Джей Кристофф

Предатель рода

Кэй и Тони

Слова бессильны

Персонажи трилогии «Война Лотоса»

Кто, черт возьми, все эти люди?

Юкико – девушка, обладающая способностью телепатически разговаривать с животными (дар, называемый Кеннингом). Получив приказ жестокого сёгуна Шимы поймать легендарного грозового тигра, Юкико в итоге наладила прочную связь со зверем, которого назвала Буруу. Заблудившись в диком лесу, она наткнулась на поселение мятежников-повстанцев, известных как Кагэ (что означает «тени»), и, примкнув к их рядам, решила отомстить сёгуну за преступления против ее семьи.

Последнее известное местонахождение: после убийства сёгуна Йоритомо Юкико улетела из города Киген. Она вернулась через сорок девять дней и произнесла страстную речь, призывая население восстать против правительства и Гильдии Лотоса.

Буруу – грозовой тигр (он же арашитора). Лучший друг и верный товарищ Юкико. Буруу – последний представитель своей расы на островах Шима. Сёгун Йоритомо обрезал ему крылья, поэтому самостоятельно летать он сможет только после линьки, когда отрастут новые перья. А пока он пользуется механическими, которые создал для него Кин, мастер-политехник Гильдии. Последнее известное местонахождение: с Юкико.

Кин – мастер-политехник (инженер) Гильдии Лотоса, который вместе с Юкико разбился в горах Йиши. Вопреки всему, во что он верил, Кин создал механические крылья для Буруу, позволив грозовому тигру и Юкико вырваться из лап Сёгуна.

Последнее известное местонахождение: в окружении охранников в городе Киген, когда Юкико вырвалась на свободу.

Масару – он же Черный Лис Шимы. Главный охотник Императорского двора. Отец Юкико. Пьяница, игрок, курильщик лотоса. Но, несмотря на всё это, он был порядочным парнем. Последнее известное местонахождение: Масару был застрелен Йоритомо-но-мия во время решающей схватки на рыночной площади Кигена.

Касуми – Охотница Императорского двора. Любовница Масару.

Последнее известное местонахождение: Касуми была убита во время побега Масару из тюрьмы. Умерла у него на руках.

Акихито – Охотник Императорского двора. Правая рука Масару и друг Юкико с детства. Был тяжело ранен в ногу во время побега Масару из тюрьмы. Последнее известное местонахождение: пробирался в доки Кигена с помощью Мичи, чтобы бежать из города после убийства сёгуна.

Йоритомо-но-мия – сёгун Шимы. Даймё из клана Тигра. Последний сын династии Казумицу, рода, который правил Империей Шима целых два столетия. Сумасшедший, он пришел к власти слишком молодым и в конечном итоге был сокрушен ею. Последнее известное местонахождение: Йоритомо был телепатически (силой духа) убит Юкико и Масару во время их схватки на Рыночной площади.

Аиша – сестра Йоритомо. Последняя дочь династии Казумицу. Тайный союзник повстанцев Кагэ (об этом Йоритомо узнал перед смертью). Последнее известное местонахождение: Йоритомо намекал на мрачную судьбу своей любимой сестры, но неизвестно, выжила ли Аиша после его возмездия.

Мичи – служанка леди Аиши. Тайная участница группы повстанцев Кагэ. Мастер меча. Последнее известное местонахождение: вместе с Акихито пробиралась в доки Кигена, чтобы бежать из города после убийства сёгуна.

Хиро – он же юноша с глазами цвета моря. Железный самурай. Член элиты Казумицу (личный телохранитель сёгуна). У Хиро были романтические отношения с Юкико, когда она жила во дворце сёгуна, но в итоге он предал ее, когда обнаружил, что она замышляет заговор против его господина и хозяина Йоритомо. Последнее известное местонахождение: во время кровавой битвы на арене Кигена Буруу оторвал Хиро руку, а Юкико ударила его кинжалом в грудь. Его оставили умирать на полу арены.

Хидео – шеф шпионской сети империи, мастер интриг при дворе Сёгуна. Дядя Хиро. Последнее известное местонахождение: Хидео сожрали крысы во время побега Масару из тюрьмы.

Даичи – руководитель повстанцев Кагэ. Бывший член элиты Казумицу, восставший против сёгуната после того, как Йоритомо искалечил его дочь Каори. Находясь на службе у Йоритомо, Даичи убил мать Юкико в качестве предупреждения Масару, когда тот отказался подчиняться воле сёгуна.

Последнее известное местонахождение: бастион Кагэ в горах Йиши.

Каори – помощница руководителя повстанцев Кагэ. Дочь Даичи. Её лицо обезображено шрамом от удара кинжалом, который нанес Йоритомо-но-мия.

Последнее известное местонахождение: бастион Кагэ в горах Йиши.

Кенсай – Второй Бутон Гильдии Лотоса, Рупор Гильдии в городе Киген. Один из самых могущественных и влиятельных членов Гильдии. Названный дядя Кина.

Последнее известное местонахождение: Капитул Гильдии Лотоса в городе Киген.

Исао – юноша из группы повстанцев Кагэ. Шпионил за Юкико во время купания и обнаружил, что у нее на руке татуировка сёгуна.

Последнее известное местонахождение: бастион Кагэ в горах Йиши.

Ацуши – юноша из группы повстанцев Кагэ. Друг Исао и его сообщник. Они вместе подглядывали за Юкико сквозь дырку в стене банного домика. Последнее известное местонахождение: бастион Кагэ в горах Йиши.

Часть 1

Кожа

«В начале была Пустота,

И в Пустоту они снизойдут.

Черную, как утроба матери».

Так говорил он – первый —

святой Бог Идзанаги, Создатель и Отец,

обращаясь ко второй – великой Богине Идзанами,

Матери всего Сущего.

Не дано ему было предвидеть гибель всех смертных,

Которые тоже окажутся в ее власти.

Книга десяти тысяч дней

Пролог

А сейчас станьте свидетелями конца начала.

Бледная как призрак девушка лет шестнадцати, пряди темных волос падают на лицо, покрытое алыми царапинами. Напротив – улыбающийся тиран, одежда залита кровью его сестры, рука до белизны костяшек сжимает дымящийся железомёт. Они стоят на людной Рыночной площади, но между ними – пропасть, в которой хлопьями кружится и танцует пепел сожжённых детей. Она выбрасывает вперед руку, губы ее шевелятся, произнося последние слова, которые тиран вряд ли уже услышит.

«Давайте я покажу, на что способна одна маленькая девочка».

Пятьдесят пять дней прошло. Почти два месяца, как последний сын династии Казумицу погиб от ее руки. С тех пор вокруг один сплошной хаос. Земля уходит из-под ног. Нити судьбы распутываются, одна за другой.

Наша захватническая война против круглоглазых гайдзинов потерпела крах, как только распространились новости о смерти сёгуна, и в сознании каждого правителя клана слились угроза и надежды, связанные с опустевшим троном. И пока над Семью Островами витала тень гражданской войны, Гильдия Лотоса призывала к спокойствию. И к повиновению своим марионеткам в клане Тигра. Угрожая запретами на поставки их драгоценного топлива – кроваво-красного чи, что заставляет биться железное сердце Сёгуната, – для любого, кто не подчинится их воле.

Затем просочилась правда о том, как производилось это топливо.

Слова, которые должны были вызвать лавину неповиновения, прозвучали на пиратских радиочастотах повстанцев. Кагэ сообщили, что иночи – чудесное удобрение, используемое на полях кровавого лотоса на Семи Островах, – производили из останков военнопленных гайдзинов. И народ Шимы содрогнулся от ужаса, ведь Империя и управляющие ею технологии, их образ жизни – всё было орошено кровью невинных.

Беспорядки вспыхнули, как пламя на давно засохших листьях после душного лета, и распространились по всей стране, словно рябь по стоячей воде после первого дождя. Яростные, кровавые, но краткие. Они были жестоко подавлены мечами железных самураев, которые продолжали хранить верность пустующему трону. В столицах кланов воцарился непростой мир, под ногами хрустело битое стекло, и сорок девять дней официального траура прошли в дрожащей, мертвой тишине.

Пока не вернулась она.

Юкико. Араши-но-одорико. Танцующая с бурей. Верхом на могучем грозовом тигре Буруу. В ее глазах – огонь, на его механических крыльях вспыхивают молнии. Они летали по всем столицам, от «Плавучего дворца» в Данро до Рыночной площади в Кигене. Ее голос звучал призывом, убеждая людей открыть глаза, души и сжать пальцы в кулак.

Как бы я хотел быть там.

Как бы я хотел слышать ее голос. Но с того момента, как Йоритомо бездыханный свалился на булыжники, я бежал. Исчез из Кигена в шлейфе бело-синего пламени. На каком-то вспаханном поле я сбросил свою «кожу» – атмоскафандр из отшлифованной латуни, который носил всю жизнь, в последний раз прижал руку к его гладкой поверхности, будто прощаясь со старым другом. Бесконечно долго я брел по пустынной дороге, я сбил ноги в кровь, глядя на бескрайние алые небеса горящими глазами. Плоть моя окрепла и огрубела за те несколько недель, которые я добирался до дебрей Йиши.

Чтобы вернуться к ней.

И вот я здесь. Почти здесь. Член Гильдии Лотоса, который предал всё, что знал, и всё, чем был. Который подарил искалеченному грозовому тигру металлические крылья, чтобы тот мог вырваться из плена. Который помог одинокой девушке убить последнего сына династии Казумицу и ввергнуть народ в пучину войны. Предатель. Под этим именем я войду в историю. Киоши. Это имя я унаследовал после смерти отца.

Но на самом деле меня зовут Кин.

Я помню, как ужасно было жить заключенным в металлическую оболочку. Видеть мир сквозь кроваво-красное стекло. Держаться особняком и думать о том, будет ли что-нибудь еще в этой жизни. И даже сейчас, здесь, в последнем оплоте диких лесов Шимы, я чувствую, как песьеголовые окружают меня, слышу шепот мехабака в голове, ощущаю фантомный вес «кожи» на спине и костях. И часть меня скучает по ней так сильно, что у меня ноет в груди. Я помню ту ночь, когда узнал правду о себе – будущее предстало передо мной в Палате Дыма. Я помню, как закутанные в черное инквизиторы пришли за мной по-кошачьи тихо и сказали, что мне пора посмотреть на Мое Предназначение. И даже когда крики тех братьев, которые не смогли пробудиться, эхом отдавались в моей голове, я не чувствовал страха. Я сжал кулаки, подумал об отце и поклялся, что сделаю всё, чтобы он мною гордился. Я обязательно пробужусь.

В тринадцать лет они называют тебя мужчиной.

Я никогда не видел, как солнце целует горизонт, опускаясь за край света и зажигая небо. Никогда не чувствовал нежных прикосновений ночного ветра на лице. Никогда не знал, что значит быть своим или предавать. Смириться или противостоять. Любить или терять.

Но я знал, кем я был. Я знал, кем должен был стать.

Кожа была прочной.

Плоть была слабой.

Удивительно, насколько слеп был тот мальчик.

1

Девушка, которую боятся все гильдийцы

Три боевых корабля Гильдии с грохотом неслись по кроваво-красному небу с ловкостью жирных пьяниц, устремившихся к уборной. Это были огромные боевые суда серии «Броненосец», самые тяжелые дредноуты, построенные на верфях Мидленда. Воздушные шары цвета пламени, башни с сюрикеномётами, подпирающие оболочку шара и извергающие черный выхлоп в опиатные небеса.

Флагман, возглавлявший это трио, был длиной в сто футов. На корме полоскались на ветру три красных стяга, расшитых цветами лотоса. Название судна вывели широким жирным шрифтом на носу – как предупреждение любому глупцу, который решит встать на пути.

«НЕНАСЫТНАЯ БОГИНЯ ИДЗАНАМИ».

Если брат Дзюбэй и дрожал от страха, что ему приходится служить на корабле, названном в честь неуемных аппетитов Матери Тьмы, он хорошо это скрывал. Он стоял на корме, и ему было тепло в латунной оболочке атмоскафандра, несмотря на ледяной ветер. Он старался утихомирить бабочек, метавшихся в животе, успокоить колотящееся сердце, повторяя мантру «Кожа сильна, плоть слаба, кожа сильна, плоть слаба» и пытаясь сохранить равновесие. И всё же, как ни старался, он не мог сдержать недовольство, звенящее в его голове.

Капитан флотилии стоял у перил, внимательно оглядывая горы Йиши, раскинувшиеся внизу. Его атмоскафандр украшали изысканные латунные элементы и поршни с тиснением серо-стальной филигранью. На груди у него щелкнул и звякнул мехабак – счетное устройство с шариками и вакуумными трубками, поющее безумную песню заводных насекомых. С наплечников капитана свисала дюжина высушенных тигровых хвостов. Ходили слухи, что их ему подарил великий флотмейстер Капитула Торы – сам Старый Киоши.

Звали капитана Монтаро, хотя экипаж предпочитал называть его Бичом гайдзинов. Он был ветераном войны по вторжению в Морчебу, командовал флотом Гильдии, поддерживавшим наземные войска сёгуната в борьбе с круглоглазыми варварами на Восточном море. Но после убийства Сёгуна фронт развалился, Капитул Кигена отозвал капитана и отправил его выслеживать нового врага на берегах Шимы. Брат Дзюбэй был страшно горд, что из всех недавно Пробудившихся сятей Кигена, Второй Бутон Кенсай выбрал именно его в качестве нового помощника Бича.

– Вам что-нибудь нужно, капитан? – Дзюбэй стоял за спиной Бича на почтительном расстоянии, опустив глаза.

– Всего лишь учуять нашу добычу, – в потрескивающем жужжании голоса капитана слышалось слабое раздражение. – Все остальное эта слабая плоть переживет. – Он щелкнул тумблером на запястье и произнес в передатчик: – Видно там что-нибудь, сятей Масаки?

– Никакого движения, капитан, – ответ наблюдателя был едва слышен, несмотря на то, что он находился всего лишь в тридцати футах над ними. – Эти лесные дебри так густы, что нам не пробиться сквозь них даже с телескопными системами.

– Хитрый кролик, – прошипел Бич. – Услышал наши двигатели и залег.

Дзюбэй смотрел, как мимо их правого борта величественно проплывает каменный шпиль – черный айсберг в море клена и кедра. Тонкие облака цеплялись за горные вершины и пики, покрытые слоем снега, грохот двигателей и тяжелые всхлипы гребных винтов эхом отдавались в расстилавшемся под ними лесу. К горам Йиши подступала осень, окружая их холодными объятиями, и по краям этого театра уже теснились цвета ржавчины.

Бич вздохнул, глухо, металлически.

– Понимаю, что это всё лишь позывы слабой плоти, но, признаюсь, я скучал по этим небесам.

Дзюбэй моргнул, попытавшись сдержать удивление. Он думал, стоит ли ему поддерживать пустые разговоры со своим командиром. После нескольких долго тянувшихся минут молчания молодой гильдиец решил, что не ответить было бы невежливо, и нерешительно произнес:

– Как долго вы пробыли в Морчебе, капитан?

– Восемь лет. Восемь лет, один на один с кровопийцами и похитителями шкур ради наживы.

– А правда, что небеса над землями круглоглазых синие?

– Нет. – Бич покачал головой. – Уже нет. Сейчас их цвет ближе к лиловому.

– Хотел бы я их увидеть…

– Что ж, чем раньше мы разделаемся с нашим кроликом, тем скорее вернемся туда. – Пальцы в перчатках отбили барабанную дробь по деревянным перилам. – Я надеялся покончить с ним до того, как он доберется до Йиши. Но он оказался изобретательным, этот кролик.

Дзюбэй посмотрел на корабли вокруг них, ощетинившиеся оружием, забитые наемными морскими пехотинцами. Недовольство бурлило у него внутри, вырываясь наружу.

