Альвийский лес

Часть вторая

Путь из леса

Пролог

Когда к примесу Йорре пришли важные, но обходительные вельможи из первых людей дома Аттоу и пригласили познакомиться с Заморской Маркой, землёй, в Империи почитаемой как место дикое, романтичное и богатое, он прежде всего удивился. Никто раньше не уделял ему особенного внимания: младший принц без шансов на наследование, он не был интересен никому. Жизнь при дворе, однако, давно научила его — благодаря прежде всего Сетруосу, приставленному к нему отцом дворянину — искать настоящие причины поступков окружающих; и кто бы догадался, что подросток умеет наблюдать, слушать и анализировать то, что происходит вокруг? Он, однако же, начал делать это, когда ему было лет семь-восемь, не больше — ценой огромных разочарований и осознания, что в жизни есть место предательству.

Впрочем, гадать тут было особенно незачем: странная гибель старшего брата сделала Йорре наследником. Так что парень списал визит и внимание Аттоу на естественное желание могучего Дома завязать хорошие отношения с будущим Императором.

Смущало только, что он не получил от отца ни одобрения, ни запрета прогулки за океан. Впрочем, пришедшая вместе с представителями Аттоу тётушка заверила, что с Императором поездка согласована.

И Йорре не устоял перед искушением увидеть больше, чем было доступно ему за все его немногие годы.

Дорога была длинной, но приятной: спутники обращались с примесом Йорре почтительно, как никто и никогда в его жизни. Во дворце относились к нему внешне вежливо, но с плохо скрытым пренебрежением — примес не наследовал, его ожидала женитьба на какой-нибудь дочери какого-нибудь из окрестных властителей, тоже без особой перспективы занять важное место во власти. Удел младших сыновей — охота, балы, скучные развлечения малого двора, при желании — воинские упражнения и почти никогда — воинская служба. Кто же допустит командовать войсками человека, у которого есть хотя бы эфемерные права на престол…

Воспитатель Сетруос тоже не стелился в почтении, но это было другое, это был близкий человек, ближе, чем родня. Он мог обращаться с примесом строго, мог ругать, мог вызвать на задушевный разговор, фамильярный и недопустимый с чужими, но он был свой.

Комес Бранку из дома Аттоу, пригласивший Йорре познакомиться с заморскими владениями Империи, вел себя совсем по-другому. Так разговаривали с отцом придворные, допущенные к беседе. Так говорили с дворянами доверенные слуги.

Был переход по океану на быстроходном курьере; был приём во дворце вице-короля — только для избранных, ибо Йорре уехал без письменного разрешения отца; было быстрое путешествие верхом через всю Заморскую Марку: дом Аттоу стремился показать примесу как можно больше. Комес Бранку подробно рассказывал обо всём, что встречалось на пути и вызывало любопытство юноши, а такого было очень много. Марка отличалась от известной примесу части Империи (по правде сказать, незначительной) очень и очень заметно, и климатом, и населением, и пейзажами, и растительным миром.

Немного неприятно было лишь то, что комес явно спешил, не давая нигде останавливаться больше чем на один-два дня и не слушая просьбы Йорре показать что-то, что не попадалось по дороге — например, знаменитые водопады Ессухай, до которых от одной из их остановок было миль семь, не больше. Комес Бранку оправдывался тем, что их могут нагнать посланные отцом гонцы, и тогда Йорре не увидит вообще больше ничего, ибо повезут его обратно в карете и под стражей (уже на приёме у вице-короля стало известно, что Император так и не дал разрешения на поездку и может в любой момент потребовать сына обратно).

Да и Сетруос то и дело предостерегал примеса, чтобы тот не очень доверял окружающим, и в том числе своим спутникам из дома Аттоу, потому что у них есть свои интересы, а в этом мире никто ничего не делает без расчёта на выгоду.

Что комес Бранку, что другие сопровождающие говорили с Йорре много, охотно, с почтением — и неискренне. Но не примесу было привыкать к неискренности окружающих. Собственно, с ним в жизни были искренни только Сетруос — всегда, да мать — иногда. В детстве парень этого не замечал, потом начал чувствовать, а потом появился Сетруос, который научил его понимать людей и различать их истинные намерения.

Чем дальше они ехали, тем глуше становились места, тем реже появлялись города и селения. В Кармоне, который примесу показался скорее деревней, чем полноценным городом, они задержались дольше, чем в других местах. Комес Бранку объяснил, что здесь непросто достать лошадей, и что поэтому придется ещё искать носильщиков из дикарей, потому что верховые кони ещё найдутся, а вот вьючных точно не хватит на весь багаж.

Через два дня они, однако, выехали. Их и точно сопровождали полтора десятка дикарей, которых Йорре впервые смог наблюдать так близко и так долго. Несмотря на немного другой цвет кожи и черты лица, они не показались ему слишком уж отличными от населения Империи. При дворе приходилось юноше видеть в составе посольств и более странных людей: низкорослых, желтолицых и узкоглазых с Востока, смуглых и крючконосых с Юга, а однажды — и вовсе чёрных до синевы. Он был тогда ещё мал, напугался, и его быстро увели из тронного зала, а потом он всё забывал спросить, откуда они были.

Отряд двигался по мощёной дороге, которая, по мере удаления от Кармона, становилась всё хуже и хуже, и в какой-то момент превратилась в пыльную утоптанную тропу с отдельными вкраплениями камня. Комес Бранку объяснил, что это Альвийская тропа, по которой они срезают много миль вместо того, чтобы объезжать Альвиан по предгорьям. Несколько дней они ехали спокойно, останавливаясь на ночь прямо на обочине: по тропе явно ездили далеко не каждый день, и никто, как думал Йорре, не мог им помешать.

А потом на них напали. Отряд только успел встать на ночёвку, ещё даже шатры не развернули. Откуда-то из сгущавшейся темноты бесшумно вылетели ножи и копья, и комес, по обычаю помогавший Йорре сойти с коня (в чем, вообще-то, не было никакой необходимости, ибо юноша был всадником как бы не лучшим, чем грузный Бранку), упал, хрипя перерезанной глоткой. Конь примеса в испуге бросился прочь — и рухнул, не сделав и трех скачков. Йорре застыл в растерянности; вокруг один за другим валились замертво сопровождавшие его воины семьи Аттоу. Завыли в голос ещё живые носильщики, падая навзничь на землю. Сетруос с обнаженным мечом попытался заслонить парня, но откуда-то из-за поля зрения низко и стремительно выдвинулось светлое древко копья, подбив воспитателя под колени; тот ещё падал, когда получил тем же древком по голове.

Следующее, что помнил примес — было то, как его и Сетруоса, со связанными запястьями и щиколотками, несут на длинных палках те же самые носильщики из дикарей, что тащили поклажу. Было больно и неудобно; далеко запрокинутая голова растягивала гортань, мешая дышать; узы резали руки и ноги. Эта мука длилась довольно долго. Наконец, их принесли на какую-то широкую поляну, бросили наземь и стремительно и умело срезали всю одежду. Кто-то рассёк вязки на руках и ногах, Сетруоса и Йорре подняли за конечности и забросили в просторную клетку, часто огороженную гладкими стволами толщиной пальца в три, которые на высоте четырех человеческих ростов заканчивались пышными зелёными метёлками. Туда же втолкнули носильщиков, и проём в клетке как-то незаметно закрылся.

Затем потянулись дни, полные унижения и физической муки. Спать пришлось на голой земле — что нагишом, мягко говоря, неприятно. Через клетку тянулся ручеёк со свежей водой, но её едва хватало шестерым попить и обтереться, да и то Сетруосу пришлось побить одного из дикарей, чтобы они поняли, что испражняться надо там, где ручеек вытекает из клетки, а не там, где он в неё втекает. Еду давали несколько раз в день, когда вспомнят — фрукты и овощи, как ни странно, всегда свежие и вволю.

Дикари не говорили на имперском, кроме одного, который кое-как мог связать несколько слов. Он и объяснил, к кому в плен они все попали и что их ожидает. На поляне не было ничего, кроме толстенного и высокого дерева незнакомой породы, навеса, крытого широкими листьями, да густых кустов по периметру; напротив навеса стоял ещё серебристый от времени деревянный столб, покрытый ржавыми пятнами — дикари с ужасом показывали на него друг другу.

Тем не менее, на поляне всё время толклись альвы. Было странно видеть, как эти полузвери подходят к растущим вокруг поляны кустам, и вдруг из куста получается удобное даже с виду плетеное сиденье. К полудню под навес приходил рослый альв со шкурой, украшенной шрамами. Рядом с ним располагались ещё три-четыре особи. Что там происходило, было трудно понять, но Йорре совершенно уверился, что альвы между собой общаются, и это общение вовсе не примитивное. Они обсудили то, что видят, с наставником. Тот задумчиво сказал, что люди очень ошибаются, считая альвов полуживотными, потому что всё говорит о наличии у альвов сложного и структурированного общества. Попутно он объяснил Йорре, что такое структура общества. К крайнему удивлению примеса, Сетруос заявил, что хотел бы пожить среди альвов и изучить их.

К клетке постоянно подходили и разглядывали пленников так, как в Империи смотрят на диковинных животных в зверинце. Иногда кидали еду. Альвы помельче — дети, наверное — корчили рожи и что-то выкрикивали. Язык альвов был странный, похожий на мелодичное тремоло, которым горцы подзывают коров на пастбище, или на пение некоторых птиц; голоса высокие, тонкие.

Всё это тянулось и тянулось день за днём, и было бы вовсе невыносимо, если бы не Сетруос, который вдруг устроил Йорре очень интенсивные занятия по самым разным предметам, от математики до политического устройства соседних государств. И спрашивал по пройденному, и ругал за невнимание.

Плен закончился однажды ночью, когда стволы на одной из сторон клетки бесшумно разошлись и впустили крупного альва, который, не тратя ни секунды зря, несколькими экономными движениями перебил дикарей, заколол успевшего только вскочить Сетруоса и вырубил Йорре ударом по голове.

То, что произошло дальше, было совершенно необъяснимо. У альва откуда-то оказалось отцовское кольцо; он долго тащил юношу куда-то на себе — с неправдоподобной скоростью; они остановились где-то в лощинке, перед которой вдруг загрохотали многочисленные выстрелы, перемежающиеся криками и стонами; Йорре попытался выглянуть, получил по голове ещё раз и снова отключился.

Потом его подняли, грубо отхлестав по щекам, и выпнули на покрытую трупами поляну.

И там он вдруг оказался среди своих — людей, посланных за ним Императором, людей, способных и желающих его защищать, умелых воинов и охотников, почтительных без раболепия, не в пример челяди, да и дворянам Аттоу, которые сопровождали его раньше. Людей простых и не обученных манерам, но умеющих себя обслужить и ничего не боящихся.

Глава 1. Дорант

1

— Вы ведь тоже не доверяете мне, каваллиер…

Дорант чуть не подпрыгнул. Была его очередь дежурить, и она подходила к концу. Небо над деревьями посветлело; костер давно погас; уже просыпались птицы. Дорант, честно говоря, был на грани того, чтобы задремать.

Примес Йорре подошел бесшумно и опустился на траву рядом.

— Я жизнь отдам за ваше императорское высочество, — ответил Дорант.

Примес покачал головой.

— Вы не доверяете мне.

Он замолчал надолго. Дорант тоже молчал: у него было преимущество возраста и опыта, которое дает возможность легко переносить паузу в разговоре.

Примес, глядя в сторону, заговорил медленно и неохотно:

— Я теперь понимаю, что был неправ. Я поставил вас в нелепое положение. Вы дали слово, я требовал, чтобы вы его нарушили, и слава всем святым, что ваши альвы успели сбежать. Я не хотел бы, чтобы мы с вами были врагами, каваллиер. Я не хотел бы, чтобы вы были злы на меня. Мне многое рассказали. Я понимаю теперь, что именно вы спасли меня, послав этого альва. И что он тоже спасал меня.

Он замолчал надолго. Дорант молчал тоже, потрясённый. На его памяти второй раз человек, облечённый властью и стоящий много выше него по положению, перед ним извинялся.

Примес, сглотнув, продолжил — и было видно, что слова даются ему с трудом:

— Он бил меня. Он бросал мне еду, как скоту. Он убил Сетруоса, даже не глядя на него. Просто ткнул копьем, и тот умер…

Парень перевел дыхание.

— Понимаете… — ему явно было трудно говорить, — отец любит нас всех. Он добрый, но у него много обязанностей и мало времени. Я его видел очень редко. Он готовил Гора в императоры. Гор всё время был при нём, а я… так, младший примес, меня только сбагрить куда-нибудь подальше, чтобы потом старшему правление не портил. Ко мне приставили Сетруоса, когда мне было восемь. Он учил меня всему: и воинским искусствам, и наукам, и этикету, и охоте… Горгоро учили лучшие в Империи учителя, много. Меня — только Сетруос. Он знал не всё, и он был не лучший во многом, я давно это заметил. Так, средний, может, чуть выше — чтобы не стыдно было потом младшего примеса показывать. Но он учил меня думать…

Йорре осекся и снова замолчал. Дорант вдруг почувствовал, что парню надо промочить горло. Он отстегнул от пояса флягу и молча протянул примесу. Тот вначале взглянул с удивлением, потом поднял глаза на каваллиера — кивнул с благодарностью, принял флягу и ополовинил её длинным жадным глотком.

— Мне кажется, я был для него вместо сына. И он учил меня смотреть на людей и понимать, что они из себя представляют. И чего они хотят на самом деле.

Дорант не удержался от вопроса, который вертелся у него на языке:

— Как случилось, что он не препятствовал вашему похищению?

— Похищению?

— Ну да. Аттоу ведь увезли вас подальше от отца, чтобы держать под контролем, если с императором что-то случится. Пока вы в их руках, да пока вы несовершеннолетний — они будут распоряжаться страной от вашего имени. А потом женят вас на одной из своих…

— Но почему с отцом вдруг что-то случится?

— Отец ваш болен давно и неизлечимо, — произнес Дорант с сожалением. — Это знают доверенные люди. Гибель примеса Горгоро совсем подорвала его силы, он угасает. Он хотел приблизить вас и передать власть за то время, что ему осталось — но Аттоу лишили его этой возможности. Он, через доверенных людей здесь, послал меня за вами. Не только меня, но именно мне посчастливилось вас найти. Разве альв не передал вам письмо?

— Нет, — ответил примес, явно потрясенный услышанным. — Он только отдал мне кольцо, какое дают лицам, которых отец мой наделяет властью и доверием.

Он помолчал ещё, а потом спросил:

— Так Аттоу везли меня показать Заморскую Марку против воли отца?

— Да. Это была их цель. Они здесь могут действовать свободно, в отличие от Империи, потому что вице-король сам из Аттоу.

— Я знаю. Сетруос рассказывал мне про великие семьи Империи. Вице-король — двоюродный брат дуки Долора, что женат на моей тётушке. Его отец — младший брат дуки Сердена, который закончил усобицу с нашей семьёй, пойдя под руку моего отца.

— Так всё-таки — почему Сетруос не воспротивился похищению?

Вопрос был на самом деле глупый: как мелкий, в сущности, дворянин мог препятствовать сильнейшему в Империи семейству?

Примес задумался.

— Так кто же знал, что это похищение? Тётушка Маста призвала меня и сказала, что отец повелел, чтобы Аттоу познакомили меня с Заморской Маркой. Вот теперь я понимаю, что Сетруос всё время пытался мне объяснить, когда мы оставались наедине. Он не хотел говорить прямо. Наверное, опасался, что могут подслушать. Но он всё время внушал мне, чтобы я думал сам и не принимал чужие решения за свои… и чтобы доверял только тем, кого проверил…

Он спрятал лицо в ладонях, и плечи его предательски затряслись. Дорант подумал, что, должно быть, у парня за всю его жизнь не было человека ближе, чем этот Сетруос. И прикинул на себя — как бы он отреагировал, если бы у него на глазах убили кого-то, кто был ему так близок.

Он коснулся кончиками пальцев плеча юноши:

— Ваше высочество, вы можете рассчитывать на меня и моих людей, что бы ни случилось и что бы ни потребовалось.

2

Императорская дорога, хоть и была вымощена щебнем и булыжником, когда её прокладывали, с тех пор изрядно обветшала. Предполагалось, что кальды и гуасилы ближайших поселений будут следить за дорогой и поправлять её при необходимости; однако же жизнь сложнее, и это делалось лишь в тех местах, где дорогой много и часто пользовались, да в тех, где близко были поселения. Дорант с отрядом ехали сейчас по местам глухим и малонаселённым. Даже на второй день пути по Старокармонской императорской дороге ближайшим от них городом оставался всё тот же Кармон, лежавший сильно в стороне от их цели, а до побережья было ещё дней десять, причем не меньше шести из них никаких населённых пунктов поблизости от пути не ожидалось.

Мостовая была сильно выщерблена, местами булыжник вовсе смыло на обочину. Между камнями там и тут пробивались растения — и часто уже солидной высоты деревца, хоть и толщиною едва в ствол пиштоли. Ни на мощёной проезжей части, ни на подсыпанных когда-то песком обочинах не было следов человека или коня.

Мокрый лес гасил звуки, и даже по камням дороги копыта коней не стучали, а шлёпали. Шелест влажных листьев, звук срывающихся капель, крики птиц создавали ощущение полного безлюдья.

Может быть, поэтому Дорант расслабился и потерял бдительность, из-за чего они и нарвались.

За крутым поворотом, огибавшим невысокую скалу, покрытую колючим кустарником, там, где дорога выходила на ровную широкую поляну, их ждали.

На самой дороге, прямо посередине, стоял, уперев левую руку в бок и откинув полы чёрного плаща, армано Миггал, Старший брат, коммандар в Эльхиве. Витой эфес его меча сверкал полировкой, перо белой цапли на черной шляпе мокро обвисло. Впечатление несколько портила правая рука, подвешенная на перевязке из чёрной тафты.

По бокам его, чуть сзади, стояли два молодца в таких же чёрных плащах: тоже армано из Странноприимцев, Младшие братья. Они держали каждый по пиштоли, недвусмысленно направленной на Доранта и Харрана, возглавлявших небольшую их процессию. Дальше на поляне, развернувшись дугою, вогнутой к центру, были справа и слева ещё две пятёрки, уже не из странноприимных братьев — наёмники, подумал Дорант. Огнестрел был в руках только у четверых, остальные были с алебардами.

Было до них шагов пятнадцать.

«Ещё один или двое в лесу с лошадьми», — подумал Дорант. — «Много».

Четырехстволка, вычищенная и перезаряженная, висела справа у седла. Быстро выхватить не получится. Нас шестеро против тринадцати или пятнадцати. Это если считать с мальчишкой. У них пять стволов наготове. Перестреляют.

Вот тут Дорант второй раз пожалел, что не заставил оружейника починить поломанную хауду. (Первый раз эта мысль промелькнула у него на той поляне, где они бились с альвами.)

Опаснее всех вон тот, коротышка с седой бородой, что стоит слева: у него мшетта на сошках. Но если двигаться быстро, он не успеет её развернуть.

— Так-так-так, — сказал армано Миггал, подходя, — вот и вы, наконец. Я пра-авильно вас просчитал: должны были вы пойти именно этой дорогой. И вот вы здесь, и мы здесь.

— Что вам нужно? — Слишком быстро спросил Харран, нетерпеливый по молодости.

— Да ничего, в общем-то. Это вы решите, что вам нужно: остаться здесь навсегда или поехать с нами.

Примес Йорре, ехавший сзади, рядом с Асарау, высунулся чуть вперед и остановился за левым плечом Доранта.

Эх, не вовремя… Зачем и куда ты лезешь? — Подумал каваллиер, прикидывая, как прикрыться конём от первых выстрелов.

Харран же, грамотно притворяясь недалёким солдафоном, задал вопрос:

— Что вы имеете в виду?

— А вон того, — кивнул армано Миггал в сторону примеса, — дайте нам его прибить, и мы вас отпустим. Или ещё лучше: идите с нами, у вас будут блестящие перспективы!

У Доранта аж челюсть отвисла от недоумения: убить примеса? Зачем?

— Вижу, вы не понимаете, — сказал армано Миггал. — Вы слишком долго шарили по кустам в поисках мальчишки. За это время его папаша умер, благослови его дух святые.

Доранту показалось, что он услышал тихое оханье слева от себя. Но отвлекаться не следовало: надо было тянуть время и искать выход.

— Но регентство… — сказал он.

— Какое ещё регентство? Кому и зачем оно нужно? Этот, — армано снова кивнул на Йорре, — был нужен, пока был жив его папаша, чтобы тот не делал глупостей и не мешал нашим планам. А сейчас он просто досадное препятствие между троном и императрицей.

Императрицей?

Картина стала складываться в голове каваллиера: действительно, по правилам престолонаследия в отсутствие наследника мужского пола на трон могла, при согласии Имперского совета, сесть женщина императорской крови — но таких женщин было две: родная сестра императора, супруга дуки Долора, и родная сестра примеса Йорре, примесса Альтина. В принципе, всё понятно, но проверим-ка…

— Вы имеете в виду примессу Альтину?

Армано расхохотался презрительно:

— Говорю же, вы слишком долго были оторваны от новостей. Её величество королева Фиарии семь недель назад отбыла к своему венценосному супругу, и свадебный обряд уже должен был состояться.

И не успел ещё каваллиер окончательно понять, что все расчеты его, Светлейшего дуки Санъера и его людей были с самого начала построены на неверной предпосылке, как слева от него нестерпимо громко грохнуло, и лицо армано Миггала разлетелось красными брызгами.

3

Дорант тут же вздел коня на дыбы, закрываясь от стрелков; хауда будто сама прыгнула ему в руку. Из четырёх стволов сработали три, четвёртый осёкся: не прокрутилось колесцо. Из трёх выстрелов два попали, свалив правого из Младших братьев и ближайшего к нему наёмника; следующий наёмник успел присесть, и горсть картечи просвистела у него над головой. Но и сам он промахнулся, сбив прицел в движении. Пуля — не картечь.

Наёмник успел схватиться за меч. Доранту не хватало секунд, чтобы вытащить свой, и он отбил рубящий удар стволами хауды. Обратным ходом торцы стволов ударили его противника в лицо, чего хватило бы за глаза, поскольку удар был усилен прыжком коня, но тут сработало, наконец, колесцо, поджегши порох, и выстрелил четвертый ствол — так что наёмник просто лишился головы.

Дорант проскочил за линию, на которой стояли люди армано Миггала, развернул коня и осмотрелся. Над дорогой расплывался густой желто-белый дым. Харран не без труда вылезал из-под убитого жеребца, его меч торчал из горла второго Младшего брата. Седобородый коротышка со мшеттой валялся навзничь в позе, не свойственной живым. ещё один наёмник, выронив алебарду и согнувшись, держался за живот. Рядом с ним другой отмахивался алебардой от Калле, заметно прихрамывая. Асарау озирался с коня, держа стволами вниз две двустволки с дымящимися стволами. Шукра нигде не было видно (потом выяснилось, что конь его понёс, раненный первым же выстрелом — тем же, который убил самого Шукра; их нашли потом неподалёку).

На обочине дороги билась в агонии упавшая гнедая, на которой ехал примес. Сам примес, оставшийся при падении в седле, валялся как тряпичная кукла и был явно без сознания. Оставшийся наёмник занёс над наследником престола алебарду и готов был уже ударить, но вдруг из его груди показалось окровавленное зеленовато-белое остриё альвийского копья.

— Альвы, — подумал Дорант, — теперь нам точно всем конец.

И тут из кустов осторожно, но довольно спокойно вышли те самые альвы: самец и самка, старые знакомые. Хотя для людей все альвы на один образ, эту-то парочку Дорант запомнил и ни с кем бы уже не спутал.

Альв огляделся, а за ним и каваллиер. Калле, наконец, прикончил последнего наёмника: с алебардой можно отмахаться от всадника, но не тогда, когда у тебя картечью вырван клок из бедра. Альв расслабился, и вместе со своей самкой уселся прямо в придорожную траву, демонстрируя самые мирные намерения. Дорант учтиво поклонился ему, надеясь, что тот правильно истолкует его жест, и занялся неотложным: примесом.

Добив гнедую, каваллиер попытался высвободить юношу, застрявшего в стремени той ногой, которая была под лошадью. Парень открыл глаза и завопил. Только тут он выпустил из руки пиштоль, которую смог так удачно вытащить, прикрывшись Дорантом от взоров противника. Подъехал Калле, спешился и стал помогать. Под лошадиным боком меж тем быстро растекалась лужа крови.

Когда наследника вытащили, оказалось, что пуля, убившая лошадь, прошла под его коленом, задев кость. Юноша не мог ни согнуть, ни разогнуть ногу и мучился от боли. Асарау, с непостижимой для калеки ловкостью соскользнув с коня, осмотрел рану (Калле успел уже срезать с раненой ноги сапог и штанину).

Судя по выражению лица воина гаррани, рана была плоха.

— Я сделаю, что смогу, — сказал он. — Но я тут могу немного: мое опохве не такое сильное, чтобы лечить такие раны. — И он многозначительно оглядел собственные увечья. — Молодой воин, боюсь я, будет хромать всю жизнь.

«Лишь бы выжил», — подумал Дорант, глядя на белое, как бумага, лицо наследника императорского престола.

Впрочем, были ещё дела, которыми следовало заняться.

Прежде всего, где-то в лесу оставались не то один, не то два (а может, и три) наёмника, которые сторожили лошадей команды армано Миггала. Поэтому надо было прежде всего привести в порядок оружие, собрать и зарядить огнестрел и поставить кого-то дежурить. Или идти искать? С кем? С Калле?

Тут Дорант вспомнил про альвов.

Те по-прежнему спокойно сидели в траве, не глядя ни на людей, ни друг на друга.

Дорант подошел, с трудом вспомнил услышанные от Асарау альвийские слова и произнес, страдая от необходимости верещать и выворачивать язык:

— Благодарю тебя, воин, и тебя, женщина, за помощь в нашей битве!

Альвы как по команде повернулись в его сторону и воззрились с недоумением. Потом переглянулись — впервые с тех пор, как вышли на поляну — и Дорант поклялся бы, что они с трудом сдерживают смех.

Впрочем, самец непередаваемо изящным движением поднялся и прочирикал нечто, в чем каваллиер услышал два знакомых слова: воины и битва.

Дорант был в растерянности, поскольку понял, что его знаний языка не хватит, чтобы объяснить альвам, чего он от них хочет. Он обернулся с надеждой к Асарау — а тот уже ковылял к ним на своих изуродованных ногах.

— Объясни им, что тут в лесу остались ещё два или три врага, при лошадях.

Асарау защебетал. Альвы снова переглянулись, и самец что-то быстро чирикнул в ответ. Асарау защебетал снова. Альв явственно кивнул, вызвав нескрываемое удивление воина гаррани, и опять полилась его мягкая, высокого тона, очень быстрая речь, похожая на журчание ручья. Он вытянул вперед переднюю лапу — или руку? — В ней были четыре явно человеческих уха, нанизанных на тонкий гибкий прут, свернутый в кольцо.

— Он говорит, что два воина прятались вон там, за скалой. С лошадьми. Он их убил.

Вот, значит, как. Доранта подспудно беспокоило, что ныне покойный армано не озаботился тем, чтобы перекрыть им путь отступления — оказалось, позаботился. Но резерв нарвался на альвов и потерял жизни — и уши.

Доранта даже не покоробила эта мысль. Честно сказать, его не удивило и то, что знакомые альвы оказались на этой поляне и вступили в бой на его стороне. У него была другая забота, главная: вытащить раненого примеса Йорре. Он пока не думал даже о том, что делать после этого: ведь примес действительно оказался досадным препятствием между дукессой Мастой (и стоящим за ней домом Аттоу) и императорским троном.

Но главное, было одно дело, которое надо было сделать прямо сейчас.

4

Примес Йорре был в сознании. Он лежал на попоне, второпях расстеленной рядом с тем местом, где его вытащили из-под гнедой, опираясь лопатками и шеей на заботливо подложенное седло — снятое с гнедой же.

И смотрел на Доранта взглядом раненого олененка. В этом взгляде была, как показалось каваллиеру, не так боль, как опаска и вопрос. Вполне понятный вопрос, между прочим: ничто не помешало бы Доранту тихо прикопать новоиспеченного императора, сказаться верноподданным незаконной императрицы и жить, как раньше жил.

Эх ты, парень, как же тебя прижало! И как же ты мало, должно быть, видел рядом настоящих людей, которые не меняют своё слово на власть и деньги…

Дорант подошёл поближе и громко, чтобы все услышали, заявил:

— Его императорское величество Лорий Сеамас Третий воссоединился со своими святыми предками! Да здравствует его императорское величество Йорриг Сеамас, седьмой этого имени! На колени, на колени все, и попросим его величество принять присягу от нас первых!

Харран, с недоумением разглядывавший длинную и глубокую царапину на левом боку своей кирасы, Асарау, копавшийся в снятой с коня седельной сумке, Калле, обтиравший коня бывшим плащом своего противника, и даже оба альва — вскинули головы и оборотились к каваллиеру.

А потом до них дошло. По крайней мере, до людей. И даже до Асарау, понимавшего на имперском через два слова на третье.

Дорант с удовольствием отметил, что ни один из оставшихся в его отряде ни на секунду не засомневался: все (кроме альвов, наблюдавших сцену в некотором недоумении) опустились на колени, склонив головы перед бледным как смерть Императором.

На лице юноши проступило нескрываемое облегчение, и он зашевелился, пытаясь подняться. Асарау, который был ближе всех к нему, не вставая с колен, неправдоподобно быстро приблизился и помог ему встать.

— Клянемся тебе, Император и вождь Йорриг, седьмой этого имени, служить верно и преданно, надёжно и добросовестно, тебе и твоим потомкам, и тем, кого ты нам укажешь, до самой смерти нашей! — Медленно, с длинными паузами, произнёс Дорант древнюю формулу присяги, а остальные, за исключением воина гаррани, не знавшего слов, повторили её вслед за ним.

Асарау, впрочем, кивал и тоже говорил что-то — на своём языке. Дорант не вслушивался, но это и не имело значения: он точно знал, что воин гаррани и без формальной присяги будет верен ему, а значит, и новому императору.

— Принимаю вашу присягу, доблестные воины, и клянусь вам, что буду ценить вашу верность, слушать ваши слова и защищать вас и ваших родственников, как своих!

Парень сумел-таки удивить Доранта: он произнёс ту формулу принятия присяги, которая положена была не простым воинам, и даже не простым дворянам — а высшей знати Империи. По спине каваллиера побежал неприятный холодок: он почувствовал, что за это придётся заплатить — и дорого: жизнь уже не будет такой, как прежде.

И он не ошибся.

— Встаньте, каваллиеры! Встань, Дорант, комес Агуиры! Дарую вам всем привилегию обращаться к императору, не преклоняя колен, и говорить свободно!

Дорант с трудом удержался от недовольной гримасы. Агуира была клочком земли размером с носовой платок у самых стен столицы Империи. Как комита она не значила ничего, дохода от неё получить не смог бы даже самый ушлый моррон[1]. Но комес Агуиры по традиции был одним из ближних императора, имел право постоянно жить во дворце, допускался на заседания всех советов, а главное — ему подчинялась личная охрана императора. Так что его только что назначили на одну из самых завидных должностей в Империи, причём на должность, требующую постоянного присутствия в столице, что никак в планы бывшего каваллиера не входило. Со всеми вытекающими последствиями в виде зависти придворных, ненависти дома Аттоу и обиды нынешнего комеса Агуиры, кстати сказать, четвероюродного дяди Доранта.

Впрочем, учитывая обстоятельства — вопрос ещё, жив ли он, подумал Дорант.

И как отнесётся к этому светлейший дука Санъер из Фломской Ситы, весьма ревнивый к чужому влиянию на императора и терпящий нынешнего комеса Агуиры только потому, что тот очень стар, болен и уже ничего не хочет?

Но Йорре ещё только начал, оказывается:

— Каваллиер Харран из Кармонского Гронта! За верность и защиту императора жалую тебя всеми землями Кармонского Гронта в наследственную собственность! Владей ею и распоряжайся во славу Империи!

Тут все, кто понимал, что происходит — то есть все, кроме альвов и Асарау — пришли в полное изумление, и более всего Харран. Земли Марки считались личной собственностью императора, которая передавалась в пожизненное или наследственное владение, или в аренду, но никак не в собственность. Кусок, только что отданный Харрану, был больше пяти из восьми королевств, когда-то вошедших в Империю. Харран, тем самым, по размеру владений как минимум сравнялся с маркомесами, которые по традиции считались первыми среди имперской знати — поскольку предки их были в своё время королями. Больше земель, кроме как у самого императора и троих из маркомесов, было только у дома Аттоу, но именно у дома в целом, а не у кого-то из его членов.

Ещё одно удивительное обстоятельство заключалось в том, что молодой император назвал Харрана каваллиером. Каваллиерство, собственно, было не более чем почётным званием, которое давали за доблесть — и очень многим. Из преимуществ материальных оно предоставляло лишь право на небольшой пенсион, достаточный, чтобы скромно прожить одинокому холостяку в небольшом городе, если у него нет вредных привычек. Но заодно каваллиер освобождался от любых налогов на любую землю или недвижимость, которая находилась в его собственности — именно поэтому каваллиерство практически никогда не давали дворянам состоятельным, обладателям крупных имений, и их старшим, наследным сыновьям, какими бы ни были их заслуги. Так что Харран, помимо огромных земель, получил сейчас освобождение этих земель от налогов — которое, впрочем, не передавалось по наследству. Совершенно беспрецедентная ситуация.

Всё-таки покойный Сетруос хорошо воспитал молодого примеса. Тот очень быстро сориентировался и делал сейчас именно то, что нужно: привязывал людей к себе, выдавая им награды, которыми можно было воспользоваться, только если новый император выживет и доберется до трона.

Другое дело, что награды эти были чрезмерны и создавали для награжденных — да и для империи — источник огромных неприятностей в будущем.

Если бы это было хоть на волос уместно, Дорант сейчас же остановил бы юношу, пока тот не наделал дальнейших глупостей. Но вмешиваться и возражать было не с руки, а уж тем более отказываться от награды, хоть и неудобной, и нежеланной.

— Каваллиер Калле! За верность и защиту императора жалую тебя и твоих потомков дворянством, званием каваллиера, а также землями в наследственную собственность, кои выделит тебе каваллиер Харран из Кармонского Гронта из своих земель, по вашему обоюдному согласию, в том размере, который сочтёт достойным твоих заслуг, так, чтобы ты и твоя семья жили в достатке, соответствующем лицу, имеющему личные заслуги перед императором!

Ну, хоть это было правильно. Харран, хотя бы из чувства чести, доброго воина не обидит, а Калле комиту не потребует — он человек скромный и неглупый, ему хватит и деревеньки в пару десятков дворов.

И тут Йорре опять удивил Доранта:

— Каваллиер Асарау, сын Кау, сына Вассеу! За верность и защиту императора жалую тебя, твоих потомков и всё племя гаррани дворянством, а также землями, кои занимает сейчас и сможет занять в ближайшие пятьдесят лет вне пределов земель, закрепленных за Империей, племя гаррани, в наследственную собственность! Жалую также тебя званием каваллиера, а также, помимо земель, кои получишь ты в своем племени, землями в Кармонском Гронте, кои выделит тебе каваллиер Харран…

Дальнейшее не отличалось от того, что было даровано Калле. Дорант быстро перевёл сказанное, сопроводив комментариями, необходимыми, чтобы воин гаррани понял, что получил он и его племя. И только тогда сам экс-каваллиер, а ныне комес Агуиры, понял, что это значило лично для него: его любимая, его Саррия — стала с этого момента дворянкой, и более никаких препятствий их официальному браку не существовало!

За это, пожалуй, можно и титул комеса Агуиры простить.

Краем глаза он уловил какое-то движение, и не сразу сообразил, что это альвы. Им, видимо, надоело сидеть там, где они были, и они переместились поближе, причем мужчина откровенно пялился на то, что происходит, а женщину это явно не интересовало, она уткнулась взглядом в землю и, видимо, размышляла о чём-то своём.

И Дорант подумал, что только альвы ничего не получили от нового императора.

Глава 2. Интерлюдия первая

1

Болтаясь в неудобных носилках, закрепленных меж двух лошадей, Йорре, чтобы отвлечься от боли в простреленной ноге, старался тщательно обдумать то положение, в котором он очутился.

Стычка со Странноприимцами показала ему, чего стоила притворная учтивость Аттоу и чем должна была кончиться его поездка.

Болезненная рана заставила собраться, чтобы не опозорить себя перед спутниками — юноша видел уже, как переносят ранения подобные им.

Это были люди, на которых можно было опереться — и это были люди, перед которыми нельзя было показать слабость.

Хорошо, что он сообразил сразу же наделить их землёй и титулами. Это пока единственное, что он может раздавать. (Выросшему во дворце, ему и в голову не приходило, что не для всех важнее всего в жизни богатство и знатность, и что могут быть другие способы обеспечивать верность сторонников.)

Йорре вздохнул: где взять ещё таких же?

Среди очень и очень многого, чему Йорре научил Сетруос, было одно самое главное: всё время продолжать учиться. Искать, поглощать и запоминать новые сведения; просить, чтобы объяснили непонятное; не оставлять ничего не понятым. А потом при любом удобном случае использовать полученные знания.

Когда-то, когда Йорре было ещё лет девять или десять, и был он немного толстоватым (во дворце многое было для младшего примеса плохо, но вот поесть давали без ограничений), сильно неуклюжим и довольно ленивым, Сетруос, тогда ещё только назначенный примесу наставником, произнёс нечто, и это врезалось мальчику в память навсегда:

— У любого человека могут отнять всё, что он имеет. Даже у Императора — если вдруг Империя потерпит сокрушительное поражение. Могут отнять жизнь, тогда уже ничего не сделаешь. Но если человек жив, есть только одно, чего у него невозможно отнять: то, что он знает и умеет. Того, что ты накопил из вещей, земель и денег, тебя могут лишить; то, что ты накопил в своей голове, у тебя не сможет забрать никто.

Сетруос всегда умел разговаривать с Йорре так, как будто Йорре был взрослым, умным, понимающим человеком. Сейчас-то он прекрасно понимал, каким маленьким дурачком бывал в детстве (хотя ещё не начал понимать, что и в нынешнем своём возрасте и состоянии часто бывает далёким от взрослости дурачком). И Йорре очень, очень старался научиться всему, чему могли бы научить его окружающие.

Он всё время думал, что так же, как ему повезло когда-то с Сетруосом (благодаря отцу, который хорошо умел выбирать людей), сейчас ему очень повезло с Дорантом, Харраном, да даже Красным Зарьялом с его дикарями-полубандитами. С калекой Ассарау, знающим неправдоподобно много для своего возраста. Со странными полузверями-альвами, не умеющими говорить по-человечески, но во многом так похожими на людей. Никто из них не относился к нему как к бесполезному мальчишке, которого нужно обвести вокруг пальца, чтобы добиться какой-то своей выгоды. Среди прочих, кого знал Йорре — таких было большинство (если не все), но вот эти вот случайно собравшиеся вокруг люди и нелюди, выручившие примеса из альвийского плена, не только не добивались от него каких-либо преференций, но, к удивлению Йорре, привыкшего к совсем другому во дворце, вовсе не прыгали от счастья, что на них свалилось столько всего хорошего. Они, похоже, вообще не придали этому значения.

Йорре чувствовал, что они относятся к нему не как к безличному источнику благ, а как к своему: к члену команды, клана, группы, где, случись что с одним из них, все встанут на его защиту, даже если это будет для них невыгодно.

Это не только чувствовалось, это так и было. Уже в двух очень острых и совершенно не простых ситуациях Йорре получил реальную, сильную, важную поддержку — даже не обращаясь за нею.

Но эти люди и нелюди не только стояли сейчас на стороне свежеиспечённого Императора, они ещё и обладали знаниями, умениями, пониманием многого, что было для юноши новым и неизвестным. И главное, они знали много о том, что происходит в Марке и в Империи — такого, что не узнаешь во дворце.

И он дал себе слово получить от них все знания, что они могли ему дать.

2

Дворец вице-короля в Акебаре внешне довольно скромен, он двухэтажный, выстроен из белого камня, имеет на фасаде семь колонн, подпирающих просторный балкон с резными перилами, и по занимаемой площади, пожалуй, поменьше доброй половины особняков местной знати. Построили его при втором вице-короле, тому назад уже шесть десятков лет, и с тех пор меняли только внутреннюю отделку да обстановку. Ничего удивительного: основная деятельность вице-короля проходит в акебарском Доме приёмов, который за время существования Марки уже третий, да и этот успели пару раз перестроить — чиновников всё больше, и нужно место, чтобы их размещать.

Тем не менее, нынешний вице-король, дука Ансаль Годрэ из Мезалии Аттоуской, предпочитает личными делами заниматься всё-таки в своём дворце, где всё сделано по его — и его жены — вкусу, где уютно и куда пускают далеко не всегда и не всех.

Дворец вице-короля — его собственное, личное пространство. Он здесь отдыхает от забот и тяжёлой, кропотливой работы по управлению Маркой.

Второй этаж отведен под жилые покои. Он весь прошит анфиладой проходных комнат, соединённых резными позолоченными дверями; каждая комната отделана в своём стиле и в своём цвете. Одна из них — белая малая гостиная, где стоит небольшой стол маркетри[2] (всего на шесть человек) с тяжелыми стульями, обитыми белым шёлком в мелкий пёстрый цветочек, а штоф[3] на стенах, над полированными панелями из светло-кремового узорчатого капа абетулы[4], чисто белый и покрыт геометрическими узорами из тонких чёрных линий, незаметными уже шагов с пяти.

Сейчас белая малая гостиная освещена пополуденным акебарским солнцем, беспощадную яркость которого приглушает прикрывающая окно сверху маркиза[5] из тщательно выбеленного полотна. Стол со стульями сдвинут к дальней от окна стене, а сразу под окном стоит громоздкое кресло, в котором удобно устроился хозяин дворца. Перед ним громадный мольберт, на котором укреплён обширный, высотой больше половины роста, холст на подрамнике. За холстом же, с палитрою и сразу пятью кистями в левой руке, находится чернявый малый лет тридцати, с подвижным лицом, украшенным совершенно кошачьими усиками из редких волосиков, растущих над углами рта: это Роке Даллод по прозвищу Животворный, довольно знаменитый, несмотря на молодость, художник-портретист, непревзойдённый мастер света и тени, выписанный вице-королём аж из Виньера, общепризнанной культурной столицы мира.

Портретист одет в длинную, изгвазданную красками, тёмно-коричневую робу, под которой не видно его обычного светского платья.

Вице-король сидит в удобной, но статичной позе вот уже полтора часа. Ему скучно и жарко, потому что кресло — прямо на солнечном пятне, хоть и смягчённом прозрачной тенью от маркизы. Он, как и в предыдущие сеансы, пытался поговорить с художником, но тот неважно знает имперский язык, а вице-король — язык Синтары. К тому же художника сковывает этикет, и поэтому общение их поневоле скудно и формально.

Но положение обязывает, и портрет вице-короля кисти лучшего художника мира (из тех, кого можно было уговорить проплыть полсвета в Марку) будет украшать Дом приёмов в Акебаре.

В гостиной тихо, только шелестят занавеси, да слышно тяжеловатое в силу возраста и комплекции дыхание почти шестидесятилетнего вице-короля и свистящий шорох робы художника, когда он двигается.

В это время года в середине дня Акебар и окрестности накрывает такая тяжёлая влажная духота, что днём многие стараются лечь спать где-нибудь в дальнем углу дома, у толстенной каменной стены, выходящей на теневую сторону, да чтобы ещё сквознячком овеивало.

Вице-король тоже бы прилёг (и он через вдох не может сдержать зевоты), но это время дня — единственное, которое он может не посвящать работе (ну, не считая позднего вечера, когда превыше всего — семья, но кто же пишет портреты в темноте?).

По случаю жары все двери в анфиладе открыты, и лёгкий сквозняк приносит видимость облегчения. Благодаря этому же слышно, когда кто-то ходит в других комнатах — правда, редко: слуги стараются то ли не мешать хозяину, то ли поменьше быть у него на глазах; дежурная охрана где-то на первом этаже, и только горничная иногда осторожно заглядывает в одну из дверей: нет ли каких пожеланий?

Но вдруг из дальнего конца анфилады тихонько доносится ритмичный скрип лестницы, потом уверенные шаги сапог со шпорами по навощённому паркету — и в комнату, обмахиваясь шляпой, заходит рослый и худой мужчина с аккуратно подстриженной растительностью вокруг рта, длинными, до плеч, каштановыми волосами, весь в чёрном, за исключением снежно-белых воротника и манжет, выпущенных из-под камзола, да ослепительно надраенной золотой цепи толщиной в палец, на которой висит, болтаясь на груди, маленький, но тяжёлый знак Общества Мышеловов[6] в виде золотой дохлой мыши с бриллиантовыми глазами.

3

— Приветствую тебя, дорогой мой кузен, — заявил этот человек, которого звали дука Местрос Фаба из Дерры Аттоуской, комес Ретавии, Малкиона и Астрильда, один из самых богатых и влиятельных магнатов Империи — и третий, наверное, вельможа по значению в доме Аттоу.

Никаких имперских должностей он не занимал, но ослушаться его приказа могли, пожалуй, только Император, глава дома Аттоу, вице-король Марки и маркомесы. Остальным встало бы себе дороже.

Дука Местрос контролировал войско из пятнадцати компанид, каждая от одной до полутора тысяч человек, с кавалерией, артиллерией и прочим снаряжением. Не всякая страна могла таким похвастаться. А когда родня интересовалась, сколько у него кораблей — он небрежно ответствовал: «Да не помню я… где-то десяток, два… их всё время строят и топят, строят и топят — разве посчитаешь…».

В Марку он приплыл на одном из тех самых своих кораблей, примерно на неделю позже, чем привезли примеса Йорре. Привёз из столицы важные новости про состояние здоровья Императора и планы дома Аттоу. И с тех пор каждый день заявлялся к кузену поболтать — вроде бы, о пустяках, но на самом деле о вещах серьёзных и важных, которые умудрялся сообщать вскользь, легкомысленным тоном.

Вице-король его побаивался. Дом Аттоу большой. Очень большой. Ветвей он насчитывает более дюжины — и кузены, хотя происходили из одной семьи, были из разных веток: дука Местрос по мужской линии, а дука Ансаль по женской, из Аттоу была его матушка.

Художник, между тем, перекосил свою подвижную физиономию и, пытаясь быть почтительным, попросил вице-короля, растягивая конечные гласные и делая ударения в странных местах:

— Вашаа свиетлоость, любезничаайте, возвратитее себиаа в положеннооее положенииее, пожалуйстааа.

Вице-король пожал плечами, стараясь не заржать, и вновь принял величественную позу. Дука Местрос улыбнулся:

— Терпи, кузен, величие всегда требует терпения. Зато потом!

— Тебе бы всё шутить, — проговорил вице-король, стараясь поменьше шевелить губами, — а я тут уже больше месяца так мучаюсь.

Кузен его без церемоний зашёл за спину портретиста и, окинув взглядом мольберт, заявил:

— Ну, я думаю, уже немного осталось. Правда ведь, друг мой? — Обратился он к художнику любезнейшим тоном, от которого тот, тем не менее, уронил палитру:

— Да, да, разумнеейсяа, естщоо, можеет, недиеелия.

— Ну вот и ладно. А что, кузен, слышал ли ты последние новости про нашего мальчика?

— Вроде бы, он исчез вместе с Бранку и остальными где-то возле Альвиана.

— Да, и я уже опасался, — дука Местрос выговорил это слово таким тоном, будто хотел сказать «надеялся», — что случилось стра-а-ашное! — Он принял театральную позу, как в старинной трагедии.

«Да уж, — подумал вице-король, — опасался ты. Не ты ли всё и подготовил, чтобы убрать последнего наследника, когда стало ясно, что Император не заживётся?»

— Так что там с примесом?

— Да ты и вправду не знаешь. Гони ты своих чиновников, они зажрались и ничего не делают. — Кузен помолчал, подошел к столу и налил себе сока со льдом из стоящего там кувшина. Неторопливо выпил, мелкими глотками, делая паузы, паршивец, чтобы помотать душу вице-королю.

— Ну так вот, дорогой мой кузен. Ты не поверишь, но этого мелкого надоеду действительно захватили альвы. И они действительно перебили всех, кто с ним был. И я уж было думал, что и его… Но — раз, два — и мальчишку у альвов отбили!

— Отбили у альвов? Да ты шутишь? Как это возможно?

— Как именно отбили, не знаю. Мне прислали птицами донесение из Кармона, сам понимаешь, в птичьей депеше много не расскажешь. Всё, что я знаю: во-первых, был бой, и были потери. В Кармон вернулись раненые, которых отправили короткой дорогой. Во-вторых, мальчишку везут куда-то к морю, по Старокармонской дороге. В-третьих, его сопровождает столичный каваллиер, именем Дорант из Регны, он же и организовал его спасение.

— Дорант? Дорант из Регны, как же. Я же его и сделал каваллиером после одной битвы. Потом его ранило, и он ушёл из войска. Как помнится, зарабатывает поручениями, решает для нанимателей всякие дела.

— Какие дела?

— Да самые разные: и в судах поручительствует, если нужно слово дворянина, и с кредиторами договаривается, и в земельных спорах участвует. Да и я его нанимал, когда дайберы[7] нашли главный храм гаррани и ограбили его. Гаррани тогда прислали своих вождей и потребовали справедливости. Если не удалось бы вернуть украденное, случилась бы война. Большая война, гаррани много и они сражаться умеют. Мне сказали, что Дорант в каком-то свойстве с гаррани, я и приказал его нанять.

— И как?

— Он переговорил с ними, потом они все уехали. А через месяц он вернулся с двумя вождями, которые пришли в Дом приёмов и принесли мне дары с благодарностью за возвращение их святынь.

— Способный, — сказал дука Местрос с явной угрозой. — А лет ему сколько?

— Да не знаю, сейчас, должно быть, лет сорок, сорок пять.

— Так он постоянно здесь живёт, в Акебаре?

— Никогда не задумывался. У меня на приёмах бывает, когда по этикету каваллиеру положено. Ко мне с просьбами никогда не обращался.

— Ну ладно, — заключил кузен после задумчивой паузы. — Выясню я, что это за Дорант. Спасибо, дорогой кузен, за прекрасно проведенное время!

И он вдруг развернулся и, не откланявшись, стремительно вышел из комнаты.

Вице-король снова пожал плечами. В дела кузена он вникать не хотел.

Впрочем, сеанс ему окончательно наскучил.

— Я прошу прощения, ньор, но меня зовут дела. Давайте сделаем перерыв до… скажем, послезавтра, в это же время.

Портретист склонился в глубоком поклоне:

— Каак угодноо вашеей свиетельноостии…

Вице-король, потягиваясь и разминая на ходу затёкшие бока, тоже покинул комнату.

Портретист же, укладывая кисти и палитру в специальный ящичек и осторожно стягивая через голову запачканную робу, думал о том, что опять не зря провёл время, и полученные сведения надо как можно скорее передать в гальвийское посольство.

Глава 3. Уаиллар

1

Чем дольше они жили в аиллоу многокожих, тем больше поражались тому, насколько у тех всё не так. Взять хотя бы уолле, сказавшегося великим вождём: Уаиллар не мог уместить в голове, как может быть великим вождём малолеток, не имеющий перед своим ааи хотя бы двух копий, усаженных ушами? Он осторожно расспросил тех, кто мог его понять. Ему объяснили, что уолле — сын только что умершего прежнего великого вождя. Непонятно, как можно делать великим вождём сына предыдущего, если у него самого нет никаких заслуг?

У многокожих оказалось ещё множество странностей. Например, не все их самцы были воинами. Уаиллар знал об этом, но не предполагал, насколько всё запущено. Воинами были далеко не все, а лишь незначительное меньшинство. Остальные выполняли за воинов домашние и другие дела, портили землю, перекапывая её и выращивая изуродованные растения, не существующие в Природе, имели дело со всяческой мертвечиной — изменяли самым разным образом камни, мёртвые растения и животных, их части… Были ещё круглоухие, которые занимались вовсе непонятными и абсурдными делами, например, приходя каждый день в одно и то же место на той поляне, где сначала держали Аолли, они обменивали плоды и разные предметы на какие-то мелкие кружочки из обработанного огнём камня двух видов. Куда они потом девали эти кружочки, какое было им применение и какую пользу можно было из них извлечь, Уаиллар с Аолли не могли придумать.

К ним самим, кстати говоря, относились неправдоподобно доброжелательно. Никакого вреда им не причиняли, свободу не ограничивали — только лишь через увечного воина предупредили, чтобы альвы не ходили по поселению одни и, тем более, не выходили за его пределы без сопровождения. Но это было как раз понятно: много раз по реакции незнакомых круглоухих Уаиллар понимал, что они панически его боятся и ненавидят. Это вызывало в нём чувство гордости за народ аиллуо.

Всё же было удивительно, что их, представителей даже не чужого клана, а вражеского народа, свободно пускают везде (пусть и в присутствии кого-то из знакомых), не держат в оллаау, не ставят к столбу пыток и вообще никак не ограничивают. Да, сначала на улицах на них пялились — со страхом, любопытством или удивлением, — а дети показывали пальцами и бежали следом, что-то выкрикивая. Но уже через несколько дней, видимо, к ним привыкли и практически перестали обращать внимание.

Досаждали только детёныши. Аолли видела их впервые, и сначала даже умилялась, несмотря на то, что они вели себя как дикие звери: прыгали вокруг, корчили рожи, визжали, даже кидались каким-то мусором. Дети аиллуэ ведут себя более сдержанно, и даже когда дразнят пленников в оллаау — делают это с достоинством. Для Уаиллара такое поведение детёнышей круглоухих было тоже непривычным: все те, которых он видел до тех пор, прятались и дрожали от страха. Убивать их было легко, как будто срываешь плод с ветки. Никому из воинов не пришло бы в голову брать их уши — впрочем, как и уши самок; они не стоили того, чтобы за ними наклониться. Уаиллар припомнил, как высмеивали молодого Лаллоэру, который в своём первом походе чести к круглоухим отрезал уши у убитой им самки. Ему потом долго не разрешали накалывать уши на копьё перед своим ааи, пока он не убил две руки воинов.

Потом он глупо погиб на глазах Уаиллара. Не большого ума был аиллуо.

Жили альвы в том ааи, куда Аолли забрали когда-то с площади. Клетка, где её держали, по-прежнему стояла внутри двора, но альвам сразу дали понять, что загонять их туда снова не собираются. Уаиллар с удовольствием, впрочем, расположился бы на этом самом дворе, где была трава, росло несколько кустов разных пород и журчал чистый ключ, заключенный в поднятый над землей и испорченный круглоухими камень. Вода непонятным образом уходила в дыру в том же камне, не вытекая из него и не орошая землю; из-за этого один из круглоухих несколько раз в день поливал двор из невероятно уродливого сосуда с длинным носом.

У двора было два недостатка: там не росло ничего из растений, которые можно уговорить сплести ааи, и на нём почти всё время кто-то толокся. Так что альвов в конце концов убедили занять одно из помещений внутри дома, где неожиданно оказалось прохладно и довольно удобно. Можно было подумать, что находишься в одной из пещер, каких много в Глиняных холмах, что на север от родного аиллоу Уаиллара и Аолли. Альвы охотно пользовались этими пещерами как убежищем, особенно если их заставал поблизости сильный дождь: в той местности из-за крутых песчано-глиняных склонов в ливень небезопасно, по ущельям и лощинам довольно часто проходят грязевые потоки, да и оползни бывают.

Уаиллар, движимый любопытством, позже заставил себя подняться на верхний ярус дома. Ничего интересного он там не нашёл: всё те же «пещеры», заставленные разными непонятными предметами из мёртвой земли и частей мёртвых растений. Он только заметил, что там было очень чисто и приятно пахло засохшими ароматными травами, в отличие от «пещер» внизу, где постоянно мельтешили круглоухие: и воины, и не-воины. Там же они ели и отдыхали.

В своей «пещере» альвы сначала спали на земле, зачем-то покрытой мёртвым деревом, нарезанным плоскими полосами. Потом тот многокожий, который договаривался с Уаилларом об обмене Аолли на молодого круглоухого, велел принести им широкие ленты, сплетенные из мёртвых, чем-то обработанных, растительных волокон; эти ленты постелили на покрывающие землю деревяшки. На них лежать было удобнее, хотя и не так, как в родном ааи, где послушные стебли травы луа позволяют женщинам уговорить их сплестись в упругую и мягкую частую сетку.

На следующий день двое круглоухих, постучав по дереву, обрамлявшему вход — поразительно, но у них тоже был этот обычай! — принесли две угловатые деревянные рамы на невысоких — Уаиллару по колено — ножках. Рамы были заплетены чем-то вроде лианы, только скрученной из множества растительных волокон. Заплетены в мелкую сетку! Уаиллар глазам своим не поверил: круглоухие, не умея уговаривать растения, убивали их, чтобы сделать то же самое, что можно было получить уговорами!

2

Бесила скука. Привычных занятий не было ни для Аолли, ни для Уаиллара, не было и никого, с кем можно было бы поговорить, как дома, и очень непросто было разговаривать с Аолли, хотя она старалась вести себя как примерная жена. Вначале они выходили в город — когда было кому их сопровождать, старательно изучая новую для себя среду и пытаясь к ней привыкнуть, но сколько там было того города! Аолли сдалась первая и стала отказываться от прогулок, ограничиваясь двором. На следующий день после того надоело ходить по одним и тем же улицам и видеть одни и те же чужие лица и Уаиллару, так что он тоже засел дома.

Но у него были всё-таки развлечения. Во-первых, тот самый многокожий, которого Уаиллар прозвал про себя Аллээу — «Старый[8]», хотя тот был в полной силе, и вовсе ещё не стар. Ещё по дороге сюда он постоянно, настойчиво (если не сказать назойливо) и старательно учил язык альвов. И у него получалось, хотя говорил он грубым голосом и часто делал ошибки, особенно в интонациях. Уаиллар тоже учил язык круглоухих. Вернее сказать, у круглоухих был не язык, а языки: их оказалось неожиданно много, и разница между некоторыми была не меньше, чем между любым из них и языком альвов. Впрочем, вокруг говорили в основном на одном: это, как понял воин аиллуэ, был язык многокожих. Его понимали и прочие круглоухие, между собой говорившие на других языках.

Уаиллар решил изучить именно его. Но вскоре оказалось, что, хотя он быстро запоминает слова и схватывает их значения — он не может их произносить. Его глотка оказалась непригодна для того, чтобы воспроизводить едва ли не половину звуков!

Тем не менее, через некоторое время Уаиллар со Старым начали друг друга понимать и могли уже обсуждать довольно сложные темы, на ходу добирая знание слов, которых им не хватало. И тогда они стали лихорадочно изучать жизнь друг друга: обоих интересовало, как устроено общество, как оно управляется, как сражаются воины, как ведут хозяйство женщины, откуда берется еда, как вести себя на улице, с соседями, с незнакомцами, с теми, кто имеет право управлять, с теми, кто старше возрастом, с детьми — и так далее.

Уаиллар учился, чтобы знать, как вести себя в обществе многокожих. Зачем учёба была Старому, он не очень понимал, но обменивался знаниями, стараясь только не выдавать многокожему то, что могло бы навредить народу аиллуо.

В их общении почти всё время участвовал увечный воин: сначала помогал Старому понимать Уаиллара, потом, когда Старый обогнал его в знании языка — включался в разговор на равных, задавая вопросы и дополняя ответы. Уаиллар начал уважать его ещё в дороге: оказалось, что увечный, единственный из круглоухих, умеет разговаривать с Живым. Он помогал раненому юноше, хотя делал это довольно грубо, по сравнению с умелыми из женщин аиллуэ. Но уж точно не хуже, чем мог бы делать сам Уаиллар, которому доступны были лишь простые уговоры, нужные для срочной помощи себе или другому воину при ранениях. Калека знал уговоры более сложные, и мог вложить в них больше силы, чем когда-либо удавалось Уаиллару. Это требовало врожденных способностей и больших усилий, чтобы их развить. У аиллуэ таких способных специально обучали, причем почему-то оказывалось, что среди них подавляющее большинство — женщины. Уаиллар с завистью подумал, что увечный круглоухий, попади он к хорошей учительнице, быстро занял бы среди них высокое место, столько было в нем силы.

Странно, что при этом он вовсе не умел разговаривать с растениями и животными. Может, просто не пробовал?

В дороге к изучению языка аиллуэ неожиданно присоединился уолле-вождь. У него быстро стало получаться, почти так же, как у Старого. Уаиллару было неприятно говорить с ним: уолле вёл себя именно что как вождь, а не как обычный воин, что было нехорошо и неправильно. В аиллоу такому уолле быстро объяснили бы, кто он и где его место. Но приходилось постоянно напоминать себе, что они с Аолли у чужих, что они с Аолли от чужих зависят, и что жизнь никогда уже не будет такой, как прежде. А значит, надо сдерживать себя, надо сливаться с окружающим миром, как ящерица ларраи с корой дерева, на котором сидит, и по той же причине, по которой делает это ящерица: чтобы выжить.

3

И было ещё одно, что делало хотя бы часть жизни Уаиллара среди круглоухих осмысленной: воинское искусство. Ещё в дороге к аиллоу многокожих воин оценил, что Старый со своим другом и с ещё одним воином (единственным, кстати, чьё имя Уаиллар мог произнести: ‘Аллэ, почти как копьё) каждое утро занимались упражнениями с оружием и без него.

Вначале воин просто смотрел на них, стараясь понять, в чём их воинская сила, а в чём слабость. Двигались они медленнее, чем аиллуо, и их оружие было менее совершенно: в отличие от копья аллэ, острые предметы из прошедшего огонь камня были короткими, тяжёлыми и не могли использоваться как метательное оружие. Но зато многокожие знали множество движений и связок, которые Уаиллара не в шутку заинтересовали.

Однажды утром он взял копьё и попытался повторить одну из них. Старый, заметив это, жестом подозвал его и на ломаном языке предложил потренироваться вместе.

Уаиллар подумал — и согласился.

Это было лучшее, что он сделал за всё время, что они были у многокожих. Оказалось неожиданно интересно и поучительно. Уаиллар практически мгновенно понял, что поодиночке ни один из этих воинов ему не соперник. Со своим опытом, а главное, со своей скоростью, он был для них неуязвим — до тех пор, пока не принял на копье удар длинного ножа молодого воина. Длинные ножи назывались «меч» — слово, которое Уаиллар запомнил, хоть и не в состоянии был произнести.

Лезвие меча врезалось в древко аллэ почти до его середины и завязло. Перерубить древко оно не смогло — но Уаиллару пришлось отпустить копье, так как он не мог его освободить. Тут сработало то, что многокожие были крупнее, тяжелее и — как ни обидно было признать — сильнее, чем любой из аиллуо. Начни молодой воин давить своим мечом — Уаиллар не смог бы вывернуть копье так, чтобы ударить.

Схватка была проиграна, что было неприятно. ещё неприятнее было то, что копье, надрубленное почти до середины, стало ненадёжным.

А самое главное — Уаиллар понял, что против жжёного камня многокожих их оружие слабовато.

Потом они много раз разыгрывали тренировочные схватки, но Уаиллар уже не позволял себе блокировать удары: он только сбивал их шлепками копья сбоку, уводя от своего тела. Или просто уворачивался.

Тем не менее, он выигрывал практически все схватки один на один. Ни у кого из многокожих не было ни скорости, ни гибкости, ни ловкости аиллуо. Ни его боевого опыта.

Но как-то утром, — это было накануне их прибытия в аиллоу многокожих, где была в плену Аолли — когда Уаиллар в очередной раз обозначил, что убил всех троих многокожих (а они уже сражались трое против одного, и он всё время побеждал), Старый вдруг сказал что-то своим товарищам, и они как-то сдвинулись, сгрудились вместе, и стали двигаться, как один воин. И тут Уаиллар понял, что у него нет ни малейшей возможности добраться до любого из них: стоило ему обозначить нападение на одного, как двое других обозначали, что он получил смертельный удар. Он пробовал много раз по-всякому — бесполезно. Кончилось тем, что Старый зацепил его копье своим мечом — и копьё переломилось там, где было надрублено.

Старый объяснил:

— Мы называем это «строй». Когда мы в строю, мы действуем, как один воин. И тогда не хватит и десяти ваших на троих наших.

Уаиллар был расстроен потерей копья. Без привычного оружия он чувствовал себя голым. Новое взять было негде: подходящая роща уаралы, которую можно уговорить дать воину копьё, не на каждом шагу встречается.

Старый, чуткий, как горный волк, предложил одно из странных копий, которые они захватили у убитых многокожих, напавших на них на дороге. Это копье многокожие называли как-то вроде «аллауарра»[9],у него был тонкий и узкий наконечник, под которым находилось несимметричное лезвие, с одной стороны широкое, приспособленное для рубящих ударов, а с другой — острое, непонятно для чего. Уаиллар попробовал поработать аллауаррой — и был жестоко разочарован. Во-первых, она оказалась очень тяжелой по сравнению с привычным аллэ. Это делало движения неуклюжими и медленными; невозможно было, например, совершить обратный мах так быстро, как умели воины аиллуо. Во-вторых, из-за несимметричного лезвия, с аллауаррой невозможно было выполнять обычные для копья приемы. Чтобы с ней освоиться, пришлось бы потратить уйму времени — переучиваться всегда тяжело, а для воина опытного, у которого навыки стали его природой, тем более.

Только потом он осознал, что взял и держал в руках мёртвое дерево, увенчанное ещё более мёртвым обожжённым камнем — то есть нарушил один из запретов, уарро. И с ним ничего, совсем ничего не случилось.

Потом они прибыли в аиллоу многокожих — и само это прибытие было странным и непонятным, но альвийский воин уже понял, что таким странным и непонятным будет всё, что связано с этими существами.

Их встретила толпа, накрыв смешанной вонью немытых тел, гнили и мертвечины — мёртвых растений, мёртвой земли, мёртвого, искажённого огнём камня, плоти мёртвых животных, забив уши грубым рёвом, лязганьем и стуком, оглушив грохотом громотруб. Прямо на большой площади Старый зачем-то застрелил нескольких многокожих, которые перед этим громко выкрикивали что-то, что Уаиллар не понял.

Уаиллар шёл между лошадьми, поддерживая Аолли, которая наколола ступню о какой-то острый обломок, и чувствовал только усталость, раздражение и разочарование.

Потом они добрались до знакомого ааи, где он давеча нашёл заточённую в клетку жену, и после некоторой неразберихи, занявшей почти два дня, наконец устроились в той самой тёмной искусственной пещере.

Дальше пошли однообразные дни, не наполненные ничем, кроме прогулок, тихого отдыха рядом с молчаливой женой и общения с калекой-воином. Принявшим их многокожим было не до них — они приходили и уходили, всё время вели какие-то сложные разговоры друг с другом, а Старый с молодым другом даже не занимались воинскими искусствами, хотя остальные, кроме уолле-вождя, делали это каждый день, из-за чего во дворе перед фонтаном то и дело лязгало, стучало и пыхтело.

День на третий альвы попросились пройтись по городу — и гуляли потом ещё, пока не наскучило.

4

То ли на седьмой, то ли на восьмой день многокожие поуспокоились, напряжение из их разговоров почти ушло. Вожди их снова стали упражняться по утрам. Уаиллар хотел бы к ним присоединиться — это было хоть какое занятие, отвлекающее от невыносимого безделья, но у него не было оружия. Он всё равно устраивался у стены, наблюдая за тем, как двигаются многокожие, за их ухватками и приёмами, оценивая сильные и слабые стороны каждого, изучая особенности работы с оружием.

Старый как-то понял — или почувствовал — томление Уаиллара (близкое, честно говоря, к отчаянию) и, подумав, велел принести ему «меч», очень похожий на тот, что носил и использовал сам. Воин аиллуо с сомнением взял его, попробовал хват, повторяя то, что видел у многокожих — и с удивлением понял, что это оружие ему может подойти: оно было, конечно, короче аллэ, по-другому сбалансировано, но по весу показалось приемлемым (тяжелее аллэ, но гораздо легче, чем аллауарра), а главное, поскольку тяжесть его концентрировалась вблизи рукояти, было достаточно манёвренным.

Он попробовал поработать мечом против Старого — без особого успеха, как и ожидал. Стало понятно, что рукоятка плохо подходит для его руки. Старый заметил это, взял Уаиллара за руку (тот вздрогнул, будто рука попала в огонь, но не стал сопротивляться), покрутил кисть, приложил к рукоятке в нескольких положениях, кивнул и забрал меч. На ломаном альвийском дал понять, что рукоятку надо переделать, а меч он вернет.

На следующий день Уаиллар уже держал меч с рукоятью, которая была тоньше, чем до того, и значительно длиннее — почти как у аллэ. Старый взял Уаиллара за вторую руку и приложил к рукояти ниже кисти ведущей руки. Двуручный хват оказался удобным и почти привычным; многокожим рукоятка была бы слишком тонка и неудобна, а более узкие кисти альва располагались на ней с комфортом.

Старый принес ещё сделанное из мёртвого дерева подобие меча, тоже с удлиненной рукоятью, под свои руки, и продемонстрировал Уаиллару стойки, связки и движения с двуручным и одноручным хватом. Воин аиллуо попробовал повторить — они были понятны и удобны, но было ясно, что придется учиться заново.

Что оказалось для Уаиллара неожиданным, Старый пообещал и дальше показывать ему приёмы и связки для работы мечом.

И сдержал обещание. Они упражнялись каждое утро, и Уаиллар, со своим опытом и умениями, быстро усваивал не такую уж хитрую науку работы с мечом. Уже через несколько дней ему удавалось достать ‘Аллэ, а иногда и Старого. Младшего он пока достать не мог. Тот был быстрее других многокожих.

Все эти упражнения давали Уаиллару много пищи для ума, а не только пользу для мышц. И эта пища оказалась довольно горькой.

Как-то, придя после занятий в свою комнату к Аолли, он задумчиво сказал ей:

— Ты знаешь, ведь это счастье — что многокожим пока ничего не нужно в Лесу.

Она удивилась:

— О чём ты?

— Если им будет нужен Лес, или если они захотят, чтобы аиллуо перестали ходить в походы чести на их сторону озера, то они уничтожат всех аиллуэ меньше чем за один сезон.

Аолли не поверила:

— Аиллуо лучшие воины! Ты же всё время побеждаешь!

— Один на один — побеждаю. Не всё время, я ещё не привык к их оружию, это не моё аллэ. Мы вообще всегда сражаемся один на один, и в этом мы лучшие. Но многокожие умеют сражаться вместе, они называют это «строй». Когда их всего трое или четверо — я не могу добраться ни до кого. Если их будет две руки — пять рук аиллуо не смогут их победить. Если пять рук — ни один клан не преодолеет их строя. Одна возможность — издалека бросать копья или ножи. Но если аиллуо бросил копьё, он остаётся без оружия. И копьё не пробьёт скорлупу из жжёного камня, которую они надевают на грудь. А ножом не пробить даже ту одежду из мёртвой кожи, которую они носят каждый день. И ты забываешь, что когда мы упражняемся, они не пользуются своими громотрубами. А я хорошо помню, что было с нашими воинами на той поляне. Мало кто из них успел даже приблизиться.

— Но ведь наши убили и ранили многих!

