Роман - Газета №8 (606) I 9 6 8 г.

АРКАДИЙ ФИЛЕВ

СОЛНОВОРОТ

Роман

Есть два солноворота: зимний и летний. После зимнего, хотя вначале и по воробьиному скоку, а все-таки неуклонно дни начнут прибывать, и больше станет в природе света, тепла, и больше радости на сердце у человека — впереди весна… А летний солноворот таким же „воробьиным скоком" откроет начало движения земли к тусклой, осенней поре… О каком же „солновороте" идет речь в новом произведении Аркадия Александровича Шилева?  И почему он вынес в заглавие романа именно это просторечное слово?

Есть и две зари: утренняя и вечерняя. Но ассоциируется в сознании человека заря прежде всего с рассветом, постепенно наливающимся красочной силой, золотом и багрецом. Вместо „суток" равнозначно говорится „день", а не „ночь". Говорят: „двадцать лет", а не „двадцать зим" человеку. Людям свойственно стремление к светлому. И „Солноворот" Аркадия Шилева — это, конечно, тот, с которого зима повернула на лето, исторический момент, с которого жизнь колхозная повернулась к лучшему.

За последние годы опубликовано немало интересных, правдивых книг, посвященных современной деревне. В этом ряду стоит и роман А. Шилева, продолжающий напряженный писательский поиск нового в судьбах советского села после знаменательных решений сентябрьского Пленума ЦК КПСС. При этом особое достоинство филевского романа заключается еще и в том, что он написан человеком, непрерывно и тесно связанным с землей, с колхозным укладом жизни. Он ни в чем не ошибется, изображая подробности сельского быта, исследуя думы и чаяния хлебопашца, — вся родословная Аркадия Шилева исконно крестьянская, и сам он родился (в 1915 году) в деревне Анциферова Курья той именно нынешней Кировской области, о людях которой преданно и любовно он пишет вот уже четвертую свою книгу. Он не ошибется, изображая и сельскую интеллигенцию,—закончив заочно Вологодский учительский институт, девять лет он проработал преподавателем в сельских же школах. Знает Шилев в точности и что такое руководитель района, области, — он сам десять лет находился на советской и партийной работе, от заведующего отделом райисполкома до первого секретаря райкома. Да и после, когда Шилев стал писателем, он жил среди героев своих произведений, жил не как гость, а как свой человек, с которым любому его односельчанину покалякать душевно приятнее всего не в рабочем кабинете писателя, а где-нибудь на этаком обсиженном бревне, у въезда в родное село, покуривая и неторопливо кроша в горсти ком земли.

Именно так вот, среди своих героев, среди привычной ему обстановки, и были созданы А. Шилевым романы „Елена Русанова" (1952), „Свои, талицкие" (1957), „Мать-мачеха" (1960), а теперь и предлагаемый вниманию читателей „Солноворот".

Во всех этих книгах в фокусе зрения писателя неизменно стоят труженики села, хлеборобы. И это понятно, и это оправдано. А. Шилев исподволь развертывает исторически широкое полотно прилежной крестьянской жизни на скудных от природы полях Вятчины, Вологодчины. Первые годы Советской власти, Великая Отечественная война и, наконец, после XX съезда КПСС, деревня на новых путях своего развития — вот масштаб взятых в едином плане всех четырех филевских романов. И, разумеется, рельефнее всего предстает эпоха, когда она видится через сквозные судьбы отдельных личностей. Так прослеживали мы историю семей Суслоновых и Русановых в романах „Елена Русанова" и „Мать-мачеха". Так прослеживаем мы становление характеров Сергея Дружинина, Веры Михайловны Селезневой, Вали Щелкановой и еще некоторых персонажей, пришедших в „Солноворот" из романа „Свои, талицкие".

Говорилось уже, скудны от природы вятские, вологодские земли. Ясно, не сравнишь их, к примеру, с благодатной Кубанью. А все же в умелых, честных, хозяйских руках и они способны отдарить труд крестьянский в достатке. Нет плохой земли—есть плохие земледельцы. В этом накал борьбы резко не схожих во взглядах на жизнь двух партийных руководителей: Жернового, секретаря Краснолудского обкома, и Сергея Дружинина — секретаря одного из райкомов области. Самоуверенная, самовлюбленная сила и власть Жернового столкнулись с подлинно партийной честностью, правдивостью Дружинина и многих его сотоварищей. И дело тут не только в том, что, пользуясь лишь силой да властьк}, подобно Жерновому, легко наделать множество непоправимых хозяйственных ошибок, скатиться вообще на скользкий путь личного карьеризма, дело в том, что шила никогда в мешке не утаишь, народ все видит, понимает, и коль худое творится вопреки разуму — теряется и вера в таких руководителей, у тех, кому пахать и сеять, опускаются руки. А тогда, именно тогда, становится и земля скудной и во всем виноватой.

Аркадий Шилев в своем романе строго судит Жернового, без всякой запальчивости, спокойно и объективно разбирается он в причинах, приведших к моральному краху этого в общем-то работящего и не бездарного человека, но заблудившегося, безнадежно заблудившегося. Возможно ли для него нравственное возрождение? Десятки лет прожитой жизни за спиной, а надо теперь все начинать с начала…

Жерновой—это печальный „солноворот" на зиму. Но Шилев писал свой „Солноворот", имея в виду прежде всего другую пору, ту, когда „как-то сразу кругом становится больше света и больше тепла, а с крыш проклевываются первые серебристые сосульки". Сергей Дружинин, профессор Штин, Вера Селезнева, второй секретарь обкома Шедор Янтарев, Валя Щелканова, Степан Волнухин, Игорь Порошин, Николай Кремнев — в этих людях олицетворено будущее. Им отдано самое пристальное, любовное внимание писателя. И мы, читая роман, с доверием протянем этим людям руку.

Для данного издания роман „Солноворот" автором значительно доработан: углублены характеры героев, сняты второстепенные линии, улучшен язык произведения. И это еще раз доказывает, насколько требовательно А. Шилев всегда относится к своему писательскому долгу.

Сергей САРТАКОВ.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

Пурга не унималась. Вторые сутки металась она по верходворским полям, сдирала с холмов снег, поднимала вверх и со свистом вихрила огромными белыми жгутами. Предчувствуя близость весны, она бушевала, будто напоследок хотела насладиться своей суматошной удалью.

Вера Михайловна Селезнева возвращалась из Краснолудска. Кутаясь в тулуп и поторапливая лошадь, подбеленную снегом, она думала о доме, о Танюшке — обещала ей вернуться еще вчера, но по такой дороге разве быстро доберешься. Придется заехать в Верходворье и переждать непогодь. Может, удастся встретить и Сергея… Последнее время она старалась не вспоминать о нем, да разве сердцу прикажешь?

Вскоре ветер немного поутих, и впереди, в снежной замяти, показались маленькие приземистые домики. Вера Михайловна разыскала

Дружинина в районном клубе. Здесь только что закончилась комсомольская конференция, и все толпились в фойе, ожидая кино. Дружинин стоял у окна в пальто, в пыжиковой, чуть надвинутой на лоб шапке и, закуривая, собирался, видимо, уходить. Увидев Веру Михайловну, он просиял, по-мужски неуклюже схватил ее за руку и принялся расспрашивать обо всем сразу — р о диссертации, и как относятся к ней в институте, и о сроках защиты.

— Эх, Сергей Григорьевич, знал бы ты, сколько мороки с ней, — неожиданно для себя пожаловалась она. — Прежде чем защитить, надо еще кое-что опубликовать.

— У тебя уже есть статья в журнале, и не плохая, — стараясь успокоить ее, сказал Дружинин. — Хотя Жерновой вряд ли будет доволен, когда узнает, что ты ратуешь за клевер. Впрочем, что же мы стоим здесь? — И он пригласил ее к себе в райком.

Когда они вышли из клуба, пурга все еще не унималась, разгуливала по площади, по узеньким кривым улочкам, но Вере Михайловне теперь было все нипочем. Украдкой взглянув на Дружинина, она чуть-чуть коснулась его плеча и в который раз пожалела, что так стремительно бегут годы. Но вдруг, вспомнив о Танюшке, подосадовала: надо бы ехать, а пурга все не стихает…

— Ничего, успеешь еще, — сказал Дружинин.— Переночуешь у нас, и завтра утречком…

— Меня же дела ждут, Сергей…

— Знаю, но давай условимся, — не будем вспоминать сегодня о них. •

— Устроим семейный вечер?—усмехнулась Вера Михайловна. — А чай найдется?

— Конечно же! Буду сам угощать…

У крыльца райкома Вера Михайловна варежкой смахнула с валенок снег и первой стала подниматься по лестнице.

Сергей Дружинин работал не в том большом кабинете, который когда-то занимал бывший секретарь райкома Матвей Глушков, а в маленьком. Новенький, блестящий, отполированный шкаф с книгами, два мягких кресла, диван для посетителей, — вот и вся обстановка. Да еще — на одной стене картина «Ходоки у Ленина», на другой — карта почв района, раскрашенная цветными карандашами. Сняв меховую шубку и размотав серый шерстяной платок, Вера Михайловна подошла к книжному шкафу и, смотрясь в стеклянные створки, начала приводить в порядок волосы. Хотя ей и было за тридцать, но она все еще оставалась по-девичьи стройной. Тяжелый узел темных густых волос, уложенных на затылке, слегка оттягивал голову и придавал ее фигуре непринужденную живость.

Поправив волосы, Вера Михайловна открыла шкаф, взяла первую попавшуюся под руку книжку и, увидев на полях какие-то пометки, вопросительно взглянула на Дружинина.

— Удивляешься? — по-мальчишески озорно блеснул глазами Сергей. — Нашему брату надо не только знать о кукурузе, но и о космонавтике, и о многом другом…

— Полетишь на Луну—прихвати и меня,— засмеялась Вера Михайловна и вдруг, прервав себя, спросила: — В новую квартиру так и не перебрался?

— Зачем мне одному квартира?

«Должно быть, с Валей все еще не помирились, — подумала она. — А ведь я-то считала, что у них все будет иначе… Хотя в любви готовых рецептов нет. Говорят, надо верить в любовь, но это хорошее пожелание — и только. Вот и я хотела бы любить и быть любимой… Но любовь требует уступок и, может, жертв. Не так ли и у него с Валей? Впрочем, они еще молоды, помирятся, а мне даже и мириться не с кем, и ждать некого».

— Не бережешь ты, Сергей, себя, — вздохнув, упрекнула Вера Михайловна.

Широкое улыбчивое лицо Дружинина с летним крутым загаром стало задумчивым, он склонился к столу, принялся доставать из ящика стаканы, сахар. «Может, ты, Вера, и права, — втайне согласился он и, вспомнив размолвку с Валей, опять подосадовал: — Не Валя, а сам я во всем виноват, сам…»

— Разве можно так-то, одному жить?

— Ничего не поделаешь. — И Дружинин, вспомнив о чайнике, который уже вовсю кипел, схватил его за дужку, обжегся, шутливо добавил: — Видишь, даже с чайником управиться не могу, а надо районом руководить…

2

Вера Михайловна ночевала в угловой комнатушке, где обычно останавливались работники обкома: на этот раз никого из приезжих не было. Пожелав ей спокойной ночи и пообещав проводить утром, Дружинин ушел домой.

Всего лишь год, как Вера Михайловна узнала Дружинина, а сколько волнений, сколько невысказанных тревог…

Началось это с того памятного вечера, когда отмечали день рождения Вали Щелкановой. Хотя в тот вечер отец Вали, подвыпив, вступил в спор с Селезневой и даже немного обидел ее, однако Вера Михайловна не жалела, что поехала на праздник… Расходились шумно. Вера Михайловна вышла на улицу вместе с Дружининым. Стояла морозная ночь с высоким небом, усеянным звездами, как белыми ромашками. Упруго скрипел под ногами снег. Где-то в стороне выли волки. А им вдвоем было совсем не страшно. Вера Михайловна уже поняла, что Дружинину нравилась Валя. Почему-то ей тогда стало чуточку грустно, и в то же время она вдруг почувствовала, как ее охватило теплое, безотчетно сладкое чувство. Она радовалась этому новому чувству и боялась его, скрывала от других, тем более от Вали. Но Валя словно угадывала все это и, угадывая, страдала. Страдала по-своему и Вера Михайловна. Вот и сейчас она думала о Вале, о себе… «Будь на месте Вали, я бы так не поступила, — уверяла она себя. — Я бы пошла навстречу Сергею… В любви надо идти на жертвы… А почему бы и мне не пойти? Ведь я его люблю. Да и не старуха я еще… А дочь уже не маленькая девочка, она все поймет. И тогда двадцать километров — не расстояние. Чего же стыдиться своих чувств? Но нет… нет… похорони в себе это, Вера…»

Вконец измучившись раздумьями, она еле дождалась рассвета и, не простившись с Дружининым, уехала.

Домой Вера Михайловна вернулась к обеду. Встретив у крыльца Степаниду, хозяйку дома, она попросила ее, чтобы та отвела лошадь на конюшню, а сама, взяв чемоданчик, направилась в сени. Сбросив тулуп на перильца, вошла в комнату и удивилась: не было и полудня, а Танюшка уже дома.

— Не заболела ли? — с тревогой склонилась она к дочери.

Тоненькая и хрупкая, с двумя русыми косичками, девочка нахмурилась и опустила глаза.

— А я ушла с урока, — помолчав, несколько виновато ответила она и принялась теребить пальцами кончик пионерского галстука.

— Почему? — еще больше удивилась мать.

Полные губы Танюшки дрогнули, она подняла голову и с обидой сказала:

— А чего они неправду говорят! Мы играли, а один мальчишка сказал, что дядя Сергей — мой будущий папа. Какой же он мне папа? Ведь правда же? Он просто дядя Сергей — и все. — Танюшка вскочила со стула и, подбежав к комоду, схватила фотографию отца и прижала ее к груди. — Вот мой папа! Мне никого не надо, кроме своего папы! Понимаешь, никого, никого! — упрямо твердила она, а потом опустилась на кровать и заплакала.

Вера Михайловна изумилась. Свою любовь она скрывала ото всех, даже от Сергея. «Со временем это у меня все перегорит. Я сама сумею заглушить свое чувство», — думала она. И вдруг

об этом заговорили люди. Узнала Танюшка и вот — предъявила свои права…

Едва Вера Михайловна успокоила дочь, как в комнату заглянула Степанида и сказала, что в конторе ждут ее какие-то люди. Вера Михайловна собралась было позавтракать, но лишь выпила стакан молока и, все еще думая о своем, направилась в контору.

Там ее действительно ожидала необычная делегация. Пять здоровенных мужиков из соседнего колхоза «Земледелец», чинно рассевшись по скамьям, нещадно курили. Лишь председатель колхоза Роман Вессолицын, или попросту «Безалкогольный», как его окрестили колхозники за пристрастие к водке, был на ногах. Щупленький, юркий, с выбритыми до синеватого отлива щеками, он топтался около бухгалтерского стола.

Когда в контору вошла Вера Михайловна, Безалкогольный поздоровался с ней за руку и, поправив на носу очки, не без достоинства сказал:

— От имени и по поручению всего нашего правленского состава прошу выслушать наш разговор о жизни вверенного мне самой судьбой колхоза. — И он повел издалека длинный и сбивчивый свой рассказ.

А разговор сводился к тому, что в этом «вверенном ему самой судьбой» колхозе имелось около сотни дойных коров — и ни одной тонны сена. И Безалкогольный, прихватив для солидности членов правления, уже второй день разъезжал по району и предлагал скот в другие колхозы на постой.

— Да вы что, и впрямь не шутите? — удивилась Селезнева.

— Какие же шутки? Вот и члены моего правления подтвердят. — выбросил перед собой руку Безалкогольный. — Наши коровы — ваши корма. Плюс ваше молоко и масло.

Спокойствие, с каким говорил Безалкогольный, возмутило Селезневу, и она дрожащей от волнения рукой взялась было за трубку телефона, чтобы сообщить обо всем Дружинину.

— Только, пожалуйста, в райком не звякайте, — подскочил к столу Безалкогольный и положил на трубку телефона свою по-женски маленькую руку. — Прошу не подводить меня. Договоримся, так сказать, одни…

Вера Михайловна вспомнила, как она начинала работать председателем колхоза. Тогда в «Красном луче» положение было не лучше. Но чтобы дойти до такого позора, — этого она не могла себе даже представить. Но все же как быть с ними? Ведь погибнет скот. И она решила предложить взаймы стог сена.

— Это нас не устраивает, — невозмутимо ответил Безалкогольный. — Потому как ухаживать за скотом некому. Никто не берется.

— А вы… вам, товарищи, почему бы не пойти на ферму?

— Нас на коровник? Так мы же в правление выбраны, — ответил низенький щеголеватый, с подкрученными рыжими усиками, мужичок. — Кто же тогда руководить будет?

— Вот что, уважаемые, — еле сдерживая себя от негодования, сказала Селезнева. — Если дают — берите и сами кормите скот. Да-да, сами спасайте…

Когда Безалкогольный со своей свитой уехал, Вера Михайловна, немного успокоившись, вызвала по телефону Дружинина.

Узнав обо всем, Дружинин вначале возмутился, но тут же сказал, что наследство-то этот председатель и впрямь получил не слишком богатое.

«Уж не заступается ли он за него?» — удивилась Вера Михайловна и с упреком бросила:

— Ты, товарищ секретарь, все по головке нас гладишь.

— Принимаю критику, товарищ член райкома, — ответил в тон ей Дружинин. — Сейчас же выезжаю туда… А теперь скажи, пожалуйста, почему ты не дождалась меня?

— Потому что долго спишь, — ответила Селезнева и с неунявшейся грустью добавила: — Я же не одна, Сергей, ты должен понять, у меня дочь…

— Знаю, но Танюшка уже большая… Кстати, дядю Сергея еще не забыла?

— Да, иногда вспоминает…

— Соскучился я по ней, — признался Дружинин. — Поеду вот в « Земледелец» и на обратном пути, может быть, загляну…

— Ой, нет, не надо, — неожиданно для себя сказала Вера Михайловна и тут же поправилась: — Хотя… как хочешь, — и опустила трубку.

Дружинин не мог понять, почему Вера Михайловна так ответила ему, чувствовалось,что она чем-то недовольна, что-то случилось, но что… Вспомнился вчерашний разговор о жизни, о роли женщины в семье, о том, как трудно ей работать и воспитывать детей. Между собой у них даже завязался спор, и Вера Михайловна, будто желая снова упрекнуть Дружинина, что он так-таки и живет холостяком, опять напомнила о Вале.

Дружинин не раз пробовал разобраться, что же в самом деле произошло у него с Валей Щёлкановой?

…Это случилось год назад, в то дождливое осеннее утро. Накануне первый секретарь райкома Матвей Глушков приехал в МТС и, собрав председателей колхозов, решил заслушать их отчеты о расстиле льна. Все уверяли, что расстилать лен уже поздно, что он уйдет под снег и погибнет. Селезнева наотрез отказалась выполнить его указание. И тут, к удивлению Глушкова, ее поддержал Дружинин. Это возмутило Глушкова: как же мог так поступить работник райкома? Распалившись, Глушков тут же заявил, что Дружинину больше в райкоме не работать, так как он поддерживает отсталые настроения и срывает выполнение плана…

Узнав об этом, утром к Дружинину зашла Валя и сказала, что он напрасно поспорил с Глушковым, что во всем виновата сама Селезнева. Дружинин пытался объяснить, что это совсем не так. Но Валя, истолковав его слова по-своему, выбежала из комнаты. Дружинин хотел уехать из Талицы. И кто знает, как бы все повернулось, если бы не Вера Михайловна. В трудную минуту она поддержала его, выступила на бюро райкома в защиту. Он был благодарен ей, даже больше. Тогда он не знал, будет ли любить эту женщину сильнее, чем любил Валю, но только хотел отблагодарить ее, старался помочь в работе, все чаще заезжал к ней… Валя видела все это и по-своему страдала, упрекала его, сердилась, иногда старалась помириться с Сергеем и — не могла. Каждая новая встреча с ним рождала и новые упреки…

Казалось, они уже не смогут понять друг друга и лучше им не встречаться. Но в груди у него, где-то на самом донышке тайника теплилось прежнее чувство к Вале, и нет-нет да и прорывалось наружу. Вот и теперь, после разговора с Верой Михайловной, оно дало свой новый росток.

«Но почему же Вера Михайловна упорно просила меня не приезжать? Или обидел ее этот Безалкогольный, наговорил гадостей и она расстроилась?— думал Дружинин.— Да, она права, много у нас недостатков, очень много…»

Дружинин еще недавно считал, да и не только он — многие так думали, что Верходворье хотя и не передовой район, но средний, и его при желании можно сделать хорошим. Но Дружинин ошибался. Он лишь сейчас, спустя полгода после того, как его избрали на партийной конференции вместо Матвея Глушкова первым секретарем райкома партии, понял, что Верходворский район далеко не средний и что авторитет района держался только лишь за счет передовых колхозов. А таких колхозов здесь было не так уж много. Он знал о низких урожаях, о нехватке кормов. Многие колхозники уже не верили в обещания председателей. А тут еще под боком, у Лисьей Слободки, начали возводить лесопильный завод, и все бросились на заработки. Даже старики и те, засунув за пояса топоры, подались туда.

Требовались какие-то срочные меры, но какие — Дружинин еще достаточно ясно не представлял. Слишком не одинаковы были условия в колхозах. Взять хотя бы земли: у одних — небогатый серенький подзол, у других, как в Рябчиковских Починках,— леса да болота, у третьих — голый песок-резун… Тут ко всем колхозам, — а их в районе больше полусотни, — с одной меркой не подойдешь. Хоть он и посоветовал Вере Михайловне, чтобы она помогла соседям, но разве главное в этом? Скажем, одолжат они сейчас кормов, кое-как продержат скот до выпасов, а дальше как будут жить в «Земледельце»? Снова низкий урожай, снова бескормица…

Он встал, подошел к висевшей на стене карте. Небогата ты, земля верходворская! Плохо мы заботимся о тебе. Мало кормов — мало и скота. А мало скота — и урожаи плохие: удоб-рять-то землю нечем. Нужен скот, а для скота — корма, хорошие урожаи. И опять возвращаемся к тебе, земля-землица…

Дружинин взял со стола только что принесенную газету, пробежал по свежим столбцам ее. Опять писали о передовом районе, о новых методах работы, а они, верходворцы, по-прежнему, казалось, топчутся на месте. Хорошо еще Талицкая зона выручает, не она бы — в областных сводках район скатился на самое последнее место, оказался бы даже позади Фатенок.

Положив газету, Дружинин хотел поговорить с председателем райисполкома Кремневым, но в этот момент раздался телефонный звонок. Сыромятин тихим вкрадчивым голосом просил принять его, как он многозначительно сказал, «по вопросу, не терпящему отлагательств».

3

Снятый с работы, Данила Сыромятин уже три месяца жил без дела. Случилось это так. Однажды Дружинин собрал районный актив и, рассказав о месячнике по вывозке на поля торфа, попросил всех выехать на помощь в колхозы. Сыромятину командировка пришлась не по душе. Он заявил, что это вроде как и не его дело — он заготовитель сельхозпродуктов, а не торфа. Но упираться не стал — поехал. Однако вместо того, чтобы заниматься делами. Сыромятин увез из колхоза стожок сена, выдав председателю фиктивную квитанцию, будто сено сдано на сенопункт в счет поставок. На этом Сыромятин и погорел.

Теперь Данила каждое утро появлялся на улице и, вытянув длинную жилистую шею, шел сначала в контору Заготживсырье, потом заглядывал в магазин, потом в чайную, и так по порядку — во все дома, на которых красовались вывески. Только одно учреждение не жаловал он своим посещением — райком партии. Тяжела была обида.

Когда его спрашивали, где он собирается работать, Сыромятин невозмутимо отвечал:

— Во многие места сватают. В Фатенки — на руководящую должность… В лесную торговую точку с удовольствием приглашали. Опять же в город тянут… в снабженческую сеть. Но сами знаете-понимаете, жилами своими прирос к Верходворью. Не хочется на произвол судьбы покидать родной район. Ведь лучшие годы положил здесь на укрепление…

Когда же заговорили о посылке людей на курсы тридцатитысячников, Сыромятин насторожился. Трехмесячное выходное пособие, гарантийная зарплата, корова и корма по твердым ценам. Чего же лучше? Если даже семья не поедет, с годик можно и одному на колхозном диване провертеться. Надо пользоваться моментом…

Данила Сыромятин натянул поверх засаленного ватника зеленый коробившийся плащ, перебросил через плечо вылощенную до блеска полевую сумку, всегда набитую какими-то бумагами и, выйдя на улицу, пошел печатать новыми кирзовыми сапогами следы на выпавшем за ночь снегу.

По пути в райком Сыромятин встретил директора МТС Волнухина с вздувшейся щекой, повязанной жениным красным платком, остановился:

— С какого фронта топаешь, директор?

Степан Волнухин болезненно сморщился,

поправил на щеке повязку:

— Вторые сутки зубами мучусь. Флюс…

— Флюс — пустое дело, переболится. С эм-тээс-то как? — поинтересовался Сыромятин.

— Разворачиваемся, — ответил Волнухин.— Теперь ведь видишь, какое дело, — в центре внимания мы. Техника прибывает. Кадры тоже. На строительство отпускают ссуду за ссудой — стройся, пожалуйста.

Сыромятин нащупал в кармане папироску, выдернул, принялся неторопливо разминать ее.

— Тридцатитысячников подбирают, слыхал?

— Как же не слышать? У меня вон Валентина Щелканова и та рвется. Я ей говорю, поработай у нас. Через годик-другой все колхозы в эмтээс вольются.

— Да ну? — ехидно ухмыльнулся Сыромятин.

— Чего же нукать… Посмотрел бы, как работаем… Обсуждаем планы не только тракторных бригад, но и самих колхозов. А это значит, что колхозы как кооперативные предприятия уже сделали свое дело. Теперь они постепенно должны перебазироваться на государственные рельсы…

— Фантазер же ты, Волнухин,— оборвал его Сыромятин и. повернувшись, пошел дальше, весело поскрипывая по снегу кирзовыми сапогами.

На прием к Дружинину Сыромятин попал без задержки.

— Я, Сергей Григорьич, не в обиде,— придерживая на боку полевую сумку, заискивающе начал он.— Правильно со мной тогда поступили. Изжила моя заготовительная должность свой век. Теперь все главные силы надо в колхоз двигать, на производство.

Дружинин не без удивления смотрел на узколобое вытянутое лицо Данилы. А тот не умолкал:

— Последнее время долго я осмысливал ход нашей эпохи. Правильно, в обозе истории, так сказать, нельзя нам, коммунистам. А ведь что греха таить: кое-кто и с опытом, и с партийным билетом в кармане в сторонке отсиживается и не едет на передовую битву. Не назову конкретно, но есть такие, есть…

Он выжидающе посмотрел на Дружинина, погладил затасканную сумку, отстегнул топорщившийся измочаленный ремешок.

— Слышал я, что началась новая кампания. Имею в виду движение тридцатитысячников. Условия, не спорю, подходящие. Читал в газете…

Сыромятин вынул из сумки какую-то бумагу и, не спуская своих хитроватых прищуренных глаз с секретаря райкома, протянул ему:

— Добровольно и бесповоротно решился. Согласен на курсы, а потом — в любой и прочий колхоз. — Он встал, одернул на себе коробившийся плащ, потоптался.— Рассчитываю, Сергей Григорьевич, на ваше доверие, потому как я известный в этих краях человек, — и, приложив к голове по-военному руку: — Ну, пока.

до свиданьица, — вышел так же легко и неслышно, как и вошел.

Дружинин взял со стола заявление, написанное неровным размашистым почерком, — среди строчек особенно выделялись заглавные буквы, украшенные завитушками, — и прочитал:

«С малолетства до более зрелых лет я увязал себя с колхозной жизнью, так что и прошу…»

Дружинин раздраженно швырнул на стол бумажку и, закурив, подошел к окну. Сыромятин тем временем уже деловито вышагивал по дороге. Вот он остановился у районной Доски почета и стал разглядывать фотографии. Потоптавшись, вынул из сумки блокнот и принялся что-то записывать…

4

Бревенчатый телятник, старенький, покосившийся, с распахнутыми настежь дверями стоял на самом краю деревни. Солома с крыши уже содрана и скормлена скоту. Издалека были видны ребра стропил да редкая обрешетка из жердей. Через нее на подволоку навалило снегу, он таял, с промерзнувших потолочин бежала вода. Внутри телятника было сыро и грязно. Продрогшие от сырости и холода телята с провалившимися боками сгрудились в углу и жалобно мычали. Поодаль, в другом углу, у лежавшего на земле теленка’сидели на корточках две женщины, стараясь спасти его. Но было поздно. Худенький, с взъерошенной черной шерстью летош-ник, скорчившись, словно застыв в судорогах, лежал не в силах двинуть ногами. Только откинутая в сторону голова с большим остекленевшим выкатившимся глазом легонько вздрагивала. Пожилая женщина раздвигала зубы теленка ложкой, другая, помоложе, совала ему в рот горлышко бутылки с мутноватой жидкостью, но жидкость лилась мимо.

— Все, не выжил, бедненький, — проговорила с болью в голосе пожилая и приподнялась. Платок съехал на затылок. Лицо бледное, озабоченное, в глазах — тоска, почти отчаяние.— Третий за сутки сковырнулся. Чего же делать-то будем? Говорила председателю, а он свое твердит, идите, мол, за ветками в лес. Какие тут ветки, не ветками надо становить на ноги, мука нужна, отруби.

— Где вот их, Аннушка, взять-то? — промолвила другая, помоложе, и, шагнув к мычавшим в углу телятам, оглянулась. — И впрямь, что он только думает, Безалкогольный?

— А чего ему, говорю, думать? Раздал летом покосы дружкам да приятелям, теперь ездит, причащается. Придется к бригадиру бежать.

Женщины вышли на улицу, и их внимание привлекло нечто необычное: по дороге от леса к деревне на всем скаку бежала лошадь в странной упряжке. На лошади все было — и хомут, и дуга, и оглобли, но без саней. Оглобли, раскачиваясь, на весу, словно подгоняя, били лошадь по задним ногам.

— Да ведь это наш ‘Каречко,— воскликнула Аннушка, подняв руки, бросилась наперерез лошади, пытаясь остановить ее, но та свернула с дороги и, обежав стороной женщин, снова выскочила на торняк и скрылась за поворотом.

Когда они пришли в деревню, взмыленная лошадь стояла у конюшни и, дрожа всем телом, диковато озиралась по сторонам. Прихрамывавший бородатый конюх, не без опаски снимавший с жеребца хомут, говорил:

— Много чудес перевидал, но такого, чтоб без саней, не встречалось. Придется еспедицию на розыски посылать.

— А трудодень будет? — подскочил шустрый подросток в большой лохматой шапке.

— Экий ты до трудодней. Да чего ты получишь на них? — отозвался конюх и взглянул на дорогу, словно надеясь, что сани должны сами приехать. Потом, махнув с досады рукой, повел лошадь в стойло.

Пока судили, рядили да снаряжали экспедицию на поиски Безалкогольного, от леса, с той стороны, откуда прибежал Иаречко, показалась необычная подвода. И все увидели: райкомовская рыжая кобылица тащила сцепленные сани. На передних санях сидел Дружинин, а на вторых — Безалкогольный, собственной персоной, целый и невредимый.

— Где это вы, Сергей Григорьич, подцепили его, красавца? — удивился конюх, когда «поезд» подкатил к конюшне.

— Пусть сам расскажет.

Тараща глаза на столпившихся баб, Безалкогольный еле выдавил:

— Гузики лопнули…

Кругом захохотали, зашумели:

— Ишь ведь до чего натрескался: гужей от заверток отличить не может.

— А чего ему не пить: пей не пей, а зарплата идет.

— Смотрите-ка, сани-то как распорол, на пень наехал, видно, злыдень… А еще уверял: и в рот, мол, не беру.-—И Аннушка, сжав кулаки, подступила: — Сказывай, где корм брать?

— Гузики лопнули,— опять пробормотал Безалкогольный.

— Я вот припечатаю тебя по гужикам — сразу вспомнишь!

— Да чего с ним толковать! — крикнул конюх. — Откуда он корма возьмет? С его умом только в горохе сидеть.

— Верно говоришь, оттого и телега запела — давно дегтю не ела.

— Под суд за такие проделки!

— Отвертится.

— Ну нет, теперь не отвертится. Теперича мы его без санкции смещаем С поста, товарищ Дружинин!

Толпа возмущенных баб все сильнее напирала на Безалкогольного. Дружинин и сам не меньше других негодовал, однако старался успокоить людей:

— На собрании об этом поговорим, товарищи, на собрании…

— Нечего ждать собрания — сдавай печать!

— Гузики лопнули…— снова пробормотал Безалкогольный.

И опять покатился задорный бабий смех.

5

В тот вечер, когда Безалкогольного «смещали с поста», Игорь Порошин обещал Маринке быть в эмтээсовском клубе на танцах. Старшая дочь Кремневых Марина училась в школе механизаторов и сейчас проходила практику в МТС. Здесь, в мастерской, месяц назад впервые и увидел Игорь эту тоненькую, с большими карими глазами девушку. Она была в меховых сапожках, в серой теплой непродувайке с застежками «молния», в высокой фетровой шапочке-колпачке. Появление в мастерской среди разобранных грязных машин девушки в непривычной для глаза одежде вызвало у трактористов вначале иронические улыбки, кое-кто уже был не прочь отпустить шуточку. Но когда узнали, что это дочь председателя райисполкома, любители пошутить сразу притихли. Марина не могла не заметить такой перемены в поведении трактористов и с сожалением подумала: «И зачем я напросилась сюда? Надо бы ехать в другой район, где не знают отца. А здесь начнут опекать…»

Улыбки трактористов заметил и Волнухин. Подойдя к толпившимся трактористам, он слегка кашлянул, давая понять им, что собирается сообщить что-то важное, и, потеребив топорщившиеся с проседью усы, сказал:

— Ты вот что, Марина Николавна… ты больно-то не обращай внимания на ухмылки. И вы у меня, ребята, смотрите, чтобы к практикантке максимум внимания.— И он обвел всех взглядом. — Вот так и договоримся. А теперь, Марина Николавна, мы пройдем к товарищу Порошину.

— Вы, Степан Васильевич, меня так не зовите, — смущенно взглянув на высокого, казавшегося суровым и строгим директора, попросила девушка. — Вы просто Маринкой называйте, так лучше.

— Ну что ж, приказ есть приказ, будем звать тебя Мариной,— усмехнулся в усы Волнухин и вместе с ней направился в сборочный цех. Подойдя к парню в комбинезоне и коричневом берете, он сказал: — Даю тебе, Игорь, сверхплановую нагрузку, прикрепляю, значит, к тебе товарища Марину, нашу практикантку. С сегодняшнего дня будешь учить, подсказывать и заодно сам учиться.

Смотря в открытое, с розовыми губами лицо парня, девушка протянула ему маленькую, сжатую лодочкой ладошку:

— Маринка.

— Очень приятно, — пробасил в ответ Игорь и, держа в одной руке напильник, смущенно дотронулся другой до ладошки-лодочки.

Когда Волнухин ушел, Игорь, все еще не расставаясь с напильником, окинул взглядом девушку и поучающе, как это и полагалось в его новом положении, сказал:

— А вот оделась ты явно не для работы. Возьми вон комбинезон. Это перво-наперво, чтобы чувствовала себя вполне в своей тарелке…

Маринка, держа руки по швам, видела, что Игорь, тронутый доверием директора, старался казаться взрослее, но все в нем: и не окрепший еще, срывающийся басок, и легкие, выцветшие белесые брови, и подбородок, покрывшийся первым еле приметным пушком, — все говорило о том, что он лишь на немного старше ее.

— Уж очень все вы тут строгие, — сказала Маринка.— Давай сюда комбинезон и считай — первое твое задание выполнила.

— Вот так, — ответил Игорь примирительно и все же добавил для большей важности: — Без строгости здесь нельзя, не в куклы пришла играть.

…А через три дня в клубе, на вечере танцев, бойкая Маринка подбежала к столпившимся у дверей парням и, вытащив за руку Игоря, повела его по залу. Он неуклюже переставлял ноги, наступал ей на носочки туфель, но не покидал круг. Особенно ему нравилось, когда вальсировали. Не отдавая себе отчета, правильно ли он танцует, Игорь кружился с нею так старательно, что обгонял то одну пару, то другую, расталкивая локтями танцующих.

— Это тебе не в куклы играть, — возвращая на свое место вспотевшего Игоря, улыбаясь, сказала Маринка. — Но ты не падай духом. Ты должен научиться и чувствовать себя вполне в своей тарелке.

— Я уж и то вроде поднавык, — ответил застенчиво Игорь. — Будешь танцевать — опять меня бери, — шепнул он, краснея.

— Так ведь кавалер должен приглашать.

— Ладно, научусь, тогда и сам приглашу…

Месяц для Игоря пролетел, будто одна неделя. Давно ли он начинал учиться танцевать, — и вот — она уезжает в город. А тут еще это непредвиденное собрание, на которое приехал сам Дружинин!

Собрание кончилось далеко за полночь. Выйдя из конторы, Игорь свернул в переулок к большому пятистенку Купоросихи, подумал, что все же надо перебраться от нее на другую квартиру, уж больно нудная эта старуха. Поднявшись на крыльцо с точеными балясинами, он отодвинул задвижку, на цыпочках, чтобы не разбудить ворчливую хозяйку, прошел в избу-боковушку, разделся и лег на кровать…

Рано утром, когда Игорь еще спал, к Купоросихе прибежали бабы и затараторили о новостях. Старуха, узнав, что ее постояльца якобы хотели выбрать председателем колхоза, удивилась и в то же время обрадовалась: «Эвон как его ценят, а я-то думала…»

Усадив словоохотливых баб, Купоросиха выбежала в сени, приоткрыла дверь в боковушку:

— Не даем ведь и соснуть-то тебе, Игорий Иванич. Пришли вон наши женки и все заявляют в один голос, тебя бы надоть, а не Аннушку в председатели… Шел бы в контору.

Ничего не понимая, Игорь молча вскочил и стал одеваться.

Он хотел было идти в МТС, но тут и в самом деле прибежали за ним. Аннушка Рослякова собирала колхозных бригадиров, а какой же может быть разговор без бригадира тракторной бригады?

— Ну, вот видишь. Игорий Иванич, — обрадовалась старуха. — Говорила, что не управиться Аннушке. Выпей вон молочка стаканчик, да и беги шагистей туда. Помогать колхозу — так помогать.

Когда Игорь вышел, Купоросиха подошла к окну и, проводив его пристальным взглядом, вздохнула: «Молод еще, не покладист…» — и вдруг спохватилась:

— Бегите, бабы, милушки, в контору, я сейчас же за вами притопаю!..

Она надела полушубок с вылинявшим лисьим воротником, набросила на голову пуховый платок и, хлопнув дверью, заторопилась следом за бабами.

— Тебе чего. Домна? — спросила Аннушка, когда Купоросиха в сопровождении баб вошла в контору.

— Как чего? На собрание приглашали.

— Так это вчера вечером собрание-то было.

— А Игория Иванича почему сегодня звали?

— Он бригадир тракторной бригады.

— Брегадир… А ему, может, в председателях надо ходить?

Но тут произошло совсем неожиданное — встал сам Игорь, высокий, широкоплечий, и шагнул к старухе:

— А ну, не мешай работать!

— Это я-то не мешай? — попятилась Купоросиха, но тут же поняла, что начала играть не с той карты. — Да разве мне собрание ваше надоть? Провались оно пропадом. Я пришла услуги свои предложить, да ладно… Спохватитесь еще…

Купоросиха повернулась и, блеснув новыми резиновыми сапожками, скрылась в дверях.

В тот же день Игорь к Купоросихе не вернулся. Как только кончилось собрание, он оседлал лошадь и верхом поехал в Талицу. Добрался он только к вечеру. Остановившись у Лукерьиного дома, он поднялся на крыльцо, постучал в дверь, с нетерпением ждал, вот-вот выскочит навстречу Маринка, но в дверях показалась сама Лукерья.

— Уехала наша квартирантка, еще утречком уехала, — сказала она.

Игорь молча спустился с крыльца и побрел по темневшей на снегу тропинке. У арки остановился, бросил взгляд вдоль дороги, с тоской подумал: «Как же теперь быть?»

Вернувшись в райком, Дружинин сразу же собрал членов бюро: надо было рассмотреть несколько вопросов и в первую очередь решить, кого послать на курсы председателей колхозов.

— Вроде как и есть желающие поехать, а посылать некого, — сказал он озабоченно, перебирая стопку заявлений. — Пожалуй, самый подходящий из всех — Матвей Глушков.

— Но ведь он, не забывайте, провалился на конференции, — пробасил прокурор и отбросил свое тучное тело на спинку стула.—Думаю, будет ли с нашей стороны последовательно?

— В порядке перестраховочки, что ли? — спросил Кремнев.

— Не то чтобы в порядке перестраховки, но все же…

— А чего же нам опасаться? — вопросом на вопрос ответил Дружинин. — Глушкова мы все знаем. Всем известно, как он провалился. Но работал-то, прямо скажу, честно. Чего же мы будем держать его на карантине? Опыта ему не занимать, энергии хватит.

— Конечно же, это не Сыромятин, — отозвался Кремнев.

— Кстати, что будем с ним делать, с Сыромятиным?

Члены бюро понимающе переглянулись. Откладывая сыромятинское заявление в сторону, Дружинин сказал:

— Не та кандидатура.

Но тут неожиданно продолжил мысль Дружинина второй секретарь райкома Юрий Кой-ков:

— Я согласен — не тот человек. А все же, поскольку требуют троих, может, и послать его? Авось да к нам в район и не вернется.

— По рецепту: на тебе, боже, что нам не гоже? — усмехнулся Дружинин. — А я вот считаю. на курсы надо ехать кому-то из нас. — И он окинул взглядом членов бюро, сидевших за длинным столом, плечо к плечу.

«Прокурора Садырина не пошлешь — на пенсию собирается. Не пошлешь и секретаря райкома комсомола Инну — ей не по плечу это дело. Слабоват и Павел Попрядухин. Может, Юрия Койкова рекомендовать? Родился он в деревне, образование — незаконченное высшее, несколько лет на партийной работе. Чего же лучше? Должен справиться. В самом деле, не послать ли его? Один — бывший первый секретарь райкома, Койков — тоже секретарь. Как на подбор», — подумал Дружинин и, наклонясь к Койкову, спросил:

— Не поехать ли тебе, Юрий?

Круглое, гладко выбритое лицо второго секретаря по-девичьи порозовело. Он повернулся к первому секретарю, но, встретившись с ним взглядом, снова уткнулся в столешницу и бессмысленно принялся водить карандашом по листу бумаги.

— Ну, как? — не отступал Дружинин.

— Так ведь я, Сергей Григорьевич, не специалист. Я — лесотехник… Я и сюда, собственно говоря…— Койков замялся, и лицо его еще больше порозовело, румянец разлился по шее, загорелся на слегка оттопыренных ушах.

— Случайно и сюда попал, что ли?— словно угадывая мысли Койкова, спросил уже строже Дружинин.

И тут вдруг поднялся Кремнев, провел рукой по густым седым волосам, взглянул на второго секретаря райкома.

— Признаюсь, меня не Сыромятин удивил, а ты, Юрий Савельич, — сказал он. — Если бы в двадцать седьмом году, когда я вступал в комсомол, мне сказали, что ты, мол. Кремнев, в пятьдесят таком-то году на зов партии ответишь вот так, как ответил здесь ты, Юрий, я бы тому глаза выцарапал. Да-да, непременно выцарапал бы. Вот почему и тяжко мне все это слышать. Не могу больше — душа горит. Если Койков не хочет, я согласен, пишите. — Кремнев сел и, достав трубку, принялся торопливо набивать ее табаком.

— Ну, так, понимаете, нельзя горячиться, — словно бы возражая Кремневу, сказал прокурор. — Вы же на сегодня председатель райисполкома.

— Пока что председатель. Но я так понимаю. — И Кремнев снова встал. — Я так понимаю, товарищи: идет бой, колхозы —передний край…. Если же на переднем крае все еще будут болтаться такие Безалкогольные, успехов не ждите. Тут уж не поможет ни райисполком, ни райком, будь хоть семь пядей во лбу.

— Спасибо, Николай Семенович, — поднялся Дружинин и шагнул к Кремневу. — Спасибо, — негромко, но по-особому задушевно повторил он и. все еще не выпуская его руки из своей, признался: — Откровенно скажу, нам труднее будет здесь без тебя, но я согласен — истинный боец должен быть там, где идет решающий бой.

— Ну, что же, в прошлом как-никак я был командиром кавалерийского полка, — задумчиво усмехнулся Кремнев. — Попробую и теперь тряхнуть стариной — пересесть с «газика» на лихого коня, — и, повернувшись к Койкову, уже теплее спросил: — Как, Юрий, согласен со мной или все еще считаешь себя не специалистом ездить на лихом коне?

За Койкова ответил Дружинин:

— Когда вернешься. Николай Семенович, с курсов, мы его к вам, в «Земледелец», бригадиром пошлем.

— Выходит, вы уже и колхоз мне определили? — сказал Кремнев. — Ну, что же, согласен, поеду и в «Земледелец». Только чтоб слово сдержать, товарищи… насчет бригадира-то…

Все рассмеялись. Не смеялся один лишь Койков, он по-прежнему сидел с опущенной головой. Круглое лицо его теперь было уже не розовым, а красным, оттопыренные уши полыхали, как два петушиных гребня.

Возвращаясь домой с бюро. Кремнев подумал о том, что жена вряд ли одобрит его решение, попробуй-ка поднимись с такой семьей с насиженного места. «С чего бы начать разговор, как сообщить ей обо всем этом? — Но так ничего и не придумал. — Зайду и выложу Машеньке все, как есть»,— вытирая о половичок ноги, решил он и открыл дверь в комнату.

Мария Флегонтьевна вскочила с кровати и. набросив на себя халат, упрекнула:

— Ждали, ждали… Каждый день до полуночи…

— Нельзя иначе, Маша, — снимая пальто, отозвался муж. — Вот командировочку дали, излаживай в дорогу.

— Чай, не привыкать тебе к командировкам.

— Эта. Маша, особенная, в тридцатитысячники выдвинули. На курсы еду.

— Тебя там только и недоставало, — проворчала добродушно Мария Флегонтьевна , и принялась собирать ужин.

— Да верно же. не шучу. Решение райкома такое…

Мария Флегонтьевна перестала хлопотать на кухне, взглянула на мужа и поняла — не шутит.

— Наверное, опять сам напросился?

— Конечно, сам, — с бодростью в голосе подтвердил Кремнев. — Да кто же на такое дело силой пошлет?!

Мария Флегонтьевна так с кастрюлей в руках и опустилась на стул.

— Да ты не волнуйся, Маша.

— Верно, чего же волноваться? Это тебе хорошо разговаривать, взял чемодан да поехал. А обо мне подумал? Я здесь пятнадцать лет в одной школе работаю. Бросят тебя к черту на кулички, где детей будем учить? Еще Маринку и ту в люди не вывели.

— Все равно и здесь института нет.

— На будущий год трое в школу пойдут. Ты подумал об этом?

— Выучим, не беспокойся. Мы с тобой тоже не дома на печи учились.

— А здоровье у тебя какое? О контузии уже и не вспоминаешь? У председателя колхоза должно быть железное здоровье. Здесь к девяти часам идешь на работу, а там к пяти на ногах будь, а то колхозники с постели стянут. — И, помолчав, отрезала: — Как ты хочешь, а я с ребятами трогаться с места не стану.

За стеной, в детской, послышалась возня, кто-то уже соскочил с кровати, протопал босыми ногами по полу. Скрипнула дверь, и на пороге показалась Маринка.

— Да чего ты, право, возражаешь, мама.— заступилась она за отца. — Раз надо ехать, значит, надо. Даже девчонки и те вон едут у нас, да куда еще едут — на целину!

— Замолчи. Маринка! Ты еще жизни не знаешь. В ваши годы и мы с отцом, как вешние птицы, летали. А теперь, с такой оравой-то, куда?

За Маринкой в дверь просунулся Максимка, без штанишек, в одной нижней рубашонке до пупка и, потирая кулачком глаза, пискливо протянул:

— Ия по-е-еду, мам… И лошадку свою возьму…

Мария Флегонтьевна взглянула на сына и не могла удержать улыбки, только махнула рукой:

— Поезжайте хоть все с отцом…

7

Валя Щелканова в ту ночь ночевала у Кремневых. В соседней комнате говорили о поездке Николая Семеновича на курсы, и сквозь дощатую стенку был слышен весь разговор. Но Кремнев ни разу не упомянул ее имени. А она ведь тоже подавала заявление. Что же сказал Дружинин по поводу ее просьбы? Может, взял да и отложил в сторону?

Чувство горькой обиды и в то же время стыда охватило Валю, она с головой накрылась одеялом. «Неужто не осталось в нем ни капельки прежнего?.. Если б оно колыхнулось — вспомнил бы. Но до меня ли теперь ему… Приезжал вон на прошлой неделе, побыл у Волнухина и опять уехал к Селезневой. — И, пытаясь побороть гнетущее чувство, старалась успокоить себя: — И пусть, и пусть… Я же не побегу за ним. Не буду кланяться. Пусть будет так. Мы с ним разные люди…»

Когда Валя проснулась, было уже совсем светло. Мария Флегонтьевна, проводив мужа на работу, как всегда, озабоченно сновала по дому, подгоняла малышей, чтобы те живей вставали и одевались.

Вскочила и Валя, оделась. Высокая, худенькая, с копной белокурых волос, она быстро прибрала постель и вышла на кухню.

— Слышала ли новость? Семеныч-то мой напросился в колхоз, — подавая ей полотенце, с огорчением сообщила Мария Флегонтьевна. — И не пойму, разве, кроме его, помоложе ехать некому?

— Такого, как ваш Николай Семенович, не найти, — ответила Валя и, пройдя к умывальнику, опять подумала о Дружинине.

Вчерашние горькие мысли вроде отступили, и Вале снова захотелось увидеть Сергея, к тому же и случай подвернулся такой: он должен выслушать ее и объяснить, почему отказали ей в просьбе.

Позавтракав и пообещав еще зайти, Валя надела свой коричневый отороченный мехом полушубок и отправилась в райком. Но чем ближе она подходила, тем больше тревожилась.

На крыльце она остановилась, поправила на голове беличью шапку и вдруг приободрилась: чего же волноваться, я же по делу к нему…

Она быстро поднялась по лестнице и, открыв дверь в приемную секретаря райкома, лицом к лицу столкнулась с черноглазой девушкой.

— А Сергея Григорьевича нет, — на вопрос Вали спокойно ответила та. — Уехал… Если насчет курсов, могу сообщить. Разбирали ваше заявление. Ну и, „понятно, самых сильных послать решили…

— Мою кандидатуру и то отклонили, — вступил в разговор неизвестно откуда взявшийся Сыромятин. — А ты к тому же как-никак женщина… Хозяин так, слышь, и заявил, до Селезневой пока что не доросла…

— Неправду вы говорите! — почти крикнула Валя и, хлопнув дверью, выбежала.

И хотя она не верила, что Дружинин сказал именно так, все здесь стало ей чужим: и голые деревья вдоль тротуаров, и кучившиеся по сторонам домики с голубыми наличниками… Ей казалось, что из окон смотрят люди и вторят Сыромятину: «Не доросла… Не доросла…» И это чувство обиды и горечи все больше подгоняло ее: «Скорей отсюда, скорей…»

8

Тридцатитысячники вовсе не походили на тех прославленных двадцатипятитысячников, которые в зиму бурного тридцатого года понаехали из городов в деревни помогать крестьянам строить первые коллективные хозяйства. Дело тогда было новое и неизведанное, никто толком еще не знал, что из себя будут представлять будущие фабрики зерна, но тем не менее посланцы города, люди трудовой пролетарской закваски, горячо брались за дело и, как будто им все уже было ясно, до хрипоты спорили на собраниях, доказывали деревенским бородачам, что идти в коммунию — единственно правильный путь. И хотя многие из них в ту пору не были еще знакомы с сельской жизнью, но крепко-накрепко верили, что они быстро освоятся на новом месте, найдут общий язык с мужиками и поведут их за собой…

Теперь в Краснолудске собрались на курсы партийные работники, агрономы и зоотехники, инженеры краснолудских заводов. Многие из них сами выросли в колхозах и хорошо знали, куда едут и что будут делать. Все это люди в большинстве своем не только бывалые, но и знающие колхозную жизнь не понаслышке.

Но, приглядываясь к курсантам, Кремнев видел среди них и таких, которым многое в лекциях было непонятно, и даже самые что ни на есть простые вопросы для них иногда становились загадкой. Особенно ему бросился в глаза сидевший рядом с ним Платон Забазных.

Забазных был коренаст и крепок, лицо широкое, скуластое, с расплюснутым носом и круглыми, удивительно живыми глазами. Он был начитан, по всякому поводу любил поговорить и на курсах с первого дня прослыл своим человеком.

Как-то раз вечером, идя по улице с Забазных, Кремнев спросил:

— А вы откуда сюда приехали, Платон Власович?

— Из Москвы… Учился, так сказать, познавал науки, — ответил не без достоинства тот. — И вот теперь, как видите, можно сказать, без пяти минут и — кандидат наук… филолог.

И Забазных, прогуливаясь с Кремневым, рассказал ему, как он оказался здесь.

После учебы обещали Платона Забазных принять в институт на Одну из кафедр, но место оказалось занятым, и он вынужден был устроиться в редакцию областной газеты. Но он вскоре пришел к мысли, что это не его стихия. Как раз в те дни и заговорили о посылке тридцати тысяч на руководящую работу в колхозы. Появились в газетах первые статьи о людях, добровольно едущих в деревню.

Читая одну статью за другой, Платон Забазных думал: «Вот где можно отличиться! Смотри-ка, бывший секретарь обкома даже едет…»

И на следующий день Забазных подал заявление. Его вызвали в обком партии на беседу, а вскоре на второй полосе газеты красовался его портрет и большая статья с многозначительным заголовком: «Хочу слышать пульс жизни».

U

И вот теперь он сидит в городском скверике с бывшим председателем райисполкома и начинает приобщаться к этому «пульсу», расспрашивает Кремнева о сельской жизни и, в свою очередь, сам кое-что вставляет в разговор, вслух мечтает о том, как он приедет с чемоданом книг в колхоз, за что возьмется в первую очередь.

— Я понимаю вас, Николай Семенович, еще старик Архилох говорил: все созидает для смертных забота и труд человека. Но какой мерой труда можно взрастить урожай? Вы вроде сказали, урожай закладывается на севе…

— Не только, тут дело значительно сложнее, Платон, — ответил Кремнев и достал свою трубку. — Но и то верно: ранний посев у позднего не занимать. Вот и смотри, чтобы не прозевать. И рано вроде нельзя сеять в наших краях, и поздно — ошибиться можно. Надо уметь выбрать время.

— А скажите, как выбирать? — склонился к Кремневу Забазных.

— Как выбирать, спрашиваешь? Сам приглядись как. Не знаешь — послушай стариков, у них глаз на это острый, — ответил Кремнев, выпуская изо рта голубоватый дымок.

Потом, будто в раздумье, продолжал:

— Помнится, в первый год, как приехал я в Верходворье, весна ранняя была. Начали сеять. Смотрю, подходит ко мне старик и говорит: «Все действия твои, Кремнев, одобряю, одно не одобряю — рано сеешь. Вот замечай, говорит, ползет жучок. Какими он несет лапками корм? Когда передними, когда задними. А ныне средними. Значит, средний сев хорош». Посмеялся я над ним. Прав ли он, не прав был, а вышло так: в тот год ранний сев не удался. Где сеяли в средине — там вырос хлеб. Но это не всегда бывает так — год на год не приходится. Как говорят: три года — зима-по лету, три года — лето по зиме, три года — сама по себе…

— А нынче все же как быть? — спросил Забазных.

— Ныне опасайся заморозков.

«Кудесник, да и только», — с завистью подумал Забазных, и ему захотелось тоже показать себя.

— А знаете, у меня на сей счет свое отношение ко всему происходящему, — сказал он самоуверенно. — Мы с вами едем не на остров Робинзона, и земля, скажу вам, и природа уже давно покорены и подвластны нам. Техническую революцию в сельском хозяйстве мы уже провели, и, конечно, никакие там жучки положения не изменят. Нас ждет другая революция — культурная. Вот где, думается, наше поле деятельности.

Лицо Забазных порозовело, глаза заблестели, и он, поднявшись со скамейки, дотронулся до руки Кремнева, словно бы желая сказать что-то такое, чего никто еще не знает.

— Почему уходит молодежь из деревни? — продолжал он. — Начальник сельхозуправления Трухин вот здесь на лекции говорил, что, дескать, не хватает продуктов питания, что надо выдавать больше на трудодень. А по-моему, в другом причина. Дайте молодежи клуб, широкоэкранное кино, стадион…

— Согласен с вами, но в основе-то все же лежит материальная база.

— Это, скажу вам, характерно было для первых лет технической революции, — уже загорячился Забазных. — Но с тех пор, как известно, много утекло воды. Человек, настолько вырос, что, помимо, так сказать, животной, грубой пищи, нуждается в более сложной и тонкой — духовной.

9

На лекции директора научно-исследовательского института профессора Штина зашла речь о посевах трав. В свое время это была коронная тема профессора, и сейчас, едва лишь коснувшись ее, он сразу оживился и послал старосту курсов в свой кабинет за образцами трав.

Профессор Штин, человек уже немолодой, высокого роста, костлявый, с длинными тощими руками и тощей бородкой. В годы своей молодости он слушал лекции Вильямса и был активным сторонником травосеяния. И сейчас, когда на курсах зашел разговор о клеверах, Штин с убежденностью ученого уверял, что без клеверов в этих местах не поднять ни урожая, ни животноводства. Что же касается времени порева, то он был сторонником посева клеверов под яровые культуры — пшеницу, ячмень и даже овес.

Принеся образцы трав и положив их на стол возле кафедры, Платон Забазных никак не мог понять, почему теперь так много говорят об этих травах. Ему, как человеку, проведшему всю жизнь в городе, многое из того, о .чем шла сейчас речь, было непонятно, но тем не менее он старался показать, что профессор напрасно горячится: то, за что ратует он, всем давным-давно известно и вряд ли следовало долго на этом задерживаться.

— Стоит ли, профессор, из-за этого ломать копья? — наконец не стерпел Забазных. — Нам и так все яснее ясного.

— Дорогой мой, в том-то и дело, что не все ясно, да-ле-ко не все, — проговорил профессор и, сняв очки, пристально посмотрел близорукими глазами на Забазных. — И ломать копья еще придется…

Едва он проговорил эти слова, как в аудиторию вошел человек среднего роста в темном просторном костюме. Кивнув головой профессору и извинившись, что помешал, он хотел присесть на заднюю скамейку, но Штин уже был рядом с ним:

гг

— Очень хорошо, что вы заглянули к нам, очень хорошо!

— Ну, как же не заглянуть, обещал, — спокойным, несколько грубовато-простуженным голосом ответил гость и, сопровождаемый профессором, прошел к кафедре.

— Знакомьтесь, товарищи, — неуклюже взмахнув рукой, обратился к слушателям профессор, — к нам прибыл Леонтий Демьянович…

По аудитории прошло оживление: все уже были наслышаны о первом секретаре обкома партии Жерновом, но многие из присутствующих не встречались с ним и сейчас не без интереса вглядывались в его загорелое, пышущее здоровьем лицо. Больше других приходу Жернового обрадовался Платон Забазных, который совсем недавно был у секретаря на приеме. И сейчас по праву старого знакомого он отважился подойти к нему и протянуть свою руку.

— Вы тоже здесь? — не сразу узнав его, спросил Жерновой.

— Приходится, Леонтий Демьянович. Еще великий Гете говорил, что познавать себя надо не путем созерцания, а путем деятельности,— ответил быстрый на язык Забазных и вернулся на свое место.

— Продолжайте, Адриан Филиппович, — садясь, обратился Жерновой к Штину и, положив на стол руки, сцепил пальцы.

Улыбка, с которой Жерновой вошел в аудиторию, незаметно сбежала с лица, взгляд его стал строг и непроницаем. Вот он разжал руки, дотронулся пальцами до коротко подстриженных черных, еще не тронутых сединой волос и опять сцепил пальцы. Все движения его были неторопливы и, казалось, заранее обдуманы.

В Краснолудск Жерновой приехал совсем недавно. Когда прежнего секретаря отозвали в Москву, Жернового избрали на пленуме обкома первым секретарем. Но хотя он работал всего каких-нибудь полгода, о нем уже многие отзывались одобрительно. Говорили, что новый секретарь — человек с большим партийным опытом, деловой и принципиальный, что есть у него какая-то особая хватка. Слушатели курсов с любопытством смотрели на Жернового и лишь изредка удостаивали взглядом Штина, который стоял за кафедрой и продолжал лекцию, поминутно снимая и снова водворяя на место свои старенькие очки.

— Итак, мы советуем вам, дорогие друзья, сеять травы под яровые культуры, — говорил Штин и в который раз уже брался за пучок клевера.— Это, дорогие мои будущие аграрники, во-первых…

— А почему не под озимые? — разглядывая будущих аграрников, спросил Жерновой и повернулся всем корпусом к профессору.

— Видите ли, Леонтий Демьянович, дело упирается тут сразу в две причины,— спокойно ответил Штин, стараясь сейчас говорить не столько для своих аграрников, сколько для Жернового: он слышал, что секретарь по профессии инженер и вряд ли знаком со всеми премудростями земледелия. — Земли у нас слабо окультуренные, большей частью подзолы, склонные к заплыванию. Весной почва уплотняется до такой степени, что семена клевера остаются, как правило, на поверхности…

Профессор снял очки и, держа их в одной руке, другой дотронулся до ссохшегося, но все еще, казалось, ароматно пахнущего пучка клевера.

— А как вы смотрите на горохо-овсяную смесь? — нетерпеливо спросил Жерновой, похоже было, что он принимал экзамен у самого профессора.

— Положительно смотрю…

— А критическая статья в газете? Вы что. не согласны с ней?

— Ни в коем случае, — с юношеским задором ответил Штин. — Напротив, Леонтий Демьянович, в наших условиях, где земли, так сказать, бедны гумусом…

— Чем-чем?— неожиданно переспросил Забазных.

— Гумусом, дорогой мой, гумусом и азотом…

Штин вытащил из большого затасканного кожаного портфеля книгу, такую же сТарень-кую, как и сам портфель, и, снова нацепив на нос очки, стал называть какие-то цифры, стараясь защитить свою точку зрения, хотя никто на него как будто и не нападал. Вернее, так могло показаться кое-кому из слушателей, сам же Штин понимал, к чему шел разговор.

Понимал это и Кремнев. Склонившись к Глушкову, он шепнул:

— Нашего Штина не скоро столкнешь.

Жерновой больше не спрашивал профессора,

а, слегка повернувшись, смотрел в раскрытое окно, за которым виднелся черный квадрат свежей пахоты. Это был опытный участок института. «Надо узнать, какие урожаи они снимают, — подумал Жерновой. — Если действительно увлекаются травами, пора и поправить их. Но такого старика нелегко свернуть со старой тропки. Засиделся, что ли. он на опытных делянках? А может, объединить их с сельскохозяйственным институтом? Больше коллектив, больше будет и размах, и взгляд будет шире…»

Мысль об объединении двух институтов как-то сразу пришлась Жерновому по душе, он уже представлял, как это может интересно получиться: будут готовить кадры и одновременно двигать науку…

После короткого перекура перед курсантами выступил сам Жерновой. Платон Забазных, стараясь подробнее записать речь секретаря обкома, вдруг повернулся к Кремневу и спросил, не следует ли узнать у секретаря, какая будет максимальная зарплата председателя колхоза. Но Кремнев не ответил. Он молча сидел и не спускал глаз с Жернового. Когда тот кончил говорить. Кремнев, приподнявшись, спросил:

— А как все же нам быть с клеверами?

— Разве не ясно? Нам не трава в закромах нужна, а хлеб, зерно…

Штин, забывший было о споре, вдруг спохватился:

— Прошу, однако, учесть, что клевера в наших условиях необходимо культивировать не только с точки зрения кормовой базы, но и с точки зрения улучшения структуры почвы. Что же касается овсяно-гороховых смесей, то я на днях познакомился с любопытной работой на этот счет одного председателя колхоза. Очень интересная диссертация. Автор по-новому ставит вопрос и, скажу вам. смело разрешает его.

— Вот видите, что значит практика! Председатель колхоза и — диссертация! Это же. можно сказать, событие. И колхоз хороший?

— Колхоз в прошлом был очень плохой. —• пояснил за Штина Кремнев. — Сейчас он окреп и является одним из передовых в районе.

— Но, вероятно, он поднялся не за счет клеверов?

— Да. не только. Но клевера сыграли немалую роль, Леонтий Демьянович. — ответил Кремнев.

Но тут неожиданно для всех поднялся Плэ-тон Забазных.

— Я не аграрник, — сказал он самоуверенно, — но. находясь здесь, на областных курсах, я тоже понял, что нам надо ухватиться за зерно, за большое полновесное зерно. На траве действительно далеко не ускачешь.

Сидевший сзади него Кремнев покачал головой и, не утерпев, негромко сказал:

— Понимаешь ли ты, Платон, о чем идет речь?

Забазных, скосив глаза на Кремнева, ответил:

— Я, товарищ Кремнев, не только понимаю, но и знаю… Хотя вы и дольше меня работаете в сельском хозяйстве, но нельзя, товарищи, нам сейчас мыслить старыми категориями.

Жерновой тем временем встал и, заложив руки за спину, прошелся по комнате, все еще думая об объединении институтов. Потом снова сел и молча отодвинул пучки трав на угол стола, где сидел профессор. Штин бережно взял их в руки и не без гордости сказал:

— Хотя и ругают нынче меня, что я отстаиваю клевер, но я родился с клеверами и с клеверами умру. И пусть мои ученики сплетут мне из них венок.

— Хорошо. — приняв это как шутку, чуть заметно улыбнулся Жерновой. — Мы вам сделаем венок из клевера, но разрешите вплести в него початок кукурузы. — И, довольный сказанным, он рассмеялся.

10

За плечами Жернового двадцать пять лет работы. Это были трудные и в то же время интересные годы, годы юности, возмужания, и вот — наступила зрелость, та пора жизни, когда человек переходит какую-то невидимую грань и, оглядываясь, задает себе вопрос, что же он сделал хорошего для людей.

Спрашивал себя об этом и Леонтий Жерновой, и тут же, будто шутя, успокаивал себя: все еще впереди…

Детство Жернового прошло в одном из затонов Северной Двины. С весны до глубокой осени, пока по реке не пойдет шуга, шныряли здесь юркие голосистые темно-желтые буксири-ки, проплывали белые, как чайки, речные пароходики, а иногда и огромные двухъярусные суда— настоящие корабли. С любовью и завистью провожал их глазами мальчишка.

Зимой Лёнтя частенько забегал в кочегарку к отцу, угрюмому, никогда не улыбавшемуся, с огромными ручищами человеку. Каждый раз он заставал его возле пышущей жаром печи. Отец, слегка ссутулясь, бросал в печь тяжелые полутораметровые сосновые плахи. Завидев сына, он опускался на скамейку и, вытирая рукавом красное распаренное лицо, устало говорил:

— Ну-к, Лёнтий, подмени отца.

Сын надевал большие парусиновые с кожаными наладошниками отцовские рукавицы и брался за дрова. Плахи были тяжелые и сучковатые, с шершавой серой корой.

И хотя Лёнтя старался во всем подражать отцу и тоже по-отцовски выбрасывал руки вперед, однако плахи не слушались его и так ловко, как это получалось у отца, не ложились в печь; иногда они даже ударялись о чугунную дверку и отскакивали, падая к ногам.

Наблюдая, отец молча курил. Когда у сына на спине между лопатками намокала ситцевая заплатанная рубашонка, он вставал.

— Слабоват, паря, полчаса не выдержал, а отец-то всю жизнь швыряет,— и. взглянув на манометр, ворчливо добавлял: — И пар спустил вдобавок.

Он становился лицом к поленнице и, широко расставив ноги, подхватывал своими ручищами плахи, поворачивался одним корпусом и кидал их в топку так же ловко, как обычно сбрасывала с лопаты пироги в печь Лёнтина мать, сухонькая и вечно озабоченная. Лёнтя с удивлением и гордостью смотрел на отца. Иногда ему казалось, что плахи кидает вовсе и не отец, а какая-то машина, похожая на человека, настолько были точны и отработаны его движения. Так, не останавливаясь, он наполнял дровами топку и закрывал дверку.

— Вот как надо, Лёнтий, — словно хвалясь своей работой, говорил отец, вытирая рукавицей с лица катившийся горошинами пот. — Одним глазом норови в печь, другим в прибор. Кривым здесь делать нечего, — и брался за табак.

Как-то раз, помогая отцу, вместе с плахой Лёнтя швырнул в печь и рукавицу. Отец встал, взял за ухо сына твердыми шероховатыми, как и дрова, пальцами и, дернув, сказал:

¦— Руки-то у тебя не живые, что ль, рукавицы и то не держат? Какой же ты работник после этого? Запомни, Лёнтий, всякая работа свой смысл имеет. К слову, скажем, я — кидаю дрова, проще простого, кажется, дело. А вот остуди-ка печь эту, что будет с нашими мастерскими? Все остановится. Понимаешь ты, на каком я деле стою? Все одно что капитан на том вон пароходе. И получается, у каждого должна быть своя хватка. Скажем, без моей этой кочегарской хватки-смекалки пойдут пароходы? Не пойдут. А где она, эта смекалка, должна быть? В руках. Руки, заруби себе на носу, должны любое дело крепко держать.

В праздники, подвыпив, отец обычно подзывал сына к себе и, усадив рядом, принимался расспрашивать об учителях, о науках и обязательно просил его читать стихи. Лёнтя не упрямился, зная, что отец этого не любит; он становился на табуретку и громко, как только позволял голос, декламировал. Отец, полуопустив тяжелые веки, слушал, стараясь не пропустить ни одного слова. Когда сын кончал, он поднимал на него глаза, одобрительно говорил:

— Без бумажки — это ты молодец. Это, запомни, главное, чтоб без бумажки. С бумажкой не пойдешь в жизнь — осмеют. Ты старайся на память брать больше. Не жалей себя. И я, сколь сил хватит, помогу. А ежели не хватит — не взыщи. Тогда уж сам пробивайся. Нацелился — и долби в одну точку.

Лёнтя, не перебивая, терпеливо слушал,— слушал не потому, что отец каждый раз рассказывал что-то новое, а слушал из уважения к нему, к его нелегкому труду, из уважения вот к этим клешнятым рукам, с которых никогда не сходили мозоли, как не сходили с рукавиц кожаные наладощники,— ведь руки отца перевалили в эту прожорливую печь сотни, а может, и тысячи кубов сосновых -плах. Многие бы, наверное, не выдержали, а вот отец держится и гордится своей кочегарской хваткой. Оттого он и сутуловат, и молчалив, и грубоват порой, что жизнь не баловала его.

А сын его, Леонтий, студент речного техникума, ищет ли он легкую жизнь? Нет, сын, как и отец, твердо решил остаться в своем Ку-зюге, но работать не в кочегарке, а водить большие корабли до самого Белого моря.

Получилось, однако, так, что капитаном ему быть не пришлось. В тот год, когда отважный полярник Отто Шмидт возглавлял экспедицию на дрейфующей станции «Северный полюс», Леонтия избрали секретарем райкома комсомола.

Узнав об этом, отец спросил его:

— Слушай, Левонтий, думаешь, правильную выбрал путь? Справишься?

— Не знаю.

— Вот то-то и есть, — все больше озадачивая сына, сказал отец. — Тебя избрали — ты должон отчет себе дать. Способен ты совладать с делом, али так же, как тот раз с моей рукавицей получится? А ты ведь вон куда махнул — не кочегаркой руководить, а людьми. Сотни, а может, и более будут под твоим началом. Имеешь ты такое право, талант есть такой, чтобы дело пошло? Ежели нет талантов — не берись!

— Я уж принял дела.

— Мало ли что принял. Сегодня принял, а завтра откажись, уйди, дай другим дорогу. Не улыбайся. Левонтий, отцовские слова — верные слова. И говорю тебе от души: ежели даже стыдно будет другой раз сознаться в своей слабости, но ты чувствуешь, что слаб, — признайся. А силу почуешь — двигайся. Вот и спрашиваю тебя, чувствуешь ты эту силу, есть в тебе такая хватка?

— Она с годами приходит, — спокойно ответил Леонтий.

— С годами… — Отец помолчал, словно припоминая что-то. —А Ленин? Ленин, по-твоему, ждал этих годов? Нет, сынок, ты хоть и ученый, а я тебе вот что скажу: Ленин еще мальчонком, может, почувствовал в себе силу, талант свой. И вот этот талант он не захоронил, а вроде как развернул, выход ему дал на простор. И этим самым талантом он потянул нас, рабочий люд, на борьбу с самодержавием…

Спустя несколько лет, когда Леонтий Жерновой уже был секретарем горкома партии одного из промышленных городов Сибири, отец сообщил, что чувствует себя плохо и хотел бы перед смертью повидать сына. Леонтий прилетел на самолете на другой же день.

Отец лежал на старенькой деревянной с точеными ножками кровати, лежал на спине, худой и немощный, но не стонал, не жаловал

ся на свою судьбу, не просил прислать ни лекарства, ни знаменитых докторов. Когда же они остались вдвоем, он взял руку сына в свою и чуть слышно спросил:

— С делом-то справляешься?

Леонтий, кивнув головой, указал на орденские колодки, прикрепленные поверх нагруд-ч ного кармана полувоенного кителя.

— Не то, Левонтий… ты мне словами объясни лучше, силу-то чувствуешь в руках, или так себе?

— Силы хватит, отец. — И Леонтий, все еще не выпуская костлявую руку отца, припал к его бородатому морщинистому лицу.

— Спасибо, сынок… теперь со спокоем и умирать могу.

Через неделю отец умер. Но Леонтию приехать на похороны не пришлось — он сопровождал большую колонну танков на Ленинградский фронт.

Шли годы. Вот уже Леонтий Жерновой в Высшей партийной школе, потом едет на восстановление Сталинграда, работает секретарем обкома, затем полгода — в ЦК, и наконец — Краснолудск. Был бы жив отец, он наверняка задал бы ему тот же самый вопрос: «Справишься ли, сынок?»

«А в самом деле, справлюсь ли с этой новой работой в нелегком заснеженном лесном краю, где с таким трудом придется добывать лес и лен, хлеб и мясо, молоко и масло? Это не Украина, не Кубань и даже не Воронеж,— нет, это север. Семь месяцев — снег, морозы, метель, и только на пять месяцев подпускает к себе земля. Сколько надо положить труда, чтобы в эти месяцы вырастить хлеб на бедных подзолистых землях!» — так думал Жерновой, когда впервые ехал в Краснолудск. С тревогой смотрел он из окна мягкого вагона на поля, заваленные глубоким снегом, на разбросанные по сторонам деревеньки, на утонувшие в снегах крохотные полустанки, на маленькие станции, где бабы продавали одни лишь соленые грибы.

Но как только Жерновой приехал в Краснолудск, его охватила другая волна — те сомнения, которые возникли дорогой, пропали, с первых же дней он налился завидной внутренней силой и, как обычно, снова уверился, что справится, потянет. Он сразу же с головой погрузился в дела области, решал один вопрос за другим… И вот на очереди научно-исследовательский институт… Наскоро ознакомившись с годовым отчетом института, Жерновой на другой же день вызвал к себе замещавшего председателя облисполкома Трухина — председатель Игольников длительное время болел — и принялся расспрашивать о Штине, о роли института в укреплении колхозов. Трухин, не

понимая, куда клонит секретарь обкома, отвечал односложно и порой невпопад.

— Ну, а все же скажи, с колхозами-то как они дружат, не оторвались? — спросил его Жерновой.

— Как же не оторвались, коли за травы ратуют.

— Вот и я думаю, институт-то у них травяной… Может быть, послать комиссию, проверить их работу?

— Об этом мы еще с Игольниковым думали.

— Вот и хорошо. Подготовь состав комиссии для проверки института. — И Жерновой встал. — А вообще о клеверах какое твое мнение?

Трухин помялся, провел рукой по выбритой до блеска круглой голове и неопределенно ответил:

— Известно какое… Теперь вроде бы новый метод… Лысенко взят на вооружение… Есть насчет этого указания министерства.

— Мнение министерства мне известно. Ты скажи свое, — настаивал секретарь обкома.

Вопрос опять застал Трухина врасплох, и он только повел плечами.

— И здесь без мнения? — упрекнул Жерновой. — А вот председатель колхоза Селезнева свое мнение имеет, и не только имеет, но и обосновывает.

— Знаю Селезневу, знаю. — виновато-на-стороженно заморгал глазами Трухин. — И как же она обосновывает, Леонтий Демьянович? Неужели и она идет вразрез с министерскими указаниями?

— Надо, товарищ Трухин, разобраться во всем этом и высказать свою точку зрения.

— Так чего же долго разбираться? Наша точка зрения ясна — будем выпахивать клевера, — уже не задумываясь, ответил Трухин. — Если хотите, я вот и проект решения набросал.— И он полез в новенькую папку с бумагами.

11

Четыре раза в году, словно к празднику, прибирают себя окрестности Верходворья: то вырядятся в сплошной темно-зеленый бархат; то украсят холмистые взгорья яркими бабьими вышивками: то вспыхнут горячим пламенем, и, кажется, нет такой силы, чтобы потушить этот огромный полыхающий костер: то сбросят с себя яркие кричащие наряды и, продрог-нув на сыром осеннем ветру, вдруг оденутся во все белое.

