Колебания теней на стенах. Горьковатый запах гардений смешивается с кисловатым зловонием. Ее запах. Я не могу его спутать ни с чем.

Уйди. Оставь меня в покое. Кричу, а сквозь потрескавшиеся губы прорывается шепот.

Чтобы не смотреть на нее, смотрю на стену. Узловатые руки с заостренными когтями тянутся ближе.

Почему я не бегу? Пытаюсь пошевелиться. Тень падает на белую постель. Узловатые руки тянутся теперь по одеялу.

Нога шевельнулась и покрылась мурашками. Боль от судороги. Пересиливаю ее. Помогаю себе руками, спускаю одну ногу с постели. Вторую. Чувствую дыхание около уха. Кисловатый запах забивает ноздри. Задыхаюсь. Прикосновение узловатой холодной руки к обнаженному плечу.

Я не успела.

Самое обидно, что я действительно поверила докторам…

Стук хлопающих ставен. Завывание ветра в ветвях. Неподвижная фигура на полу. Лицо, искаженное гримасой страха. Отпечаток узловатой руки на шее, похожий на ожог.

У зеркала

Сколько лет я считала тебя лучшим другом. Не упускала возможности урвать минутку, чтобы снова пообщаться с тобой.

Но чем больше проходит времени, тем реже хочется продолжать наше общение. Я избегаю смотреть на тебя, ты кажешься все холоднее и безжалостнее. С грустью понимаю, что дело, наверное, не в тебе. Это не ты меняешься, а я…

Иногда хочется вопить от бессильной муки, хвататься за ускользающие мгновения и пытаться вернуть их. Бесполезно и смешно. Как другие воспринимают это как само собой разумеющееся явление? Возможно, они сильнее.

Я не узнаю эту женщину. Все чаще, прежде чем подойти к тебе, я долго стою с закрытыми глазами и представляю ту, которой себя ощущаю. С гладким безупречным лицом, наивно-распахнутыми голубыми глазами, блестящими темными волосами. Она умеет улыбаться так, что ни один мужчина не остается равнодушным. За ней ухаживают, ее забрасывают цветами и подарками. А она беспечно отмахивается и считает, что у нее все еще впереди. Придет время — выберет достойного спутника жизни, заведет детей.

Странно, проходит время, и все меньше вокруг достойных. И уже не так много цветов и подарков.

Когда открываю глаза — захлестывает волна раздражения и отрицания. Чужая. Другая. Это не могу быть я. Толстый слой штукатурки, пытающийся скрыть испещрившие лицо морщины. Поблекшие глаза, подведенные черными стрелками. Волосы все такие же темные, только цвет не натуральный, и на корнях снова видны седые волоски. Ненавижу вас, хочу уничтожить, словно злейших врагов.

Пытаюсь улыбнуться той улыбкой, разбивающей сердца. Получается жеманная гримаса. Как я могла превратиться в такое? Существо, не вызывающее ничего, кроме омерзения и… жалости. Это хуже. Это еще хуже. Ненавижу, когда меня жалеют. Пусть ненавидят, завидуют, но только не… жалеют.

И ведь каждая уходящая секунда усугубляет положение вещей. Добавляет морщинок и седых волос, превращает в чудовище.

И никакого просвета. Детей у меня быть не может. Сама виновата — не стоило делать первый аборт. Но тогда все казалось неважным. Думала, что дети — не главное, в крайнем случае, можно усыновить. А сейчас как представлю, что придется воспитывать чужого ребенка, руки опускаются. Я даже полюбить его не смогу, всегда буду знать, что он лишь замена тому, который мог бы родиться. Родному.

И что уж скрывать. Ты ведь знаешь все мои потаенные мысли. Только с тобой я откровенна. Я и не смогу стать матерью. Слишком привыкла жить для себя, ставить свои интересы на первое место. Правда, то, что раньше сходило с рук и прощалось, считалось очаровательной взбалмошностью, теперь называется по-другому. Я слышала, как зовут меня за спиной коллеги по работе. Старая стерва.