– Простите, капитан, – наконец отважился он. – Я знаю, что сын Старого Киоши – предатель. Я знаю, что он должен быть наказан за то, что создал крылья для грозового тигра и помог ему бежать. Но эта флотилия… все эти силы, направленные на убийство одного мальчишки, кажутся…

– Чрезмерными?

– Хай. – Он медленно кивнул. – Ходят слухи, что Старый Киоши и Второй Бутон Кенсай были как братья. Этот Кенсай-сама вырастил предателя как собственного сына. Но, простите меня за дерзость, вам не кажется, что у нас есть более важная добыча?

– Ты говоришь об убийце Йоритомо.

– И повстанцах Кагэ, которые ее укрывают.

Бич взглянул на него и произнес с мрачным изумлением в голосе:

– Укрывают ее? Уж она-то от нас точно не прячется, мой младший брат. За последние две недели она посетила столицы всех четырех кланов. Призывала бескожный народец к открытому восстанию. Она убила нашего сёгуна, просто взглянув на него.

– Еще одна причина, чтобы начать охоту за ней, разве нет? – Дзюбэй чувствовал, как в его голосе прорывается праведный гнев. – Горожане говорят, что мы, Гильдия Лотоса, боимся ее. Совсем девчонку. Ребенка. Знаете, как ее называют, капитан? Бескожные, которые собираются в своих грязных игорных притонах и курильнях? Знаете, как они ее называют?

– Танцующая с бурей, – ответил Бич.

– Хуже, – выдохнул Дзюбэй. – Они называют ее «Девушка, которую боятся все гильдийцы».

Из шлема Бича донесся глухой смешок.

– Все, кроме этого гильдийца.

Дзюбэй лишился дара речи и уставился себе под ноги, гадая, не сболтнул ли он лишнего. Бич взглянул на один из кораблей поддержки, «Ветер Лотоса», грохотавший в миле от их кормы, на двойной след сине-черных выхлопов, извергаемых двигателями броненосцев. Затем коснулся переключателя на груди и снова заговорил в передатчик на запястье, в голосе его звучало железо:

– Капитан Хикита, прием.

– …аких признаков, – раздался едва слышный из-за помех ответ. – Но мы… очти прямо на… сектором, откуда «Сияющая слава» забрала девчонку… цунэ летом …епость, должно быть, где-то…дом.

– Он где-то поблизости, – прорычал Бич. – Он ушел от реки только вчера вечером, к тому же пешком. Пусть ваши бойцы готовят огневую завесу. В пятистах футах от кромки воды. Пора вытащить этого кролика из норы.

По каналам связи с треском пришло подтверждение, многократно отдаваясь эхом. «Ветер Лотоса», тяжело накренившись, развернулся и снова двинулся на юг, гул его пропеллеров разносился по небу. Дзюбэй видел, как на палубах засуетились военные, словно крошечные бронированные муравьи, заливая зажигательную смесь в цилиндры и устанавливая воспламенители. Его взгляд сканировал лесной покров, когда капитан «Ветра» наконец сообщил, что для огневой завесы все готово.

Голос Бича прошипел по каналу общей связи:

– Всем внимание, будьте бдительны. Капитан Хикита, начинайте обстрел.

Дзюбэй увидел, как из чрева «Ветра» одна за другой посыпались черные бомбы, устремляясь вниз, к осеннему лесу. Через секунду весь этот мир содрогнулся и рухнул, не выдержав глухих грохочущих ударов. Тут и там среди деревьев вспыхивали огненные цветы, лепестки пламени рвались вверх на добрую сотню футов, и воздушные волны потряхивали «Ненасытную Богиню», как ребенок трясет погремушку. Металлическая кожа Дзюбэя слегка вибрировала, когда «Ветер» летел над сотрясавшимся от взрывов берегом реки, поджигая огромные участки леса.

Огонь быстро распространялся, облизывая горящими языками осенние листья. Над лесом поднималась завеса из удушающей сажи и гари, продираясь сквозь обгоревшие деревья. С правого борта второго эскортного судна «Истина Пустоты» в самую чащу сбросили вторую партию зажигательных бомб. Вдоль долины реки, рокоча, полетело дрожащее эхо. Взметнулись вверх стаи кричащих птиц, животные разных видов и размеров понеслись через подлесок на север – подальше от всепожирающего пламени. Дзюбэй наблюдал за этой картиной с некоторым увлечением – то, что природа создавала и выращивала веками, в считаные секунды было стерто с лица земли мощными технологиями его гильдии.

– Не видать? – спросил Бич по общей связи.

– Никак нет, – ответили наблюдатели с «Ветра».

– Никаких признаков, – отозвались наблюдатели с верхней палубы «Богини».

Затем послушался ответ с «Истины», сопровождавшийся слабыми помехами.

– У нас есть контакт. Триста ярдов, северо-северо-восток. Приём.

– Засёк, – доложил наблюдатель «Богини». – Семьдесят градусов по правому борту.

Штурман «Богини» запустил двигатели на полную мощность. Пропеллеры зазвучали на октаву выше, когда они развернулись, чтобы начать преследование. Дзюбэй посмотрел в телескоп, пристально вглядываясь в колышущиеся кроны деревьев. От увиденного он покрывался горячим потом, застилавшим глаза. Его взору открывался страшный вид: внизу всё трещало, среди покрытых мхом гигантов клубился дым, падали листья и устремлялись прочь птицы. Империя коры и камня пылала. Но, наконец, он увидел его. Он увидел его – тонкий силуэт грязно-серого цвета, мечущийся между двумя корявыми грозными кленами.

– Там! – выкрикнул Дзюбэй. – Вон он!

Короткие темные волосы. Бледная кожа.

И вдруг он исчез.

– Наземным экипажам подготовиться к преследованию. – Бич четко отдавал команды, и голос его был спокоен, как стоячая вода в пруду. – Экипажи огнемётов – полная боевая готовность. Второй Бутон приказал нам немедленно уничтожить цель.

Первый залп дали сюрикеномёты с «Истины», их поддержала «Богиня», и с бортов вниз хлынула лавина бритвенно-острых звезд, разрывающих завесу из скручивающихся от жара листьев. На землю с грохотом падали обрубленные ветви. Над рычащими языками пламени со свистом летели сюрикены. Дзюбэю показалось, что он видит, как их добыча мечется под сияющим градом смерти. Десантники «Богини» проводили последнюю проверку оружия, готовясь к спуску в лес. Огонь – с юга. Войска и смертельные звезды – сверху. И броненосцы – над головой.

Дзюбэй улыбнулся про себя, на его металлической коже отражалось пульсирующее пламя. Конечно, кролик заставил их помучиться. Но и его удаче пришел конец.

Бич отвернулся от перил и произнес с мрачным удовлетворением в голосе:

– Возможно, ты увидишь Морчебу раньше, чем…

Вспышка.

Жгучая. Ослепительно-белая. И тут же за ней последовала ударная волна. Дзюбэй увидел, как воздух вокруг него стал ярче, а на латунной коже заиграли блики света. А потом раздался гром – сотрясающий всё вокруг, пронизывающий до костей, – гром, от которого «Ненасытную Богиню Идзанами» завалило набок, двигатели взвыли от надрыва, плюясь копотью. Дзюбэй потерял равновесие и, к своему стыду, схватился за руку Бича, чтобы не упасть.

Налетел порыв горячего воздуха. Раздался скрежет металла, глухой грохот вторичных взрывов. Дзюбэй повернулся, и крик застрял у него в горле: он не мог поверить своим глазам.

Броненосец с правого борта. «Истина Пустоты». Двадцать десантников Гильдии, двенадцать лотосменов, четыре мастера-политехника, шесть офицеров и тридцать членов экипажа. Все, кто там был…

Они падали с неба.

Оболочка шара просто испарилась, а сам шар превратился в длинное рваное облако огня в почерневшем наружном каркасе. Вниз тянулись огромные языки пламени, готовые сжечь всё на палубе. С треском лопнули тросы, взвыли двигатели, корабль дернулся от сильного толчка, уставился носом в небо и устремился к земле. По системе связи были слышны крики; крохотные горящие фигурки переваливались через перила и летели в утробы скал в сотнях футов ниже. Дзюбэй видел, как несколько членов экипажа пытались спустить спасательную шлюпку на корме, скрючившись от ужаса. Но тут раздался еще один оглушительный взрыв. Это вспыхнули запасы чи на «Истине», корма разлетелась на осколки пылающей шрапнелью, и неболёт кувырком полетел к своей могиле.

– Что произошло, во имя Первого Бутона? – проревел Бич в систему связи. – Что это было? Прием!

Экипаж «Богини» был охвачен паникой. Карабкались за дополнительными сюрикеномётами десантники. Громко звучали приказы. Мелькали бегущие ноги. Бойцы на дирижабле выкрикивали координаты цели. Наблюдатели наводили телескопы сквозь клубы дыма. И над всем этим хлопьями падал пепел, как серый снег. Дзюбэй видел бело-голубые вспышки ракет сквозь дымку с правого борта – это братья, которые сумели спастись от взрыва, задействовали свои ракетные ранцы.

– Там! – крикнул он. – Остались живые!

Ближайший сятей находился в сорока футах от перил «Богини», когда та приняла его на борт. И снова белая вспышка, скрежет разорванного металла, придушенный крик. А потом Дзюбэй увидел, как вспыхнул и погас в красной дымке ракетный ранец. Гильдиец летел вниз, и верхняя часть его тела изо всех сил пыталась поспеть за ногами.

– О, Первый Бутон, спаси нас, – прошептал он.

Дзюбэй почувствовал, как содрогнулась «Богиня», услышал глухой треск, разорвавший кроваво-красное небо. Звук, от которого плоть внутри его кожи задрожала, заскрипели заклепки, и палуба под ногами вздрогнула, как ребенок под простынями посреди глухой ночи. Раскат грома – не иначе. Но, если не считать дыма, небо вокруг них было ясным и чистым, точно полированное стекло…

– Боевые станции! – взревел Бич. – Боевые станции!

Дзюбэй снова услышал глухие выстрелы сюрикеномётов. Шипение сжатого газа, стрекот патронных лент. Небо вокруг сверкало звездами острой стали, яростно и слепо летящими в дым. Из мехабака на груди несся треск пустых разговоров, раздавались запросы на подтверждение из Капитула Кигена. Но его руки дрожали слишком сильно, и ответить он не мог.

Снова пронзительные вопли. Крики «Контакт! Контакт!». Вспышка пламени за кормой. Дзюбэй оглянулся как раз вовремя, чтобы увидеть тот самый белый силуэт, огибающий надувную оболочку «Ветра Лотоса», услышать, как рвется под когтями ее армированный холст – будто влажная рисовая бумага.

На мгновение мир замер в мертвой тишине между двумя ударами сердца. Дзюбэй посмотрел в пространство, разделяющее его и это белое пятно, в небо, затянутое едким дымом, с мелькающими стальными звездами. И в этот самый миг увидел ее: фигура в черном, с длинными волосами, развевающимися на ветру вместе с тлеющим пеплом. Она восседала между двумя металлическими крыльями на спине абсолютно нереального существа. И когда его длинные страшные когти разорвали воздушный шар «Ветра» на части, Дзюбэй увидел, как в руке девушки вспыхнуло крошечное оранжевое пламя на конце факела и пролилось с кончиков ее пальцев на вырывающийся из шара водород.

И снова вспышка ослепительного света, заливающего всё вокруг.

Взрыв уложил «Богиню» на правый бок, и четырех пехотинцев выбросило ударной волной за борт и в бездну. Снова ярким цветком вспыхнуло пламя, воздушный шар «Ветра» разнесло в клочья, как переполненный мочевой пузырь, затрещали, задыхаясь от дыма, бревна. Разъяренно выкрикнул приказ Бич, застрекотали летящие сюрикены, взревели поврежденные двигатели. Но броненосец закружился, точно детская игрушка, когда за левым бортом под градом огня пронесся белый силуэт и плечом отключил двигатель «Ветра».

Невероятно быстро. Почти мгновенно.

– Готовься! Целься! ОГОНЬ!

Силуэт развернулся и укрывался от огня с «Богини» за кувыркающимся безжизненным корпусом «Ветра» до тех пор, пока не оказался далеко за пределами досягаемости, нырнув за высокую скалу из черного камня. Дзюбэй услышал гулкий грохот, когда «Ветер» рухнул, увидел яркую, как второе солнце, вспышку – это взорвались емкости с чи и подпалили осеннюю долину. Рядом с ним штурман яростно вращал штурвал, разворачивая «Богиню» носом к добыче. Дзюбэй увидел, как вспыхнули несколько ракетных ранцев, услышал шорох крыльев, одинокие крики ужаса в дыму. Вспышки залпов из сюрикеномётов. Стук металла по дереву. Крик Бича, приказывающего радисту сообщить о контакте, запросить подкрепление. Шум голосов на открытой частоте.

– Ты видел это?

– Сообщить позицию!

– Что это было?

– Нужны боеприпасы. Метатель четыре, двадцать процентов!

– Метатель семь, пятнадцать процентов!

– Смотри вверх! Они пришли сверху!

– Видишь что-нибудь?

– Арашитора!

– Это капитан Монтаро! – рев Бича прорвался сквозь болтовню, как чейн-катана. – Немедленно прекратить пустую болтовню! Тот, кто заговорит вне очереди, отправится прямо в ямы иночи!

Воцарилась тишина, прерываемая лишь испуганным треском статического электричества.

– Зарядить орудия. Установить дополнительных наблюдателей за надувной оболочкой, включить компенсаторы, максимальный контраст. Рулевой, выведи нас из этого треклятого дыма. Лево руля. Двигатели на полную мощность. Поднимай на сотню футов.

Бич встал на краю палубы штурмана, чтобы экипаж видел его. Двигатели загрохотали сильнее, периодически подвывая от натуги и хлопая лопастями. Дым рассеялся. Палуба была покрыта пеплом, словно сугробами серого снега.

– Я знаю вас, братья. Мы вместе служили на этом корабле много лет. Гайдзины не зря боятся «Ненасытную Богиню Идзанами» и называют ее ужасом небес. Непотопляемой. Непобедимой. И сейчас, я уверен, мы не дрогнем перед этим…

– Есть контакт. Вверху! Слева по борту!

– Уходим в тень! Они приближаются…

– ОГОНЬ!

Дзюбэй снова услышал этот грохот. Этот ужасный гром, от которого у него выворачивало все внутренности. «Богиня» провалилась вниз на тридцать футов, будто ее вышвырнули с неба руки разгневанных богов. Ноги стали ватными, во рту пересохло и чувствовался привкус пепла. Дзюбэй схватился за поручни так сильно, что поцарапал дерево перчатками. Ему хотелось сорвать шлем с головы, стереть с глаз соленый обжигающий пот. Почувствовать благословенное облегчение хотя бы на миг.

Он думал о своем пробуждении, о размытых и беспорядочных видениях Его Предназначения, о судьбе, которая могла бы стать его, если бы только он только сумел ухватить ее. В Палате Дыма он увидел лишь маленькую частицу своего будущего, но там не было ничего о том, что он заживо сгорит на этом корабле. А ведь вскоре его наверняка разнесет в щепки о каменные зубья, в сотне миль от места, которое он называл своим домом. И как только прозвучала очередная команда «Огонь!» и наблюдателей, заметивших белый силуэт на фоне слепящего солнца, охватила паника, Дзюбэй почувствовал, что сломался. Изнутри поднимается красный страх, заглушая голос разума, вытесняя все мантры и доктрины, оставляя его с единственной истиной, ярко горящей перед расширенными зрачками.

Он не должен здесь умереть.