Оглядывая Заречье, Дружинин с нетерпением ждал проталин. Но подходил к концу апрель, а зареченские ковриги все еще белели, да и деревья — нет-нет и припудрятся с ночи снежком: весна в этот год шла робкой, неуверенной походкой.

Только за несколько дней до майских праздников из-за Луды пахнуло долгожданным теплом, и на солнечных боках ковриг появились первые черные лоснящиеся пролысины. Теперь бы дождика, — то-то бы зазеленело! Но дождика не было.

И вот наступил Первомай. Обычно его все ждут солнечным и теплым. На этот раз утро хмурилось, откуда-то из-за Вертячего болота появились тучи: свежий восточный ветерок пытался разогнать их, но они все наплывали и наплывали.

Часу в десятом по узеньким верходворским улочкам со всех концов, словно ручейки, стали стекаться к площади люди. Вначале они шли небольшими кучками, потом потянулись нестройные колонны, и чем ближе к площади, тем становилось многолюднее и оживленнее, зазвучали песни, где-то заиграл баян. Среди общего волнующего оживления вдруг грянул оркестр, и самая большая из всех здешних колонн — колонна школьников — торжественно прошла по площадки обхватила в полукольцо деревянную, окрашенную в красный цвет трибуну.

Председатель райисполкома Ромжин. избранный вместо Кремнева, не без опаски посмотрел из-под соломенной шляпы на тучу, которая уже набухала над головой. Беспокоясь, как бы она не пролилась дождем, открыл митинг и предоставил слово секретарю райкома.

Дружинин сдернул с головы кепку и, опершись руками о край трибуны, украшенной гирляндами пихтовых веток, произнес первые слова праздничного поздравления. Сотни рук ответили ему аплодисментами, по рядам школьников прокатилось тонкоголосое «ура», — и вдруг в эту самую минуту грянул над площадью гром, первый весенний долгожданный гром, и сразу припустил дождь, шумный, обильный.

По лицу Дружинина щекотливо потекли струйки воды. Он взмахнул рукой и, поздравив верходворцев с первым дождем, неожиданно для всех закрыл митинг. Свертывая на ходу флаги, люди бросились врассыпную к ближним домам, под крылечные козырьки, под навесы.

Первый весенний дождь, так неожиданно оборвавший праздничный митинг, который, наверное, был самым коротким из всех, проходивших здесь когда-либо, плясал и пел не только на площади, но и там, за рекой Лудой, над за-реченскими ковригами, смывал с них последние порыжевшие зимние заплаты.

Наконец дождь утих, из раздвинувшихся облаков проглянуло солнце, и на деревьях показались первые крохотные листочки.

Оседлав лошадь, Дружинин тотчас же выехал за село и, жмурясь от солнца, начал вглядываться в черные овчинки полей, разбросанных по косогорам.

Под вечер Дружинин повстречал на проселке председателя колхоза «Организатор» Щелканова, тот был тоже, как и он, не по-праздничному одет — в яловых сапогах, в простой сатиновой косоворотке, поношенном пиджаке. Поздоровавшись, Щелканов озабоченно сказал:

— Сеять бы надо, опаздываем, — и, скручивая цигарку, завздыхал: — Уходит время, уходит…

— Почему же не сеете?

— Команды вашей ждем, — усмехнулся хмуро Щелканов.

— Команды не будет, Петр Егорович, вы хозяева, вы и должны знать, когда и что делать.

— Вот тебе раз! Как же это так получается, все годы жили по вашей команде, и—вдруг?

— А чего же командовать! Это не парад — доверяем. Вы вот лучше, Петр Егорович, скажите, созрела ли земля?

— Да ведь для кого как, — неопределенно ответил он и нехотя кивнул головой в сторону Заречья: — Угоры-то за Лудой ровно солью посыпаны. А время уходит, сеять надо, сеять, — и, заспешив, уехал.

Вернувшись домой, Дружинин достал из стола записки одного старожила об урожаях и, заглянув в них, снова задумался над цифрами.

Это были интересные цифры. Разные годы — разные результаты, друг на друга не похожие. Одни годы были урожайные, другие проходили незаметно, середнячками: случа

лось, выпадали и такие, что колхозники еле-еле собирали семена.

Только один колхоз в Верходворье держался особняком—«Организатор». Каким бы ни выпадало лето, а урожаи здесь всегда были отменные, устойчивые. Дружинин не сомневался, что и в этом году у Петра Щелканова на полях вырастет хлеб. А вырастет ли в других колхозах, он не был уверен.

Встретился вот с ним Щелканов, сказал, что нужно умеючи выбирать время для сева, знать, когда земля просыпается от зимней спячки. Но когда она оживает, не сказал, только повздыхал — дескать, и сеять-то верходворцы не умеют: вместо недели сеют месяц, а то и полтора. Где уж тут выбирать эти редкостные удачливые деньки! А ведь прав он, пора и выбирать эти деньки. Раньше, бывало, мужики и без машин успевали посеять за неделю, самое большое — за полторы, а теперь у нас в руках такая техника…

На другой день Дружинин позвонил в «Организатор» и, узнав, что Щелканов не сеет и сеять вроде не собирается, немало удивился: что же такое задумал старик? Он тотчас же позвонил Вере Михайловне и рассказал о своей встрече с Щелкановым, о том, как тот, вздыхая, сетовал на позднюю весну, что пора бы сеять, а на деле — ив поле не выезжает.

— Это он только так говорит, а сам другое думает, — ответила Селезнева. — Заморозков боится, но учти — не зевает он, все трактора, наверное, бросил на культивацию. Подготовит почву, задержит влагу, а потом за неделю и выскочит…

«Ох и хитер же ты, Петр Егорович», — повесив трубку, подумал Дружинин.

Взяв карандаш, он снова прикинул, сколько в колхозах тракторных сеялок, сколько конных. И опять по подсчетам выходило, что если каждая сеялка будет работать по двадцать часов в сутки, то все колхозы отсеются за семь дней.

Но Дружинин знал и другое: здешние трактористы не очень-то любят работать по ночам. Как ни старался Волнухин в прошлом году наладить двухсменную работу тракторов во время сева, так и не смог.

«Не подослать ли к вам, братцы механизаторы, комиссаров?» — в шутку подумал Дружинин и взглянул на лежавший под стеклом список районного партийного актива.

Направив людей в колхозы, Дружинин выехал туда и сам. В эти дни его трудно было застать на месте. В райком он возвращался поздно вечером, быстренько просматривал сводки по подкормке озимых и культивации зяби и ложился на диван. А утром — снова в машину. Он знал теперь в поле каждый участок, на какой земле и что должны сеять, встречался с людьми.

— В теплую земельку зерно класть надо, в теплую, — советовали ему не раз мужики и указывали на вербу: — Земля-то не прогрелась, заморозков еще ждите…

Однажды ночью позвонил Дружинину Жерновой и спросил, почему район не сеет, что за выжидательная стратегия? В глуховатом твердом голосе секретаря обкома было не просто недовольство — чувствовалась угроза.

— Не исправишь за неделю положения, вызовем на бюро, — в заключение пообещал Жерновой и повесил трубку.

«В самом деле, сумеем ли использовать эту начавшуюся недельку? Вдруг пойдут дожди… На большой риск мы пошли нынче», — беспокоился Дружинин.

Утром, чуть рассвело, Дружинин уже был на ногах. Выйдя на улицу, он увидел: парусиновый тент «газика» покрылся густой седой бахромой инея. Иней лежал на капоте машины, на траве, посеребрил крыши, осел на жердочках изгороди. Дружинин заглянул в кадку с водой, ткнул батожком— лед был прозрачен и не по-весеннему крепок.

«Вот и прихватил бы заморозок ранний сев», — садясь в машину, подумал Дружинин и снова привычным наметанным глазом принялся оглядывать знакомые поля. В это утро трактористы уже выехали с сеялками, колхозники подвозили на поля мешки с зерном, началась та «золотая неделя», к которой так ревностно готовился секретарь райкома.

На полях «Земледельца» почему-то не видно ни тракторов, ни людей. И Дружинин забеспокоился опять; видать, не работали в ночную смену.

Когда машина свернула к деревне, Дружинин заметил, что возле крайнего дома, на лужайке, стояли два разобранных трактора. Около них суетились люди.

— Что у вас случилось, ребята? — выйдя из машины, спросил Дружинин.

— Приказано заняться техуходом… Если б не Валентина…

— Валентина Петровна? А где она?

— Да вон у председательши…

— А ну-ка, позовите, —сказал Дружинин.—Хотя нет, я сам дойду.— И он тотчас же направился к Аннушкиному дому.

Когда Дружинин вошел в большую старинную избу с высоким потолком из круглых, словно точеных бревен, из-за дощатой перегородки выглянула Валя с полотенцем в руках. От неожиданной встречи она прижала полотенце к запылавшим щекам и снова скрылась.

— Так и будем играть в прятки? — немного смягчившись, спросил Дружинин и, сдерживая волнение, которое вдруг охватило его, заглянул за перегородку.

Все еще прижимая к щекам полотенце, смущенная и раскрасневшаяся, Валя подняла на него глаза.

— Ну что же, если заслуживаю, давайте выговор! Здесь уже был ваш Койков, грозился.

— И следовало бы, — строго ответил Дружинин. — Как же это ты отважилась в такое время поставить трактора на прикол?

— Как это «отважилась»? — вспыхнула Валя. — Я инженер и должна соблюдать инструкцию.

— Применительно к местным условиям. — И Дружинин пояснил, что больше ни одну машину в эту неделю отвлекать’ от сева нельзя.

— Техуход не могу отменить, — с мальчишеским задором возразила Валя.

— А я предлагаю!

— Ну знаете! — И Валя сжала маленькие кулачки, как будто и в самом деле она была мальчишка и теперь собиралась пойти в драку:— Знаете… Я считала, что вы, бывший работник эмтээс, должны понять меня. Но вы просто поступаете, как прежний Глушков…

Ничего обиднее для Дружинина нельзя было придумать! Но это неожиданное сравнение теперь не столько обидело его, сколько отрезвило. Он стоял и молча наблюдал за Валей. А она вся напряглась, будто готовилась к прыжку. И такой был задор в упрямом повороте головы, в дерзком, непокорном взгляде, во всей ее тонкой и ладной девичьей фигуре, что Дружинин не мог не подумать; «Пожалуй, мальчишка-то по-своему и прав».

— Это ты здорово сравнила меня с Глушковым-то, а? — сказал он уже мягче.

— Извините, — дрогнувшим голосом промолвила Валя.

— Нет-нет, ты, Валя, вообще-то права, машины надо беречь. Только послушай. — И Дружинин дотронулся до ее руки. — Послушай, в воскресенье мы проводим праздник песни. Не закончим сев, ну как же мы с тобой будем петь на этом празднике?

Валя рывком отняла от лица руки и, вдруг вспомнив Веру Михайловну, с вызовом взглянула на улыбающегося Дружинина.

— Не смейтесь, Сергей Григорьевич! — запальчиво бросила она и вдруг, поняв, что опять сказала не то, зажала лицо руками и отвернулась.

12

Ну вот подошел и праздник песни.

В сосновой роще царило необычное оживление. Вдоль главной аллеи теснились наскоро сколоченные прилавки: торговали книгами и детскими игрушками, пирогами и пряниками, даже откуда-то привезли яйца с разрисованной скорлупой,— лучше, говорят, будут брать. Продавали верходворское ситро с наклейкой «Безалкогольная клюква», которое местные пищевики наловчились изготовлять, и напиток-стал не хуже городского.

На футбольном поле уже гоняли мяч; у танцевального пятачка под густым навесом сосновых ветвей сидел баянист и словно для разминки прохаживался пальцами по перламутровым пуговкам; неподалеку, в сторонке, местные атлеты мерялись силой. Но всего оживленнее было, конечно, у сцены. Здесь собирались большей частью пожилые и приезжие; они раскланивались друг с другом и, неторопливо обмениваясь новостями, степенно рассаживались по скамейкам, как в театре.

Деревянный помост сцены с трех сторон обставлен зеленым барьером из свежих березок. Над березками горело, точно полоска утренней зари, полотнище, и на нем необычная надпись: «Споемте, друзья, ведь завтра в поход!»

Дружинин открыл праздник песни и предоставил первое слово председателю райисполкома Ромжину. Но тот начал свое выступление далеко не песней: надо все же коротенько подвести итоги сева, рассказать людям об их успехах.

Все сразу притихли, впились глазами в докладчика. Говорил он о самом обыденном, но нет-нет да на скамейках захлопают в ладоши, и чем дальше, тем хлопали чаще и дольше— председатель райисполкома называл имена передовиков сева, и все понимали, что каждому передовику надо отдельно и похлопать. Аплодисменты следовали волна за волной и отовсюду сзывали людей. Их становилось все больше и больше. Уже на скамейках не было свободных мест, и те, кто не успел, пристраивались сзади, с боков. Уже и на футбольном поле не слышно звонких ударов по мячу, и силачи уже оставили свои гири, и даже баянист сбежал с танцевального пятачка.

Дружинин сидел в президиуме и пытался отыскать среди собравшихся Валю, но она никак не попадала ему на глаза. «Неужели не пришла?» — подумал он и вдруг увидел Веру Михайловну. Она стояла у ветвистой сосны и держала за руку дочь. Дружинин кивнул Селезневой, чтобы она проходила в президиум, но Вера Михайловна отрицательно покачала головой, указав взглядом на дочку, которая была тут же рядом в коротеньком белом безрукавном платьице и все время о чем-то спрашивала мать.

Но вот Ромжин, поблагодарив людей за работу на весеннем севе, предоставил право поднять флаг Петру Щелканову, — что ни говори, а посеял он нынче опять в районе первым.

Петр Егорович степенно поднялся из-за стола президиума и, подойдя к мачте, взялся за бечевку. Красный флаг вздрогнул, потом медленно поплыл по шесту и, расправив свое огненное крыло, затрепыхал, как живой. Не выпуская из рук бечевку, Петр Егорович, поблескивая лысиной, кланялся то в одну сторону, то в другую, словно раздавал свои поклоны каждому хлопавшему в ладоши…

Потом передовикам сева вручили подарки, а когда затихли аплодисменты. Ромжин подошел к краю сцены и, приподняв руку, сказал:

— Ну, а кого обошли сегодня премией, получат в следующий раз. У нас есть где отличиться, впереди — сенокос, жатва…

— …и художественная самодеятельность! — подхватил неожиданно выскочивший из-за березок высокий парень в малиновой, расшитой по подолу рубахе, подпоясанной шелковым поясом. — Разрешите и нам, товарищ председатель райисполкома, показать свои успехи!

— Чего же вам не хватает для этого? — улыбаясь, спросил Ромжин.

— Ключей, товарищ председатель, ключей…

Ромжин удивленно посмотрел на парня и, сделав серьезный вид, пошарил по карманам чесучового пиджака. Не найдя требуемых «ключей», он озабоченно покачал головой, но вдруг, словно что-то вспомнив, шагнул к столу, — и что за чудо, — откуда ни возьмись в руках появился огромный ключ, разукрашенный яркой позолотой!

— Итак, дорогие зрители, праздник песни мы берем в свои надежные руки и этим вот золотым ключом его открываем, — сказал парень в расшитой рубахе и, подбежав к заднему краю сцены, дотронулся ключом до березового барьерчика. И словно по волшебному мановению из-за березок выпорхнули девушки и парни и пошли по сцене, будто по лужку, медленно и плавно навстречу друг другу двумя яркими ручейками.

Ой ты, речка-реченька,

Лудушка-широкая… —

пел под тихие всплески баяна ручеек, тот, что справа, а ему уже вторил другой:

Бережки крутые.

Елочки густые…

И вдруг они словно слились воедино, зазвучали вместе:

Вышли на гулянье,

С белой на свиданье,

С белою березонькой…

Дружинин подошел к Вере Михайловне и зачарованно смотрел на эти два причудливых ручейка. И вдруг среди девушек он увидел Валю. Она, как и все, была в легком длинном платье с яркими вышивками по подолу и рукавам, на голове — кокошник, усеянный блестящими бусинками.

— А Валя-то как хороша! — невольно воскликнула Селезнева и, взглянув на Дружинина, поняла, что он по-прежнему любит эту девушку. На душе у Веры Михайловны вдруг будто что-то померкло, и, словно стараясь отвлечь внимание, она добавила:

— И жена Кремнева вон, которая в розовом…

— Да, да, — отозвался Дружинин, все еще не спуская глаз с Вали.

С весны он с ней не встречался. Теперь, когда прошло время, Дружинин понял, что зря тогда погорячился. Надо было говорить иначе. Она по-своему тоже была права — трактора надо беречь, вовремя ремонтировать… И вот теперь пора бы уже объясниться…

Вера Михайловна, словно читая его мысли, сослалась на головную боль, отошла к ларьку и, не дождавшись окончания концерта, уехала домой.

Дружинин надеялся, что после концерта он обязательно встретит Валю. Но уже и концерт кончился, он так и не увидел ее. Он снова подошел к пустующей сцене, заглянул в гримировочную— маленький дощатый сарайчик, прошел по дорожке в глубь рощи, — Вали нигде не было.

Досадуя, что так и не удалось повидать ее, Дружинин направился в райком. Когда он миновал танцевальную площадку, где все еще звенел баян и стучали каблуки, Дружинина догнала какая-то бойкая бабенка, низенькая и востроносая, и, ухватившись за руку, сказала:

— С жалобой к вам, товарищи руководители, — и, тыча пальцем в стоявшего рядом председателя колхоза Шубникова, толстого и неуклюжего, звонкоголосо продолжала: — Вот он, наш колхозный вожак. Пощекотать бы его надо критикой, да толст шибко, не пробирает. Смотри-ка, Шубников, другие-то председатели какие премии всем преподнесли? Кому часы, кому гармонь, кому термос, — говорят, по три дня в нем вода горячим ключом клокочет. А он, вожак наш, какую нам, дояркам, премию отвалил? По комбинации! Ты дай мне, товарищ Шубников, прежде всего культуру — радиолу или телевизор, если не жалко.

Колхозный вожак, смущенно поморщась, желая отвязаться от бойкой бабенки, пообещал:

— В следующий квартал получишь, в следующий.

— Нет, ты дай сегодня! — не унималась баба и, взглянув на Шубникова, поправилась: — Шучу ведь я… Председатель ты у нас хороший… Только больше прислушивайтесь к нам, колхозенкам, и дело пойдет. Поменьше совещайтесь да с нами почаще встречайтесь — ни в жизнь не подведем!

«И впрямь ведь она права, — подходя к райкому, подумал Дружинин. — Если бы мы почаще с ними встречались да побольше прислушивались, — избежали бы многих огрехов в работе…»

Он поднялся в кабинет, прочитал только что принесенные с почты телеграммы, — в них говорилось все об одном и том же — о завершении сева, о подготовке к сенокосу, — прочитал и опять вспомнил Валю, с тоской подумал о своей неустроенной личной жизни.

Спустя полчаса, когда солнце уже опустилось за лбистые холмы на том берегу Луды и слегка окрасило край неба бледно-брусничным соком, Дружинин вышел из райкома и встретил жену Кремнева.

— Ну и молодец вы, Мария Флегонтьевна, — поздоровавшись, сказал он. —• Я даже не знал, что вы обладаете таким талантом.

— А как же не обладать? — улыбнулась она.— В глубинку вот с Семенычем тоже собираюсь. Такой уж он у меня кремень: где сильнее полыхает, туда и лезет, а я за ним, — и вдруг спохватилась: — А вы, наверное, опять в столовую, холодный борщ есть? Пойдемте-ка, Сергей Григорьич, к нам лучше. — И она, не дожидаясь согласия, подхватила его под руку. — Уж и не возражайте, как раз и письмо от Коли покажу. В другой район сватают.

— Ну, нет, вашего кремня мы никуда не отпустим, — ответил Дружинин и забеспокоился: «Вдруг возьмет этот кремень да и махнет куда-нибудь к Лузгачеву…»

Когда они подошли к дому, Мария Флегонтьевна остановилась и, многозначительно подмигнув, сказала:

— А у нас Валя.

«Валя?!» — чуть не вскрикнул от радости Дружинин.

— Да вот она и сама, — сказала Мария Флегонтьевна, пропуская его вперед. — Только чтоб у меня мириться. А то смотрите-ка, до чего дошло… такая девушка и уезжать от вас уж собралась.

— Как уезжать?

— А вот так, — ответила за Валю Мария Флегонтьевна. — Потому и говорю, чтоб мириться. А там как хотите. Да и вы тоже хороши, Сергей Григорьич, все около нас, замужних баб, ходите, а таких девушек…

— Мария Флегонтьевна, — будто обидевшись, одернула ее Валя.

— Да ведь это я так, шутя. — засмеялась хозяйка. — Разве он подойдет к нам? Наверное, и женщин-то боится. Тоже мне секретарь райкома. Если будет и дальше жить холостяком — и секретарем признавать не стану. На партийном активе выйду и другим скажу. Ей-богу, не удержусь. Ну ладно, я вас оставлю, а сама на свой пост — к самовару. — И ее звонкий голос уже был слышен на кухне: — Мишка, Маргариточка, где вы? Несите варенье. А ты, Максимка, не суйся, это не мужское дело.

Валя хотела пойти на помощь хозяйке, но Дружинин удержал ее. Девушка остановилась посреди комнаты. До чего она была стройна и легка в этом праздничном белом платье с неглубоким вырезом на груди, в аккуратных белых узконосых туфельках.

— Почему, Сергей Григорьевич, вы не были у нас на собрании? — несколько волнуясь, спросила она.— Степан Васильевич так ждал…

— Давай, Валя, без официальностей, — подойдя к ней, ласково сказал Дружинин и заглянул в серые с грустинкой глаза, от которых будто сразу повеяло теплом.

— Хорошо, Сергей, — согласилась она и, слегка склонив голову, снова спросила, почему он все же не приезжал.

— А ты ждала?Г:1Ж?|

— Может, и ждала, —вдруг посерьезнев, ответила Валя и уже спросила о другом: — Скажи, ты одобришь, если я и в самом деле поеду на целину?

— Ужели ты думаешь, что я бы хотел этого?

— А все-таки?

— А все-таки мы с тобой… хорошие дураки, — улыбаясь, ответил он и взял ее за руку.

— А кто же виноват в этом? — спросила она и, высвободив свою руку, скрылась на кухне.

Дружинин вспомнил, как он в прошлом году познакомился с Валей и в первый раз ходил с ней на лыжах, как поднялась тогда метель и они плутали на Вертячем болоте, как потом, пережидая непогодь, он с трудом развел костер и они грелись у огня под вывороченным корневищем огромного дерева. Они промерзли до костей, но как им тогда было весело, как хорошо… И если б не размолвка… «НайДу ли теперь общий язык с Валей, или она опять будет упрекать меня?» — подумал Дружинин.

Но вот Валя вернулась с кухни, в руках она несла большой круглый торт. Лицо ее светилось, и Дружинину вдруг показалось, что Валя была такой же, как и в тот день, когда они сидели у костра.

Дружинин поднялся и, вызвавшись помочь, тотчас притащил на стол самовар, Валя принесла посуду, Мария Флегонтьевна — варенье. Появилась на столе и бутылка портвейна.

Мария Флегонтьевна взяла рюмку с вином и, встав, спросила:

— Ну как, вижу, помирились?

— Кто старое помянет, тому глаз вон, — улыбнувшись, ответил Дружинин и чокнулся рюмкой сначала с хозяйкой, а потом и с Валей.

— Ну что же, как говорит у меня Коля, возьмем эти слова на контроль. — И Мария Флегонтьевна первой выпила.

Валя смущенно взглянула на Дружинина и, поднеся рюмку к губам, отставила.

— Ну нет, за примирение так не пьют,— возразила Мария Флегонтьевна, и Валя вынуждена была снова чокнуться с Дружининым.

Выпив, Мария Флегонтьевна включила проигрыватель, и зазвучавший «Школьный вальс» заставил подняться Дружинина. Он подошел к Вале и, взяв ее за руку, повел по комнате…

Поздно вечером Дружинин стал собираться домой, и Валя вызвалась проводить его до калитки.

Густым пьянящим запахом дохнули из палисадника кусты сирени. Казалось, ночь и не начиналась и день будто все еще продолжался, только он был чуть иной — сумеречный, не по-обычному тихий, заснувший. Можно было разглядеть даже прикорнувших к карнизу голубей.

и разыскать в траве анютины глазки, и пересчитать лепестки на каждой кисти сирени.

Валя сорвала духмяную ветку и вдруг вспомнила Веру Михайловну, и снова на душе стаЯо тревожно, и ей захотелось высказать Сергею то, о чем она думала весь этот вечер. Но с чего начать, так и не знала.

— О чем ты разговаривал с Верой Михайловной? — наконец спросила Валя волнуясь. — Наверное, опять она в гости к себе приглашала?

— Ты обижаешь меня, Валя, — уловив смысл вопроса, ответил Сергей. — Я тебе говорил не раз, что Вера Михайловна для меня друг по работе, и только… Упрямая ты…

— Какая уж есть, — отшутилась Валя и, легонько хлестнув его по лицу веткой сирени, хотела убежать, но Дружинин удержал ее.

— А ведь это хорошо, что ты такая…

— Какая?

— Да упрямая-то. — Он, обняв ее плечи, хотел было поцеловать, но Валя вырвалась и. подбежав к крыльцу, ухватилась за столбик и, словно дразня, спросила:

— А теперь нравлюсь?

14

Всю дорогу Веру Михайловну не покидала мысль о Дружинине. Она только теперь с особой ясностью поняла, как все же сильно любила этого человека и, любя, все время сдерживала свои чувства. И вот все то, чем жила она последний год, из-за чего так мучительно страдала в бессонные ночи, на что надеялась, — все вдруг рухнуло. Она понимала, что сама разорвала этот узел, но, разорвав, не раз и пожалела об этом. Однако теперь ничего уже нельзя изменить…

«Будь счастлива, Валя…» — подъезжая к дому, подумала она.

Выйдя из машины и поблагодарив шофера, Вера Михайловна прошла в калитку и остановилась у крыльца. Навстречу выбежала радостная дочь. Поправляя в косе Танюшки белую капроновую ленточку, велела дочери сходить к тете Степаниде за квасом для окрошки, а сама она нарвет зеленого луку, редисочки и будет накрывать на стол.

Пообедав, Вера Михайловна решила пойти к парторгу колхоза Ивану Евсеевичу Порошину, которого все звали Сократычем, и посоветоваться с ним, когда и на каких участках лучше начинать сенокос.

Не успела она поравняться с его домом, как на дороге показалась новенькая «Волга», поблескивающая в свете солнечных лучей никелированной отделкой. Обдав ее облаком пыли, машина повернула к конторе, но, не угодав в проулок, врезалась в изгородь, с треском выломила старенькое прясло и застряла на грядках с луком.

Из машины вывалился черноволосый с загорелым лицом здоровяк, поднялся на ноги и. пошатываясь, как ни в чем не бывало, похвалился:

— Вот как мы живем, земляки! Пьем, едим и на легковых катаемся, как директора какие!

Невесть откуда появившиеся бабы зашумели: да ведь это их Панко Ворон, тот самый Панко, что славился когда-то по округе своими дебошами! Ох, уж этот Панко! Не раз он убегал из колхоза, снова возвращался, даже как-то охранял от браконьеров рыбу в Ключевской курье, но, не поладив с правлением колхоза, опять подался в бега.

Панко вытащил из кармана широченных галифе бутылку водки, ловким ударом по донцу вышиб пробку и, глотнув из горлышка, протянул ее подошедшему колхозному сторожу Митьке Пуле.

— Испробуй, если потребность имеешь.

— Ты что же это, Пантелеймон, эдакое делаешь? Пьешь,, изгороди ломаешь…

— А что? Теперь мы по всей окружности хозяева. Понятно?

— Кто это «мы»? — подойдя к нему, строго спросила Вера Михайловна.

— Мы, товарищ председатель! Мы с начальником стройки. Все скоро будет наше — вплоть до Верходворья. И земли и угодья — все, одним словом, и эти вот ваши огородцы луковые. Понятно? Не понятно, так потом поймете. — И, достав из кармана перегнутую вдвое тетрадку, крикнул: — Ну, мужики и бабы, за вами приехал! Кто желает ко мне на стройку — записывайтесь! На работу отсель буду вас возить на автобусах. Туда двадцать минут, оттуда — двадцать. Как в Москве. Гарантийная зарплата. А также плюс премии каждый квартал. Четыре раза в год по тыще и больше. Понятно? Ну-у?

— Катись-ка ты отсюда, репей! — не стерпев, крикнул Митька Пуля. — Репей ты был, репьем антиколхозным и остался.

— Не выражайся против власти! Я, имей в виду, представитель стройки, доверенное лицо, по документам работаю. Понятно?

Но тут подскочила к нему старуха, низенькая и цепкая, с выбившимися из-под платка седыми волосами.

— Да ты отдаешь ли себе отчет, проклятущий вороненок, что наделал? — И, вцепившись в его покатые плечи, закричала что есть мочи: — Бабы, миленькие, пособите задержать пьянчужку!

Бабы дружно окружили Панка, и «доверенное лицо» оказалось в осадном положении. Однако Панко сдаваться не хотел. Выхватив из развалившейся изгороди жердь, зарычал:

— Не подходи к чрезвычайному уполномоченному!

— Бросай жердь! — крикнула властно Селезнева и, не страшась, что тот ударит, шагнула к Панку. — А вы, старики, что рты раскрыли? Вяжите его, черта!

И Панко Ворон снова оказался в осадном положении. Теперь уже с ним сражались не только бабы, но навалились на него и старики.

— В милицию его надо, такого красавца!

— Обойдемся и без милиции, — ответила Селезнева и тут же распорядилась, чтобы подали грузовую машину. — Мы вначале его начальнику стройки покажем, пусть он посмотрит на своего чрезвычайного.

15

Если пристально вглядеться в карту Краснолудья, то можно заметить, что все реки, берущие здесь начало, несут свои воды на юг. И только Луда, будто поссорившись со своими подружками, такими же, как и она, лесными реками, отделилась от них и, словно в поисках своего девичьего счастья, повернула в обратную сторону.

Начало эта река брала километрах в трехстах юго-западнее Верходворья, в глубоких, труднопроходимых ентальских суземах. Узенькая, шириной в метр-полтора, совсем незаметная, с коричневатой застойной водой, пахнущей кореньями и ржавыми листьями, она долго петляла по болотам и лесным падям, втихомолку собирая на своем пути ручейки и речушки, потом, словно спохватившись, повернула обратно на юг. Но вскоре на ее пути встали горы и погнали ее на восток. Теперь Луда уже не походила на прежнюю речушку, она вроде повзрослела, стала шире, мощнее, краше. И вот у Верходворья она снова уперлась в лбистую гору и круто повернула на север, к студеному морю.

Как и все реки, весной Луда оживает. Еле успеет она освободиться ото льда, а уже вверх один за другим ползут желтобокие буксиры, просмоленные баржи-самоходки, гордо плывут белоснежные «пассажирки». А когда река войдет в свои берега, по ней пойдет лес.

Когда-то раньше в верховьях заготовляли леса совсем мало, сбивали его в плоты и сплавляли вниз. Сейчас же его заготовляют так много, что приходится пускать россыпью — «молем», и миллионы бревен путешествуют по реке не один месяц, пока не доберутся до устьян-ских лесопильных заводов. Нередко бывает, что в разгар сплава река поднимается, и бревна, как чурбашки в половодье, разносит по лугам, по курьям, выбрасывает на отмели.

Как только вода спадает, начинается откатка бревен с берегов. Эта нелегкая работа иногда тянется вплоть до глубокой осени. Но тем не менее немало бревен оставалось на песках и в прибрежных кустах, а береза да осина — и просто уходили на дно. Сплав древесины обходился страшно дорого, вставал, как говорят, в копеечку.

Давно у сплавщиков зародилась мысль: не подать ли Луде руку — подвести к ней железнодорожную ветку, устроить на берегу лесоперевалочную базу и этим намного сократить сплав леса по реке. А еще лучше, если на берегу Луды построить лесопильные заводы, может, даже домостроительный комбинат, и тогда по железной дороге на юг, в безлесные края, нескончаемым потоком пойдут платформы со сборными домами.

Мысль эта понравилась и верходворским руководителям: с рождением новых заводов оживет их лесной, глухой край.

Начались изыскательские работы. Пошли споры, где же выбрать место для строительства нового поселка. Бывший секретарь райкома Матвей Глушков настаивал на том, чтобы железнодорожная ветка тянулась прямо к райцентру, и тут же пророчил: со временем Верходворье, может, станет и городом, да и связи с Краснолудском улучшатся. Однако осуществить этот план мешали горы.

После долгих споров и консультаций железнодорожную ветку решили проектировать в обход лесистых гор, подводя ее к реке на добрый десяток километров ниже Верходворья. Здесь, на запущенных вытоптанных пожнях Лисьей Слободки, и начали строить первые дома будущего поселка.

Не так давно в Лисью Слободку — деревушку в пять домов — приехал начальник новой стройки инженер Одинцов. Вера Михайловна уже слышала, что он проводит набор рабочих на строительство и что люди, оставляя колхозы, охотно потянулись к нему на заработки. Неделю назад и у нее из колхоза самовольно ушли два плотника, а тут еще Панко Ворон подлил масла в огонь.

Тем временем Панко лежал связанным в кузове грузовика и вел не совсем дружелюбную беседу с Митькой Пулей.

— Выходит, ты взял меня да и заарестовал,— говорил он заплетавшимся языком.— А знаешь ли ты, кто я таков есть? Я — рабочий класс, а ты меня, гегемона революции, да под стражу!..

— Не шуми, Пантелеймон, ты и так, гегемон, шуму наделал много. Вот привезем к начальнику да сдадим под расписку, тогда уж ты оправдывайся, — отвечал Митька Пуля, цепко держась руками за борт, чтобы не вывалиться из грузовика.

Вера Михайловна сидела в кабине, рядом с шофером, и думала теперь не только и не столько о Панке Вороне, которого начальник стройки, конечно, не похвалит за дебош, сколько о своей одинокой вдовьей жизни.

Машина обогнула Лисью Слободку, прилепившуюся над оврагом, и нырнула в лес. Гремя железными кузовами, мимо прошли два самосвала, прогрохотал трактор, таща на прицепах длинные металлические балки. И вот — широкая трасса с накатанной машинами свежей колеей свернула от проселочной дороги к реке, на козьи выпасы.

На краю этой большой, вытоптанной скотом и запущенной пожни стоял деревянный домик в три окошечка. Над крышей трепыхался красный флажок. На углу прибит кусок фанеры с надписью: «Поселок Слободогорск».

И ниже, уже мельче, приписка: «Производится неограниченный набор рабочей силы».

«Поселок Слободогорск», — снова прочитала Вера Михайловна, невольно улыбнувшись, и поднялась по трем гибким ступенькам в контору.

Первый вопрос, который она услышала от бухгалтера, пожилого и широкоплечего, был: «Наниматься на работу прибыли?» Узнав, что новая посетительница приехала совсем по другому делу, он огорченно протянул:

— Жа-аль. Нам нужны кадры самого широкого профиля.

Начальника стройки Вера Михайловна разыскала за молодым сосняком, где начинали закладку каменного дома. В гимнастерке с расстегнутым воротом, в галифе, запыленных хромовых сапогах, он походил на военного или, вернее, на только что демобилизовавшегося офицера. Среди гражданских подобная одежда была теперь как бы не в моде, но у Веры Михайловны она невольно вызывала уважение к человеку, который ее носил. В такой же простенькой гимнастерке в сорок пятом году вернулся с фронта тяжелобольным и ее муж. Когда ему становилось плохо, он просил: «Если умру, Веруша, похорони в этой же гимнастерке, как солдата…»

Подойдя к Одинцову, она молча остановилась, словно боясь нарушить своим присутствием разговор, который происходил между ним и низенькой, хрупкой, совсем еще молоденькой девушкой.

— Я заставлю их переделать, Яков Васильевич. Это же нарушение всяких технических норм, — говорила уверенно девушка, то и дело взмахивая маленькой ладонью.— Это не шабашка им, а государственная стройка!

— Правильно, действуй, — все еще не обращая внимания на Селезневу, словно не видя ее, сказал Одинцов и дал какое-то новое распоряжение.

— Видали? — обратился Одинцов к Селезневой, когда девушка ушла. Он сказал это так, будто перед ним стояла женщина, которую он видел не в первый раз, а был давно с нею знаком. — День без году работает, а какая завидная настойчивость.— И, бросив взгляд вслед убегающей девушке, добавил: -г-Поживет с наше, черт ее знает, какие дела эта девчонка вершить станет, а? Как вы думаете?

— Конечно, у нее все еще впереди, — согласилась Вера Михайловна и тоже не без зависти посмотрела на девушку. — Но я о другом хочу поговорить с вами, товарищ Одинцов, не о таких вот девчушках, а о людях несколько постарше. Я хочу знать, почему вы берете колхозников на работу без нашего согласия? — И она кивнула головой в сторону стоявшего у машины Панка Ворона.

Склонив кудлатую, с седой прядью волос голову, Одинцов внимательно слушал Селезневу. Его добродушное лицо с еле заметным шрамом на левой щеке то хмурилось, выражая досаду, то озарялось внутренней, еле уловимой улыбкой.

— Хорошо, я займусь им, — выслушав Веру Михайловну, пообещал он. — Что же касается набора рабочих, то я вас, наверно, огорчу: мы имеем основание набирать их из среды колхозников.

— Только в порядке оргнабора.

— Имеем право и без…

— Ну нет, это не выйдет, — решительно возразила Селезнева.

— Пойдете в райком к товарищу Дружинину с жалобой на меня?

— Я и без жалоб обойдусь, — с неожиданно появившейся сухостью ответила Селезнева. — Колхозники, которые от нас ушли без разрешения, будут исключены’ из колхоза и лишены всех льгот. Тогда вы посмотрите, куда они пойдут.

— Зачем нам спорить? — мягко сказал Одинцов. — Вы руководите большим колхозом, а я веду государственную стройку. У вас есть свои трудности, у нас — свои. И мы, руководители, должны находить общий язык, искать взаимную выгоду. Так я понимаю, товарищ… Селезнева, кажется? Впрочем, что мы стоим? Пройдемте-ка лучше в контору, там спокойно и поговорим…

Но спокойного разговора на этот раз не получилось.

Вера Михайловна и в конторе по-прежнему настаивала, чтобы Одинцов немедленно снял с работы двух плотников и вернул их обратно в колхоз. Одинцов пробовал возражать, он говорил, что плотники на стройку пришли сами и возврашать их обратно вряд ли имеет какой смысл. Он тут же попробовал доказать, что уход колхозников из деревни в город или на новостройки в нашей стране, где ведется огромное строительство, — явление вполне закономерное. Когда-то страна была аграрной, с отсталой промышленностью. Стали строить заводы, фабрики, электростанции. Потребовались не только инженеры, но и новые рабочие…

Все то, о чем говорил сейчас Одинцов, Вере Михайловне было давно известно: она сама прекрасно понимала, что с развитием промышленности в стране растет и рабочий класс, и растет он за счет деревни, но теперь этот разговор касался ее лично, вернее, касался того колхоза, где она была председателем, и поэтому она не хотела соглашаться с начальником стройки. Незаметно для себя она все больше и больше горячилась. И свое поведение ей не нравилось, тем более что ее противник, Одинцов, вел себя куда спокойнее, чем она. Все это ее раздражало. Она не раз порывалась уйти, но Одинцов то и дело задавал ей какой-нибудь новый вопрос, и она невольно задерживалась.

— Ну хорошо, я выполню вашу просьбу— верну плотников, — наконец сказал Одинцов. — Я вижу, что вы не хотите с нами завести дружбу, а вот мы. наоборот, хотели бы вам помочь, и очень во многом. Есть у вас в колхозе электричество? Нет. Хотите, чтобы оно у вас было? Если хотите, мы дадим вам к осени.

Вере Михайловне стало неловко за себя: она ведет битый час разговор о двух плотниках, а ей не только обещают возвратить их. но и предлагают помощь в электрификации колхоза. Зачем было спорить, горячиться? Не так надо вести себя… Но и идти на попятный ей теперь не хотелось.

— Поймите, дело тут не только в самих плотниках. Мы просим их вернуть не потому, что без них не обойдемся, а чтобы другие поняли, что у нас есть устав, что никому из колхоза без ведома правления уходить нельзя.

— Ах вот как? Вы бережете свой авторитет, а наш—хотите умалить? Так я вас понял?

— Нет-нет, что вы… Я хотела только сказать. что вы должны проводить набор рабочих организованно, а не так, как делаете сейчас. Послали, к слову сказать, к нам этого Панка Ворона… Да знаете ли вы, что это за человек? — И она снова начала рассказывать о Панке.

— Но я же ведь обещал, что с этим вашим Вороном…

— Нет, уж извините, теперь вашим, — примирительно усмехнулась Вера Михайловна.

— Хорошо, мы с вами оба будем его воспитывать. И надеюсь, вместе с вами и воспитаем.

— Ну что ж, давайте попробуем. Снимите-ка его с должности «чрезвычайного» да направьте к этой девушке подсобным рабочим…

— Неплохо придумано,—рассмеялся Одинцов и внимательно взглянул на Селезневу.

Когда Вера Михайловна собралась уезжать и спустилась по трем выгибавшимся лесенкам на улицу, он сказал:

— А вы заезжайте все же.

— В ваш Слободогорск? — И Вера Михайловна не без улыбки взглянула на вывеску.

— Не удивляйтесь, — ответил Одинцов. — Прежде чем повесить вывеску и возвестить, так сказать, о рождении нового поселка, мы посадили вот и деревцо. — И он подвел ее к маленькой, в полтора метра высотой, лиственнице, обнесенной оградкой из штакетника. — На месте этой халупки через годик вырастет каменный дом, а напротив будет жить деревцо…

— Медленно растет это дерево,— с сожалением отозвалась Вера Михайловна.

— Ну и что же, мы ведь на века сюда пришли.

— Вот сирень, та быстро схватывается за землю, — продолжила она свою мысль.

— Сирень?.. Сирень я не люблю… Вернее, когда-то любил, но это было давно — цветы ее мне не принесли счастья.

— Да-да, конечно, — словно желая принять участие в судьбе этого человека с седой прядью, тотчас же согласилась Вера Михайловна. — У каждого своя рана…

еще его прадед… Умер прадед, и дед умер, и отец… А лиственница все жила, и не просто жила, а с каждым годом становилась стройнее и, как ему сообщала в письме мать, даже поднялась выше князька дома. Но ведь когда-то подсохнет и она… И, словно желая продлить ее род, Яков и посадил вот здесь свое милое северное деревцо с мягкими шелковистыми зелеными лапками…

С огоньковской лиственницей было многое связано — и встречи, и радости, и горькие разлуки.

Одинцову и теперь казалось, что первое дерево, которое он увидел в жизни, и была та самая лиственница. Здесь, под ней, каждую весну появлялась первая проталинка, сзывая к себе ребятишек. Под этими зелеными ветвями были прочитаны с Еленкой первые книги. Старая лиственница была свидетельницей и первых их поцелуев. Сюда он когда-то приносил и букеты сирени. А когда возвращался Яков с фронта, первое, что бросилось ему в глаза с гребешков-ской горы — старое дерево, свидетельница их радости.

Видела лиственница в глазах его и обиду, горькую, неуемную боль в тот день, когда он узнал, что Елена уже была не его женой, а женой другого человёка. И снова, уходя из дому, он бросил с гребешка последний взгляд на эту лиственницу.

«Да, прошли годы, а рана все еще болит, не заживает… Значит, война дает себя знать и теперь», — тоскливо подумал Одинцов и. дотронувшись рукой до мягких лапок своего деревца-подростка, сказал:

— Будем же, лиственка, всегда помнить об этом…

16

Петр Щелканов разыскал на складе старинный пивной котел, который давно уже лежал без употребления, выкатил его на улицу, привез большой лиственничный чан и сказал брату:

— Ну, Нилко, вари пиво, да такое, чтобы по количеству и по качеству с высшими показателями.

— Показатели будут. Только ты согласовал ли вопрос с женихом-то?

— А чего согласовывать? Договорились свадьбу играть у меня. Скромненько, говорит, делай. Да прибедняться мне нечего. Дочь-то у меня, Нил, одна. Рядить так рядить.

Готовился к свадьбе и Дружинин, но готовился по-своему. Он только что получил новую квартиру из двух небольших комнат с окнами, выходящими на южную сторону. Потолок был побелен, стены оклеены светлыми обоями, пол покрашен желто-золотистой краской — все в ней радовало глаз. Но надо было как-то ПОлучше обставить ее, чтобы молодой хозяйке понравилось… Будущий тесть предлагал на обзаведение денег, однако Сергей от его помощи наотрез отказался.

В условленный день он. поехал к Щелканову за невестой. Поехал не один — на двух легковых машинах вместе с ним были Ромжин и недавно вернувшийся с курсов Кремнев, оба с женами. По старинному обычаю, Дружинин шутливо называл одного тысяцким, другого — дружкой. Марию Флегонтьевну, как и следовало, величали свахой… Трудно сказать, знали ли они свои обязанности, однако не отказывались от них и только дорогой подшучивали друг над другом.

Щелкановы еще издали увидели две пылившие по дороге легковушки и вместе с гостями шумно высыпали на улицу.

— Ворота… ворота закрывай! — раздался чей-то женский задорный голос.

Ему вторил другой;

— Не впускай в ограду без выкупа!

— Действуй, Нилушко…

Брат Петра Егоровича Нилко. высокий и жилистый седобородый старик, степенно подошел к тесовой ограде, по-хозяйски закрыл двухстворчатые ворота на завертышек и не без достоинства приготовился к встрече.

«Победа» с женихом и тысяцким свернула с дороги к щелкановскому дому и остановилась у ограды.

Федька Шаня высунулся из машины и помахал рукой: пропускай, дескать, Нил Егорович, не томи дорогих гостей.

Но тот не спешил.

— Кто вы такие будете? — оглаживая бороду, спросил он и, словно желая найти поддержку, оглянулся на своих гостей.

Пестрая, шумливо-праздничная толпа еще плотнее сдвинулась, загудела:

— Добивайся ответа. Нилушко!

— Авиобиографию пусть расскажут! — кричала с крыльца какая-то баба и хлопала в ладоши. — Авиобиографию, авиобиографию1

Жена Ромжина легонько толкнула мужа в бок, и тысяцкий, поняв, что настал черед проявить себя в новой должности, вышел из машины. Приподняв над головой соломенную шляпу, он степенно, как и полагалось, отвесил всем общий поклон и спросил, готовы ли они принять гостей.

— А мы хотим узнать, кто вы, откуда путь держите? — опять спросил Нилко.

— Из Верходворья мы.

— Что-то не верится, таких в Верхних Дворах как будто не встречали.

Но тут подоспела на помощь тысяцкому его жена, дородная и белолицая.

— Доброго здоровьица, бабоньки — сладкие ягодки и мужички-кряжевички! — запела она звонким и до того чистым голосом, что все кругом приумолкли.— Вы спрашиваете, откуда мы ехали? Ехали мы полями, зелеными лугами, по сухим вереям. Доехали до двора, как до терема. У этого двора дверь стеклянная была, заскочила туда куна…

— Стоп, охота еще на эту живность райисполкомом не разрешена, — поддел Нилко и опять оглянулся.

И его поддержали:

— Не дадим ловить нашу куничку, не дадим!

— А мы приехали не за кунушкой, а за красной девушкой.

— А кто вы сами-то?

— Мы люди добрые — райкомовцы да рай-исполкомовцы.

— Ого-о-о-о! — загудели гости.

— А раз вы такие добрые, то и выкуп давайте сполна. Без выкупа не отдадим лебедушку — красну девушку.

— А чего вам надобно?

— Нашей-то лебедушке и цены нет, чего просить и назвать не знаем.

— Проси, Нилушко, тракторов для колхоза.

— Хорошо, решим на бюро.

— А ты без бюра давай!

— А еще нам надо киноустановку!

— Будет вам и установка.

— А не хвастаешь?

— А нам надоть председателя! — шепелявя, крикнул уже захмелевший Фишка — мужичок из соседнего колхоза.

— Цыц, ты не нашенский! Сначала вырасти свою, тогда и гни такую цену.

— Де-е-шево! — опять закричали бабы. — Де-ешево!

— А ты не вымогай, Нил Егорович, — подскочил Федька Шаня и под общий смех принялся закатывать рукава: — Пускай, а то сами разворочаем!

— Мало еще каши, Шанежка, ел!— крикнула бойкая Фишкина жена.

— Правильно! — поддержали рядом. — Чтоб силушки прибыло, вначале хлебушка нашего откушай.

И в это время толпа вдруг расступилась,— на крыльцо из сеней вышла невеста, настоящая лебедушка: и платье белое, и падающий с головы на плечи кисейный шарф, и туфельки. За ней шли отец и мать. На расшитом полотенце они бережно несли большой ржаной каравай. Поверх каравая — солонка с солью.

— Вот и лебедушка наша, а где лебедь

ваш? — спросил Нилко уморившегося тысяцкого. *

— Вот наш лебедь, — ответил тысяцкий и, оглянувшись, подмигнул Дружинину.

— Тогда милости просим, — согласился подобревший старик и, засуетившись, распахнул

настежь ворота. — Милости просим, говорю…

И Сергей Дружинин первым вошел на невестин двор.

Высокий и ладный, в белой сорочке с галстуком и сером костюме, он был неузнаваем. По крайней мере, его таким нарядным еще здесь никто не видел. Да вряд ли таким видела его и Валя. Он был смущен всей этой непривычной процедурой и, желая, чтоб она наконец поскорей кончилась, направился к крыльцу, кивая то в одну сторону, то в другую толпившимся на дворе гостям. Подошел к невесте, поклонился ей, поклонился и ее родителям и, отщипнув от каравая корочку и поделившись ею с Валей, отведал хлеб-соль. Потом взял не менее смущенную Валю под руку и поднялся на крыльцо. За ними в проем дверей хлынули гости, и вскоре двор с притоптанной травкой опустел. Зато дом Щелкановых загудел, как потревоженный улей.

Не прошло и четверти часа, а из распахнутых окон уже неслись громкие срывающиеся бабьи голоса:

— Горько! Го-о-орь-ко-о!..

— Го-о-рько! — накрывал их мужской бас.

И опять женский, писклявый:

— Подсластить бы еще, подсласти-и-ть!

17

В тот день, когда у Дружинина была свадьба, в Верходворье приехал Платон Забазных. Наслышавшись от Кремнева о верходворских людях много хорошего, он сам напросился, чтобы его направили именно сюда. Но ему хотелось приехать не просто так, а чтобы о нем опять писали в газетах, чтобы с первых дней ставили его в пример другим. Он долго искал, чтобы придумать такое, и, вдруг вспомнив, что в колхоз нужны люди, пошел в артель «Игрушка», где когда-то читал лекцию, и снова предложил свои услуги.

Председатель артели, не предполагая о подвохе лектора, собрал рабочих и предоставил ему слово.

Речь свою Забазных повел о герое-совре-меннике, о том, как комсомольцы в свое время строили Комсомольск-на-Амуре, как молодые романтики поднимали новые мартены, как сейчас тысячи и тысячи юношей и девушек едут на целину. Председатель не заметил, как Забазных искусно подвел своих слушателей к мысли, что им тоже пора сниматься с насиженных мест и ехать туда, где вершатся большие дела. Только тут председатель артели спохватился и хотел остановить лектора, но было уже поздно — девушки всполошились. А профорг Галка Бельченко, тоненькая и непоседливая, даже сказала;

.— У нас кое-кто, пожалуй, и не прочь бы поехать.

— Ну, нет, шалишь, — возразил председатель и встал. — Этот номер, товарищ лектор, у вас не пройдет. Собрание закрываю и сейчас же звоню в промсоюз.

— Напрасно звонить. Патриотический порыв везде поддержат, — спокойно ответил Забазных.

— Зарплата-то какая будет? — все больше интересуясь переездом в колхоз, спросила Галка.

Вопрос застал Забазных врасплох, однако, не задумываясь, он ответил, что зарабатывать они будут ничуть не меньше, чем здесь. Но дотошная Галка хотела знать все в точности.

— Здесь-то мы чего зарабатываем? План еле-еле вытягиваем… Не машите рукой, Ав-деич! Материалов-то опять нет? Нет. Вот если бы вы, товарищ лектор, гарантию дали, тогда можно и рискнуть.

— Будет гарантия, будет…

Хотя Забазных толком и не знал, чем он обеспечит свою «гарантию», но тем не менее считал, — главное сейчас — уговорить девушек, а там, когда приедут на место, все уладится.

— И квартиру получите бесплатную, — уверял он. — Плюс ко всему корову, отопление, освещение…

…И вот сейчас голубой автобус с новоселами из города подкатил к райкому.

— Зелени-то сколько, девчата! — выйдя из автобуса, крикнула Галка.

— Это ли еще увидим, — сказал Забазных. — Здесь, в райцентре, нет-нет и машина пробежит, бензинчйком опахнет. А там, в колхозе, одним воздухом сыт будешь. А теперь, товарищи молодое пополнение, я вас на минутку оставлю.

В райкоме Забазного встретил Юрий Койков.

— Приветствую вас, дорогой товарищ, — сказал он. — Мы давно ждем вас. Сегодня прочитали газету — видим, нашего полку прибывает. Жаль, что вот самого Сергея Григорьевича на месте нет.

— Наверное, в командировке?

— Не-ет. Собственно говоря, да. Хотя чего таить — трехдневный отпуск дали на устройство, как это говорится… Ну, что ли, семейных обстоятельств. Свадьба не свадьба, а вроде вечерок.

— Сына женит?

— Да нет, сам пока что…

— Вон как, молодой, значит, у вас секретарь? — удивился Забазных. — Ну, а мне как быть, ожидать его, что ли?

— А мы все подработали. Думаем вас рекомендовать в «Восход». Там Шубников председатель. С одышкой человек, больной. Заявлениями завалил нас, просит освободить.

— Что, слабый колхоз?

— Не скажу, что слабый, колхоз средний. Самый слабый у нас тут «Земледелец». Туда посылаем товарища Кремнева.

— Кремнев потянет, •— поддержал Забазных.

— Мы так и думаем. Там решили слить три колхоза в один совхоз. Трудно придется, конечно, но иного выхода нет.

— Трудностей и я не боюсь, товарищ секретарь, — нарочито бодро сказал Забазных.

В тот же день следом за Платоном Забазных ехал на работу в соседний район и Матвей Глушков. В Верходворье он решил заглянуть к семье и заодно сняться с партийного учета.

Ехал он на попутном грузовике. В кузове было тесно и неудобно. На ухабах бросало, и он, скорчившись, впивался онемевшими пальцами в расшатанные борта машины. Можно было позвонить в райком — Дружинин, конечно, послал бы за ним машину, но Глушкову не хотелось обращаться за этим. И вот теперь сидел он и в душе проклинал дорогу, которая, казалось, была еще хуже, чем в прошлом году, и удивлялся выносливости людей, ехавших вместе с ним. Ведь он еле-еле держался, а бабы—те как плюхнулись на свои мешки, так и сидят, слойно наседки, да еще и похваливают.

— Ране-то, — говорила одна, — ни машин, ничего не было такого, сколь обутку тратили. А теперь, смотри-кось, как в гости катаемся.

— Про ранешнее чего и говорить, — подстала другая. — Никакого сравнения. Взять ближе — года два назад здесь как было? А ныне гредерком причесали ухабы, и любо-дорого, хоть и трясет, а ехать можно.

Ревниво, с тихой неуемной болью в душе, прислушивался Матвей Глушков к разговорам: «Ужели при мне дорога была еще хуже?»

Но вот лес остался позади, пошли по косогорам поля, потянулись по ложбинам да речкам лужки — неказиста земелька, а мила. Сколько лет он ездил по ней, да что там ездил, каждый пласток вымерял ногами. Бывало, не успеешь выйти из машины, а к тебе уже бегут: «Как, Матвей Назарович, то, как это?» А теперь никто тебя не останавливает, не спрашивает. Позабыли, что ли? Или не узнают? И верно, вот и теперь едут какие-то незнакомые. Верходворские ли? Да и пусть не примечают — так лучше. О чем ему с ними говорить?

Стараясь выпростать из-под мешка ногу, Глушков приподнялся было и неосторожно толкнул кого-то в бок.

— Чего ты, мужичок, все вертишься? — упрекнула его соседка. — Сел, дак и сиди, а то ровно сорока на коле.

— А может, он больной, — заступилась носатая старуха. — Всяко, милушка, бывает. Иль, может, едет издалека-.^йй 1родину… Тогда разве усидишь? Вон я к сыновьям езжу. И кажется, чего у них и нет: и радиво, и кино это с усами на коробке… Жить бы да жить мне в городу, а вот поди ты — тянет деревенька-то родная. Еду вот сейчас, и тоже не хуже сороки верчусь — все надо разглядеть. Вот и он, может, приглядывается к местности: и хлеба какие растут, и травы, и крыш сколь новеньких на домах появилось.

— Хлеба нынче нарастет, бабы, — пообещал старик.

— А кто его знает? Сеяли-то, правда, дельно нынь…

— Потому что нас, мужиков, спрашивать стали,—отозвался опять старик.-Мужик-то побольше иного прочего знает. Только не путай его. А ведь, бывало, наедут из района, им только бы отчитаться поскорей.

— Ныне и они, брат, в одну дуду с нами дуди ли. Приехал вон по весне к нам Дружинин. Приехал, собрал, значит, стариков и давай выспрашивать, где и что можно сеять. А старики что, пока табак есть, дымят да жизнь свою прежнюю вспоминают. А он, понимаешь, сидит тут же, на бревнышке, да вопросик за вопросиком подбрасывает. И тут же эдак пальчиком бригадира подзывает к себе: «Слышишь, мол, о чем говорят?» — «Слышу», — отвечает тот. «Так вот, возьми да и внеси эти поправочки в свою конспекту, да так и действуй».

— Дружинин не Глушков тебе… тот ведь что был…

Глушков, надвинув на глаза картуз, отвернулся. На душе было горько и обидно. Сколько прожил тут лет и не оставил о себе доброй памяти. И вдруг он позавидовал Дружинину, его молодости. «Начать бы и мне все заново», — подумал он и снова на ухабе ухватился за борт, охнул.

— Неловко тебе, соколанушко? — спросила старуха. — Потерпи, милый, теперь доедем.

Глушков только поморщился. Вобрав голову в воротник, опять подумал с тоской и болью: «А ведь помнят… Думал, уехал — и все быльем поросло. А вот, гляди-ка, в лицо не узнают, а говорят, как о мертвом, был, мол, ;такой…»

Неожиданное горькое признание вдруг потрясло его. Он съежился и еще сильнее вобрал голову в плечи. «Верно говорят, надо начинать заново свою жизнь. Жить так, чтобы люди о тебе сказали не «был», а «есть»… Есть, мол, Глушков, живет…» И ему снова захотелось скорее уехать отсюда, уехать туда, где никто его не знает, где еще можно показать себя.

В тяжелых думах о себе, о своей судьбе Глушков не заметил, как машина въехала в Верходворье и свернула к чайной.

На крыльце чайной стоял Данила Сыромятин в красных сапогах и, спокойно покуривая, наблюдал, как закопошились в кузове люди. И вдруг среди них он приметил Глушкова в кожаном пальто и, тотчас же сорвавшись с места, подскочил к кузову.

— Давайте чемоданчик, Матвей Назарыч, — протягивая руки вверх, крикнул он. — С прибытием вас с курсов…

Услужливо подхватив чемодан и отнеся его в сторону, он побежал назад и снова протянул вверх руки.

— Давайте поддержу вас. С непривычки-то не ушибитесь. Вот сюда, сюда, на колесо ставьте ногу. Дайте руку, дайте же… Вот так. С прибытием вас, — не умолкал Сыромятин.

Хмурый и неразговорчивый Глушков хотел было взять чемодан, но Сыромятин не позволил.

— Провожу вас, — поднимая огромный че-моданище на плечо, сказал он. — Как же не сопроводить, дорожка-то у вас, чай, не маленькая была.

Глушков, перебросив через руку пальто, решил идти не по главной улице, а свернул в проулок, а из проулка по тропочке хотел спрямить через площадь, но площадь оказалась засаженной деревцами и огороженной. Пришлось сделать небольшой крюк и выйти снова на тротуар, недавно сколоченный из досок. «Молодцы, подновили и здесь.— И Глушков, опять вспомнив разговор о себе в кузове, подумал: — Снова бы начать жить…»

Он взглянул на уморившегося Сыромятина, следовавшего за ним, и спросил:

— Тяжеленько?

— Да ничего, я двужильный ведь,—опустив чемодан, ответил тот и вытер рукавом лицо. — Чего это у вас грузно-то?

— Книг накупил, — пояснил Глушков.

— Вам-то зачем учиться, у вас и так ходко

шло, — опять начал Сыромятин. — А ведь после вас совсем гиблое дело тут. Чего ни спроси — нет: дисциплины — нет, кадров — нет.

Потому — разогнал старые-то… Кого за что, а больше ни за что. Набрал с низов, а те что — низы так низы и есть. Им бы еще в сельсовете сидеть, а он их в райком. Праздник вон песни проходил… Да что там говорить… Жениться стал… Другой бы прочий сходил в загс, собрался на часок-другой в узком кругу без пьянки, без всего. А он, поверите ли, в колхоз, слышь, уехал свадьбу справлять со всеми пережитками. Да мыслимо ль, а? О таком руководителе писать надо куда следует.

Сыромятин воровато оглянулся и, запустив руку в карман широченных галифе, вытащил какую-то бумагу.

— Слушайте, Матвей Назарыч, — шепнул он.— Я кое-что тут набросал… Проектик… Может, посмотрите на досуге, да и — на почту? Коллективному-то письму больше веры…

— Этим я не занимаюсь, — с холодной решимостью ответил Глушков и искоса взглянул на Сыромятина. «Вот ты-то, Данилка, оказывается, мертвец — весь в прошлом», — подумал он и, взяв из его рук чемодан, сердито прикрикнул: — Изорви!

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1

Валя была в том приподнятом настроении, когда все вокруг кажется удивительно прекрасным. Она смотрела на окружающее, все узнавала — и в то же время не узнавала, ей все представлялось иным, словно бы кто-то над головой включил сильный свет, и этот свет, на миг ослепив ее, выхватив из окружающего какие-то отдельные детали, которые по-новому засветились, заиграли, и она почувствовала, как вдруг стала внутренне богаче. Для нее теперь все кругом изменилось, и изменилось так неожиданно, что она не могла бы даже и объяснить, как это произошло.

Она хозяйка квартиры, — в комнатах три больших окна, светло, чисто, нарядно, уютно! От блестящего желто-золотистого пола еще слегка припахивает свежей краской. На стенах светлые с серебристыми разводами обои. В углу сверкающая никелем кровать, напротив кровати — диван, к нему Сергей поставил низенький столик. В другой, маленькой комнате,— шкаф с книгами, рядом письменный стол, над столом — картина: утренние лучи солнца медью отливают на гребнях свежей пахоты. Эту картину откуда-то принес Сергей и сказал, что ее написал местный художник. Местный, а как здорово получилось, и, главное, все естественно.

Не хватает разве только радиоприемника. Правда, отец предлагал свой, но Сергей опять возразил: они должны купить все сами. И больше — ничем не загромождать квартиру. Сергей так и сказал: пусть побольше будет в ней воздуха. Валя хотела еще повесить коврик к кровати, да муж отсоветовал: это, мол, старо.

Но, оставшись одна. Валя все же достала коврик, примерила его и снова унесла обратно. Потом прибрала на письменном столе, по одну сторону сложила стопкой книги, по другую — тетради, блокноты…

/ Взглянув на часы, она с тревогой подумала: опять запаздывает на обед. Когда же она приучит его к порядку? Валя подбежала к телефону, позвонила в райком и, сделав строгое лицо, будто и впрямь муж должен увидеть ее, сказала:

— Ну что мне с тобой делать?, Занят? Да слушай же… Оставь дело и приходи. Через десять минут? Учти, это последнее предупреждение. Если не придешь… Что тогда будет? А вот узнаешь, что будет! — заулыбалась она и повесила трубку.

Но Сергей пришел только через час. Прогремев по лестнице сапогами, ввалился в комнату веселый, шумный и, схватив Валю за руки, начал кружиться.

— Да ну тебя, Сережка! Всегда опаздываешь.

— Виноват, Валюша, виноват. Ничего не поделаешь, просятся на прием люди. Заходил Кремнев — разворачивается наш Серебряный. Уже генератор с пилорамой привез.

— А тот, молодой, как?

— Филолог-то? Да ничего, парень тоже шустрый, думаю, что привыкнет. Поговорить только любит… Да, чуть не забыл, видел твоего Матвея Назаровича.

— Почему моего?

— Ну как же, из-за Глушкова не раз у нас с тобой сыр-бор загорался. Помнишь, как ты доказывала мне, что он все знает и что он обязательно во всем прав?

— Тебя избрали на его место, я и о тебе так же думаю. Ведь ты секретарь райкома, потому и не имеешь права ошибаться.

— А ведь ты, пожалуй, права,— секретарь и впрямь не должен ошибаться, поступать опрометчиво. А то и нам, того и гляди, придется ехать в Фатенки.

— Это почему же?

— Как почему? Глушков вот ошибся — и в Фатенки председателем поехал, — шутливо пояснил он.

— И хорошо, пусть едет,— уже спокойнее сказала Валя. И, желая покончить с этим разговором, взяла мужа за руку и, проведя в соседнюю комнату, окинула ее взглядом. — Ну, как находишь?

— Ох, женщины! — увидев на стене коврик, воскликнул Дружинин.

— Но ты согласись, стена-то была пустая. И потом, коврик украшает квартиру, создает уют. Верно же? Ну, вот и согласился, а сейчас — за стол.

Разливая дымящийся суп, Валя спросила:

— А папа не приезжал?

— Сегодня не был. — Не еле заметным упреком он добавил: — Петр Егорович опять все удобрения на складах подчистил.

— Ну и что же, пусть другие не зевают, — ответила Валя и пошла за вторым.

— Компромиссов в этом деле не должно быть, Валюша, — сказал он, когда вернулась жена. — Это не коврик — повесить его или не повесить, тут я еще соглашусь с тобой. А вот в другом, сама понимаешь, не могу.

Допив компот, он поднялся из-за стола и, похвалив жену за вкусный обед, склонился к ней.

— А ты чего нахмурилась сразу? Ты же знаешь, что я уважаю Петра Егоровича. И в выходной готов к ним поехать. Поедем, а? Может быть, и на Пушмянку заглянем, ушицей побалуемся?

Валя посмотрела на мужа с покорно-детской улыбкой и, поправляя ему галстук, уже примирительно сказала:

— Я ведь согласна с тобой. Только и его пойми, Сергей, нелегко и ему приходится. Не для себя — для колхоза старается.

2

Дружинин зашел в магазин культтоваров и удивился — за прилавком стоял Данила Сыромятин и подсчитывал выручку. Увидев секретаря райкома, Данила быстрехонько сгреб мелочь в банку и, как подобает продавцу, приветливо улыбнулся, обнажив редкие мелкие зубы.

— Здесь, что ли, Сыромятин, окопался? — спросил Дружинин.

— Да куда же деться? — разведя руками, подосадовал Данила. — В тридцатитысячники сами не приняли, на руководящую не выдвигаете. Специальностей больших не имею. Хотя вот был здесь проездом Матвей Назарович, так звал к себе — кирпичным производством руководить. Но опять же я подумал, — семья, дети… Как говорится, прирос душой к Верходворью. Вот и приходится мириться пока что. — Он притворно вздохнул. — Не нравится, а торгую. Пожалуйста, что желаете?

— Спиннинги у вас есть?

— Последний остался. — И Данила, нырнув под прилавок, вытащил оттуда рыболовный снаряд. — Порыбалить решили, значит? Правильно: работа — работой, а отдых — отдыхом. Могу и наборчик подобрать. Крючки разных калибров есть, блесенки высшего качества. По секрету — и сеточка имеется. Хранил для сель-па, но для вас-то могу.

— Не-ет, браконьерить не собираюсь,—сухо ответил Дружинин.

— Понятно. Конечно, спиннинг — лучшее средство, пожалуйста. Может, удочку желаете? Бамбуковские, первейший сорт. Завернуть?

— Завернуть, — не без улыбки согласился Дружинин. — А вроде ты, Данила, уже и наловчился торговать: знаешь, что выложить на прилавок, а что и под прилавком подержать.

— Ой, нет, я этим порокам пока что не привержен, — спохватившись, поправился Сыромятин. — У меня весь товар лицом к потребителю, и под прилавком никаких друзьев-при-ятелев.

Когда Дружинин вышел из магазина, Сыромятин покачал головой, словно жалуясь, хотя в магазине, кроме пушистого сибирского кота, мирно лежавшего на подоконнике, никого и не было.

— Вот как нынь районное-то наше руководство. Мы с Матвеем, бывало, Назарычем раньше ночь не в ночь… Не только что выходные, так и в май пролетарский в борозде колхозной сидели. Или в октябрьские — с демонстрации и на трудовую вахту. Изо дня в день так-то вкалывали. А он вот руководитель района, да и не какой-нибудь, а первый… и с удочкой… Эх-хе-хе…

На другой день утром, пока Валя готовила завтрак, Сергей сходил в гараж, протер тряпкой машину, заправил ее горючим и, вернувшись, поторопил жену:

— Ну, Валюша, я почти готов. Давай собирайся, — и на Пушмянку. Часок-другой побросаем блесенку, натаскаем на уху и — к Петру Егоровичу.

— Уж и натаскаем?

— А как бы ты думала? Знаешь, сколько там рыбы? Я и спиннинг у Сыромятина из-под полы купил — это что-нибудь да значит.

Как только они выехали за село, сразу пошли поля. Навстречу машине расступалась двумя плотными стенами рожь, уже выметавшаяся в колос, посреди нее — проеелочная дорога, словно узкий голубовато-зеленый коридорчик.

Вглядываясь в бежавшую навстречу дорогу, Валя думала о себе. До замужества она страшилась семейной жизни — надо приготовить обед, постирать белье, прибрать квартиру, да мало ли разных хлопот по хозяйству? Сумеет ли она справиться со всеми делами и поспеть на работу? А теперь, оказывается, все это не так уж и страшно. Домашние дела ей совсем пока не в тягость, а наоборот, хочется что-то сделать хорошее для Сергея. Когда он надевает свежую сорочку, Валя помогает ему просунуть в петельки запонки — и не потому, что ему некогда, нет, ей хочется это сделать самой, и заодно посмотреть, хорошо ли она прогладила манжеты.

Одним словом, все то, что она сейчас Делала для мужа, ей было приятно и ничуть не тяготило. Да и новая работа была тоже интересная. Когда-то ее мать говорила, что женщине надо обходиться без командировок. Сейчас у нее так и получилось. Первую половину дня она преподает на курсах трактористов, а потом домой. Все идет так хорошо…

Сергей неожиданно остановил машину — посредине дороги стоял Игорь Порошин и махал им рукой.

— Сергей Григорьич, а я к вам за помощью, — оставив на обочине велосипед и подбежав, начал он. — Наш-то новый председатель клевера подчистую выпахивает. Не спрашивает: первый, второй укос… Говорит, такое решение есть. Шубников, бывший-то председатель, слезами плачет. Сегодня не стерпел и я, поставил трактора на прикол и — к вам.

— А где Забазных сам? — спросил Дружинин.

— В кузнице. Ограду кует.

— Какую ограду?

— Для стадиона. Футбольное поле отвели. А чтобы свиньи не изрыли, железную ограду делают. Всех кузнецов мобилизовал. К воскресенью, говорит, чтоб ограда как пить дать была на месте.

Дружинин, пожав плечами, переглянулся с Валей.

— А вообще-то молодец он — всех на ноги поставил, — продолжал Игорь. — Другие годами не работали и те взялись. Он по принципу, кто выходит на работу, тому кило ржи, кто сидит дома — тому ничего.

Услышав о раздаче ржи, Дружинин еще больше нахмурился. Не спрашивая согласия Вали, развернул машину и поехал в «Восход».

Вряд ли кто узнал бы прежнего Платона Забазных — чистенького, в сером пальто и шляпе. Теперь он походил на молотобойца, — в кирзовых сапогах, в клетчатой рубахе с закатанными по локоть рукавами, — он стоял рядом с кузнецом и раздувал горно старинными латаными-перелатаными кожаными мехами.

Увидев в дверях Дружинина, Забазных оставил мехи и, торжественно воздев вверх руки, воскликнул:

— Старик Гесиод говорил, труд человеку стада добывает и всякий достаток: будут ломиться тогда у тебя от запасов амбары! — И, кивнув в сторону наковальни, добавил: — Культуру вот решили ковать. — Боксерское лицо его с расплюснутым у переносья широким носом просияло. — На прошлой неделе я прочитал лекцию для молодежи, — продолжал он. — Спрашиваю, что нужно, чтобы из колхоза не уходили? Стадион? Пожалуйста, получайте. Назавтра отвели участок, выровняли. Но без ограды — не годится. Строить, так чтоб фундаментально. Это же в своем роде будет уникум. Построим стадион — за Дом культуры возьмемся. Архитектора из Москвы пригласим…

— А к уборке как готовитесь? — спросил Дружинин.

— С уборкой успеем еще, — махнул рукой он. — В другом беда, воюю вот с клеверами, а трактористы пахать отказываются.

— Где у вас клевера посеяны?

— Да вон, один кусочек почти что рядом.

— Ну, пойдемте, посмотрим, что у вас за клевера…

Спотыкаясь на неровном поле, Забазных еле поспевал за Дружининым, жаловался:

— Такого бригадира, как Порошин, мне не надо. Убирайте, а то сам сниму.

Дружинин не ответил. Через несколько шагов, остановившись на выкошенном клеверном поле, спросил:

— А какой здесь у вас укос?

— Ранний, в цвету косили.

— Не поняли вы меня, первый раз косили или второй?

— Какое это имеет значение?

— Как какое? — удивился Дружинин. — Первый укос — и вы пашете?

— А почему бы и нет? — ответил Забазных. — Секретарь обкома дает установку, а вы, выходит, запрещаете?

— Я бы не хотел этого делать, но, к сожалению, придется…

— Хорошо, я проконсультируюсь у товарища Жернового.

— Для вас что, нет ни райисполкома, ни райкома партии? — нахмурившись, спросил Дружинин. — И вообще это странно: пора ремонтировать жатки, косилки, а вы оградой занялись.

— Ограда тоже необходима… Я дал слово… Это важно для меня.

— Важно для вас, а для колхозников важно другое… Скажите, достаточно ли у вас семян ржи для посева?

— А мы уже их раздали, — не моргнув глазом, ответил Забазных.

— А чем сеять будете? На свежие семена надеетесь? — спросил Дружинин. — Свежая-то рожь когда поспевает? Знаете, у нас, на севере, какие условия?

Забазных молча шел с Дружининым рядом и думал: неужели счетовод обвел его вокруг пальца? В первый же день его работы колхозники пришли за хлебом, а счетовод и подсказал ему выход. Правда, другие, в том числе и Шубников, возражали, но ведь счетовод — правая рука председателя?

Увидев у коровника доярку, Забазных подозвал ее к себе и, желая этим кончить неприятный для себя разговор, не без достоинства сказал:

— Знакомьтесь, наши молодые кадры.

— Кадры-то кадры, а с хлебом как, Платон Власович? — поздоровавшись, спросила девушка. — Хлеб-то раздали тем, кто в конторе штаны просиживает, а как быть дояркам?

— Тебе, Галина, жаловаться не пристало, — ответил Забазных. — Я предлагал тебе стать на показательную группу…

— И не уговаривайте, не возьмусь, — возразила девушка. — По-вашему, отберете лучших коров, и всех мне? Говорите, прославлюсь на всю область? Портрет мой нарисуют? А скажите, честно это будет?

— Не возражай, Галина, я все продумал до деталей, — самоуверенно ответил Забазных и, словно желая заручиться поддержкой, взглянул на Дружинина. — Я как думаю? По каждому виду у меня чтоб был герой. По молоку. По шерсти овечьей. По свиному мясу, по птичьему… И уже тогда, на конкретном примере, будем поднимать и остальную массу, не только колхоза, но и района. А может, даже и области…

Дружинин поморщился.

— Не верите? — насторожился Забазных.

— А ваша Галина, пожалуй, права — так хозяйство вы не поднимете,— ответил Дружинин, когда девушка ушла. — Если продуктивность в целом по колхозу низка, никакие рекорды вас не спасут…

Игорь все еще жил у Купоросихи. Когда-то это была бой-баба, красавица, может, одна на всю округу. Высокая, статная, глаза как два омута, иссиня-черные, с поволокой: бывало,

как глянет — редкий мужик не мог не залюбоваться ею.

В старые времена она жила в прислугах у священника Викентия Купоросова, затем, когда умерла матушка, стала хозяйкой. Но как только сменилась власть, бросила благочинного, подстригла по-модному длинные темно-каштановые волосы и повязала голову красной косынкой. На одном из собраний в селе и приметил ее приехавший из города сотрудник угрозыска Спицын. Приметил, пригласил к себе по делу. Потом зачастил и сам. А через месяц объявил свадьбу. Это была первая в здешних краях красная свадьба, без венчания в церкви. Но недолго тянулось счастье молодых. В то время в Лудских лесах скрывалась бандитская шайка. За эту шайку и взялся муж Купоросихи. смелый и бесшабашный человек. Во время одной из схваток с бандитами его смертельно ранили, и Купоросиха осталась вдовой.