Помню, когда услышала это в первый раз, сразу не поняла, что говорят обо мне. О ком угодно, но не обо мне. Я ведь не старая… Нет, я совсем не старая. Пыталась отрицать, с трудом сдерживала слезы, готовые брызнуть из глаз. Достала тебя из сумочки, долго смотрела, потом поняла. Правда. Это обо мне. Старая, неудовлетворенная жизнью стерва.

А потом… Помнишь, что я творила потом? До сих пор стыдно… Пыталась молодиться, одевала короткие юбки и чулки в сеточку, декольтированные платья. Пока однажды не услышала, как надо мной смеются. Молоденькие практикантки. С гладкими безупречными лицами, ясными глазами и очаровательными улыбками.

И я впала в другую крайность. Надевала бесформенные балахоны, юбки до щиколоток. И готова была выть, когда взгляды окружающих мужчин смотрели сквозь меня.

Даже записалась к психологу — холеной уверенной женщине примерно моих лет. И как ей удавалось стареть с таким достоинством? На ее столе на почетном месте стояла фотография мужа и двоих детей. Счастливые, радостные улыбки. Эта женщина светилась отражением их улыбок. Именно тогда я с горькой очевидностью поняла, как многое упустила в жизни.

Она убеждала меня, что в мои годы все еще возможно, нужно только пересмотреть взгляды на жизнь. Найти цель, принять, как данность, что время неумолимо бежит вперед.

Я всю ночь не спала, сидя на кухне с бутылкой коньяка и сигаретами. Пыталась придумать себе в жизни цель. А потом швырнула почти пустую бутылку в стену и долго рыдала. Даже выла. А холодные пустые стены словно смеялись надо мной. Никого нет рядом, чтобы помочь, сказать, что все будет хорошо.

Никого нет… Это страшно, когда тебе уже пятьдесят, а рядом совсем никого. Ни друзей, ни детей, ни любимого. И ты понимаешь, что ничего уже и не будет…

Помнишь, как я решила покончить с собой? Наглоталась снотворного, а потом сама же и промывала себе желудок? Так и не смогла… Оставаться страшно, но еще страшнее уходить. А вдруг иной мир существует? Тот мир, в котором самоубийство — тягчайший грех?

И я ударилась в религию. Ходила в церковь, замаливала грехи, пыталась помогать больным и нуждающимся. Пока однажды не увидела, как бедный, которому как-то подала милостыню, сел в собственную машину и уехал в неизвестном направлении.

Обман. Весь этот мир — чудовищный фарс, в котором я играю роль жалкого паяца. И хочется только одного, чтобы абсурдная пьеса поскорее закончилась…

Телефон? Он так давно не звонил, что я уже и забыла, что он у меня есть. Погоди минутку, сейчас отвечу и приду…

Не поверишь, позвонил старый школьный приятель. Он сказал, что недавно развелся, и все это время втайне любил меня. Хочет встретиться. Как я выгляжу?

Странно. Вернулась прежняя улыбка. И уже морщины не кажутся такими глубокими. Да я еще ничего, оказывается. Спасибо, мой старый друг… Вечером расскажу тебе, как все прошло…

Цветочек

(страшная сказка на ночь)

Он появился в нашем доме на день рождения матери. Подарок от тети Лиды, маминой коллеги по работе. Все знали, как мать увлекается экзотическими цветами, и стремились порадовать ее. Квартира наша больше напоминала оранжерею. Иногда мне казалось, что мать любит цветы больше, чем нас с Антохой. Все время увлажняет и протирает им листья, выискивает новые удобрения, следит за температурным режимом. Нас же кормит наспех приготовленными супами и кашами, даже домашние задания не проверяет. В этом тоже есть свои плюсы. Учусь я не очень хорошо, вернее даже, плохо. Для меня обычное дело пропустить школу и провести время с другими ребятами. Понятно, что из-за этого проблемы с учителями и прочим, но меня это мало беспокоит.

