Энцо Стриано

ПБ 7-71

Может, эта острая боль из-за камешка в почках, а может, из-за старой травмы. Да, Гуидо вспомнил: когда он последний сезон играл в «Милане», его в конце встречи «Милан» — «Рома» грубо сбили в штрафной площадке. В тот самый миг, когда он высоко выпрыгнул, чтобы ударить по воротам головой… О, его знаменитые удары головой, резкие, мгновенные! Сейчас он, самый молодой тренер в высшей лиге, безуспешно пытается обучить этим ударам своих футболистов. Он сморщился от боли и горечи. Через три дня его команда встречается с заштатной командой Юга и непременно должна выиграть. Иначе не избежать перехода в низшую лигу.

«Ну и годик выдался, черт возьми», — бормочет Гуидо. Спина болит все сильнее. Как он может уехать в Терме на воды, хоть врач клуба и настаивает? Если только это не предлог, придуманный директоратом, чтобы потом его уволить.

Слухи-то уже давно ходят. Директорат ведет переговоры с «магом» Гонсальвесом, лишившимся недавно работы, с Карбони — словом, со всеми известными тренерами, которые остались не у дел. Да, рано или поздно его прогонят пинком под зад.

Он закурил и осторожно потянулся в кресле.

В доме, кроме него, никого нет — Анна повезла на «Мини Моррисе» дочку в бассейн. Приезжать в селение, где команда находится на сборах, он жене запретил. Дела идут хуже некуда, и у него такое ощущение, что начальство неотступно за ним следит.

А ведь, пожалуй, будет даже лучше, если ему пришлют письменное уведомление об увольнении. Поменять обстановку, команду, уехать из этого страшного города, который так его пугает и манит…

Вот когда он приехал в Милан из своего маленького приморского городка, солнце показалось ему огромным, незакатным, хоть и дома и улицы были в пелене тумана. Тогда его ждало блестящее будущее — из команды третьей лиги маленького рыбацкого городка он перешел в прославленную команду высшей лиги. Такое только во сне может присниться.

Гуидо взмахнул рукой, отгоняя чудесные видения: переполненный стадион, восторг зрителей, потные, хоть выжимай, майки друзей-игроков, сжавших его в своих объятиях. Секундой раньше он забил решающий гол и стал для команды ангелом-спасителем.

К черту, все к черту!

Завтра обычная тренировка, игроки разобьются на две команды и сыграют между собой. Молча, ни слова ему не возражая, как всегда. Послушные его воле и приказам. Но он-то чувствует, видит, что они ему больше не верят. Да и он уже не верит в свои идеи, хитрые стратегические планы. Между тем всего несколько месяцев назад он работал с увлечением, можно сказать, творил на поле.

«Какой позор… — шепчет он, сокрушенно качая головой. — Вот ведь до чего дожил».

Он закуривает новую сигарету. Смотрит, как ветер в парке раскачивает верхушки деревьев. Уже третий день дует ледяной ветер, заставляя всех зябко ежиться, цепенеть. Гуидо думает об одиннадцати игроках основного состава. Они до того растерялись, пали духом, что простейшие финты и удары выполнить не в состоянии. А тут еще этот проклятый ветер…

Да, но кто же виноват, кто, хотел бы он знать? Ну нет, хватит терзаться сомнениями и вопросами.

За последние три месяца он уже тысячу раз обвинял себя во всех смертных грехах. Обсуждал свои промахи сам с собой, с женой; утром, днем и даже ночью. И, черт возьми, не находил серьезных, роковых промахов.

Возможно, он все же ошибся, когда отнесся к ним как к умным, зрелым профессионалам. На самом-то деле это юнцы, капризные и жестокие. А лучшие и наиболее опытные из игроков полны самомнения, наглы и ненадежны. В любую минуту его предадут, сукины дети!

К примеру, тот же Джордже Верно, он-то втихомолку и настраивает против него игроков. Только вот непонятно, что он выиграет от смены тренера. Сам Джорджо даже не записался на тренерские курсы, возглавить команду не собирается. Какая ему радость, если команда вылетит из высшей лиги? Поди их пойми, этих ненормальных.

Гуидо попытался встать — спина отчаянно болела и не давала разогнуться.

О господи, только этого ему не хватало!