Она решила было податься в город, но в это время приехал в Верходворье веселый кудрявый моряк Миша Кольцо и стал председателем первой здесь коммуны. Остановился он у нее на квартире, готовила она ему обед, потом мало-помалу присмотрелась к нему и стала жаловаться на свою вдовью горемычную долю. И разжалобила моряка. Когда он стал переезжать в поповский дом, переданный коммуне, — взял с собой и Купоросиху, и она стала там полноправной хозяйкой, только на этот раз не целого дома, а одной комнаты в мезонине, — низ был отдан под правление. От моряка и пошли дети. В сорок первом началась война, муж в боях за Керчь погиб смертью храбрых. И опять Купоросиха осталась вдовой. Она все еще была статная, с гордой осанкой, только волосы чуть-чуть тронула седина да на лбу появились еле заметные морщинки. И снова бы ей выйти замуж, кое-кто из вдовцов увивался ОКОло нее, но она всем отказывала — таких, как моряк Миша Кольцо, не найти.

В ее доме часто останавливались уполномоченные: она и чайком с вареньицем попотчует, и патефон заведет, и спать уложит, а наутро блинов напечет да оладушек.

Щедрая хозяйка была эта Купоросиха, но счет знала. Хотя и не брала она с временных постояльцев денег, но все аккуратненько заносила в большую разграфленную книгу: кто и когда был у нее, сколько съел и сколько выпил, а потом, в конце года, отчитывалась перед правлением, и ей возмещали расходы. Конечно, дело это было щепетильное, но в бухгалтерских святцах, как признавался и колхозный счетовод, находились и такие графы-каналы, по которым не только уплывут непредвиденные расходы, но и самого черта с рогами унесет.

В последний год у Купоросихи жил Безалкогольный, но не поладил с ней и переехал на другую квартиру. Старуха не растерялась, приветила трактористов и сказала сама себе: «Ну. теперь, алкогольный змий, походишь за мной — трактористы под моим началом. Как захочу, так и трактора поворочу». Но отомстить ему не успела, — Безалкогольного свалили и без ее помощи… Теперь все внимание она обратила на Игоря Порошина. Такой ладный парень… Почему бы и не породниться… Кланька-то ее тоже всем вышла…

Вскоре после колхозного собрания почтальон принес на имя Игоря письмо. Купоросиха. снедаемая любопытством, аккуратненько, с помощью иголки, распечатала его и ахнула: какая-то Маринка просила у Игоря прощения за то. что уехала, не дождавшись, и приглашала его в гости.

Повертела старуха в руках письмо, покачала головой и, взяв огрызок карандаша, вывела в самом низу: «И извинять не буду — уехала и концы. Лучше нашел. Игорий». Написала, положила письмо в конверт, заклеила клейстером и отправила по обратному адресу — в Краснолудск.

Как-то под вечер, когда Кланька вертелась в горнице около трельяжа, навивая тонкие рыжие прядки на щипцы, накаленные над горящей лампой, Купоросиха тихонько подсела к дочери и, уложив на коленях полные руки, вздохнула:

— Недогадливая ты у меня девка, не по мне. Да и не в старшую: та давно мужа нашла. А ты… Живет бок о бок такой парень… И вид. и специальность. Сегодня брегадир, а завтра, кто знает, может, еще выше взлетит… Да другая бы за такого когтями-ногтями вцепилась.

— Да ладно тебе…

— Чего ладнокать-то? Тебе ведь за двадцать перемахнуло. И собой вышла, смотри-кось, хоть лицо, хоть зад, хоть шея — вся как пышка сдобная. Вот придет нынь, скажу, что у тебя день рождения, чокнитесь медовушкой и посидите. Поговорите маленько. Господи помилуй, да я бы…

В тот вечер Игорь вернулся поздно, но в доме Купоросихи не спали. Дверь открыла Кланька, в сенцах поскользнулась, оперлась о его руку, дурашливо засмеялась. Игорь взглянул на девушку. Круглое улыбающееся лицо, обрамленное легкомысленными завитками светло-рыжих волос, белая шея, оголенные руки — вся какая-то полная, светящаяся, пышущая здоровьем кубышка.

Когда Игорь умылся, старуха вошла в избу с ендовой и, улыбаясь, принялась разливать по стаканам брагу.

— Чокнись-ко тозиком с Кланей, Игорий Иванич… Восемнадцать ведь ей лет минуло…

— Выходит, мы почти что ровесники, — подсаживаясь к столу, сказал Игорь.

— Тогда и подавно от тозика нельзя отказываться. — И старуха первая подняла стакан. — Ну, за богатую жизнь, детки, за счастье!

Игорь чокнулся сначала со старухой, потом с Кланей и выпил, — медовуха и впрямь была сладкая и вкусная. Хмель сразу ударил в голову, приятная истома разлилась по всему телу. Он взглянул на Кланю, девушка показалась совсем иной, лицо ее горело: и полные щеки, и завитушки на лбу, и глаза цвета кедрового ореха тоже горели и зазывно тянули к себе.

Тем временем старуха, хитровато улыбаясь, поднесла Игорю новый стакан, в нем была не одна медовуха, Купоросиха уже успела подлить туда и водочки: как-никак, «ершик» позабористее.

Игорь пробовал отказаться, но где там! — хозяйка только входила в свою роль.

— Да чтой ты, Игорий Иванич? Какой же ты такой брегадир, если не пьешь? Все пили и пьют. Пей, соловей, да про себя разумей. А ну. чокнитесь со мной, со старухой, за дружбу, за мир, — и. подмигнув, — мол. знай наших, и мы не отстаем от политики, — запрокинула голову.

Тут уж и Игорю пришлось поддержать такой тост.

Выпив, Купоросиха подошла к угловому столику, покрутила ручку патефона и, положив на круг пластинку со старинным вальсом, сказала:

— Окружнитесь маленько…

Раскрасневшаяся Кланя подскочила к Игорю. Вспомнив Маринку, Игорь встал, хотел показать разученный им танец, но пошатнулся, зацепился за венский стул и уронил его.

— Место-то узковатое тут. Шли бы, Кланюшка с Игорием, к себе в горницу.

Кланя схватила Игоря за руку и потащила за собой. Вбежав в горницу, она закружилась, все еще не отпуская Игоря, потом, смеясь, упала на кровать.

Купоросиха предусмотрительно захлопнула дверь и, прислушавшись, прошептала:

— Господи помилуй, хоть и не верю в тебя, боженька, но сподобь, соедини воедино…

Страшная тупая боль раздирала голову на части, будто кто-то долбил ее долотом. Игорь открыл глаза и увидел Кланю с распущенными по плечам волосами. Поставив ногу на стул и загнув выше колена платье, она старательно натягивала на-полную икру липнувший к рукам капроновый чулок.

«Почему я очутился здесь? — удивился он, стараясь припомнить происшедшее. — Да, мы пили брагу, танцевали. Помнится, ушли сюда, опять танцевали, кажется… А дальше, что было дальше?»

— Ты чего же, дролечка, так долго спишь? — бросила через плечо Кланя и. справившись с чулком, подбежала к Игорю.

Игорь с досадой оттолкнул Кланю и, стараясь подавить неловкость и стыд, неуклюже натянул брюки, рубаху и только хотел уходить, как раскрылась дверь и на пороге появилась улыбающаяся Купоросиха. В руках она держала бутылку и наполненный водкой стаканчик.

— Небось, с похмелья головушка-то ой-ой как трещит? Ha-ко вот, опохмелься, Игорий, сразу полегчает.

Отстранив руку старухи, Игорь схватил с вешалки пиджак и опрометью выбежал на улицу. Опахнуло свежим воздухом, но в висках по-прежнему стучало, к горлу подкатывался противный тошнотворный комок. Переставляя дрожащие ноги, он старался что-то припомнить, связать обрывки мыслей, но ничего не получалось. Он только чувствовал, что между ним и Кланей произошло что-то нехорошее, противное.

«Как же я Маринке теперь покажусь на глаза?» — думал он растерянно.

Остановившись у сарая, Игорь сбросил на землю пиджак, стянул через голову сатиновую рубаху и, черпая пригоршнями из кадки воду, принялся растирать лицо, грудь. От обжигающего холода стало немного легче, хотя в висках все еще гудело и на душе по-прежнему было муторно.

Вытерев мокрое тело рубахой и одевшись, Игорь присел на тракторные сани, закурил. Перед глазами снова встала Кланя. Она то хватала его руками и тянула танцевать, то меняла пластинку, то натягивала на белую икру тонкий капроновый чулок…

Спор о клеверах, казалось, уже потерявший прежнюю остроту, наверное, мог бы так больше и не вспыхнуть, если бы не реплика представителя из Москвы, брошенная Жерновому во время его выступления на межобластном совещании. Обсуждался вопрос о поднятии сельского хозяйства, и присутствующие секретари обкомов рассказывали о намеченных мероприятиях. Жерновой, недавно приехавший в Крас-нолудЪк и не успевший еще войти в курс жизни области, особых наметок при себе не имел, однако надо было и ему что-то сказать, и он решил выступить и поделиться некоторыми впечатлениями о новом, еще незнакомом для него крае, в котором пришлось ему работать.

Свое выступление он начал с того, что в колохозах области каждый год не хватает своих семян, что низки урожаи зерновых, что немало посевных площадей заросло лесом, много находится под травами. Тут-то, дойдя до трав, он вспомнил о недавнем разговоре со Штином и сказал, что ученые слабо помогают им в работе, не видят нового и все еще цепляются за старую, уже отжившую систему травополья.

— Сколько центнеров трав с гектара вы собираете? — поинтересовался представитель.

— Центнеров по десять…

— И вы с этим миритесь?

Реплика, на первый взгляд казавшаяся безобидной. так подействовала на Жернового, что он сразу после совещания собрал в номере гостиницы свою делегацию, членом которой, кстати, был и профессор Штин, и спросил:

— Слышали реплику?

— Эту реплику я понимаю так, Леонтий Демьянович, что речь идет не о всех клеверах, а только о малопродуктивных, — сказал Штин. нервно пощипывая тонкими пальцами свою бородку. — Нельзя все это понимать шаблонно: что, скажем, приемлемо для центрально-черноземной полосы, то неприемлемо для наших северных колхозов с бедными оподзоленными почвами.

— Это мы уже не раз слышали от вас, — не взглянув на профессора, прервал его Жерновой и потянулся к низенькому столику, на котором лежала раскрытая папка с бумагами. — Вы, я вижу, товарищ Штин, по-прежнему упрямо отстаиваете свою неправильную точку зрения. К сожалению, я вас поддерживать не могу и должен записать вас в список траво-польщиков под номером один…

Он окинул присутствующих строгим, не ждущим возражения взглядом, стараясь дать понять, что разговор о том, быть клеверам на краснолудских полях или не быть, сейчас не имеет никакого смысла — вопрос решен. Но как раз в это время из-за его спины послышался чей-то голос. Жерновой повернул голову, отчего полная шея его еще больше напряглась, и встретился глазами с Дружининым.

— Я согласен, малопродуктивные травы надо заменять более ценными культурами, — поднявшись, сказал Дружинин. — Но у нас в районе как раз клевера дают хорошие урожаи…

Жерновой встал, молча взял со стола папиросы, сломал о коробок спичку, достал вторую и, прикурив, выпустил изо рта голубоватое облачко дыма, на секунду закрывшее его лицо. Потом смахнул в сторону дымок и пожевал губами, словно стараясь что-то проглотить. Если бы это было в его силах, он отмахнулся бы и от вопроса о клеверах так же легко, как он только что развеял облачко табачного дыма…

Не сводя глаз с Дружинина, Жерновой хотел понять, откуда взялась у этого еще совсем молодого секретаря райкома такая решимость — выступить не только против него, но и, как ему казалось, против реплики представителя из Москвы. Делая короткие затяжки, Жерновой смотрел на секретаря райкома, стараясь оценить этого запальчивого молодого человека с выцветшими взъерошенными волосами, понять, с кем ему придется работать, поднимать сельское хозяйство области. Его сейчас интересовал не только и не столько вопрос трав, сколько сам выступающий.

— Вы давно секретарем райкома? — погасив о край пепельницы недокуренную папиросу, спросил Жерновой.

— С полгода, как…

— Записать его травопольщиком номер два, — сказал он и опустился в кресло. — Кто следующий желает пополнить список? Или, может, ограничимся?

Есе молчали. Только упругий ветер рвался с улицы в распахнутое настежь окно, пузырил шелковую штору, надувал ее, как парус. Совсем неожиданно парус не выдержал, ворвавшийся в комнату ветер подхватил со столика бумаги и разбросал их по полу. Кое-кто из сидевших принялся подбирать разлетевшиеся листки. Жерновой, не обращая внимания на переполох, сказал тоном, уже не терпящим возражения:

— Прошу, товарищи, учесть: все, что здесь говорили, — забыть, и забыть навсегда. — И, повернувшись к начальнику сельхозуправления Пекуровскому, недавно рекомендованному на эту должность Трухиным, негромко, но внятно, чтобы все слышали, заключил: — Надо так сверстать план, чтобы в нем не было места травам.

— Целиком принимаем ваши указания, — с поспешной готовностью ответил Пекуровский. — Травы, с точки зрения передовой науки, действительно наш бич, и мы постараемся выжить их прессом планирования, как правильно подсказали вы, Леонтий Демьянович.

— Убрать из плана травы — этого мало, надо заменить их кукурузой, — добавил секретарь обкома и снова встал.

Встали и остальные…

Жерновой считал, что на этом спор о травах закончился.

Но он ошибся — его противники по-прежнему стояли на своем. В этом он убедился на очередном пленуме обкома партии, который проходил вскоре по приезде с совещания.

На пленуме Штин сидел молча, молчали и его сотрудники, но зато выступали председатели колхозов и дружно отстаивали травы. Когда на трибуну вышла Селезнева и заявила, что ее колхоз не может выбросить из общего кормового баланса клевер, Жерновой не выдержал и резко оборвал ее:

— Вы против кукурузы?

— Нет, я не против кукурузы, — ответила она. — Я против дутых цифр, Леонтий Демьянович. Это же — самообман. Поймите меня правильно, клевера здесь растут хорошо, ухода требуют мало. А кукуруза — культура для нас новая, надо привыкнуть к ней. Она потребует механизации. А где эта механизация?

Жерновой хотел было на этом прекратить прения и взять слово для заключения, но неожиданно попросил разрешения выступить второй секретарь обкома Федор Янтарев — высокий, грузный человек с грубоватыми чертами лица.

Жерновой насторожился. Он знал, что Янтарев не всегда соглашался с ним, и не без основания предполагал, что тот и сейчас не поддержит его. И Янтарев действительно не поддержал.

Склонившись над огромным столом, Жерновой с горькой досадой слушал Янтарева.

«Неужели я ошибаюсь? — на какой-то миг подумал он. — А как же реплика? Нет, Янтарева следует поставить на свое место. Иначе какая же тут к шуту работа! Надо пересмотреть кадры. Может, подумать и о самом Янта-реве? И впрямь, сколько же он работает в аппарате? Кажется, лет пять? Подзасиделся… А может, и выдохся, не способен улавливать новое?..»

После пленума Жерновой остался в кабинете один, встревоженный и злой. Он был недоволен пленумом. Янтаревым. самим собой. Ему казалось, что спор разгорелся о второстепенном вопросе, а основные и главные, на его взгляд, проблемы, которые поднимал он в докладе, остались в тени. Все это удручало его. заставляло по-новому осмыслить происходящее. Надо было разрядить обстановку, и чем быстрее, тем лучше. И он снова взглянул на список членов бюро обкома. Не густо с кадрами… Председатель исполкома Игольников уже давно болеет — не работник. Трухин тоже не председатель. Тут нужен новый, напористый человек. Из всех членов бюро — Янтарев наиболее цепкий, пожалуй, главная скрипка. Но в унисон ли играет эта скрипка? Слушает она капельмейстера или поет сама по себе?

Жерновой достал из сейфа личное дело Янтарева. Еще совсем недавно он хотел его рекомендовать на пост председателя облисполкома, но сейчас передумал — об этом нечего было вспоминать. Он бегло пробежал послужной список и равнодушно закрыл папку. «Устарел ты и в самом деле, братец… И на печенку к тому же часто жалуешься… Одним словом, слабы кадры. Да чего и ждать, когда их этот самый Штин на травах воспитывает? Нужен хлеб, а местные аграрники все еще живут старыми допотопными представлениями. Третья часть земли гуляет. Проще всего — засей травами и сиди жди. А нам каждый гектар дорог. Чтоб он сегодня родил… и на будущий год…»

Лениво протянув руку, Жерновой взял из книжной стопки журнал с нашумевшей статьей одного известного ученого, раскрыл его как раз на том месте, где она начиналась. Статью Леонтий Демьянович уже прочитал, на полях сделал пометки красным карандашом.

«А не перепечатать ли ее в областной газете? — подумал он. — В самом деле, это же наша позиция, она как раз, в подтверждение моих взглядов, ударит по догматикам. Ничего, что статья дана в порядке обсуждения, мы ее сопроводим ремарочкой: «Новое в сельскохозяйственной науке». Тогда, пожалуй, и наш «профессор от трав» подзадумается».

Всю ночь Адриан Филиппович Штин ворочался, по-стариковски кряхтел. Только под утро, приняв снотворное, заснул. Разбудил его телефонный звонок. Профессор вскочил с кровати, привычно сунул ноги в растоптанные домашние туфли на мягкой подошве и поспешил к телефону. Штина просили срочно прибыть к Жерновому.

Адриан Филиппович торопливо прошел в ванную, наскоро умылся и, вытираясь махровым полотенцем, взглянул в зеркало. Болезненно-бледное вытянутое лицо его не только осунулось, но и постарело, седеющая бородка еще больше подчеркивала это. Он не без сожаления подумал, что ему скоро и семьдесят, и воевать не так долго осталось. Надо передавать опыт другим, таким, как Селезнева, молодых тянуть в науку.

Выпив чашку кофе, Штин взял свой старенький портфель, с которым редко когда разлучался, и отправился в обком партии.

В полутемном коридорчике дома Советов он неожиданно столкнулся лицом к лицу с Селезневой и обрадовался.

— А вы хорошую вещицу о травосмесях написали, это в моем духе, — негромко сказал он.

— Но ведь не печатают, Адриан Филиппович.

— Будут еще печатать, будут, — дотронувшись рукой до плеча Селезневой, ободряюще ответил Штин. — Рукопись вашу со своим заключением я отправил в Москву.

— Да-а? — удивилась Вера Михайловна, почувствовав, как от этой вести у нее стало и тепло на душе, и чуточку тревожно.

— А как бы вы думали? Наука, дорогая Вера Михайловна, не терпит примирения. Она наступает, да-с…

Штин взглянул на стенные часы, потом торопливо выдернул за цепочку из кармана свои, сверил их со стенными и, позабыв проститься с Селезневой, скрылся за массивными колоннами.

Жерновой встретил профессора радушно, даже поднялся и вышел из-за стола, что делал не для каждого, к, поздоровавшись за руку и усадив в обтянутое свежей лоснящейся кожей кресло, предложил папиросы.

— Не курю, — поблагодарив, отказался Штин.

— Лишних десять лет сбережете.

— Не знаю,— хмуро улыбнулся профессор и неслышно побарабанил пальцами по кожаному подлокотнику.

Адриан Филиппович бывал здесь много раз и раньше, но почему-то никогда не чувствовал себя так скованно, как сейчас. Эту скованность и неуверенность даже заметил сам Жерновой. И, словно желая расположить его к себе, он достал из стола коробку с леденцами и, раскрыв ее, пододвинул профессору.

— Я позвал вас, Адриан Филиппович, не для того, чтобы еще раз доказывать вам нецелесообразность ведения нашего большого хозяйства по старинке,— наконец начал осторожно Жерновой, стараясь говорить так, чтобы не ущемить самолюбия профессора. — Это, так сказать, вопрос уже решенный, и решенный не мной, а самой жизнью…

Взглянув в крепкое, скуластое, пышущее здоровьем лицо секретаря обкома, Штин вспомнил своего сына, погибшего в сражении на Курской дуге. Он запомнил его вихрастым и непоседливым, в студенческой куртке, и никак не мог представить его в военной одежде. Теперь бы сыну, наверное, было столько же лет, сколько и Жерновому. Это сравнение ободрило профессора.

— А скажите, вы когда-нибудь пахали? — спросил он со стариковской запальчивостью.

— Пахать не пахал, но…

— А я пахал, — прервал его профессор, как будто боясь, что ему не дадут высказать то главное, что он не успел в прошлый раз.— Это было в девятисотом году…

— Простите, где это было? — И Жерновой вспомнил, как Трухин однажды сказал, что фамилия профессора иностранного происхождения.

— Да где же быть, здесь, в деревне Шти-ны. Слыхали, в народе говорят: «Шти да каша — пища наша». В честь, так сказать, известной капустной русской похлебки и фамилия наша пошла.

— Фамилия у вас действительно сугубо крестьянская, — вдруг посветлел Жерновой и рассмеялся. — Впервые слышу такую питательную фамилию…

— У нас вся деревня носит ее,— пояснил Штин и продолжал: — Так вот, отца моего убили во время крестьянских волнений, когда мужики взяли часть церковной земли. Осталось нас пять ртов. Мне, самому старшему, было лет десять. Как сейчас помню, мать подвязала к рогулям холщовое полотенце и надела мне на шею, — поднимать соху одними руками парнишке было не под силу. С тех пор и сдружился я с землей. И скажу вам, землица наша не простая! Не будем известковать ее и сеять травы, — останемся без хлеба, без денег, без кормов…

— А как же статья? Вы статью академика читали?

— Ну как же не читал, читал в журнале. Так ведь она дана в порядке обсуждения.

— Вы, я вижу, не согласны с ней?

— С фактической стороной дела согласен, а с выводами и тем более рекомендациями — ни в коей мере. Это же профанация. Пять лет сеять рожь по ржи… Можно и двадцать… Но вы, Леонтий Демьянович, обратили внимание на органику почвы? Сколько они вносят на каждый гектар минеральных удобрений? Разве мы в широких масштабах имеем этакую возможность?

— Будем иметь…

— Тогда и разговор будет другой, — отрезал Штин.

— Да-а… — после неловкой паузы сухо протянул Жерновой.

Разговор с профессором у него явно не клеился. Желая поскорее закончить, он сказал:

— Я, конечно, не умаляю ваших заслуг, и опыт у вас огромный… В свое время институт ваш играл положительную роль… Колхозы тогда были слабы и многому учились.

— Они и сейчас учатся, — глядя в сторону, сухо проговорил Штин.

— Сейчас эта роль в основном легла на передовые хозяйства.

— Уж не думаете ли вы, что наш институт уже изжил себя? — насторожился Штин.

— Нет, я это категорически не хочу утверждать. Но жизнь, как вы и сами знаете, не стоит на месте. И если говорить прямо, то в порядке укрепления, поднятия науки на новую, ступень, может быть, следует нам кое о чем с вами и подумать.— И Жерновой погладил полированную крышку портсигара. — Может быть, ваш институт и впрямь целесообразно объединить с институтом, готовящим сельскохозяйственные кадры?

— Это пока не только нецелесообразно, но и во вред делу.

— Вы так думаете? — Жерновой достал папиросу.— У нас на этот счет несколько иное мнение. И скажу вам по секрету, вопрос уже вроде бы и предрешен…

— О закрытии института? Тогда зачем же вы меня вызывали? Вы могли бы сообщить мне об этом по телефону, — сипловато сказал Штин и закашлялся — горло перехватила спазма. — Хотя у вас есть власть, но разумность, скажу вам, не на вашей стороне, да-с…

Он встал и, ссутулясь, старческой походкой проковылял к выходу.

В приемной профессор остановился, хотел открыть портфель, но вдруг пошатнулся, схватился за грудь и грузно опустился на диван.

6

Вот уже две недели, как Адриан Филиппович лежал в постели. После сердечного приступа его хотели положить в больницу, но он наотрез отказался. Через день к Штину наезжал доктор, а жена не отходила ни на минуту от его постели. Когда, дня через три после приступа, ему стало легче, она, по его просьбе, передвинула кровать к окну, по ту и по другую сторону ее поставила стулья, и Адриан Филиппович снова взялся за книги. Но теперь он не читал. Лежал вверх лицом и напряженно думал, по-стариковски шептал… Вокруг происходит что-то необъяснимое. Такая ломка… Выпахивают клевера… Ведь все проверено практикой… Откуда такое взялось?

Пришел доктор и, увидев книги, неодобрительно покачал головой:

— Не рановато. Адриан Филиппович?

— Что вы? Я отлично себя чувствую,— воскликнул тот и хотел было встать.

— Вот этого мы вам и не разрешим, — остановил его движением руки доктор.— Дайте-ка пульс ваш, — и он снова запретил вставать.

Дни тащились медленно, профессор лежал и думал о своей работе, о сотрудниках, которые, как казалось ему, редко навещали его.

Однажды заехала к нему Вера Михайловна. Увидев ее, он обрадовался и тотчас же велел жене приготовить для гостьи кофе — по-осо-бому, как он хвалился, им самим составленному рецепту.

— Не беспокойтесь, пожалуйста, — взмолилась было Вера Михайловна. — Я только на минутку, зашла навестить вас, Адриан Филиппович. „

— На минутку или нет, это будет видно. А за визит премного благодарен. У меня к вам как раз и дело есть.— И он дотронулся рукой до лежавшей на стуле рукописи.— Скажите-ка мне, дорогая Вера Михайловна, зачем же это вы повычеркивали важнейшие места из своей работы? Ведь вы правильно вначале акцентируете вопрос на травосмесях, а отчего же вот тут пошли на попятный? Не годится, не годится…

— Это не я вычеркнула, а редактор.

— Ах, вот как? А куда вы смотрели, скажите, пожалуйста? Нет уж, будьте добры,— восстановите. И никакой редактор без вашего согласия не имеет права вычеркивать. — Взяв со стула книгу и раскрыв ее, он ткнул пальцем в середину страницы.— Вот что мой учитель Тулайков пишет… А мы по этому поводу едем в Америку. Что нам Америка, у нас у самих богаче опыт. Я полвека отдал земле, да разве меня, дорогая Вера Михайловна, кто переубедит?!

Автомобильный гудок, раздавшийся на дворе, прервал его. Вера Михайловна встала и, подойдя к окну, увидела, как из подкатившей к крыльцу поблескивающей черной краской машины вышел человек в сером легком пальто и такого же цвета шляпе.

— Кажется, Жерновой. — сказала она и возвратилась к постели больного.

На лице Адриана Филипповича отразилось недоумение и страдание, он вдруг как-то померк и замолчал.

Вера Михайловна не ошиблась: через несколько минут в сопровождении хозяйки дома в комнату вошел секретарь обкома.

— Как чувствуете себя, Адриан Филиппович? — сняв шляпу, здороваясь, приветливо спросил Жерновой.

— Превосходно чувствую, — ответил Адриан Филиппович.— Вот если бы не домашние церберы, давно бы, наверное, в поле убежал…

— А диагноз? — присаживаясь, спросил секретарь обкома.

— Какой же может быть диагноз? Сердчишко сдавать начало, вот и диагноз…

— И ведь причин тогда особых не было. Мы, так сказать, вели с вами спокойный обмен мнениями,—словно извиняясь, продолжал Жерновой.

•— Да, да, мы всегда с вами спокойно обмениваемся, — с трудом усмехнулся Адриан Филиппович и попросил подать гостю чашку кофе.

— Нельзя, я тоже берегу сердце, — словно бы шутя, сказал Жерновой и взглянул на Селезневу. — Как у вас нынче с кукурузой?

— Кукурузы хорошей не будет, Леонтий Демьянович, пока мы не выведем свои гибриды.

— Меня страшно беспокоит нынешняя неразбериха в землепользовании, — вдруг поддержал разговор Адриан Филиппович, решив наконец высказать свои мысли, с которыми не расставался все эти дни. — Я не могу согласиться… Хотя кое-где вы, Леонтий Демьянович, и действуете по административной линии… но я убежден… Мы совершаем в земледелии ошибку, поверьте мне. Я уже стар, я никогда не следовал за модой в науке и ненавижу людей, которые гоняются за эфемерной славой. То арбузы начинают выращивать на подзолах, то персиками займутся…

— А тебе, Адриан Филиппович, пора лекарство принимать, — вышла из соседней комнаты жена. — Да отдохни. — И, словно жалуясь Жерновому, добавила: — Вот так каждый раз о лекарстве забывает…

— Нельзя пренебрегать лечением, нельзя. — пожурил больного Жерновой и подумал, что беспокойство его было совсем излишним.

Накануне Жерновому позвонили из ЦК и справились о состоянии здоровья Штина. Из разговора по телефону он понял, что туда поступило какое-то коллективное письмо, очевидно. сотрудников бывшего зонального института, и что в этом письме фигурирует его, Жернового, имя.

И вот он сидит у Штина и видит, что все не так-то и плохо. Старик хоть и прихворнул, но в его годы не такое еще бывает.

От профессора Жерновой и Вера Михайловна вышли вместе. Одноэтажный домик Штина стоял на усадьбе рядом с главным зданием института. От крыльца, мимо клумбы, у которой сейчас работали женщины, вела узенькая дорожка к зеленеющему полю.

Застегивая на ходу пальто, Жерновой спросил Селезневу:

— Так, значит, вы пишете о травах диссертацию?

— Нет, диссертация моя частично о пропашной системе…

— О, тогда вы мой союзник, товарищ Селезнева! — воскликнул Жерновой. — Нашего полку, как говорят, прибыло.

— Не совсем, конечно. К травам мое отношение не меняется, но у нас есть картофель, корнеплоды…

— Да, да, — уже суше ответил Жерновой. — Вы, наверное, в город? Так я вас довезу…

Когда они вышли за калитку и остановились у машины, Вера Михайловна сказала:

— Вот вы меня, Леонтий Демьянович, назвали своим союзником. А разве Адриан Филиппович не является вашим союзником?

•— Ну нет, как же… конечно, — уклончиво ответил он, — хотя на травах и замешан… — добавил он, чуть помолчав.

— Травопольщиком его называют по недоразумению,— заступилась Вера Михайловна.— Адриан Филиппович не травопольщик, а разведчик нового… Вы знаете, сколько он вывел новых сортов растений?.. А сколько сил вложил в свой институт? Да, кстати, Леонтий Демьянович, ходят слухи, что будто бы институт собираются закрывать?

— Теперь опираться будем на вас.

— А кто же будет обобщать опыт?

— Мы с вами, товарищ Селезнева, мы. — ответил Жерновой и, подойдя к машине, предупредительно распахнул дверцу.

— Прошу вас.

Кому в молодости не хочется похвалиться своей ловкостью и силой, выкинуть какой-нибудь редкостный номер на турнике или поднять над головой штангу весом, скажем, килограммов на сто, чтобы все кругом ахнули: вот парень так парень!

Это удивительное чувство -знакомо людям и в зрелые годы. Угар молодости, кажется, давно прошел, в волосах уже пробивается седина, а все еще перед женщинами не хочется упасть лицом в грязь.

Именно такое чувство охватило Жернового, когда, усадив рядом с собой Веру Михайловну, он вел машину. Ему приятно было сознавать, что хотя он и секретарь обкома, а вот сам ведет машину, и ведет так умело, что мог бы ему позавидовать любой шофер. И это оттого, что он следит за собой, и, как говорят, не потерял былой спортивной формы, и в душе все еще остается спортсменом. Может, поэтому и брюшка у него нет, и одышки он не знает, и гриппок его который год обходит стороной…

— А не показать ли вам новый город? — переехав за мостик, предложил он.

— Я ведь когда-то работала здесь…

— Тем более, — оживился Жерновой и, свернув в переулок, минуты через две выехал на новую улицу, прямую и, не в пример другим, широкую. — Вот он, наш Октябрьский, — с гордостью произнес Жерновой и на взгорье, откуда проспект, посредине которого зеленел бульвар, просматривался в оба конца, притормозил машину и вышел.

Вышла и Вера Михайловна, огляделась. Да, это был новый, незнакомый ей город. По обе стороны улицы высились огромные многоэтажные корпуса. Одни дома, блестя свежепобелен-ными стенами, уже были обжиты — в окнах виднелись занавески, цветы; другие •— достраивались. к ним подвозили на машинах цемент, кирпич, оконные переплеты; над стропилами многих домов виднелись подъемные краны.

Жерновой частенько бывал здесь, сам участвовал в планировке проспекта, наперечет знал, какой подрядчик и что строит, знал, когда должны тот или иной дом заселять; он знал, можно сказать без преувеличения, биографию каждого квартала, воспринимал успехи строителей и их неудачи как свои. И теперь, не скрывая волнения, он воскликнул:

— Ну как, узнаете?

— Не сразу. Леонтий Демьянович. Помню, что здесь в войну были огороды…

— Какое в войну?.. Еще в позапрошлом году вон там, у светофора, картошку сажали. А теперь вот видите. Рядом со старым городом растет новый, и скажу вам: через пять — семь лет он будет лучше, красивее старого. Придете и руками всплеснете: да ведь это и в самом деле Черемушки, только наши Черемушки, краснолудскне. — И он, засмеявшись, вернулся к машине.

Навстречу поплыли новые корпуса. Кое-где рядом с многоэтажными домами притулились маленькие, с подслеповатыми оконцами деревянные домишки, доживающие последние дни, и эти домишки еще ярче подчеркивали размах строительства города. Но вот показалась и окраина. Вдали, на зеленом взгорье, рассыпалось множество крохотных, будто игрушечных, домиков — желтых, зеленых, голубых. Издали они походили на пчелиные улья, но чем ближе машина подходила к взгорью, тем сильнее они увеличивались, и стало понятно, что это не улья, а сборные, а кое у кого и рубленые домики.

— Будущие сады, — опять не без гордости пояснил Жерновой.

— Вряд ли, — возразила Вера Михайловна. — Адриан Филиппович называет их кротовыми норами.

— Почему? Пожалели, что ли, аграрники земли?

— Не в земле дело, — ответила она и взглянула на выступавший вперед тугой подбородок Жернового. — У меня здесь живет племянник. Он приобрел тоже такую дачку. Раньше интересовался работой, читал книги, ходил в кино, даже среднюю школу кончил заочно. И вот дался ему этот скворечник. Теперь не только летом, но и зимой он ничего не видит, кроме него. То ему требуется трубчатое железо, то листовое, то цемент, то гвозди, то кирпич… Но ведь это не так-то просто достать. И не в этом еще, наконец, дело… Другое меня беспокоит, Леонтий Демьянович…

— А что? — настороженно покосился на Селезневу Жерновой.

— Душу мы коверкаем у человека, — вздохнула она. — Вот здесь по увалу с тысячу этих дачек, скажем, стоит. А то и больше. Это две тысячи взрослых душ. А сколько детей? И каждый говорит: «Мой домик, мой огород, моя грядка, мой цветочек. Мой, мой, мой…» Не «наш», а «мой»… Попробуй сорви у него цветок — обидится. Нельзя — это «мой». А вспомните годы коллективизации. С какой болью мы отрывали мужика от этой частной собственности? Как он расставался с лошадью, с коровенкой? А здесь? Не важно, что эта собственность маленькая, недвижимая, но все равно — собственность. Словно пиявка, она присасывается к душе человека… Взять опять же племянника. Ему разрешили поставить одну комнату. Поставил. А на другой год,’ смотрим, рядом другую прилаживает. А нынче уже кирпичный фундамент под дом подводит и думает возводить второй этаж. Вот до чего извелся человек. Зачем это мы делаем. Леонтий Демьянович?

«А ведь, пожалуй, права она», — подумал Жерновой.

— У нас есть государственные санатории, — не унималась Вера Михайловна. — Есть дома отдыха. Это хорошо. А почему мы не можем построить где-нибудь в лесу, в живописном месте, воскресный пансионат? — И, вдруг спохватившись, спросила: — Я вас задержала, наверное?

— Нет-нет, что вы… Я подвезу вас, куда вам?

— Спасибо, я выйду здесь.

Высадив Селезневу, Жерновой подъехал к дому Советов. Поднявшись в лифте, он снял пальто и, повесив его, включил радиоприемник, прослушал короткие сообщения за минувший день. Каждое новое сообщение рождало радость и вливало в него новые силы. «Да, из частного создается общее, из маленького — великое. Расширяются международные связи. Вступают в строй новостройки… Спорится труд миллионов людей… Все, все идет хорошо. Надо работать так, как говаривал отец, — «полным вперед», чтоб и о тебе заговорили…» — думал Жерновой. И те неприятности, которые он ощущал полчаса назад, вдруг отступили от него, и Жерновой снова стал самим собой — подтянутым и уверенным в том, что он делал и что собирался делать.

7

После того как Игорь переехал на другую квартиру, Купоросиха не раз пыталась вновь заручить его к себе в дом, но ее старания были напрасны. Однажды она сказала дочери:

— Глупая ты у меня, Кланька, разглупая. Неуж у тебя так-таки и нет никаких способностей, чтобы повести за собой парня, а?

— Отстань ты, мама. — И Кланька, бросившись на кровать, разревелась.

Купоросиха не на шутку забеспокоилась: уж не стряслось ли и в самом деле чего с девкой? Стараясь выведать все, она тут же пристала к дочери:

— Сказывай, дуреха, чего случилось?

Но добиться от Кланьки она в тот раз ничего не смогла. Однако, спустя неделю, дочь и сама забеспокоилась и как-то, подсев к матери, открыла свою тайну.

— Так и знала! — всплеснув руками, вскрикнула Купоросиха. — И сидит еще молчит, паршивка! Да в таком деле не реветь надо, а действовать,

Пригибая на левой руке пухлые пальцы, Купоросиха вслух прикинула, сколько прошло недель, как Игорь покинул их дом, и, прикинув, сказала не столько дочери, сколько сама себе:

— Теперь он от нас не отвертится.

После разговора с матерью Кланька стала

поджидать встречи с Игорем, но тот будто в воду канул. Тогда она сама пошла в Кочерыжки, где он сейчас квартировал. Вот дорогой-то, около пустоши, уже заросшей березняком, и встретила Кланька Игоря. Она еще издали услышала гул мотоцикла и, когда Игорь показался из-за поворота, подняв руки, преградила ему путь.

— Чего ты дуришь? — остановившись, сердито крикнул он.

— Тебе хорошо так говорить, — ответила Кланька и кинулась к нему, обхватила его шею руками: — Твой ведь, твой… второй месяц, как в себе ношу…

— Чего это ты такое придумала? — уже не на шутку встревожился он.

— А ты уж и позабыл, дролечка, а? — усмехнулась Кланя.— Давай-ка лучше вертайся к нам, теперь уже чего таить…

— Да ты что, Кланька, белены, в самом деле, объелась?— рассердился Игорь и рывком отбросил от себя ее руки. — Этого и не жди.— И, вскочив на мотоцикл, уехал.

Вечером о своей встрече с Игорем Кланя рассказала матери.

Купоросиха, выслушав, спросила:

— А пужливый он?

— Испугаешь его, дожидайся.

— Ничего, испужается. Как приступим, сразу пойдет напопятку. Завтра вставай и отправляйся в райком, к Инне Макаровне.

— И не выдумывай, не пойду к Инне-Длинне.

— Пойдешь. Должны заступиться за комсомолку.

— Какая уж комсомолка, не помню, когда и членские платила.

— Разом уплати и иди. Должны понять.

— Не пойду.

— Ишь ведь чего делает упрямка-то! — взъелась мать. — Тогда я сама туда заявлюсь.

8

Сев в тарантас и выехав за околицу. Купоросиха начала обдумывать, как же все-таки поаккуратнее уладить дело дочери. Может, она зря поедет в райком, не поговорив сначала с Сократычем? Человек он пожилой, рассудительный, к тому же и партийный, должен понять все и приструнить сына, как-никак партия всегда заступалась за женщин. Эта мысль заставила Купоросиху повернуть в Ключевицу. Теперь уже она обдумывала план предстоящего разговора с Сократычем, прикидывала в уме, как она подкатит к их дому, как войдет в избу (степенно!), как поздоровается с ним (тоже степенно!), а потом уже начнет и разговор — так, мол, и так… Старик, конечно, удивится, может, и рассердится. Но куда же денешься? Посколь случилось этакое с их детушками, надо мириться со всем.

Уверенная в том, что разговор пойдет именно так, как она сейчас укладывала в своей голове, Купоросиха подстегнула лошадь и заторопилась к будущей родне.

Но, как назло, Сократыча дома не оказалось, он уехал в сельсовет на собрание, и старухе пришлось повернуть обратно. Мысли ее снова возвратились к райкому, к Инне-Длинне: уж теперь она обо всем расскажет секретарше — пусть тогда Игорий Иванич пеняет на себя!..

Но не прошло и получаса, как, на счастье, она повстречала самого Сократыча, ехавшего верхом. Остановив лошадь, старуха еще издали замахала руками:

— Иваний Евсеич, дельце к тебе тонкое есть. Слезай-кось с жеребенка — да в кусты, за солнышко. Сурьезно нам потолковать надо промежду собой.

Недоумевая, о каком таком серьезном деле могла говорить с ним Купоросиха. Сократыч слез с жеребца и, держа его за уздечку, подошел к тарантасу.

— Детушек-то мы народили, говорю, — продолжала ласково и тягуче Купоросиха. — А вот как устраивать их жизнь будем?

— А чего нам беспокоиться, у них свои головы на плечах, — устроятся.

— Да ведь как сказать… В старину говаривали: в голове только посев, а в теле уже всходы…

— Да ты скажи толком, в чем дело-то? — все еще не понимая, куда клонит свой разговор Купоросиха, спросил Сократыч.

— Слыхал ли, Иваний Евсеич, твой-то Иго

рий с моей Кланюшкой подружились? Не слыхал, поди-кось? А ведь нынь дружба эта до чего не может довести? И довела, до любови настоящей довела наших детушек… Ну-к, что ж тут презрительного: молодо-зелено — любить

велено. И я не возражала, Игорий Иванич заслуживает нашего роду-племени. Вот и думаю, пока наружу все не выплыло, не породниться ли?

— Да разве послушаются нас с тобой? — все еще не понимая, в чем дело, усмехнулся Сократыч.

— Послушают, еще как послушают. Ведь дело уже решенное. Промежду нас скажу, внучек у нас с тобой должен появиться на свет…

Сократыч потемнел лицом, надвинул на глаза картуз и, не обронив больше ни слова, схватился за луку.

— Постой! — попробовала удержать его Купоросиха, но тот уже вскочил в седло и поскакал к дому. — Ах, вон ты как? И разговаривать не желаешь? Так знай же, проучу тебя, проучу, милушка! — пригрозила она вдогонку Сократычу и крепко, по-мужски, выругалась. — Я доберусь до вас, Сократов! — И хлестнула кнутом лошадь. — Я доберусь до вас, лешие, еще с почтением поклонитесь. Еще такую бонбу подложу, не только вас из комсомола, из самой партии выхирят. И поделом — воспитуй своих детей, вот как… Ты думаешь, не знаем мы ходов-выходов? Знаем, все изведали. Во все учреждения умеем двери открывать. Везде защиту найдем. Найдем защиту, милушка, найдем… .

Подъехав к «маленькому райкому», как здесь называли райком комсомола, Купоросиха привязала лошадь к телефонному столбу и. прихватив банку с медом, пошла разыскивать Инну-Длинну.

В общем отделе сидели две молоденькие, похожие одна на другую, белокурые девушки. Купоросиха приветливо им поклонилась, с каждой поздоровалась за руку, как старая знакомая, хотя никто ее здесь не знал, потом приоткрыла дверь в соседнюю комнату и, увидев за столом высокую сухопарую девушку, вошла и тоже поклонилась.

— Медку не надо ли вам, Инна Макаровна? Свой медок, сотовый, уж очень пользителен для здоровья, — запела ласково старуха. — Прошлый раз Кланя-то моя. вы знаете, конечно, она у меня тоже давнишняя комсомолка, и говорит, угостила бы, мол, мама, Инну Макаровну, стало быть, вас. Попутно поехала и прихватила вот. Ото всех болезней… От усталостей, от переживаний… Потому каждая капелька собрана ото всех цветов, все самолучшие витамины да пенецелины в нем, в меду-то этом есть.

— Сколько вам за мед?

— Да что ты, милушка? У нас ведь не покупное — свое. Ну-кось, я буду дорого брать с тебя? Да что я, спекулянтка, аль хуже…

Купоросиха поставила банку на столик рядом с телефоном, оглядела небольшой кабинет и легонько вздохнула.

— Молодая-то я, бывало, тоже сюда в красном платочке хаживала. Тогда ведь перестройка какая была, ой-ёй-ёй. Новую жизнь по кирпичику закладывали. Теперь вам, молодым, куда как легче жить, ни буржуя тебе на пути, ни кулака…

Но тут зазвонил телефон. Инна взяла трубку и, быстро ответив, повесила ее обратно.

— Милушка, задерживаю тебя, а у меня дельце к тебе строчное есть, заступись. — И Купоросиха принялась рассказывать о случившемся.

— Как же так получилось? — выслушав и немало удивившись, спросила Инна. — Игорь Порошин у нас член райкома…

— Ия, Иннушка, не хаю его. но, поверишь ли, насильно привязался к Клане-то. А она слабохарактерная у меня. Известно дело, совратил вот, теперича как быть-то? Помогайте, товарищи; знаю, комсомол да партия не оставят в обиде.

В то время как Купоросиха плакалась, в кабинет вошел высокий белобрысый парень, в яркой клетчатой рубахе, с фотоаппаратом, переброшенным на узеньком ремешке через плечо.

— А почему сама дочь не обратилась в райком?—сразу поняв, о чем идет речь, спросил он.

— Стесняется она, молодой человек, стесняется…

— Вызовем обоих и разберемся, — пообещала Инна и, вгяв со стола банку с медом, возвратила ее старухе.

— Да ведь не надо денег-то…

— Нет уж, возьмите, без денег не беру.

Когда Купоросиха, прихватив банку, вышла

из кабинета, парень, оказавшийся корреспондентом областной газеты, даже привскочил:

— Вот это матерьялец! Это же знаете как прозвучит! На одном примере — тысячи воспитать можно.

— Нет-нет, Олег, не надо об этом, прошу вас,— сказала Инна.— Игорь — замечательный парень и надо вначале разобраться во всем…

— Имейте в виду, Инна, слишком голубых людей в природе нет.

— Голубых, возможно, и нет, а хороших много. К тому же у него отец старый коммунист…

— Тем более старый коммунист — и не сумел воспитать детей. Это же своего рода

чрезвычайное происшествие. Не раз критиковали нас, что не хватает остроты в материалах. Надо крепче нам ставить вопросы быта. Крепче и острее, товарищ секретарь райкома!..

9

Не прошло и недели, как в областной молодежной газете на третьей полосе появилась статья с полемическим заголовком; «Правильно ли поступил комсомолец Игорь?» Собкор газеты Олег Коржиков свою статью начал словами Козьмы Пруткова: «Жизнь нашу можно удобно сравнить со своенравною рекою…»

Потом перешел к существу дела и рассказал о двух вначале любивших друг друга сердцах, — о Клане и Игоре, которые плыли в челне по волнам жизни. Однако, когда молодые люди узнают о том, что они в недалеком будущем должны стать родителями, один из них, а именно Игорь, испугавшись ответственности, выпускает из рук весло, и челн по воле волн садится на мель.

И тут-то корреспондент, словно позабыв об Игоре и о Клане, уже писал о другом — о райкоме комсомола, об Инне, о том, что Инна Макаровна «не только не знает жизни молодежи, но она, как секретарь райкома, даже не придала значения тревожному сигналу, поступившему в райком, и вопрос о взаимоотношениях юноши и девушки все еще остается открытым» .

Бойкое перо Олега Коржикова взбудоражило всех работников райкома. Инна, впервые увидевшая свою фамилию в критической статье, сначала растерялась, все еще на зная, какую сторону ей занять. Но, прочитав коржиковские выпады против нее несколько раз подряд, пришла к выводу: надо срочно вызвать в райком обоих — Игоря и Кланю и примирить их.

В то самое время, когда Инна собиралась примирять своих комсомольцев, у Сократыча уже состоялся разговор с сыном.

Вначале старик не поверил Купоросихе: мало ли что может наговорить вздорная старуха? Но газета заставила его не на шутку всполошиться. Не мешкая, он оседлал лошадь и поехал разыскивать сына. Попутно завернул , на хлебопункт — будто бы узнать, не думают ли ныне открыть в их колхозе отделение по приемке зерна, на самом же деле ему хотелось увидеть лаборантку Кланю, эту писаную красавицу, как ему нахваливала свою до^ Купоросиха.

Хотя Кланя и не оказалась такой уж красавицей, какой считала ее мать, однако девушка была и не дурна собой. По крайней мере, так сейчас показалось старику.

Посмотрев Кланю, Сократыч снова сел на лошадь и заспешил в «Восход», где работал сын. Не надеясь быстро его разыскать, он решил заглянуть к Забазных, тем более что колхозную контору теперь никак не объедешь — она стояла на самом полозу и была видна за несколько километров окрест. Новенькая, построенная из гладко выструганных сосновых бревен, с белой тесовой крышей, она словно взлетела вверх над зеленым холмом и на фоне старых колхозных домишек, давно уже не ремонтированных, выглядела непривычно крикливо. Трудно было сказать, то ли она скрашивала деревеньку, то ли своей белизной и свежестью еще больше оттеняла ее неустроенность.

«С того ли начал новый “председатель?» — подумал Сократыч и стал подниматься на пригорок. Он еще больше удивился, когда увидел рядом с конторой, на месте прежних капустников, большое футбольное поле, огороженное оградой. И какой оградой — железной, на каменном основании! Но решетки, видимо, хватило только на лицевую сторону — две боковые были забраны штакетником, а задняя и просто представляла собой изгородь из жердочек. По краям площадки, как свечи, белели столбы — футбольные ворота. На пустом поле какой-то белоголовый мальчишка гонялся с хворостиной за свиньей, все-таки проникшей туда через фундаментально возведенную ограду.

В промежутке между футбольным полем и придвинувшейся к обрыву деревенькой и стояла контора. Здесь тоже все на первый взгляд было задумано по-хозяйски: через канаву перекинут мостик с перильцами, к дому вел деревянный тротуарчик, обсаженный деревцами с пожухлыми от жары листьями. У крыльца — соломенный коврик, над дверями дощечка с надписью: «Чистота — залог культуры».

Сократыч обтер о коврик ноги, поднялся в сени и увидел дощечку с надписью: «Приемная председателя колхоза». Он открыл дверь в приемную — большую комнату, застланную двумя ковровыми дорожками: одна вела к кабинету председателя, другая — к секретарю, круглолицей, с накрашенными губами девушке.

— Вам, наверное, председателя? — спросила девушка. — Он занят. Подождите вот на диване.

Сократыч присел на край дивана и еще раз оглядел приемную. «Сколько ухлопано тут деньжищ», — подумал он не без досады и достал папиросы, но девушка предупредила, что у них здесь не курят.

— Ох-хо-хо… Так как же мне к Забазно-ву-то вашему пробраться? — посидев немного, спросил он.

— Не спешите, товарищ, он занят — на проводе. Как освободится, так и войдете…

Но тут раздался звоночек на столе. Девушка, вспорхнув, скрылась за дверями кабинета. Через минуту она показалась с большой папкой и, сев на стул, сказала важно:

— Пожалуйста, к Платону Власовичу…

Все еще держа папироску в руке, Сократыч

поднялся с дивана, взглянул на свои запыленные сапоги и с чувством странной неловкости открыл дверь. Из-за письменного стола поднялся Забазных, широколицый, в пестром галстуке, и пошел к нему навстречу.

— Пожалуйста, присаживайтесь, — радушно указал он на мягкое кресло. — Я слушаю вас, Иван… Иван Евсеич, кажется, так вас зовут? Наверное, о сыне Игоре Ивановиче пришли справиться?

— Да, интересуюсь, как он здесь живет? Работает как?

— Что ж, работает… Однако скажу вам не кривя душой, нередко поправлять приходится.

— Ежели ошибается — поправлять надо.

— Ив быту допускает досадные ошибки. А ведь еще в глубокой древности римский философ Сенека говорил, что от мелких ошибок легко перейти к крупным порокам. Подтверждением тому последний, так сказать, случай. Наверное, вы уже читали в нашей прессе…

— Да, читал, — с болью в голосе отозвался Сократыч и вдруг почему-то пожалел, что зашел к Забазных.

— Молодежь надо воспитывать на каждом шагу, — похрустывая по ковровой дорожке хромовыми сапогами, наставительно продолжал Забазных. — Вот хотя бы, к примеру, взять нашу контору. Вы заметили, что от самой проезжей дороги, как только люди ступают на тротуар, начинается воспитание. Идет, скажем, колхозник к нам, но, прежде чем зайти в контору, моет обувь водой из корыта, обтирает грязь, потом попадает к моему секретарю. Что в ее силах, она, конечно, решает, или направляет клиента в бухгалтерию, или к бригадиру, и только по важным вопросам — ко мне. Иначе, скажите, пожалуйста, какой же… Председатель Забазных слушает, — отрекомендовался он. — Плохо, говорите, с коровой? Почему ко мне обращаетесь, а не к заведующему фермой?.. Уже обращались? А к бригадиру?.. Ну, вот видите… Я не раз напоминал вам. что прежде всего по инстанции… Да-да, только так. Если уж не решит вопрос бригадир, тогда звоните ко мне…

С чувством горькой досады вышел Сократыч из забазновского терема, как в душе окрестил он колхозную контору. Все —и эти ковры, и кресла, и дорогие картины на стенах, и секретарша, — все казалось не только преждевременным, но и лишним, показным.

«Нет, наша Вера Михайловна хотя и наводит культуру, но не так. Культура, ведь она что? Она, братец ты мой, должна идти в ногу со всем хозяйством, — рассуждал Сократыч, садясь на лошадь. — На пустом месте, как вот здесь, ее не воздвигнешь. Надо вначале базу укрепить, а потом уж кошельком трясти».

Выехав за деревню, Сократыч встретил прихрамывавшую женщину с большой вязанкой хвороста за спиной. Поравнявшись, она решила передохнуть и опустила вязанку на землю.

— Лошадей-то нет, что ли? — остановившись, с участием спросил Сократыч.

— Да разве у нашего короля добьешься? Полдня просидишь, пока в его кабинету попадешь. Шубников-то хоть и молчаливый был, по слову в час выпускал, но зато каждый день видели его. — Она поохала, снова взвалила вязанку себе на плечи, отчего еще больше согнулась, и засеменила босыми ногами к деревне.

Сына Сократыч разыскал на кукурузном поле. В надвинутом на лоб берете, Игорь стоял с молоденьким, как и он сам, трактористом и собирался прореживать кукурузу, которая, как заметил Сократыч, была так густо посеяна, что ни о какой машинной обработке и речи быть не могло.

Увидев отца, Игорь удивился и недоуменно подумал: «Зачем же прискакал батя? Уж не стряслось ли чего дома?» И лишь после того, как отец шутливо сказал: «Эх, ребята, ребята, не научились выхаживать вы свою королеву-то»,— Игорь понял, что дома, должно быть, все спокойно и отец приехал совсем по другому делу.

Тем временем Сократыч, не по-обычному горбясь, устало слез с лошади, неторопливо достал из кармана пачку дешевых папирос-«гвоздиков» и, угостив трактористов, закурил сам.

— Густо заварили кашу, ребята, — выпустив дым, опять сказал он. — И потом — рядки… Что у вас за глазомер такой? Ты-то, Иго-реха, слепой, что ли, был, когда сеял?

— Да мы и сами не знали как, в первый раз ведь…

— В первый, так и скидку ждете? Не-ет, так, ребята, не пойдет. Не умеешь, учись у других, читай… Мало разве об этом писали?

Когда тракторист уехал на другой конец и Игорь остался с отцом с глазу на глаз, Сократыч бросил окурок, вдавил его сапогом в землю и заговорил:

— Послушай… Вот что я хочу тебя спросить… Чего это у тебя с дочкой-то Купоросихиной происходит?

— Ничего особенного,— потупясь, ответил сын.

— Как так ничего? Посколь молва идет кругом, значит, было что-то? — сказал Сократыч и, неуклюже достав из-за пазухи сложенную вчетверо газету, развернул, ткнул в нее пальцем.

Игорь пробежал статью глазами и, скомкав газету, с яростью швырнул ее в сторону.

— Ты газету не бросай, — подобрав ее, сказал отец. — Может, и права она. Ежели, говорю, виноват, другой раз приходится и на мозоль себе наступить.

— Так ведь он вон что пишет, Коржик-то этот! Дескать, райком проглядел! Да при чем тут райком? Ну, встречались с ней мы… Ну…

— «Ну, ну», вот и получилось «ну». Если провинился, так ты что — побежал прятаться в кусты? Да какой ты после этого, к лешему, комсомол? Оступился и не отвечаешь за свои проступки? Нет, эдак не годится, сынок.

И вдруг с ужасающей неотвратимостью Игорь понял, что эта «кубышка» нежданно-негаданно ввязалась в его жизнь, встала между ним и Маринкой. От одной мысли, что он потерял Маринку, потерял ее навсегда, стало невыносимо больно. Разве он мог после нее, милой, чудесной Маринки, полюбить другую девушку? Нет, как бы отец ни уговаривал его, он ни за что не вернется к Кланьке…

Оставшись один, он пытался забыть все, но горькая неутихающая боль угнетала его. Он теперь осуждал не столько Кланю, сколько себя. Куда бы он ни шел, где бы ни был, он думал только об одном: как ему разрубить этот узел? И ничего придумать не мог; раз поступил глупо, гадко, — нет ему прощения, сам виноват во всем, сам…

На другой день, вернувшись с работы и не поев, Игорь бухнулся на жесткую соломенную постель. Он снова хотел бы уйти от всех этих бед и горестей, забыться хотя бы на минутку. Но кто-^о неожиданно постучал в дверь. Игорь вскочил с постели и, к своему удивлению, увидел на пороге Кланю. Она заметно изменилась, лицо ее осунулось, и глаза не те,— большие, настороженные.

— Ты сердишься на меня, Игорь? — не сводя с него взгляда, спросила она. — Но послушай…

Кланя торопливо сунула в карман жакетки руку и достала оттуда бумажку.

— В райком вот вызывают… на бюро…— продолжала она. — Как же теперь быть-то? Ведь не о статье будут говорить, о нас с тобой…

— И пусть, а я не поеду, — хмуро бросил Игорь.

— Думаешь, я поеду? И я не поеду! Но все равно нам-то не легче. Нам с тобой дело-то решать надо…

В глазах ее блеснули слезы, и Игорю вдруг стало жаль Кланю. Он шагнул к ней и, дотронувшись до ее руки, что-то хотел сказать в свое оправдание, но-так и не нашел подходящих слов.

Размазывая по щекам слезы, Кланя первой прервала неловкое молчание:

— Я ведь не виню тебя…

— И ты не виновата, Клань. — в свою очередь, проговорил Игорь.

— Так как же быть-то теперь? Ведь наше общее горюшко-то…— И, повиснув на его плече, она разрыдалась.

Валя готовилась стать матерью. Впервые в жизни на нее свалились новые, еще не известные дотоле заботы. На первый взгляд они казались совсем незначительными: купить для будущего новорожденного одеяльца, распашоноч-ки, приготовить простынки, — но эти заботы вдруг как-то неожиданно захватили молодую женщину и увлекли ее, оттеснив все остальное.

Помнится, в детстве она не возилась с куклами, как делали это ее сверстницы, а больше держалась мальчишек, бегала около кузни, подбирала старые гайки, болтики и тащила к себе на двор. Присматриваясь к ней, мать удивленно качала головой: мальчонкой растет, да и только. Вырастет, пойдут дети, что она будет с ними делать, когда и куклу в руках не держала.

Но вот подошло время, и вдруг у Вали проснулось материнское чувство, она с тревогой и в то же время с радостью ждала появления своего первенца.

Она уже приобрела для него все необходимое, но ей казалось, что еще что-то позабыла, а что — и сама не знала. И тогда шла к Марии Флегонтьевне. И верно, стоило побывать у Кремневых, как все прояснялось: она совсем ведь позабыла о чепчике… Валя тотчас же бежала в магазин, но в магазине, как назло, чепчиков не было, и она сама принималась шить. Вечером, когда с работы возвращался муж, она показывала свое изделие, и Сергей, ровным счетом ничего не понимавший в этом, с удивлением разглядывал беленький колпачок.

В конце июля, когда уже на дальних покосах подбирали последние травы. Валя решила съездить к родным, у которых она давно не была, хотелось увидеть мать, поговорить с ней, посоветоваться. Собирался было поехать и Сергей, да, как снег на голову, прикатил инструктор обкома и задержал его.

Ольга Александровна обрадовалась дочери, пропуская в комнату, заметила:

— Похудела-то как. Нос да глаза остались. Все еще, наверное, на селедке сидишь? Вот они, детки-то, как достаются…

За разговорами о будущем первенце и застал их Петр Егорович. Увидев, что дочь приехала одна, нахмурился.

— Чего же сам-то не заглянет?

— Занят он очень, папа.

— Все мы заняты-перезаняты, — сказал он с неудовольствием, зачесывая сбоку редеющие волосы, еле прикрывавшие плешь. — Сутки бы удвоить — и тогда времени не хватит. Однако и колхоз забывать не надо. Матвей вон Глушков, когда секретарем-то был, только в контору дорогу и знал. А ныне, смотрю, мимо ехал, и на коровник к нам зашел, и в свинарник… Жизнь — она, братец, крутой заварки штука, всего забирает тебя и тычет мордой в самое что ни на есть пекло. Глядишь, через годик-другой и Матвей наш заблестит — человеком станет…

— Матвей Назарович и так неплохой человек, — заступилась за Глушкова Ольга Александровна. — Он умеет работать, только бы захотеть.

— Ну что ж, поживем — увидим…

В тот вечер в щелкановском доме засиделись, казалось бы, обо всем переговорили — пора бы и спать. Но Петр Егорович ждал момента, чтоб побеседовать с дочерью наедине. Когда жена на кухне принялась мыть посуду, он начал:

— Слушай, Валентина, чего-то я не могу раскусить твоего Сергея Григорьевича. Не хотел тебя расстраивать, но придется, уж извини…

Валя, удивленно взглянув на отца, насторожилась.

— Вот послушай, не пойму: то ко мне

с приветом, как родственник, то наравне с другими заставляет меня тянуть воз, а иной раз и одного в корень впрягает. Эдак-то ведь, дочка, хоть и крепка шея у отца, но не выдюжит, сломается, и у меня становой хребет.

— О чем это ты опять, папа? — забеспокоилась дочь.

— А вот о чем… Как-то я с ним говорил относительно нормы по хлебу. Дай, говорю, хоть один только разок в жизни мне наравне со всеми. Нынче слышу — опять по высшей значусь. Дак что же такое получается? Говорят, выкармливай скот, заводи коров больше, свиней… А чем кормить, где зерно мне взять, если по самой высшей меня тарифицируют?

— Виды-то на урожай у вас нынче хорошие…

— А кто мешает другим выращивать эти виды? Забазных-то ваш драгоценный знаешь как выращивает? Коврами персидскими кабинет устлал. Железный оградой капустник обнес. Жаль, что серебра у него под руками не было. — серебряную бы сковал ограду-то. Турник под окном воздвиг, каждое утро на нем по полчаса крутится, проминаж себе делает. Вот спроси-ка у Сергея Григорьевича, к какой категории он Забазных отнес?

Петр Егорович, скособочив голову, помолчал, достал портсигар, взялся за папиросу.

— Радовался я, думал, в райкоме свой человек будет… А обернулось хуже прежнего. Глушков, бывало, нет-нет да по какому-нибудь виду поставок и скидочку подноровит, как передовику, чтоб показать. А этот ведь по всем видам кругом по высшей чистить меня начал.

— Да что ты говоришь, право, папа, — с досадой оборвала его дочь. — Разве он один решал? Обсуждали же на бюро… Кремнев был… Другие… Да ты и сам говоришь, что урожай у вас лучше прошлых лет. Вот и хлеба, выходит, побольше надо сдать. Это же объективно.

— То-то, что объективно, — со вздохом сказал он и щелкнул зажигалкой, осветив свое осунувшееся, постаревшее, в складках лицо.

11

Вернувшись домой, Валентина даже и виду не подала, что чем-то огорчена. Зачем расстраивать Сергея — у него и без того хватает забот. Да и мать посоветовала не ввязываться в мужские дела, так и сказала на прощанье: «Слишком-то не переживай за отца. И раньше — какой секретарь ему был ладен? Тот, что по шерстке гладил. А ведь все время нашего брата по шерстке не нагладишь. Секретарь райкома свое мнение должен иметь. Чужим умом не будешь умен. Потому и в дела их не встревай, не сбивай с толку своего-то. Мы, женщины, только напортить можем».

Стараясь забыть о жалобах отца, не думать о них, Валентина снова погрузилась в обычные хозяйские заботы. И тут она опять вспомнила о кроватке для малыша. Кроваток в магазине не было, и Сергею обещали привезти ее из Краснолудска. Пришла мысль, не заказать ли заодно и коляску, но она тут же подумала, что скоро осень, а там и зима, — до весны можно и потерпеть.

Но стоило ей отвлечься от домашних хлопот, как опять вспоминался отец, чуть-чуть сутулый, большелобый, с широкой плешью, которую он все еще прикрывал редкими длинными волосами, зачесанными с левого бока. Постарел он, изменился! Как она в детстве любила его, верила каждому его слову. А когда, бывало, отец уезжал в город, с нетерпением ждала его возвращения, зная, что он привезет гостинцев — связку баранок на мочальной веревочке, мятных пряников, — приедет веселый, разговорчивый… Тогда и говорил он вроде по-другому, не так, как сейчас, — мягче, добрее.

И опять на душе становилось неспокойно и обидно оттого, что отец ни с кем не ладит… И в то же время ей было жаль его, — думалось, что, может, он по-своему и прав.

Валентина снова и снова пробовала разобраться во всех его жалобах, и то обвиняла его, то снова оправдывала. Иногда ей казалось, что нужно довериться Сергею — он умный, все поймет, посоветует, как быть, и ей сразу станет легче. Да, надо рассказать, нельзя ничего таить от мужа. И она решила, как только Сергей вернется с работы, поведать ему обо всем. Но тут же возникало сомнение: а не лучше ли обождать? Может, все само собой утрясется?

Так проходил день за днем, и вскоре все как-то само собою сгладилось, позабылось. В маленькой, только что появившейся семье Дружинина по-прежнему текла своя жизнь. Каждое утро Валентина вставала затемно и готовила завтрак, чтобы Сергей успел на работу к восьми часам. Сначала ей было жаль, что он уходит так рано, — ведь остальные приходят к девяти, но он объяснил ей, что любит в этот тихий утренний час разбирать свежую почту… В половине первого он звонил домой и сообщал, что идет обедать. Пообедав, уходил снова. Вечером возвращался в разное время — когда в семь часов, а когда и в одиннадцать, двенадцать.

Однажды Валя, ожидая мужа, испекла, как ей казалось, очень вкусные пирожки с мясом и хотела этим удивить его, а он пришел и, не обратив внимания, сразу уселся за свой блокнот.

— И чего ты все пишешь? — обиделась Валя и вытянула у него из руки блокнот.

— Это же для души, Валюша, — поняв свою оплошность, полушутливо ответил Сергей и вдруг вспомнил Проньку.

В деревне, где родился Сергей Дружинин, жил мужичок Пронька Махонький. Был он и в самом деле махонький, неприметный, молчаливый. Но по округе все знали этого Проньку: где Пронька — там и веселье, там песни да шутки, И вряд ли кто видел когда-либо Проньку без своей гармошки. Гармошка, — здесь ее исстари -звали тальянкой, — была у него тоже маленькая, под стать самому Проньке, но зато мехи — яркие и цветистые, планки блестели медными узорчатыми пластинками, да зеркальцами, да колокольчиками.

Бывало, поедет Пронька пахать, смотришь — и тут за спиной тальянка. Попашет с часок, остановится на конце поля, подбросит своей пегой кобылке охапку сена, а сам сядет на межу, тальянку в руки—и запоют голосисто лады, зальются колокольчики, заиграет солнце на зеркальных планках. Да так весело станет кругом, даже на что его кобылка и та не может остаться равнодушной, поднимет, бывало, голову и, перестав похрупывать сеном, начнет вслушиваться.

И каких песен, каких только мотивов не знает Пронька Махонький! Иногда, в праздник, соберутся бабы на зеленый лужок, — а Пронька тут как тут! И начнут бабы плясать, да не просто так, а с припевками, с прибаутками. Потом устанут, остепенятся и затянут песню медленную и немного грустную. И ведет эту песню в сердечные нескончаемые дали опять-таки Пронька, ласково поют лады под его пальцами, то всхлипывают, то замирают, то вдруг просыпаются — не только поют лады, тут же звенят колокольчики, гудят басы… Но вот и кончили петь. Пронька, обтерев вышитым носовиком лоснящееся конопатое лицо, глотнул из берестяного туеска холодного квасу, встряхнулся малость, прошелся незаметно по ладам сверху вниз, и — снова запела русская тальянка с колокольчиками.

Прислушались бабы, и не поймут, что здесь за мотив такой? Какая голосяночка подойдет к нему? Попробуют примерить одну песенку, другую, и — все не то. не то… А Пронька сидит довольный, улыбается и наигрывает на зеркальных планках — и до чего же хорошо! А бабам не терпится, надо узнать.

— Ты чего же играешь. Пронечка?

Пронька будто и не слышит, склонит набочок голову в кепочке из клинышков, из-под кепочки выглядывают выцветшие на солнце белесые кудерьки, прислушивается вначале к тальянке, потом поднимет на баб голубые со смешинками глаза-щелочки и тихонько, словно боясь потревожить самого себя, ответит:

— Для души, бабоньки.

Для души… Одни вот всю свою жизнь играют на тальянках, другие — поют песни, пляшут так, что гнутся под ногами в домах двухвершковые сосновые половицы, третьи — вырезают узоры на наличниках, на берестяных туесках… И каждый делает это по-своему, чтоб красивее да лучше было, чтоб не только сам был рад — радовались другие. Да, все не для себя — для людей, — до чего же щедрый ты и талантливый, милый русский человек!

Вот так же и он, Дружинин. В блокноте у него все — и цифры, и выписки из книг, и заметки о собраниях… Услышит необычайное словечко — запишет. Или случай какой-ни-будь — тоже в блокнот. Вроде бы ничего особенного. А пройдет какое-то время, заглянет он в свой блокнотик — и вдруг тот человек, о котором есть пометочка. по-иному перед ним встает.

— И какой тебя, Сережка, комар укусил? — ложась спать, спросила Валентина.

— Когда?

— Да когда первый-то блокнот начал…

Сергей промолчал, не ответил. Прошло полчаса, жена заснула. Он встал, тихонько разделся, залез под одеяло.

— Наконец-то, а я думала, всю ночь проскрипишь, — пробудившись, уже с упреком прошептала она.

— Об этом же нельзя не записать, — ответил Сергей, и перед ним снова встало огромное непаханое поле. За плугами тянутся жирные пласты земли. Вторые уже сутки тракторист работает один — напарник его заболел. Но тракторист не сдается — пашет день и ночь, и снова день… «Какие все же у нас прекрасные люди»,—подумалось Дружинину, и он прислушался к легкому, еле слышному дыханию жены. Она, казалось, уже спала. И вдруг, приподнявшись на локте, вполголоса спросила:

— Скажи, какой все же тебя комар укусил?

— Спи, спи. — отозвался Сергей. — Потом расскажу, потом.

Он повернулся, но тоже долго не мог уснуть и все Думал, думал о словах жены. «В самом деле, как это началось и когда?»

Шел послевоенный год. Это был трудный год. Позади — война, потом разруха, неурожай. Не было хлеба, не было семян. Не было скота. Многие города приходилось восстанавливать целиком. Дружинин только что демобилизовался из армии и работал инструктором в райкоме партии. Помнится, перед Первома-ем работники райкома выехали в командировки. За всех осталась одна девушка — технический секретарь, которая отвечала посетителям одно и то же: «Райком закрыт — все на севе».

За Дружининым была закреплена низенькая шустрая райкомовская лошаденка. Сколько раз седлал он ее!.. На ней он ехал и тогда, перед праздником. На сером увале женщины поднимали на коровах только что перезимовавшую черствую землю. Он свернул к ним — наискосок, по полю, и услыхал хмурый окрик:

— Куда тебя, леший, несет — не видишь, посеяно?

Будто не расслышав крика, он только подстегнул лошаденку.

— Да ведь это. кажись, райкомовская лошадь? — заметила вторая женщина. — Дружинин, кажись, едет.

— А нам не все ли равно, кто едет, посеяно — не топчи, — уже миролюбивее отозвалась первая.

— Слышу, ругаете меня? — подъехав, спросил Дружинин и извинился.

— Мы вас, Сергей Григорьевич, за другого приняли. Уж не серчайте, — ответила та, что была в ватнике.

Лицо у нее было продублено солнцем и ветром, руки, длинные и цепкие, крепко держали ручки плуга.

— Уж не сердитесь, разные, говорю, тут ездят, другой раз и без дела катаются. Все будут ездить — дорогу протопчут. А нам вон как солоно все это достается. На коровах пашем. Днем на ней, милушке, работаем, а вечером .да утром молоко от нее требуем. Для ребятишек своих. Разорила война-то…

— Ничего, как-нибудь поднимемся, — ответила другая женщина, помоложе.

И снова подстала пожилая в ватнике:

‘ — Нет уж, нашему поколению не видать, верно, спокойствия. Взять хоть меня. В первую ерманскую мужа убили. Четыре года одна соху, как крест на шее, носила. Потом колчаков разных прогоняли. Стервецы ведь эти колчаки, сколько людей изрешетили. Родного брата — царствие ему небесное — лишилась. Потом восстанавливаться стали. Хлеб по норме, все по норме. А приварок какой? Вода да квас, квас да вода. Пережили, однако. Тут пятилетки пошли строиться. Тоже ведь они, скажу, не легко доставались…

— Как еще не легко-то!..

— Потом жить бы да жить, вдруг хлопни финская. У меня старшего сынка убили. А там не успели очухаться — снова ерманец. Слышу, уж в другом наступает обличье — фашистском. Тут и второго сына недосчиталась. Господи, подумаешь только, как и переживает человек…

И тут вступил в разговор Дружинин. Он начал с того, о чем говорила женщина. Да, действительно трудное выпало для них время. Трудное и ответственное… Ответственное не только перед самими собой, но и перед детьми, перед внуками, перед будущими поколениями…

Рассказывая об этом женщинам, он вдруг подумал: «А доходят ли до них мои слова? Трогают ли они их сердца? Может, они слушают меня просто так, из уважения? Здесь нужны другие слова, надо говорить совсем иначе…» И. словно желая скрыть свое смущение, он вытащил из кармана листок газеты и хотел было прочитать маленький очерк о бойце, вернувшемся с фронта в родную деревню, как вдруг его перебила женщина в ватнике.

— Слушай, Милый, — сказала она. — Вот ты складно рассказывал нам о жизни, шибко хорошо нарисовал: дескать, все мы живем для будущих дней. О воинах наших примеры приводил. Об их подвигах книги, дескать, написаны будут… А вот о тех, что на коровенках пашут, а вечером эту же коровенку за соски тянут, чтоб она детишкам молока дала, написано где-нибудь, да чтоб без «уря-уря», а все по правде-матке? Попробуй, напиши такую книгу. Пусть ты и не красно, коряво скажешь, но мы тебя поймем. От этой правды нам-то легче на душе станет. Мы тогда, милый ты товарищ Дружинин, пойдем за правдой куда угодно, пойдем еще не одну пятилетку двигать. Вот так я понимаю, бабы. Только, говорю, от правды не открещивайся, по-праведному обо всем суди. А мы рук не пожалеем своих мозольных, трудов наших…

В тот день, помнится, в блокноте появилась коротенькая запись: «По-праведному обо всем суди, а мы рук своих не пожалеем мозольных».

И стоило потом раскрыть блокнот и прочитать эти слова, как перед ним сразу вставало непаханое поле.

У каждой записи своя биография. И время от времени заглянуть в эту «биографию» стало уже привычкой Сергея.

12

Среди гудевшего застолья Игорь чувствовал себя маленьким и лишним. Сдвинутые столы, заваленные горой пышных пшеничных булок, гости, нарядные и несдержанно крикливые, то и дело чокавшиеся друг с другом рюмками и стаканами и кричавшие «горько»,— все это тоже казалось ненужным и лишним.

Нет, не такого праздника ждал он, да и собирался встретить его не с Кланей. Он мечтал, что в тот день будет много солнца, света, цветов. Думалось, раскроется перед ним огромный мир, и они выйдут с Маринкой ему навстречу…

Игорь вздохнул, скосил глаза на Кланю. Она жмется к его плечу, что-то шепчет. А гости уже в который раз кричат им «горько». Игорь и Кланя по обязанности встают и целуются у всех на глазах.

Тощий, с топорщившимися усиками уполномоченный, приехавший на маслозавод по проверке жирности молока, сытно икнув, поднял пузатую рюмку:

— Товарисчи, соймем пробу!

— Соймем!! — ответили дружно несколько голосов, и рюмки, стаканы, бокалы — все, что взято было сегодня на вооружение Купоросихиной родней, зазвенело, и вновь послышались поздравления.

Не прошло и десяти минут, как снова раздался сипловатый голос уполномоченного:

— Соймем, товарсчи, пробу!

— Есть ли что снимать-то, дорогие гостеньки? — картинно скрестив на груди руки, спросила Купоросиха, казалось, еще больше располневшая за этот день. — У нас ведь по-домашнему, не обессудьте уж… Хотя и по-домашнему, а без запасов не живем.