Антохе хуже. Он из кожи вон лезет, чтобы порадовать маму. И оценки хорошие приносит, и в квартире убирает, даже за цветами ухаживает. Ясное дело, что из-за этого он мамин любимчик. Но внимания ему достается лишь чуть больше, чем мне. А с тех пор, как появился новый наш постоялец, мать и вовсе обо всем забыла.

Цветок, конечно, красивый, ничего не скажешь. На пальму похож, с мясистыми игольчатыми листьями и пупырышками на стеблях. Тетя Лида говорила, что он цветет так, что залюбуешься. Но только при правильном уходе. Мать что только не делала, чтобы он зацвел. Бесполезно.7bcf23

Цветок мы с Антохой ненавидели до жути. Я даже в него пепел от сигарет сбрасывал. Конечно, закапывал в землю, чтобы не видно было, а то мать бы убила просто. Месть же Антохи новому детищу мамы была более изощренной. Братуха не поливал цветок, когда мать просила, еще и химикаты туда сливал, которые для других цветов полезны, а для этого наоборот. В этом он спецом был. Наши старания все равно не дали результатов. Цветок оказался живуч. Разве что не цвел.

А с некоторых пор Антохе стали сниться кошмары. Он просыпался с криками и рассказывал, что его кто-то душит. Малец худел на глазах, кожа да кости, смотреть больно. Даже мать встревожилась и, удивив нас всех неожиданной заботой, повела его к врачу. Тот сказал, что у брата малокровие, посоветовал гранаты есть и еще кучу всего. Лечение ни капли не помогало. Антоха продолжал худеть и вскоре ему даже вставать стало трудно. Кошмары не прекращались.

До слез жалко было братишку. Я даже решил с ним вместе спать, чтобы ему не так страшно было. Правда, сон у меня хороший, засыпал я сразу и открывал глаза только от воплей Антохи. Однажды решил все-таки не спать, напился кофе и веки все время оттягивал, чтобы не закрывались. Все равно спать хотелось до одурения, но я крепился.

Братишка мирно посапывал и я успокоился. Может, в эту ночь кошмаров не будет? Закрыл глаза и уже почти задремал, как вдруг услышал звук. Тихий такой. Вроде как что-то по полу тащат. Если бы спал уже, вряд ли услышал. А потом что-то задело по щеке. Прохладное такое, немного колючее. Хорошо, что в туалет не хотелось, иначе точно бы обмочился. С трудом удерживаясь от того, чтобы не заорать, я открыл глаза. Немножечко так, чтобы только через щелочки смотреть.

Если бы кому рассказал, подумали бы, что обкуренный. Может, мне снится?

Верхом на брате сидел, покачивая мясистыми листьями, цветок. Одна его часть обвилась вокруг шеи, пупырышки прямо присосались к коже. Антоха вздрагивал во сне, закрытые веки беспокойно дергались. Как назло, ночь сегодня лунная была, и в комнате можно было различить все до мельчайших деталей. Лучше бы я этого не видел всего. Цветок дергался, по зеленому стеблю ходуном ходили красные вены, всасывая кровь.

Я завопил так, как еще ни разу не вопил. Превозмогая отвращение, сбросил цветок с Антохи.

Шлеп-шлеп. В сторону двери быстро удалялись узловатые мясистые корни.

Совершенно ополоумевший, я зажег свет и стал будить Антоху. Мои вопли разбудили и маму, она вбежала в комнату. Когда я ей рассказал про цветок, она отвесила мне затрещину и велела так не шутить больше. Нет, ну, я, конечно, и сам бы себе не поверил, но все равно обидно. Я ж правду говорю. Тоже начал кричать на нее, требовать, чтобы цветок выкинула. Ясное дело, что она этого не сделала.

Мы с ней вместе прошли в гостиную, где среди остальных растений невинно так стоял себе этот монстр. Вообще-то следы он оставил. По полу тянулась землистая полоса. Но мать заявила, что это я намусорил, чтобы ей мозги запудрить.