И тут он подумал, что боль в спине — отличный предлог не явиться на тренировку. Пусть их потренирует Дзотти, скромный, честный парень, уже десять лет работающий с дублерами, а он увезет отдыхать Анну с дочкой. Шесть дней отменных каникул, и к дьяволу всех и вся.

Контракт с ним заключен на два года, так что и в будущем году платить им придется, если даже директорат его уволит. Будет сидеть себе дома, а деньги ему перешлют — контракт есть контракт!

К горлу подступила тошнота. Проклятье, разве это жизнь! Так и хочется в ярости все ломать и крушить.

Зазвонил телефон, он снял трубку. Доктор Сабатини своим фальшивым, медоточивым голоском проворковал:

— Послушайте, Кальдоро, я говорил с президентом клуба. Он тоже считает, что вам срочно нужно подлечиться. Конец чемпионата будет для нас на редкость трудным, и вам необходимо быть в форме. Завтра же уезжайте в Терме и пройдите предписанный мною курс лечения. Через неделю вы будете как окурчик. А пока команду потренирует Дзотти. Хорошо?»

Вот и погода под стать его настроению.

Терме, водный курорт, само по себе место невеселое, а тут еще дождь зарядил. Прохожие смотрят на тебя недоверчиво, а порой завистливо — ведь ты выглядишь не очень больным. Все говорят вполголоса. Немного спустя и дочка Джорджана начинает смотреть на него с тревогой и тоской. Хотя, может, только ему видится тревога и тоска в каждом взгляде, даже в чистых глазах его маленькой дочери.

— Не знаю, не знаю. Неужто я совсем раскис?.. — бормочет он.

Анна, жена, испытующе смотрит на него и ничего не спрашивает.

Впрочем, что она может ему сказать? Анна отлично его изучила и знает, что выказывать жалость, сострадание нельзя. Он сразу приходит в бешенство и на ней же вымещает свою злость. В него словно вселяется бес разрушения.

А она так боится еще с детства, когда росла в многочисленной бедной семье, всяких скандалов, ссор. Семейное согласие, пусть даже хрупкое, мгновенно исчезает, и на смену ему приходят яростные стычки двух несчастных людей, отчаяние и страх. Анна ласково улыбается мужу, стараясь держаться как можно естественнее, словно все складывается наилучшим образом.

Но он-то знает, что она притворяется, и, как все взрослые дети, ищет любого предлога, чтобы выместить на жене свои обиды. Анна крепче его и все выдержит.

Сейчас она идет рядом, дрожа от страха и с минуты на минуту ожидая взрыва.

Нет, Гуидо слишком подавлен, чтобы начинать с ней войну. У него одно желание — бросить все к черту и исчезнуть навсегда. Анна чувствует это уже по тому, как тоскливо он тащится по дорожке, сгорбившись, словно больной старик.

«Что же делать, что?» — ищет и не находит ответа Анна. Рядом идет Джорджана, и лицо у нее грустное-прегрустное.

Увы, и само место унылое, печальное, и эта тоска, разлитая в воздухе, отпечаталась на заплесневелых фасадах домов грязно-кремового цвета, на стынущих под дождем деревьях.

По аллеям гуляют одни старики, и ей, Джорджане, еще не встретился ни один мальчик или девочка. Почему же папа с мамой привезли ее сюда, в это ужасное место?

Они никогда ее с собой не возили. Только раз — в Сирмионе на семинар тренеров. Но там было озеро, светило солнце, все смеялись. И даже уже пожилые тренеры, с которыми папа пил кофе и весело шутил, казались ей совсем не старыми.

А тут вечером сразу темнеет, тебя обдает сыростью и холодом. Джорджана просит маму посидеть с ней, пока она не заснет, а то вокруг такая тишина, что аж страшно становится.

Гуидо сидит в холле, утопая в огромном сером кресле. Свет здесь не такой яркий и лишь туманно отражается в старинных зеркалах. Гуидо Кальдоро курит и курит, не разворачивая лежащую на коленях газету. А в голову лезут мысли одна мрачнее другой.

Мимо проходят постояльцы — молчаливые тени. Лишь изредка кто-нибудь тихо кашлянет или что-то шепнет приятелю.