— Преимущества аиллуо — скрытность, внезапность и скорость. Только за счет этого мы пока побеждали. Да ещё потому, что воевали в основном против таких круглоухих, которые никогда толком не умели сражаться. Но на той поляне наших было намного больше. И они полегли все, а у многокожих — малая часть. Потому что там были не просто многокожие, а обученные воины.

Он не сказал Аолли, пожалуй, главного, что его беспокоило: многокожих было намного, действительно очень намного, больше, чем всех аиллуэ вместе взятых. Даже в этом аиллоу жило их намного, очень намного больше, чем в родном аиллоу Уаиллара и Аолли. А ведь были и другие, если верить тому, что он понял из разговоров Старого с его соплеменниками. И пусть далеко не каждый самец в поселениях многокожих был воином, и пусть воинов в этом поселении было не больше, чем в клане Уаиллара — было ясно, что народ этот куда более многочисленный, чем аиллуэ, и задавить любой клан количеством для него не составит труда.

А кланы редко, очень редко удавалось собрать вместе для общих действий.

Уаиллар не знал ещё, зачем ему это надо и как он сможет это использовать, но ему больше всего на свете хотелось научиться в воинских искусствах всему, что умеют многокожие. И прежде всего — действовать совместно с другими воинами, что было для многокожих естественно, как дыхание (тут он на самом деле ошибался, это достигалось длительными тяжелыми тренировками) — и совершенно непривычно для аиллуо.

Самое трудное было объяснить многокожим, что Уаиллар хочет научиться работать в «строю». Он просто не мог выговорить это слово, а иносказания поняли далеко не с первого раза. И снова воин аиллуо удивился тому, что его согласились учить. Он всё не мог привыкнуть, что их с Аолли воспринимают не как врагов, а как своих, как будто они были членами клана. Между тем Уаиллар чувствовал, что стал для Старого, его младшего друга, уолле-вождя, а с ними и других многокожих — тем, кому можно довериться и кого следует защищать.

И это было действительно так. Воин аиллуо успел в этом убедиться.

Как-то раз, когда они в сопровождении ‘Аллэ и еще одного круглоухого с непроизносимым именем ходили по городу, они столкнулись со странным многокожим: совершенно седой, завернутый в какой-то необычный балахон (Уаиллар уже привык к тому, как одеваются многокожие — этот был одет не как все), тот начал кричать на них, размахивая руками. Понимая язык многокожих через два слова на третье, Уаиллар, однако, смог уловить, что странный считает его врагом, представителем чего-то ужасного, и подлежащим немедленному уничтожению. Стала собираться толпа, и воин хорошо чувствовал, что толпа эта враждебна.

Но ‘Аллэ ответил странному твердо и решительно, и в ответе звучали имена Старого и его молодого друга. И ещё какие-то имена. И имя уолле-вождя. А второй сопровождающий грубо закричал на странного. И тот вдруг сжался, потом сплюнул на землю, покрытую круглыми камнями, отвернулся и быстро ушёл.

Уаиллар понял, что его только что защитили от очень больших неприятностей. Он не знал, в чём дело, но чувствовал нутром: если бы не ‘Аллэ, вступившийся за него как за своего, его бы, скорее всего, убили.

И вот это было очень странно и необычно. Среди аиллуэ никогда не могло бы случиться, чтобы чужака защищали от соплеменников. Чужака из другого клана, разумеется: круглоухих вообще не считали за разумных.

5

Каждый день альвам приносили плоды — те, которые растут в Лесу, и те, которые там не растут. Так что Уаиллар с Аолли не голодали, хотя, конечно, качество пищи было несравнимо с тем, что у них дома: круглоухие не умели заговаривать плоды от порчи и потери свежести. Но есть было можно, хотя и не всё — некоторые плоды, пока добирались до альвов, портились необратимо, становясь вредными для здоровья.

Вечерами, когда светило уходило с неба и становилось прохладно, многокожие иногда выходили во двор, чтобы вместе принимать пищу. Круглоухие, которые не были воинами, приносили сделанные из мёртвого дерева помосты высотой почти по грудь Уаиллару — на них ставили что-то вроде корзин, только из обожжённой земли, наполненных пищей: опалёнными растениями и мёртвой плотью животных, свежими плодами, знакомыми или незнакомыми, зеленью. Приносили сосуды с водой, соками растений и какими-то другими напитками, которые пахли сильно и странно, напоминая сок испортившихся фруктов. Заливали кипящей водой сушеные листья с непривычным ароматом.

Вожди многокожих усаживались вокруг этих помостов — их называли «столами» — на деревянные подставки, наподобие привычных для альвов ллураа[10], на которых обычно сидят возле Великого Древа по вечерам. Они разговаривали, обсуждали какие-то дела, причём говорили напряжённо, в голосах у них чувствовалось беспокойство. Приходил, хромая, уолле-вождь, который тоже принимал живое участие в разговоре. Глядя на него, Уаиллар сочувствовал: было видно, что не быть ему уже никогда воином, такие увечья до конца не вылечиваются. В любом клане ему подарили бы быструю и безболезненную смерть, и увечный уолле был бы этому только рад.

В общем, то, что происходило вечерами, напоминало посиделки на площади у Великого Древа у народа аиллуэ, когда воины обсуждают разные дела, только аиллуо не едят при этом, и к темноте уже расходятся — а люди в это время только собирались.

Уаиллар обычно наблюдал за такими сценами, стоя в глубине дверного проёма, в темноте. Он пытался изучить и понять многокожих, почувствовать, что ими движет, что для них хорошо, а что нет, что они любят, что ненавидят, что считают добром, а что злом. Что принято делать, а что под запретом. Это было важно, раз им с Аолли придётся среди них жить.

И чем дальше, тем больше видел он отдельных черт сходства между многокожими и аиллуэ. Конечно, больше, гораздо больше было различий. По-прежнему Уаиллар очень многого не понимал в их поведении. В них не было той утончённой, благородной сдержанности, которую проявляли аиллуэ, когда были не наедине. Не было привычных детальных проявлений подчёркнутого, строгого уважения к старшим по возрасту, к опытным воинам, к вождям, наконец. Уаиллар даже думал сначала, что все они глубоко презирают друг друга и вовсе не уважают ни возраст, ни опыт, ни положение — так вольно и грубо они вели себя. Разве что к уолле-вождю обращались церемонно, да и то, как вскоре заметил Уаиллар, не всё время, а при посторонних или в каких-то отдельных случаях, логику которых он так и не понял. Тогда они склоняли перед юнцом головы, обращались к нему так, как будто его здесь нет, и о нём говорят с кем-то другим, или же как будто он не один, а их несколько, называли его словом, которое означало огромные размеры: похоже, это слово соответствовало альвийскому «орриаллэ», Великий, которое употребляется только для Древа, Леса и Вождя.

Многокожие ели друг у друга на глазах, как будто были очень близкими членами одной семьи. Семей у них, похоже, вовсе не было: в ааи, где жили Уаиллар с Аолли, не жила ни одна самка. Круглоухие женщины, впрочем, приходили каждый день, принося свежую еду, они также возились с этой едой в специальном помещении, обрабатывая её огнём и горячей, как огонь, водой — это было видно через два небольших окна, выходивших во двор. Вечером, когда многокожие садились есть либо во дворе, либо где-то в доме, женщины уходили.

Этим вечером многокожие снова сидели за столами, но вместо напряжения и беспокойства были явно довольны и расслаблены; часто они хрипло лаяли, что было у них признаком веселья, как тихое шипение у альвов. Круглоухие не-воины принесли нечто деревянное, на что были натянуты волокна, судя по запаху, скрученные из каких-то частей тела животных; Уаиллар решил не вдумываться, как и из чего их делают. Один из круглоухих взял это деревянное в руки и стал дёргать пальцами волокна. Получались звуки, складывавшиеся довольно приятно. Круглоухий начинал подвывать; иногда к нему присоединялись остальные. Звуки были ритмичные, знакомые Уаиллару слова повторялись. «Это похоже на то, как наши воины читают стихи», — подумал альв.

Уаиллара, по обыкновению, стоявшего в тени дверного проёма, заметил Старый. Он вскочил, подбежал к альву и, взяв его за локоть, вытащил к столам. Показал на ллураа рядом с собой и на грубом, изуродованном альвийском предложил сесть.

Уаиллар послушно сел, уговаривая себя, что в этом нет урона его чести. Окружавшие Старого многокожие были, как это обычно случалось к середине застолья, разгорячены, веселы и громогласны. Старый пододвинул альву небольшой сосуд из прозрачного вещества, похожего на камень — но не из камня, в нём не видно было обычной для камней структуры. Налил тёмно-красную жидкость, прозрачную и немного меняющую цвет при разном освещении. Показал на сосуд Уаиллару и почти правильно — и вежливо — предложил разделить с ним воду, как положено равному с равным при первом знакомстве. Это, конечно, было смехотворно — настолько не вязалось с ситуацией, так что воин аиллуо даже испытал эстетическое удовольствие от исключительно нелепого обращения, однако старания многокожего оценил.

И выпил налитое залпом, тремя большими глотками, как положено в таком случае.

Он не поперхнулся только сильнейшим усилием воли. Жидкость была кисловато-вяжущей, со вкусом даже приятным — если бы не острый, щиплющий нёбо и горло привкус чего-то, смутно напоминающего то, что образуется в подгнивших, закисших фруктах.

Спустя минуту, однако, Уаиллар почувствовал, что во рту его осталось ощущение сложное и незнакомое, состоящее из множества оттенков, которые он даже не мог ни с чем ему известным сопоставить. Это было необычно и неожиданно. Во всяком случае, в этом не было ничего недостойного или неприятного.

Чуткий Старый озабоченно посмотрел на него, налил ещё и кое-как объяснил, что это следует пить медленно и мелкими глотками. И показал, на своем сосуде.

Уаиллар попробовал — и ему вдруг понравилось. Особенно когда он, подобно Старому, задержал малое количество жидкости во рту и покатал по нёбу языком. Он никогда, ни у какого плода, ни у какой травы, не знал такого богатого и насыщенного вкуса.

У него мелькнуло было сомнение, не нарушает ли он какое-либо из уарро, слов запрета. Но все они касались пищи, а не питья, так что Уаиллар успокоился. Он пил, а Старый подливал. Впрочем, пили и подливали все.

Потом воин заметил, что Старый отвлёкся, а малый прозрачный сосуд, из которого альв пил, опять пустой. Тогда он огляделся и увидел, что никто за столом особенно не ждет, чтобы ему налили, все льют из больших сосудов в малые сами. Он протянул руку, взял ближайший большой сосуд за выступ, напоминающий вросшую в ствол ветку (оказалось неожиданно удобно) и плеснул себе. Отпил — и чуть не поперхнулся: у этого напитка вкус был резкий и жгучий, но тоже чем-то приятный.

Круглоухие не-воины принесли большие блюда, на которых лежала еда многокожих. От нее шел пар и разносились странные, незнакомые запахи. Альв почувствовал, что хочет есть. Незнакомую еду пробовать не хотелось: того гляди, возьмёшь в рот какую-нибудь мертвечину. Но на одном из блюд лежали привычные клубни лаоллэ — пища так себе, перекусить в походе, когда не нашел ничего получше. Уаиллар решил рискнуть.

Начать с того, что он обжёгся. Лаоллэ были горячие, хорошо ещё, что воин не потащил свой сразу в рот — опалил бы до волдырей. Он огляделся — многокожие ели, кто руками, кто накалывая ножом. Один из них тоже, видно, схватил слишком горячий клубень; он начал перекидывать его из рук в руки, потом зачем-то потряс, подул на него — и откусил большой кусок.

Уаиллар поступил так же. И тут его настигло изумление: знакомый жёсткий и невкусный плод вдруг оказался мягким и сладким! То, что обычно приходилось с трудом отгрызать, а потом терпеливо пережёвывать, терпя вяжущий вкус ради насыщения, превратилось в рассыпчатую мякоть, которая сама таяла во рту, а её тепло усиливало вкус.

Незаметно для себя воин съел чуть не половину блюда, запивая, подливая и снова запивая.

Через некоторое время Уаиллар почувствовал, что с ним происходит что-то необычное. Он ощущал беспричинную радость, ему отчего-то захотелось декламировать стихи; ему казалось, что все будут этому рады.

И он поднялся, произнёс положенные слова вступления, чтобы привлечь всеобщее внимание, и начал декламировать одно из стихотворений, сочинённых как-то после очень удачного похода чести, когда он со своим маленьким отрядом вырезал полностью большую деревню круглоухих, а пятерых самых сильных воинов принёс для пыточного столба.

Начал декламировать, даже не дождавшись, чтобы все затихли и сосредоточились, внимая и оценивая сложность ритма, тонкость рифмы и эстетическую завершённость каждой строфы.

И только закончив, понял, что многокожие — смеются! Над ним смеются!

Он потянулся за ножами, желая убить стольких из них, до скольких дотянется, но почему-то запутался в собственных ногах, упал, задёргался подниматься — но тут его мучительно замутило, он скрутился, выблёвывая, кажется, вместе с содержимым желудка и внутренности, и в ужасе понял: уарро! Он ел пищу круглоухих, порченную огнём! Он нарушил Слово запрета!

Всё поплыло перед его глазами, и он провалился в какую-то раскачивающуюся и крутящуюся бездну — с одною лишь мыслью: как жаль, что пришлось умереть так стыдно и позорно, не в бою…

Глава 4. Дорант

1

Дорант стоял у конторки, на которой лежал лист бумаги, и доламывал вот уже четвертое перо. Он всё не мог придумать правильные слова для письма Мигло Аррасу — чиновнику Светлейшего, который и отправил его на поиски примеса Йорре. С тех пор прошло почти два месяца — но между тем днём и этим будто пропасть пролегла.

Собственно, Дорант хорошо знал, что хочет сказать в этом письме: задание выполнено, примес найден, он жив, хотя не совсем здоров, нужна помощь, чтобы доставить его в столицу. Так оно всё, в сущности, и обстояло. Только всё было куда сложнее, чем могло показаться из этой простой фразы.

Начать с того, что на руках у Доранта был теперь не примес, а законный Император. И у этого Императора не было сейчас ни войска, ни денег, ни чиновников, ни преданных дворян — за исключением самого Доранта, его молодого друга Харрана и ещё нескольких десятков человек, да скудной казны Кармонского Гронта, в которой Дорант уже успел хорошо покопаться. Помощь, таким образом, действительно была нужна, только новоиспечённый комес Агуиры очень сомневался, сможет ли её предоставить Аррас в нужном объёме. По делу, требовалось хотя бы две-три компаниды, и не из маленьких. С кавалерией, с пушками. Потому что теперь было недостаточно просто добраться до какого-нибудь порта, как планировал Дорант, и сесть там на корабль до метрополии. Нужно было любой ценой взять Акебар и сменить (а при этом, скорее всего, казнить) вице-короля. Потому что без полной смены власти в Марке нечего было и думать о том, что Йорриг сможет вернуть в свои руки законную власть над Империей.

Честно говоря, Дорант, как ни старался, не видел для Йоррига Седьмого никаких способов вернуть эту власть. Новый Император находился в Заморской Марке, откуда до метрополии — при попутном ветре и течении, и если погода будет благоприятствовать — плыть было недели три-четыре, а если ветер противный, то и шесть. Сколько можно найти кораблей в Акебаре и на побережье? Сколько можно найти войска, чтобы посадить на эти корабли? Сколько войска на них, наконец, влезет? И сколько всё это будет стоить? И где, о всемогущие Пресветлые Четверо, взять эти деньги?

А в метрополии ждали их войска короны, которые уж точно будут накручены домом Аттоу против молодого законного Императора и за сомнительную императрицу. И не просто накручены, а ещё и проплачены. Да и собственных компанид дома Аттоу, которые они держали наготове или могли собрать и вооружить в короткий срок и на собственные средства, хватило бы, чтобы поднять — или усмирить — даже крупный мятеж. Недаром же усобица, тянувшаяся в Империи лет десять, заглохла за пару месяцев, как только Аттоу перешли под руку предыдущего Императора. Там ведь не один этот дом был против Императора, половина маркомесов и несколько домов поменьше — в совокупности с Аттоу — собрали тогда войско едва ли не такой же численности, что и законный правитель.

Но нужно было делать хоть что-то. Потому что самой большой глупостью было бы — просто сидеть и ждать, когда произойдет что-нибудь благоприятное. В жизни так не бывает, чтобы благоприятное происходило само по себе: всегда приходится для этого напряжённо работать.

Пока решительно ничего такого не случилось, и Дорант не только не видел ни малейшей возможности вернуть Императору корону, но имел основания сомневаться, удастся ли ему — и его спутникам — попросту выжить.

Когда они приблизились к Кармону на полдня пути, им пришлось принимать решение, как входить в город. Дорант до этого полагал, что лучше всего пробраться в него ночью, скрытно пройти до дома Харрана и спрятать молодого Императора там, пока они не придумают, что делать дальше и не получат хоть какое-то подкрепление. Он сильно рассчитывал на воинов гаррани, за которыми было послано до отъезда в Альвиан, хотя ожидать их следовало дней через пятнадцать, не раньше.

К удивлению Доранта, все остальные — кроме альвов, разумеется, которые в совещании участия не принимали — были против. И первым возразил Калле, который справедливо заметил, что в доме Харрана они недолго сохранят тайну Императора и его инкогнито: слишком много там людей, и не только боевых слуг Харрана, но и обычной прислуги, которую уж точно не заставишь помалкивать. А выгнать всю прислугу из дома в одночасье — значит большими разборчивыми буквами написать над дверями: «Здесь затевают что-то подозрительное».

Харран же просто напомнил, что Красный Зарьял наверняка уже в городе и наверняка уже поделился со всеми своими подвигами при освобождении примеса Йорре от злобных мерзких альвов.

В итоге решено было организовать, напротив, торжественный въезд юного Императора в первый его имперский город, сделав вид, что всё идет как положено. Харран был послан за своими людьми — нельзя же, чтобы Императора сопровождала жалкая кучка из нескольких воинов, украшенных не очень свежими повязками со следами крови, и двух альвов. Харран привёл практически всех, кто был в его доме способен носить оружие. Он догадался их приодеть, и большая их часть прибыла конной. Чего он не догадался сделать — это привезти хоть какую повозку. Императору, который до этого следовал на неудобных импровизированных носилках меж двух коней, пришлось, преодолевая боль и неудобство, ехать дальше верхом. Асарау, сколько мог, постарался уменьшить болевые ощущения в раненной ноге, и держался поближе к Императору, справа от него — пришлось плюнуть на этикет: если бы Его Величество упал в обморок дорогой или, того хуже, прямо перед встречающей его знатью города — было бы нехорошо.

Городская знать, предупреждённая Харраном, собралась на офисиаде[11], перед Домом Приёмов. Туда же стянули городскую стражу, во главе с гуасилом и его супругой, а точнее, во главе с ньорой Амарой и ее мужем гуасилом при ней. Туда же собрались и все желающие посмотреть на нового Императора — то есть практически всё население Кармона.

Когда процессия приблизилась, Харран выкрикнул положенные слова, возвещающие о смене Короны. Встречающие преклонили перед Императором колени: народ, довольный редчайшим зрелищем, охотно и радостно, верхушка, пребывающая в сомнениях, неторопливо и без особого почтения. На ногах остались два армано из Странноприимцев, откуда-то взявшиеся в городе: Харран их не знал и никогда раньше не видел. Они держались обок городской верхушки, не смешиваясь, впрочем, и с толпой; смотрели дерзко и насмешливо переговаривались, ожидая реакции Йоррига и его свиты.

Дорант, не говоря ни слова, уложил их двумя выстрелами из своей ныне любимой четырехствольной игрушки. Когда дым рассеялся, а крики изумления и ужаса утихли, он объявил застывшей толпе:

— Люди Кармона и Кармонского Гронта, преданные Империи и Императору! На дороге в столицу, куда мы везли примеса Йорре, спеша воссоединить его с венценосным отцом, мы были атакованы братьями Странноприимного ордена во главе с армано Миггалом! Странноприимцы намеревались убить нового Императора, чтобы ввергнуть Империю в смуту и разрушение! Они посягнули на жизнь Его Величества, уже зная, что перед ними не примес-наследник, а сам Император! Орден сей объявлен ныне вне закона, членов его должно схватить и допросить, а при сопротивлении — убить на месте! Имущество ордена отходит Короне, а тому, кто принесёт доказательства преступных его деяний, будет выдана награда! Вы сами видели — эти двое злонамеренно и открыто выразили неуважение к особе Императора, не преклонили пред нею колена и осмелились строить над нею насмешки! За это были они покараны на месте, что будет и со всяким, кто, подобно им, посмеет проявлять неуважение к Императору и его власти!

Речь Доранта, подкрепленная зрелищем выставленных в сторону толпы — и местной верхушки в том числе — стволов импровизированной императорской свиты, произвела впечатление. Люди преклонили головы пониже, стараясь не смотреть в глаза Доранту и окружавшим его и Императора боевым слугам.

Дальше выступил уже сам Йорриг Седьмой, объявив, что всем, кто его поддержит, будет хорошо, а тем, кто воспротивится — плохо. При этом он на примерах пояснил и то, и другое, подтвердив Доранту, Харрану, Калле и Асарау то, что пожаловал им в лесу, а также объявив, что Кармонский Гронт из коронных земель стал наследственным владением, но сам Кармон остаётся коронным городом и с этого момента будет столицей северных областей Заморской Марки. Наместника он поблагодарил за содействие, оказанное Доранту, и поздравил его камергером. Тех же, кто будет противиться воле Императора и препятствовать его власти, обещал он казнить и лишать их семьи имущества в пользу казны.

Засим он потребовал от представителей местной власти и других важных людей (заранее перечисленных для него Харраном) подойти для принесения клятвы верности, каковую они, опасливо косясь на сильно пахнущую горелым порохом четырехстволку Доранта, благополучно принесли, за что были допущены к целованию императорской длани.

Народ наблюдал за этой церемонией со смешанными чувствами, судя по отсутствию приветственных криков и возникавшему то тут, то там негромкому обсуждению — что же теперь будет и как к этому относиться. Дорант же ни на минуту не сомневался, что поступил правильно: в их положении нельзя было допустить и тени сомнения в законности власти молодого Императора, и тени даже не сопротивления, а публичного неуважения к ней.

2

События последующей недели заставили Доранта усомниться в своей способности понимать людей. Дорогою до Кармона они с юным императором и Харраном не один раз обсуждали и разбирали расклады сил в городе, прикидывали, кто может быть их союзником, а кто уйдет в оппозицию. Дорант при этом твердо рассчитывал на гуасила, а точнее, на его жену, и полагал, что наместник в присутствии законного императора без раздумий встанет на его сторону. Про Красного Зарьяла с его людьми он думал, что те останутся в стороне, так как отношения у Зарьяла с Йорре несколько не задались. И он опасался козней от гильдмайстера Ронде из-за родства его жены с домом Аттоу.

На самом же деле всё получилось совершенно по-другому.

Прежде всего, наместник, которого новый Император облагодетельствовал (как он думал) званием камергера — дававшим неплохой стабильный доход, а главное, близость к Его Величеству и пребывание при дворе — неожиданно замкнулся и встал в позу обиженного. Через прислугу удалось выяснить, что в доме его идут постоянные скандалы: ньора Кессадо бьёт посуду, а иногда и мужа, и кричит, что Император решил выставить их с супругом на посмешище. «Какой двор! Как мы туда поедем? Как мы будем там выглядеть, ни ты, ни я ни вести себя при дворе не знаем как, ни разговаривать, как знатные, не умеем! Над нами все будут только издеваться!». К тому же наместнику сильно не понравилось, что, вопреки обычаям и этикету, Йорриг Седьмой остановился не у него, а в доме Харрана. В довершение всего, когда до ньоры дошло, что Харран получил в наследственное владение земли всего Кармонского Гронта, а наместнику никаких имений не предложили, она совершенно расстроилась и даже перестала следить за тем, что и кому говорит — за меньшее в адрес Императора таскали к палачам…

С женой гуасила всё вышло, как Дорант и думал: она явилась на следующее же после их въезда в Кармон утро и притащила мужа. За что пара была Императором умеренно, но заметно обласкана, получила заверения, что их преданность не останется без награды, и некий аванс в привычном уже виде «земель в наследственную собственность, кои выделит тебе каваллиер Харран из Кармонского Гронта из своих земель, по вашему обоюдному согласию, в том размере, который сочтёт достойным твоих заслуг, так, чтобы ты и твоя семья жили в достатке, соответствующем лицу, имеющему личные заслуги перед императором». Харран немедленно выделил, поскольку для этих нужд по просьбе Императора успел уже подобрать приличные участки.

Но неожиданно застроптивилась городская стража. Дело было тут тёмное, поскольку называть причину стражники отказывались, намекая на некие «обстоятельства». Пришлось, опять же, воспользоваться связями прислуги, через которые выяснилось, что гуасил задержал положенное стражникам жалованье под предлогом того, что «этот столичный каваллиер» якобы выгреб всю Кармонскую наличность, отбывая в лес за примесом. Вообще-то выгреб Дорант только собранные для передачи в императорскую казну пошлины, городского бюджета вовсе не коснувшись, так что история эта характеризовала гуасила довольно странным образом. Раньше он не был замечен в том, что путал свой карман с городским, при наследственных-то деньгах ньоры Амары. Разбираться с ним, впрочем, было не ко времени и неуместно. Пришлось стражу взбодрить из оставшейся наличности и пообещать ещё по мере поступлений, что обеспечило их поддержку, хотя и не сдобренную надлежащим энтузиазмом.

Зато энтузиазм забил фонтаном с неожиданной стороны. Почти одновременно с гуасилом и его супругой в дом Харрана явился не кто иной, как Красный Зарьял, приведя с собой всех своих людей, и с порога потребовал, чтобы Император принял у них клятву верности. Шестнадцать человек с оружием и конями, имеющих некоторый опыт в обращении и с тем, и с другими, были вовсе не лишними, да и вообще, любые сторонники были, откровенно говоря, на вес золота. Так что Зарьяла с его командой приняли любезно и тут же повязали клятвой, которая, как водится, содержала обязательства с обеих сторон. Сам Зарьял неожиданно для себя получил дворянство и собственный надел — из тех же харрановых земель. Дорант при этом озаботился напомнить Императору про погибших в Альвиане и на дороге людей из команды Зарьяла — и выхлопотал их семьям, у кого были, пожизненные пенсии. Впрочем, таких оказалось всего двое, остальные оказались, как обычно для такой публики, одинокими волками.

В целом дела обстояли довольно сложно. Дорант с Харраном буквально бегали по городу, собирая для Императора сторонников. Немногочисленное кармонское дворянство, однако, не слишком рвалось в свиту Императора, несмотря на щедро раздаваемые им — из владений Харрана — земельные наделы. Земля эта, находясь в Кармонском Гронте, большой ценности не имела и не много добавляла к тем участкам, которые уже имели здесь местные дворяне. Продать её было нельзя, а сдавать в аренду — кому? В Гронте не было избытка крестьян: все, кто был, уже сидели на чьих-то участках. К тому же городу, в общем, хватало выращиваемых в окрестностях продуктов; до других же покупателей ехать было дня три, если волами. Лошадьми быстрее, но сколько увезёшь? Так что земля местных дворян не слишком привлекала; им бы жалованье… а где взять столько презренного металла? В итоге тех, с кем можно было бы идти дальше, явно было маловато. Людей с тем или иным военным опытом удалось, в конце концов, наскрести в городе почти сотню — что, однако, не тянуло даже на приличную компаниду.

Но больше всего не хватало денег: набранный отряд надо было обмундировать, вооружить, докупить коней, да просто кормить. Пришлось ещё выдавать жалованье городским чиновникам, пользы от которых пока не было никакой, но вред мог быть вполне конкретный. Деньги текли как вода; Дорант внёс остатки полученных у Арраса и наместника, Харран выложил практически до последнего то, чем располагал, удалось даже поживиться невеликой казной Странноприимцев, хранившейся в доме одного из местных торговцев, где обосновался армано Миггал с братьями — но всё это уже практически заканчивалось.

Одна была надежда на кармонское купечество. Впрочем, серьёзных негоциантов в городе было можно пересчитать по пальцам одной руки, и все они смотрели в рот гильдмайстеру Флоану Ронде, как, собственно, и положено в таких городах — да и в более крупных тоже, за исключением, пожалуй, столиц.

К гильдмайстеру надо было найти подход, причем тупо вызвать его на аудиенцию к Императору — не годилось, человек он был, как имел возможность понять Дорант, непростой и горделивый. К тому же, по жене, в родстве с домом Аттоу, так что любой неосторожный шаг мог привести к неприятным последствиям.

Проще всего было бы заслать к нему Харрана, который был вхож в дом и женихался со старшей дочерью, но тут выяснилось, что Харрана после памятного бала дочка гильдмайстера не хотела видеть — когда он явился к ним в дом, передала через слугу, что просит юношу больше о ней не беспокоиться и своим присутствием не надоедать. Так что Дорант пока не знал, что с этим делать.

3

Была ещё одна забота, которая беспокоила Доранта и в дальнейшем грозила превратиться в серьёзную проблему: это был Император.

Дорант не мог себя заставить смотреть на Его Величество как на символ и главу Империи, у него перед глазами возникал то голый и дрожащий паренёк с синяками на теле, то сдерживающий рыдания подросток, вспоминающий страшный плен и смерть близкого человека. Да и на самом деле Йорре не хватало солидности и величия; слишком молод он был для короны. Правда, покойный отец воспитал его неплохо и учителей дал хороших. Юноша принимал решения самостоятельно и делал это быстро; решения могли быть неверными (как в случае с камергерством для кармонского наместника), но могли и попадать в точку. Впрочем, до сего дня были они довольно однообразны и сводились к раздаче земель и титулов, но тут уж делать было нечего: ничем другим молодой Император пока не распоряжался.

Сетруос ли научил парня, или от царственных родителей получил он это, но Йорре оказался весьма наблюдательным и чутким. Он довольно неплохо понимал людей и относился к ним без высокомерия, что Доранта весьма радовало, поскольку служить высокомерному самодуру было бы неприятно.

Новый Император для своих лет очень много знал, было видно, что он учился и по книгам тоже. Однако он вырос во дворце и вовсе не знал обычной жизни, которую ведут простые люди (и простые дворяне в том числе). Он оказывался беспомощным в самых обычных ситуациях: поразил Доранта тем, что не умел самостоятельно одеваться (что очень быстро прошло в походе), не знал, где в лесу найти воду, наверняка заблудился бы, оставшись один, не мог приготовить себе пищу (больше того, ждал, что ему подадут) и так далее. Словом, неплохо умея обращаться с оружием, воином он не был.

Дорант сравнивал Йорре с собой в том же возрасте — а ведь ему было всего на год больше, когда он приплыл в Заморскую Марку. Он знал тогда гораздо меньше, чем юный Император, пожалуй, хуже разбирался в людях, но гораздо больше умел. И, уж конечно, был куда более уверен в себе (до глупости, на самом деле).

За молчаливой решительностью Его Величества чувствовалась глубокая неуверенность в том, что он поступает правильно. Он как будто всё время хотел обернуться и заглянуть кому-то в глаза, ища там одобрения. Парень слишком привык, что за его плечом всё время стоит мудрый учитель, который и направит, и поправит, не давая совершить ошибку. И укажет на ошибку, буде она уже совершена. И подскажет, как ее сгладить наилучшим образом.

Доранту очень не нравилось то, что Йорре, похоже, всё больше и больше видел таким учителем его. Он почти не отпускал нового комеса Агуиры от себя. Было похоже, что только в его присутствии он чувствует себя уверенным и защищённым. Император действительно мог во всем положиться на Доранта, и тот действительно сделал бы — и делал — всё, что мог, чтобы обеспечить его безопасность, но вот быть Императору наставником он был не готов и не хотел. Дорант понимал, что юноша с детства нуждался в отце — который не мог или не хотел уделять младшему примесу те внимание, ласку и поддержку, которые обычно дети получают от отцов. Потом отца заместил покойный Сетруос, ставший для парня не просто учителем, а самым близким человеком — единственным, кому он мог доверять безгранично. Понятно было и то, что после смерти Сетруоса малый, привыкший к постоянной заботе и оценке со стороны того, кому он мог доверять, чувствовал себя одиноко и неуверенно. Но, проклятые демоны, Дорант не видел для себя ничего хорошего в том, чтобы стать наперсником юного Императора!

Он ведь вырос в семье, не так уж далёкой от трона. Он знал — не по своему опыту, но и не по пересказам, а по тому, как и что обсуждалось вечерами за общим столом в касенде[12] их дома — какова жизнь при дворе, чем живут придворные, каковы их нравы и обычаи. С тех лет своей ранней юности, когда его стали пускать за стол в касенде, он понял для себя, что жить при дворе — не хочет и не будет, что интриги, тщательно скрываемая под маской напускной любезности ненависть, предательство и подсиживание — не для него. Дорант считал себя человеком простодушным (и был бы крайне удивлён, если бы узнал, что в Марке слывёт опытным политиком и интриганом, способным добиваться своего непрямыми путями), для него были — друзья, враги, семья и посторонние, и к каждой категории он относился так, как, по его мнению, следовало к этой категории относиться. Для семьи он был готов на всё, для друзей — почти на всё, для посторонних — с большими оговорками, а врагов либо убивал, либо игнорировал, если они не могли причинить ему (а также его друзьям и семье) вреда.

При дворе так жить он бы не смог. Пришлось бы вступать в союзы с врагами, предавать друзей, и даже не принимать во внимание интересы семьи, если это было бы нужно для того, чтобы добиваться своих политических целей — или чтобы уцелеть.

Император Йорриг Сеамас Седьмой явно хотел видеть в Доранте близкого человека, конфидента, советника, наставника и защитника. Дорант готов был быть ему советником и защитником — по должности и положению, до определённых пределов, причём определённых формально и официально, согласно признанным всеми требованиям к этой позиции — но категорически не хотел отношений неформальных, личных, на уровне дружбы или, не приведи Пресветлые, духовной близости. Во-первых, он не чувствовал в Йорре человека близкого, родного — а только тех, кого выбрал он сам, он готов был считать друзьями. Император же свалился ему на голову как клиент, как человек, которого он должен принять в одном месте и передать в другом — и забыть после этого. Парень, конечно, был симпатичный, но себе на уме, а его положение исключало сколько-нибудь откровенные отношения. Во-вторых, конфидент Императора — это смертник, если его не подвели к Его Величеству правильные люди. Даже Светлейший дука Санъер появился при дворе не с улицы и не сам по себе. Никто не может вот просто так оказаться при Императоре и иметь на него даже малейшее влияние, если это влияние не согласовано и не приведено в соответствие с интересами маркомесов, крупных и влиятельных благородных семейств и даже важных группировок из купечества или вольных городов.

Что делать с этим — Дорант не знал, и пока что решил пустить всё на самотёк. По крайней мере, сейчас они были далеко от столиц, и с решением можно было подождать, а пока по возможности держать от Императора дистанцию.

Беда была ещё в том, что парень мучился от безделья: рана его, благодаря опохве, заживала довольно быстро и благополучно, но ходить ему было ещё больно. Больно было даже сидеть, согнув ногу. Поэтому большую часть дня Император лежал, то в своей комнате, то в тени стен во дворе, наблюдая за упражнениями воинов или беготнёй прислуги. Немногие книги, бывшие в доме, он быстро перечитал. И теперь постоянно посылал за Дорантом, заставляя занимать себя разговорами — по большей части полезными, но ужасно отвлекавшими деятельного комеса Агуиры от неотложных текущих дел.

4

А ещё эти альвы! Дорант чувствовал нутром, что с альвами что-то не так. Непросто и не хорошо.

События при въезде в город отвлекли горожан от экзотических полуживотных, прибывших в свите Императора. День или два после ушли на то, чтобы обустроить альвов в доме Харрана. Потом они осваивались. А потом заскучали.

Как он понял из их объяснений, переведённых Асарау в день битвы на дороге и потом повторенных много раз ему самому, когда он учил альвийский язык, — на поляне, где им вернули примеса Йорре, погибла практически вся верхушка клана. При этом, по словам альва (который, наконец, назвал своё имя, способное сломать язык кому угодно; в конце концов его стали называть Вайлар), остатки клана ушли, чтобы влиться в один из прочих кланов, бросив свой посёлок. Доранту, после рассказов Асарау, показалось это очень сомнительным: в клане, где был пленным воин гаррани, было куда больше четырёх с небольшим десятков воинов, перебитых на поляне. Вряд ли в клане Оллаулэ (Дорант гордился, что запомнил его название) было их меньше. Так что альвы явно не были искренними, и причина, по которой они примкнули к людям и помогли им в битве, была какой-то другой.

Но, так или иначе, они примкнули и помогли. И дальше шли вместе с людьми, охотно общались, способствовали изучению языка, а воин (ну да, теперь называть его самцом было бы просто неприлично) в конце концов увлёкся участием в упражнениях и много, кстати, показал интересного.

В городе альвы довольно легко освоились, совершив несколько прогулок под надзором Калле и пары боевых слуг Харрана. Горожане на удивление быстро привыкли к ним (если не считать детей, которые пялились на альвов, бежали за ними следом и показывали пальцами). Дразнить альвов, не понимающих человеческого языка, тоже пытались, но это оказалось бесполезно: они просто не реагировали. Лишь однажды возникла ситуация, которая могла бы стать опасной. Странствующий монах нищенствующего ордена Святого Фарсалия, увидев альвов на улице, возбудился и заорал проклятия; старый боевой слуга Харрана Коскен, отправленный с альвами и Калле, однако, быстро объяснил монаху, в чём тот не прав, и удалось даже обойтись без рукоприкладства. Правда, Коскену пришлось потом отмаливать грех сквернословия в главном храме Кармона, поскольку таких витиеватых выражений не слыхивал никто из присутствовавшей при инциденте публики, и весь об этом дошла до настоятеля. Но пять серебряных милирезиев, а также записанные на бумаге и отданные настоятелю для сожжения (ага!) скверные слова исчерпали инцидент.

Альв оказался интересным противником: Дорант и Харран с удовольствием пробовали свои силы в упражнениях с ним. ещё на подъезде к городу, однако, его копьё обломалось. Алебарда оказалась ему не по рукам: раса эта сильна скоростью, но не физической силой. А действовать быстро оружием, которое слишком для тебя тяжело, невозможно.

В городе, у Харрана, Дорант довольно быстро отыскал в оружейной старый клинок, довольно короткий, и потому годный для альва по длине и балансу. У нечеловеческого воина, однако, оказались слишком узкими руки, из-за чего правильно держать меч у него не получалось. Дорант подумал — и решил, что для этого меча альву лучше всего подойдет не рукоять, а древко, длиной почти с сам клинок, чтобы альв мог пользоваться более привычным для него хватом. Удлинить рукоять стоило полдня и пару монет. Результат оказался даже лучше ожидаемого: альв будто родился с этим оружием.

Впрочем, Дорант так и не придумал пока, куда альвов девать и к чему пристроить. Брать их в поход ему очень не хотелось — при всех боевых качествах на альва рассчитывать было сложно: кто его знает, что у него на уме; альва же была бы просто обузой.

Вечерами, когда чистая публика дома Харрана собиралась на касенду во внутреннем дворе, Дорант часто видел альва, прячущегося в тени дверного проёма и наблюдающего за людьми. Он думал, что незаметен, но его выдавали две светящиеся точки глаз, видимые, когда на них падал отсвет от факелов. Дорант решил рано или поздно приобщить альва к касенде: было интересно, как тот отреагирует и как будет себя вести за столом.

Дорант даже выспросил у воина гаррани и заучил, как у альвов принято предлагать друг другу напиток.

5

Тут в кабинет ворвался Харран, взъерошенный и встревоженный.

— Наместник что-то затевает! Прибежал сейчас Самир, говорит, наместник разослал слуг по всему городу, собирает людей на офисиаду. В полдень будет говорить. От слуг слышно, что прискакал гонец с юга с чем-то важным. Не нравится мне это. Надо бы нам всех своих собрать туда же, на офисиаду, да лучше всего — с оружием.

Дорант сломал, наконец, перо, швырнул его на пол и ненадолго задумался.

— Это будет поздно. Бери самых надежных, человек десять. Сеннер, вроде бы, вчера уже во дворе мечом махал?

— Да, он почти здоров.

— Его тоже прихватим. Пусть у каждого будет по две пиштоли — найдешь столько?

— Да ты же был в оружейной, Конечно, найду.

— Да, и хауды все берем. Через полчаса чтобы все были наготове во дворе у выхода. Идём в дом наместника, надо, чтобы мы первыми узнали новости.

Лицо Доранта скривилось то ли в усмешке, то ли в угрожающей гримасе. Гонец с юга к наместнику мог быть только с вестями от вице-короля — то есть с официальной версией дома Аттоу. Что это может быть за версия — легко догадаться. В их шатком положении нельзя было допустить, чтобы эта версия разошлась по городу: далеко не все сторонники юного Императора были настолько надёжны, чтобы не разбежаться при первом же сомнении в успехе его дела.

Поэтому надо было, во-первых, узнать, что принёс гонец. Во-вторых, если вести неблагоприятны — воздействовать на наместника, чтобы тот правильно понял, что именно должен он говорить людям с балкона дома приёмов в полдень. А если не поймёт — ну, у Императора есть же право наместников не только ставить, но и смещать. За предательство. А буде окажется упорствующим в предательстве, то и казнить.

В принципе, конечно, надо было бы взять с собой Императора — но тот по-прежнему не мог пока опираться на раненую ногу. А для возни с носилками попросту не было времени.

Да, подумал Дорант, вот и получается, что я и вправду комес Агуиры: денег с комиты никаких, а о безопасности Императора и его интересах думать приходится больше, чем кому бы то ни было. И по большей части за свой счёт…

Наместник оказался настолько бестолков, что даже не заперся в своем доме. До полудня оставалось ещё часа два, когда Дорант, Харран и их люди ввалились к наместнику, практически не встретив сопротивления (если не принимать во внимание разбитое лицо одного из слуг, который вздумал задавать вопросы: кто идёт да по каким делам, вместо того, чтобы просто открыть двери). Ну, ещё двери выбили, да они хлипкие были — у наместника явно не хватало средств на достойное содержание собственного дома. Ещё бы, при таком количестве детей.

В кабинете наместника Дорант, однако, с первого взгляда понял, что они опоздали. Там уже собралась вся верхушка города: гуасил (без жены!), старейшины всех трёх городских знатных родов, семеро дворян из крупных арендаторов и оба негоцианта, контролировавших основную торговлю Кармонского Гронта. Тут же присутствовал и гильдмайстер Ронде.

Что было хуже всего, каждый из них пришёл с двумя-тремя телохранителями, а при гуасиле было аж шестеро стражников. И все, разумеется, с мечами и кинжалами. Немаленький кабинет наместника казался тесным из-за такого обилия людей.

— Доброго здоровья и радости уважаемому наместнику, доброго здоровья и радости собравшимся! — Не растерялся Дорант. — Ваш слуга, — обратился он к наместнику, — видимо, перепутал дорогу: мы только случайно узнали, что вы получили важные вести и делитесь ими с важными людьми. Или вы не сочли важными людьми Харрана из Кармонского Гронта и комеса Агуиры? И Императора?

Наместник, гордо выпрямившись и глядя Доранту прямо в глаза, с вызовом произнёс:

— Мы собирались объявить новости всем в полдень, каваллиер[13].

Это было прямое оскорбление, но сейчас было бы неудачное время и место для крови. Поэтому Дорант холодно заявил:

— Мы — не «все», ньор Кессадо[14]. Мы — свита вашего Императора.

— А вот это как раз вопрос, — в голосе наместника явно прозвучала издёвка. — Вице-король прислал нам прокламацию, в коей сказано, — он поднял лежавший на столе листок и стал читать, — что власть императорскую, после безвременной кончины Его Величества Лория Сеамаса Третьего и ввиду безвестного отсутствия наследного примеса Йоррига, пропавшего при обстоятельствах, свидетельствующих о возможной его, примеса Йоррига, гибели, приняла на себя, в соответствии с законом о престолонаследии, дукесса Маста, родная сестра безвременно покинувшего нас Императора, каковая с даты кончины Е.И.В. Лория Сеамаса Третьего, коя случилась в третий день прошедшего месяца инреваса[15] сего года, является местоблюстителем Императора в ожидании коронации, и что коронация сия намечена, в соответствии с законом о престолонаследии же, на третий день предстоящего месяца теваса, сиречь ровно через половину года после кончины предыдущего Императора[16],по окончании траура.

Дорант едва не разулыбался от облегчения: эти дурни сделали сразу две ошибки: они не объявили наследника мёртвым (он представил себе, как они ругались, не получив в ожидаемый срок сообщения о кончине примеса Йорре от сопровождавших его людей) и не объявили Масту Императриссой сразу же, наплевав на закон о престолонаследии. Видимо, не все участники переворота были так уж уверены в его успехе. Это значило, между прочим, что не вся знать поддерживает дом Аттоу — вполне ожидаемо.

И это значило, между прочим, что примеса не просто так везли мимо Альвийского леса — смерть его при правдоподобных обстоятельствах была задумана заранее. Только вот задумавшие — как раз умерли, а примес выжил.

Дорант, не менее язвительным тоном, возразил наместнику:

— Вы, уважаемые, все имели честь лицезреть Императора Йоррига Сеамаса Седьмого, живого и дееспособного. Некоторые из вас, — тут он обвёл присутствующих тяжелым взглядом, обещающим недоброе, — вполне добровольно и охотно принесли ему законную присягу. Таким образом, претензии дукессы Масты на трон Империи имеют своим основанием явное недоразумение, заключающееся, скорее всего, в отсутствии надёжных сведений у дукессы о наличии Императора Йоррига в живых и о его местопребывании. Я не высказываю — пока — прямого обвинения должностных лиц в том, что они не приняли своевременных мер к уведомлению дукессы об этих обстоятельствах. — При этом взгляд Доранта уткнулся в наместника. — Надеюсь всё же, что ныне таковые меры будут, наконец, приняты.

Тот, однако, упёрся:

— Мы видели, каваллиер, что вы привезли из Альвийского леса некоего юношу, который ранее проезжал Кармон со свитой, не объявляя своего настоящего имени и звания. Свиту же, коя могла бы их объявить, вы из Альвиана не возвратили. Из чего следует, что у нас нет никаких доказательств, что этот юноша являлся законным наследником Императора примесом Йорригом. Присяга же Императору, буде она принесена по неведению самозванцу, не имеет силы.

Дорант вытащил из-под колета золотой поисковый артефакт:

— Вот артефакт, настроенный на кровь наследного примеса. Любой может убедиться, что он срабатывает в присутствии Его Величества.

Наместник с насмешкой задал неожиданный для Доранта вопрос:

— А кто дал вам, каваллиер, этот артефакт, и откуда вы знаете, что он настроен именно на кровь примеса Йорре?

— Я получил его в службе его сиятельства Светлейшего дуки Санъера.

— То есть от людей предателя, схваченного, осуждённого, изобличённого и казнённого на эшафоте, согласно той же прокламации?

6

Это был удар под дых. Дорант, как всегда в смертельной опасности, стремительно просчитывал в мозгу варианты своих действий, а главное — того, что он мог сказать. К сожалению, аргументов у него было немного: самым сильным из них могло бы быть собственноручное письмо предыдущего Императора наследнику, но Дорант отдал его альву, а тот почему-то не передал примесу. Где сейчас находилось письмо, не знал никто, включая альва (Дорант его спросил — без особого успеха; тот то ли не понял, о чём речь, то ли не захотел отвечать).

Чтобы не длить молчание, которое однозначно было бы воспринято как признание вины, он вытянул левую руку и показал медный перстень с Имперской печатью, который также передавал примесу через альва, и который получил от Императора обратно уже как знак его новых полномочий:

— Вы знаете, что это такое, ньоры?

Активированный перстень разбросал вокруг радужные искры, будто в нём был крупный бриллиант.

По кабинету наместника прошелестел шёпот. Что это такое, знали все присутствующие.

— Вы, может быть, полагаете, что подобное может быть у того, кто не имеет на это права?

И опять местная знать зашепталась. Что полагается за обладание таким перстнем без соответствующих прав на него, знали все.

Но наместник не унимался:

— Ньоры, все мы знаем, что осуждённый и казнённый предатель Санъер, сумевший колдовством вкрасться в доверие покойного Императора, имел неограниченный доступ к артефактам и документам, подтверждающим полномочия императорских посланников. Почему бы он не смог получить такой же доступ и к подобным перстням?

Дорант не мог не отметить, что это было правдой. Дело было почти проиграно, и он потихоньку потянулся к рукояти четырехстволки, стараясь, чтобы его движение было незаметным.

Но тут, совершенно неожиданно, вмешался гильдмайстер Ронде, снова заставив Доранта серьёзно усомниться в своих способностях понимать и оценивать людей:

— Ньоры, прошу вашего внимания! — Сказал он. — Мы должны принять важнейшее решение, и при этом перед нами с одной стороны — бумага, неизвестно кем написанная и присланная (а мы знаем, что даже в нашем городе имелись люди, стремящиеся пресечь правильное наследование), а с другой — всем известные и достоверные артефакты предыдущего царствования. И юный Император, одного взгляда на которого достаточно, чтобы увидеть царственные манеры человека, который имеет право на власть. Кого мы должны слушать: безвестного писаря[17] из Кайселена, который перебелил так называемую прокламацию неизвестно с какого образца, или высокородного Доранта из Регны, коего мы знаем, как верного слугу предыдущего Императора, участвовавшего во многих славных деяниях, и в том числе в подавлении богомерзкого мятежа здесь, в Марке? Задумайтесь о том, какими могут быть последствия неверного выбора!

Дорант был потрясён. Последний, от кого он ожидал поддержки в Кармоне, был гильдмайстер, чья жена была из Аттоу и роднёй вице-короля. Происходило что-то непонятное, а Дорант терпеть не мог непонятного, когда оно касалось его или каких-нибудь важных дел.

Но настроение присутствующих начало заметно меняться: в конце концов, дукесса Маста далеко, а парень, претендующий на трон, с его до зубов вооружёнными и совершенно безжалостными спутниками (особенно Дорантом, который, после расстрела двух Странноприимцев на площади, воспринимался как живое отродье Преисподней), были рядом.

— Полагаю, нам следует избежать торопливости в принятии столь серьезных решений. — Продолжил гильдмайстер. — По крайней мере, до тех пор, пока мы не получим дополнительных известий из метрополии, и не через посредников, а от заслуживающих доверия людей, облечённых полномочиями.

Присутствующие верхи кармонского общества запереглядывались и зашептались; наместник аж задохнулся, насколько и для него неожиданным было выступление гильдмайстера Ронде. Тот же не стал терять инициативу и заявил, нарушая все мыслимые правила:

— Давайте, ньоры, не будем торопиться с выводами и совершать необратимые поступки на основе недостаточных сведений. Я предлагаю сейчас разойтись и всё хорошо обдумать. Мне кажется, чтобы не вызывать в простом народе излишнего напряжения и неоднозначных чувств, которые могли бы привести и к мятежу, избави нас Четверо, стоит отменить объявленный уважаемым наместником сбор горожан на офисиаде. Согласитесь, что в отсутствие единого мнения у нас, лучших людей города, это было бы неосторожно.

Для человека не военного, не привыкшего решать быстро, всегда проще сказать себе: я подожду, пока всё прояснится — чем начать действовать в условиях, когда есть хоть малейшая неуверенность в правильности принимаемого решения.

Ньоры поколебались, пошептались, потоптались — и согласились.

Наместник, с ненавистью глядя на Доранта, позвал слугу и велел отменить общий сбор. Ссориться с городской элитой он не мог и не хотел — слишком от неё зависел.

Дорант почувствовал такое облегчение, что ему пришлось сделать усилие над собой, чтобы не пошатнуться на ставших ватными ногах. Им невероятно, неестественно повезло. Во-первых, их здесь не ждали: наместник и его сторонники явно рассчитывали на то, что юный Император и его сторонники, запершиеся в доме Харрана, узнают новости уже после того, как их объявят в полдень всему городу. Явись они тогда на офисиаду, их бы тут же арестовали — городская стража с поддержкой народа просто задавила бы числом. А тут, в доме и в кабинете наместника, взять их не смогли бы: у присутствовавших почти не было огнестрела, а у Доранта и его людей было по две пиштоли (ежели не считать хауды Харрана, Калле и Самира, да четырёхстволку самого Доранта). В кабинете мало кто бы уцелел.

Но большая кровь сразу противопоставила бы город и Императора. И дальше пришлось бы действительно садиться в осаду, отбиваясь от городской стражи и родни павших в доме наместника.

Между прочим, Дорант, ещё когда они только ворвались в кабинет, обратил внимание на то, что в нём, кроме представителей городской знати, присутствовали их телохранители. Это могло значить лишь одно: наместник и городская знать не едины во мнениях и не доверяют друг другу. Если б случилась там стрельба — намечавшийся раскол этот сразу бы прекратился, и все городские группировки выступили бы единым фронтом. Так что выступление гильдмайстера случилось не просто очень кстати — оно попросту спасло Императора и его свиту.

Между тем, собравшиеся как-то слишком торопливо стали расходиться, со всей очевидностью испытывая неловкость. Наместник упрямо уставился в столешницу, стараясь не сталкиваться ни с кем взглядом; на лице его были написаны раздражение и неуверенность.

Дорант и Харран с преувеличенной вежливостью отвесили ему положенные по этикету поклоны — и вместе со своими людьми также оставили кабинет.

7

Покидая особняк наместника, оба согласились между собой, что необходимо очень срочно выяснить причину, по которой Флоан Ронде так внезапно выступил на их стороне. При этом они строили предположения и высказывали гипотезы, каковые простирались от работы гильдмайстера на покойного Светлейшего дуку Санъера (в правдивости прокламации в отношении судьбы этого вельможи оба, кстати, не сомневались) до вмешательства Пресветлых Четверых.

Ни одно из этих предположений не было правильным. К изумлению обоих, Флоан Ронде перехватил их у выхода из дома наместника:

— Господа, я понимаю, что у вас есть причины не доверять сейчас никому… я хотел бы объясниться. У меня здесь картега, разрешите пригласить вас доехать до вашего дома со мной. По дороге переговорим.

Не успели они занять места в картеге, как гильдмайстер Ронде сразу перешёл прямо к делу:

— Извините за прямоту, но мы с вами всё-таки не совсем незнакомы друг с другом, так что я позволю себе говорить откровенно. Вы оба — прекрасные воины и преданные сторонники нового Императора. Я не могу быть полезен в бою, но война требует ресурсов, и кто-то же должен заниматься… э-э… хозяйством. А у меня есть в этом опыт. Кроме того, я могу предоставить в распоряжение Императора свои связи в деловых кругах, и даже среди дворянства. Мои интересы и моя деятельность распространяются не только на Кармонский Гронт, у меня есть люди и предприятия во всех соседних округах и в столице. И ещё. Я, конечно, далеко не так богат, как хотелось бы, — улыбнулся он, — но Его Величество может рассчитывать на мои средства, как на свои.

Всё стало ясно. Гильдмайстер метил самое меньшее в первые министры, если не в канцлеры. Умён, подумал Дорант: сообразил, что те, кто будут при Императоре сейчас — получат куда больше, чем те, кто присоединится потом, когда Его Величество со всей очевидностью станет брать верх.

— Откровенность за откровенность, ньор. Вы хотите присоединиться к Императору Йорригу Седьмому — но ведь это сделает вас врагом дома Аттоу.

Гильдмайстер кивнул. Для него не было секретом, кто стоит за самозванной местоблюстительницей императорского престола. Понимал он и то, что, имея жену из родни вице-короля, то есть того же рода Аттоу, не может не вызывать сомнений в том, кому будет предан на самом деле.

— Пусть это вас не беспокоит, комес. — Дорант оценил то, что Флоан Ронде, единственный из кармонской знати, не сделал даже малой запинки перед его нынешним титулом. — Семья Ингансо не очень благосклонно приняла второй брак моей жены, и, говоря честно, держит нас в отдалении. Дальнее родство Иниры с вице-королём помогает мне в делах — бывает полезно на него намекнуть, но ровно до тех пор, пока я не попытаюсь обратиться с какой-нибудь просьбой. Мы не в фаворе у дома Аттоу, хотя и не изгои: так, дальняя и не важная родня. Мне не за что испытывать к ним благодарность, и я им ничего не должен.

— А как на это посмотрит ваша супруга?

— Инира вышла за меня по любви. Ей это много чего стоило, в том числе и неприятностей от родительской семьи и прочей родни. Она этого не забыла. Мы всё обсудили, она меня поддерживает.

Тут они как раз доехали до дома Харрана. Дорант поблагодарил гильдмайстера за откровенный разговор и предложенную поддержку, но сказал, что решать в любом случае будет Император.

На этом они распрощались, и картега, скрипя и раскачиваясь, увезла нового сторонника Его Величества.

Харран едва дотерпел, пока они остались наедине: хлопнул Доранта по плечу и радостно подскочил с победным воплем:

— Нам везёт! Нам очень везёт! Я Флоана хорошо знаю: он человек очень осторожный, всегда всё взвешивает, обдумывает, и лишнего никогда не обещает. Но уж если обещал — его слово как скала! Считай, все наши трудности позади и Кармон теперь наш!

Старший друг посмотрел на него с сомнением:

— Это хорошо, конечно, но, во-первых, гильдмайстер нам войско не приведёт, во-вторых, в Кармоне всё равно есть и будут те, кто не на нашей стороне, а в-третьих, как ещё к нему отнесётся Его Величество…

— Ладно тебе! Всё равно это победа! А я уж думал, когда наместник прочитал свою бумажку, что придётся всех перебить и бежать из города. Так что нам повезло! Я считаю, это надо обязательно отметить!

— Ну, если за день ничего плохого не случится, почему бы вечером не устроить что-то вроде пира…

За день не случилось ничего хуже, чем ещё два сломанных Дорантом пера — впрочем, письмо ньору Аррасу он всё же написал. Попутно удалось решить, как его переправить — Флоан Ронде через доверенного слугу предложил в распоряжение Императора свою торговую сеть и своих курьеров. Теперь надо было прежде всего выяснить, в каком положении сам чиновник и какими возможностями располагает. Дорант не верил, что Аррас мог быть схвачен, как Светлейший: не так он был заметен, а значит, не так уязвим.

Письмо, зашитое в полу кафтана одного из приказчиков гильдмайстера, отправилось в дорогу, а Доранта снова потребовал к себе Император. Комес Агуиры прихватил Харрана, и они доложились о сегодняшних событиях. Йорриг взбесился, узнав подробности; вопиющая несправедливость и явное беззаконие, творимые семейством Аттоу, хоть и были ожидаемы, вывели его из себя. Под горячую руку он было даже повелел немедля казнить наместника вместе со всем семейством, и стоило большого труда и немалого дипломатического искусства, чтобы объяснить ему, почему это нельзя делать.

Харран постарался расписать как можно красочнее достоинства гильдмайстера Флоана Ронде и его преданность Его Величеству, что несколько смягчило Императора. Он выразил желание познакомиться с новым сторонником; договорились пригласить того в дом Харрана вместе с семейством (последнее явно объяснялось желанием хозяина дома увидеться с Маисси). Предварительно наметили визит на последний день недели.

А на сегодняшний вечер и вправду назначили скромное пиршество!

Оно неплохо удалось: Харран выпросил у семейства Ронде их повара, лучшего в городе (заодно известив их о намеченной аудиенции у Императора), столы, вытащенные во двор, ломились от кушаний и напитков, даже притащили местного барда, который спел несколько баллад. Дорант заметил сверкающие в дверном проёме глаза альва и, будучи уже в подпитии, вытащил его за стол. Против ожидания, альв влился в компанию и даже оказался не дурак выпить. Правда, в какой-то момент Дорант отвлёкся и не заметил, что мохнатый его подопечный перешёл с вина на пулле, что местные дикари гонят из корней какого-то колючего растения. Внезапно альв вытянулся во весь рост и, размахивая руками, заверещал что-то странное, впрочем, довольно мелодичное. Все решили, что он решил порадовать их песней, захлопали и одобрительно закричали. На это альв неожиданно пришёл в ярость и хотел было кинуться в драку, но запутался в скамейке и собственных ногах, грохнулся лицом вниз и, после некоторого барахтания, отключился.

Пришлось позвать слуг, чтобы отнесли его в их комнату, где альва вдруг решила, что её мужчина погиб и ей надо дорого продать свою жизнь. Слуг спасло только то, что альв проявил явные признаки жизни в виде громкого храпа: альва переключилась на него, и слуги успели ретироваться.

В общем, день прошёл плодотворно, а вечер — весело.

Глава 5. Уаиллар

1

О Великое Древо! Если я всё-таки не умру, я никогда, никогда больше не буду есть тёплые лаоллэ!

Стоило пошевелить глазами, как весь мир уплывал и начинал кружиться. От этого путались мысли, а живот сводило спазмом, съеденное поднималось ко рту и выплёскивалось наружу. Уаиллар чувствовал, что его куда-то несли, раскачивая, отчего голове становилось ещё хуже; он издал страшный рык — но в нём уже не оставалось ни пищи, ни питья, и изо рта не изверглось ничего, кроме этого рыка.

Потом его куда-то положили. Голос Аолли произносил что-то, но воин не мог разобрать слов.

А потом он отключился снова, надолго. Похоже, что это и было Посмертие, по крайней мере, столь мучительных и путанных видений нельзя было ожидать от обычного сна.

В следующий раз он осознал себя лежащим на своём собственном ложе в своей собственной комнате. Рядом сидела Аолли, глядя на него странным взглядом, сочетающим жалость и холод одновременно.

Он попытался что-то сказать — и не смог. Во рту было сухо, а язык не слушался.

Но он определённо был жив.

Аолли протянула ему сосуд с какой-то незнакомо, остро и кисло пахнущей жидкостью:

— Увечный воин сказал дать это тебе, когда очнёшься. Он сказал, надо выпить залпом.

Уаиллар с трудом приподнялся, принял сосуд и выглотал мутную слизистую жидкость, как было велено. У него перехватило дыхание, в носу защекотало, рот обожгло. В своей жизни воин не чихал подряд столько раз. Когда, наконец, он смог нормально вздохнуть, оказалось, что голова его прочистилась, рот увлажнился (хотя и горел), а в животе перестало полыхать пламя лесного пожара.

— Ч-что это было? — Спросил он.

— Ты про питьё? Не знаю. — Ответила Аолли. — Тебя принесли такого, что я хотела всех убить: думала, ты мёртв. Но ты вдруг захрапел, раскинулся на ложе, а когда я тебя спросила, что с тобой, отмахнулся и запел боевую песню. Потом ты был как несмышлёный уолле третьей весны, наевшийся красных ягод эрлиэло, от которых несёт верхом и низом. Я уже всё убрала, не беспокойся.

Уаиллар представил себе это и застонал от стыда, прикрыв глаза руками. Уши его обвисли.

— Я не знала, что и думать, но пришёл увечный воин и успокоил меня. Он сказал: «с каждым может случиться, кто не умеет пить». Я не очень понимаю, что значит «не умеет пить», но, похоже, у круглоухих это бывает часто. Он ещё сказал, что ты пил не воду, и надо быть осторожным: если того, что ты пил, слишком много, то может быть плохо. И ещё он говорил, что нельзя мешать разное, прочное с непрочным. Это я вообще не поняла.

Тут только Уаиллар смог разговаривать нормально:

— Так это не от того, что я нарушил уарро и ел клубни лаоллэ, обработанные горячей водой?

— Про клубни увечный воин вообще ничего не говорил. Только про питьё.

Уаиллар глубоко задумался. Потом вдруг поднял голову:

— Так значит, всё, что нам говорили старейшие про слова запрета, про то, что нарушивших уарро и евших то, что не растёт в Лесу, ожидает непременная смерть — всё это ложь?

— При чём здесь слова запрета?

— Я ел пищу круглоухих, — признался Уаиллар. — И мне понравилось! Ты понимаешь, Аолли — мне понравилось! Круглоухие, получается, не портят растения, а делают так, чтобы они стали вкусными!

— О чём ты?

— Я ел клубни лаоллэ, прошедшие кипящую воду. И ещё там что-то в воду добавляли, я не разобрал по вкусу. Ты понимаешь, эти клубни были не просто едой, чтобы набить брюхо: они были вкусными, мягкими, нежными как спелые лолоу! И сладкими, а не горьковатыми! А нам говорили всегда, с самого детства: плод надо есть таким, каким он вырос, а всё остальное — уарро! Нам говорили: можно есть только то, что растет в Великом Лесу, а всё остальное — уарро! И кто попробует иное — тот умрёт! А я ел, и не умер! И мне понравилось! Ты понимаешь, что это значит? Это значит, что всё, всё, что нам говорили старейшие, просто ложь! Это значит, что круглоухие умнее нас: они умеют делать вкусное из почти несъедобного. Они умеют выращивать плоды, которые больше и сочнее тех, что растут в Лесу. Они умеют делать так, чтобы этих плодов было много!

— Ну и что?

— Ты не понимаешь! Если бы нам не мешали старейшие, мы могли бы брать у круглоухих семена их растений! Растить их у нас, и наши женщины могли бы попробовать разговаривать с этими растениями! И тогда у нас было бы даже больше еды, чем у круглоухих! И можно было бы иметь больше детей, и в нашем аиллоу жило бы столько же аиллуэ, сколько круглоухих живёт здесь! И у нас было бы много воинов, мы стали бы великим кланом!

Тут он внезапно замолк, поражённый ещё одной мыслью. Он вспомнил оружие, которое дал ему Старый. Это оружие тоже было уарро. Но оно было прочнее, ловчее и лучше, чем привычные аллэ народа альвов!

А что, если бы у альвов его клана было такое оружие?

А что, если бы альвы научились пользоваться громотрубами?

От этой мысли у него захватило дух.

2

И когда Уаиллар понял, что можно всё, а уарро — ложь, он будто освободился от поводка, которым уолле, ещё не понимающего опасность, но уже умеющего ходить, привязывают к матери.

Он принялся ещё сильнее и чаще терзать воина-калеку, требуя, чтобы тот объяснял ему слова многокожих. Взамен он учил его языку аиллуэ. И не только его, но и всех, кто хотел учиться: Старого, его молодого друга, ‘Аллэ, вождя-уолле, даже круглоухих не-воинов. Раньше он делал это неохотно, через силу, сомневаясь, что поступает правильно — но теперь… В обмен на любые слова любых языков, которыми пользовались существа с круглыми ушами, он готов был поделиться любыми словами аиллуэ в любом количестве. Он жаждал знаний, стремился понять, как, почему, чем круглоухие, а особенно многокожие, смогли добиться такого, о чём и подумать не смели гордые аиллуэ. У него будто глаза открылись: он и до того видел, что многокожим удаётся кормить куда больше ртов, чем народу альвов, что у многокожих есть то, чего нет у народа альвов — и что делает жизнь их легче, удобнее, безопаснее, чем жизнь аиллуэ. Но сейчас он почувствовал, что не существует никаких причин, чтобы и у его сородичей не было того же. Никаких — кроме глупой спеси и ни на чём не основанного чувства превосходства.

Он стал принимать пищу вместе с многокожими, что вызвало их удивление — и одобрение. Он даже попробовал плоть живого существа, загнав природное отвращение в глубь души — но ему не понравилось, и он еле сдержал рвоту. Он пил то, что пили многокожие: оказалось, что у них есть вполне приятные напитки, не ударяющие в голову; всего-то надо было несколько давно знакомых трав залить кипящей водой — и получался настой, который бодрил и придавал силы.

То, от чего пахло перебродившими плодами, он больше не пил.

Он каждый день теперь занимался воинскими искусствами с любыми из многокожих, кто приходил для этого во двор, а не только со Старым и его спутниками, которых знал раньше. Учился уловкам, связкам и приёмам, придумывал свои, осваивая оружие, которое дал ему Старый.

И, наконец, однажды напросился вместе с воинами многокожих упражняться с громотрубами.

Они вышли из дома после того, как светило перешло за середину дневного круга, прошли через всё аиллоу многокожих и спустились к реке. Там было место, где глинистый обрыв переходил в широкую полосу песка, за которой начиналась речная отмель. Речка там расширялась, промывая мягкую породу, и текла через брод глубиной от силы по колено. Крутые берега с обеих сторон расходились шагов на двести. Дважды в год речка заполняла всё между ними, но сейчас, в начале осени, её хватало едва ли на четверть этого пространства.

Там весь город устраивал стрельбы: можно было не бояться, что свинец вылетит выше берега и поразит кого-то.

Уаиллар, ещё до выхода из дома, попросил через воина-калеку, чтобы ему подробно показали, что нужно делать с громотрубой, чтобы она выстрелила. Оказалось, что это не такое простое дело: сначала надо было засыпать в трубу серо-чёрный вонючий порошок, потом специальным стеблем (круглоухие звали его «шомпол», чего альвийский воин, конечно же, выговорить не мог) загнать поверх порошка пробку из растительных волокон или шерсти животных, потом тем же стеблем затолкать поверх пробки круглый шарик из мягкого тяжёлого металла, обёрнутый в тонкую кожу какого-то животного.

Потом специальным ключом, провернув его дважды, надо было взвести упругую спираль, сделанную из металла, который распрямляется, если его согнуть. Подсыпать тот же серо-чёрный порошок на небольшую полку с углублением, находящуюся сбоку от трубы. Закрыть крышку этой полки, чтобы порошок не высыпался; при этом камень, который Уаиллар знал по имени «раллаи», дающий искры, если ударить по нему другим твёрдым камнем, прижимался к диску из металла, имеющему шероховатую поверхность. Многокожие называли его почти тем же словом, как те круглые штуки, на которые опирались их повозки.

Теперь можно было нажать на выступ, вроде короткой ветки, торчащий из громотрубы снизу. И если навести громотрубу туда, куда хочешь попасть, и удерживать её некоторое небольшое время, то она грохнет, сильно толкнёт в руку, а из неё вылетит тот самый круглый шарик, и — может быть — попадёт туда, куда её наводили.

У альва далеко не сразу начало получаться. Некому было объяснить, как держать громотрубу, как её наводить, и тому подобное. Пришлось соображать самому — но он был воин, имевший все необходимые для этого навыки. И где-то на третьем выстреле попал туда, куда целился, а к десятому — попадал уже всегда, и лучше, чем многие из многокожих: ему помогала привычка воинов аиллуо к метанию копья и ножей, позволяющая предвидеть, как и куда полетит метаемый предмет.

Ножи метать было сложнее.

Уаиллар, несмотря на заложенные после грохота выстрелов уши, испытывал колоссальное наслаждение от того, что так быстро и так успешно освоил стрельбу из громотрубы, и редкое разочарование от того, что пришлось уходить со стрельбища, когда кончились пули и порох.

3

— Ты совсем меня забросил, — сказала ему Аолли холодно. — Ты бегаешь с круглоухими, а я сижу тут одна.

Вообще-то она была права. Уаиллар увлёкся новыми знаниями и ощущениями. Он пытался заинтересовать ими жену — но чем он мог вызвать её интерес? Маханием мечами? Стрельбой из громотрубы?

Ему стало нестерпимо стыдно, почти так же, как было, когда он едва не потерял жену, схваченную многокожими. Но к этому стыду примешивалось ещё более стыдное для него раздражение.

Уаиллар, между прочим, пытался приобщить Аолли к новому: он приносил ей тёплую пищу (не рискуя, впрочем, предложить плоть умерщвлённых животных: ещё не хватало таким потчевать беременную!), он поил её отварами из трав…

И ей, что интересно, многое из того, что он ей таскал, нравилось. Ну, или она так говорила.

