Давно замечено, что далеко не каждый человек «с образованием» может считаться образованным и, следовательно, далеко не каждый знаток Писания и Предания может считать себя приобщенным к богомыслию и — тем паче — к богоделанию. Право же, это достойно удивления: при кажущемся разнообразии (на любой вкус, уровень и карман) современной духовно-просветительской литературы она, эта литература, поражает своим внутренним однообразием. Как заметил один простодушный, но внимательный сельский пастырь, создается впечатление, будто вся мощь катехизического ведомства брошена на рассмотрение и описание одного-единственного, как он выразился, «шкафа», который, как его ни разглядывай и ни поворачивай разными гранями, все тем же шкафом и остается. («Как если бы в церковном интерьере вовсе не существовало бы иных предметов обстановки!» — недоуменно восклицал тот взыскательный иерей).

Нетрудно догадаться, что отмеченное единообразие нашего духовного просветительства (книгоиздательского, газетно-публицистического, радио-проповеднического) объясняется вовсе не пресловутой «нехваткой кадров» (потому что на поверку у нас оказывается много не только жатвы, но и сеятелей, вынужденных, однако, в силу обстоятельств, сеять в основном на камне, потому что плодородные почвы давно уже приватизированы — а то и оккупированы — другими). Увы, мы имеем дело с санкционированным однообразием целенаправленно воссоздаваемого невежества, которое упорно преподносится публике под маркой православного просветительства — невежественного «просветительства», упорно и бесстыдно выдаваемого за ученость. «Итак, смотри: свет, который в тебе, не есть ли тьма?» (Лк., 11, 35).

Нынешнее религиозное невежество (еще раз подчеркнем — старательно пестуемое и упорно воссоздаваемое) внешне (но только внешне!) отличается от того суеверного невежества, которым еще сравнительно недавно обладали не только неверующие, но и верующие, в массе своей не знавшие Символа веры и упорствовавшие в убеждении, будто Троица составляется из Бога-Отца, Богородицы и святителя Николая. Нынешнее церковное невежество базируется на изрядной начитанности (или, на худой конец, наслышанности), а основа его количественного и качественного воспроизводства — ритмично работающий механизм подмены. Тут будет нелишним еще раз напомнить, что Антихрист, в точном значении этого слова, — не «анти-Христос», а «вместо-Христос», суррогатный мессия, а сынами и рабами Антихриста становятся не скотоподобные массы, но праведные и благостные люди, «имеющие вид благочестия, силы же его отрекшиеся» (ii Тим., 3, 5). Впрочем, прежде чем изучать действие механизма этой подмены в вероучении, стоит проследить, как он действует на уровне воспроизводства нынешнего церковного общества. Вопреки благостным декларациям о равенстве всех православных христиан как членов воинствующей Церкви наше церковное общество строго подразделяется на не сообщающиеся друг с другом сферы — на «элиту» (с многочисленными внутри нас подразделениями — «степенями посвящения») и массу «профанов». Границы же между «элитной» и «профанной» частями этого общества вовсе не пролегают по тому водоразделу, что отделяет клир от мира.

Более того: изрядное количество старательных ревностных пастырей, наделенных, помимо прочего, даром красноречия, методично, как паста из тюбика, выдавливаются на периферию церковно-общественной жизни, меж тем как радио, телевидение, аудио- и видеокассеты бесконечно воспроизводят голоса и основательно надоевшие лики двух «элитных» (и, как может подумать простодушный слушатель, единственных на всю Россию) проповедников («отца Карпа» и «отца Поликарпа», как шутил по аналогичному поводу Николай Васильевич Гоголь). Причем если условный «отец Карп» все больше играет на свирели благостности и сыплет уменьшительно-ласкательными словечками, приводя тем в восторг впечатлительных дам, то противоположный ему (но лишь по видимости) «отец Поликарп» специализируется в основном на жестокой и беспросветной обличительности, что лучше действует на мужскую половину церковной аудитории — то есть на суровых супругов вышеозначенных нежных дам. И если «отец Карп» по-женски миловиден, имея сладостные очи и, как у Ленского, «кудри черные до плеч», то «отец Поликарп», напротив того, по-иезуитски обрит и коротко острижен. Если словеса «отца Карпа» стекают в нежную женскую душу каплями молока и меда, то речи «отца Поликарпа» жгут душу потоками расплавленого железа. Вот между этими-то полюсами и протекает «духовная жизнь» нашего элитного столичного православно-церковного общества. Правду сказать, представители подвергаемого обработке «народа Божия» в массе своей не читали католических романов и потому не подозревают, что этика и эстетика вышеупомянутых пастырей (при всей квазиправославности их утверждений) — насквозь католическая, беспримесно-иезуитская.