Испуганный Дзюбэй подбежал к краю носа, игнорируя зычные приказы Бича. Пощелкал тумблерами зажигания на запястье. Царапнув сапогами перила, он подпрыгнул, стараясь преодолеть силу тяжести с помощью бело-голубого пламени. Ракеты вибрировали, сотрясая его тело. Затем за его спиной вспыхнул клин яркого света, и грохнула разорвавшаяся на части оболочка воздушного шара «Богини». В коммуникаторе у него неумолчно звучал рев пожара, крики умирающих десантников и других членов экипажа, страдающих от боли обнажившейся горящей плоти. Он выключил его, но оставил включенными высокочастотные каналы, по которым неслись бешеные потоки данных из мехабака. Там требовали, чтобы кто-нибудь – кто угодно – сообщил, что происходит.

Дзюбэй запустил ранец на полную мощность и унесся прочь от предсмертных агоний «Богини», глухого грохота ее останков, разваливающихся на склоне горы за ним. В мыслях он ясно видел эту картину, литографию, написанную жгучим потом, страхом и кислым на вкус адреналином. Крылья размахом в двадцать пять футов, покрытые переливающимся металлом. Гладкие перья на голове, глаза как расплавленный янтарь, передние лапы серо-стального цвета. Белоснежный мех на задних лапах, черные полосы и мощный длинный хвост, словно хлыст. Мышцы, клюв и когти. Существо из невероятных фантазий необъяснимым образом ожило и залило кровью его братьев.

Он молился. Молился впервые за всё время, что помнил себя. Богам, которых, как он знал, нет и которые вряд ли могли его услышать. Плод воображения, костыли для бескожных и невеж, бесполезные суеверия, ненужные ни ему, ни знакомым гильдийцам. И всё же он молился с пылом, которому позавидовал бы священник. Только бы ранец работал лучше, только бы он летел быстрее, только бы ему удалось убраться подальше отсюда. Пульс зашкаливал, и он боялся, что лопнут вены. Если бы его сердце было двигателем, он загнал бы его до смерти. Если бы вместо крови у него в венах текла чи, он бы вскрыл их и влил бы до последней капли в топливные баки, чтобы улететь хотя бы на фут дальше.

И всё же они поймали его.

Услышав сзади порыв ветра и грохот барабанов, он оглянулся через плечо, и они засыпали его ливнем искр и огня.

Дзюбэй затрясся от страха, когда тварь схватила его. Сложил перед собой руки. Кожа его взвизгнула, как раненая крыса. Накладка на горле порвалась. По губам текла слюна. Изо рта несся крик, пока, наконец, он не осознал, что, хотя он и висит в этих острых когтях, подобно трупам гайдзинов над ямами иночи, полностью в их власти, он еще жив.

Они не убили его.

Ему казалось, что целую вечность они летели на юг над укрытыми в небе над хребтами гор.

Внизу колыхался океан, медленно меняющий цвет на цвет пламени. Волнистый ковер из шепчущихся деревьев и горных пиков, казалось, не закончится никогда. Наконец, они спустились, кружа над ровным выступом из камня и снега. Отвесная скала, сбегающая к серым предгорьям внизу. Самый край Йиши.

В двадцати футах от вершины утеса они сбросили его. Он упал с грохотом и скрежетом, из металла сыпались искры. Он больно стукнулся черепом о внутреннюю часть шлема, сильно прикусив язык. Кожа его дребезжала, ударяясь о каменную поверхность. В двух футах от обрыва ему удалось притормозить.

И там он остался лежать, слишком напуганный, чтобы пошевелиться.

Он слышал, как они приземлились позади него. Заскрипел снег, налетел порыв ветра. Он перевернулся и увидел зверя: огромный клюв, когти и белоснежный мех, густо покрытый алыми брызгами. Сын Киоши – кролик, за которым они гнались через всю страну, – лежал у него на плечах, зажимая кровавую рану на руке, бледный и мокрый от пота, но всё еще вполне живой. Грязная серая ткань, короткая темная щетина на голове, сверкающие, как кинжал, глаза. Мальчишка не представлял собой опасности. Он точно не из тех, кто поднимает кулак, вопреки всем постулатам, на основе которых его воспитывали. Не из тех, из-за кого должен гибнуть флот.

Но взгляд Дзюбэя был прикован к ней. Девушка (совсем еще девочка) соскользнула с плеч зверя, легкая, как перышко. Свободная одежда из черного хлопка, по плечам рассыпаны длинные темные волосы, бледная кожа покрыта пеплом и залита кровью. Глаза закрыты очками с темными стеклами. За спиной привязана старомодная катана, за оби на талии торчат ручные ракетницы. Стройная, красивая, такая юная.

– Сними это, – холодно произнесла она, указав на его шлем. – Я хочу видеть твое лицо.

Дзюбэй подчинился, возясь с защелками на горле. Сняв шлем с головы, он почувствовал ледяной ветер на лице. Облизнув губы, он сплюнул кровь на снег между ног. Мир был ярким, ужасающе ярким, солнце обжигало ему глаза.

Она вытащила катану. Лезвие звякнуло, выскользнув из ножен. Приблизившись к Дзюбэю, она села ему на грудь. Арашитора издал предупреждающий рык, долгий и глубокий, так что пластинки его кожи звякнули. Девушка опустила очки, чтобы он мог видеть ее глаза – плоское черное стекло, залитое кровавой яростью. Она прижала клинок к его горлу.

– Ты знаешь, кто я, – сказала она.

– Хай.

– Ты видел, что я могу.

– Х-хай.

– Беги к своим хозяевам. Расскажи, что видел. И скажи, что в следующий раз, когда они отправят неболёт к горам Йиши, я вырежу имя своего отца на груди его капитана, а потом раскрашу небо его кровью. Понял?

Дзюбэй кивнул.

– Да…

Она слегка надавила на его шею, и лезвие проникло немного глубже. Дзюбэй охнул, не осмеливаясь пошевелиться, по горлу потекла кровь. В какой-то ужасный момент он увидел на ее лице желание – просто прирезать его, искупаться в брызгах его крови из сонной артерии и яремной вены, намылить руки алой пеной из трахеи. Ее губы приоткрылись, лезвие дернулось, нависнув над ним ужасом из детской сказки, необъяснимым ожившим кошмаром.

Девушка, которую боятся все гильдийцы.

– Пожалуйста, – прошептал он. – Пожалуйста…

Тишину нарушал только рев ветра, воющего между каменными зубцами, словно стая голодных волков пела песнь смерти. В этом вое он слышал голоса своих умирающих братьев. В ее глазах он увидел конец. Конец всему. И он испугался.

Мальчик на спине грозового тигра наконец заговорил тихим от беспокойства голосом.

– Юкико? – позвал он.

Девушка прищурилась, всё еще не отрываясь от Дзюбэя, и прошипела сквозь стиснутые зубы:

– Его звали Масару.

Тыльной стороной ладони она размазала кровь по щеке.

– Моего отца звали Масару.

А потом она встала, тяжело дыша. Костяшки пальцев, сжимавших катану, побелели. Она воткнула меч в землю рядом с головой Дзюбэя с такой силой, что лезвие еще долго дрожало в снегу. Не говоря ни слова, она повернулась и пошла обратно к зверю, запрыгнула ему на спину, ее волосы струились длинной черной лентой. Кролик обнял ее за талию и прижался к ней. И с порывом ветра и ужасным звуком раската грома они улетели в пустоту, паря в стремительных теплых потоках и оставляя за собой клубящиеся следы пепла.

Дзюбэй смотрел, как эта троица улетает, превращаясь в едва различимую точку на затянутом дымом горизонте. И когда они скрылись из виду, когда не осталось ничего, кроме красного неба и серых облаков, и дыма вдали, он взглянул на меч у головы – по стали медленно стекала его собственная кровь.

Он закрыл глаза.

Опустил голову на руки.

И зарыдал.

2

Погружение. Смятение

Пламя медленно танцевало в угасающем свете заката.

Она сидела у края костровой ямы, погрузив в раскаленные угли острие танто. По металлу вилась темная рябь, и создавалось впечатление, будто это полированное дерево или локоны, намотанные на кончик пальца. Лезвие не почернело, не дымилось и не выглядело раскаленным, будто от жара кузницы. Но умный человек обязательно заметил бы, как колыхается вокруг него горячий воздух. И любой, кто хоть раз обжигался, не стал бы его касаться.

Юкико наблюдала, как растекается по лезвию свет от раскаленных углей, но в ее глазах не было и отблеска того света. Потрескивая, вздыхали кедровые бревна, в воздухе стоял давящий зной. На сердце, как и на плечи, давила тяжесть. Юкико, наконец, заметила, как дрожит воздух вокруг стали, и поняла, что практически ждет… когда снова почувствует.

Почувствует хоть что-нибудь.

– Тебе пока не нужно этого делать.

Даичи посмотрел на нее через костер, глаза его подсвечивало пламя.

– Если не здесь, то где? – спросила она. – Если не сейчас, то когда?

У старика был потрепанный вид: морщинистая кожа потемнела от слишком долгого пребывания под палящим солнцем, бицепсы покрывали следы ожогов, словно лоскутное одеяло. Устало свешивались вниз длинные усы, а коротко стриженные волосы напоминали серо-голубую тень на изрезанной шрамами голове.

– Тебе надо поспать. Завтра будет тяжелый день… – Даичи помолчал, осторожно выбирая слова. – Смотреть, как твоего отца предадут огню…

– С чего вы взяли, что я буду смотреть?

Старик моргнул.

– Юкико, ты должна присутствовать на его похоронах. Попрощаться с ним…

– Мы летели сюда из Кигена пять дней. Знаете, что происходит с телом при такой жаре через пять дней, Даичи-сама?

– Представляю.

– Тогда вы знаете, что завтра вы предадите огню не моего отца.

Даичи вздохнул.

– Юкико, прошу тебя, иди спать.

– Я не устала.

Старик скрестил руки на груди, голос его зазвенел сталью, похожей на ту, что мерцала среди пылающих углей.

– Я не буду этого делать.

– После всего, что я сделала для вас. После того, что вы забрали у меня.

Она взглянула вверх, и выражение ее лица заставило старика вздрогнуть.

– Вы – мой должник, Даичи.

Предводитель Кагэ опустил голову. Глубоко вздохнув, он кашлянул один, другой раз, вздрагивая и тяжело сглатывая. Она увидела это в его глазах, когда он смотрел на мозолистые руки, лежавшие на коленях. Кровь, которую никогда не смыть. Призрак ребенка, который так и не родился. Образ матери, которая больше никогда не обнимет дочь.

Ее матери.

Он произнес лишь одно слово, которое отдавало горечью желчи.

– …Хай.

Даичи подхватил стоявший рядом кувшин с красным саке и поднялся, как человек, идущий на казнь. Встав рядом с Юкико на колени, он достал танто из костра.

Юкико не подняла глаз от пламени. Она расслабила пояс на талии, сбросила с плеч уваги и прикрыла грудь ладонями. Ее ирэдзуми блестела в свете костра: красивая девятихвостая лисица на правом плече указывала на принадлежность к клану Кицунэ, а императорское солнце на левом означало, что она служит Сёгуну. Юкико вскинула голову и убрала волосы со знака Йоритомо. Несколько прядей все еще цеплялись за влажную плоть.

Когда Даичи поднял нож, воздух между ними заколыхался.

– Ты уверена?

– Нет господина, – она тяжело сглотнула, – нет хозяина.

Он поставил кувшин с саке на пол между ними.

– Хочешь что-нибудь…

– Даичи, просто сделайте это.

Старик глубоко вздохнул и молча прижал танто к чернилам.

Когда лезвие коснулось кожи, каждый мускул тела Юкико сжался. Воздух наполнился шипящими звуками, словно на сковороду бросили жарить свежую рыбу, и запах подугленного мяса и соли заглушил запах горящего кедра. Изо рта вырвался сдавленный стон, и Юкико закрыла глаза, борясь с криком, клокочущим у нее в груди. Она услышала, как пахнет ее собственная горящая плоть.

Пронзительно.

Обжигающе.

Мыслями она потянулась к потоку тепла, ждавшему ее прямо за дверью. Перья, мех и когти, большие янтарные глаза, сотрясающее пол рычание. Тигр, которого она нашла в разорванных штормом грозовых тучах и теперь любила больше всего на свете.

Буруу…

ЮКИКО.

Боги, как больно, брат…

ДЕРЖИСЬ ЗА МЕНЯ.

Она прильнула к его мыслям, словно к горе из прохладного камня посреди пылающего моря. Даичи убрал сталь с ее плеча, потянув за собой мертвенно-бледный слой татуированной кожи. Клинок, убивший ее любовника Хиро. Клинок, который был в ее руках, когда она прикончила сёгуна Йоритомо после выстрела, забравшего жизнь ее отца. Пять дней и тысячу лет назад. Юкико выдохнула, когда боль немного притупилась, и на секунду у нее возникло желание повернуться к Даичи и попросить его остановиться. Но она чувствовала в себе силу грозового тигра, и дышать становилось гораздо легче. Юкико не хотелось, чтобы эта мерзкая метка осталась на ее коже.

Любая боль лучше, чем это.

Она посмотрела на стоявшую рядом бутылку саке. Мысли Буруу омывали Юкико, как летний бриз.

ТЫ БЫЛА СИЛЬНОЙ ЦЕЛЫЙ ДЕНЬ. НА СЕГОДНЯ ХВАТИТ, СЕСТРА.

Дрожащими пальцами она дотянулась до бутылки и сделала глоток жидкого огня, который был гораздо прохладнее, чем сталь в руке Даичи. Спиртное обожгло ей язык и горло, обещая забвение, из которого она так стремилась вырваться всего несколько минут назад. Выбор между болью и пустотой. Между жизнью и существованием.

В ту темную ночь выбора у нее не было.

– Хочешь, чтобы я остановился? – спросил Даичи.

Она сделала еще один глоток, сдерживая слезы.

– Забери это у меня, – прошептала она. – Всё забери. Совсем.

* * *

Юкико закрыла воспаленные глаза, пульсирующие кровью.

Земля казалась размытым пятном, пространство между взмахами крыльев Буруу заполняли падающие листья. В воздухе уже чувствовалось легкое дыхание холода. На дебри Йиши тихо опускалась осень. Кроны высоких деревьев уже увядали, постепенно меняя яркий изумрудный наряд на хрупкий золотистый, а листья начинали скручиваться и ржаветь.

Они летели над всем этим буйством красок. Бледная девушка, закутанная в траур, ее черные длинные волосы развевались на пронизывающем ветру. Хрупкий юноша в грязных лохмотьях с темными проницательными глазами. Величественный зверь, легко рассекающий небо огромным взмахом механических крыльев.

Кин сидел на спине Буруу, держась за Юкико. Одной рукой он обнимал ее за талию, другая, вся в крови, безжизненно висела вдоль тела. Он был сильно истощен, плечи и голова поникли. Юкико чувствовала его жар через одежду, слышала слабое дыхание. Во рту у нее пересохло, желудок сжимался от страшных воспоминаний. Прошло почти два месяца с тех пор, когда она видела его в последний раз – этого мальчика, который спас ей жизнь, который пожертвовал всем, чтобы освободить Буруу. В хаосе, воцарившемся после смерти Йоритомо, в пылу беспорядков, угрожающих началом гражданской войны, и в интервалах между её речами она тратила каждую свободную минуту на его поиски. Призывала городские ячейки Кагэ быть начеку. Часами летала на границе Йиши в надежде увидеть его. Они были в долгу перед Кином. В огромном, неоплатном долгу. И, наконец, нашли его…

– С тобой точно всё в порядке, Кин-сан? – произнесла Юкико через плечо, пряча озабоченные глаза за темными стеклами очков.

– Пойдет, – выдохнул он. – Только рука кровоточит…

– До деревни еще примерно час. Продержишься?

Он медленно кивнул.

– Я потратил больше месяца, чтобы добраться сюда. Так что еще час меня не прикончит.

– Да уж. Хотя блуждание по Йиши в одиночку могло бы, – ответила Юкико. – Ты шел не в ту сторону – прямо к Черному храму. Мог наткнуться на о́ни или боги знают на что еще. Деревня Кагэ находится к северо-востоку отсюда.