Но все-таки Аолли была права: воин аиллуо мог найти себе занятие у многокожих — а женщина?

В родном посёлке женщины занимались тем, что уговаривали растения сплести дом или ложе, сохранить плоды спелыми, но без гнили, ускорить рост, дать сок или смолу — а те, кто умел, говорили с больными или ранеными, спасая их от смерти или тяжёлых последствий.

А ещё они общались друг с другом, обсуждая воинов, других аиллуа, детей, погоду, Великого Вождя, Главную Женщину и прочих знакомых или не очень аиллуэ.

А ещё они играли в свои женские игры, запретные для мужчин, соревновались, кто придумает плетение или блюдо лучше и интереснее, ссорились и мирились, воспитывали своих и чужих детей, кормили мужей, метали ножи в мишень, даже сочиняли стихи.

Ничего этого у жены его здесь, в аиллоу многокожих, не было и быть не могло, кроме, разве что, сочинения стихов. А главное, не было даже надежды на то, что привычная жизнь может вернуться. Когда Аолли была в плену, всё было ещё хуже — но надежда у неё была. Она ждала, что придёт её муж и как-то вытащит её, они вернутся в аиллоу своего клана и заживут, как раньше.

Всё это в одночасье рухнуло после того, как Уаиллар убил Великого Вождя Ллуэиллэ, отца своей жены.

И хотя она согласилась остаться с ним, разделить его судьбу — не было у них больше той нежной близости, которая так радовала их раньше. Не было у них разговоров на общие темы, просто потому, что сидящей целыми днями в полутёмной комнате Аолли нечего было обсуждать со своим мужем. И если он находил, чем занять себя, а сейчас и вовсе увлёкся тем, что давало ему всё новые и новые возможности, если у него образовался круг ежедневного общения, хотя и трудного из-за сложностей с речью круглоухих — то у жены его никаких тем для обсуждения не возникало. Не считать же такими темами её самочувствие и ощущения от очередного приёма пищи.

Уаиллар понимал, что виноват перед нею. Но он не понимал, что с этим можно сделать — и от этого бесился и раздражался, больше всего на жену. И это заставляло его чувствовать вину всё сильнее и сильнее.

— Любовь моя, — сказал он, — давай подумаем, чем мы могли бы заняться вместе?

Она тяжело вздохнула и произнесла с неудовольствием:

— Ну ты же знаешь, что — ничем… У меня нет здесь ни подруг, ни старших женщин, ни уолле для присмотра, ни даже плодов и клубней, чтобы придумать новое блюдо. Ты таскаешь эту круглоухую еду, которую кто-то приготовил, и не хочешь есть то, что готовлю я. А я не много чего могу готовить из того, что тут имеется. Тебя вечно нет рядом, а мне трудно и тяжело здесь, в этой грязи, в этой вечной вони, когда нет в достатке проточной воды, кроме как в этом каменном роднике посреди двора, где я даже помыться не могу, чтобы меня не разглядывал десяток круглоухих! Мне не с кем поговорить, а тебя вечно нет рядом. Мне, наконец, нужны листья уэллэу — я уже почти целую луну не могу их получить! Если тебе всё равно, что происходит с твоей женой, ты хоть бы о ребёнке своём подумал!

Сердце Уаиллара рухнуло на землю. Он действительно забыл, что Аолли, в её положении, нуждается не только в еде, но и в некоторых полезных растениях, и перечень их не исчерпывался листьями уэллэу. А ведь ещё три месяца — и ей рожать! Кто ей поможет здесь, у многокожих? В своём аиллоу они бы получили помощь быструю и действенную, потому что на роды любой из аиллуа сбегались женщины, умеющие разговаривать с плодом и роженицей. А что сейчас? Недовольство Аолли, как стало ясно её мужу, было связано не только со скукой и бездельем, но и со вполне обоснованным страхом: справится ли она без помощи с родами? С первыми родами в её жизни?

Сам он про эту сторону жизни не знал просто ничего. Воинов к ней никогда не допускали.

Его обожгла жалость и нежность к жене. Он сел рядом с ней и начал гладить по плечам. Она вначале с раздражением отстранилась, но скоро обмякла, сжалась и закрыла глаза руками, повесив уши.

Как же ей плохо, подумал Уаиллар, а я-то…

Он не знал, что делать и что сказать своей любимой, чтобы утешить её: любое доступное ему утешение, как он вдруг понял, было бы неверным, неподходящим…

Тут у входа в их комнату постучали, дверь, скрипнув, открылась, и вошёл Старый. На своём корявом и грубом подобии благородного языка альвов он объявил:

— Воин Уаиллар и женщина Аолли, наш Великий Вождь-уолле, — на самом деле он назвал его на своем языке, словом, которое нормальный аиллуэ не может произнести даже ценой жизни, — приглашает вас сегодня вечером, как зайдет светило, участвовать в… — чём-то невообразимом, поскольку в языке альвов нет ничего похожего.

Аолли по-прежнему закрывала руками глаза, но Уаиллар не смог не ответить (всё-таки им здесь ещё жить какое-то время). Он попытался объяснить, что не понял, чего от них хотят.

Старый тяжело вздохнул и попробовал ещё раз:

— Наш (Вождь-уолле) будет принимать важных круглоухих. Он просит вас тоже участвовать. За вами зайдут.

Вождь! Просит!

Уаиллар давно потерял надежду понять, зачем многокожие, с которыми свела их судьба, делают что-то так, а не иначе. Но — что они с Аолли теряли?

И он согласился.

4

Круглоухий не-воин привёл их наверх, в одно из больших помещений, которое Уаиллар мельком уже успел осмотреть, когда из любопытства забирался на второй этаж дома. Выбеленные стены и тёмные, покрытые чем-то блестящим, пахнущим пчёлами, деревянные косяки и рамы создавали особое ощущение чистоты. Пол был покрыт прошедшей огонь глиной разных оттенков, образовывавшей приятный для глаза узор. Огромные окна, затянутые кусками прозрачного подобия камня (но не природного), выходили во двор и давали много света. На стенах висели разные странные предметы, назначения которых Уаиллар ещё не понимал; на полу стояли два широких и длинных стола, почти пустых, если не считать металлические сосуды, от которых шёл знакомый (и с некоторых пор неприятный) Уаиллару кисловатый запах, и мелкие ёмкости, из которых многокожие пьют.

Старый показал рукой, куда встать. Это не было уроном чести, аиллуэ делали так же при церемониях.

Уаиллар с Аолли разместились почти рядом с ложем, на котором возлежал (именно возлежал, Уаиллар оценил величественную позу) уолле-вождь. Ближе к этому ложу (которое стояло посредине длинной стены, противоположной окнам, и Уаиллар сделал вывод, что это место — почётное для многокожих) находились Старый, его молодой друг-воин, с которым Уаиллару приходилось скрещивать оружие, упражняясь, а по другую сторону — красноволосый толстый многокожий, когда-то пленивший Аолли.

Стояли там и несколько многокожих воинов.

Подошли ещё многокожие, также с оружием. Некоторых Уаиллар узнал. ‘Аллэ среди них не было.

Прошло сколько-то времени, и в зал вошли рослый многокожий, которого Уаиллар, кажется, мельком уже видел (впрочем, многокожие все на одно лицо, а внешнюю, съёмную, кожу свою они меняют, и она может быть настолько разной, что узнать многокожего непросто). С ним были — альв не поверил своим глазам — три самки! Одна постарше, зрелая, детная; одна в начале зрелости, в возрасте, когда аиллуа ещё не имеет детей, но уже может их иметь, и одна вовсе незрелая, в возрасте, когда женщины народа аиллуэ ещё не имеют имени!

«У нас тоже есть такой обычай, — с удивлением подумал Уаиллар, — выводить дочерей перед Великим Вождём, Главной женщиной и собранием клана, чтобы все их знали в лицо. Только у нас не стали бы приводить старшую, она уже давно должна быть всем знакома.»

Тут он вспомнил, что уолле-вождь стал вождём совсем недавно, и решил, что всё дело именно в этом: представлять дочерей Великому Вождю ведь положено после того, как он избран. Это у народа аиллуэ вождь выбирается из воинов клана, которые уже знают в лицо всех женщин, а у многокожих ведь всё не как у людей…

Начались долгие разговоры, из которых Уаиллар не понимал много больше половины. Он ещё раз подивился тому, что у многокожих, как и у альвов, есть что-то вроде Высокой Речи, которой пользуются в торжественных случаях. Как же мы ошибались, считая их полуразумными животными!

Многокожие сейчас явно проводили какую-то церемонию, смысла и значения которой Уаиллар не понимал — но отчётливо понимал, что это именно церемония. То есть действо, не имеющее прямого практического значения, но предназначенное для того, чтобы зафиксировать некие отношения между теми, кто в нём участвует, причём эти отношения связаны с взаимным положением участвующих и их обязательствами друг к другу.

Столь сложные (и, как вынужден был отметить Уаиллар, красиво оформленные) процедуры тоже свидетельствовали о том, что сородичи воина были неправы, считая многокожих ниже себя.

Впрочем, церемонии и процедуры эти, как не мог не видеть Уаиллар, были далеко не так изысканы, как у него в клане. Вождю-уолле оказывалось подчёркнутое и демонстративное уважение, но не преклонение; у народа аиллуэ положено было принимать позу подчинения, припадая на передние конечности, и не допускалось отворачиваться от Великого Вождя, когда находишься в Большом Ааи или во время церемоний у Великого Древа. Встретив Великого Вождя вне Большого Ааи, можно было не припадать на передние конечности, но следовало остановиться и оставаться лицом к нему, пока он не пройдёт мимо или не отпустит.

На женщин это не распространялось, хотя они тоже не должны были первыми заговаривать с Великим Вождём, если у них не было к нему важного дела или известия, и также не должны были громко болтать в его присутствии. Вообще с Великим Вождём положено говорить Высокой Речью, коротко и ясно.

Женщины оказывают уважение Главной женщине клана, но у них церемонии проще и демонстрация позы подчинения не требуется.

Многокожие, как заметил Уаиллар, вели себя в присутствии уолле-вождя свободнее. Они не припадали на передние лапы, ограничиваясь вместо этого низким поклоном или преклонением колена — что положено делать в каких случаях, было неясно. Женщины тоже кланялись, но вместо преклонения колен низко приседали.

Уаиллар снова задумался над тем, какая во всём этом была ирония. Многокожие отдавали почести, мало того, что малолетнему уолле, не имевшему признанных заслуг великого воина — он убил то ли одного, то ли двух круглоухих, и то не в поединке на благородном оружии, а при помощи громотруб (хотя сейчас Уаиллар, попробовав и примерив на себя, склонен был признать громотрубу достойным оружием для воина); он получил увечье, которое вообще делало его непригодным для сражений и походов чести! У аиллуэ ему подарили бы быструю и почётную смерть, и пожалели бы, что столь молодой и, возможно, многообещающий воин должен уйти так рано, и (женщины) оплакали бы — но жалели бы не его, а клан, лишившийся ещё одной пары вооружённых рук.

Наблюдая за многокожими на приёме у Императора и сравнивая то, что он улавливал из их слов, с тем, что он видел в их лицах и их позах, Уаиллар забавлялся. У аиллуэ ничего подобного было бы невозможно: любой воин и любая женщина хорошо читали то, что показывают движения, положения тела и конечностей, выражение лиц. И того, кто стал бы говорить противоречащее языку лица и тела, подняли бы насмех или — в иных случах — на копья. А у многокожих подобные расхождения, видимо, были в порядке вещей: Уаиллар видел их постоянно.

И сейчас он видел у высокого многокожего, пришедшего со своими самками, опаску по отношению к Старому, сомнения в уолле-вожде и пренебрежение ко всем остальным, не исключая Молодого (так Уаиллар решил звать воина, который держался возле Старого и которому Старый уделял больше внимания, чем остальным: на самом деле альв имел в виду слово «вождь» при прилагательном, означающем возраст обоих. Ну не уолле же вождём считать, в самом деле!).

Забавнее всего было наблюдать за самками. От младшей не исходило ничего, кроме любопытства, неуверенности и восхищения. Средняя вела себя обычно: как самка, готовая родить, но ещё не выбравшая, от кого. В клане за такой бы в первую очередь охотились аиллуо из других кланов: как лаллуа она была бы выгоднее всего. Внимание и хорошее обращение, и она — аиллуа на всю жизнь, с хорошими, здоровыми детьми. Было заметно, что эту самку сильнее всех интересует уолле-вождь — и неудивительно, женщина всегда интересуется тем, кто занимает более высокое положение, детям ведь нужен отец, который может дать им как можно больше…

Старшая же самка также проявила к уолле-вождю внимание, но было оно неискренним. Как самец, он её, естественно, не интересовал. Она притворялась, что малолетний калека-воин вызывает у неё сочувствие и желание помочь, как будто он — её сын. Она потянулась поправить его ложе, она говорила какие-то слова (понимаемые Уаилларом через три на четвёртое), изображая заботу матери о страдающем ребенке, она что-то спрашивала участливым тоном… Уаиллар так и не понял, чего она на самом деле хочет.

Было заметно, что её поведение уолле-вождю не понравилось. Оно выбивало его из роли вождя, подчёркивая, что он всё-таки уолле, ребенок, зависящий от взрослых.

Уаиллару много раз объяснили, что уолле-вождь правит по тому праву, что его отец был Великим Вождём. Для воина аиллуэ это было совершенно непонятно. Тем более, что он хорошо видел, что вождь-уолле ничем и никем в реальности не правит.

На самом деле настоящим Великим Вождём среди всех многокожих, которых Уаиллар успел узнать, был Старый. К нему обращались, когда нужно было принять действительно важное решение: когда и где встать лагерем на ночь; кому когда стеречь, пока остальные спят; куда и когда идти… А в аиллоу многокожих, не успели они войти в него и встретить местных, которые собрались на площади — Старый, не сказав ни слова, убил двоих, от которых исходила, как видел Уаиллар, явная опасность, а потом произнёс Слово Увещания, сделавшее остальных покорными — то, что не позволено ни воину, ни военному вождю, никому, кроме Великого Вождя.

Все, без исключения все, включая уолле-«вождя», когда нужно было решить что-то серьёзное, приходили к Старому и спрашивали его. Он же выслушивал, задавал вопросы, подсказывал — или просто говорил, что надо делать. И многокожие делали либо то, что он велел, либо то, на что он наталкивал их своими словами. Уаиллар не знал язык многокожих в совершенстве, понимал небольшую часть их слов, но уже очень хорошо понимал их интонации, а ещё лучше — язык поз и жестов, и выражения лиц. И это говорило больше и вернее, чем — как считал воин аиллуо — слова и речи.

Наконец, церемония закончилась. Уаиллар так и не узнал, зачем их с Аолли позвали в ней участвовать: к ним никто так и не обратился. Ему было невдомёк, что гильдмайстер Ронде был слишком занят своими мыслями и привлечением внимания Императора, чтобы пришлось отвлекать его на экзотику, как планировал Дорант, когда уговаривал Его Величество присовокупить альвов к своей свите.

5

Уаиллар снова усмехнулся внутри себя, подойдя на следующее утро к Старому за решением своей проблемы. А задача была совсем простая, и в то же время — очень сложная. Уаиллару надо было принести Аолли травы и листья, которые были ей нужны в её положении и на её сроке. Иначе ребенку могло быть плохо.

И все эти листья и травы, а также корни, росли в Альвиане, за озером. На опушке, на полянах, в купах кустов, на тонких побегах высоких деревьев.

Уаиллар знал большую часть из них — как и любой воин в клане. Чего не знал — Аолли объяснила.

Нигде вблизи аиллоу многокожих найти почти всё из этого не было возможности.

Так что надо было отправляться в дальний поход, для чего требовалось следующее.

Во-первых, получить разрешение от многокожих (ну не надо лицемерия: от Старого. Другие просто выполнили бы его распоряжение).

Во-вторых, надо было где-то взять оружие. У Уаиллара остались пять из шести его ножей-аи, но уже не было копья аллэ. Вырастить своё, по-настоящему надёжное аллэ из побега уаралы — требует двух лет, когда воин ходит к этому побегу и уговаривает его. На крайний случай — нужен год. Но никак не меньше. То убожество, которое Уаиллар соорудил на скорую руку перед уходом на поиски Аолли, не в счёт, оно в конце концов позорно сломалось.

О чём тут вообще говорить, если аж до самого северного берега озера нет ни одного куста уаралы?

Меч, который дал Уаиллару Старый, был не хуже аллэ. (Честно? Даже лучше во многом.)

Но нужно было разрешение взять его с собой. Уаиллар не был уверен, что этот меч — его собственность. Это пока не обсуждалось.

На его удивление, Старый понял проблему очень быстро, и очень быстро принял решение: он отпустил Уаиллара, объяснив ему на очень грубом, но вполне понятном альвийском, что может дать не больше десяти дней (два раза по руке, что было весьма наглядно продемонстрировано на пальцах самого Старого), а потом Старый и все остальные могут уйти на юго-восток (что было также наглядно продемонстрировано указанием рукой). Меч можно забрать с собой, и вообще, пусть Уаиллар больше не спрашивает — это его меч. Если что-то нужно ещё, то есть ‘Аллэ, а если ‘Аллэ чего-то не поймёт, то надо спрашивать калечного круглоухого воина, которого Старый назвал Асарау — слово, почти доступное для произнесения. Впрочем, Уаиллар хорошо понимал, о ком идёт речь: именно воин-калека первым заговорил с альвами на их языке.

Старый посмотрел на Уаиллара со значением, которое тот понял: у Старого было мало времени и много дел, как у всякого Великого Вождя. С трудом подавив желание отойти, пятясь на четырех конечностях, как положено после решения Великого Вождя, Уаиллар, тем не менее, удалился спиной вперёд, низко склонившись (ему в голову бы не пришло, что он тем самым вызвал у Доранта неимоверное удивление: что это было?).

Уаиллар взял меч, свои аи и вышел во двор. Искать во дворе побеги уиллоэ было даже не смешно. Уаиллар попытался поговорить с кустом олуоры, росшим в углу двора, и даже получил от него молодые ветки нужной длины, но олуора — не лиана уиллоэ, нормальный алларэу[18] из неё не сделаешь. Меч на импровизированном креплении болтался, мешая свободно двигаться. Кончилось тем, чем и должно было: хрупкие ветви олуоры обломились возле левого верхнего узла, и вся конструкция съехала с тела. Уаиллар расстроился.

‘Аллэ, вышедший во двор почти одновременно с Уаилларом, посмотрел на это, кивнул и ушёл куда-то.

Вернулся он с какими-то кусками мёртвой кожи, нарезанными на узкие полосы и затейливо переплетёнными, причём в местах, где полосы пересекались, их скрепляли круглые сучки из такого же прошедшего огонь камня (многокожие звали его «металл» или «сталь», Уаиллар так и не понял, когда что было правильно), из которого сделан был меч. К этим кускам крепилось нечто длинное, сделанное из мёртвого дерева, и ‘Аллэ показал, что в него вставляется меч.

‘Аллэ протянул всё это Уаиллару, развернув так, что стало очевидно: это что-то вроде алларэу. Немного похожая амуниция обтягивала торс самого ‘Аллэ, и к ней был подвешен его меч, вставленный в конструкцию из мёртвого дерева и мёртвой кожи.

Уаиллар попробовал надеть предложенное, и у него получилось почти с первого раза: к своей немалой гордости, он даже сам разобрался, как подогнать сбрую по размеру и как застегнуть пряжки. Меч всё равно мешал, болтаясь у левого бока; длинная, хотя и не настолько, как у копья аллэ, рукоятка неуклюже торчала вперед. Копьё в алларэу крепится за спиной, наискось от левого плеча к правому бедру, и снимается одним движением руки вправо. С мечом у пояса двигаться было неловко, а при попытке его быстро достать Уаиллар почувствовал, что меч застрял, перекосившись в креплении.

’Аллэ показал, как он выхватывает свой меч движением снизу слева вверх направо, удерживая левой рукой кольцо, в которое входил клинок. Уаиллар попробовал — действительно, так получалось быстро и удобно, но меч всё равно мешал движениям.

Круглоухие постоянно придерживали свои мечи левой рукой, что выводило её из употребления, случись что неожиданное.

Уаиллар, мучаясь от невозможности нормально объяснить, что ему нужно, вытащил меч и приложил его к спине от правого плеча к левому бедру, рукоятью вверх: в отличие от аллэ, меч удобнее было бы выхватывать при таком положении, это альв успел понять, упражняясь (хват меча сильно отличался от хвата копья из-за другого баланса и более короткого древка).

Многокожий воин посмотрел, опять кивнул головой и ушёл.

Вернулся он, когда светило сдвинулось вниз больше, чем на свой поперечник. Уаиллар к этому времени успел обнаружить на кожаной амуниции плоские кармашки, в которых плотно сидели четыре ножа, очень похожих на аи, но сделанных из металла — или стали, кто их разберёт, многокожих…

Это оказалось очень удобно, хотя ножи были плохо сбалансированы. Уаиллар попробовал воткнуть туда свои аи — оказалось практически идеально! И он в очередной, не первый и не последний, раз задумался над тем, насколько неправы были старейшие, считавшие круглоухих полуживотными, не имеющими полноценного разума. И ещё над тем, есть ли у народа аиллуэ возможность выжить, если вдруг по какой-нибудь причине многокожим захочется очистить и занять Великий Лес…

‘Аллэ принёс несколько кусков мёртвой кожи и металла, которые он без каких-либо затруднений присоединил к предложенной Уаиллару сбруе. Надев и застегнув её, воин-аиллуо смог вставить меч так, как хотел, за спину, причём выхватить оружие получилось — после трёх-четырёх упражнений — быстро и без усилий.

Мало того: ‘Аллэ принёс ещё кожаную трубку, легко и просто крепящуюся на левой стороне амуниции, в которой уже лежала заряженная громотруба.

Жесты его ясно дали понять, что Уаиллар может её забрать. И ‘Аллэ протянул ему кожаный мешочек, содержание которого было совершенно недвусмысленным: кусочки тяжелого металла и порошок, который бросает его во врага!

Уаиллар поблагодарил, как принято у альвов, потом, как принято у многокожих. На самом деле он был не просто благодарен — он был потрясен до глубины души!

Теперь оставалось только проститься с Аолли и выйти незамеченным из аиллоу многокожих. И неизвестно, что было сложнее.

Глава 6. Интерлюдия вторая

1

Гильдмайстер Ронде принимал своего порученца в большом кабинете. В отличие от малого, там стоял письменный стол неестественно громадных размеров, занимавший полкомнаты. Гильдмайстер, немаленький мужчина, сидя в кресле, не мог достать рукой до дальнего от себя края. Стол был сверху покрыт зеленым сукном, обильно изукрашен тонкой резьбой по дубу, а по трем сторонам огорожен искусно выточенной баллюстрадой высотою чуть меньше пяди[19].

Жуар Кальмон мялся у стола, не зная, куда деть шапку. Он успел переодеться с дороги, хотя велено было — как войдёт в дом, сразу к хозяину. Да не беда, четверть часа на самом деле ни на что не влияют. Зато пыль дорожная с него на пол и мебель не насыпется, да и лошадьми Кальмон не пахнет.

— Ваша милость, — наконец, решился порученец, — вот.

И он с натугой[20] выудил из висящей на боку тяжёлой кожаной сумки потемневший от старости кожаный же кошель, завязанный плетёным шнуром со свисающей на нём тёмно-красной сургучной печатью.

— Как есть, одна тысяча три сотни и двадцать три двойных золотых, выручка, значит. — Он снова полез в сумку. На этот раз содежимое не удалось вытащить так быстро и ловко, как кошель. Свёрнутые в толстую плотную трубку и обвязанные таким же плетёным шнуром с такой же печатью бумаги зацепились было за что-то, но Кальмон справился в конце концов:

— Все бумаги по сделкам, и отчёт мой тут же.

— Да ты погоди про отчёт, — гильдмайстер небрежно сдвинул выложенные на стол предметы: Кальмон потому и был порученцем, что за ним обычно можно было не проверять, — расскажи, как съездил. С самого начала.

Тот помялся, оправил кафтан, провёл обеими руками по коротко стриженной голове, поправляя неизвестно какую погрешность, суетливо оправил окладистую, надвое растущую бороду, и начал, наконец:

— Так, ваша милость, что там про с самого начала рассказывать-то? Мы же пустые выехали, по Южной дороге так без груза аж до самой Фаланеры и ехали. Благо, сухо было, быстро получилось. Там, как вы и повелеть изволили, — Флоан поморщился. Он не любил, когда его люди разговаривали с ним как с дворянином не ниже дуки, — загрузили мы последний в этом году урожай чокло с плантации ее милосердия вашей благородной супруги. Там в бумагах про это всё есть. В этом году чокло хорошо уродилось, почти на пятую часть больше, чем обычно. Мы всё и забрали.

— Погоди, а червяки, что в прошлом году погубили едва не половину урожая?

— Так это, ваша милость, Барлай же сразу всех детей и женщин на плантацию выгнал, и они каждый день червяков руками собирали, с самых почек и до последнего снятого плода. Вот и не пожрали они почти ничего. Барлай говорит: как увидел первого червяка, так сразу понял, если не выбирать их и не давить, то опять всё погубят. Они ведь завязи жрут, проклятые.

— Барлай? Он там кем у нас?

— Так это, ваша милость, он же сын Ламора, если помните. Вы Ламора лет пять назад пороть ещё повелеть изволили, когда он за беглыми не уследил.

Было такое. Пять семей арендаторов, привезённых из Империи и долгами за перевоз к земле прикреплённых, снялись как-то ночью — сговорились, видно — и рванули к побережью. Не понять, на что надеялись: когда их догнали, они уж от голода шатались. Местных растений не знали, а с собой взять не додумались — своего не было, а чужое украсть не сообразили.

Гильдмайстер тогда тамошнего надсмотрщика действительно велел выпороть, но не за то, что арендаторы попытались убежать, а за то, что довёл их до такого. Люди, которые приезжают в Марку в поисках лучшей доли, часто нарываются на подобных Ламору: те их обводят вокруг пальца и превращают фактически в бесправных рабов, живущих впроголодь и лишённых какой бы то ни было перспективы и надежды. В итоге от них толку на работах никакого, ибо работают они за страх, а не за совесть, и работу свою ненавидят.

А вот если человека заинтересовать, чтобы он понимал: чем лучше поработает, тем лучше будет жить его семья — то за те же, в сущности, деньги произведёт он куда больше, на радость и благо хозяину.

Случай этот гильдмайстер помнил, а вот человека, приговорённого к розгам — нет. И что дальше было — тоже. Наверняка ему докладывали, и наверняка жена знала все подробности, но у гильдмайстера слишком много было забот и ответственности, чтобы такие мелочи ещё в голове держать.

— Так что, Ламор там больше не командует?

— Так умер он о прошлом годе осенью, захлебнулся, когда в сезон дождей Равилию решил перейти. Там посуху-то коню по бабки, а как дожди, с гор вода катит, бык не устоит, не то что человек. Глубина по пояс от силы, но несёт — не удержишь. Он и не удержал. Их с конём потом аж на две тысячи шагов ниже по течению нашли, когда вода схлынула. А её милосердие благородная супруга ваша изволила сына его надсмотрщиком утвердить. Вот сын-то как раз Барлай и есть.

— Значит, говоришь, надумал, как с червём бороться?

— Так и есть, ваша милость, сразу придумал.

— Ты вот что… — гильдмайстер постучал пальцами по столу, — вышли-ка ты ему два десятка золотых за сообразительность. — Тут Флоану Ронде пришло в голову кое-что: — Кальду во Фаланере сколько, ты думаешь, дать бы за содействие? — Без местной власти вряд ли бы надсмотрщик плантации смог вывести жен и детей местных жителей на работы.

— Так это, осмелюсь почтительно доложить, ваша милость, Барлай этот кальду сразу три десятка двойных золотом выложил, как первых червей увидел. Из своих, семейных.

— Надо же, — поразился гильдмайстер, — какой быстрый! Ты как думаешь, Жуар, он там в Фаланере не засиделся ли?

Кальмон весь превратился в одно большое «не могу знать», поскольку вопрос этот точно выходил далеко за пределы его компетенции.

— А лет ему сколько, Барлаю тому?

— Трёх десятков нет ещё, ваша милость, а точней не знаю я.

— Из Фаланеры голуби есть ещё у нас?

— А как же, ваша милость! Барлай в этом году всё время новых присылает, чтоб у нас не меньше, чем полдюжины было.

Нет, ну что за полезный малый!

— Ты вот что, любезный. Пожалуй что, денег Барлаю не шли. Отправь лучше голубя, пусть он сам сюда прибудет, я его лично и награжу. И что кальду отдал, возмещу. Такие шустрые мне нужны. Погляжу, к чему его пристроить, если и вправду так хорош — нечего ему в Фаланере штаны просиживать.

Гильдмайстер сделал себе пометку на лежащем под правой рукой листе желтоватой бумаги.

2

— Продолжай.

Кальмон подобрался и двинулся дальше в рассказе:

— Потом мы, как изволили повелеть ваша милость, проехали почитай весь Деленский Гронт, до самого Делена. Там выкупили всё, что было у них из карминной краски, семь с четвертью пудов и два с третью фунта. Собрались ехать дальше, да комес Гирта, как узнал, что мы в Акебар едем, решил с нами императорское серебро отправить. А мы что, нам только в радость, что с охраной пойдём. Он из своей компаниды едва не треть с нами отправил, да сына своего дал командовать.

— Много ли серебра было? — Спросил гильдмайстер вовсе не из праздного интереса.

— Так это, ваша милость, они же нам не отчитываются, но телег было шесть, и гружены были сильно, кони едва тянули, хоть запряжены были парой.

Гильдмайстер прикинул — получилось почти пять тонелад[21].Был он человек опытный, так что сразу спросил:

— Дорогой сколько телег меняли?

— Две, ваша милость. Остальные с помощью Пресветлых Богов и Святого Лигозерия, да хранит он путешествующих с грузом по суше, дошли. Но мы не задержались почти, у них четыре телеги в запас были. Которые поломались, их там и бросили., чинить не стали Не жалеют добро, богатеи.

— Да что бы им такие мелочи беречь, у них серебра в рудниках — на десять поколений хватит.

— Осмелюсь почтительно и покорно доложить, ваша милость, там в Делене плохо у нас.

— Что такое?

— Похоже, ваша милость, последний раз мы краску везём. Мастер, что её делать умеет, с предками своими соединился, да простят его всемогущие боги.

— Так он же должен был учеников иметь?

— Должен-то должен, только ему кого ни водили, он про всех говорил, что бестолковые и учить их бесполезно. Приставлял корзины с грузом носить, а что делает, не показывал. Его уж и уговорами, и подарками, и розгами — ни в какую!

— Не от розог ли и умер?

— Избави все святые, ваша милость, вовсе нет! Змея укусила, когда ходил за сырьём. А он к самим местам, где жуков собирал, не брал никого с собой, говорил — уйдут жуки, нельзя будет набрать, вообще весь промысел падёт! Там его ехидна и цапнула. Он до лагеря пятьсот шагов не дополз. Я не видел, до нашего приезда ещё было, но люди сказывали, страшен был, синий и лиловый весь, лицо перекошено…

— Упокой его Боги и Святые с миром. Упрямый был человек, если ремесло не передал — не знаю, что там будем брать теперь. Но вы ведь ещё груз принять должны были?

— Точно так, ваша милость, и приняли дальше в Керсеите, уже в неделе от Акебара. Пришли люди Гериела, привезли двадцать возов серого дерева и шесть возов хемпеша. Серое дерево хорошее, стволы большие, в обхват, чистые, без гнили. А вот хемпеш — стволы тонкие, в дело только у компя годны, а остальное только на щепу под выварку на краски. Гериел передал, хемпеш весь в округе вырубили, теперь только ждать, пока саженцы силу наберут. А это лет двадцать, не меньше.

— Да и не беда, Жуар, я ещё три участка арендовал. Подальше, и сильно подальше, да нетронутые. Гериел на своих дорубит серое дерево, можно даже оставить на развод сколько-то, и туда пусть переезжает. Давай дальше, времени уже много.

— Слушаюсь почтительнейше, ваша милость. Так вот, Гериела нам неделю ждать пришлось. Благо, сын комеса Гирты с нами остался, груз и солдат своих оставил. Я так почтительнейше рассуждаю, ваша милость, что он в первый раз из Делена отъехал, а Керсеит-то раз в пять побольше будет, да и развлечений там для благородного человека с деньгами не в пример больше. Так что он, сдаётся мне (извините, ежели непочтителен я), только обрадовался, что можно задержаться. Так мы оттуда до самого Акебара всё под охраной ехали.

— А в столице что?

— В столице узнали мы, что прежний Император, да простят его Боги и Святые, к предкам своим отправился, а в Империи нынче опять смута. Кто говорит — наследник тоже мёртвый, кто говорит — живой он и скоро придёт в метрополию за короной законной своею, кто говорит — дом Аттоу опять за своё и воду мутит, и будто бы они как раз наследника похитили и убили. А слышал я и вовсе слухи странные и невероятные, будто наследник-то как раз здесь, в Кармоне обретается и корону на себя надел уже.

Интонация Кальмона сделалась вопросительной, говорил он медленно и осторожно, и видно было, что мучает его любопытство несказанное.

— Так и есть, Жуар, так и есть. Здесь Его Величество Император Йорриг Сеамас, седьмой этого имени. Во здравии, хоть и ранение перенёс, злобными предателями нанесённое, да, во славу Всемогущих, не смертельное и ныне не опасное. Не сомневаюсь, Жуар, что ты Императора ещё увидишь в должное время.

Кальмон, сильно потрясённый, совершил требуемые традицией поклоны и прочие телодвижения, хоть видно было, что он сильно смущён непонятностью последствий.

Гильдмайстер задал ему ещё несколько незначительных вопросов о поездке и сделал жест, отпуская. К его удивлению, Кальмон задержался, потупившись и снова принявшись мять шапку, коя внезапно и незаметно опять появилась в его руке.

— Что ещё? — Спросил гильдмайстер.

— Так что вот, ваша милость, осмелюсь ещё почтительнейше и покорнейше доложить, что есть у меня послание к вам от лиц, пришедших в наш Гильдейский Дом, как узнали они, что я из Кармона прибыл. Они меня вызвали на улицу, завели там в кабак приличный, заказали всего на большую сумму и поставили мне есть-пить. А между тем стали спрашивать, правда ли, что я из Кармона в Акебар явился, да от кого именно. А как узнали, что от вашей милости, так стали обхаживать, будто я благородный, и всё обиняками расспрашивать, знаю ли я что про Его Величество. Когда же услышали, что уехал я из Кармона, ничего не зная про Императора нынешнего, да продлятся его дни, и про события здешние, о коих ваша милость мне столь неожиданно поведали, так стали спрашивать, скоро ли я обратно. Я им как есть сказывал, что в Акебаре мне сидеть незачем, а в Кармон отъеду, как соберусь. И тут они мне и говорят, что они, мол, из кумпании торговой гальвийской, где сам король Гальвии в кумпанах, и что хотят они с новым Императором мира и торговли, выгодной для обеих сторон, а для того ищут, кто бы их к Императору подвёл да про их намерения добрые рассказал.

— И что дальше?

— А дальше дали они мне письма и голубей дюжину. Письмо для вашей милости вот, — Кальмон закопался опять в сумке; достал, наконец, и вывалил на стол не одно, а два письма — запечатанные в пакеты зеленым сургучом с гербами Всеобщей тороговой компании Гальвии, — и для Императора тож. Не велите казнить, ваша милость, не мог я отказаться, слишком важные то люди были! — И Кальмон повалился на колени.

— Вставай, любезный, нечего тут. Ты правильно сделал, мне любые сведения нужны. Буде кто тебе упрёки делать станет или, того хуже, в предательстве обвинит — говори, что поступал по моему повелению, и отсылай ко мне.

3

С Гальвией всё было очень непросто.

Это была страна, с которой Империя одновременно находилась в крайне враждебных отношениях (ещё бы, после стольких войн!) и в отношениях взаимовыгодной торговли (ещё бы, при такой потребности в продуктах друг друга, которые нечем было заменить!).

Гальвия нависала над северными границами Империи (от которых выгодно была отделена обширной горной страной, где умеренно процветали четыре из восьми имеющихся в метрополии исторических Марок). Но куда важнее было то, что Гальвия, оседлавшая эстуарии двух крупнейших на континенте рек, сохранявших судоходность почти что до степей Восточного Уллузана (Родан на юге) и почти что до тайги загадочных земель Криев-Валодов, где непонятно кто правил непонятно кем, и, как говорили, вовсе не было городов с нормальными каменными домами (Иззил на севере), так вот — Гальвия сидела на важных водных торговых путях. Сидела много столетий, что не замедлило привести к появлению у гальвийцев сначала толкового речного флота, а потом — ещё более толкового морского.

Пока Империя в своём Южном море отбивалась от галер косоглазых карракийцев, крючконосых гиккосов, чернокожих мауронов (ну ладно, не всегда отбивалась, чаще, вообще-то, наоборот) — с гальвийцами воевали на суше, с переменным успехом. В итоге, у Империи случился высокоразвитый и очень мощный галерный флот, прекрасно показывавший себя в течение нескольких сотен лет на Южном море.

А потом самые-самые юго-западные народы Империи, те же сотни лет добывавшие рыбу для пропитания на совершенно непригодных для боя суденышках, жившие в глубоком тылу Империи как со стороны народов Южного моря, так и со стороны народов Севера (и не думайте, что только гальвийцы из них агрессивны), — развили свои судёнышки для плавания в океане и стали-таки по нему плавать.

И тут оказалось, что за Южным морем есть не только мауроны, но и другие народы, чем южнее, тем темнее кожею. А у этих народов есть очень, очень много интересного для торговли: красивые и прочные породы дерева; драгоценные камни, цены которым эти народы вовсе не знали; пряности — и чем дальше на юг, тем больше и дешевле!

Было у них и золото, и серебро, и медь, но не в таких количествах, чтобы стоило те земли завоёвывать ради них. А вот торговать…

Народы юга (и юго-востока, после того, как однажды корабли Империи обогнули Южный материк и пошли на север) не знали, что такое сталь. Их железо было мягким, клинки из него легко гнулись и не держали заточку.

Народы юга (и юго-востока) вовсе не знали стекла.

Народы юга (и юго-востока) не знали пороха.

Попробовав эти продукты развитой промышленности Империи, они восхотели ими обладать.

И они готовы были за них отдавать то, чем богаты были их земли — и чему цены они вовсе не знали.

Торговля Империи стремительно подняла её благосостояние. Крестьяне (!) могли себе позволить не то что солить ежедневные блюда — они их посыпали пряностями и острыми, и ароматными!

В домах не то, что знати — зажиточных горожан появилась мебель из приятно пахнущего заморского дерева.

Дамы стали пользоваться ароматами, приготовленными из заморских растений — мастерство имперских алхимиков усовершенствовало природные качества привезённых с юга и юго-востока материалов.

А потом у Империи появилась Заморская Марка. Земля, которая была богаче, чем любые другие земли в этом мире. Земля, которая — вся! — принадлежала Империи и входила в неё как неотъемлемая часть.

И вот вся эта роскошь, вся эта торговля, все эти поставки — были зависимы от моря, от кораблей, от их безопасного передвижения.

В самом начале имперским кораблям ничего не угрожало, кроме сил природы: да, бывало, корабли пропадали, попав в шторм, вылетев на камни, выбрав неверный курс и сгинув в безызвестности.

Но потом другие народы, охваченные завистью к успехам Империи, решили, что вправе снимать свои сливки с имперского молока.

Первыми проснулись привычные карракийцы с гиккосами. Их стремительные галеры, ничем не уступающие имперским (кроме скорости постройки: Империя наладила производство галер в таких темпах, кои недоступны были — и будут — народам, не способным к столь высокой организации), набрасывались на возвращающиеся из походов имперские корабли, стремясь либо подловить их в штиль, либо задавить количеством.

Затем и северные народы, гальвийцы прежде всего, включились в эту драку. Они действовали по-другому: не входя в зоны, близкие к портам Империи (как делали карракийцы) или к типичным маршрутам на Юг (как поступали гиккосы) — гальвийцы взялись за пути, ведущие в Заморскую Марку и обратно. Там и в самом деле было больше добычи: корабли шли едва ли не в видимости друг от друга. Это им, однако, не помогало, когда на корабль наваливались сразу два гальвийца с кучей голодного злого народу на палубах, а ещё один или два их прикрывали.

Империя стала водить конвои, защищая десяток торговцев десятком же боевых кораблей. Тут выяснились две неприятные вещи: во-первых, боевые корабли Гальвии были лучше во многих отношениях — пока Империя совершенствовала галерный боевой флот, Гальвия развивала океанский. А во-вторых, затраты на конвой были такими, что прибыльность обладания Заморской Маркой стала для Империи снижаться.

Вдобавок Гальвия попросту попыталась отобрать Марку у Империи. Случились две войны, обе на севере Марки. Во время второй гальвийцы попытались высадить десант у Акебара, но были разгромлены страшно.

Третья попытка была во время мятежа Исти-Маграла. Ходили разные слухи о том, что могло подвигнуть обоих комесов на предательство интересов Империи и попытку отколоть Марку и сделать её самостоятельным владением. Честолюбие ли, не по доблести, было тому виной, корысть ли, или её вариант — желание покрыть безнадёжные долги — но вельможи смогли собрать не только свои компаниды, но и наёмные, в большинстве гальвийские, и около года терзать Марку, убивая людей и разоряя имения.

Особенностью гальвийцев было то, что в каждой стычке, в каждой войне — они были как бы ни при чём. Это вот такой-то воевода по своей личной инициативе собственной частной армией напал на Империю (или Марку), а Гальвия тут вовсе не участвовала. Это наёмники: ну да, гальвийцы — а что вы хотели, страна бедная, люди за грош под железо и свинец пойдут.

Так что параллельно с битвами между Гальвией и Империей всегда весело шла весьма успешная торговля.

И гильдмайстер Ронде, разумеется, в ней участвовал — когда удавалось.

Были у него и свои люди в Гальвии.

И вот один из них как раз и прислал ему опечатанное зелеными печатями Кумпании письмо с такими предложениями, от которых торговые люди не отказываются.

Глава 7. Дорант

1

Дорант едва успел проснуться, встать и привести себя в порядок, как в комнату без стука ворвался Нери, мальчишка, которого Харран держал в прислужниках, а нынче пристроил к Императору:

— Ваша милость, там этот, как его… гильмастер пришёл, так Его Величество вас требуют…

Пришлось одеваться по-парадному, натягивать сапоги и цеплять меч. Нери приплясывал у дверей от нетерпения. Дорант цыкнул на него:

— Что здесь торчишь, дорогу я знаю!

Того как ветром сдуло.

Дорант, не слишком торопясь, прошёл длинным коридором второго этажа в малую обеденную залу, которую Харран приспособил для таких вот, не парадных приёмов.

Император был уже там. Сидел на покрытой толстым багровым ковром лавке, вполоборота к двери, вытянув вдоль лавки раненую ногу, и хмуро смотрел в пол. Гильдмайстера ещё не впустили, он, должно быть, находился на первом этаже, перед лестницей — где обычно держали таких посетителей (правду сказать, весьма нечастых — до столпотворения в прихожей перед утренним приёмом было ещё очень далеко).

Слева от Императора у окна стоял Харран, весь при параде, с легкой, украшенной драгоценными камнями по эфесу, шпажонкой на боку. Двое его боевых слуг обрамляли дверь, ещё двое стояли по бокам императорской скамьи. Все были вооружены по-серьёзному, как для боя, и в кирасах.

Дорант поприветствовал Его Величество — как надеялся, по этикету. Всё-таки он не бывал при дворе, хотя придворным манерам и обращению его учили. Йорриг Седьмой поморщился, по-прежнему глядя в пол, и ответил:

— Доброго утра, комес. Тут гильдмайстер просит спешной аудиенции, а у меня, как назло, нога разболелась, ночь почти не спал. Может, вы его за меня примете, а я бы обратно в спальню?

Дорант, как это часто бывало в последнее время, почувствовал себя крайне неловко. Император вел себя с ним не как с вассалом, пусть даже крупным и важным, а как с человеком ближнего круга. В принципе, он и был человеком ближнего круга, но по факту; Его Величество прямо Доранта в этот круг не приглашал, допустимые границы и рамки никак не обозначал, и новоиспеченный комес Агуиры не знал, как ему себя вести: строго по этикету — значило показать, что он не принимает свободное обращение Императора, свободно — надо точно знать пределы этой свободы, чтобы ненароком не оскорбить Его Величество.

— Ваше Величество, Флоан Ронде человек неглупый и серьёзный, он наверняка не стал бы причинять вам беспокойство так рано, если бы не крайняя необходимость. Я осмелился бы посоветовать вам его выслушать лично.

Император опять поморщился: то ли в ногу вступило, то ли от формального ответа. Подняв, наконец, взгляд от пола, он сказал в пространство: — Пригласите, — и снова умолк, уставившись в пол. По лицу его время от времени проскальзывала недовольная гримаса.

За дверью, оказывается, ждал вездесущий Нери. Простучали по лестнице вниз его башмаки, потом лестница заскрипела под весом куда более тяжёлого гильдмайстера, и тот остановился в дверях в некоторой растерянности: о его приходе никто не объявил, и он не знал, как себя вести.

Его Величество поднял голову и, глядя прямо в глаза гильдмайстеру, кивком пригласил его зайти. Тот не стал медлить и приветствовал Императора, как положено, но прямо на ходу: принял правила, предложенные Йорригом и означавшие: «к делу, и не тратьте время на лишние церемонии».

— Ваше Императорское Величество, я осмелился вас побеспокоить так рано потому, что только что получил чрезвычайно важные известия.

Кивок, позволяющий продолжать.

— Как вам известно, наша гильдия ведет торговлю не только в Империи, но и в разных странах. В том числе у нас есть интересы в Гальвии, мы там держим наше представительство. Гальвийцы, соответственно, держат свои представительства у нас. Разумеется, такое есть и в Акебаре, поскольку многие операции с Гальвией идут прямо отсюда.

На лице Императора появилось страдальческое выражение.

— Минуточку, Ваше Императорское Величество, это важно, чтобы было понятно дальнейшее. Так вот, когда Ваше Императорское Величество появились в Кармоне, я известил об этом всех ближайших членов нашей гильдии — это моя прямая обязанность. Через них известия дошли до Акебара, и там они вызвали живейший интерес. С нашей гильдией связался гальвийский представитель. Я опущу подробности, но главное заключается в том, что он, от лица гальвийской Всеобщей торговой компании, предлагает Вашему Императорскому Величеству содействие своей компании, и, возможно, при благоприятных обстоятельствах, короля Гальвии в возвращении Вашему Императорскому Величеству трона, незаконно узурпированного кликой из дома Аттоу при попустительстве дукессы Масты, которой следовало бы помнить, из какого семейства она произошла, и соблюдать законные интересы этого, то есть вашего, семейства, а не следовать авантюрам своего корыстолюбивого мужа.

С этими словами гильдмайстер протянул Императору запечатанный зеленым сургучом пакет.

Император бросил в сторону Доранта растерянный взгляд. Дорант и сам был захвачен врасплох: то, что сказал сейчас гильдмайстер Флоан Ронде, было необычайно важно. Всеобщая торговая компания Гальвии была государством в государстве; её акционерами были, между прочими важными людьми, сам король Гальвии и большая часть королевского дома. Компания имела полномочия строить вооруженные корабли, набирать войско и вести войну от своего имени — очень удачно для Гальвии, которая, как всегда, оставалась вроде бы ни при чём. Компания лезла везде, стараясь прихватить всё, что плохо лежит, а то, что лежало хорошо — пытаясь отнять. Совалась она и в Марку, и не один раз (особенно во время затянувшейся второй войны Гальвии с Империей), но каждый раз хорошо получала по рукам: все-таки имперские войска и имперский флот — лучшие в мире.

И сейчас они почувствовали, видимо, шанс пролезть на Западный континент, а то и отхватить кусок от того, что уже прибрала к рукам Империя.

По счастью, Йорре хорошо учили, и всё это он сообразил за время, не большее, чем Дорант:

— Благодарю вас, гильдмайстер Ронде, за быстрое сообщение столь важных известий. Есть ли у вас сведения о том, какие условия выдвигают гальвийцы?

— Ваше императорское величество, голубь не может нести длинное послание, а наши коды ограничивают темы и содержание сообщений, как ни жаль, поэтому я знаю лишь то, что было в адресованном мне сопроводительном письме. Мне известно только, что Всеобщая торговая компания готова прислать своих уполномоченных представителей в любой из портов Марки, за исключением Акебара, где Вашему Императорскому Величеству угодно будет принять их для переговоров. В знак доброй воли и поддержки вашего императорского величества они пришлют четыре вооружённых корабля и не меньше тысячи морских пехотинцев на них. Разумеется, исключительно с вашего согласия.

Гильдмайстер произнес последнюю фразу утвердительно, но поза его и выражение лица были одним огромным знаком вопроса.

(Флоан Ронде — благоразумно или нет — придержал часть сведений.)

Император явно не знал, что ответить. Доранту пришлось вмешаться:

— Многоуважаемый гильдмайстер не ждёт ведь от Его Императорского Величества немедленного ответа? Такие дела не решаются без обдумывания.

Его Величество кивнул:

— Благодарю вас ещё раз, и будьте уверены, что ваше рвение не останется без награды. Вас известят, как только я приму решение.

Дорант взял пакет и передал Императору. Аудиенция была окончена. Гильдмайстер сверкнул на Доранта глазами, учтиво поклонился Императору и, пятясь, удалился за дверь.

2

Когда дверь за гильдмайстером закрылась будто сама (опять, должно быть, мальчишка подсуетился, далеко пойдёт!), Император решительно произнёс:

— Выйдите все. Комес, останьтесь.

Присутствовавшие, с некоторой нерешительностью, вышли; Харран, идущий последним, бросил на Доранта обиженный взгляд.

— Что вы об этом думаете, комес?

— Ваше Императорское…

— Перестаньте. Мне не до этикета. Когда мы наедине, зовите меня Йорре.

Дорант был, мягко говоря, ошарашен. Это была привилегия, причём из тех, какие даруются очень немногим из ближнего круга, вознося их над всеми придворными на недосягаемую высоту. К покойному Императору по имени не мог обращаться даже всесильный Светлейший дука Санъер, и ни один из живущих ныне маркомесов тоже не мог этим похвастаться. По слухам, последней эту привилегию имела кормилица примеса Горгоро, умершая пять лет назад, но точно этого не знал никто.

— Поймите, комес, мне очень и очень трудно. Меня многому учили, и отец, и особенно Сетруос, но я ещё молодой и у меня вовсе нет опыта. Отец готовил к правлению Гора, а не меня. Он Гора брал с собой в Совет равных, в Совет Империи, на переговоры с послами, и Санъер иногда докладывал отцу в его присутствии. А мне только рассказывали, как надо, но я даже не видел, как делаются дела…

Ему было явно трудно говорить. Он отпил холодной воды из бокала, стоявшего на низком столике рядом со скамьёй, поправил раненую ногу и продолжил:

— Я знаю, что всё время делаю ошибки. И меня некому поправить, мне и спросить некого, правильно или неправильно я поступил… как Сетруоса спрашивал. Да он и без вопросов мог объяснить, где я неправ, и подсказать, как исправить.

Он снова поправил ногу, поморщившись при этом от боли, и заёрзал на скамье, пытаясь устроиться поудобнее. Дорант кинулся поправить Императору под спиной подушку.

— Оставьте, я сам. Главное, я не знаю, кому доверять. Всем от меня что-то нужно, и я даже не всегда могу понять, что именно — но вижу, что у них в глазах какая-то задняя мысль. Сетруос меня учил разбираться в людях, понимать не только то, что они говорят, но и то, чего не говорят.

— Йорре, я…

— Не надо, я знаю, что вы и Харран — единственные люди, преданные мне не за награды и не потому, что ожидаете награду или выгоду. Ну, и ещё Красный Зарьял, простая душа. Я видел вас в деле, я знаю, что вам доверять — могу. Но Харран молод и никогда не выезжал из Кармона, даже я знаю о жизни и о политике больше, чем он. А вы — вы мне по-прежнему не доверяете.

Дорант удивился:

— Как вы могли подумать это, …Йорре?

— Да я же вижу. Вам часто не нравится то, что я делаю, но вы ни разу не сказали мне об этом. И ни разу не объяснили, в чём моя ошибка. А мне это НЕОБХОДИМО, — сказал Император с нажимом.

«Да, он даже умнее, чем мне казалось» — Подумал Харран. — «И что теперь с этим делать? Он всё-таки делает меня своим конфидентом — уже сделал.»

— Вот например, что мне делать сейчас? — Спросил Йорре, глядя снизу вверх в глаза Доранту.

Невскрытый пакет так и оставался в его руках.

Дорант задумался.

— Давайте рассмотрим, что вообще можно сделать, — начал он. — Во-первых, можно продолжать сидеть здесь, в Кармоне, и ждать, пока соберется достаточно людей, чтобы можно было предпринять какие-то действия. Люди потихоньку подходят. Вчера, например, из Суадела пришли одиннадцать дворян со своими боевыми слугами — всего человек тридцать, конные и оружные. На днях ещё десятка полтора охотников подтянулись, этих через Красного вытащили. У них тоже и кони, и оружие, победнее, правда. Всего сейчас за нами сотни полторы с небольшим серьёзных бойцов. С этим можно, скажем, тот же Суадел взять, но с вице-королем уже не поборешься, у него только в Акебаре три тысячи постоянного войска, плюс гарнизон человек триста, плюс стража — тоже сотни три. Не говоря уже, что по пути к Акебару будет три или четыре укреплённых крупных города — смотря как идти.

Император кивнул.

— Это значит, что если мы решим сидеть в Кармоне — то будем здесь сидеть вечно. Место уж очень невыгодное, сюда даже добираться долго и неудобно — так что не все из тех, кто в других городах может быть на стороне Ваше… на вашей, Йорре, стороне, подымутся с кресел и сядут на коней. Они будут ждать, пока вы не приблизитесь настолько, чтобы к вам было удобно присоединиться. Так уж люди устроены.

— И что же делать?

— Второй вариант — дождаться моих гаррани, за которыми послано, и идти не на Акебар, а к морю. Ближайший отсюда крупный порт — Фианго, поближе есть Койсана и Йапера, но это маленькие гавани, на один-два корабля, только пристать, погрузиться-разгрузиться и отплыть дальше. Там не удержаться, если что. В Фианго есть крепость, форты и гарнизон, сам город раза в два больше Кармона. Туда можно доставлять людей морем, для этого можно использовать корабли кумпанства, где у меня есть доля. Мои кумпане поворчат и согласятся: из них никто не любит людей из Аттоу. Там можно устроить базу, чтобы собирать ещё сторонников. Вокруг с десяток городов, да и деревень в достатке. Местность населённая, не чета Кармонскому Гронту. Собрав людей, можно было бы атаковать Акебар с моря, тогда есть шанс захватить город небольшими силами. Наши все — кто живут в Акебаре, кто постоянно там бывает, они знают все уголки, и их знает местная стража.

— Контрабанда? — Понимающе кивнул Император.

— Ну… не совсем. Скажем так, чиновников, которые дерут три шкуры себе в карман, никто не любит. На один золотой, идущий в казну, приходится три, которые до неё не доходят.

— Я это обязательно поломаю, — пообещал Йорре с мальчишеским пылом.

Дорант внутри себя усмехнулся: даже Санъеру это не удалось, а уж он-то знал устройство государства изнутри, как никто.

— И всё-таки: что делать с предложением гальвийцев? — Спросил Император.

Дорант тяжело вздохнул. Ему это не нравилось, но было, скорее всего, единственным реальным выходом:

— Я думаю, его надо принять. Чтобы захватить Акебар наверняка, нужно не меньше пяти тысяч человек — без гальвийцев мы будем набирать их слишком долго. В Акебаре всегда стоит до пяти-шести кораблей императорского флота, да ещё десяток-два торговых. Это я не считаю галерный флот. Не все они всё время готовы к бою, разумеется, и на этом можно построить план. Я гарантирую от нашей компании два корабля, ещё будут, возможно, два-три. С четырьмя гальвийскими — уже можно рискнуть, если хорошо спланировать дело. Без них — успех возможен, но это будет чистая авантюра, в расчете на удачу.

Император проговорил:

— Вы опасный человек, комес! Оказывается, вы знаете, как захватить столицу Марки малыми силами!

Это была почти шутка, судя по его тону.

— Самое главное, Ваше… Йорре, не это. Самое главное — что дальше.

— И что дальше?

— Дальше надо обязательно решить проблему вице-короля. Дука Ансаль Годре из Мезалии Атоуской — человек умный, честный и решительный. Отличный управленец, при нём Марка процветает. Неплохой полководец: он хорошо показал себя во время подавления мятежа Исти-Маграла, лучше, чем многие другие. По крайней мере, не отдавал явно дурацких распоряжений. — Тут Дорант немножко погрешил против истины. — И он — один из глав семейства из Аттоу, на нём многое держится в этом семействе. И не только на его деньгах и товарных потоках, которые держат его люди, но и на влиянии, и на лично преданных ему дворянах. Поэтому он, если будет не на вашей стороне — смертельно опасен для вашей власти, Йорре. Не будет — в доме Аттоу многое обрушится. А самое важное то, что, здесь, в Марке, всё влияние семейства держится на вице-короле. Остальные, по большей части — младшие сыновья боковых ветвей, они и веса не имеют, и договариваться между собой будут долго: кто из них главный. Так что — надо решить, что с ним делать. Проще всего найти и устранить.

Йорре поёжился. Он только сейчас начал чувствовать, насколько власть — это тяжесть. Слово «устранить» не вызвало у него иллюзий: дука Годре должен будет умереть, невзирая на то, что человек он, безусловно, достойный. Умереть только потому, что, оставаясь в живых — даже в темнице, даже ничего не делая — всегда будет представлять собой угрозу власти Императора.

3

— И всё же, комес, скажите мне, как мне следует поступить в отношении вице-короля, когда мы захватим власть в Марке?

Дорант упрямо наклонил голову и произнёс совершенно неожиданное:

— Я бы почтительно посоветовал подыскать возможность привлечь его на свою сторону и сохранить за ним пост вице-короля и соответствующие ему полномочия и власть.

Йорре спросил с подозрением:

— Вы серьёзно? Он же из дома Аттоу, явный враг!

— Ваше Императорское Величество…

Опять! — Подумал Император.

— Комес, прекратите. Мы наедине, и я для вас Йорре. Мы же договаривались! Обращайтесь ко мне как я разрешил, или я…

Тут Йорре вдруг задумался: или он что? Отправит Доранта в опалу? Так тот, похоже, об этом только и мечтает. Казнит? Точно не за что. У нового Императора вообще нет более преданного слуги, первым перешедшего на его сторону, перетянувшего множество других и постоянно доказывающего свою преданность. Дорант, собственно, не умеет служить по-другому. Что вообще можно сделать с человеком, которому обязан по гроб жизни и который не хочет от тебя ничего?

Йорре вдруг засмеялся. И так заразительно, что Дорант после короткой недоуменной паузы тоже захохотал:

— Йорре, ну не надо. Я сейчас объясню. Заморская Марка — очень непростое место. Во-первых, она сейчас примерно вчетверо больше старой Империи по площади. Во-вторых, она населена несколькими десятками дикарских племён, из которых примерно треть наши союзники, примерно треть — относятся к нам безразлично, поскольку Империя пока не имеет возможности как-то на них влиять, например, хотя бы брать с них дань, и они продолжают жить той же жизнью, что тысячелетия до нашего прихода, — а с остальными мы воюем. Причём с переменным успехом, и, например, с капотлями на западе — с очень небольшим успехом. Мы их бьём, но с потерями, а их территорию нельзя считать принадлежащей нам: там наши только форты и то, что находится от них в прямой видимости. Отошел на десяток тысяч шагов и не принял меры предосторожности — и ты или труп, или в плену, что небольшая разница.

— Почему так? Их что, слишком много для нас?

— Да нет, это нас слишком мало для них. В Марке вообще очень сильно не хватает людей, способных воевать.

— Как так? Сюда же перебирается из Империи множество народа, и союзники многих присылают. Да и местные дикари — вы же сами говорили, комес, что треть из них на нашей стороне? Ну вот ваши гаррани, например.

— Не всё так просто, Йорре. Далеко не все союзные племена дикарей вообще умеют воевать. Многие из них стали союзниками именно поэтому. Толку от них в войне не будет.

— Но ваши гаррани?

— Ну вот хоть бы и гаррани. Они в лучшие времена могли выставить не больше тридцати тысяч обученных воинов. И это моя заслуга, что у них большинство воинов научились имперским способам ведения войны. Если бы я годы назад не наладил такое обучение, да если бы не подготовил для них и воинских начальников, и тех, кто потом стали готовить в племени новых воинов — не было бы толку.

— Ну вот. Тридцать тысяч — а сколько надо, к примеру, против капотлей?

— Против капотлей нужно тысяч двадцать пять, но у гаррани их сейчас нет. Прежде всего, была же большая война, потом усмирение мятежа — гаррани тогда ещё не были подготовлены, а их, как союзников, бросали в самый жар, чтобы не расходовать имперские войска. Женщины, конечно, нарожали — но их детям сейчас по двенадцать-четырнадцать лет, они проходят учёбу, но ещё не стали воинами — хоть гаррани и рано взрослеют. И потом, их окружают племена, которые к гаррани относятся не особенно дружелюбно. С ними у гаррани постоянно происходят стычки. И если вдруг они узнают, что самые умелые воины ушли с территории племени на запад, бить капотлей — может так получиться, что гаррани будет просто некуда возвращаться.

— Хорошо, а другие союзные племена?

— Они толком не умеют воевать, их воинские обычаи происходят из их местных условий — а это либо влажный лес, либо предгорья, в то время как капотли живут в степях — и главное: все племена, даже самые воинственные, очень неохотно воюют не на своей территории. Вот если надо свои семьи защищать — тогда да, это хорошего качества войско. А если надо идти туда, где своих нет — а зачем?

Йорре задумался и вдруг, наконец, понял, что именно показалось ему в рассуждениях Доранта нелогичным:

— Подождите, комес. Это всё понятно, но причем же здесь нынешний вице-король?

— А при том, Йорре, что он умеет хорошо разрешать противоречия и конфликты. С теми же капотлями именно он ведь договорился, что они терпят на своей земле форты. Да, какие-то набеги есть, и люди гибнут, но есть ведь и торговля, и постепенно капотли начинают требовать от своих молодых воинов, чтобы не не трогали поселенцев — наши злаки, наши лошади и другой скот у капотлей пользуются спросом. Именно вице-королю принадлежит идея не обращать внимания на набеги, а договариваться о торге. Так что мы вместо того, чтобы воевать — торгуем. А уж внутри Марки… Двадцать лет назад здесь такое было, что непонятно, от кого больше вреда: от местных воинственных племен или от своих же дворян, которым здешнее богатство ударяло в голову. Про мятеж вы ведь помните? Своих же бить пришлось. Двадцать тысяч имперских воинов погибли, с обеих сторон если считать. Двадцать тысяч! И я ведь ещё ни слова не сказал про торговлю и промышленность. При предыдущем, не тем будь помянут, такие поборы были на каждом шагу, что в Империю вывозить стало почти что нечего. А этот всё наладил и людишек прошерстил, сейчас они по своим кошелям имперские налоги-то распихивать побаиваются, нет им той воли. Нет, за все полторы сотни лет, что Империя здесь присутствует, у нас было два толковых вице-короля: самый первый и нынешний.

Новый Император смотрел на нового комеса Агирры и не мог не думать, что, пожалуй, именно ему бы отдал пост вице-короля Заморской Марки.

Если бы был хоть один шанс, что тот согласится.

— Комес, ну скажите мне, откуда вы всё это знаете?

— Йорре, у меня ведь множество знакомых, по корабельным моим и торговым делам, по старым связям с теми, с кем в одной компаниде были… опять же, в столице живу — всё время меж людей разных. И так случилось, что приходят ко мне и просят помочь. А чтобы помочь — надо знать, что где происходит. Вот я с людьми разговариваю, читаю некоторые бумаги — и знаю кое-что. А вообще-то, есть в Империи служба, которая знает просто всё: Светлейшего дуки Санъера люди.

— Комес, а чем же можно было бы вице-короля привлечь на нашу сторону?

— Йорре, ну вот не знаю я! Я у него бывал, но к его кругу не близок. Чего он хочет — не имею представления. Не имений или золота, это уж точно: больше Заморской Марки, которая в его власти безраздельно, он никогда и нигде в жизни ничего не получит, — при этом Йорре сделал себе в памяти зарубку, — а столько своих собственных денег, сколько он, никто на Марку не тратит. И возврата на них он не ждёт и не ищет, на этом многие пострадали: предлагали деньги вице-королю, да он, ежели видел, что предлагаемое не на пользу Марке, и в тюрьму саживал, и на плаху отправлял иных.

4

Дорант между тем продолжал, спеша сказать самое важное, пока Его Величество готов был его слушать:

— С гальвийцами же нужно будет договариваться очень осторожно и внимательно. Они давно хотят влезть на Западный континент. Сейчас мы их не пускаем на те земли, которые Империя уже закрепила за собой. Мы не знаем — может, они уже захватывают какие-то куски там, где нас пока нет, скорее всего, на севере, куда им ближе плыть. Их каперы уже вынудили нас ходить в Империю не поодиночке, что ударило по доходам купцов. Если они получат базы южнее, ближе к нашим маршрутам, то нам придется не просто собирать конвои, а ещё и прикрывать их боевыми эскадрами. Так что нужно будет торговаться за то, что ваше… Ваше Величество, — сказал Дорант с нажимом, надеясь, что Йорре поймёт, что в этом контексте называть его по имени было бы нелепо, — будет предлагать им взамен на их помощь.

— Я не представляю, что можно им предложить, — честно сказал Йорре. — Я вообще плохо понимаю, что предлагать за помощь, кроме земель и титулов. Казны у меня нет, а чем ещё может распоряжаться Император?

— Очень многим, на самом деле. Но об этом нужно говорить отдельно, потому что разговор будет долгим. Что же касается гальвийцев, — Дорант начал думать над этим, как только услышал слово «Гальвия», — то нам выгоднее всего было бы предоставить им право торговать товарами из Марки напрямую, а не через Империю, как до сих пор. И брать их корабли в свои конвои. Тогда угроза от их каперов сошла бы на нет.

— А почему этого не сделали до сих пор?

— А потому, что сейчас торговля с Маркой идет через два имперских порта и два торговых дома, один из которых контролирует семейство из Аттоу, а другой — Светлейший. Мы везём товар в Марриду, в Кадсию, там разгружаем и получаем плату по твердым ценам. Весь товар забирают эти торговые дома и дальше перепродают, как хотят и за сколько хотят. Основную прибыль они и получают. За счет гальвийцев, в том числе. А сейчас дука Санъер у предков, а дом Аттоу — ваши враги, Йорре. Так что нам выгодно торговать с Гальвией и другими странами прямо, мимо них. И вообще ничего не давать метрополии. А Гальвии выгодно получать наши товары без наценок и везти к себе, да и с северными странами торговать с большим прибытком.

Глаза Его Величества загорелись. Эта мысль ему пришлась по сердцу:

— Вы гений, комес! Получается, что мы и гальвийцам дадим то, что им выгодно, и от каперов избавимся, да ещё и Аттоу хвост прижмём?

— Ну да, примерно так.

— А какие товары идут отсюда?

Дорант, честно говоря, не ожидал, что Императора заинтересуют такие низменные предметы, как торговля. Но, так как сам он волею судьбы в торговлю эту был весьма даже вовлечён, то ответил не задумываясь:

— Ценную древесину, хлопок, зёрна чокло, каву, тобакко, сахар, перец, другие пряности. То, что дорого стоит и мало весит. Это для продажи. А ещё, конечно, серебро и золото — их больше всего. В метрополии рудники давно истощены, так что сейчас Империя чеканит монету из того, что привозят отсюда.

— Серебро и золото тоже идут через торговые дома?

— Да нет, конечно же. Их ещё здесь сдают чиновникам вице-короля за твердую плату, потом в Акебаре всё сданное переплавляют и делают мерные слитки с императорским клеймом. В цитадели целый форт занят плавильней. Охраняется пуще дворца вице-губернатора.

— Откуда вы всё это знаете, Дорант? — Его Величество очередной раз потряс комеса Агуиры, назвав его по имени, что было беспрецедентной милостью. На это можно было ответить только полной откровенностью:

— У меня есть доля в кумпанстве, владеющем семью кораблями. Два из них полностью мои, как я уже говорил вам, Йорре. Ещё у меня в аренде несколько кусочков земли, где растят тобакко, каву и чокло мои арендаторы, и есть небольшой серебряный рудник.

— Так вы небедный человек, комес?

Знал бы ты, насколько небедный. Не как местные вельможи, конечно — но достаточно, чтобы не беспокоиться о средствах на жизнь. И иметь немаленький, хоть и скромный домик в хорошем, дорогом месте в Акебаре. Если бы не ограничения, которые не давали простому, не титулованному каваллиеру Доранту из Регны развернуться, и если бы Саррия не была всё время под угрозой, как дикарка, незаконно живущая в столице, что обходилось чуть ли не в четверть годового дохода на взятки…

И тут Император, наконец, начал думать сам:

— Получается, что если мы перехватим поток серебра и золота, который идет в Акебар, и не выпустим его в метрополию, то там не смогут чеканить монету?

— Немного смогут. Примерно одну пятую от того, что имеют сейчас.

Глаза Его Величества загорелись ещё ярче:

— Так им нечем будет наполнять казну! Я знаю от Сетруоса, что расходы казны наполовину покрываются чеканкой новой монеты. Остальное дают налоги и займы у истреянцев и морронов, под будущие поступления золота и серебра. Что-то идёт от военной добычи, когда есть войны.

Дорант был убеждён, что расходы Империи финансируются из налогов. То, что сказал сейчас Йорре, было по меньшей мере странно.

— Йорре, неужели налоги приносят так мало?

— Ну, не совсем уж мало. Но не больше трети расходов. Совет равных утверждает налоги на все земли Империи. Там сидят маркомесы и дуки, они на словах соглашаются с Императором, но на деле не подписывают акты, если налог на их землю повышается больше чем на двенадцатую долю.

Получалось, что если Императору удастся захватить Акебар и избавиться от вице-короля — или привлечь того на свою сторону — то есть хороший шанс задушить узурпаторов экономической удавкой!

Что самое интересное, ни Йорре, ни новоиспечённый комес Агуире так и не вскрыли гальвийский пакет.

Что бы в нём ни было, на решение это не повлияет.

Тут в дверь неуверенно постучали. Дорант и Император переглянулись. В общем-то, всё самое важное уже было сказано.

— Что там? — Спросил Дорант громко.

Дверь приоткрылась, и в щели возникло смущённое лицо Нери:

— Господин Калле послал сказать, что в Кармон прибыли какие-то дикари!

5

Дорант, отправивший несколько недель назад к вождю гаррани одного из слуг Харрана, не ждал воинов своего родственного (по Саррии) племени ни так скоро, ни, главное, в таком количестве: он, конечно, надеялся на большее, но рассчитывал человек на триста от силы. В Кармон же прибыл отряд из пяти сотен воинов, сотня конных и четыре — пеших. Возглавлял их старый приятель Доранта Венеу, сын Оррау, сына Аллеу, которого он учил когда-то строить своих пешцев в терцию, работать длинными копьями и стрелять из пиштолей и мшетт.