Таким-то вот образом и действует механизм этико-эстетической подмены Церковного Предания. Рассматривая в кривом зеркале религиозного обольщения опостылевшие черты «отца Карпа» и «отца Поликарпа», «приобщаемый к вере» народ получает — под видом православного — отменно католическое по сути воспитание, с его показным сюсюканьем и безблагодатной, бесплодной ненавистью к подлинным и мнимым врагам веры. («Если в очах такого проповедника «отмщения» и мерцает огонь, то огонь этот — электрический, гальванический. Безблагодатный», — заметил один из невольных слушателей нашего патентованного «Златоуста» — «отца Поликарпа»). Согласно иезуитско-католической идее церковного строительства главный упор в деле распространения веры должен падать на дам — богатых, холеных, праздных, впечатлительных, восторженных и потому легкоуправляемых. С абсолютной точностью воплощается этот принцип в жизнь и у нас.

Да, нынешняя церковная дама — она уже совсем не такая, как прежде — это уже не та заморенная, загнанная, но все-таки упорствующая в вере «женщина-труженица» недавних времен, которая тянет за собой в храм хулиганистого, но смышленого мальчишку или робкую отроковицу в застиранном платочке. Нет, современная элитная прихожанка не такова — она хоть и благочестива, но породиста. Она, понятное дело, постница (чего, с другой стороны, ей не поставишь в заслугу, потому что для богатого человека пост — одно сплошное удовольствие, нескончаемый поток витаминов). Она, понятное дело, скромница (с той, однако, оговоркой, что над ее скромными туалетами трудились лучшие мастерицы «от кутюр»). Она, понятное дело, привержена ко храму (потому что дома ей — при уровне доходов ее супруга — делать решительно нечего). Под стать ей и детишки - румяные, радостные, приличные и довольные (если такой ребеночек, словно сошедший с американской рекламы, часом и притомится за службой, то шуметь он не станет, а, тихонько воссев на персональный складной стульчик с бархатным сидением, начнет вырезать из детского православного журнала картонные фигурки иереев со сменными бумажными облачениями). Во главе такой здоровой благочестивой семьи находится, как правило, крепко стоящий на ногах и потому за все благодарный Богу ХОЗЯИН, который, лихо подрулив к церкви на иномарке, вне очереди исповедуется, причащается и, не дождавшись отпуста, едет по своим делам дальше — создавать своим домочадцам условия для дальнейшего роста благочестия (и параллельно ему — благосостояния). И на авансцену снова выходит дама. В прошлом она — третьеразрядная поэтесса, режиссерка шоу-программ или кандидатка искусствоведения. Теперь, с переменой обстоятельств, она обратилась в даму-благотворительницу, и, основательно напроказив в своей прежней жизни, сменила имидж независимой богемницы на образ прилежной богомолки. Именно она организует в своем приходе детские утренники, издает шизофренические журнальчики «для православных женщин», руководит закупкой фарфоровых яичек, ковров и цветочных гирлянд для храма, в чем ей милостиво покровительствует молодой, изящный, с тонкими перстами и изысканными манерами пастырь, который умеет говорить проникновенно и витиевато, а также чутко воспринимать изгибы и переливы трепетной женской души. Под его-то руководством и читает «ангельски влюбленная» в него дама духовную литературу, приобретая в ней немалые, надо сказать, познания. Умный же пастырь прекрасно понимает, что основной упор в своей катехизаторской деятельности нужно делать именно на нее — на утонченную супругу обеспеченного предпринимателя. Потому что из дамы, объятой «духовной любовью» к своему руководителю, можно вить веревки и, умело ей потакая, аккуратно опустошать (о, исключительно на нужды Церкви!) безразмерный кошелек ее снисходительного к женским капризам мужа.