– Я знаю. – Он кивнул. – Как только я понял, что меня преследуют броненосцы, я попытался увести их от крепости. Не хотел никого подвергать опасности.

Юкико улыбнулась, наклонилась и пожала Кину руку. Ей следовало догадаться. Такой же самоотверженный, как всегда, о себе почти не думает. Мысли ее лились беспорядочным потоком, в груди толкались разнообразные чувства: радость – потому что они нашли его, чувство вины – потому что на это ушло так много времени, и настоящий страх перед тем, как близко смерть подобралась к нему. Плюс к этому – его тело, прижавшееся к ее, его рука на ее талии. Смятение чувств, адреналин и угасающая жажда крови Буруу, бьющаяся в такт с ее частым пульсом.

Она глубоко вдохнула и медленно выдохнула.

– Постарайся немного отдохнуть, Кин-сан. Теперь ты в безопасности.

Они направлялись к деревне Кагэ, а за ними всё еще тянулись клочья дыма от сорванных с неба броненосцев. Кин положил голову ей на спину и закрыл глаза, дыхание замедлилось, усталость взяла верх. Под ними мерно работали мускулы Буруу, который летел, прищурив янтарно-золотые глаза, блестевшие, как угли в кузнице. Гладкие перья и густой мех цвета тающего снега на самых высоких вершинах Йиши. На задней части тела – длинные извилистые черные полосы. Грозовой тигр. Арашитора. Последний из своего рода во всей Шиме.

Его мысли переплетались с ее мыслями, образы эхом отражались в головах друг друга, они были связаны узами более глубокими, чем кровные. Юкико и Буруу. Буруу и Юкико. С каждым днем всё труднее и труднее сказать, где заканчивалась она и начинался он. Способность говорить с животными, проникая в их разум, называлась в древних сказаниях Кеннингом, но это название не отражало того, что с ними происходило. Ведь их связь была больше, чем просто обмен слабыми и неуклюжими словами. Это наследство отца, его дар, основа для дружбы, которая бросила вызов сёгуну и положила конец империи.

Это напоминание. Право по рождению. Благословение.

Или проклятие?

МАЛЬЧИШКЕ ПОВЕЗЛО, ЧТО МЫ НАШЛИ ЕГО РАНЬШЕ ДЕМОНОВ.

Она вздрогнула, когда мысли Буруу проникли в нее чуть громче, чем обычно. Небо сразу казалось слишком ярким, а голова – слишком маленькой.

Я знаю. Западные склоны так и кишат ими в последнее время.

ГЛУПО С ЕГО СТОРОНЫ. НО Я ВСЕ РАВНО РАД, ЧТО ОН В БЕЗОПАСНОСТИ.

Так и должно быть. Ты даже не назвал его детенышем обезьяны.

НУ, НЕ ГОВОРИ ЕМУ ОБ ЭТОМ. МНЕ НАДО ПОДДЕРЖИВАТЬ ГРУБУЮ МАНЕРУ ПОВЕДЕНИЯ.

Она засмеялась, но смех тут же оборвался. Юкико подняла очки и потерла пальцами глаза. В основании черепа запульсировала боль, и отголоски мыслей Буруу колким эхом понеслись к вискам. Боль была ледяной и жгучей одновременно.

ГОЛОВА ТАК И БОЛИТ?

Совсем чуть-чуть.

ТЫ УЖАСНАЯ ЛГУНЬЯ, ДЕВОЧКА.

Бывают недостатки и похуже. Учитывая все обстоятельства.

ЭТА БОЛЬ ПРОДОЛЖАЕТСЯ УЖЕ НЕСКОЛЬКО НЕДЕЛЬ. ЭТО НЕНОРМАЛЬНО.

У меня есть дела поважнее, чем головная боль, Буруу.

ХОРОШО, ЧТО У МЕНЯ НЕТ.

Ты слишком сильно беспокоишься.

ЗАТО ТЫ СЛИШКОМ МАЛО.

Ты же знаешь, как у нас говорят: Кицунэ приглядывает за своими.

Юкико прижалась к спине могучего зверя, почувствовала биение его ярко-красной крови, плавное движение полета. Она провела руками по перьям арашиторы, следуя гладким, как стекло, линиям на плечах, пока кончики пальцев не коснулись металла, обрамляющего его искалеченные крылья. Перья были отрублены сумасшедшим, которого не стало лишь месяц назад.

По крайней мере, теперь, когда Кин вернулся, он сможет подправить тебе крылья. Эта штуковина, кажется, готова развалиться. Сколько еще до линьки?

ТЫ ТАК ЖЕ ИСКУСНО МЕНЯЕШЬ ТЕМУ, КАК И ЛЖЕШЬ.

А ты становишься настоящим мастером уходить от ответа.

Грозовой тигр глухо рыкнул.

НОВЫХ ПЕРЬЕВ НЕ БУДЕТ ЕЩЕ НЕСКОЛЬКО МЕСЯЦЕВ. ПОКА НЕ ОТРАСТЕТ ЗИМНЕЕ ОПЕРЕНИЕ.

Юкико вцепилась пальцами в гладкие перья там, где смыкались шея и плечи. Его любимое место.

И что потом?

В КАКОМ СМЫСЛЕ?

Я имею в виду, что ты будешь делать потом, когда снова сможешь летать самостоятельно?

А ТЫ КАК ДУМАЕШЬ?

Не знаю. Может, улетишь домой? Забудешь все как страшный сон.

ХОЧЕШЬ СКАЗАТЬ, БРОШУ ВАС.

…Да.

ПОСЛЕ ВСЕГО, ЧЕРЕЗ ЧТО МЫ ПРОШЛИ?

Это не твоя война. И не твой дом. Ты можешь улететь прямо сейчас и забыть обо всем, что здесь произошло.

ТЫ ЗНАЕШЬ, ЧТО ЭТО НЕ ТАК.

Неужели?

ТЫ ЗНАЕШЬ МЕНЯ, КАК ЗНАЕШЬ СЕБЯ.

Я ничего не знаю, Буруу.

ТОГДА ЗНАЙ. НА ЗЕМЛЕ, ПОД ЗЕМЛЕЙ, НА НЕБЕ – ВЕЗДЕ, ГДЕ БЫ Я НИ БЫЛ, Я – ТВОЙ. НИКОГДА ТЕБЯ НЕ ОСТАВЛЮ. НИКОГДА НЕ ПОКИНУ ТЕБЯ. МОЖЕШЬ БЫТЬ УВЕРЕНА ВО МНЕ, КАК УВЕРЕНА В ВОСХОДЕ СОЛНЦА И ЗАХОДЕ ЛУНЫ. ПОТОМУ ЧТО ТЫ – СЕРДЦЕ МОЕ.

Она положила голову ему на шею, обняла и вдохнула. Шрам от ожога на ее плече заныл далекой болью. Последние несколько недель с Буруу были как во сне: полеты в столицы кланов и разговоры с людьми, огонь, вспыхивающий в их глазах, когда она говорила. В Кигене горожане выложили сотни памятных камней на том месте, где погиб ее отец. Их прибытие в Каву, столицу драконов, привело к пятидневным беспорядкам. В городе Йама, где проживает ее собственный клан, Кицунэ, с ними обращались как с героями. Вся страна была готова к восстанию. Чтобы сбросить оковы старой Империи и создать что-то новое.

И всё же память осталась. Горе превратилось в медленно тлеющую ярость. Отец… Его кровь у нее на руках. Его смерть у нее на руках. Она не пришла проститься с ним, не видела пламя его погребального костра. Не хотела смотреть, как огонь поглотит опухшее, раздутое нечто, в которое превратилось его тело. И с тех пор не была у него на могиле, чтобы возжечь благовония, помолиться или упасть на колени и плакать.

Она не пролила и слезинки со дня его смерти.

Юкико посмотрела через плечо на прижавшегося к ней Кина: тихое дыхание, гладкая кожа, вздрагивающие ресницы. Одна рука искала ее, другая прижималась к перьям Буруу. Она в окружении тех, кто о ней заботился. И всё же…

И всё же…

Часть меня чувствует, что я все еще в ловушке Кигена. Я вижу, как Йоритомо смотрит на меня поверх дула железомёта. Его руки залиты кровью его сестры. Мне хочется кричать. Хочется проникнуть в его голову и снова убить его.

ЙОРИТОМО БОЛЬШЕ НИКОМУ НЕ СМОЖЕТ НАВРЕДИТЬ. ОН МЕРТВ. ЕГО НЕТ.

Его дух всё еще вокруг нас. В красных небесах и черных реках. В могилах солдат, на полях кровавых лотосов и на умирающей земле. Династия Казумицу разбита, но Гильдия Лотоса по-прежнему существует – даже без сёгуна. Они – раковые клетки в сердце нашего народа.

Она покачала головой, почувствовав теплый прилив ярости в груди, внезапный и бурный. И сжала руки в кулаки. Она вспомнила жар пламени на коже и крики умирающих гильдийцев, когда броненосцы дождем посыпались с неба. Из-за них. Из-за нее.

И это казалось правильным.

Даичи и Кагэ говорят правду. Гильдию нужно сжечь.

И ТЫ СТАНЕШЬ ИСКРОЙ? ВСЕГО ЛИШЬ НЕСКОЛЬКО НЕДЕЛЬ НАЗАД ТЕБЕ КАЗАЛОСЬ НЕМЫСЛИМЫМ УНИЧТОЖИТЬ ДАЖЕ ОДНУ ЖИЗНЬ. А СЕЙЧАС…

Несколько недель назад мой отец еще был жив.

ЭТО ПУТЬ КРОВИ. ЭТО РЕКА ИЗ КРОВИ, СЕСТРА. И ХОТЯ Я С РАДОСТЬЮ КУПАЮСЬ В НЕЙ, Я НЕ ХОЧУ ТЯНУТЬ ТЕБЯ ЗА СОБОЙ. НЕ ХОЧУ, ЧТОБЫ ТЫ В НЕЙ УТОНУЛА.

Он истек кровью у меня на руках, Буруу. Ты не знаешь, каково это.

Я ЗНАЮ, ЧТО ЗНАЧИТ ТЕРЯТЬ, ЮКИКО. СЛИШКОМ ХОРОШО ЗНАЮ.

Тогда ты знаешь, что я должна делать.

Грозовой тигр вздохнул. Его взгляд устремился вниз, к древнему лесу, он будто смотрел в будущее – покрытое пятнами еще более глубокого красного цвета, чем отравленное небо над ними.

ЧТО МЫ ДОЛЖНЫ ДЕЛАТЬ.

Мы?

ВСЕГДА.

Буруу нырнул во мрак, наполненный тихим ропотом.

ВСЕГДА.

* * *

В спальне стояла дрожащая полночная тишина, на стенах мерцали блики свечей, словно рассвет, подглядывающий через рябь осенних листьев. Сквозь полуприкрытые ресницы Юкико наблюдала за игрой теней. Веки казались налитыми свинцом. И знакомая пропитанная кровью боль, что мучила ее уже несколько недель, пульсировала внутри черепа. Кулаки к вискам, глубокий вдох. Сжать зубы, сосредоточиться на ноющем шраме на плече, только бы не вернуться мыслями во тьму. В место, где лежал ее отец, холодный, мертвый, где пепел от сожженных пожертвований коркой застыл на его лице. В место, где она была беспомощной. Маленькой. Испуганной.

Она провела кулаком по губам.

Больше никогда.

Низкое рычание Буруу заставило Юкико ненадолго забыть о боли в голове и в теле. Она закрыла глаза и попыталась прибегнуть к Кеннингу, чтобы понять, почему он заворчал. Но когда она проникла в его сознание, мир вспыхнул – ярко и громко. Ее голову заполнили самые разнообразные звуки – крик, и писк, и скрежет когтей, и сотни крошечных жизней вспыхнули во мраке. Сова, парящая в бархатной тьме (найти-убить-съесть, найти-убить-съесть), в длинных тенях прячется крохотное покрытое мехом существо, чье сердце отчаянно отстукивает (спокойно-спокойно-сиди-спокойно), пересмешники, свернувшиеся в своих гнездах (тепло-и-безопасно, безопасно-и-тепло), вой одинокой обезьяны (го-о-олод). Очень много звуков. Слишком много. Никогда в жизни Юкико не было так невообразимо шумно. Задыхаясь, она закрыла Кеннинг, словно заперла непослушного ребенка в пустой комнате у себя в голове. Она приоткрыла веки и, прищурившись, посмотрела на площадку.

В тени стояла фигура.

Высокие скулы и серо-стальные глаза. Она была укутана в пятнисто-зеленую ткань цвета леса. На талии – элегантный старомодный меч вакидзаси, ножны которого украли летящие золотые журавли. Длинная челка черной бахромой закрывала часть лица, почти скрывая шрам от ножа, идущий зигзагами со лба до подбородка.

Еще одно наследие от Йоритомо.

– Каори.

Дочь Даичи пряталась в полной темноте, настороженно глядя на грозового тигра.

– Он не причинит тебе вреда, – сказала Юкико. – Заходи.

Немного поколебавшись в нерешительности, Каори быстро проскользнула мимо Буруу. Арашитора смотрел на нее блестящим янтарным взглядом. Его крылья, одетые в металл, слегка дернулись, и он со вздохом и шипением поршней откинул голову и взмахнул хвостом, по которому побежали широкие ленивые волны.

Спальня занимала десять квадратных футов и была сделана из неокрашенного дерева, с широкими окнами, которые глядели в море ночи. Аромат сухой глицинии смешался здесь со сладким дымом свечи, стараясь прогнать боль, которая пульсировала в висках Юкико. Она со вздохом легла в неубранную постель.

– Часовые доложили, что вы вернулись, – сказала Каори.

– Прости, что не зашла к тебе и Даичи-сама. Устала.

Каори посмотрела на нее критически, плотно сжав губы. Ее взгляд задержался на пустой бутылке из-под саке у изножья кровати.

– Ты выглядишь ужасно. Заболела?

– С кораблями гильдии покончено. – Юкико положила руку на лицо, заглушив слова рукавом. – Они больше не представляют для нас угрозы.

– Ваш гильдиец отдыхает. Он ранен. И весь в синяках. Но Старая Мари говорит, что он поправится.

– Он не мой гильдиец. И на самом деле он больше не гильдиец.

– Конечно.

– В любом случае спасибо, – ее тон смягчился. – Твой отец чтит меня своим доверием. Я знаю, что вам было непросто принять Кина.

– Я искренне сомневаюсь в этом, Танцующая с бурей.

– Не называй меня так.

Воцарилась неловкая тишина, нарушаемая только шепотом сухих листьев и громовым дыханием арашиторы снаружи. Юкико закрыла глаза рукой, надеясь услышать удаляющиеся шаги Каори. Но та просто застыла, как стрекозы в бамбуковой долине, где Юкико провела свое детство. Уравновешенно. Неподвижно.

Наконец Юкико с раздраженным вздохом выпрямилась. Боль у основания черепа вспыхнула с новой силой, вонзив свои когти в спинной мозг.

– Я устала, Каори-сан.

– Без сомнения. И наверняка мучишься жаждой. – Серо-стальные глаза метнулись к пустой бутылке из-под саке. – Но у нас есть новости от агентов из Кигена.

В презрении Каори она почувствовала сильную нерешительность, тяжесть.

– С Акихито всё в порядке?

– Относительно в порядке. Он не может покинуть Киген, пока перекрыто движение поездов и неболётов. Но за ним присматривает местная ячейка. – Каори подошла к окну, избегая своего отражения в темном стекле. – В городе царит хаос. Бусимены Тигра едва-едва поддерживают мир. Каждый день у нас появляются новые сотрудники. Разговоры о войне звучат повсюду.

– Но вы же этого хотели, не так ли? Тело дергается без головы.

– Гильдия стремится вырастить новую.

Юкико моргнула сквозь туман головной боли.