Они охлопали друг друга, как положено у гаррани (правой рукой по левому плечу, левой рукой по правому плечу, обеими ладонями в ладони другого) и обнялись.

Дорант был, собственно, для Венеу родственником, поскольку Саррия приходилась тому двоюродной сестрой. Поэтому церемонии взаимного приветствия (куда более сложные у гаррани, чем в Империи между знатью) были сокращены до предела, и оба занялись тем, что надо было сделать в первую очередь (Вы подумали, что пировать? Ну вот нет, ни разу.): размещением людей и коней на постой.

Это заняло больше двух часов, поскольку Кармон никоим образом не был готов к тому, чтобы принять полтысячи войска. Старая крепость годилась, чтобы разместить разве что крыс и летучих мышей. Людям и коням в её казематах грозили увечья, если не смерть, от полусгнивших балок и с трудом поддерживаемых ими черепиц, которые грозили обвалиться от легкого движения воздуха. Больше половины уже и обвалилось, так что кровля прикрывала от погоды лишь часть помещений.

Пришлось искать свободные места в домах у горожан и распределять гаррани между ними. Это тяжким бременем легло на остатки финансов, которыми располагали сторонники Императора. Зато удалось невзначай поставить под контроль тех горожан, что не спешили к ним присоединиться: имея в доме десяток воинов, неважно говорящих на имперском, но заведомо пришедших помогать Императору, не очень-то захочется демонстрировать приверженность узурпаторам из метрополии.

Потом Дорант, позвав Асарау, представил его Венеу. Тот, как выяснилось, знал Кау, сына Вассеу, то есть — отца Асарау, павшего при нападении альвов. Они коротко обсудили это, Венеу сделал ритуальный жест сожаления о гибели воина в бою (сильно отличающийся от жеста, которым сожалеют о гибели воина не в битве), и оба проследовали с Дорантом в бывшую малую обеденную залу, где их уже ожидал Император.

Его Величество через перевод Доранта подтвердил привилегии, данные племени гаррани: дворянство всем воинам и их потомству, земли, кои занимает племя на сей день, и кои займёт в будущем, за исключением тех, которые принадлежат Короне и её вассалам, и заодно личное каваллиерство Асарау.

Венеу это впечатлило, особенно после того, как Асарау, со слов Доранта же, объяснил ему, что это значит.

Аудиенция затянулась надолго, плавно перейдя в обед и ужин. Асарау пришлось ещё раз рассказать свою эпопею у альвов. Дорант поделился тем, чем можно было, о вызволении Императора из лап кровожадных супостатов, о битве, которую пришлось для этого выдержать, а также о помощи одного мужественного альвийского воина. К сожалению, воина этого не было в городе, потому пришлось пригласить альвийку, которая долго отнекивалась (за ней, естественно, послали Асарау, чтобы как бы чего не вышло), но потом всё-таки пришла. Напоить её не удалось (она хорошо помнила, что рассказал ей муж про напитки и их действие), так что на расспросы она отвечала односложно и не очень понятно. Тем не менее, все присутствующие (кажется, включая и её) оказались довольны.

И, когда все уже собрались расходиться, в двери постучался Калле, сообщивший совершенно безумную новость.

Альв, отпросившийся за какой-то травой, вернулся — но не один, а в сопровождении двух самок и детёныша!

Глава 8. Уаиллар

1

Его снова вывезли из аиллоу многокожих по темноте в движущемся ааи, влекомом двумя испорченными четвероногими — только на этот раз Уаиллар был в нем один, и ещё он теперь знал, что ааи на колесах называется «повозка», а животные — «лошади» (правда, произнести эти слова он бы не смог).

Он подумал, что ему странным образом доверяют — сам он, как и любой из военных вождей аиллуэ, никому чужому не стал бы так доверять.

Для себя Уаиллар объяснил такое доверие тем, что Старый, вероятно, принял его в свой клан — не проведя обычных у аиллуэ церемоний, но круглоухие многое, если не всё, делали не так, как принято у его народа.

Он подумал, что при таком безоглядном доверии круглоухие могут быть лёгкой добычей для того, кто задумает это доверие обмануть.

Дорога была скучной, и воин, в свою очередь, доверяя тем, кто его вёз, позволил себе задремать.

Чуткий сон его прервало прекращение движения. Затем дверца повозки отворилась, и круглоухий не-воин, управлявший лошадьми, сделал жест рукой.

Уаиллар потянулся, разгоняя кровь и приводя мышцы в рабочее состояние, и мягким прыжком покинул повозку. Он практически мгновенно скрылся в лесу — место было знакомое, именно отсюда он в прошлый раз двинулся к своему аиллоу.

Сейчас дорога ему была в другом направлении, в сторону и поближе, но всё равно надо было или оббежать, или переплыть залив озера. Для скорости Уаиллар выбрал водный путь, соответственно срезав дорогу и по земле.

Тут он сделал ошибку, которая едва не стоила ему впоследствии жизни: он забыл, что черно-серый порошок, которым кормят громотрубы, боится воды.

К рассвету воин аиллуо был уже далеко. До поляны, так сильно врезавшейся в его жизнь — и так резко поменявшей её — было ещё чуть больше дня пути. Хотя он не спал всю ночь, усталости он не чувствовал: наотдыхался за предыдущие дни. Мешали только громотруба и меч, тяжесть их была непривычна и распределялась не очень удобно. Громотруба ещё и надоедливо болталась на боку. Все-таки надо было перед уходом как следует проверить, как сидит на теле кожаная алларэу.

На бегу Уаиллар несколько раз сделал то, что не имел возможности полноценно сделать у многокожих: поупражнялся с мечом. Выдергивал его на скорость, стараясь разнообразить хваты и отрабатывая нанесение удара слитным движением, без перерыва. У него довольно быстро начало получаться. Он всё больше привыкал к размерам, весу и балансу меча, приспосабливая движения к новому оружию.

Больше всего ему нравилось то, как меч рубит даже довольно толстые ветки, почти не испытывая сопротивления. Копье аллэ не очень приспособлено для рубящих ударов, острая кромка лезвия может не выдержать — поэтому аиллуо используют удары колющие и режущие. Меч, как казалось Уаиллару, способен перерубить даже толстую кость, что давало гораздо больше возможностей в бою.

А ещё по пути воин аиллуо размышлял о том, каким могущественным мог бы стать его клан — его собственный клан, где он был бы Великим Вождём — если бы у всех воинов было стальное оружие и они могли бы сражаться в строю, как многокожие. Он думал, как стал бы обучать воинов строю, и понимал, насколько это было бы непросто, поскольку аиллуо всегда сражались каждый за себя, и доблесть воина была его личной доблестью. В строю же, как понял Уаиллар, наблюдая за упражнениями многокожих, главная доблесть — не сразиться самому с самым великим воином противника, а сохранить строй и защищать не себя, а своих соседей, действуя с ними как единое целое.

Пришлось бы полностью ломать представления воинов о жизни и её ценностях.

Но клан с таким оружием и такой манерой ведения боя легко победил бы другие кланы, и его глава мог бы стать Великим Вождём всех аиллуо. И тогда…

На этом месте мысли воина теряли чёткость, потому что, честно говоря, он и сам не очень представлял себе, что именно будет тогда.

Если бы Уаиллар вдруг рассказал то, о чём он думает, Старому — тот заметил бы, что аиллуо попросту мечтает. И непременно спросил бы, а где, собственно, он собирается брать оружие многокожих, чтобы дать его своим однокланникам.

То, что круглоухим приходится как-то изготавливать вещи, которыми они обладают, воину просто не приходило в голову. А тем более — насколько это может быть сложным. Всё, чем на его глазах пользовались круглоухие, было уже готовое. Если им нужно было что-то, они просто приносили это откуда-то или доставали из сундуков.

Некоторые вещи явно проходили через огонь, Уаиллар это чувствовал. И он видел огонь в руках многокожих — костёр, который они разжигали по дороге, очаг в доме Харрана. Но этот огонь был для приготовления пищи; воин, попробовав такую еду, весьма её одобрил. Где проходили через огонь такие изделия, как меч, как посуда — он и не задумывался.

Уаиллар вообще никогда не задавался вопросом, откуда круглоухие берут то, что используют в своей жизни: одежду, многочисленные предметы быта, и тем более оружие. Аиллуэ брали то, что им нужно, у Природы, уговаривая растения и, иногда, животных (например, когда хотели молока). Использовать огонь было уарро. Преобразовывать неживое было уарро. И даже некоторые уговоры растений были уарро. Ничего похожего на вещи круглоухих у аиллуэ не было.

Так что получить оружие многокожих можно было только у многокожих.

А для этого с ними надо было дружить.

2

Меж тем пресловутая поляна была уже совсем близко. Место было довольно посещаемое, причем не только сокланниками Уаиллара. Там росла самая лучшая уэллэу, и было её довольно много. По давно заведенному обычаю, если на поляне встречались воины разных кланов, охранявшие своих беременных женщин, они делали вид, что не видят друг друга. А вот воину-одиночке, попадись он там, могло не поздоровиться. Впрочем, смотря как он вёл бы себя на поляне: того, кто собирает траву для жены, скорее всего, также «не заметили» бы.

Уаиллару же, попадись он сокланникам, точно пришлось бы сражаться за свою жизнь, что бы он ни делал. Поэтому ему следовало бы удвоить внимание и осторожность, но за мечтами он этого не учёл.

За что и поплатился, как только вышел на открытое место: прямо перед ним, в двух перелётах копья, собирали уэллэу две женщины, разборчиво выделяя по только им понятным признакам отдельные листья и осторожно отщипывая их от веток. Они сидели близко друг к другу: обирали два соседних куста. За их спинами, в небольшом отдалении, стояли четыре незнакомых аиллуо, опираясь на копья. Они были собраны и внимательны, и постоянно осматривали поляну, по-умному распределив её между собой так, чтобы каждый смотрел на свою часть.

Естественно, Уаиллар был ими мгновенно обнаружен. Тихий звук — и обе женщины тут же приникли к земле, стараясь слиться с нею. Воины же рассредоточились, окружая пришельца.

Уаиллар выхватил громотрубу и завозился, взводя колесцо. Как только один из аиллуо оказался в двух десятках шагов, он нажал на спусковой рычажок. Колесцо прокрутилось, брызнув искрами, но выстрела не последовало. ещё два оборота ключа, ещё одно нажатие — воин другого клана был уже в нескольких шагах — и опять ничего.

Уаиллар еле успел отбить громотрубой летящее в него копьё (и порадоваться, что воин оказался таким бестолковым, что бросил его вместо того, чтобы приблизиться ещё и ударить), как справа от него возник второй противник.

Громотруба полетела в голову первому (тот успел уклониться, но получил по ключице, что сбило бросок ножа). Уаиллар привычным уже движением выхватил меч и рубанул копьё второго воина. Тот на несколько мгновений застыл, тупо глядя на обрубок древка; это его и погубило: колющий удар в печень не оставил ему надежды на жизнь.

Дальше Уаиллару пришлось крутиться, как, наверное, ни в одном из сражений, где он участвовал прежде. Оставшиеся три воина были молоды, сильны, хорошо обучены и опытны. На его стороне было зато превосходство в оружии: постепенно он оставил всех троих без копий, перерубая древки то удачным ударом, то в парировании, когда отбивал копьё. Никому из аиллуо не пришло бы в голову отводить удар копья лезвием, но сталь меча позволяла это делать, и каждый такой удар не только сбивал движение копья, но и надрубал древко.

Один из троих аиллуо не только лишился копья, но и тут же охромел, получив широкую рану на левом бедре. Оставшись без копий, воины попытались достать Уаиллара метательными ножами, но тут он был в своей стихии: не так-то просто было попасть ножом в военного вождя клана Оллаулэ, даже и трём противникам сразу.

Чужие аиллуо не сразу осознали, что, метнув ножи, остались вовсе без оружия.

Уаиллар сразу же длинным выпадом проткнул сердце самого подвижного и опасного из них. Потом зарубил хромого. Третий рванулся бежать, но в результате был убит броском ножа аи, получив смертельную рану в спину — невыносимо позорная смерть для воина.

Всё это заняло так мало времени, что первый поражённый Уаилларом воин ещё дёргался в агонии, зажав распоротый против печени живот.

Уаиллар методично пронзил сердце каждому из четырех, не вникая, живы они ещё или уже нет. Он был настолько выжат после долгого бега и схватки, что у него подгибались ноги. Не хотелось бы пострадать из-за недостойной воина непредусмотрительности: хватило одного раза.

И вот тогда он, наконец, выпрямился из боевой стойки. Было бы уместно опереться на копьё, но копья не было, а меч для этого не годился. Поэтому пришлось принять горделивую позу и сделать вид, что он полон сил и энергии: на него с ужасом смотрели две пары женских глаз.

3

Одна из женщин резко выпрямилась, и в Уаиллара полетел нож. Он еле увернулся, не ожидая такого (хотя следовало бы: в его клане женщины метали ножи не хуже мужчин). Вторая, которой по виду до родов осталось недели две, встала с трудом и смотрела на воина взглядом, в котором смешивались ненависть с недоумением: что это за аиллуо, который, убив четверых воинов, не кидается тут же резать уши?

Метательница ножа, всмотревшись в убитых, согнулась в приступе рвоты.

Ну вот что с ними теперь делать?

Отпустить — так через день на пятках Уаиллара будет целый клан, и не надо строить иллюзий, что он сможет легко запутать следы. Там наверняка есть воины не хуже, чем он сам.

Убить? Уаиллар содрогнулся. Даже для спасения своей жизни он не посмел бы убить женщину. Это даже не уарро — это в крови. Женщин убивать нельзя.

Тяжело вздохнув, Уаиллар огляделся в поисках подходящей лианы. Уллэиэ или лучше уиллоэ, та гибче. А, вот она.

Нарезав нужные куски, Уаиллар приблизился к женщинам. Та, что была на большом сроке, сжалась от ужаса, не в силах сопротивляться. Мало кто умел вязать лаллаэалэ так быстро, как Уаиллар, так что ей сопротивляться и не удалось бы, в её-то состоянии. Уаиллар, однако, постарался сделать узел так, чтобы не причинить женщине боли, и чтобы она как можно меньше испытывала неудобств.

Вторая, едва отойдя от приступа рвоты, попыталась было скрыться — но куда ей, от воина в расцвете сил. Подножка бросила её на землю, несколько движений — и лаллаэалэ спутал ей конечности так, чтобы она могла двигаться, но не могла убежать. И снова Уаиллар был быстр, но осторожен: беременная женщина — свята почти как Великое Древо.

Она сопротивлялась и не хотела идти. Пришлось взвалить её на плечо и отнести ко второй женщине.

— Меня зовут Уаиллар. Как ваши имена?

Молчание.

— Нам предстоит дальний путь. Будет удобнее, если я буду знать, как к вам обращаться.

Снова молчание.

— Если вы не поняли — вы мои лаллуа. Обе.

Тут их проняло.

— Как это может быть? Воин может иметь только одну жену.

— Жена у меня есть. Я пришел за листьями для нее. Вы мне не нужны. Если бы ваша охрана не напала — мы разошлись бы, и все были бы живы. И мне не пришлось бы вязать вас и тащить с собой. Но у меня нет другого выхода: мне не нужна погоня. Я вас уведу, и по крайней мере до заката никто в вашем клане не подумает, что с вами что-то случилось. Но вы должны понимать: вы у меня на правах лаллуа, если не будете сопротивляться — вам ничего не угрожает. Если будете — мне придётся вас убить.

Он вовсе не собирался этого делать. Если бы женщины упёрлись — пришлось бы их отпустить, потому что рука на них не поднялась бы. Но они-то этого не знали и приняли его слова всерьёз.

Такого испуга Уаиллар никогда не видел на женских лицах.

Тела их спутников со страшными рублеными ранами добавили веса его словам.

Женщины застыли, где стояли. Уаиллар прикинул количество собранных ими листьев — было явно мало. С тяжелым вздохом он велел женщинам собрать ещё столько же — времени было жалко.

Пришлось их всё время подгонять, тратя на них внимание, которого не хватало и так, чтобы следить за окрестностями.

На счастье, никто больше на поляне не появился.

Уаиллар хотел было отрезать уши убитых им воинов — но потом сообразил, что у него теперь нет ни ааи, ни копий перед входом, на которые эти уши можно нанизать, ни клана, перед воинами которого можно было бы этими ушами гордиться. Он собрал свои ножи и ножи убитых, распихал их по гнёздам в кожаной алларэу, а три оставшихся примотал лианой. Подобрал громотрубу, которая так его подвела, и только тут сообразил, что его предупреждали не мочить порошок. Помотал головой, сокрушаясь о своей бестолковости. Ещё раз подогнал женщин, явно тянувших время, и объяснил им, что ждать помощи совершенно бесполезно. Оценил количество собранных листьев, понял, что их достаточно, и потянул за предусмотренные устройством узла лаллэале поводки:

— Пора идти, красавицы.

Женщины поднялись и покорно последовали за ним.

4

Они шли до темноты, а потом ещё довольно долго. Женщины явно устали, но Уаиллар не хотел останавливаться, пока они могли идти. Благо, нести им было почти нечего: листья уэллэу весят немного, хоть и занимают много места, даже когда свежие.

Он знал одно укромное место вблизи крошечного холодного ключа, который прятался высоко на каменистом холме. Туда было неудобно забираться, и поэтому все останавливались ниже, где ключ падал в выбитую им же каменную чашу с высоты в два или три роста, издавая мелодичный шум. Там же, где ключ только пробивался сквозь трещину в скале, было невозможно устроиться на ночлег: не хватало места. Зато чуть выше и левее была скрытая от взглядов снизу плоская площадка, покрытая мохом, про которую знали очень немногие. Там можно было отдохнуть втроём, а то и вчетвером, а к воде спуститься по незаметным, но удобным выступам, образующим природные ступени.

Всё это прикрывали кроны огромных олоолои, которые любят каменистую почву и воду.

Вот туда Уаиллар и затащил обеих женщин. Затащил буквально: они выбились из сил и уже не могли не только лезть на скалы, но и идти по ровной местности.

Впрочем, дух у обеих был на высоте. Подчиняясь воину, они его ненавидели, хотя и боялись.

— Кто ты? — Спросила та, что была на большем сроке. — У тебя алларэу из кожи мёртвых животных. У тебя оружие из камня, прошедшего огонь. Это уарро. Ты не должен был жить.

— Из какого ты клана? — Вторила другая. — Я догадалась! Ты — Лишённый Имени из клана Оллаулэ! Главная Женщина Эуллара говорила про тебя! Ты — уарро, тебя должен убить любой аиллуэ!

Воина это задело:

— Я Уаиллар, военный вождь клана Оллаулэ! Я убил Великого Вождя Ллуэиллэ и ушёл к многокожим! Я знаю то, чего не знает никто из народа аиллуэ: всё, что говорят нам Великие вожди и Главные женщины — ложь от начала до конца! Никакого уарро не существует! Можно есть то, что не родилось в Великом Лесу, можно есть то, что прошло через огонь, можно пользоваться тем, что изготовлено из неживого — и это не приводит к смерти! Нам всё время лгали, и мы из-за этого всегда жили хуже, чем могли бы — хуже, чем круглоухие, которых мы презираем и считаем животными! У круглоухих, даже не воинов, еды куда больше, чем даёт нам Лес — а почему? Да потому, что нам запрещают то, чего не знали предки! Любое растение круглоухих приносит плодов больше, чем то, что растёт в Лесу. И по вкусу они лучше, и голод утоляют быстрее! А многие растения, если их обработать огнём или горячей водой, если к ним добавить соль и травы — становятся вкусными, даже те, которые обычно несъедобны!

Женщины были потрясены тем, напором, с которым он высказывался. Они не столько слушали, что он говорит, сколько уступали давлению того, как он говорил.

Уаиллар выхватил меч:

— Смотрите! Это оружие многокожих! Оно непобедимо! Оно разрубает любые, самые лучшие, даже четырехлетние аллэ! Оно разрубает кости! — И он широким движением срубил наискось кривое деревце толщиной в руку, росшее из ближайшей расщелины в скале. — Ничего подобного у нас нет! И не будет, пока мы не перестанем слушать старейшин и не начнём жить своим умом! А ещё у многокожих есть громотрубы!

Он отработанным движением вернул клинок в ножны и вдруг успокоился (вспомнив, как сам он только что сделал стыдную ошибку с громотрубой). Женщины меж тем смотрели на него с ужасом, как бы не большим, чем когда он обещал их убить.

— Так как вас зовут, наконец?

Они переглянулись и неохотно представились:

— Оллэаэ. — Та, что на большем сроке.

— Уаларэ. — Вторая.

Уаиллар посмотрел на них внимательно и долго.

— Кто-то из вас уже рожал?

Обе сделали отрицательный жест.

— Кто-то из вас помогал при родах?

Уаларэ, также жестом, подтвердила.

— Моя жена тоже будет рожать в первый раз. Если вы ей поможете, я этого не забуду. И я клянусь Великим Древом, что тогда вы и ваши дети останутся в живых, что бы ни случилось.

Они опять переглянулись. На этот раз обмен взглядами был долгим.

И Уаларэ сказала:

— Мы поможем.

А потом спросила:

— А куда ты нас ведёшь?

5

Полночи ушло у Уаиллара, чтобы рассказать женщинам, куда он их ведёт, и — главное — убедить, что там нет ничего страшного и рокового.

Когда они поняли это, ему пришлось потратить ещё больше времени на описание жизни среди многокожих, её достоинств и недостатков. Половину того и другого он выдумал, поскольку реального знания женского быта в аиллоу многокожих было у него немного. Аолли была плохим примером: ей просто нечем было заняться в чуждом месте, где не было ни одной женщины, чтобы поговорить, и не было никакого дела, чтобы отвлечься от скуки.

Женщины не поверили сперва, когда Уаиллар описал им вкус корнеплодов, прошедших обработку горячей водой и посоленных. Они испугались до полусмерти, увидев, как он поджигает искрами от колесца чёрно-серый порошок для громотрубы, оставшийся сухим в промасленном кожаном мешочке, откуда Уаиллар должен был брать его для того, чтобы перезарядить громотрубу. От порошка загорелась сухая кора, от сухой коры — сухие сучки, от сухих сучков разгорелся костёр. Уаиллар насадил на ветку и опалил плод лаоллэ, случившийся в корзинке Оллэаэ — он сложил в эту корзинку всё, что нашёл в корзинках у обеих, и добавил то, что было съестного у воинов. Женщины с опаской взяли куски нарубленного корнеплода, обнюхали, лизнули, взвизгнули, обжегшись, по подсказке Уаиллара подули, подождали, лизнули снова, на кивок Уаиллара — откусили по ма-аленькому кусочку, пожевали, переглянулись и быстро съели оставшееся.

А съев, забросали воина вопросами, которые сводились к тому, опасно ли жить среди многокожих (да нет, вовсе не опасно), есть ли там ещё необычная еда (да есть, конечно, и много), и вообще, как там всё устроено.

На последний вопрос — или кучу вопросов, если уж честно — Уаиллар отвечал едва ли не до рассвета. И это было самое сложное, что досталось ему в нынешнем походе: сам он знал про общество многокожих не шибко много, лишь то, что успел увидеть и понять, проведя рядом с ними около одной луны.

Многому они просто не поверили — или не поняли. Как может быть ааи высотой больше, чем нужно, чтобы аиллуо мог выпрямиться во весь рост? Как могут стены ааи быть не сплетёнными из побегов? Как в аиллоу могут жить больше круглоухих, чем есть в самом большом клане? Как может быть, что не все мужчины — воины? Неужели все круглоухие носят вторую кожу? Как, и не только вторую? И больше? И скорлупу на груди из — как ты сказал? Уэлеро[22]?

Неужелив аиллоу многокожих не растут нужные растения? Как то есть — их вообще нет? А где же они берут (дальше следовал длинный перечень)?

Что значит — меняют на кружочки из прошедшей огонь земли?

Да я и сам не понимаю, чуть было не ответил Уаиллар. Но вместо этого ответил:

— Сами увидите. Не так уж долго туда добираться.

И велел спать, потому что наутро им было надо снова идти, и довольно быстро.

Сам он и вправду заснул — под тихое шушуканье и журчание ключа.

6

За следующий день они без приключений прошли по лесу довольно заметную часть дороги. Уаиллар вёл женщин в обход озера; одного раза ему хватило. На дневной стоянке он подсыпал пороха на полку и попытался выстрелить — в воздух, естественно. Колесцо прокрутилось, исправно брызнув искрами, порох на полке пшикнул и выпустил облачко вонючего дыма, однако выстрела не произошло. Видимо, отсыревший порох в каморе не высох ещё.

Разочарованный воин засунул громотрубу обратно в кобуру — и повёл женщин дальше, не ответив на их любопытные расспросы, что и зачем он делает с этой штуковиной.

К вечеру они нашли относительно удобное место для стоянки, где совсем рядом была небольшая рощица лолоу, ещё сохранившая часть плодов. Этим они и поужинали. Вода была рядом, в обильном, хотя и грязноватом, ручье.

Уаиллар убедил женщин, чтобы они уговорили кусты вокруг их стоянки переплести ветви так, чтобы сделать это место недоступным. Так что до утра они проспали спокойно, если не считать ещё одну порцию расспросов и ответов. Рассказ про то, что можно передвигаться в небольшом ааи, который тянут четвероногие, поразил женщин. Уаиллар вспомнил ещё про то, как воины круглоухих сражаются, сидя верхом на лошадях (и задним числом пожалел, что не попробовал хотя бы прокатиться, хотя ему и предлагали на пути в аиллоу многокожих: тогда он ещё верил во всякую чепуху про уарро).

Женщины охали, ахали и смотрели на воина с недоверием. Потом Уаиллар заснул, так что не узнал, о чём они шепчутся, обсуждая его. Он даже не знал ещё, что обе они потеряли на поляне своих мужей. И теперь им надо было крепко думать, за каким мужчиной держаться — и выбор был, откровенно говоря, невелик.

Наутро они двинулись дальше, попутно ощипав пару деревьев лэллээллэ[23] (правду сказать, они больше собрали с земли, чем с веток). Потом им попалась рощица арраи, но плоды большей частью уже сгнили или высохли на ветках.

В общем и целом, становилось голодновато.

На третий день пути под самый вечер они набрели на грядки, устроенные круглоухими, которые живут возле озера. Эти круглоухие затевают огороды в самых неожиданных местах, где их не могут сразу обнаружить многокожие, собирающие долю от урожая.

На троих им хватило примерно полгрядки, что ещё раз поразило женщин: разница между урожаем обычных овощей и тех, что выращивали круглоухие, была более чем убедительной.

На следующий день Уаиллар обнаружил, что ограбленные круглоухие осмелились их преследовать. Пришлось убить одного и ранить двух остальных, чтобы они отстали.

Дальше путешествие продолжалось почти без событий, если не считать ещё двух ограбленных грядок. Там росли лаоллэ, которыми женщины хотели было пренебречь, и только под прямым давлением Уаиллара они собрали полную корзину корнеплодов.

Той же ночью женщины, урча, сожрали содержимое корзины едва ли не полностью, после того, как воин показал им, как запекать лаоллэ и как использовать соль, которая была у него завёрнута в тряпицу, закрепленную в кармашке кожаной алларэу. Наутро пришлось даже вернуться и выгрести ещё одну грядку, забив обе корзины, несмотря на возражения Уаиллара, который опасался за здоровье беременных женщин.

Был ещё эпизод, когда пришлось полдня лежать в кустах, ожидая, пока проедут и пройдут по дороге разные круглоухие. Женщины хотели, чтобы Уаиллар пробился мечом и ножами. Было непросто объяснить им, что круглоухие теперь союзники и друзья, и нападать на них без причины не следует.

Наконец, они добрались до русла реки, и дальше двигались вдоль него, что было намного легче, так как круглоухие редко спускались вниз с берегов, чтобы воспользоваться жёлто-коричневой от глины и песка водой, быстро текущей с дальних гор. Когда это случалось, Уаиллар с женщинами успевал спрятаться.

Оллэаэ, которой было до родов считаные дни, старалась не отставать. Из-за этого Уаиллар не придавал нужного значения её сроку, что закончилось очень плохо: ему и Уаларэ пришлось принимать роды в дне пути от аиллоу многокожих. Родился мальчик, крупный и здоровый. Уаиллар позавидовал его покойному отцу. Пришлось искать укрытие и три дня пережидать, пока молодая мать смогла двигаться дальше. Уаиллар развязал Оллааэ и дал ей свободу, но ребёнка нёс в руках сам. После этого он внимательно приглядывал за Уаларэ, хотя той до родов было больше двух лун.

Так или иначе, он успел в аиллоу многокожих за день до срока, который назначил ему Старый. Он и женщины пробрались в город ночью, вдоль речки, так же, как сам воин аиллуо когда-то невообразимо давно, когда пришёл за своей женою. Никто их не заметил, и они без помех прокрались к ааи, где жил Старый.

Только там, у входа, охраняемого знакомыми многокожими, Уаиллар почувствовал себя в безопасности и расслабился.

Знал бы он, в какое недоумение пришли Калле и Кимпар, увидев его в сопровождении двух самок и с мелким альвийским ребенком на руках!

Глава 9. Дорант

1

Дорант стоял перед окном и смотрел во двор. Там все три альвийки, как и в предыдущие дни, выгуливали детёныша. Детёныш был забавный: покрытый пушистой серебристо-серой шёрсткой, усыпанной пятнами и полосками, с хохолком между ушами, он, в отличие от человеческих, в свои несколько дней двигался на четвереньках довольно уверенно, хотя задние ноги ещё и забрасывало на поворотах. На мордочке его было написано неиссякаемое любопытство, и три мамки (а кто из них был настоящей матерью, они, похоже, и сами забыли) всё время бегали за ним, ловили под передние лапы и утаскивали к стене дома или в клетку.

Да, клетка, где сидела когда-то альва, никуда не девалась. Только сейчас её дверца была всё время открыта — ну, то есть, то время, пока альвийкам не надоедало ловить шустрого отпрыска и они не закидывали его внутрь, перекрыв выход.

Некоторое время он ползал внутри клетки, потом засыпал, утомившись, а потом начинал мелодично пищать, и тогда кто-то из альвиек кидался к детёнышу в клетку, вытаскивал его наружу и принимался кормить.

Что странно, кормили его по очереди все трое, хотя у двоих не было своих детёнышей.

Наблюдать за пятнистым младенцем можно было бесконечно. Дорант всё время ловил себя на том, что, когда он смотрит на мелкого альва, его лицо расплывается в глупой улыбке. Он никогда не получал такого удовольствия от простого созерцания человеческих детей — даже своих. Да что там, глядя на своих, он всё время испытывал смесь ответственности с беспокойством — и только теперь понимал, как многого из-за этого лишился.

«Ничего, — подумал Дорант, — вот пойдут внуки…»

Говоря начистоту, он ужасно скучал по жене и дочери. Больше всего на свете ему хотелось бросить всё, взять верных боевых слуг (Сеннер уже справился с ранами и даже начал заниматься по утрам во дворе с мечом и ножами) и уехать домой, в Акебар.

И забыть навсегда высокую политику, придворный этикет и Его Императорское Величество. И жить тихой семейной жизнью.

Вместо этого Дорант, сдержав вздох, повернулся от окна к присутствующим в малой обеденной зале и произнёс:

— Ну и какие мысли у вас, господа, про то, как мы будем действовать?

Харран только закончил разливать лёгкое молодое вино по бокалам. За столом, кроме него, сидели гильдмайстер Ронде, гуасил и Красный Зарьял (чувствовавший себя явно неловко в обществе знати), а также Асарау, сын Кау, сына Вассеу, и Венеу, сын Оррау, сына Аллеу, представлявшие отряд гаррани. То есть представлял отряд Венеу, а Асарау присутствовал просто как ближник Доранта. Императора не было: предстояло решать вопросы тактические и практические, коими Его Величество решено было не утруждать.

Обсуждалась непростая проблема: Император (с подачи Доранта, о чём, кроме него, никто не знал) принял решение идти в Фианго. При этом главный вопрос был: а что делать с Кармоном? Если бы всё население (а главное, знать) города было на стороне Императора, то можно было бы просто уйти, оставив город на его штатное руководство. Но наместник был открыто нелоялен Императору, а верность гуасила и его людей была, мягко говоря, неочевидна.

Был вариант просто бросить всё, как есть. В конце концов, Кармон действительно дыра в глухой провинции. И для базы он поэтому совершенно не подходит. Но тогда пришлось бы сторонникам Императора из местных оставлять на произвол судьбы имущество (и семьи?), на что никто из них не был готов, кроме разве что молодого неженатого и потому безответственного Харрана.

Одно дело — встать на сторону нового Императора в обмен на вкусные привилегии и надежду приподняться, и совсем другое дело — рисковать при этом жизнью семьи и своим имуществом. Дорант не питал иллюзий на счёт истинных причин присоединения к лоялистской партии большинства местных жителей. Они просто увидели, что тех, кто его поддержал, Император щедро награждает.

Если бы сейчас Император и его сторонники решили просто оставить Кармон без какой-либо защиты и власти, их ряды сократились бы раза в три, если не больше. Рассчитывать можно было бы на гаррани, людей Харрана и Красного Зарьяла — ну, и на Доранта с обоими боевыми слугами, один из которых ещё не был в полной силе после ранения.

Тем, кто поддержал Императора в Кармоне, пришлось бы плохо — их, в общем-то, было в городе не большинство. Многие из дворян Кармона — и всего Кармонского Гронта — по инерции поддерживали наместника. А наместник был по довольно очевидным причинам противником Его Величества.

Так что надо было оставлять в Кармоне какие-то силы, которые могли бы удержать наместника от необдуманных действий и защитить родню и имущество сторонников Императора. Было совершенно ясно, что силами этими могут быть только гуасил с его командой стражников, причём уполовиненной, так как обученные люди были нужны и в планируемом походе.

Что больше всего раздражало Доранта — так это необходимость говорить долго и обиняками. Если бы здесь и сейчас присутствовали только Харран и гаррани — Дорант говорил бы свободно, как оно есть. Если бы, кроме них, был ещё гильдмайстер — Дорант и тогда чувствовал бы себя более вольно, поскольку с господином Ронде вполне можно было договориться.

Но в малой обеденной зале присутствовали также люди, не готовые к разговору без иносказаний, умолчаний и расшаркиваний: гуасил и Зарьял. От этого задача Доранта не становилась проще.

Как ни странно, как раз этот порог удалось преодолеть быстро и эффективно. Оказалось, что гуасил — даже в отсутствие его досточтимой супруги — является вполне договороспособным субъектом. Правда, это обошлось не так уж дёшево. Впрочем, цена оказалась доступной — не для Императора, Харрана или Доранта, а для гильдмайстера Флоана Ронде. Речь шла о покрытии долгов гуасила, которому, как выяснилось, не на всё хватало доходов с имущества его жены.

Для спокойствия Дорант решил, — и договорился с гуасилом — что оставит в городе десяток гаррани с малобоеспособным ещё Сеннером. Так, на всякий случай. Ну, и для контроля того же гуасила, мало ли, что придёт ему в голову.

И ещё они могли рассчитывать на голубей по всему маршруту движения, благодаря всё тому же гильдмайстеру.

Правда, в результате весь маршрут движения тому же гильдмайстеру был заведомо известен.

2

С другой стороны, особого выбора не было: идти к Фианго можно было всего двумя путями. Один вел местными трактами (скорее, слегка посыпанными щебнем тропами) на восток, к той Императорской дороге, где Доранта с Императором перехватили странноприимные братья. Дальше эта полузаброшенная дорога вела к побережью, где упиралась в Койсану и в ней же заканчивалась. Оттуда к Фианго надо было бы идти морем, в чем, собственно, вообще не было смысла: с тем же успехом можно было бы плыть прямо в Акебар. Койсана была плоха тем, что гавань там вмещала один, от силы два корабля — и всё, и была к тому же опасна во время даже слабого шторма.

Ещё можно было свернуть, не доходя дня два пути до Койсаны, на второстепенный тракт, идущий к югу мимо Йаперы (куда вело от него ответвление), проходящий через Фианго и переходящий в нем в очередную Императорскую дорогу, соединяющую Фианго с Акебаром.

Путь этот был всем хорош, кроме того, что большую часть его составляли дороги узкие и немощёные, по которым тянуть обоз и пушки было бы неловко, особенно на начальной части, до заброшенной Императорской дороги, да и на ней не всё было благополучно.

Самое же главное заключалось в том, что как раз в том месте, где от заброшенной Императорской дороги отходил тракт на Фианго, находился городок Эльхива, где располагалась коммандария Странноприимцев, возглавлявшаяся покойным армано Миггалом. Коммандарии же всегда сильно укреплялись и имели множество вооруженных слуг и наемников, не считая самих братьев. Учитывая позицию и возможности братьев Странноприимного ордена, лучше было Эльхиву обойти как можно дальше. Брать её наличными сейчас силами было нереально.

Другой путь проходил по южной дороге, через хребет, там, где Дорант проезжал, когда прибыл в Кармон. Сейчас, после дождей, она была ещё плохо проходима, но уже несколько дней стояла солнечная, жаркая погода, и можно было ожидать, что дня за три грязь высохнет настолько, что перестанет быть препятствием. Зато сразу за хребтом восточная дорога выходила на оживлённый и потому поддерживаемый в исправности Императорский тракт, который шел к побережью через населённую местность. По пути пришлось бы проходить через четыре довольно больших деревни и два города. Ближайший, Моровер, был ненамного больше Кармона, но значительно богаче, благодаря расположению на перекрестке дорог, соединяющих несколько провинций. В Моровере имелись крепость и к ней гарнизон, но гильдмайстер, многозначительно улыбаясь, заявил, что с этим затруднений не ожидается. На прямые расспросы он отвечал уклончиво, ссылаясь на своих людей, которые его в этом заверили. Дальше был город совсем небольшой, Вавара, но там даже гарнизона не было, только стражники. От них в любом случае сопротивления не ожидалось.

Больше по пути городов не было, Императорский тракт упирался прямо в Фианго.

Правда, в полудне пути от тракта и в трех днях пути от побережья стоял священный город дикарей-аламоков Сайтелер, знаменитый своим огромным храмом, сложенным, как считалось, из стволов окаменевших деревьев. Когда-то его с трудом взяли штурмом, положив множество людей, потому что ядра не брали стены храма. Вокруг древней святыни построили крепость, и в ней имелся гарнизон. Доранта это беспокоило, потому что гарнизон, в сочетании с ополчением города и окрестными дворянами, мог сильно помешать дальнейшему движению, а застревать для осады столь сильного укрепления не хватило бы ни ресурсов, ни, главное, времени.

Тем не менее, взвесив все за и против, решили идти именно этим путём, поскольку на плохих дорогах первого могли потерять времени больше.

Дорант одновременно и проклинал то, что общим бессловесным решением руководство всеми делами, связанными с армией, свалили на него, и радовался этому: многие вопросы, которые могли бы вызвать в ином случае споры, решал он сам, единолично, ни с кем не советуясь. Докладывал только Императору, ежевечерне, и неизменно получал от него одобрение.

3

Следующий вопрос, которым Дорант занялся сразу после того, как, через долгие расшаркивания и абсолютно ненужные уверения в совершенном почтении друг к другу, присутствовавшие, наконец, распрощались и разошлись — был вопрос вооружения отряда гаррани. Союзники пришли вовремя и в нужном количестве, причём все конные были одвуконь, но вот из оружия у них были копья да мечи, да ещё с десяток пиштолей. Ну, и луки, конечно. Оборонительного снаряжения имели они восемь кирас (старых, но начищенных до блеска, и с новыми ремнями). Остальные были в традиционных своих многослойных хлопковых панцирях. Ещё от копий с костяными и каменными наконечниками такие панцири могли как-то защитить, но уже от стального оружия — нет, не говоря уже об огнестреле.

Дорант с Харраном и Венеу наведались в Харранову оружейку, где выгребли всё, что было цело или поддавалось починке. Тут Дорант вспомнил про то, что хотел поменять рукоятку у четырехстволки, но пришлось это снова отложить, ибо оружейники Кармона заняты были выше головы выполнением его же заказов.

Естественно, всё, что нашли у покойных странноприимных братьев, тоже пошло в дело — и этого тоже была капля в море.

Пошли по союзникам. У шести местных дворян также почистили оружейки, что добавило мастерам загрузки, естественно, не бесплатной.

Казна Императора в очередной раз показала дно.

Пришлось наведаться к Флоану Ронде, который, демонстративно сокрушаясь, обездолил своих слуг на почти десяток пиштолей и кое-что по мелочи из амуниции. Зато дал денег, правда, куда скупее, чем в предыдущие разы.

Хуже всего было то, что запасы пороха в городе оказались намного меньше, чем рассчитывал Харран, а в Кармонском Гронте его, оказывается, вовсе не производили. Везли с юга два-три раза в год бочонками на телегах.

В итоге почти две трети гаррани так и остались при своих луках, копьях и мечах — спасибо, что железных, хотя и не из лучшего железа. Стальной меч Доранта такие перерубал без особого усилия.

Зато кто-то из стражников гуасила к слову вспомнил, что на обветшавших стенах Кармона всё ещё стоит чуть ли не дюжина пушек. Дорант помчался проверять уже по тёмному времени. Оказалось, что пушек даже больше: шестнадцать. Бронзовые, позеленевшие, на крепостных лафетах с мелкими колесиками. Две оказались в таком состоянии, что были опаснее для прислуги, чем для противника. Остальные Дорант велел почистить, лафеты поменять на полевые (для чего ему пришлось по памяти нарисовать, как такие должны выглядеть), а ещё поискать к ним ядра и картечь, да не забыть найти хоть кого, кто умеет с ними обращаться.

Сам Дорант не взялся бы ни стрелять из пушек, ни, тем более, рассказывать, как это надо делать: он много раз видел, как заряжают-стреляют-пробанивают, но сколько сыпать пороха, как наводить и тому подобное — это было для него за семью печатями.

Из пушек, как выяснилось, последний раз стреляли больше десяти лет тому назад — когда в Кармон приехал кто-то из столичных воинских начальников. Артиллеристов в количестве трёх человек, наконец, нашли. У одного тряслась от старости голова, да и ходил-то он, приволакивая правую ногу. Остальные были моложе, но не сильно. Благодарение Разрушителю, они ещё что-то помнили (хотя самый старый из них, похоже, только после хорошей чарки крепкого рома).

Как Дорант и думал, пушки, стоящие на стенах, в таком виде тащить с собой было нельзя: нужны были полевые лафеты, причем со всеми принадлежностями для запряжки. После долгих и невнятных обсуждений ветераны, наконец, смогли поправить рисунки Доранта — ну, как они себе эти лафеты представляли, по старой своей памяти. Напрягли тележных дел мастеров, те зачесали в затылках, последовало ещё более долгое обсуждение — в итоге работа была признана очень сложной и дорогостоящей. Флоан Ронде, уже не сокрушаясь, а злобно сжав губы, оплатил.

Поставленные на полевые лафеты четыре (больше не успели) пушки оказались слишком тяжёлыми для пары лошадей. С трудом их увезли четверками на дальнее поле, где попробовали стрелять. Два лафета тут же расселись, после чего гильдмайстер отвел мастеров, которые их делали, в сторону и о чём-то с ними долго говорил. Мастера, которые, похоже, скукожились в четыре раза, кивали и соглашались. Через ещё три дня провели новые стрельбы (Дорант сокрушался насчёт расхода пороха), которые окончились благополучно. Выстрелили по четыре раза из каждой пушки, два раза ядром, два раза картечью. Орудийная прислуга, набранная из городского ополчения, как ни странно, выстрелов не боялась и со своими обязанностями справилась удачно. Ядрами даже попали — двумя из выстреленных восьми — куда целились.

Дорант ещё раз оценил запасы пороха и сделал вывод, что их хватит от силы на один серьёзный бой.

Значит, давать бои не следовало — без совсем уж крайней необходимости.

К тому же неприятно было то, что дороги вокруг Кармона, из-за дождей превратившиеся в канавы с жидкой грязью, сохли медленнее, чем Дорант рассчитывал. Южная дорога, по которой собирались выдвигаться, далеко не просохла, и не выдержала бы даже тяжело гружённых телег, не говоря уже про пушки.

Дорант подумал, что полководец — это не тот, кто водит полки в бой, а тот, кто ведёт полки к полю боя: если ему удаётся их довести без потерь, то он сражение, можно считать, выиграл.

Как следствие, он сосредоточился на организации обоза, отставив мысли о битвах до того времени, когда битва станет неизбежной.

4

Между прочим, Доранту не давала покоя Эльхива с командарией.

Казна Императора была в таком состоянии, что заглянувшая туда мышь немедленно совершила бы попытку самоубийства. Конечно, какие-то мелочи жертвовали приходящие на службу Императору дворяне — но это были именно мелочи, подарки, а не дань: люди являлись в надежде на доходы и привилегии, а не затем, чтобы отдавать заметную часть своего имущества.

Комесу Агуиры стоило немалого труда уговорить Йорре, чтобы тот не наделял землями каждого пришедшего на службу дворянина. Император склонен был вознаграждать за верность, но это, хоть и было достойно, приводило к тому, что многие из дворян, едва успев получить жалованную грамоту на землю, исчезали в направлении той самой земли, чтобы вступить в права её владетеля.

Доранту пришлось ещё в Кармоне написать (и убедить Йорре, чтобы подписал и утвердил) суровый императорский эдикт, каковой ставил вступление во владение землями в жёсткую зависимость от конкретной службы Императору. Не имея обратной силы, эдикт сей, тем не менее, заставил вновь приходящих дворян оставаться при Йорре в надежде такую конкретную службу оказать.

Так или иначе, с денежной проблемой что-то надо было делать.

Командарии обычно кормились с окрестных парселов, которые жертвовали им либо Император, либо — в Марке — вице-король, либо местные дворяне.

Ордена осаживали на этих парселах крестьян-арендаторов, а то и своих послушников. Те выращивали злаки, фрукты и овощи, добывали лес и шкуры экзотических зверей, кому везло с участком — выкапывали из земли те полезные вещи и вещества, которые там были сокрыты. Серебро, например, а то и золото. На худой конец — медь и железо, и ещё можно поспорить, золотой ли, серебряный или железный конец действительно худой.

Дорант мало что знал про командарию в Эльхиве: она была для него дырой не лучшей, чем Кармон, с той только разницей, что в Эльхиве Доранту бывать не случилось. Поэтому он решил обратиться к Харрану: тот, по крайней мере, мог что-то полезное знать от армано Миггала.

— Скажи мне, — произнёс Дорант, отозвав молодого друга в сторонку, — что ты знаешь об Эльхиве?

— Всё-таки думаешь пощипать Странноприимцев? Бросил бы ты это, нам они пока не по зубам.

— Ты в Эльхиве бывал?

— Давно, ещё с отцом. Но там уже тогда были укрепления, как в императорской крепости. Шесть бастионов, сухой ров шагов тридцати в ширину, въезд по одному подъёмному мосту…

— А сколько там солдат может быть?

— Солдат там, пожалуй, вовсе нет: гарнизон состоит из братьев, их боевых слуг и послушников Ордена. Миггал говорил, что там обычно шесть-семь десятков братьев, вот и считай: у каждого по десятку-полутора боевых слуг, да ещё послушники.

— А чем живут они?

— Ну, во-первых, вокруг на двадцать-сорок лиг их земли, они часть сдают в аренду, часть обрабатывают сами. У них даже братьям положено месяц в году на земле работать. Во-вторых, от госпиталя доходы идут, когда кто побогаче хочет у братьев лечиться. Плату не берут, но на благотворительность намекают, и настойчиво. С отца тогда три десятка золотых стрясли. Но главное — у них рудник серебряный в собственности. ещё предыдущим Императором пожалованный, на общих основаниях: императорское серебро отвозят в Акебар, на плату за него и часть серебра, что им разрешается себе оставить, живут.

— Рудник в самой Эльхиве?

— Да нет, конечно. В Сочиенако, это, кстати, не так далеко отсюда: почти на самой границе с Кармонским Гронтом. Полсотни тысяч шагов, не больше.

— Там охрана?

— А как же: не меньше пяти братьев со своими отрядами, всего около полусотни воинов. Но поскольку на рудник ни разу никто не нападал (хватало репутации Странноприимцев), они там довольно расслабленные. Армано Миггал очень на них ругался.

Дорант задумался. Цель была уж очень привлекательной: при удаче можно было решить проблему с деньгами, не рискуя нападать на саму командарию. Захватить-то её было можно, только какой ценой?

Да и зачем, если рядом — серебро под слабой охраной?

И Дорант решился. Он поставил молодому другу простую и ясную задачу: с пятью десятками конных гаррани наведаться в Сочиенако и выгрести оттуда всё, что удастся найти.

Харран с соплеменниками жены Доранта вышли в поход, не откладывая, со следующим рассветом.

Они вернулись через пять дней, потеряв всего четверых и привезя тяжелую телегу с пятью корзинами, набитыми серебряными слитками. Это было чуть больше чем ничего, Дорант рассчитывал на добычу поубедительнее.

Как выяснилось, Странноприимцы отправили большой обоз с серебром в Акебар всего месяц назад.

Тем не менее, Дорант тут же усадил чеканщиков гнать из добытого серебра монеты с профилем Йорре и правильным его именованием на аверсе[24].Инструменты для чеканки монет — вместе с парой мастеров — он, к своему удивлению, нашёл прямо в Кармоне — где, противу всяких ожиданий, оказалось аж три ювелирных мастерские.

Надо было видеть, с каким лицом разглядывал Император первые монеты, на которых красовался его профиль! Дорант просто умилился.

Главное же было — они на какое-то время снова располагали деньгами для оплаты того, что нельзя было взять просто так.

5

Пришлось выждать ещё два дня, пока люди Харрана, посылаемые ежедневно на разведку, не доложили, что дорога подсохла.

За это время Дорант с грехом пополам организовал обоз, для чего пришлось выгрести из Кармона практически всё, что было на колёсах, и совершенно всё, что имело четыре ноги с непарными копытами. Едва не дошло и до волов, но настолько замедлять передвижение колонны Дорант всё же не решился. Пушки тащили три шестёрки лошадей и одна — мулов. Возы перед выездом оказались нагружены так, что весили едва ли не больше пушек, у одного даже треснула задняя ось. Дорант и Хармон на пару прошлись по обозу, в результате чего оба охрипли, но все повозки теперь требовали не более одной лошади, за исключением двух телег, в которых везли ядра и картечь: их тянули парами коней.

Пришлось запрячь и почти всех вьючных, приведённых гаррани, несмотря на недовольство Венеу. Впрочем, из-за обоза всё равно придётся двигаться медленно, так что вьючные лошади гаррани не понадобятся.

Последние дни перед выездом Дорант был настолько занят, что дважды отказывал Императору в разговоре — каждый раз надеясь, что вот, его сейчас, наконец, сместят, и он освободится от этой выматывающей ответственности. Царственный юноша, вопреки ожиданиям, проявил терпение, и поговорить навязался только тогда, когда они с Дорантом и неизбежной кучкой свиты выехали на холм, с которого открывался вид на Кармонскую долину.

Колонна, которую они опередили, тяжело всползала в гору, беспощадно окутанная недавно высохшей дорожной пылью.

Император жестом заставил свиту замереть на месте и вместе с Дорантом выехал шагов на двадцать вперед.

— Скажите мне, комес, — начал он с неожиданным смущением, — чего хочет от меня гильдмайстер Ронде? Я предложил ему дворянство и комиту, но он, говоря его словами, «почтительно отказался». А его дочка только что не лезет мне в постель. Они думают, я маленький и ничего не понимаю? У меня уже были женщины, матушка присылала. И мне объясняли — и Сетруос, и матушка, и отец — чтобы я не верил женщинам. Вообще, комес, я так устал от того, что всем от меня что-то надо!

— Ваше им… простите, Йорре… Так вот, гильдмайстеру дворянство и комита ни к чему, потому что он, приняв их, перестанет быть гильдмайстером. Дворянин может участвовать в коммерческих операциях — через своих людей, но не может быть официальным главой отделения торговой гильдии. А гильдмайстер по влиянию — в своей гильдии и в своей местности — повыше наместника. Флоан же контролирует коммерцию не только в Кармонском Гронте, а, как выяснилось недавно, едва ли не во всей северо-восточной части Марки. Скорее всего, благодаря родству его жены с вице-королем. Что бы гильдмайстер ни говорил, он этим пользуется.

— Так чего он от меня хочет? Я же вижу: помощь его не бескорыстна.

Дорант подумал, что проще всего было бы спросить у него прямо — вряд ли он стал бы крутить, не те у нас сейчас отношения. Но, впрочем, угадать желания Флоана Ронде было несложно:

— Я думаю, Йорре, что он хочет стать первым министром. Как был Светлейший дука Санъер, прими его душу Четверо.

— И как вы считаете, комес, — делать мне его первым министром?

Дорант сначала ответил, а потом подумал, что говорить это не следовало:

— Я бы не советовал. Гильдмайстер хорош по хозяйству, но ведь Светлейший не тем был угоден вашему батюшке.

Император задумался.

— Я ведь бывал в последний год несколько раз на аудиенциях Санъера у отца. Отец мне говорил, чтобы я внимательно слушал, что скажет Светлейший. Он и правда мало докладывал по хозяйству, только про налоги и сборы, и куда что идёт из собранного. Очень сжато, и подавал бумаги. А больше говорил про другие государства, про дом Аттоу, про маркомесов и прочие великие дома… я не всё понимал, они с отцом много лет были вместе, схватывали с полуслова — а мне не объяснял никто… и часто уходили от меня к окну, обсуждали что-то шёпотом…

— Светлейший построил в Империи и вне её сеть из людей, которые следили, чтобы никто не мог поколебать государство. Это было главное, что он делал. За это его и убили. И кстати, это ведь его люди послали меня за вами. Флоан Ронде умный и талантливый купец, но он не сможет это делать. Он хорош там, где товары, счета, деньги и хозяйство, а не там, где тайные дела против недоброжелателей Империи.

О своих подозрениях в отношении того, что гильдмайстер как раз тайным делам не чужд, но не в интересах ли Гальвии, а не Империи, Дорант говорить не стал, не имея доказательств.

— Но ведь безопасность Императора — дело комеса Агуиры? Почему же занимался этим Санъер?

— Мне трудно судить, Йорре, чем не угодил вашему батюшке мой дальний родственник — не всегда же он был таким дряхлым, как сейчас. Проще всего думать, что Светлейший всего лишь оказался лучше.

Император, уловивший упрёк, бросил на Доранта быстрый и острый взгляд.

— Я понимаю, чем вы недовольны, комес, — Ага, понимаешь ты. Небось, думаешь, что я ждал большего. А я хотел бы только одного: чтобы ты меня отпустил домой. Император, впрочем, удивил: — Но вы должны понять, что я могу рассчитывать только на тех, кто показал и доказал свою преданность. Именно поэтому я не могу оставить вашего родственника на этом месте. Я не знаю, справитесь ли вы с тем, что делал Санъер. Но даже если не справитесь — вы доказали делом, что преданы мне и готовы меня защитить от любой угрозы, как умеете.

Голос его был холоден, в нём слышалось недовольство, противоречащее любезным словам.

Дорант склонил голову, чувствуя себя так, как будто согнутой шеи его касается остро заточенное лезвие палаческого меча.

— Я жизнь отдам за Ваше Императорское Величество, не сомневайтесь в этом!

Император поджал губы, дернул повод и отъехал к свите. Когда Дорант догнал его, Йорре громко, так, чтобы слышали все (в том числе неизбежный в свите гильдмайстер), заявил:

— Я признателен вам, комес, за откровенное разъяснение того, какими должны быть обязанности первого министра Империи. Ваш опыт неизменно помогает Нам принимать правильные решения.

6

Будь у Доранта только гаррани, люди Зарьяла и Харрана, они двигались бы намного — не меньше чем вдвое — быстрее: пешие гаррани могли идти со скоростью не ниже, чем конь быстрым шагом. Телеги и пушки снижали скорость почти до той, с которой перемещается неторопливый пешеход. Так что в день проходили они не больше пятнадцати тысяч шагов.

Дорогою Дорант ещё раз оценил имеющиеся силы. У него было четыре сотни пеших гаррани, шестнадцать пеших стражников от кармонского гуасила (очень неплохо снаряженных и сносно обученных), четыре десятка обозников, которых тоже при нужде можно было поставить в строй (что важно, все были с пиштолями и тесаками — возчик в Кармонском Гронте без оружия не ездит), да часть боевых слуг кармонских дворян, вошедших в команду, тоже были пешими — числом до двадцати, в общей сложности.

Конных было: сотня гаррани, дюжина охотников Красного Зарьяла, десяток боевых слуг Харрана, семнадцать кармонских дворян — каждый с боевыми слугами, коих насчитывалось от одного до двух дюжин (правда, столько было не у дворян, а у гильдмайстера). В целом кавалерии получалось чуть больше двух сотен. ещё пару десятков всадников можно было прибавить, если учесть самого Императора, Доранта с верным Калле, Харрана, гильдмайстера Ронде и Зарьяла с его людьми. При нужде можно было посадить на коней ещё сотню гаррани — вьючные кони их могли послужить и боевыми.

В общем, все это не тянуло даже на действительно полноценную компаниду.

«И с этим ты собираешься возвращать парню корону?» — горько усмехнулся Дорант.

Тут на глаза ему попался альв, вальяжно идущий в своей странной сбруе на голое тело, которую оттягивала старинная пиштоль, и с полумечом-полукопьем на плече. Альв сопровождал телегу со своим гаремом; какая-то из самок кормила младенца, вторая дремала, а женщина альва с ним о чём-то щебетала.

«Бродячий цирк», — подумал Дорант.

Тем не менее, надо было как-то компенсировать численную слабость. И сделать это можно было только добившись слаженности действий и чёткого понимания своей задачи каждым воином.

И он занялся этим со всеми присущими ему серьёзностью и тщательностью.

Занятия не замедлили продвижение, так как пешие воины вполне могли двигаться быстрее, чем телеги и тем более пушки. Дорант наперерыв с Харраном выгоняли пешцев вперёд, заставляли строиться и отбиваться от наскоков кавалерии. Стрелять Дорант позволил лишь однажды и больше не разрешал, помня, как мало у них пороха, однако щёлкать замками огнестрела «всухую» требовал. И тыкать во всадников тупыми концами копий тоже.

— Не жалейте вражеских лошадей, — говорил он. — Кони не очень крепки на рану, многие боятся боли. А упавший или испуганный конь делает всадника бесполезным.

На привале наступал черёд артиллеристов, обычно двигавшихся с удобствами на телегах. Дорант требовал, чтобы они как можно быстрее развертывались, выставляя пушки на позиции, и имитировали заряжание и выстрел. Здоровые парни, выбранные им из кармонских ремесленников посмышлёнее, делали это под командой стариков-пушкарей, причём ворчали и те, и эти.

Ближе к ночи они останавливались в каком-нибудь удобном месте, которое подбирал головной дозор из гаррани или конных боевых слуг. Дозоры по приказу Доранта шли и по бокам колонны — эти были пешие (да и не везде дорога проходила по местам, где продрался бы в зарослях конный). Позади, также на небольшом удалении, двигался ещё один дозор, десяток пешцев с огнестрелом на двух телегах, с задачей: если нападут, произвести как можно больше шума и ждать подмоги.

Остановившись на ночь, первым делом устраивали отхожее место и костры для приготовления горячего. Днём еду не готовили, обходились сухомяткой, в том числе на привалах, которые Дорант старался делать не слишком длинными, чтобы только кони отдохнули.

Императорская дорога, на которую они вступили, спустившись с хребта, была так же пустынна, как и южный тракт, по которому пришла колонна. В этом, собственно, не было ничего странного: оживлённой дорога становилась ближе к побережью — или дальше на запад, где в неё вливались один за другим три торговых тракта, идущие с юга. Так что на пути колонны почти никто не попадался. А кто попадался, получал шок от того, что встретил самого Императора, приносил клятву верности и бывал отпущен.

Некоторые, впрочем, норовили присоединиться, но Дорант не спешил вливать их в общую колонну. Хотят идти с Императором — пусть идут. Позади.

Через три дня пути показалась первая деревня, насчитывавшая пару десятков домов. Они все стояли по сторонам дороги, которая в центре поселения расширялась в рыночную площадь, украшенную двухэтажным «дворцом» местного кальда и небольшим (чуть ли не меньше этого «дворца») храмом Всех богов.

Кальда вытряхнули из его хором и представили Императору. Потрясённый неожиданным явлением высшей власти, кальд вначале вообще не мог говорить, потом некоторое время заикался, и только минут через пятнадцать смог отвечать на вопросы нормально: да, в деревне всё спокойно; нет, про смену Императора ничего не слышали; нет, от властей Марки никто не приезжал; нет, голубятни у них отродясь не водилось; нет, дальше по дороге никаких войск не проходило.

Кликнули добровольцев присоединиться к Императору. Гильдмайстер, отведя допрошенного кальда в сторону, пошушукался. Тот явно гильдмайстера знал, отчего расслабился и разговаривал с ним намного свободнее, чем с Императором и его ближайшими приспешниками в лице Доранта, сверкавшего золотым медальоном, и Харрана, не менее заметно сверкавшего нетерпеливым взглядом.

В итоге к колонне присоединились одна телега и пять местных молодцев, один другого краше, в обносках, но с пиштолями и неизбежными тесаками. Их присовокупили к обществу дворянских боевых слуг, и Калле, назначенный Дорантом этим обществом командовать, хищно к ним приглядывался, что обещало парням много интересных занятий на ближайшем же привале. На добавившейся телеге и ещё трёх из прежних нагружены были взятые в деревне припасы (Дорант настоял, чтобы их оплатили, что не добавило хорошего настроения гильдмайстеру).

Таких деревень за следующие пять дней они прошли ещё две, примерно с такими же результатами, а ещё через два дня вошли в Моровер.

7

Городок встретил их приятным сюрпризом: по всему пути движения колонны её встречали радостные жители, приветственно размахивая кто чем: платками, шляпами и просто тряпками, и выкрикивая приветствия Императору. Перед открытыми воротами крепостцы, возвышавшейся на холме над городом, выстроились стражники во главе с гуасилом.

Тот, невысокий плотный малый лет тридцати пяти, сверкал ранней лысиной на непокрытой голове и так смотрел на приближавшуюся кавалькаду, что, казалось, глаза его сейчас лопнут. Приняв самого солидного из начальствующего состава колонны — гильдмайстера Ронде — за главного, он чётким шагом вышел вперед и принялся рапортовать, что, мол, гарнизон Моровера приветствует Его Императорское Величество Йоррига Седьмого во вверенном… Тут гильдмайстер остановил его и показал Императора.

Гуасил сбился, покраснел, попытался начать сначала, но у него, видно, перехватило дыхание. Император рассмеялся и махнул рукой:

— Хватит уже, довольно… Скажите, как вас зовут?

— Каваллиер Кинтан Горжи, ваше императорское величество!

— Благодарю за службу, каваллиер! Приготовьте ваших людей к принесению присяги.

Через полчаса всё было уже в порядке: стража принесла Императору должную клятву (во главе с каваллиером Горжи, который от стараний покраснел ещё больше, настолько, что Доранту стало за него страшно), для размещения войска были предоставлены крепостная казарма и какие-то амбары, а Император со свитой проведены в дом приёмов. При этом выяснилось, что гуасил своей волей арестовал наместника, который собрался было затвориться в крепости и воевать на стороне вице-короля «супротив самозванца». Дряхлая крепость была ещё в худшем состоянии, чем в Кармоне, и слова доброго не стоила (правда, ворота были целы, в отличие от кармонских). Да и полсотни стражников, составлявших гарнизон, вряд ли годились для боевых действий, но сейчас любая задержка была бы некстати — так что каваллиер совершил едва ли не подвиг.

Поэтому Кинтан Горжи, внезапно оказавшийся дальним родственником жены гильдмайстера (разумеется, с той стороны, которая была не из дома Аттоу, как вы могли подумать!), был Императором обласкан и тут же назначен командовать пехотой. При этом ему, однако, жёстко указали на необходимость во всём подчиняться Доранту и выполнять его любые указания; сам же Дорант назван был имперским главнокомандующим, отчего впал в недоумение и задумчивость.

Гильдмайстера Император столь же внезапно представил как имперского министра торговли и финансов (тот заметно вздрогнул) и велел по всем вопросам, связанным со снабжением, консультироваться с ним.

Остаток дня прошёл в неизбежных хлопотах и разрешении всяческих вопросов, в том числе неприятных — пара боевых слуг одного из кармонских дворян была замечена за вытряхиванием кошелька у местного жителя. По делу, надо было бы их повесить, в назидание прочим, но людей было и так в обрез, так что Дорант ограничился приговором к тридцати розгам каждого.

Император, тем временем, выступил пред народом, собравшимся на офисиаде, и сделал это довольно успешно. Откуда что взялось? Юноша с ломким голосом говорил громогласно, умудрился при этом ни разу не пустить петуха, польстил самолюбию горожан, возложил на них надежду и ответственность за благополучие государства, умеренно пообещал разнообразные блага после восстановления справедливости и принятия им под свою руку всей Империи, и не забыл призвать добровольцев вливаться в имперское войско.

В результате в дом приёмов вытянулась жидковатая очередь желающих повоевать за Императора, которая к концу дня дала в общей сложности шестьдесят пять конных дворян и их боевых слуг с огнестрельным и холодным оружием, и сто семнадцать пешцев, также по большей части неплохо вооруженных (включая три десятка стражников — остальных пришлось практически насильно оставить охранять город). Секрет такого небывалого энтузиазма крылся в мрачном выражении лица новоиспеченного министра торговли и финансов и в выдаваемых каждому присоединившемуся подъёмных.

Впервые за последние дни удалось нормально умыться и лечь спать под крышей (ну, не всем, разумеется — дворянам, их ближникам и примерно двум сотням счастливчиков, кому достались места в трех трактирах, домах горожан и на сеновалах, и трём десяткам солдат, поместившихся в казарме. Ещё около сотни смогли найти место в пустующих амбарах).

Императора и его свиту разместили в доме наместника — он был огромен, много больше, чем в Кармоне, так что места хватило всем. Дорант заснул, как только опустился на постель. Едва успел раздеться.

Среди ночи его разбудила какая-то суматоха. Он продрал глаза, нацепил штаны и сапоги, схватил меч и вышел.

В коридоре, у двери Императора, в тусклом свете свечи, закрепленной в настенном кенкете[25], кто-то возился, пыхтя и гукая.

— Кто здесь? — Крикнул Дорант, выставив вперед меч.

В ответ завозились ещё сильнее. Пришлось приблизиться, и тогда стало понятно, что на полу у императорской двери дерутся двое мальчишек. Дорант поставил меч к стене и разнял драчунов, прихватив за что попалось под руки. Один, поняв, кто перед ним, сразу перестал дергаться, и оказалось, что это Нери. Второй стал бешено вырываться, но после оплеухи тоже затих.

Дорант подтащил обоих поближе к кенкету.

— Ты кто? Что тут делаешь? — Грозно спросил он у незнакомого.

Нери воскликнул:

— Он к Императору хотел забраться! Я под дверью спал, он на меня наступил! У него нож был!

— Не было у меня ножа! Я просто на Императора посмотреть хотел!

— Ночью? — Удивился Дорант.

Неизвестный снова задергался, вырываясь, и почти в этом преуспел, потому что рукав, за который держал его Дорант, вдруг оторвался по шву. Мальчишка рванул было по коридору, но Нери успел подставить ему ногу. Вокруг уже собрались вышедшие на шум Император, Харран, Калле и ещё кто-то из свиты — в темноте было не разобрать, так что сбежать пареньку уже точно не светило.

Поднятый за шиворот и хорошо встряхнутый Дорантом, малец завопил:

— Отпустите меня! Я брат Сину Папалазо! Нет, правда… троюродный… — добавил он упавшим голосом, заметив, что имя это никого не впечатлило.

Принесли ещё свечей. При их свете стало видно, что мальчишка немного постарше Нери, что нос у него разбит и из него течет кровь, и что одет он в лохмотья, явно видавшие много больше чем одного хозяина.

Ножа в коридоре и вправду не обнаружилось.

Короткий допрос, в ходе которого паренек очень старался не расплакаться, показал, что зовут ночного пришельца Ердар, что он сирота, живет в доме наместника из милости, за что ходит за конями, что ему очень нужно было увидеть Императора (он упёрся и ни за что не говорил, зачем) и ничего плохого он не хотел.

Малого сдали дежурному стражнику и велели запереть до утра, после чего все разошлись досыпать.

8

Наутро Дорант, которого мучило любопытство — кто ж такой этот Сину Папалазо, — отправил Калле поспрашивать местный люд. Оказалось, что персонаж этот весьма в окрестностях Моровера, и аж до побережья, известен, причём слава его была, мягко говоря, неоднозначной. Дорант даже не поверил сначала: он думал, что такое бывает только в пустых романах, которые так любят девицы вроде харрановой Маисси.

Сину Папалазо был классический благородный разбойник, нападавший на купеческие обозы и дворянские кареты, грабивший, стараясь не убивать без нужды, и, по всеобщему убеждению прислуги и городских ремесленников, раздававший деньги бедным.

Дорант знавал такие случаи. Обычно выяснялось, что деньги-то разбойник давал, да не из сочувствия к стесненным обстоятельствам, а за вполне определенные услуги: подслушать, разведать, перепродать что, и тому подобное.

Означенный же Папалазо был известен ещё и тем, что всегда выручал своих людей и жестоко мстил, если их кто-то обижал. Калле пересказал несколько услышанных от кухонных мужиков случаев, сильно смахивавших на эпизоды из романа в изложении малограмотного человека.

Дорант пожал плечами и потребовал привести мальца. Сам он сидел в малой столовой, где на чистой белой скатерти расставили перед ним блюдо со свежевыпеченными булочками, кусок окорока на доске, кувшин молока и сковороду с шипящей яичницей.

По виду приведенного Ердара было сразу понятно, что он не ел давно, а в последний раз ел скудно и невкусно. Дорант велел принести пареньку чего-нибудь пожевать, а пока поделился одной из булочек и налил молока. Тот неуверенно взял — и заглотил еду с такой скоростью, что Доранту за него стало страшно.

Тут малому принесли поесть, Дорант дал ему разрешение заняться блюдами и тоже принялся за свой завтрак.

Позавтракав в молчании, они приступили к беседе. Точнее, Дорант принялся расспрашивать мальчишку. Осоловев от сытости, тот постепенно перестал бояться и рассказал много интересного.

Прежде всего, к Императору ему надо было, чтобы, коснувшись Его Величества, получить от него малую долю удачи и везения. Оказывается, среди прислуги распространено было непоколебимое убеждение, что прикосновение к Императору, а в худшем случае к его одежде, приносит человеку счастье.

Действительно, слуги-то Императора, которым дозволено было в столице касаться его самого, его одежды и личных вещей, всегда поголовно были дворянами, причем жаловалась эта привилегия не любому дворянину, а только лишь самым ближним, обычно из допущенных к государственным делам и доверенных. И даже «чёрная» прислуга из простолюдинов, которая занималась стиркой-уборкой, готовила еду и носила её к императорскому столу, жила покруче многих мелких дворян из провинции.

И как тут не поверить в то, что прикосновение к Императору делает счастливым?