Таким-то вот образом (сначала на уровне прихода, а потом и на уровне всего православного общества) происходит жесточайшая поляризация или, вернее, сепарация «верующих масс»: «чистые» (то есть богатые) методично отделяются от «нечистых» (то есть бедных). Уровень же и направление нашего духовного образования определяется в Церкви, как и в миру, большими деньгами, за которыми стоят вкусы вышеобрисованных заказчиков, решительно потеснивших обнищавших своих предшественников из числа «старых» неофитов.

Правило спроса и предложения, регулирующее капиталистическую жизнь, с абсолютным единообразием управляет и жизнью капиталистического же (ибо бытие, как известно, определяет сознание) прихода: пастыри — под угрозой своего существования «в сущем сане» — обслуживают именно тот образ благочестия, который создается задающей тон элитой. А тон и стиль этой элиты, определяющей modus vivendi жизни общественной, определяет и облик прихода — не только внутренний, но и внешний. Нынешний «благотворитель и благоукраситель» действуя с настоятелем в унисон, варварски деформирует прицерковное пространство, застраиваемое невероятных размеров баптистериями, монументальными гаражами и внушительными коттеджами, в окружении которых церковь — и как архитектурное сооружение и как духовная сущность — решительно тушуется, никнет, исчезает.

И вот тут-то от вопроса об этико-эстетической деформации (спланированной и «заказной», как убийство, деформации) «церковного строительства» мы переходим к вопросу о планомерной подмене социального образа Церкви. Веруя — согласно православному Символу — в апостольскую Церковь, мы — по идее — должны строить ее на апостольских же принципах, которые были отражены в частности, в том эпизоде «Деяний», где речь шла о позорной смерти Анании и Сапфиры , утаивших часть своей «коммерческой выручки» от народа, от братьев по вере. Нынешний элитный прихожанин, на средства которого все это — гаражи, баптистерии и церковные коттеджи — и строится, планомерно (отнюдь не опасаясь при этом немедленной и грозной кары!) «утаивает» от стоявшего рядом с ним в храме деклассированного прихожанина не то чтобы часть «цены имения», но всю — без изъятия — его цену, «полагая к ногам» «престижного» и удобного лично для него духовника только те средства, за которые, собственно, и покупается душевный покой ново-русского неофита. Более того: создается мощный, спаянный нерушимыми узами «взаимной выгоды» (что поделаешь — капитализм!) симбиоз преуспевающего пастыря и преуспевающего коммерсанта, причем последний зачастую берет первого, почти как любовницу, «на содержание» — со всеми его домочадцами: «православный» бизнесмен арендует (или строит) для своего «батюшки» роскошные апартаменты, снабжает его лимузином, организует ему паломничество по святым местам заграницы… И такая жизнь длится для батюшки до тех пор, пока он продолжает благостно улыбаться своему «духовному чаду» и благословлять все его капризы. Так создается и тиражируется образ «духовного лакея», обслуживающего потребности «хозяина жизни».

Итак, можно смело утверждать, что всесторонняя подмена христианства анти-христианством, вместо-христианством пронизывает собой нынешнюю церковную практику «снизу доверху», во всех ее проявлениях, а потому нетрудно представить себе праведника, которому в видении свежеотреставрированные храмы представились бы в виде «окрашенных гробов, которые снаружи кажутся красивыми, а внутри полны костей мертвых и всякой нечистоты». Какую цену имеет созданный для Христа храм, если обитает в нем Антихрист? В прежнее время было изобретено восхитительное, но и безупречно точное по своему смыслу выражение — «удовлетворение религиозных потребностей». «Новорусское» религиозное сознание, тщательно воссоздаваемое и пестуемое «отцом Карпом», «отцом Поликарпом» и их эпигонами, на этом-то (насквозь атеистическом!) принципе и основано: религиозная «потребность» стоит для них (для пастырей и пасомых) в ряду других столь же почтенных потребностей иного рода, которые также должны удовлетворяться со всей тщательностью. Именно потому-то вышеописанные дамы-благотворительницы молятся и постятся с такой же старательностью, с какой они выбирают покрой нового платья: потребность — раз она возникла — должна быть удовлетворена с максимальной пользой для человека.