Тем громче и внезапнее прозвучал голос, окликнувший его по имени. Гуидо подскочил, весь напрягся, словно его хотели ударить.

У кресла стоял человек в сером костюме. Он и сам был весь серый. Землисто-серое лицо, руки в глубоких морщинах, под глазами два огромных серых мешка. Только длинные, до шеи, волосы седые. Особенно поразили Гуидо его руки — худые, костлявые, с отчетливо видными прожилками и венами. Тоненькие белые ноготки.

Человек, окликнувший его, пристально вглядывался в Гуидо. А Гуидо сам внимательно рассматривал лицо незнакомца: набрякшие веки, красные зрачки — кого-то ему этот человек напоминает, где-то он с ним встречался. Но где, когда? Гуидо лихорадочно пытался вспомнить и никак не мог. Незнакомец пришел ему на помощь.

— Гуидо, я Пьеро. Пьеро Бевилаккуа.

Гуидо даже не сумел скрыть своего изумления, а Пьеро негромко добавил:

— Не удивительно, что ты меня не узнал. Я очень изменился.

— Ты… ты здесь проходишь курс лечения? — спросил Гуидо, на которого волной нахлынули воспоминания прошлого. «Кстати, я задал ему совершенно дурацкий вопрос, — подумал Гуидо. — Бевилаккуа похож на живого мертвеца. Да нет, он просто мертв, хоть и улыбается сейчас, вернее, пытается раздвинуть в улыбке губы».

Пьеро пожал плечами. Говорил он с трудом, останавливаясь после каждых двух-трех слов, точно смертельно устал.

— Лечения?.. Я-то. Мне уже бесполезно лечиться. Приезжаю сюда, когда удается, и на короткие часы чувствую себя немного лучше. Но, повторяю, лишь на весьма короткое время.

— Да, но что с тобой? — спросил Гуидо, продолжая вспоминать.

Пьеро Бевилаккуа и в молодости не отличался особой силой, но и жалким больным не казался.

Он, как и другие мальчишки, бегал, прыгал, играл в футбол. Хорошо учился, был одним из лучших в классе.

Потом их пути разошлись. Гуидо не продолжил учебу, а целиком посвятил себя футболу, и преуспел. Пьеро же поступил в университет. Несколько лет назад они встретились в Риме, куда Гуидо продал менеджер его клуба и где Пьеро, закончив университет, открыл химическую лабораторию. Два года продолжалась их тесная дружба, двух эмигрантов в огромном чужом городе. Дружба двух холостяков, мечтавших о красивой жизни зажиточных буржуа. Они часто спорили, и Гуидо пытался доказать, прибегая к довольно веским доводам, что они не должны вконец омещаниться.

— Пусть у нас и появились буржуазные привычки, но живется нам совсем неплохо, — говорил Пьеро, возражая Гуидо.

— Разве ты не любишь деньги и они не приносят тебе радости? — с улыбкой вопрошал Пьеро. Ведь он стремился во что бы то ни стало заработать побольше денег. Даже не потому, что с деньгами ты всесилен, но по той причине, что деньги — показатель того, чего ты стоишь. Они — «параметр твоей подлинной ценности», — говорил Пьеро и был, конечно, прав.

На третий год Гуидо продали за очень высокую цену в «Милан». Об этом много писали тогда газеты. Самому же Гуидо казалось, что он достиг вершины Эвереста.

С тех пор они с Пьеро больше не виделись и даже не переписывались. Он женился на Анне, а Пьеро? «Лучше бы уж ему в таком состоянии не жениться», — подумал он о прежнем друге. И вот Пьеро, глубокий старик, сидевший перед ним, сказал, что он так и остался холостяком.

Тусклым голосом, то и дело прерываясь, Пьеро стал рассказывать о себе, подробно, со всеми нюансами. Впрочем, с ним ничего особенного не произошло. Если не считать истории с ПБ 7-71.

Гуидо весь обратился в слух и не отрывал взгляда от друга.

— ПБ 7-71. Я назвал его так по начальным буквам моего имени и фамилии — Пьеро Бевилаккуа, и по месяцу и году, когда мне удалось его синтезировать. Знаешь, он белый, как мраморная пыль… Я сразу же решил производить его в кубиках. Ну, как рафинад, и сахар в нем содержится. Это — просто пылинки с удивительно приятным запахом. Я до сих пор с тоской вспоминаю о нем, хоть и превратился в развалину. Порошок пахнет лесом и горьковатым миндалем. Наверно, оттого, что в нем есть крохотная доза кокаина. Ну, а может, это новый эффект ароматической цепочки. В точности я и теперь не знаю.