А удача Ердару была необходима, потому что в доме наместника его невзлюбила некая Канна, старшая над прислугой (и, как понял Дорант, любовница вдового наместника). В чём была причина нелюбви, Ердар и сам понять не мог, но помыкала она им всячески, а ещё и других слуг поощряла, чтобы гоняли парня в хвост и в гриву. У него минуты свободной не было из-за них.

А хотел Ердар на службу к какому-нибудь военному, потому что мечта у него в жизни была — стать боевым слугой, носить оружие, участвовать в битвах и быть героем. Как его отец, погибший в большой мятеж, или как Сину Папалазо.

— Так ведь он же разбойник, твой Папалазо?

— Так это он сейчас разбойник, потому что у него люди дуки Феса убили жену и отобрали дом, а был-то он боевым слугой у комеса Салтеры, а до того солдатом у него же в компаниде, как положено порядочному мужчине.

Комеса Салтеры Дорант знал. Тот умер тому назад лет пять или шесть в своем доме в Акебаре. Не старый ещё был, многочисленные раны дали себя знать. Только за два года до смерти перестал он водить компаниду, присоединяя к Империи всё новые и новые куски. Достойный был дворянин, хорошо относившийся к своим солдатам.

Дуку Меса Дорант тоже знал, но не лично: приходилось сталкиваться с его людьми. Дука Феса был из дома Аттоу, приехал в Марку не так давно, но уже показал себя хищником, который не гнушается ничего, если речь идет о прибыли. По слухам, из метрополии его вынудили уехать, потому что родне надоело, что он компрометирует семью.

История Сину Папалазо напоминала пошлый роман всё больше и больше. Дорант знал, однако, много случаев, которые, опиши их досужий литератор в романе, любой читатель счёл бы невероятными и неправдоподобными.

Мальчишку было жалко. Всего на год старше дочки. Наивный и беззащитный, но неглупый — судя по тому, что и как он рассказывал, и опредёленно не трус.

И Дорант решил, что беды не будет, если он немного поможет парню. Не место сыну солдата в конюшне навоз выгребать.

— Верхом ездить можешь?

— Могу, — с удивлением отозвался Ердар.

— Пойдёшь ко мне в услужение. Будешь приказы передавать, да и по мелочи, что скажу. Жалованья тебе золотой в месяц. А дальше всё только от тебя зависит.

Ердар аж задохнулся:

— Да я… Да для вас…

— Полно, хватит. Найди Калле, это мой боевой слуга, скажи, что я тебя взял ему в помощь да вестовым.

Глава 10. Интерлюдия третья

1

Мигло Аррас неторопливо шел сквозь обычную акебарскую толпу, опустив глаза так, что видел только грязную мостовую, усыпанную гнилой соломой и конскими яблоками. Поднимать глаза было бессмысленно, потому что на нём был серый от грязи плащ с глубоким капюшоном, закрывающим пол-лица. Плащ Вечно Кающегося[26].

Образ Вечно Кающегося — идеальный для маскировки. Во-первых, им положено в любую погоду ходить в таком плаще из грубой мешковины. Во-вторых, им нельзя иметь растительность на голове и лице, даже брови (ресницы позволяются), что сразу делает неузнаваемым мужчину, которого привыкли видеть с ухоженными бородой и усами — а только бесстыдные гаеры[27], развлекающие публику на площадях и в театрах, ходят с бритыми лицами. Дворянин, да и просто зажиточный человек, за растительностью на лице ухаживает, и если что и бреет, то чтобы её подчеркнуть и украсить. Деревенщины, и то бороду ровняют овечьими ножницами, чтобы в суп не лезла, но чтобы сбрить…

Ещё, конечно, дикари, но, во-первых, у них на лице волосы практически не растут, а во-вторых, это же дикари.

А ко всему тому Вечно Кающийся должен каждое утро с молитвою осыпать себя пеплом и золой, и тело своё, включая голову и лицо, покрывать теми же золой и пеплом, смешанными с небольшим количеством жира, дабы не забывать о жалкой своей греховности, а также о том, что все мы в прах обратимся. Их поэтому зовут в народе Пепельными.

Так что, казалось бы, проще всего под этой личиной скрыться человеку, которого ищут.

Но тут есть две тонкости: во-первых, те, кто ищут, не дурни и знают, что под личиною Вечно Кающегося может быть нужный им человек. Так что такой и будет прежде всего подозрителен.

А во-вторых, устав Вечно Кающихся, их порядки и обычаи весьма сложны и запутанны, и человек опытный, да и просто внимательный, разоблачит самозванца с первых же слов.

И вот он, человек опытный:

— Благослови меня, грешный человек!

Молодой ещё, тридцати нет. Дворянин, меч дорогой, в хороших новых ножнах, но рукоять сильно потёртая — упражняется. Две малых пиштоли за поясом. Борода заплетена в тугую короткую косичку по столичной моде, перевита простым чёрным ремешком, без украшений. Старый шрам на левой щеке.

Незнакомый. Из личной стражи дуки Местроса, с ним прибыл. Эти — волки, не хуже людей самого Мигло, отборные, на любую задачу годятся.

Был бы на месте Мигло другой человек, знакомый с Вечно Кающимися поверхностно — прокололся бы, скорее всего: волчий взгляд не оставляет сомнений, что знает, знает этот, со шрамом, все положенные по уставу Вечно Кающихся детали и тонкости.

А вот и другие, в толпе, но рядом, с такими же цепкими взглядами.

Но Мигло Аррас потому и оделся Вечно Кающимся, что вырос он в семье приходского священника, окормлявшего паству храма Матери Богов в Керроне Малом, где у Пепельных одна из трёх главных святынь. И с детства насмотрелся и наслушался он и проповедников, и учителей, и простых адептов. Так что, не задумываясь, делает он два положенных шага назад, сгибается в поясном поклоне и, не поднимая головы, тихо, но внятно, чтобы слышно было через уличный шум, говорит:

— Не заслугами моими, не по греху моему, не по слабости моей, а по милости вашей да будет сей милосердный господин благословен вами, — тут он выпрямляется, подходит к человеку со шрамом и продолжает:

— Отцом нашим Создателем, — и правая рука Мигло с перекрещенными указательным и средним пальцами вздымается к небу, — дядей нашим Подателем, — и левая рука повторяет жест правой, — братом нашим Разрушителем, — и обе руки, согнувшись в локтях, сплетаются кистями над головой, — и Матерью их милостивой, — тут руки опускаются раскрытыми ладонями на голову дворянина, почти касаясь его волос. — Иди с миром, добрый человек, и не гневи Богов, дабы благословение, данное тебе, сопровождало тебя вовеки.

Всё без пауз, без раздумий, без запинок; движения сочетаются со словами, как у танцовщицы из ильсийских степей, что пляшет под собственное пение: каждому слогу — своя точная поза или плавный переход в другую.

На близком расстоянии дыхание Мигло достигает чувствительного носа человека из личной стражи, и тот кривится. Ну да, проклятый зуб — не только болит, но и гниёт, смердя. Между прочим, примета. Те, кто знают чиновника лично — расскажут. Уже рассказали. Да только в толпе у каждого третьего зубы плохие, а Вечно Кающемуся и не положено хорошо пахнуть: им разрешено ритуальное омовение раз в три месяца, и всё.

Сколько дворян, пытавшихся скрыться под этой личиной, попадались на отсутствии вони!

Мигло пришлось плащик, и без того не чистый, свежим навозцем умастить, поскольку мылся он последний раз несколько дней назад, а потом начал готовиться к выходу в люди в качестве Пепельного.

Ещё недавно он был скромным начальником стола в Казначейской палате, а заодно, что знали немногие, главой службы ныне покойного Светлейшего дуки Санъера в Марке.

Знали немногие, но такие были. И не только среди тех, кому положено было по их принадлежности к той же Службе. Поэтому за ним пришли очень скоро.

Хорошо, что удалось тогда уйти.

И хорошо, что этот человек дуки Местроса, фыркнув, но поклонившись, как положено принимающему благословение, отвернулся с явным разочарованием.

2

Мигло Аррас получил известия из Империи одновременно с вице-королём, и это было слишком поздно. Он едва успел прибрать за собой бумаги — что пожечь, что в сумку — когда в дом его стали ломиться стражники. Ну, у главы людей Светлейшего дом прост только с виду, и неприметных выходов оттуда было целых три. Мигло ушёл самым длинным, выйдя из дровяного сарая через две улицы оттуда, во дворе хибары, которую использовал для тайных встреч.

В хибаре был запас одежды, а рядом с сараем — конюшня, где стояли три смирных кобылки. За ними ухаживал приходящий конюх, юноша неглупый и старательный, жаль, глухонемой от рождения.

Пока стражники ломали двери, пугали прислугу да искали хозяина в его доме, Мигло Аррас успел покинуть Акебар, а через день был уже в соседнем городке Хаденио, где его знали как мелкого перекупщика, с грехом пополам делающего деньги на чём попало. Никто не задавался вопросом, почему этот перекупщик никогда ничего не покупает и не продаёт в этом городке — потому, что никто там ничего не покупал и не продавал, город жил услугами путникам, спешащим по Императорской дороге в Акебар и оттуда. Как раз день пути: коней сменить-перековать, отоспаться перед последним рывком, поесть-попить, девок потискать и так далее.

Там была у Арраса хорошая лёжка на всякий случай, только в ней нельзя было задерживаться надолго, сразу привлёк бы внимание.

Таких лёжек было в окрестностях столицы с десяток. Более надёжно Мигло мог устроиться в нескольких городах подальше от Акебара, но пока он не мог позволить себе удаляться надолго: в столице осталась голубятня, к которой привязаны были голуби его сотрудников из других городов. Голубятни были и там, где он отсиживался, но через них он мог связаться лишь с немногими. А связь была сейчас необходима. Надо было предупредить людей в городах, чтобы исчезли из виду. Надо было получать от них известия. Надо было, наконец, узнать, что с Императором — сидит ли он по-прежнему в Кармоне, или всё-таки начал что-то делать, чтобы вернуть себе корону.

На последнее надежды было мало, в силу возраста Его Величества, но могли же при нём оказаться толковые люди, хоть тот же Дорант из Регны.

Чиновники разных имперских служб обычно устраивали голубятни у себя в зданиях. В Казначейской палате тоже была такая, но Мигло Аррас для дел службы Светлейшего ею, разумеется, не пользовался. Он поступил просто и почти очевидно: через подставных людей договорился с Гильдией, у которой была в Акебаре самая большая голубятня, место в которой они, по вечному своему стремлению заработать хоть на чём, предоставляли любому желающему за довольно малые деньги.

Находилась она в трёхэтажном здании, занимавшем едва ли не квартал на юго-западном краю столицы. Разумеется, большую часть здания занимали не голуби, а арендаторы; собственно голубятня размещалась на третьем этаже, в галерее, выходящей во внутренний двор. Чтобы пройти туда, надо было показать страже специальный жетон на входе в здание и у выхода на галерею.

В самой голубятне вас встречал дежурный служитель, который отводил к клеткам, вами арендованным, и приглядывал, чтобы никто не лез к чужим птицам.

Служитель посмотрел на Арраса с некоторым удивлением, потому что не часто заходили Вечно Кающиеся в это здание, но жетон сделал своё дело. Мигло кивнул птичнику и прошел на галерею, где стоял запах сухих горячих перьев, голубиного помета и чего-то кислого.

По стене галереи в три яруса навешаны были ящики из тёмного старого дерева с полукруглыми — понизу — лазами для голубей, а под ними стояли довольно большие клетки, где содержались прилетевшие птички, чтобы не было у них соблазна снова отправиться в небо, пока не получат свои известия адресаты (служителям было строго запрещено до них дотрагиваться, за нарушение могли и прикопать потихоньку).

В клетках, закреплённых за держателем жетона, были три голубя, прилетевших недавно и ещё не освобождённых от привязанных к ножкам сообщений. Мигло отвязал футлярчики и спрятал их за пазуху: не здесь же при служителе читать. Потом прицепил свои, приготовленные заранее, к ножкам шести других птиц, которых служитель вытащил по его просьбе из гнёзд.

И отправил голубков в полёт.

В столице нужны были свои люди. Самому ему было появляться небезопасно, а провинциальных сотрудников никто здесь не знал и ни в чём бы не заподозрил. Они ожидались в течение недели-полутора после того, как получат голубиное послание.

Пока пусть понаблюдают, а потом видно будет. У каждого из них под началом несколько десятков опытных людей, хорошо умеющих владеть разным оружием, которых можно быстро вытащить в столицу.

Мигло Аррас справедливо считал, что от дома Аттоу он может ожидать только мучительной казни после пыток.

А вот у нового Императора не должно быть ничего против людей покойного Светлейшего дуки Санъера.

Особенно если они ему немножечко помогут.

Он, перед тем, как спуститься с голубятни, обвёл взглядом широко видный столичный город.

Любил он этот вид, как любил и Акебар, где прожил два десятка очень насыщенных лет.

В отличие от обычного, город был сейчас каким-то напряжённым, висела в воздухе некая тяжесть, сновало беспокойство. Суетились по видимым с высокого этажа улицам люди, которых не видно было обычно в толпе: одетые странно или в военное, передвигались они группами, уверенно, как высшие дворяне со свитою.

И вдалеке, между фортом и крепостью Святого Валлиера, вздымался к небу чёрно-коричневый, густой, клубящийся дым.

Подсвеченный снизу алым огнём — с лиловым магическим оттенком.

Там горел чей-то дом, подожжённый магией.

3

— Знаешь ли ты, дорогой кузен, что больше всего меня удивляет? — Спросил дука Местрос у вице-короля.

Он сидел, развалившись на узком диванчике, в странной полулежачей позе, глядя на вице-короля, которого художник снова заставил застыть лицом на три четверти к свету.

Вице-король, не решаясь ни кивнуть, ни мигнуть, бровью изобразил что-то вроде вопроса. Впрочем, дука Местрос в его реакции не нуждался:

— То, что вот это младое дарование, — кивок в сторону художника, — практически прямо от тебя бежит в гальвийское посольство, даже не давая себе труда запутать следы.

Звонкий деревянный стук заставил вице-короля повернуться в сторону художника. Тот, согнувшись в три погибели, поднимал выпавшую из руки кисть.

— И встречается там с господином элс Вашзершезом, который числится в канцелярии посла на какой-то смешной должности. Ты представляешь, дорогой кузен, они даже не скрываются! Ну, этот, — снова кивок в сторону художника, — все-таки художник, ему простительно. Но элс Вашзершез! Он ведь лет пятнадцать как служит у эрсора элс Жееншарзера, который ещё батюшке нынешнего гальвийского монарха создал политическую разведку, какой и нам, пожалуй, стоит завидовать!

Художник рухнул на колени и гулко стукнулся лбом об пол:

— Не погубите, ваши светлости! Всё расскажу!

Дука Местрос окинул его снисходительным взглядом:

— Да что ты можешь рассказать такого, чего я не знаю… Был бы ты не такой талант, давно бы на дыбе у меня висел. Но я таланты ценю. Посидишь в моём замке, портрет мой напишешь. И не только мой. А пока иди, тебя там примут. И без глупостей!

Роке Даллод Животворный, бледный как смерть, на трясущихся ногах вышел из гостиной.

— Ты и вправду его не собираешься допрашивать? — Спросил вице-король.

— А толку? Нового он мне про гальвийцев ничего не скажет, мои люди про них больше него знают. Что он мог испортить, то уже испортил. Одна надежда, что ты тут при нём не обсуждал многое. Но лучше бы тебе поосторожнее быть с людьми, которых держишь близко.

Вице-король Заморской Марки был явно расстроен.

Дука Местрос посмотрел на него с иронией во взгляде и продолжил:

— Я ведь его выгнал потому, что не хочу, чтобы гальвийцы знали новости. Птицы, знаешь ли, летают, летают и летают. И приносят всякое. Иногда важное.

— И что именно? — Спросил вице-король просто для того, чтобы не молчать. Он чувствовал себя чрезвычайно глупо и неуверенно.

Дука Местрос сделался серьёзен:

— Самое, пожалуй, важное сейчас — то, что мальчишка наскрёб кое-какое войско и движется к морю по Императорской дороге. В Моровере их не задержали, больше того: тамошний гуасил присоединился к ним сам и свою стражу привёл. У них все равно не больше полутора, от силы двух тысяч человек. Идут они, похоже, в Фианго. Думаю, хотят там сесть на корабли, это даст им свободу передвижения по всему побережью Марки, а то и в метрополию — чего я очень бы хотел, потому что тогда их точно разобьют, либо по дороге, либо при высадке. Но, похоже, там настолько глупых людей среди советчиков мальчишки не имеется. Вопрос к тебе: у Марки есть какое-нибудь войско между Моровером и Фианго? Неплохо было бы пощипать мальчишку дорогой, а при удаче и разбить. Всё-таки у него в основном случайные люди, сброд.

Вице-король затряс бронзовым колокольчиком.

Вбежавший пожилой слуга дышал тяжело и сипло. Получив приказ, он коротко кивнул и стремительно бросился исполнять.

«В доме порядок, этого не отнимешь», — подумал дука Местрос.

Через несколько минут принесли карту, пододвинули стол и расстелили её. Вице-король отослал слуг, и они с дукой Местросом склонились над тщательно выскобленным и разрисованным куском козлиной кожи.

— Вот, смотри, — сказал вице-король, — вот эта Императорская дорога. Вот здесь она проходит через Сайтелерский гронт. Вот Сайтелер, тут у меня крепость, она перекрывает речные пути. От него до Императорской дороги где-то день. Дальше Кайлар, там имение дуки Таресса, наместника Сайтелерского гронта. Он должен был бы сидеть в Сайтелере, но там ни удобств, ни развлечений: крепость. Тем не менее, у дуки Таресса под рукой тысячи четыре войска, если считать по всему гронту. Я пошлю ему птицу, пусть перехватит мальчишку.

Дука Местрос с сомнением покачал головой:

— Знаю я Таресса. Он, между нами, дурак. Как бы не провалил дело…

— Он, конечно, дурак, но войска у него достаточно. И люди есть опытные, я ему посылал.

— Ладно. В любом случае, надо будет занимать Фианго. Нельзя пускать мальчишку к морю, гальвийцы только об этом и мечтают: дать ему корабли и людей, а за это получить доступ в Марку. Не зря же чуть не половина их флота болтается в океане у здешних берегов. Я привел два корабля. Сколько ты можешь дать?

— Да если б мог, дал бы все. Только от этого не будет толку: в это время года ветры дуют с севера на юг вдоль побережья. Ты две недели лавировать будешь. К тому же дать я не могу ни одного. Позавчера прибежал шлюп с Ингеверы, там видели большую эскадру гальвийцев. Я, уж прости, и Кестрома с эскадрой, и твоих отправил туда. Всех выгреб из акебарского гарнизона, посадил на корабли. Там, на архипелаге, после прошлогоднего мора в гарнизонах — хорошо, если человек по двадцать осталось, и офицеров почти нет, сержанты командуют. А если гальвийцы там осядут — не выковырнем никак, крепости и форты мы двадцать лет строили, пушек и пороха там на десятилетия.

— Подожди, так у тебя в порту мачт как в Оленьем лесу деревьев?

— Так это торговцы. С ними договариваться надо, с каждым, да ещё платить им. Они же требуют цену корабля плюс стоимость доходов за год в залог. В казне столько нет, а из своих, уж извини, я платить не буду. Не окупится.

Вице-король не счел нужным уточнять, что своими личными деньгами он ни за что бы не стал поддерживать ни главу дома Аттоу, с которым были у него сложные отношения, ни тем более «братца», который раздражал его вечной манерой показывать своё превосходство.

— И что делать?

— Бери галеры. Они, кстати, острее к ветру ходят, да и на вёслах можно, если ветер совсем в лоб.

Дука Местрос сморщился:

— Галеры… эта вонь… Да там и людей столько не посадить, как на корабли.

— Возьми часть на вёсла, что им будет за четыре-пять дней. А штатных здесь оставь.

— Гвардию не могу, у меня там две трети дворяне. Пехоту? Да из них гребцы… Только вёсла поломают. У тебя кто сейчас на вёслах сидит?

— У меня здесь восемнадцать галер. На шести — каторжники, в цепях. На остальные — сажают гарнизонных. Я их пару раз в год гоняю вдоль берега. По полторы сотни пехоты на судно — уже почти две тысячи. Да своих по сотне на галеру посадишь, это ещё почти столько же. Сколько тебе надо, чтобы контролировать Фианго?

— И верно. Кто там ими командует?

— Комес Галлибы. Опытный и неглупый человек.

— Слышал. Напиши ему приказ. Я сам с ним пойду. Мне только ещё коней бы как-то доставить. Хотя бы сотни четыре.

— Так возьми в порту плашкоуты, штук шесть, по числу галер с каторжанами. Ну, пойдёте медленнее на два узла. Не четыре дня, а шесть-семь. Но коней доставите, да и дворян твоих туда посадишь, чтобы им не воняло. Нынче же начало сухого сезона, попутного ветра, почитай, ещё неделю не будет.

Вице-король внутри себя захихикал, зная не понаслышке особенности хождения плашкоутов в открытом океане, даже при полном штиле.

Глава 11. Уаиллар

1

Жизнь в аиллоу многокожих, когда там появились ещё две женщины и ребёнок, стала для Уаиллара намного сложнее. Воину пришлось заниматься обустройством быта, который раньше складывался как-то сам, поскольку ничего уж такого необычного им с Аолли не было нужно, места в отведенной комнате на двоих вполне хватало, еда была в изобилии, особенно после того, как Уаиллар понял, что еда круглоухих ничем не хуже еды из Леса, а уарро, наложенное на неё, не более чем страшилка для уолле.

С прибавлением двух женщин и ребёнка комната стала тесной, для малыша было надо много такого, чего не было у круглоухих, да и женщины, когда их три, причём две на сносях, а третья кормит младенца, вдруг потребовали столько внимания и помощи, что Уаиллар даже не каждый день успевал заниматься воинскими упражнениями.

Как ни странно, круглоухие отнеслись к ребёнку очень хорошо. Практически все, кто проходил по двору, когда там сидели женщины с малышом, останавливались и разглядывали его с доброжелательным любопытством и улыбкой. Уаиллару не приходило в голову, что ребёнок Оллэаэ — вообще первый альвийский ребёнок, которого увидели люди за всю их историю, что дикарей, что имперцев. И на счастье альвов, он напоминал людям не то их собственного младенца, не то котёнка, вызывая непроизвольное умиление. Особенно когда женщины принимались его умывать своими длинными синеватыми языками. Почему-то на это сбегались смотреть со всего двора. В результате самки круглоухих — как называл их воин аиллуо — без просьб приходили на помощь его женщинам, если им казалось, что те в ней нуждаются. Альвам освободили ещё одну комнату по соседству, натащили туда разных предметов и в их числе странное маленькое ложе с бортиками, которое качалось и выглядело неустойчивым: оказалось, что в таких круглоухие держат своих детей, укачивая их, если те просыпаются не вовремя. Они приносили еду для женщин, отбирая самые лучшие плоды, и пытались напоить малыша молоком своих домашних животных, от чего Оллэаэ сразу отказалась, как-то сумев объяснить, что её молока и молока двух других женщин вполне хватит ребёнку.

Да, у обеих беременных появилось молоко, как это всегда бывает у аиллуа, если они на позднем сроке, а рядом есть младенец. Это страшно удивило круглоухих, и те приходили смотреть, как малыша кормят то одна, то другая женщина, то его мать. Их ужасно забавляло, как младенец, вцепившись в шерсть матери крошечными пальчиками, висит под её грудью без всякой поддержки.

Кстати, между собой женщины как-то договорились, и в последнее время Уаиллар чувствовал себя не как воин и глава семьи, а как подросток, которого взрослые постоянно гоняют с поручениями. Аолли уделяла ему меньше времени, чем младенцу Оллэаэ. Та же, поняв, что находится не в обычном статусе лаллуа и её сыну ничего не угрожает, сумела подружиться с Аолли, и теперь они все трое плели из Уаиллара сложные узоры.

В этом было одно хорошее: за хлопотами и болтовнёй с новыми женщинами Аолли несколько расслабилась, перестала тосковать, и иногда даже обращалась к Уаиллару без того холода и отчуждения, какое встало между ними после смерти её отца.

Суета по хозяйству оставляла голову свободной, и воин аиллуо получил время подумать. Его вдруг осенило, что с того самого несчастного мига, как он узнал, что Аолли попала в плен к круглоухим, он перестал управлять событиями: его несло течение как несет опавший листок в быстром ручье: крутит, сталкивает с берегами, ветками и камешками, — а он лишь откликался, делал то, что очевидно, что необходимо, не пытаясь планировать и направлять. Да что там — не пытаясь даже предвидеть, что случится дальше! «Листок плывет в ручейке. Сверчок заснул на листке. Не ведает, где проснётся» — вспомнил Уаиллар всем известный стих, сочиненный великим Лэллааром двадцать поколений назад ровно по такому же поводу.

Эта мысль его поразила. Он стал признанным военным вождём именно потому, что всегда точно знал, что будет делать и когда, и мог уговорить или заставить других делать то, что сам спланировал. Сейчас же им руководили женщины, а сам он ни разу даже не брался продумать, куда и как его крошечному клану направлять свою жизнь. Последний раз он принимал решение, когда уговорил Аолли идти к круглоухим. Потом всё опять потекло самотёком.

Между прочим, надо было срочно определиться со статусом женщин. Ему и в голову не пришло там, на поляне, выйти из положения самым простым способом, убив их на месте сразу после того, как он перебил их мужей. Это настолько противоречило всем устоям жизни аиллуэ, настолько было против естества — что женщин пришлось тащить с собой, и получилось так, что теперь Уаиллар отвечал за них. И ещё ребенок… И будущие дети Аолли и Уаларэ…

Он не собирался брать ни ту, ни другую в лаллуа — жена у него уже была. И вот они живут странной, невозможной семьёй, будто у него три жены: все три нуждаются в заботе, все три чего-то от него хотят и ожидают, но все три и заботятся о нём, будто он муж каждой из них.

И что он будет делать, когда Оллэаэ через полгода после рождения ребёнка придёт в охоту? Других мужчин вокруг нет.

Они же все с ума сойдут за её брачные дни. Такого же никогда не было в народе аиллуэ, чтобы женщина в охоте была без мужа и без Главной женщины, чтобы её охоту прекратить уговором.

Если бы можно было отловить в Лесу какого-нибудь неженатого воина, Уаиллар бы не задумываясь кинулся в Лес за этим. Но кто ж из воинов дастся живым?

2

Такая суетная жизнь продолжалась довольно долго, и воин аиллуо начал уже не в шутку тяготиться своим положением, когда выяснилось, что многокожие во главе со Старым и уолле-вождём собираются в поход. Уаиллар узнал об этом случайно, когда вдруг оказалось, что круглоухие во дворе и на улице перед ааи грузят множество разных вещей на открытые повозки, запряжённые их четвероногими. Само по себе это было необычно, и сопровождавшие действия круглоухих суета и крики также выпадали из привычного уже для Уаиллара течения жизни.

Он улучил минутку, чтобы поймать калеку-воина, который, в силу увечья, не был так вовлечён в процесс, как остальные. После долгого и сложного обсуждения Уаиллар уяснил себе, что многокожие идут в поход чести — или что-то в этом роде. Понять, куда и зачем, а главное, почему в таком неимоверном количестве, воин аиллуо не смог. Всё-таки круглоухие не аиллуэ, их мотивы и способы действий не поддаются разумным объяснениям. Очевидно же, что в поход чести незачем идти большой гурьбой, тем более с таким количеством повозок и четвероногих: это просто исключает скорость, скрытность и внезапность, которые являются основой успеха. Даже три десятка воинов — уже очень много, почти слишком много для удачного похода; лучше всего десять-пятнадцать аиллуо, их сложно заметить в лесу, особенно если они этого не хотят.

Впрочем, Уаиллар давно перестал удивляться тому, что и как делают круглоухие.

Попутно вдруг выяснилось, что пока Уаиллар отсутствовал в аиллоу многокожих, те малой группой сходили в поход чести, и — по их понятиям — успешно. Они не принесли ушей (что воина аиллуо не удивило, так как он уже проникся их обычаями), но притащили с собой некий металл, который, по мнению любого из аиллуэ, был совершенно бесполезен (и уарро к тому же, поскольку обработан огнём), зато для многокожих оказался едва ли не священным. Они наперебой показывали Уаиллару кругляши из этого металла, явно ожидая, что он будет ими восторгаться.

Воин нагло пользовался тем, что круглоухие не понимают выражения лиц, и только кивал головой по их обычаю.

Почему-то ему было обидно, что он пропустил этот поход.

Самое неприятное было то, что, судя по всему, его и женщин, уходя в поход, собрались оставить на месте. Уаиллару это очень сильно не понравилось: во-первых, он считал, что находится под защитой Старого, который, в его понимании, дал ему Слово воина. Во-вторых, в поход уходили практически все воины, с которыми Уаиллар имел дело, упражняясь. В ааи многокожих оставались круглоухие не-воины, несколько самок и ещё не вполне отошедший от раны друг Старого, который Уаиллара, его ранившего, мягко говоря, едва терпел.

Воин аиллуо счёл, что, оставшись в ааи без его хозяев, ни он, ни его женщины не будут в безопасности.

И потом, какой он был бы воин, если бы не присоединился к походу чести?

Надо было что-то делать — и, в общем-то, было понятно, что: выдвигаться вместе с круглоухими, в расчёте на то, что по дороге удастся договориться со Старым. Уаиллар выяснил у калеки-воина, что Старый возглавляет поход как военный вождь, а вождь-уолле идет с ними в качестве Великого Вождя, как будто это Великий поход, в котором объединились несколько кланов.

Может, так оно и было? Круглоухих не проще понять, чем муравьев-убийц, когда они вдруг снимаются с места и идут куда-то узкой шелестящей колонной, сжирая всё живое на своём пути.

Пока воин аиллуо искал калеку-воина, разговаривал с ним, пытаясь объяснить, чего хочет, и понять, что ему отвечают, пока он соображал, что делать — последняя повозка неторопливо выкатилась со двора, и на нём остались только катяхи конского навоза да раструханные лошадьми остатки сухой травы.

Уаиллар кинулся к женщинам. Он принялся объяснять им, почему надо немедленно собраться и присоединиться к многокожим. Пришлось красочно изображать, что с ними и младенцем сделают круглоухие без защиты со стороны Старого и его воинов. В принципе, всё должно было быть понятно: женщины и ребенок подобны были пленникам, захваченным военным вождём. Только сам захвативший пленников мог определить их судьбу; вмешаться, поставить их к столбу пыток без него — значило нанести ему несмываемое оскорбление. За это расплачивались кровью. Но если захватившего пленных не было в аиллоу много, много дней, или было известно, что он не вернётся — Великий Вождь и Главная Женщина могли принять любое решение без него. Сейчас понятно, что Старый с уолле-вождём не вернутся в аиллоу многокожих, скорее всего, очень долго. А может быть, и никогда: воин-калека ясно сказал о походе опасном, серьёзном, важном для положения уолле-вождя…

Тут Аолли прервала его объяснения и заявила, что снова сидеть в клетке на потеху круглоухим не собирается.

Женщины переглянулись, и стали быстро собираться: еда, которую можно унести с собой; тряпки круглоухих, принесённые ими для ребенка (и оказавшиеся более удобными, чем привычные плетёнки, наполненные мхом), что-то ещё женское…

Они вышли со двора на удивление быстро и, сопровождаемые изумлёнными взглядами круглоухих, двинулись по пахучему грязному следу вдогонку телегам.

3

Спустя дни и дни Уаиллар уже перестал задумываться, куда и зачем их несёт. Женщины в движении то сидели на телегах, всякий раз на разных, то шли рядом с ними. Воин, глядя на них, усмехался про себя: такого похода чести не было, надо думать, ни у кого из военных вождей аиллуо. Отряд из трёх женщин и уолле в компании огромного количества круглоухих, ползущих по узкой полосе растоптанной земли и камней со своими животными, повозками из мёртвого дерева и металла, громадными огнетрубами, катящимися на огромных, почти в рост Уаиллара, сплошных деревянных колёсах… Всё это медленно тащилось, лязгало, громыхало, скрипело, ржало, мычало, блеяло, разговаривало…

А главное — воняло.

Вонь вообще была самым неприятным, с чем Уаиллар с Аолли столкнулись у круглоухих. От них сильно несло резким, пахучим — не как у аиллуэ — потом, остатками пищи изо ртов, застарелой грязью от одежды, мёртвой кожей и протухшим маслом от доспехов, дымом, от многих — нечистотами…

К запахам ааи многокожих альвы, живя там, как-то притерпелись. Сами многокожие в доме время от времени смывали с себя часть ароматов и переодевались в чистую, пахнущую щёлоком и горячим металлом, одежду. Естественные надобности справляли в специальном месте, где, правда, вонь стояла густейшая, но было оно на отшибе и поставлено не без ума, так, что в жилую часть ааи запах не доносило. Ну, почти.

Разумеется, многокожие не умели разговаривать с мельчайшими живыми существами, населяющими почву, как альвы, которым достаточно было прикрыть свои отбросы землей и поговорить над ней, чтобы уже через недолгое время исчезли запахи, а потом и сами следы. Главное не делать это много раз в одном и том же месте.

Многокожие же в походе тянули за собой густой пахучий след. Колонна вообще шла практически по навозу, оставляемому многочисленными животными. Время от времени кто-то из круглоухих отделялся от неё и кидался в придорожные кусты. Хуже всего было на стоянках: в первые дни вообще все гадили где попало, и только потом Старый заставил выкапывать под это дело неглубокую яму в подветренной стороне.

Старый вообще занимался всем и всеми. Прежде всего, он заставлял воинов постоянно упражняться: часть их ускоренным шагом уходила вперед или вбок и оттуда делала притворные нападения на колонну; или во время стоянки одни круглоухие атаковали на лошадях других, становившихся в плотный строй — на это Уаиллар смотрел с особенным вниманием, потому что аиллуо никогда не сталкивались с такой тактикой многокожих. И воин быстро понял, что никто из его соплеменников не выжил бы, случись попасть под конную атаку, а вот у круглоухих, вставших строем, это получилось бы.

Кстати, на одной из стоянок Уаиллар попробовал сесть на лошадь. Знакомые многокожие учили ездить верхом совсем молодого парня, который крутился вокруг уолле-вождя. У парня получалось неважно: лошади он не нравился, и она дважды скидывала его при попытке влезть в седло под смех воинов. Заметив, что Уаиллар наблюдает за процессом, его жестами пригласили поучаствовать — может быть, надеялись и над ним посмеяться.

Не на того напали. Любой аиллуо умеет говорить с животными, и только с хищниками это — уарро: хищника надо победить доблестью и силой, потому что битва с крупным, опасным хищником — это честная битва на равных. А много ли чести убить питающегося растениями, который если и нападёт, то от страха или сдуру? Большой олень во время гона может быть опасен — но не для аиллуо, который просто убедит его, что не соперник и им нечего делить.

Так что Уаиллар коснулся лошадиной шеи, поговорил с животным и легко взлетел в седло, повторяя движения, которые делали круглоухие всадники. Он проехал влево-вправо по поляне, где упражнялись воины; ничего сложного, только очень неудобно сидеть: задние конечности альвов совершенно не пригодны для того, чтобы их растопыривать под таким углом. Лошадь его слушалась, но с седлом нужно было что-то придумать.

В какой-то день устроили стрельбы. В них принял участие и Уаиллар, причём ему удалось удивить многокожих меткостью и сноровкой в перезаряжании огнетрубы.

Стреляли и из больших огнетруб, снося всё снопами шариков из тяжёлого камня или металла размером с яйцо певчего лоилэ. Уаиллар понял, почему в своё время Великие Вожди объявили уарро походы на большой аиллоу многокожих: с их оружием, с их металлической скорлупой, надетой на грудь и голову, обычные воинские умения аиллуэ не годились — если многокожие были наготове. Или если их было очень много и нельзя было вырезать самых умелых сразу же, внезапной атакой, как в походах на малые посёлки.

Вообще Уаиллара более всего поражали не оружие и воинское искусство круглоухих, а их многочисленность. Впервые он прочувствовал, что это такое, когда они с Аолли начали ходить по их большому аиллоу: это было как осенью при пролёте чёрных дроздов, или как в озере, когда видишь косяк мелкой рыбы — казалось, круглоухие везде, и везде их много; толпа их не распадалась в восприятии на отдельные особи, а составляла как бы единое существо.

Но это была мелочь по сравнению с колонной, в которой Уаиллар и женщины двигались сейчас. В языке аиллуэ не было такого слова, а в их жизни — такого понятия, чтобы обозначить то количество круглоухих, среди которых находились они в этом походе. Казалось, что если даже собрать всех аиллуэ, всех кланов, даже самых дальних, что живут в предгорьях у другого края Леса — и то не наберется их столько, сколько шло круглоухих в колонне.

И если в ааи многокожих Уаиллар не однажды прикидывал, сколько раз он мог бы вырезать всех, там находящихся, за одну ночь (забывая при этом, чем кончилась у него такая попытка), то, глядя на кажущуюся бесконечной колонну, он понимал, что весь народ аиллуэ, случись так, что его кому-то удалось бы объединить, не в силах был бы справиться даже с этой толпой круглоухих. Да, многих бы вырезал — но просто кончился бы на этом.

Важнее всего было то, что у круглоухих оказалось не одно большое аиллоу. По дороге попадались и мелкие, и покрупнее, хоть и не такой величины, как то, где жили Уаиллар с женщинами, но однажды колонна вошла в аиллоу, которое оказалось намного, намного больше. Уаиллар спросил у калеки-воина, и тот подтвердил: да, таких аиллоу у круглоухих много, и есть такие, которые ещё крупнее.

Сколько же в мире круглоухих? И какой величины, на самом деле, этот мир, если вместе с колонной Уаиллар прошёл гораздо дальше, чем заходил когда-либо в своей жизни?

И чего он ещё не видел и не знает?

4

В один из дней колонна вдруг остановилась не в обычное время. Воины, кто группами, кто поодиночке — стали вытягиваться куда-то вперед, причем это сопровождалось выкриками, суетой и суматохой. Телеги остались на дороге. Та, на которой в этот раз сидели альвийские женщины, была ближе к голове колонны (Уаиллару надоело глотать пыль, но в самую голову женщин не пустили — там везли оружие и тот чёрно-серый порошок, которым круглоухие снаряжали свои громотрубы). Уаиллар несколько растерялся: хотелось и посмотреть, что происходит, и в то же время надо было быть при женщинах, если вдруг случится что-то опасное.

Прошло довольно много времени, когда вдоль телег пробежал какой-то совсем юный круглоухий, крича что-то про «вперёд» и «поперёк». Уаиллар не настолько понимал на их языке, чтобы это для него что-нибудь значило.

Круглоухий не-воин, правивший их повозкой, сплюнул на землю, сказал что-то, судя по тону, нехорошее, и хлестнул животное по крупу, из-за чего Уаиллар, так и не привыкший к подобному обращению с копытными, едящими растения, вздрогнул, а Аолли, которая кормила малыша, сжалась и прикрыла тому глаза.

Повозка со скрипом двинулась вперёд, вслед идущим спереди. Уаиллар обратил внимание, что повозки с огненным порошком дальше не пошли, их сдвинули с дороги в стороны и оставили сзади. Те, на которых было сложено оружие — были уже пусты, их вытащили далеко вперёд и тоже разводили по сторонам, а потом зачем-то стали заваливать на бок, отцепив перед этим лошадей. Уаиллар на всякий случай велел женщинам сойти с телеги. Тут на возчика заорали, он стал нахлёстывать животное, на что слабосильная лошадка отреагировала довольно меланхолично, сделав вид, что ускоряется. Многокожий в стальной скорлупе на груди дёрнул лошадь за сложную конструкцию из полосок кожи, надетую на морду; та послушно повернула направо, и тут впереди раздались выстрелы, которые быстро слились в сплошной всё усиливающийся грохот. Уаиллар отпрыгнул в сторону, на ходу выхватывая громотрубу, и принялся крутить ключ.

Гулко забахали одна за другой большие громотрубы.

Впереди, где всё это происходило, клубами расползался серо-белый густой дым, закрывая обзор; оттуда донеслись крики боли и ярости, лязганье металла о металл, хорошо знакомое Уаиллару по воинским упражнениям с многокожими, и быстро приближающийся глухой частый топот.

Из дыма внезапно вылетели на огромной скорости несколько конных многокожих, выставивших перед собой длинные и даже с виду тяжёлые копья. Всадники, после сплошного дыма увидевшие, наконец, противника, поразили его, не разбирая, в кого влетает копьё. Возчик, пригвожденный к телеге, ещё не начал дёргаться в агонии, когда убивший его всадник, освободив руку, выхватил длинный меч и рубанул им не успевшую укрыться Оллэаэ. Уаиллар как раз докрутил ключ в замке пиштоли и, вытянув руку, нажал на спуск. Лошадь, которой разорвало бок, взвилась на дыбы, и всадник не попал мечом по Аолли, медленно пятившейся, прикрывая ребенка руками. Тут же нож-аэ, метко брошенный Уаларэ, влетел в шею всадника и тот, захрипев, рухнул наземь.

Уаиллар едва успел выхватить своё полукопьё-полумеч и отскочить от второго всадника, заодно ткнув его в подмышку, под занесенную руку с мечом. Оружие вылетело у воина аиллуо из рук, и он завертел головой в поисках чего-нибудь взамен — при этом уже держа в руках наготове два своих аэ. Он успел ещё крикнуть, чтобы женщины прятались под телегами, когда из дыма выскочил ещё один всадник. Только природная ловкость и реакция спасла Уаиллара от гибели, он буквально свернулся в кольцо, пропуская копьё мимо своей груди, и еле успел отскочить с пути коня. Животное, правда, пришлось убить, разрубив ему ножами горло. Всадник, промахнувшись копьём по Уаиллару, попал им в соседнюю телегу. То ли из-за этого, то ли из-за судорог смертельно раненного коня, он тяжело грохнулся на телегу, где Уаиллар его и прикончил.

Последовала очень короткая пауза, которую воин аиллуо сумел использовать: он выдрал из кобур, висевших на двух убитых им конях, аж четыре громотрубы, которые все оказались уже взведёнными, и успел разложить их перед собой. Поэтому следующие три всадника, вылетевшие на него, получили по заряду картечи в голову и не пережили этого.

Только теперь Уаиллар смог подойти к Оллэаэ, которая лежала в луже крови рядом с их повозкой, мотая головой и дёргая ногами. Левая рука её была отрублена вовсе, вместе с лопаткой. Из раны торчали осколки костей и видна была серая верхушка лёгкого. Женщина была в сознании, но говорить не могла, только хрипела и умоляюще смотрела на Уаиллара. Воин наклонился низко над ней и поговорил, как положено, чтобы подарить ей лёгкую смерть — это было всё, что можно было для неё сделать.

И тут он почувствовал, что теперь у него есть настоящие враги: не соперники из соседнего клана и не случайные круглоухие, с которыми сражаются ради чести, а враги смертельные, рождающие в душе не азарт воина, а глухую, тяжёлую ненависть, утоляемую только убийством. Женщины аиллуа очень редко умирают насильственной смертью: обычно от зубов или когтей случайного хищника, зазевавшись или оставшись без охраны вне своего аиллоу. Про это всегда долго рассказывают под Великим Древом, чтобы дать урок молодым. В памяти кланов есть и случаи, когда потерявший себя воин убивал женщину, которая не согласилась стать его женой; это бывало иногда с лаллуа. Но такого больше не считали частью народа аиллуэ: он подлежал мучительной смерти. Нельзя убивать членов своего клана, но убивать женщин — это преступление ещё страшнее.

Ни один из воинов аиллуо не мог бы остаться спокойным, увидев насильственную смерть женщины. Не остался и Уаиллар, тем более, что павшая Оллэаэ была для него одним из очень немногих членов его собственного крошечного клана. Он принял на себя ответственность за всех троих женщин, за уже рождённого уолле и двух нерождённых — как воин, но и как Великий Вождь, поскольку у них другого Великого Вождя не было и быть не могло.

И теперь его долг был — кровью многокожих, напавших на их колонну, залить свой промах, то, что он дал возможность лишить женщину жизни.

Уаиллар выдернул своё копьё из тела многокожего, пристроил его в перевязь, вытащил из сбруи убитых им всадников ещё две громотрубы взамен разряженных и решительно рванулся туда, где гремело, звенело и лязгало.

Глава 12. Дорант

1

— Зачем они это сделали? — В недоумении спросил Император, разглядывая войско, выстроившееся меж двух холмов поперек долины, по которой шла Императорская дорога. — Я не очень разбираюсь в военном деле, но меня чему-то учили. И даже я понимаю, что им достаточно было засесть в крепости, и у нас не было бы выбора: или осадить их и потратить время, или идти в обход.

— Точно, ваше императорское величество, вы очень проницательны, — отметил Кинтан Горжи, стараясь держать тон хвалебный и в то же время не подобострастный. Получалось у него не очень, лучше бы он говорил с Императором как с обычным человеком: не звучало бы тогда в его речи фальши, которой на самом деле в душе бывшего гуасила Моровера не было. Он всего лишь никак не мог привыкнуть к тому, что разговаривает не просто в присутствии столь высокой особы, но с нею самой. — Если бы мы мимо прошли, они бы начали нас щипать с тылу, и недалеко мы ушли бы, с таким-то у них превосходством в числе.

Дорант, разглядывавший разворачивающуюся перед ними картину в подзорную трубу, произнёс неторопливо:

— Нам сильно повезло: у них командует дука Таресс — видите вон там, на взгорке пёстрое пятно? Это его цвета. Он, наверное, последний, кто в Марке ходит в одежде цветов своего рода. Я его знаю лет десять, ещё с кирнийской кампании. Самовлюбленный честолюбивый дурак. Вице-король это быстро понял и посадил его наместником в Сайтелерском гронте, подальше от тех мест, где надо воевать. Кстати, он и в хозяйстве ничего не понимает, если бы не секретарь, тут вообще бы всё пришло в запустение. А сейчас, видно, ему кто-то рассказал, что Ваше Императорское Величество идет с небольшими силами, из которых две трети вообще дикари. Он и решил нас быстренько разгромить, славу воинскую приобрести, а Ваше Императорское Величество доставить в клетке в Акебар. Думаю, что он сейчас прикидывает, что надеть к триумфу, когда его будут чествовать как спасителя отечества.

— Вы беспощадны, комес, — смеясь, заметил Император.

— Дураков — не люблю, Ваше Императорское Величество.

Юноша дернул щекой: титулование в устах Доранта его раздражало, хотя на людях было неизбежно.

— И что теперь, комес?

— А теперь он сделает ещё одну глупость: будет атаковать первым. И похоже, одной конницей — посмотрите, что они делают!

Действительно, с холма, где они располагались, было хорошо видно, как в середине долины, фронтом шагов в тридцать, строилась латная конница — на взгляд, с полсотни человек. Похоже, дука Таресс вытащил всех дворян, у кого сохранились доспехи и копья. Легкая конница, числом до двух сотен, состоящая из дворян победнее или поумнее, стояла на правом фланге неприятеля, то есть на левом от Доранта и прочих, тоже выдвинутая вперёд за довольно жидкую линию пехоты. Пехота же не впечатляла: в ней по центру выделялись неплохо экипированные, судя по блеску кирас, городские стражники — небольшой кучкой, плохо державшейся в строю, — а остальные в основном были явно наспех вооруженным ополчением из местного случайного люда, которое даже строя толком не держало. В подзорную трубу было заметно, что люди противника полны энтузиазма, отчасти объясняемого употреблением напитков, а отчасти тем, что командование их, по-видимому, накрутило на легкую победу над немногочисленным сбродом, сопровождающим «самозванца».

Впрочем, пехоты было до тысячи, и при умелом командовании они были бы опасны.

Артиллерии у дуки Таресса вовсе не было.

Дорант оглядел своих. Пехота, состоящая из спешенных стражников и добровольцев Кармона и Моровера, пеших гаррани, вооруженных огнестрелом и луками, насчитывала около пяти сотен, которые уже почти закончили строиться в две шеренги посреди долины, шагах в пятистах от неприятеля. По качеству она была лучше, чем у противника, по двум причинам: во-первых, трезвая, а во-вторых, все-таки хоть немного, но обученная и сколоченная, что стоило Доранту и Харрану, а потом и ньору Горжи, большого количества пота. Да и огнестрел имел в ней почти каждый, в отличие от ополченцев дуки Таресса. Сейчас императорская пехота как раз этот огнестрел готовила к бою.

Позади пехоты лихорадочно разворачивались четыре пушки, на которые была основная надежда. Поскольку дука Таресс любезно показал, где намерен нанести основной удар, пушки там и разместили, прикрыв на время строем пехотинцев.

Дорант не обольщался: его пехота не удержала бы удар копейной латной конницы, до нормальной терции их было учить и учить, и если бы пришлось заставлять их тащить тяжелые пики, половина бы рассеялась ещё до Моровера. Но огнестрел и пушки (а главным образом, немногочисленность и явная необученность тяжелой кавалерии дуки Таресса) давали неплохой шанс. Тем более, что Дорант поставил во главе пехоты Калле, и даже отдал тому свою нежно любимую четырёхстволку.

Дурак дука даже не подумал, что для копейного удара кавалерию надо готовить, и это не за неделю делается. Ему хотелось битвы красивой, благородной, рыцарственной — как в романах; ну кто же виноват, что в романах никогда не пишут правды?

На его месте Дорант вообще не стал бы думать о тяжелой коннице: освободил бы её от доспехов, смешал с лёгкой, но зато поголовно вооружил бы огнестрелом. И устроил бы перед строем неприятеля караколь[28],когда на пехоту сыплется непрерывный дождь пуль и крупной картечи. Та пехота, которой располагал сейчас их отряд, кончилась бы за полчаса от силы, если бы не разбежалась раньше.

Собственно, свою кавалерию он планировал именно так и использовать — только вместо огнестрела, который нужен был весь в пехоте, она работала бы луками, чему гаррани обучались с детства. Пущенная на скаку стрела с тридцати шагов пробивала толстый кожаный колет, а с пятидесяти — местную броню из двадцати слоёв вываренного в соли и простёганного хлопка. Всем гаррани ещё в те годы, что Дорант провёл в племени, было крепко вбито в головы, что в первую очередь следует выбивать командиров, так что насчет умелого командования вражеской пехотой уже через несколько минут обстрела можно было не беспокоиться.

— Чего он тянет? — Спросил нетерпеливый Харран.

— Ты посмотри на этих шутов внимательно: ничего не замечаешь?

Харран присмотрелся и с изумлением повернулся к Доранту:

— Они что, никак не могут построиться?

— Ну да. Как ты думаешь, когда в этой части Марки была последняя копейная атака тяжелой конницы на пехоту?

— Но… тогда зачем они… — недоумение Харрана было уморительно искренним. Младший друг действительно не мог поверить, что кто-то может действовать так очевидно нелепо.

Император, в силу большего опыта придворной жизни всё понявший, улыбался в предвкушении.

Дорант же не видел в предстоящем бое ничего радостного, поскольку, хотя они были обречены на победу, потери будут обязательно.

Людей он терять не любил никогда.

Тут ему в голову взбрела некая запоздалая мысль, и он кликнул обоих мальчишек. Получив приказание, они сломя голову помчались к подножию холма, где уже выстроилась пехота.

Дорант напрягся в нетерпении: успеют ли до конной атаки?

Противник, однако, всё продолжал строить тяжёлых копейщиков, при этом, судя по тому, что было видно в подзорную трубу, между некоторыми из них возникло непонимание, переходящее в перебранку. Должно быть, считались, кому вместно быть на челе удара, а кому в задних рядах.

В результате мальчишки успели передать приказ, а обозные почти успели его исполнить и выставить поперек долины, позади пехоты, но перед пушками, два десятка телег из тех трех, которые приказал загнать туда Дорант.

Прямо перед ударом конницы, разрядив огнестрел, пехота должна была, по мысли Доранта, быстро за них отойти. За дымом латники не сразу увидели бы телеги, и был шанс, что они в них завязнут, потеряв напор.

2

Вороной жеребец Доранта шел медленно, аккуратно выбирая, куда поставить копыта, чтобы не наступить на человека. Земля на пятачке, где прошли основные схватки, была густо испятнана кровью; тела убитых ещё не убрали, да и раненые были собраны не все. Те, кто был в сознании, громко стонали или просто вопили, от боли или чтобы быть замеченными и не остаться на поле без помощи. Лёгкие, что могли передвигаться сами, давно убрались в обоз, к немногим телегам, на которых ехали лекари. Остальных, кто ещё жив, постепенно подбирали обозники и уцелевшие воины, оттаскивая туда же.

Дорант не мог выкинуть из головы крамольную — учитывая его обязательства и обязанности — мысль, что практически всем погибшим и пострадавшим было на самом деле совершенно всё равно, кто возглавляет Империю: спесивец ли из дома Аттоу, или же Его Императорское Величество Йорриг Сеамас, седьмой этого имени. Крестьянам и прочим податным как при том, так и при другом до́лжно было нести подати одним и тем же дворянам, или же арендаторам, выкупившим подать у дворянина. Размер подати мог измениться разве что на долю невеликую, поскольку зависел прежде всего от размера участка и его урожайности (ну, или от того, сколько рыбы или дичи водилось на нём) — повышать его больше значило остаться без податных, которым в Марке всегда было куда убежать. Боевым слугам лучше всего жилось тогда, когда не было войны, где их легко могли убить, а работа их в мирное время сводилась к сбору и вывозу подати. Дворянам по большей части обмен жизни на возможность — всего лишь возможность — подняться по сословной лестнице тоже был не особенно выгоден.

Жили бы и жили, да вот…

От этих мыслей выражение лица Доранта было кислым и недовольным. Помянутый же Йорриг Сеамас не замедлил появиться за правым плечом, а затем и выдвинуться вперёд, и заметить раздражённо:

— Чем вы недовольны, комес? Ведь мы победили, и славно победили!

Дорант не готов был произнести вслух, что было у него на уме. В опалу было ещё рановато.

— Я думаю, насколько я плохой полководец, ваше императорское величество.

— Не понял? Битва прошла именно по вашему плану, и победа ведь не чья-нибудь, а ваша?

— Я сделал несколько ошибок, из-за которых мы потеряли много людей. Во-первых, я поздно дал команду выдвинуть вперед телеги и поставить их позади пехоты. Во-вторых, мои гонцы не успели толком объяснить, для чего эти телеги, и у нас погибло много пехотинцев, которые взялись их защищать вместо того, чтобы отойти за них. В-третьих, я недооценил вооружение и выучку вражеской лёгкой кавалерии, и если бы не Харран, мы, скорее всего, проиграли бы битву. Он сумел сообразить, что надо повернуть дворян наперерез голове лёгкой конницы и задержать её. Большинство дворян и их боевых слуг пали, сам Харран при смерти, но благодаря им мне удалось собрать пехоту и заново её построить, так что остаток кавалерии врага разбился о неё. Но из-за моих ошибок у нас осталось слишком мало людей и коней, и это очень опасно для нас.

Император задумался. Было видно, что соображения, высказанные Дорантом, стали для него сюрпризом. Больше всего на него подействовало то, что Дорант не оправдывался, а взваливал на себя ответственность: в привычном для него мире дворцовых интриг это было, мягко говоря, не распространено.

— И что нам теперь делать? — Спросил он.

— У нас несколько сотен пленных, — ответил Дорант, — надо постараться привлечь их на свою сторону. Я уже распорядился, чтобы им обиходили раны и дали еду и воду. И нам придется брать Сайтелер, хотя я не думаю, что там осталось много людей в гарнизоне: нам нужно место, где оставить раненых и где мы сможем пополнить запас пороха. В Моровере его было всего ничего, а сегодня мы потратили намного больше, чем я рассчитывал. У нас ещё Фианго на пути. Я не думаю, что нам придётся его штурмовать, но на всякий случай лучше иметь запас. Сегодня мы победили в основном благодаря огнестрелу: не будь его, нас бы задавили числом.

— Да, — задумчиво отметил Император, — я видел, как в одночасье погибла почти вся тяжелая конница, и как наша пехота остановила оставшуюся лёгкую, а потом просто расстреляла вражескую пехоту. Мне кажется, Дорант, — и опять он милостиво назвал комеса Агуиры по имени, — вы придумали новую тактику, которая сломает привычный образ войны.

Дорант поклонился, принимая комплимент — а что ещё оставалось ему делать? Он не считал себя военным гением, прекрасно понимая, что из него, может быть, вышел неплохой тактик — но как стратег он был слаб. Его потолок — компанида, а Император заставил его думать за армию, пусть армия и была пока даже меньше числом, чем последняя компанида, которую он возглавлял.

К темноте стало ясно, что двигаться дальше их войско утром не сможет. Зато посчитали потери: убитых оказалось сто тридцать шесть, раненых — триста шестьдесят с чем-то, причём в ближайшие дни умереть должна была треть из них, а ещё треть уже никогда не встанет в строй. Из трех старых пушкарей погибли двое; хорошо ещё, пушки уцелели, хотя у одной снова расселся от первого же выстрела лафет.

Харран был под опекой Асарау, который не доверил его никому из лекарей гаррани, владевших опохве. Правда, ему пришлось-таки призвать всех троих, когда друг Доранта только попал ему в руки: раны были тяжелы, и Асарау побоялся, что один не справится. Но после того, как троица гаррани с напряженными лицами составили и срастили рассеченную топором бедренную кость и заставили закрыться несколько рубленых и резаных ран, а сам молодой человек порозовел и задышал нормально (не приходя, однако, в сознание), Асарау спровадил соплеменников и уселся рядом с носилками, на которых лежал Харран, внимательно за тем наблюдая.

Дорант успокоился за жизнь и здоровье друга.

У противника потери убитыми и тяжело раненными составили больше половины. Из остальных четверть были ранены легко, а прочие остались невредимыми в основном потому, что сдались в плен или попытались разбежаться. Ну, убежали они недалеко: конные гаррани переловили почти всех. Кстати, у гаррани было меньше всего потерь, в основном среди тех, кто был в пехоте. Они были хорошо обучены, в отличие от дворян и их боевых слуг, и к тому же имели опыт сражений, либо в войнах с соседями, либо в составе войск Марки, либо при сопровождении конвоев.

Внезапно появился альв, весь в крови, со связкой ушей через всю грудь. Он щебетом и жестами позвал Доранта. Оказалось, что одна из его женщин погибла в сражении. Как понял Дорант из объяснений альва и какого-то случайно уцелевшего возчика, на их телегу вылетела часть тяжелой кавалерии, не выбитая полностью ни огнестрелом пехоты, ни пушками. Что было дальше, понять было трудно, однако валяющиеся между телегами и ещё не убранные тела шести латников и их коней говорили сами за себя. Уши у всадников были отрезаны. Судя по количеству ушей на низке у альва, тот, видимо, озверел и не ограничился только напавшими на их телегу.

Как выяснилось, Дорант понадобился альву для почетных похорон павшей женщины. К своему изумлению, он понял, что альв рассматривает его как верховного вождя, которому полагается сказать над погибшей какие-то слова. Ещё бы понять, что именно прилично говорить — не стать бы кровным врагом этого бешеного полузверя!

Звать Асарау, занятого раненым Харраном, нечего было и думать. Дорант напряг память, привлёк всё, что успел понять из обычаев альвов и постарался произнести речь краткую, но торжественную. На имперском, разумеется, надеясь, что альв не будет в обиде. В результате неожиданно оказалось, что речь подействовала на собравшихся солдат и возчиков: они подняли погибшую на плечи и, с альвом во главе и провожаемые обеими оставшимися в живых самками, отнесли её куда-то.

Дорант пожал плечами и вернулся к Императору. Потом ему доложили, что альву разместили под каким-то толстым деревом, оставшиеся альвы что-то над ней пощебетали негромко, и вдруг тело погибшей расплылось и растворилось, быстро впитавшись в землю.

3

К Сайтелеру вышли на закате следующего дня, который пришлось почти весь провести на месте битвы, хороня убитых, обихаживая раненых и собирая трофеи. Там оставили большую часть обоза и всех, кто не мог сражаться; с остальными скорым маршем двинулись к крепости, благо до неё оказалось не больше четырех часов быстрой ходьбы.

Дорант не бывал в Сайтелере, но много был о нём наслышан. И всё же поразился тому, какое сильное впечатление производил древний храм, вздымавшийся нечеловеческой глыбой из-за кирпичных бастионов свежей кладки. От густого леса, на опушке которого остановились остатки лоялистов, отделяла крепость широкая, в пушечный перестрел, расчищенная полоса. В этих местах поддерживать такую полосу было делом непростым и трудоёмким: тамошние кусты да деревья вылезали из земли, будто спорили друг с другом на скорость, и росли не по дням а по часам.

За крепостью виднелась широкая водная гладь озера, входившего в местную систему водных путей. Для контроля этой системы тут, собственно, крепость и поставили, когда разбили аламоков, до того мешавших движению по рекам и озеру.

Гигантский храм сверкал на закатном солнце сужающимися кверху каменными стенами сложной формы, сделанными из странных длинных балок, шестигранных в поперечнике, толщиной в обычное строительное бревно и длиной в три человеческих роста. Концы их были неровными и выступали то сильнее, то меньше за край стены.

— Из чего это сделано? — Спросил Император, разглядывая храм в подзорную трубу.

— Говорят, из окаменевших брёвен, ваше величество, — ответил Дорант.

Гильдмайстер возразил:

— Это не дерево и никогда не было деревом. Я видел стены близко, вплотную. Они как будто кристаллы, и на изломе гладкие.

— Кристаллы и есть, — гнусаво проговорил вдруг Красный Зарьял, толком не отмывший от крови разбитую физиономию. Уж от него никто не ожидал, что он встрянет в разговор. — У нас на острове такое место есть, где скалы из таких же шестигранных столбов сложены. По краю иногда море их отламывает от скалы, получается как будто бревно из камня. Я в детстве думал: собрать бы их да хижину себе построить, века бы стояла, — да как из прибоя достанешь… Тяжеленные, и не ухватить никак. А здешние, видно, приловчились где-то добывать да стены из них складывать.

— Пленные говорят, внутри храма огромный зал без крыши, где раньше молились дикарским богам. А вокруг помещения на три-пять ярусов, соединенные лестницами. Там была сокровищница и жили жрецы. А сейчас внизу казармы да арсенал, а наверху офицеры живут. — Пояснил кто-то из присутствовавших дворян.

Над стенами крепости, между тем, заструились дымки от фитилей. Никто, похоже, не собирался радостно встречать законного Императора открытыми воротами.

Днём лезть на штурм — положить половину оставшихся, а то и больше. Смотря сколько там, в крепости, засело народу и кто ими командует. От пленных Дорант знал, что в крепости больше двадцати пушек, и на бастионах они расставлены с умом.

Да и выдохлись все, нужен отдых.

Дорант отдал команды. Конные гаррани поскакали окружать крепость, чтобы пресечь возможные вылазки. Их было явно недостаточно для плотного окружения, но и противник в крепости, по мысли Доранта, не мог быть многочисленным: как говорили пленные, не больше полутора-двух сотен; большинство увёл дука Таресс, и лежало оно сейчас в неглубоких братских могилах да на окровавленных тряпках под открытым небом, если повезло и ранение было лёгким. Или, кто попал в плен здоровым, припаханные на чёрную работу, копали-носили-забивали, зарабатывая право присоединиться к войску Императора.

Часть таких здоровых — принялись сейчас оборудовать обычный ночной лагерь, радуя императорских воинов тем, что не им этим заниматься.

В отличие от всех предыдущих ночей похода, Доранту пришлось озаботиться серьёзной охраной для лагеря и устройством вокруг окружённой крепости пикетов с кострами, чтобы не возникло у осаждённых соблазна выбраться и вырезать кого удастся. Тут надежда была на гаррани и людей Зарьяла, ибо реальный боевой опыт был у них, а не у городской стражи, дворянского ополчения да боевых слуг. Красный, кстати, хорошо показал себя, вместе со своими людьми составив остриё атаки Харрана на лёгкую конницу.

Стремительно, как всегда в Марке, стемнело. Императору устроили шатёр, и он удалился отдыхать. Парень еле на ногах стоял после вчерашнего боя и сегодняшнего марша — не так от физической усталости, как от обилия впечатлений. Следом тихо удалился гильдмайстер — у него шатёр как бы не роскошнее императорского. Дорант, Кинтан, Красный Зарьял, Венеу и несколько дворян, всегда отиравшихся возле командования, сидели вокруг костра, ужинали чем боги благословили и неторопливо переговаривались. У Доранта от усталости даже мысли в голове перестали ворочаться; мозг его лениво и медленно жевал одну и ту же фразу: «Если до утра ничего не придумаем, придётся штурмовать».

На бастионах зажгли многочисленные факелы, тусклым шевелящимся светом выхватывающие из тьмы стены на половину высоты.

Тут к костру внезапно и бесшумно вышел альв и без единого слова стащил печёную патану[29]. Уселся, отвернувшись, и сгрыз, после чего потянулся за следующей.

У Доранта будто свежим ветром голову прочистило. Он отставил баклажку с красным вином, к которой хотел уже приложиться:

— Венеу, собирай своих напротив ворот. Пусть будут наготове все, у кого есть кони. Остальные пусть отдадут им весь огнестрел, мне нужно, чтобы у каждого было не меньше двух пиштолей, заряженных картечью. Зарьял, мне нужны все твои люди, кто умеет ходить по лесу. Кинтан, ты со своими остаёшься следить, чтобы никто не выскочил: сменишь гаррани, они мне нужны будут в другом месте. Господа, кто со мной? Я намерен ближе к утру взять эту крепость.

И он, собрав по углам задремавшей было памяти все альвийские слова, какие смог вспомнить, постарался объяснить альву свой замысел.

А потом ещё раз объяснил то же самое своим офицерам.

Глава 13. Уаиллар

1

Когда Уаиллар, закопчённый дымом громотрубного порошка, покрытый кровью — по большей части не своей, хотя и у него шкура была кое-где попорчена, — прихрамывая, вернулся к повозке, где оставил своих женщин, он увидел эту повозку перевернутой на бок и горящей. Четвероногое, запряженное в неё, валялось рядом на земле, дёргая ногами и иногда головой — похоже, в агонии. Вокруг были лужи крови, лежало несколько трупов круглоухих, в железе и без, и не видно было никого живого.

Тут его будто ледяной водой облило. Он же бросил Аолли и Уаларэ, даже не сказав им ничего, когда кинулся мстить за убитую Оллэаэ. Где их искать теперь? Что с ними? Цела ли Аолли? Что с ребёнком?

Воин уже собрался бежать куда-нибудь на поиски — как на плечо его легла тёплая и такая родная рука:

— Ты жив, мой аиллуо! Ты ранен?

— Это не моя кровь, любовь моя. У меня всё хорошо!

Он тут же непроизвольно дёрнулся, потому что жена задела один из порезов. Она осторожно расправила слипшуюся шерсть и обеспокоенно проговорила:

— Ты всё-таки ранен. Сейчас я тебя оботру и поговорю с твоими ранами.

— А где Уаларэ? Где маленький?

— Не беспокойся, они в безопасности. Я спрятала их под эуллоу вон там, — и она безупречно изящным, как всегда у неё, жестом указала на низкий кустарник шагах в тридцати.

Только аиллуа из их клана — да что там, только его Аолли могла кого-то спрятать в столь неподходящем убежище. Эуллоу был кустарником низкорослым, густым и колючим, с редкими ветками, растущими от толстого корневища. Из него обычно устраивали изгороди от животных, и это было сложно, потому что эуллоу неохотно отзывался на уговоры. Как Аолли убедила его пропустить женщин в заросль и сплести за ними ветки?

Бой давно утих, выстрелы отгремели, лязг железа прекратился, и только стоны и жалобные крики многочисленных раненых раздавались со всех сторон. По месту битвы сновали круглоухие, то и дело наклоняясь к лежащим живым и мёртвым телам — и то и дело сверкая клинками в последнем ударе, избавляющем безнадёжного бойца от страданий. Уаиллара при виде этого передёргивало: круглоухие повернулись в этом бою незнакомой стороной, проявив качества настоящих воинов — но и невероятную жестокость: никто из аиллуо не стал бы добивать раненых врагов так мучительно. Муки — для пленного здорового воина у столба пыток, где он должен иметь возможность показать мужество. А раненый враг — как и свой — должен уйти мягко, без мучений, как в сон.

Если есть на это время, конечно.

То, что Уаиллар видел сегодня, было для него совершенно неожиданным. Аиллуо всегда били круглоухих как хотели — но круглоухих никогда не было столько, и их обычно били, застав врасплох. Сейчас же воин участвовал в сражении, где бойцов было в десятки раз больше, чем всех аиллуо клана, где обе стороны были готовы к бою, и где ожесточение, воинские навыки и мужество с обеих сторон не могли не внушать уважения.

Уаиллар снова подумал, что теперь понимает, что заставило старейших когда-то объявить запрет-уарро на походы чести в большой аиллоу многокожих.

Уаларэ с маленьким выбрались из кустов эуллоу, и женщины принялись вдвоем помогать своему аиллуо обтереться и вылизаться, очищая его от грязи и крови. Нет ничего приятнее после боя, чем ощущение быстро заживающих под уговор женщины порезов, — подумал Уаиллар, — жалко, что воинам это недоступно: женщин в походы чести не берут.

На них никто не обращал внимания: круглоухие были заняты своими делами, и только пробегая мимо косились на альвов — в войске к ним за поход успели привыкнуть.

Приведя себя в относительный порядок, Уаиллар, всё ещё перемазанный кровью, но хоть с чистыми и обихоженными ранами, вспомнил о воинских обычаях. Во время битвы у него не было ни мига лишнего, чтобы нагнуться за ушами убитых им многокожих. Но он хорошо запомнил, где лежали те, кому не повезло подвернуться ему под руку. И теперь, сопровождаемый обеими женщинами, которые больше не хотели оставаться одни, он неторопливо двинулся по своим следам, то и дело наклоняясь к голове поверженного врага. Женщины принесли откуда-то стебель лианы, и воин привычно нанизывал на него отрезанные уши по-походному. (Позже он вспомнил, что у него нет ни ааи, ни копий перед ним, и уши ему не нужны. Пришлось их выбросить.)

За этим занятием он успокоился; боевой азарт перешёл в обычную усталость.

И только тогда Уаиллар вспомнил, что нигде не видел тело Оллэаэ.

2

— Где она? — Спросил он жену.

Аолли, промедлив мгновенье, сообразила, о ком он.

— Пойдём, — сказала она, протянув ему руку.

Он мог бы и сам догадаться: Аолли и тело убитой затащила туда же, где прятались они с Уаларэ и ребенком.

Теперь мёртвую Оллэаэ, лежавшую навзничь, женщины бережно вытащили из-под кустов, потратив силы на то, чтобы с этими последними поговорить — иначе было бы невозможно протиснуть тело под растопыренными ветками.

Уаиллар окинул убитую долгим взглядом, запоминая её навсегда. Странно, но на его памяти Оллэаэ была первой женщиной, которая погибла в бою, а не умерла тихой домашней смертью или случайно пострадала от дикого зверя.

Для него почему-то важно было, что он теперь в любой момент мог увидеть её такой, какой она стала после смерти, вызвав образ из памяти. Это было больно. Очень больно. Но необходимо, хоть он и не смог бы сказать, почему и для чего.

Аолли подошла и лизнула его в левое ухо. К его удивлению, Уаларэ тут же повторила её жест, лизнув его в правое ухо.