– Что это значит?

Каори вздохнула, расправляя челку по лицу и опустив обведенные тушью глаза.

– Мне не очень хочется говорить тебе об этом…

– О чем, Каори?

Женщина посмотрела на свои ладони, облизнула губы.

– Лорд Хиро жив.

Юкико будто под дых ударили. Холодный кулак страха выбил воздух из легких. Она почувствовала, как завертелась у нее перед глазами комната, как ушел из-под ног пол – и она провалилась в манящее ничто. И всё ж ей как-то удалось подняться на ноги, сохранить равновесие и притвориться, что она чувствует себя нормально, а не пришельцем в чужой шкуре.

Она всё помнила. Видела, как он лежал на покрытых потом простынях в свете задыхающейся луны, играющем на гладкой коже и напряженных мускулах. Его губы, мягкие, как облака, с привкусом соли, прижавшиеся к ее губам в полуночной тиши. Как распахнулся в крике рот, когда она вонзила клинок ему в грудь, а клюв Буруу оторвал ему правую руку. И как летели в разные стороны горячие брызги багряного цвета.

Как такое может быть? Он мертв. Они убили его.

Я убила его.

– О, боги, боги, – прошептала она.

– Мне жаль, – сказала Каори, всё еще глядя в темноту. – До нас доходят только слухи. И у нас остался только один агент, который может свободно перемещаться по территории дворца. Но мы знаем, что Хиро – один из трех претендентов на титул Даймё. По слухам, он пользуется полной поддержкой Гильдии Лотоса. Как только он станет лордом клана, он потребует себе трон сёгуна.

– Но это же безумие. – Юкико попыталась сглотнуть, но во рту было сухо, как в пустыне. – Почему его поддержали другие кланы?

– С династией Казумицу их связывают клятвы верности.

– Но Хиро по крови не Казумицу. Династия умерла вместе с Йоритомо.

– Есть еще один человек из рода Казумицу, который пока жив.

Юкико нахмурилась, пытаясь очистить свои мысли. Сконцентрироваться. Буруу вскочил на ноги, зарычал, и его жар эхом разнесся по коридорам ее разума. Она чувствовала ночных птиц, порхающих за оконным стеклом. Обезьян, прыгающих по деревьям. Крошечные жизни и крошечные удары сердца – сотни ярких точек, светящихся в Кеннинге. Так сложно думать. Нужно закрыть их. Дышать.

– Я не…

– Аиша жива.

В голове у нее вспыхнули воспоминания. Йоритомо на арене Кигена. В его глазах – ненависть и ярость. Рукой он вытирает кровь, что сочится из раны на щеке.

«Нет, моя сестра не предавала тебя. И всё же она осмелилась молить о прощении».

Юкико согнулась пополам, сложив руки на коленях.

«Но не получила его».

В глазах у нее потемнело, и эта тьма, распускаясь черным цветком, проникала в голову, вызывая мучительную боль.

ЮКИКО?

– Хиро закрепит свое требование на трон, создав династический союз с последней из выживших наследниц династии. – Каори говорила так, словно произносила траурную речь. – Он и Аиша должны пожениться.

Темнота накрыла Юкико. Внезапно и тихо. Как смерть. Без колыбельной. Без налетевшего ветра. В комнате раздался странный звук – как будто что-то мокрое ударилось о стекло. Каори вздрогнула и, прищурившись, посмотрела через окно спальни в темноту. На стекле растекалось небольшое пятно крови. Еще один удар – на сей раз в дальнюю стену. И еще один.

И еще.

Каори повернулась к девушке и увидела, что та согнулась от боли.

– Юкико?

ЮКИКО!

В окно врезался воробей, ударившись головой и размозжив череп о стекло. А за ним другой, и еще один, и еще. Десятки крошечных тел врезались в стены спальни, в потолок, в окно. Каори выхватила из ножен вакидзаси и взмахнула им. Лезвие блеснуло в свете свечей. Лицо Каори побледнело от страха, когда удары плоти о дерево стали греметь, словно гром, а мягкие дышащие тела и хрупкие кости полились дождем.

– Дыхание Создателя, что это за чертовщина?

Юкико стояла на коленях, прижав руки к вискам, лоб – к полу. Глаза закрыты, лицо искажено страданием, зубы оскалены. Она слышала всё – удары тысяч сердец в темноте, тысячи жизней, тысячи искр – горячее, чем солнце. Их голоса звучали у нее в голове, вызывая чувство тошноты – черное, жирное, затаившееся в самой глубине ее тела, смешавшееся со вкусом губ Хиро и горькими словами, которые он произнес перед тем, как она убила его. Она убила его…

Боги, я убила его.

«До свидания, Хиро…»

СЕСТРА.

Буруу. Пусть они прекратят.

ОНИ? ЭТО ТЫ. ТЫ.

Я?

ТЫ КРИЧИШЬ. ПЕРЕСТАНЬ КРИЧАТЬ.

– Прекратите, – выдохнула она.

Каори схватила ее за плечо и крепко сжала.

– Юкико, что происходит?

Бьются в маленьких грудных клетках крошечные сердца. Под оперением и кожей пульсирует теплая кровь. Врезаясь в стены, они разбиваются и, окровавленные, падают в могилу из опавших листьев. Глаза их горят ярко, зубы скрежещут, у них в голове кричит девушка. Кричит и кричит. Им больно… чего она хочет… почему не может остановиться… надо заставить ее замолчать… заставить замолчать.

– Юкико, перестань кричать.

СЕСТРА, ПЕРЕСТАНЬ КРИЧАТЬ.

Костяшки пальцев, импульсы и тысячи, тысячи искр.

– Прекратите!

Ее крик прозвучал в ночи, глаза расширились и налились кровью, темными прядями упали на лицо волосы. И, наконец, воцарилась тишина, словно молот упал и замер. И нарушал ее лишь один звук – звук маленьких, еще теплых тел, падающих во тьму. Доски пола под ногами были забрызганы яркими красными пятнами. Юкико потрогала нос и почувствовала, как размазывается по губам теплая липкая жидкость. Пульс в висках бился в такт песне ее сердца, мысли Буруу крепко обнимали ее, тепло Кеннинга уходило в холодную и пустую тьму, точно вода после наводнения.

Каори встала на колени рядом с ней, всё еще сжимая клинок в дрожащем кулаке.

– Юкико, ты в порядке?

Она поднялась на ноги, размазала кровь по лицу тыльной стороной ладони, выскочила за дверь и обняла Буруу за шею. Она снова упала на колени, он был рядом с ней, прикрыл ее своими заводными крыльями. Вкус крови на губах, распухший нос. В голове гулко звучало эхо. Искры каждого животного в лесу, там, в темноте, вспыхивали ярче, чем когда-либо.

«До свидания, Хиро…»

Она все чувствовала.

– Боги, что со мной происходит?

3

Первая и единственная причина

Во сне Юкико видела охваченные огнем броненосцы.

Золотой трон и юношу с глазами цвета моря.

Он улыбался ей.

Днем ей было некогда. Она навещала Кина в лазарете. Обсуждала с советом Кагэ атаку броненосцев. Потом – свадьбу Хиро. Переживала из-за смерти маленьких теплых существ, которые разбились о стены ее спальни. С вялостью уверяла, что с ней всё порядке. Ловила недоверчивые взгляды.

Боль в голове росла и множилась с каждым днем – мысли существ из дикой природы проникали всё дальше, впиваясь всё глубже острыми занозами. Но каждую ночь она останавливала это, приложившись к бутылке саке в попытке притупить боль, приглушить звуки. Обжигающий глоток действовал как удар тупым предметом, сбивал ее с ног, погружая в прекрасное бесчувствие, в милосердную бархатную тишину.

Она сидела с бутылкой в руках, борясь с желанием швырнуть ее в стену. Посмотреть, как она разлетится на тысячу осколков, разрушить то, что не подлежит ремонту.

Разрушить.

Буруу беспокоился из-за постоянного белого шума у нее в голове. Но если он и думал о ней меньше, наблюдая, как каждое утро ее рвет мутной жижей, в его мыслях она этого не ощущала.

Когда на третий день она поднялась с первыми лучами солнца, боль снова факелом вспыхнула у нее в голове, словно старая подружка широко распахнула объятия. В пустом желудке плескалась муть от выпитого спиртного, и похмелье дрожащими пальцами впилось в череп до самых костяшек. За завтраком Юкико сидела вместе с остальными жителями деревни, избегая встречаться глазами с настороженным взглядом Даичи и глотая собственную желчь, словно лекарство. Был почти полдень, когда она добралась до лазарета и спросила Старую Мари, как чувствует себя Кин и можно ли ему прогуляться.

Она слишком долго откладывала это.

Кладбище находилось на тихой поляне, охраняемой вековыми деревьями суги. Вокруг искрами вспыхивали сотни крошечных жизней. Жар и пульс Буруу рядом с ней были настолько сильны, что вызывали тошноту. Из-за воспаленных глаз и пульсирующей боли в голове лес показался ей размытым пятном. Она вспомнила, как саке помогло ей, когда Даичи сжигал татуировку – тогда она впала в забвение. Она вспомнила отца, утопившего свой дар в спиртном и дыму.

Не хочу, чтобы со мной так произошло.

Вздох.

Просто мне сейчас нужно.

Она посмотрела на знак у своих ног – его имя, высеченное на могильной плите.

Думаю, с каждым днем я все больше и больше понимаю тебя, отец.

Во рту было сухо и ощущался вкус пепла, язык едва ворочался. Кеннинг горел в сознании, а перед глазами стояла картина с десятками маленьких переломанных тел, разбросанных по дереву, которым была отделана ее комната. Сквозь увядающую зелень со стоном прорывался ветер, Бог грома Райдзин стучал в барабаны, с неба сыпался легкий дождь. В алтаре тлели благовония, устремляясь к небу тонкой струйкой.

– Хочешь, поговорим об этом?

Кин стоял неподалеку, глядя на нее блестящими, как сталь, глазами, по ресницам стекали капли дождя. На нем были серая куртка и штаны, свежие повязки на руках и ногах, а на шее и подбородке виднелись старые шрамы от ожогов. Юкико заметила, как он изменился за время своего побега из Кигена – похудел, возмужал, загорел до черноты. Его когда-то выбритый череп теперь покрывала темная щетина. Короткие рукава куртки не скрывали крепкой мускулатуры и странных металлических штыков на его теле. Юкико вспомнила, как стаскивала атмоскафандр, когда Кин чуть не сгорел, как выдергивала из его тела черные извилистые кабели, осклабившиеся штекерами. Сейчас от его атмоскафандра остался только медный пояс, набитый различными инструментами и приборами – единственное, что он оставил себе от металлической кожи, которую носил бо́льшую часть своей жизни.

– Нет, – ответила она. – Спасибо.

– Твой отец любил тебя, Юкико. И знал, что и ты любила его.

– Этим его не вернуть.

– Не вернуть. Но ты можешь сделать так, чтобы его смерть была не напрасна.

– Кин, я же сказала, что не хочу об этом говорить. Пожалуйста…

Он закусил губу, глядя в землю.

– Ты кажешься… какой-то другой. Ты изменилась. То, что вы сделали с этими неболётами…

– И об этом я тоже не хочу говорить.

Она опустилась на колени возле могилы отца и вцепилась пальцами в землю. Грязь на бледной коже, капли дождя, стекающие по щекам вместо слез – ей бы поплакать. Она видела лицо Йоритомо, его глаза, прищурившиеся в прицеле железомёта, слышала его голос, звучавший у нее в голове.

«У тебя есть только то, что я позволю тебе иметь. Ты есть только то, кем я позволю тебе быть».

Она сжала руки в кулаки и закрыла глаза. Она встала, подняв лицо к небу, но холодный дождь на ее щеках так ничего и не смыл. Буруу расправил крылья и встряхнулся, как мокрый пес. Его мысли звучали так громко, что она вздрогнула.

ТЫ ДОЛЖНА ОТПУСТИТЬ ЕГО, ЮКИКО.

Я не могу просто забыть, что случилось, Буруу.

Я ЧУВСТВУЮ В ТЕБЕ ЯРОСТЬ. ОНА РАСТЕТ С КАЖДЫМ ДНЕМ. ЕСЛИ ТЫ ЧУТЬ РАССЛАБИШЬСЯ, ОНА ВЫЖЖЕТ ВСЕ ВОКРУГ ТЕБЯ. ДОТЛА. ВСЕ.

И что теперь? Мне зарыдать? Поплакать по отцу, как испуганная маленькая девочка?

ЧТОБЫ ПОПРОЩАТЬСЯ, НУЖНА СМЕЛОСТЬ. ПОСМОТРЕТЬ НА УТРАТУ И ПОНЯТЬ, ЧТО ЭТО НАВСЕГДА. СЛЕЗЫ ИНОГДА НАДО КОВАТЬ.

Она уставилась на могилу, ее вздох звучал, словно порыв ветра, пролетевший сквозь деревья.

– Хиро жив.

– Что? – прошептал Кин, вытаращив глаза.

– Гильдия поддерживает его как даймё клана Тора. Он собирается жениться на леди Аише. Сесть на трон сёгуна. Мы должны его остановить.

– Хиро, – Кин сглотнул, – в роли сёгуна…

Она представила юношу с глазами цвета моря, вспомнила легкость, появляющуюся от одной лишь его улыбки. Все сладкие слова ни о чем, которые он шептал ей в часы между закатом и рассветом, прикасаясь к ней так, как никто и никогда раньше. Прижимал ее к себе, обнимал обнаженные плечи. Она представила ту самую руку, которую они оторвали от тела. Его прекрасные глаза. Когда она уложила его на камни, он все еще не верил, что она вонзит танто ему в грудь.

Ей нужно было добить его. Разорвать его на части. Вспороть гладкую кожу и перерезать горло.

– Ты все еще любишь его?

Юкико удивленно моргнула. Кин внимательно наблюдал за ней сквозь прикрытые ресницы. Его пальцы скользнули по запястью, поиграли с металлическим контактом. Ей вспомнился день, когда они впервые встретились на «Сыне грома». В ту ночь они стояли на носу и с азартом вдыхали свежесть шторма, а дождь смывал все их страхи.

– Хиро?

– Хиро.

– Конечно, нет, Кин. Я думала, что убила этого ублюдка. Я надеялась, что он мертв.

– Я… – Его пальцы дернулись, и он сунул руки за пояс с инструментами, взметнув мертвые листья под ногами. – Неважно. Забудь.

Юкико нетерпеливо вздохнула. Боль снова тугим обручем сжала голову, в ушах загромыхали импульсы жизни вокруг. Промокший. Несчастный. Кого он хочет обмануть?

– Кин, говори, что хотел, черт тебя возьми.

– Мне не хочется выглядеть идиотом. Не знаю, как сказать. – Он взмахнул рукой, показав на памятные таблички вокруг. – И кладбище, наверное, не лучшее место для этого разговора.

– Яйца Идзанаги, да в чем дело?

Он прикусил губу, посмотрел ей в глаза. Она видела, как слова вскипают у него в горле, давят на кадык, пытаются разрушить преграды, чтобы хлынуть потоком.

– Когда я шел сюда после смерти Йоритомо… так долго… я много думал о том, что для тебя важно. Я знаю, сейчас все смотрят на тебя. Война еще не закончена… я понимаю. Не знаю, как всё это должно происходить. Я всю жизнь прожил в Гильдии. Не знаю, что… происходит между мужчинами и женщинами…

Юкико приподняла бровь.

– То есть я знаю, что происходит… – поспешно добавил Кин. – Я имею в виду, я понимаю, что и как… и что должны быть цветы и стихи тоже как-то… но…

Юкико сжала губы, стараясь сдержать улыбку, которая почему-то казалась предательской и неуместной. Теперь ничего не сжималось в груди, да и дышать стало чуть легче. Его простота. Такое милое стеснение и неловкость. Это так здорово.