Самое интересное… — Тут он закашлялся, стал бледным как полотно и судорожно вцепился в ручки кресла. — Не бойся, — сказал он, — я справляюсь с такими приступами. Пока. — И с огромным трудом продолжал: — Так вот, самое интересное, что я и не собирался создавать подобный препарат. Хотел лишь изобрести новое средство против аритмии. Такой заказ дала мне одна фармацевтическая фирма.

Гуидо с напряженнейшим вниманием слушал рассказ Пьеро.

— Знаешь, это — страшный препарат, — задыхаясь, пробормотал Бевилаккуа, похожий сейчас на серую тряпку. — Он-то меня и сгубил, да-да, сгубил. Понимаешь ли, его надо принимать каждый день, по одному кубику утром. И ты становишься богом. Не замечаешь усталости, спокоен и радостен весь день и всю ночь, точно ты глотнул счастья. Но принимать препарат нужно непрерывно. Каждый день, каждый! Иначе возникает ужасное чувство дикой усталости, во много раз более сильной, чем прежде. Ломит кости, мускулы опадают и слабеют, кажется, что ты не одолеешь и пятилетнего малыша. Однако стоит тебе принять кубик, как усталость мгновенно исчезает, и ты снова обретаешь прежнюю силу, быстроту, проворность.

— Да, правда? — спросил Гуидо и с подозрением посмотрел на Пьеро.

Он не верил в сказки о философском камне, волшебном напитке. «Наверняка это обычный наркотик, производное кокаина; недаром же Пьеро сказал, что он содержится в препарате. Ну а индейцы Перу жуют коку днем и ночью, чтобы не чувствовать голода и усталости. Но мне-то нужно совсем другое…» — подумал Гуидо.

— Вот только я не знал, что больше одного цикла его принимать нельзя, — шептал Пьеро, откинувшись на спинку кресла.

— Цикл? Прости, что это значит?

Гуидо испытывал сейчас к другу юности даже некоторую неприязнь, чувство досады, словно тот хотел втянуть его в безрассудное, нелепое дело.

Но он почувствовал, что уже «вовлечен», умом и сердцем, оттого так и злится на Пьеро.

— Трехлетний цикл, — объяснял Пьеро, и казалось будто голос его доносится откуда-то издалека. Гуидо пришлось нагнуться к нему, чтобы слышать каждое слово. — После трех лет препарат тебе уже не поможет. Наоборот, он начинает тебя разрушать. Как это случилось со мной. И спасения нет.

— Так ты же можешь принимать большие дозы, начать новый цикл!

— Нет, не могу. Появляется такое ощущение, будто я умираю. Думаешь, я не пытался? — В глазах Пьеро был неподдельный ужас. — Страшнее кризиса, чем после цикла, и вообразить себе нельзя. Я должен покориться судьбе и прожить остаток дней в диких муках, превратившись в развалину. И я не знаю, когда эта пытка кончится, вот что ужаснее всего. Быть может, все кончится завтра или прямо сейчас. Я бы многое отдал, чтобы один из кризисов завершился положительно — моей смертью.

Было тяжело смотреть, как это жалкое подобие человека судорожно дергается в кресле. Гуидо закрыл глаза.

— Вовсе не исключено, что агония продлится двадцать, тридцать лет, — продолжал Пьеро. — Ведь мне всего тридцать девять, и что еще уготовило мне будущее — не знаю.

Он дышал тяжело, с хрипом, а Гуидо по-прежнему молчал. Наконец он стряхнул с себя оцепенение и впился взглядом в старческое лицо друга.

— Ну а что ты делал прежде? Когда принимал препарат и чувствовал себя прекрасно?

— Жил. Старался взять от жизни все. Ведь мне казалось, что все было доступно.

— По крайней мере ты можешь вспоминать о тех счастливых годах, — пробормотал Гуидо. — Может, это тебя как-то утешит. Но что ты сделал с препаратом? Осталось у тебя хоть несколько грамм?