Обе прижались к нему боками, и их тёплые щёки прилепились к его лицу с обеих сторон, будто поддерживая его челюсти, чтобы он не мог их опустить в знак смирения.

Уаиллар вздохнул глубоко и судорожно, хрипло выдохнул, поднял голову и сказал:

— Она должна быть упокоена с почестями, как воин.

Женщины, чуть отстранившись, кивнули в такт.

Осталось немного: воина с почестями хоронит Великий Вождь — если погибший воин умер в аиллоу или был до него донесён товарищами, что редко, честно говоря, случалось.

Взгляды женщин были более чем красноречивы: ты наш Великий Вождь? Значит, ты и исполни обряд.

Уаиллар же не чувствовал в себе ни дыхания Великого Древа, ни признания других воинов, которые требовались для того, чтобы он мог ощутить себя Великим Вождём своего собственного клана. Смерть Оллэаэ будто выбила из него дух. Не уберёг — не выполнил долг не то что Великого Вождя — мужчины-воина.

Да и клан его был слишком мал, особенно теперь.

Не чувствовал в себе Уаиллар силу Великого Древа, достаточную, чтобы Земля приняла в себя Жизнь, отданную Оллэаэ.

Слабым он был для этого. Так он, по крайней мере, ощущал себя. И не помогали ни круглые уши, нанизанные на тонкую лиану и висящие у него на шее, ни две аиллуа, прижимающиеся к бокам — третья, лежащая на земле, с торчащей белой костью, с потерявшей цвет кожей под спутанной и больше не блестящей шерстью, с полузакрытыми мёртвыми глазами — не давала ему почувствовать обычную для него уверенность в себе и своих действиях.

Отпустить воина в землю в аиллоу может только Великий Вождь. Отпустить воина в землю в походе чести может только военный вождь.

Не чувствовал себя теперь Уаиллар ни тем, ни другим.

«Уолле, — слышал он голос покойного отца своей жены, — уолле!».

Он, едва не задыхаясь, крутил головой в поисках подсказки, намёка, который дал бы ему возможность выйти из этого состояния — и не находил. Но вдруг на глаза ему попался Старый — который невдалеке что-то делал среди других круглоухих.

Вот оно!

Воин аиллуо почувствовал, скорее, чем понял, что есть, есть здесь, среди крови, смерти, страха, мужества и прочего, связанного с боем — тот, кто не задумываясь возьмёт на себя ответственность и возглавит всех.

Настоящий Великий Вождь.

Настоящий Держатель Связи, которого послушались бы и Великое Древо, и земля — будь он из аиллуэ.

Но здесь и сейчас лучшей возможности не было.

Уаиллар отцепил разряженные пиштоли, поправил лиану с ушами и рысцой кинулся к Доранту, пока тот не ушёл от раненых и не остался без калеки-воина, единственного, способного хоть как-то объяснить, что нужно сделать, чтобы упокоить бедную Оллэаэ так, как она того заслуживала.

Уаиллар даже не надеялся, что церемония пройдёт так торжественно и гладко. Старый, против ожидания, принял смерть альвы близко к сердцу и произнёс на грубом языке многокожих что-то, чего воин аиллуо толком не понял, но поняли оказавшиеся поблизости и стянувшиеся на зрелище круглоухие. Они покричали, помахали в воздухе оружием, подняли тело на плечи и отнесли под деревья, куда показала Аолли. Потом они окружили альвов, с любопытством глядя, как женщины под руководством Уаиллара проводят погребальный обряд, уговаривая землю принять мёртвое ради оставшегося Живого.

Когда тело исчезло в земле, чужие постепенно разошлись, качая головами и издавая удивлённое бурчание, а трое аиллуэ с ребёнком остались снова одни. Уаиллара радовало, что круглоухие, после не слишком продолжительного периода привыкания, перестали обращать на них внимание. Его бы наверняка обидело, узнай он, что их воспринимают в войске как ручных зверюшек Доранта — вроде собак, которых в Марке не водилось, но большинство имперцев про них знали, так как в новых землях не так много было ещё здешних уроженцев.

3

Потом целый день аиллуэ окружали оживлённые и страшно бестолковые хлопоты, в которых они не принимали никакого участия. Было такое впечатление, что круглоухие толком не знали, чем заняться: хватались за одно, бросали от окрика или сами, хватались за другое…

У альвов была главная забота: их немногие и немудрёные припасы сгорели вместе с телегой. Нужно было раздобыть что-то съестное, да и целебные травы с листьями не помешали бы — особенно Уаиллару, который тяжелых ран избежал, но потерял довольно заметное количество крови от нескольких ран мелких.

Они решили не разделяться, потому что в суматохе легко было потерять друг друга. Уаиллара по-прежнему поражало (и бесило) многолюдье — вокруг было просто огромное количество круглоухих самого разного вида, и воинов, и не-воинов, и даже самок. Он подумал было с раздражением: что делать самкам на поле боя? Но потом поглядел на Аолли с Уаларэ и понял, что неправ: мало ли какие обстоятельства заставляют мужчин тащить за собой женщин на войну.

В поисках еды альвам пришлось отойти от места битвы — а теперь места, где войско встало лагерем — на довольно большое расстояние. Причина была прозаической и отвратительной: если до сих пор Старый со своими ближниками жёстко требовал, чтобы на каждой стоянке отводили специальное место для испражнений, то сейчас всем было не до того, и все окрестности были изрядно загажены.

Пришлось пройти довольно много, пока альвы набрели, наконец, сначала на купу арраи, на которых ещё оставались плоды, потом на несколько деревьевурэали, усеянных мелкими и ещё не вполне зрелыми стручками. Им хватило наесться, а по журчанию невдалеке они нашли крошечный чистый ручеёк.

Возле него они и устроились отдыхать, вдали от суетливых и вонючих спутников.

Наутро альвы вернулись к лагерю многокожих, загаженная полоса вокруг которого за ночь заметно расширилась.

Там почти ничего не изменилось — только что суеты стало меньше, а целенаправленно, уверенно двигающихся круглоухих — больше. Если присмотреться, то почти все были при деле.

Уаиллар не знал, что делать ему и женщинам. В лагере находиться было противно и бесполезно. Старого и калеку-воина он видел издали, те были явно страшно заняты. Да и незачем, на самом деле, было к ним приближаться — что было у них просить или спрашивать?

И он решил вернуться пока к ручью и плодовым деревьям, чтобы дождаться там, пока круглоухие снимутся с места — не будут же они оставаться на этом клочке загаженной земли надолго?

Уже выходя за пределы лагеря, они наткнулись на круглоухих без оружия, которые тревожили землю, выкапывая в ней громадную длинную яму. В этом месте вонь была особенно отвратительна.

Привычка круглоухих постоянно нарушать покой земли сама по себе возмущала, но Уаиллар делал скидку на их невежество — и на то, что земля всегда могла о себе позаботиться, в конце концов затягивая любые шрамы, которые наносили ей люди и животные.

Но то, что он увидел на краю ямы, потрясло его: это было самое жуткое и самое омерзительное зрелище в его жизни. Там были в беспорядке свалены мёртвые многокожие, лишенные своих одежд, многие — с огромными страшными ранами, покрытые багровыми и зелено-синими пятнами тления… Над ними густо вились насекомые.

Уаиллара поразило не зрелище мёртвых само по себе, а полное отсутствие почтения к павшим воинам, пусть это были даже враги. Аиллуо, убивая, оставляли тела на том месте, где их заставала смерть, чтобы земля приняла их. Если было время, могли и над врагом провести погребальный обряд. Но никогда не стаскивали они трупы в одну кучу и не сваливали так вот друг на друга.

Тут круглоухие закончили копать и принялись сталкивать тела в ту длинную и глубокую дыру, которую они сделали в земле. Запах смерти заметно усилился. Уаиллар отослал женщин, но сам решил остаться до конца: он никогда не видел погребальных обрядов многокожих, а это, видно, и был погребальный обряд.

Что ж, он остался не зря: правильно он считал многокожих дикарями, полуживотными. Они, покидав тела в яму, просто забросали их землёй. Правда, один из них, подошедший недавно, одетый в серый от пыли балахон, что-то наскоро пробормотал над свежей землёй и посыпал яму чистым белым песком. Но всё было сделано наскоро, пренебрежительно и без уважения.

Уаиллару было невдомёк, что так хоронили врагов, а для своих — устроили весьма торжественную церемонию, на которой даже выступил Император. Может быть, попади он туда — его отношение к многокожим было бы другим, и судьбы многих повернулись бы по-другому.

Впрочем, это уже другая история, до которой должно было пройти много времени.

Глава 14. Интерлюдия четвёртая

1

Море — оно и есть море. Дука Местрос никогда его не любил: его на волнении укачивало, что было крайне неприятно. Но в океане, на длинной волне, на большом корабле с глубокой осадкой, это хотя бы можно было переносить.

Когда галеры вышли из порта Акебара, дука стоял на тесной кормовой площадке флагмана «Кампидана», рядом с комесом Галлибы. Ветер был противный и нёс от скамей гребцов весь букет запахов: мочи, испражнений, пота и неизбежного чеснока от бобовой похлёбки, которой гребцов кормили, не разбирая — каторжники они или вольные.

На «Кампидане», кстати, как раз были вольные, нанявшиеся на пять лет за хорошие, по меркам местных нищебродов, деньги.

Дука чеснок не переносил ни в каком виде, потому что — попади он ему в блюде — покрывался волдырями, от которых его потом долго и с трудом вылечивали.

И несмотря на то, что чеснока в общей волне ароматов было не так уж много, надушенный платок от него не спасал.

Впрочем, и без чеснока хватало в воздухе того, к чему дука был непривычен и не хотел привыкать. Так что дука Местрос ещё до заката первого дня, дважды проблевавшись, извинился перед комесом Галлибы и перебрался на первый плашкоут, где в жёстких станках висели на холщовых полотенцах кони, похрустывая овсом из надетых на морды торб, а на корме вольготно развалились их всадники из личной гвардии дуки.

Ночью всё было хорошо, и дука успокоился. Утро началось лёгким бризом, который постепенно развёл короткую волну — не опасную, мелкую, спокойную — но она начала дёргать плоскодонные плашкоуты, предназначенные для плавания внутри гавани, из стороны в сторону короткими резкими рывками.

Дука некоторое время сопротивлялся, но потом вынужден был, опершись о релинг[30], отдать опрометчиво съеденный завтрак морскому Богу. Потом он так и простоял полдня, пока не очистил желудок не только от еды, но и от жгучих желтоватых соков.

К полудню бриз утих, и дука решил, что до Фианго, пожалуй, дотерпит.

Но вечером начался новый бриз, потянувший в обратном направлении. Более сильный. Галеры поставили паруса и прибрали вёсла. Скорость увеличилась, но и качка стала сильнее.

Поспать дуке Местросу не удалось. Каждую четверть часа он громким рыком пугал глиняный таз, заботливо подставляемый слугою. К полуночи бриз утих, но короткая, злая волна продолжала мучительно раскачивать плашкоут. Дука спросил, какого демона — ему ответили непонятно, что это зыбь, которая бывает после дальнего шторма.

Дука Местрос не был новичком в плаваниях: он даже считал себя опытным мореходом. Но вот только раньше он ходил на больших кораблях, которые качало вовсе не так, как эти плоскодонки, и вдали от берегов, где волны были совсем другими. Почему-то в океане его так не укачивало.

Утром дука вышел на палубу жёлто-зелёный, как болотная жаба, и злобный, как некормленный оргодил[31]. Как он и опасался, всё повторилось в точности, как в предыдущий день.

Часам к двум пополудни дука вытребовал к себе на доклад комеса Галлибы. Тот радостно отчитался, что, благодаря усилившемуся ветру (ну да, и волнению) галерный флот идёт быстрее, чем намечалось, и они уже всего в двух днях пути от Фианго. Ну, может быть, в в двух с половиной. В крайнем случае, в трёх.

Дука оживился и потребовал приставленного вице-королём проводника с картой.

Того быстро привели (он был примерно того же цвета, что и дука, и примерно в таком же состоянии) и заставили расстелить карту на чём-то, сбитом из занозистых досок, что комес Галлибы назвал «штурманским столом».

Для дуки Местроса вполне ясно было, что идти дальше по морю, может, и возможно для его войска, но вовсе невозможно для него лично. Поэтому надо было искать место, где можно выйти на сушу и дальше двигаться по ней.

Даже совершенно сухопутному командиру гвардии дуки, каваллиеру Гореено (которого, негодяя, почему-то совсем не укачивало), было совершенно очевидно, что галерная флотилия идёт сейчас вдоль скальных обрывов, где пристать вовсе некуда, если не считать нескольких галечных пляжей — и те, по словам комеса Галлибы, затапливались приливом полностью.

Да и как с них выбираться туда, наверх, где есть человеческие пути по суше?

2

Впереди, однако, в дне пути от их места, которое указал на карте командир галеры, и в паре дней пути по суше от Фианго, был кусок берега, который хоть и не имел бухты для полноценного базирования, но позволял причалить ненадолго (при хорошей погоде) и высадить десант.

Погода была хорошая.

Дука внимательно изучил по карте маршрут от места высадки до места назначения. Судя по всему, дойти было возможно, хотя на пути и были естественные препятствия: горный хребет, правда, по словам проводника, невысокий, и заболоченная долина.

— А это что за значок? — Спросил дука у проводника, показывая на маленькую звёздочку, затыкающую проход между горами.

— Тут у дикарей священное место, — ответил проводник, — мы здесь не ходим, чтобы с ними не ссориться.

— А как вы ходите? — Спросил дука.

— А вот здесь, — показал проводник извилистый обходной путь, весьма далеко уводящий от побережья — и очевидным образом приводящий к Фианго сильно позже, чем там окажутся галеры.

— Зато там дорога есть, — пояснил проводник, почувствовавший недовольство дуки.

— Ерунда, — сказал дука. — Пойдем коротким путём.

— А дикари?

— Плевать на дикарей. Что они нам сделают?

Плыть пришлось ещё больше суток: ветер поменялся, и галеры встали на вёсла. Но дука, воодушевлённый перспективой оказаться на твёрдой земле, даже блевал меньше, чем в предыдущие дни.

Наконец, они высадились. Берег был покрыт густой зеленью, сквозь которую тёк полноводный ручей, расширявшийся к морю поверх жёлтого песка. Галеры пополнили водяные цистерны сладкой пресной водой из ручья; плашкоуты разгрузили полностью и вытянули на берег: не было смысла тащить их до Фианго пустыми. Полтора полка вице-короля поделили на две части, меньшая из которых, числом в пятьсот человек, с мушкетами, пиками и протазанами, должна была составить пехоту. Гвардия же дуки Местроса, числом в триста пятьдесят бойцов, сгрузив с плашкоутов коней, принялась экипироваться. Глядя на это, начали одеваться в кожу и сталь, у кого что было, и сошедшие на берег пехотинцы.

С собой взяли ещё четыре фальконета на полевых станках, в них запрягли по четвёрке мулов.

На плашкоутах нашлись и телеги для обоза. Их загрузили порохом, пулями и скарбом. На каждую привезли с собой по вознице.

Всего получилось под тысячу человек, без очень малого. Дука счёл, что, учитывая качество войск, этого хватит против ополчения самозванца.

Остальные воины вице-короля остались на галерах как гребцы и абордажники.

Дука, впрочем, наглядевшись на них по пути, имел основания сомневаться в их боеспособности.

Ещё было человек сто челяди и всяких прочих невоенных, включая, например, того же проводника. Статус его был дуке непонятен: он был не дворянин, но вице-король настоятельно предлагал его внимательно слушать, как человека опытного и знающего. Что для дуки, вообще-то, было не по чести.

Тем более, что у него был свой опытный человек: каваллиер Сандайя, которого дука Местрос всегда брал с собой, если дела касались Заморской Марки.

Каваллиер Сандайя, во-первых, был дворянин, а во-вторых, прожил в Марке двадцать лет. В-третьих, он был учёный и написал четыре книги про Марку, объёмом в несколько сот страниц каждая. Дука Местрос, разумеется, их не читал (читать он вообще не любил, а ежели было необходимо, то у него был для этого очень талантливый слуга, умевший говорить на разные голоса), но весьма уважал трудолюбие и усидчивость дворянина, коему эти качества не были потребны для выживания.

3

Ай-Чет народа Го-Хейю сидел на плоском камне у дороги, тщательно расправив юбку и положив руки на колени.

Он был восемьдесят третьим Ай-Чет, но лишь седьмым после Великой Резни, которая оставила Го-Хейю без Ай-Маш и всех Ай-Муал. Ай-Муал почему-то сочли, что могут сами решать, кому из них быть Ай-Маш.

Они убили Ай-Маш Кагоола, вырезали всю его семью, а потом перерезали друг друга. А те, кто остался, пожалели об этом сразу, как только в дело вступил тогдашний Ай-Чет. Потому что он справедливо решил, что никто из тех, кто пролил кровь родни, чтобы стать Ай-Маш, недостоин не только этого, но и жизни вообще.

И тогда народ Го-Хейю остался вообще без Ай-Маш и Ай-Муал, руководимый только Ай-Чет, которые не могли и не имели права говорить народу, что ему делать — Ай-Чет только видят возможности, но не могут повлиять на то, какие из возможностей станут реальностью.

Но Ай-Чет могут изменять возможности, если реальность несправедлива.

Ай-Чет народа Го-Хейю, восемьдесят третий в народе и седьмой после Великой Резни, видел возможности. И сидел теперь здесь, на плоском камне у дороги, ожидая, какая из возможностей станет реальностью.

Он чувствовал, как приближается к Месту Памяти множество чужих душ, не родственных Го-Хейю. Он чувствовал их намеренья, никак не связанные с уважением к Месту Памяти — потому что они не знали о Великой Резне и о том, почему Го-Хейю оставили это Место и не стали больше жить там. Он чувствовал, что их намеренья связаны с другим местом, где также много чужих душ, не Го-Хейю.

Тяжёлое солнце давило на голову, проникая сквозь мутную дымку, затянувшую небо. Плоский камень нагрелся так, что обжигал руки, если его задеть. Ай-Чет прикрыл глаза; он сидел, шевеля пальцами рук, так и лежащих на коленях, и смотрел взглядом своего духа на пыльную тропу, в которую превратилась когда-то главная дорога процветающего государства Го-Хейю. Государства, которое погубила его же собственная знать, устроив Великую Резню.

Потому что народ не может без Ай-Маш и Ай-Муал. Недостаточно указывать цель, недостаточно объяснять, что хорошо, а что плохо, недостаточно рассуживать людей, когда они спорят, недостаточно благословлять новые семьи и новых детей. Надо ещё и говорить, что делать сегодня, а что завтра; определять, что важно и надо скорее, а что может подождать.

Все знают, когда сеять маис и когда убирать его. Ай-Чет знают, когда и о чём просить духов, и что нести им в дар, чтобы поменять возможности. Но люди хотят делать то, что они хотят, или то, без чего уж совсем никак, и не хотят делать то, что даст пользу только через год, или то, что нужно не им самим, а народу в целом. Нужны Ай-Муал, чтобы раздавать задания людям и добиваться от них осмысленных, целенаправленных совместных действий. И нужен Ай-Маш, чтобы раздавать задания Ай-Муал.

Прибежал младший сын Унера из Дальней деревни, которого родители прислали обучаться у Ай-Чета. У парня способности, он может стать новым Ай-Четом, лет через двадцать, если всё пойдёт так, как идёт сейчас. Ай-Чет открыл глаза.

— Ай-Чет, идут баашеби-маат! Очень, очень много! Они как кочевые муравьи, заполнили всю дорогу!

— Они идут от Места Памяти?

— Да, Ай-Чет, они прошли Место Памяти, обшарили там всё. Забрали Ай-Лоо, несут с собой.

«Это уже четвертый раз на моей памяти, — подумал Ай-Чет. — Баашеби-маат очень предсказуемы. Потому что очень, очень алчны.»

Ай-Чет снова опустил веки, вглядываясь в возможности очами своего духа.

У баашеби-маат ещё есть воозможность загладить скверну. Если вернут Ай-Лоо на место и принесут там в жертву всех, кто его касался. И всех своих животных. Воля духов такова.

Но если нет, то — нет. Тогда баашеби-маат сами выбрали свою участь.

Так и было всегда.

4

Дука Местрос дал шенкелей каурому и выехал в голову колонны, чтобы не дышать пылью: хватало дикого зноя. За ним подтянулась немногочисленная ближняя свита. Выдвигать передовой дозор было излишне: и проводник, и каваллиер Сандайя в один голос говорили, что здешние дикари мирные и не нападают на белых.

Дука был недоволен задержкой, произошедшей из-за каваллиера Сандайи там, где был особый значок на карте, что это священное место дикарей — это оказалась всего лишь небольшая лощина между белых скал, с узким входом, в который они едва протиснулись в колонну по двое, и, слава Разрушителю, с довольно широким выходом, выводившим на обширное плато. Они и так потеряли много времени на крутом и крайне неудобном для лошадей и повозок подъеме от пляжа в гору.

Каваллиер, увидев густо расставленные каменные столбы, изрезанные глубокой резьбой, неведомо что обозначавшей, пришёл в восторг и изумление, спешился и кинулся что-то зарисовывать и записывать в небольшую книжку, сшитую из чистых листов бумаги. На окрики не отзывался и даже успел исчезнуть из вида, заметив в глубине что-то необычное.

Посланные за каваллиером вернулись с ним и этим необычным, которое того стоило: литая из золота фигура непонятной формы и неясного назначения, но красивая благодаря многочисленным узорам. Размером она была с гусарский шлем-лобстер, примерно. Весила чуть ли не как пушка, что доказывало, что внутри неё нет пустот.

Что ж, добыча стоила задержки.

Дальше они продвигались без приключений. Боковое охранение несколько раз докладывало, что в жидких кустарниках по сторонам дороги (какой там дороги, тропы!) мелькали местные жители. Но никакой агрессии они не проявляли, и в конце концов на них перестали обращать внимание.

Наконец, плато пересекли, и, в полном соответствии с картой, меж окружающими его скалами стало видно кривую расщелину, которая должна была вывести к болотистой низменности. За болотом следовал новый подъем на гряду холмов — а перевалив её, отряд выходил уже почти к самому Фианго.

По расчетам, если не встретится противник, можно было достигнуть порта на третий день от нынешнего. Ещё надо было спланировать, где ночевать дорогой, чем дука Местрос и озаботил ответственных за такие вещи людей из своей свиты.

Закончив короткое на эту тему совещание, двинулись далее. Дука уже привычно возглавлял процессию, за ним в тесной близости мягко шлёпали по пыли копыта коней ближнего круга, а дальше, через короткий интервал, шла уже кавалерия.

Не спешили, чтобы не перенапрягать зря пехоту и не изнурять лошадей обоза и артиллерии.

Дука не столько смотрел по сторонам, сколько прикидывал варианты действий в зависимости от обстановки в Фианго и вокруг. Всё-таки, пока не подтянутся галеры и не высадят десант, людей у него не так и много, нужно сильное тактическое решение, чтобы не увязнуть с осадой не самой слабой крепости.

Из-за своей задумчивости он и не заметил, как с плоского придорожного камня поднялся смуглый дикарь с наголо бритой головой, одетый в традиционную для этой части Марки дикарскую одежду: юбку из тонких полос ткани и перекинутое через правое плечо лёгкое одеяло.

Дука не успел не то что испугаться — даже понять, что перед ним кто-то не из своих, как дикарь двумя широкими шагами вышел на середину дороги и поднял обе руки ладонями вперёд, не то показывая, что он безоружен, не то пытаясь остановить колонну.

Дука стоптал бы его конём, но дикарь неожиданно проговорил на относительно чистом имперском, только не всегда с правильными ударениями:

— Вы ходили в Место Памяти, баашеби-маат. Я знаю.

Дука настолько изумился, что остановил коня. Свита также остановилась.

— Ты знаешь наш язык? Откуда?

Туземец странно покачал головой:

— Не это важно, баашеби-маат. Это Место Памяти Го-Хейю.

Дука, который понимал почти все слова, вовсе не понял их смысла.

— Уйди с дороги, старый дурак, — ответил он доброжелательно.

— Вам не стоило ходить туда, баашеби-маат, — хриплым голосом возразил бритоголовый туземец.

— Почему это? — Удивился дука.

— И не стоило брать там то, что вы взяли, баашеби-маат, — продолжил тот, будто не слыша.

— Почему? — Снова спросил дука, уже раздражаясь.

— Нельзя, — коротко и неясно ответил туземец. — Запретно. Обида для духи. Большое горе. Верните, что взяли, баашеби-маат, и не будет беда.

Дука пожал плечами, шенкелями послал коня вперед, в обход бритоголового, и отвернулся. Туземные суеверия, их было много в Заморской Марке. Он читал неплохой приключенческий роман, где главному герою пришлось отбиваться от здешних духов.

Роман, он и есть роман. Ни духи, ни даже боги в жизнь людскую не вмешиваются. Есть силы природы: груз давит на то, на что поставлен, вода выталкивает корабль, ветер надувает паруса, магия чувствует плоть и действует на плоть. На живое и на мёртвое. Но духов никаких нет.

Кавалькада, вслед за дукой, миновала туземца; никто на него даже не посмотрел.

— Великая Резня, — пробормотал бритоголовый себе под нос, уже на своём языке, — великая резня. Много, много духов, не знающих покоя. Зря потревожили их… Но выбрали сами.

Проехав уже с полчаса, дука вдруг спросил, ни к кому из свиты особо не обращаясь:

— А что значит это слово, которым туземец меня обзывал? Бааш… как там дальше…

Не оскорбление ли это, подумал он запоздало.

Каваллиер Сандайя, знавший три местных языка, подъехал и, страшно краснея, объяснил:

— Баашеби-маат, ваша светлость. На их наречии это значит «тот, у кого вокруг члена волосы». Они так зовут всех, кто прибыл из-за океана, потому что ни у кого из местных народов не растут волосы на лице и теле. Когда-то они увидели кого-то из наших людей голым, и это их потрясло.

Глава 15. Дорант

1

Когда Дорант с Зарьялом и десятком его охотников проскользнули в открытую альвом калитку рядом с воротами, они едва не растерялись, обнаружив сразу за стеной больше десятка растерзанных трупов с отрезанными ушами. Альв, отворив калитку, немедленно исчез в темноте; пришлось двигаться в сторону цитадели — бывшего храма — прячась в тенях от скудного, неверного, колеблющегося оранжевого света факелов, развешанных на стенах и кое-где внутри крепости.

Противник, по всей видимости, бдел на куртинах[32] и бастионах[33],опасаясь ночного штурма. Гибель почти десятка солдат, охранявших ворота, прошла незамеченной остальными защитниками крепости. Как потом выяснилось, было их всего около шестидесяти, чего не могло хватить даже на полноценную охрану периметра стен, не говоря уже о какой-либо обороне: спасибо военному гению дуки Таресса.

Вход в цитадель не охранялся. Внутри оказалось практически пусто, только перед дверью порохового склада, устроенного в одном из боковых помещений, окружавших колоссальный пыльный зал первого этажа, где над головами начинало светлеть небо, боролся со сном одинокий часовой. Кинжал, вылетевший из темноты, пресёк эту борьбу.

На верхних этажах тоже не толпился народ. В общем и целом, в здании находилось пять человек, из которых четверо спали, причём один из них даже раздетым и в постели. Его тихо скрутили; потом выяснилось, что это был пожилой и заслуженный каваллиер Деррек, оставленный дукой Тарессом руководить гарнизоном. Руководил он, может, и толково, только сил у него по причине преклонного возраста — много за семьдесят — было немного, и он не смог справиться с желанием выспаться после одного напряжённого дня и перед другим таким же.

Дорант распорядился закрыть и завалить чем-нибудь тяжёлым входы в цитадель, направил двоих людей Зарьяла открывать ворота крепости, а сам с остальными поднялся на плоскую крышу, откуда все куртины были видны как на ладони — и прекрасно простреливались.

В первую очередь, разумеется, прикрыли тех, кто пошёл отворять въездные ворота. Тяжёлые створки пошли в стороны с ожидаемым громким скрипом, на который сразу же побежали с других куртин и бастионов немногочисленные их защитники. Побежали — и стали падать один за другим под выстрелами с крыши цитадели, вслед за чем быстро попрятались кто где.

Открыв ворота, люди Зарьяла замахали факелами, подавая знак конным гаррани. Те рванули с места в карьер, за считанные минуты проскочив по накатанной дороге открытое пространство от опушки леса до ворот. Жидкий залп из то ли двух, то ли трёх стволов, который успели дать из бойниц куртины, примыкавшей к воротам, оказался безрезультатным. Привести в действие орудия надвратной башни, как потом выяснилось, было просто некому: там успел порезвиться альв.

Ворвавшаяся в крепость сотня гаррани сразу разделилась, обходя цитадель с двух сторон, благо широкая мостовая между стенами и цитаделью позволяла двигаться на полном скаку. По пути гаррани хорошо посыпали картечью из пиштолей всё, что заметили шевелящимся.

Буквально через четверть часа сопротивляться было уже некому: командир гарнизона лежал в своей постели, тщательно к ней примотанный, с кляпом во рту, и мог только бешено вращать глазами; все, кто в гарнизоне пытались сопротивляться, были перебиты, а два с небольшим десятка оставшихся в живых благодаря своему благоразумию — или трусости — пленены.

Дорант спустился во двор, чувствуя, что с каждым шагом его всё сильнее придавливает усталость. Ему подвели коня. Он взгромоздился в седло, подождал Зарьяла, и они шагом двинулись в сторону лагеря — преподносить Его Императорскому Величеству взятую на меч могучую крепость Сайтелер.

Дорант подумал:

— Теперь нашу вчерашнюю битву точно будут называть «битвой при Сайтелере». Вот если бы Сайтелер пришлось брать долгим кровавым штурмом — ей бы придумали для истории другое название, а скорее всего — она вообще бы в истории упоминалась вскользь, как событие неважное и незначительное.

По пути он краем глаза заметил альва, обвешанного невероятным количеством пиштолей, примотанных какими-то хитрыми узлами, подумал и дал команду своим людям собрать всё оружие и порох, которые есть в крепости.

2

Забавный эпизод с мальчишкой, объявившим себя братом благородного разбойника, внезапно возымел неожиданные последствия.

В полутора днях пути от Фианго, аккуратно пропустив десяток гаррани, шедший передовым дозором, почти что перед самим Императором со свитой, по причине пыли выступавшими на самом челе колонны, выскочил вдруг из придорожного кустарника пеший незнакомец и встал посреди дороги, выставив руки перед собой ладонями вперёд, чтобы показать, что не держит в них оружия.

Был он одет как воин (скорее как боевой слуга, чем как дворянин) и увешан разнообразным острым и стреляющим железом. Впрочем, никакой опасностью от него не веяло: держался напоказ мирно.

Дорант и Калле привычно прикрыли Его Величество. Колонна остановилась шагах в десяти от незнакомца.

Тот медленным, плавным движением снял шляпу:

— Господа, могу ли я увидеть нашего Императора, чтобы принести ему клятву верности и предложить службу за себя и за моих людей?

Его Величество тронул коня и двинулся вперед; Дорант и Калле вынуждены были посторониться, пропуская. Впрочем, верная четырёхстволка Доранта была недвусмысленно направлена на незнакомца:

— Преклонитесь перед Его Императорским Величеством Йорригом Седьмым и представьтесь!

Ответ едва не заставил Доранта заржать:

— Меня зовут Сину Папалазо, ваше императорское величество!

Легендарный благородный разбойник плавно опустился на одно колено, держа при этом голову высоко и гордо. На вид было ему лет тридцать, длинные каштановые волосы были забраны в сетку и завязаны узлом на затылке, бритое лицо с длинными усами, но без бороды выражало решительность.

«Наглый и смелый, — подумал Дорант. — Далеко пойдёт, если ещё и умный».

Разбойник склонил, наконец, голову перед Императором, потом поднял её снова и чётко, громко произнёс полностью некороткий и непростой текст полной клятвы верности Императору, добавив к ней:

— … И отдаю тебе своё сердце и свою кровь, и сердца и кровь всех своих людей!

«Умеет говорить, — подумал Дорант, поняв, что разбойник этими словами попросил у Императора вассалитет для себя и своей команды, — точно далеко пойдёт».

— Сколько же у тебя тех людей? — Спросил Император, подъезжая поближе.

Дорант тоже приблизился, не опуская четырёхстволку.

— Моих людей, что ждут сейчас в тех кустах, сорок восемь. И ещё я могу собрать за три дня до тысячи тех, кто был и будет мне предан за то, что я сделал для них.

Дорант едва не присвистнул, озираясь. Почти полсотни вооруженных людей в непосредственной близости от Императора, с непонятным командиром и не совсем понятными намерениями! Он подъехал к Императору вплотную, прикрывая его собою справа; слева то же сделал и Калле, даже до того, как Дорант успел подать ему сигнал.

Сину Папалазо, не вставая с колена, свистнул по-особому. В ответ из кустарника показались его люди — неплохо одетые и хорошо вооружённые. Они нарочито медленно выходили на дорогу, держа руки перед собой ладонями вперёд, как раньше их предводитель.

— Признаёте ли вы клятву, которую дал за вас сей Сину Папалазо? — Выкрикнул Дорант, когда по обеим сторонам дороги выстроились эти бойцы.

В ответ ему раздался нестройный хор голосов:

— Признаём! Признаём!

Император подъехал к предводителю разбойников почти вплотную и вдруг стремительным движением выдернул полуторный бастард[34],висевший справа перед седлом. С грозным свистом оружие описало сверкающую кривую, которая закончилась хлопком по правому плечу коленопреклонённого:

— Благородный Сину Папалазо, первый этого рода, я принимаю твою службу, твоё сердце и твою кровь за тебя и за твоих людей! Служи верно, служи крепко и не посрами свой род и своего сюзерена! И знай, что ты, твой род и твои люди под защитой и покровительством Империи и Императора!

Дорант в который раз поразился тому, как же хорошо учили и воспитывали детей покойного Императора. Старинные слова, которыми по традиции Император возводил во дворянство, прозвучали естественно, будто Йорриг Седьмой их только что извлёк из своей души. И неспроста очень непростые разбойники Сину Папалазо тут же грохнули дружным кличем «Харра!», с которым древние предки имперцев, пришедшие из далёких восточных степей, кидались на превосходящие силы врага и побеждали. И неспроста те из спутников Императора, кто стоял ближе и мог наблюдать всю сцену, чувствовали слёзы умиления на глазах и восторг в сердце…

Бывшего разбойника представили Доранту, как главнокомандующему (он уже перестал морщиться при этом слове) и прочим ближникам Императора. Его команду построили и влили в колонну, только пришлось подождать, пока они подведут своих коней — их прятали в недальнем овраге.

И движение к побережью продолжилось.

3

От Сайтелера до Фианго можно было, в принципе, добраться по воде: из Сайтелерского озера вытекала полноводная Маррана, устье которой выходило в океан примерно на трети пути от Фианго до Акебара. Беда только в том, что река эта шла вначале на юг, то есть почти в противоположную от Фианго сторону, огибая южный отрог Хаганского хребта. Из-за этого путь по воде выходил едва ли не на неделю дольше, чем сушей. К тому же в нижнем течении из-за огромного количества ила, которое несли мутные воды Марраны, она сильно мелела и становилась почти несудоходной: плавать по ней можно было лишь на плоскодонных прамах. Их, правда, было там огромное множество, так как по берегам реки располагались обширные плантации чокло. Его разведением славились ещё до Империи воинственные аламоки.

Как раз чокло и возили в Империю из Фианго корабли кумпанства, в котором была доля у Доранта. Поэтому в порт постоянно заходили то один, то другой из кумпанских кораблей, а сейчас, воспользовавшись голубями, Дорант вытащил туда два из тех трех, которые были выстроены и снабжены на его личные средства (третий был в Империи). Давние коммерческие связи с Фианго как раз и давали Доранту уверенность в том, что брать порт на меч не придётся.

Правда, для этого надо было ему появиться там лично, поэтому примерно в половине дня пути до порта Дорант прихватил с собой Калле, гильдмайстера Ронде, имевшего в Фианго свои дела, десяток конных гаррани, объяснился перед Императором и двинулся вперёд быстрым маршем.

Переговоры с наместником Фианго не заняли много времени: больше всего ушло на рассказ о подробностях битвы при Сайтелере и взятия самой крепости. У каваллиера Гасетта не было никаких причин ссориться с Дорантом и его кумпанством, делавшим треть доходов города (и половину доходов самого каваллиера), в отсутствие поблизости сколько-нибудь сильных войск вице-короля.

Тем более, что Дорант скромно умолчал о своих потерях, но весьма красочно расписал присоединившиеся к Императору силы Сину Папалазо, хорошо известного в этих местах.

Так что Императора в широко открытых воротах города ждала торжественная встреча: разодетый в лучшее каваллиер Гасетт, его гуасил со всеми восемью сотнями городской стражи и гарнизона в начищенных кирасах, и, разумеется, Дорант с гильдмайстером Флоаном Ронде, он же министр торговли и финансов, оба некстати в походной одежде.

Вместе с ними Императора встречали капитаны обоих дорантовых кораблей, а немного в стороне — кучка вычурно и странно одетых гальвийцев, смотревших, впрочем, по сторонам довольно высокомерно.

Гальвийцев привёл гильдмайстер, отделившийся от Доранта сразу же, как только их малый отряд въехал в город.

Уже ставшая привычной церемония принесения присяги Императору отняла не больше времени, чем обычно. Затем солдат распустили, пообещав к ужину хорошую порцию вина от щедрот Его Величества (оплаченную из сайтелерской добычи, между прочим — в крепости нашлась почти вся казна дуки Таресса, весьма не маленькая; странно, что он не держал её в своём имении — возможно, больше надеялся на сайтелерские укрепления), а знать во главе с Императором пригласили в местный Дом Приёмов, где были уже накрыты столы.

Размещением пришедшего с Императором войска и пленных занялись люди наместника.

В Доме Приёмов пришлось терпеть обычный церемониал взаимных представлений, поскольку при въезде в город Императору представлены были только наместник и гуасил, с которых положена была присяга. Теперь они по очереди называли Императору городскую знать, причём каждый выходил вперед, кланялся, клялся и тому подобное. Знати, не в пример Кармону, было за сотню человек, и к концу церемонии Император уже с трудом сдерживал нетерпение.

Наконец, городские кончились, и настала очередь Доранта показать Его Величеству своих капитанов.

— Ваше величество, разрешите вам представить ньора Иллара Ходэуса. Сей ньор происходит из благородного, древнего аллирийского рода. Его отец поступил на морскую службу вашего батюшки тридцать лет назад, командовал кораблём и участвовал в несчастном деле при Уллате, когда маркомес Грассиардос погубил войско и себя, приказав атаковать морскую крепость в лоб без разведки.

Дорант терпеть не мог сановных идиотов, берущихся командовать войсками, а тут ещё добавилось личное: двое его дядьёв пали в этой битве, без славы и почёта, под ядрами и картечью неподавленных фортов.

— Отец Иллара потерял в той битве ногу и глаз, но был в числе командиров тех пяти кораблей, которые высадили остатки десанта на пристани Уллата. За то ваш батюшка пожаловал ему имение и пенсион, а Керрар Ходэус обратил их в два корабля, коими начал торговать с Заморской Маркой. Мы с ним и ещё двумя достойными людьми составили кумпанство, кое располагает ныне семью кораблями, и Иллар Ходэус сей флотилией командует. Ныне флагманом у него мой личный корабль «Прекрасная Саррия», в честь супруги моей именованный, самый крупный из всех, в кумпанстве используемых.

Император любезно поприветствовал Ходэуса, впрочем, не обратив на него особого внимания. Его куда больше интересовали гальвийцы, приведённые гильдмайстером Ронде.

Дорант, между тем, сделал знак второму капитану:

— Каваллиер Сентар Содер, ваше величество, заслуженный воин, много послуживший Империи. Вышел в отставку после сокращения военного флота, когда ваш батюшка изволил завершить победою войну с мальберерскими пиратами. Участвовал в битве при Телламине, командуя сорокапушечным «Имперским Соколом». Взял на абордаж галеру мальберерского бана и привёз его в столицу пленного, за что получил каваллиерство.

Император тут будто проснулся:

— Позвольте, как же случилось, что столь заслуженный и ещё не старый каваллиер ушёл с военной службы?

Содер, получив молчаливое одобрение Доранта, объяснил:

— Ваше величество, я человек небогатый, четвёртый сын в семье. Ваш батюшка при сокращении флота повелел, чтобы капитаны, кои хотят остаться на службе, вновь покупали бы себе патенты. Мне негде было взять денег, так как полученную за битву при Телламине награду пришлось мне потратить на приданое моей младшей сестре. Я нанялся на торговый корабль шкипером, но по дороге в Акебар корабль сей потрёпан был штормом сверх возможности восстановления, мы едва дошли до порта. Хозяин корабля его продал на слом, и я оказался на берегу, где и познакомился с каваллиером… кхм… извините… комесом Агуиры, который назначил меня на свой новый корабль капитаном.

— Каваллиер Содер командует у меня кораблём «Прекрасная Лони». Это самый новый из кораблей кумпанства и самый быстрый.

Император доброжелательно кивнул и снова потерял интерес к людям Доранта, переключившись на гальвийцев. Гильдмайстер понял, что настал его черёд, и подтолкнул их поближе к середине зала:

— Ваше императорское величество, разрешите мне рекомендовать вам представителей Всеобщей торговой компании и короля Гальвии Эктоберга Третьего, приплывших на четырёх прекраснейших и мощных боевых кораблях специально для того, чтобы оказать вашему величеству всяческое содействие в восстановлении справедливости и обретении принадлежащей вашему величеству законной короны Империи. Граб элс Штесшенжей, — самый расфуфыренный из гальвийцев учтиво поклонился, — визенграб элс Зейсшенсен, — ещё один учтивый поклон, — стаунлафер элс Жерресшерзер. — Последний из представленных гальвийцев был одет почти по-человечески, без многочисленных бантиков, торчащих изо всех швов.

Дорант мысленно перевёл: граб — комес, визенграб — между комесом и обычным дворянином, стаунлафер — просто дворянин. «Элс» значило всего-навсего «из» и говорило о принадлежности дворян к семье, происходящей из конкретного владения, или же о правах данного дворянина на конкретное владение: у гальвийцев с этим было не меньше путаницы, чем у имперского благородного сословия.

Имена представителей Всеобщей торговой кумпании комес Агуиры даже не попытался запомнить, поскольку были они явно южногальвийские, а там язык, и так непростой, осложнялся множеством шипящих, заимствованных у завоёванных когда-то ульшиатов, чью знать гальвийцы после завоевания приравняли к своей. Южная Гальвия была самой богатой частью страны, производила оружие и высококачественные ткани, строила многочисленные корабли, беспощадно истребляя когда-то сплошные дубовые леса, и умела эти корабли использовать. Оттого её знать была близка к трону, ибо короли Гальвии ценили богатство едва ли не больше, чем благородство.

Может быть, они были правы.

Граб элс Штес… в общем, какая разница? — вышел вперед, расшаркался правой ногой так, будто хотел нарисовать носком сапога карту Гальвии, и зашипел что-то длинное на южногальвийском диалекте. Дорант, которого учили в юности языку врага, успел его хорошо забыть — но и без этого понимал бы с третьего слова на пятое, потому что учили его классическому среднегальвийскому, а эти, с кашей во рту, говорили вовсе не так, как ему было знакомо. Но на сей случай был гильдмайстер Ронде, который привёл это змеиное кубло:

— Ваше императорское величество, граб элс Штесшенжей свидетельствует вам своё величайшее почтение и нижайше просит от лица Всеобщей торговой кумпании и лично его величества короля Эктоберга принять скромную помощь в составе четырех сорокапушечных кораблей с экипажами и полутора тысяч воинов, как знак поддержки законных интересов законного Императора и стремления к взаимовыгодному взаимодействию.

Вот ведь как умеют завернуть! На самом деле, говоря простыми словами, юноше, имеющему даже здесь, в Заморской Марке, чисто символическую поддержку нескольких не самых важных городов, предлагали корабли и войско — явно имея в виду, что за них придётся рассчитываться, причём не разовым платежом, а долгосрочными уступками…

Император благосклонно кивнул, встретился взглядом с Дорантом, потом с гильдмайстером, кивнул ещё раз и произнёс:

— Доблестный граб элс Штесшенжей! Мы благодарим Всеобщую торговую кумпанию, его величество короля Эктоберга и лично вас за любезное предложение помощи в восстановлении наших законных прав. Вопрос сей, однако, требует серьёзного обсуждения, для коего я вас и ваших людей приглашаю присоединиться ко мне и моим министрам, как только это станет удобно, по окончании сего приёма. Соблаговолите присутствовать здесь до его окончания и дождаться соответствующего приглашения.

Дальше последовали ещё представления, но местная торговая элита Императора не заинтересовала вовсе. Он был вежлив, доброжелателен, но явно скучал.

4

Когда утомительный приём, наконец, закончился, Император (которому по-прежнему больно было наступать на правую ногу), опершись на плечо неизбежного Нери, тяжело поднялся и, прихрамывая, перешёл в отдельный кабинет, отведённый ему заранее гостеприимным наместником.

Туда, не ожидая приглашения, проследовали за ним Дорант, гильдмайстер Ронде, наместник Гасетт и каваллиер Горжи. Последних деликатно выдворили, отправив по каким-то надуманным, но весьма правдоподобным и срочным поручениям. Дорант в очередной раз поразился тому, сколько всего умеет юный Император.

Наконец, в кабинет завели гальвийцев. По этикету в помещении сидел только Его Величество, что Дорант счёл очень мудрым, ибо в ногах правды нет, и отстоявшие уже несколько часов на приёме гальвийцы устали и должны быть более покладистыми. Сам он тоже не был свеж, но ему-то переговоры не надо было вести. Он незаметно облокотился о дубовую консоль[35] и приготовился внимать.

Внимать оказалось особо нечему. Основные условия, которые интересовали гальвийцев (и от которых, как они ясно дали понять, зависела их поддержка нового Императора) были уже от гильдмайстера известны: прямой доступ к товарам Заморской Марки (на что Император, сделав недовольную мину, как бы со скрипом согласился), возможность для гальвийцев участвовать в колонизации Заморской Марки (что было мягко отвергнуто под предлогом необходимости сначала взять власть в этой самой Марке). Взамен второго пункта Император предложил включать корабли гальвийцев в свои конвои, что вызвало бурный обмен выразительными взглядами между членами гальвийской делегации и было в конце концов благожелательно принято.

Сюрпризом оказалось требование доступа к железным рудникам Империи, «буде Император достигнет удовлетворения своих законных требований и прострёт руку свою над той частию Империи, коя в Старом Свете размещается». Гальвийцы, впрочем, ничего особо наглого не просили: их интересовали неограниченные закупки железной руды без заградительных пошлин, и только. Дорант аж проснулся, потому что вообще ничего не понял. Это требование, на котором гальвийцы настаивали чуть ли не с ножом у горла, было ему в принципе непонятно: Гальвия свободно покупала у Империи сталь и стальные изделия (ну да, в том числе в ходе каждой очередной войны), зачем им сырая руда, которая, в пересчёте на изделия, получалась для них дороже?

Император же явно понимал, в чём тут дело, и полез в дебри, которые Доранта оставили вовсе в недоумении. Когда он с сожалением понял, что окончательно потерял нить, переговоры вдруг завершились ко всеобщему удовольствию, судя по сияющим рожам гальвийцев и скупой вежливой улыбке Императора.

Когда чужаки ушли, Дорант не преминул крайне учтиво и формально поинтересоваться у Императора результатами переговоров, под предлогом того, что ему надо знать: рассчитывать на корабли и десант гальвийцев или нет?

Император повелел всем, кроме Доранта, покинуть помещение. Гильдмайстер прожёг в комесе Агуиры огромную дыру взглядом, но вышел вместе со всеми.

— Дорант, ты не представляешь себе, чего мы добились! — Заявил Его Величество, возбуждённый едва ли до неприличности. — Они уступили по вопросу доступа к колонизации Марки, когда я согласился на закупки железной руды!

— Йорре, — с трудом выговорил Дорант, которого до сих пор раздражали претензии Императора на неформальные отношения, — объясните мне, пожалуйста, для каких подземных червей нужна им наша руда?

— Дорант, ты просто не учился у Сетруоса. Он очень подробно рассказывал мне, чем живёт Империя. Наша железная руда, которую копают в Илконских горах на севере, содержит примеси, дающие ей уникальные, поразительные свойства. Ты знаешь, например, что только из нашей руды можно делать пружины для замков пиштолей? Сталь из другой руды ломается, когда пружину закручивают десяток раз. А из нашей — остаётся целой, сколько её ни крути. И клинки из нашей руды получаются упругими и прочными, они перерубают мягкое железо, которое получают из своей руды гальвийцы.

— Так что же, мы будем отдавать им нашу руду, чтобы они делали оружие не хуже нашего? — Возмутился Дорант.

— А пусть себе покупают. Они не знают, что не вся имперская руда имеет одинаковые свойства. Мы будем гнать в Гальвию руду из южных болот, она там содержит больше железа, чем горная с севера, но не имеет нужных примесей. Пока гальвийцы сообразят, что к чему, они уже успеют нам помочь кораблями и людьми. Главное — кораблями! Вот ты знаешь, Дорант, сколько всего кораблей может выставить Заморская Марка?

Дорант обескураженно промолчал. Он никогда не думал о Заморской Марке в целом. Его интересовали свои собственные дела — а Император, при своём малолетстве, имел достаточно образования, чтобы рассуждать о делах Империи и отдельных её частей.

«Государственный ум, — подумал Дорант, — из него может действительно выйти хороший Император».

И тут Его Величество Доранта разочаровал:

— Не больше, чем три десятка! — Заявил он безапелляционно.

Дорант же точно знал, что только у тех людей, с которыми он был знаком лично, кораблей намного больше.

— Да простит меня его величество, — Император сморщился, будто разжевал кислейший зелёный плод лиммы, — но на самом деле Марка располагает куда более многочисленным флотом, чем вы обозначили. Только тех кораблей, кои находятся в её портах одномоментно — более пяти десятков, а если дождаться прибытия кораблей, принадлежащих здешним судовладельцам, плывущих сейчас в океане или же находящихся в Империи — то будет их около сотни.

— Как такое может быть, комес? — Спросил Император, судя по титулованию Доранта, им недовольный. — Мне даже не Сетруос это рассказывал — Светлейший дука Санъер отцу моему докладывал об этом.

— Да простит меня ещё раз его величество, — снова вызвал Дорант гримасу у Йорре, — но люди, зарабатывающие на перевозке грузов из Марки в Империю и из Империи в Марку, не все свои корабли регистрируют в портовых книгах как коммерческие корабли Марки. Из тех, что зарегистрированы в Империи — многие на самом деле имеют хозяевами здешних жителей, причём в основном из высшей знати. И особенно из высшей знати Заморской Марки. Здесь, в Марке, слишком высокие налоги на судовладельцев.

— Так и ты тоже их не платишь?

— Я как раз плачу. Плачу и плАчу. Но мне и моим кумпанионам нельзя подставляться, мы люди мелкие. Это вот родня вице-короля, как покойный дука Таресс, другие вельможи со связями в имперской столице могут, их никто не тронет, если что. А нас — сметут, дай только повод. И мы платим почти вдвое против того, что платят люди дома Аттоу или дружки вице-короля. У его зятя шесть кораблей ходят сюда три раза в год, и все занесены в книги имперского флота в Марриде. А ещё многие под аллирийским флагом ходят, аллирийцы за небольшие деньги кого угодно в свои книги внесут, лишь бы капитан был из тамошних, или шкипер. Один раз заплатил — и больше ни о чём не думай, хоть это и не разрешено по закону. И никого это не волнует, ни здесь, ни в Империи.

— Что же твоя «Прекрасная Саррия» не под аллирийским флагом, у тебя же капитан аллириец?

— Не хочу я втёмную дела вести, случись что — за меня вступиться некому, род мой в Империи давно уж не близко к трону стоит.

— Так бывший комес Агуиры родня тебе — ведь он был близок к трону?

— Да мы не близки к нему. Его прабабка была сестрой нашей прабабки. Он про родство и не вспомнит, ежели что.

У Доранта из высшей знати в роду был только покойный архипастырь Уорский. Ближе сержанта компаниды личной охраны Её величества, дядюшки Доранта со стороны матери, к трону и не подходил никто. Во дворце бывали, и покойному Императору лично службы разные оказывали, но крепких связей на самом верху не было у дома из Регны после смерти деда Доранта, и к вельможам ближние родственники его не относились.

— Ну тогда скажи мне, сколько все-таки кораблей может выставить Марка?

Дорант задумался.

— Полагаю, Йорре, что если прямо сейчас, из тех, которые в портах Акебара и ближайших к нему, — не меньше полусотни кораблей от восьмипушечного и выше. Только собирать их придётся с месяц. И начать с того, чтобы запретить выход из портов. А то половина разбежится, владельцам для боя корабли отдавать невыгодно.

— Так нам не нужны гальвийские корабли?

— Отчего же? Как раз нужны, причем именно сейчас. Потом свои подоспеют, а пока, — тут Дорант замялся.

— Говори, я вижу, что у тебя на языке что-то неприятное.

— Ваше Величество пока ещё не показало, что обладает силой, достаточной для того, чтобы вернуть себе законную корону. Победа при Сайтелере — это мелочь, проба сил на слабом противнике. Поэтому владельцы кораблей будут тянуть сколько смогут, под любыми предлогами. А на любом корабле можно много найти причин, чтобы нельзя было выйти в море. Или, по крайней мере, чтобы нельзя было выйти в море быстро.

— И что нам с ними делать?

— А что с ними можно сделать? Способов три всего: либо купить, либо принудить, либо убедить.

Йорре помолчал. Доранту можно было не продолжать: Император знал и состояние казны, и состояние войска: они исключали первые два способа.

Третий… Примером третьего был как раз Дорант.

— Ну что ж… Пока у нас под рукой только гальвийцы да твои корабли. Скажи, нам хватит этого, чтобы взять Акебар?

Дорант задумчиво ответил:

— Если будет так, как написал мне один человек оттуда, то может и хватить. И если мы не наделаем глупостей до того, и если дом Аттоу, напротив, их наделает…

Глава 16. Интерлюдия пятая

1

Гильдмайстер Флоан Ронде, скривившись, листал страницы большой и толстой книги, которая лежала перед ним на привычном громадном рабочем столе.

Если бы кто-то знал, что гильдмайстер тащит его из Кармона в обозе, его бы, возможно, не одобрили. Дорант из Регны, ныне комес Агуиры, скорее всего, заставил бы стол выкинуть. Но Флоан Ронде знал, что делает.

В стол были встроены «штиоцы» — разновидность привычного всем абака, изобретённая где-то на Востоке и привезённая в Империю предприимчивыми гальвийцами. Сами они, что характерно, по обычному своему презрению ко всем, кто не гальвийской крови, пользовались все тем же абаком, пренебрегая удобствами, которые давали штиоцы: простотой выполнения обычных операций сложения и вычитания, а ещё — возможностью быстро и просто вычислять десятые и сотые доли, тем самым получая мгновенные данные о прибылях и убытках.

Так что здесь, в шикарном, но грязноватом номере лучшей таверны в Фианго, на две трети занятой людьми гильдмайстера (а на остальную предоставленной новому Императору) — посреди комнаты стоял любимый стол, у которого каждый ноготь пространства был знаком и привычен.

И ещё было две вещи, которые гильдмайстер Флоан Ронде всегда оборудовал прежде чем в первый раз ложился спать на новом месте, но об этом позже.

Так вот, гильдмайстер листал книгу приходов и расходов, и то, что он там видел, ему сильно не нравилось.

На желтоватом и негладком листочке бумаги в осьмушку он делал выписки свинцовым карандашом. И с каждой выпиской — фыркал, морщился и расстраивался.

Денег не хватало, денег было всё меньше, денег не было откуда взять.

Тут створка двойной двери со скрипом, перекосившим лицо гильдмайстера ещё сильнее, приоткрылась, и в неё просочился ближний слуга Киртано:

— Ваша милость, тут человек до вас просится.

— Что за человек? — Спросил Флоан Ронде с раздражением. Он никого не ожидал и никого не хотел бы принимать, не исключая и Его Императорское Величество: для него не готовы были сведения, которые он мог бы захотеть от гильдмайстера (так и не воспринимавшего себя министром торговли и финансов — ждал-то он большего).

— Они не сказамшись, — ответствовал Киртано, — вот только вот что дали.

И он протянул гильдмайстеру золотой медальон на золотой цепи толщиной в два пальца взрослого мужчины.

Флоан Ронде тяжело вздохнул и спросил слугу:

— Сколько людей при нём?

— Так это, ваша милость: здесь десяток, и два десятка конных во дворе. Ещё не заселились, да и некуда. Орут, ругаются, но не дерутся пока.

— Вот что, — сказал гильдмайстер после небольшой паузы, — этих, что в таверне — окружить и держать под прицелом. Ежели дам сигнал, ты знаешь, что делать. Тех, которые во дворе — тоже под прицел. Мне они живыми не нужны, но могут Его Императорскому Величеству пригодиться, так что — сначала потребуете, чтобы сдались. Всё понял?

— Так точно, ваша милость, — ответствовал Киртано и бесшумно прикрыл за собою дверь.

Она тут же распахнулась, обеими створками, с такой силой, что створки хлопнули об стены.

В комнату решительно восшествовал человек невысокий, умопомрачительно толстый, высокомерный и очень дорого одетый.

Кто сказал, что в Гильдии нет дворян? Ну да, конечно. Важные отделения возглавляют председатели. А они — как раз из дворянства, причём высшего.

Вот и этот. Главный в Гильдии во всей Марке. Маркотриас Айали, третий сын маркомеса Айали, лицо крайне значительное и совершенно бесполезное для Гильдии.

Флоан Ронде сделал самое почтительное лицо и приветствовал гостя, встав с кресла:

— Ваше высочество! Какая неожиданная честь для меня лицезреть вас в таком необычном месте!

Это был шестой раз, когда Флоан видел маркотриаса. Предыдущие пять остались в его памяти как предельно унизительные и неприятные. Маркотриас терпеть не мог людей, не имеющих дворянского звания, и каждому из них давал это понять подробно и недвусмысленно. Невзирая на объективные или субъективные заслуги. Не было в Марке гильдмайстеров, которые не ненавидели бы маркотриаса Айали лютой, личной и бескомпромиссной ненавистью. Ибо гильдмайстеры как раз не могли быть дворянами, по правилам Гильдии.

— Флоан, ты что себе думаешь? — Спросил маркотриас, не снисходя до приветствия. — Что ты делаешь здесь, среди мятежников?

А вот интересно, подумал гильдмайстер, как он вообще сюда попал? Наверное, те, кто его встретили, просто впали в ступор, когда он назвался. Все-таки маркомес — вторая ступень после Императора, а маркотриас, хоть и не наследный, отсвечивает его сиянием…

— Что вы имеете в виду, Ваше Высочество? — Задал Флоан глупейший вопрос, чтобы потянуть время.

— Ты совсем нюх потерял, Флоан? — Ответил маркотриас. — Ты здесь в рядах этого мальчишки, и мне доложили, что ты ему помогаешь. Не страшно? Ты что, думаешь, у мальчишки что-то может получиться? Ты сам сообрази: у него ни людей, ни денег. Сейчас вице-король его прижмёт, и что он будет делать? И что ты будешь делать?

Гильдмайстер имел на сей счет собственное мнение, основанное на его контактах с Гальвией, но лицо сохранил самое почтительное, и придал ему вопросительное выражение:

— Ваше высочество, а вдруг Его Императорское Величество победят?

— Идиот, — констатировал маркотриас Айали, вытащил из правого рукава тончайший батистовый платок и утёр вспотевший от жары лоб, — куда ему победить? Мальчишке? Без войска? Без флота? Его разобьют самое большее через две недели. Вице-король и дука Местрос уже флот собрали.

Это было ново и интересно.

— Большой ли флот? Тут тоже примес Йорре корабли собирает.

— Тьфу, что у него за корабли! Флот придёт и разобьёт их вдребезги, — ответил маркотриас, не выдав, однако, точной цифры.

— Помилуйте, Ваше высочество! Я человек маленький, всего-то гильдмайстер, что могу я против примеса?

— Вот то-то, Флоан, ты забыл, что ты всего лишь гильдмайстер, и всего лишь один из шести гильдмайстеров Марки! — Подбородок маркотриаса задрался едва ли не к потолку, его презрение к собеседнику бросалось в глаза не только через позу и выражение лица, но и через интонацию. — Ты бы сейчас бегом бежал в Гильдию, со всеми деньгами, и всех людей своих заставил бы мальчишке палки в колёса вставлять! А ты ему помогаешь! Понимал бы хоть, что и ты, и семья твоя под богами ходите — вице-король вас малым пальцем своим раздавит!

«Для чего же ты тогда, маркотриас, лично примчался сюда, в Фианго, мне угрожать? Ведь здесь опаснее для тебя, чем для меня», — подумал Флоан. Он тяжело и искренне ненавидел председателя Гильдии после первой же встречи, когда тот морально втоптал Флоана Ронде в землю, несмотря на то, что тот в этот год принёс гильдии две трети её годового дохода от Марки — и рассчитывал на поощрение, или хотя бы на похвалу.

Ему большого труда стоило не скривить рот в презрительной усмешке: председатель Гильдии явно не понимал, где находится и с какими рисками лично для него это связано.

Более того, он не понимал, чего требует, и гильдмайстер попытался в последний раз добиться чего-то реалистичного от маркотриаса Айали — в расчете на то, что его хоть как-то можно будет использовать:

— Ваше высочество, простите меня, скудоумного, но что будет с Гильдией и её руководством, — (ага, прямой намёк) — если победит все-таки Его Императорское Величество?

— Да ты сдурел, Флоан! — Председатель Гильдии вовсе перестал стесняться в выражениях. — Куда мальчишке побеждать? Он же мальчишка! Тупой, необученный мальчишка! Если он кого и победил до сих пор, так только тех, кто ещё тупее!

С этим Флоан не мог не согласиться: все, с кем до сих пор пришлось воевать, были беспредельно тупы, — и кивнул:

— Ваше высочество, вы меня практически убедили. Осталось только договориться о деталях.

С этими словами он полез под стопку бумаг. Председатель Гильдии воспринял это как призыв обозначить интерес Флоана Ронде лично, и начал что-то обещать, что, впрочем, не сильно заинтересовало гильдмайстера. Он вытащил из специально сделанной под лотком для бумаги ниши каретный мустон, короткоствольный, но жуткого, нечеловеческого калибра, и с раструбом на конце. Штука эта предназначена для того, чтобы, когда разбойники, остановив карету, откроют её дверцу — выпалить им в лицо три десятка разлетающихся широким снопом тяжёлых картечин, снеся одним выстрелом до десяти человек в радиусе пятнадцати шагов и на такую же ширину. Он отсушивал руку, но, если был под рукой на дороге — обычно спасал жизнь.

В комнате же перед срезом ствола не осталось бы вообще ничего живого.

Маркотриас Айали, разумеется, не поверил тому, что увидел:

— Ты окончательно рехнулся, Флоан?

Гильдмайстер, наконец-то, дал себе волю и ледяным голосом, наполненным презрением, сказал:

— Ваше высочество, извольте выставить обе руки перед собой на уровне груди и раскрытыми ладонями ко мне. Так, чтобы я их видел.

— Да ты не понимаешь, что ли, с кем разговариваешь?

Флоан левой рукой взвел новомодный батарейный замок:

— Ваше высочество, я буду считать до трёх. На счёт «три» вы точно узнаете, существует ли посмертие. Итак: раз… два…

Руки председателя Гильдии вытянулись вперед, ладони растопырились и, трясясь, застыли; губы его тряслись в такт рукам.

— Что ты собираешься делать? — Задал он совершенно бессмысленный и нелепый вопрос.

Флоан Ронде, по природной и благоприобретенной воспитанием сдержанности, не показал того наслаждения, которое испытывал, унижая того, кто безнаказанно унижал его до сих пор. Он просто левой рукой дотянулся до стоящего на привычном месте бронзового колокольчика и дал давно условленный звонок из трёх трелей, означавший сейчас: вошедшего в кабинет взять, тех, кто пришёл с ним — убить.

Обе створки дверей, снова отвратительно скрипнув, распахнулись настежь и впустили шестерку опытных солдат, которых гильдмайстер позаимствовал у Сино Папалазу на второй день его выхода из леса и уже успел хорошо прикормить, так что они стали солдатами не Сину, а его личными. Флоан показал стволом на маркотриаса; того стремительно обыскали, освободили от всего, что не могло быть полезным в заточении, и повязали.

— Этого — в такое место, где он не сможет ни с кем разговаривать. Сами тоже с ним не общайтесь, кто нарушит — тот ОЧЕНЬ сильно пожалеет. Кляп ему сразу. Кто из его людей остался жив — тоже распихать поодиночке, нечего им обмениваться мнениями. И пригласите комеса Агуиры.

Люди, которые получали живые и хорошие деньги из рук гильдмайстера, никогда не задерживались с исполнением его приказаний.

Когда — теперь уже точно бывшего — председателя Гильдии увели, Флоан легко поднялся из-за стола и постучал в угол стеновой панели.

Та бесшумно сдвинулась, открыв крошечную, шириной чуть больше плеч взрослого человека, каморку с конторкой и скамьёй, из-за которой, чтобы открыть панель, поднялся запачканный чернилами юноша.

— Арснель, всё ли было слышно?

— Всё слышно, и всё записано, хозяин. Я быстро пишу, и перьев у меня достаточно.

— Отлично. Перебели, если надо, и давай как можно скорее мне.

— Нет нужды, хозяин, я не делаю кляксы, — Арснель протянул пачку гладких листов дорогой бумаги. Гильдмайстер не скупился, когда шла речь о его безопасности.

Да, мы же говорили, что были две вещи, которые гильдмайстер Флоан Ронде всегда приказывал сделать, прежде чем в первый раз ложился спать на новом месте?

Так вот что это было: оборудовать закуток для писца в его официальном кабинете и положить мустон со свежим зарядом в стол.

2

Стаунлафер элс Жерресшерзер был в состоянии крайнего раздражения, практически бешенства. В гальвийской миссии, спешно собранной и направленной в Фианго после того, как некие неизвестные ему люди доложили руководству Всеобщей торговой компании о приближении к порту мальчишки-императора (да станет ли он им ещё?), стаунлафер был единственным человеком, который на самом деле работал. По крайней мере, так считал он сам — и не без оснований: если номинальный руководитель миссии высокородный граб элс Штесшенжей ещё как-то влиял на ведение дел, давая указания (как правило, либо расплывчатые, либо неуместные), то визенграб элс Зейсшенсен вообще ничего не делал, кроме того, что блевал за борт при морском переходе и надувал щёки по всякому удобному случаю. От него и слов-то почти никто никаких не слышал.

Это было, однако, не самое худшее, потому что и поручений стаунлаферу он не давал.

Зато граб элс Штесшенжей в этом смысле был неугомонным. Стаунлафер ни на минуту не мог принадлежать себе: руководитель миссии мог вызвать его пред свои блёклые очи, обрамлённые мешками, в любое время суток.

И выдавать задания, как минимум половина из которых была либо унизительной, либо неисполнимой.

Сегодняшнее было наполовину неисполнимым, а наполовину унизительным.

У стаунлафера практически сразу установились прекрасные отношения с гильдмайстером Ронде, благодаря рекомендательным письмам от торговых партнёров последнего. И вот сейчас он рисковал эти отношения разрушить, поскольку то, чего хотел от него высокородный граб — было, как понимал стаунлафер, благодаря многолетнему знакомству с элитой Заморской Марки — для гильдмайстера неисполнимым, а значит, унизительным. Требовать от свободного состоятельного человека, не обязанного требующему ничем, кроме коммерческой связи с теми, кто его рекомендовал, любой ценой сделать то, что сделать принципиально невозможно — значит этого человека унизить.

И поставить требующего в ложное, сомнительное положение.

Не граба элс Штесшенжея — а именно стаунлафера элс Жерресшерзера. Человека, между прочим, не менее благородного, чем граб, и с не меньшим количеством предков в дворянских книгах.

Вся разница меж ними — в размере состояния (говоря честно, в сотни раз) и в близости к руководству Всеобщей торговой компании (граб элс Штесшенжей — двоюродный племянник одного из её основателей).

Ну, и ещё в возрасте: главе миссии было много меньше лет, чем элс Жерресшерзеру, зубы съевшему на службе Компании.

(Стаунлаферу в голову не пришло бы, что руководитель миссии с детства привык развлекаться, давая людям, от него зависимым, неисполнимые либо унизительные поручения. Ему было забавно наблюдать, как они выкручиваются.)

Вот и в этот раз стаунлаферу поручены были две задачи, одна из которых, как он понимал, была практически нерешаемой, а вторая — попросту невместной для дворянина.

В довершение всего пришлось ещё и ждать, покуда гильдмайстер изволит освободиться и принять представителя гальвийской миссии. К тому же он ещё и не сразу встал из-за огромного, массивного стола, украшенного со стороны посетителей затейливой резьбой на мифологические темы.

Глотая злобу, элс Жерресшерзер вымучил любезную улыбку и потратил с четверть часа на обмен бессмысленными и бессодержательными любезностями, единственным назначением которых было — создать впечатление, что представитель Компании пришёл не с наглыми требованиями, а с вежливой просьбой.

Когда, наконец, прелюдии были исчерпаны, и дошло до предметного разговора, стаунлафер решил начать с главного (и самого сложного, поскольку от надёжного человека было известно, что решение уже принято):

— Дорогой господин Ронде, нас чрезвычайно беспокоит, что Его Императорское Величество может подвергнуть свою жизнь и будущность неоправданному риску, если решит использовать в качестве своего флагмана недостаточно сильный корабль с экипажем, не обученным и не обладающим опытом в морских боях. Всеобщая торговая компания потому и озаботилась присылкой своих могучих и надёжных кораблей, дабы на одном из них доставить Его Императорское Величество в любое место, каковое Его Императорское Величество сочтёт необходимым. Согласитесь, что странно и неправильно было бы отказаться от такой благоприятной возможности.

Гильдмайстер склонился над необъятным своим столом, демонстрируя доверительную близость:

— Дорогой господин элс Жерресшерзер, и я так считаю! Но не всё в руках наших увы! Есть некто, чьи слова льются в уши Императора чаще и быстрее, чем мои…

— И кто же это, дорогой господин Ронде? — Отношения между представителем Компании и гильдмайстером так и не стали дружескими, что вынуждало обе стороны тратить время на формальные завитушки в разговоре.

— Его Императорское Величество чрезвычайно высоко ценит мнения и советы недавно им поставленного комеса Агуиры, Доранта из Регны.

— И означенный комес Агуиры?

— И означенный комес Агуиры категорически не советовал Его Императорскому Величеству выходить в море на кораблях, которые принадлежат не ему.

Если говорить точнее, то на предложение плыть на гальвийском корабле сказал он Императору тихо, на ухо — но гильдмайстер, стоя совсем рядом, смог его расслышать — буквально следующее:

«Это будет почётный плен, Ваше Величество».

Гильдмайстер был с этим согласен, но очень уж раздражал его Дорант: и близостью своей к Императору, и неперебиваемым влиянием на него, и, что греха таить, историей с дочерью. Дорант, конечно, благородно повёл себя, однако за Маисси отцу было обидно: с одной стороны, как смел каваллиер привлечь внимание девочки, а с другой — как смел он её отвергнуть?