Она помнила.

Кин провел рукой по голове, бросил умоляющий взгляд в небеса.

– Я же сказал, что буду выглядеть идиотом…

– Неправда, это не так.

ПРАВДА. НАТУРАЛЬНЫЙ ИДИОТ.

Да тише ты.

ДА ЭТО ЖЕ АДИЩЕ, КЛЯНУСЬ. КОГДА Я ПОПАДУ В ЗАГРОБНЫЙ МИР И БУДУ ЖДАТЬ НАКАЗАНИЯ ЗА ГРЕХИ, МУЧИТЬ МЕНЯ БУДУТ ИМЕННО ЭТИМ. ОБЕЗЬЯНЬИ ДЕТИ-ПОДРОСТКИ. СРЕДИ МОРЯ БЕЗНАДЕГИ. ТОНУТ В ЛУЖЕ ИЗ СОБСТВЕННЫХ СЛОВ.

Лицо ее озарилось улыбкой.

Кин смотрел ей в глаза. Мягкий взгляд, полный безмолвной надежды. Надежды, заставившей предать всё, чем был Кин – семью, Гильдию, образ жизни. Надежды, побудившей его подарить Буруу механические крылья, благодаря которым они оба освободились из тюрьмы. Без него Буруу остался бы рабом Йоритомо. Без него она, вероятно, была бы уже мертва. Он отказался от всего. Сбросил металлическую кожу, которую носил, проделал длинный путь, чтобы найти ее.

Для такого требуется не только надежда.

Но и мужество.

– Я просто хочу, чтобы ты знала…

Сила.

– …Я скучал по тебе.

Любовь?

Юкико моргнула и открыла рот, чтобы ответить. Она чувствовала, как ноги будто приросли к месту, живот крутило, а сердце колотилось в груди в такт буре над головой.

С тихим фырканьем Буруу ушел в лес.

– Кин, я…

– Всё в порядке. Я понимаю, ты едва ли чувствуешь то же, что и я…

– Я не знаю, что чувствую. У меня и времени не было, чтобы думать об этом.

– Если бы ты что-то чувствовала, ты бы знала. Для этого не нужно думать.

– Кин, последний человек, которого я любила, пытался убить меня.

Она произнесла это и ощутила медный привкус на языке, старая рана снова засочилась кровью. Ее первый в жизни мужчина, первая любовь…

– Я бы никогда не причинил тебе вреда, – сказал он. – Никогда бы не предал тебя. Никогда.

– Я знаю.

– Прости. Я не хотел давить на тебя. Просто… я хотел, чтобы ты знала.

– Ты мне небезразличен. – Она взяла его за руки и смотрела на него, пока их взгляды не встретились. – Правда, Кин. Я беспокоилась о тебе. Мы все время искали тебя. И сейчас ты здесь… и от этого мне легче дышать. Ты даже не представляешь насколько.

– Представляю. – Он так сильно сжал ее пальцы, что стало больно. – Ты для меня – всё. Всё, что я сделал – я сделал из-за тебя. Всё. Только из-за тебя. Ты – первая и единственная причина.

Пока они стояли, глядя друг другу в глаза, лес вокруг них закипел. Она чувствовала тепло его кожи сквозь пропитанную дождем ткань. Он провел большими пальцами по ее ладоням, и какая-то часть ее захотела почувствовать его руки на ней, почувствовать тело, прижавшееся к ней, почувствовать хоть что-нибудь кроме боли и ненависти, растущих внутри нее раковой опухолью. В животе у нее вдруг запорхали бабочки, во рту высохло, ладони вспотели. Его губы приоткрылись, он быстро и неглубоко дышал, по коже стекала вода. Почти незаметно он придвинулся ближе, и она почувствовала, как на секунду ускользнула его внутренняя неуверенность, смытая легким дождем. Казалось, что внешний мир стал дальше на тысячу миль.

Она потянулась ему навстречу, закрыла глаза.

Его мягкие губы легко прикоснулись к ее губам, нежным, как падающие лепестки. Она вздохнула, и внутри вспыхнула искра, разгораясь в яркое пламя. Он был удивительно неуклюжим, руки вздрагивали, словно крылья раненой птицы, и он чуть не потерял равновесие, когда она крепко прижалась к нему. Она чувствовала стук сердца в его груди, его губы раскрывались навстречу ее губам. Она чувствовала, как просыпается ее тело, будто от сна без сновидений, и как пробегают по коже легкие искры. Впервые за несколько недель она чувствовала себя живой. Чувствовала.

Живой.

Она прижала его руки к себе, расслабляя его напряженные мышцы кончиками пальцев. Она ощутила, как внутри нее возникает желание, выкованное молнией и ослепляющим дождем, голодное и горячее, заставляющее ее впиваться пальцами в его кожу, прикусывать его губы. Ее сердце не билось – грохотало, ее кровь поднималась приливом. А неуверенность, гнев, голоса леса – всё это наконец затихло…

– Танцующая с бурей!

Крик, пронзительный и настойчивый, расколол тишину вокруг них на тысячи сверкающих осколков. Она моргнула, отстранилась, пытаясь отдышаться. Посмотрела в ту сторону, откуда доносился голос и шорох мертвых листьев под ногами.

– Танцующая с бурей!

К кладбищу бежал юноша, задыхаясь и покраснев от напряжения. В спешке он поскользнулся и чуть не упал. Остановившись перед Юкико, он согнулся пополам, переводя дыхание и вытирая пот с глаз. Он был старше нее на несколько лет, крупный, с кривой линией подбородка и похожим на фарш лицом, будто кто-то сильно избил его, когда он был ребенком.

– Такеши? – Юкико положила руку ему на плечо. – В чем дело?

Он потряс головой, сложив руки на коленях. Он всё еще тяжело дышал – как пойманная рыба. Пришлось ждать, пока он заговорит. Он выглядел так, словно бежал от леди Идзанами, самой Матери Тьмы.

– Скауты на западной возвышенности… В одной из ям-ловушек…

Юкико почувствовала страшный удар внутри. Словно получив приказ, Буруу спрыгнул на поляну в шквале мертвых листьев, шерсть его встала дыбом, а воздух наполнился электричеством. Глаза горели, и вокруг зрачков плавилось золото янтаря. Западная возвышенность находилась недалеко от Черного храма, где она и арашитора летом сражались с целым легионом демонов ада. Если эти существа вели разведку на возвышенности возле ям-ловушек, значит, они подбирались к деревне и один из детей Темной Матери потерялся в нижнем лесу…

– Боги, еще один о́ни? – спросила Юкико.

– Нет. Это хуже, чем демон.

Такеши сплюнул на опавшие листья у своих ног, качая головой.

– Еще один гильдиец.

* * *

На протяжении всего полета Юкико чувствовала прикосновения Кина – сильные руки, но бережные объятия. Мягкое дыхание щекотало ей шею. Теплое, как огонь. Боль возвращалась, словно верная собака – в голове звенело, у основания черепа скрежетало.

Обхватив шею Буруу, она пыталась не обращать внимания на руки Кина у себя бедрах, игру мускулов у него на груди, когда он прижимался. Она провела пальцами сквозь перья арашиторы и почувствовала тепло его мыслей, которые становились всё ярче с каждым мгновением.

Ты подозрительно молчишь.

О ЧЕМ?

Не увиливай.

УПРЕКАЕШЬ МЕНЯ ЗА УВИЛИВАНИЯ. ПОСЛЕ ТОГО КАК СКАЗАЛА МАЛЬЧИШКЕ, ЧТО НЕ ЧУВСТВУЕШЬ НИЧЕГО, А ПОТОМ, ДАЖЕ НЕ ДУМАЯ, НАКИНУЛАСЬ НА НЕГО С ПОЦЕЛУЯМИ.

Я… Он заставил меня почувствовать что-то, Буруу. Что-то, что мне нужно прямо сейчас.

М-М-М.

Ну, говори. Сними камень с сердца.

Грозовой тигр вскинул голову и облетел крепость из переплетенных ветвей деревьев суги. На кончиках его крыльев сверкали вспышки молний. Юкико слышала его голос. Громкий, как надвигающаяся гроза, своенравный, как горы вокруг. Он так сильно напоминал ей отца, что она почти чувствовала запах дыма из трубки. Она вспомнила зверя, с которым бродила по Йиши – высокомерного, гордого, яростного. Тогда он был животным. Да, умен, но всё же движим инстинктами, а не разумом. Сейчас он стал другим: свирепая хитрость в нем сочеталась с человеческой способностью к рассуждению. И Юкико чувствовала, как желание высказать свое мнение бурлило внутри него, как родник, пока он, наконец, не остановился.

СОВСЕМ НЕ ПОНИМАЮ ВАШЕ ПЛЕМЯ. У НАС, АРАШИТОР, САМКА ВЫБИРАЕТ САМЦА С САМЫМИ СИЛЬНЫМИ КРЫЛЬЯМИ И САМЫМИ ОСТРЫМИ КОГТЯМИ. У САМЦОВ НЕТ ВЫБОРА. СОВСЕМ. ОН – ПРОСТО РАБ ИНСТИНКТОВ И ЖЕНСКОГО ЗАПАХА.

Звучит ужасно.

ЗАТО ПРОСТО. У ВАС, ЛЮДЕЙ, ВСЕ ЭТИ ВЗГЛЯДЫ И ОБМЕН СЛЮНЯМИ. СПАРИВАНИЕ У ВАС ЗАПРЕДЕЛЬНО ОСЛОЖНЕНО БЕЗО ВСЯКОЙ НУЖДЫ.

Боги, пожалуйста, не используй это слово…

ДРУГИЕ ВАРИАНТЫ ЕЩЕ МЕНЕЕ ВЕЖЛИВЫ.

Ну да, а обычно ты – просто образец изысканных манер?

Грозовой тигр взревел, спустился ниже, так что чуть не задел брюхом верхушки деревьев. С закрытого тучами неба пошел легкий дождь.

СКАЖИ-КА, КОГДА ВЫ ПРИЖИМАЕТЕСЬ ЛИЦАМИ…

Целуемся.

ЭТО ДЕМОНСТРИРУЕТ ЛЮБОВЬ?

Да.

А ЯЗЫКАМИ?

…Что?

СКАЖИ ЧЕСТНО, ДЛЯ ЧЕГО ВЫ ПРИЖИМАЕТЕСЬ ЯЗЫКАМИ?

Ради всего святого, как…

СЕСТРА, ДА ТЫ ДЕМОНСТРИРОВАЛА СВОИ МЫСЛИ НА ВЕСЬ ЛЕС. ТАМ ПРЯМО ВЕСНА НАСТУПИЛА. ПОТНАЯ ПРИЛИВНАЯ ВОЛНА ЕДВА СДЕРЖИВАЕМОГО ПОДРОСТКОВОГО ВОЖДЕЛЕНИЯ ЗАТОПИЛА ВСЕ ВОКРУГ.

О Боги, правда?

ОБЕЗЬЯНЫ ОСОБЕННО… Э-Э… ВОЗБУДИЛИСЬ.

Она прижала кулаки к вискам, взглянула через плечо на Кина.

НУ, ВОЗМОЖНО, ВОЗБУДИЛИСЬ – НЕВЕРНОЕ СЛОВО…

Да, Буруу, я поняла. Спасибо.

ЗАВОЛНОВАЛИСЬ?

Буруу…

ИХ РАСПИРАЛО ЖЕЛАНИЕ. ТАК ПОЙДЕТ?

О Боги, остановись!

Верхушки деревьев расступались, как вода, когда они спускались между кронами, и за ними на землю падали потоки срезанной зелени. Вдали от яркого дневного света Юкико стянула очки на шею и провела рукой по глазам.

Ты правда слышал всё, что я чувствовала?

ПРЕКРАСНО СЛЫШАЛ. КАК ГРОМ. КАК ЕСЛИ БЫ Я ЧУВСТВОВАЛ ЭТО САМ.

Она прикусила губу, прислушиваясь к слабой какофонии звуков на краю подсознания.

Раньше Кеннинг никогда не был таким, Буруу. Твои мысли звучат громче, чем когда-либо. Если я слушаю, я слышу даже животных, которые находятся далеко отсюда. Все эти импульсы и жизни накладываются друг на друга. И это… оглушающе.

ОТЕЦ НИКОГДА НЕ РАССКАЗЫВАЛ ТЕБЕ ОБ ЭТОМ?

Он никогда не говорил мне о своем даре. Но он утопил свой Кеннинг в спиртном и дыме. Может, поэтому? Может, с возрастом он становится громче? Или, может, взорвав мозг Йоритомо, я что-то повредила себе?

Она вздохнула и провела пальцами по его перьям.

Я ничего не понимаю, брат…

Они кружили над рощицей гинкго, над их узловатыми ветвями и двухлопастными листьями, залитыми дождем. Мягкий запах гниения зелени смешивался с густым ароматом осени и свинцом бури в небе. Где-то вдалеке грохотал гром, будто облака были огромными броненосцами, которые взрывались, горели, раскалывались на части и падали с небес. Где-то в голове у Юкико слышались отзвуки криков, слабых, металлических. Влажность была невыносимой, тело ныло, пот смешивался с дождем, в уголках глаз щипало.

– Вот они, – сказал Кин.

Двое молодых людей примерно ее возраста стояли на краю широкой ямы-ловушки. Буруу расправил свои шестерни и сдал назад, стараясь аккуратно приземлиться в этом неудобном месте. Юкико и Кин соскользнули с него и двинулись вперед, пробираясь по корням и зеленым кустарникам. Буруу крался сзади, вытянув хвост, как кнут.

Юкико вздохнула с облегчением, узнав в молодых людях Исао и Ацуши. У первого были длинные темные волосы, собранные в пучок, угловатые черты лица, подбородок, покрытый слишком мягким для усов и бороды пушком. Второй же – маленький и жилистый, с длинными ловкими руками и темными волосами, заплетенными в косы, сжимал длинное копье с одним изогнутым лезвием.

Парочка накрыла ладонями кулаки и поклонилась.

– Привет, ребята, – пробормотала Юкико. – Что-то вы далеко забрались.

– Мы были в разведке, Танцующая с бурей, – сказал Исао.

– Разведка? Вы же обычно подглядываете через дыру в стене бани?

Юноши посмотрели друг на друга, затем – на острые когти Буруу. Грозовой тигр зарычал, долго и басом, переводя взгляд с Исао на Ацуши, но в голове у Юкико этот рык отозвался теплым смехом.

ЖЕСТОКОСЕРДАЯ.

Так и должно быть. Они видели меня голой.

ТЕПЕРЬ БУДЕШЬ МУЧИТЬ ИХ ДО КОНЦА ЖИЗНИ?

Ну, еще несколько годков точно.

– М-мы искали о́ни, – пробормотал Ацуши. – Нам велел Даичи-сама. Поступали сообщения о демонах, перемещающихся в глухих лесах. Их число снова растет.

– Они нас ненавидят, – сказал Исао. – Дети Эндзингер не спят, Танцующая с бурей.

– Почему ты так ее называешь? – Кин хмуро посмотрел на него. – У нее есть имя.

Исао барабанил пальцами по своей боевой дубинке – тэцубо с шипами из твердого дуба, – рукоять которой была обмотана полосами старой гладкой кожи. Он мельком взглянул на Кина, пока тот говорил, но оставил его слова без ответа. Ацуши не сводил глаз с Юкико, будто Кина вообще здесь не было.

Юкико взглянула на яму-ловушку. Она была размером двадцать кубических футов – достаточно большая, чтобы в нее мог свалиться о́ни. Сверху ловушку забросали ветками, и те, кто не знал о предупреждающих знаках вокруг, вряд ли бы ее заметили. И судя по дыре, туда провалился кто-то не больше человека.

– Мы нашли это час назад. – Исао указал на ловушку боевой дубинкой. – Должно быть, это случилось прошлой ночью. Следы ведут с юга.

– Вы говорили с ним?