— Сколько хочешь, стоит он сущие гроши. И производить его можно в огромных количествах. Но, учти, я никому его не продавал, — прошамкал Пьеро. — Давать давал, особенно женщинам. — Пьеро снова закашлялся и тяжко застонал. — Потом я и вправду подумал о том, чтобы его продать или же раздать бесплатно… Для чего? А для того, чтобы довести других людей до моего состояния. Быть может, мне удалось бы за короткий срок уничтожить целый город, превратить в идиотов все молодое поколение.

— Да это напоминает научно-фантастические романчики! — заметил Гуидо, снова ставший недоверчивым, агрессивным.

— Конечно, — пробормотал Пьеро. — Но это вовсе не так. Ведь мы не такие параноики, чтобы мечтать об уничтожении мира. Наша паранойя тяжелейшая, но она личная, частная. Вот те, кто не очень-то мучается такими проблемами, готовы сеять смерть и разрушение. Всякий, кто любит себя, хочет по крайней мере выжить — смерть другого не принесет ему никакой выгоды. Вероятно, поэтому я и не дал никому препарат.

— Ну а с полицией у тебя неприятностей не было?

— Нет, ПБ 7-71 не оставляет ни малейших следов. Даже в органических жидкостях. Ты словно воду пьешь.

Гуидо провел ужасную ночь, полную страха и соблазнов.

Он ворочался в постели, вздыхал, потом зажег ночник, стоящий на стуле, закурил, выпил немного виски.

Анна, затаив дыхание, лежала, натянув простыню. Когда Гуидо зажег свет и, как ей показалось, взглянул на нее, она притворилась спящей.

А Гуидо вспоминал о своих прошлых триумфах, приобретающих в его воображении гипертрофированные размеры, и робко думал о будущем: «Ярко сверкает трава стадиона, разноцветная и разноликая толпа вздымает плакаты, машет флажками, игроки не бегут, а летят в своих красочных майках. И оглушительный, сумасшедший вопль: «Гол!!» Матч в полном разгаре, его друзья устремляются в атаку, отходят в защиту, обводят игроков противника, легко, элегантно.

Соперники же носятся по полю в своих промокших насквозь, грязных майках, уставшие, злые. «Гол! Гол! Гол!» — кричит обезумевшая от радости толпа. Сколько голов они забили? Три, четыре, пять. Не надо добивать противника, нужно его пощадить.

Газеты с непритворным изумлением пишут об удивительных успехах команды. Заголовки набираются огромным жирным шрифтом. Но причин успехов никто толком понять не может».

Гуидо бросает то в жар, то в холод. Он натягивает одеяло на подбородок, тело его мелко вздрагивает.

Снова пошел дождь, в этом проклятом месте он самый частый гость. А может, он простыл, пока сидел в холле?

Он, кряхтя, поворачивается на бок.

На миг ему становится страшно — сердце учащенно забилось, режущая боль пронзила живот.

Гуидо закрыл глаза, но видения не исчезли.

Он судорожно цепляется за простыню. Теперь он видит Питтона, вратаря, красивого двадцатилетнего парня. Ростом он метр восемьдесят пять сантиметров, весит семьдесят девять килограммов, руки у него огромные и цепкие как клещи. Его хотят пригласить в сборную, хотя в последнее время он пропускает больше голов. Что же с ним тогда станет?

Гуидо мысленно кричит: «Нет, нет, нет!» — протягивает руку и зажигает свет. И все равно видит Питтона пожелтевшим, невероятно худым, лицо у него тяжело больного старика.

Питтон станет таким же, как Пьеро, таким, как он сам. Но только это случится с ним в двадцать два года, и он уже не изменится. Точно таким сделается и Вентури, свободный защитник, белокурый крепкий парень, и Мартелли, мощный атакующий полузащитник, неутомимый на поле. Не избежит этой участи и Клаудио, на редкость одаренный нападающий, изящно и тонко ведущий игру. Гуидо становится все холоднее, а между тем он обливается потом, и его знобит.

А главное, ему страшно, невероятно страшно, ведь искушение так велико… «Если попрошу, даст ли он мне препарат?»