— Есть ли какой-нибудь способ переубедить Его Императорское Величество? — Не унимал безнадёжных попыток стаунлафер, прекрасно понимающий, что Император не будет менять раз принятое решение — уж настолько-то он успел изучить парнишку. В этом смысле тот был весь в отца.

— Боюсь, что нет, мой дорогой друг, — ответствовал гильдмайстер, — я употребил все мои усилия, чтобы убедить Его Императорское Величество, но влияние комеса Агуиры сильнее моего.

Гильдмайстер солгал: на самом деле он и не пытался уговаривать Императора, понимая, что ничего, кроме августейшего неудовольствия, такие попытки не вызовут. Да и Дорант мог заподозрить нелояльность. Пока что Флоану Ронде удавалось сохранять искреннее расположение и того, и другого — рисковать этим расположением он отнюдь не хотел.

Собеседники ещё некоторое время обсуждали эту тему, выписывая вежливые словеса вокруг пустого места. Обоим было понятно, что средств повлиять на Императора у них нет.

Наконец, стаунлафер выдохся и решил перейти к теме, которую считал для себя унизительной — поскольку касалась она не политических манёвров, а личного каприза элс Штесенжея в той области, которой обыкновенно занимались слуги:

— Дорогой господин Ронде, есть мелкий вопрос, с которым я осмелюсь к вам обратиться, хотя, конечно, это не нашего с вами уровня дело: как вы думаете, за сколько можно приобрести тех забавных зверюшек, которых мы видели возле Его Императорского Величества?

— Зверюшек? — Удивился гильдмайстер, — кого вы имеете в виду, дорогой элс Жерресшерзер?

— Ну как же! Эти странные мохнатые существа, самец, две самки и детёныш?

— А, вы про альвов… — гильдмайстер, вопреки ожиданиям стаунлафера, оказался в явном затруднении. — Видите ли, дорогой мой друг, это ведь не совсем зверюшки, как вы изволили выразиться. Это разумные существа, владеющие речью и способные пользоваться орудиями.

— Не может быть! — Воскликнул поражённый элс Жерресшерзер. — Тем более интересно было бы заполучить их для Компании! Если не всех, то, может быть, какое-то одно? Скажем, самку — и лучше бы ту, что с детёнышем?

Гильдмайстеру, который имел возможность и наблюдать за альвами, и даже пообщаться с ними, мысль эта показалась довольно дикой. Тем не менее, он решил воспользоваться и этой оказией для своих целей:

— Дорогой друг, я боюсь, что это невозможно, ибо комес Агуиры убедил Его Императорское Величество, что альвы являются благородными воинами и нашими союзниками. После Сайтелера, где альв действительно помог взять крепость, Его Императорское Величество даже вознамерился пожаловать альву дворянство и весь Альвиан во владение.

Сказать, что гальвиец был потрясён — значило бы сильно преуменьшить. С трудом захлопывая челюсть, он недоверчиво всматривался в лицо гильдмайстера: не издевается ли тот над ним?

Флоан Ронде в ответ на недоверчивый взгляд собеседника пожал плечами:

— Друг мой, причуды комеса Агуиры и его влияние на Его Императорское Величество вряд ли доведут до добра, но в сложившихся обстоятельствах с этим ничего не сделать…

И они ещё какое-то время плели вежливые словесные кружева, но мысли стаунлафера были уже далеко от тех слов, которые он произносил.

Пожалуй, главное, что он вынес из этого разговора, должно было спасти его от неизбежного разноса за невыполненные задачи: выявился враг, мешающий во всём, и имя этого врага было Дорант из Регны, комес Агуиры.

3

Главное не сделать дело, главное — правильно доложить его начальству.

Стаунлафер поневоле за двадцать лет службы разным большим людям, из коих лишь двое радели за дело, а остальные считали дело либо развлечением, либо трамплином к следующей должности, либо источником дохода — научился докладывать.

Граб элс Штесшенжей, выслушав доклад, скривился:

— Так мы не сможем получить этих зверушек?

Это было всё, что он услышал. Из двадцати минут подробного доклада. Элс Жерресшерзер, впрочем, привычно удержал лицо, не ожидая ничего другого.

Но тут вдруг в разговор влез элс Зейсшенсен, всегда до того молчавший. Странным жеманным голосом он вопросил:

— Так этот Дорант, должно быть, из НАШИХ?

Стаунлафер едва не подскочил на месте, потрясённый внезапной догадкой. Всё вдруг встало на свои места: и благосклонность элс Штесшенжея к визенграбу, и долгие их «совещания» в адмиральской каюте, где обитал граб, и безделье элс Зейсшенсена, необъяснимое в рамках обычного отношения их общего патрона к подчинённым.

Мужеложство в Гальвии не поощрялось так же, как и в других странах, кроме стран единобожников. Но вот именно в Гальвии на него закрывали глаза. Особенно на флоте, понимая, что сотням здоровых мужиков, набитых на палубы как сельди в бочках, несмотря на огромную физическую нагрузку, нужна разрядка.

Среди дворян, впрочем, это было не принято. По крайней мере, не принято демонстрировать.

Но все всё понимали, и относились снисходительно. В конце концов, дворянские браки же не для любви, а для наследников. Законных наследников, кто бы на самом деле их ни производил жёнам дворянства.

А кто с кем что делает в альковах по ночам — это же их личное дело, правда?

Хоть бы даже и мужчины с мужчинами.

Стаунлафер, далёкий от подобных наклонностей, едва не поёжился, представив граба элс Штесшенжея, тучного и рано полысевшего, в постели с визенграбом элс Зесшенсеном, которому и двадцати не было, кудрявым и хорошо сложённым. Это как если бы юную деву подложить отвратительному старику, подумал он.

И тут же, сказав себе: «не моё дело», сконцентрировался на том, чтобы удержать контроль за выражением лица и движениями тела.

На все эти мысли и реакции ушло у него не больше двадцати биений сердца, за которые граб элс Штесшенжей успел повернуть голову к своему любовнику и приподнять левую бровь:

— Вы полагаете, друг мой?

— Судите сами, — ответствовал элс Зейсшенсен, — Император — в возрасте эфеба[36],Дорант— муж опытный, сильный и, как вы могли видеть, привлекательный. — Граб при этом скривился. — Не мне вам рассказывать, как опытный муж может соблазниться — и соблазнить — эфеба.

— И что нам с этим делать? — Спросил граб, глядя на элс Зейсшенсена с интересом.

— В Империи это запрещено, — пояснил стаунлафер. — С простых людей сдирают кожу, дворян вешают. Обоих.

Ему было приятно видеть, как вздрогнули оба.

Граб элс Шстесшенжей, как и ожидалось, сориентировался первым:

— Как мы можем это использовать?

Элс Зейсшенсен пожал плечами:

— Очевидно, надо ославить Доранта публично.

— Как именно? Мы не можем делать подобные заявления.

— Ну, у нас же есть здесь свои люди.

Граб, против ожидания стаунлафера, показал себя человеком рациональным:

— И ты хочешь сказать, — он не удержал корректное «Вы», — что гильдмайстер Ронде, который у нас тут единственный человек, более или менее действующий в наших интересах, захочет рисковать, обвинив своего Императора в неодобряемых наклонностях? — В голосе граба зазвенело неприкрытое презрение. Каким бы он ни был в отношении подчинённых, дураков среди них он не любил.

— Зачем же? Мы ведь можем воспользоваться слугами? — Ответил бесстрастно визенграб. — Пусть наши слуги поговорят со слугами гильдмайстера, а те, уверяю тебя, — элс Зейсшенсен вернул фамильярное обращение, — не замедлят разнести то, что нам нужно, по всему городу.

Элс Штесшенжей прикрыл глаза и откинулся на спинку кресла. Потом вдруг выпрямился и пронзил стаунлафера острым и требовательным взглядом:

— Да. Так и сделаем. Стаунлафер, вы займётесь.

Глава 17. Уаиллар

1

Аиллуо не смеются над другими. Аиллуо не смеются и над собой.

Аиллуо — воины, их должны уважать враги, а значит, должны уважать и соплеменники.

Уаиллар же не только воспринимал себя теперь как жалкого уолле, которого не стыдно осмеивать, но почему-то испытывал от этого странное удовольствие.

Ох, он же гордился тем, что был великим воином! Воином, которому давно не было равных в клане!

Военным вождём, которому Великий Вождь постоянно доверял возглавлять Походы Чести.

Военным вождём, который постоянно приводил из этих походов целых и невредимых воинов аиллуо, ушедших с ним, потому что он Точно Знал Всё, Что Касается Войны.

Теперь ему это было смешно. Потому что теперь он Точно Знал, что всё, что было известно ему про войну раньше — была чушь, ложь, ерунда, основанная на опыте мелких стычек, а не на знании настоящей войны.

Теперь он точно знал, на личном, собственном опыте, совсем другое.

Во-первых, он увидел, что аиллоу многокожих, где держали его жену, действительно громадно по сравнению с аиллоу его клана. И что там живёт куда больше многокожих, способных сражаться (и даже если не считать круглоухих не-воинов и самок), чем вообще есть в его клане воинов.

Во-вторых, он узнал, испробовав на собственном опыте, что оружие многокожих значительно превосходит всё то, что Старейшие из аиллуо дозволяют использовать воинам.

Да рубит оно любое ааэ, если правильно ударить, и нет от этого защиты.

В-третьих, он узнал, что скорлупы, которые надевают на себя многокожие для битвы, нельзя пробить ни ааэ, ни метательными ножами.

А главное, узнал он, что громотрубы многокожих убивают воинов аиллуо мгновенно и неотвратимо.

А ещё важнее, что он научился пользоваться этими громотрубами.

А самое важное было — что ему это позволили, когда он показал, что не враг многокожим.

И с тех пор жизнь его изменилась резко и навсегда.

Потому что Уаиллар перестал считать аиллуэ высшими существами, а всех круглоухих — полуживотными.

Потому что нельзя считать полуживотным Старого или калеку-воина: от них на сто шагов шибает воинской доблестью и мужеством.

Потому что нельзя считать полуживотным даже уолле-вождя, которому добровольно подчиняются такие, как Старый.

Потому что Уаиллар был уже не в одной битве многокожих, которые куда страшнее и многолюдней, чем любая из битв его клана, и куда более жестоки.

А главное даже другое.

Уже первое аиллоу многокожих было куда более населено, чем аиллоу клана Уаиллара. А потом, в походе, он видел их аиллоу, которые были ещё больше. Которые были укреплены так, что — Уаиллар, как военный вождь, понял сразу — никогда они не были бы взяты народом аиллуо, даже если бы собрались все кланы вместе.

Да они и первое-то аиллоу не смогли уничтожить безвозвратно…

Когда Уаиллар увидел громадное ааи многокожих, сложенное из каменных брёвен и восходящее к небу, как гора, дар природы — он понял всё про многокожих и аиллуэ. Он понял, что не быть аиллуэ ни выше многокожих, ни даже рядом где-то.

И когда Старый позвал его и попросил убить тех, кто сидит в аиллоу вокруг этого ааи и открыть ворота — Уаиллар воспринял это как честь, а не как оскорбление, хоть для опытного воина аиллуо и было то слишком простой задачей.

А ещё во всех ааи многокожих, где был Уаиллар, имелись специальные помещения, где многокожие брали всё своё оружие. И холодное, которое не уступало аллэ и аэ, и громотрубы, самые разные, но все обязательно мощные и убийственные, которых аиллуэ не имели и иметь не будут — пока не заведут себе такие же помещения, где можно брать себе оружие.

(Уаиллар по-прежнему не задумывался, откуда оно появляется в оружейных комнатах. Ну вот есть у многокожих места, где лежит их вооружение; наверное, если завести себе такие места, то там оно точно тоже будет появляться, когда надо.)

В том громадном ааи, сложенном из каменных брёвен, Старый велел забрать все громотрубы, и самые большие, и самые маленькие. Уаиллар взял там себе четыре громотрубы, имевшие по два ствола — потому что он попал туда первым. Остальные были одноствольные.

А ещё были там припасы для громотруб, и Уаиллар не постеснялся нагрести их, сколько смог утащить в наскоро сплетённой уговором сбруе из росшего во дворе чахлого куста ориллаи. Хоть и не предназначено ориллаи для плетения, тем более для плетения полостей, не пропускающих гранулы серого порошка для громотруб. Воин аиллуо мог бы гордиться, что хоть в чём-то превзошёл женщин в искусстве уговаривать растения.

А потом он с его женщинами снова шли в составе длинной и вонючей колонны многокожих, их животных, телег, огромных громотруб, воинов и невоинов, откуда-то взявшихся самок круглоухих, полуголых носильщиков со съестными припасами в мешках на спине и ещё многого всякого, чему Уаиллар до сих пор не знал ни названия, ни назначения.

2

А ещё потом они поднялись по пыльной дороге на невысокий хребет — дорога разрезала его пополам в самом низком месте. И начали спускаться. И был поворот, за которым, между скал, поросших редкими деревьями и кустами, половина которых не была Уаиллару известна, открылся широкий вид вниз, на холмистую долину. И над этой долиной сияло, искрясь на солнце, что-то огромное и синее, простираясь до самого горизонта.

Воин вдохнул и не мог выдохнуть. Это могла быть только вода, большая вода. Много, много больше их озера. И такого цвета, которое озеро их — мелководное, тинистое — не имело никогда, разве что в особо ясные дни, в которые небо отражалось в нём полностью.

Внизу, у кромки воды, виден был огромный, гигантский аиллоу многокожих, окружённый высокими скошенными и угловатыми желтовато-серыми стенами, подобными скалам. Перед стенами разбросаны были тут и там мелкие участки земли, огороженные низким кустарником и разные по цвету. На каждом стояло ааи многокожих, где побольше, где поменьше. Где сложенное из камней, где из красной, испорченной огнём глины, где сплетённое из растений. По мере того, как колонна подходила всё ближе, разница в качестве и размере этих ааи была видна всё лучше. И было видно, что на каждом участке растёт что-то своё, причём Уаиллар часто даже не мог определить, что это было за растение.

Наконец, они подошли к аиллоу. В стене открылись ворота, оттуда вышло довольно много круглоухих, в доспехах и без, но все — в многослойных кожах, на которых висели прозрачные камни и были нашиты блестящие жёлтые узоры, содержащие металл, который не меняется в огне. Уаиллар уже знал, что многокожие зовут его «золото» и очень ценят.

Воин прекрасно понял, что происходит: когда встречаются Великие Вожди кланов, они так же тратят время на церемонии. Иначе может быть обида, и может быть война. А Великие Вожди встречаются не для войны, а чтобы договориться.

Вот, наконец, встречавшие колонну многокожие сделали все нужные жесты подчинения уолле-вождю (Уаиллар, уже многое успевший понять про круглоухих, ничего другого и не ждал). И колонна втянулась в огромный, практически бесконечный аиллоу многокожих.

В нём были ааи, которые показались воину чудовищно колоссальными: в некоторых было аж целых три этажа, и они давили, как горы, хоть и были много ниже. Уаиллар, как воин и военный вождь, приучен был не показывать свои чувства — но сдерживал их с трудом. Да, в первом аиллоу многокожих были здания выше — что-то вроде большого ааи, туда многокожие сходились каждый день и что-то там вместе делали[37], — но в здешних-то многокожие просто жили.

Пока воин вертел головой, стараясь не показывать свое изумление, к телеге с его женщинами, рядом с которой он шёл, прибежал один из уолле, сопровождавших Старого. Он что-то объяснил вознице, и тот повернул в одно из ущелий, разделявших ааи многокожих (Уаиллар не воспринимал их как улицы в своем аиллоу — слишком уж они отличались: не тропки между разбросанными в произвольном порядке жилищами аиллуэ, а ровные прямые расщелины между громадными каменными зданиями).

С помощью уолле и возницы Уаиллара и его женщин разместили в одной из таких громад, в помещении, где было вдвое больше места, чем там, где началась их жизнь среди многокожих. Впрочем, остальное было таким же: лежанки, заплетённые мёртвой кожей и перевитыми мёртвыми же волокнами растений; внутренний двор с источником воды; пара чахлых кустов во дворе; обилие пищи, не всегда привычной, и соседство большого количества крикливых и вонючих круглоухих.

Уаиллар, кстати, недоумевал: почему круглоухие не заботятся о своих зубах? Почему у каждого второго, судя по запаху, гниёт самое меньшее один зуб? Ведь так просто очищать промежутки между зубами после каждого приёма пищи (а если бы они не ели плоть мёртвых животных, то и это было бы не обязательно). И можно же хоть раз в несколько дней поговорить с мелкими животными, которые живут на зубах и питаются ими, чтобы те ушли и перестали пакостить?

Разместившись и поев из своих припасов, аиллуэ быстро заснули: дорога была нелёгкой, усталость тяжёлой, а ночлег, в кои-то веки, совершенно безопасным.

3

Наутро Уаиллар, дрожащий от нетерпения, едва успев принять пищу со своими женщинами (хорошо, что они успели вечером набрать её вдосталь), кинулся исследовать ту большую воду, которую видел с перевала.

Он пошёл к ней один, оставив женщин там, где они разместились. Нацепил на себя и холодное оружие, и все громотрубы, собранные в ааи из каменных брёвен — для уверенности, потому что понимал, что в здешнем аиллоу его никто не знает, и могут быть неприятности.

Глядя, как изумлённо оборачиваются ему вслед все круглоухие — и многокожие, и те, что носят только одну кожу поверх своей, — он радовался своей предусмотрительности. Казалось, все останавливаются и крутят головами, стараясь его разглядеть. Дети бежали за ним вслед, показывая пальцами, да и некоторые взрослые присоединялись к ним.

Если бы не присущее аиллуэ чувство направления, если бы не нюх, доносящий влажные запахи — он, вероятно, потерялся бы в аиллоу многокожих и не нашёл бы пути к большой воде. Но он — воин, он — аиллуо, он — обладает чувствами, которых нет у круглоухих. И поэтому он быстро нашёл кратчайший путь.

Этот путь привёл его к странному месту, где часть большой воды была отгорожена каменными стенами, между которыми зиял неширокий проход, ведущий дальше, вовне. Место у воды там было выровнено, вымощено камнем, который кончался вертикальным срезом: как будто берег обрывался отвесно, только не скалою, а обтёсанными блоками из твёрдого гранита.

Вода пахла не так, как в родном озере, но запахи тут вообще были сильными и, честно говоря, отвратительными. Аромат свободной воды был почти не слышен за вонью гнилой рыбьей плоти, пережжённой смолы хвойных деревьев, пота и прочего, чем пахли круглоухие.

У берегов стояли — Уаиллар не знал, как их назвать — ааи? Да, наверное ааи. Плавучие ааи. Большие, сделанные из дерева, причём воин аиллуо не ведал, что это за породы. Странные, округлые, тёмные от смолы. И они плавали, держась непонятным образом на воде.

От некоторых пахло тем серым порошком, которым заряжались громотрубы. От других — ну, разным. Чаще всего неприятным.

Вода внутри стен, обрамляющих её, не была чистой и не вызывала доверия. Ни пить её, ни плавать в ней аиллуэ не стоило. Не полезно для здоровья.

Уаиллар походил, понюхал и двинулся вправо, где тянуло водою более чистой.

Окружённая стенами вода тянулась на многие десятки шагов. Но, наконец, кончилась. В этом месте к ней сходила стена, выше, чем в первом аиллоу круглоухих, на целых два роста воина. Стену прорезали ворота, охраняемые многокожими с громотрубами и многочисленным холодным оружием. Уаиллара они, впрочем, выпустили без препятствий — то ли их предупредили заранее, то ли повлияло количество громотруб, висящих на оплетающей воина сбруе.

За стеной, к удивлению воина, находился сплошной длинный ряд столов со скамьями. За столами кое-где сидели круглоухие, с оружием и без него (за разными, правда, столами). Самки круглоухих бегали вокруг, разнося на широких подносах что-то съедобное. И снова все взгляды скрестились на аиллуэ. Одна из самок даже уронила поднос.

Уаиллар, не обращая внимания, пошёл дальше — туда, где чуял чистую воду.

Ему очень хотелось понять, чем она отличается от воды их озера — а она отличалась, это чувствовалось по запаху.

Солнце уже заметно сдвинулось на небе, когда он, наконец, дошёл до места, где не было круглоухих, где не стояли их ааи, и где была эта самая вода. Она тихо плескалась в каменный берег, обрывавшийся с высоты роста аиллуэ, а дальше в воде были только камни разного размера, покрытые скользкими даже с виду буро-зелеными водорослями.

Уаиллар, немного подумав, стащил с себя сбрую с громотрубами и засунул её в ближайшую расщелину меж камнями. Снял также и аллэ из железа, подаренное Старым. Оставил при себе только три аэ, родные, свои, в родной своей перевязи из лианы.

Вода шлёпала о камни, пенилась. Уаиллар, обдирая подушечки задних лап о жёсткие камни, зашёл по довольно крутому склону по шею; откуда-то пришла волна, которая захлестнула ему рот. Он отплевался, удивляясь горько-солёному вкусу, и поплыл.

Воин не сразу обратил внимание на то, что вода держит его лучше, чем та, что в озере. И на то, что волны сильнее и выше, чем в озере при таком же ветре.

Вернулся к берегу, ушиб колено о незамеченный камень, вылез на сушу.

Никто не приходил за это время. Всё, что Уаиллар припрятал, ждало его на месте.

Пока он шёл к дому, где их разместили — шкура его схватилась солью и заскорузла, стягиваясь. Мешала свободным движениям. Уаиллар лизнул предплечье — солёная горечь дёрнула язык.

Дома он долго отмывался в фонтане, отплёвывался, полоскал шерсть, стараясь не обращать внимание на круглоухих, которые показывали на него пальцами. Потом вылизывался, сначала один, после помогли обе женщины.

А потом он рассказывал им про большую воду, стихами, которые успел сочинить, пока шёл домой.

4

— Уаларэ, я хотел спросить тебя — ты сможешь помочь Аолли родить?

Он выбрал момент, чтобы застать женщину одну. Аолли очень боялась родов. Это был первый ребенок, и вырванная из привычной жизни аиллуа, оставшаяся без Главной женщины клана и её помощниц, испытывала ужас перед ожидавшим её процессом не столько из-за того, что могло что-то пойти не так, сколько из-за того, что при ней в это время не могло быть положенных в этот момент опытных и понимающих помощниц.

Уаларэ сидела на тёплых от вечернего солнца ступенях дома, в котором многокожие поселили альвов, глядела на золотые от закатного света стены соседних домов и машинально поглаживала уже заметно выделяющийся живот.

Она не сразу ответила воину, повернув к нему лицо, будто только что поняла, что он обращается к ней:

— Я дочь Главной женщины, воин. Меня учили всему, что нужно для аиллуа. Я справлюсь и с сыном Аолли, и с моими двумя дочерьми. Я знаю не всё, но того, что я знаю — хватит, чтобы дети пришли в наш мир здоровыми.

Уаиллар поразился: двоих аиллуа рожали очень редко.

— Как ты можешь знать, сколько будет детей и какого пола? — Спроосил он.

Уаларэ снисходительно улыбнулась:

— Я говорила с ними, и с моими дочерьми, и с сыном тебя и Аолли. Не беспокойся, всё будет хорошо, о Великий.

Женщина обратилась к нему словом, которым обращаются к Великому Вождю.

И тут Уаиллар сообразил, наконец, чего она ждёт и на что претендует:

— У нас пока очень маленький клан, о Главная, но мы будем среди Великих кланов. Не сомневайся! А ты станешь в нем Главной женщиной. Для нас, кто здесь и сейчас в нашем клане — ты уже Главная женщина. И другой у нас не будет, пока ты жива и можешь делать то, что нужно для аиллуэ.

Он не знал, как положено объявлять одну из аиллуа клана Главной, но почувствовал, что поступает правильно: в их крошечном клане, состоящем из троих взрослых и — если Уаларэ права — четырех уолле, — должны были быть и Великий Вождь, и Главная женщина.

И он так же хорошо понимал, что Аолли на роль Главной не годится.

5

Поутру за Уаилларом пришли: один из двух уолле, отиравшихся при Старом и уолле-вожде, тот, что помельче и с жёлтыми длинными вихрами на голове.

Он знаками дал понять, что воину аиллуо следует идти за ним, причём быстро.

Уаиллар нацепил на себя всё, что могло поместиться — на всякий случай — и пошёл за уолле, вынужденно поспешая, поскольку малолеток почти бежал. Воин уговаривал себя, что это не роняет его чести, так как посыльный явно не мог знать обычаев аиллуэ.

Они оказались на широкой площади, которую для себя Уаиллар обозначил как подобие алларэ круглокожих. Площадь была полна круглоухих, а посреди её на возвышении находилось нечто, более всего похожее на пыточный столб. Воин аиллуо был поражён: неужели круглоухие и высокий обычай пытки пленных знают? До сих пор он не сталкивался ни с чем подобным.

Уолле провёл его к ещё одному возвышению, где находились знакомые ему круглоухие: уолле-вождь, Старый, другие, которых Уаиллар знал по первому аиллоу многокожих, и ещё другие, которых он не знал вовсе.

Старый кивнул, показывая Уаиллару, что ждёт его на помосте. Удивительно, как быстро они начали понимать друг друга, даже не пользуясь словами ни на том, ни на другом языке.

«И мы считали многокожих полуживотными?» — в который раз подумал Уаиллар, поднимаясь на помост.

Стоявший там в заднем ряду воин-калека что-то начал объяснять, однако понять его было очень трудно: ему не хватало ни запаса слов, ни гибкости гортани, чтобы правильно произнести многие из них. Всё, что Уаиллар понял — уолле-вождь собирается провести какую-то церемонию, в которой нужно участие аиллуо.

Нужно — так нужно. Старый зря не позовёт.

Уаиллар встал, где показал воин-калека, и принял позу, в которой можно было стоять долго. Сидящий в центре помоста на кресле, слишком огромном для него, вытянув больную ногу на подставку, уолле-вождь что-то говорил. Потом что-то говорили другие, стоящие на помосте. Старый молчал, держась за правым плечом уолле-вождя.

Тут уолле-вождь заговорил снова — и вдруг вытянул руку в сторону Уаиллара, указывая на него. Взгляды всех на площади скрестились на воине аиллуо.

Тот не понял, что это значит, но на всякий случай приосанился, чтобы не уронить чести.

Тем временем речи кончились, и круглоухие не-воины принялись возиться вокруг пыточного столба — или что это было у многокожих? Понять, что и зачем они делают, было невозможно.

Наконец, возня закончилась, уолле-вождь встал и заговорил снова. Из его слов Уаиллар понял только, что кого-то ожидает смерть.

Пользуясь паузой, он спросил воина-калеку, что это было, когда говорили про него. Ответ был невнятен, но раза с третьего Уаиллар, к своему изумлению, выяснил, что уолле-вождь сделал его Верховным Вождём всех аиллуо, живущих в Великом Лесу.

Как можно было назначить Верховного Вождя тому, кто не из Великого Леса, тому, кого не знают Великие Вожди кланов, тому, кто сам не Великий Вождь — Уаиллар не понял, но оценил наглость уолле, распоряжавшегося тем, что ему не было подвластно — видимо, для того, чтобы произвести впечатление на круглоухих, которые собрались на площади.

— Что это значит для меня? — Спросил он у воина-калеки.

Тот, как ни странно, понял вопрос и ответил:

— Теперь все знают, что ты, — тут было слово, которое Уаиллар слышал, но не знал точного значения. Похоже, что-то вроде «свой из ближних[38]», — и неприкосновенен.

Воин аиллуо про себя изумился, потому что никто и так не пытался на него нападать, но принял это к сведению.

6

Меж тем на площадь выкатили, раздвинув толпу, грязноватую телегу, на которой стояла собранная из мёртвых кусков дерева клетка, похожая на ту, в которой держали когда-то Аолли. В клетке, привалившись спиной к одной из её решётчатых стенок, находился довольно толстый круглоухий, одетый поверх своей кожи всего ещё в одну, закрывавшую всё его тело. Странно было, что круглоухого этого привезли на площадь избитого и прошедшего пытки — если многокожие собирались поставить его к столбу, то надо было поддерживать в нём силы и здоровье, чтобы он не сомлел слишком быстро, в чём нет чести.

Круглоухого вытащили из клетки. Уаиллар расстроился: тот и тридцати ударов сердца не способен был выдержать у столба, кто ж так готовит воина для пыток?

Впрочем, похоже, это и не был воин.

Дальнейшее было ещё более странным, и воин аиллуо совсем перестал понимать смысл того, что происходит. Несчастного поставили стоймя, держа с двух сторон, и какой-то многокожий в ярко-белом, закрывавшим всё тело, одеянии стал с ним о чём-то говорить, причём было видно, что он притворяется, что подлежащего пыткам жалеет и ему сочувствует. Закончив говорить, многокожий в белом выудил откуда-то из-под верхней своей кожи малую коробочку, сплетённую руками из мёртвой коры, достал оттуда горсть песка и высыпал убогому на голову.

После чего пытаемого подтащили поближе к столбу, но привязывать не стали, а опустили с перекладины над столбом верёвку с петлёй, накинули петлю на шею, после чего стоявший у столба невооружённый круглоухий крупного телосложения, на голове у которого надет был колпак, резким, сильным движением потянул верёвку, приседая на корточки.

Пытаемый подлетел вверх, хватаясь за петлю, подёргался какое-то время и обмяк.

И это всё?

И это зачем?

Ему даже не дали возможность показать, как он способен встретить смерть.

Уаиллар был очень разочарован. Обычаи многокожих снова оказались для него непонятными, чужими и чуждыми.

А он уже, было, начал примеривать их к себе. Но, видно, всё-таки не ровня многокожие и аиллуо, не воины многокожие, нет, не воины.

Глава 18. Дорант

1

Пошёл четвёртый день, как они в Фианго. За это время произошла целая уйма событий. Во-первых, казнили маркотриаса Айали. Дорант был склонен отговорить Йорре от утверждения приговора: сходу во врагах оказывался целый клан, причём Айали было в Марке много, они держали под собой некоторые важные города и занятия, включая торговлю (повешенный маркотриас был вообще главным в здешней Гильдии — теперь ещё непонятно, как с ней строить отношения), так что вреда от казни было много. Гильдмайстер же очень настаивал, видимо, было между ними что-то личное. Доранту все-таки, наверное, удалось бы убедить Императора, но сам предмет спора повёл себя как полный идиот, устроив скандал, в ходе которого умудрился несколько раз произнести в адрес лично Его Величества серьёзные оскорбления. После этого дорога ему была только в петлю, какими бы ни были его связи.

По случаю казни на офисиаде перед Домом приёмов сколотили помост для Императора и ближних, поставили глаголь с петлёй на блоке и согнали жителей.

Император, после того, как ему рассказали, как был взят Сайтелер, проникся к альву большим уважением (дополнявшимся, видимо, чувством вины за то, что когда-то приказал его убить) и решил дать ему дворянство. На взгляд Доранта, это было что-то немыслимое и нелепое, что могло привести к последствиям, трудно предсказуемым — но парень упёрся, а убедительных аргументов на ум не явилось. Так что пришлось посылать за альвом, который вряд ли понял, что происходит, но держался величественно, как всегда, когда его звали в свиту Императора.

Хуже всего было то, что время утекало, просачивалось между пальцами, и никак не удавалось не только удержать его в ладонях, чтобы успеть всё нужное, но даже и просто припомнить, перечислить, не упустить то, что необходимо было сделать. При этом Дорант чувствовал буквально всей кожей: каждый час, на который задерживается отплытие в Акебар, уменьшает их шансы на успех.

Очень много времени тратилось попусту на всякие торжества, приёмы, обеды и прочие протокольные затеи. Но это было неизбежно, Дорант сам настаивал, чтобы Его Императорское Величество не пропускал такие мероприятия, хотя бы те, которые устраивали важные и нужные люди. В день набиралось два-три, и хорошо, если по часу — а то и по три. Хорошо хоть, балы не затевали, уважая увечье Его Величества.

На то, что действительно следовало сделать — оставалось всего ничего, а не все дела можно было доверить другим людям.

Ещё и Харран не мог ничем помочь: он никак не оправлялся от раны, да и, похоже, ему становилось всё хуже. Опохве Асарау было недостаточно сильным; Дорант всё чаще думал, как нужна была бы здесь Саррия.

Он вообще часто вспоминал семью и свой дом. Их очень не хватало.

Дом, который Дорант купил, когда привез Саррию в Акебар — тому уже лет пятнадцать — находится недалеко от стен крепости Святого Валлиера. Крепость стоит над рекой Акебар, проталкивающей свою желтую мутную воду далеко в залив; река судоходна миль на триста, до самого Жежанса. По ней, конечно, не плавают океанские корабли: они перегружают то, что привезли из Империи и других земель, на речные суда в столичном большом порту. Но не сразу: обычно сначала товары попадают на многочисленные склады, окружающие гавань. На этих же складах скапливается и то, что вывозится из Заморской Марки.

Крепость своими пушками полностью перекрывает устье.

На юг от устья берег искривляется, образуя скалистый мыс, и на этом мысу устроен довольно мощный форт, усиливающий оборону Акебара с моря. Опасаться есть кого: и арнийские пираты, и боевые корабли Гальвии в давешнюю войну не раз пытались прорваться в порт и высадить десант, чтобы добраться до скопившихся в городе богатств. Вне гавани пристать к берегу невозможно из-за отвесных скал и окружающих их рифов. А идти от ближайшей удобной гавани по зарослям тропического леса — это несколько дней, а с пушками — как бы не неделя.

Зато на этих самых отвесных скалах оказалось удобно строиться горожанам. Там поселились купцы, небогатые дворяне (богатые селятся поближе к дворцу вице-короля, у реки, за крепостью), самые успешные из ремесленников — те, кто обслуживают двор.

Дом Доранта как раз на полпути между южным бастионом крепости и этим районом, там, где начинается мыс с фортом.

Дом — по меркам столицы — невелик (хотя в Кармоне был бы из самых крупных: у него три этажа). Фасад его имеет всего лишь четыре окна, как и у большинства соседних: от числа окон по ширине фасада зависит налог на владение. Зато в глубину он простирается настолько, что на каждом этаже хватает места на четыре комнаты. Правда, не во всех есть окна — но так ведь и кладовые нужны, и мастерская хозяину, и одежду где-то надо держать, да мало ли что.

Боковые стены — впритык со стенами соседей. Столица, тесновато.

За домом есть небольшой (и такой же узкий) участок, где Саррия сажает пряные травы, кое-какие овощи и цветы. Там же стоят качели для дочки и растут два туяровых дерева, под которыми прохладно даже летом. Участок отделен от соседних высоким забором. В торце забора есть ворота, через которые доставляют в дом продукты и другие товары. Конюшни и каретного сарая нет: Дорант снимает несколько стойл в таверне, что на ближайшей площади. Выезд же ему не по чину.

В самом доме уютно. Саррия — руками горничной Наны — поддерживает чистоту и порядок, а своими руками — украшает комнаты. Дочка Лони постоянно этот порядок перестраивает по-своему, отчего в темных коридорах даже и теперь, когда она уж подросла, можно наступить на игрушку или споткнуться о какой-нибудь предмет детской мебели. С кухни доносятся запахи острых маркийских блюд, которые готовит кухарка Лива.

На третьем этаже у Доранта кабинет и две большие террасы, выходящие на оба фасада. С обеих видно море и устье реки. Дорант любит сидеть там утром или вечером, когда не жарко, в большом кресле, смотреть на море и пить терпкое красное вино. Саррия, уложив дочку, приходит и садится рядом; кладет ему голову на плечо, обнимает. Они долго сидят рядом, обмениваясь немногими словами, а потом уходят в спальню.

И вот всё это — далеко, и когда он снова это увидит — непонятно.

2

Против ожиданий, самым сложным делом[39] оказалось решить, как распределить людей и грузы по кораблям. Гальвийские были забиты их собственными экипажами и морской пехотой; два корабля Дорантова кумпанства были меньше, и если всех, кто пришёл с Императором в Фианго, разместить на них — то только стоя.

А ещё надо было взять с собой пушки, причём не только те, которые притащили из Кармона, но и те, что Дорант захватил в Сайтелере. Всего получалось не меньше дюжины. И к ним прислугу из пушкарей своих и позаимствованных в Фианго, по полдюжины человек на орудие, а с командирами и обозниками — весь десяток.

И лошади. Дорант не собирался брать на корабли кавалерийских коней, но без упряжек пушки малоподвижны, и надо на чём-то возить порох и снаряды. То есть по шестёрке на орудие. Семьдесят две головы.

Пришлось идти на поклон к гальвийцам, чтобы взяли хоть часть артиллерии. Те тут же снова начали вымогать на свои корабли Императора. Но Йорре, накрученный Дорантом, заявил, что благородные люди Империи не поймут, если он явится народу не на имперском корабле и не под имперским флагом, и упёрся на этом. Гальвийцы вынуждены были отступиться, скривив при этом свои усатые рожи с голыми подбородками.

Пушки и лошадей, впрочем, взять согласились.

По счастью, в Фианго были, кроме Дорантовых, ещё четыре торговых корабля, принадлежавших негоциантам, которые занимались торговлей вдоль побережья. По сути, практически чистые транспортники, имевшие совершенно смехотворное вооружение из нескольких пушчонок и фальконетов, только от дикарей на пирогах отбиться. Владельца двух из них удалось обольстить ласковым отношением Императора и уговорить присоединиться к походу. Два остальных принадлежали акебарским купцам, и капитаны без воли хозяев наотрез отказались участвовать в деле, которое могло кончиться по-разному.

Стали грузиться, сначала затаскивая тяжёлое, потом коней. Потихоньку заводили на суда и воинов, и тут снова вылезло неожиданное: гаррани, оказалось, жутко боятся моря. Пришлось уговаривать, и удалось уговорить почти всех — кроме нескольких десятков, которые, только завидев шаткие сходни, падали на колени и молили Доранта их от этого избавить.

В их число, к огромному удивлению комеса Агуирры, попал Асарау, сын Кау, сына Вассеу:

— Дорант-эр, не заставляй меня! Я лучше снова встану к столбу пыток у альвов, чем взойду на это, что качается и хлюпает в воде! Я знаю, там, где вода сливается с небом, нету дна, и если уйдёшь в воду — это верный конец!

Гаррани живут в лесах, где самая глубокая река — по пояс, а озёр и вовсе нет. Плавать они не умеют, отсюда и страх перед водой, не имеющей дна.

Дорант не стал настаивать. В конце концов, Асарау останется при Харране, может, сумеет тому помочь.

Как ни странно, узнав как-то о намеченном отплытии, пришли альвы, которых Дорант как раз собирался оставить в Фианго. Не без труда удалось понять, что они не собираются нигде быть без Доранта, потому что доверяют из людей только ему. Он попытался скинуть их на остающегося Асарау — не получилось, несмотря на то, что с тем общаться альвам явно было проще, чем с самим Дорантом, как бы он ни старался научиться их языку.

Это, однако, была самая мелкая из проблем.

Гораздо сложнее было решить, на каком из имперских кораблей плыть Императору. Дорант склонялся к «Прекрасной Лони», которая ходила быстрее всех участвующих в походе судов и могла, при необходимости, оторваться не только от них, но и от почти любого корабля — что имперского, что гальвийского, — захоти тот её преследовать.

Но она была меньше и слабее вооружена, чем «Прекрасная Саррия», и в конце концов, решили, что Император пойдёт на флагмане.

Ещё ушло какое-то время на то, чтобы заказать в Фианго императорский штандарт для «Прекрасной Саррии». Герб императорского рода, будь он проклят! На него просили не меньше двух дней, потому что сложный, а у местных ремесленников мало опыта в таких делах.

Но без штандарта плыть было невместно, и пришлось согласиться на эти два дня. Дорант прекрасно понимал, что они легко растянутся до трёх, если не четырёх. А куда деваться?

В довершение всего наместник Фианго каваллиер Гасетт пригласил Императора с ближними посетить местный театр (а в Фианго был-таки театр), где знаменитая на всю Марку труппа Бегилона давала оперу «Атерче победитель».

Ещё целый вечер прахом, самое продуктивное время.

3

Организация посещения театра выросла в целую историю. Во-первых, нужно было соблюсти придворный церемониал, который был сложен, напыщен и полон условностей, кои нельзя было обойти никак, чтобы не осквернить святыни. Дорант от души пожалел Йорре, которому, с его больной ногой, придётся стоять и ходить куда больше, чем он мог себе позволить без неприятных ощущений.

Во-вторых, в театр не допускались люди с боевым оружием. Но поощрялось церемониальное, облегчённое и украшенное. Ни у Императора, ни у Доранта, ни у кого из тех, кто пришёл в Фианго вместе с ними, такого, разумеется не было. И это создавало угрозу безопасности Императора. Местный гуасил клялся, что его стража обеспечит защиту — но Дорант не знал этого гуасила лично, видел его всего два раза и не имел оснований ему доверять.

Пришлось просить Венеу, сына Оррау, сына Аллеу, чтобы дал шестерых гаррани из самых надёжных, и чтобы они были внимательны и готовы, случись что, закрыть Императора своими телами. Дорант объяснил, как они должны стоять и ходить, и — что обошлось ему гораздо дороже по части спокойствия — объяснил Йорре, как тот должен себя вести, чтобы его можно было защитить. Юноша всерьёз воспринимал такие понятия, как «умаление чести» и «доблесть рыцаря», что в его статусе и положении было уже даже не смешно. Пришлось прикрикнуть, пользуясь тем, что разговор был наедине, и, когда парень обиженно заткнулся, подробно рассказать, что на самом деле на кону, что такое ответственность и что такое обязанности Императора.

Йорре впечатлился и полдня ходил задумчивый. Дорант предвкушал, когда Император начнёт интересоваться, нельзя ли соскочить, но так и не дождался. Чему на самом деле был рад, потому что Император, который понимает, что власть — это обязанности и ответственность, а не абстрактная честь, лучше, чем тот, которому на это наплевать.

На всякий случай Дорант прихватил с собой короткую пиштоль из Сайтелерской добычи, зарядив ее картечью. Повесил её на импровизированную перевязь, загнал назад, за левое бедро, а ремень перевязи скрыл под камизолом.

Наконец, настал вечер; они длинной кавалькадой, окружающей карету с Его Императорским Величеством, дотянулись до театра, который был в двух сотнях шагов от дворца наместника, куда они переехали жить на третий день, церемонно выгрузились, зашли в театр и в просторном фойе выдержали все положенные ритуалы, включая представление владельца труппы наместником, представление труппы (всех по очереди) её владельцем, представление важных лиц города и окрестностей, которые ещё не успели представиться до того, и прочая, и прочая.

К концу действа у Йорре разболелась нога, он морщился, что неадекватно воспринимали представляемые, но терпел. А потом пришлось подниматься четырьмя маршами лестницы в центральную ложу, откуда было лучше всего видно и слышно. Там парень, наконец, присел в назначенное ему кресло — не столько удобное, сколько огромное и вычурное — и попытался растереть ногу, но из зала понеслись аплодисменты, и пришлось вставать, подходить к барьеру и кланяться.

По счастью, до начала спектакля прошло с четверть часа, и Йорре успел прийти в себя.

Доранту пришлось в это время выдержать небольшую битву за то, чтобы правильно разместить телохранителей — и то наместника Фианго он вынужден был впустить в ближний круг.

Наконец, началась опера.

Как любой дворянин Империи, получивший обычное домашнее образование, Дорант читал роман «Атерче победитель» и знал его сюжет. Однако на сцене разворачивалось действие, которое не совпадало с романом дословно. Как смог понять Дорант, пытаясь вслушиваться в рулады певцов (а женские роли тоже исполняли мужчины), из романа выгрызены были некоторые сцены, с точки зрения либреттиста, самые эффектные, и переведены в стихи. Неясно было, однако, почему стихи эти — состоящие из пяти, самое большее, десяти строк — пелись с таким количеством повторений.

Вообще Дорант никогда не был в восторге от сюжета этого романа: он казался ему идиотским, несмотря на то, что, как было принято считать, был изложением настоящей истории, запечатлённой древним летописцем. Там полководец великого царя убил его, свалив убийство на собственного сына (которого великий царь оскорбил), в расчете на то, что сможет контролировать наследника. Но сын полководца (и друг наследника) состоит в отношениях с сестрой наследника, а наследник, в свою очередь, влюблен в его сестру (дочь полководца). В результате задумка полководца рассыпается из-за того, что наследник не может поверить, что его друг мог убить его отца. Наследник находит сына полководца и выясняет с ним отношения. Тут приходит полководец и кается в преступлении.

В конце концов полководец кончает самоубийством, а остальные дружно женятся.

Чушь, конечно, но музыка чудесная[40].

И голоса были прекрасны, только замазанная гримом щетина на лицах женских персонажей смотрелась странновато.

4

Оба антракта просидели в ложе, чтобы не нагружать ногу Йорре (и заодно не подвергать его рискам в толпе). Пришлось, правда, принять нужных людей, в их числе граба элс Штесшенжея, который занырнул в ложу в первом же антракте и попытался влезть на такое же место, как то, что занимал наместник Фианго — внутрь ближнего круга охраны. Доранту удалось этому мягко воспрепятствовать, однако гальвиец, со своим шипящим акцентом, принялся ездить по ушам Императора. Пришлось это терпеть, хотя и не долго: как только начался второй акт, граб, поневоле делавший вид человека, тонко чувствующего искусство, заткнулся.

Дорант незаметно выскользнул из ложи и пошептался с несколькими людьми. В результате во втором антракте гальвийцу не удалось сказать ни слова, потому что к Императору явились владелец труппы, гуасил, тот самый местный купец, чьи два корабля удалось привлечь к перевозкам, и просились ещё посетители, да антракт кончился.

По окончании третьего и последнего акта Дорант и хотел бы увести Йорре отдыхать, но не дали наместник и владелец труппы, умолившие Его Императорское Величество присутствовать на торжественном (кто бы сомневался) отмечании успешного спектакля.

Поскольку Йорре, когда актёры выходили кланяться, из вежливости похлопал, встав в ложе так, чтобы его было видно, отвертеться не удалось.

Как выяснилось, в театре был просторный зал, в котором собралось всё приличное общество Фианго, и куда, переодевшись, наконец, в приличные мужские костюмы, вышли члены труппы во главе с её хозяином.

Император, считая себя здесь в безопасности, выдвинулся вперёд. Вышел при этом из шестёрки телохранителей. Дорант поторопился встать за его левым плечом.

Тут на натёртый паркет в промежутке между труппой и Императором выскочил какой-то дворянчик, одетый в шикарно расшитый камизол и обтягивающие штаны, которые заправил в короткие сапожки мягкой кожи, явно не приспособленные для того, чтобы ходить даже и по улицам, не говоря уже о лесе.

Дорант напрягся, поскольку на бедре у дворянчика болталась тонкая рапира с золочёной вычурной рукоятью.

Дворянчик, однако, не стал предпринимать враждебных действий против Императора. Он, напротив, обратился к Доранту:

— Не поясните ли мне, каваллиер, — он явно знал, кто такой Дорант и какова его история, — какой тайной магией вы пытаетесь вовлечь Его Императорское Величество в противоестественные отношения между мужчиной и мужчиной, неприличные для существа человеческого рода и противные Богам?

Дорант даже сначала не понял того, что услышал.

А когда понял — взбесился:

— А кто вы такой, чтобы задавать благородному человеку такие непристойные вопросы?

— Я-то человек известный, и в моём благородстве нет ни у кого сомнений. Я комес Леанты, Кенвер, пятый этого имени. А вот кто такой ты, безродный извращенец?

Дорант с трудом протолкнул через сведенные от бешенства скулы:

— Я, Дорант из Регны, милостью Его Императорского Величества комес Агуиры, вызываю вас. Дуэль до смерти.

Зал затих с неимоверной быстротой. Вокруг Доранта и комеса Леанты образовался круг пустоты. В тишине прозвучали вдруг неровные шаги, и на краю этого круга, сквозь расступившуюся толпу, появился Император:

— Комес Агуиры, я не разрешу вам…

Дорант повернулся к нему, сверкнув глазами; скулы его по-прежнему сводила судорога. Лицо его было таким, что Император осёкся. Дорант, поклонившись по этикету, произнес:

— Верно ли понимаю я, Ваше Императорское Величество, что вы хотели бы запретить оскорблённому дворянину защитить свою честь в поединке?

Он не стал цитировать полностью общеизвестную статью Дуэльного кодекса, гласившую: «Никто не вправе воспрепятствовать оскорблённому дворянину защищать его честь, выйдя один на один с оружием в руках против оскорбителя, как описано в настоящем Кодексе, за исключением случая, если некто, с согласия оскорблённого, выйдет на поединок вместо него». Сделай он это, он вынудил бы Йорре действительно выйти на дуэль вместо себя — что было не по чину, неуместно, и привело бы — с учетом личности противника — к неизбежной бессмысленной гибели Императора.

И, возможно, Империи.

А может, и нет, кто знает…

Йорриг, Седьмой этого имени, пунцовый от неловкости, проговорил быстро, но достаточно громко:

— Нет, Дорант. Я погорячился. Делайте, как знаете.

По залу, будто порыв ветра в камышах, прошелестел шёпот. Император извинился перед дворянином — пусть комесом, пусть даже комесом Агуиры — неслыханно! И к тому же публично обратился к нему по имени.

Оскорбитель меж тем растянул губы в злорадной улыбке:

— Вот и отлично. Вы меня вызвали — выбор оружия и условий за мной. — Он сделал театральную паузу. — Так вот: мы сражаемся здесь и сейчас, на том оружии, что на себе у каждого!

И он с видом превосходства глянул на одинокую дагу на правом бедре Доранта.

Тот неторопливо расстегнул камизол и, потянув под ним перевязь, выдвинул из-за спины кобуру с пиштолью. Противник его побледнел и приоткрыл рот. Потом сглотнул и проговорил почему-то фальцетом:

— Начинаем с трех шагов! По счету «три»! Оружие должно быть в руках!

И снова порыв ветра в камышах: всем было очевидно, что оскорбитель рассчитывает покончить дело одним стремительным выпадом. Пока-то противник его будет подсыпать порох на полку…

Ему невдомёк было, что Дорант, по примеру своей любимой четырёхстволки, велел переделать всё огнестрельное оружие, которым пользовался сам и которое было у его боевых слуг. Теперь затравочный порох постоянно был в хитрой коробочке, приделанной к огнепроводному отверстию и закрывающейся плотно пригнанной крышкой, которая сдвигалась специальной тягой при нажатии на спуск.

Дорант стянул с себя камизет, не без труда справившись с узкими рукавами, сбросил его на чьи-то услужливые руки и, вытащив из ножен дагу, взял её прямым хватом в левую руку. В правой — была уже пиштоль.

Комес Леанты тоже освободился от камизета и держал в руках свою игрушечную костюмную рапиру. Узоры на её клинке, впрочем, не позволяли обольщаться, что оружие это сломается при первом ударе о хорошую сталь.

В зале меж тем расчистили от толпы место, причем присутствующие сгрудились позади Доранта, а за спиной его противника, шагах в пяти, была лишь стена. Многие в зале знали на опыте, что такое огнестрел.

На паркете уже провели мелом две черты в трех шагах одна от другой.

— На позицию! — Скомандовал чей-то властный голос.

Доранту до черты было два шага. Он встал к ней носками сапог, держа дагу и пиштоль в опущенных руках.

Противник плавным, змеиным движением преодолел три шага до черты и тоже застыл на ней, только рапира его смотрела остриём на Доранта.

— Три… Два…

Комес Леанты, не дождавшись слова «Один», сделал длинный выпад рапирой, почти прижавшись к самому полу. Дорант, ожидавший этого, сдвинулся влево с поворотом, отбивая рапиру дагой, и одновременно выстрелил практически в упор в голову оскорбителя.

Девять картечин, пролетев две ладони, эту голову просто снесли.

Тело комеса Леанты рухнуло на пол с глухим стуком. Рядом упала и покатилась смешная рапира со сферической чашей без крестовины.

Дорант потряс головой, пытаясь вернуть слух, задавленный грохотом выстрела в помещении, но не преуспел. Звуки проникали в голову как сквозь вату и путались там, не давая разобрать, кто что говорит.

А говорили все. Кричали, если точнее.

И визжали женщины, благо что немногочисленные.

Особенно те, на кого попали брызгами кровь и мозги покойного комеса.

Глава 19. Интерлюдия шестая

1

Выйти в море удалось только через день, и это было ещё быстро: Доранту и гильдмайстеру пришлось подгонять и настаивать, поскольку общее настроение было — отдохнуть в удобных домах гостеприимных жителей Фианго.

Тем не менее, провозившись сильно за полдень, всё-таки погрузились на корабли и пошли из порта.

На шканцах «Прекрасной Саррии» было тесно: как всегда в последнее время, вокруг Императора столпились желающие быть поближе к власти.

Корабль, выведенный баркасами за мол, расправил паруса. Ну, не сам, естественно, расправил: полсотни моряков, стремглав забравшихся по вантам на реи, пыхтя, развернули жёсткую парусину; другие три десятка на палубе потянули за многочисленные канаты — и мачты окутались бледно-кремовыми облаками, вначале обвисшими, как груди старухи, но постепенно набирающими объем и упругость.

Под их давлением корабль слегка накренился и медленно двинулся вперед, хлопаясь носом или бортами — кто их разберет — о невысокие волны, и поскрипывая деревом.

Дорант оглядел горизонт впереди и увидел нечто, заставившее его вытащить из портупеи и приложить к глазу верную подзорную трубу.

На самом горизонте, медленно всплывая над ним, тёмными зазубринами виднелись треугольные паруса.

Много парусов.

Очень много парусов: они простирались на всю правую половину горизонта.

Дорант лишь раздражённо дёрнул щекой, когда кто-то спросил его, что он там видит. Но через пару минут, отняв от глаза трубу и повернувшись к Императору, сказал:

— Ваше императорское величество, соблаговолите немедленно уволить меня с должности главнокомандующего, ибо я для неё непригоден. Я должен был это предвидеть.

— Что случилось? — Спросил Император, не дав Доранту продолжить.

— Там, впереди, галерный флот Марки, едва ли не в полном составе, — ответил Дорант. — Я должен был учесть, что вице-король не дурак. Он сообразил, что мы пойдём в Акебар морем, и понял или узнал от шпионов, откуда пойдём. Если они перекроют нам путь — придётся возвращаться в Фианго, а это конец всей кампании. Нас в крепости просто запрут, и этим всё кончится. С суши Фианго отрезать несложно, если вице-король везёт достаточно пехоты. А мы ещё не все корабли вывели из порта.

Треугольные паруса меж тем всё прибавлялись; Дорант снова поднял подзорную трубу:

— …Десять… двенадцать… шестнадцать… восемнадцать. Восемнадцать галер, ваше величество. Это весь акебарский галерный флот, который сейчас на плаву. Вице-король не стал брать корабли — для скорости, в это время года ветры не благоприятствуют плаванию в северном направлении. Галерам же, с косыми парусами и при наличии вёсел, ветер не большая помеха.

Вслед за «Прекрасной Саррией» и «Прекрасной Лони» из порта вышли меж тем уже оба торговца; баркасы вытягивали сейчас первый из гальвийских галеотов. Лёгкий ветер, дующий вдоль берега, разворачивал и надувал поставленные паруса.

Галеры медленно приближались. Уже были видны их чёрные низкие корпуса, по одному поворачивающиеся в сторону Фианго. То одна, то другая принимались сворачивать паруса и убирать мачты. По бортам веером раскрывались вёсла, начиная затем ритмично опускаться и подниматься. Галеры при этом заметно ускорились.

— Главное, к ним под куршейные пушки не попасть. — Сказал Зарьял, странно выглядящий с синяками вокруг обоих глаз и свернутым на сторону носом — не повезло ему в битве при Сайтелере.

— Под какие?

— Куршейные. У галеры пушки только вперед смотрят. Самая большая в середине, по обоим бокам от нее ещё по одной или по две. Большая и называется куршейной. Она на иной галере почти как осадная может быть, такая же здоровущая дура. Если в борт попадёт — сразу проломит. Зато наводить их трудно, приходится всей галерой крутиться. Эх, только бы ветер посвежел, тогда прорвёмся… может быть, коли боги пособят.

— А не посвежеет?

— А не посвежеет, они нас прижмут. Им на вёслах поворачиваться-то легче. Когда ветер тихий, корабль вообще не развернёшь по-быстрому; в бою, бывает, приходится шлюпки спускать да ворочать корабли бортом к врагу на буксире. А им хоть бы что: и развернутся как надо, и вплотную подойдут для абордажа. А у них там одних солдат три-четыре сотни, вон, головы над бортом, как икра в селёдке. Да если ещё на вёслах вольные — считай, дюжина гребцов на каждый ряд, а рядов где двадцать пять, а где и тридцать два. И все бугаи здоровенные, на весле дохляк какой и даже просто обычный мужик не выживет.

— Я слышал, что на галерах только каторжники гребут? — Спросил Император.

— Это где как, ваше величие. — Зарьял так и не мог запомнить правильное титулование Императора, но на это никто уже давно не обращал внимания. — Синтарцы — те да, свободных на вёсла не сажают, это позор у них на всю жизнь. Гальвийцы на военном флоте тоже каторжниками обходятся, ну да там у них на флоте галер мало. А вот те галеры, которые не королевские — они у гальвийцев могут и вольных гребцов иметь, особенно ежели от короля патент получили вражеские корабли в море перехватывать. У Империи и так, и так бывает. В Марке много каторжных, их сюда специально шлют, а за океаном чаще как раз вольные. Там у крестьян земли мало, жрать (извините за грубое слово) вовсе нечего бывает. Особенно если семья большая. Так они младших сыновей гонят кого в солдаты, кого на корабли: там хоть кормят вволю. Гребцам, кстати, больше всех достаётся: работа тяжкая, а если гребец голодный — галера, глядишь, врага не догонит или наоборот, не убежит. Еда простая, конечно, сухари да отвар из телячьих костей или солонины, да вина красного с водой намешают. Так в деревне и того не каждый день поешь. Ну, здесь, в Марке, конечно, крестьянину куда как легче жить, земли свободной много, да и родит она тут лучше, чем в старых странах. Оттого в Марке если кто вольный в гребцы идёт, так значит, совсем себя потерял. А их немного, таких-то, да и по большей части в гребцы они не годятся: народишко хилый от пьянства или от болезней. Так что на этих галерах, скорей всего, прикованные — разве что вице-король распорядился солдатиков туда посажать. Ну да это вряд ли: коли гребец не обучен да не приучен, от него толку мало, даже если богатырь природный.

Император поднял вопросительный взгляд на Ходэуса; тот кивнул, подтверждая, и добавил:

— У нас есть преимущество при абордаже: борта высокие, и галере бортом к нам встать неудобно из-за вёсел, будут носом подходить и мостик перебрасывать. И против их трёх-пяти пушек будет весь наш борт. Если подпустить вплотную и обстрелять картечью — авангард абордажников сшибём, да и остальным достанется. А там вся надежда на ваших воинов, их стволы и мечи. У меня команда небольшая, корабль всё-таки торговый.

Дорант подумал, что на восемнадцати галерах может быть, при полной загрузке, от пяти с половиной до семи с половиной тысяч солдат. На своих восьми кораблях, считая два транспорта, сторонники молодого Императора везли сейчас полторы тысячи гальвийцев и тысячу своих, больше не поместилось. По три сотни на корабль, чуть больше. Один на один — есть шанс на удачу; если две галеры навалятся — вряд ли, количеством задавят. Так что — действовать надо, как Ходэус говорит.

Впрочем, ему и командовать.

— Иллар, — обратился он к Ходэусу, — я тебя правильно понял, что надо заряд пороха уменьшить, а картечи — удвоить?

Тот с удивлением посмотрел на Доранта: ничего подобного он не имел в виду. Но, подумав, кивнул.

— Ты сможешь дать сигнал остальным кораблям, чтобы сделали так же?

И снова Ходэус задумался, и снова кивнул:

— Смогу, конечно. Я гальвийские сигналы знаю.

Дорант, которому, честно говоря, и в голову не пришло, что у гальвийцев сигналы могут отличаться от имперских, вздохнул с облегчением и добавил:

— Не забудь скомандовать, чтобы стреляли из пушек, когда из пиштоли попасть уже можно.

Помянутые же гальвийцы, между тем, выползли уже из гавани за волнолом и тоже разворачивали паруса.

Ходэус подозвал кого-то из экипажа, и вскоре на бизань-мачте гирляндой заплескались, расправляясь под ветерком, яркие флажки.

— И ещё, — добавил Дорант, — вели спустить императорский штандарт. Пойдём под одним имперским.

2

Комес Галлибы отнял от глаза подзорную трубу и скомандовал:

— Передать на все корабли, чтобы рубили мачты и снимали тенты! — Он выразительно взглянул на командира «Кампиданы», и тот замахал руками, раздавая команды своим людям.

Матросы, стараясь не толкнуть густо набившихся на кормовую площадку — мостик галеры офицеров высокого ранга, занялись разборкой цветастого тента, прикрывавшего площадку от солнца. Другие отпускали ванты и заваливали — «рубили», в морской терминологии — мачты, не тратя время на то, чтобы собрать на наклонные реи и закрепить паруса. На палубе соберут, если время будет. Главное, сгрести их по центру, чтобы не мешались на куршее, нешироком продольном мостике, простиравшемсчя от трапа, ведущего с кормовой площадки, до носовой поперечной платформы, где стояли пушки. За пушками, на самом носу, команда уже разворачивала из походного положения «ворон» — перекидной штурмовой мостик с кованым клювом на конце, по которому абордажники должны забегать на борт вражеского корабля.

Комес Галибы тем временем снова прижал подзорную трубу к глазу.

Из порта Фианго выползали, вытягиваемые баркасами, пузатые парусные корабли. Океанские, мореходные, могучие. С большим количеством пушек по бортам. Страшные в бою, когда он в открытом море и есть ветер, и беспомощные при безветрии.

Сейчас было почти что безветрие, промежуток между ночным и дневным бризом. Но ветер постепенно усиливался.

Первым шёл некрупный корабль имперской постройки, судя по обводам, довольно быстроходный, но неспособный нести много орудий. Вооружённый купец, перевозящий что-то мелкое, но дорогое: серебро (а то и золото), чокло, жемчуг. Доставить быстро, при нападении от сильного убежать, слабого повредить или утопить. Серьёзный противник, когда есть ветер и место для манёвра. И когда нечем его зажать.

За ним видно было ещё три имперского типа кораблика поменьше.

Дальше шли четыре гальвийца, толстых, широких, тяжёлых. С кучей парусов, которые они как раз ставили. С кучей пушек на трёх палубах. С кучей народу — и матросов, и морской пехоты.

Его бы воля, комес Галлибы никогда на галерах не полез на эти корабли. Но воля была не его, сил было у него заметно больше (он, впрочем, мимолётно пожалел о высаженных бойцах дуки Местроса), а ветер был слаб — и значит, у галер было преимущество.

Корабли противника медленно увеличивались в поле зрения, и стало ясно, куда ведёт их курс. Комес отдал команду повернуть в их сторону «все вдруг», и восемнадцать галер из кильватерного строя уже за несколько минут сформировали строй фронта, идя ровно, нос к носу, на расстоянии в четыре кабельтовых[41] друг от друга — перекрыв при этом семь морских миль пространства, три четверти горла залива Фианго.

Если какой-то из кораблей противника попытается прорваться между ними — соседним галерам нужно всего пять-шесть минут, чтобы стянуться вплотную к нему для абордажа.

И они точно намного более манёвренны.

Это была бы очень лёгкая игра, когда бы не пушки. На половине галер стояло их всего по три, на остальных — по пять. По оси галеры ставились самые мощные, по сорок восемь фунтов. Бортовые были по тридцать два или двадцать четыре. И их очень неудобно было заряжать.

А у гальвийцев по тридцать — тридцать шесть пушек на борт. И на нижней палубе — тридцатишестифунтовые, а выше — двадцать четыре. Плюс фальконеты на фальшбортах, скорострельные благодаря сменным зарядным блокам в казённой части[42].

Противники, между тем, сблизились уже на полторы мили. Корабли начали уваливаться вправо, становясь в линию вдоль строя фронта галер. Это было опасно: подставляло галеры под продольный залп всем бортом, если бы самозванцу удалсь сократить дистанцию еще хотя бы вдвое.

К тому же получилось, что почти половина галер оказалась без противника. Флот самозванца с самого начала сместился к центру строя галер, и после манёвра вправо оказался против левого их фланга, оставив правый висеть.

Комес Галлибы повелел дать сигнал, чтобы правофланговые галеры ускорились и загнули фланг, чтобы охватить хвост колонны самозванца.

«Кампидану» же он направил, взяв левее, на самого большого гальвийца, который нёс огромный адмиральский флаг.

В конце концов, не на хилых же торговцах пойдёт самозванец в столицу, рискуя жизнью? Конечно, он воспользуется помощью гальвийцев, и конечно, он должен быть на самом сильном их корабле.

3

— Ветер усиливается, — сказал Ходэус, — нам бы выйти в полный бакштаг, мы сможем дать узлов шесть. А галерам на такой волне больше четырёх не развить.

Дорант оглядел горизонт, с которого галеры вице-короля спустились уже заметно.

— Мы можем проскочить между вон той, — он показал на крайнюю справа, — и берегом?

Ходэус покачал головой:

— Там камни. Рискованно, можем борт пробить.

Дорант вздохнул:

— Тогда идём между крайними двумя. И да помогут нам Четверо.

Йорре кивнул, делая вид, что понимает, о чём идёт речь, и в который раз поблагодарил Четверых, что сделал ставку на Доранта — который явно знал, что надо делать.

Если бы он мог прочитать мысли комеса Аугиры, ему осталось бы только броситься за борт, потому что Дорант вовсе не был так уверен в правильности принятого решения, как показывал. Он только знал, что если ты командуешь людьми — они не должны сомневаться в тебе. Ты сам — сомневаться в себе можешь. Но никто из тех, кто полагается на тебя, знать этого не должен ни в коем случае.

— Держись поближе к правой галере, — сказал Дорант Ходэусу, — как можно ближе. Если начнёт поворачиваться носом на нас — бей всем бортом. Если не начнёт, бей всем бортом, когда будем проходить мимо.

Он подумал ещё и попросил:

— Скомандуй, чтобы все, у кого есть огнестрел, были готовы, и стреляли по гребцам и тем, кто на носу галеры, но не раньше, чем я скомандую. У кого будет осечка, или кто выстрелит раньше — сам прибью.

Ходэус отправил под палубу нескольких унтеров, и вскорости из люков полезли люди с самыми разными стволами.

Дорант спросил:

— Ты знаешь, кто стреляет лучше всех?

Ходэус кивнул.

— У них мшетты есть?

Ходэус снова кивнул.

— Пошли их на марсы, пусть по готовности стреляют в офицеров на мостике.

И снова Ходэус коротко прижал подбородок к груди, после чего отошёл ненадолго — пошептаться с одним из офицеров.

Не прошло и пары минут, как по выбленкам на марсы побежали несколько матросов, отягощённых длинноствольными мшеттами.

Дорант с сожалением подумал, что на гальвийском корабле ему не пришлось бы отдавать такие команды. Да и на военном имперце. Это всё было в уставах, и командиры кораблей должны были делать такие распоряжения сами — заблаговременно.

Возможно, его утешило бы, что командир «Прекрасной Лони» так и поступил. Военный опыт не проходит бесследно.

И, возможно, его утешило бы, что как раз на гальвийцах ничего этого сделано не было.

Да и орудия не перезарядили, несмотря на поданный сигнал. Как были ядра с полным пороховым зарядом, для стрельбы на дальнюю дистанцию по полнобортным кораблям, так и остались.

4

«Прекрасная Саррия», тем временем, сближалась с крайней правой галерой на кабельтов каждую минуту. И ей уже оставалось до галеры минуты три. Командир галеры, не понимая манёвра Ходэуса (потому что, в его представлении, «Прекрасная Саррия» должна была бы идти не прямо на галеру, а чуть правее — с его точки зрения, чтобы дать по галере бортовой залп при проходе. Тут-то он и рассчитывал подловить ее выстрелом куршейных пушек), некоторое время не реагировал, но потом стал-таки поворачивать нос в сторону противника, подставляя его под все три свои орудия.

Ходэус, ожидавший этого, резко принял влево, так что галера оказалась на траверзе, подставившись под продольный залп, да ещё и на дистанции меньше чем в три кабельтовых.

Йорре на всю жизнь запомнил совершенно нечеловеческий вопль командира «Прекрасной Саррии»:

— ЗА-А-АЛП!

И грохот двадцати двух стволов, один из которых — фальконет — шарахнул в трёх локтях справа от него.

Слух в правом ухе восстановился у Императора только через полгода.

Надрюченные заранее артиллеристы — ещё и хорошо видевшие цели, и ясно понявшие, от чего зависит их собственная жизнь, — не зазевались. Крупная картечь снесла и прислугу куршейных пушек, и тесно собравшуюся на носовой площадке абордажную команду, и примерно треть гребцов.

Корабль, между тем, продолжал сближаться с галерой.

И тут начали стрелять сгрудившиеся за фальшбортом «Прекрасной Саррии» обладатели огнестрела, неся смерть и боль гребцам правого борта, отчего галера почти застыла на месте, медленно разворачиваясь носом в сторону проходящего мимо корабля.

Ходэус покрылся мелким потом, понимая, что куршейные пушки вот-вот наведутся на его корму и руль, и если там остался хоть кто-то, способный поднести горящий фитиль к запалу…

Но такого не нашлось, а после обстрела кормового мостика с марсов корабля — руль галеры повалился влево, и нос её пошёл в ту же сторону.

Будь «Прекрасная Саррия» боевым кораблём, и не будь у неё более важной задачи — можно было бы взять галеру на абордаж и сделать призом, озолотив всю команду.

Всё это заняло несколько минут, в сознании участников растянувшихся на часы.

И все они сосредоточились на ближайшей угрозе: галере справа.

В то время как галера слева, целая и невредимая, встала носом на траверз «Прекрасной Саррии» и уже подошла на три кабельтовых.

Грохнула главная куршейная пушка, выкинув огромный снаряд. По счастью, он всего лишь снёс кусок фальшборта да убил пяток матросов. Попади он ниже ватерлинии — была бы дыра, которую не закроешь быстро. И неизвестно, чем бы это кончилось.

Грохнули ещё две пушки, и на этот раз не обошлось: одна из них пробила борт на средней палубе, повредив одну из пушек, убил троих и ранив семерых.

Второй снаряд пролетел прямо над шканцами, обдав всех горячим воздухом, но, по счастью, не задев никого.

В ответ прокатился бортовой залп, но был он куда менее убедителен, чем в первый раз: не нашлось времени хорошо навести пушки, потому что пушкари до этого обслуживали правый борт. Да, на «Прекрасной Саррии» — в отличие от кораблей военных — держали половинную прислугу пушкарей, поскольку в типичных для кораблей столкновениях в океане — работали они одним бортом, тем, который смотрел в сторону противника.

На бой с галерами корабль не был рассчитан.

Хуже всего было то, что ни у пушек, ни у ручного огнестрела не было готовых зарядов для второго залпа. Заряжены оказались только фальконеты на фальшборте — шесть на борт. А галера стремительно приближалась, и над её носом вознесся уже мостик-«Ворон», занеся железный клюв, готовый вонзиться в палубу у левого борта «Прекрасной Саррии».

Ещё минута — и абордаж. А огнестрел не заряжен, и бойцов на палубе явно меньше, чем на галере.