– Нет. – Исао покачал головой. – Мы лишь заметили, что он похож на гильдийца, поэтому послали Такеши найти вас и Даичи-сама. Я не собираюсь говорить с этим проклятым лотосменом. Ты же знаешь, они ядовиты.

Юкико увидела, как он бросил на Кина короткий злобный взгляд.

Как он нас нашел?

МОЖЕТ, ВОСПОЛЬЗУЕШЬСЯ ЯЗЫКОМ ПО ПРЯМОМУ НАЗНАЧЕНИЮ И СПРОСИШЬ?

Юкико высунула вышеупомянутый язык и закатила глаза.

Очень смешно.

Буруу подкрался к яме и заглянул за край, расправив крылья. Он фыркнул, и зрачки в его янтарных глазах сузились до толщины клинка. Его хвост мел из стороны в сторону, быстро изгибаясь.

ИНТЕРЕСНО.

Юкико подкралась к нему, обняла его за шею и тоже заглянула в дыру. На нее смотрели два выпуклых красных глаза. Она увидела существо, напоминающее человека с осиной талией и абсолютно плоским лицом. С головы до ног оно было покрыто какой-то плотно прилегающей пленкой коричневого цвета, гладкой и блестящей. А из шара размером с дыню на его спине тянулась целая гроздь из восьми хромированных конечностей, будто какой-то безглазый металлический паук слился с его плотью.

Рука Юкико рефлекторно потянулась к танто за ее спиной, в голосе чувствовалось отвращение:

– Что это, черт возьми?

4

Доппельгангер[1]

Пощечина была идеальной. Достаточно сильной, чтобы вызвать слезы на уже покрасневших и опухших глазах и заставить голову девушки мотнуться. Но не настолько сильной, чтобы разбить губу или оставить след, который не исчезнет в скором времени. Надзиратель заорал, и ей в лицо брызнула слюна.

– Отвечай, сучка!

Девушка плакала, склонив голову на грудь, лицо закрывали спутанные волосы. Ее рыдания эхом отскакивали от сырого камня тюремной камеры, под ногами валялась тонкая солома. Запястья скованы наручниками, предплечья покрыты длинными порезами от ножей. На вспухшей щеке разодрана кожа, которая теперь медленно заживает. Голые ноги в синяках, со следами свежих ранок. Проницательный человек заметил бы, что это следы укусов крыс.

За последнюю неделю терпение надзирателя практически закончилось. Каждая служанка, находившаяся под его присмотром, формально была дворянкой – теоретически у них были семьи, которые могли бы надавить на даймё Тора и заставить вернуть их домой. Конечно, если нового лорда клана когда-нибудь выберут. Даже после их ареста развалившаяся судебная система так и не выдвинула никаких официальных обвинений. Таким образом надзиратель оказался в незавидном положении: ему приходилось, так сказать, наводить справки о своих заключенных, чтобы знать, можно ли применить пытки каленым железом или водой, которые являлись обычным делом во время допросов в тюрьме Кигена.

На этой работе запросто можно было спиться.

Надзиратель схватил девушку за горло, откинул ее голову назад, чтобы она могла видеть его глаза. Он увидел неприкрытый страх, расширенные зрачки, бледную щеку, мокрую от слез.

– Ты служила леди Аише. – Он усилил хватку, и в горле у девушки захрипело. – Твоя хозяйка часами шепталась с девчонкой Кицунэ, замышляя убийство собственного брата. Ты же всё знала!

– Она всегда… отсылала нас вон, – прохрипела девушка. – Всегда…

– Ты – шпионка Кагэ! Мне нужны имена, я хочу…

– Надзиратель!

Этот окрик прозвучал в камере неожиданно, приказным тоном. Надзиратель обернулся и увидел возле камеры двух бусименов в броне с черными полосами. Между ними стоял человека в сшитом на заказ кимоно насыщенного алого цвета.

Волосы мужчины были заплетены в замысловатую косу, украшенную золотым шпильками. Он выглядел достаточно симпатичным и очень серьезным. Плоское, как ладонь, лицо, прищуренные глаза, как будто он слишком много читал при свете лампы. На талии скрещены чейн-катана и вакидзаси – дайсё, означавшее, что перед тобой знатный член военной касты. В одной руке он сжимал красивый искусной работы железный веер. На гладко выбритой и сильно выступающей вперед челюсти – дорогой механический респиратор. Мужчине было чуть за двадцать, но его должность обычно занимали люди старше сорока.

– Магистрат Ичизо. – Надзиратель отпустил девушку и поклонился. – Нас никто не предупреждал о вашем визите.

– Очевидно. – Мужчина перевел взгляд на девушку, скрючившуюся на камнях. – Значит, так вы относитесь к своим подопечным? Придворной даме? Вы позорите себя и бесчестите нашего господина, надзиратель.

– Прошу прощения, уважаемый магистрат. – Надзиратель поклонился. – Но у меня приказ раскрыть всех агентов и пособников Кагэ…

– И вы считаете, что пытки служанок приблизят вас к ним?

– Каждая из девушек служила шлюхе и предательнице леди Аи…

Удар настиг надзирателя так быстро, что тот не заметил его вовремя. Железный веер Ичизо попал ему прямо по лицу, оставив небольшую рану на щеке. Звук удара затих, и наступила тяжелая тишина, нарушаемая только тихими рыданиями девушки.

– Вы говорите о последней дочери династии Казумицу, – прошипел Ичизо. – В ее жилах течет кровь первого сёгуна, и следующий наследник этой империи вырастет в ее чреве. – Он сунул веер в рукав. – Так что следи за своим языком.

Надзиратель потрогал рану на щеке и опустил глаза.

– Простите, магистрат. Но главный казначей требовал…

– Главный казначей Нагахара подал в отставку два часа назад. Потрясения, произошедшие в жизни общества, нанесли тяжелый урон его здоровью. Он удалился в свое загородное поместье с благословения нашего лорда даймё Хиро.

Надзиратель мысленно вздохнул.

Итак, еще одна смена власти.

По последним сведениям на пост руководителя дзайбацу Тора претендовали три аристократа: два старших министра и молодой Железный самурай, который потерял руку (и практически жизнь), защищая Йоритомо-но-мию от его убийцы. Теперь, как оказалось, время дипломатии подошло к концу. За последние две недели приспешники Хиро убили четырех высокопоставленных министров – придворные махинации, которые неизбежно заканчивались схватками с применением катан дуэлянтов и клинков убийц. Обычные же бойцы, подобные надзирателю, оказались заложниками тех и других: с одной стороны, они были связаны клятвой верности даймё, с другой – до конца не понимали, кто сейчас, черт возьми, исполняет эту роль.

– Это варварство закончится. – Взгляд магистрата бродил по камере. – Служанок госпожи Аиши проводят во дворец и поместят под домашний арест. Я лично поговорю с девушками о том, как с ними обращались, пока они находились у вас.

– Эта уже была ранена, когда пришла, – пробормотал надзиратель. – Я попросил лекаря обработать ее раны, чтобы она не подцепила заразу.

– А укусы крыс?

– Я…

– Я знаю, откуда взялись ее раны, надзиратель. Я читал отчет. Множественные ножевые ранения. Избита до крови, рана на щеке, несколько дней провела в коме. Ей повезло, что она сбежала от Танцующей с бурей. И вы тем не менее считаете, что она была в сговоре с девчонкой Кицунэ?

– У этой шл… – надзиратель закашлялся, – …в покоях леди Аиши было много секретов. И некоторые девушки вполне могли знать о них.

– Этой девушке едва исполнилось семнадцать.

– При всем уважении, магистрат, но убийце Йоритомо-но-мии было шестнадцать.

– И вы решили выбить секреты повстанцев из девушки, которую та же убийца уже практически избила до смерти?

– Мне приказали вести расследование…

– Ваша преданность достойна восхищения, надзиратель. Но ваша неуверенность, на кого ее направить, вызывает серьезную озабоченность. Вам следует подумать о своем будущем.

Глаза магистрата блестели над респиратором.

– Мой благородный кузен, даймё Хиро, расстроится, если вы тоже отправитесь в отставку по состоянию здоровья.

– Я понимаю, господин магистрат. – Надзиратель кивнул. – Благодарю за наставление.

– Немедленно развяжите ее.

Надзиратель расстегнул наручники девушки и побледнел, заметив кровоподтеки на ее запястьях. Ичизо оттолкнул его плечом, накинул на нее свою мантию, чтобы прикрыть от любопытных взглядов. И поспешил вывести ее из камеры.

– Всё кончено, милая, – его голос звучал мягко, словно перышко. – Всё кончено.

Девушка продолжала плакать, обхватив себя обеими руками, пока магистрат вел ее по каменному коридору. Надзиратель слышал звук тяжелых сапог: еще несколько бусименов направлялись в тюрьму, выкрикивая приказы своим людям освободить других девушек. Он чувствовал это вокруг себя – страна балансировала на лезвии ножа. Всё обещало кровавую битву между кланами. Повстанцы Кагэ расползались по городу, словно раковая опухоль. Самураи метались, точно избалованные дети, и единственное, что их волновало – как занять трон.

Надзиратель снова вздохнул, ему хотелось вернуться к обычной жизни. Когда солдат знал, что значит его преданность. Это было совсем недавно. За несколько дней до того, как Танцующая с бурей разрушила его мир.

Он вышел из камеры и отправился на поиски выпивки.

* * *

– Ваши покои, я полагаю.

Они стояли в широком дворцовом коридоре в окружении четырех бусименов, и запах дыма от поездки на моторикше по-прежнему ощущался на коже. Всю дорогу девушка, прижавшись лбом к окну, смотрела на город Киген во всей его нищете и несчастьях. Торговые прилавки стояли пустые и заброшенные, под колесами хрустело битое стекло. Туда-сюда сновали люди в богатых одеждах, сутуля плечи и бросая нервные взгляды из-под сделанных на заказ защитных очков. Мимо проплыла пустая залитая кровью арена, и через высокие железные ворота они въехали на дворцовую территорию. За стенами чахли низкорослые сады, а под ногами пылился серый камень, покрытый крошкой битого бутылочного стекла. Осень, наконец, одолела ужасный летний зной, и все же, куда бы девушка ни взглянула, вокруг преобладал цвет пламени. В воздухе стоял сильный запах трута в ожидании искры.

В ожидании пожара.

Магистрат Ичизо открыл дверь, и девушка посмотрела на маленькую знакомую комнату: неубранная постель, перевернутые ящики, по полу разбросана одежда. Она заметила засохшее пятно крови на плетеной циновке и коснулась пальцами корочки на щеке. Воспоминания об ударах ножа по предплечьям, об ударе в лицо были свежи и реальны в ее сознании.

– Простите, пожалуйста, за беспорядок, – извиняющимся тоном произнес Ичизо. – Должно быть, другой министр приказал произвести обыск. Прошлый месяц был… бурным. Уверен, в самое ближайшее время порядок будет восстановлен.

– Благодарю вас, мой господин.

– Вы… не помните меня?

Девушка качнула головой.

– Простите, мой господин.

– Мы встречались на последнем весеннем празднике. – Ичизо мягко улыбнулся. – На банкете сэйи-тайсёгуна. Мы говорили о поэзии. Сравнивали сильные стороны Хамады и Норитоши. С теплотой вспоминаю тот вечер…

Она снова взглянула на него, все еще придерживая руками его накидку на плечах, и ее лицо вдруг исказилось, словно воск свечи в горящем камине. Она обняла его и горько заплакала, прижимаясь к его груди, чтобы заглушить рыдания. Магистрат был озадачен, он не знал, прижать ее к себе или оттолкнуть. Он кивнул окружавшим его бусименам, и они отступили, чтобы она сохранила лицо.

– Успокойтесь, моя дорогая. – Он неловко похлопал ее по плечу. – Не компрометируйте себя.

– Это было так ужасно. – Горячие слезы впитывались в алый шелк. – П-последнее, что я помню – как девушка Кицунэ ударила меня. А потом я очнулась в этой камере, и они кричали на меня, называя пр-предательницей. О Боги, у Йоритомо-но-мии не было служанки более преданной, чем я…

– Тихо-тихо. – Он попытался одновременно обнять и оторвать ее от своей груди, но потерпел неудачу. – Они больше не причинят вам вреда. Вам нельзя покидать эти комнаты без сопровождения, но обращаться с вами будут с уважением. Клянусь честью.

– Спасибо, лорд Ичизо. Да благословят вас Боги.

Она встала на цыпочки и поцеловала его, мягко, словно летний дождь, спускаясь губами по его щеке, пока, наконец, не коснулась его губ. И прижалась к ним немного дольше, чем требовал благодарственный поцелуй, заодно прильнув всем своим телом к его. Он вырвался с нервной улыбкой, выпрямился и поправил кимоно.

– Очень хорошо, очень хорошо, – слегка прокашлялся он. – Вы хорошо выполняли свои обязанности. Хорошо.

Ее препроводили в комнату, всю в слезах, промокающую глаза рукавом. Ичизо поклонился и вышел, захлопнув и заперев за собой дверь. На щеках его играл легкий румянец. Девушка стояла среди бардака и продолжала рыдать, довольно громко, чтобы ее было слышно сквозь стены. Когда шаги по полированным доскам затихли, она, всё еще плача, отсчитала сотню ударов сердца. И наконец убрала руки от лица, и слезы остановились, будто кто-то мгновенно высушил их.

Она смотрела внутрь себя, в теплую бездну глаз под ресницами, прислушиваясь к пустоте в своей голове. Тихо и безмолвно. Почти на свободе. Потом она двинулась к умывальнику, к чистой воде и душистому мылу, намереваясь смыть запах тюрьмы с кожи.

Проходя мимо зеркала, она взглянула в него и мельком увидела свое отражение. На мгновение ей стало страшно. Ее вдруг охватило стойкое чувство, что из зазеркалья на нее смотрит незнакомка. Конечно, длинные темные волосы, стройное тело, пухлые губы бантиком – всё это было ее. Но лицо казалось абсолютно чужим. Оно принадлежало другой девушке, которую она не знала и о которой не переживала совсем. Слабачка, чью кожу она носила.

Девушка скинула с себя тряпки и накидку и уставилась на свое тело в зеркале. Потеки фальшивых слез на коже, которую она щипала, пока та не покраснела и не опухла. Ножевые раны, которые она нанесла себе на руки. Щека, которой она ударилась об угол собственного комода. Вспомнила, как визжали и бились в ее руках крысы, когда она прижимала их к своему телу. Она была готова на все, чтобы вызвать жалость и смягчить сердца, которые она жаждала вырвать.

В голове ярко вспыхнуло желание разбить отражение. Сжав руки в кулаки, она смотрела на своего двойника – крохотную сломленную девушку, которой она притворялась.

– Ты – смерть, – прошептала она. – Холодная, как зимний рассвет. Безжалостная, как Великое солнце. Ты играешь роль. Играй хорошо – так, чтобы даже ты сама в это поверила. Но всегда помни, кто ты. Что ты.

Она указала на стекло, и шепот ее прозвучал резко, как звук клинков.

– Ты – Кагэ Мичи.

5

Куколка

В желудке холодно забурлила тошнота, пузырясь и поднимаясь вверх, к самому кончику языка.

Из мрака ямы-ловушки на Юкико смотрели кроваво-красные глаза – полированное стекло на гладком, как кость, безротом лице. Тело существа покрывала коричневая пленка, напоминающая старую кожу, но блестящая и эластичная, со складками на стыках. Красовавшийся на груди мехабак, весь обсыпанный транзисторами, и вьющиеся по телу кабели говорили о том, что перед ней представитель Гильдии. Из спины торчало несколько тонких хромированных конечностей, будто довершая жуткий портрет арахноида.

– Что это, черт возьми? – выдохнула Юкико.

– Лже-особь. – Кин нахмурился, поглаживая щетину.

– Что?