Ему хочется заткнуть уши, чтобы не слышать себя самого. Закрыть глаза, чтобы исчезли радужные видения. А то сейчас он видит, как сверкают чудесные цифры на электронном табло. Между тем заманчивые картины не исчезают, и рев восторженной толпы накатывается на него каждые две-три секунды, усиленный громкоговорителями.

В Терме воскресенье. Уже на рассвете, несмотря на ненастную погоду, бледные, сгорбленные людишки выходят на улицу и, шаркая ботинками, направляются к Капелле.

Тут встают очень рано, спят мало. Гуидо тоже так и не сомкнул глаз и чувствует себя совершенно разбитым. С того дня, как он встретил Пьеро Бевилаккуа, он совсем перестал спать. Сейчас через распахнутые ставни Гуидо смотрит на молчаливую процессию. Внезапно он вздрогнул: заметил в процессии и Пьеро, тот тоже тащился вперед по аллеям. Гуидо почувствовал, что испытывает к нему чувство неподдельной вражды. Что ему-то надо в Капелле? Ведь Бог избрал его для совершения дьявольских планов. Пьеро и сам дьявол, хитрый, гнусный демон, сеющий злобу и вражду. Но тут же понял всю несправедливость своих обвинений, отошел от окна. Он зашел в бар — купить сигарет и газеты, выпить чашечку кофе.

Спортивную газету он покупать не хотел, но потом заставил себя взять и ее. На первой странице огромными буквами гласил заголовок: «Трагедия, удержится ли команда в высшей лиге?» Впрочем, он ничего другого от этой свиньи Преди и не ожидал. Этот продажный журналист всегда не любил его команду. «Хотя он, в сущности, лишь выполняет свой профессиональный долг», — убеждал себя Гуидо, пытаясь сохранить спокойствие. На минуту ему показалось, что он больше не волнуется. Он даже повеселел и подумал, что поднимется к себе в номер, возьмет жену, Джорджану, и они вернутся в город. Сегодня же. Пойдут в ресторан, в кино. А на другой день явится в директорат и, что бы ни произошло на стадионе, без горечи и страха выслушает любой приговор, определяющий его судьбу. Все равно и для него, и для Анны, и для их дочки еще будут рассветы и радости. Все трое здоровы, а разве не это главное?

На что ему три, четыре выигранных первенства и кубка, если Джорджана вдруг заболеет и умрет? Он живо представил себе ее маленькой, сморщенной, серой, как Пьеро Бевилаккуа, и чуть не закричал от ужаса.

Потом он весь день держался спокойно и мирно. Анна глазам своим не верила и страстно благодарила господа за то, что он внял ее беспрестанным молитвам.

А вечером все пошло прахом. Они вернулись домой веселые, Гуидо шутил, улыбался. Он даже не включил ни радио, ни телевизор, чтобы узнать результаты игр. Скорее всего, правда, из суеверия, но и это хорошо.

Все трое сидели в гостиной и мирно беседовали. Джорджана поднялась и пошла укладывать в портфель учебники — ей завтра в школу. Внезапно послышались крики, свист, топот. Группы разъяренных болельщиков, потных, грязных, подбежали к окнам их дома, ворвались в садик. Они топтали клумбы, цветы, а когда привратник начал протестовать, они набросились на беднягу и сильно его избили. «Кальдоро, ты нам противен. Смерть Кальдоро!» — было написано на одном из плакатов. Толпа росла, все проклинали его, тренера команды, вопили, бесновались. Кто-то кинул в окно камень и разбил стекло, затем второе. Гуидо в тревоге вскочил с кресла. И тут вдали послышался вой сирен — один из соседей, к счастью, все же догадался вызвать полицию.

На следующий день его вызвали в директорат. Увидев президента клуба и членов руководящего совета, Гуидо облился холодным потом. В эту минуту он вновь ощутил себя тонконогим мальчишкой, играющим в футбол на поле у монастыря или на пляже своего небольшого городка. Эти люди, которые только что учинили ему настоящий допрос и глядят на него с явным презрением, кажутся грозными и всемогущими стариками. Точно такими же, как те двое типов, которые однажды, когда он гонял мяч, позвали его: «Послушай ты, паренек. Да, да, это мы тебя зовем» — и навсегда определили его жизнь и судьбу.

Они сохраняют лишь видимость благопристойности, а на деле каждым словом оскорбляют его и унижают.