По-хозяйски властно она выбросила руки в сторону дверей, где толпились бабы, пришедшие поглазеть на молодых. И те, без слов поняв ее, расступились — в горницу торжественно внесли дубовый бочонок с брагой.

И опять не усидел уполномоченный с усиками:

— Поступило предложение: снять, товарисчи, пробу.

Гости захлопали в ладоши, кто-то затянул было «Шумел, горел пожар московский», но, не зная дальше слов, смолк. Однако песню подхватили другие голоса, и «пожар московский» долго разгорался в большом Купоросихином дому.

Купороёиха, довольная, раскрасневшаяся от выпитого, плавала около столов, как баржа, и не сводила глаз с Игория и Кланечки. Когда налили всем по стакану браги, она подмигнула Сократычу и, взяв его за руку, сказала:

— Ну, а чем, дорогие гостеньки, мы с Ива-нием да свет Евсеичем хуже молодых? Мы тоже, чай, не женатые да не замужние. Совсем-совсем холостешеньки…

По горнице опять поплыло:

— Го-о-рь-ко-о!..

— Соймем пробу-у!

Под общий шум гостей Купоросиха обхватила полными, обнаженными по локоть руками щупленького, растерявшегося Сократыча и, троекратно со смаком чмокнув его в губы, затянула свою любимую:

Проводила мужа в Питер,

Кйлина моя, малина!

На четыре на годочка…

И горница дружно подстала:

Калина моя, малина!

А Купоросиха, притопывая ногой, звонкоголосо выводила:

Подхватила я дружочка,

Калина моя, малина!

На четыре на денечка.

Калина моя, малина!

Гости хлопали в ладоши, шумели, кричали: «Браво!» Игорю это все претило. Склонив голову, он вертел в руках старинную вилку с белым костяным черенком.

— Чего это с тобой, Игорь? — удивилась Кланя.

— Душно…

— Это с браги, наверно, не пей больше…

Игорь нашел под столом руку жены, такую

же полную, как у тещи, сжал ее, отчего Кланя даже тихонько охнула.

— Больно-о…

— А мне, думаешь, не больно?

Он взял пузатую рюмку с водкой и резко встал. Взглянув на него, торопливо поднялась и Кланя. Опередив его, проговорила:

— Просим, дорогие гостеньки… —и, наклонившись к Игорю, шепнула: — Не пей всю-то…

— За неженатых! — Крикнул, к удивлению гостей, жених и опрокинул в рот рюмку.

— Браво! Браво!

— Вот это сурприз…

— По-нашенски! Соймем!..

— Кланюшка, отпей малость и ты, — покосившись на зятя, сказала забеспокоившаяся Купоросиха.— Теперь уж и ты не барышня…

4 Роман-газета Ml 8

И вдруг у порога, в гуще столпившихся баб, чей-то мужской голос обронил:

— А невеста-то, ребя, с начинкой!

Хотя сказано было негромко и не для гостей, все услышали эти слова.

Грубо и жестко Игорь стиснул вновь полную и потную Кланькину руку. Он-то знал, кто сказал это!

— Плохо тебе? — испуганно спросила Кланя, увидев, как побледнел Игорь.

Но он ничего не ответил, отстранил ее руку и выбрался из-за стола. Пошатываясь, шагнул к порогу. Бабы услужливо расступились.

Игорь неторопливо вышел в сени, глаза его блуждали, отыскивая в толпе обидчика. Ага, вот он, Васька Вирус, хлебопунктовский кладовщик!

Игорь с ненавистью взглянул в его наглое лицо с пухлыми губами и выдохнул:

— А ну, проваливай!

— Сам ты проваливай, — усмехнулся тот. взглядом ища поддержки у приятелей.

— Са-а-м? — с удивлением и ненавистью протянул Игорь.

Он схватил Ваську за грудь и, вытащив на крыльцо, толкнул его так, что тот, растопырив руки, загремел вниз по ступенькам.

13

Несмотря на свою полноту и частые жалобы на мигрень, Купоросиха ловко орудовала на кухне. Она вытащила из печи пышущую жаром сковороду, сбросила на оловянную тарелку ко-лобы, поддела деревянной ложкой из квашни тесто и принялась разливать его по шипевшей сковороде, точно нашивать на черный лоснящийся круг большие белые пуговицы, потом подцепила чапельником сковороду и швырнула ее в печь. Через две-три минуты старуха уже несла колобы на стол — свежие, подрумянившиеся, они сердито шипели на сковороде.

— Ну-с, зятек, попировали, понавклады-вали средствов в гостей, теперича возвращать их, средства-то эти, надо, — присев рядом с Игорем на лавку, начала теща. — Дом наш что те контора, большой, а ободворицы маловато. Усадьба-то на одну дадена была. А теперича ты к нам вписался в пай, значит, два навроде как хозяйства обозначилось: я — хозяйство, ты с Кланей — другое. Выходит, и усадебку нам должны нарезать заново, отдельным куском. Землицу я за черемухами гулевую для этого присмотрела, — жирная земелька, отдохнувшая, не только картошка — помидора расти станет. Да ты не улыбайся, Игорий, проси, должны дать. Вот это первое заданье. Второе: крыша на дому протекать начала. Теперича крыша-то общая, не я одна живу, а и вас две взрослых головы, а через полгодика, бог даст, на свет и третья появится. Так что и тут дело твое, зятенек, есть. А чего же стесняться? Лесопилка рядом, трактор у тебя свой…

— Не свой, а машинно-тракторной станции.

— Нук это все одно… Вон Илюха — ржаная краюха — на тракторе-то белье полоскать с бабой на реку ездит. А тебе досок привезти разве запретят? Да и сомневаться тут не о чем. Посколь в руках трактор, значит, он твой, и не зевай, пользуйся случаем. И еще. уж коли разговор пошел о хозяйстве, — о живности подумать надо. Молочко-то ишь стаканчиками опрокидываете с Кланей, а коровенка-то у нас одна. Проси, Игорий, телочку. Из телочки и коровка вырастет. Тебе, трактористу, не откажут…

— Мы с Кланей и без коровы проживем.

— Эвон как! У нас, Игорий Иванич, бобылей в роду, можно сказать, с сотворения мира не бывало. И тебе, дорогой, в их шатию-братию не советую записываться. Тебя мы к себе как брали? Вспомни-кось? С чем ты к нам пришел, чего такого дельного в дом принес? Гармонь, так это чего ж, не корова — доить не будешь. Но мы и слова не сказали, приняли тебя.

Игорь резко отодвинул тарелку с колобами, встал:

— Вы за кого меня принимаете?

— А ты не выказывай нам своего карах-тера,— поднялась и теща, высокая и ядреная. — Я всяких перевидала. Вон у меня моряк какой был! Тоже хорохорился вначале. Потом остепенился, спасибо мне говорить стал.

Но Игорь уже не слушал тещу. Набросив на себя пиджак и хлопнув дверями, опрометью выбежал на улицу.

Расшумевшаяся старуха повязала голову мокрой тряпкой и, бухнувшись на пухлый, с гулкими пружинами диван, стала поджидать дочь.

Как только Кланя вернулась с работы, Купоросиха запричитала:

— Ты вот что… я тебе скажу,— ты теперь не одна. Муж у тебя законный есть, следить да направлять его должна. Заруби себе на носу: ты ему голова, а он ноги. С первых дней покажи нашу женскую власть. А то видишь, как начал помахивать руками. Ваське на свадьбе скулу скосоротил, теперь недолго и за твою возьмется. Со мной-то давеча как обошелся? Тарелку вон под порог швырнул, и колобки врозь…

Кланя повернулась, молча ушла в горенку.

Не такой представляла она семейную жизнь. Она считала, что самое трудное — подыскать себе подходящего мужа, особенно сейчас, когда парней в деревне так мало, а уж если нашелся по душе человек, то остальное все пойдет само собой. И верно, они молоды, будут хорошо зарабатывать. покупать наряды, ходить в кино. И никаких не должно быть споров. — из-за чего же им ссориться? Над головой — своя крыша. Но не прошло и недели после свадьбы, как под общей крышей стало неспокойно.

Кланя переходила от окна к окну, выбегала на улицу, вглядывалась в сумеречную даль. Уже совсем стемнело, заморосил дождик, а Игоря все не было. И она еще больше забеспокоилась, не приключилось ли что с ним? Или шибко обиделся на мать, может, и вовсе не вернется?

Вернулся Игорь поздно, когда Кланя уже спала. У порога он стянул сапоги и, чтоб никого не разбудить, тихонько прошел в горенку. На столе под тряпкой в глиняной чашке — картофельная каша, на оловянной тарелке коло-бы — простояв весь день в печи, они стали черными, сухими, как костяшки: рядом в кринке молоко.

«Молочко-то ишь стаканчиками опрокидываете», — вспомнились тещины слова, и Игорь, не дотронувшись до ужина, лег спать.

— Чего долго-то? — проснувшись, упрекнула его Кланя.

т~ Как чего? Работа.

— А мы с мамой ждали, — и, помолчав, спросила: — Зачем обидел-то ее? Слегла вон даже.

Игорь, не ответив, отвернулся, натянул на голову жесткое, холодное, сшитое из пестрых лоскутков одеяло.

Как ненавистен ему этот большой дом. Все, все здесь чужое: и застекленный шкаф в простенке, и диван с резным на спинке узором, напоминающим царского орла, и эта вот широкая деревянная кровать…

— Клань, слышь, Клань, — дотронувшись до оголенного Кланиного плеча, прошептал он. — Давай уедем.

— Куда еще ехать-то? — сквозь сон спросила она.

— К отцу.

— А мою мать на произвол судьбы бросить? Нет уж, свадьбу играли здесь, и жить здесь будем…

Когда Леонтий Демьянович вышел из самолета, встречавшие его сотрудники поняли: что-то случилось. Обычно Жерновой возвращался из Москвы веселым и оживленным. Окунувшись на какое-то время в ритм столичной жизни, он, казалось, старался сохранить этот ритм и по приезде домой.

В такие минуты секретарь обкома бывал собранным, подтянутым, уверенным в себе, и все окружающие чувствовали, как эта уверенность невольно передавалась им: значит, все в порядке, по всему видно, что дела в области идут хорошо.

На этот раз Жерновой вышел из самолета усталый и хмурый и, сухо поздоровавшись с секретарем обкома Бруснецовым. ведающим сельским хозяйством, направился к машине.

Шел дождь, мелкий, осенний, будто просеиваемый через сито. На ветровом стекле машины появилась серая рябь, превратившаяся вскоре в водяные струйки. Не взглянув ни на шофера, сидевшего рядом, ни на Бруснецова. забравшегося в угол машины, Жерновой вполголоса, словно сам себе, промолвил:

— В Москве солнце, а здесь дождь.

Бруснецов уже успел примениться к характеру Жернового и знал, когда надо сказать, когда промолчать, когда просто-напросто бросить шутку.

Впрочем, шутки он бросал редко, да и шу-тить-то не умел. Не только внешне Бруснецов выглядел сухим — высокий, тонкий, с болезненно-желтым лицом, — но и по характеру оставался таким же сухим человеком, каким был десять лет назад, когда заведовал в одном из районов ветеринарным пунктом.

— Комбайны стали, Леонтий Демьянович, —равнодушно пояснил Бруснецов. — Дожди и дожди…

Жерновой не ответил, молча и безучастно смотрел на бегущую стороной цепочку лип и кленов.

«Дожди еще не помеха, пришли и уйдут… Они нужны для озимых, для отавы, — словно стараясь успокоить себя, подумал Жерновой.— Тут в другом дело, Бруснецов, кадры у нас слабы».

Ох, уж эти кадры! Только-только попытался пошерстить их, как посыпались жалобы. А в отделе парторганов ЦК упрекнули: «Не много ли снимаете с работы, товарищ Жерновой? Надо не снимать, а учить. Обращаем ваше внимание». Заглянул в сельхозотдел, а там опять: «Плохо идет дело с заготовками сельхозпродуктов». И тоже — обратите внимание. А перед отъездом Жернового пригласил к себе секретарь ЦК и спросил: «Почему уходят колхозники из деревень?» Даже раскрыл статистический отчет за год. Жерновой пробовал объяснить это большой тягой молодежи к технике. Но секретарь заметил, что дело скорее в другом: в колхозах все еще существует неоплачиваемый трудодень. И снова: «Обратите внимание, пора разобраться…»

«Пора разобраться», — вот об этих двух словах и думал сейчас Жерновой. Да, действительно пора, но область-то досталась тяжелая: тут тебе и промышленность, и лес, и торф, а главное — сельское хозяйство — такое огромное и все еще донельзя запущенное.

Но больше всего обеспокоило Жернового отношение в ЦК к Янтареву. Когда секретарь ЦК спросил Жернового, кого же они намерены рекомендовать председателем облисполкома вместо Игольникова, Жерновой, не задумываясь, назвал имя Бруснецова: человек выдержанный, исполнительный, ветеринарный врач по образованию… Но секретарь не поддержал эту кандидатуру.

— Почему бы не Янтарева? — спросил он. — Опытный партийный работник.

— Частенько побаливает, — ответил Жерновой. — Думаем передвинуть его в облпроф-совет. Укреплять там надо кадрами…

На этом разговор и кончился. Но Жерновой знал, что к нему в ближайшее время придется возвращаться…

В кабинете на письменном столе уже лежала разбухшая папка — письма, телеграммы, бумаги на подпись.

— А где список партактива? — опустившись в кресло, спросил Жерновой помощника.

— Не перепечатали. Леонтий Демьянович, — виновато ответил низенький бритоголовый помощник.

— Опять работали со спущенными парусами? — упрекнул Жерновой и тотчас же вызвал к себе начальника сельхозуправления Пекуровского.

Вскоре вошел и Пекуровский, поздоровался, пригладил рукой каштановые, уже начавшие редеть на макушке волосы.

— Ну, сельскохозяйственник, рассказывай, как убираешь.

— За последнюю, что ли, пятидневку? — И Пекуровский торопливо принялся вытаскивать из папки сводки. — Минуточку, свеженькие данные, свеженькие…

Жерновой, уткнувшись глазами в стол, слушал нового начальника и почему-то внутренне раздражался. До чего же он гладок… И говорит без единой запинки, как на гуслях играет. Он поднял глаза на Пекуровского: широкие плечи, крепкая короткая шея, полное лоснящееся лицо, по-детски припухшие губы.

— А кстати, как дела у твоего предшественника Трухина?

Пекуровский оторвался от сводки и взглянул на только что вошедшего Бруснецова, словно стараясь узнать его мнение.

— В середнячках пока что… — заметил тот. — Фатенки, сами знаете, район не простой…

— Знаю, но и Трухин — не простой, хоть и недавно там секретарем. Мы вот с Пекуровским, можно сказать, тоже молодые, а с нас требуют. — Жерновой скупо и несколько деланно улыбнулся и снова взглянул в сводку: — А почему Дружинин на месте топчется?

— Да, знаете ли, — словно спохватившись, сказал Бруснецов, — нынче в Верходворье хлеба землю выворачивают. Я думаю, что мы им низкую урожайность установили.

— Может, переиграть, Леонтий Демьянович? — спросил Пекуровский.

— Нельзя. План хлебопоставок уже до районов доведен. Поднимут шум…

— Он поднимет, — согласился Пекуровский и быстро начал листать бумаги, повторяя: — Мало им дали, мало…

— Дезориентировать не будем. Потребуется— в конце кампании отрегулируем.—И Жерновой, встав, подумал: «А вообще-то съездить бы в этот дальний угол…»

15)

К дальнему углу Жерновой относил три прилудских лесных района — Фатенки, Верходворье и Муравино. Они и в самом деле были в глубинке, и когда в обкоме заходила речь о командировке в эти районы, туда соглашались неохотно, с оглядкой. Да и сам Жерновой собрался туда впервые.

Побывав в Фатенках, он решил прямым путем проехать и в Верходворье. Секретарь райкома Трухин пробовал отговорить — дорога, мол, плоха, да и ехать надо без малого сорок километров, и все лесом, но Жерновой настоял ка своем.

— Ну что ж, рискнемте, Леонтий Демьянович, — неохотно согласился Трухин и тайком от него позвонил в Шубари, которые находились на полпути. Разыскав по телефону председателя сельпо, он распорядился приготовить обед: уж кто-кто, а Трухин знал, где и как надо показать себя.

Третий день шел дождь, и Трухин, сопровождая Жернового, предусмотрительно отдал команду, чтобы за ними следовал трактор. Обкомовский «газик» дважды садился на дифер, и дважды его выручал этот трактор.

Вместе с Жерновым ехал и председатель здешнего колхоза Матвей Глушков. Он был в кожаном реглане, поношенном и местами вытертом до белизны, в зеленом выцветшем картузе, в высоких яловых сапогах, в которых в свое время разъезжал по верходворским колхозам, — но в то же время он был и другим, не тем Глушковым, каким все знали его. Забившись в угол машины, он теперь подолгу и напряженно молчал, а когда его о чем-нибудь спрашивали, отвечал не торопясь, обстоятельно, словно стараясь еще лучше уяснить то, о чем говорил сам.

— Может, перекусим, проверим наш чемоданчик? — предложил Жерновой, когда выбрались на взлобок.

— Чего же всухомятку? — возразил Трухин. — Доедем до Шубарей, уж что-что, а уха там наверняка ждет.

— Еще неизвестно, когда до вашей ухи доберемся, — усмехнулся Жерновой, и, достав из чемодана сверток, протянул его Глушкову.

Тот вынул из бумаги сыр, по-хозяйски нарезал его тоненькими ломтиками, потом так же изрезал колбасу, хлеб.

— Богатства-то у тебя, товарищ Глушков, какие! — взяв ломоть хлеба с колбасой и оглядывая лес, сказал Жерновой. — Но я слышал, вы торгуете лесом.

— А как же, иначе не прокормиться, больше половины доходов получаем от него…

— Слышал, Трухин? — воскликнул секретарь обкома. — Глушков у вас, выходит, не председатель сельскохозяйственной артели, а лесоторговец?

— Нынче обрежу все бечевки, — пообещал Глушков.

— Точно, точно, — не совсем понимая смысл разговора, пробурчал Трухин.

— Правильно вы говорите, Леонтий Демьянович, богатства у нас большие, — сказал опять Глушков. — Таких богатств, как наши, может, на юге, на самых черноземных землях нет. Беда <в одном — использовать не умеем. Нынче весной к нам пчеловоды из Краснодара приезжали. Тысячи семей в пакетах привезли. Расставили у нас по порубкам да по новинам. А там кипрей, иван-чай этот растет, клевер дикий… Нынче медосбор классный — тоннами от нас меду повезут, большими тоннами, а мы ушами хлопаем.

— Дело говорите, дело…

Жерновой закончил есть, и опять навстречу медленно поползла донельзя разбитая, затерявшаяся в лесах да болотах дорога. Сколько видел он плохих дорог, но хуже этой, кажется, еще не встречалось.

Когда миновали самое гиблое место, из-за леса вынырнули Шубари — небольшое село с разбросанными по пригорку домиками. Здесь уже все знали о приезде секретаря обкома — телефонный звонок Трухина сделал свое дело. Только председатель сельпо строго-настрого предупредил шубарцев, чтобы около чайной они не толпились, а работали на поле где-нибудь у дороги, на виду. А то потом упреков от Трухина не оберешься.

К великому огорчению Трухина, на этот раз в сельповской чайной обещанной ухи не оказалось. Не оказалось и жареной рыбы. Насупившись, он вслед за Жерновым и Глушковым уселся за стол. Но тут еще больше испортил дело председатель сельпо — юркий, краснолицый, с нахальными глазками мужичок, — подбежал к гостям и услужливо спросил:

— Пить будем?

— Будем, — за всех ответил Жерновой.

— Чего, водочки аль красненького?

— По стакану молока.

Трухин так взглянул на краснолицего, что тот сразу куда-то исчез и уже больше не появлялся.

Тем временем шубарцыг окружив секретарскую машину, допытывались у шофера, проездом они или специально сюда нагрянули? И. узнав, что проездом, заволновались:

— А мы-то вас ждали… Перфилко, в сель-пе-то, вчерась всех моблизовал: кого куриц имать для жаркого, кого с бреднем в реку…

— Только рыбешки-то, говорят, не попалось…

— Не о рыбешке речь, о деле надо говорить. — подступил к бабам старик с длинными седыми волосами.

Вскоре из чайной вышел Жерновой и, окинув взглядом людей, присел на ступеньки рядом со стариком и поинтересовался, о чем тот задумался.

— Да известно о чем: работы не идут — хлеба нет.

— Только ли из-за хлеба? — спросил Жерновой.

И вдруг все заговорили о дождях, о недородах. о молодых парнях и девках, которые поуходили из колхоза в город, — словом, говорили то же самое, что уже не раз слышал Жерновой. Но здесь, может быть, впервые он как-то по-особому почувствовал людское беспокойство за дела в колхозе, уловил ту душевную боль, с какой выкладывали шубарцы свои жалобы.

Но тут, словно желая выручить досадливо хмурившегося Жернового, поднялся Трухин, разрубил воздух ладонью:

— На кого же вы жалуетесь? Самим перестраиваться надо. Самим, товарищи, надо брать, как говорят, быка за рога… /

— Вот как его только ухватить-то, быка этого?

— А очень просто. Вот товарищ Глушков нам говорил, что от леса вы получили немалые доходы. Если не ошибаюсь — пятьдесят процентов. Куда вы их пустили? По каким каналам?— Трухин снова рассек ладонью воздух.— Вот вам первый плюсовой резерв.

— Дыровато ты, товарищ, судишь, — сказал старик.

Все засмеялись.

Рассмеялся и Жерновой. Чиркнув о коробок спичкой, он прикурил лапиросу.

— Пожалуй, ты, папаша, прав, — поддержал он. — Вырубили лес, продали, а деньги проели. Ни денег, ни лесу. За землю браться надо…

— Вот я и спрашиваю, как браться-то? Рад бы браться, да… — Старик вскочил, взмахнул длинными руками. — Каждый день наше бабье за хлебом в кооперацию бегает…

— А почему хлеба нет?

— Вот тут ерш и забит… Ничейная земля-то в нашем колхозе, товарищ, не знаю, как вас звать-величать. Кто захочет, тот в ней и ковыряется. Вот и выдохлась она, матушка. Вон за Шубаркой самолучшая пашня была. Кукурузу посеяли. Ванька сеял, Санька сорняки выдергивала, а убирать уж, наверное, мне придется. Да и придется ли: не королева у нас выросла, кляп ей в маковку, а Гришка Распутин.

Все снова засмеялись.

— Это я так лебеду величаю… Обезличена земля-то у нас, милушка, как есть ничейная, не рожалая, — закончил старик и неторопливо взял папиросу из блестящего портсигара, который протянул ему Жерновой.

16

И опять — разбитая нескорая дорога да по сторонам хмурый еловый лес. подпирающий зелеными пиками низкое, с тяжелыми брюхатыми облаками, серое непросыхающее небо. Здесь, над Верходворьем, плывут такие же облака, как и в Фатенках, и тоже не первый день льют дожди.

«Но в дождях ли дело?» — подумал Жерновой и снова вспомнил старика. Старик будто разбудил его, заставил взглянуть на окружающее совсем другими глазами.

Позади остались тяжелые годы войны. Ночами тогда не спали, выполняли одно задание за другим. За работу хвалили, награждали… Потом залечивали* раны — тоже не легко было. И вот, спустя много лет, его направили в Краснолудск. Надо суметь и здесь поднять людей. А оказалось все не так-то просто. И не в дождях тут секрет, а в чем-то другом… В чем загадка этой нерожаемой земли?

Вдруг машину тряхнуло, бросило в сторону, мотор надрывно стонал, отчаянно крутились колеса. Шофер дал задний ход — и снова «газик» пополз, нащупывая в жидкой кашице твердую опору.

— Плохо убираете, плохо, — уцепившись за железную скобу, подчеркнуто строго упрекнул своего нового спутника Жерновой. — Трухин вон и в дожди убирает…

— У них что, особенные, сухие дожди, что ли? — стараясь расположить к себе секретаря обкома, усмехнулся Дружинин.

— Не верите? — раздраженно переспросил Жерновой. — А ну, вези к комбайну. — И, окинув взглядом полегшую от дождей рожь, спросил: — Чья это?

— Совхозовская, Кремнева…

— Ах, Кремнева, того, что за травы, как малое дите за бабушкину юбку, держится?

Дружинин уклончиво промолчал.

Жерновой отметил про себя это молчание, но не подал виду. Вскоре показался и комбайн. Он был у дороги, по одну сторону которой рожь еще стояла на корню, по другую — лежали аккуратными желтоватыми дорожками валки.

— Ну вот и подбирайте, пожалуйста, валки, — обрадовался Жерновой и открыл дверцу машины. — И комбайнер, к счастью, здесь…

Жерновой в сопровождении Дружинина подошел к Игорю Порошину, возившемуся около транспортера.

— Почему не работаете? — поздоровавшись, спросил секретарь обкома.

— Готовлюсь вот, — вытирая тряпкой руки, ответил Игорь и, взглянув на Дружинина, пояснил: — Рожь влажная, шибко полотно транспортера намокает. Ослабишь его — пробуксовка, натянешь сильнее — совсем не идет. К тому же и перекос, получается, ломаются планки, да и полотно рвется…

— Ну, и как быть, Игорь? — спросил Дружинин.

— Автолом хочу пропитать полотно. Сниму его, сверну в рулончик да в автол на часок. Вот и порядок. Тогда и роса вроде не страшна.

— Да ты и в самом деле перпетуум-мобиле придумал, — одобрительно и в то же время шутливо произнес Жерновой. — Ты скажи другое: когда валки подбирать будешь?

— Утром собираюсь.

— А теперь?

— Так видите, засядем же…

Жерновой походил по полю, потоптался, порыл каблуком сапога влажную землю.

— Давай, начинай пока без изобретения,— посоветовал он.

— Не потянет, говорю, засядем.

— Попробуй…

Игорь пожал плечами, переглянулся с Дружининым и, неохотно поднявшись на мостик, сел за руль.

Секретарь обкома хотя и не совсем был уверен, что комбайн сможет долго работать, но ему очень хотелось доказать и комбайнеру и Дружинину, этому молодому и, как ему казалось, малоопытному секретарю райкома, что он, Жерновой, прав. Пройди комбайн по полю из конца в конец хотя бы один раз, Жерновой заявил бы сегодня на предстоящем бюро райкома, что убирать можно в любую погоду.

Тем временем комбайн, урча, стронулся с места. Колеса, увязая в землю, обволакивались глиной. Вскоре закрутились мотовила, захлюпало в бункер набухшее зерно.

— Ну вот, ну вот же, — шептал Жерновой, стараясь не отстать от комбайна.

«А еще утверждали — не пойдет. Не знают полезного коэффициента проходимости машин. Такой выигрышный факт для всей области поучителен», — думал Жерновой, все еще следуя за комбайном.

Он хотел было остановиться и пожурить Дружинина, как вдруг комбайн осел в землю по самые ступицы.

— Подморина!—с досадой крикнул Игорь.

— Черт! — выругался Жерновой и, попятившись, провалился почти по колено в грязь…

17

«Росляковский» — это первый появившийся в Верходворье совхоз. Создали его на землях бывших колхозов — «Земледелец», «Факел» и «Нива».

Когда вернулся с курсов Кремнев и повел на собрании разговор об объединении колхозов, бабы воспротивились.

— Не будем сливаться, шумели они. — До войны и маленькие колхозы жили любо-дорого.

— Еще как жили-то. «Земледелец» в пору росляковского руководства не хуже «Организатора» гремел.

— Росляков у нас молодец был.

— Не молодеп бы — Героя не дали…

— Совхоз бы надо, бабы… на зарплату, — сказал высокий, сухопарый бригадир из «Факела». — Раньше-то у нас сколь людей было? А теперь где они?

— А ты будто не знаешь, Гаврюша? Те люди, как и наш соколик Иван Росляков, давно во сырой земле лежат.

— Знаю, бабы, — ответил бригадир. — Знаю. Я тоже войну не налегке прошел. Сколько рек переплывал под огнем противника. А вот я вас спрошу: людской молодняк у нас где? Все на лесозаготовки подались. Поглядите-ка, вдоль железной дороги — поселки и поселки.

— Лес, Гаврюша, тоже надо рубить.

— Надо, верно говорите, строим. А хлеб разве не надо сеять?

— И хлеб надо. Вот ты, Гаврил, нас здорово агитируешь, а скажи, сам-то зачем спровадил своего парня в город?

— И сам не крашусь, бабы, верно, спровадил. Но куда же деться — сами видите, трудодень-то который год тощенький.

— Гаврюша дельно говорит: будет зарплата, вернутся и люди к земле…

В ту ночь, как и в памятные ночи тридцатого года, колхозники до утра просидели на собрании. Под конец сошлись на одном: пусть будет совхоз. Когда стали придумывать название ему, Гаврюша сказал:

— Дадим ему имя земляка Ивана Рослякова?

Собрание словно этого и ждало — дружно захлопало в ладоши, и все увидели; поднялась Аннушка, худенькая и как всегда озабоченная, прерывающимся от волнения голосом она сказала:

— Спасибо вам, люди добрые, за память об Иване Ермолаиче.

— И тебе спасибо, Анна… за воспитание детей…

С того памятного вечера и стал Кремнев директором совхоза «Росляковский». Совхоз был разбросан по серым, тощим увалам, и объехать его на машине, осмотреть все поля — не так-то легко, особенно в ненастье.

Приглядываясь к поникшим от дождя посевам, Жерновой все больше и больше мрачнел. Конечно, и то правда — у крестьянина условия другие, чем у рабочего. Здесь цех под открытым небом, и успех дела зависит не только от нашего желания. Жерновой вспомнил Игоря Порошина, и ему стало неловко за себя, что он так опрометчиво поступил. И, словно желая поправить свою оплошность, сказал:

— А комбайнер этот у вас, видать, дельный парень. Даже свое усовершенствование придумал. Я и впрямь поверил в него, думал, пойдет комбайн…

— Засел-то он, Леонтий Демьянович, по другой причине, — пояснил Дружинин.

— Это мне понятно, — ответил Жерновой. — Для наших увлажненных почв комбайны должны быть облегченного типа. Чтоб коэффициент проходимости и маневренности был значительно выше. Не раз я говорил в министерстве, и об этом уже думают. Но ведь сразу все не исправишь. — И, помолчав, спросил: — А вы не пробовали приладить на колеса шпоры? Ведь шофера на грузовых машинах используют цепи, и — помогает… Подскажите-ка ему, он думающий механизатор. А насчет транспортера — это хорошо, об этом надо сегодня же в газету дать, распространить опыт на всех комбайнеров области.

Оттого ли, что он дал, как ему казалось, такой дельный совет, или оттого, что небо стало понемногу очищаться от туч и моросивший все утро грибной дождик стих, Жерновой вдруг как-то внутренне подобрел и, достав из кармана пачку «Казбека», протянул Дружинину.

Но этого внутреннего успокоения хватило ему ненадолго. Как только они пересекли ложбину и поднялись в гору, он уже с упреком сказал:

— Вижу, и у Кремнева вашего не работают. А ведь можно бы и силосовать…

— Нет, они теперь дома не усидят, — ответил Дружинин и попросил шофера свернуть направо. — Бригадир у них тут новый, наш Койков… И. скажу, неплохо начал…

Они поднялись на взгорок, остановились. У деревни каменщики возводили стены скотного двора, возле озерка женщины косили осоку и возили ее к силосной яме, а чуть поодаль, на луговине, расстилали лен — свежие золотистые дорожки тянулись вплоть до стогов, похожих на большие пузатые баржи.

Кремнева отыскали не в конторе, а за речкой Гремячей на заготовке торфа. Николай Семенович в коробившемся дождевике стоял у погрузочного мостика и, сжимая в руке трубку, что-то кричал бульдозеристу. Машина, точно огромный рубанок, строгала черную, отливавшую вороньим крылом, землю и сдвигала ее на мостик. С козырька мостика торфяная крошка сыпалась прямо в кузов самосвала.

— Ловко придумали,—здороваясь с Кремневым за руку, одобрительно сказал секретарь обкома. — Это хорошо, что люди не сидят дома. Только как же вы сумели уговорить их в такую непогодь работать?

— Скажите, Леонтий Демьянович, а кто вас уговаривал ехать к нам, да еще по такой дороге? — улыбаясь, вопросом на вопрос ответил Кремнев.

— Меня? Ну, обязанность, сознание долга… — с чувством достоинства изрек Жерновой.

— Вот и нас то же самое: долг, обязанность… И сознание, конечно…

— А вы, Леонтий Демьянович, спросите, как он начал работать, — сказал Дружинин.

— Ну, это нам известно как, — улыбнулся секретарь обкома. — Пришел, наверное, в контору, завел новую папку для бумаг…

— С папки у нас Забазных начинал, — заметил Дружинин. — Николай Семенович в конторе появлялся только вечером.

— Чем же тогда он днем занимался?

— Пусть сам расскажет.

— Чего же говорить — дело пройденное,— шутливо отмахнулся Кремнев.

— Ну нет, уж вы расскажите, — заинтересовался Жерновой. — Это любопытно.

— Любопытного тут мало, Леонтий Демьянович, — ответил Кремнев. — Лето у нас короткое, с дождиками. Здесь ведь не завод, крышу над головой не поставишь… Раньше в семье-то как бывало — отец знал, кого куда и в дождь нарядить. А здесь ведь тоже семья, только побольше малость. Чего же мне в конторе околачиваться, надо к людям… Вот и решил вначале с каждым познакомиться. Заходишь в дом и видишь все как на ладони: и порядок какой, и как живут люди, и в чем нуждаются. Смотришь, одной семье надо помочь хлебом, другой — перекрыть дом. Позаботишься о человеке — человек-то добрее становится. Он силу в себе почувствует, станет себя больше уважать. — И вдруг, спохватившись, спросил: — Признавайтесь, проголодались? — и повернулся к костру, который уже прогорал.

— Теперь мы взбодрим его, — сказал Кремнев. — Трактористы тут обедали… А мы свое блюдо изготовим… Отбивных да бифштексов, конечно, у нас не будет, а каша пшенная с дымком — завсегда есть…

Кремнев сбросил с себя темный, коробившийся от сырости дождевик и. оставшись в полувоенном вылинявшем кителе, таких же галифе, резиновых сапогах с широкими голенищами, принялся за дело. По-мужски неуклюже он помыл котелок, потом налил в него из бидона воды, положил крупы, соли и повесил его над вновь разгоревшимся костром.

Через каких-нибудь полчаса каша была уже готова. Горячая, разварная, она ароматно пахла и дразнила аппетит.

Николай Семенович достал из большой корзины тарелки, положил в одну из них несколько ложек каши, полил сверху маслом и подал ее Жерновому. Потом стал угощать Дружинина и шофера.

— Ай да каша — пища наша, — обжигаясь, хвалил Жерновой. — Пожалуй, она не только вкуснее, но и сытнее знаменитой тру-хинской ухи. — И он весело, по-мальчишески подмигнув шоферу, рассказал, как собирались их накормить ухой в Фатенках.

— Может, добавить? — спросил Кремнев.

Жерновой ответил не сразу, словно раздумывая, как ему поступить, и все же не устоял — протянул тарелку.

— Кашу в рот возить — не дрова грузить.

Все рассмеялись и тоже потянулись за добавкой.

Потом выпили по стакану молока, закурили. Откинувшись к дереву, Жерновой лениво выпускал изо рта колечками дым и наблюдал за бульдозером, который по-прежнему деловито строгал торфяной пласт.

Рядом с Жерновым сидел с трубочкой во рту и Кремнев. Докурив, он выбил о пенек пепел, достал из полевой сумки карту и, не спеша развернув, разгладил ее рукой. Карта была не старая, но изрядно потрепанная, — видно, что хозяин не расставался с ней, как не расставался со своей небольшой с изогнутым чубуком трубкой, которую все еще держал в руке.

— Вот наш совхозный массив,— сказал он. — Видите, как деревеньки разбросаны, ровно черт горохом играл да рассыпал. Что ни полянка — деревенька в десять, а то и в пять домов. И сеем по старинке, в каждом поле все есть — от репы до гороха.

— И клевера? — хитровато усмехнулся Жерновой.

— И клевера, — спокойно ответил Кремнев и, на миг вскинув на него открытый взгляд, снова стал набивать табаком трубку. — Клевера и травопольная система — это две вещи разные, товарищи. Давайте говорить по-честному, откровенно. Скажите, разве раньше была у нас в здешних краях эта самая система? До системы ли, когда и севооборотов не было. Спасибо, хоть сеяли клевера, а то бы совсем запустили землю.

Кремнев прижег трубку спичкой.

— Тут у нас еще одна думка есть, — сказал он. — Я нынче был на стройке комбината. Строят они там дома. И вот в одном месте экскаватор наткнулся на известковый туф. Начальник стройки к нам: так, мол, и так, ребята, пользуйтесь моментом… Я приехал, осмотрел, и верно — пласток неплохой. А мы ведь откуда известь возим? Как говорят, за морем телушка — полушка, да рубль перевоз. А тут совсем рядом. Торф да известь для наших полей — это то, что и надо.

— Ас деревеньками как решили поступить? — спросил Жерновой.

— Поселок городского типа собираемся строить, Леонтий Демьянович, — ответил Кремнев. — Правда, у нас электроэнергии своей нет, но и тут обещали помочь нам. А будет энергия— кирпичи станем делать. Будет кирпич — будут и дома. Глядишь, годиков через пять и людей соберем в один центр. Да и не только деревеньки — и поля и луговья сводить надо. — И Кремнев ткнул чубуком в левый угол карты. — Леса, кустарники, речушки мелкие… Овец надо разводить, коров. Специализацию вводить. А нам свиней рекомендуют, кур. Нельзя так планировать, товарищи!

— А кто вам мешает? — насторожился Жерновой.

— Все — и район и область. Дайте нам свободу, не мешайте…

— Из-под контроля хотите уйти?

— Ничуть, Леонтий Демьянович, — еще настойчивее возразил Кремнев. — Дайте нам конкретное задание: столько-то тонн, скажем, сдать хлеба, столько-то мяса, молока… Да не на один год, а на несколько… А как мы все это добудем, что станем сеять, какой скот разводить — об этом разрешите подумать нам с людьми нашими. Доверьтесь, одним словом…

18

Жерновой ворочался на узкой райкомов-ской кровати, не раз вставал и курил и снова ложился, приказывая себе: спать, спать… Но перед ним снова вставали люди, которых он

нэданнэ зстретил,— и худенький седой старичок с подстриженными в скобку волосами, и молодой, энергичный Дружинин, и уверенный в себе Кремнев…

«Доверьтесь, не подведем», — вспомнил он слова Кремнева. — Но могу ли я, секретарь обкома, довериться им, поступать так, как они хотят? Не ошибусь ли в таком трудном деле? Не бросят ли мне в глаза при очередной встрече: «Дыроватоты судишь, товарищ Жерновой»? Нет, дорогие товарищи, мало мне одного доверия. У партийных работников есть святое правило: доверяй, но и проверяй. Не бери все на веру. Я всегда поступал так, и только так. Вот и нынче хотел доказать… Думал сделать лучше, а получилось хуже — загнал комбайн в вязун. Что обо мне подумали комбайнеры? Как расценили мой поступок Дружинин, Кремнев?» И снова перед глазами встал старик. Большие со скрюченными пальцами жилистые руки. Спокойный, несколько глуховатый голос: «Все дело ноне в хлебе, робя…» И прав он. Нынче вырос хороший урожай. Будет чем рассчитаться с государством. Будут и семена. И колхозникам достанется вдоволь на трудодни. Надо только успеть убрать. Теперь дорог каждый час, каждая минута…»

Жерновой повернулся на другой бок, взял со стола журнал, прочитал полстраницы и, отложив его в сторону, позвонил Янтареву.

— Сводка по федерации за декаду поступила? — спросил он.— Как там идут соседи? На каком месте Лазуренко? На два уже обогнал?! Как это он успел? Узнай у Пекуровского, включил ли он завтрашний отчетный день?.. А почему? Предположительно можно же знать, сколько заготовил!…

С неудовольствием он опустил трубку, прошелся босыми ногами по вытертой старенькой ковровой дорожке, толкнул рукой оконную створку. Пахнул холодный, влажный воздух. Дождь перестал, но, видать, совсем недавно — с крыши в кадку падали легкие редкие капли.

За окном в предрассветной дали угадывалось Краснолудье. Сколько колхозов… А заводов сколько, леспромхозов, новостроек… Какие же надо плечи, чтоб выдержали такой груз?

Жерновой снова взял трубку и вызвал Дружинина.

— Не спишь? Знаю, что не спится. Но все же надо и спать. Хоть мы с тобой и партийные работники, но без сна не обойдемся,— шутливо сказал он и уже строже и доверительнее: — Так вот, с рассветом я выезжаю в Краснолудск. Надо поднажать на хлебосдачу. У начальника стройки возьми на уборку людей. Будет упираться — решай вплоть до вызова его на бюро. Никакой скидки. Насчет авансирования? — И, помолчав, добавил: — Обождем с авансом пока… Посмотрим, как план выполнять будешь…

Остаток дня Игорь провозился с комбайном. Он несколько раз бегал с топором в лес, под-кладывал ольховник под колеса. Но все было напрасно.

Умаявшись, он сел на обочину дороги и достал папиросы. «Говорил же, не пойдет,— с досадой подумал он.— Без трактора теперь никак не вылезти. А где его взять, этот трактор?»

Он откусил кончик папиросного мундштука, выплюнул его. Вот уж не повезет так не повезет! А тут еще наказывала вовремя вернуться домой, нигде не задерживаться — у Клани день рождения.

Докурив папиросу, Игорь завел мотоцикл и поехал домой. Опустившиеся на землю сумерки и вязкая дорога не позволяли ехать быстро. Да он особенно и не торопился — домой его не тянуло. И чем ближе Игорь подъезжал к деревне, тем тягостнее становилось на душе.

Еще издали Игорь увидел свет в горнице. Это полыхает тещина люстра с замысловатыми медными кренделями. Ее зажигают в Купоросихином доме в особых случаях, когда собираются гости.

Игорь не спеша снял с себя в сенях промокший ватник, стараясь оттянуть время, неторопливо умылся, утерся свежим полотенцем.

— Мог бы и другим утереться, не видишь — для гостей, — проворчала вышедшая в сени теща и склонилась над пузатым бочонком.

Брызнула тугая струя в большую начищенную ендову, запела, забулькала. Нацедив браги, старуха заткнула деревянным кляпом отверстие в бочонке, на ходу отведала из ендовы.

Вернувшись в горницу, сообщила гостям:

— Игорий Иванич наш заявился.

— Наконец-то,— сорвалась со стула Кланя с рюмкой в руке и. завидев мужа, весело добавила: — Где же ты пропадало, горе мое луковое?

Игорь не ответил,— здороваясь, он оглядел гостей. На диване сидел Платок Забазных, напротив него, на стульях, — худенький и рябоватый директор маслозавода с женой, которая была выше его на полголовы.

— Так-таки и не хочешь меня поздравить? — все еще не выпуская рюмки, уже с обидой спросила Кланя.

— Да ведь я поздравлял уже.

— Так в прошлый-то раз мы Кланиного андела отмечали,— пояснила теща.— А теперь другой поднять тозик надо… Поднимемте, дорогие гостеньки!

— Ваше здоровье;— поддержал ее Забазных и, запрокинув голову, быстро вылил пузатую рюмку в рот.

Выпил и директор маслозавода. Чокнулись и пригубили из рюмок женщины.

— А ты чего же, Игорий Иванич, церемонишься? Выпей, — опять пропела теща. — Дома, в кругу своей жены, всегда можно.

— Как это ты сказала, Клавдия? Луковое горе, что ли? — подцепляя на вилку дряблый, с разлохмаченными краями грибок, спросил, усмехаясь, директор. — Поясни нам, отчего в наше счастливое время ты так назвала своего супруга —горе, да еще луковое?

— Это Клавдия Михайловна аллегорией выразилась,— желая смягчить разговор, пояснил за молодую хозяйку Забазных и, хлопнув Игоря по плечу, спросил: — Не так ли, старик?

— Да вы закусывайте маслицем-то, — не сводила глаз с гостей Купоросиха. — Егорий Потапыч, ну-тко…

— Не угощайте, мамаша. Хоть я тоже глава на заводе, а масла не люблю.

— Это я его отучила, чтоб не полнел да не старел, — заметила жена директора.

— И сама, Нонна, не ешь? Телесами-то ужели с грибов этакая?

— В молодости, не скрою, любила жирное, а теперь и я не пользуюсь жирами, разве что в пищу кладу. Теперь на витаминах больше. Да чего тут, давайте-ка лучше попросим самого хозяина штрафную выпить.

После того как Игорь выпил штрафную, Купоросиха подсела к Платону Забазных и тронула его за руку:

— Посмотри-кось, Платон Власьич, на птенчиков-то моих. Как два воробышка сидят. Но ведь сами знаете, вы человек образованный, этим воробышкам тоже зернышки нужны. Нельзя ли усадебку на Игория нарезать, Платон Власьич? У вас ведь он работает…

— Зачем вы говорите-то об этом? — обиделся Игорь.

Но тут теща подняла руку с растопыренными пальцами:

— И-го-ри-й! Ты чего такого понимаешь в жизни? Поработал — да домой, да за книжки. А до них ли теперь, когда свилась семейка! Надо о хозяйстве думать. Вам только’ на стол неси пожирней да зажаристей, а откуда взять?

— И не прошу…

— У тебя, Игорий, жена! Дитенок малый скоро будет.

— И ему хватит.

— Ну вот, поговори с этаким…

— Устрою, Домна Архиповна,— пообещал Забазных.— Устрою… Это же все в моих руках: дам команду — бригадир саженем раз-два, и готово.

— А я вот спрошу вас, Власыч,— громко икая, подстал директор маслозавода.— В будущем и для моего коллектива землицы у вас нельзя заполучить?

— Конечно же, — ответил раскрасневшийся Забазных. — Только условие — помогать мне в уборке.

— Это мы завсегда шествуем. — И. встав, директор полез целоваться, приговаривая: — Дружески шествуем, дружески…

Как только гости разошлись, Купоросиха, не утерпев, упрекнула зятя:

— Шальной ты. Игорий. Ну-к, председатель дает — да отказываться?

— Не встревай в наши дела, — оборвал он тещу.— Не лезь, говорю…

— На-кось, как заговорил, зятенек! Кланя, ты слышала?

Игорь схватил. недопитый стакан водки и, судорожно сжав его, на глазах тещи залпом выпил.

— Вот так Игорий! Стаканами опрокидывает и не морщится! А еще спервоначалу куражился, дескать, не могу, организма не принимает.

Вдруг в это время Игорь резко встал с поднятым пустым стаканом. Купоросиха всплеснула руками:

— Люстру-то, люстру угробит, разбойник!

— И угроблю…

— А-а-а! Кланя, спасай, Кланя! — И старуха повисла своим грузным телом на плечах у зятя.

20

На следующий день утром к дому Купоросихи подкатила эмтээсовская передвижная мастерская, которую ласково величали «сестрой милосердия». Из кабины выбрался сам директор Волнухин и, слегка ссутулясь, пошел по тропинке к крыльцу.

— Игорь-то дома? — войдя в избу, спросил он.

— На повети вон прохлаждается, — сквозь зубы ответила старуха и загремела на кухне чугунками.

— Не захворал ли?

— Как же, возьмет его боляток.— И, выскочив с ухватом в руках, Купоросиха запричитала: — Вчерась как накукарекался, как начал воевать да подбрасывать… Кланя вон так с подзатыльниками и ушла. К фершалу надо бы да в милицию за такие проделки. Принимайте меры. товарищ директор, а то мы сами не вытерпим, примем.

Волнухин, нахмурившись, слушал старуху. Но вскоре понял, что всех ее жалоб не переслушаешь, сам пошел проведать Игоря.

Поветь была заставлена всякой домашней утварью — бочками, кадками, ларями, и Волнухин не сразу отыскал меж них своего комбайнера. Тот, одетый, лежал на голом полу: под головой — охапка прошлогоднего слежавшегося сена.

— Ты чего же, Игорь? — с укоризной проговорил Волнухин. — Аль не видишь, погода какая? Сам товарищ Жерновой проверял твой комбайн, а тебя и на месте нет. Ведь дано же тебе указание в пять часов на работе быть!

Игорь приподнял отяжелевшую голову, что-то пробурчал и снова уткнулся лицом в сено.

— Уж и впрямь не с похмелья ли? — удивился директор. — Ну-ка, покажись. Так и есть, напоили, видать, парня.

— Споишь его, — огрызнулась сзади старуха. — Пробовали за руки держать, да где там — стаканищами опрокидывать начал.

— А-яй-яй… Вот как ты на мобилизацию секретаря обкома отвечаешь, а-а? А я еще тебе рекомендацию в партию дал. Да разве мыслимо эдак в обществе вести себя?

— Так его, так, товарищ директор… Спасу от него не стало. Пуще его кали, во всех направлениях. — И теща схватила зятя за руку. — Ну-ко, ученый-переученый, вставай…

Игорь с трудом поднялся, оперся о ларь. Пошатываясь, он молча выбрался из закутка. Зачерпнул пригоршнями воды из кадки, стоящей под водостоком, плеснул в лицо и принялся заводить мотоцикл. Руки дрожали, не слушались…

К полудню Игорь вытянул комбайн из под-морья. Работа на какое-то время отвлекла его от гнетущих мыслей, однако нет-нет да и вспоминал жену. И чем больше думал о ней, тем яснее становилось, что со всем этим надо кончать… А вдруг все останется так, как было? Неужели так и живут люди, — не любят, но подделываются под любовь, стараются показать, что у них все в порядке? Какая же это жизнь? Кому она нужна? Надо уходить… А как посмотрят другие на это? Хотя бы та же Инна-Длинна? Или, может, смириться, стараться угождать теще. Но ведь так жить — значит говорить друг другу неправду… Зато уж никто не упрекнет, а в райкоме комсомола наверняка будут довольны.

Ему снова захотелось увидеть Маринку, поговорить с ней. Может, доехать до Фатенок, слышал, она там работает…

Под вечер на поле завернул возвращавшийся из колхоза Дружинин. Пока Игорь объезжал круг, он походил по полю, потрогал рукой пухлые валки. Солома от вечерней прохлады уже слегка повлажнела. Дружинин посмотрел стер-ню — не высок ли срез, и, оставшись довольным, закурил.

— Ну как? Не буксует? — спросил он, когда Игорь, поравнявшись с ним, остановил комбайн.

— Пока нет.

— Вот и хорошо. Теперь, ты друг мой, жми на все педали. Время для уборки у нас ох какое короткое. И обязательство ты взял не маленькое.

Игорь машинально кивнул в ответ, все еще думая о своем: «Маринка, Маринка! Если бы увидеть тебя, поговорить… И Фатенки-то не так далеко — можно бы обернуться быстро…»

— Харчи-то у вас есть? — перебил его мысли Дружинин.— Если что, просите у Кремнева, не стесняйтесь.

— Будем просить, — отозвался Игорь, все еще думая не о том, о чем его спрашивал Дружинин.— Сергей Григорьевич…— неожиданно для себя начал он.— Вот какое дело… Мне бы отлучиться на денек надо.

— А что у тебя?

Игорь опустил глаза: сказать правду или обождать? Сказать бы, но какой толк? Все равно не отпустит, ведь в самом деле уборка, понимать надо.

— Секрет, значит? — усмехнулся Дружинин.

Игорь и на этот раз не ответил, надвинул на глаза кепку с пуговкой наверху и, повернувшись, молча пошел к комбайну.

Поздно вечером, когда уже выпала роса и работать на комбайне стало трудно — площадку забивало отсыревшей соломой,— Игорь сел на мотоцикл и помчался в соседнюю деревню. Подъехав к дому, стоящему у самого оврага, постучал в окно.

— Переночевать, Валера, пустишь?

— Чего же спрашивать, заходи, — отозвался тот и, открыв дверь, впустил гостя в избу.

Они наскоро поужинали и, так как время было действительно позднее, сразу же завалились спать. Игорь лежал и думал, что зря он» не рассказал обо всем Дружинину. Надо было рассказать все, все. Сергей Григорьевич понял бы меня, посоветовал, как быть. А может, идти к отцу Маринки и прямо ему все выложить? Но ведь он скажет, что у тебя жена есть. Как же быть-то теперь? Что делать?

Прошло еще с полчаса, Игорь ворочался. Наконец не вытерпел и, приподнявшись, тихонько окликнул:

— Слушай, Валер, ты не спишь? Будь другом, съезди завтра к Купоросам. Забери у них мое все — белье, книжки…

— Неужто уходишь?

— Ухожу.

21

Узнав о том, что Игорь Порошин ушел от Клани, Инна возмутилась до глубины души. Ведь совсем недавно она дала ему прекрасную характеристику, так сказать, поручилась за него, что он никогда ничего плохого не позволит, ни в труде, ни в быту…

Она тотчас же направилась в райком партии и попросила возвратить характеристику, заявив, что нельзя таких неустойчивых людей рекомендовать. Но ей отказали: Порошин уже принят партийной организацией в кандидаты, и теперь вопрос о нем будет стоять на бюро райкома.

Инна забеспокоилась: в каком же незавидном” положении окажется она сама на заседании бюро. И чтобы не попасть впросак, она в тот же день пошла на прием к Дружинину. Вначале она рассказала ему о том, как проходят комсомольские собрания, затем договорилась о дне проведения пленума и только в самом конце разговора, будто между прочим, заметила:

— Ошиблись мы, Сергей Григорьевич, в одном нашем товарище.

— В ком?

— Да вот есть такой… Порошин.

— Игорь Порошин?

— Понимаете, женился… И вот имею данные, что оставил жену.— И, словно чувствуя свою оплошность, стала пояснять: — Мы ведь до сегодня ничего не знали. Характеристику даже хорошую дали… Но поскольку он нарушил комсомольскую этику, мы, разумеется, не можем давать ему положительную рекомендацию. Пусть он и хороший производственник, но… С нашей стороны все же непоследовательно будет.

— В чем .непоследовательность?

— Так мы же его предупреждали, чтоб в быту-то он, как стеклышко, чист был. А он видите, как поступил? Не оправдал нашего доверия,— ответила Инна и вдруг заметила, как изменилось лицо Дружинина, словно он стал чем-то недоволен. И, стараясь оправдаться перед секретарем райкома, добавила: — Подумать только, провел и меня, обманщик!..

— А вы были у него? — спросил строго Дружинин.

— Не успела еще, Сергей Григорьевич. Да и скрытный он какой-то, все равно не откроется мне.

— Вот это и плохо, что не откроется. Какие же мы руководители, если люди не идут к нам за советом? Поломалась машина — придут, а вот беда у человека стряслась — мы об этом узнаем самыми последними. А ведь живем-то мы не ради машин, машины созданы человеком и — для человека. Жалеете, что не успели вызвать его на бюро. А надо ли?

— Как же без бюро-то, Сергей Григорьевич? Ведь сколько мы твердим об этом? На пленуме даже вопрос о дружбе и товариществе стоял…

— Вопрос-то стоял, не спорю. Но там говорили вы вообще, давали советы всем. А вот каждого в отдельности не знаем. Кто как живет? К чему стремится? Какие у него мысли.

t’j

мечты? В чем он силен и в чем слаб? Что у него лежит на душе? К примеру, взять Игоря. Допустим, что он вернется к семье, ну, а дальше как? Уверены, что от этого будет польза? Найдут они ключи к сердцу друг друга? Или будут жить вместе, под одной крышей, и по-прежнему оставаться чужими?

Дружинин достал папиросы и, подойдя к окну, закурил. Среди множества секретарских дел, самых разных и, казалось, самых неотложных, вопрос о судьбе Игоря вдруг как-то сразу выдвинулся на первый план, как будто и был тот самый неотложный и важный, который надо решить немедленно. Да это и было для Дружинина сейчас именно так. Как только приехал в Талицу, он сразу заметил Игоря… Вместе работал с ним в МТС, посоветовал ему поступить в вечернюю школу. Он видел, как на его глазах рос парень, внутренне становился богаче, и Дружинин радовался этому. И вдруг такое говорят о нем…

Когда Инна вышла из кабинета, Дружинин позвонил жене и сказал, что, вероятно, к ужину он запоздает — хочет поехать в колхоз и повидать одного комбайнера.

Часом позднее Дружинин разыскал Игоря на кожуховском поле — комбайнер только что сдал агрегат своему напарнику. Дружинин заметил, как Игорь изменился. Лицо осунулось и потемнело, волосы не подстрижены и клоками выбивались из-под кепки.

Дружинин подошел к куче соломы, поворошил ее, пытаясь найти уцелевшие колоски, но их не оказалось. За работу следовало похвалить — Игорь заслуживал этого, но Дружинин на этот раз вел себя по отношению к нему сдержанно.

— Ну что ж, как будто неплохо, — вернувшись к комбайну, сказал он. — Поработал, пора и отдохнуть. Может, подвезти тебя?

— Я ведь не живу дома-то, — признался Игорь. — Ушел я, Сергей Григорьевич, от них.

— Как же это получилось?

— Всего сразу не расскажешь, — уклончиво ответил Игорь и потянулся в карман за папиросой. — Тут ведь такое дело.!. Ну, не уважаем, что ли, друг друга, не любим вроде как…

— А может, ты в чем и сам виноват?

— Так я же и не оправдываюсь, Сергей Григорьевич.

— Если ты виноват, надо вернуться и извиниться…

— Перед тещей, что ли?

— Да ты не сердись. Я ведь тебе помочь хочу. Теща что — не с тещей жить, а с Кла-ней. С Кланей надо и говорить. Может, возьмем да и съездим сейчас к ним?

— К ним? Ни в жизнь!

— У вас же ребенок будет…

Игорь не ответил, он и не знал, как ему ответить на это, стоял растерянный и жалкий.

— Вот видишь… И трудно ответить — это верно, — сказал Дружинин. — Я хоть и постарше тебя, а тоже молодожен. И знаю, советовать в этом деле нелегко. Только съездить-то туда надо бы, а? Познакомишь меня с женой. Посидим, побеседуем…

— Не получится разговору, Сергей Григорьевич, — словно прося пощады, сказал Игорь. — Они же знаете какие купоросы ядовитые.

— Не поедешь?

— Не поеду.

«Не перегорело, видать», — подумал Дружинин.

— Ну что ж, тогда до свидания, — сказал он. — Только подумай хорошенько обо всем. На днях как-нибудь встретимся, договорим… А насчет уборки — поднажмите, ребята, сентябрь ныне обещает быть дождливым.

22

Жерновой однако крепко перетряхнул в Краснолудске руководящие кадры. В обкоме ли, в облисполкоме — куда ни загляни, — повсюду новые люди. Но это только казалось на первый взгляд. Так или иначе, многие из них были давным-давно знакомы друг с другом. Они только сменили места работы: тот, кто был подчиненным, неожиданно стал начальником, а начальник подчиненным. В руководящий аппарат мало кого выдвинули из низов, из числа рядовых работников, по-прежнему осталась та же старая «обойма» установившейся здесь номенклатуры, которая была и до Жернового.

Но Жерновой считал, что все идет своим чередом. Беспокоило лишь одно: кто же будет председателем облисполкома — так сказать, его правой рукой? Кое-кто советовал Федора Янтарева. Но ведь Янтарев слишком упрям, человек со своим мнением, чуть что — не сразу и уломаешь его. Вот и ныне… Когда Жерновой вернулся из «дальнего угла», ему захотелось рассказать о своей поездке прежде всего Янтареву, который тоже — только что из командировки.

— Давайте обменяемся мнениями, — собрав секретарей обкома, сказал Жерновой и начал первым.

Конечно, секретарь обкома не всем увиденным был доволен, но после того, как он побывал у Кремнева, настроение его улучшилось и дорожные неприятности как-то сгладились сами собой.

— Понимаете, как товарищ Кремнев развернул дело, — рассказывал он. — Заготовляет торф… Собирается строить поселок городского типа. Через год наш дальний угол и не узнать… И Дружинин… Я сперва думал о нем иначе, а посмотрел — ничего, потянет район. Был и у Трухина… Ну, этот, конечно, опытный работник. Помните, самый плохой колхоз там был? Теперь Глушков Матвей его возглавляет, — тоже кое-что придумал. На кипрей собирается вывозить пасеку. Это же, представляете, — деньги… Раньше, помню, пасеки у кого были — у богатого мужика. А богатый мужик понимал, где деньги даровые можно ухватить.

Жерновой достал папиросу, закурил.

— Ну, а какие у вас впечатления, товарищи?— выпуская изо рта табачный дым, спросил он.— Федор Терентьевич, вы-то как съездили?

— Вы вот здесь, Леонтий Демьянович, хвалите Трухина, а ведь он опять о семенах не думает…

— Ну, конечно же, Федор Терентьевич, — прервал его Жерновой, вдруг почему-то приняв его замечания на свой счет. — Конечно же, и у Трухина есть недостатки, есть, но в целом-то район с его приходом прогрессирует…

— Вот я и говорю, по семеноводству пока прогрессирует в обратную сторону. И. может, не хвалить его надо, а призывать к строжайшему порядку.

Слушая Янтарева, Жерновой опять подумал: «Нет, Янтарев, ты мне тут не помощник… Ты только отрицательные стороны подмечаешь, а положительного не видишь. На положительном надо воспитывать людей, на успехах…»

Сразу же после разговора он достал личные дела членов бюро. Просматривая их, Жерновой вдруг вспомнил о Селезневой: «Не выдвинуть ли ее на пост председателя? Образование есть. Опыт руководящей работы — тоже. К тому же и женщина, а женщины — народ покладистый».

В тот же день он написал об этом в Москву — и снова взялся за сводку об уборке.

Урожаи в Краснолудске удаются по-разному, год на год не приходится. Бывают годы ржаные, когда уродится одна озимая рожь, а яровых — нет; бывают, наоборот, яровые хорошие, а рожь или вымерзнет или колосом не выйдет; бывают годы гороховые — гороху нарастет невпроворот, все поля уставят темно-бурыми стогами: бывают неурожайные, лихие годы — ни ржи тебе, ни гороха, ни овса… И тогда одна надежда у людей—податься в лес, на заработки.

Нынче, на счастье, все удалось. Тут тебе и рожь колосиста, и ячмень-усач тяжеловесен, и горох стручист, и лен чуть не до плеча. Только успевай убирать.

Не прошло и месяца, как уже в обком посыпались рапорты. Пока что поступали они только от передовых колхозов, но пройдет какое-то время —и будут отчитываться в целом районы. И, уж конечно, первыми это сделают южные…

Приглядываясь к сводкам, Жерновой отдавал предпочтение полянцам, одному из передовых южных районов области. Иначе и не должно быть — и район, все знали, крепче, и руководство… Поэтому для всех было неожиданностью, когда в последние дни полянцев обогнали три других района, и первая, самая первая телеграмма о выполнении плана по хлебу поступила из Верходворья.

Вечером Жерновой собрал членов бюро и, держа в руке телеграмму, сказал:

— Не думали, а вот смотрите-ка, Дружинин-то отвоевал переходящее знамя.

— В этом повинны вы, Леонтий Демьянович, ездили-то вы туда, — потирая руки, промолвил Пекуровский.

— Ну, нет, товарищи, не будем чужие успехи приписывать себе. Тут в другом секрет: урожай в этом году у них отменный.

— Я же говорил, что им заниженную норму дали, — опять вставил Пекуровский.

— Это всегда можно отрегулировать, — заметил Бруснецов.

Мысль Бруснецова Жерновому пришлась по душе. Он окинул взглядом собравшихся и, увидев вдруг нахмурившегося Янтарева; спросил:

— Уж вы, Федор Терентьевич, опять не против ли?

— Вообще-то я считаю принцип этот с «дополнительными» не совсем правильным, — ответил Янтарев. — В годы войны, может, у нас и было основание поступать так, но теперь, теперь же другое время… Дополнительными заданиями мы не только вводим уравниловку в распределении доходов, но и главное — подрываем веру у колхозников в справедливость оплаты труда… Мы лишаем их материальной заинтересованности, и вообще мне не понятно, почему у нас такая поспешность? Уборка еще в разгаре, семена не засыпаны…

— А на что семенные участки? — спросил Пекуровский.

— А знаете ли вы, начальник сельхозуправления, что из себя представляют ваши семенные участки? Скажем, у того же Трухина? Это только фикция, что семенные. Там все посевы перепутаны. В хлебосдачу везут первое попавшееся зерно… Это же нарушение постановления, но мы не замечаем, мы звоним в один и тот же колокол: «Давай форсируй

план!»

— Уж вы це против ли плана?

— Я против произвола в планировании, Леонтий Демьянович, — уже тверже сказал Янтарев. — Решая одну задачу, мы зачастую не думаем о другой, о третьей… У нас все как-то получается разобщенно, без взаимосвязи. А ведение сельского хозяйства без этого ведь немыслимо. Сейчас идет осень… А пора уж думать и о будущей весне, о семенах… Пора думать о зимовке скота… думать о кормах, о фураже…

— О фураже вы напрасно беспокоитесь, — приподняв руку с растопыренными пальцами, словно бы стараясь оградить себя от возражения, спокойно ответил Леонтий Демьянович. — Выполним план, обратимся к министру, дадут комбикорма… помогут… И с семенами, полагаю, мы выйдем не хуже других. Не первый год живем, — закончил успокоительно он и, считая вопрос решенным, перевел взгляд на Пекуровского. — К вечеру прикиньте урожайность в разрезе районов, подсчитайте процент изъятия зерна с гектара. Что же касается знамени, будем присуждать по окончательным результатам…

23

Ночью Жерновой сам позвонил в Верходворье и. услышав голос Дружинина, первым делом поздравил его с успешным выполнением плана по хлебу.

— Неплохо у вас, неплохо, — сказал он приветливо. — Мы обсудили итоги работы, отметили вас персонально, но знамя все же решили пока не передавать. Надо подтянуть общий областной процент. Придется, товарищ Дружинин, раскошелиться — с вас пятьсот тонн причитается.

— Но позвольте, Леонтий Демьянович, — начал было Дружинин.

— Ничего, ничего, мы видели с вами — урожай у верходворцев нынче хороший. К тому же и норму в этом году мы, по секрету скажу, несколько вам снизили. Обсудите с товарищами создавшееся в области положение… Дело, конечно, не легкое, но помните, на трудностях и закаляются наши кадры. Начните, как всегда, с передовиков. Договоритесь с товарищем Щелкановым. Он депутат облсовета… Скажите, чтоб сдал минимум сто — сто пятьдесят тонн. Пусть вызовет на соревнование Кремнева. За ним пойдут и другие. Вот так… Ну что ж… желаю вам успехов…

Когда Дружинин опустил трубку, Валя, прислушавшаяся к разговору, не без тревоги спросила:

— Не в «Организатор» ли опять за хлебом?

— С них придется и начинать.

— Так и знала, — вспомнив недавний разговор с отцом, ответила с обидой Валя. — Раньше его не объезжали, а теперь и подавно…

Дружинина немного покоробили эти слова, но он сдержался, схватил со спинки стула брюки, дрожащими руками натянул их, быстро надел сапоги, пиджак и молча вышел на улицу.

Накрапывал дождик, робко шуршал по темно-бурой картофельной ботве, прихвачён-ной первым нежданным заморозком.

Дружинин не стал будить шофера, сам завел мотоцикл и, вскочив на сиденье, выехал за село!*

«Легко сказать — пятьсот тонн. Должен ведь Жерновой понимать: без хлеба колхозы не укрепишь, — думал Дружинин по пути в «Организатор». — Да он и сам в тот приезд был такого же мнения. И вдруг — новое задание! Чем все это вызвано? Ведь не требуют же с Краснолудья выполнения двух хлебных планов. Значит, это местная идея, внутреннее дело области. Какие-то районы поотстали, и вот за них приходится отдуваться другим. Почему, спрашивается, одни должны всегда идти коренными и тянуть общий воз в поте лица, а другие — плестись в пристяжке? Ведь земли-то у нас одни, машины тоже?

Но даже и не в этом дело, сложность в другом — откуда взять эти пятьсот тонн? Из продовольственного зерна? А что останется на трудодень? Почти что ничего, и район опять покатится вниз. Может быть, не трогать продовольственный фонд, а поубавить фураж? Но чем тогда кормить скот? В приплод пошло почти в четыре раза больше прошлогоднего. Без зерна — ни мяса не будет, нц молока. Откуда же тогда выкраивать эти пятьсот тонн? Из семян, что ли? Нет, к семенам прикасаться нельзя…»

Дружинин не заметил, как показалась колхозная усадьба, вот уже и ток, силосная башня, новенький, недавно построенный коровник…

«Уж не случилось ли что с Валей?»—стоя на обочине дороги, с тревогой подумал Петр Щелканов и, когда зять подъехал, нетерпеливо крикнул:

— Все ли у вас ладно?

— Все в порядке, — ответил Дружинин, здороваясь.

— А чего не спится?

— Жерновой не дает спать.

— Понятно… За хлебом, значит? — Щелканов выплюнул недокуренную папиросу, наступил на нее носком сапога, взглянул исподлобья. — Так как же это получается? Давно ли ты, Сергей Григорьич, мне говорил, что план выполни и — все?

— Придется, Петр Егорович, немного дать сверх плана.

—•- Знаю, как «немного», — еще больше нахмурился Щелканов. — Опять добровольно-обязательно? — И, помолчав, добавил: — Один решать не могу. Обсудим на правлении, поговорим с народом и, если решим, — выполним ваше указание. Но учти, придется тогда сдать и скот. Укажите, кому его передать?

— Скот не трогать!

— А что прикажешь?

— Сохранить надо скот, Петр Егорович!

— Черт вас в душу поймет! — все больше горячась, крикнул Щелканов. — Ну, как я сохраню его без хлеба? Не веришь — пойдем считать в контору.

Щелканов, как никто другой из председателей, любил считать. Каждая цифра для него имела свое магическое значение. Стоило прикоснуться к одной из них, как менялась и другая, а та, в свою очередь, тянула за собой остальные.

Не снимая с головы выцветший картуз. Щелканов сел за стол, взял счеты и озабоченно принялся стучать костяшками. У него уже все было размечено, каждому центнеру хлеба определено свое место. И вот теперь надо менять эти цифры, искать лишний хлеб… А лишний ли он в хозяйстве… Щелканов торопливо сбрасывал на счетах костяшки, и снова сердито метал их пальцами к левому краю, и снова морщился, будто от неуемной зубной боли.

— Будете брать хлеб — снимайте и меня! — в сердцах бросил Щелканов и с грохотом отодвинул счеты.

— Так отвечать нельзя, Петр Егорович…

— А так можно, товарищ секретарь? Сегодня у вас с Жерновым одна обедня, завтра — другая? Ведь мы, пойми ты, жить хотим. Раньше, бывало, мужик и тот свои ресурсы заранее знал, сколько дохода от хлеба получит, сколько ото льна. А я, председатель колхоза, сижу вот и не знаю: последнее ли это задание? Может, завернетесь с Жерновым еще разок-другой?

Слушая Петра Егоровича, Дружинин понимал, что тесть был по-своему прав. Поставь на его место Жернового, наверное, и он то же самое запел бы. Но Жерновой занимал другой пост и говорил совсем другое, и от этого «другого» теперь много зависело в верходворской жизни.

Так ни о чем не договорившись. Дружинин поехал обратно. Уже совсем рассвело. Не доезжая Верходворья, он встретил Сократыча.

— К вам еду за разъяснением, — сказал старик, слезая с лошади. — Не хотел, а пришлось… Вот квитанция по хлебу. Все как есть досрочно выполнили: и по весу и по культурам… Откуда же новое-то задание взялось?

Дружинин молча достал из кармана папиросы и протянул их старику. Прикурив от общей спички, спрятанной в пригоршни, спросил:

— Живешь-то сам как?

— Не важнецко, — признался тот. — Слыхал. наверное? Ушел ведь мой-то от них…

.— Это слышал.

— Конечно, шила в мешке не утаишь… Еду вот, о хлебе думаю, да и о них, дураках, приходится. Хлеб, к слову сказать, мудреное дело, а то для меня еще мудренее. Какой , манёвр найти, чтоб в семействе клеилось? И не придумаю. Потому и Игоря не виню, чего же винить — женился, как на льду обломился.

— А ёсли им уйти от старухи?

— Крапива-то старая не отпускает. Была вон у меня на днях. Плакалась в рушник, так, мол, и так… Просила принять меры. А какие я меры приму? Не важнецкое, одним словом, дело. Да чего об этом говорить. Разъясните лучше — с заданием-то как поступать? Область нажимает или своя инициатива появилась у вас? Ведь на животноводство замахиваемся…

— Знаю, Иван Евсеич, что животноводство без фуража остается.

— Вот и отстаивай фураж, к самому Жерновому стучись. Докажи, что баланец-то хлебный в колхозах не резина, не растянешь…

Вернувшись в райком, Дружинин тотчас же позвонил Жерновому и сказал, что с хлебом в районе положение напряженное, даже в самом лучшем колхозе у Щелканова…

— Подсчетами, что ли, вы занимались? — прервал его вопросом Жерновой.

— А как же не считать, без фуража остаемся, Леонтий Демьянович…

— Вы бросьте мне это доказывать, Дружинин, — крикнул Жерновой. — Еще хлеб в скирдах у вас… А сколько на корню? Знаете, сколько при поздней уборке в прошлом году было потерь? Организуйте по-боевому работу — вот вам экономия, вот и — задание. А вы, вместо того чтобы форсировать уборку, с подсчетами носитесь… Да разве с этого начинать надо? Надо собрать бюро. Сказать, что состоялось такое решение… Кстати, к вам выехал на помощь товарищ Янтарев… Как только приедет, дайте каждому члену бюро конкретное задание. Там, где можно взять больше хлеба, поезжайте с Ромжиным сами… С этого и начните… Три дня сроку вам…

24

Трое суток Жерновой не отходил от телефона. Трое суток районные и областные работники метались на забрызганных грязью «газиках» по разбитым осенним дорогам. Трое суток беспрерывно днем и ночью гудели машины, доставляя на государственные склады зерно.

Как только наступало утро, Жерновой включал радиоприемник и с тревогой слушал последние известия. И если среди скупых сообщений о выполнении плана хлебозаготовок не упоминались соседние области — успокаивался: не обогнали пока что Краснолудье. •

Рапортовали о заготовках хлеба еще только Украина, Казахстан, Дон, Поволжье… Области же средней России, а тем более северные, молчали. «Интересно, кто же выскочит из соседей первым? Ужели опоздаем?» И снова Жерновой садился к телефону, снова звонил, теперь уже не только секретарям райкомов, но и председателям колхозов, звонил всем, от кого зависело выполнение плана.

И вот, кажется, то, чего он так долго и тревожно ожидал, свершилось. На длинном секретарском столе, обтянутом зеленым сукном, разбросаны сводки. За столом еще нет жернов-ского «генералитета» — все в командировках. Здесь только уполномоченный по заготовкам Ховшанов, широкогрудый и низенький, с непомерно крупной, облысевшей головой, любитель горячих речей на трибуне; теперь он беспрестанно щелкает на счетах. Жерновой, заложив руки за спину, деловито вышагивает по ковровой дорожке, то и дело бросая взгляд на счеты.

— Ну что, вытанцовывается?

— По оперативке-то вроде все в порядке, — ответил Ховшанов и, сбросив косточки, поднял от стола голову. — Полагаю, что оперативка с документами не разойдется. Разве что малость…

— Ну, эту малость сам залатаешь, — махнул рукой Жерновой. — Готовь рапорт. Отправим и — за дело. Теперь — упор на мясо, на молоко…

Подписав рапорт и сказав, чтобы его передали немедленно на телеграф, Жерновой оделся и с чувством облегчения вышел на улицу.

Уже светало, и в этом предутреннем свете он впервые за последние дни заметил, как в соседнем скверике изменились деревья, словно каждое вырядилось по-своему. Одни стояли, как и раньше, с буйными зелеными кронами, другие — тронуты легкой, просвечивавшей сквозь зелень позолотой. Но были среди них и такие, которые уже пламенели густым багровым огнем. У каждого деревца своя судьба, каждое по-своему живет, по-своему и лист роняет. Вот так и люди… Не зря говорят: люди, как деревья, вместе живут, а стареют по-раз-ному…

Оттого ли, что лето пролетело незаметно и быстро, или от чего другого, Жерновому вдруг стало грустно, он нахмурился и, сев в машину, попросил шофера, чтобы тот отвез его на дачу.

Машина, мягко покачиваясь, выехала на центральную улицу города, обсаженную справа и слева удивительно хорошо прижившимися тридцатилетними липами и ясенями, свернула направо и, спустившись под гору, вырвалась к Луде. Простучав по деревянному настилу временного понтонного моста — рядом достраивался огромный железобетонный. — машина зашуршала шинами по гладкому асфальту.

Только что показалось из-за горы неяркое осеннее солнце. Шофер повернул прямо на бледно-желтый диск и прибавил скорость, словно стараясь догнать его, но диск нырял то за одно облако, то за другое и вскоре совсем пропал за серой с грязными подтеками дождевой тучей.

Перед глазами промелькнула маленькая, всего в три домика, деревенька, потом пошло поле с колкой белесой стерней, за полем начался березовый лесок, и минут через пять показались Черные Омутки.

Здесь, в березовой роще, на берегу вытянувшейся кишкой старицы со множеством небольших, но глубоких омутков с темной, коричневатой лоснящейся водой было построено облисполкомом еще до войны несколько рубленых дачных домиков. В одном из них летом жил Жерновой.