Не понравилось мне, как цветок в мою сторону качнулся. Ой, не понравилось.

На следующую ночь я закрыл дверь и подпер ее стульями. Потом залез в кровать к Антохе и стал ждать. Где-то в полночь за дверью послышалось шерудение. Я потирал руки и хихикал: «Не пройдешь, гад.» И тут мои глаза полезли на лоб. Дверь стала медленно приоткрываться, моя баррикада жалобно заскрипела ножками по полу. Ну и силен же, урод.

Я вскочил с постели и, хоть колени предательски дрожали, приготовился обороняться.

Но этого я точно не ждал. Цветок выпустил сквозь открывшуюся щель длинный прутик и обвил меня за шею. Я даже пискнуть не успел, так и повалился на пол, пытаясь его оторвать. Хрипел и катался по полу.

Чудовище, тем временем, уже пролезло внутрь и подбиралось к Антохе. Мне оставалось только наблюдать, как оно снова пьет его кровь. А потом я вообще отключился.

Проснулся от криков матери, с перекошенным лицом склонившейся над постелью брата.

— Антошка, сыночек.

С трудом поднялся на ноги и доковылял до кровати. Брат, высохший, словно мумия, смотрел на меня невидящими остекленевшими глазами. Он больше не дышал. Матерясь и смахивая слезы, я бросился в комнату к цветку. Растерзаю гада.

Остолбенел. Пупырышки на растении превратились в горящие красным мелкие цветы. Такой красоты я еще не видел. Прибежавшая следом за мной мать тоже остолбенела. Мне показалось, что она вообще забыла про Антоху. Смотрела на цветок и радостно улыбалась.

Только тут я понял то, что и так уже подозревал. Она же сумасшедшая. Наверняка тронулась после того, как отец нас бросил. Он еще тогда сказал, что у нее даже цветы дохнут, такая она отвратительная хозяйка. С того времени она и свихнулась на растениях…

Антоху мы похоронили. А в нашей квартире даже журналисты побывали. Снимали цветок этот проклятый. Говорили, что он — настоящее чудо. Я пытался рассказать всем о том, что видел, но никто не верил.

Цвел этот гад ровно семь дней, а потом цветы осыпались.

На восьмой день я проснулся от крика. Мне снился кошмар. Будто кто-то душит меня. Чувствовал я себя вяло. Делать ничего не хотелось. Мать повела меня к доктору, и тот сказал, что у меня малокровие, как и у брата…

После того, как я попытался убежать из дома, мать запирала входную дверь на ключ. Я просил ее сделать на двери спальни шпингалет, но она сказала, что это глупости.

Снова лежу на кровати и пытаюсь не заснуть. Это трудно. Я так устал. Мне так хочется спать…

Слышу знакомый звук, словно по полу что-то тащат. А потом шлеп-шлеп… У самой кровати. По стене простирается огромная узловатая тень, тянется ко мне.

Скоро цветок снова зацветет. Осталось совсем немного…

Что скрывают тени?

Я часто вспоминаю тот день, с которого все началось. День, когда в душе навсегда поселился липкий неотвязный страх. Страх не перед чем-то привычным и понятным, типа болезней, собак или убийц-маньяков. Страх, в котором даже признаться стыдно, потому что сразу примут за психа. Врач назвал это умным словом, я и запомнил-то его не с первого раза. Сциопофобия. Не какая-то боязнь высоты или замкнутого пространства, а совершенно дикая фобия. Страх перед тенями.

Когда врач пытался найти истоки в моем детстве, то шел не тем путем. Он спрашивал: не пересмотрел ли я фильмов ужасов. Или, быть может, мама читала мне страшную сказку, или ребята во дворе пугали? Я упорно качал головой и говорил, что ничего не помню.

Нагло врал…

Мне стыдно было рассказать правду. Понимал, что после этого жизнь навсегда и бесповоротно изменится. Меня уже не будут принимать за безобидного чудака, вызывающего жалость. Скорее всего, запрут в психлечебнице и даже самые близкие отвернутся.