А ведь он мог бы всего за одну неделю поразить их, оглушить, заставить перед ним заискивать. Победить, и еще как, всех своих противников. Вдруг в комнату вошел Мартелли, капитан команды. Поздоровался с ним сухо, нелюбезно, словно он, Гуидо, уж не тренер, а так, человек со стороны.

Мартелли поклонился и заговорил о чем-то с президентом. Тот улыбнулся капитану, кивнул головой. А потом все встали и заторопились — ведь все решено, не быть ему больше тренером. «Что же делать? О боже, что делать!» Гуидо весь горел, пылал, в голове стучало. И тут он заговорил не своим голосом:

— Один момент, секундочку. Есть еще возможность исправить положение.

Он смотрел в глаза этих вершителей судеб, которые глядели на него недоверчиво и насмешливо.

— Я хотел бы испробовать новую систему аутотренинга. Эту систему я изучил в Терме. Ее уже несколько месяцев применяют в Германии, и результаты поистине блестящие. Видели, как играет «Боруссия»? — лгал он с пугающей его самого уверенностью.

Увы, он уже перешел рубикон, хитрость удалась. Все встрепенулись, заволновались, ему оставалось лишь удовлетворить их амбиции.

Все остальное было разыграно точно по сценарию, словно бы написанному им вместе с Пьеро. Да, он продал душу дьяволу, иначе его дела не складывались бы столь блестяще, без малейшей накладки или заминки.

Каждое утро на завтрак бросить игрокам маленький кубик в чашку кофе было сущим пустяком.

Неторопливые, веселые разговоры о системе аутотренинга, новые тренировочные занятия, работа с мячом — бесполезные для игры уловки, способные, однако, продлить обман. Игроки обрели невероятную уверенность в себе сразу после нескольких блистательных побед.

Они чувствовали себя легкими как перышки, необычайно быстрыми, крепкими, технически безупречными. Команда переживала второе рождение.

— Синьор, я прежде не играл в футбол! — воскликнул Мартелли. — Только теперь могу сказать, что я и вправду футболист.

Отныне все игроки слепо, благоговейно выполняли любое его указание, пусть самое банальное, любой совет.

А потом, в воскресенье, на стадионе Турина случилось чудо, и о нем заговорили не только в Италии, но и во всем мире. Команда-лидер в шаге от звания чемпиона страны на своем поле проиграла команде, плетущейся в хвосте таблицы и рискующей вылететь из высшей лиги.

7:1. Журналисты вспомнили, что лишь в пятидесятых годах, когда в «Милане» играло «шведское трио» — Грен, Нордаль, Лиедхольм, — команда выиграла у «Торино» с таким же разгромным счетом.

Да, невероятно сильной была игра «Милана». Безупречное владение мячом, красивые атаки, стремительный, неудержимый натиск — вот что показали гости.

Газеты, телевидение, радио воспевали успех «Милана», прибегая к самым ярким сравнениям и гиперболам. Когда же «Милан» со счетом 4:0 разгромил «Наполи» на его поле, Гуидо приказал своим «мальчикам» играть не в полную силу — ведь уже примчались иностранные корреспонденты. Ну а после победы над командой «Рома» со счетом 6:2 посыпались самые фантастические прогнозы, и даже американские газеты заговорили о феномене «Милана».

Впрочем, антидопинговый контроль ничего не показал, и возрожденная команда продолжала спокойно тренироваться. Все игроки уже больше месяца жили на сборе и считали, что в этом новом братстве и взаимном доверии заключена одна из важнейших причин их побед. Все они смотрели на Гуидо с великим почтением, а некоторые даже с мистическим страхом.

Гуидо тоже радостно улыбался, спокойно воспринимал очередные блистательные удачи и… выпивал по две бутылки виски в день.

В следующее воскресенье должна была состояться встреча с командой, уже обреченной покинуть высшую лигу.

Ну а что дальше?

9:0. Стадион неистовствовал, гремела музыка, в воздух дружно взмыли разноцветные шары и ленты. Едва прозвучал финальный свисток судьи, зрители выбежали на поле и стали обниматься с игроками. А потом вся команда помчалась мыться в огромной общей ванне. Победу отметили шампанским. Президент клуба, не дожидаясь решения руководства, выдал всем обещанные премии, закипела подготовка к банкету.