В этом году Жерновой наезжал сюда изредка — за цветами, так любовно выхаживаемыми под окнами дачного домика. Он отправил на лечение в Ялту жену, а сам, пока ее не было, жил в городе.

Леонтий Демьянович вылез из машины и оглядел цветник. Он любил это пестрое, живое озеро под окном. Здесь были и желтые с коричневыми крылышками бархатцы, и густые шапки разноцветных флоксов, и крупные огненные георгины, и белые, розовые, сиреневые махровые астры с длинными лепестками, и гладиолусы, выбросившие вверх свои причудливые звоночки, до того свежие и чистые, будто в самом деле вылитые из фарфора.

Взяв с перильцев ножницы, Жерновой принялся осторожно срезать цветы, потом вернулся к машине и протянул букет шоферу.

— Куда же мне столько, Леонтий Демьянович? — смутившись, спросил тот.

— Держи, держи… Цветы облагораживают человека. У тебя же дочка есть. Вот смотри, стоит сжать пальцами этот венчик, как цветок тут же раскрывается, будто глотает воздух. И называют-то его львиным зевом.

— И впрямь ведь, будто рот раскрывает, — удивленно покачал головой шофер, боясь дотронуться до нежного цветка своими огрубевшими пальцами.

Когда шофер уехал, Жерновой поднялся на крыльцо, сел на скамейку. Сколько здесь перебывало хозяев! Одни развешивали по деревьям скворешни, привлекая к себе птиц, другие расчищали и посыпали желтым песком дорожки, а он вот с Юлией разводит цветы. Говорят, был даже один секретарь, который не терпел грачей — они будто бы мешали ему спать. А вот ему, Жерновому, грачи не мешают. Наоборот, под их неустанный гвалт даже спится лучше, кажется, что где-то за окном шумит морская волна, перебирает гальку на берегу…

И ему опять вспомнилась Юлия… Почти двадцать пять лет назад встретился он с Юленькой в кинотеатре «Метрополь». Сидели рядом в голубом зале и, не обращая друг на друга внимания, смотрели «Петра Первого». И ни словом не обмолвились. Кончился сеанс, и они вышли на улицу. Девушка остановилась у цветочницы и залюбовалась свежими астрами. Леонтий взглянул на нее — смуглолицую, с двумя тугими косами, спускавшимися почти до пояса, и, переведя взгляд на астры, сказал: «А и впрямь хороши». Девушка удивленно оглядела незнакомца и застенчиво улыбнулась: лохматый, в сапогах, гимнастерке — и вдруг цветы. Но он неожиданно взял из корзины цветочницы два пышных белых цветка и преподнес их девушке. Так он познакомился со студенткой мединститута. На следующий день они снова встретились у цветочницы, снова сидели в голубом зале и благодарили цветы, которые случайно сблизили их.

Может, потому Юлия и не расставалась с ними. Как хорошо, что она скоро вернется домой, и все войдет в свою привычную колею.

Жерновой не дотронулся до ужина, с вечера приготовленного домработницей, а только выпил стакан кефиру и, открыв окно, лег в постель.

Назавтра пришла телеграмма — Юлия вылетела из Ялты в Москву самолетом. Он прикинул, когда жена должна быть дома: в столице она пробудет два-три дня, повидает сына, сделает необходимые покупки и выедет. И тогда снова дача оживет. Жаль, что уже мало времени осталось: того и гляди — из-за омутков пахнет сиверок, и по дорожкам запорхает снег.

…В тот день Жерновой не поехал в обком, — это был его первый выходной день за последние два месяца. Он вызвал к себе помощника и просмотрел привезенный им доклад к пленуму. Доклад ему понравился, хоть и пришлось в текст, как всегда, внести некоторые дополнения и уточнить кое-какие цифры.

Вечером Жерновой пораньше лег спать, чтобы накануне пленума как следует отдохнуть, но почему-то не спалось. Он взял газету и, бегло окинув ее взглядом, нащупал на столике книжку стихов, которую оставил приезжавший на каникулы сын, полистал ее, прочитал подчеркнутое карандашом стихотворение. «А ведь и в самом деле, о море-то неплохо сказано. — подумал он. — Совсем неплохо. И как ловко связал он море с любовью». Жерновой принялся было читать другое стихотворение, но это ему не понравилось, и он отложил книжку…

Утром Жерновой встал бодрым и отдохнувшим, вышел в полосатой пижаме на крыльцо, прошел в тапочках на босу ногу по аллее.

После прогулки он принял душ, позавтракал и стал одеваться. В шифоньере всегда лежала стопка заранее приготовленных женой сверкающих белизной рубашек. Их обычно Юлия сама 9тирала и сама гладила, аккуратно расправляя воротнички, манжеты. Одевшись, он обтер лицо одеколоном и, взяв шляпу, вышел — у крыльца уже ожидала машина.

Замелькала знакомая дорога, поле, деревенька, понтонный деревянный мост, а вот и городская улица, обсаженная липами и ясенями.

В приемной Жернового встретил Бруснецов. Длинное, худое лицо его, казалось, еще больше вытянулось, глаза за стеклами очков виновато бегали.

— Вам из Москвы, —• подавая телеграмму, глухо сказал он.

Жерновой развернул телеграмму-и вдруг, сникнув, молча опустился на диван.

— Оставьте, пожалуйста… — не своим голосом выдохнул он и, когда все вышли, ухватился руками за голову: — Юленька-а-а!

25

Шла зима, а Волнухин как слег осенью в больницу, так и лежал. Второй раз Авдотья послала ему гостинцы.

— Чего же ты не спросила, кто передачу-то привез? — принимая чемоданчик, упрекнул Степан Волнухин няню. — Не иначе как Сергей Григорьевич… Может, я и выглянул бы, поговорил…

Волнухин взял банку с вареньем, поддел на ложку — любимое, морошковое, — и поставил банку в тумбочку; туда же положил пирог с брусникой, ватрушки, пряники-сметанники. На дне чемоданчика нашел письмецо. Авдотья посылала поклоны, желала, чтоб он скорей поправлялся и приезжал домой. Уж очень она соскучилась по нему, да и сыночек все вспоминает..

«Как же Андрейка не будет вспоминать меня? — ласково подумал Волнухин. — Я и сам по нему весь истосковался. Теперь уж недолго, болезнь-то, видать, отступила. Может, через недельку и выпишут. Никак нельзя болеть дольше: не успеешь оглянуться, как и весна подскочит» .

Он поднялся, шагнул к окну, неторопливым взглядом окинул больничный двор: гараж с распахнутыми дверями, с красным крестом на кузове «неотложка» и… нянечка, которая приносила гостинцы. В валенках, в старом пальто, из-под которого выглядывал белый халат, она торопливо семенила ногами по тротуару.

«Эх ты, не дала, старая, свидеться со своим человеком. Поговорили бы с Григорьичем по душам. И как дела идут… И какие трудовые подарки к съезду район готовит. Здесь-то ведь не с кем поговорить, народ-то в палате такой собрался — не от земли…»

а

С ним лежали еще два человека. У самой двери — пенсионер Ерофеич, сухонький ворчливый старичок. Ему почему-то все было неладно, все не по нем: и ухаживают-то не так, и лечат… Как только речь заходила о чем-нибудь серьезном, он тотчас же вскакивал: «Да разве так бы надо? Бывало, мы-то раньше как работали?»

Рядом с ним лежал директор какого-то завода. Этот, напротив, был угрюм и молчалив.

Остальные три койки стояли пока свободными.

Однажды под вечер в палату торопливо вбежала нянечка, осмотрела свободную кровать, взбила подушку и вышла, а через несколько минут ввела под руку нового больного.

— Никак, товарищ Трухин? — словно обрадовавшись, не зная и сам чему, воскликнул Волнухин. — Да что же это с тобой стряслось? Давай сюда, рядышком. — И он протянул ему руку. — Пленум закончился?

— Уже… Со всех стружку сняли…

— За что?

— Как за что? За семена. Семвн-то в районах не хватает… — И, помолчав, Трухин пояснил: — У Жернового-то, слышь, беда ведь большая. Жену похоронил… Оттого, должно быть, и зол. Кому-кому, а мне нынче спуску не дал. Ты, говорит, старый работник, да еще аграрник, за семена, говорит, должен сполна ответить. Дружинин ваш тоже не отвертелся, выговорок схватил.

— А ему-то за что? — удивился Волнухин. — У наших семена должны быть. Спасибо товарищу Янтареву: побывал, разобрался и сказал: не трогать!

— Вот-вот, теперь и должны поделиться с другими районами. Дружинин должен взаймы дать. А он не дает. Ровно кулак какой прежний. Специально туда выезжал нынче Пекуровский, проверял…

— Ну, это, я тебе скажу, неправильно поступили, — возразил Волнухин. — Ты хоть и друг мне был раньше, а прямо скажу, с семенами вы сами прошляпили.

— Дак ведь это не первый год, милый.

— Это-то и плохо, Кондрат Осипович, что

не впервой шляпим. Получается вроде как не шибко кругло: не засыпал — выговор, и засыпал — выговор. -

— Небольшая разница есть — мне-то строгий дали.

— Мало еще тебе да.^и, — пробурчал из угла старик. — Раньше, бывало, мы как Делали? Получил нахлобучку, и опять — за дело, как нашкипидаренный. Больниц-то не было таких…

— А по-твоему, я на курорт сюда прибыл? — обиделся Трухин. Он снял полосатую пижаму, повесил ее на спинку кровати и залез под одеяло.

Волнухин присел к Трухину на краешек кровати и тихонько спросил его. какие еще слыхать новости.

— А такие, что ты, считай, скоро без работы останешься.

— То есть как это без работы?

— На пленуме выступил Щелканов и такое завернул! Говорит, Волнухину нечего трактора сторожить. Передать, говорит, их надо в распоряжение колхозов.

— Ну, с нашего Петрована это станется. Он давно об этом питает надежду. Только, по-моему, не машины надо передавать в колхозы, а колхозы в эмтээс.

— Ух ты! Много захотел! А земли? Земля-то ведь колхозная?

— Земля государственная, Кондрат Осипович.

— Как так? Она ведь навечно передана колхозам?

— А кто передал? — не уступал Волнухин. — Государство передало, вот и выходит, что она все равно общенародная.

— Верно, Волнухин, ты говоришь, — поддержал его ворчливый старик. — Другой председатель телегу не может содержать без скрипу, а ему трактора доверь…

— А все-таки, я думаю, отживает твоя директорская должность свой век, Степан, — словно подводя итог, сказал Трухин и попросил нянечку принести грелку. — Только ты не печалься. Председателем в колхоз пойдешь, вместо, скажем. Селезневой…

— Как это вместо? — удивился Волнухин.

— И этого не слыхал? Селезневу, брат, так подняли, что все теперь на цыпочках заходим. Председателем облисполкома на сессии избрали.

26

После рабочего дня Селезнева, уставшая и проголодавшаяся, вышла на улицу. В лицо дохнул свежий, по-февральски . колючий, дерзкий ветер. Еще вчера была оттепель, потом повалил снег, густой и пушистый. Днем он на пригреве раскис, а теперь опять подмерз и похрустывал под ногами, как битое стекло.

В скверике молодые дубки, липы, ясени покрылись изморозью. Вера Михайловна дотронулась до ветки, тряхнула ее — смерзшиеся капельки легонько зазвенели. Они были похожи на светлые бусинки. А рядом с бусинками, в тесном соседстве, тайком набухали почки. В природе стояла какая-то неразбериха и неустроенность, но уже чувствовалось дыхание весны.

Придя в гостиницу, Вера Михайловна сняла пальто, поправила перед зеркалом волосы и решила сойти вниз, поужинать в ресторане. Там было людно, а ей хотелось посидеть одной. Окинув взглядом зал, она направилась в угол, к крайнему столику, и неожиданно увидела Дружинина.

— Как хорошо, что ты здесь! — схватив его за руку и не выпуская из своей ладони, призналась она.

Сев за столик напротив Дружинина, Вера Михайловна ласково посмотрела на него. Сергей был все тот же, лишь около глаз чуточку прибавилось морщинок, а может, ей показалось. Но все же он выглядел сейчас несколько старше. Только глаза были по-прежнему мальчишеские и немножко грустные.

— Выпьем за твою новую работу, — предложил Дружинин.

— Нет, лучше за нашу встречу.

— …и за твой отъезд?..

— Ну что же, если хочешь, чтоб я скорей уехала…

— Это от меня уже не зависит, — с нескрываемой грустью сказал Дружинин и поднял наполненную вином рюмку. — Когда переезжаешь?

— И сама не знаю, Сергей. Татьянку придется пока оставить в деревне, — сказала она задумчиво и, помолчав, вздохнула. — Признаться. все это не очень-то нравится мне…

— Но ведь ты сама дала согласие?

— Знал бы, как все это вышло. — Она слегка прикоснулась своей рюмкой к рюмке Дружинина и снова взглянула на него. — Ты думаешь, я с охотой еду? Я страшно волнуюсь…

— И совсем напрасно, — возразил Дружинин. — У тебя же такой опыт. Работала первым секретарем горкома. — И, улыбнувшись, шутливо добавил: — Была, кажется, и председателем колхоза?..

— Не смейся, Сергей, как раз там я по-настоящему и поняла жизнь. И главное — лучше узнала людей. И колхоз вроде как поднялся, ведь верно же? Только в надежные руки передайте…

— Будем объединять, к «Организатору» присоединим…

— А не лучше ли к «Восходу»? — спросила Вера Михайловна. — Хотя Щелканов тебе сейчас и тестем доводится, но не обижайся — не любят его наши мужики.

«Это верно», — молча согласился Дружинин.

Поужинав, Дружинин и Вера Михайловна вышли в вестибюль.

— Проводи меня, — попросила она и пошла вперед по коридору, застланному вытершейся ковровой дорожкой. Открыла свой номер, сказала: — Извини, Сергей, но я должна объясниться. — Она взяла его за руку и взволнованно продолжала: — Я не думала… не хотела этого делать. Но я не должна уехать так. не высказав всего… И как кстати эта встреча…

Дружинин видел, как в полутьме горели ее глаза, слышал ее учащенное дыхание.

— Но ведь ты сама, Вера, так решила, — будто оправдываясь, сказал он.

— Знаю, дорогой… Я хочу, чтобы вы были счастливы. И вы, конечно, счастливы. — И вдруг, будто прощаясь навсегда, она прижалась к его плечу.

— Ну зачем же слезы, Вера, не надо, — словно растерявшись, прошептал Дружинин.

— Знаю, что не надо, сама виновата, — призналась она. — Но я женщина, и пойми… Горько мне. горько и обидно, что в жизни у меня не все так, как хотелось бы…

27

Назавтра Вера Михайловна снова была сама собой, будто и не было вчерашней усталости. Со стороны казалось, что работает она здесь уже много лет и со всеми давно знакома. Однако многие сотрудники ей не были известны, и Вера Михайловна старалась сейчас хотя бы бегло уловить в каждом из них какие-то характерные черточки, которые помогли бы ей ближе узнать этих людей. Как они работают, полностью ли отдаются своему делу или только исправно отбывают служебные часы, стараясь вообще не налегать на постромки, за которые они должны тянуть этот большой воз? А воз, который и ей придется теперь тянуть, и не просто тянуть, а быть коренной, — она знала, — нелегок. Здесь одним подписыванием бумаг не отделаешься.

И опять вспомнился Вере Михайловне «Красный луч». Там не было и приставного круглого столика с телефонами, и ковров на полу, не было и личного помощника — такого, как эта миловидная девушка, подстриженная под мальчишку, которая то и дело заходила в кабинет с бумагами. Но там все было ясно, любое дело знакомо, выстрадано ею.

Оставшись одна, Вера Михайловна взялась за бумаги и, не читая их, начала подписывать. А девушка приносила все новые и новые. Среди них были и разнарядки с колонками цифр, и распоряжения, и длинные постановления с таким обилием пунктов, что не скоро и доберешься до смысла.

Но вот, подписав несколько документов, она вдруг начала читать их. И чем больше вчитывалась, тем больше удивлялась, что во многих излагалось не то и не так, как надо бы. Она взяла один из них и тут же красным карандашом начала вычеркивать лишнее. Взяла другой и — поставила на нем жирный красный крест.

На круглом столике зазвонил телефон. Вера Михайловна, еще не привыкнув к множеству трубок, взяла крайнюю, но, оказывается, звонил средний телефон. Какой-то незнакомый председатель колхоза жаловался, что он сидит в сельхозснабе, а начальника с утра нет, без него никто не решает вопрос. Выслушав и пообещав помочь, Вера Михайловна повесила трубку. «Почему Пекуровский не наведет порядок?» — подумала она и сразу решила переговорить с ним. Но из его приемной ответили, что Пекуровский занят, — и тут же повесили трубку.

«Вот так заколдованный круг!» — возмутилась Селезнева и, оставив бумаги, быстро вышла из-за стола.

Кабинет Пекуровского был этажом ниже. Войдя к начальнику сельхозуправления, Вера Михайловна увидела, что среди посетителей сидел Фонарев, тот самый Фрол Фонарев, которому она передала дела в «Красном луче».

— А вы зачем здесь, Фрол Денисыч? — здороваясь за руку, с теплотой в голосе спросила она.

— Так как же не ездить, Вера Михайловна? — вскочил Фонарев и обдернул свой кургузый, с короткими не по росту рукавами пиджачок. — Взвалили вы на меня не маленькую заботу. Вот и приехал… Толкнулся в снаб — отказ, в другой толкнулся — второй отказ… Я шумнул, сказал, что жаловаться пойду. Пришел вот к товарищу Пекуровскому, не поможет — к вам поднимусь…

— Заходите, Фрол Денисыч, обязательно заходите… Расскажете, как у вас идут дела. — И, взглянув на сидевшего рядом с ним старика, подстриженного под скобку, спросила: — А вы, папаша, по какому вопросу?

— За разрешением приехал… Из Шубарей я… Лес надо украинцам сплавить…

— Опять продаете на корню?

— А чем же питаться нам? Вымерзли хлеба-то. Который год лесом кормимся. Об этом и наш товарищ Трухин в курсе, летом приезжал с начальством, видел. Обещал помочь, как же без помощи… Только обещанье-то у него вроде дыроватое оказалось…

— Хорошо, разберемся… Ну, а у вас что? — обратилась она к полногрудой молодайке, державшей в руках вязальные спицы.

— Магазин хлебный в колхозе думаем открыть,—ответила та. — А торговый-то наш зав здесь… Жду вот… рукавицу успела связать…

Вера Михайловна нахмурилась, открыла дверь и прошла в кабинет.

— • Что у вас за заседание? — спросила она склонившегося над бумагами Пекуровского.

— Согласовываю проекты решений, — ответил тот спокойно и встал.

— А посетителей когда будете принимать?

— Ничего, еще успеем, Вера Михайловна…

Селезнева немало удивилась тому равнодушию, с каким ответил ей Тэтот чиновник.

Она взглянула на холеное лицо Пекуровского, на аккуратно причесанные редеющие волосы и, еле сдерживая себя, сказала:

— Нет, так работать нельзя. Прошу вас теперь же принять товарищей, а вечером на исполкоме поговорим об этом… И вы расскажете

о своей работе, — обратилась она к румянощекому завторгу, уютно уместившемуся в кресле. — И вы — тоже, товарищ…

— Так меня-то зачем? Я сюда явился по звонку, как говорят, призванный и мобилизованный, — попытался отделаться тот шуткой.

— Вот, вот и разберемся там, — сухо и твердо ответила Вера Михайловна и, повернувшись, вышла.

А в кабинете Селезневой снова звонили, звонили… Из Верходворья просили срочно разыскать Дружинина.

— Что там такое? — спросила Вера Михайловна и, вдруг посерьезнев, пообещала выполнить просьбу.

Когда минут через пять вошел Дружинин, она, подавая ему руку, сказала:

— Сейчас же выезжай, Сергей, домой. Валю положили в роддом…

Дружинин вдруг как-то растерялся и, не зная, что делать, молча стоял, переминаясь с ноги на ногу.

— Выезжай немедленно, — повторила она. — Желаю, чтоб все было у вас хорошо.

…В тот же день Дружинин приехал домой и сразу поспешил в больницу. И тут Дружинин узнал, что врач-гинеколог Анна Еремеевна выехала на лесопункт выступать с бригадой самодеятельности и, кроме молоденькой выпускницы института, которая теперь стояла перед ним, здесь не осталось ни одного врача. Чувство вины перед Валей и, главное, сознание своей беспомощности охватило его.

Как все получалось нескладно, ведь бригаду-то на лесопункт он направил сам. С досадой на себя Дружинин вышел из больницы и заторопился к гаражу.

Разыскав Федьку Шаню, он распорядился, чтобы тот сейчас же выехал в лесопункт за врачом.

Вернувшись в райком, он снова позвонил в больницу, но никто не ответил. «А вдруг… вдруг в эти минуты решается судьба Вали, моя судьба… Надо быть там, идти туда немедленно». Дружинин набросил на плечи пальто, и в это время раздался звонок. С тревогой сорвал он трубку и, стараясь не дышать, приложил к уху.

— Это товарищ Дружинин? — послышался уже знакомый ему тоненький голос девушки. — Ну, вот и все! Сын у вас!.. Поздравляем!

29

Все на стройке знали, что Одинцов выходил из дому на работу затемно и вначале шел не в контору, а на строительную площадку. Он поступал так каждый день и в любую погоду: в дождь ли, в снег ли — все равно вначале он шел к людям, которые рыли траншеи, возводили стены домов, прокладывали рельсы узкоколейки. Зато вечером он засиживался в конторе подолгу — надо выслушать одного, дать задание другому. Да мало ли у начальника стройки дел и в конторе!.. Так в короткие зимние дни он затемно уходил из дома и, лишь когда горели огни, возвращался обратно.

Но вот и это время с короткими, тусклыми днями глухозимья осталось позади. Уже проскочил метельный февраль-батюшка, и начался март-капельник, любимейшая для Одинцова пора.

Это была та пора времени, которую обычно называют весной света. Она была уже в полном разгаре. По сторонам дороги, все еще схваченной гулкими утренниками, лежали высокие, как взбитые пуховики, снега. Нынче они были необычно глубоки и, как всегда в эту пору, подернуты хрустящей корочкой, слегка подсиненной небесной лазурью. Они так были белы и свежи, что от их искрометного блеска резало глаза.

Но снег в это время по-своему своенравен и капризен, с каждым часом он меняется — утром, каменнотвердый, он гудит под ногами, как натянутая струна, к полудню мягчает и становится податливым, а к вечеру, охладев, словно бы подсыхает и опять чутко похрустывает под ногами.

Отойдя с километр от дома, Одинцов остановился и привычным взглядом строителя окинул стройку. И впрямь для него здесь все было привычно, как будто все так и должно быть. Но это только казалось человеку, который сам строил поселок. Приезжие же люди, не бывшие здесь с год-полтора, восхищались: «Смотрите-ка, козьи-то выпасы в город превратились…»

Одинцов достал из кармана трубку и, набив ее «Капитанским» табаком, подумал: нет, не превратились еще козьи выпасы в город. И вида у них пока нет городского. Все как-то вразброс. Тут улочка с домами, там в стороне недостроенное здание, еще дальше — коробки разделочных цехов. И не поймешь, где пройдет главная улица, где ляжет узкоколейка, где будет погрузочная площадка. Вернее, не поймет посторонний, а он знает наперед, где и что будет.

Одинцов выколотил о ноготь пепел из трубки и свернул к лесу. По краю опушки — мелкий лесок-подросточек, с каждым годом он продвигается все ближе и ближе к козьим выпасам, метр за метром отвоевывает для себя место. За мелколесьем лес гуще и солиднее. Но и он кажется еще невысок. С горочки посмотришь — лес этот, как шкура огромного зверя, расстилается по низине на десятки километров. Это и есть Вертячее болото. И тянется оно далеко — одним краем примыкает к Талице, другим подходит сюда.

Раньше, говорят, и ступить здесь нельзя было — сразу земля расступалась. Будто бы как-то по зиме один пьяненький купчишка хотел спрямить дорожку, сунулся через болото и — поминай как звали. Так и ушел с тройкой лошадей на дно. Наверху осталась только одна шапка купеческая.

С годами Вертячее болото вроде остепенилось, кочки, поросшие мхом, уплотнились, схватились корнями друг с другом и кое-где затянули грязно блестевшие глазки-оконца. По мшистым кочкам стала расти клюква. И прозвали Вертячее болото еще Клюквенным. И вдруг после нового «крещения» оно по-своему ожило. Со всех сторон потянулись к нему бабы с корзинами, с лукошками, с пестерями. Да где там — разве унесешь на себе всю клюк-ку — на тракторах стали ездить за ней.

Даже Пекуровский, наслышавшийся о природных богатствах этого болотного края, сказал на одном из заседаний: «А может, кое-каким приболотным колхозам изменить свой профиль? Поскольку здесь так многоурожайна клюква, то люди и должны заниматься не землепашеством, а производством клюквы. Это же, как ни послушаешь, своего рода бесплатная житница. А там, где грибы родятся, пусть и колхозы будут грибные. Вот так — клюквенные и грибные».

Посмеялись над открытием Пекуровского, да так и забыли. А болото тем временем жило своей коммерческой жизнью. Где, в каких только городах, казалось, и не торговали верходвор-ские бабы клюквой.

Лишь в пору глухозимья затихало, не аукалось болото. Но как только сойдет снег и оплавятся ягодные кочки, — начиналась вторая после осени страда. Перезимовавшая ягода была сочнее и слаще и ценилась, не в пример осенней, дороже.

Здесь по еловой веретье-гривке и проходила граница стройки. Чего же дальше лезть — болото и есть болото. Однако и Одинцов не устоял от соблазна и — словно последний свой форпост — решил построить на самой границе склад для засолки грибов и мочки ягод. Как-никак и для рабочих на строительстве дополнительный продукт.

Когда он пришел к месту будущего склада, снег уже был развален, деревья вырублены и рабочие, побросав полушубки, рыли ямы.

— Закурим, что ли, с начальством? — обрадованно крикнул Панко Ворон и, воткнув в снег лопату, натянул на широченные плечи дубленый полушубок.

Панко Ворон любил находиться у руководства — постоянно чем-нибудь да руководил: то верховодил в бригаде, то заведовал кирпичным заводиком, то охранял в «Красном луче» озера от браконьеров и возглавлял лов рыбы. И теперь он был главным в плотничьей бригаде. Пять человек, он — шестой. Хоть и небольшая бригадка, а все же надо распорядиться, каждому определить свое место. Однако мужики с топориками и сами были сметливы. Посмотрели на него день-другой и сказали: «Слушай, Пан Пилсудский, бросай командовать, берись за топор». — «А как же без руководства?» — «А руководство у нас в своем соображении, знай налегай на топор, да только не ленись».

Походил Пан около бригады — и взялся за топор. И что же, стало у него и это дело в руках клеиться. Взмахнет топором — бревно на плахи развалит. Сила-то у него в руках медвежья. Щепки по рукавице из-под топора в сторону отлетают!

Но бригаду все же называли Панковой. Кликнет Панко — и все бросают свой инструмент на землю, и к нему.

Вот и теперь мигом собрались. Закурили. Помолчали. Любит в свободную минутку рабочий человек покурить да помолчать.

— И гнилое же тут болото, товарищ начальник, — сказал Панко, неуклюже держа в своей ручище папироску. — Роем, роем, а до земли до настоящей докопаться не можем. Какая-то требуха, да и только. Торф не торф, мел не мел. Под лопатой только хруст стоит.

— Добро купчишково не изгнило, вот и хрустит в утробе у болота.

— Ну нет, капитализма начисто, товарищи, изгнила, и купчишка изгнил, — пояснил серьезно Панко Ворон, который, помимо всего прочего, слыл еще и местным политиком. — Тут другая ситуация, по части этого научного… гидрометерологита. Не иначе, грунт такой попался…

— А ну-ка, что там за грунт? — сказал Одинцов и шагнул к яме. — Дайте-ка лопату. — Он спрыгнул в яму и принялся счищать землю с отвесного края. — А ну-ка, ройте здесь, да поглубже.

Панко сбросил полушубок, и под его могучими руками опять захрустела земля. Так же горяч он был в работе, как и в пьяном угаре.

— Стоп, ясно. А ну-ка, отступим шагов с полсотни, и — новую ячейку.

— Задержимся долго, товарищ начальник.

— Оставить все, а вырыть! Часа через два вернусь… Хотя дайте-ка, я сам с вами.

Очистили новую площадку от снега. Приналегли все дружно на лопату. И опять захрустела земля. Сначала вскрылась чернобурая, податливая—все знали: это—торфяник. А под ней опять пошла какая-то белая, со светло-зеленоватыми прожилками.

— Да вы знаете ли, что открыли здесь? — вдруг радостно крикнул Одинцов. — Это же известковый туф!.. И, по-моему, с вивианитом!.. Давайте-ка берите землицу во что-нибудь для образца…

— Это же не клюква, товарищ инженер.

— Это будет в мильон раз дороже клюквы!

В тот же день Одинцов позвонил в райком

Дружинину.

— А я тебя хочу поздравить, — сказал он.

— Уже и ты знаешь? — удивился Дру7ки-нин, решив, что тот его поздравляет с новорожденным.

— Ну, как же не знать — сам видел, даже участвовал.

— Ты шуточки брось! Как это участвовал?

— А вот так… с лопатой в руках.

Поняв, что они говорят о разных вещах,

Дружинин рассмеялся и спросил:

— Ты это о чем?

— А тььо чем?

— О сыне… сын у меня родился.

— Тогда обнимаю тебя и поздравляю! — крикнул в трубку Одинцов и тоже засмеялся. — А я ведь о другом… А вообще приезжай-ка сюда. Кладовую с золотом нашел… Надо, .конечно, изучить, но, думаю, тут большое богатство…

29

Он совсем крохотный — весит всего три килограмма, и зовут его не Григорием Сергеевичем и даже не Гришей, а Гришунькой. Этот Гришунька еще не переступил порог своего дома, а сколько уже волнений, сколько забот!

Дружинин даже по утрам изменил своему обычаю. Раньше, бывало, как встанет, сразу — на зарядку. Теперь же вскочит, наскоро умоется — и, не позавтракав, торопится по узенькой дорожке через огороды к родильному дому.

Каждое утро нянечки подносят ему сына к окну, и Дружинин, всматриваясь в непривычно маленькое розовое личико, старался найти в нем что-то свое, дружининское…

Однажды в приемной роддома Дружинин встретил Игоря с кульком в руках. Игорь даже смутился, отчего лицо его порозовело. Дружинин подошел к нему и, поздоровавшись, спросил, по какому случаю Игорь оказался здесь.

— Да ведь как же… Кланя тут, — ответил он и смущенно указал взглядом на дверь. —. Живем не вместе, а волнуюсь…

— А почему не заходишь ко мне?

— Да разве можно вас, Сергей Григорьевич, отрывать от работы всякими пустяками?

Открылась дверь, и на пороге появилась не по годам строгая сестричка, всегда принимающая передачи.

Взяв у Дружинина сумку, она перевела взгляд на Игоря.

— А вы, молодой человек, к кому? -

— Как к кому? К Клане… Клавдии Поро-шиной то есть, — ответил Игорь и протянул свой кулек. — Как самочувствие-то ее?

— Ничего… Только вы записок ей больше не пишите. А то нервничает она. плачет…

— Плачет? Так я же ничего обидного в прошлый раз не писал.

— Может, и не писали, а сами должны понимать, какое у нее теперь положение. Не обижайтесь, что я сказала так, она ведь любит вас. Оттого, может, и плачет-то…

Игорю вдруг стало больно, словно он один во всем этом был виноват. Желая поскорее закончить разговор, он поблагодарил девушку и вышел.

С крыши хлюпали крупные весенние капли, настойчиво долбили под окнами больницы потемневший ноздреватый снег, образуя в нем лунки; на голых березах уже хлопотливо кричали грачи; в логу под березами журчал ручей. Кругом чувствовалось наступление весны, — не той, которую называют весной света, — по земле уже шла другая весна: весна воды, весна ручьев и речек, весна половодья. Не успеешь оглянуться, как придет и весна зеленой травы. Вслушиваясь в хлюпанье и журчанье талой воды, Игорь смотрел на березы, увешанные черными шапками грачиных гнезд, и думал о Клане, о своей жизни. Подобно весеннему ледоходу что-то сейчас ломалось и в его душе. Он пробовал сам разобраться во всем, но не мог…

— Чего же ты нахохлился, приятель? —. догнав его, спросил Дружинин.

— Да так…

— «Так» не бывает. Заходи, поговорим.

Они шли по раскисшему снегу, ноги разъезжались, проваливались. Игорь пытался держаться позади Сергея Григорьевича, но Дружинин старался идти рядом с ним и слегка замедлял шаги.

— А любите вы друг друга? — негромко, с участием спросил он Игоря.

— Не знаю, — не сразу ответил тот и застеснялся, и тут же, будто стараясь побороть свое смущение, пояснил: — Любовь — ведь это что? Я так считаю, Сергей Григорьич, чтоб в каждом деле быть заодно. И потом, чувства такие… Увидишь другой раз — и на сердце хорошо станет, вроде как весело… И тогда работать больше хочется. Ну, понимаете, не могу я это все толково выразить на словах. — И, вздохнув, закончил: — На деле-то у меня только не так получается. Ежели бы не сын… Что ни говори, а тянет к себе сынишка-то. Думал уж я всяко об этом. Только не житье мне в ихнем доме. Каждую пустяковину к себе тащат. И меня в эту тину затянуть решили. Но ведь я как воспитан? Три, к слову сказать, специальности имею. Кому я должен свои знания отдать? Людям, чтобы лучше жилось всем. А она, старуха-то, Купоросиха эта, только об одном и печется, как бы себе побольше заграбастать. Не так бы следовало жить-то…

— Перевоспитать их надо…

— Не выйдет, крепко они увязли в своей личности, черт возьми…

30

На другой день, по пути в родильный дом, Игорь забежал в магазин, купил пачку вафель и заторопился к Клане. Быстро взбежал на крыльцо, открыл дверь — и лицом к лицу столкнулся опять с той же сестричкой. Записки Клане он решил не писать, а только сказал, чтобы передали ей вафли и поклон. А в поклоне чтобы пояснила: дескать, он взял пять дней отпуска за свой счет и будет ожидать ее, и как только Кланю с сыном выпишут из роддома, он приедет за ними на лошади, и что лошадь им дают в любой момент в райкоме.

— Могли бы и «газик» разрешить, — пояснил он, — но сейчас куда на машине в такую водополицу сунешься.

Выслушав Игоря и немного помолчав, девушка сказала:

— А об этом, пожалуй, и в записке можно написать.

— Нет уж, вы лучше словесно передайте.

— Да ведь чудной вы, молодой человек. Это ведь я в прошлый раз так сказала, чтоб вы лишнего чего не написали. А то, о чем рассказали вы теперь, это ведь только радостно ей будет.

— Радостно? Ну, тогда другое дело. — И Игорь, пошарив в карманах и найдя затасканный, со смявшимися уголками блокнот, вырвал листок и начал писать.

Когда сестричка взяла записку и пошла, он остановил ее и снова попросил:

— Только вы ей поясните словесно: так, мол, и так… водополица, нельзя никак на ма-шине-то.

Не прошло и пяти минут, как передали ответ. На обороте записки было написано карандашом всего несколько слов: «Спасибо тебе. Мы с Игоречком здоровы».

«С Игоречком?» — Радостный озноб пробежал по спине. — Неужели и сына так назвала? Нравится, что ли, ей? Или угодить мне решила? А может, просто из озорства? И зачем она так-то: и имя-то не слишком, чтобы особенное. Лучше бы по-другому назвать. Митей или Сергеем… Сергей Игоревич… Сережа… Куда как лучше».

— А вы от меня вторично записочку можете передать? — все еще разглядывая слова, написанные Кланей, спросил он.

— Отчего же не могу — пишите.

Игорь снова присел к столу. Писал он теперь Клане не спеша, казалось, подолгу обдумывая каждое слово. На маленьком листочке появлялись особенные слова, надо было выбрать из всех одно, самое лучшее, такое, чтобы лотом человек всю жизнь был доволен. Игорь написал столбиком имена, из которых Кланя должна была выбрать ей полюбившееся.

— Чтоб подумала хорошенько,— подавая записку, сказал он наставительно. — Да пусть не спешит, я обожду…

Кланя на письмо ответила, что она сына еще не назвала, только хотела его так назвать, но если это имя ему не нравится, то она готова назвать его и Сережей. Как раз у нее есть дядя, его тоже зовут Сергеем, и человек он хороший, и уважают его все.

«Да разве сравнишь твоего дядю с Сергеем Григорьевичем», — вдруг, почему-то обидевшись, подумал Игорь. Но обида, неожиданно вспыхнувшая, тут же погасла. Поблагодарив девушку, он спросил, когда же должны выписать жену из роддома.

— Денька через два… Будете ждать?

— А как же? Куда она с малышом в такую водополь?

— Верно говорите. А то ведь я сперзона-чалу думала неважно о вас. Как плакала-то она… А теперь сразу посветлела. И все потому, что вы отнеслись к ней, молодой человек, по совести… Уж извините, что о вас тогда подумала лишнее…

Оттого ли, что его похвалили, или оттого, что над головой сияло такое яркое весеннее солнце, — и на сердце у Игоря было не по-обычному весело. Ему казалось, что в это расчудесное утро кругом все звенело и пело: и капель под окном, и птицы над головой, и сверкающие на солнце ручьи — все вокруг жило торжествующей молодостью. И он шел и тоже пел какую-то свою, ему одному принадлежавшую песню. Он пел о распускавшихся на деревьях почках, о первом писке птенцов, о маленьком, только что родившемся человеке. Это была песня без конца и начала, беззвучная, но громкая песня истосковавшейся души…

Легко шагая по вытаявшим из-под снега деревянным мосткам, Игорь думал, что еще не так-то и плохо у него все складывается. Завтра утречком подъедет он к роддому на лошадке, усадит Кланю с сыном и — в Ключевнцу! Уж теперь-то он знает, куда ее везти! Куда угодно, только не к теще!

На другой день, как и договаривались, в указанный час он уже был у роддома, привязал лошадь к ограде и легкими шажками взбежал на крыльцо.

В приемной Игорь с нетерпением ждал, что вот-вот из палаты выйдет Кланя с сыном на руках, он подбежит к ней, обнимет, — ведь так давно не видел ее. Но первой в дверях показалась не Кланя, а сестрица. Протянув перед собой руки, она держала большой белый сверток.

— Ну вот, принимай, молодой папаша, сына. — И впервые за все время улыбнулась. — Не урони только, вырос ведь он у нас, настоящим боровичком стал…

— Удержу, — смущенно улыбнулся Игорь и неуклюже принял от девушки пухлый сверток, все еще не представляя себе, как его надо держать.

Прижимая одной рукой сверток к груди, он попробовал было другой приоткрыть простынку, окаймленную к^ужавцем, и заглянуть в лицо сынка, как услышал позади себя Кланин голос:

— Простудишь ведь ты его…

Так и не открыв простынки, Игорь повернулся к жене и удивился, как она изменилась. Лицо осунулось, стало бледнее, веснушек на нем высыпало еще больше. И сама она стала как-то тоньше, не выглядела теперь кубышкой. Все это не делало ее дурнее, наоборот, как показалось ему, она стала стройнее, моложе и даже, может быть, привлекательнее, чем раньше. Она смотрела на мужа и невольно улыбалась. И только по глазам он узнал Кланю — глаза ее, карие, с темными прожилками, . блестели по-прежнему задорно и весело.

— Думаю, не задохнулся бы он. — И, уже не пытаясь больше открывать простынку, первым вышел из приемной.

Когда Кланя уселась в сани на мягкое душистое сено, Игорь бережно подал ей драгоценный сверток. Все еще беспокоясь, как бы их Сережка не задохнулся, он взглянул на акушерку и сестер, стоящих на крыльце в белых халатах, и помахал им рукой.

— Ну, спасибочки вам! — И, словно позабыв • что-то, сорвался с места и, подбежав к женщинам, принялся хватать их за руки. — Уж вы не обижайтесь на нас… Еще раз благодарим мы вас с Кланей за труды ваши…

— Пожалуйста, приезжайте еще, — засмеялась девушка. — С дочуркой теперь ждем…

— Хорошо, хорошо, — не поняв намека, ответил Игорь и взялся за вожжи.

— За ягодами к нам приезжайте, девушки! — крикнула Кланя. — Ягод-то у нас много.

Выехав за ворота, Игорь прыгнул в сани и кнутом подстегнул лошадь.

Прижав к груди сына, Кланя смотрела в спину мужа, в его загорелую шею и думала: как же быть-то теперь?

С того дня, как Игорь ушел из дому, прошло немало времени. Кланя уже вроде смирилась со всем и не ждала его. И если бы не появился на свет сын, муж бы и не вернулся к ней, она это знала. Но теперь, когда он написал ей записку, а потом стал чаще и чаще навещать ее в родильном доме, она снова затосковала по нему. Сможет ли она вернуть его сейчас, или все останется по-прежнему?

У развилок, где одна дорога шла в Ключевицу, а другая поворачивала в сосновый борок, Игорь остановил лошадь, сказал:

— Ко мне, значит, поедем, Кланя? Я думаю, у нас лучше будет. И жить вместе станем, по-настоящему…

— Да что ты, Игорь, — всполошилась Кланя.— Ведь мама нас ждет. У вас ведь и дома-то никого… Один папаша, и тот на работе. Как же я с Сережкой-то буду?

— Управимся!

— Нет, нет, Игорь… Не поедем.

. — А я говорю, поедем! — отрезал он и, , не дожидаясь согласия жены, повернул в Ключевицу, думая озорно: «Не выскочишь из саней, вырву тебя из тины Купоросихиной личности!»

Когда километра через два они подъехали к разлившейся речке, которая преграждала им путь, Кланя произнесла с упреком:

— Ну вот, говорила же я, не послушал…

Он насупился, молча стоял у разлившейся

по низовью речки. Черт бы ее побрал! Ведь летом такая тихая и такая мелкая, что каждый камешек на дне пересчитаешь, а тут даже мостик снесла!

— И чего, говорю, раздумывать? — опять сказала Кланя. — Ведь до мамы рукой подать. Потом пообсохнет, и к тебе можем съездить.

Скрепя сердце Игорь повернул лошадь и, как советовала Кланя, выехал на проселочную дорогу.

Снова вспомнил большой приземистый дом, горницу, пузатый буфет, люстру с медными кренделями… На душе опять стало невыносимо тоскливо. Ведь давал он себе слово не возвращаться в этот дом. и опять…

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

1

Старожилы помнят разные ярмарки: льняные, гончарные, скобяные… Но больше других здесь славились раньше ярмарки конские. Собирались они поздней осенью, в покров, когда полевые работы обычно заканчивались и земля покрывалась где листом, где снежком. Люди были наслышаны об этих ярмарках и заранее готовились к ним: кому-то надо было обменять лошадь, кому-то купить, кому-то и вовсе с нею расстаться. А расстаться со своей единственной кормилицей было ох как нелегко: в крестьянском хозяйстве лошадь—это все! По лошадям судили о достатке, по лошадям — роднились…

Пришли новые времена, родились новые праздники, новые ярмарки и базары: промышленные, сельскохозяйственные, мебельные, книжные… И вдруг по округе разнеслось: в Та-лице назначена распродажа тракторов. Такого еще не бывало.

Утром, по приморозку, задолго до того, как уборщица успела прибрать волнухинский кабинет, на усадьбу МТС въехали гуськом пять всадников. Впереди всех на рыжем жеребце сидел степенно Петр Щелканов, на остальных ехали колхозные шоферы. Они были не привычны к верховой езде. Неуклюже всунув носки сапог в самодельные веревочные стремена, шоферы кособочились, в душе ругая себя, что согласились ехать в такую дорогу без седла: седло было только у Щелканова, остальные тряслись охлюпкой, подложив под себя куски мешковины.

Подъехав к конторе, Щелканов не спеша слез с жеребца и, оглядывая своих нахохлившихся шоферов, все еще сидевших на лошадях, полушутя-полусерьезно сказал:

— Ну, братцы-кавалеристы, теперь среди нас молчунов не должно быть…

«Братцы-кавалеристы» сердито переглянулись и неуклюже принялись слезать с лошадей. Раскорячась, еле ступая на одеревеневшие от неловкого сидения ноги, они привязывали лошадей к коновязи.

— Будем брать только лучшие, — наставлял Щелканов. — Когда зайдет речь о стоимости, сразу кричите, сбивайте цену. Вы народ квалифицированный, знаете, что чего стоит.

— Криком разве тут возьмешь, Петр Егорович? Цены-то, наверно, райисполкомом установлены?— отозвался рыжеусый шофер, все еще не успевший прийти в себя от такого варварского, как он выразился, способа передвижения.

— Райисполком мне не резон, — самоуверенно ответил Щелканов и, уставившись на своих помощников, уже строже спросил:

— Я вас для чего привез? Для голоса или просто так, прокатиться? Установка моя такова—взять машин побольше и подешевле… Вот так. Пока никого нет, ступайте к тракторам и облюбовывайте. А я тем временем к Волнухину заскочу.

Степан Волнухин, недавно вернувшийся из больницы, заметно похудел и еще больше ссутулился. Когда Щелканов вошел к нему, он сидел за столом, завтракал.

Щелканов поздоровался, справился о здоровье.

— О здоровье чего же говорить… Расшаталось мое здоровье, — доедая суп, отозвался Волнухин.

— Да ты чего это, Степан, словесами-то угощаешь? — выглянула из-за перегородки жена. — Присаживайтесь, Петро Егорович, завтракать с нами…

Авдотья подбежала к столу, бросила на край свежую скатерку, развернула ее.

— Сейчас я глазунью приготовлю.

— Ни-ни… Ни боже мой — печень…

— Ну, тогда молочка или творожку, может, со сметанкой? У нас теперь ведь своя корова. Сынок-то вон потребовал молочко…

Щелканов снял полушубок и, пригладив торчком стоявшие на затылке волосы, подсел к столу.

— Оно, конечно, прав ты, Степан Васильевич, и годы были крутые, и горы высокие.;.— И, словно желая ободрить его, добавил: — Теперь полегче будет тебе, круг-то работы поубавится.

— Эх ты, Петр Егорыч, — не без обиды ответил Волнухин. — Тебя бы, скажем, ликвид-нули, спокоен бы ты был, а?

— Меня не ликвидируют, я — колхоз…

— Понятно, не ликвидируют, это я к слову. Но встань на мое место… Вот сегодня, скажем, трактора передаю. Ночь не спал, все думал. Ведь тридцать ‘лет я с ними рука об руку шел. А завтра выгляну — ни тракторов на усадьбе, ни другой машины…

— Ну, это, скажу я тебе, назрелый воп

рос, — пояснил Щелканов. допивая стакан чаю. — Давно у меня эта думка была. Еще до войны я мечтал о том, чтобы иметь в руках свою технику.. ^ у

— Ты не меряй всех на свой аршин, — опять возразил Волнухин. — Ты, знаем, хозяин опытный, заботный… А вот, к слову сказать, как Платон Забазных? Осенью купил вон «москвича» — и, говорят, той же самой осенью угробил его. Можно доварить ему сегодня государственную технику?

— Опять ты за свое, Степан, — уже беспокоясь за здоровье мужа, вступила в разговор Авдотья. — Что тебе напутствовали доктора? Ведь ему, Петро Егорович, совсем нельзя расстраиваться. А он днем говорит о машинах и ночью во сне, как наяву, о них же тоскует. Раз руководство решило, значит, так и надо. Дадут тебе другую должность.

— Эх ты, мать тебя в редьку, — выругался Волнухин и выскочил из-за стола. — Пойми ты, наконец, разве о должности пекусь?

— Ну ладно, ладно, — стараясь успокоить Волнухина, сказал Петр Егорович. — Вверху не меньше нашего думали… В печати публично советовались. Ты вот лучше подскажи, какие трактора мне взять?

— Как какие? Те, что были у вас.

— И старье мне?

— А кому же? И новые машины дадим, и дадим такие, которые уже не один сезон работали. А ты как думал? Одних новеньких захотел взять…

— Так ты сам же сказывал, как хозяйствует Забазных…

— Тут не в Забазных дело, речь идет в целом о колхозе, о колхозниках. По-твоему, получается: делились три брата, старшему изба, среднему горница, а меньшому из угла богородица? Так, что ли? Нет, Петро Егорович, так дело не пойдет. И командовать к тому же буду не я, а комиссия. Так что извини уж…

‘ Ни о чем не договорившись, Петр Щелканов еще более обеспокоенным вышел от Волнухина.

Тем временем стали появляться председатели из других колхозов. Вскоре приехал на «газике» и Ромжин, в пальто, в пимах с галошами. Не успел он отдышаться с дороги, как его забросали вопросами:

— Как с запасными частями?

— А горючее где покупать?

— Будет пенсия механизаторам аль накрылась?

Ромжин не успевал всем отвечать. Наконец он поднял руки, словно желая оградить себя от этих вопросов, и сказал:

— Все узнаем потом, товарищи, все в свое время…

— Нет, ты, товарищ Ромжин, на «потом» не оставляй, ты должен нам теперича осветить. чтоб народ не волновался, — сказал пожилой безусый мужичок. — У нас в колхозе так же обещали, когда бригадиру комплексную бригаду давали. Тольки с титлом этим положили ему в карман две сотни, да и все.

— Ты о каком колхозе говоришь, папаша?

Безусый мужичок оглянулся.

— Да вон’колхоз-то наш едет.

Все увидели, как с дороги к арке свернула пара низкорослых лошадок, медленно тащивших большие, старинные сани. В них солидно сидел Платон Забазных в тулупе и пыжиковой шапке.

Как только сани остановились у конторы, он вылез, не распрягая лошадей, бросил им охапку сена и заспешил к толпившимся у тракторов людям. Поздоровался общим кивком со всеми и, увидев Ромжина, протянул ему руку, так сказать, персонально.

— Не начинали еще? — спросил он.

— Ждем тебя, — отозвался с усмешкой Щелканов. — Стоим да гадаем, много ли ты денег на трактора привез?

— Не видишь, что ль, на двух лошадях припер, аж взмокли от натуги, — пошутил Гриша Медведев.

Все засмеялись.

— Так с кого начнем, товарищи? — когда кругом поумолкли, спросил Ромжин и раскрыл свою папку. — Какой принцип за основу возьмем? Может, договоримся так: за какой тракторной бригадой закреплены машины, в той и останутся?

— Не со-глас-ны! — хором прокричали щелкановские шоферы.

— Если на то пошло, отдайте и моих трактористов, — потребовал Щелканов. — Всех, кто из нашего колхоза, всех до единого забираю…

— Пра-а-вильно-о!..

— Ну нет, товарищи, — возразил Забазных, быстро смекнувший, что при таком подходе он может остаться совсем без тракторов. — Как записано в решениях пленума? В первую очередь помощь отстающим, так? Не изучаете, видать, документы, Петр Егорович!..

Щелканов покосился на Забазных, который в своей пыжиковой шапке, когда-то красивой, но теперь уже изрядно поношенной — она походила на облезлую рыжую кошку, — стоял, как гриб-боровик.

— Остер же ты на язык… — ответил Щелканов. — Скажи лучше, много ли у тебя на счету денег? Чем платить за машины будешь?

— Ну и вы, Петр Егорыч, не правы, — вступился Ромжин. — Мы не можем подходить с точки зрения финансовой. Мы должны государственными глазами смотреть на вещи. Так я думаю, товарищи члены комиссии? — И, отыскав глазами Волнухина, сказал: — Давай, Степан Васильевич, подходи поближе, машины ведь ваши.

— Теперь уже не мои, — глухо ответил Волнухин и надвинул на глаза шапку.

— Ничего, ничего, мы с вами люди государственные и решать должны сообща, объективно, по-государственному, — сказал Ромжин и заглянул в бумагу. — У нас в райисполкоме мнение такое, товарищи, что тракторные бригады должны остаться в тех колхозах, в которых они и работали…

— А мы не согласные! — крикнул председатель «Красного луча», высокий и длиннорукий Фонарев. — Для кого мы растили кадру?

— Неправильно мыслишь, товарищ Фонарев, — возразил Ромжин и строго взглянул на него. — Молодой ты еще у нас председатель… Механизаторские кадры, повторяю, — это государственные кадры. Мы не должны смотреть на эти вещи только со своей колокольни. Я думаю, вопрос ясен, приступаем согласно инструкции. Каждому колхозу достанутся и хорошие машины, и разные… С кого начнем? С колхоза «Организатор»? Давай читай, Волну-хрн, какие у них в бригаде тракторы?

Волнухин неторопливо развернул большой лист, испещренный цифрами, и, оседлав нос старенькими очками, долго вглядывался в бумагу. Руки не слушались, дрожали. Наконец он поднял голову и, немного заикаясь от волнения, сказал:

— Можно с номера семнадцатого начать… Как раз этот трактор новый, поступил всего год назад. Продажная цена ему… — Он опять взглянул в бумагу и назвал цифру.

— До-орого! — снова закричали щелкановские шоферы.

— Кому это дорого кажется? — спросил Ромжин, стараясь разглядеть крикунов.

— У нас таковое мнение, — отозвался стоявший напротив Ромжина Щелканов. — Мала скидка на износ…

— Мала-а!.. — раздалось возле гусеничного трактора, который облепили молоды^ трактористы.

Все увидели, как сидевший на гусенице Игорь Порошин поднял руку.

— А ну, ну, давай объясни, — потребовал

рассерженный Ромжин. ,

— Можно и пояснить, — ответил Игорь и встал.

В распахнутом стареньком ватнике, в резиновых, с широкими голенищами, сапогах он стоял на гусенице трактора, как на импровизированной трибуне.

— Я вон с ними не согласен.., с вашими, Щелканов, подголосками. Опять норовите побольше да дешевле, а другим что останется?

— Чего это он боронит, в первый раз вижу сопляка…

— Верно говорит парень!— не утерпел Гриша Медведев.— Давай, товарищ Ромжин, начинай с нашего колхоза. Мы без подголосков приехали, по совести…

2

С разными мыслями возвращались председатели домой. Одни были довольны, — наконец-то они имеют свои собственные тракторы, правильно решено — земля и машины должны быть в одних руках. Другие, вроде Фонарева и Забазных, думали по-иному, а кое-кто из них и пора-стерялся. Ну, Фонарев, понятно, председатель молодой. А вот Платон Забазных? Неужели и он не понимает общей выгоды? Нет, Платон все понимает. И не денег он жалел, чего их жалеть? Ссуду дадут, а там пройдет годик-другой, глядишь, и спишут ее. Забазных опасался другого. Раньше, бывало, любую вину можно было свалить на МТС, дескать, мелко вспахали или не вовремя убрали, не вывезли на поля удобрения… Мало ли можно было предъявить Волнухину претензий? Сейчас же круто все менялось, сам за все будешь в ответе: и горючее сам достань, и запасные части, и отремонтируй тоже сам…

(

Хотя он вслух и не высказывал этого, но на душе было неспокойно: заботы в несколько раз прибавится. И Платон подумывал втайне — не пора ли ему сменить работу? Хорошо бы попасть в райком. Но, к сожалению, никто ему этого не предлагал. Да и не выдвинет Дружинин… Укрупниться, что ли, с кем-нибудь? Слиться в один колхоз, — не к чему и двух председателей держать. Тут как раз и выдвинуться можно. Чего же не выдвинуться — опыт теперь есть. Сейчас он, Забазных, сам может руководить районом…

Платон хлестнул кнутом по кореннику и, запахнув на груди тулуп, вскоре задремал…

Совсем иной была дума у Щелканова. Он тоже возвращался грустным, недовольным, но это недовольство было иного рода. Тракторов ему досталось столько, сколько он и хотел. Конечно, он не отказался бы еще купить — денег хватило бы, и он пробовал это сделать. Но Ромжин возразил:

— Совесть надо иметь, Щелканов!

Вот этот упрек и разбередил душу Петра Егоровича. Ну, ладно, сказал бы это какой-нибудь пацан, а тут ведь председатель райисполкома! Как будто и в самом деле Щелканов без совести. Да если бы без совести жил, — старался бы он так для колхоза? Возьми того же Платошку Забазного… У него что, больше совести? Ему предлагают три трактора, а он думает, брать или отказываться. Разве не знает, что колхозники ждут не дождутся, с чем вернется председатель? Не разглядел ты, Ромжин, меня… Не для себя — для колхоза стараюсь, для своего же брата-мужика пекусь. И если схвачусь за что — верно, не выпущу из рук.

На другой день, по утреннему льдистому Черепку, Щелканов послал в Верходворье два трактора с прицепами. Хотя и знал, что нелегко выбить сверх разнарядки удобрения, однако надеялся, что в распутицу не каждый сунется за ними. Оседлав жеребца, он следом за тракторами поехал и сам.

В тупике около вагонов с удобрениями уже стояли в очередь грузовики. И хотя щелкановские тракторы с прицепами прибыли раньше других, кладовщик заявил, что тем, кто уже забрал удобрения по разнарядке, больше отпускать не будет, нечего и ждать. Тут подъехал и сам Щелканов, слез с лошади и — к кладовщику, так, мол, и так, передовое в области хозяйство. Семеноводческое… А кладовщик на своем стоит: не могу, дескать, такова установка райисполкома.

Сверкнул глазами Петр Егорович на кладовщика, и — в райком.

В приемной секретаря райкома сидело несколько человек. Среди них в старом кресле — Данила Сыромятин. Щелканов сдернул с головы картуз и без очереди прошел к секретарю райкома.

Поздоровавшись, Дружинин пригласил тестя поближе к столу.

— Сидеть некогда,— ответил тот озабоченно.— Удобрения задерживают. Подмога требуется от вас.

— Так вы, Петр Егорович, уже свое выбрали, — заглянув в сводку, ответил Дружинин.

— Ну и что ж, что выбрали? — словно удивившись, спросил Щелканов.— Отпускать мне все одно придется… Семеноводческое хозяйство…

— Тут по-другому надо решать вопрос, Петр Егорович,— стараясь смягчить разговор, сказал Дружинин,— только что у меня был со стройки Одинцов, сказывал, что на Вертячем болоте обнаружены залежи известкового туфа. Это же такое богатство… В свое время профессор Штин на таких дрожжах за один год поднял урожаи ржи в два раза… Вот и думаем, как организовать разработку карьеров. Одинцов обещает помочь машинами… Но нужны люди. Вы смогли бы выделить?

— А без людей нельзя? — усмехнувшись, спросил Щелканов.— Может, товарищ Одинцов своими силами обойдется?.. А пока суд да дело — разрешите удобрения-то увезти…

Дружинин вспыхнул:

— Загребистый же вы, Петр Егорович, человек, как погляжу на вас. Все к себе, к себе… Вчера лишний трактор забрали, сегодня — удобрения дай за счет других… Ведь это как называется?..

«И этот намекает на совесть. Да что они все, сговорились, что ли?» — Глаза Щелканова сузились, ровно две щелочки, уставились на Сергея Григорьевича.

— Значит, помощи нечего ждать?

— Как в разнарядке, так и будет, — ответил Дружинин. — Не согласны — давайте спросим членов бюро.

— Ну что ж, спасибо и на этом.— И Щелканов выскочил из кабинета и чуть не столкнулся с Сыромятиным.

— Чего это вы ровно уголь каленый выскочили, или хозяин, что ль, не в духе?

— В духе.

— А чего так, без настроеньица-то?

— Ищем справедливость.

— Вот и я… Я тоже, Петр Егорыч. ищу,—

обрадовавшись, произнес заискивающе Сыромятин. — Ведь подумать только, беда-то у меня какая! Ничего, конечно, странного и нет. Работник я без практики. Мог и обсчитаться. Должны воспитывать. А как со мной поступили? Ревизия — и точка: выбросили на произвол судьбы. Это как называется? Вот и пришел в райком. За своих кадровых должен же он заступиться. Как думаешь? *

— Не знаю, Данил.

— Или не ходить? Вдруг хуже будет?

— Всяко может обернуться. Райком ведь что мать родная: и приголубить может, и ремнем отхлестать, — ответил Щелканов и, не слушая больше Сыромятина, вышел из райкома.

Вначале он хотел идти на телеграф, вызвать тотчас же Краснолудск и попросить дополнительный наряд на удобрения. Но, поразмыслив, повернул к железнодорожному тупику, где все еще разгружали вагоны.

Подойдя к своим трактористам, сказал:

— Становись, ребята, на прикол. И ждите — должны нагрузить. Еще сами поклонятся, предложат….

— Все возможно, — отозвался кладовщик. — Я же не против, только, говорю, бумажку надо.

— Бумажные вы все души, — ответил не без злобы Щелканов, и опять к трактористам: — Скажите им, ребята, как хлеб мы выращиваем? Может, тогда и дойдет до них. давать или не давать Щелканову.

Не говоря больше ни слова, он подошел к жеребцу, вскочил в седло и. не прощаясь, словно собирался еще вернуться, легким.наметом поскакал вдоль железнодорожного полотна.

«Для чего я щиву? — думал Щелканов. — Зачем я бьюсь, ломаю голову из-за каждой тонны удобрения? Было бы вдоволь, кто бы спорить стал. А сколько мне дали азотных? Или того же суперфосфата? Поля-то хвощом задавило. Ужель райкомовцы не видят этого? Ведь видят, а не добиваются в области. Как-то на собрании объявили, что выработку удобрений ныне увеличили в два раза. Да разве это достижение? Надо не в два, а в десять, в пятнадцать раз — и то еще мало! На каждый гектар надо минимум тонну! А кладем?..»

В думах он не заметил, как подъехал к родной деревне.

Остановился у приземистого домика почтового отделения. Бросив повода, Щелканов торопливо вошел туда, присел на табурет к залитому чернилами столу, взял бланк, написал крупно и неуклюже: «Районному компарту.

Снимайте к чертовой бабушке. С сегодняшнего дня я не работаю. Все. Щелканов».

Девушка взяла телеграмму, прочитала и покачала головой.

— Нельзя такое передавать, Петр Егорович.

— Почему нельзя?

— Грубо очень вы…

— Сказано, передавай! — И Щелканов сжал пальцы в кулак.— А то… и за вас возьмусь! На колхозной земле живете, колхозными дровами топитесь, колхозный хлеб… Чтоб сейчас же было передано! На моих глазах…

3

Каким-то особым, шестым чувством Валя угадала, что между Сергеем и ее отцом опять что-то произошло. Раньше, бывало, он подолгу расспрашивал об отце, о том, как тот сговаривал односельчан строить первую электростанцию, как потом они работали, как тянули провода… Старался обо всем узнать как можно подробнее. Теперь же, когда она заводила разговор об отце, Сергей вдруг почему-то умолкал и подсаживался к кроватке сына. Валя недоумевала, ужели опять поспорил с отцом?

Однажды у колодца сыромятинская жена, востроглазая, бойкая на язык, — под стать своей матери Купоросихе,— начала расспрашивать Валю о сыночке: как, мол, растет, часто ли молодая мамаша выносит его на улицу подышать свежим воздухом. Потом заговорила о том, о сем и, будто ненароком, спросила, а бывает ли нынче у них папанька Петр Егорович? И, узнав, что папанька давно не бывал, она процедила сквозь реденькие зубки:

— Не надо бы тестя так-то.— И уже шепотом: — Слыхала ль? Говорят, твой-то за воротник взял да и проводную устроил папанюшень-ке-то твоему из кабинету?

У Вали так и опустились руки, стукнулись пустые ведра о ледяную горку. Хотела что-то ответить, а востроглазой бабенки и след простыл.

В тот день время до обеда тянулось необычно долго. Валя то и дело выглядывала в окно, с нетерпением поджидая мужа, но он, как и всегда, задерживался. Когда он пришел домой, она не показала виду, что чем-то огорчена. Но как только Сергей закончил обед и взялся за папиросы, спросила, еле сдерживая себя от волнения, правду ли говорят, что он вытолкнул отца из кабинета? Дружинин вздохнул: поймет ли она его или опять, как раньше, будет беспричинно упрекать? И, словно собираясь с мыслями, он неторопливо размял кончик папиросы, сунул мундштук в рот и чиркнул спичкой о коробок. И, вдруг вспомнив, что курить в комнате нельзя, тут же притушил папиросу.

— Этого, Валя, не было и быть не могло.— И он рассказал ей все, что произошло.

Прижав руки к груди. Валя молча слушала. Да; он говорит правду — отец действительно не может терпеть, чтобы кто-либо ему перечил. И урвать любит у других — это тоже верно. Его упрекаешь, а он в ответ: «Не для себя — для колхоза стараюсь». Даже при случае гордится этим: вот, мол, как я сумел…

— Так как же быть-то, Сергей? — спросила наконец она упавшим голосом.— Может, и впрямь уйти ему с работы?

— Валюша…— шепнул он. — Я ведь и сам понимаю, что Петру Егоровичу нелегко. Хозяйство вести — не лапти плести,— так говорил раньше мужик. А теперь ведь вон у нас какие колхозы. Все должно быть взвешено, рассчитано. Но поверь, хозрасчет этот для нас не какой-то идол, чтобы поклоняться ему… Все наши рас-счеты мы должны подчинить общим задачам, скажем, району, области…

— И как же теперь быть?

— Придется ехать, говорить с ним на партбюро.

— На партбюро? ;— не спуская глаз с мужа, повторила Валя и, помолчав, добавила тихо: — Не езди… Отпусти меня, попробую сперва я поговорить. Не поймет, тогда уж…

И, склонив голову, замолчала.

«Только что я скажу? Как смогу убедить его? Может, по-своему отец и прав? А разве не прав Сергей? И Сергей прав! Верно он сказал, с разных колоколен они глядят. У кого выше, тот дальше и видит…»

— Нет, не поеду, — вдруг неожиданно сказала Валя. — Поступай, как лучше…

— Почему же раздумала? ‘

• — Не могу, Сережа. Да и бесполезно все.

Отец же, знаешь, какой у нас валун. Разве строну его с места?

— Ну, зачем же так? Ты решила — и надо ехать. И не откладывай, пожалуйста. Хочешь, и я поеду? Заберем с собой и Гришуньку…

— Только его там и не хватало.

Не слушая возражений, Сергей тут же взял телефонную трубку и позвонил в «Организатор».

Петра Егоровича в конторе не оказалось.

— Где председатель? — услышал Дружинин задорный голос счетовода колхоза. — А где ему быть, как не в поле? Знаю, погорячился он, но не тревожьтесь, никуда не денется наш Петрован. Некогда, мол, в отставку уходить — сев…

4

Бывают весны как весны, теплые, спорые: бросишь семечко в землю — живо проклюнется и потянется к солнцу веселая зеленая стрелка.

В этом году весна выдалась недружная. Снег сошел с полей рано, однако подул северный ветер с Беломорья, пошли холодные дожди вперемешку со снегом.

И тянулось так недели две. Куда ни ступишь, земля будто кисель, липнет к ногам. Тракторы по брюхо поувязали, да так и застыли на первых бороздах. Если и удавалось кому-нибудь всковырнуть пласток-другой, то разве только на лбистых взгорьях.

Степан Волнухин знал: холодные весны здесь не редки. Иной раз, пока сеешь — бараньего полушубка с плеч не скинешь. Такова уж сторонка здешняя северная, не тем будь помянута. А вот любит Степан свое Верходворье, и не хочется ему никуда отсюда — ни в теплые края, ни в урожайные земли. Здесь прошло его босоногое детство, прошла здесь и молодость горячая, с шумными собраниями да митингами. Потом начались зрелые годы… Казалось»все вошло в свои берега, но только Степану было не до спокойствия. А тут еще война — тут уж и ему наравне с молодыми пришлось идти на фронт. И не заметил Степан Волнухин, как подкатила к нему старость; не признавался себе в этом, все еще чувствовал силы, но седой волос на голове да морщины на лице выдавали. Привязалась хворь— сердце стало сдавать, и понял Степан — годы его и впрямь ушли. Догнать бы, вернуть их обратно, но разве догонишь молодость?

Сидел Степан Волнухин на своем крыльце и думал о жизни. Впервые, может, он думал так неторопливо, обстоятельно. Еще бы и не помечтать, ведь за многие годы ему дали отпуск. Он, конечно, и не нуждался раньше в нем, да и нынче не просил, но вот вызвали к телефону, предложили:

— Становись, Степан, на капитальный ремонт…

Это так сказал Янтарев. И тут же предложил путевку в санаторий.

— Не неволь, товарищ,— помолчав, ответил Волнухин. — Мне куда как пользительней свой лесок, свои елочки да сосны смолистые, своя река, свое небушко.

И вот теперь он сидит здесь, на крылечке с точеными столбиками, и по праву наслаждается законным отпуском. Но это только могло так показаться со стороны — на самом деле Степан ни на минуту не забывал о своих делах, о колхозах. Он видел, как не задерживалась в верходворских деревнях молодежь. Окончит парень или девушка семилетку — ив город норовит. Хорошо еще, парень до армии в родной семье поживет, а как уж уйдет в армию — обратно не жди, разве только после службы военной за невестой приедет…

Мысли Волнухина прервала Авдотья. Простоволосая, в ситцевой кофтенке, она выскочила на крыльцо, попросила:

— Сходил бы, Степан, в магазин. Хлебца бы купил, да и прогулялся заодно…

— И то верно, — охотно согласился он и, встав, взял из рук жены сумку — новенькую, с блестящим замком.

Выйдя за ворота, он свернул на тропу и медленно поковылял по мягкой весенней земле.

Магазин стоял в центре Талицы, и идти до него было неблизко. Но это Степана не тяготило, а радовало: повидает людей, поговорит со знакомыми.

Только через час добрался Степан до магазина и удивился: очередь-то какая! За чем бы это? За каким таким особенным товаром?

— За хлебушком, Волнухин,— ответила дородная, краснощекая баба. — Теперича, того и гляди, каждый день здесь прохлаждаться будем…

— Отчего же так-то?

— Отстал ты, Степан Васильич, с хворью со своей, — за всех ответил маленький шустрый старичок, похожий на сказочного гнома. — В колхозе-то нашем хлебца не дают, деньгами распл ач иваются…

— Да где они у твоего Платона, деньги-то, старый хрен? — взъелась опять краснощекая.

— Деньги будут, Забазных же ото льна обещал. Другое дело — пространство: вперед три версты да обратно три, вот и стало шесть. Да по такому-то пространству накладно бегать-то…

— Верно говорит, — отозвался другой старик, лобастый, с седой бородой. — Мукой надо торговать. У мужика чтоб в ларце всегда запасная мука была, — твердил лобастый. — И для будня, и для праздника, и для прочего неожиданного случая.

Но вот открыли магазин. Люди, напирая друг на друга, толкаясь, двинулись в черный проем двери.

Степан Волнухин с горькой досадой смотрел на происходящее. Надо бы позвонить в райком, рассказать об этом Дружинину. Попросить автолавки послать в деревни. Не дело бегать за три версты каждый день за хлебом. Сегодня же надо позвонить, иначе столько жалоб хлынет в область, а то и дальше.

Когда подошла очередь Степана, он купил буханку хлеба с поджаристой коркой, банку варенья к чаю и отправился домой. Поднявшись на взгорок, который отделял село от усадьбы МТС, он остановился передохнуть. Присел на сосновое бревнышко, хотел закурить, но нельзя, запретили врачи. А надо бы — разволновался.

Опять вспомнились ему далекие молодые годы. Нелегко было, а управлялись, большие дела делали, на весь мир гремели, дорогу другим народам да странам указывали. Везде успевали. Бывало, скажут: Степан, мол, надо то-то и то-то, и Степан неделю не поспит, а исполнит. А теперь еще больше у людей забот. Только вот уходят силы… И ведь годов-то немного, какие еще лета — шесть десятков. Пожить бы хоть с пяток-другой, поисправить дела, сына поднять на ноги…

Волнухин взглянул на часы, встал и хотел идти, как откуда-то из-за лесочка донесся тяжелый, прерывистый гул трактора.

«Кто же это так бесшабашно жмет? Посадит ведь мотор, как есть посадит, — подумал он с тревогой. — Другому только бы нормы выгнать. А как машина будет себя чувствовать после этого, ему наплевать. Пожалуй, и об этом надо подсказать Дружинину, он-то поймет… Да и мне чего дома долго сидеть. Завтра возьму и выйду на работу. Хватит, полежебочничал. Душа болит, глядючи на дела-то. Хоть теперь и не МТС, а все же ремонт за мной остается»…

Сделав несколько шагов, Волнухин увидел, как в гору по склизкой дороге поднимались один за другим два трактора с прицепами. На прицепах большими грудами лежали толстые, с золотистым отливом сосновые бревна. Надрывно ревя, тракторы медленно, метр за метром, брали подъем. Нелегкая здесь была дорога, да еще в такую погоду…

Но вот один из тракторов взобрался на гору, остановился. Тракторист в замызганном ватнике сошел, деловито оглядел опоясанные железными цепями бревна.

— Кому это вы везете, ребята? — подойдя, спросил Волнухин.

— Шарашкиной конторе,— ответил парень и, сплюнув, выругался.

Волнухин слыхал о «шарашкиной конторе»,— так называли здесь одну лесозаготовительную организацию, которая скупала лес у колхозов на корню, а потом нанимала местных жителей рубить его. Вывозила заготовленный лес на станцию эта «шарашкина контора» на своих тракторах.

Волнухин понял, что сейчас на вывозку были поставлены и колхозные тракторы, это в по-севную-то. Он с укором посмотрел на тракториста, покачал головой.

— Так чего же, Степан Васильич, удивляться? Денег-то в колхозе нет. Нечем даже с нами расплачиваться. Вот и решили подработать. Для скотного двора бревна заготовили, да видишь — не хватает деньжат…

— А сев?

— Чего сев? Платон говорит — успеем.

— Как это успеем?

— Ну, раз говорит — успеем, значит, успеем. Нам ведь все равно, была б работа.

— Как это все равно? — неестественно громко произнес Волнухин. — Нет, милый, не все равно. Вы молодые, на вас надежда…

— А ты чего беспокоишься? — подошел другой, незнакомый тракторист, низенький и полный, как карась. — Ты не указывай — не хозяин…

ио

— Не хозяин? Я член райкома, — сжав кулаки, сказал дрогнувшим голосом Волнухин и, подступив, хотел, казалось, схватить обидчика за воротник, но вдруг, словно поскользнувшись, опустился на склизкую землю, попробовал подняться — и не смог.

Тракторист нагнулся, затормошил его.

— Не трожьте, ребятки, — простонал Волнухин.

— Давай в кабш}у1 — скомандовал другой.

— Довезем ли?

— Довезем!

Трактористы осторожно взяли Волнухина под мышки и повели его к трактору. Не знали . они, что этого нельзя было делать сейчас…

5

Кладбище было на другой стороне реки. Но Луда от дождей взбухла, вышла из берегов, и, сорвав на перевозе бревенчатый паузок, унесла его в старицу и затолкала в кусты. На берегу стояла одна старенькая лодчонка, «душегубка», как ее звали местные жители, и переправляться на ней в такой разлив было опасно. В райисполкоме решили похоронить Степана Волнухина на усадьбе МТС. Волнухин был ветераном колхозного строительства, всеми уважаемый человек.

Перед конторой, где в позапрошлом году Степан Васильевич посадил своими руками то; полек, там, у этого самого тополя-подростка, и вырыли ему могилу. Людей собралось много, пришла чуть ли не вся Талица. Пришли родственники, трактористы, старые друзья, приехал из Верходворья Дружинин. И вот длинный гроб, обитый красным сатином, вынесли из клуба. Вместе с двумя родственниками гроб несли Дружинин и Игорь Порошин. За гробом шли густой волной люди. И впереди них — Авдотья, вся в черном. Люди смотрели на нее — не плачет. И верно, она не плакала. Хоть и было тяжело, очень тяжело. Так и шла без слез. Не было их со вчерашнего дня. Присохли, что ли, они к сердцу? Или высушило горе их насовсем?

Тяжелый гроб поставили к краю могилы на сосновые плахи. Люди сдвинулись вокруг гроба. Многие выросли на глазах Волнухина. Он для них был и отцом, и родным братом. Вот, склонив обнаженную голову, стоит механик Окулов. Рядом с ним, всхлипывая, вытирает платком глаза Лукерья. Тут же, не спуская глаз с покойного, прижался к Окулову Игорь.

Лицо у Степана Васильевича будто отлитое из воска. Над глазами — лохматые брови. Веки сомкнуты. Усы и волосы густо присыпаны сединой. При жизни они не казались такими седыми. Теперь они седые и приглажены. На черной суконной гимнастерке сложены восковые руки. Большие и покойные, одна лежит на другой. Игорь вспомнил, как однажды Степан Васильевич этими вот руками спас его от беды. Не будь тогда рядом Волнухина, забрало бы Игореву рукавицу с рукой в шестеренку, а Волнухин подскочил, схватил за шкив и остановил его.

Но вот Дружинин окинул взглядом собравшихся, посмотрел на Волнухина, на его восковое лицо и руки, на белую как снег простыню, закрывавшую ноги. И увидел он Авдотью, которая, обхватив гроб, страшно, без слез, всхлипывала. И Сергей Григорьевич опять понурил обнаженную голову и какое-то мгновение не мог произнести ни слова.

— Степан Васильевич иногда говорил, что своей жизни он не бережет, — негромко, с тихой болью в голосе сказал наконец Дружинин. — И верно, он не берег себя. Он вложил свои силы вот в эти здания, в машины, которые гудят на полях. Степан Васильевич сгорел на работе… А ему бы еще жить да жить…

Авдотья не слышала, о чем говорил дальше секретарь райкома. Не слышала она, о чем говорили и другие.