Тень… Черная субстанция, причудливая игра света и окружающих предметов. Ее появление может понять и объяснить практически любой. Кроме меня…

Помню, как лежал в своей кровати, жмуря глаза и делая вид, что сплю. Хныканье младенца в другой части комнаты и мамин мелодичный голос, поющий колыбельную. Мама, целых пять лет принадлежащая только мне, отдалилась и стала чужой. Центр ее мира сейчас — вечно орущее и дурно пахнущее существо. Существо, которое по непонятной мне причине я должен любить и защищать. Называть сестрой.

«Димочка, посмотри, какая хорошенькая. Это твоя сестричка. Ты должен всегда защищать ее…»

Мне хотелось совсем другого, когда я смотрел в красное сморщенное личико. Чего-то такого, что я даже не мог понять.

Я ненавидел ее до истерики. Назло этой орущей твари делал все, чтобы привлечь внимание мамы. Но вместо того, чтобы пожалеть и развлечь, как она это делала раньше, меня наказывали. Стоя в ненавистном углу и обдирая светло-желтые обои в голубой цветочек, я представлял на их месте глаза сестры. Голубые и лишенные разума… Хотел уничтожить их за то, что ими так восхищались все вокруг.

Мамина колыбельная стихла, послышались шлепающие шаги тапочек, легкий стук двери. Я открыл глаза и уставился на лунную дорожку, пробегающую от окна к маленькой кроватке. Вытянул руку, наблюдая, как по стене разрастается скрюченная тень. Даже не сразу понял, что моя собственная. Сначала тупо смотрел на нее, не мигая, потом меня бросило в пот. Я больше не шевелил рукой, а она продолжала двигаться.

Лезла все дальше и дальше по стене к кроватке сестры. Застыла над ней разинутой пастью и накрыла темной подушкой. Я почти перестал дышать, боясь, что чудовище переключится на меня. Слышал приглушенные хрипы сестры, кожей чувствовал ее страх и не был в состоянии даже шевельнуться. Запоздало мелькнула мысль, что можно позвать маму или папу, но я молчал.

Слишком страшно… Они могут не успеть и тогда она… Тогда тень заберет и меня тоже.

Она отхлынула от детской кроватки, как приливная волна. Бесшумной кошкой проскользнула по лунной дорожке к окну. Моя закостеневшая рука тут же юркнула под одеяло. Я накрылся с головой и с облегчением выдохнул. Все прошло. Она ушла. Ее больше нет. Вскоре я уснул, уже ни о чем не тревожась…

Во сне я летал над нашим домом и смеялся. Чувствовал себя легким и счастливым.

Полет прервался от истошного крика, от которого сердце сжало ледяными пальцами. Вынырнул из-под одеяла и увидел перекошенное материнское лицо над кроваткой сестры. Она тормошила крохотное неподвижное тельце и продолжала кричать без остановки. Потом бросилась ко мне. Я никогда не видел у нее таких глаз.

Когда-то на меня с лаем бросилась дворовая шавка. Я ее долго потом обходил стороной. Глаза у собаки были такими же. Дикими, злыми, отчаянными… Почему-то из всех детей нашего двора шавка ненавидела только меня. Никогда не думал, что увижу такое выражение в глазах матери.

— Что ты сделал? Что ты с ней сделал?

Я расплакался, лепетал что-то… Пытался объяснить, что ни в чем не виноват. Это тень, это все тень…

Дальнейшее помню смутно. Люди в белых халатах, чьи-то слова о том, что ребенок задохнулся во сне. Всему нашли причины и объяснения. Удобные и устраивающие всех. Всех, кроме мамы.

Я неуклюже пытался утешить ее, снова стать частью ее мира. Она никогда уже не относилась ко мне, как прежде. Как ни старался… Не знаю, почему.