Объясняется все это достаточно просто. Известно, что существует два типа сознания: во-первых, так называемое ламинарное (это когда идеология — в том числе и религиозная — развивается параллельно общему потоку жизни, никак с ним не смешиваясь) и, во-вторых, сознание турбулентное (это когда вера властно вторгается в жизнь, подчиняя ее своим законам). Изначально христианство — христианство апостолов — означало торжество нелицемерной турбулентности над фарисейской ламинарностью, меж тем как «последние времена» свидетельствуют о видимом торжестве ламинарности, властно, но негласно возведенной в единственный закон церковной жизни. Очевидно, что именно «элита» (в лице представителей фарисейского, с иезуитским оттенком, духовенства и обслуживающих их держателей «контрольного пакета акций» из числа мирян), именно «элита» новых книжников и «затворяет» от «профанов» Царство Небесное, куда «властители дум» не входят сами, возбраняя входить туда и другим (Мф., 23, 13).

С жестокой четкостью и пламенной яростью обличил Спаситель тех, подобных книжникам, катехизаторов (тоже принадлежавших к элите неуемных описателей вышеупомянутого «шкафа»), которые раскидывали (и продолжают раскидывать) сеть религиозной пропаганды (с той только разницей, что теперь эта «сеть» соткана из электронных носителей информации): «Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что обходите море и сушу, дабы обратить хотя одного, и когда это случится, делаете его сыном геенны, вдвое худшим вас» (Мф., 23, 15).

Таким образом, фиктивное распространение правоверия оборачивается — посредством подмены — распространением скрытого инаковерия и, в конечном счете, «нового атеизма», разносимого толпами молодых мамаш, религиозно образованных новорусских деток и папаш-коммерсантов, которые по-настоящему нуждаются в Церкви, дающей капиталовладельцу вексель на приобретение сокровищв Царствии Небесном.

Таким-то вот образом теория (и, что еще важнее, практика) индульгенций, столь настойчиво осуждаемая железобетонными авторами антикатолических брошюрок, с завидным постоянством внедряется в нашу псевдоправославную церковную жизнь.

А если так, то более чем объяснимо жестокое подразделение церковного общества на элиту «посвященных» и на немую толпу «профанов», а также превращение прихода (с «отцом Карпом» или «отцом Поликарпом» во главе) в клубное общество, которое несмотря на бурную катехизаторскую деятельность под лозунгом «Веру Христову — в массы!» все более и более становится похожим на акционерное общество закрытого типа.

«Зачем вы пришли в наш храм?» — спросил как-то «отец Карп» (или, может статься, «отец Поликарп») зашедшего на огонек любителя благочестия. — «Помолиться», — простодушно ответствовал тот. — «А-а-а…» — разочарованно протянул пастырь, и вокруг него сомкнулось кольцо преданных оруженосцев мужеска и женска пола, готовых, если что, изгнать и изничтожить чужака… Все вышеописанное — увы — не может быть списано на счет «отдельных недостатков» или летящих щепок, неизбежно появляющихся при рубке большого катехизического леса. Это четко спланированная и на разных уровнях бесперебойно действующая акция подмены, акция по созданию широкомасштабного образа той церковности, которая — в силу своей ламинарности — имеет лишь искусительный облик благочестия, но изначально лишена его силы.

Итак, «новое религиозное сознание» — это сознание по преимуществу ветхозаветное, законническое, сознание того самого Синедриона, который, распяв Мессию, не успокоится до тех пор, пока не растерзает — под видом благоукрашения — выстраданного Им на Кресте спасительного учения.