Опомнилась она, когда стали прощаться с покойником. Прикоснулась губами к холодному восковому лбу. Подняли обитую красным сатином крышку, бережно прикрыли ею дорогого человека. Застучали молотки о доски. Гроб шевельнулся, куда-то поплыл с глаз Авдотьи. Его поддерживали с двух сторон на веревках, но он опускался все ниже и ниже в бездонную яму, отдающую ночным сырым холодом.

— Все… уж не вернешься боле… Прости, ежели в чем виновата,— прошептала Авдотья.

И вдруг, словно желая очистить ее смятенную горькой бедой душу, вдруг брызнули /долгожданные слезы. Застлали они глаза, и Авдотья уже ничего не видела. Только доносились откуда-то глухие удары земли о доски, сначала отчетливые, а потом все глуше и глуше…

6

К Вере Михайловне из Талицы приехали гости — Сократыч и Степанида с племянницей. Приехали они все по своим делам. Сократыча направили в Сельхозснаб за запасными частями для тракторов — теперь, как говорится, кони свои и подковы самим ковать надо. Степаниде в последнее время нездоровилось, и она приехала в больницу на исследования. Со Степанидой увязалась ее племянница Настенька, такая румянощекая, что, кажется, поднеси спичку к лицу — вспыхнет. Настенька в колхозе работала дояркой, зарабатывала много и каждый месяц что-нибудь покупала. Сейчас она собиралась купить радиолу.

Пока женщины осматривали квартиру, — вначале побывали в комнатах, потом зашли на кухню, потом в ванную, заглянули, конечно, и в кладовочку, им все надо знать, — Иван Евсеич терпеливо сидел у круглого полированного столика и с трогательным любопытством смотрел на книги, которые стройными рядами теснились в застекленных шкафах, стоящих вдоль стены. Он был удивлен, что у Веры Михайловны так много книг.

Закончив осмотр, женщины вместе с хозяйкой шумно ввалились в комнату, где сидел Иван Евсеич.

— Хорошо-то как у вас, — снова оглядывая комнату, сказала Настенька. — Квартирка прямо загляденье, и вода всякая, и плитка газовая, чего еще лучше — ни дров тебе не надо, ни печек…

— Чего говорить, все услозия налицо. Так бы нам, Иван Евсеич.

— Доживем и мы, Степанида.

— Ого-го-о,— засмеялась Степанида. — Нет уж, с нашим Фонаревым не дотянуть…

— Не справляется, что ли, Фонарев? — спросила Вера Михайловна.

— Не знаю, как уж и сказать, — ответил Сократыч. — Может, по сводкам и справляется, только дела-то все пошли наперекос. Нынче вон за весну у нас погибло триста цыплят, а Фонарев отчитался на собрании, мол, ястреб унес.

— Ну и ястреб у нас дельный, ровно с корзиной летал, — засмеялась Настенька.

— Да еще с какой корзиной-то, — согласилась Степанида. — Одним словом, стоит мешок, думаешь, с зерном, хвать рукой, а в нем — мякина. Так и человек бывает, с виду голова что арбуз, а внутри — без ядрышка.

После ужина гости уселись около телевизора. Танюшка тоже была среди взрослых, она сидела рядом с бабушкой Степанидой и шептала ей на ухо:

— Это же лесорубные мащины — не интересно. Вот бы Чипполино опять показали, Очень у него хорошие песенки!

— Смотрите-ка, кто это появился? Не Жерновой? — спросил Сократыч, надевая очки.

— Это Пекуровский. — И Вера Михайловна прибавила звук.

— Зубки-то какие…

Самодовольное лицо с пышной копной волос заняло весь экран. Все было отчетливо видно: и редкие, аккуратно расставленные зубы, и косые височки, и даже легкие морщинки, сбегающие со лба к переносью.

— Да чего это он батмачит-то? — словно сама себя спросила Степанида и придвинулась к экрану.

Степаниде казалось, что этот молодой человек говорит только ей одной, и вышел он лишь для того, чтобы поучить ее, как надо сеять, как ухаживать за посевами.

А он, не стесняясь, старательно разъяснял:

— Если вышли плохие всходы, то поле следует перепахать и посеять заново…

— Шибко ты понимаешь! — сердито заметила Степанида и махнула рукой на оратора. — Пересеешь, дак скорей вырастет, что ли, лохматая голова?

Все засмеялись.

Ободренная общим оживлением, Степанида вскочила со стула и, выбросив к экрану руки, словно желая схватить оратора, сказала:

— Неладно толкуешь, парень! Не пересевать надо, тузовая голова, а подкормить.

— Так его, Степанида, так.

— Да как же, Евсеич?.. Ведь землю семенами не унавозишь, а вернешь ли эти семена при позднем-то севе — еще неизвестно.

Наблюдая за своими гостями, Вера Михайловна подосадовала на Пекуровского: давно она заметила, что тот слабовато разбирается в агротехнике, и было непонятно, почему Жерновой так упорно держится за него и даже нередко его выгораживает.

За разговорами время шло быстро. Постелив гостям, Вера Михайловна все еще расспрашивала о Ключевице, о тамошних людях, не только о взрослых, но и о детях. Ей сейчас было все интересно и в то же время почему-то немного грустно. Она ждала, вот-вот Степанида скажет что-нибудь и о Дружинине, но старуха, как назло, не вспоминала о нем. Она рассказала о похоронах Степана Волнухина, об Авдотье, которая тяжело переживает смерть мужа.

— Женщины, кончайте! — не выдержав, скомандовал Сократыч. — Дайте отдохнуть Вере Михайловне.

— Кто же нынче из района к вам наезжает? — все же, не утерпев, спросила Вера Михайловна.

— Да кто ездит? — спохватилась Степанида. — Недавно секретарь райкома был, Дружинин…

— И ведь как приехал,’ — подключилась в разговор Настенька. — Подошел ко мне и спрашивает: «А какое ты, девица-красавица, обязательство взяла?» Думает, наверно, не знаю, а я как раз и знаю. Сказала, за две, мол, с половиной тыщи борюсь. Только бы не оскандалиться, кормов-то, говорю, нет, весна поздняя. А он мне: «Озимь скармливать надо…»

— Да неужели так и сказал? — удивилась Степанида.

— Правда, вначале о хвое говорил… Хвоя-то к выпасу и подготовит коров. Да и расстройства желудочно-кишечного тракта не будет. А потом, когда осмотрел все, собрал нас в молоканку — и опять сказал: дня три-четыре, дескать, покормите и — на выпас, на озимь…

Сказал — и уехал. Мы думаем, теперь до осени не заглянет. Смотрим, через недельку опять к нам. Прибыло ли, спрашивает, молока? А где же прибудет, кормов-то нет. Тут он к нам Фонарева и затащил. И такую ему головомойку устроил. — Настенька засмеялась. — Пришлось и впрямь за озимь взяться. И молоко пошло…

— А хлеб откуда возьмем, Настя?

— И об этом говорили. Чтобы озимь не губить, на будущий год силоса, мол, закладывайте побольше. А как же? Вы думаете, молоко без кормов потечет?

— Молоко у коровы верно, на языке, — согласилась Степанида. — Был ведь Сергей’ Григорьевич и у меня как-то… Чайком угостила.— И уже тише добавила:— Заглянул в комнатку, слышь, где ты жила, Вера Михайловна. Спросил, кто же теперь-то жить здесь будет? А кто, говорю, теперь, никого нет.

Вера Михайловна, жадно вслушиваясь, с благодарностью подумала: «Все же помнит, не забывает».

Ночью позвонили. Телефон стоял на столике, рядом с кроватью, и Вера Михайловна, не вставая, взяла трубку.

Жерновой сообщил из Москвы, что в число областей, отмеченных за успешную заготовку хлеба, попала и Краснолудская. У краснолудцев есть, конечно, и недостатки, и немало их, но отметили. Это вроде как аванс.

В заключение секретарь обкома сказал:

— Надо разворачиваться, оправдать этот аванс…

7

Столица на Жернового действовала всегда благотворно. Она как-то сразу оживляла его. Здесь по-другому смотрели на него люди. И встречи здесь были не такие, как дома, — он освобождался от скованности и той официальности, которая дома вошла в норму его поведения. Здесь велись другие разговоры и споры. Люди, казалось, не замыкались в узкие рамки будничных дел и забот, а смотрели шире. Жерновой чувствовал, как от общения с ними он становился внутренне богаче. Он стремился попасть на новый спектакль, о котором горячо спорили москвичи, сходить на выставку картин художников, хотелось побывать у товарища по учебе, только что вернувшегося Из заграничной поездки.

Каждый день был насыщен до отказа, но Жерновой, не чувствуя усталости, старался везде поспеть. И только когда садился в поезд, он ощущал эту усталость и был рад отдохнуть. Наконец-то все кончилось и все, что волновало его, осталось позади, вот он едет к себе, и уже все события, вся Жизнь в Краснолудске снова закрутится вокруг него.

На этот раз Жерновой вошел в мягкий вагон и не ощутил усталости. Он чувствовал в себе прилив новых сил, ему хотелось поскорей доехать и взяться за дела, и он даже пожалел, что не полетел нынче самолетом. В то время как сосед по купе, высокий, хмурый подполковник, долго и старательно укладывал свои вещи, Жерновой сидел у окна, все еще охваченный радостным чувством, которое взволновало Леонтия Демьяновича, как только он узнал о награждении его орденом. Казалось, все вокруг изменилось. Ему жали руки, поздравляли: шутка ли, область вышла в передовые, а ведь еще совсем недавно она отставала даже от середнячков. Жерновой, как и полагалось, сдержанно улыбался, благодарил за поздравления и, конечно, обещал работать еще лучше.

— А чего же вы не располагаетесь? —прервав его мысль, спросил подполковник и повернулся к Жерновому. — Далеко едете?

— До Краснолудска.

— Бывал… Город большой. Только цветов мало.

Жерновой взглянул на соседа и лишь теперь рассмотрел его лицо: оно было широкое, загорелое, точно продубленное солнцем, и вовсе не такое хмурое, как показалось вначале. Он хотел было возразить, что о городе судят не по одним цветочным клумбам, но смолчал и только с болью в душе подумал: «Моя Юленька тоже любила цветы».

— Проигрывает город без цветов, — опять заметил сосед.

— Это верно, цветов у нас меньше, чем в Ялте, — согласился Жерновой не без иронии, словно угадав, что отставной подполковник длительное время находился на берегу теплого моря.

— Зачем же в Ялте? У нас, в Омске, например… Кстати, извините, если не секрет, в Краснолудске в самом деле лед тронулся?

В его голосе Жерновой уловил нотку недоверия к тем успехам, которые отмечались в сегодняшних газетах, и, вдруг почему-то обидевшись, ответил вопросом на вопрос:

— Отчего бы и не тронуться?

Подполковник пожал высокими плечами. Не

торопясь достал из чемодана колбасу, копченую селедку и еще что-то, завернутое в блестящую бумагу.

— Не перехвалили бы, думаю, вашего Жернового.

— А вы знакомы с ним?

— Слыхал… Даже пытался как-то попасть на прием.

Подполковник вроде и не сказал ничего обидного, но теперь он Жерновому был неприятен. Раздражало и широкое, продубленное солнцем лицо соседа, и седой ежик грубых, как щетка, волос, и толстые, короткие пальцы, все еще перебиравшие свертки.

Жерновой встал и вышел в коридор. Через несколько минут в купе вошла проводница и, спросив у подполковника о вещах, принадлежавших Жерновому, пояснила, словно извиняясь:

— Сосед ваш в другое купе переходит. Знакомые, что ли, там оказались. — И, сделав отметку огрызком карандаша в своей записной книжечке, подняла тяжелый, блестевший свежим лаком чемодан Жернового.

Нет, знакомых у Жернового во втором купе не было — ему просто не хотелось ехать вместе с этим, как ему показалось, не в меру назойливым человеком. Но и на новом месте ему не стало легче; разговор со случайным пассажиром вызвал не столько чувство обиды, сколько чувство тревоги, тревоги не за других, а за себя: сумеет ли он оправдать этот дорогой аванс? Может быть, сейчас больше чем когда-либо он почувствовал свою ответственность за состояние дел в области, ответственность и перед ЦК. и перед народом, и даже перед этим подполковником, который, видимо, не слишком-то верил в успехи краснолудцев.

Жерновой отлично понимал, что, несмотря на изменения, происшедшие за последние два-три года в области, — прибавилось в колхозах машин, улучшилась обработка земли, немало построено скотных дворов, овощехранилищ, область впервые перевыполнила план по заготовке хлеба, — прыжка, которого он все время ждал, не произошло. Урожаи по-прежнему оставались низкими, кормов для скота недоставало; молодежь все еще уходила из деревень. Правда, минувший год был неплохой, удачливый: быстрей обычного посеяли, вовремя прошли дожди, вовремя установилось ведро, наконец, лучше чем когда-либо справились и с уборкой урожая. А главное, план по хлебу перевыполнили.

Когда подводили итоги, Жерновой оказался в Москве, зашел в одно министерство, в другое, заглянул в итоговую сводку по заготовке хлеба: по процентам область действительно выглядела неплохо. Но, узнав, что в проекте подготовлявшегося решения область не значится как передовая, пошел прямо к министру. Хорошо помнивший Жернового еще по работе в аппарате ЦК министр принял его сразу.

Жерновой знал, с чего начать разговор. Он попросил подбросить области тракторов и комбайнов — тот обещал. Потом попросил удобрений и оборудования для электростанции — ив этом тоже не получил отказа. Министр был в хорошем расположении духа и на редкость добр. Жерновой верил: если уж он что пообещает, то слово сдержит.

Рассказывая о трудной своей работе, Леонтий Демьянович жаловался на северные холода, на болотистые лесные дебри… Министр в этих краснолудских дебрях никогда не бывал, поэтому участливо слушал секретаря обкома.

А Жерновой все продолжал жаловаться:

— Частенько не замечают нас, обходят. Вроде работаем не хуже других, а в списки передовиков почему-то не попадаем.

Прошло немного времени, как в числе передовиков был отмечен и Краснолудск. Среди награжденных стояло имя Жернового. Он чувствовал себя именинником, рад был своему празднику. Но скоро опять пойдут трудные будни, и опять он поедет по разбитым дорогам, опять будет заставлять убирать рожь да овес в любую погоду, чтобы только убрать, не оставить урожай под снегом. Чем больше он думал о себе и своей работе, тем больше охватывало его беспокойство.

Жерновой вышел в коридор, закурил. За окном черные квадраты полей, похожие на рваные овчины, сменялись темно-зелеными покрывалами, и среди этих овчин и покрывал по взгорьям лепились крохотные деревеньки с березами да колодезными журавлями; и опять поля, перелески, березовые рощицы, угрюмые, насупившиеся ельники.

Из соседнего купе вышел подполковник и, подойдя к Леонтию Демьяновичу, спросил:

— Кажется, по вашей земле едем? Деревеньки не то что на юге — маленькие. И города здесь меньше…

— И цветов нет, — опять не без иронии заметил Жерновой.

— И цветов… А как бы вы думали? Человек любит не только хлеб, но и розы. Хлеб для желудка, розы — для души.

В словах подполковника прозвучал еле заметный упрек, и Жерновой вдруг пожалел, что так ответил ему.

Докурив папиросу, Леонтий Демьянович вернулся в купе и молча лег, подложив ладони под голову. Но стук колес поезда не только не успокаивал Жернового, а, наоборот, раздражал, наводил на грустные размышления. Он развернул свежую газету, пробежал глазами заголовки. Потом, привстав, взял со столика кожаную папку и, порывшись в бумагах, вытащил сводку. В ней виднелись аккуратные карандашные поправки — буквы и цифры записаны не крупно, но четко; из тысячи других он узнает этот почерк. Это поправки Ирины, его стенографистки. И оттого, что их делала именно она, на душе вдруг стало как-то теплее. В последнее время, после смерти жены, он частенько вспоминал эту худенькую черноглазую женщину с маленькой родинкой на щеке и незаметно для себя все больше и больше привязывался к ней. Ему нравилась ее исполнительность, аккуратность в работе, он замечал, как она с полуслова понимала его и делала все так, как он желал. Она незаметно становилась его помощником в работе, а его работа — это и была его жизнь. Он понимал всю сложность своего положения и, понимая, все больше привязывался к ней, но ни единым поступком, ни единым своим жестом не выдавал себя ни Ирине, ни окружающим.

Взяв очки, Жерновой снова взглянул в сводку. Хотя районы в сводке стояли в алфавитном порядке, но Ирина сбоку аккуратненько пометила их настоящие места. На первом месте было опять Верходворье.

Жерновой не без удовольствия подумал о Дружинине: этот каким-то особым нюхом чувствует главное. С него и надо начинать. Надо поднять его на щит. Расхвалить на партийном активе. Но тут же мелькнула новая мысль, а стоит ли? Каким должен быть этот актив? В ореоле славы? А может, кое-кто и банкета ждет? Напрасно, не дождется. Не таков Жерновой: он привык успехи удваивать. На очереди стоит план по молоку, потом — по мясу, и эти планы надо нынче не только выполнить, но и перевыполнить. Как говорят, все >поставить на карту, и любой ценой… Он тут же прикинул: сколько у них имеется скота. Получилось вроде маловато. А в личном пользовании колхозников? Горожан? Надо и это плюсовать. Любой ценой гасить аванс… Во что бы то ни стало удержать авторитет области!

Достав из кармана полосатой пижамы карандаш, он перечеркнул итоговую цифру и размашисто и жирно поставил новую. Поставил и опять с теплотой и нежностью подумал об Ирине.

8

На актив и впрямь собирались, будто на праздник. Полагая, что на этот раз обычного разноса не будет, секретари райкомов съезжа; лись не как всегда — собранные, озабоченные, вооруженные сводками и докладными записками, аккуратно положенными в папки, — а вроде как налегке. Некоторые из них даже заглянули накануне вечером в ресторан, и уже поспешили по-своему отметить успехи и теперь, чувствуя себя не особенно хорошо, Забрались на балкон.

Среди таких, как ни странно, оказался и Трухин. Он опустился в кресло и, свесив голову, принялся растирать лысину мигреневым карандашом, который очень помогал ему в таких случаях.

Когда показался Жерновой, зал сразу притих и, разглядывая первого секретаря сотнями любопытных глаз, старался понять его настроение, заранее предварить ход предстоящего разговора. Понять, однако, было трудно. Жерновой. в белоснежной сорочке, в новом, цвета морской воды, костюме, оперся руками о длинный стол и, как всегда спокойно, без малейшего волнения открыл актив.

Дружинин, сидевший в центре зала, услышал в числе рекомендованных в президиум и свою фамилию. Он несколько удивился, так как в президиум его раньше не выбирали, но поднялся, прошел вместе с другими на сцену и сел во втором ряду, как раз за Жерновым. Рядом с Леонтием Демьяновичем сидела Селезнева. Она оглянулась и приветливо протянула руку Дружинину; спустя некоторое время она встала и предоставила слово докладчику.

Жерновой не отличался особым красноречием — говорил тяжеловато, словно с трудом подбирая каждую фразу. Но фразы его не рассыпались — они были точными, увесистыми, будто бревна у плотовщиков, ложились друг к ДРУгу. Даже Ирина и та иной раз удивлялась: свои стенограммы Леонтий Демьянович почти не правил, а почитаешь — каждая фраза стоит на месте. Но сегодня особый актив, и доклад секретаря обкома должен быть не похожим на все остальные. Однако из первой же половины доклада всем стало ясно, что Жерновой настроен не совсем по-праздничному. Он говорил не о заготовке хлеба, а о молоке, о мясе. Как и в прежних докладах, приводил цифры, сравнивая одну с другой, называл фамилии секретарей райкомов, кое-кого из них, особенно тех, которые, по его мнению, плохо работали, просил объясниться на активе. В зале зашевелились, зашуршали бумагами: нет, тут банкетом и не пахнет.

В перерыве Жерновой подозвал к себе Дружинина:

— Имейте в виду, мы вас записали для выступления в прениях.

— Я не собирался выступать, Леонтий Демьянович.

— А почему? Расскажите об опыте работы. Процент-то по молоку у вас неплохой. — Он снисходительно улыбнулся и прошел в буфет.

За Пекуровским, который после перерыва выступил в прениях первым, Жерновой вдруг предоставил слово Трухину.

С «камчатки» раздался хриплый голос:

— Не могу, Леонтий Демьянович, зубы болят.

По залу пошло легкое оживление.

— Ну что же, надо лечить ваши зубы. — по-своему поняв оживление в зале, не без острастки сказал Жерновой. — Сегодня в десять вечера, пожалуйста, на бюро…

В зале раздался смех и тут же смолк. И опять все насторожились: Жерновой уже назвал фамилию Дружинина.

Дружинин не думал, что ему предоставят слово для выступления именно сейчас, и он не был еще к нему готов. Но Жерновой, приветливо улыбаясь и. казалось, подбадривая, широким жестом руки приглашал его к трибуне.

Выйдя, Дружинин достал из кармана блокнот и, взволнованно перебирая испещренные цифрами страницы, окинул взглядом переполненный зал. О чем говорить? Сказать о том, как провели весенний сев, как ухаживают за посевами? Или начать с того, как живут люди, о чем они думают, о чем мечтают?

— Только что передо мной выступал товарищ Пекуровский, — наконец начал он. — Говорил он о коровах, о свиньях и прочей деревенской живности, но, к сожалению, забыл главное — людей, от которых зависит и судьба урожая, и надои молока, и вообще все наши успехи…

Не “только в президиуме, но и в зале насторожились. Улыбка, с которой Жерновой встретил на трибуне Дружинина, живо слетела с его лица, он склонился к сидевшему рядом инструктору ЦК и, что-то сказав ему, снова уставился на оратора.

— А ведь колхозник наш теперь, товарищи, не тот, ему мало быть сытым, он хочет жить по-современному, — продолжал Дружинин. — Он хочет иметь все. что имеет городской житель, — водопровод, стиральную машину, телевизор. Хочет быть в курсе жизни всей страны, всего огромного мира…

Вслушиваясь, Жерновой все больше хмурился: не уводит ли Дружинин нас от главного вопроса? Того и гляди, после такого выступления и остальные секретари будут жаловаться на трудности в работе, на плохие условия…

— О людях вы сказали правильно. — перебив его, согласился Жерновой. — Но нас, товарищ Дружинин, интересует, как же ваши люди допустили, скажем, такие большие потери скота?

— К этому как раз и я хочу перейти. Леонтий Демьянович, — ответил Дружинин. — Я сказал, что надо уважать человека, облегчить его труд, тем более на животноводстве. А как у нас получилось в прошлую зиму? Здесь отметили в докладе, что наши колхозы одни из первых выполнили план по хлебу…

— Хвала и честь…

— Да, Леонтий Демьянович, вы похвалили нас и, похвалив, потребовали еще сдать пятьсот тонн зерна.

По залу пошло легкое оживление. Жерновой опять нахмурился, позвонил в колокольчик и заметил, что вопрос сейчас стоит совсем о другом, надо смотреть не назад, а вперед.

— Но иногда полезно и оглянуться. — возразил Дружинин. — Вспомните, тогда мы говорили вам, что район наш северный, да еще в северной области, нам нужны семена не только

для яровых посевов, но и переходящий семенной фонд ржи, наконец, нужно продовольственное зерно, фураж… А вот приехал к нам товарищ Пекуровский, сейчас он сидит в президиуме и, вижу, улыбается… Но тогда он не улыбался. Тогда он на нас стучал кулаком, грозился… И что же? За неделю колхозы наши оставил почти без фуража. На семена было замахивался… Правда, обещали нам комбикорма, но их почему-то передали в другие районы, где и скота-то намного меньше нашего.

— Сеном вы богаты, товарищи, сеном…

— Вы видели, Леонтий Демьянович, какие у нас луга? Кустарником задавило да мохом. Надо поднимать их, а чем? Хорошо еще то, я уже здесь признаюсь, Леонтий Демьянович, что мы устояли на своем, не выполнили вашего указания… насчет выпашки клеверов…

В зале одобрительно захлопали в ладоши. И опять не усидел Жерновой — позвонил в колокольчик, встал и, не глядя на Дружинина, сказал, что кое-где, может быть, с выпашкой клеверов и поспешили, но в целом-то линия бюро обкома была правильная и охаивать ее не надо.

— Это была ошибка, — ответил уже в запальчивости Дружинин.

— Ну знаете, оценку нашим действиям дадут свыше и, если нужно, поправят, — вспыхнул Жерновой, явно недовольный его выступлением, и снова принялся что-то объяснять, теперь уже упрекая Дружинина, что тот не считается с решением бюро и занимается местничеством. Наконец, выговорившись и все еще не поворачивая головы, секретарь обкома выбросил в сторону трибуны руку:

— Продолжайте, пожалуйста…

Но продолжать было некому — трибуна пустовала: Дружинин, несколько раз прерываемый Жерновым, оставил ее, так и не закончив своей речи.

Это было так неожиданно для Жернового, что он на какое-то время даже растерялся. Зал напряженно наблюдал за происходящим. Дружинин сел на крайний стул во втором ряду президиума. Он был до неузнаваемости бледен и, казалось, от возмущения еле сдерживал себя.

Жерновой, неуклюже перебирая на столе бумаги, назвал фамилию нового оратора, но все дальнейшее уже не могло сгладить случившегося.

9

С тяжелым настроением Дружинин возвращался в Верходворье. Все, что произошло на активе, а потом на заседании бюро обкома, теперь не давало ему покоя. Он упрекал себя за неосмотрительный уход с трибуны и думал о том, что его поступок мог показаться со стороны мальчишеским. Но, упрекая себя, Дружинин осуждал и Жернового, который не дал ему высказать свои мысли до конца.

«Разве то, о чем я говорил, не так важно? Верно, надб заготовлять молоко. Но для этого есть заготовители, огромный аппарат. Надо только помочь им, чтоб они хорогцо работали. Мы же зачастую подменяем их и, подменяя, упускаем более важное — воспитание человека. Кто как не партийный работник должен заглянуть в души людей? Помочь разобраться в сложных перипетиях быстротекущей жизни — это же наше дело. Об этом же нельзя забывать, товарищ Жерновой. А вы забыли, вы видите только одну сторону жизни, ту сторону, которая заключена в «рамки планов», и эти рамки вы боитесь раздвинуть…»

Так, откинувшись на спинку машины, Дружинин мысленно продолжал спорить с Жерновым, не соглашался с ним, возражал и, возражая, вновь видел перед собой его хмурое скуластое лицо.

Вот он снова поднялся на трибуну, надел очки в темной оправе и, взглянув на исписанный лист бумаги, начал говорить о достижениях и недостатках, о «зазнавшихся районщи-ках». И хотя Жерновой тогда на активе в заключительном слове не назвал фамилии, все, конечно, поняли, что речь шла о нем, о Дружинине. Вечером, на бюро обкома, на котором присутствовали секретари райкомов, Жерновой уточнил свою мысль. Он сказал, что не к лицу некоторым товарищам зазнаваться. Их просят поделиться своим опытом, а они выходят на трибуну и говорят о чем угодно, только не о решении насущных вопросов. Он назвал фамилию Дружинина и тут же припомнил ему все: и жалобы Сыромятина (откуда он узнал о них?), и заявление Платона Забазных, (оказывается, и этот уже жаловался!), и конфликт с лучшим председателем колхоза Щелкановым (он так и сказал «конфликт»), И когда уже запас фактов истощился, Жерновой спросил — не столько членов бюро, сколько самого себя, — что, мол, будем делать теперь с Дружининым, снимать его или еще подождать? Но сам же и ответил, что, мол, хотя и много за Дружининым грехов, но все же район-то в области идет в числе передовых. Поглядим, как будет в дальнейшем. Посмотрим, сколько район даст за квартал молока. Когда на его вопрос, поставленный в упор, Дружинин назвал предполагаемую цифру, она была в два раза больше прошлогодней, Жерновой снисходительно обронил:

— Ну что ж, посмотрим, посмотрим.

И тут Дружинин, как показалось многим, опять поступил опрометчиво и даже дерзко.

— Леонтий Демьянович. — встав, сказал он. — А мы ждем от вас большего, чем «посмотрим». Обком партии должен не только смотреть. Вы должны помочь нам. Животновод-

\ ство в районе — самая отсталая отрасль. У нас нет никакой механизации. Доярки работают вручную. Нам нужны подвесные дорожки, заварочные, электродоильные аппараты…

— Так я и знал: опять будешь просить, — с явным неудовольствием прервал его Жерновой. — Не-ет, дорогой товарищ Дружинин, ты добейся этой обещанной цифры при теперешних условиях.

Но тут Дружинина поддержал Янтарев, а за ним и инструктор ЦК Иван Гаврилович, широкоплечий и тучный, с лысиной во всю голову.

— Мне думается, товарищ Дружинин прав, — сказал Иван Гаврилович. — Я в прошлом году был там и обстановку знаю. Им и в самом деле следует помочь.

Жерновой неслышно побарабанил кончиками пальцев по столу и, взглянув исподлобья на Дружинина, согласился:

— Ну что ж, поручим Пекуровскому внести предложения на очередном бюро. Так, что ли?

Когда закончилось заседание и все вышли в коридор, кто-то из секретарей райкома заметил: «Вот как надо выпрашивать помощь!»

А Тру хин подошел к Дружинину и, похлопав его по плечу, ехидно усмехнулся:

— Ну, ты, братец, загнул цифру… Две четыреста вкруговую на корову? Да ни в жизнь не надоить тебе.

— Не понял ты. Кондрат Осипович, это же ловкий маневр, чтобы отвести от себя удар, — пояснил краснощекий Лузгачев. — Не так ли, Дружинин?

Дружинин не ответил — знал, что секретари соседних районов, Фатенского и Муравин-ского, давненько ревниво присматриваются к Верходворью. Он только оглядел их с улыбкой: задел он их самолюбие, вот и не хотят верить.

Достав блокнот, Дружинин взглянул на цифры и снова в который раз прикинул… Кремнев-ский совхоз, конечно, справится с заданием. Выполнит и колхоз «Организатор», — Петр Егорович не подведет. Не подведет и Гриша Медведев. Другое дело Платон Забазных. — пообещать пообещает, а сделает ли? За ним, как и за Фонаревым, нужен глаз да глаз… Но с чего же начать? Собрать доярок и потолковать с ними? А может, собрать председателей колхозов?

Усталый и осунувшийся вернулся Дружинин домой. Поужинав, он предупредил жену, что завтра, сразу же после собрания председателей колхозов, уедет дня на три. на четыре.

— Да когда же кончатся эти командировки? — вдруг вспыхнула Валя. — Неужели все так мотаются, как ты? А я сиди тут одна с ребенком, — и заплакала.

Дружинин даже растерялся.

— Но ведь никак нельзя, Валя, не ехать, — сказал он, подсев поближе. — Такая у меня

работа. Сама видишь… Кончится это дело, возьмем отпуск и — на юг махнем. Куда угодно…

— Да ты подумал, что говоришь? А Гришунька?

-— Ну конечно же, не с Гришунькой. Его мы в ясли или бабку свою попросим. Тогда и сапоги сброшу и гимнастерку.

Дружинин говорил и сам не верил, что настанет такое время, когда все дела в районе пойдут на лад и секретарю райкома партии станет легче работать. Да и Валя не верила в это, она понимала, что муж только хочет успокоить ее и снова окунуться в бурлящий водоворот повседневных дел и забот, без Которых, казалось, он сейчас не мыслил и жизни.

10

Ожидая, когда соберутся председатели колхозов, Дружинин попросил машинистку принести тетрадь, в которой были записаны доярки всего района. Сделав пометки против фамилий тех доярок, которых лично знал, он удивился, что их оказалось не так-то много: и странно, как раз у тех, кого он не знал, дела шли хуже. Получалось, что он интересовался только передовиками, хвалил в докладах одних и тех же людей, а большинства не замечал, из-за деревьев не видел леса.

Дружинин встал, сбросил с плеч пиджак и, расстегнув ворот, вспомнил вдруг отца, который частенько рассказывал, как он со всесоюзным старостой за одним столом пил чай. Отец гордился этим и, рассказывая, каждый раз вставлял что-нибудь новое: то Михаил Иванович улыбнулся как-то удивительно тепло, то сказал какое-то особое словцо — а словцо это было, видать, крестьянское, оттого и запало так в душу.

«А ведь чаек-то и впрямь сближает людей», — подумал Дружинин, и глаза его загорелись озорным мальчишеским блеском.

Он поднялся с кресла и приоткрыл дверь.

— Поставь-ка, Катенька, самовар, — сказал он машинистке. — Гостей принимать будем.

Тотчас же началась подготовка к встрече гостей. Длинный стол, который был придвинут к письменному, теперь выдвинули на середину кабинета, поставив его совсем отдельно. Накрыли его скатертью, принесли стаканы, сахар, даже печенье… Появился и самовар — большой, медный и до того начищенный, что луч солнца, ударившись о его бок, веселым зайчиком заиграл по стене.

Вскоре стали съезжаться и «гости». Первым на своем пегом низкорослом жеребчике прискакал Гриша Медведев. Он быстро поднялся по ступенькам; вытирая платком потное лицо, открыл дверь в кабинет — и невольно отшатнулся.

— Здесь заседает бюро?

— А где же ему быть, как не здесь? — послышался из-за плеча его голос Дружинина.

— Как здесь? За самоваром?

Даже Кремнев — и тот удивился: опять что-то затеял их секретарь. А секретарь, веселый, улыбающийся, стоял рядом и приглашал всех к столу. Смешливая Катенька теперь была за хозяйку, разливала чай.

— Эх, и хорош же чаек, хлопцы, — помешивая ложечкой в стакане, хвалил Гриша Медведев.

— Чай хорош, а водочка еще бы лучше, — пошутил под общее оживление Фонарев.

— Боюсь, что этого не дождетесь, — ответил с улыбкой Дружинин. — Надо спрашивать разрешения у пленума.

— Высока инстанция!

— А как же. — И, отпив из стакана, Дружинин уже серьезнее сказал: — А теперь давайте поговорим. Бумаг не будем писать, а поговорим вот так, у кого что наболело… Дело вот какое. Все вы были на активе и знаете, о чем там шла речь. А что решалось на бюро, не слышали. — И он рассказал, как ему пришлось отчитываться. — Не скрою, — признался он, — о цифре, которую я назвал там. у меня мыслишки были и раньше. И кое с кем из вас я уже раньше советовался об этом.

— Ох, и хитер ты, Григорьич, — поглаживая лысину, сказал Щелканов. — Сначала нас решил чайком напоить, а потом и на битву пустить?

За столом одобрительно засмеялись. А когда смех стих, Дружинин спросил:

— Справимся?

— С цифрой-то? Уж очень рогатая она.

— Да ведь соски у коровы не оборвешь, ребята, ежели молока нет.

—• Соски не будем обрывать — молоко надо, — ответил Дружинин и с опаской подумал: «А вдруг не поддержат?» — И взглянул на Кремнева. — Первое слово даю Николаю Семеновичу.

— Я еще не управился с чаем, Сергей Григорьевич.

— Разрешите, хлопцы, я выскажу свою мысль, — ставя на стол пустой стакан, сказал Гриша Медведев. — Можно? — и слегка ¦ боднул вихрастой головой воздух, отчего густые каштановые волосы его развалились надвое. — Так вот, трудная, конечно, задача. Но ведь где трудно, там и мы с вами должны быть.

— За чайком особливо.

И опять все рассмеялись. Рассмеялся и Дружинин и подумал: «А не зря ли я в самом деле вылез с этим чаем? Посидят, посидят вот так и сведут все к шутке».

— Почему я так думаю? — сжав кулак и легонько взмахивая им, продолжал Медведев.— А думаю я так потому, что это наше общее дело. Как мы будем у себя в колхозе добиваться? А вот как. У нас уже организован летний лагерь для скота. Подыскали хорошие выгоны. Пастухов на сдельную оплату перевели. Платим не просто так, а за литр молока. Ну, конечно, сами понимаете, и интерес у людей поднялся…

Потом заговорил Кремнев, не так горячо как Гриша, но всем было ясно, что совхоз и в этом деле не подведет.

— А как думаешь ты, Петр Егорович? — спросил Дружинин тестя.

— А я помолчу пока что, — смахивая клетчатым платком со лба испарину, ответил Щелканов. — Интересно послушать, что скажет вон Аммосов?

— Коровы у меня не те, товарищи, не молочные коровы, — отозвался низенький Аммосов.

Он весь был какой-то кругленький, точно надутый воздухом. И голова круглая, и плечи круглые, и руки короткие и полные. Пальцы — как сардельки. Он встал и принялся поколачивать ладонями одна о другую, будто сам себе аплодируя: скажет предложение — хлопнет

своими коротышками, другое скажет — опять хлопнет.

— Да ты не рукоплещи, Евлампий, ты скажи, чего тебе недостает? — не утерпел Щелканов. — Выгонов не хватает, что ли?

— Пастбища есть. И доярки на месте…

— Так чего же?

— И сам не знаю чего, а не надоить столько.

— А ты, Евлампий Дмитрич, не разоружай идейно себя, — не без упрека сказал Гриша Медведев. — Хлопцы, командируйте меня к ним. Я прихвачу своих доярок и докажу им, как надо доить.

— Пожалуйста, пожалуйста, — проговорил Аммосов, и по круглому безбровому лицу его пошел густой румянец.

— А почему сегодня «Восхода молчит? —

спросил Дружинин. !

Говорливый Платон Забазных. любивший на собраниях выступать первым, сегодня и впрямь молчал и молчал, потому что надоили молока они за квартал меньше всех и колхоз в сводке стоял на самом последнем месте. Как тут будешь хвалиться? Надо как-то извернуться, а как? 1

— Может, и ты, Платон, ждешь от Медведева подмоги? — спросил Дружинин.

— Нет, подмога мне не нужна. Я думаю о другом, о специализации. Это, товарищи, вопрос важный, очень важный, — начал изворачиваться Забазных. — Я бы сказал даже — кардинальный. Каждый колхоз должен иметь в чем-нибудь свой приоритет, свое, так сказать, кредо…

— Ты, Платон, о кредите обожди, не проси.

— Я не прошу кредита, Иван Евсеич. Я сказал — кредо… Так вот, у нас в колхозе овцеводство — главная хозяйственная статья. А крупный рогатый скот — это вроде как наша ахиллесова пята.

— Постойте-ка, Платон Власович, как же это вы говорите? — вступил в разговор Ромжин. — У вас направление колхоза молочно-животноводческое? Так ведь мы договаривались на колхозном собрании? И условия у вас такие же, как у прочих. И коровы есть… Почему же молока-то нет?

— Шерстью рассчитаемся, шерстью…

— А сколько вы шерсти сдали?

Забазных полез в карман за блокнотом.

— Чего же спрашивать — от ихнего колхоза, как от козла, — ни шерсти, ни молока,— усмехнулся Петр Егорович.

— Надо и к нему съездить, хлопцы. Съездить и доказать, что земля шар и вертится, — заключил Гриша Медведев.

— Земля-то. верно, может, и вертится, только мы-то вот вертимся ли с вами в интересах дела? — начал Щелканов. — Обещанье-то ведь, товарищ секретарь, вы дали не шуточное. У меня, к слову признаться, половина стада столько не дает, как вы посулили в верхах. Конечно, я, скажем, выйду за счет высокоудойных, так же как с хлебом в прошлом году район выскочил на плечах передовиков. Но ведь это еще не успех. Надо, чтоб не половина коров давала по две четыреста, а все сто процентов.

Принимая из рук зятя стакан, Петр Егорович раздумчиво продолжал:

— Животное, как и человек, ласку любит, заботу. Сидит вот нас здесь столько-то председателей… Думаете, все мы одинаковы? Нет, все разные, к каждому тоже свой подходец нужен, свое внимание. Товарищ мой, скажем, стакан сладкого чаю выпил, а я вот за другой взялся… Так и с животным… Одной коровке и сена много, а другой силосик подавай, да жмых, да послаще да который посочней кусочек. Не скрою, таких коров, вроде как средних по надою, и у меня немало. Вот я и решил нынче за них ухватиться. Взял я их и поместил в особую группу, да — на раздой, под особое наблюдение… И подкормочку им даем получше, и прочие удобства… Потому на одних рекордистках не выйдешь, надо всех включать в актив…

— А платите дояркам как, Петр Егорович? — спросил Дружинин.

— Об этом, конечно, мы в первую очередь подумали. Слышали, как на прошлом пленуме выступал Янтарев о дополнительной оплате… А где он цифры взял? Да у меня же. Нынче весной заехал ко мне да и говорит, посоветуй, мол, как лучше заинтересовать доярок? Весь вечер просидели за расчетами. И скажу вам, наши подсчеты оказались жизненны. Надоила, скажем, доярка лишний литр поверх плана — тут же получай пять копеек, два литра — десять…

— Вот это дельно, — оживился Аммосов. — Только гривенники-то где нам эти взять?

— Найдем, само же молоко нам накует,— ответил Петр Егорович. — А теперь у меня другой вопрос к районному руководству. Как готовимся мы к зимовке? Иль еще ничего не думаем? Опять вспомним о зиме, когда снег по телячьей лодыжке повалит?

— Ну как же, мы уже план составили, — ответил Ромжин.

— Ты не план, товарищ председатель, нам давай, а материалы. Шифер нам надо для крыши, железо кровельное, кирпич, гвозди… И еще — фураж не смейте больше брать у меня. В Ьтом году мы вам по молодости простили. Ведь убыль-то скота в районе по вашей вине была… Нынче — не ждите пощады. Хоть вы и уважаемые тут товарищи, но замахнетесь на фураж — ей-богу, не уважу…

— Это верно, Егорыч, верно… С них, ру-ководителев, и больше требовать надо, — встрял Фонарев. — Вот и я скажу, товарищ Дружинин… Не пожалуюсь, что не ездите. А как-то раз по полям нашего колхоза проехали на такси своей и не остановились. Что же вы так могли увидеть — одни вершки…

— Ну и Фрол — не в бровь, а в глаз уколол, — засмеялся Аммосов.

— И помощи от заводов да фабрик наших мало, — уже увереннее продолжал Фонарев. — Вот на стройку к Одинцову сколько убежало колхозников? А чем он взамен отплатил мне?

— У них свой план.

— Понятно, свой, а шефство где? — спросил Щелканов.

Дружинин взглянул на Петра Егоровича и почему-то вспомнил Жернового. У того были вот такие же, как и у тестя, усталые глаза, когда он упрекал секретарей райкомов в поверхностном руководстве. «А ведь Жерновой, похоже, был прав. Вот и здесь говорят о том же… Чего же я обиделся тогда? А надо бы прислушиваться, почаще проверять себя. В самом деле, все ли я сделал, что мог? Или, как говорит Фонарев, ездил и лишь сшибал вершки?»

От этого признания Дружинину вдруг стало как-то обидно и стыдно. Он страстно хотел помочь людям, чтоб они жили хорошо, а теперь видел, что он так мало еще сделал для них…

Адриан Филиппович Штин никогда не представлял себе жизни без работы. В свое время он был не только первым директором научно-исследовательского института, но и первым председателем здешнего губисполкома. Потом пошли годы учебы — рабфак, Сельскохозяйственная академия, затем научная работа. И вдруг—словно всего этого и не было: он пенсионер. Пенсионер с палочкой в руке…

Научно-исследовательского института, который он создал и много лет руководил им, теперь не существует, его объединили с сельскохозяйственным вузом. «Будут одновременно ковать кадры и двигать науку», — так сказал Жерновой. Но сумеют ли они одновременно «ковать» и «двигать» — еще не известно. Адриану Филипповичу ясно только одно — на учные кадры, лучшие его друзья и помощники, разъехались кто куда, по другим областям. Краснолудск, объединявший до этого научные силы зоны, в какой-нибудь месяц лишился их, лишился навсегда. И вот он, профессор, один ходит вокруг клумбы по вытоптанной дорожке, ходит и тоскует об ушедшем времени, об институте, о друзьях.

«Пенсионер… Какое удручающее слово! Ужели все у него осталось позади — и силы, и знания, и опыт? Ужели он вот так, с палочкой, и будет доживать свой век? Нет, дорогой, ты это сам придумал. Врач не имеет права уходить от больного. Ты должен врачевать землю пользовать…»

Эти мысли помогли Адриану Филипповичу немного приободриться, и он подумал: кончится отведенный ему доктором на выздоровление месяц, и он поедет в Москву. Ничего, что нога немного не слушается, Софа сопроводит, поможет…

Но тут как раз из газет стало известно, что прошел партийный актив, на который его не сочли нужным пригласить хотя бы из вежливости, — впервые не пригласили за последние тридцать лет!

Жена пробовала успокоить его, говорила, что волноваться нечего, он пенсионер, и надо пользоваться заслуженным отдыхом.

— И не смей говорить так! — прикрикнул Штин на жену и застучал тростью об пол, что являлось у него признаком наивысшего гнева.— У науки нет пенсионного возраста!

Он нервно проковылял по большой, напоминавшей теперь лабораторию комнате, вдоль стен которой стояли столы, заваленные образцами растений, заставленные какими-то приборами, штативами с пробирками. Проковылял и остановился напротив висевшего в простенке пучка ржи.

«Вот она, лебединая песня!»—тяжело вздохнув, подумал он и бережно дотронулся до ржаного колоса, свисавшего вниз. Потом повернулся и как-то неестественно громко, фальцетом выкрикнул:

— Каков все же ты, Жерновой! — и, схватившись за грудь, опустился на стул.

Через день, придя в себя, Адриан Филиппович попросил у жены газету с докладом секретаря обкома. И как та ни возражала, что надо ему отдохнуть, он настоял на своем. Натянув на нос очки, он тут же принялся читать, делая пометки цветным карандашом. Утомившись, он опускал руки вместе с газетой на одеяло и закрывал глаза. А минут через десять снова принимался за чтение.

Потом он подозвал жену.

— Софочка, позвони, пожалуйста, в редакцию и спроси, будут ли опубликованы выступления?

Из редакции сообщили, что выступления будут даны в сжатой форме.

— Ну, понятно, как всегда, в сжатой, — недовольно отозвался он.

Дождавшись следующего номера газеты, Штин опять целый день шуршал газетой, делая на ее столбцах свои пометки.

— Слушай. Софа. — закончив читать, сказал он. — Ты у меня еще не доросла до пенсионного возраста — тебе и карты, то бишь, карандаш в руки. Садись вот и пиши! — И, потеребив длинными тонкими пальцами бороду, словно самого себя спросил в раздумье: — Так с чего мы с тобой, профессор, начнем выражать свое несогласие?

И вдруг ему вспомнился Дружинин: «Разве он не выступал на активе?» Профессор потянулся к газете и, заглянув в отчет, увидел: Дружинин значился в числе других. «А жаль, что в числе других», —подумал Штин, припоминая, как он познакомился с Дружининым.

Встреча была неожиданной. Как-то рано утром Штин увидел перед своим домом автобус, а неподалеку на лужайке сидели какие-то люди. «Что это им — автобусная стоянка?» — рассердился профессор и распахнул окно.

И тут поднялся Дружинин:

— Мы к вам из колхозов приехали, товарищ профессор. Покажите нам лучшее.

— А у нас нет плохого, все лучшее.

— Вот мы и посмотрим, все ли?

— Дерзкий вы, молодой человек. — бросил Штин и хотел было захлопнуть окно. — А раз дерзкий — сам показывать буду!

Когда экскурсия собиралась уезжать. Сергей Григорьевич, уже подружившийся с профессором, сказал:

— Все у вас хорошо. И много интересного. Только живете-то вы, профессор, словно на острове. Связи с колхозами маловато.

— Ваши доказательства?

— Доказательства — разница в урожаях,— ответил тогда Дружинин, и тут же попросил взять шефство над Верходворьем.

И, словно ободренный воспоминаниями, Штин снова обратился к жене:

— Пиши, Софа, так. Сначала — перечень моих возражений. А именно. Первое — о клеверах. Когда же прекратится в нашей области гонение на клевера? На вику? И вообще на посевы в «смесях»? Так-то. Написала, значит? Второй вопрос — о чистых парах. Неужели, по-вашему, товарищ Жерновой, они вовсе не нужны в наших краснолудских местах? Нет-нет, постой.— И он дотронулся до руки жены. — Короче надо — это же план… Пиши третий пункт: правильна ли ваша ориентация на увеличение посевов ржи в три раза по сравнению с лучшим, урожайным ржаным годом? Посеять миллион двести тысяч гектаров, а ведь под рожь имеется всего только шестьсот тысяч. Где же взять остальные шестьсот? Придется сеять рожь по ржи…

Адриан Филиппович опять потеребил пальцами куцую бородку, молча взял из рук жены бумагу, прочитал написанное, поморщился.

— Нет, так не пойдет. — сказал он с сожалением. — Так не могу думать — нужно уединение, Софа. Принеси-ка сюда папку потолще. Я положу ее вот так, на колени — и сам начну. И бумаги вот сюда, на стул. И карандашей очиненных побольше… И ни-ни, пожалуйста, не возражай. И не упрашивай меня — об этом надо писать, и писать немедленно.

12

Письмо Штина было на двадцати пяти страницах. Полистав, Жерновой направил его

Бруснецову для рассмотрения. Бруснецов тоже не прочитал, а лишь на первой странице в уголке привычно начертал «Товарищу Пекуровскому. Подготовить ответ — вопросы будут рассмотрены в рабочем порядке».

Передавая письмо, добавил устно:

— Не размазывай, коротенько, и — бумагу закрой. Старику делать нечего, вот и толчет воду в ступе.

Когда письмо и ответ на него, коротенький и обтекаемый, дошли до Селезневой, она с досадой подумала: «Разве можно так относиться к Адриану Филипповичу? Он вызвал нас на серьезный разговор, а мы отделываемся отпиской. Да и я тоже хороша, — упрекнула она себя. — Сколько времени прошло, и не удосужилась навестить старика…»

Вера Михайловна взяла письмо и пошла к Жерновому.

— Вы читали? — войдя в кабинет и показывая лицевую сторону конверта, спросила она.

— Это вы о Штине?

— Да. Это же в своем роде продолжение разговора на нашем активе. Штин пишет в конце, чтобы прислушались к человеку пенсионного возраста, не желающему уходить на пенсию. И просит приобщить его письмо к протоколу актива.

— Да-а? — удивился Жерновой. — А что там такое?

— Он не согласен со многими пунктами вашего доклада. И не согласен, скажу вам, по коренным вопросам.

— По Штину получается, что он во всем прав, а мы с вами ошибаемся? Не слишком ли старик много берет на себя?

— По клеверам он, безусловно, прав, — заступилась Вера Михайловна. — В этом году мы уже многое недобираем в кормовом балансе-. Что же касается увеличения посевов ржи, то надо и впрямь прикинуть, как у нас обстоит еще с техникой. Сумеем ли такую огромную площадь засеять в сжатые сроки или протянем до конца сентября? А сентябрьская рожь, как говорят, — семена на семена помножь…

Жерновой, откинувшись на спинку кресла, покуривая, слушал Селезневу и. стараясь скрыть нарастающее недовольство, думал: «В прошлый раз на бюро за Дружинина вступилась, сейчас — за Штина. Чего доброго, и в этом вопросе Янтарева возьмет в союзники». Глаза его потемнели. Выпрямившись и расправляя плечи, он кинул недокуренную папиросу в пепельницу и сказал:

— Не-ет, товарищ Селезнева, на поводу мы не пойдем!

— У кого, у науки?

— Не извращайте — наука без опыта мертва.

— Согласна — мертва. Но каким вы научным доказательством или опытом можете подтвердить, скажем, сплошную выпашку клеверов в наших условиях? — спросила твердо Селезнева и пристально, почти в упор, взглянула в широкое, с крепкими литыми скулами лицо Жернового.

Тот недобро усмехнулся:

— Ну, знаете, я уже достаточно наслушался об этом от Янтарева.

— И Янтарева мнение надо учитывать, и профессора Штина… И многих, многих других, прежде чем решать.

— Учитываем…

— Не всегда. Взять хотя бы докладную Дружинина об известковом туфе на Вертячем болоте.

— Да оставьте вы свое Вертячее в покое1

— Нет, Леонтий Демьянович, оставлять нельзя. Это редкостный природный дар.

— Так что же, по-вашему все побросать, и — на болото? Пока нас и так неплохо снабжают удобрениями.

— То, что мы получаем, — это капля в море.

Машинально поправив темный в белый горошек галстук, Жерновой словно бы подытожил:

— Вначале используйте эту каплю, и уже потом с товарищем Дружининым, если хотите, связывайте себя по рукам и ногам вашими прогнозами.

— Извините, — проговорила Вера Михайловна и, не сказав больше нй слова, вышла.

Оскорбленная, она шла по цветной ковровой дорожке длинным безлюдным коридором и думала о Жерновом. Еще не так давно она представляла его совсем иным. Его опыт, настойчивость и та поразительная энергия, которая проявлялась в каждом его шаге, — все это нравилось ей. Это, казалось, и были те качества, какими должен обладать руководитель крупного масштаба. Теперь же перед ней встал совсем другой человек — честолюбивый и даже капризный.

13

По серо-желтой, выжженной летним палом боровине тянется белесая песчаная дорога. И место здесь, кажется, низкое, и от реки далеко, — а такое песчаное, что колеса зарываются, и райкомовский «газик» плывет как по волнам. Откуда бы взяться песку? Может быть, Луда когда-то подбиралась сюда и, протекая по тем местам, где теперь тянется полукольцо озер, оставила песок? Машины уже не могут проходить по старой дороге, и шоферы прокладывают между хилых сосенок новые колеи.

По одной из них и везет Дружинина Федька Шаня и вслух клянет верходворскую Сахару. Но вот среди этого редкого соснячка показались коровы — белые, черные, красные, они разбрелись по боровине, оживили однообразный пейзаж. Отбиваясь от комаров, они грызут жесткий скрипучий мох да на ходу срывают с сосенок молодые побеги. Дай волю, они давно бы, задрав хвосты, убежали отсюда, но их сдерживает беловолосый мальчишка, который идет впереди стада и угрожающе размахивает березовым прутом. Позади плетется с палкой в руках старуха; она ворчит, ругая и жару, и неспокойных коров, и мальчишку, который, как ей кажется, плохо исполняет свою обязанность.

Подъехав к старухе, Дружинин вышел из машины, спросил:

— Пастушишь, бабка?

Старуха оперлась на палку и, пристально взглянув на него маленькими выцветшими глазами, прошамкала:

— Какое там, ошередь отвожу. И, как назло, — жаришша, дохнуть нечем.

— Чьи это коровы?

— Всякие, и свои и казенные… Молоко-то все на завод да на завод, нам ведь ни капельки не остается.

— А как доят?

— Чего же надоишь с этакого моху?

— Выгонов нет, что ли?

— Да ведь заросли все. На выгонах лес-то, слышь, до потолку. Здесь хоть и мох, а на виду.

•— А председатель где?

— Наш-то Забазнов? Да где же ему быть, в конторе, скрывается от жары. — Она горестно махнула рукой. — Поговорила б. да некогда, соколик. Коровы-то вон, лешие, из виду скрылись. — И, подобрав подол сарафана, заторопилась.

«Вот тебе и мой чай, — с досадой подумал Дружинин. — Давно ли вели разговор, а Забазных вновь выгнал скот на боровину и ждет молока. Да и ждет ли?»

В конторе колхоза Забазных не было. Счетовод сказал, что председатель сегодня совсем не приходил, не иначе как где-нибудь в бригаде.

— А это еще неизвестно, — подстала к разговору оказавшаяся в конторе Галка Бельченко. — Со своим языком Платон наш может и далеко убежать. Околдовал нас этот Платонов язык вначале, да и только. Такие обворожительные речи говорил, ну и ну. Кисельные берега да молочные реки сулил. Древними великими именами свои посулы подкреплял. А на деле оказалось вон как — все, что было у Шубникова, и то спустил. Долго ли, товарищ Дружинин, слушать Платоновы речи?

Платона Забазных и впрямь разыскать было нелегко. Утром он забежал к одному моряку, приехавшему в отпуск из Мурманска, немного выпил с ним. Потом, вспомнив, решил дойти до села Застрехино и узнать, готова ли сеть, которую он заказал вязать местному рыбаку.

Проходя мимо застрехинских покосившихся бань, Платон неожиданно встретил Кланю, которая поднималась с ведрами по тропинке в гору. Он подбежал к Клане и, услужливо схватив из руки ведро, сплеснул воду, окатив ее босые ноги.

— Сумасшедший! — отпрянув, вскрикнула Кланя и, бросив на Платона хитровато-лукавый • взгляд, шагнула в сенцы. — Помогать-то вас нет, а мешать горазды. И дровишки назло не горят, совсем замучилась…

— Дайте-ка спички!

— А ну-ка, попробуй, председатель, — протянула коробок Кланя.

Чиркнув спичкой и осветив Кланино лицо с карими зазывно блеснувшими из темноты глазами, Забазных легонько толкнул ее локтем, потом схватил за руку.

— Ой, чего это вы?.. Увидят…

— Не увидят, — обняв ее за талию и все больше пьянея, ответил Платон и, захлопнув за собой дверь, прошептал:

— Теперь не увидят…

U

Редкий день проходил в Купоросихином доме без того, чтобы не устраивала скандала теща: то жаловалась на свою одинокую вдовью жизнь — все обижают и нет за нее заступника, — то упрекала зятя, что он бесхозяйственный человек, только книжки на уме. В таких сварах Кланя обычно брала сторону матери. Игорю приходилось обороняться не только от тещи, но и от жены. С каждым днем он все сильнее чувствовал, что лишний в этом доме.

И в то же время какая-то невидимая ниточка связывала его с этим большим, неприветливым домом. Каждый раз, возвратившись с работы, Игорь на цыпочках подбирался к кроватке сына и подолгу вглядывался в своего мальчиша, как он ласково называл его. Привязанность к сыну, беспокойство за его будущее и были той самой ниточкой, которая еще удерживала его здесь.

Вскоре по деревне поползли слухи, что кто-то застал Кланьку с Платоном Забазным в бане. Качали головами досужие бабы, усмехались.

И вдруг невидимая ниточка лопнула, оказывается, и она была уже теперь не в силах удержать его. Пришло время, когда Игорь молча вытащил из-под кровати старенький фанерный чемодан, сложил в’него белье и сказал:

— За остальным потом как-нибудь…

— Опять уходишь? — спросила пересохшими губами Кланя. — А сын? И сына забирай, — сказала она и осеклась.

Игорь хотел было подойти к кроватке, в которой спал сын, но теща преградила ему путь.

— Отойди, басурман! — угрожающе крикнула она. — Побегаешь-побегаешь, да опять с рваными коленками вернешься. Куда те деться, бесхозяйственному?

Схватив чемодан, Игорь метнулся к порогу. Скрипнули тяжелые с накатом двери, обитые старым ватным одеялом, и оборвали голос старухи.

Сбежав по ступенькам, Игорь вдруг почувствовал в себе какую-то необыкновенную легкость. Все, что угнетало его в этом доме, — все осталось за той тяжелой дверью. Все, все теперь позади. Только сын… Сынка жалко, он маленький… Но, может, это и лучше, что маленький…

Выйдя за околицу, Игорь остановился. Над головой все больше сгущались сумерки. Куда идти, к кому? Пришла мысль вернуться в деревню и переночевать у кого-нибудь из соседей. Но он тут же прогнал эту мысль. Подхватив чемодан, он пошел в направлении леса.

Ноги легко несли его, чемодан в руке был как перышко, да и чего в нем: пара белья, три неглаженые верхние рубашки да бритва… Вот и все его пожитки, все богатство. То, что купили сообща с Кланей, — все осталось там, за тяжелой дверью, обитой одеялом. И радиоприемник, и никелированная кровать… Даже баян его остался там…

Игорь перелез через отсыревшие жердочки изгороди и по тропинке свернул к Валеркиному дому. Остановился у крыльца, окинул взглядом двор, потоптался и легонько постучал в дверь. На стук никто не отозвался. Постояв, он стукнул посильнее, прислушался.

— Это, Валерик, ты?

— ‘Здравствуй, Федоровна. Это Игорь…

— Игорь Иванович? Сейчас, сейчас. А я жду своего Валерьяна, ушел на танцы.

— Счастливый он.

— Уж и не знаю, — открыв дверь, сказала старушка. — С Галей ведь Бельченко дружит, — доверительно добавила она. — А ты-то отколь?

— Опять оттуда же…

— Охти, боже мой… С чемоданом… Неуживчива, видать, и впрямь твоя нареченная-то.

— Оба виноваты, — стараясь отвязаться от расспросов, ответил Игорь. — На сеновале-то у вас свободно?

— Да поешь ты…

Старушка нырнула за перегородку и вскоре показалась с кринкой молока в руках. Игорь не отказался — с утра ничего не ел. Потом она принесла пшеничник, белый, пышный и по-особому ароматный. Отломив от него кусок, Игорь принялся ложкой хлебать из кринки. Молоко было свежее, холодненькое, подернутое пленкой устоя. А у Купоросихи всегда жидкое, с синеватым отливом.

— Ты-то чего казнишься? — подсев к Игорю и стараясь успокоить его. спросила старушка.

— Виноват и я, Федоровна, — вздохнув, ответил Игорь и подумал: «Как же не виноват? Если бы вдвоем жили, тогда горшок о горшок, и — черепки врозь. А у нас ведь сын…»

15

Хотя для Дружинина дальние поездки были не в новость, но за последние дни он как-то особенно сильно устал. Дружинину казалось, что он не дома, не за столом, накрытым чистой скатертью, а все еще трясется в машине по ухабам. От напряжения ноют плечи, спина, устали руки, а он — едет и едет. Стоит закрыть глаза, как встают перед тобой люди, деревеньки, проплывают поля, ложбинки, остаются позади леса, и опять — деревеньки, опять люди… Он устал, хочется спать. Спать.,,

— Может, прикрыть телефон подушкой? — после ужина, ложась в кровать, спросила Валя.

— Ну, нет, Валюша, надо быть начеку.

— Круглые сутки? — и, вздохнув, она упрекнула: — Не бережешь ты себя, Сергей…

Вышло, как она и предполагала, — ночью позвонили.

Дружинин вскочил и, судорожно схватив трубку, услышал властный, твердый голос Жернового:

— Извини, что разбудил. Спал, наверное?

— Спал, Леонтий Демьянович. — признался Дружинин, стараясь не разбудить сына.

— Слушай, чего это ты там чаи разводишь? План по молоку в области проваливается. Необходимо напряжение всех сил, а вы принижаете партийную дисциплину. Вместо ответственности культивируете панибратство. Вы же на бюро дали нам слово…

— Дали, Леонтий Демьянович, и постараемся сдержать… Проводим вот дополнительные мероприятия.

— Мероприятия проводите, а молока не увеличивается. Сколько «Организатор» за пятидневку сдал? Сколько, сколько? — И тут же прикинув, ответил. — Это куда еще не шло… Вот и изучите опыт… А как там у вас Забазных?

— Забазных пришлось освободить от работы.

— Почему освобождаете без нашей санкции? — И Жерновой опять принялся журить.

В заключение сказал:

— Не увеличите сдачу молока, повторяю, чаем поить вас не будем…

Положив трубку, Дружинин опустился на кровать. Жена возилась с проснувшимся сыном, который что-то лепетал. Дружинин хотел было позвонить Ромжину, но раздумал, лег в постель. На душе было горько и тревожно.

Задремал он только под утро, но этот сон был минутным, — Дружинин проснулся от нового звонка. Теперь уже звонил ему Ромжин.

Дружинин давно собирался написать Вере Михайловне о делах в районе, но все как-то не доходили руки. И вот разговор с Жерновым подтолкнул его. Отправив письмо, он решил утром принять посетителей и сразу же, не задерживаясь, уехать в совхоз «Росляковский», который был теперь намного больше, — к нему присоединили и колхоз «Восход». Давненько об этом в районе подумывали, но оставляли все по-старому. Когда же Платон Забазных вконец развалил работу и его пришлось убирать, заодно решили и этот вопрос. Сегодня уже должно было собраться общее партийное собрание. На нем Дружинину хотелось побыть, и он заметно спешил.

Дружинин в последнее время замечал, что к нему все больше стали обращаться по разным мелким хозяйственным вопросам. Вот и сейчас один пришел походатайствовать, чтобы ему выделили на будущую весну лишний трактор, другой — похлопотать о фураже, третий — просить разрешения на продажу леса…

Дружинин вышел в приемную и, окинув взглядом посетителей, сказал, что он собирается уезжать и тех, кто ждет по хозяйственным вопросам, просит зайти в райисполком к Ромжину.

— А я не по хозяйственным, мне ссуду надо получить, — заявил Фонарев и, почувствовав вокруг оживление, смутился.

— А в банке были?

— Выть-то пока не был, сюда решил вначале стукнуться, думаю, понадежнее.,.

— И там надежно!— ответил Дружинин,— Сходите к управляющему. Если уж он не решит, тогда позвоните сюда. А то нехорошо как-то получается: не побывали в банке и сразу ко мне, — вроде как обошли управляющего. Окажись я на его месте, тоже бы обиделся.

— Так вы все же брякнули бы ему по телефончику.

— И не стану. Вот когда побываете у него, тогда сами и сообщите мне. Хорошо? Ну вот, в добрый путь — ни пуха ни пера.._.

Вернувшись в кабинет, Дружинин все же снял трубку и позвонил управляющему.

— Слушай, дорогой товарищ. Почему же председатели-то к вам не заходят?

— Видимо, приучены так. — оправдывался управляющий.

— Потому и приучены, что вы не до конца решаете… Деньги есть — отпустите, а если нет — растолкуйте председателю. А то, что ни дело, идут в райком. Зачем же тогда управляющий банком? — с упреком спросил Дружинин и, не дожидаясь ответа, повесил трубку.

Приняв еще несколько человек, он поднялся, надел плащ, фуражку и хотел было уходить, как в кабинет вошел Игорь Порошин.

— Извините, Сергей Григорьевич, я на минутку, — сдернув с головы кепку, сказал он взволнованно. — Дело у меня такое… Знаю, что не пристало мне. но никак нельзя — развожусь с женой. Из суда вот…

— Не передумаешь, Игорь?

— Не могу я больше передумывать, Сергей Григорьевич. Хоть она и упрашивала меня… Конечно, и судья уговаривал. Но ведь судье что, не судье с ней жить, а мне. Я должен и решать… Хоть бы мы любили друг друга. Не любим ведь…

Кто-то позвонил по телефону, и Дружинин снова взял трубку.

— Ах, Фонарев? — воскликнул он. — Ну как дела? Утрамбовали? А ты еще говорил, что у нас плохой управляющий! Не говорил? То-то…

Дружинин повесил трубку, взглянул на Игоря. Тот все еще стоял посреди кабинета — длинный, худой, и мял дрожащими руками кепку.

— А сын? Воспитывать ведь надо…

— Какой же может быть разговор? Добровольно буду отдавать положенное. Я так и в суде заявил. Как же иначе…

В соседней комнате послышался шум, открылась дверь, и в кабинет вбежала Кланя — растрепанная и злая. На руках она держал^ черноглазого малыша, запеленатого в малиновое одеяльце.

— Зачем ты-то сюда? — угрюмо спросил Игорь и, словно преграждая путь, встал между Дружининым и Кланей.

— Знаю зачем! — истерично закричала она. — Вот ты бросил нас, а как мне быть дальше? Послушай, товарищ секретарь…

— Я же тебе сказал, Кланя, все равно жить с тобой не стану, — стараясь сдержать свою неприязнь, твердо проговорил Игорь.

— Не станешь? А с ребенком как? А?

— Успокойтесь, — начал было Дружинин, но Кланя перебила его:

— A-а? И вы за него? Выходит, и вы, товарищ секретарь, не хотите вернуть мне мужа?

— Да, мы насильно не можем…

— Не можете? Тогда я решаю сама. У нас, брат, нынче равноправие, — и Кланя, метнув злой взгляд на Игоря, протянула малыша: — Лодержи-ка.

Передав сына, она выдернула из кармана бутылку с молоком, поставила ее на стол, рядом с секретарской папкой:

— Вот тебе провизия… Оставайся и воспитуй, — и опрометью выбежала из кабинета.

Ошеломленный и растерянный, Игорь, недоуменно взглянув на Дружинина, подошел к окну.

Внизу, мимо забора, по стареньким дощатым тротуарам, постукивая каблуками хромовых сапожек, прошла Кланя. широко размахивая руками и немного ссутулясь. Прошла и не оглянулась.

1в

Осторожно разорвав конверт, Вера Михайловна достала хрустящий листок, исписанный размашистым почерком, быстро пробежала глазами начало.

«…После разговора с Жерйовым я долго думал, как же мне быть? — Прочитала она вслух. — Неужели через день снова собирать бюро? А потом, спустя два дня, ехать к вам с отчетом? И все на одной неделе?»

На какую-то минуту она представила себя в роли секретаря райкома, как бы она сама поступила в таком случае? Хочется работать, а тебя вот так ведут за рукав, сбивают с пути, как будто отсюда все видней, стоит позвонить, вызвать на бюро — и дела сразу сдвинутся с места.

Вера Михайловна положила письмо в ящик стола и только собиралась позвонить Дружинину и сказать ему, чтобы он не волновался, а делал так, как договорились с председателями колхозов, как ей самой позвонили из приемной секретаря обкома и попросили зайти.

Когда она вошла в кабинет Жернового, тот сидел за столом и, просматривая сводки, делал в них какие-то пометки цветным карандашом.

— Послушайте, чего это у вас не хватает миру с Пекуровским? — оторвавшись от сводки, спросил он.

Вера Михайловна вначале удивилась, почему Жерновой спрашивает об этом, но, вдруг вспомнив недавний разговор с начальником сельхозуправления, ответила:

— Уж очень любит он свой кабинет, Леонтий Демьянович. Вот, например, вчера, я предлагаю ему поехать в колхоз и на месте разобраться с севооборотами, а он: чего же, мол, ехать? Все и так известно. Да откуда ему известно?

— Ну, вы уж очень строги к нему, — ответил Жерновой и тут же признался: — А мне он все же за оперативность нравится.

— Верно,- с бумагами он умеет обходиться, другой раз напишет — комар носа не подточит… Но только ведь не в бумагах все дело…

— И без них не обойдешься, — ответил Жерновой. — Вот, скажем, сводки, это все одно что барометр наш… Видели последнюю?

— Да, смотрела…

— Другой раз, товарищ председатель, не только надо смотреть, но и анализировать. — И Жерновой протянул сводку с карандашными пометками Селезневой. — Требуются крутые меры. Придется кой-кого призвать на бюро к порядку…

Взгляд Веры Михайловны сразу упал на графу, где значилось Верходворье. Селезнева словно угадывала, о ком думал сейчас Жерновой и на кого должны обрушиться эти крутые меры. Но Верходворский район по процентам шел в середине, соседние с ним районы — Фатенки и Муравино — имели результаты намного ниже, и, казалось, Дружинину сейчас ничто не должно угрожать.

— С Дружинина начинать будем, — пожевав губами, сказал Жерновой.

— Почему? — удивленно спросила Вера Михайловна. — По сравнению с прошедшей пятидневкой они дали наибольший процент прироста. И потом, я слышала, что они проводят интересные мероприятия.

— И запивают чаем? Или, может, теперь уже более крепкими напитками?

—> Зачем утрировать, Леонтий Демьянович, я говорю вполне серьезно.

— Однако вы напрасно берете под защиту Дружинина и уводите его из-под критики:

— Вы ошибаетесь, — вспыхнула Вера Михайловна и поняла, что опять спора им не миновать. — Я никого не хочу уводить из-под критики, — сказала она уже спокойнее. — Я только знаю несколько больше этих людей и, может быть, больше доверяю им.

— Наш принцип, товарищ Селезнева: доверяй, но тут же и проверяй.

Жерновой встал, засунул руки в карманы просторного светлого пиджака и подошел к окну. Он вдруг где-то в себе почувствовал слабинку и понял, что он иногда в горячке бывает неправ, но признаться в этом другим, тем более Селезневой, не хотел.

— Хорошо, — повернувшись к столу, холодно сказал он и вдруг спохватился: не сделал ли он уступку Селезневой. — Но я оставляю за собой право в любое время вызвать его на бюро, — словно желая сгладить разговор, с чуть заметной улыбкой добавил: — Пусть даже он и первооткрыватель известкового туфа… Будете звонить ему — предупредите об этом.

Как и в прошлый раз, Вера Михайловна вернулась к себе в кабинет расстроенная и огорченная. «Неужели так всегда и будем работать? — с растущей тревогой подумала она. — И посоветоваться не с кем…» Сейчас больше чем когда-либо она ощутила, как не хватало ей Сергея Григорьевича.

Она взяла его письмо — и вдруг вспомнила Штина, который вот так же говорил: «Не спешите с выводами. Доверьтесь ученым — не подведем…»

«Не съездить ли к Адриану Филипповичу?» И от этой мысли ей как-то вдруг стало легче.

…Адриана Филипповича она нашла в зате-/ненном углу садика. Опираясь на трость, он медленно шел по дорожке и о чем-то сердито разговаривал сам с собой.

— Кого же вы так ругаете, Адриан Филиппович? — подойдя сзади, спросила она.

Профессор оглянулся.

— Всех, и вас в том числе, — по-стариков-ски ворчливо сказал он. —А как бы вы думали, Вера Михайловна? Добрались до такой высоты, что и ругать вас нельзя? Нет, этого как раз от меня и не дождетесь. Ну? — пожал ей он руку. — Ну, когда будем защищаться на кандидата?

— Ой, и не говорите, Адриан Филиппович, до защиты ли сейчас? Как подумаешь — голова кругом идет.

— Большому кораблю большое и плаванье…

— Да уж сколько раз упрекала себя, что отправилась в этакое плаванье, — ответила она не без сожаления. — Вы-то как живете, Адриан Филиппович? Как здоровье?

— А чего жаловаться? Читаю вот, пишу… Видели, наверное, мою депешу?

— Как же не видеть… Даже из-за нее поспорить пришлось.

— С Жерновым? Это хорошо, если спорить стали. В споре, как говорят, рождается истина. — И он ткнул тростью в сторону садовой скамейки, на которой лежали книги. — Перечитываю вот Прянишникова. Ваш Жерновой зовет меня травополыциком и противником Прянишникова. Но Прянишников никогда не был против трав. Критикуя теорию Вильямса, он возражал против переоценки смеси бобовых и замены трав, против преувеличения значения структуры почвы. Но Дмитрий Николаевич всегда был за клевера. И там. где вы пишете в своей диссертации об удобрениях, надо побольше акцентировать на этом внимание. Тут вам, к слову сказать, известковые туфы Вертячего — теория на практике. Вы с Жерновым, как говорят, в сорочках родились — земное богатство прямо в руки плывет.

— Плывет-то плывет, да только наш товарищ Жерновой не видит этого богатства. Одним словом, до сих пор не поддерживает нас, — ответила со вздохом Селезнева.

— Ничего, это дойдет и до него, — сказал Штин. — А вы должны в этом ему помочь. Вы и Янтарев…

— Янтарев? — удивилась Селезнева. — Я мало его знаю.

— А жаль, человек он с другим размахом, чем Жерновой…

Штин помолчал, поковырял тростью твердую от летнего зноя землю.

— Когда я иногда заходил к Янтареву, мне было интересно говорить с ним, — опять начал он. — И не о земле даже, хотя в ней он неплохо разбирается. Для него важнее всего люди. Он их ценит и умеет слушать. А это не каждому дано. — Штин опять помолчал. — И к тому же он страстный поклонник поэзии…

— Разве?

— А вы не знали? Грубоватый с виду человек, но тонко чувствует лирические строки. Прочитает какое-нибудь стихотворение, и, если понравится, смотришь, уже наизусть знает.

— Интересно.

— Не то интересно, Вера Михайловна, что он любит поэзию, а то, что душа у человека есть. А ведь самое большое несчастье, когда она станет черствой, как вот эта корка. — Профессор постучал тростью по твердой земле. — Попробуй-ка сквозь глинистый черепок пробиться свежему зеленому ростку! Но я знаю и другое. Этот человек приговаривал к расстрелу. Да, да… И он имел на это право — изменникам родины не могло быть пощады. Мать у него замучили гитлеровцы. Жену угнали в концлагерь. Какое мужество надо иметь, чтобы пройти через такое горйило? Пройти и вынести душу чистую, умеющую и слушать людей, и любить стихи. — И вдруг, словно спохватившись, Штин сказал: — Да чего же мы стоим тут? Съездимте-ка в поле, Вера Михайловна! Ветерком полевым подышим. А то я со своей болезнью и тропинки туда забыл…

17

Возле хлопотливой лесной речушки огорожена свежими жердями полянка — загон для коров. Чуть поодаль, в сторонке, у коренастой, в два обхвата, ветвистой сосны, виднеется наскоро сделанный из горбыля шалаш. У шалаша — огромный пень, широкий и круглый, заменяющий стол. Над ним склонилась Галка Бельченко в белом халатике, держа пальцами авторучку с блестящим наконечником, что-то высчитывает. Рядом на пеньке сидит Дружинин и наблюдает, как из-под пера девушки появляется столбик цифр.

Покряхтывая, из шалаша вылез колхозный пастух. Повесив на плечо берданку, на ложе которой каким-то шутником был выжжен лупой девиз: «По злому умыслу — пли!» — старик

подошел к столу.

— Галина-то наша не шибко считает, — принялся пояснять он, — так вот заводную ручку приобрела, скорописку. Не пожалела и денег…

— Не мешай, дедушка, — попросила Галка и, взглянув на Дружинина, обрадованно сказала: — Опять вчерашнюю-то сводочку перешагнули.

— Обожди, не это еще мы с тобой перешагнем, — не унимался старик.

— А вы с Забазных уверяли, что коровы у вас присушливые, не молочные, — заметил Дружинин.