Мамочка, ну как же тебе объяснить, что я ни в чем не виноват? Это тень… Это она, а не я…

Отец ушел от нас через год. Не выдержал той обстановки, что воцарилась в доме. Культа умершей девочки… Он ушел, а я остался. Жил все эти годы, наблюдая, как сходит с ума мать. Как считает, что сестренка не умерла, а все еще жива. Она разговаривала с ней, заплетала ей косички и читала сказки на ночь. Ей, а не мне. Ненавистному, внушающему омерзение…

Мои страхи только ухудшали ситуацию. Я писался в постель, потому что боялся теней и ничего не мог с этим поделать. Переехавшая к нам бабушка повела меня к врачу. Вот тогда я впервые услышал слово «сциопофобия». Меня пичкали таблетками, пытались побороть мой страх. Все бесполезно. Стоило мне увидеть тень, как я впадал в ступор. Меня бросало то в жар, то в холод, зубы выбивали дробь. Таблетки немного помогали, но приступы возвращались снова и снова.

Мне повезло, что я познакомился с ней… Женщиной, которая полюбила, несмотря на все проблемы. Согласилась стать моей женой. Когда начинается приступ, она знает, что делать. А ее объятия помогают лучше всяких таблеток. Она стала для меня матерью, которой так не хватало в детстве. Стеснялся в этом признаться, но даже находил в ней сходство с мамой. Те же глаза… Вот только в них не было взгляда дворовой шавки, ненавидящей меня.

Месяц назад я стал отцом. Это странно, но я не ощущаю ни малейшей радости. Жена говорит: дочка очень на меня похожа. Те же глазки, носик. Я смотрю в крохотное личико и пытаюсь вызвать в себе чувство умиления. Не получается. Неуловимо изменилась жена. Она все та же. Заботливая, нежная. Но даже когда ласкает меня, я ощущаю, что мысленно она не со мной.

Ею полностью завладело это маленькое существо. Стоит ребенку подать голос или заплакать, она бросает все и срывается с места. Маленький тиран ненасытен. Требует ее внимания и днем, и ночью. Непрекращающийся крик раздражает до зубовного скрежета…

Снова плачет. Жена спит рядом непробудным сном. Так устала за день, что даже не слышит крика.

Поднимаюсь и иду в детскую, замираю у порога. Смотрю, как из окна к кроватке ребенка стелется лунная дорожка. Мимолетное чувство узнавания трогает за плечо. Возникает тревога, переходящая в страх.

По белой стене пробирается узловатая тень в форме деформированной человеческой руки. Прирастаю ногами к полу, никак не могу сглотнуть подступивший к горлу комок.

Хочу закричать, а издаю лишь сдавленный сип. Смотрю, как корявая рука забирается по кроватке внутрь, останавливается на белеющем личике. Ребенок захлебывается криком, дергает ножками и ручками.

Сейчас она замолчит. И все будет хорошо, тень уйдет…

Не знаю, сколько прошло времени. Минута, час…

Яркий свет прорезает полумрак комнаты. Слышу крик, надрывный, звериный.

— Что ты делаешь?

Качаю головой, хочу объяснить, что это не я. Это тень… Она это сделала…

Перевожу взгляд вниз, на свои руки, сжимающие маленькую подушку над детским лицом. Моя дочь не дышит… Ее больше нет. Тень забрала ее.

Боюсь поднять глаза на жену. Боюсь увидеть в ее глазах то самое выражение дворовой шавки.

Тень стремительно ускользает по стене в свое призрачное логово. Мою душу…

Content

Марина Снежная
Что скрывают тени…
Сборник рассказов

Алчность

Дневник несостоявшейся жены

Все течет, все меняется…

Зависть

Когда я встретил душу

Мир наших детей

Мой маленький ангел

Мужчина и женщина

На самом краю

Осенняя рапсодия

Осень со вкусом смерти

Полночь

Поцелуй безумия

Страх

У зеркала

Цветочек (страшная сказка на ночь)

Что скрывают тени?