Загромыхали по очереди четыре фальконета. Засуетились вокруг них матросы из прислуги, стремглав меняя казённики.

Грохнул ещё один залп, куда более стройный.

Но что там фальконеты для сотни с половиной абордажников? Два залпа — меньше сотни круглых свинцовых пуль, едва половина из которых достигла цели. И заметная часть из них — ударила по гребцам, что было нужно, но несвоевременно. «Ворон» подняли до упора, сейчас он грохнется вниз, клювом своим пробьёт палубу «Прекрасной Саррии» и сцепит её с вражесокй галерой!

Дорант вытащил заветную четырёхстволку и проверил полки. Попробовал, как выходят клинки из ножен. И приготовился дорого продать свою жизнь.

Но тут галера издала страшный, невыносимый скрип — и расселась, будто лишившись киля. Экипаж её, собранный и готовый к бою, внезапно оказался в воде — и молил о пощаде и помощи.

Ходэус взглянул на Доранта, получил в ответ отрицательный кивок и скомандовал проходить, не помогая спастись людям противника, болтавшимся в воде.

В конце концов, тех было больше, чем весь экипаж «Прекрасной Саррии», и до чего бы они додумались, оказавшись на борту, не ведает никто.

5

В плавучем ааи Уаиллару и женщинам отвели угол где-то внизу, рядом с длинными рядами подвешенных к потолку гамаков, в которых спали, чередуясь через равные промежутки времени, круглоухие, принадлежащие — как понял Уаиллар — к этому ааи. Было тесно, вонюче и неудобно. К тому же, ааи качалось, отчего все куски дерева, из которых оно состояло, скрипели, пощёлкивали и ныли, хоть и не были живыми.

Женщинам дали какие-то куски ткани, и они долго возились, устраиваясь и устраивая ребёнка. Уаиллар, от которого мало было толку в бытовых делах, просто уселся на палубу (хотя он, конечно, не знал, что именно так называется поверхность, составленная из гладких полос какого-то смолистого дерева).

Вдруг где-то снаружи прокатился рык нескольких громотруб. Потом совсем близко, на самом плавучем ааи, загрохотали, захлопали многочисленные большие громотрубы, а затем, гораздо тише, застучали ручные, как у Уаиллара. Заорали наверху хриплыми низкими голосами многокожие, которым было что-то видно.

Воину невместно не участвовать в битве. Уаиллар, стараясь быть незаметным, выскользнул наверх, где были воздух и сражение.

Оглядевшись, он заметил, что все вокруг явно снаряжаются к ближнему бою.

Старый и уолле-вождь оттуда, где находился воин аиллуо, не были видны. Но остальные лихорадочно снаряжали свои громотрубы, а часть многокожих ворочали закреплённые на ограждающем барьере громотрубы побольше.

На Большой воде, поблизости от плавучего ааи, были другие — непохожие на него; у них не было высоких деревьев на палубе, несущих сплетенные из волокон полотнища, зато по бокам размещались круглоухие, которые при помощи длинных брёвен, обработанных одинаковым образом, отталкивали свои плавучие ааи от воды.

И одно из них сближалось с тем ааи, на котором был Уаиллар. Нетрудно было понять, что длинный выступ в передней, самой близкой части его — ударив в ааи воина, пробьёт в нём дыру, и туда хлынет та солёная жидкость, которой полна была Большая вода.

Потом ударили громотрубы на этом плавучем ааи с брёвнами. Жидко как-то ударили, Уаиллар ожидал большего — он видел, сколько громотруб вокруг него.

А потом эти самые, что вокруг него, громотрубы — загрохотали в быстром темпе, так, что звуки сливались в один рёв.

Это было слишком для чувствительного слуха аиллуо, он едва успел зажать уши, но их всё равно заложило.

Уаиллар почувствовал себя не только оглохшим, но и оглушённым. Тем не менее, он сообразил, что делать, и, укрывшись за деревянным барьером, ограждавшим верхнюю часть плавучего ааи, разрядил все, что были у него, стволы в круглоухих на том ааи с брёвнами, что приближалось к ним. Он старался поразить как можно больше круглоухих, ворочавших брёвнами — чтобы замедлить движение врага.

Но он видел, что мало, слишком мало снарядов попало в ааи с брёвнами, и почти не причинило тому вреда.

И мало, слишком мало мелких шариков из прошедшей огонь земли достигли тех многокожих, что сгрудились в передней части ааи с брёвнами, в явном нетерпении наброситься на Уаиллара и окружавших его членов клана Старого.

Воин аиллуо потащил из-за спины аллэ, подаренное Старым, и приготовился сражаться.

Но тут он вдруг осознал то неясное, что беспокоило его: к нему тянулось, с ним жаждало поговорить Великое Древо!

Зов был слабый, а чувство — неприятным: Великое Древо страдало. Оно было грубо отделено от корня; оно было повреждено острым пыточным инструментом, разрушающим естественную, природную форму; оно было соединено с мёртвой плотью других, чужих деревьев.

Но оно не умерло.

И вот эта жизнь — была хуже смерти.

Потому что приносила муки, которым не было конца.

Уаиллар, хоть и не был женщиной, которые лучше и тоньше мужчин чувствуют растения, и лучше и тоньше мужчин могут говорить с ними, похолодел, прикинув на себя вот эту вот вечную муку.

Он потянулся к Великому Древу, чтобы понять, чего Оно хочет — и с ужасом понял, что Великое Древо просит смерти. Просит разрешить ему развеяться в Вечности — потому что вот только что обнаружило вблизи того, кто может и имеет право Его туда отправить.

Аиллуэ не существуют без Великого Древа. Но и Великое Древо не может жить без аиллуэ.

Почувствовав муки Его — как мог бы Уаиллар не дать такое разрешение? И он дал, прося прощения у Великого Древа за то, что не мог другим способом облегчить его страдания.

И тут воин почувствовал, что не он один говорит с Великим Древом: его женщины, и даже уолле, не имеющий имени, тоже были вовлечены в их общение. Вытащены из Мироздания, чтобы попросить о милости.

И они, все вместе, сложив свои силы, дали Древу эту милость.

И с громким стоном облегчения Древо рассыпалось, растворилось в Мироздании.

Подняв голову, Уаиллар увидел, как ааи противника просто развалилось на части, которые быстро были проглочены солёной водой.

Если бы он был многокожим — сказал бы: у галеры разрушился киль.

Брать на киль дерево, про которое мало кто знает, только на основании пробы на прочность — была не лучшая идея.

6

Комес Галлибы ввязавши корабли свои в бой, не стал уже отвлекаться ни на правый, ни на левый фланг.

Он поднял на флагштоке сигнал, чтобы галеры справа и слева от него делали, как он.

И повелел направить шпирон[43] «Кампиданы» на пятый корабль в линии противника, на могучий флагман гальвийцев, распростёрший поверх контрбизани[44] громадный гальвийский флаг и узкий ярко-зелёный брейд-вымпел адмирала над ним. На тот единственный, самый большой, лучше всех вооружённый корабль, на котором только и мог разместиться главный враг: самозванец, выдающий себя за императора Йоррига Сеамаса, седьмого этого имени!

Куршейные пушки — все пять на «Кампидане», тоже пять на «Хлее Великой» и три на «Компанисадре» — были заряжены ядрами и готовы к стрельбе. Сигнал «Пали по готовности» поднят был на флагмане ещё до поворота «все вдруг».

Командир «Кампиданы», каваллиер Мерсанто, хорош был всегда. Хватило взгляда комеса Галлибы, чтобы он всего лишь движением руки дал команду ускорить ритм литавров, задающих темп гребли.

Галера, шедшая до этого хорошим ходом в четыре узла, ускорилась до пяти, а потом до шести. Гребцы, понятно, не выдержат этого темпа больше, чем четверть часа, но больше-то и не надо.

Высокий борт гальвийца с тремя рядами пушечных портов приближался с каждым гребком. Да, у него больше пушек — но у галеры главная, центральная куршейная аж в 72 фунта, это осадное орудие, которым и каменную стену можно развалить.

У гальвийцев не выдержали нервы, они грохнули всем бортом, быстро стреляя одной за другой пушкой, ядрами, не думая о том, насколько эти ядра будут страшны или безопасны для галеры.

И — как вдруг осознал комес Галлибы — не ошиблись: тридцатидвухфунтовые чугунные шары прошлись по его галере густым градом, сбив с лафетов три из пяти куршейных пушек и проломив широкие коридоры в рядах гребцов. Поломали и носовую часть, сшибли «ворона», сделали пробоину чуть выше шпирона. Сбили носовую несущую балку у правой постицы[45]. Проредили даже абордажную команду, столпившуюся в готовности позади куршейных пушек.

Галера замедлилась и стала ворочаться вправо, туда, где выбило больше гребцов и где разломанная часть постицы свесилась в воду, создавая сопротивление. При этом галера продолжала сближаться с гальвийцем, только проходила уже по корме его, не имея возможности сблизиться для абордажа.

Дистанция, однако, была уже на выстрел из пиштоли, и комес, яростно сверкнув глазами на каваллиера Мерсанто, сам громовым голосом отдал команду стрелять из всего, что только может.

Могло, правда, немногое: пиштоли абордажников да два фальконета с куршеи.

В ответ грохнули четыре гальвийских, да захлопали, закрывая быстро рассеивающимся серо-жёлтым дымом пространство над фальшбортом и марсами, ручные огнестрелы гальвийских стрелков.

Целили они в основном в самое лакомое: кормовую площадку, где были комес, командир галеры, кормчий и ещё несколько офицеров. На такой дальности пули и картечины густо, как соль из солонки, засыпали тесную площадку, и хоть были на всех офицерах трехчетвертные доспехи, им досталось.

Комес погиб сразу, ему раскололо голову попавшей в ухо тяжёлой картечиной из фальконета. Командир галеры отделался несколькими лёгкими ранами и оторванной левой кистью. Кормчего сбило с ног, отчего он навалился на румпель, окончательно закрутив галеру вправо — и тут она столкнулась с летевшей на полном ходу «Компанисадрой». Та влепила шпирон в правую скулу «Кампиданы», прямо перед разломанной постицей. На обеих галерах никто стоящий не остался на ногах; гребцы тоже попадали, сталкиваясь вёслами.

Тем временем, «Хлея Великая» как раз подскочила к гальвийскому флагману на близкий выстрел. Тот ничего не мог сделать, пушки левого борта ещё не успели зарядить. Жиденький огонь носовых фальконетов и ручного оружия не причинил заметных потерь, зато все пять куршейных пушек не промахнулись, наделав в борту гальвийца лишних дыр. Особенно отличилась центральная, вынеся промежуток между портами средней палубы ровно под грот-мачтой, отчего та с сильным скрипом начала заваливаться. Галере оставались считанные гребки до удара шпироном в борт противника, но тут начали стрелять первые из заряженных на гальвийце орудий — и удачно попавшее ядро разнесло шпирон.

Галеру повело влево, что быстро исправил кормчий, но разбитый шпирон стал очень обильно пропускать воду.

«Хлея Великая» всё-таки ударила носом в высокий борт корабля. «Ворон», сброшенный рывком за стопорный канат, с треском вбил клюв в палубу; абордажники ринулись вперёд — и натолкнулись на плотную стрельбу гальвийских морских пехотинцев, вставших против «ворона» плотным полукруглым строем, в три шеренги. Первая ощетинилась полупиками, вторая, высовывая стволы из-за их плеч, стреляла, причём частота стрельбы указывала на то, что сзади всё время подают заряженные стволы.

Галера в абордаже слаба тем, что не может создать сразу много точек прорыва, встав борт о борт: вёсла. Вёсла и гребцы. Абордажники вынуждены идти по узкому «ворону», пропускающему в самом лучшем случае троих в ряд. А у корабля борт вдвое выше, чем палуба галеры, поэтому оттуда легко выбивать не только тех, кто лезет по «ворону», но и тех, кто накапливается позади. А ещё гребцов и вообще всех, кто не укрыт и без доспехов.

И гальвийцы, на весь свет известные как мастера морской войны, всем этим отлично воспользовались, стреляя по «Хлее» из всего, что успевали перезарядить.

В том числе — из пушек левого борта, которые заряжали уже картечью.

В очень короткое время они не только перебили и переранили множество солдат и гребцов, но и удачным попаданием снесли нижнюю опору «ворона», с которой абордажники галеры взбирались на мостик. Поскольку корабль на неповреждённых парусах ещё двигался, «ворон» просто выворотило из креплений галеры, и он повис на клюве, оторванный.

Те, кто не успел с него спрыгнуть, попадали в море. Те, кто успел и попал на палубу гальвийца — быстро погибли.

«Хлея Великая», несколько мгновений поболтавшись без хода, сдала назад — манёвр, совершенно недоступный паруснику.

На том продолжали, тем временем, возиться с надломленной грот-мачтой: рубили стоячий такелаж[46], чтобы сбросить её в воду. Сбросили, поправили паруса на оставшихся двух мачтах и продолжили ход, ускоряясь.

Потому что ветер постепенно, плавно, но заметно становился всё сильнее и сильнее.

7

Флотилией Марки из восемнадцати галер командовали три амирала: комес Галлибы, он же флагман, комес Лосерры, он же вице-амирал, шедший на самой первой, передовой галере «Ирруна», и комес Фаранчи, контролировавший арьергард на «Звезде Асари», замыкавшей строй. Каждому непосредственно подчинялись шесть галер. И шесть шли под командованием главного амирала, он же имел право давать указания всем остальным.

Главный амирал этот, комес Галлибы, понятно, шёл на галере, которая возглавляла центр. От замыкающей он был седьмым, поскольку не в центре же своей шестёрки ему идти: пусть все следят за его «Кампиданой», выполняя поднятные на её сигнальной мачте приказы.

Когда две последние галеры, включая амиральскую комеса Фаранчи, лишились возможности продолжать сражение, комес Галлибы нацелил свою галеру и две ближайшие на самый важный корабль противника, стремясь в один ход уничтожить или захватить самозванца, стоящего за мятежом. Четыре галеры арьергарда, оставшиеся боеспособными, но лишённые централизованного командования, остались против одного-единственного корабля противника — и это была «Прекрасная Лони».

Командир её, каваллиер Сентар Содер, был, наверное, самым опытным из командиров кораблей Марки — в военном смысле. И он внимательно следил за всем, что происходит вокруг. Поэтому он не упустил немного усилившийся ветер, поставил все возможные паруса и получил свои шесть узлов, которые давали ему отличные обводы корпуса и увеличенная, по сравнению с другими кораблями, парусность.

И вместо того, чтобы прорываться между галерами, ещё не вступавшими в бой, он спустился немного под ветер — получив ещё пол-узла — и обошёл «Прекрасную Саррию» и битые ею галеры, что дало ему возможность, не сражаясь, выскользнуть из затеянной имперцами ловушки и встать в кильватер «Прекрасной Саррии», усилив, тем самым, её боевые возможности.

Кстати, куда делся комес Фаранчи и что с ним случилось, знает только море, которое поглотило его галеру вскоре после того, как «Прекрасная Саррия» дала по ней последний залп: по-видимому, подводные пробоины сделали сразу несколько ядер.

Оба торговца, шедшие в кильватере «Прекрасной Лони», при первых же выстрелах стали заваливаться под ветер, а потом и вовсе развернулись, норовя вернуться в порт. При этом они быстро оказались на уровне последнего гальвийского галеона, только шли с ним в противоположных направлениях.

Два гальвийца, шедшие между головным и замыкающим галеонами, успели дать по полному бортовому залпу по ближайшим к ним галерам, сильно повредив две из трёх оставшихся боеспособными от центральной шестёрки, которой командовал комес Галлибы. Обе довольно скоро пошли ко дну.

Комес Лосерры, обнаруживший, что, с одной стороны, у него нет достойных противников вовсе, так как против его шести галер имеются один гальвиец и два торговца из Марки, приказал заворачивать линию влево как можно быстрее, чтобы разбить или захватить эти три корабля. Гальвийца взять им не удалось: пока разворачивались, он успел уйти, повредив еще одну галеру. Захваченные два купца везли по двадцать четыре лошади и по четыре бронзовых ствола большого калибра, уложенные вместо части балласта, ну, и по сотне как бы военных — хотя даже первый взгляд, брошенный на это стадо, показывал их качество.

— Себбан, себбан, — прошептал комес Лосерры, гозер по матери, отгоняя злых духов, как принято в ее народе, — не может быть так, чтобы всё было так хорошо!

Он знал уже, что командующий флотилией убит, контр-амирал непонятно где, а основной состав противника вырвался и ушёл на недоступной галерам скорости в сторону Акебара.

И вынужден был принять на себя командование всей дюжиной оставшихся на плаву галер, треть из которых имела те или иные повреждения. Ну, плюс два купца, которых они захватили.

С двух полуразрушенных галер центрального отряда удалось снять экипажи, пока те тонули.

По возвращении в Акебар его ждали либо похвала и много плюшек от вице-короля.

Либо суровое порицание (вместо действительно его заслужившего покойного комеса Галлибы) и много наказаний от вице-короля.

Если там ещё будет вице-король — вон как рванули в сторону Акебара корабли мятежников.

У галер точно не получится их обогнать. Да и догнать, вообще-то. Если ветер будет продолжать усиливаться, то кораблям нет проблемы развить восемь, а то и десять узлов. А галерам — шесть узлов предел, и очень ненадолго, и не на волнении. А если погода продолжит ухудшаться — а к тому шло — то придётся прятаться в гавань. Это же океан, а не Центральное море. Здесь волны ломают корпус галеры за несколько минут. И поэтому, если вдруг ветер и волнение и дальше будут усиливаться, для оставшихся у комеса Лосерры галер останется один выход: спрятаться в какой-нибудь бухте, прикрытой от волн. Или второй: выброситься на берег в любом удобном месте и покинуть свои плавучие гробы.

Или попытаться взять Фианго нахрапом, в надежде, что подоспеет дука Местрос со своим войском.

Комес Лосерры выбрал последнее и, собрав галеры вместе, двинулся во главе их к Фианго.

8

Комес Лосерры бывал в Фианго и хорошо знал этот город. Порт его, обширный и глубокий, был с моря защищён волноломом, на коем построена была невысокая стена, прорезанная неприятно частыми бойницами. Комесу было, однако, известно, что далеко не в каждой из них стоит пушка, но занятых ими — было больше десятка. Справа, если смотреть с моря, оставлен был проход шириной, достаточной для двух кораблей. Проход охранял могучий круглый форт, и уж там-то в три яруса стояли орудия подстать самой крупной куршейной пушке галерного флота.

Но это был главный порт, а к северу, чуть дальше внешней стены крепости Фианго, был ещё один: рыбацкий. Просторный, защищённый с моря не молом, а мысом, и не ставший главным только по причине малых глубин. Малых, но достаточных для рыбачьих судёнышек — и галер.

Туда комес и направил свой охромевший флот.

Замысел был — захватить практически незащищённую гавань, укрыть в ней от явно усиливающегося волнения хрупкие галеры, занять прилегающие здания рынка, складов и жилых домов, устроив круговую оборону — на что хватило бы людей — и дождаться дуки Местроса.

Практически всё это удалось, потому что командовавший Фианго каваллиер Гасетт разумно не стал выводить гарнизон за стены, чтобы воспрепятствовать захвату рыбацкого порта встречным боем.

Горожане ведь наблюдали всё морское сражение — оно развернулось в виду города, и все, кто провожали отплывающий флот Его Императорского Величества, имели возможность видеть бой в деталях. Каваллиер Гасетт не сразу понял замысел комеса, поскольку тот, хитрости ради, вначале направил галеры ко входу в главный порт, вызывав суету на фортах, где принялись лихорадочно готовить к бою пушки.

И только подойдя на милю, флот свернул вправо, к рыбацкой бухте, так что у каваллиера просто не осталось времени, чтобы сформировать и подогнать туда пехоту с пушками.

Так что галеры успели втянуться в бухту и высадить войско на причалы — какие удалось найти свободными — и на стоящие рядами борт о борт рыбацкие суда, прямо по которым солдаты, моряки и свободные гребцы комеса Лосерры быстро переместились на берег.

Дальше было дело техники: занять нужные здания и выгнать из них обитателей.

Комес разместил войска на захваченном плацдарме, занял оборону и приказал не торопясь перетаскивать и размещать в ключевых точках те галерные пушки, которые можно было снять и переставить на импровизированные лафеты. Фальконеты сняли в первую очередь, устроив в окнах верхних этажей на наиболее важных направлениях импровизированные вертлюги. Обследовав захваченные два купеческих корабля, комес радостно обнаружил, что на них, кроме лежащих в балласте бронзовых крепостных стволов, имеется по четыре малые полевые пушки с лафетами и упряжками, включая конский состав. Этот ресурс немедленно вытащили и тоже включили в дело. Не было пороха, но на дюжине галер имелся в достатке свой.

Остававшихся на взятых кораблях сторонников нового императора просто перебили.

Поняв, что галерные не собираются прорываться в город, каваллиер Гасетт выдвинул часть имеющихся сил, чтобы блокировать рыбацкий порт.

Обе стороны застыли в ожидании, при этом комес ждал появления войск дуки Местроса, а каваллиер — ну, кто его знает, чего он ждал.

Никто из них не ведал, что как раз в это время дука Местрос ловил ртом последние глотки воздуха перед тем, как лицу его скрыться в гиблой трясине, оказавшейся на месте, которое на карте было обозначено как сухая чистая дорога. И дука не мог отвести взгляда от пожилого дикаря в юбке из узких полос ткани и перекинутом через плечо одеяле, который смотрел на него как на бешеную собаку, умирающую от заряда картечи: с брезгливостью, облегчением и даже, невероятно, сожалением.

Дикарь стоял в трёх шагах на совершенно сухом и твёрдом участке земли. Неподалёку одетые в такие же дикарские одежды юноши перепрыгивали с одной сухой кочки на другую, окружая испуганную лошадь, во вьюке которой была запрятана добыча, взятая в дикарском священном месте.

Остальные белые люди, пришедшие с дукой, уже исчезли во внезапно возникшей на их пути трясине.

Последнее, что услышал в своей жизни дука Местрос, были слова пожилого дикаря:

— Я ведь говорил тебе, баашеби-маат, что вы напрасно взяли то, что не ваше.

Глава 20. Интерлюдия седьмая

1

Граб элс Штесшенжей почувствовал, что ему необходимо глотнуть холодного воздуха. В каюте было душно, кенкеты с дорогими восковыми свечами выжигали воздух — обычно хватало двух, но страдающий Пико элс Зейсшенсен, получивший в бою страшную рану в лицо щепкой от фальшборта, потребовал много света и зеркало.

И потом ныл, что элс Штесшенжей теперь его, с таким уродливым шрамом, непременно бросит — ожидая, что граб его станет заверять: не брошу я тебя, моя любовь, каким бы ты ни был.

На самом деле элс Штесшенжей, только увидев, во что превратились совершенные, идеальные черты его возлюбленного, понял, что быть рядом с ним более не сможет. И вообще не хочет его видеть, чтобы не испортить память о тех чудесных днях, что они провели вместе.

И хоть прекрасное, точёное, мускулистое и гармоничное тело элс Зейсшенсена осталось целым и не получило повреждений — что может вытравить воспоминание о порванной щеке, из-за которой видны зубы, о крови, и о неизбежном страшном, чудовищном шраме, который сделает из лучшего в мире лица, достойного статуи бога — нелепого уродца, достойного лишь арены цирка?

Да ещё срастётся ли правильно его левая нога, перебитая при падении со шканцев на шкафут?

Терпеть рядом хромца с уродливым лицом? Ну нет.

Жаль, что придётся делить с ним кормовую каюту до самого Акебара.

На другой корабль его не сгрузишь, там могут неправильно понять его статус.

Ещё этот пошлый стаунлафер… как его… элс Жерресшержер…

Путался под ногами и слишком много узнал того, что не нужно.

Если от него избавиться прямо сейчас, то кем его заменить? Такие, как он, пригодны только на то, чтобы делать дела за таких, как граб элс Штесшенжей: людей из высшего общества, высокого света, элиты. Не таким же утончённым, культурным людям самим заниматься мелочами? Мы созданы, чтобы отдавать команды и ждать их исполнения.

А стаунлафер провинился: не обеспечил смерть Доранта из Регны, который мешает целям Гальвии.

И теперь Дорант из Регны увозит претендента на императорскую корону, которого Гальвия должна была бы контролировать, на своём корабле, где контролировать его нечем.

И не даёт приблизить к нему человека, чьи интересы связывают его с Гальвией.

Пришлось стаунлаферу подробно объяснить, что он на его месте — не на своём месте, и никуда не годится. И если он не приложит старания, чтобы изменить ситуацию, то по возвращении в Гальвию не сможет претендовать ни на какую должность, достойную дворянина.

Всё это отняло время и силы, которые пришлось замещать доброй гальвийской аувитой[47].

В итоге граб элс Штесшенжей, качаясь и оступаясь, выбрался на шканцы, захлопнул за собой дверь адмиральской каюты и, также качаясь и оступаясь, добрёл до фальшборта. Видел он при этом на два-три шага вокруг.

Вид струящейся внизу вдоль борта воды внезапно поднял что-то мутное со дна его желудка. Граб икнул, рыгнул, попытался удержать в себе недавний обед — по характерному холодку в животе понял, что не удастся — решил, что пусть его — и склонился над фальшбортом, громким рыканьем пугая морских животных и одновременно кормя их полупереваренной пищей.

Когда он почувствовал, что его голени обхватили чьи-то крепкие руки и оторвали от палубы — единственная мысль была: «Левая туфля упала, надо потом подобрать».

Но подобрать не случилось: граб элс Штесшенжей больно ударился лицом об обшивку корабля, стесав кожу, потом крутнулся вокруг оси и упал в тугую солёную воду.

Его откинуло от борта, в ушибленную грудь вместо воздуха ворвалась вода, сорвав попытку крика, и граб элс Штесшенжей, выталкивая в кашле остатки воздуха из лёгких, беспомощно пошёл к далёкому дну.

Скинувший его за борт стаунлафер элс Жерресшержер, уже покончивший в уме своём со своею жизнью, под растерянными взглядами матросов, вахтенного офицера и кормчего, прошествовал поперёк шканцев на левый борт. Он не хотел, чтобы его тело оказалось близко от тела граба элс Штесшенжея на дне.

Он гордым взглядом обвёл сначала шканцы, а потом весь горизонт, забрался (немного неловко) на фальшборт и длинным прыжком бросился в воду.

Последней его — не мыслью, а эмоцией — было чувство безграничной, бесконечной свободы. А мыслью: «Ты, скотина, больше никого не унизишь».

2

Его Императорское Величество Йорриг Сеамас, седьмой этого имени, стоя в ужасной тесноте правой раковины[48] на корме «Прекрасной Саррии», думал не о благе Империи и не о том, как он будет брать Акебар, а о чистой физиологии. Для этого была причина: он мочился в медный сосуд, устроенный под аскетическим стулом с подъемной крышкой, занимавшим половину той самой правой раковины — которая была офицерским гальюном.

В левой был офицерский же камбуз со спиртовкой для подогрева пищи, которую, если честно, носили с матросского камбуза.

День был насыщен событиями, и приличия не позволяли Йорре опорожнить мочевой пузырь раньше. В бою это могли неправильно понять.

Но сейчас — он тихо радовался процессу.

Закончив и завязав шнурки, он вышел в каюту командира корабля, уступленную ему на время плавания, и уселся в кресло, задумчиво глядя на кильватерную струю.

И снова мысли его были далеко от корабля, моря и будущего Империи.

Если говорить откровенно, Йорре думал о женщинах. Нет, не так: о бабах.

В последнюю ночь перед отплытием из Фианго у него случилось их целых три.

Он уже собирался лечь, когда его внимание привлекли звуки, доносившиеся из соседней комнаты, где покой его должны были охранять — а также должны были быть готовы выполнять любые его поручения — два парня, почти ровесника: Нери и Ердар.

Любопытство вытащило Его Императорское Величество из постели и заставило — прямо как был, в одной ночной рубашке — выдвинуться в эту самую соседнюю комнату.

Там было в самом разгаре веселье: кроме парней, наличествовали три девчонки, чуть старше возрастом, накрытый стол с нарезанными хлебом, холодным мясом и сыром, и несколько кувшинов с чем-то жидким и явно алкогольным.

Увидев Императора, ребята замерли, а девчонки, как ни в чём ни бывало, запереглядывались, зашушукали и захихикали.

Выяснилось, что девчонок ребята — немало награждённые за битву при Саутелере — сняли на ночь в известном на всё Фианго заведении для чистой публики, где девочки работали по прямому назначению. И что пригласили троих, чтобы, если что, Император тоже не остался без… ну, вы понимаете.

Йорре хотел было прекратить безобразие и разогнать компанию, но девочки были хорошенькие, одетые скудно и броско, и он спросил себя: а почему бы нет? И не нашёл ни одного аргумента против. Поэтому он решил компанию не разогнать, а возглавить.

Увидев, что Император не только не гневается, но и охотно присоединился к веселию, ему налили полную глиняную кружку тёмно-красного, почти чёрного вина, а одна из девочек, после переглядывания, перешушукивания и перехихикивания, оказалась у него на коленях.

Чем это кончилось, нетрудно себе представить. Девочки были раскрепощённые и не стеснительные, мальчики — включая Йорре — уже по опыту знали, что с ними делать, так что компания веселилась до утра, не смыкая глаз ни на минуту.

В процессе выяснилось, что все три красотки хотели бы попробовать, чем Император отличается от прочих мужчин, и они попробовали.

Так что теперь Йорриг размышлял о женщинах и о том, как бы устроить себе необраменительное с ними общение. Ему понравилось куда больше, чем с фрейлинами матери.

Самое главное — что девочки ничего от него не хотели. Деньги им были за ночь заплачены, остальное их не интересовало — ну, вроде бы.

А ещё он вспоминал Сетруоса, с которым был у него когда-то следующий разговор:

— Если отношения между мужчиной и женщиной начинаются с сильной страсти, то это очень плохо. Потому что, когда ты стоишь на вершине горы, все пути ведут только вниз. Сильная страсть не может продолжаться вечно, она даже не продолжается долго, — тут Сетруос вздохнул и задумался ненадолго, видимо, вспомнив что-то. — И от сильной страсти рано или поздно устают. А потом хочется снова испытать такое же, но с тем же человеком уже не может этого получиться: возлюбленные привыкают друг к другу, физическая любовь уже не приносит новизны, да и ощущения становятся не такими острыми. Как бы ты ни любил пайоту по-кельсиански, будешь ли ты есть с таким же аппетитом четвертую миску?

Йорре представил себе это и засмеялся.

— Если кормить тебя одной пайотой каждый день от Божьего дня до Божьего дня, то ты потом долго на неё смотреть не захочешь. Так же и в любви: физическое удовольствие вызывает пресыщение. Когда сердца горят страстью, можно не вылезать из постели несколько дней. Но потом хочется чего-то другого. И тут уже важно, что за человек рядом с тобой, именно человек, не женщина: не как выглядит, не как затейлива в постели, а как разговаривает, о чём думает, и главное — что у неё к тебе.

— Но если есть страсть — значит, любит?

— Не обязательно. Страсть и любовь — не одно и то же. Когда ты набрасываешься на пайоту, ты же не интересуешься, как она к тебе относится? Ты хочешь только, чтобы каждая ложка доставляла тебе приятные ощущения, пока не насытился. Вот и с женщинами так же: есть те, кого интересуют только их собственные чувства от тебя, а ты сам — не интересуешь. Она и будет делать из возлюбленного то, что ей хочется, даже если этого не хочется ему.

— И что, они все такие?

— Не все, конечно, но очень многие. Особенно в молодости. Мужчины, впрочем, тоже таковы. И даже чаще, чем женщины.

— А другие женщины — бывают?

— Бывают, конечно. И если ты будешь правильно выбирать, и если тебе повезёт — ты найдёшь такую, для которой твои чувства, твои мысли, твои настроения будут так же важны, как её собственные.

— Значит, такую надо искать себе в жёны?

— Йорре, ты же примес. Тебя никто и спрашивать не будет, на ком ты хочешь жениться. По своему выбору и на ком хотят женятся только простолюдины, и то из самых простых. Уже купцу жену подберут родители, чтобы умножить состояние или войти в круги знати. Да и у крестьян — ищут жену, чтобы крепка была здоровьем и могла в поле работать. А тебе судьба жениться на примессе из какого-нибудь не очень крупного королевства, причем на младшей, чтобы не быть соперником брату здесь и не получить права на престол там. Получишь дукату, и от вас с супругой будет требоваться только одно: сделать наследников. Да и то не обязательно для младшей ветви. И ты не думай, у брата твоего не больше шансов жениться на любимой женщине, ему даже хуже, чем тебе: выбор невест меньше.

— Так что же, примесам не суждена любовь?

— Помилуй, отчего же? Ты можешь иметь сколько захочешь возлюбленных, и даже детей от них. И даже дать бастардам имя — не своё, конечно. Выделишь комиту, будет сын твой первым комесом её имени. Так делали и делают в вашей династии. И дочерей от любовниц замуж выдают в хорошие дома, если могут дать за ними приданое.

Йорре ну вот совсем не чувствовал ко вчерашним девочкам сильной страсти, и тем более любви. И не представлял себе, как он бы вдруг стал советоваться с кем-то из них.

Хорошо, что они, как профессионалки, не могли зачать.

Да и если бы могли — беда невелика.

Надо бы, пожалуй, постоянных завести, двоих-троих. Тоже из профессионалок. А то, вон, даже у альва есть постоянные женщины. (Йорре был бы очень удивлён, если бы узнал, что альв с ними не спит.)

«Если бы Дорант услышал его мысли, он бы их одобрил», — подумал Йорре. И ещё он подумал, что, пожалуй, слишком сильно хочет, чтобы Дорант его одобрял.

3

Мигло Аррас получил свежие донесения — от четырёх докладчиков, из более чем дюжины, от кого их ожидал.

Для этого снова пришлось явиться в Акебар. На этот раз получилось безопаснее, чем до тех пор: дука Местрос отплыл, забрав все галеры и кучу мелких судов, куда-то на север. В его отсутствие люди его, скажем так, успокоились. Во всяком случае, облавы и просто случайные патрули свелись к минимуму.

Мигло Аррас был этому только рад.

Полученные сведения давали некоторую надежду.

От Доранта из Регны пришло очень сжатое донесение, не вполне ясное из-за неизбежной краткости. В нём, однако, говорилось, что Император в силе тяжкой намеревается прибыть в Акебар не позднее последнего числа нынешней луны, и что к этому сроку ждёт в столице всех своих сторонников оружными и готовыми к сражению за Империю.

От человека в Фианго, через две голубятни, пришло подтверждение, что Император с гальвийцами (откуда и какие там гальвийцы?) благополучно вышел морем из Фианго в Акебар, преодолев галерную засаду, и что остатки галерных войск взяты в плен и не представляют опасности.

От человека в Гисерии, в сутках морского пути к северу от Акебара, пришло сообщение, что Гисерию миновали шесть парусных океанских кораблей, из коих два акебарских, известных как корабли кумпании «Стилла, Регна и кумпанионы», а четыре — явно по рангоуту гальвийские, но несущие вымпелы акебарской эскадры. И, вроде, на первом акебарском корабле видели императорский штандарт с Большим гербом.

В общем, нужно было обеспечить, чтобы в одну определённую ночь людей Императора встретили как полагается, и никто бы не воспрепятствовал мятежникам.

«Что ж, — ухмыльнулся Мигло Аррас, — его светлость вице-король думает, что это он контролирует город? Пусть и дальше так думает.»

Он плюнул на конспирацию. Вытащил из-под плаща Вечно Кающегося золотую пластинку, которой не могло быть у человека его статуса, и острый длинный кинжал-рондель.

Похолодевший птичник выгреб из конторки всю рисовую бумагу и все футлярчики для голубиных писем, которые имел.

Мигло Аррас использовал едва ли не половину. Нужно было стянуть в Акебар всех людей, которым он мог доверять. И сделать это к назначенному сроку.

Птицы с футлярчиками, плотно набитыми рисовой бумагой, фыркая и хлопая крыльями, разлетелись. Мигло Аррас, не занимая голову мелочами, сунул птичнику кинжал под подбородок, дождался, пока прекратились конвульсии, и вытер лезвие о бедняцкие лохмотья, в которых тот ходил.

Подумал, прошёлся по галерее, сверяясь со взятой из конторки птичника книгой — и выпустил едва ли не две трети голубей.

Пусть теперь возможные противники найдут способ быстро связаться со своими.

Покинув голубятню, Мигло Аррас наведался на конский базар в южной части столицы, где сделал две вещи: во-первых, вымылся и сменил одежду на платье обычного торговца, в чём поспособствовал ему неприметный приказчик из некоей лавки, а во-вторых, приобрёл неплохого верхового жеребца и заводную лошадь, кои должны были обеспечить его возможностью быстро прибыть в соседний с Акебаром Кемен, где Мигло Аррас назначил встречу всем своим.

В Хаденио он уже примелькался.

Он ещё не знал, что в Кемене его уже ждут посыльные от Императора.

Глава 21. Дорант

1

Оба корабля кумпании Доранта шли на юг, ускоряясь по мере того, как свежел попутный ветер, хотя почти сразу стало ясно, что их никто не преследует. На «Прекрасной Саррии» торопливо поправляли полученные повреждения; «Прекрасная Лони» их счастливо избежала. Когда светило принялось уже явно склоняться к закату, сближаясь с острыми краями прибрежных гор, с «Лони» подали сигнал, что хотят сблизиться и передать пассажира.

Спросили разрешения. Дорант дал согласие, вахтенный офицер кликнул боцмана, тот засвистел в серебряный свисток на особый лад. Послышались команды, крики матросов, редкая ругань. Заскрипели блоки, пропуская натянутые концы ходового такелажа, захлопали паруса, становясь по ветру. «Саррия» стала замедлять ход, и вскоре «Лони» её нагнала.

Было уже довольно свежо, корабли заметно качало. Вставать борт о борт было небезопасно. С «Лони» спустили катер — для гички волнение было великовато. Матросы разобрали вёсла, и катер быстро подошёл к борту «Саррии».

Тут выяснилось, что пассажиров двое: гильдмайстер и ещё кто-то, Доранту не знакомый. Этот довольно легко взобрался по бортовому трапу, было видно, что дело для него привычное. Зато с гильдмайстером случился конфуз: он явно боялся шагнуть с движущегося вверх-вниз борта катера на неширокие ступеньки трапа, закрепленные на движущемся вниз-вверх борту корабля. Пришлось двум матросам ему помогать; они буквально запихнули его на трап и протолкнули вверх, где его подхватили и выдернули за руки на палубу.

Гильдмайстер пошатнулся на качающихся досках, ухватился за ближайший канат и выпрямился. Лицо его было зеленоватым от морской болезни.

— Комес, — обратился он к Доранту, — мы можем поговорить с Его Величеством? Это важно и довольно срочно.

Йорре, у которого некстати разболелась нога, отдыхал в кормовой каюте, уступленной ему Дорантом (а тому — капитаном).

Дорант послал узнать, не спит ли Император, и спросить, может ли он принять посетителей. Тот не возражал, и Дорант проводил гильдмайстера с его спутником к Йорре. Тот полусидел в расстеленной постели, одетый по-домашнему. Гости сделали вид, что так и надо.

— Ваше Императорское Величество, — начал Флоан Ронде, — разрешите представить Вам благородного Рисама из Фломской Ситы, доблестно и честно служившего Вашему венценосному отцу под руководством Светлейшего дуки Санъера, предательски убитого узурпаторами. Он прибыл из Акебара ко мне в Фианго буквально за полчаса до нашего отплытия с поручением и сведениями для Вашего Императорского величества от Мигло Арраса, который возглавляет людей службы Светлейшего в Марке.

Благородный Рисам учтиво склонился перед Императором и произнёс подобающее случаю приветствие.

— Приветствую и вас, ньор. Вы из Фломской Ситы — не родня ли Светлейшему?

— Никак нет, Ваше Императорское Величество, я ему просто земляк. Мы даже не были лично знакомы.

— Давно ли вы в Марке?

— Уж лет пятнадцать, Ваше Императорское Величество.

— С чем вас ко мне прислали?

— Вот, — Рисам выудил из-за пазухи плотный пакет с пятью красно-коричневыми сургучными печатями, — господин Аррас поручил мне доставить.

— Передавал ли он для меня что-то на словах?

— Да, Ваше Императорское Величество. Господин Аррас просил уведомить Ваше Императорское Величество, что он и все его люди в Марке соблюдают верность клятве, которую через Светлейшего дали Вашему венценосному отцу, и что эта клятва в той же мере относится и к Вашему Императорскому Величеству. Он и все его люди готовы в любое время подтвердить её лично Вам, но и без этого будут служить Вам верно и нелицемерно.

Йорре улыбнулся:

— Уверьте при случае господина Арраса, ежели мне не случится сделать это самому прежде, что ни он, ни его люди не пожалеют о том, что хранят верность династии Сеамасов.

Он сунул письмо Доранту, знаком попросив его раскрыть: видно, не хотел крошек сургуча в постели. Дорант вскрыл печати кинжалом, стряхнул на пол крошки, распорол заклеенный пакет и подал Императору.

Йорре вытащил из пакета несколько плотно исписанных красивым канцелярским почерком листов и стал быстро читать, протягивая прочитанные листы Доранту. На них, после неизбежных длинных уверений в преданности и верности, было расписано, где пристать кораблям Императора, чтобы высадить десант без помех, какие подавать сигналы и как опознавать друг друга. Говорилось, что подходить к Акебару лучше всего в тёмное время суток, заранее оповестив голубем. И обещалось, что Императору будет оказано всё возможное содействие, в том числе в пресечении действий сторонников дома Аттоу и споспешествовании действиям сторонников Императора. В довершение указывалось, что таковых сторонников Императора может быть собрано в нужное время в Акебаре до двух тысяч, с оружием, из них не менее трёх сотен хорошо обученных действиям в городе, имеющих опыт со времен последнего бунта.

— Голубей вы привезли? — Спросил Дорант.

Благородный Рисам потупился:

— Было два голубя, — быстрый взгляд исподлобья на Императора, — но сохранить их не удалось, при погрузке на корабль уронили на них тяжёлый сундук.

— И как же мы теперь, — огорчился Император.

— Пусть Ваше Императорское Величество не беспокоится, — вмешался гильдмайстер, — это я беру на себя. Нам только нужно будет высадить моих людей где-нибудь на подходе к Акебару, поближе к любому посёлку, где есть представитель Гильдии. Мы доставим нужные сведения господину Аррасу гильдейской эстафетой. Ньор Рисам уже сообщил мне, куда и как.

— Хорошо, коли так, — согласился Император. — Дальше вы согласуйте действия с комесом Агуирры, он главный по военной части.

И жестом отпустил всех, не исключая Доранта, скривившись от боли.

Жаль, что Асарау не поплыл вместе с ними.

2

Дорант вышел на шканцы. Прошёл почти час с тех пор, как гильдмайстер высадился на «Саррию». Вахта сменилась, и на шканцах командовал опять капитан Ходэус.

— Дорант, — он обрадовался, увидев своего нанимателя наверху, — на горизонте паруса. Похоже, это гальвийцы догоняют, но я на всякий случай дал команду готовиться к бою.

Что на это можно было ответить? Капитан на корабле главный, его право решать. Если это действительно гальвийцы, то можно только порадоваться: у них меньше ход, чем у «Саррии» и, тем более, «Лони». Если бы корабли Доранта шли как прежде — с каждым часом союзники отставали бы всё больше.

Кстати, одно дело надо было сделать прямо сейчас.

— Иллар, — они давно были на «ты» с Ходэусом, когда не при посторонних, — прикажи-ка поднять императорский штандарт. Нам теперь незачем скрывать, на каком корабле Его Величество. Да, и надо бы ещё сбавить ход. Гальвийцы не так быстры, как мы.

Корабли Доранта замедлились узлов до трёх, чтобы только управляться. И всё равно прошло больше двух часов, пока флагман союзников — толстопузый, тяжёлый, с двумя целыми мачтами из трёх и со свежими заплатами на бортах — сравнялся с «Прекрасной Саррией».

На нём тоже подняли сигнал — имперский, а не гальвийский, из вежливости, — что хотят передать пассажира.

Несмотря на то, что погода ещё посвежела, передача прошла куда успешнее: все трое переданных легко взлетели по трапу.

Дорант ожидал увидеть хорошо уже знакомых напыщенных павлинов с непроизносимыми именами, но на палубу поднялись люди в форме морских офицеров Всеобщей торговой кумпании, из которых он раньше встречал только одного, и то не запомнил его имени.

Этот офицер представился капитаном флагманского трёхпалубника стаунлафером элс Марруо — судя по имени, северянином. Он заговорил на имперском, который знал примерно как Дорант гальвийский. Благодаря тому, что у обоих были какие-то познания в языках друг друга, удалось с грехом пополам объясниться.

Ситуация со стороны союзников была более чем странная: элс Марруо заявил, что из трёх членов делегации Кумпании двое погибли, а третий, визенграб элс Зейсшенсен, тяжело ранен и не может ни прибыть на «Саррию», ни принять имперцев у себя. И что они запросили у того указаний, и тот сказал: делайте, что было сказано раньше. Но теперь, после боя и до прихода в Акебар, нужно всё-таки согласовать, кто, что, когда и как делает. И кто будет главный. Поэтому давайте нам сюда Императора, чтобы это выяснить.

Доранту пришлось снова посылать к Йорре людей, чтобы узнали, может ли он разговаривать с гальвийцами. Шёпотом он попросил передать, чтобы юноша оделся в достойное и сидел в кресле: всё-таки встречать надо не собственных подданных.

Ещё он послал за гильдмайстером и его спутником, которые остались на «Саррии» — и пришлось довольно сложно устраивать их, поскольку пристойных помещений на корабле было не так много. Собственно, именно поэтому господина Ронде и разместили на «Прекрасной Лони», к его неудовольствию и после препирательств. Пришлось даже показывать ту конуру, которая оставалась ещё не занятой на «Саррии», после чего гильдмайстер, скривив рожу, согласился на «Лони».

Теперь он всё-таки оказался в этой конуре, откуда его и вызвали к Императору.

3

«Саррия» с «Лони» в темноте полуночи, подсвечиваемой молодой луною, входили на ночном приливе в устье Святого Ромерия, имея из парусов только блинд[49], грот[50] и контрбизань, которыми они управлялись: на скорости ниже трёх узлов руль почти не действует.

За каждым из кораблей тянулись на буксире шлюпки, полные гальвийских морских пехотинцев. Дорант выгреб все плавучие средства со всех кораблей, чтобы высадить десант как можно быстрее.

Корабли шли под всеми огнями, подсвечивая имперский флаг и вымпелы кумпании Доранта. Императорский штандарт был снят и спрятан где-то в боцманском хозяйстве.

Им не впервой было входить в порт ночью, так что, по идее, никто не должен был обеспокоиться.

Позади было несколько суток плавания, позади были три совещания, немало задержавших движение, высадка благородного Рисама и двоих людей гильдмайстера в пяти верстах от Кемена (едва не лишившая «Саррию» большого баркаса, потому что каменистый пляж при трёхбальном волнении — не лучшее место для дебаркации[51]), позади была гораздо более благополучная высадка — уже этой ночью — альва с Зарьялом, десятком его людей и сотней гальвийцев, которые должны захватить форт в устье реки.

Уже должны были, что-то сигнала пока нет.

Но нет и стрельбы, значит, их пока не обнаружили.

А вот и сигнал. Отлично!

Было непросто пройти — уже во тьме ночи — бар[52] в устье Святого Ромерия, который каждый день меняет форму. Обычно стараются преодолеть его днём, промеряя глубины лотом. Ночью для этого приходится пускать вперёд шлюпку, чтобы успеть изменить курс, когда на ней обнаружат уменьшение глубин.

Но — прошли.

И вот уже оговорённый с Мигло Аррасом участок порта, с двумя пирсами, способными принять четыре корабля, большими складами и корявой каменной оградой, спускающейся по сторонам участка к воде.

Шлюпки отцепляют буксирные тросы, вёсла негромко опускаются в воду (все гребцы предупреждены: только шлёпни!) — и через несколько минут на пустых пирсах появляются много десятков вооружённых людей. Шлюпки, под парой вёсел каждая, отходят, давая место «Саррии» и «Лони».

Набитые плечо к плечу на боевых палубах кораблей воины гаррани и оставшиеся гальвийцы с облегчением выдыхают и потоком вырываются на пирсы, без остановки продвигаясь дальше, на площадку между складами.

Впереди их — Дорант с командирами гаррани и гальвийской морской пехоты.

Их уже встречает Мигло Аррас — и, узнав Доранта, вздыхает с облегчением.

Построить людей, привычных к командам, недолго. Открываются ворота, и колонны, возглавляемые людьми Арраса, хрустко ступая по разбитым припортовым мостовым, расползаются по спящему городу — каждая к своему месту назначения.

Дорант, Аррас, гильдмайстер и сборная сотня, состоящая пополам из гаррани и гальвийцев, дожидаются Императора, которому подводят смирную кобылу, и тоже выдвигаются — в сторону дворца вице-короля.

Эпилог

1

Хилсеана никак не могла заснуть. Шёлковые простыни были скользкими и жаркими, дешёвый хлопок был бы лучше, но откуда мог бы взяться дешёвый хлопок в этой постели? Тончайшая кисея защитного, от москитов, полога не пропускала воздух, да и окна были — для безопасности — закрыты.

Храпел вице-король, от потного тела которого женщина постаралась отодвинуться как можно дальше (благо, обширное ложе позволяло). Храпел постельничий на кушетке в углу, время от времени почмокивая и поправляя обнажённый меч в руке — который при этом лязгал о мраморный пол.

Хилсеана понимала, однако, что не духота, жара и звуки мешают ей спать — а то, что она возбудилась и так и не смогла получить разрядку: вице-король, по обыкновению, быстро кончил и молча повернулся на другой бок, практически тут же отключившись.

Быть фавориткой первого лица Марки — почётно (особенно быть его официальной фавориткой) и прибыльно, но, милосердные боги, как же это временами тяжело…

Да простит её Мать Богов за тяжкий грех, но женщина тоже должна получить удовольствие.

И Хилсеана сжала бёдрами свою руку.

Она уже приближалась к кульминации, но тут высокая двухстворчатая дверь спальных покоев вице-короля с грохотом растворилась.

Постельничий завозился на кушетке и шумно упал с неё. Меч с отвратительным звуком проскрежетал по мрамору.

В спальню ворвались потные, разгорячённые мужчины — судя по запахам. От них несло зверем, вываренной в масле кожей, ружейной смазкой, порохом и железом.

Хилсеана навертела на себя простыню и отползла как можно дальше от вице-короля. Вряд ли пришли за ней, наверняка за ним.

Вице-король, утомлённый соитием и пьяный с вечера, так и не проснулся. Один из ворвавшихся, судя по звукам, прикончил постельничего; ещё один затряс вице-короля за плечо.

Тот отмахнулся рукой (что женщина почувствовала через сотрясение перины), но это не удовлетворило пришедших.

Прошло всего несколько десятков ударов сердца, и на драгоценный пух, обёрнутый в не менее драгоценный шёлк, хлынула вода. «Волосы! — Подумала Хилсеана. — К демонам волосы, лишь бы не убили!»

Вице-король проснулся, злобно рыча, и сел, отчего перина промялась.

— Вы кто? — Спросил он, явно ещё не вполне освоившись с реальностью.

Судя по звуку шагов, подошедший к постели хромал. В наступившей паузе слышно было, как звенят в воздухе москиты.

— Йорре? — Спросил вице-король голосом, полным изумления и лёгкого страха.

Ему ответил чей-то смутно знакомый голос:

— Ты разговариваешь с Его Императорским Величеством Йорригом Сеамасом, седьмым этого имени.

Вице-король прокашлялся и, видимо, окончательно проснулся:

— Ваше Императорское Величество, прошу прощения, что мой вид не соответствует приличиям. Разрешите мне…

Ломкий мальчишеский голос произнёс:

— Ансаль Годрэ из Мезалии Аттоуской, готов ли ты принести мне присягу, как своему вождю и императору, за себя и за своих людей?

Хилсеану начала бить крупная дрожь, и она больше всего на свете сейчас боялась, что её заметят по этой дрожи, передающейся через перину.

Довольно длинная пауза прервалась внезапно охрипшим голосом вице-короля:

— Клянусь тебе, император и вождь Йорриг, седьмой этого имени, служить верно и преданно, надёжно и добросовестно, тебе и твоим потомкам, и тем, кого ты мне укажешь, до самой смерти! И отдаю тебе своё сердце и свою кровь, и сердца и кровь всех своих людей!

Краткая форма присяги была вице-королём расширена на всех, кто присягал уже ему. И теперь он отвечал за них: либо они станут людьми Его Императорского величества, либо сам вице-король должен будет их уничтожить.

Всё это происходило в темноте спальни, освещённой лишь одной свечой в кенкете. Теперь же, видимо, внесли шандалы-пятисвечники, не один и не два: Хилсеана увидела свет даже сквозь простыни.

И тут вице-король прохрипел с ужасом в голосе:

— Нет! Нет! Каваллиер, это не я! Я не отдавал приказа, это дука Местрос!

— Ты говоришь с комесом Агуиры, Ансаль. — Холод и равнодушие в мальчишеском голосе.

Вице-король, опять хрипло:

— Простите меня, комес, я не знал.

Снова тот, смутно знакомый голос:

— Что за приказ?

Вице-король немного успокоился и смог говорить уже внятно:

— Дука Местрос решил захватить ту дикарку, с которой вы живёте, комес. И всех, кто были в вашем доме. Я был против, но он меня не слушал, — Хилсеана, хорошо знавшая вице-короля, услышала ложь в его голосе. — Он послал своих людей, но те не смогли захватить ваших… близких?

— Дальше, — в голосе комеса Агуиры было столько льда и смерти, что, если бы он обращался таким тоном к Хилсеане, она бы описалась.

— Когда люди дуки Местроса сломали дверь и ворвались внутрь, что-то случилось, и дом вспыхнул и сгорел полностью, вместе с ними… со всеми… и вашими, и людьми дуки… Я не давал приказа! Я вообще ничего не знал, пока мне не доложили от гуасила!

Вот тут он уже не врал.

Комес Агуиры, видимо, почувствовал это тоже.

Все присутствовавшие затаили дыхание: ожидали крови и смерти.

Скрипнули подмётки сапог, звякнули шпоры, раздались удаляющиеся шаги.

Где-то далеко хлопнула дверь.

— Встаньте, вице-король Заморской Марки, и помните, что вы принесли мне присягу не только за себя, но и за своих людей! — Произнёс мягко, но не без угрозы, юношеский голос. — Я жду от вас повиновения и помощи.

Снова скрип подмёток, неровные шаги. Потом шаги других людей.

Спальня опустела.

Хилсеана выбралась из простыней.

Вице-король сидел на краю ложа, сгорбившись.

Она обняла его за спину. Тот прижался к её груди:

— Ты всё слышала. Я не мог иначе. Я… хочу жить.

— Ты всё сделал правильно. Раз Император дошёл до Акебара и оказался у тебя во дворце — значит, это Император, а не самозванец. И ты по-прежнему вице-король. Значит, ты нужен, и тебя ценят!

— А мой род? А дука Местрос?

— Твой род? Много они тебе помогали? Дука Местрос, который делал здесь всё, что хотел, не считаясь с тобой?

— У него войско. В Акебаре его люди.

— У тебя тоже войско. И ты за него сейчас принёс присягу.

Тут ей пришла в голову довольно странная мысль:

— Ты знаешь… Ведь Император в Акебаре. А это, скорее всего, значит, что дука Местрос или проиграл, или вообще погиб.

Хилсеана нежно поцеловала вице-короля. Она и правда чувствовала к нему что-то, после того, как император оставил его править Маркой.

Вице-король ответил на поцелуй с неожиданной страстью.

Кто бы мог подумать — у Хилсеаны до тех пор никогда не было такой хорошей ночи с вице-королём.

2

— Ваше величество!

И здесь, в склепе, не дадут покоя. Кому на этот раз понадобилась вдовствующая императрисса?

— Госпожа!

Она продолжала смотреть на лицо покойного мужа, чьё тело, тщательно обработанное специальными составами и заклинаниями, лежало на наклонном, чтобы было виднее, смертном одре, крайнем в ряду таких же одр, уходящем в тёмную глубь погребальной галереи старого императорского дворца.

Лицо покойника уже начало усыхать. Пройдет половина года или чуть больше — и тело высохнет совсем. Кожа стянется и раскроет губы в саркастической ухмылке, как у всей его родни, лежащей здесь.

А пока он ещё был похож на живого, и вдова приходила к нему каждый вечер — объясняя это желанием помолиться за посмертие императора Лория Сеамаса, третьего этого имени, ушедшего к предкам, которых принято было называть святыми, хоть многие из них при жизни больше были похожи на грязных мерзавцев.

На самом деле она приходила сюда посмотреть на него, пока он остаётся хоть немного похожим на себя, поговорить с ним и поплакать, вспоминая свою жизнь, которая была счастливее, чем у многих женщин, ставших жёнами правителей.

Она любила Лория, и он любил её — насколько император может позволить себе любить одну женщину. Она родила ему семерых детей, и зачинала всех с удовольствием и радостью. Выжили трое — но старший сын недавно погиб, дочь вышла замуж и убыла к своему супругу в его королевство, а младший пропал в Заморской Марке при обстоятельствах, которые мало оставляли сомнений в его гибели.

Муж, и так страдавший от тяжелого недуга, который вызывал сильные боли после каждого приёма пищи, совсем сдал после смерти старшего, примеса Горгоро. Отец вкладывал в него всё: любовь, заботу, строгость. Воспитывал из него настоящего Императора.

И после его гибели прожил недолго.

Императорскую корону собиралась теперь подобрать сестра мужа — а точнее, семейство из Аттоу, алчное, хищное и наглое; семейство, которое вечно пробовало понемногу власть её мужа на прочность — и часто успешно, отгрызая от этой власти куски.

На вдову Императора они не много обращали внимания, понимая, что у неё, без сына-наследника, без влиятельной родни в Империи, без могущественных сторонников среди знати — у неё, иностранки — нет возможности им помешать. Собственно, от того, чтобы демонстрировать ей прямое пренебрежение, их удерживала только необходимость соблюдать внешние приличия — по крайней мере, пока не наступит срок, когда по закону дукесса Маста получит право возложить на свою пышную, хоть уже и седеющую, шевелюру императорскую корону.

Иналия Коссенская, вдовствующая императрисса, если и молилась над телом мужа, то не столько о его посмертии, сколько о чуде, которое спасло бы её последнего сына, и о мести золовке и её муженьку, дуке Долору из Аттоу, который — и в этом Иналия не сомневалась ни мгновенья — приложил руку к смерти её старшего сына, а возможно, и мужа. Кто знает, откуда взялась та жуткая болезнь, которая мучила Лория в последние два года…

Императрисса отвела, наконец, взор от смертного одра и величественно обернулась к своей старшей фрейлине:

— Ллониса?

Она так и не избавилась от коссенского акцента. На имперском фрейлину звали Льониза.

Фрейлина, она же давняя и верная подруга, быстро посмотрев по сторонам, приблизилась вплотную, вопреки этикету, и прошептала почти в самое ухо императриссы:

— Пришёл корабль из Марки, ваше величество. Ваш младший сын жив и принял корону в Акебаре!

— А вице-король — убит?

— А вице-король — принёс Клятву вашему сыну, ваше величество!

Примечания

1

Морроны — народность в Империи, живут торговлей и ростовщичеством. Славятся способностью извлечь прибыль из самой безнадёжной сделки. Вопреки множеству поговорок, вовсе не скупы: моррон способен потратить огромные деньги, если видит возможность получить ещё большие.

2

Маркетри — мозаика из разных сортов дерева.

3

Штоф — шелковая ткань, часто используемая как обойная, с тканым рисунком.

4

Так в Империи называют то, что у нас зовётся «карельская берёза».

5

Маркиза — складной или съемный козырёк над окном, для тени.

6

Знак Общества Мышеловов — по нашим понятиям орден, что-то вроде Андрея Первозванного или Золотого Руна. По обычаям тех времен, это на самом деле признак принадлежности к организации, как сейчас сказали бы, «с клубным членством», куда принимают с согласия имеющихся участников. Общество Мышеловов организовал прадед нынешнего Императора (отца Йорри), на какой-то пирушке, где были только свои, поспорив, чей кот больше наловит мышей. Через неделю подвели итоги, и Император объявил, что все, у кого коты наловили более десятка мышек, объединяются отныне в Общество Мышеловов. На самом деле он таким образом кого-то приблизил, а кого-то удалил, что и было его целью. Написали статут, который с тех пор мало менялся. По статуту, членом Общества Мышеловов может быть лицо не ниже дуки, принятое на основании консенсуса всеми действующими членами Общества и ежегодно вносящее на его нужды не менее пятидесяти тысяч двойных имперских эльресиев золотом. Членство в Обществе пожизненное, не передаётся по наследству, на место выбывшего должен быть не более чем за три дня избран новый член (что предполагает наличие постоянной очереди желающих). Выбыть член Общества может либо по случаю смерти, либо с согласия всех действующих членов за поступок, порочащий честь, либо при нарушении двух основных правил Общества, касающихся денежного взноса и мышей (см. далее).

Всего членов общества может быть не более двадцати.

Да, и член общества обязан иметь не менее одного кота-мышелова и представлять распорядителю Общества не менее десяти мышей еженедельно, с признаками поимки и умерщвления котом. За этим следят очень внимательно.

7

Дайберы — авантюристы, которые живут тем, что грабят дикарей. Имперцы смотрят на это сквозь пальцы, потому что — кого эти дикари интересуют? Но бывают и сложные случаи, когда власти приходится вмешиваться.

8

Аллээу — это слово применяется исключительно к старому заслуженному воину, чьи приказы, советы и решения с уважением принимают другие. Происходит от «аллэ» — копьё.

9

Ну не может альв выговорить «алебарда».

10

Ллураа — род скамейки, выращивается из куста, побеги которого уговаривают заплестись так, чтобы было удобно и мягко сидеть. Расплетается самостоятельно через пару часов после использования.

11

Офисиада — площадь перед Домом приёмов (в Кармоне очень небольшая, вмещает человек триста от силы — да в городе чистой публики не намного больше и есть).

12

Касенда — в метрополии общая столовая, где вечерами собираются мужчины семьи, чтобы за ужином обсудить дела, договориться о том, что делать завтра, да и просто выпить и расслабиться. В Заморской Марке климат более теплый, там обычно устраивают ужин во внутреннем дворе. Важно, что касенда — не пиршественная зала: пиры, носящие формальный, официозный характер, устраивают в другом помещении, которое, как правило, большую часть времени стоит пустым и не используется. Конечно, это касается только знати: даже у «обычных дворян» пиршественная зала — большая редкость и свидетельствует о сверхординарном достатке владельца дома.

Касендой называют также собственно ужин, в котором принимает участие мужская часть семьи.

13

Наместник игнорирует титул комеса Агуиры, присвоенный Доранту Императором. Это намеренное оскорбление.

14

Дорант возвращает оскорбление, называя наместника попросту ньором, без положенного титулования «достопочтенный ньор».

15

Месяцы в Империи имеют называния императорских династий. Кстати, текущий — как раз сеамас, в честь нынешней.

16

Маста, не являясь наследником, в отсутствие законного наследника мужского пола может стать Императриссой, однако, в отличие от законного наследника, для этого требуется утверждение советом Империи, в который входят все маркомесы и главы самых влиятельных родов. Отсюда необходимость задержки коронации на полгода. Примес Йорре, как законный наследник, становится Императором без формальной коронации. Таковую наследник может провести по собственному усмотрению — что обычно и делает, чтобы потрафить народу.

17

Прокламации, как и иные важные бумаги, доставлялись из метрополии вице-королю, а затем рассылались эстафетой. Особенности документооборота в Империи приводили к тому, что почти на каждом этапе эстафеты приходилось перебелять (переписывать начисто) присланную бумагу, причём в нескольких экземплярах. При этом неоднократно случались казусы, связанные как с непреднамеренным, так и со вполне корыстным искажением переписываемых документов, о чём все присутствующие прекрасно знали.

18

Алларэу — хитрым образом сплетенная из гибкой и длинной лианы уиллоэ сбруя, на которой в походе развешивают оружие и припасы.

19

Пядь — расстояние между вытянутыми большим и указательным пальцами.

20

Еще бы не с натугой: один двойной имперский эльресий весит 8 г, в кошеле больше 10 килограммов.

21

Тонелада — бочка емкостью в две тысячи фунтов воды или вина. По весу — без малого тонна на наши меры.

22

Произнести «сталь» или «железо» — невозможная задача для альва. Поэтому железо превратилось в «уэлеро».

23

Лэллээллэ — род груш.

24

Аверс — лицевая сторона монеты, обычно с изображением правителя государства.

25

Кенкет — настенный подсвечник на одну или несколько свечей.

26

Вечно Кающиеся — это что-то вроде религиозной секты. Сами они категорически возражают против того, чтобы их называли орденом — хотя люди, далекие от церкви, именно орденом их и считают. Сама же церковь ничего против них не имеет, поскольку они крайне далеки и от стремления к власти, и от стяжания благ земных, а главное — церковь и властей предержащих не критикуют и клириков не осуждают, видя в бедствиях земных наказание за собственное несовершенство, а не результат дурного управления.

27

Гаер — балаганный шут.

28

Кавалерийский приём, при котором всадники, вооруженные двумя пистолетами, на большой скорости приближались к цели в строю, состоящем из нескольких шеренг. Как только очередная шеренга приближалась на расстояние выстрела, всадники этой шеренги останавливались, слегка поворачивали своих коней сначала в одну сторону, стреляли из одного пистолета, потом в другую, стреляли из другого пистолета, затем разворачивались, проезжали сквозь остальные шеренги и становились в тылу строя. Время, которое остальные ряды шеренги затрачивали на повторение манёвра, позволяло стрелявшим первыми перезарядить свои пистолеты, что обеспечивало непрерывное ведение огня.

29

Патана — так на имперском называется то, что альвы зовут лаоллэ. Крнеплод, похожий на наш картофель.

30

Релинг — ограда вдоль борта.

31

Оргодил — ящер наподобие варана, только очень крупный (может достигать длины в три человеческих роста). Хищный. Нападает из засады, кусает жертву (не важно, коня ли, человека ли) и скрывается. Потом преследует жертву, дожидаясь, пока та падёт, отравленная трупным ядом с его зубов. Очень опасный, ибо шкура его плохо пробиваема железом. Говорят, что обладает зачатками магии.

32

Куртина — стена крепости между башнями или бастионами.

33

Бастион — сооружение, заменившее крепостную башню в эпоху артиллерии. Представляет собой многоугольник, выступающий за куртины и обязательно имеющий короткие стены, перпендикулярные куртинам и не простреливаемые с фасов, но простреливающие подходы к куртине с фланга.

34

Бастард — здесь: полутораручный меч. Часть рукояти, примыкающая к гарде или перекрестью, имеет размер для полного хвата, та, что примыкает к навершию — либо короче, либо уже.

35

Консоль — столик, обычно о трёх ногах, прислоняемый к стене. Может быть с выдвижными ящиками.

36

Эфеб — юноша-подросток в Древней Греции. На языке Гальвии он называется иначе, но воспроизвести этот набор шипящих с одной гласной не в силах человеческих. Эфебофилия же — как страсть зрелого мужчины к юноше в начале пубертата — в Гальвии развита, пожалуй, даже сильнее, чем в Древней Греции. Принятая там система образования, отрывающая детей от семьи для помещения в интернаты, весьма тому способствует.

37

Уаиллар имеет в виду храмы.

38

То, что Уаиллар понял как «свой из ближних» — означало «дворянин». Император пожаловал ему потомственное дворянство и подтвердил, что ему отходят земли Альвийского леса со всеми, кто их населяет. Каприз Йорре, который хотел, на самом деле, добавить причин для расположения к себе Доранта.

39

Совсем в другое время и в другом мире кто-то сказал, что лейтенантам нужно знать тактику, генералам стратегию, а маршалам — логистику.

40

Если кому интересно, в основе Artaserse Леонардо Винчи (не путать с художником), с незначительными изменениями. Советую поискать на YouTube.

41

Меры расстояния и скорости на море у имперцев свои и довольно невнятные. Поэтому автор переводит их в принятые в земных флотах: морская миля — 1853 метра (округлённо), кабельтов — 1/10 морской мили, узел — морская миля в час (довольно удобно, поскольку это с приемлемой точностью 0,5 м/с).

42

Да, в XVI–XVII веках использовали казнозарядные малокалиберные орудия — готовые, снаряженные блоки с картечью и порохом вставлялись сверху в казённые части фальконетов, что, при наличии нескольких таких сменных блоков, позволяло получить высокую плотность огня.

43

Шпирон — длинный прочный выступ в носу галеры, над самой водой, таран.

44

Контрбизань — нижний косой парус на бизань-мачте (последней, считая от носа) судна, имеющего парусное вооружение типа «корабль» с прямыми парусами (при наличии бизани, то есть прямого паруса нижнего уровня). Некоторый терминологический анахронизм, ибо в нашем мире в том веке, который аналогичен описываемому, на бизань-мачте нижним парусом ставился обычно косой латинский, а прямого в нижнем ярусе вовсе не было. Здесь это слово как раз и обозначает такой косой латинский парус.

45

Постица или аутригер — нечто вроде балкона, выступающего вовне из борта галеры. На постицу опираются вёсла, и внешний ряд гребцов сидит уже на ней.

46

Такелаж — система канатов, которые удерживают мачты (стоячий) или используются для управления парусами (бегучий).

47

Аувита — национальный напиток Гальвии, делается из злаков, переработанных в солод и в таком виде перебродивших, путём дистилляции в огромных перегонных кубах из червоной меди. Виски, короче. Ну, или rhye (ржаное виски), или бурбон (кукурузное).

48

Раковина — полукруглый выступ на борту кормы парусного судна. Обычно в одной раковине оборудовали офицерский гальюн, а во второй — небольшой камбуз для офицеров же.

49

Блинд — прямоугольный (так принято говорить, на самом деле — в виде трапеции) парус, поднимаемый на блинда-рее, расположенном примерно в середине бушприта (рангоутное дерево, выступающее впереди носа парусного судна).

50

Грот — нижний, самый большой, парус на грот-мачте, средней на корабле (носовая зовётся фок-мачтой, кормовая — бизань-мачтой).

51

Дебаркация — высадка десанта.

52

Бар — песчаная подводная отмель в устье реки, образующаяся в результате осаждения речных и морских наносов. Бар отгораживает устье реки от моря и располагается в месте стыка речного и морского течений.

Content

Альвийский лес
Часть вторая
Путь из леса

Пролог

Глава 1. Дорант

Глава 2. Интерлюдия первая

Глава 3. Уаиллар

Глава 4. Дорант

Глава 5. Уаиллар

Глава 6. Интерлюдия вторая

Глава 7. Дорант

Глава 8. Уаиллар

Глава 9. Дорант

Глава 10. Интерлюдия третья

Глава 11. Уаиллар

Глава 12. Дорант

Глава 13. Уаиллар

Глава 14. Интерлюдия четвёртая

Глава 15. Дорант

Глава 16. Интерлюдия пятая

Глава 17. Уаиллар

Глава 18. Дорант

Глава 19. Интерлюдия шестая

Глава 20. Интерлюдия седьмая

Глава 21. Дорант

Эпилог

Примечания