— То с Забазным… Теперь совсем по-другому за молоко боремся, — пояснил старик, поглаживая рукой свою тощую сивую бороденку. — Ведь другой-прочий, вроде Забазнова, о соли, может, и слыхом не слыхивал, как ее корове вздабривать. А мы, как наука диктует, промежду прочим, ее на траву с Галиной разбрызгиваем. И такой аппетит возбуждаем у коров, прямо удивительный. А тут как раз рядышком и речка. Поедят на доброе здоровье коровки — ив речку. Попьют — и опять поедят. Как тут молоку не быть? — И, спохватившись, он вдруг засуетился: — Ты что это, Галина, товарищей разговорами-то угощаешь? Принеси хоть по баклажке молочка парного.

— Нельзя, дедушка, разбазаривать, — пошутила Галка.

— От пробы молока не убудет, — ответил старик и, повернувшись, заковылял к бидону.

— Кушайте, пожалуйста, на здоровье, — вернувшись с кружкой молока, сказал он. — Холодненькое-прехолодненькое.

Дружинин взял кружку, отпил и передал ее подошедшему Игорю, который теперь работал в совхозе.

— Вы, Сергей Григорьевич, насчет автопоилок нам помогите, — попросил он.

— Обещаю, Игорь. Сейчас вот поеду к Одинцову и поговорю, может, он чем-нибудь поможет.

Простившись с Галкой и пастухом, Дружинин подхватил Игоря под руку и. направляясь к машине, спросил:

— О Клане так ничего и не слышно?

— Писала раз с дороги. Но что уж теперь об этом говорить, — ответил Игорь и вздохнул. — О сыне все думаю. Хлопотно Валентине Петровне с двоими-то?

— Наоборот, с двумя веселее, — улыбаясь, возразил Дружинин. — Они у нас такие растут братцы-звоночки… Как захожу, сразу подзывают к себе.

— Спасибо вам, Сергей Григорьевич, и Валентине Петровне большое спасибо. Не вы бы, ну чего я с ним делать-то стал?

— Ничего, все будет хорошо, Игорь, — подавая на прощанье руку, сказал Дружинин. — Через денек будем ждать тебя.

— Как же, обязательно загляну. Я вот только разберусь со своими дачниками. В совхозе не живут, а сено на наших землях тайком косят. Но я их все равно разыщу, выведу на свежую воду. Прошлый раз даже свояка Данилу Сыромятина с косой видел…

— Правильно, действуй, Игорь, — поддержал Дружинин. — Надо в землепользовании наводить порядок. — И сел в машину.

Слегка покачиваясь на мягком пружинистом сиденье, он выехал на проселок и опять вспомнил о малышах, о жене. Трудно ей приходится с ними. С одним не просто было, а тут еще и второго взяли. И сам вот все в отъезде, тоже помощи никакой. Рад бы помочь ей, но никак не приходится — дел невпроворот.

Вскоре за поворотом показалась стройка комбината. С горы она видна как на ладони. Подле дороги стояли новые домики для рабочих, ближе к реке возводились огромные заводские корпуса, правее этих корпусов, за березнячком, строились гаражи. А там, где лесная гряда чуть-чуть поднималась в гору, высились двухэтажные каменные дома, поблескивая на солнце стеклами окон, — здесь были рабочий клуб, школа, магазин.

И только старая прокопченная банька, чудом уцелевшая от прежней деревеньки, стояла по эту сторону дороги, одинокая и заброшенная. Даже доски с крыши уже порастащили, но она все еще торчала здесь как музейная редкость. Новая жизнь, во многом похожая на городскую.

властно вторгалась в этот лесной край, будила его гулом машин, скрежетом железа, по-своему брала таежную глухомань в полон. Кое-что здесь строил» пока временно — и маленькие деревянные домики, и дощатые тротуары, и насыпные дороги. Но Дружинин знал, не далек уж день, когда эти домики снесут и заменят каменными, дорогу оденут в асфальт, улицы осветят электричеством…

Начальника стройки Одинцова — высокого, с седой прядью волос — секретарь райкома нашел в конторе. В гимнастерке и галифе, тот стоял у стола, на котором лежал большой лист бумаги с чертежами, и, вглядываясь в него, вполголоса напевал какую-то песенку. Чуть поодаль, примостившись на чурбане, сидел мальчонка лет четырех и что-то малевал на бумаге. От удовольствия он даже высунул_ язык, как будто это помогало ему рисовать. Дружинин вгляделся в мальчика — крупная голова, глаза большие, черные, волосы слегка топорщатся.

— Чей это? — спросил он из любопытства.

— Нашей работницы, — ответил Одинцов. — Просила меня приглядеть…

— Няней заделался, значит?

— Вроде как и не совсем, — несколько стеснительно ответил Одинцов. — Узнала, что с утра никуда не собираюсь… — И он развел руками и тут же пояснил: — Хочу разобраться с планами. Подошла пора строить новый цех, а болото, как назло, не подпускает. И место же выбрали гидрологи! Ведь чуть бы правее дать. — И, взглянув на ходики, монотонно тикавшие на стене, спросил: — Вы не обедали?

— Если не считать кружку молока, — признался Дружинин.

— Ну вот и к разу, я тоже не обедал. — И он тотчас же что-то написал на клочке бумаги и подошел к мальчику.

— Слушай, Андрейка, вот тебе записка, иди, передай маме.

— А потом опять сюда можно?

— Конечно, это же теперь, товарищ Андрей, наш общий с тобой кабинет, — улыбнулся начальник и, поерошив чуть вьющиеся с зализом волосы мальчика, вышел следом за ним.

— А я поджидал вас вчера, — проводив через дорогу Андрейку и вернувшись, сказал Одинцов.

— Разве всюду успеешь? Представляешь, где ночевал? Не поверишь — на пастбище.

— Ох-хо-хо, — раскатился Одинцов, обычно не любивший смеяться. — Это же знаменательно! Секретарь райкома — и на пастбище!

— Конечно, знаменательно. Молоком да мясом кормить вас надо? Вот и стараюсь, из кожи лезу, — тоже смеясь, ответил Дружинин. — Ну, а как дела у вас, строителей?

— Вначале пообедаем, а потом уж и о делах. Хотя… обед будет не раньше, чем через полчаса. За это время мы, пожалуй, сможем пройтись по стройке. — И он отложил в сторону чертежи.

Наблюдая за неторопливыми движениями инженера, Дружинин вспомнил, как впервые они встретились с ним близ ольховой балки. Встретились на дороге два «газика», остановились. Из машины вышли два рослых человека.

— Так и не послали, товарищ Одинцов, самосвалы на вывозку хлеба?

— А возводить комбинат вы за меня, товарищ Дружинин, будете?

И вдруг, в эту самую минуту, они оба поняли, что ни тот, ни другой так просто друг другу не уступят. Одинцов полагал, что секретарь райкома завтра же вызовет его на бюро и будет «воспитывать». Но Дружинин и не думал об этом, тем более что собеседник с первого же взгляда ему пришелся по душе. И, словно желая забыть минутную размолвку, они крепко, по-мужски, сцепились руками и расхохотались. И, смеясь, тут же вспомнили притчу о двух упрямых козлах, переходивших речку по узкому дощатому мостику.

Теперь, идя по пыльной улочке поселка, они оживленно разговаривали о делах.

Мимо проходили тракторы, самосвалы, автобусы… Небольшая улочка на бывших козьих выпасах жила своей обычной трудовой жизнью, размеренной и деловитой.

— Электростанцию скоро пустите? — спросил Дружинин, когда они подходили к огромному каменному зданию.

— Месяцев через пять.

— А к осени нельзя?

— Вам что — энергия требуется? •— спросил Одинцов. — Если моторы есть, можем сейчас подключить.

— Сколько киловатт дадите?

— Сколько надо, столько и дадим, — добродушно улыбнулся Одинцов и первым вошел в каменное здание. Окинув его взглядом, сказал мечтательно: — Это еще только коробка, а вот когда установим машины, когда над головой зашуршат шкивы, вы тогда поймете значение нашей стройки…

— Я и сейчас понимаю.

— Не-е-ет… Я сам порой не все представляю. Веду другой раз стройку, прикидываю, как все должно быть. А когда подходит время пускать ее, все по-другому встает перед тобой. И тогда уж уезжать не хочется.

— А мы вас и не отпустим.

— Я же строитель, , а не эксплуатационник, — пожал плечами Одинцов и усмехнулся. — Разве на разработки известкового туфа переключиться? Как-никак ведь я открыл это богатство для вас. — И повернул к другому кирпичному корпусу.

Только через час они вернулись обратно.

Войдя к Одинцову в комнату, Дружинин удивился: все здесь блистало чистотой, на окнах висели тюлевые шторы, на полу лежали половики, даже примостился в углу на дере-нянном треножнике цветок-подросточек.

— Женился ты, что ли, Яков Васильевич? — словно не веря своим глазам, спросил Дружинин.

Одинцов несколько смутился, ответил не сразу:

— Ты все шутишь, Сергей Григорьевич. С тех пор как разлучила война, живу лишь одними письмами. — И он вытащил из-под кровати чемодан. — Спрашивал, счастлива ли? Но она не ответила…

Он раскрыл чемодан, достал оттуда папку в сафьяновом переплете, осторожно взял из нее фотографию девушки с тугими, переброшенными через плечо косами.

— Сколько прошло времени, а первая любовь не забывается, — разглядывая фотографию. задумчиво сказал он. — А вот какой она стала теперь. — И Одинцов подал ему новую.

С фотографии глядело уже немолодое, несколько утомленное лицо. Во взгляде женщины таилась какая-то легкая грусть, словно она хотела спрятать ее и не могла. И тут же Дружинин взглянул на первую фотографию — на той и на другой, казалось, были два разных человека, но у них было и общее: прямой нос, характерный разрез небольшого рта и лоб… один и тог же высокий лоб…

— Я всегда желал одного: чтобы она была счастлива, — сказал Яков Васильевич и неторопливо положил фотографии обратно в папку.

•— Где она живет?

— В Зауралье. Муж ее — человек хороший. И коммунист настоящий. Работает в облисполкоме. А она — в земотделе. Это как раз по ней — жизнь-то колхозную она знает не хуже, чем кто-либо другой.

Он опять вздохнул, что-то хотел сказать, но не успел — открылась дверь, и на пороге показалась женщина с миской в руках.

— Авдотья Павловна! — воскликнул удивленный Дружинин. Да откуда вы взялись?

— Как откуда? Я здесь работаю, Сергей Григорьевич, — ответила Волнухина. — Чего нее мне там делать, в нашей Талице-то? Столовку прикрыли. И потом… ведь Степана-то рядышком схоронили. Не могу пройти мимо, не поплакавши. Ночи напролет не спала, извелась вся. А ведь у меня дите… Услышала, что местечко есть вакантное, вот и качнулась сюда. Спасибо вот Якову Васильичу — принял. Куда же без работы мне с дитем своим, Андрейкой-то?

Авдотья говорила и в то же время накрывала на стол: оголенные по локоть руки ее, загорелые и проворные, удивительно ловко работали, то расставляли тарелки, то раскладывали ложки и вилки, то резали хлеб… И вот наконец она принялась разливать по тарелкам дымящуюся уху из свежей рыбы. Потом спохватилась, выскочила в сенцы и через минуту-другую вернулась обратно, улыбчивая и добрая, с бутылкой в руках.

— Рыба посуху не ходит, — пропела она и зазвенела рюмками.

«А чего бы и не пожениться им?» — опять подумал Дружинин, смотря на оживленную Авдотью, на ее раскрасневшееся улыбчивое лицо, казавшееся теперь особенно молодым и красивым.

Тем временем Авдотья разлила в рюмки водку и, подняв одну из них — ту, что была поменьше, спросила:

— А за что будем пить?

— За ваше здоровье, Авдотья Павловна.

— Я и так здоровая, Сергей Григорьевич. Давайте-ка выпьем лучше за вашу дружбу с Яковом да свет Васильичем. — И, чокнувшись, она выпила первой.

Опростали рюмки и мужчины. Разрумянившаяся Авдотья, все еще поблескивая улыбчивыми глазами, говорила:

— Ведь мы, женщины, ой как живучи. Кажись, какое горе на меня свалилось? Думаю — не пережить. Но ведь работать-то кто за меня будет? Приехала сюда. На другой день заглянула в комнату к Якову-то Васильичу. Вижу, совсем человек без женского глазу погибает. Говорю, разрешите поприбираться. Нет, говорит, спасибо, не надо. А как же. говорю, не надо, коли пол грязный, сам ходит в продымленной гимнастерке. Нельзя.же так-то…

— Авдотья Павловна у нас молодец.

— Вздумали хвалить, Яков Васильич, когда вашей Авдотье вот-вот за сорок перевалит, —* усмехнулась она. — А ведь в пословице-то говорится: сорок лет — бабий век.

— А в сорок пять — баба ягодка опять, — подхватил весело Дружинин.

— Оно конечно, огонь еще у этой ягодки есть, — смеясь, шутливо отозвалась Авдотья. — Но не такой у нас Яков Васильич, строгий он человек… Спасибо, что детишек он любит, хоть вон моего же Андрейку…

Она вздохнула и опять подняла глаза на Дружинина.

— Другой раз и думаю: было хорошее-то времечко, да укатилось, ровно под бережок водичка талая.

— Хорошее укатилось, а самое лучшее еще впереди, — поправил Дружинин.

— И то верно, Сергей Григорьич, говорите, ой как верно. Жизнь-то, ее, милушку, ничем не остановишь. Она ведь, жизнь-то, нам не часто дается — однажды на веку. Потому и дорожить ею надо. Ой как надо… Чтоб и она, жизнь-то эта, не застоялась, не заплесневела…

Прошло месяца два, и о Верходворье заговорили. Заговорили в полный голос — по радио, в газетах… Не любившая шумихи Вера Михайловна как-то сказала на заседании бюро обкома, нельзя ли обойтись без всего этого, и тут же шутливо добавила: того и гляди, зазнаются ее земляки. Но с ней не согласились — как же не поднимать их на щит, когда район перешагнул свое обязательство, а впереди еще целых три месяца?

— Успехи под замок не кладут, а множат, — сказал Жерновой, а сам сосредоточенно думал, искал ответ на вопрос, который не только волновал, но не давал ему покоя ни днем ни ночью.

Однажды Жерновой сидел с Иваном Гавриловичем за шахматной доской. Он знал давно — Иван Гаврилович человек бывалый, инструктором ЦК работает уже не один год и не раз приезжал в Краснолудск. И эти посещения ничем не омрачались, наоборот, его присутствие доставляло Жерновому удовольствие, — с ним можно было поговорить по душам, а на досуге отдохнуть, сыграть разок-другой в шахматы. Все знали, что Жерновой любил шахматы и играл неплохо. Но вот сейчас у него дело явно не клеилось. И противник на десятом ходу дал ему мат.

— Как же это вы, Иван Гаврилович? — все еще не выпуская из &иду фигур, удивился Жерновой.

— А вот так: ход конем и — мат… Мат, дорогой, никуда не денешься.

— Да-да, давненько не играл давнень-ко-о,— упрекнув себя в поражении, сказал Жерновой. — Рановато выдвинул ферзя, рановато…

— Ферзь ваш не спас бы положения, разгром был очевиден. — И Иван Гаврилович склонил крупную, с большой загорелой лысиной голову. — Вот смотри. — И продемонстрировал, как это могло получиться. — Думать надо, дорогой, думать, — засмеялся он.

Смеялся Иван Гаврилович легко и как-то по-особому весело, заразительно. Его крупное лицо с характерными, по-мужски грубоватыми чертами — и глаза, и нос, и выступающий вперед широкий лоб — сделалось как-то сразу удивительно добрым и по-своему привлекательным.

Он достал портсигар и, отойдя к раскрытому окну, закурил. На другой стороне улицы на новом многоэтажном доме висело красное, не успевшее еще выцвести полотнище, на котором белыми буквами были выведены слова, призывающие равняться на верходворцев.

— Вот Верходворье у вас, Леонтий Демьянович, добилось хороших результатов, — неожиданно сказал Иван Гаврилович. — Даже, можно сказать, отличных. Как вы думаете, почему?

Жерновой подошел к нему и, расправив плечи, словно собираясь в полет, не без удовольствия ответил:

— Поработали товарищи, вот и вытянули район.

— Это понятно… Но ведь вы тоже работаете, а область, если говорить откровенно, все-таки не можете вытянуть?

Сердце Жернового екнуло. Однако, сохраняя внешнее спокойствие, он пробовал было что-то ответить на вопрос Ивана Гавриловича, что-то объяснить ему, но так и не смог и, обернувшись к стене, ткнул пальцем в карту.

— Смотрите, какая пестрота. По землям, по природным условиям… Наконец, сколько у нас еще мелких колхозов.

— А ваши соседи не побоялись пойти на укрупнение.

Жерновой вспомнил, что совсем недавно журил Дружинина за слияние двух колхозов, но смолчал об этом, а вслух заявил, что сами они начали укрупняться еще раньше соседей.

— Только разумно делать надо.

— Конечно же… Не в первый раз, Иван Гаврилович…

Шли дни, а Жерновой никак не мог забыть этот разговор. С одной стороны, он гордился успехами верходворцев, в каждом своем докладе приводил рекордные цифры, призывал руководителей других районов учиться у передовиков. С другой же стороны, его все время не покидало чувство досады, ведь он, действительно, не может вытянуть свою область, как вытянул свой район Дружинин. Сегодня сказал об этом инструктор. Завтра может спросить его уже не инструктор, а секретарь ЦК. Что он, Жерновой, ответит? На кого сошлется, какие объективные причины выставит, которые в какой-то мере могли бы его оправдать?

Конечно, район — это не область. Скажем, сколько в Краснолудье таких районов, как Верходворье! А колхозов — и не счесть. А сколько других забот? Заводы, фабрики, лесная промышленность… все на твоих плечах лежит. Для таких масштабов—и руководители должны быть масштабными. Но разве он не является таким: и опыт немаленький, и авторитет. Чего же прибедняться? Прав Иван Гаврилович, здесь — как за шахматной доской.., Каждую минуту надо думать, какую фигуру выдвинуть вперед, с какой обождать… Взять того же Дружинина, — все знают, что он выдвинулся на заготовке молока. Потому что там пастбища отличные. А рядом, в Фатенках, разве меньше выгонов? Значит, успех зависел еще от чего-то другого? Надо подтянуть и Фатенки, но как? И тут ему снова пришла мысль: а не присоединить ли эти слабенькие Фатенки к Верходворью? Тогда уже нёь’ЬДин район выйдет по поставкам молока на передний рубеж, а два.

В тот же вечер Жерновой позвонил в Москву Ивану Гавриловичу. Выслушав предложение Жернового, Иван Гаврилович не стал возражать, но снова предупредил, что делать это надо обдуманно, без перегибов.

— Какие же могут быть перегибы, не в первый раз, — ответил Жерновой и, будто между прочим, спросил, нет ли чего новенького.

— Как же нет? Есть новенькое, есть, — сказал Иван Гаврилович. — Ваши соседи выступили с обязательством. Скоро в газете увидите. — И он рассказал Жерновому, что соседняя область, с которой краснолудцы соревнуются, решила перевыполнить план по мясу в два раза.

— Да-а?

— Да, в два раза, — подтвердил Иван Гаврилович и добавил: — Теперь держитесь…

Иван Гаврилович снова задел Жернового за самое больное место.

«Выскочил!» — с неприязнью подумал Жерновой о секретаре обкома партии соседней области Лазуренко, которого он недолюбливал за то, что тот, как ему казалось, старается всегда быть на виду. Он нажал кнопку звонка, через минуту вошла Ирина.

— Пекуровский у себя? — спросил Жерновой. — Передайте, чтоб он дал мне подробные сведения о поголовье скота. И еще, не забудьте, вечером будем работать над докладом.

Когда Ирина вышла, Жерновой встал и, словно разминаясь, упругими шагами прошел по комнате из угла в угол.

— Объединить два слабых района — это еще не выход, — рассуждал вслух он. — Другое дело, к Верходворью присоединить Фатенки и Муравино. Вытянет ли Дружинин? Вроде бы должен вытянуть, должен…

19

Второй час Ирина стенографировала, а Жерновой все диктовал и диктовал. Сцепив за спиной руки и слегка ссутулясь, он ходил по цветной дорожке взад и вперед, заглядывал в небрежно разбросанные на письменном столе сводки. Когда ему хотелось что-либо подчеркнуть, выразить свою мысль с наибольшей полнотой и ясностью, он останавливался посреди кабинета и, сжав пальцы в кулак, взмахивал рукой, описывая в воздухе полукруг.

Иногда Жерновой возвращался к написанному и старался по-другому изложить свою мысль и потом будто самого себя спрашивал: «Вот так, кажется, лучше будет?» — и просил стенографистку снять старый абзац. Ирина снимала и тут же заменяла его новым.

Сегодня Леонтий Демьянович диктовал быстрее обычного, он был оживлен и даже весел, настроение это невольно передавалось Ирине.

Но вот они закончили первый раздел, и Жерновой попросил принести чаю. Когда Ирина вышла, он опустился в кресло и, дотронувшись ладонями до прохладных кожаных подлокотников, вспомнил Селезневу и, вспомнив, улыбнулся, что наконец-то и ее с Янтаревым он, кажется, склонил на свою сторону. «Однако спорить с ними нелегко, они все же агрономы, а я инженер».

Еще и теперь в ушах у Жернового звенел взволнованный голос Селезневой на вчерашнем бюро обкома: «Давайте к своим обязательствам подойдем трезво».— «А мы и так трезвые»,— постарался Жерновой отшутиться и этим самым положить конец вспыхнувшему спору. «Не совсем так… — не сдавалась она. —Прошлый-то год выдался исключительный в смысле погоды». — «А соседи?» — «Ну, я не знаю, какие у них расчеты. Мы живем в другой области и должны иметь свои расчеты». — «Имеем, — ответил Жерновой, хотя никаких расчетов у него еще не было. Ему хотелось во что бы то ни стало одержать в этом споре верх, и он снова подтвердил: — Имеем, товарищ Селезнева, и неплохие. — И, окинув строгим взглядом членов бюро, добавил: — Мобилизуем всех и, если выполним, загремим на всю республику». Но тут возразил Федор Янтарев. «Вера Михайловна права, — сказал он своим увесистым баском. — Хмелек от прошлых успехов, верно, в нас еще бродит. Но успехи ли это? Вспомните историю с Трухиным: хлеб вывез сверх плана, а через два месяца как ни в чем не бывало приехал за семенной ссудой». — «Речь теперь идет не о семенах». — «Знаю, о маточном поголовье…» Жерновой нахмурился, вспомнил Петра Щелканова, который недавно был у него и жаловался, что осенью увезли фураж и что только поэтому они допустили убыль скота. «А если не допустить этой сброски?» — подумал он и, ухватившись за эту мысль, вдруг преобразился. «Нет, товарищ Янтарев, вы с Селезневой тут как раз и не правы, — стараясь как можно спокойнее ответил Жерновой. — Разговор у нас идет не о маточном поголовье… Верно, согласен с вами, кормов нынче опять маловато. И трудности, конечно, будут… Но посчитайте, сколько мы теряем ежегодно скота, особенно весной? Я вот сейчас прикинул — это ведь тысячи голов. Надо пустить их по-хозяйски в дело. Почему бы, скажем, не сдать осенью в мясопоставку? Отчитаемся по скоту и сбережем корма. За счет этого сможем выполнить не два плана, а три…» — «Ас молодняком как быть?» — спросил Федор Терентьевич. — «И с молодняком так же. Будем бороться за каждую голову. Прекратим падеж скота. Конечно, это не простое дело. Появятся дополнительные трудности. Будут среди нас и маловеры. Ну и что ж? А я вот верю в то, что мы поднимем область…» Оживившись, он встал, прошел по кабинету легкими шажками и, повернувшись, направился к другому краю стола, где сидел Янтарев. «Как, Федор Терентьевич?» — «А это еще подумать надо, подсчитать». — «Чего же думать тут?! — воскликнул вдруг Бруснецов и, сняв очки, тоже заулыбался. — Правильно ориентирует Леонтий Демьянович, надо учиться работать на больших делах…» — «Все подсчитать надо, все резервы выложить на стол», — обращаясь к Пекуровскому заключил Жерновой…

И вот теперь, вспомнив разговор на бюро, он на какое-то время усомнился, поддержат ли его остальные на пленуме? Выпив стакан чаю, подняв со дна ложечкой янтарный ломтик лимона, положил его на язык, пожевал кисловатую мякоть и встал. Он вновь и вновь подходил к столу, ворошил бумаги, иногда тут же в уме снова прикидывал: все ли резервы выложил Пекуровский? Наконец взял счеты и принялся сам щелкать костяшками. Потом записал на бумагу цифры и сказал:

— Пишите…

И стенографистка опять склонилась над узеньким, продолговатым блокнотом, ставя в нем замысловатые знаки, которые к завтрашнему УТРУ превратятся в знакомые слова. Обычно, стенографируя доклады, Ирина угадывала, когда Жерновой подходил к концу и начинал «закругляться». Сегодня же она исписала весь блокнот, а Леонтий Демьянович, казалось, только подошел к самому главному. Словно угадав ее мысли, Жерновой спросил:

— Устали, Ирина? Скоро кончим. Кое-что подсократим вначале. Доклад этот должен быть строгим, впечатляющим…

Он достал из ящика плитку шоколада, разломил ее и половину подал стенографистке.

Лицо Ирины зарделось, она застенчиво и неловко улыбнулась, хотела отказаться, но не отказалась — взяла. Жерновой, сидя напротив нее в кресле, видел, как она не спеша, осторожно откусила от плитки маленький кусочек, блеснув двумя рядами красивых зубов. Зубы меж накрашенных губ казались белыми, такими же, как необыкновенно крупные белые горошины бус на черном платье. Все это придавало ее лицу очаровательную свежесть и то обаяние, которые всегда привлекают внимание людей.

На какое-то время забыв о докладе, Жерновой опять подумал об Ирине, о ее, как ему казалось, нескладной судьбе, — он знал, что муж ее нередко бражничает и даже обижает ее. Да как же можно? Ведь такую женщину он должен на руках носить — красива, умна, характер чудесный! И Жерновой опять признался себе, что ему становится все ближе эта женщина. Он

юг искренне любит и по-своему бережет ее, не выказывая никому своих чувств, не заставляя ее переживать. Он глядел на Ирину и втайне сожалел, что она замужем, что он не может ничего изменить в ее судьбе, как, равно, и в своей. Он только может вот так смотреть на нее, любоваться стройной посадкой ее головы с подстриженной челочкой, ее хрупкими, почти девичьими плечами, длинными тонкими пальцами…

— А все же нас ждут, Ирина Андреевна,— вздохнул он и встал, хотя знал, что его никто дома не ждет, если не считать домработницы, которая все свободное время проводила у телевизора и так увлекалась передачами, что порой забывала о своих обязанностях по дому.

Когда Леонтий Демьянович и Ирина вышли на улицу, у подъезда уже стояла машина.

— Сейчас подвезем вас до дому. — Жерновой учтиво открыл заднюю дверцу и, пропустив вперед Ирину, сел рядом.

Слегка прикоснувшись своим локтем к ее руке, он опять подумал о своей одинокой жизни, о том, как недостает ему сейчас близкого друга, такого друга, как, может быть, вот эта хрупкая, милая и недоступная женщина.

20

Когда в магазине у Сыромятина обнаружилась недостача, его не судили — вывернулся: в райкоме партии ограничились выговором с припиской: «Не допускать к материальным ценностям».

— Не буду рваться к ценностям. Выдержу карантин, товарищи члены бюро, — клялся тогда насмерть перепуганный Сыромятин. — Уйду в леса, на промысел. Сколь настреляю дичи, столь и заработаю — тут все на виду.

— Смотри, лосей не трогай, •— предупредил его прокурор.

— Не потревожу, товарищи. Куропаток буду бить, зайчиков, в сезон разрешенный, белок, — пообещал Данила. — Понял я глубоко свою ошибку, до глубины дошло. — И он полоснул ладонью по длинной шее с выставившимся кадыком.

Вскоре Данила приручил приблудную собачонку — низенькую, взъерошенную, со стоящими торчмя ушками лайку, выпросил у тещи напрокат старинное немецкой марки двуствольное ружье, некогда принадлежавшее ее первому мужу и, накупив охотничьих припасов, заключил в местном сельпо договор на сдачу пушнины.

Теперь Данила Сыромятин повесил за спину вещевой мешок. Перебросил через плечо тещино ружье и, прихватив за поводок Охальницу — так звали собачонку,— с утра до вечера пропадал в лесу.

Непривычное это для Данилы дело, но иного выхода нет — профессия руководящего работника, как он всегда с гордостью величал себя в анкетах, теперь выбита из рук, куда же податься, как не в лес? В лесу и разная живность, и грибы, и опять же отменные сенокосы — на дальних колхозных пожнях можно тайком поставить не один стожок, — все пойдет в общий актив Данилиного хозяйства.

Как-то в хмурый холодный день позднего листобоя Данила долго бродил с Охальницей по лесу, перелопачивая ногами порыжевшую, коробившуюся листву, — и все напрасно; хоть бы один выстрел за целый день! Да и собачонка, прорва ее возьми, нюх, что ли, потеряла: как ни натаскивает ее. паршивку, а она только одно и знает — опустит узкую мордочку в землю и бежит вперед. Собачонка, однако, оказалась настолько шустрой, что Данила и не заметил, как закружился с ней и, потеряв ориентир, к вечеру совсем заплутался.

Высмотрев посуше и поуютнее местечко, Данила развел костер, вытряхнул из тощего мешка с десяток рыжих и пухлых, как ватрушки, перезрелых обабков, побросал их на горячие уголья, испек и съел. Угощал было и свою спутницу, но Охальница оказалась разборчивой. А хлеба в мешке хоть бы махотка была, — самому Даниле пришлось обабки без хлеба уминать.

Немного подкрепившись, он подобрал полы плаща и, повернувшись спиной к огню, задремал. Проснулся он неожиданно, схватился за зад и, как ужаленный, вскочил. Вся задняя часть плаща, так долго и верно служившего ему, выгорела, огонь уже добрался до стеганых ватных штанов, какая-нибудь еще минута-две, и беды бы не миновать. Но Данила все же спохватился вовремя, сбросил с себя плащ, яростно пнул ластившуюся к ногам Охальницу и стал ощупывать с тыльной стороны штаны.

Утром Сыромятин снова обследовал свое неказистое обмундирование и, достав охотничий нож, отрезал торчавшие врозь полы, плащ превратился в подобие пиджака-коротушки. Обрезанные полы Данила сунул в пустой мешок и, окликнув Охальницу, стал наугад пробиваться к дому.

К полудню Данила вышел к полям, взобрался на взгорок, огляделся и понял — леший унес его от Верходворья по меньшей мере километров на десять, а то и на пятнадцать. С одних-то червивых обабков, того гляди, и до дому не дотянешь, придется опять к теще на постой, дО нее-то здесь рукой подать.

На этот раз Купоросиха встретила его не особенно приветливо. Посмотрев на тощий мешок, еще на улице не без упрека спросила:

— Опять, зятек, одни пыжи несешь? — и, окинув его взглядом, всплеснула руками: — Да ведь и обгорел, кажись? Смотри-кось, и половины макентошика не осталось… И штаны — смотри-кось, зад-то весь выпал… Говорила, не за свое дело берешься.

— Заставили…

— Да кто тебя заставил? Шел бы на кирпичный завод. Малость приобвыкнул, и—заведуй. Завсегда кирпич свой. Нынь как кирпичик, так и рупь — золотая цена. — И, снова окинув его взглядом, смилостивилась: — Ну, ладно, заходи, щеки-то, вишь, осели, ровно с неделю не ел.

Усталый, с провалившимися щеками, обросшими колючей щетиной, вошел Сыромятин в Купоросихин дом. На душе была злость и обида, обида на все сразу — и на неудачный выход, и на Охальницу, не сумевшую выследить зверя, и на тараторившую без устали старуху.

В сенях он поставил в угол ружье, спустил с поводка Охальницу, неуклюже стянул с себя намокший, словно жестяной, плащ-коротушку и — к рукомойнику. Большими пригоршнями стал плескать в лицо студеную воду. Кряхтя и отплевываясь, он долго мылся, потом принялся растирать лицо и шею прохладным холщовым полотенцем.

Усадив зятя за стол, Купоросиха выставила пузатый графин с медовухой, налила два граненых стакана. Вспомнила уехавшую в Казахстан дочь.

— Ну-к, выпьем, зятек, чтоб моей Кланюш-ке жилось доходчиво…

Данила Сыромятин молча кивнул головой и молча выпил. Не пробрало — налил второй стакан и, опрокинув его в рот, принялся есть. Горбясь над столом, он громко жевал вилковую, круто засоленную капусту, работая челюстями, как жерновами.

— А вот что я проведаю у тебя, Данила: стожки-то наши не увезут?

— Не увезут… Забазных разрешил…

— Теперь не Забазной командует, а твой, слышь, бывший свояк. Животноводом поставили, дак каждую копешку на учет берет. На пуш-мянских пожонках, чу, не один стожок уже засек, того гляди, и наши обратает.

— Пусть тронет… Он пальцем тронет, я пятерней зацеплю.

— Ой ли? Уж шибко ты храбер с медовухи-то. Хоть бы правда, пугнул разок-другой… И надо их припугнуть! Куда мы в зиму без сена-то?.. А? Прошел бы нынь по Пушмянке, глянул, все ли на месте.

Переночевав и наутро снова опрокинув стакан медовухи. Сыромятин отправился на Пушмянку проведать стожки. Но до пожонок пуш-мянских не так-то близко, к тому же осенью через болото прямиком не пройдешь, надо сделать немалый крюк, чтобы добраться до места.

Припадая на потертую ногу, он вышел за деревню, пересек зеленеющее поле — бурно кустившаяся озимь уже закрыла землю — и спустился в ложок. На берегу маленькой безымянной речушки паслась лошадь.

Легкими осторожными шажками Данила подошел к лошади, взял ее за уздечку и, воровато оглянувшись, ухватился за гриву. Неуклюже вскочив на лошадь, он поддал ей каблуками в бока и, перемахнув речушку, скрылся в лесу.

Приехав часа через два на Пушмянку, Сыромятин увидел, что один стожок — тот, что стоял ближе к дороге — и впрямь увезен, и увезен недавно, от стожка шел совсем еще свежий след машины.

Сжав от злобы кулаки, Сыромятин походил около пустого стожья, потом, выругавшись, вскочил на лошадь и бросился в погоню. Уже миновал лес, пошли полянки, потом реденький, с опавшей листвой, березнячок, — вот-вот покажется тракт.

За поворотом посреди дороги он увидел словно огромную зеленую папаху — грузовик с сеном.

— Мое сенцо увозят, стервецы, мое! — прошептал он запекшимися, обветренными губами и, придерживая лошадь, стал всматриваться.

Из-за кузова показался шофер, неторопливо, по-хозяйски оглядел поклажу, потрогал веревки, зацепленные за прижим…

Все больше, и больше наливаясь злобой, Сыромятин следил за медлительными движениями шофера и, не вытерпев, зычно крикнул:

— Я те покажу чужое возить! Вертай, так твою перетак! Вертай, говорю-у-у!

Стиснув зубы, он сорвал с плеча ружье и судорожно выбросил его перед собой. От неожиданного выстрела лошадь шарахнулась в сторону и чуть не сбросила Данилу.

Когда глухое эхо потонуло в промозглом осеннем лесу и ружейный дымок рассеялся, Сыромятин увидел, как шофер, раскинув руки, корчился на земле. Данила похолодел, он круто повернул лошадь и в диком страхе поскакал обратно.

21

Какое счастье ехать домой, в отпуск — заслуженный и такой долгожданный! Еще не успел сесть в самолет или в вагон, даже на тряский сельский автобус, как вдруг все недавние заботы разом отступили, и у тебя одна мечта — поскорей попасть туда, где тебя ждут.

Но особенно бывает радостно, когда ты получил первый, самый первый в жизни отпуск. Такое чувство охватило сегодня и Маринку. Она опрометью выскочила из кабинета директора. Забежала в свою крохотную комнатенку, торопливо сложила вещички — три платьица, туфельки лаковые, кофточку вязаную с вышитым на груди цветочком — все, все пригодится. Захлопнув чемодан и не’тяешкая больше ни минуты, заторопилась к чайной, где останавливался новенький автобус, который за его обрубленный нос и серый цвет любовно прозвали «бусиком».

Торопливо перебегая дорогу, она услышала резкий сигнал автомобиля и, оглянувшись на «Волгу», увидала широкое, как ватрушка, лицо Федьки Шани.

— Шанежка?

— Ясное дело,—хохотнул Федька. — К нам, в Верхние Дворы? Садись, подброшу.

— Правда? Ой, как хорошо, Федюшенька! Приезжал-то зачем?

— Инструктора обкома доставлял к вам для наведения порядка. Неустойка, говорят, у вашего Трухина вышла с графиком. Подзасыпались вы, что ли?

— Верно, верно, Федя, подзасыпались. Ну, так как там? У вас-то как, а?

— Приедешь, сама оценишь.

Машина мягко и легко тронулась с места.

Высунув руку, Маринка хватала ладошкой упругий встречный ветер, счастливо улыбалась — все идет хорошо. Кончила техникум и сразу на работу. Прошел почти уже год. И вот, пожалуйста,— отпуск. Первый в жизни отпуск…

Директор даже пошутил, сказал, чтоб она долго не задерживалась дома, у нас, мол, здесь своих женихов вдоволь. «Зачем мне женихи-то?» — засмеялась в ответ Маринка.

— В прошлом году, — улыбнулся директор, — была тут одна, уехала вот так же в отпуск и не вернулась — вышла замуж, — и уже строже добавил: — Вы, девушки, к нам, в РТС, завлекайте парней. У нас работа для них найдется… И квартирой хорошей обеспечу. Такова моя профилактика.

Это он тем, кто уходит в отпуск, говорит. Смешной он — уже старичок, совсем лысый, а пошутить любит…

Навстречу бежала, посыпанная галькой, дорога. Позади осталась одна деревенька, другая. Зеленые квадраты озимых перемежались лесочками, и снова показалась деревенька, и снова оставалась позади. И опять леса, леса: желтые, ярко-золотистые, багровые, зеленые, и опять желтые — все вперемежку, одна красота ярче другой.

Всматриваясь в деревья, убегавшие по обочине дороги назад, Маринка вдруг насторожилась: откуда-то справа, со стороны мелколесья, донесся гудок машины. Гудок был необычный, словно шофер включил его и позабыл выключить. Федька Шаня, притормозив машину, тоже прислушался: сигнал то замирал, то нарастал, будто взывал о помощи.

— Может, беда какая? — забеспокоилась Маринка.

— Беда тут известная, — ответил Шаня. — Кто-нибудь из наших залез в лягу, вот и трубит…

— А может, проведать, а? Ведь рядом же…

Ничего не ответив, Федор свернул с тракта

на лесную дорогу.

За березнячком, уже изрядно ощипанным ветром, они увидели грузовик, нагруженный сеном. Дверца машины была распахнута. У подножки на земле, скорчившись, лежал вниз лицом человек. Около него возилась женщина.

— Помогите, человек погибает!

Федька подбежал к лежавшему и, присев, дотронулся до его плеча, и вдруг отдернул руку: липкая кровь обволокла его пальцы.

— Какой-то подлец выстрелил, — заметила женщина.— В кабине я была…

— Жив, живой еще, давай в машину! — нащупав пульс, лихорадочно заговорила Маринка.

— Да ты чего? — всполошился Шаня. — Вдруг в дороге умрет? Не знаем ведь мы, какое тут дело…

— Знаем! Спасать надо! Ну! — И Маринка так взглянула на него, что Шаня не мог не повиноваться этой хрупкой девчонке.

Когда Федька Шаня и женщина приподняли парня за плечи, Маринка заглянула в его лицо — и вскрикнула страшным голосом:

— Игорь?! Игоре-екМ

22

В ту ночь Маринка почти не спала: забудется — и видит Игоря: лежит он у нее на руках и стонет, стонет. Вздрогнет Маринка, проснется — никого нет. Заснет и опять видит его… Измучилась за ночь… Под утро встала с кровати. тихонько, чтобы не разбудить сестренок, на цыпочках подошла к телефону, набрала номер хирургического отделения, чуть слышно спросила в трубку о состоянии больного.

— Ничего… Все спят, спите и вы,— ответили ей.

На цыпочках она вернулась обратно, легла на кровать. Мысли роем налетели, кружились в голове. То, что она услышала вчера от матери об Игоре, поразило ее в самое сердце, и она готова была казнить себя за бессердечность: ведь это она оказалась плохой, а не Игорь, потому что поверила всему, что говорили о нем. Поверила в россказни о человеке, которого любила, а он-то попал в беду, его обвели вокруг пальца эти люди — сводня Купоросиха и Кланька. Он так нуждался в ее помощи, так ждал от нее совета, столько писем ей посылал… •

Утром, взглянув на дочь, Мария Флегонтьевна с тревогой спросила:

— Чего не спалось-то тебе? К телефону, кажись, ходила…

— Да что ты, мама, — пряча от нее взгляд, тоскливо промолвила дочь.

Наскоро позавтракав, Маринка опять пошла в больницу. К Игорю в то утро ее не пустили, разрешив навестить только через день. Маринка пришла через день, пришла раньше положенного часа.

Набросив на себя просторный, как балахон, халат, она осторожно, стараясь не стучать туфельками, пошла по коридору к палате.

Открыла дверь и сразу увидела: Игорь лежал на второй от двери кровати — худой, бледный, без единой кровинки в лице. Он виновато улыбнулся, выпростал из-под одеяла руку, указал на табурет.

— Чувствуеш^-то себя как, Игорь? — дотронувшись до его руки, спросила она.

— Спасибо вам с Федором, — ответил он. — И Аннушке Росляковой спасибо… Ездила она со мной за сеном… Если б не она… Она ведь включила сигнал, думала, кто-нибудь да услышит… Не помню, как и оказался здесь. Ребята вот рассказывали…— И, вздохнув, спросил: — Мальчиш-то мой как?

— Здоров, не беспокойся… Сам-то поправляйся скорей, Игорь. Ну, да теперь самое тяжелое позади, — стараясь подбодрить его. сказала Маринка и, не зная, что делать со своими руками, которые выдавали ее волнение, взяла с табуретки полотенце, повесила его на спинку кровати. — Теперь ты выглядишь немного лучше. — И, чувствуя, что сказала неправду, постаралась свести на шутку: — Помнишь, как-то говорил мне, вроде как в своей тарелке…

— Не совсем еще, Марина, но верно—лучше…

— Ничего, ничего, поправишься, будем еще танцевать, — сказала нарочито бодрым голосом Маринка и, снова склонившись, негромко спросила: — Что тебе разрешают есть? Вот я принесла яблоко. Может, морсу клюквенного? Очень хорошо утоляет жажду.

— Спасибо. Марина,— с благодарностью ответил Игорь.— Кормят здесь хорошо. Книг вот нет… Какую бы книжечку…

На следующий день Маринка снова пришла к Игорю. Принесла морсу, пирожков с изюмом, достала из сумочки книгу.

— А если я вслух? Не помешаю? —спросила Маринка уже не одного Игоря.

— Что вы, что вы, мы любим слушать, — ответил за всех сосед по койке.

— Тогда я почитаю. — Маринка придвинулась с табуреткой к Игорю и, склонившись, начала неторопливо читать.

Прочитав первую главу, Маринка закрыла книжку, сказала:

— На сегодня хватит, Игорь.

— Нет, нет, — дотронувшись до ее руки, умоляюще возразил он. — Сколько там глав? Двадцать шесть? Неужели я столько дней пролежу?

— В следующий раз я прочитаю не одну, а уже две главы, — ответила Маринка и рукой пригладила его волосы. — Так каждый день и буду прибавлять по одной, хорошо?

— Быстрее тогда и выпишут?

— Конечно же, — на улыбку ответила она улыбкой. — Я завтра опять приду.

23

Незаметно подобралась осень, теплая и ведренная. Уже за половину перевалил октябрь, а заморозков все еще не было. И только на третьей неделе листобоя вырвался откуда-то из-за Луды жгучий сиверок и пошел гулять по лесам. щедро забрасывая мшистую землю желтобагряной листвой.

Такую пору Леонтий Демьянович называл «бессонными дожинками»—все, что выросло за лето, надо поскорей убрать, обмолотить, рассчитаться с поставками и уже тогда можно подумать и об отдыхе, о поездке к морю… После дожинок обычно брал он отпуск сам и разрешал отдыхать другим.

И вот теперь, казалось, дожинки эти бессонные подходили к концу: и с уборкой вроде справились неплохо, и с хлебопоставками давно рассчитались, и молоко выполнили с превышением. Но тем не менее с каждым днем все больше его охватывало беспокойство: заготовка мяса шла, как он считал, из рук вон плохо. Обязательство-то взяли по области немаленькое, а выполнили всего лишь наполовину.

«Ужели мы с Пекуровским ошиблись в подсчетах? Или плохо работают в районах заготовители? И наши товарищи, видимо, не проявляют твердости? Ведь вначале все согласились на два плана и взялись было дружно. Потом стали ссылаться на то, что скот мелковесен. И не мудрено, такие большие перегоны, за дорогу скот тощает и теряет вес. Может, открыть на месте убойные площадки, но как потом будем отправлять мясо?..» — думал Жерновой.

Однажды вернулся из командировки Янтарев и, зайдя к Жерновому, сказал, что в колхозах со скотом творится полная неразбериха: в погоне за процентом сдают в поставку молодняк, преждевременно выбраковывают породистый скот…

Слушая Янтарева, Жерновой опять с тревогой подумал: «Ужели ошиблись? Ведь теоретически все, кажется, обосновали — столько-то голов, такой-то средний живой вес… И на пленуме все были тогда согласны. Все подняли руки. И вот — дали слово. Во всех газетах раззвонили. Вызвали других на соревнование…»

И тут вечером, как назло, еще позвонил Лазуренко. Спросил, как дела, какой, дескать, трудовой подарок готовят краснолудцы к празднику? И о себе не умолчал — сказал, что они вот-вот рапорт о заготовках мяса подпишут.

Жернового так и покоробило. Работать умеют, черт возьми. А мы только разговорами занимаемся. И еще тут Янтарев со своими жалобами… Да разве у Лазуренко лучше условия? На смех поднимут теперь соседи нас — дали, мол, слово… Нет. отступать никак нельзя… Должны выполнить волю пленума. Не выполним — как расценит это партийная организация? Надо тотчас же решать, но с кем посоветоваться: Селезнева на сессии в Москве, Янтарев снова уехал в район, хотя его мнение и так ясно, другие секретари тоже в командировке — не отвлекать же их от дела. Пригласить разве Бруснецова да Пекуровского…

Не долго раздумывая, Жерновой вызвал из районов первых секретарей райкомов и председателей райисполкомов и тут же заставил их снова прикинуть, сделать точные расчеты по выполнению обязательств.

Выслушав Жернового и еще не представляя, как это «прикидывание» обернется, районные руководители разбрелись по свободным кабинетам. Верходворцы уединились в самую дальнюю по коридору комнату и, закрывшись на ключ, чтобы никто не мешал, ‘разложили бумаги. Ромжин разыскал счеты и по старой бухгалтерской привычке принялся бойко пощелкивать костяшками. Дружинин, покуривая, наблюдал за ним. Дело с подсчетами было не из легких — требовалось перебрать уйму цифр. Помимо общего количества коров, свиней, овец и прочей живности, надо было хотя бы приблизительно представить, сколько они потянут в живом весе.

К полудню Ромжин все же закончил подсчеты и подал бумагу Дружинину. Тот внимательно проверил цифры, положил их на счеты, вздохнул — не получается.

Взяв со стола пачку «Беломора» и не найдя в ней ни одной папироски, Дружинин скомкал ее и, бросив в корзину, сказал:

— Пошли к самому.

Жерновой, забросив руки за спину, нервно ходил по кабинету из угла в угол.

— Сколько, сколько получилось? — не расслышав названную Дружининым цифру, переспросил он и остановился посреди кабинета. Потом мелкими шажками подошел к столу, заглянул к себе в сводку, сухо сказал:

— Считать разучились.

— Бухгалтер считал,— хотел свести на шутку Дружинин.

— Неквалифицированный ваш бухгалтер. — Жерновой взял из рук Дружинина бумагу с подсчетами, пробежал наметанным взглядом. — А где лошади? Почему их в балансе нет?

— Это же тягловая сила…

— Това-а-рищ Дружинин, — с укором протянул Жерновой.— Вам следовало бы знать, что тягловая сила теперь у нас — тракторы…

И снова Дружинин с Ромжиным засели за подсчеты, снова щелкали костяшками и курили, снова чертыхались… Наконец-то, после включения в баланс лошадей, вроде бы и набралось у них на два плана. Пока что набралось на бумаге да на счетах, но как будет выглядеть это на самом деле — ни тот, ни другой толком не знал. Как бы то ни было, о результатах подсчетов следовало сообщить. Дружинин взял трубку и, вызвав к телефону Жернового, назвал цифру.

— Не пойдет, — по-прежнему холодно ответил тот. — Для вашего района минимум три плана. Не получается? Сколько у колхозников скота в личном пользовании?.. Попробуйте закупить! Не продадут, говорите? А вы поработайте. Не учитываете, что ли, обстановки…

Выслушав секретаря обкома, Дружинин повесил трубку, швырнул бумагу со своими подсчетами, выругался и быстро-быстро заходил по комнате. Потом остановился и, взглянув в упор на председателя райисполкома, преспокойно развалившегося в кресле, сказал:

— Долго ты проживешь, Ромжин.

— Почему это?

— Спокоен слишком, черт возьми. — И, затянувшись папиросой, вгорячах бросил: — Пошли!

— Опять к Жерновому? — удивился Ромжин. — Так прогонит же — надо подсчитать.

— Долго ты проживешь, Ромжин, — теперь уже с упреком бросил Дружинин и вышел.

В коридоре, накуренном и душном, стоял оживленный говор. Люди жались кучками, у каждой кучки — свой разговор: одни о чем-то спорили, другие наспех сверяли цифры, третьи — громко смеялись, — видать, кто-то из любителей пошутить для поднятия духа подбросил какой-то свеженький анекдот.

— Ну, как жизнь молодая, сосед? — окликнул Дружинина розовощекий, неунывающий Трухин.— На сколько планов пошел?

— Не знаю еще… А ты?

— Судя по поголовью…

— А все же?

— На два натянул…

— Одобрил?

— Вроде. — Трухин качнул гладко выбритой головой в сторону кабинета и хитровато улыбнулся. — А тебе чего долго думать, ты потянешь больше трех.

— Об этом и мечтаю, — с иронией ответил Дружинин и прошел в приемную Жернового.

— Ты почему боишься на три идти? — как только Дружинин открыл дверь в кабинет, спросил Жерновой.

— Не получается, Леонтий Демьянович. За счет чего? Сбросить коров? Нельзя…

— Прочитай про соседей.

— Читал…

— Мало читал. А закуп у колхозников где?

— Но ведь совсем недавно мы договорились, чтобы у нас не было бескоровных?

— Обстановка изменилась, товарищ Дружинин, — сказал Жерновой. — Придется менять и тактику, не только закупать, но и брать. Добровольно, конечно, в порядке, так сказать, обмена. К солновороту чтоб было… Слыхал о зимнем солновороте? Короткий день. Для нас же нынче солноворот должен стать самым длинным. День этот — учти — последний день приема скота. Что не успеем — не попадет и в план. А нам важно, Дружинин, чтобы все перетянуть из будущего года в нынешний. Вот и подумать надо… Для этого вас и вызвали.— Он достал портсигар, щелкнул полированной крышкой.— Пойми, мы боремся за честь области…

Жерновой громко чиркнул спичкой о коробок, прикурил, подошел к окну. За стеклами, заплаканными от дождя, увидел Трухина. Низенький, толстенький, в темной шляпе с прови-слыми от дождя полями, он семенил короткими, обутыми в сапоги ножками, осмотрительно обходил лужи, кое-где ловко перепрыгивал через них.

Ткнув в стекло пальцем, Жерновой сказал:

— Вот у кого надо учиться.

24

После декретного отпуска Валя так и не вернулась на работу в школу. Ведь у нее теперь двое малышей! Вначале Игорева сына Сергуньку она приютила на время. Но тут с самим Игорем стряслась беда, и Сергунька так и остался у Дружининых, и они привыкли к нему.

Вставала Валя затемно, готовила завтрак и провожала мужа на работу. Тем временем просыпались малыши — стоило проснуться одному, как и другой тотчас же зазвенит. И тут уж все внимание им — по очереди она умывала их, надевала на них штанишки, усаживала к столу и принималась кормить. Накормив малышей, Валя одевала их потеплее и выносила на улицу.

В заботах и хлопотах по хозяйству проходил у нее день. Вечером же, когда муж возвращался домой, она оставляла детей на него, а сама стирала белье, гладила. Кажется, у нее — ни одной свободной минутки. Даже ночью, проснется иногда Сергей, а жена уже ходит около кроваток на цыпочках.

— Чего не спишь?

— Они то и дело сбрасывают одеяльца, не доглядишь — простынут.

Трудно, конечно, Вале, а иначе нельзя. И работать в школе ей хочется, и детей оставить не на кого, скорей бы в садик их отдать. Будет Гришуньке три годика — отдадим. Пусть привыкает к детишкам. А сама опять пойдет в школу. Будет учить трактористов.

Как-то к Дружининым зашла Купоросиха.

•— Нехорошо получилось, что Игорий-то сбежал, — поджимая губы, пожаловалась она. — Но ничего не поделаешь. Вот внука-то жалко. Взяла бы к себе, да как мне с ним? Ведь хозяйство обширное. Да иной раз и думаю — убежал отец, так пусть сам и воспитывает…

В тот день, когда Сергей обещал вернуться из Краснолудска, Валя в магазине услышала бабий разговор.

— Всех коров подчистую забирать будут,— вполголоса сказала одна.

— Да ну?..

— Вот тебе и ну. Говорят, наш-то Дружинин орден себе зарабатывает…

Валя оглянулась на голос, встретилась глазами с Сыромятихой. А та повернулась и поспешно вышла из магазина…

— Чего же ты задержался так долго? — взглянув в усталое лицо Сергея, с тревогой спросила Валя, когда вечером он вернулся домой.

— Разве быстро от Жернового отделаешься, — принимая полотенце из рук жены, ответил Сергей.

— Позвонил бы, что ли. А то тут бабы такое говорят, прямо уши вянут. Коров будто бы забирать у них намереваетесь…

— Был разговор и о коровах, — умывшись и вытирая лицо, признался Дружинин.

— Так чего же вы? Кто ж вас за язык-то с Ромжиным тянул?

— Пробовали возражать, да где там — по выговору схватили и — домой.

— Как же так?

— К сожалению, бывает… Может, это и редкий случай, но нам-то с Ромжиным от этого не легче, — ответил Дружинин и, подойдя к кроваткам малышей, спросил жену, навестила ли она Игоря.

— А куда же я их дену?

— Надо навестить, Валя. Завтра, пожалуй, сам схожу. А теперь — спать, утро вечера мудренее. — И, помолчав, спросил: — Данилу не нашли?

— Нет… Бабы уж ходить по тракту опасаются.

2з

Все были уверены, что стрелял в Игоря Сыромятин. Хотя сам Игорь ничего определенного сказать не мог — не разглядел, кто выстрелил, но улики были налицо: газетный пыж, на котором отчетливо виднелся номер дома, написанный почтальоном, на дороге сохранились отпечатки копыт той самой каурой лошадки, которая чудом оказалась в пятнадцати километрах от ложка, где она паслась, да и Сыромятин с того дня ни разу не появлялся дома.

Говорили, что Сыромятин где-то скрывается в лесу, но обнаружить его не удавалось. Работники милиции уже вТЙ^ую неделю искали его, вместе с дружинниками прочесали лес вплоть до Макухи — дальней лесной пади, — и все безрезультатно. Старший лейтенант милиции Jlo-жечкин, щуплый и моложавый, уже не раз наведывался к Купоросихе, а та только отмахивалась:

— Не знаю, гражданин начальник, ничего не знаю. Ежели чего — кликну вас, гражданин начальник.

Шли дни, а Купоросиха «гражданина начальника» не кликала.

Но вот по Верходворью прошел слух, что Данилка утопился в реке. На берегу Пушмянки, у старой полуразвалившейся мельницы, нашли его одежду — ватные брюки с большой кожаной заплатой, обрезанный парусиновый плащ, а в заводи плавал его картуз. Стали искать в пруду самого Сыромятина, но обнаружить его не могли: пробовали пройтись по дну речки железной кошкой, та зацепилась за какой-то топляк да так там и осталась. Но кое-кто в Застре-хине поговаривал и другое — не тот Данилка человек, чтобы живым в воду соваться. А одежонку сбросил с себя, так это для отвода глаз. Запутывает следы.

Кремнев, как-то встретив Ложечкина, спросил:

— Ну, как, дружок твой не нашелся еще? Ты ведь с ним, говорят, учился вместе?

— Было когда-то, — ответил старший лейтенант. — А теперь приходится вроде как с ним в прятки играть… Однако он увертливее оказался, чем я полагал.

— Вы последите за Купоросихой.

— А что, улики есть?

— Улик хотя и нет, но огонек частенько по ночам в дому горит.

В тот же день, как начало смеркаться, Ложечкин взял двух дружинников и вместе с ними тайком залег под Купороеихиными черемухами в надежде, не придет ли к старухе ночной гость.

В первую и во вторую ночь никто сюда не пришел. Но Ложечкин остался и на третью. По жухлым черемуховым листьям чуть слышно шуршит дождь, мелкий, почти моросящий.

«Нет, не решится он в такую погоду», —подумал Ложечкин и зябко прижался к дереву.

Опять, как и вчера, вспыхнул в Купоросихином дому огонек, в окне на занавеске показался расплывчатый силуэт старухи и тотчас пропал. Огонек двинулся, перекочевал из кухни в горницу— и обратно. Погорел, погорел, и вдруг погас, — должно быть, старуха улеглась спать. Но спустя минуту-другую на крыльце щелкнула щеколда, легонько скрипнула калитка. В полутьме, как привидение, показалась старуха с узлом в руках, осторожно оглянулась и, сгорбясь, торопливо спустилась в ложок. Немного отойдя, остановилась, взглянула на тропинку, наискось пересекавшую картофельное поле, и свернула влево, к гумнам. Когда-то здесь, за пустырем, стояли застрехинские овины и ометы — сараи для соломы и мякины. Теперь ничего этого не было, остались только обвалившиеся ямы от овинов, заросшие чуть не в рост человека репейником и крапивой, да кое-где торчали замшелые столбы.

Украдкой идя за старухой, Ложечкин остановился у столба, прислушался; громко стучало сердце и, казалось, заглушало все ночные шорохи. Купоросиха тихонько подобралась к одной из ям, оглянулась и, уверившись, что вокруг никого нет, чуть слышно позвала кошку:

— Кис-кис-кис…

И опять все смолкло. По-прежнему только слышно было, как шуршал по широким лопуша-стым листьям репейника дождь — монотонно и успокаивающе. И среди этого шуршания вдруг где-то, почти рядом, послышался сдавленный глухой шепот.

«Данилка! — обжигающе пронеслось в голове Ложечкина. — Сумеем ли только взять? Иль погодить, не упустить бы в темноте», — судорожно сжимая пистолет, думал он и напряженно вглядывался в темноту.

И вдруг старуха словно растаяла. Чтобы рассмотреть, куда она делась, лейтенант приподнялся на носки, и тут же у него отлегло от сердца: она была уже у тропинки. Но что это? Где ее узелок?

Под утро дождь перестал. От земли пошло легкое испарение, запахло прелью перестоявшихся трав, картофельной ботвой, прихваченной недавним инеем.

Прижавшись к замшелому столбу, Ложечкин стоял и думал о судьбе Сыромятина,— ведь знал он Данилу со школьной скамьи. Прилежный и усидчивый был мальчишка. Случалось, никто в классе не решит задачу, ребятишки к Даниле, как, мол, у тебя-то? «Не решил и я», — бывало, скажет тот. А на уроке, смотришь, тянет руку. Ответит, а потом усмехается: «Чего же не тянуть, коли знаю. Отметка-то опять у меня сидит в сумке». За это и дома хвалили его. «О других чего тебе беспокоиться,— наказывала мать. — О себе, Данилушка, думай. Опередишь человека-то — он тебе не страшен будет… Тогда уж не он, а ты ему начальник…» С тех пор, должно быть, и пошло так.

Расталкивая плечом других, Данила старался продираться вперед — где просто, как говорят, «на-хапок». Видели это все и молчали, иногда даже похваливали: «Поручи любое дело ему — нажмет, пережмет, а исполнит, потому — прилежный шибко». И верно, если ухватится за что Данилка — не отпустится, все тащит к себе в сумку. Так и со стожком получилось: одной рукой за стожок, другой — за ружье…

Еле уловимый шорох прервал мысли Ложечкина: на том месте, где вечером стояла Купоросиха, в предрассветных сумерках вдруг вырос человек — черный, обросший бородой и, воровато оглянувшись, шагнул к тропинке.

— Руки вверх! — крикнул Ложечкин.

Сыромятин отпрянул, бросился было в сторону, но наткнулся на дружинника и, вобрав голову в плечи, глухо простонал.

26

Тревожно на душе у Игоря, тревожно не за себя — он уже пошел на поправку, — за малыша своего. Хорошо, что пока его приютили Дружинины, но ведь дальше так оставаться не должно. Надо самому растить сына, а Игорь даже не представлял, как его растить. Не справиться ему одному — не мужское это дело. Где же выход? И посоветоваться здесь, в палате, не с кем.

Игорь открыл тумбочку, достал оттуда стопку писем в нарядных конвертах, и снова радость и волнение охватили его. Письма эти особенные, и в особенных они были конвертах: по краям их, на сгибах, — яркие полоски, точно маленькие флажки, красные и голубые. Хотя от Фатенок до Верходворья всего лишь шестьдесят километров и никакой здесь авиации не было, всю корреспонденцию перевозили в обыкновенном почтовом фургоне, — Маринка все равно посылала их в конвертах с надписью «Авиа», твердо веря, что так они дойдут до Игоря непременно быстрее.

В который раз Игорь перечитывал Марин-кины письма! Прочитает одно, положит на одеяло, подумает малость — и берется за другое.

Читая их, он все больше и больше, казалось, понимал Маринку, и она по-новому раскрывалась перед ним, становилась еще дороже, выше, недоступнее.

«Ты пишешь о Сергуньке, — читал Игорь.— Чего же беспокоиться, вот поправишься, выйдешь из больницы, встретимся — и подумаем сообща…»

«Подумаем сообща… Она успокаивает, хочет помочь мне, — с трепетным волнением вглядывался он в знакомый почерк. — И ведь простила. Спросила как-то, чего мое письмо-то вернул обратно, да еще с припиской такой?» — «Какое письмо? — удивился Игорь. — Никакого письма я не возвращал». И тут-то они разобрались. «Неужто ты поверила, чтоб я вернул, да еще такое написал?» — «Это я виновата,— призналась Маринка. — Как только получила письмо обратно, да еще с такой припиской, так будто и ослепла. И подумать только, поверила ведь».

Игорь поднялся и, держась за железную спинку кровати, шагнул к окну. Ноги еще были слабы, дрожали, но, провожаемый ободряющими взглядами больных, он добрался до окна и присел на табурет.

Больничный двор с торной тропкой. По ней, по этой тропочке, уходила Маринка в белых туфельках. Дошла вон до той калитки, обернулась, помахала рукой. В руке у нее был платочек, тоже белый, как туфельки. И вот платочек скрылся за калиткой…

«Как же быть-то мне теперь?» — тоскливо подумал Игорь и, встав, тихонько проковылял в коридор.

— Ты опять к телефону? — спросила скороговоркой нянечка. — Не надо часто…

— Ничего, ничего, я совсем поправился,— храбрился Игорь. — Вы уж извините, обещал позвонить.

Он подошел к телефону и, взяв трубку, не спеша набрал номер.

— Здравствуйте, Валентина Петровна. Вы уж извините, это опять я, Игорь, — услышав знакомый голос, сказал он. — Спит? И мой спит? А я-то думал, не спит. Думаю, опять что-нибудь скажет в трубочку… Извините, беспокою часто вас… Ну, как же не беспокою? Я ведь понимаю, с одним сколько хлопот, а тут еще мой… Да, да, поправляюсь. Спасибо, спасибо… Сергею Григорьевичу передайте привет…

Он повесил трубку, осторожно расправил шнур.

— С кем это ты все разговариваешь? — полюбопытствовала нянечка.

— Да с Валентиной Петровной Дружининой. Ведь у них остался мой сын.

— Ты женатый?

— Был… Сын вот есть, Сережей звать.

— Так это жена твоя приходила, только не сказывалась?

— Не-е… Это другая, это совсем другая,— сказал он мечтательно. — Жена моя уехала…

— Всяко бывает, дорогой, всяко, — понимающе вздохнула нянечка. — А эта девушка хорошая, видать. Пошла и наказывает мне: вы уж побеспокойтесь о нем, о тебе то есть.

— Выпишут-то когда меня?

— Теперь, доктор говорит, скоро… Совсем скоро. Другие ведь вон как подолгу лежат. Иначе нельзя — вначале здоровья набраться надо.

— Больше буду ходить, вот так по коридору, развиваться, скорее окрепну, — сказал Игорь и, смущенно улыбнувшись, пошел к себе.

Нянечка не ошиблась — из больницы Игоря выписали в конце недели.

Обрадовавшись, он тотчас же стал собираться домой. Банку с вареньем передал своему тезке, футболисту, у которого была загипсована нога. Других больных угостил печеньем… Попрощался со всеми и торопливо вышел из палаты. Но стоило^ спуститься на крыльцо, как закружилась голова. Ухватившись за столбик, он переждал минуту-две и осторожно стал сходить по ступенькам.

Он шел по твердой, побеленной инеем дорожке и чувствовал, как ноги все еще были чужими и, казалось, не слушались его. По дороге до райкома он несколько раз отдыхал. Поднялся на крыльцо, достал из кармана газету и хотел было посмотреть, как за спиной услышал знакомый голос.

Дружинин, только что вернувшийся из командировки, стоял в дорожном плаще, в сапогах. Лицо у него было обветренное и немного похудевшее.

— Ты что же, братец, не позвонил—машину бы за тобой послал, — здороваясь, приветливо сказал он. — Или в родстве не признаешься?

— Как не признаюсь, Сергей Григорьевич, признаюсь. Спасибо вам за все. Видите, поправился.

— А мы в этом и не сомневались. Ну, пошли. Небось соскучился по своему сынуле?

— Еще бы не соскучиться. По телефону хоть и справлялся о сынке, да ведь все равно не увидишь. Подрос, наверно, а? Извините, обеспокоил он вас…

— Ничего, ничего, ты уж эти извинения при себе оставь, — поддерживая его под руку, ответил Дружинин.— Нам с Валей, признаюсь, без твоего Сергуньки скучно было бы.

— Не говорите уж, Сергей Григорьевич… Иду вот к вам и думаю, как мне быть-то с ним? Я ведь отец своему сыну, а раз отец — сам должен воспитывать.

— Погоди, будешь и сам. — Дружинин открыл калитку. — Вчера звонила Маринка…

— Опять справлялась?—обрадовался Игорь.

— Ну как же. Привет передавала.

— Спасибо! — сказал Игорь и, придерживаясь за поручни, стал подниматься по светлозолотистым ступенькам.

«Вымыты-то — дожелта…» —подумал Игорь и следом за Дружининым вошел в квартиру.

Валя была дома. Она держала одного ребенка на коленях, а второй сидел в кроватке и старательно пытался разложить на части плюшевого медвежонка. Оба были в одинаковых рубашках и удивительно походили друг на друга.

— Угадай, который? — кивнув в их сторону, спросил Игоря Дружинин и весело подмигнул жене.

Игорь остановился посреди комнаты, смущенно окинул взглядом детей, словно боялся ошибиться. Тот, который сидел у Вали на коленях, вдруг повернулся лицом к Игорю и, глянув на него, обрадованно залепетал.

ш

Прошли Октябрьские праздники, а рапорта Лазуренко в газетах так и не появилось. «Бахвалился только, — радовался Жерновой. — Поднажмем вот немного и сами возьмем верх, не он, а мы, краснолудские, первыми дадим рапорт». Еще бы не дать. — с каждым днем менялся в сводках процент, каждая новая прибавка радовала Жернового, вселяла уверенность в преодолении трудностей, и цель, к которой он так стремился, казалось, уже была близка. Требовалось напряжение сил, выдержка, контроль за работой других — и успех обеспечен.

Рабочий день у Жернового теперь начинался со сводок, он неослабно следил не только за районами, но и за каждым колхозом, сверял цифры, сам звонил по телефону, хвалил одних и журил других, подбадривал и советовал, старался увлечь и увлекался сам.

Однажды, просматривая сводку, Леонтий Демьянович заметил, как несколько районов поменялись местами, а Фатенки вдруг неожиданно выскочили на первое место. В тот же день Жерновой позвонил редактору областной газеты и сказал, чтобы о фатенковцах дали статью, и добавил, что неплохо будет, если выступит сам секретарь райкома. Через несколько дней появилась статья Трухина, и о Фатенках заговорили. Заговорили и о Верходворье, которое, судя по сводкам, скатилось вниз. Туда начали наезжать уполномоченные, все чаще в райкоме раздавались звонки из Краснолудска. Дружинин пробовал объяснить причины отставания, но его не слушали, напутствовали: «Нажмите, товарищи, мы верим в выполнимость ваших обязательств».

Дружинин хорошо помнил, как они с Ромжиным подсчитывали свои ресурсы на бумаге, а теперь видел, чем эти подсчеты оборачивались на деле.

Позвонил как-то ночью и Жерновой.

— Ну, что же. выходит, выдохся? — спросил он с упреком у Дружинина.— Не способен, видать, к крутым поворотам? Не оправдываешь наши надежды… Съезди к Трухину да поучись… Если уж и после этого не будет сдвигов, ну, тогда иной разговор… У тебя есть еще время показать себя. Учти, солноворот — крайний срок… Да, кстати, через два дня я буду проездом на станции. Подскочи к пяти вечера…

Дружинин опустил трубку, прошел из угла в угол, сел на край кровати, вспомнил Сократыча. Только вчера он его видел, обижается старик, что не бережем молодняк. «Из молодняка бы вон сколько коров выросло, а их в сверхплановую поставку зачислили. Селезневой хотел жаловаться, ведь она заводила скот, от скота-то, можно сказать, и колхоз начал жить… А теперь что творится… Неладное-делается,

Дружинин, неладное… Придется жаловаться на вас куда следует…»

Утром Дружинин выехал в Фатенки.

На схваченную ближним холодком землю выпал свежий снежок и ловко залатал черно-тропье. Даже избитая за осень дорога и та теперь еле угадывалась. Федьке Шане приходилось смотреть да смотреть, где лучше проехать, — ему не впервой прокладывать первую колею. Надо сказать, Шаня любил иногда похвалиться, мол, дорога зимой оттого и держится, что он всегда прокладывает ее с понятием, наперед зная, где будет заносить снегом, а где нет. Но долго ехать по целику не пришлось: в Пантюшкином бору появился новый след, он выскочил с правой стороны на тракт и пошел кривулять.

Вскоре Шаня догнал машину, доверху нагруженную ящиками, сколоченными из свежих досок. На повороте кузов тряхнуло, и один из ящиков, еле державшийся наверху, с грохотом полетел на землю. Грузовик остановился, из кабины выскочил шофер, низенький, приземистый, и подбежал к ящику. Вылез из кабины и другой человек — в очках, в полушубке и не по сезону в белой с отвислыми полями капроновой шляпе. «Да ведь это Безалкогольный»,— удивился Дружинин и, выйдя из машины, спросил, далеко ли он путь держит.

— Да вот из командировки едучи, товарищ секретарь, — несколько волнуясь и в то же время не желая выказать волнения, ответил тот. — В Фатенках в райпотребсоюзе заготовителем работаю. Уговорили… Как Кондрат Осипович приехал… Вы ведь знаете нашего товарища Трухина, так вот он и поставил меня.

— И куда же это вы ездили?

— За планом. План выполняем по маслу, по яйцу… Езжу по указанию товарища Трухина во все окружные районы. Закупаю масло кое-где в магазинах и — в поставку. Яйца тоже в поставку. Даже в соседнюю область заглянули. Ничего не поделаешь — надо выполнять. — Безалкогольный вынул из кармана пальто пачку «Казбека». — А вы не к нам ли, случаем? Эх, жалко, телефона близко нет, а то бы относительно обеда для вас по старой памяти распорядился. Приедете, скажите, что я велел, — все будет. Потому у нас дисциплинка там. Каждое яичко на персональном учете.

— Так разве оттого, что вы скупите в магазинах масло, яйца и сдадите в поставку, у нас в стране больше продуктов станет?

— А как же не больше? В моих-то планах как-никак выполнение…

— Спекулянты! — Дружинин резко повернулся и шагнул к своей машине. — Спекулянты совестью! — сев в машину, повторил он и бросил негодующий взгляд на Безалкогольного.

А тот, как ни в чем не бывало, стоял у своего грузовика и, приподняв над головой капроновую шляпу, улыбался.

Федька Шаня впервые видел Дружинина таким расстроенным и, не спрашивая его ни о чем, молча вел машину. Молчал и Дружинин. «Что же происходит? Кому нужен этот обман?» — думал он и не заметил, как машина пересекла границу с соседним районом.

Но вот из-за перевала показался верховой. Он сидел по-бабьи неуклюже и прямо, слегка откинув туловище назад. Не прислушиваясь к ходу лошади, верховой то по-мальчишески подпрыгивал на стременах, то тяжеловесно хлюпался в седло, то снова взлетал и, чтобы не упасть, широко взмахивал руками с поводьями.

Поравнявшись, Дружинин немало удивился — это был Матвей Глушков в своем кожаном реглане, вытертом до белизны, в зеленом выцветшем картузе, в забрызганных грязью сапогах.

— Приехал учиться, — здороваясь за руку с Глушковым, сказал Дружинин.

— Учиться у нас нечему, — неуклюже слезая с лошади, отозвался Глушков. — Скажу тебе по правде, хоть мы с тобой, бывало, и спорили и схватывались… Но тут не легче. С народом вроде лажу, а с Трухиным — нет. Уже два выговора получил.

— Оказывается, мы теперь с тобой друзья, — усмехнулся Дружинин и протянул папиросы.

— По какой статье друзья? — разминая кончик папиросы, спросил Глушков.

— Ну, как же, у тебя два выговора от райкома, у меня один, но зато от обкома, к тому же с предупреждением…

— Здорово работаем, Дружинин.

— Да чего уж лучше, послали вот на практику к Трухину.

— Сейчас он у меня в колхозе был. Приглашал его завтракать, не пошел. Голоден, вижу, а не пошел. Злится — плохо выполняю задания. Ну, что же тут стоять, заглянем, что ли, ко мне на ток, узнаем, как там молотят. — И Глушков, передав свою лошадь Федьке Шане, указал взглядом в сторону сгрудившихся ржаных скирд. — Здесь близко, пешочком дойдем.

— Так за что же выговора-то схватил? — спросил его Дружинин, когда они свернули с дороги на тропинку, которая перерезала поле с проступавшей сквозь снег желтовато-спелой щетинистой стерней.

— На коровьей операции споткнулся. У Кондрата нашего каждое дело с операции начинается. Операция по молоку, операция по яйцу, а нынче коровья началась операция.

— То есть как? — не понимая, переспросил Дружинин.

— А вот так. Приехал Трухин как-то вечером ко мне. «С тебя, говорит, начнем, собирай людей — операцию надо провести…» — «Какую?» — спрашиваю. «Собирай — не твое дело». Собрали правление. «Так вот, дескать, и так, — говорит он. — Скот крупный в индивидуальном пользовании — корова, телки есть не что иное, как личная собственность, пережиток прошлого в сознании… Отрывает это собственность людей от общественных задач. Мы пробовали в тридцатом году решить, эту операцию, но тогда рано было — сейчас в самый раз. Сдадите скот на фермы — руки себе развяжете». — «А молоко для детишек откуда брать?» — спрашивают бабы. «Молоком обеспечит вас колхоз», — не задумываясь, ответил Трухин. Я сглупу возьми да и поддержи его, верно, мол. И тут началось. Ухватились назавтра, конечно, бабы за своих коровенок, да где там — у нашего Трухина давнишний опыт… Одного председателя исключили из партии, двум другим дали по выговору, а мне—с привеском. Смотрю, люди словно очумели: одни гонят коров на фермы, на место отправленных в поставку, другие режут скот — и на базар.

— Ну, а дальше как?

— Еще не знаем как. Колхозники за молоком ко мне ходят. Выдавал вначале по литру на хозяйство, теперь по пол-литра стал — нечего. А чем буду план по молоку выполнять — не знаю. Хорошо, что к вам ездим, кое-где добываем масло…

— Жулики вы…

— Да еще какие! — Глушков даже остановился. — Прихожу как-то в столовку, заказываю глазунью из трех яиц. Смотрю, а у Безалкогольного такой порядок. Сначала купи тут же за прилавком яйца. Потом эти же яйца должен продать им снова, чтоб изготовить глазунью. Так и отмечают: столько-то закупили, столько-то реализовали…

— Зато вы и на самом верху сводки!

— Вот в том-то и дело: чем выше, тем сильнее грохнемся, — подходя к скирдам, закончил Глушков и вдруг удивился, что на току никого нет. Но тут же, увидев бригадира — молоденькую девушку с выбившимися из-под платка светлыми кудряшками, спросил, почему они не молотят.