Один Гуидо был мрачнее тучи, лицо его стало землистым, дряблым. Он сидел в ванной комнате на табурете, бессильно свесив руки и прислушиваясь к радостным крикам. Смотрел, как игроки, намылившись, плавают в зеленой ароматной воде и, словно шаловливые мальчишки, брызгают друг в друга.

Мартелли уже оделся и сейчас беседовал с Клаудио:

— Знаешь, этот завтрашний банкет мне очень некстати. Иначе бы я утром уехал с женой и детьми на курорт.

— Конечно, — согласился Клаудио и вынул сигарету, первую за весь месяц. Но тут он заметил Гуидо, сидящего в углу, и с улыбкой спросил:

— Теперь можно, да синьор?

— Да, теперь можешь, — невозмутимо ответил Гуидо. — Отныне можешь делать все, что тебе вздумается.

— Жаль, что состоится это торжество, — вздохнул и Клаудио. — Не то бы и я сегодня же уехал отдыхать с семьей. Когда новый сбор?

— Десятого июля, — ответил Мартелли. — Всего месяц дают на отдых. Но виноват тут синьор тренер, — с улыбкой заключил он. — Когда я играл в «Лацио», нас собирали только первого августа.

— Так лучше, — возразил Клаудио. — Иначе потеряем нашу превосходную форму. Применили бы мы аутотренинг раньше, то и первенство страны выиграли бы. Разве я преувеличиваю?

— Ни капли, — согласился Мартелли. Его голос затерялся в криках и воплях, которые совсем оглушили Гуидо, словно прикованного цепью к табурету.

Никто, даже сам Пьеро Бевилаккуа, никогда не испытал действия ста доз ПБ 7-71 сразу.

Никто, кроме Гуидо Кальдоро.

Это тоже своеобразный рекорд.

Но какую они вызывают реакцию?

Чтобы это узнать, нужно отыскать Гуидо. Только он в полдень уехал. Выйдя из раздевалки, он помчался домой. Жена и Джорджана отправились к старикам. Он сам их отослал, пообещав, что непременно отвезет после матча на клубный праздник.

На столе своего кабинета он оставил чек на сумму, равную полученной премии, и еще — аккредитив на все его банковские счета. Затем умылся, переоделся, натянул легкую майку, голубые джинсы и новые кроссовки.

Ему придется много ходить, очень много. Из деревянной шкатулки, которую он прятал за книгами, извлек пакетик с чудодейственными кубиками. Их много, но он почему-то решил, что ему хватит ста. Остальные он выбросил в уборную. Один за другим. И вот уже ощущает во рту запах леса и ягод.

Испытывает приятную истому во всем теле, смеется, неудержимо хохочет, как расшалившийся ребенок.

У него хватило сил проверить, оставил ли он все принадлежащие ему вещи дома. Портмоне, ключи от машины, зажигалку, сигареты, носовой платок, самопишущую ручку, сумку. Все, все. С собой он не должен брать ничего. Ему не терпится пуститься в путь, пройти, пробежать все дороги, обойти все горы и берега земли. Скорее, скорее!

Он открывает дверь, в два прыжка одолевает лестницу, вот он уже на аллее, выбегает за ворота.

В каком направлении идти?

Неважно, это не имеет значения. Перед ним две дороги сразу. Какую же из них выбрать, какую?

Да все равно, лишь бы идти, бежать вперед. Потом свернуть на другую, затем — на третью, четвертую. Выскочить на площадь, на автостраду, на тропинку. Нестись вдаль легко, словно ты стал воздушным.

Главное, что ты больше не чувствуешь ни ног, ни груди, ни рук, ни головы. Становишься удивительно легким, почти невесомым. И у тебя не болят ни сердце, ни мускулы, ты ощущаешь всю полноту жизни. Несешься все дальше и дальше, быстрее ветра, легкий как пушинка.

Когда его нашли, он, казалось, спал и улыбался во сне. Сидел, уровнив голову, у стола в своем кабинете. Игроки подняли его, он и в самом деле был легким-прелегким, легче даже пушинки. Казалось, будто перед ними не человек, а бесплотное, неземное существо.

Перевел с итальянского Л. Вершинин

Content

Энцо Стриано
ПБ 7-71