— Некому. — И девушка безнадежно махнула рукой. — Бабы убежали за молоком на станцию, к железнодорожникам…

Глушков только развел руками.

…Секретаря райкома Трухина Дружинин разыскал уже под вечер в сосновом лесочке. Он сидел около новенькой «Волги» на разостланном ковре, по-татарски подобрав под себя ноги. Был он в меховом полушубке с белым цигейковым воротником, в каракулевой шапке и белых добротных бурках. Тут же возле ковра шипел примус, на примусе — котелок. На ковре стоял большой термос, рядом лежали хлеб, коробок с солью, несколько сырых картофелин.

Удивленный и несколько обескураженный неожиданным появлением нежданных гостей, Трухин привстал на колени с вилкой в руке.

— Как раз к обеду угодили. — И, нацелившись вилкой в котелок, он ловко вытащил оттуда картофелину с детский кулачок. — Присаживайся за компанию, у меня все просто, без излишеств, — пояснил он. — Картошка своя. Молоко тоже…

— Корову еще не сдал? — спросил, усмехнувшись, Дружинин.

— Куда?

— На колхозную ферму.

— Ну, знаешь ли… Я ведь не могу в колхоз обращаться за молоком. Не имею даже права. Вот ты скажешь, мол, на лоне природы… А как же иначе — идти к председателю колхоза?

— А я вот всегда заезжаю, — если пригласят, конечно.

— А ты не замечаешь, что это создает панибратство? — сдирая с картофелины толстыми пальцами разлохмаченную кожуру, спросил Трухин.

— Не думаю. Вот и теперь я только что от Глушкова.

— Ну, Глушков что! Глушков не тот стал. Равнение у нас теперь на Посошкова. Парень на ходу мысли хватает.

Трухин приподнялся, снова заглянул в котелок и, ткнув в него вилкой, вытащил новую картофелину. Дотронулся пальцами до кожуры, обжегся, подул на пальцы, спросил:

— Далеко ли?

— Жерновой направил к вам за опытом.

— А чего ж тут учиться? Читайте газеты. Была развернутая статья…

— Статья — еще не все.

— Как это не все? Цифры-то не с потолка берем — из сводок, чай, достоверные, — пояснил Трухин. — Вчера вон хозяин звонил, приглашал даже в вагон. Вот и надо еще процентик-другой наверстать—не с пустыми же руками на прием ехать. — И, подцепив вилкой картофелину, тут же обронил ее — разварная, она упала на ковер и распалась на кусочки.

28

Рынок колхозный, говорят, осенью красен. Все, что взрастило короткое северное лето, видно здесь как на ладони. Хоть лето тут не совсем щедрое, однако вздыбились прилавки от свежих овощей — картошки, капусты, репы, огурцов, от ягод и грибов — сушеных, соленых и свежих, только что принесенных из лесу (осень-то опять нынче грибная!), от молока и ряженки… Да перечислишь ли все, что сюда понавезли не только сами краснолудцы. но и мешочники, нахлынувшие со всех сторон. Здесь торгуют яблоками и виноградом смуглые молдаване. Бойким акающим говорком зазывают к своим мешкам с подсолнухами сытые воронежские бабы. Какой-то сухонький старый армянин нахваливает редкостную ереванскую травку для подсола огурцов и капусты, но здешние бабы отмахиваются, дескать, для капусты и анис хорош, — по ^райней мере, он бесплатно на лугах растет. Молодой грузин раскрыл огромный чемодан с лавровым листом — лаврушка ныне в цене, грузин улыбается белозубым ртом, доволен.

Не в пример другим годам, нынче людно и необычно шумно и в мясных рядах. Павильон весь увешан тушами. Здесь так тесно, что негде размахнуться топором, чтобы разрубить тушку. Пришлось открыть для торговли второй павильон, но и тут с каждым днем становится теснее и теснее.

Посмотреть, как идет торговля, приехала и Вера Михайловна. Вместе с покупателями она ходит вдоль прилавков, всматривается то в сосредоточенно-угрюмые, то оживленные лица мужиков и баб, вслушивается в разговоры.

— А ну, покупай, гражданочка! Мясо всевышний сорт — задарма отдаю, — чуть не в ухо Селезневой кричит мужик в шапке с растопыренными ушами. — Запасайся жирком, на будущий год без супика будешь.

— Это почему же?

— Да откуда взяться-то ему, супику-то? Разве что из грибов? А мяса не ждите — не привезем. Видишь, последнюю буренушку на кон поставил… Потому — кормов нет. Так и распорядились у нас в Фатенках. Десятую часть сена даже на косьбу не выдали. Вот и пришлось ее сюда, на вывеску… Так отрубить, что ль, мясца-то?

И снова в толпу громкий, призывающий голос мужика:

— А ну, не плошай, налетай, мясо всевышний сорт!

Вера Михайловна вспомнила зиму тридцатого года, когда мужики после шумных собраний повалили в колхозы. Тогда тоже вот так забивали скот и тоже кричали: «Режь да поскорей ешь!» За какой-нибудь месяц не стало скота во дворах. К весне опомнились, развели руками пришлось годы и годы подниматься. «Не так ли и теперь будет? — со все возрастающей тревогой подумала она. — Что же мы с тобой делаем, Жерновой?»

Прежде чем поехать домой. Вера Михайловна решила заглянуть в обком. День был воскресный, но она знала, что секретарь обкома должен быть там, — он и выходные теперь сидел в кабинете…

Вера Михайловна не ошиблась, Жерновой, действительно, находился у себя. Правда, он был сегодня не в обычной одежде: просторный, хорошо облегающий плечи пиджак сменила коричневая спортивная куртка с блестящими позолоченными пуговицами, ворот рубашки расстегнут, отчего галстук небрежно приспущен. Свежевыбритое лицо с еле заметными порезами на щеке, чуть-чуть пониже седеющего виска, выражало сдержанное довольство.

Увидев Селезневу, он дотронулся до ворота и вдруг спохватился, застегнул верхнюю пуговицу и подтянул темный галстук с белыми горошинами.

— Пуговицы-то у вас какие необычные. — не спуская глаз с куртки, заметила Вера Михайловна.

— Мне тоже не совсем нравятся, но подарок сына.

Он дотронулся до пуговицы, погладил пальцем позолоченную, поверхность ее.

— Молодежи, может, и идет, а нам — не годится, — добавил он. — Придется отпороть.

— Не пришлось бы вот так и похвалу нашу отпарывать, — в тон ему сказала Вера Михайловна и, сев в кожаное кресло, которое стояло чуть поодаль от стола, спросила: — Вы были, Леонтий Демьянович, когда-нибудь на рынке?

— Конечно, а что там такое?

— Я только что оттуда, — стараясь гово

рить как можно спокойнее, продолжала она. — И вот что я увидела — рынок сплошь завален мясом. v

— Откуда же взялось мясо, когда обязательства еще не выполнены? — удивился Жерновой.

— Колхозники режут своих коров, телят…

— Ну вот, а тоже уверяли вы с Янтаревым, что негде закупать?! Проспали мы с вами… Не контролируем… Каких-нибудь два процента не можем дотянуть, а тут рядом, у нас на глазах, разбазаривается скот. — Жерновой встал, нервно прошелся по кабинету. — Надо навести порядок, товарищи облисполкомовцы, закрыть лазейку частнику.

— Но послушайте, Леонтий Демьянович, это же делается не от хорошей жизни, — сказала Вера Михайловна. — Мужики бы не пошли на это… Ведь мы, по существу, прекратили нынче авансирование кормов. Повели неумную работу по закупу… И вообще, с колхозными фермами у нас тоже непорядок. Поверьте, все, что создано годами напряженного труда и усилий. можно пустить под откос за один месяц. Где у нас породистый скот? Уже частично пошел на мясокомбинат…

— Дальше?

— Дальше… пустили под нож тысячи голов скота из личного пользования колхозников…

— Дальше?

— Чего же дальше? Показухи много у нас — вот что, Леонтий Демьянович.

— Ну, что же, по-вашему, я ради показухи бьюсь за план, так, что ли? — холодно и почти угрожающе спросил он. — Завтра еду в командировку—это тоже показуха? Уж не много ли вы берете на себя, товарищ Селезнева. И вообще, скажу вам, такое ваше поведение мне начинает не нравиться. Да, да… у вас подобные разговоры не впервой. Вы были против укрупнения колхозов, а кто оказался прав?

— Дальнейшее покажет…

— Уже показало, товарищ Селезнева. — И он поворошил на столе сводки. — Надо идти в ногу со временем… Не пристало нам прибедняться. В космос скоро полетят уже не четвероногие лайки, а люди… Полетим мы с вами…

— Положим, мы-то с вами не полетим, — горько усмехнулась Селезнева. — Весим слишком много…

— Ну что ж, — по-своему повернув шут

ку, ответил Жерновой, — вот на очередном бюро и разберемся, чье мнение из двух наших весит больше… - .. *

29

Служебный вагон с утра стоял в тупике. Жерновой уже встретился с Трухиным и Лузгачевым и обоими остался доволен. Дела по заготовкам хотя у них шли неважно, особенно у Лузгачева — район-то отстающий, хорошо, что план вытянет, — но этот Лузгачев, как показалось Жерновому, держался бодро, чувствовалось, что он работает с напряжением. Вот и сейчас дал слово за два дня сдать тонн триста мяса. Другое дело Дружинин. У него в колхозах живут богаче, у одного Шелкано-ва скота, пожалуй, больше, чем во всех лузга-чевских колхозах. Такой район, верно говорит Трухин, не два плана, а все три потянет. Поднажмем немножко на него, глядишь, в целом-то по области и сбалансируется. До выполнения обязательств остались сущие пустяки…

От этих мыслей Леонтию Демьяновичу снова стало хорошо, он расстегнул ворот белой рубашки и, что-то вполголоса напевая, сел за шахматный столик, — вчера еще он начал решать задачку и не закончил.

За этим занятием и застал его Сергей Дружинин. Поздоровавшись и снова уткнувшись в шахматы, Жерновой пригласил его сыграть партию.

— Ну, что же, давайте, — без особой охоты согласился Дружинин, все еще думая о предстоящем разговоре, который — он знал — не предвещал ему ничего хорошего. Но неожиданное предложение Жернового несколько успокоило и даже ободрило его: за шахматами-то, может, легче и завяжется разговор. —< Только ведь я давно не играл, — признался он.

— А кому из нас часто удается? — словно приняв упрек на себя, нахмурился Жерновой. — Взялся вот за задачку и еле осилил. — Он, быстро расставив фигуры, сделал первый ход.

Тем временем помощник Жернового поставил на стол красную икру, нарезанный ломтиками лимон, корочку черного хлеба на тарелке.

— Что же хорошего вы приметили у Трухина? — после нескольких ходов спросил равнодушно Жерновой.

— Больше плохого видел, чем хорошего, — ответил со вздохом Дружинин и вспомнил Сократыча, который несколько часов тому назад, слушая его рассказ о Фатенках, возмущался тем, как фатенковцы губят скот.

— Это не заслуга, что вы видите только плохое, — с заметным неудовольствием сказал Жерновой, и вдруг спохватился: — Стойте, как это у вас получилось? Ах да, вы сходили ферзем. — И Жерновой еще больше нахмурился, потянулся к коробке с витаминами, бросил в рот желто-золотистое ядрышко и кликнул помощника, чтобы тот принес чаю.

Дружинин почувствовал, что очевидное поражение Жернового на шахматном поле раздражало его. Зная, что это раздражение могло повлиять и на их дальнейший ‘ разговор, он умышленно сделал два опрометчивых хода и свел игру вничью.

— Давно не играл, давно, — несколько успокоившись, признался Жерновой и, присев к круглому столу, накрытому чистой скатертью, опустил в стакан янтарный ломтик лимона. — Ну, рассказывайте теперь о своих делах, почему вы за последнюю декаду снизили темпы сдачи мяса?

— Дело в том, что наши колхозы давно выполнили обязательные поставки, — начал было Дружинин, но Жерновой тут же прервал его:

— Не забывайте, что вы тоже брали повышенные обязательства.

— Нет, я не забыл, — ответил Дружинин, все еще стараясь вызвать Жернового на откровенность. — Но вспомните, Леонтий Демьянович, как мы с вами готовили их? И хотя выполнить было трудно, мы сделали все возможное, многие наши колхозы сдали уже по два плана.

— Имеете возможность, товарищ Дружинин, дать третий план, быть на всю область маяком…

— К сожалению, Леонтий Демьянович, не можем, теперь уже не имеем возможности…

— Это почему же, разрешите узнать? — Жерновой отодвинул в сторону недопитый стакан и щелкнул портсигаром.

— Послушайте, Леонтий Демьянович, — продолжал Дружинин, понимая, что отступать уже нельзя и что надо выложить все, о чем он так мучительно думал дорогой. — Я считаю, что сдавать в поставку маточное поголовье, тем более породистый скот, мы не имеем никакого основания. Не можем пока и колхозников оставлять без коров.

— Пока вы здесь говорите так, у вас колхозники разбазаривают скот, режут и везут на рынок.

— Неправда, у нас этого в районе нет,— ответил твердо Дружинин. — В Фатенках верно, я наблюдал подобное. Там создали для этого все условия, даже прекратили выдачу кормов… Пустили слух, что на будущий год не разрешат пользоваться пастбищем. Это же, Леонтий Демьянович, нарушение всякой законности.

— Не может этого быть…

— А я был у.них в колхозах и видел, что там творится,— И, взглянув в неожиданно постаревшее лицо Жернового с набрякшими под глазами темными мешками, добавил: — Трухин ведь сам рубит сук, на котором сидит.

— Ну, знаете, оценку ему мы дадим сами без вашей помощи, — повысил голос Жерновой и так сжал в кулаке спичечный коробок, что он хрустнул.— Вы о своем районе доложите, сколько сдадите тонн…

— Повторяю, что мы не можем сдавать породистый скот… Я, как секретарь райкома, отвечаю за него…

— Надо еще понимать, кто из нас двоих больше отвечает, — перебил его Жерновой, и его густые брови угрожающе сошлись к переносью.

— Да, у вас больше ответственности, — согласился Дружинин,— Но когда мы сделаем ошибочный шаг, тогда уже поправить будет поздно.

— Вы забываете, с кем говорите! — Жерновой встал.

Встал и Дружинин. Жерновой был в домашних туфлях и потому казался ниже его, но шире в плечах. Он чиркнул спичкой о коробок — отлетевший осколок серы с шипеньем сердито стрельнул в сторону, чуть-чуть не угодив в Дружинина.

— Вы забываетесь, Дружинин! — повторил Жерновой и, шагнув к окну, резким взмахом отдернул штору.

— Но я тоже член партии.

— Вы хотите быть умнее первого секретаря обкома? — стоя в полуоборот, бросил он Дружинину.

— Должность еще не делает человека умнее, она лишь обязывает к этому.

— Убирайтесь… — багровея, процедил Жерновой, уже не в силах сдерживать свой гнев.

Дружинин, ни слова не говоря, повернулся и вышел.

Когда он уже подходил к машине, помощник Жернового высунулся из тамбура вагона и окликнул его, чтобы тот вернулся, но Дружинин сделал вид, что не услышал, и сел в машину.

И снова Дружинину вспомнился Сократыч. «Неладно делаете вы с Жерновым»,— сказал он в напутствие с горькой обидой в голосе. «Выходит, и меня заодно к Жерновому причисляют? — подумал Дружинин. — А ведь, пожалуй, и прав старик. Что проку в том, что я не согласен с Жерновым, вот так грызусь с ним, спорю? Разве это меняет дело? Надо действовать по-иному. А как действовать? «Пора выметать сор из избы»,— опять слышится глуховатый голос Сократыча. «И верно, прав ты, Иван Евсеич. Если появился сор, надо выметать…»

Вначале он поехал в райком. Не снимая ‘ пальто, устало опустился в кресло, машинально перелистал сводки, очередные телеграммы. Но телеграммы, казалось, уже устарели: все то, что произошло между ним и Жерновым, теперь заполнило его и не давало покоя.

Предчувствие большой беды, которую уже нельзя предотвратить, охватило его. Все было то же самое, что и вчера, но в то же время все и изменилось, и Дружинин подсознательно чувствовал, что он уже не секретарь райкома: он находится здесь временно, и от него уже мало что зависит в жизни района. Не сегодня-завтра его вызовут в обком, и Жерновой скажет то же самое, что сказал сегодня. А Вера Михайловна… Как бы посмотрела на это она? Он тут же позвонил в облисполком. Но Селезневой там не оказалось — она была в командировке.

Вернувшись домой, Дружинин разделся, заглянул в кроватки, где спали малыши, и устало опустился на диван. Валя с удивлением взглянула на мужа и поняла: произошло что-то неладное.

На ее немой вопрос Дружинин только вздохнул. Молча прошел на кухню, наскоро умылся.

— Это же безумие,— утираясь, будто сам себе сказал он.— Порезать маточное поголовье! Сдать в поставку молодняк! Сдать только для того, чтобы выскочить в передовики…

— Да что случилось-то? — ничего не понимая и все больше тревожась, спросила Валя. — Сняли, что ли, с работы?

— Ну, нет… Я так просто еще не сдамся…

— Да поужинай ты, — с мольбой в голосе сказала жена.

…Второй час, не разгибаясь, сидел Дружинин за столом, на одном краю которого стоял остывший ужин, на другом — лежали исписанные листы бумаги.

«…О том, что происходит в Краснолудье, уже молчать нельзя,— писал он крупно и размашисто,— Жерновой во многом не прав. И стиль его работы, и методы…»

Дружинин поерошил волосы, встал, прошелся по комнате, взглянул на жену:

— Чего же ты не спишь?

— Да как же уснешь тут? Тебе не спится, разве я могу. Беспокоюсь, уж больно горяч ты. Повременил бы…

— Ну нет, Валюша, теперь отступать нельзя. — Он опять сел за стол.

Спустя полчаса Дружинин снова встал и вдруг почему-то усомнился: «А в самом деле, не обождать ли?» Но опять вспомнил Сократыча, глуховатый голос его словно бы говорил: «Неладно вы делаете с Жерновым, ошибаетесь. Каждый неудачный шаг дорого обходится нам. Очень дорого…»

Дружинин набросил на себя пальто и, взяв письмо, вышел. Под ногами похрустывал легкий, свежий снежок. Быстро шагая, Дружинин пересек улицу, завернул за угол и вдруг увидел у Кремнева в окне огонек. «А может, Николай Семенович вернулся?» — обрадовался он.

У Кремневых уже все спали, и в доме было тихо. Только один Николай Семенович в белой нательной рубахе сидел за столом и читал книгу. На столе лежало еще несколько раскрытых книг, словно хозяин читал их все сразу.

— Не спишь, Серебряный? — войдя в комнату, шутливо спросил Дружинин и поздоровался.

— Да где тут уснешь, воз-то нагрузили на меня не маленький, — ответил Кремнев и подвинул стул.— Вот и приходится под старость пыхтеть над книгами. Сижу вот и анализирую цифры… Любопытствую, как передовые в стране совхозы живут. И, понимаешь, когда вдумаешься. очень интересно получается… А ты-то чего по ночам блуждаешь?

— Да вот вышел было погулять, подышать свежим воздухом, вижу огонек — дай. думаю, загляну,— полушутливо-полусерьезно ответил Дружинин и достал папиросу.

— А мне кажется, не совсем так, чтобы только подышать… Скажи, и тебе товарищ Жерновой не дает спать?

В ответ Дружинин только сердито пыхнул папироской, потом молча достал из кармана конверт и так же молча протянул его Кремневу.

Николай Семенович надел очки в роговой оправе и развернул письмо.

Вдруг лицо его посуровело, пушистые брови дрогнули, изогнулись, и сам он словно как-то весь собрался. Дочитав до конца, он вернулся к началу, прочитал второй раз, снял очки и, положив их на стол, сказал:

— Ну вот это другой разговор. Под этим, скажу прямо, и я готов подписаться.

— Посоветоваться зашел к тебе. Николай Семенович, — сказал Дружинин. — Думаю, так ли написал… Это же видишь, куда должно пойти…

— И не мешкай, — взволнованно встал Кремнев. — Тут ведь суть не только в показухе. Беда в другом — хвор!: -то у него эта давнишняя. И ухватки его… И, как ты пишешь, методы работы… И стиль… Надо перестраиваться, а он уже не может, не может. Изжил себя.

Николай Семенович достал трубку и, положив табаку, начал уминать его пальцем.

— Дело даже не в нем, а в последствиях, Сергей, — помолчав, сказал в раздумье он. — Народ-то у нас теперь другой стал, все видит, все примечает. Жерновому кажется, что он поступает правильно, а народ вот осуждает его. Он ведь, народ-то, теперь бывает в городах, ездит в другие области… Сравнивает, где как живут люди… Скажем, как укрупняли колхозы, а потом и районы? Ты сам помнишь, Сергей, как Жерновой намечал карандашом границу по карте. А почему бы не спросить нас, не посоветоваться? Неужели он умнее всех? Неужели Жерновой лучше колхозников и специалистов знает, как вести, скажем, наше хозяйство? Или как обязательства брали… Разве так их надо было обсуждать? И о людях у нас мало беспокойства… Взять хотя бы зимний сезон. Надо предоставлять колхозникам работу не только летом, но и зимой, занять их делом… Я сказал как-то об этом Жерновому, — мол, неплохо бы у нас производство какое-нибудь открыть, — так он отмолчался.

Кремнев чиркнул спичку, прикурил и взглянул на задумавшегося Дружинина.

— Я ведь тоже ночами не сплю, Сергей,— словно желая его ободрить, продолжал он.— И о своих делах думаю, и о Жерновом. Перечитываю вот Ленина, интересуюсь, что он говорил о крестьянине… С уважением относился он к нему, с огромным уважением. И верно, послушаешь иной раз наших мужиков, и вдруг словно тебя осенит что-то… Ведь их мысли, как живые ручейки векового опыта и народной мудрости. А Жерновой этого не понимает. Вот и говорю, если сам он не понимает, надо развенчать его. Потому и одобряю твой поступок…

Утром Дружинин пошел на почту, сдал письмо заказным и неторопливо направился к дому. Он вдруг почувствовал, как будто с него свалилась тяжелая ноша, на душе стало легче, свободнее.

Все то, что тревожило его, он наконец-то излил в этом письме, и те мучительные вопросы, которые не раз в последнее время задавал он сам себе, вдруг отчетливо прояснились, по-новому раскрылись перед ним…

30

Неприятный разговор с Дружининым заставил Жернового задержаться в командировке еще на день. Он решил съездить в один из верходворских колхозов, проверить все как есть, и потом уже вызвать Дружинина на бюро обкома: оставлять этот вопрос так, без последствий, нельзя.

В колхоз он выехал на следующий день утром, выехал сумрачный и злой, все еще не расставаясь с мыслью о Дружинине.

Посылая Дружинина в Фатенки, он думал, что эта поездка для молодого партийного работника крайне необходима: он посмотрит, приглядится к работе Трухина и многое из его опыта «возьмет себе на вооружение». Как только вернется домой, найдет и у себя дополнительные резервы, и Верходворье может обогнать трухинские Фатенки. Но получилось совсем не так, как предполагал Леонтий Демьянович. «Конечно, зря я вчера так погорячился. Но иначе и нельзя: отвечать-то за областные показатели не Дружинину придется, а мне, с меня спросят за все. Я должен лавировать? Лазуренко-то по сводкам опять на два места выскочил. О нем уже в передовицах начали писать, по всей стране слйва пошла. А отчего? Разве поймет такой, как Дружинин? Молод еще, без закалки… А может, и не свои мысли высказывает», — думал Жерновой.

Он вспомнил недавний разговор с Селезневой: она так же, как и Дружинин, пеклась о скоте, возражала… «И впрямь, это ее мысли, ее», — все больше мрачнея, думал он.

«Газик» слегка подпрыгивал на ухабах, бойко бежал по осенней, чуть-чуть припорошенной снегом дороге. Навстречу то и дело попадались гурты скота, гнали коров, овец, свиней и снова коров с взъерошенной от первых холодов на впалых боках шерстью.

«Издалека, видать, гонят, от Лузгачева, что ль? — И Жерновой, словно желая увериться в этом, выдернул из кармана сводку, только чго принятую по телефону.— По сводке Муравино действительно больше заготовило мяса, но непонятно, почему оно резко снизило темпы сдачи молока. Должно быть, увлеклись одним видом заготовок».— И он с неудовольствием сунул сводку обратно в карман.

Но вот за поворотом показалась деревенька, рассыпанная по заснеженному взгорью. У конторы колхоза с веселой голубой вывеской «Красный луч» Жерновой остановил машину, вылез, окинул взглядом фанерный щит с показателями соревнования, покачал головой: все графы налицо, а о закупе скота — ни слова. Так и есть, не занимаются закупом, не пополняют общественное стадо, — откуда же они возьмут молоко для выполнения плана? А ведь было принято решение…

В сенях, рядом с огнетушителем и ведерком, выкрашенным в красный цвет, висели вдоль стены белые, как простыни, листы бумаги, испещренные цифрами,— здесь все на виду, кто где был, сколько заработал… «Это для гласности хорошо»,— вдруг подобрел Жерновой и взялся за скобу.

В большой квадратной комнате, стены которой пестрели плакатами, было несколько пустовато. Лишь в дальнем углу, под почетными грамотами, сидел за столом председатель колхоза Фонарев в Шапке и, медленно передвигая по проволочным нитям счет косточки, о чем-то напряженно думал.

Узнав Жернового, председатель поспешил ему навстречу.

Поздоровавшись, секретарь обкома прошел к столу и сел на скамью.

— Вот видите, подытоживаю, сколько сдали, сколько осталось… — как бы оправдываясь, начал Фонарев. — Всю ночь с собранием сидели… Поредела ферма-то… У колхозников пробовали закупить, да не соглашаются…

— А сами-то вы сдали?

— Кто, я-то? — насторожился Фонарев. —

Пока что не успел, товарищ… По секрету скажу, заковыка у меня с женкой получилась. Вначале и она согласилась с полным удовольствием, а потом вдруг воспротивилась, да так, что даже разводом пригрозила мне, в загс, мол, пойду жаловаться… ч

— Ну вот все и ясно, почему провалили вы закуп, — развел руками секретарь обкома. — На вас же, Фонарев, смотрят остальные…

— Конечно, смотрят, — будто соглашаясь, ответил тот. — Но и мы ведь не сидели, кое-кого было поприжали на правленье… Даже приостановили, как вы советовали раз по телефону, выдачу кормов по трудодням… Тут и бабы от нашего маневра стали было очухивать-ся. Но вчера заехал к нам товарищ Янтарев, бабы к нему, так, мол, и так, жалуемся. Он возьми да и разъясни: нельзя, мол, эдак-то. Нарушение.

— Янтарев? А где он?

— Да у нас, в колхозе ночевал. Спасибо, говорю, разобрался с нами. Проездом ехал, видите ли, вечером, а тут — собрание. Заскочил к нам погреться, да так и заночевал.

— А секретарь партийной организации где у вас?

— Это Иван Евсеич-то наш? Так мы с ним вместе сообща и работаем, — словно стараясь найти поддержку, ответил Фонарев. — План-то ведь у нас по мясу почти за два года выполнен. И Сократыч наш, это Иван-то Евсеич, сказал тоже, что хватит, не можем, мол, стадо рушить. Для разводу-то надо ведь оставлять, как вы думаете? Вот и уехал к самому товарищу Дружинину советоваться. Без его санкции мы не в силах… Ни-ни-ни… Это уже у нас такой порядок. Хоть там приезжай, будь откуда угодно, а мы знаем своих руководителей, коих выбирали. Власть теперь у нас и на местах грамотная. Тут один из областей как-то тоже приезжал к нам, хотел было «на-хапок» залезти в семена, но мы не дались. И что же, правы впоследствии оказались. Вот и теперь, хоть тот же Янтарев. Он по-другому отнесся, прочувствовал наше положение…

Тем временем в контору вошел и сам Федор Терентьевич. Он был в сапогах, в черном дубленом полушубке, в серой папахе, слегка сдвинутой набок. Взглянув на него, Жерновой с вспыхнувшей вновь неприязнью подумал: «Партизан, да и только… Сказано же было ясно, как организовывать закуп, а он тут опять кустарничает». Но при председателе колхоза начать разговор об этом с Янтаревым он не решился.

— Ну что же, товарищ Фонарев, — спустя несколько минут сказал Жерновой. — Подсчеты подсчетами, а выполнение обязательств для нас с вами закон. На обратном пути заеду и, если у вас не будет сдвигов, придется уже с вами по-другому разговаривать. — И, повернувшись к Янтареву, пригласил его с собой.

За деревню они вышли пешком. По хрустевшей морозной дороге шагали молча. Один — высокий и сутуловатый — ставил ноги легко, без примерки, другой — чуть пониже, в пальто и пыжиковой шапке — слегка семенил, боясь с непривычки поскользнуться на заутюженном колесами первопутке. Следом за ними на некотором отдалении двигался порожний «газик».

— Вот что, Федор Терентьевич, — остановившись, строго сказал Жерновой. — Вы тут, я вижу, опять неправильно ориентируете колхозников о закупе скота…

— Как неправильно? Мы же не можем это проводить в порядке административного нажима, — спокойно ответил Янтарев и достал папиросы. — Я обстоятельно вчера беседовал с людьми, разбирался. В самом деле, детям даже нет молока…

— Колхоз должен обеспечить.

— К сожалению, еще не может, — ответил Янтарев и, прикурив, поднес в пригоршнях огонь Жерновому, но тот воспользовался своей зажигалкой. — Если с фермы будут раздавать молоко, мы заведомо обречем колхозы на невыполнение плана госпоставок, — по-прежнему спокойно продолжал он. — Ведь подсчитайте, половину маточного поголовья уже сдали на мясокомбинат…

— Вот и надо, Янтарев, пополнять фермы,— пыхнув папиросой, ответил Жерновой.— Почитай, о соседях что пишут… А мы не понимаем сложившейся обстановки… Колхозники ссылаются на молоко, а сами пускают под нож весь скот. Вон Фонарев… даже сам Фонарев уклоняется. Если бы он, скажем, сдал на ферму свою корову, за ним и другие потянулись…

— У него же, Леонтий Демьянович, пятеро детей.

— Ну и что… — буркнул Жерновой и, вдруг осекшись, поправился: — Председатель вышел бы из положения.

— Я удивляюсь, Леонтий Демьянович, неужели вы могли вот так же сказать ему? — уже с упреком спросил Янтарев и, забросив за спину руки, добавил: — Вы, вы не о людях думаете, а о Лазуренко… Он своей славой затмил всем нам глаза…

— Не забывайтесь, Янтарев…

— Но и вы не забывайте, Леонтий Демьянович, мы наравне отвечаем за дело в области и за свои поступки…

— Что ж, ответим,— многозначительно бросил Жерновой и, не попрощавшись, направился к машине, которая, уже обогнав их, в нескольких шагах поджидала своего хозяина.

31

Из командировки Леонтий Демьянович вернулся с горькой необъяснимой досадой. Он вновь и вновь перебирал в памяти все происшедшее за последние дни, одно воспоминание наслаивалось на другое; старался утвердиться в мысли, что поступает правильно, но в то же время чувствовал все возрастающую неудовлетворенность. Жерновой привык видеть перед собой таких вот Лузгачевых, робких и исполнительных, с ними ему всегда легко было решать любые вопросы, и он, как ему казалось, справлялся с ними неплохо. И нынче, в начале поездки, он был уверен, что два процента для них уже не составляют большого труда, стоит договориться с передовыми районами, и снова области почет и уважение. И все бы пошло хорошо, если б не Дружинин. Надо призвать его к порядку, заставить выполнить решение. Однако встречи и с новыми людьми вызывали новые неприятности. Теперь уже не Фонарев его удивил — этот председатель молодой и, видать, не очень опытный, и не Янтарев -г-с ним уже он не раз схватывался и раньше, — удивил его старик Сократыч, которого’ он разыскал на ферме после разговора с Янтаревым. Сократыча Жерновой знал давно. И опыт его ценил и заслуги — как-никак член партии с девятнадцатого года, участник борьбы с Колчаком. Сократыч всегда выступал на собраниях дельно, но тут и он, как только зашла речь о коровах, возразил: «Не бережем свое добро, не множим. Она ведь, милушка, к весне отелится, приплод даст. А какой раньше крестьянин, если только он не дурак, на две живые души топором замахивался? Ужель отец-то ваш так же поступал?»

На минуту Жерновой задумался, хотя отец и не был крестьянином и не имел коровы, но старик чем-то напомнил ему отца,— вот так же и тот был востер на язык. Но отец и другое наказывал: «Если поверил во что — нацелься в точку и не сворачивай».

И вот теперь, вернувшись из командировки, Жерновой снова засел за сводки, снова начал подгонять цифру к цифре, уже на полпроцента подались вперед — немного и до конца есталось.

Он выхватил глазами из сводки Верходворье и опять подумал о Дружинине, подумал с досадой и неприязнью. Узнают о их разговоре другие секретари, так же вот начнут вести себя, каждый со своей колокольни будет звонить… И тогда не поможет ни Трухик, ни Лузгачев. Жерновой внутренне почувствовал, как вокруг него увеличивалось число не согласных с ним людей, в которых он раньше видел свою силу и свою поддержку. «Ужели я ошибаюсь? Если ошибаюсь, надо признаться, но как? Не сдержать своего слова, потерять доверие, которое приобреталось годами? А тут какой-то мальчишка, и вдруг…» И он снова наливался решимостью: постоять за себя— значит постоять и за дело, в которое он верил. Но чтобы постоять, надо разрядить обстановку, надо кой-кому дать бой и — тогда все прояснится, все встанет на свое место.

Вечером после заседания бюро, когда люди уже разошлись и у Жернового задержался один лишь Янтарев, Леонтий Демьянович, будто между прочим, спросил его:

— А не заслушать ли нам на бюро Дружинина?

— Мы ведь, кажется, готовим отчет Му-равинского райкома, — ответил Янтарев.

— С ними пока обождем. Тут у меня другой прицел, пошлем к Дружинину комиссию, посмотрим, как они работают, как мобилизуют свои резервы.

— Я согласен с вами, что надо практиковать отчеты райкомов на бюро, а может быть, даже и на пленуме, но мне думается, не с той целью, с какой вы намерены сейчас слушать Верходворье, — сказал Янтарев. — Я дважды был в этом районе. Побывал во всех колхозах. Видел, как работает сам Дружинин, и скажу вам: таких секретарей у нас в области немного. Конечно, я понимаю вас, он более уязвим, чем, скажем, Лузгачев или Трухин, потому что несколько иначе мыслит и ведет себя иначе.

— Вот именно, именно, что ведет, — подхватил Жерновой. — Он не только неправильно ведет, но даже наши решения ставит под сомнение.

— Ну и что ж… Да мы, Леонтий Демьянович, должны гордиться такими людьми, которые всерьез начинают думать о жизни, о себе и о нас, руководителях…

— И теперь, что ли, не поддерживаешь?

— Не совсем так, — сказал Янтарев. — Надо слушать отчет верходворцев, но только в другой плоскости. Опыт надо передавать другим. Чтоб такие вот Лузгачевы видели, что и на наших землях можно получить хороший урожай и скот можно с успехом разводить. Когда Лузгачев поймет это, тогда не потребуется Дружинину выполнять план за Лузгачева и сдавать маточное поголовье ради того, чтоб подтянуть общий областной процент.

— Ну знаете, — морщась от досады, сказал Жерновой. — Вы, я вижу, сегодня опять не с той ноги встали, уже третий раз со мной не соглашаетесь. — И он нервно откинул в сторону сводку.

32

Каждую субботу Маринка наведывалась теперь домой. Глядишь, на улице дождь, слякоть, а она едет в автобусе, а то и просто так — в кузове попутной машины. Приедет, перекусит чего-нибудь — и тотчас бежит к Вале. Казалось, о чем бы и говорить им — и возраст у них разный, и интересы, а вот поди ты — сидят рядышком, щебечут, все переберут — подружки, да и только! А сегодня Маринка даже и домой не заглянула — из автобуса сразу к Дружининым. Прибежала взволнованная, раскрасневшаяся.

— Не приходил?

— Нет еще, Мариночка, — ответила Валя.— Дорога-то видишь какая, не скоро доберешься на мотоцикле.

Маринка поставила на пол чемоданчик, и вскоре на кухне забренчал рукомойник. Вытерев о полотенце руки, она вернулась в комнату — и к малышам. Они уже ее знают: как только увидели — сразу залепетали. Маринка притянула к себе Сергуньку, прикоснулась пальцем к носику, приплюснула его, потрепала по розовым щекам с ямочками, потом взяла на руки, подбросила вверх.

Накормив малышей, Валя уложила их и подсела к Маринке.

— Ну, как? Ждешь не дождешься?

— Не знаю, — застенчиво ответила девушка. — Я вот всю неделю думаю об одном, а хорошо ли я в тот раз поступила? Всегда ведь девушкам предложение делают, а у нас вроде как наоборот вышло. Первой-то я об этом сказала. Не то чтоб я сделала какое предложение, а просто — давай, мол, Игорь, я тебе буду помогать. Ведь нет ничего в этом плохого, верно же, Валентина Петровна?

— Милая ты моя Мариночка… Это, по-мо-ему, и есть самое главное — помогать друг другу.

— Значит, ничего плохого нет, что я так сказала?

— Конечно же нет.

— А он тогда знаете что ответил: только, мол, не получится у нас этого с тобой, ведь я не один. А я ему: ну и что же. что не один? А он в ответ хорошо так улыбнулся и руку мою сжал. — И Маринка весело засмеялась. — Ну, я побегу, а то дома уж, наверное, заждались. И еще у меня задача — родные-то ничего не знают. Может, и предполагают… Завтра Игорь придет — и пусть говорит с ними сам…

Печатая туфельками следы на свежем снегу, она открыла калитку, оглянулась, махнула на прощанье рукой Вале, стоявшей у окна, и свернула на дощатый, присыпанный снежком тротуар.

«Вот так у всех бывает, — подумала Валя. — Я тоже считала: выйду замуж — все еще козочкой буду бегать… Но вот прошло лето, а мы с Сергеем даже и в лес не вышли mi разу».

Валя взяла со стола вазу и, сменив в ней воду, снова опустила туда сосновые веточки, все еще пахнущие дыханием смолистого бора.

В тот вечер Дружинин опять вернулся из поездки поздно. Вернулся и узнал, что в следующем месяце его с Ромжиным вызывают с отчетом на бюро обкома и для подготовки вопроса уже на днях в район приезжает комиссия. Это известие не удивило Дружинина, он и сам предполагал, что после столь неприятного разговора с Жерновым подобного отчета ему не миновать, и теперь он не огорчился, а даже обрадовался — вот тут-то он все свои претензии к обкому партии и выскажет. А претензий и просьб таких у него накопилось немало, и он надеялся, что часть членов бюро поддержит его.

На другой день, в воскресенье, к Дружинину с самого утра пришел Игорь и начал просить его уладить одно, как он сказал, очень тонкое дело.

— А вдруг сорвется это тонкое дело, и мне не уладить? — спросил с хитроватой улыбкой Дружинин.

— Прошу вас. не отказывайтесь, Сергей Григорьич, — сказал Игорь, боясь, что и впрямь они с Валей не согласятся пойти с ним к родителям Маринки. — Вы ведь знаете, как все это делается.

Дружинин даже расхохотался:

— Хорошо, попробуем выступить в роли сватов. — и. подняв телефонную трубку, вызвал, квартиру Кремневых. — Добрый день, Мария Флегонтьевна, — сказал он. — А ваш Серебряный дома? Вот и прекрасно. Вы не будете против, если мы со своими сыновьями заявимся к вам? И учтите, зайдем не только с ними… — И Дружинин подмигнул стоящему рядом Игорю.

—’ Обо мне-то сейчас не упоминайте, — испуганно шепнул Игорь.

— Ну, вот и договорились о встрече на высшем уровне. — И он пристально окинул взглядом Игоря, который охорашивался у зеркала.

Игорь был сегодня не по-обычному наряден — в новом темно-синем костюме, в белой рубашке с галстуком. Больше всего его смущал галстук, — кажется, что он все сползает набок. И жених уже не первый раз подходил к зеркалу, всматривался в самого себя.

Подойдя к домику Кремневых, Валя первой поднялась по ступенькам и открыла дверь.

— Знакомьтесь, — увидев хозяйку дома, сказала она. — Это мы с Сергеем, да и не с одним — у меня два Сергея… А это Игорь Иванович…

Как это всегда бывало у Кремневых, пришедших сразу же окружили дети — Мишка. Маргаритка, Майя, все тянутся к малышам — очень хочется поиграть с ними.

Когда малышей унесли в детскую и общий шум поутих, Николай Семенович спросил:

— Ну что же, чайком погреемся или чем покрепче?

— Не столько чаек нам нужен, сколько важно то, кто будет его разливать да гостей угощать, — стараясь войти в роль свата, с нарочитой шутливостью ответил Дружинин и, взглянув на Игоря, хитровато подмигнул. — У нас ведь, Николай Семенович, есть ясный сокол, а у вас, мы прослышали, — белая лебедушка…

— Ох-хо-о, и смутьян же ты, — развел руками Кремнев. — Смотри-ка, Маша, у Сергея Григорьевича какие еще новые таланты открылись.

— А как же? Сам недавно по этой стежке-дорожке ходил — выучился.

— Ну уж, скажем, у тебя совсем и не так было, — вступив в разговор, возразила Валя.— Выманил свою лебедушку на улицу и спросил, как, мол? А она в ответ: согласна, давай скорей свадьбу.

Все шумно рассмеялись.

— Ну, что же, чай так чай. Марина, где ты? Неси самовар на стол. А ты, Майечка, ну-ка сюда, ко мне, — распорядилась хозяйка.

Маринка, в простеньком белом платьице в крапинку, смущенная и раскрасневшаяся, принесла на стол начищенный поющий самовар, похожий на рюмку.

Когда гости расселись, Мария Флегонтьевна сказала:

— Ну что же, Мариночка, разливай, угощай гостей, ты у нас сегодня будешь за хозяйку.

И все сдержанно и ласково заулыбались.

Тем временем Николай Семенович налил вина в рюмки. Дружинин, как и полагалось свату, взглянул из-за самовара на Маринку, сказал:

— А ведь и впрямь ваша белая-то лебедушка нам приглянулась… Не породниться ли. дорогие хозяева?

— Молода она еще. Порасти бы надо, ума набраться, — не спуская глаз с Маринки, уклончиво ответила мать.

— Тут вот какое дело, — волнуясь, начал Игорь. — По любви решили мы…

— По любви ли? — спросила мать. — Как, Маринка?

— Не знаю, — застеснявшись, ответила она.

— Ну вот… \

— Конечно, по любви. — вдруг покраснев, спохватилась Маринка, словно боясь, что так на этом разговор и кончится.

— Мы уж ведь договорились с Мариной.— сказал опять Игорь. — Вот и просим вашего согласия. Мария Флегонтьевна и Николай Семенович.

— А чего уж томить их? — сказал Кремнев. — Я и так давно вижу, что договорились… Как. мать?

— Молода же, говорю. Только-только девятнадцать минуло.

— Как только? Полгода уж, — торопливо поправила ее Маринка.

И опять все оживились.

— Так разве не молода?

— Не так уж молода…

— Ну хорошо, Марина. Это ничего, что ты уже не так молода. — сдержанно улыбнулся отец. — Главное, чтоб вы любили друг друга.

— Чтоб совет да любовь были. — поддержала мужа Мария Флегонтьевна и не сдержалась — поднесла к глазам платок. — Любовь да совет… Мы вон с отцом-то… Другой раз и не гладко дорожка стелется, а не сворачиваем, рука об руку держимся. В жизни это, детушки наши, главное, чтоб совет был и уважение друг друга. — И. встав, взволнованная и раскрасневшаяся, она поднесла к торжественно поднятым рюмкам и свою.

33

Теперь уже и Жерновой почувствовал, чго нелегкое заварилось дело. За последнюю декаду так поднажали, что колхозы большими стадами отправляли скот на мясокомбинат. Но к приему такого количества скота там не были готовы: ни убойных площадок, ни дворов, ни кормов, а о холодильниках и говорить нечего. Директор мясокомбината три раза уже звонил в обком партии, просил распорядиться приостановить поставку скота, но в обкоме и слушать не хотели — за обязательства должны бороться все. в том числе и директор комбината. Наконец он не выдержал и позвонил самому Жерновому.

— Ну вот, еще новость, — с неудовольствием произнес Жерновой. — Создали вам сырьевую базу, а вы переработать даже не в состоянии. Постыдились бы оправдываться. Где вы были раньше? Ставили вопрос?! Мало ставить, надо добиваться производственных мощностей, товарищ директор. А вы все больше дома сидите… домоседы. Приезжайте-ка сюда с перспективными наметками, посмотрим, что вы там делаете.

— Сейчас не могу, — ответил директор. — Весь двор, вплоть до дверей конторы, запружен скотом.

Жерновой рассерженно бросил трубку. Потом встал, взял со стола свежую газету, взглянул на сводку и вдруг просиял:

«Все же наступили мы тебе, Лазуренко, на пятки… Но в оценочной части опять ни слова о нас. Ох, уж эти корреспонденты, пока не ткнешь их носом, сами не видят. Приезжал тут, говорят, даже один из столицы, покрутился, покрутился и — все. Почему бы не дать в прессе обстоятельную статью? В сводке-то вон идем на первых местах. Надо, пожалуй, пожурить и своих журналистов, спросить их, почему мало выступают в центральной печати? До обидного мало…»

И Жерновой, не откладывая в долгий ящик, тут же позвонил секретарю обкома по идеологии и высказал свое неудовольствие работой местных журналистов.

— По воробьям они стреляют, — заключил он и, повесив трубку, решил сам поехать на мясокомбинат.

Мясокомбинат расположен на другом берегу реки, и дорога проходит через тот деревянный мост, по которому Жерновой ездил на дачу. На одной из улиц города он обогнал стадо овец. Овцы шли так кучно, что машине пришлось задержаться. Потом встретился гурт лошадей. Привязанные уздечками за хвосты одна к другой, они растянулись цепочкой и заняли почти всю проезжую часть дороги. На передних и задних лошадях сидели погонщики в теплых полушубках и шапках.

— Эге-гей, колбаска милая, пошевеливайся!— покрикивал один из них, в большой ушастой шапке, и поминутно взмахивал свистящим кнутом.

Переехав через реку, Жерновой все чаще стал обгонять скот: по обледенелой дороге гнали коров, телят, свиней, овец. Некоторые животные выбились из сил и не могли идти. Их тут же забивали и туши везли на телегах.

Вскоре секретарская машина вклинилась в гущу ревущего стада и, подпираемая со всех сторон живой волной, медленно и трепетно, как брошенная в половодье лодчонка, поплыла вперед. Но вот она остановилась — соседний переулок, который вел ко двору мясокомбината, весь был запружен скотом, и двигаться дальше стало невозможно. Шофер попробовал было развернуть машину, но это ему не удалось. Тогда он дал.задний ход. Коровы теснились к полированным плоскостям машины, тыкались мокрыми мордами в боковые стекла, жалобно мычали.

Еле выбравшись из ревущего живого потока, Жерновой, обескураженный и злой, повернул в город. Но на мосту встретился новый гурт скота, и ему снова пришлось остановиться. Какая-то баба в ватнике и мужских брюках, заправленных в сапоги, протиснулась к машине и замахала руками.

Жерновой приспустил боковое стекло.

— Издалека гоните? — спросил Жерновой.

— С Фатенок. А они, Фатенки-то наши, где? У черта на куличках, Фатенки-то…

— Много сдали?

— Почти что все подчистили. Только, видать, обанкротились — полу весом сдаем…

— Чего ты к посторонним людям пристаешь со своим банкротством? — прикрикнул рыжий, в треухе, мужичонка. — Давай заворачивай скот к реке. Попьют водицы, пораз-бухнут — вот тебе и привес. — И, подойдя к машине, пояснил: — Засветло бы только нам добраться до комбината, а там знаем, как поступить. Вот пробраться-то мудрено, столько нахлынуло скота… В городе вон троллейбусу даже остановили…

«В самом деле, не обанкротились ли? — поднимаясь в гору, подумал уже с тревогой Жерновой. И хотя они сейчас ехали улицей, по которой обычно не гоняли скот, голос бабы все еще отчетливо звучал в его ушах.

«Обанкротились…» — войдя в лифт, опять подумал он и взглянул в зеркало. На него смотрело незнакомое лицо с отвислыми серыми щеками, под глазами — темные мешки, из-под пыжиковой шапки выбились седые волосы.

«Постарел-то как… Или это с недосыпу?» — подумал он, потом, приободрившись, щелкнул дверцами лифта, свернул в коридор и, увидев Ирину, обрадовался. Идя навстречу и любуясь ее тонкой фигурой, он спросил, нет ли каких новых телеграмм.

Ирина, отрицательно покачав головой, с тревогой и участием, как показалось Жерновому, посмотрела ему в глаза.

— Ну, отдохните же хоть часок, — с женской озабоченностью и ласковостью сказала она.

— Некогда, Ириночка. — Он виновато улыбнулся и хотел было открыть дверь, ведущую в приемную, но вдруг раздумал и, взяв Ирину за руку, тихо добавил: — Спасибо, спасибо, — и быстро прошел в кабинет.

Не застав у себя Янтарева, Жерновой пригласил Бруснецова и Пекуровского и, как только те вошли, спросил:

— Что будем делать со скотом?

— А может, связаться с Москвой и выяснить. что и как?

— Выяснять тут нечего, товарищ Пекуровский, мы сами виноваты… Не поставили под контроль заготовителей! Они не подготовились к приему такого количества.

— Не приготовились, это верно, — с сожалением согласился Бруснецов и, сняв очки, принялся протирать стекла клетчатым платком.

В это время в кабинет вошла Селезнева и молча села к столу напротив Бруснецова. Тот все еще возился с очками, наконец нацепил их и, не глядя ни на кого, сказал:

— А не поставить ли нам скот на передержку?

— То есть как это? — не понял Жерновой.

— Пусть скот будет принят заготовительными организациями. Пусть они и уплатят за него. Но поскольку они не в состоянии переработать всю эту продукцию, то какое-то время скот пусть останется на месте.

— В колхозах, так я понимаю? А корма?

— Потрясем потребсоюзовского Пал Палыча, пусть изыскивает. У него же кое-что должно быть в закромах.

— А что, может, ты и прав, — просветлел Жерновой. — Ты и впрямь великий комбинатор.

— Ну вот, вы, Леонтий Демьянович, опять меня сравниваете с каким-то этим… как его…

— Остапом Бендером? Так ты пойми, Бруснецов, это же литературный герой. — И Жерновой, словно желая похвалиться своей находчивостью, посмотрел на Селезневу, но та даже взглядом не поддержала его. — Ну ладно, шутки в сторону,—уже другим тоном сказал он.— На передержку так на передержку… Как, Вера Михайловна?

— Это преступление, и я против, — ответила она и с упреком взглянула в постаревшее лицо Жернового.

— А то, что творится на мясокомбинате, не преступление? — холодно спросил Жерновой. — Скот гибнет…

— Да, это тоже преступление, только иного рода… И за.это мы с вами должны отвечать.

— Товарищ Селезнева. — Уголки его губ дрогнули и презрительно опустились. — Товарищ Селезнева…

— Я сказала, что я против.

— Вы всегда были против! — вспылил он. — Обойдемся без вас в спасении скота. — И, взглянув на Бруснецова, сказал: — Значит, принимаем такое решение? Телеграммы не давать. Переговорить с каждым районом персонально по телефону. И предупредить: темпы по выполнению обязательств не снижать и — в то же время — сохранить скот…

34

Прошло несколько дней, и Жерновой снова пришел в себя. Сегодня утром принял душ, долго и не торопясь растирал порозовевшее тело махровым полотенцем. Выйдя с полотенцем из ванной, он попросил домработницу подать кофе, но тут, как назло, позвонил Бруснецов.

— Читали? — спросил он встревоженно.

— Что именно?

— Статью в «Правде».

Жерновой, не ответив, опустил телефонную трубку; швырнув в сторону полотенце, торопливо натянул брюки и выскочил в прихожую.

— Почему газеты от меня прячете?

— Только что доставили их, Леонтий Демьянович, — отозвалась с кухни домработница и, оставив плитку, протянула пачку газет.

Развернув газету, Жерновой пробежал взглядом внутренние полосы и вдруг впился глазами в большую двухколонную статью. Замелькали фамилии — Жерновой, Трухин, Бруснецов и опять Жерновой… Не вдаваясь в смысл написанного, он быстро прочитал первый столбец.

«Кто же это пишет? — он заглянул в конец статьи — и удивился: Дружинин? Какой Дружинин? Ужели наш, верходворский? Что за чертовщина?! Как же так они поместили без проверки?» — И вдруг, вспомнив приезжавшего из Москвы корреспондента «Правды», Жерновой со вздохом опустился в кресло.

Немного придя в себя, он снова уткнулся в статью. Теперь Жерновой читал уже медленнее, стараясь уловить все, о чем говорилось в газете. Там писалось, как он разделался с клеверами, как оставил колхозы без семян…

«Но уж слишком сильно было желание у краснолудских руководителей прогреметь…» — бежали строчки перед глазами Жернового.

И опять безжалостные строчки: «Нажимали двояко — обрезали усадьбы, прекратили выдачу кормов на трудодень и в то же время… вдвое против государственной взвинтили цену на скот… Так началась у Трухина «коровья операция». Но это еще не все — посчитайте, сколько погибло скота…»

«Сколько погибло скота?» — В глазах Жернового поплыли темные круги, и он вдруг почувствовал, как будто из-под ног его уходит земля.

Кто-то позвонил по телефону. Жерновой даже не поднялся, знал, что звонили о том же самом. Через минуту снова раздался звонок. И на него не ответил — сидел, опустив на грудь крупную голову и закрыв глаза, словно хотел что-то вспомнить… Потом очнулся, велел подать к квартире машину.

< …Снег за нынешнюю осень выпадал много раз и всякий раз таял. Сегодня он выпал, кажется, надолго — сухой и обильный, он сыпал всю ночь, накрывая ровным пластом мерзлую, как камень, землю. Из конуры выскочил пес и, увязая в рыхлом снегу, подбежал к Жерновому, уперся ему в грудь передними лапами. Пес был молодой, еще несмышленый, — Жерновой взял его весной и собирался осенью натаскать на охоте. Но натаскать так и не удалось — все было некогда, и этот несмышленыш жил пока что у дворника. В другой бы раз Жерновой поиграл с ним, но сейчас только

буркнул что-то и, отстранив рукой собачью морду с отвислой губой, устало прошел к машине.

— За город!

Машина выехала со двора и помчала его на Бычью Лбину — обрывистую гору, нависшую над Лудой. Любил и раньше секретарь обкома наезжать сюда, смотреть с обрыва на раскинувшееся Залудье. В ясные осенние дни. когда воздух бывает свеж и прозрачен, оно особенно хорошо просматривается отсюда во всей пестроте и буйности красок.

В этот раз Жерновой устало выбрался из машины и, не взглянув на Залудье, направился вдоль берега.

— Начерпаете в ботинки, Леонтий Демьянович, — крикнул вслед шофер.

Жерновой не ответил, только тяжело вздохнул, забросил руки за спину.

«Сам виноват — не разглядел его, — неотступно билась мысль. — А ведь примечал, однако, — ершист, драчлив, неуступчив. Примечал и все сквозь пальцы… И вот, пожалуйста…»

Через час, немного успокоившись, Жерновой подъехал к обкому. Здесь все, казалось, было так же, как и вчера: по-прежнему ему откозырял постовой, по-прежнему кивнул бритой головой помощник, по-прежнему, деловито постукивая каблучками, внесла девушка бумаги на подпись — словно ничего и не случилось. Только Ирина… Ирина как-то особенно пристально взглянула на Жернового. «Ну, чего же расстраиваться? На таком деле это ли еще бывает», — написано было на ее лице.

— Да не убивайтесь. Пройдет же все…

«Пройдет ли? А вдруг не пройдет, Ирина,

вдруг обанкротился я со своей хваткой? Ты умная, ты все понимаешь, конечно».

И вдруг он вспомнил своего отца. «Справишься ли, Левонтий? — откуда-то из глубины послышался глуховатый отцовский голос. — Тебя избирают — ты должен отчет себе дать. Способен ты совладать с делом, али так же, как с рукавицей?» Вспомнил вот так впервые, может быть, за все эти годы — и поразился необыкновенной цельности и неподкупности характера отца, безжалостной прямоте его слов, так что даже по спине пошел холодок. «Что я взял от всего этого на вооружение?» — спросил мысленно сам себя Жерновой и поднял глаза на Ирину.

— Однако переживем, — ответил он не столько себе, сколько Ирине. — У вас-то как, все ли в порядке?

— Чего же обо мне говорить, Леонтий Демьянович, — ответила она и, склонив голову, тотчас же подняла ее. — Вы-то берегите себя…

Когда собрались члены бюро. Жерновой, не поднимаясь из-за стола, сухо и по-прежнему властно спросил:

— Ну, как реагировать будем?

Все тяжело, напряженно молчали.

— Надо самого Дружинина пощупать, — тупо разглядывая перед собой сводку, сказал Пекуровский.

— Нет, так не годится, — возразил сидевший напротив Бруснецов и как-то неестественно, по птичьи выпятил грудь. — На критику сразу же нельзя реагировать критикой… Надо признать, товарищи, правильность статьи и дать слово, пообещать выправить положение…

— И этим спасти себя? — спросил Янтарев.

— А мы и не тонем. — Жерновой бросил исподлобья на Янтарева недовольный взгляд —• в нем были и тревога, и в то же время уверенность, та завидная уверенность, которой обладал секретарь обкома.

— Не тонем, а пузыри уже пускаем, —. поддержала Янтарева Вера Михайловна.

— Ничего, ничего, это урок нам с вами, — проглотив упрек Селезневой, сказал Жерновой. — Падать духом не станем. Созовем завтра бюро, обсудим статью, наметим меры. — И он обвел взглядом собравшихся. — Все тут виноваты. Мы с вами допустили ошибку, мы и

исправлять должны…

Вернувшись к себе, Вера Михайловна снова прочитала статью и задумалась. Верно, статья касалась не только Жернового, но и ее, она тоже должна нести часть вины. Она, как и многие другие, видела, что Жерновой поступает неправильно, надо было остановить его; она, бывало, возражала, но — не остановила. И не боялась, кажется, спорила, но что толку в этом споре… А вот Сергей иначе поступил… Он все это вынес на суд общественности. Только так надо было и спасать самого Жернового. И спасать его надо было раньше. Ведь когда-то и Жерновой, наверное, был не таким…

И вдруг Вере Михайловне вспомнился Матвей Глушков. «Не так ли и с ним в Верходворье получилось? Ведь он тоже любил окружать себя ручными и тоже… Жизнь никогда не прощает сделок с совестью. Каждого берет на проверку. Где бы ты ни был — в районе, области, в столице — все равно ты на виду. Люди все видят, все примечают. Прислушайся — и ты с ними горы свернешь. Пренебреги ими — и ты пропал. Пропал так же, как Жерновой. Жерновой… Крутился, а что из этого получилось? Где зрелость твоя партийная? Покажешь ты ее на бюро или опять останешься прежним?»

35

Вначале все как будто утряслось: статью обсудили на бюро, признали свои ошибки, кое-кого строго предупредили, а Бруснецова даже передвинули на другую работу. Жерновой был уверен, что на этом все и кончится. И вдруг, когда все неприятности вроде остались позади, его неожиданно вызвали в ЦК с отчетом. И вызвали не одного, а предложили приехать и членам бюро обкома.’ Такое было впервые…

Получив от своего помощника железнодорожный билет, Жерновой спросил, почему тот купил не в один вагон со всеми. Помощник, пожав плечами, ответил:

— Им же в купейный…

— Ну, вот и надо было вместе. — И Жерновой пройдя в мягкий вагон, с досадой швырнул пухлую папку на столик.

— Рядом они, в соседнем вагоне, — желая смягчить свою оплошность, пояснил помощник, но Жерновой уже думал о другом.

— Последние сводки приобщил? — снимая пальто, спросил он.

— Все в папке — и сводки и расчеты…

Когда поезд тронулся. Жерновой положил

в карман записную книжку и медленно пошел вдоль вагона. Открыл дверь — из тамбура пахнуло в лицо холодом, снизу, из-под лязгающих крутящихся колес, обдало снежной пылью. Еще бы не быть холоду — зима, канун солноворота…

Войдя в соседний вагон, он заглянул к проводнице и спросил, в какое купе сели трое мужчин и одна женщина.

— В четвертое, — ответила проводница в берете и забренчала подносом со стаканами.

— Как устроились? — открыв дверь в четвертое купе, приветливо спросил он.

— Как видите, неплохо, спасибо, — за всех ответила Вера Михайловна и подвинулась, освобождая место для гостя. — Садитесь, Леонтий Демьянович, чай будем пить…

— Чай — это хорошо… Как говорят у нас:

пей чай — сила будет, — шутливо ответил Жерновой и с радостью подумал: «А ведь Се

лезнева вроде и подобрела. Может, приедет в Москву и совсем на мою сторону станет».

— А ты чего же, Федор Терентьевич, не присоединяешься? Не любишь чай. что ли? — взглянул Жерновой на Янтарева, стараясь уловить в его глазах то, о чем тот сейчас думал. Но Янтарев был спокоен и непроницаем.

— Отчего же… буду пить, — ответил Янтарев и, встав, потянулся к чемодану.

— Да не доставайте, Федор Терентьевич, у меня все есть, — остановила его Вера Михайловна. — Давайте вместе.

— Вместе, вместе, — охотно поддержал и Жерновой.

В купе сразу стало веселее. Завязался общий разговор — говорили не о работе, не о служебных делах, а о самом будничном и простом. И Жерновой впервые увидел членов бюро другими. Оказывается, они умели и шутить и смеяться. Даже Бруснецов, обычно хмурый, неразговорчивый, деловитый, оживился, рассказал остроумный анекдот, и все от души посмеялись. А ведь Жерновой их представлял иными — в пиджаках, застегнутых на все пуговицы, в галстуках, с папками в руках. И верно, — он ни разу не встречался ни с одним из них вот так, за общим столом, на досуге. Когда же ему было рассмотреть этих людей? Жерновой вдруг обрадовался, он словно открыл для себя новый мир, вошел в него и удивился — и, удивившись, подумал: «А ведь не все еще так плохо, и не все потеряно… Может, отчет пройдет хорошо. Конечно, укажут на недостатки, подскажут, подбросят техники…»

— Удивительный напиток этот чай, выпьешь и чувствуешь, как бодрит тебя, — отставляя стакан, сказал Жерновой и перешел на другой тон. — А теперь давайте подумаем о завтрашнем дне, как будем вести себя…

— Это от вас будет зависеть, — спокойно ответил Янтарев, посасывая кусочек сахара и отхлебывая из стакана чай маленькими глотками.

— Конечно же, — согласился Жерновой. — Но я отчитываюсь не один…

— А скажите. Леонтий Демьянович, с чего вы думаете начинать свой отчет? — спросила Вера Михайловна.

— Ну, как сказать… Я думаю, как обычно, доложу, признаю, что бюро в целом допустило ошибку…

— А в целом ли допустило бюро? — спросил Янтарев.

— Ни в-одном решении пока не было зафиксировано чьего-либо особого мнения.

— Разве в этом дело? — взглянула на Жернового Вера Михайловна и увидела, как дернулся под его глазом темный набрякший мешочек. — Если бы только в этом дело…

— Ну. хорошо, допустим, я виноват, но вы-то, спросят, где были? — стараясь оправдаться, сказал Жерновой.

— Вот это уже другой разговор. — согласился Янтарев. — Вы правы. Действительно, где мы были? К сожалению, мы были вместе с вами…

— Спасибо за откровенность. — бросив на Янтарева угрюмый взгляд, ответил Жерновой. — Но скажите, разве у нас не было человека, ответственного за сельское хозяйство?

— Хотите ошибки переложить на Бруснецова и. так сказать, отделаться легким испугом? — усмехнулся Янтарев.

— О себе я сам скажу, — вставил Бруснецов.

— А что скажешь? — спросил Янтарев.

— Я согласен — наказали меня правильно. Что же касается Леонтия Демьяновича, то у него немало и положительных качеств. Вот, скажем, теперь придется исправлять положение, опять нужен опыт, хватка…

— Помимо того, что ты неудавшийся ком-т

бинатор, ты, Бруснецов, прости меня, еще и подхалим, — прервав его, сказал Янтарев и отвернулся к окну.

— Ну, знаете, Федор Терентьевич, это уж слишком, — заступился за Бруснецова Жерновой.

— Каждая песня требует своей ноты, — произнес Янтарев. — Хватка у вас, Леонтий Демьянович, верно, есть, но вы со своей хваткой много и дров наломали. Когда мы указывали на ваши недостатки, не соглашались с вами, думали ли вы о своих поступках? О товарищах по партии, которые вас избрали, вы думали?

— Об области я думал…

— Неправда, вы о себе думали. Вы и сейчас о себе думаете… Но поздно, вы… вы потеряли доверие…

— А это неизвестно, кто еще из нас потерял его, — весь вспыхнув, поднялся Жерновой и, не сказав больше ни слова, вышел.

Проходя мимо пассажиров, игравших в домино, Жерновой неосторожно задел коленом чемодан, на котором лежали кости, и рассыпал их. Он тотчас же извинился.

— Не извиняться, а исправляться надо, — недовольно бросил вслед Жерновому парень в клетчатой рубахе и, опустившись на пол, стал собирать кости домино.

36

В тот же день вечером Жерновой выехал обратно из Москвы. Вначале он думал, что его сразу после отчета снимут с работы — уж очень много высказали ему тяжких обвинений. Но ему даже не вынесли взыскания, а лишь сказали: поезжайте домой, отчитайтесь перед пленумом обкома, и как решит пленум, так и будет.

Жерновой лежал на полке мягкого вагона и, уставившись в потолок, думал о предстоящем пленуме. Сколько раз открывал он их с радостным волнением, которое всегда охватывало его при шуме аплодисментов в зале и вселяло уверенность, что он, именно он, Жерновой, нужен вот тут, ему доверяют люди и ждут его доклада, — иначе и не должно быть… Теперь, после отчета в ЦК, он вдруг как-то сник, задумался, каким же будет этот пленум? Ведь к ним в область едет не только Иван Гаврилович, но и секретарь ЦК. «Как я объясню те промахи в работе, которые мы допустили? Хотя я уже пытался объяснить их в ЦК. но здесь, в Краснолудье, их тоже надо объяснить. но как-то по-иному… Ведь работали-то вместе со всеми, и успехи делили вместе, и ошибки должны — поровну. Надо, чтобы выступили рядовые… Пусть выступят такие, как Петр Щелканов, он в мелочах копаться не станет. Хоть оц и тесть Дружинину, но скажет свое… Или председатель колхоза Матвей Глушков. Ему тоже помогали немало, должен добром вспомнить. Впрочем, неизвестно, о чем он еще вспомнит».

Жерновой стал прикидывать, кто бы мог его поддержать, и вдруг почувствовал, что поддержать-то его, пожалуй, и некому. Придется самому… Только взять инициативу в свои руки. Надо рассказать, как каждый член бюро помогал. Как работали Янтарев, Селезнева… Вдруг он вспомнил вопрос, заданный ему в ЦК: «Разве людей хороших в области

нет?» — «Есть люди, есть». — «Надо молодежь выдвигать. Боитесь вы, что ли, ее?» — «Нет, не боимся, выдвинули вон Селезневу… — сказал они тут же поправился: — Но вот — не сработались».

Жерновой закрыл глаза, и опять поплыли мысли, невеселые мысли… Каким будет пленум? Что скажут коммунисты? Доверят ли? Только бы доверили…

37

Сославшись на головную боль, Ирина на этот раз не стенографировала, она сидела в приемной Жернового и разбирала свежую почту. Ей и в самом деле нездоровилось, и она могла бы уйти, но то, что происходило сейчас на пленуме обкома, удерживало ее здесь.

Последние дни она не могла спокойно смотреть на Жернового. На ее глазах он как-то сразу постарел, даже немного ссутулился, хотя и старался держаться бодрым. «Чем же все это кончится? — с невысказанной тоской и болью в душе думала она. — Ну, пусть ошибся, где-то проглядел — на таком деле разве без этого обойдешься? Должны же учесть это…»

В перерыв к Ирине заглянула машинистка и сказала, что вроде все идет хорошо. Леонтий Демьянович уже сделал доклад, начались прения. Выступили Бруснецов, Трухин, Щелканов…

— А что Щелканов сказал? — спросила Ирина.

— Щелканов-то? Все о своем колхозе, дескать, внимания к нему нет. Даже Леонтия Демьяновича упрекнул, что не знает он-сельского хозяйства. Поэтому и ошибки, мол, такие вопиющие допускает…

«Щелканову не угодишь», — подумала Ирина и, сложив чистый лист с копировкой, пропустила через валик пишущей машинки, попробовала печатать, но не смогла. Снова достала какие-то бумаги, перебрала их дрожащими пальцами и опять присела к машинке. Она теперь не думала ни о доме, ни о муже, ни о самой себе — она думала только о нем. Его судьба, казалось, теперь была и ее судьбой, и что-либо изменить во всей этой сложности их взаимоотношений она уже не могла…

О, как медленно течет время, как утомительно медленно. И, взглянув на часы, Ирина вдруг удивилась — она сегодня еще не ела. Надо сходить в буфет и выпить хоть чашку кофе.

Проходя мимо дверей, Ирина услышала в зале аплодисменты: кому это так хлопают? Открыв дверь, она тихонько шагнула в зал, присела с краю, прислушалась.

— О главном-то Трухин и умолчал: как он выполнял план по мясу, — донеслись до Ирины слова Матвея Глушкова. — В первый раз мне довели задание сдать пять тонн. Вдруг через три дня , Трухин звонит — маловато тебе дали. Договорились на семь тонн. Через четыре дня опять звонок Трухина — и опять мало. Отвечаю — нет! Тогда Трухин посылает комиссию по проверке. Я позвонил в обком Бруснецову, сказал, что неладно делаем, на маточное поголовье замахиваемся, а он в ответ — дано указание, выполняйте. Через неделю, смотрю, приезжает сам товарищ Жерновой, посмотрел в сводку и еще добавочку нам дал. Нажим был неимоверный. За три месяца меня семь раз слушали, двадцать дней я не находился в колхозе — все отчитывался.

— Лучше, Глушков, скажи, сколько вы воздуху приписали? — кто-то подкинул вопрос из зала.

— И воздух в сводке был, это верно, — ответил Глушков. — Хотя я к этому делу не причастен, на это товарищ Трухин ответит.

— Могу пояснить, товарищи, могу, — словно стараясь оправдаться, подскочил сидевший на первом ряду Трухин. — Указание таковое было свыше, что надо включать в отчетность два первых числа следующего месяца…

— Письменного указания не было, — оборвал оратора Жерновой.

Но тут поднялся высокий, с черными, чуть подбеленными на висках, волосами секретарь ЦК и заметил, что мешать выступающим не надо, пусть каждый скажет то, что он думает

о работе райкома в целом и его руководителях. «Вы избирали их, вы должны и оценку дать…»

Лицо Жернового покраснело и, словно желая скрыть свое волнение, он запустил пальцы в стоявший торчком ежик волос и принялся что-то записывать в блокнот.

«Еще Селезнева не выступала, Янтарев»,— со все возрастающей тревогой подумала Ири-• на и, склонив голову, принялась теребить кончик шелкового шарфика. Она не заметила, как вместо Глушкова на трибуне появился уже новый оратор.

— Тут некоторые товарищи старались переложить вину на Бруснецова, — донеслись до нее слова.

Ирина словно очнулась и, подняв глаза, увидела Кремнева. Пригладив на голове седые волосы, он неторопливо продолжал:

— Виноват и он, но, товарищ Жерновой, вы были во всем зачинателем. Вы тут придумывали разные сверхзадания. Вы оставили колхозы области без семян и фуража, подкосили животноводство. Вы пообещали здесь, что положение со скотом исправите… Да что там скот.—¦ Он махнул рукой. — Коров мы вырастим… Дело в другом — вы нанесли моральный ущерб, ударили по самому святому — доверию людей…-

«Зачем вы так-то говорите, зачем?» — Ирина встала и, не взглянув на Кремнева, подавленная вышла из зала. Выпив в буфете кофе, она зашла в машинописную и, устало опустившись на стул, потянулась к бумаге, сколотой скрепкой. «Уже выступил Янтарев?» — И Ирина жадным взглядом впилась в еще не прав-ленную стенограмму. «…У Жернового большой опыт, завидная воля, он может увлечь людей и повести их за собой», — выхватила она из середины стенограммы, и на душе вдруг как-то стало легче. «Может, еще все и обойдется?» —• подумала она с надеждой. «Но у Жернового, к сожалению, есть и серьезные недостатки,— прочитала она дальше. — Переоценив свои силы, он не создавал условий для свободного обмена мнениями, не считался с товарищами по работе, окружил себя подхалимами и угодниками. Вас, товарищ Жерновой, предупреждали многие. Прежде чем идти на два плана, надо было очень много поработать. А ведь за последний год у нас ничего не изменилось. Кормовая база осталась прежней. Даже еще слабее — клеверов уже не было. И к приему продукции не подготовились. При транспортировке скота терялось двадцать процентов мяса. Нажим был большой, а силы не хватало. Тут-то и показали себя Трухины—пошли на обман…»

Не дочитав стенограммы, она вернулась к себе и, сев за машинку, ударила по клавишам пальцами. Ударила и, уронив голову на руки, заплакала.

Потом ей снова захотелось узнать, как и что там. Она встала, собираясь идти, как вдруг распахнулась дверь, и показался Жерновой. Он не вошел, а почти вбежал с папкой в руках, держа ее на весу, и, не говоря ни слова, скрылся в своем кабинете.

Для Жернового это уже был не свой кабинет, теперь каждая вещь здесь, казалось, отделилась от него и жила сама по себе, независимо от старого хозяина, — он не мог ни выбросить ее, ни заменить, ни даже передвинуть.

Бросив на подоконник папку, Жерновой опустился в кресло для посетителей и стиснул руками голову.

Почти тридцать лет он шел без остановки, упорно и настойчиво пробивался вперед, и все — по восходящей. Такова уж была у него хватка. Он верил в нее, как в свою судьбу. И вдруг изменила эта самая хватка, сорвалась рука, и — он покатился вниз. И поддержать некому. Бруснецов — он и тут оказался самим

собой — подал заявление об уходе по собственному желанию. Пекуровский — тот проще: он-де непричастен, работал по указанию секретарей. Трухин, как полагалось, признал ошибки, покритиковал всех, в том числе и Жернового, и самого себя, и, повернувшись к президиуму, не забыл ли еще кого, — заключил: «На ошибках учимся, товарищи, мы народ дисциплинированный — подскажите, исправимся».

Жерновой стал перебирать в памяти. Когда ему предоставили слово, он встал, ноги вдруг будто стали ватные, не слушались, он шел к трибуне и зачем-то нес в руках папку. Как это глупо получилось. Вышел и, уцепившись за край трибуны, глянул в переполненный, притихший зал. Сколько он тут раз выступал и с докладами, и просто так, а теперь вдруг пересохли губы. Наконец он сказал, что критика справедлива, что верно, были недостатки. Ответил кое на какие вопросы, снова, как всегда, кое-кого одернул, надо, мол, не оглядываться, а работать, и о Селезневой сказал, что она должна нести ответственность за состояние дел в области наравне с ним, и Янтареву дал справку…

В ушах его и теперь слышалось, как по залу прокатился гул негодования. Поднялся секретарь ЦК и своим окающим баском сказал:

— Неужели вы, товарищ Жерновой, не поняли всего того, что здесь произошло? Вы отбросили область по сельскому хозяйству назад. Вы должны чистосердечно признать ошибки, способны ли вы дальше?..

И опять Жерновой вспомнил, как глянул он в переполненный, настороженный зал, и хотя ему было нелегко признаться, он сказал:

— Теперь, наверное, не смогу руководить.

ухожу… — И тут же поправился: — Прошу освободить, а не снять…

— Об этом надо раньше было думать! — кинул кто-то с переднего ряда, Жерновой взглянул и увидел Дружинина.

И вот он без работы, без друзей, без семьи. Все было — и ничего не осталось. И не жадничал, кажется. Жил, не думая о себе самом. Только работа. Работа и работа. И вдруг все Полетело под откос. И должность. И авторитет. И заслуги — все, все…

А жизнь в Краснолудье. как и повсюду, шла своим чередом. По дорогам во всех направлениях двигались машины с грузами. Через Краснолудск на восток прошли первые электропоезда. золотистой звездой прочертил бледно-голубое небо очередной спутник.

Высокий человек в черном сборчатом полушубке вышел из обкома партии. И его сразу окружили люди, поздравляли с избранием первым секретарем. Янтарев жмурился от слепящего солнца, кивал головой:

— Хватит поздравлять. День уже обгоняет ночь — вот-вот и весна…

— Еще бы. ведь миновал солноворот. — отозвался Дружинин, и все как-то вдруг заговорили о новых делах, о надвигавшейся весне, которая обещала быть в этом году необычно ранней и бурной.

Миновал солноворот. Прибавилось дня на маленькую крохотку, на воробьиный скок. Но как-то сразу словно стало больше света и больше тепла. На красной стороне карнизов защебетали птицы. Дрогнули на ветвях почки. Проклюнулись с крыш первые серебристые сосульки.

Подосиновец — Киров

1958 — 1963

Content

Роман - Газета №8 (606) I 9 6 8 г. АРКАДИЙ ФИЛЕВ СОЛНОВОРОТ Роман

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