Юкико взглянула на стоявшего рядом Кина, всё еще держа руку на рукоятке танто. Буруу маячил за плечом и, прищурившись, глядел в яму. От тепла, исходящего от его шерсти, по коже Юкико побежали мурашки – теперь ей был знаком этот запах озона и мускуса, наполняющий воздух, пронизанный электричеством.

– Они создают роботов из плоти для Гильдии. – Кин пожал плечами. – Это обслуга, которая работает в капитулах. Глашатаи, которые выкрикивают время на улицах городов. Еще они делают хирургические операции, вживляют импланты новорожденным, ну и всякое такое.

Четыре пары глаз уставились на него, будто на гайдзина.

– Они создают роботов… это такие машины… которые имитируют живых существ. – Он неопределенно махнул рукой. – Поэтому их называют лже-особи.

– О Боже, – выдохнул Ацуши.

– И что эта штука здесь делает? – потребовал объяснения Исао.

– Я что, похож на того, кто читает чужие мысли? – спросил Кин.

Исао взглянул на Юкико.

– Если бы мы были одни, я бы сказал тебе, на кого ты точно похож, гильдиец.

Кин заморгал и открыл рот, чтобы возразить, как вдруг из ямы донеслось шипение и скрежет. Как будто из чрева ржавой металлической змеи вырвалось полуутверждение, полувопрос.

– Гильдиец? – Существо наклонило голову, глядя на Кина. – Ты Киоши?

От этого имени по коже Юкико пробежал холодок, скользкий и неприятный. Непрошенное напоминание о том, кем и чем был Кин в прошлом. Имя давно почившего отца, занимавшего высокое и весьма уважаемое положение, перешло к его единственному сыну, как принято в Гильдии. Сам он называл себя, заключенного в металлическую оболочку, Кином. Имя чужака. Врага. Лишь потом она обнаружила мальчишку под латунными доспехами. Прежде, чем он…

– Заткнись! – Исао поднял тэцубо, очевидно, не ожидавший услышать, как существо говорит. – Закрой свой рот, а то я вобью твой череп в плечи, ублюдок.

Лже-особь подняла руки. Семь металлических конечностей одновременно взметнулись. Восьмая дернулась, выплюнув ливень синих искр, и опустилась к ноге гильдийца.

– Я никому не причиню вреда, – прошипело существо. – Клянусь Первым Бутоном.

– Каким еще, черт возьми, Первым Бутоном? – прорычал Исао.

– Руководитель Гильдии Лотоса, – сказал Кин. – Ему подчиняются все Вторые Бутоны в каждом капитуле.

– И вы, блин, клянетесь им, будто он бог?

Кин посмотрел на Исао, а затем снова повернулся к существу в яме.

– Что ты здесь делаешь? – спросил он.

– Ищу вас, Киоши-сан.

Ищет его?

– Меня зовут Кин.

– Вы… отказались от имени отца?

– Его имя – не твое дело, – заговорила Юкико сквозь зубы. – На твоем месте я бы перестала задавать вопросы и начала отвечать на них.

Лже-особь отвела взгляд своих гладких стеклянных глаз. Юкико могла поклясться, что существо поникло и съежилось.

– Прости меня, Танцующая с бурей.

– Какого черта ты тут делаешь? Что тебе надо?

Отливающие серебром руки беспомощно зашевелились.

– Хочу присоединиться к вам.

– Присоединиться к нам? – хмыкнула она.

– Киош… – существо запнулось и заговорило снова: – Кин-сан – не единственный, кто мечтал вырваться из-под контроля Гильдии. Многие из нас живут в капитулах по всей Шиме, втайне мечтая о восстании. Но никто и думать не смел, что это возможно. Все боялись. Никто не хотел рисковать. Но он, – существо взглянуло на Кина с восхищением, – сделал это.

– Мы должны убить его, Танцующая с бурей. – Ацуши направил в яму копье, по острым кромкам которого стекали капли дождя. – Мы не можем доверять этому.

– Пожалуйста… – прошептала лже-особь. – Добраться до вас было нелегко…

Кин посмотрел на Ацуши.

– Когда кожа гильдийца получает катастрофические повреждения, мехабак посылает сигнал бедствия. Гильдия будет знать точно, где мы находимся.

– Ты можешь отключить маяк? – Юкико указала на медный пояс с инструментами на его талии.

– Могу. – Кин нахмурился. – Но… ты не собираешься…

Юкико повернулась к Исао.

– Вытащи это из ямы.

Они бросили вниз веревку, и Юкико с отвращением наблюдала, как гильдиец выкарабкивается из тьмы на свет. Его руки на спине при движении издавали дрожащий, щелкающий звук, как если бы на каждой конечности был улей со стрекочущими насекомыми. Светившиеся глаза придавали его блестящей оболочке кровавый оттенок. Хотя кожа выглядела влажной, грязь или пыль к ней совсем не прилипали.

Как только гильдиец добрался до края ямы, Юкико поняла, что на нем был длинный фартук с пряжками, из-за которого ему было трудно выбраться на поверхность. Исао схватил его за одну из обычных – человеческих – рук, вытащил и без всяких церемоний бросил на землю. Ацуши нацелил свою нагинату на горло существа. Юкико отступила подальше от паучьих конечностей, но гильдиец не делал никаких угрожающих жестов, просто поднял все руки, ужасно щелкая ими, медленно встал и отвел взгляд. Он дрожал. Не издававший ни звука мехабак был имплантирован на выступающей груди…

О, Боги.

– Это девушка. – Юкико нахмурилась, глядя на Кина. – Оно – девушка.

Кин пожал плечами.

– Как и все лже-особи.

– Я не знала, что в Гильдии есть женщины.

– А откуда же тогда берутся маленькие гильдийцы? – смущенно произнесла девушка, робко улыбнувшись.

Юкико нахмурилась еще больше и указала на мехабак лже-особи. Устройство стучало, перебирая шариками, которые, щелкая, летали взад и вперед по поверхности реле, радиаторов и светящихся транзисторов.

– Отключи это.

Кин в нерешительности шагнул вперед, вытаскивая из рабочего пояса отвертку и плоскогубцы. Он смутился, коснувшись руками груди гильдийки, и все время смотрел вниз, пока откручивал несколько винтов. Десятки изолированных проводов выпали наружу, когда он снял лицевую панель.

– Хм. – Он поднял крышку. – Подержи это, пожалуйста.

Лже-особь безмолвно подчинилась, дрожа всеми паучьими лапами, когда ее настоящие ладони обхватили металл. Юкико почувствовала, как ее желудок скрутило, она тяжело сглатывала, ощущая во рту привкус тошноты. Ноги дрожали. Глаза слезились. Вдали было слышно чириканье воробьев, больше похожее на вскрики, чем на пение. На деревьях над головой сидели три обезьяны, вопя и тряся ветвями. Ее окутывал жар. Руки сжались в кулаки.

ТЫ В ПОРЯДКЕ, СЕСТРА?

В порядке.

– Как тебя зовут? – спросил Кин.

– Кин, не разговаривай с ней! – рявкнула Юкико.

Он оглянулся через плечо.

– Почему бы и не поговорить? Иначе зачем я всё это делаю?

Юкико зыркнула на него, убрав с глаз промокшие от дождя волосы. Кин снова повернулся к лже-особи, вытащил еще несколько проводов и начал возиться с механическими внутренностями. Он бросил извиняющийся взгляд, снова коснувшись ее груди.

– Как тебя зовут? – повторил он.

– …Мою маму звали Кей. Ее имя перешло ко мне по наследству, как и положено.

Он помолчал, заглянул в пустые стеклянные глаза.

– А как зовут тебя?

Воцарилось долгое молчание. Юкико скрипнула зубами. Она слышала плач тысяч гайдзинских детей, когда их вели на бойню в жирных желтых внутренностях домов капитула. Рыданья и вопли, несущиеся из пламени, которое ревело вокруг Пылающих камней. Людей – подобных Юкико, – с даром Кеннинга жгли во имя нелепого Пути очищения, придуманного Гильдией. Ответ лже-особи прозвучал как треск целого клубка гремучих змей.

– Аянэ.

– Из какого ты капитула?

– Йама.

– Лисий край далеко отсюда. – Кин приподнял бровь и приступил к работе с парой ножниц для проводов. – Как ты умудрилась добраться сюда? Лже-особи не умеют летать.

– Я украла спасательную капсулу на борту лайнера Гильдии в гавани Йамы и активировала ее. – Паучьи лапы изогнулись, отбрасывая серебряные блики в воздухе. – Постаралась улететь как можно дальше. Потом шла пешком.

– А как узнала, куда нужно идти? – Кин поднял взгляд от внутренностей, и его глаза вспыхнули искрами.

– Гильдия в общих чертах знает, где находится крепость Кагэ. Они же были здесь, когда спасли вас двоих после крушения «Сына грома». Тогда же они установили триангуляционные вышки вокруг Йиши. Каждый раз, когда Кагэ передают радиосигнал, они подступают все ближе.

– Если они так много знают, почему до сих пор не собрали весь свой флот, чтобы сжечь этот лес? – рявкнула Юкико.

Лже-особь опустила взгляд на землю, упорно отказываясь встречаться с ней глазами.

– Большая часть флота всё еще наблюдает за отступлением в Морчебе. Но член Гильдии, которого вы пощадили, вернулся в Йаму с вашим посланием, Араши-но-одорико. Потери трех тяжелых броненосцев хватило, чтобы Верховные Бутоны притормозили. Вы знаете, что убитый вами капитан был героем войны? Третьим Бутоном Кигена. Адмиралом флота.

– И что?

– Они боятся вас. – Лже-особь сглотнула. – Вас и вашего грозового тигра.

Кин смотрел на нее, и воспоминание о сотне мертвых гильдийцев мелькнуло в его глазах. Юкико облизнула губы, чувствуя, как бегут по коже мурашки, когда конечности лже-особи начинают шевелиться. Она провела рукой по шее Буруу, погружая пальцы глубоко в тепло пуха и перьев.

Я ей не доверяю.

РАЗУМНО.

Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Едва ли есть много таких, как Кин.

ЧЕСТНО ГОВОРЯ, В ЭТУ ЧАСТЬ ЕЕ СКАЗКИ ПОВЕРИТЬ ЛЕГКО.

Восстание внутри Гильдии? Нет, они просто рассказывают нам то, что мы хотим слышать.

ТЕ, КТО РОДИЛСЯ В ГИЛЬДИИ, ПРИГОВОРЕНЫ К НЕЙ. У НИХ НЕТ ВЫБОРА. НЕТ КОНТРОЛЯ. НЕ ТАК УЖ ТРУДНО ПРЕДСТАВИТЬ, ЧТО НЕКОТОРЫЕ ГОТОВЫ СБРОСИТЬ ЭТО ЯРМО.

Мне не верится, что кто-то из них просто на цыпочках выбрался из капитула и проделал весь этот путь, чтобы найти Кина. Вероятно, это один из выживших членов экипажей сожженного нами флота. Врет, чтобы спасти свою шкуру.

МЫ ОСТАВИЛИ В ЖИВЫХ ТОЛЬКО ОДНОГО, ЮКИКО. И ТЫ ЭТО ЗНАЕШЬ.

Черт возьми, да в этом нет никакого смысла. Оно лжет.

ИМЕЕШЬ В ВИДУ, ОНА ЛЖЕТ.

Имею в виду, оно.

Скривившись, она оглядела лже-особь с ног до головы.

– Поэтому ваши руководители поддерживают Хиро? У них, видимо, не хватает духа, чтобы самим приехать сюда. В битве со мной они предпочитают рисковать мужчинами, у которых есть жены и дети, да? Пусть уж лучше они гибнут, чем их драгоценные сятеи?

– Я из Йамы. – По всем девяти функциональным рукам лже- особи как будто прошла волна, и Юкико удивилась, поняв, что существо пожало плечами. – Я не знаю, какую политику ведет Главпункт или почему Первый Бутон предложил Сятей-гасире Кенсаю поддержать представителя Тора. Но я знаю, что четыре недели назад Киген затребовал семьдесят процентов нашего сектора военного снаряжения.

Юкико тупо уставилась на существо.

– Сектор военного снаряжения создает машины, которыми по-прежнему управляет человек, – предположил Кин. – Моторикши, дезинтеграторы, двигатели для неболётов и всё такое. Я тоже этим занимался.

Юкико прищурилась.

– А над чем они работают?

– Я не знаю, Танцующая с бурей. – Еще одно гротескное пожатие плечами.

– Не называй ее так. – Кин вытащил три транзистора из мехабака. – Ее зовут Юкико.

Он перерезал последний комплект проводов, собрал внутренности устройства и засунул их обратно в корпус. Быстро закрепив на мехабаке крышку несколькими винтами, он поспешно отступил.

– Готово.

Лже-особь посмотрела на клинок Ацуши, приставленный к ее горлу. Он лишь ослабил хватку, готовый в любое мгновенье устроить кровавую бойню. Кин наблюдал за ней умоляющим взглядом. Юкико долго молчала, скрестив руки и сузив глаза. Дождь лил сильнее и сильнее: крупные прозрачные капли стучали по листьям вокруг – все промокли до костей.

Все, кроме, разумеется, лже-особи.

– Раньше я видела только черный дождь. И никогда – прозрачный. – Она повернула ладони к небу, капли стекали по ее телу, рассыпаясь и бегая, как ртуть. – Это так красиво.

Взгляд Юкико был прикован к клинку в руке Ацуши. Капли дождя сверкали на стали, как полированные драгоценные камни.

Мы должны просто получить от нее всё, что сможем, а затем похоронить.

Буруу зарычал.

А ЕСЛИ ОНА ГОВОРИТ ПРАВДУ? А ЧТО, ЕСЛИ ОНА И ЕСТЬ ТО, ЧТО ОНА ГОВОРИТ?

Никто не сбегает из Гильдии. Все это знают.

КРОМЕ ТВОЕГО КИНА.

Не называй его так.

Я НЕ ДОВЕРЯЛ ЕМУ, ПОМНИШЬ? И ВСЁ ЖЕ БЕЗ НЕГО НАС ЗДЕСЬ НЕ БЫЛО БЫ.

Я знаю.

ТОГДА ТЫ ЗНАЕШЬ, ЧТО МЫ НЕ МОЖЕМ ПОКОНЧИТЬ С ЭТОЙ ДЕВУШКОЙ НА ОСНОВАНИИ ГОЛЫХ ПОДОЗРЕНИЙ.

Юкико зашипела и потерла глаза сжатыми кулаками. Головная боль от Кеннинга скользила легким лисьим шагом, сжимая затылок свинцовыми лапами и затаив дыхание. Шум. Духота.

– Сними кожу, – сказала она.

– Что? – спросил Кин, приподняв бровь. – Зачем?

– Если мы берем эту тварь с собой, то нам не стоит тащить с собой устройство слежения. Пусть снимает кожу и мехабак, и мы закопаем их тут.

– Мехабак больше не рабо…

– Это сделка, Кин. Мы закапываем ее шкуру или закапываем эту тварь.

– Она не тварь, – нахмурился Кин. – Ее зовут Аянэ.

Исао сердито посмотрел на него и покачал головой. Юкико повернулась к лже-особи и холодно произнесла:

– Твой выбор. Не хочу казаться жестокой, но я смогу спать в любом случае.

Лже-особь взглянула на меч Ацуши, затем – на Кина. Не говоря ни слова, она начала раскручивать зажимные болты, на которых держался ее костюм. Вытянув свои гуманоидные руки, она принялась возиться с серебряным шаром на позвоночнике – ступицей размером с дыню, откуда и вырастали паучьи конечности. Она неуклюже копошилась, тихо шипя.

– Не могли бы вы помочь, Кин-сан? В одиночку это трудно.

Кин нерешительно шагнул к ней за спину и начал раскручивать болты вдоль позвоночника и расстегивать пряжки под руководством лже-особи. Юкико слышала, как по всему скользкому блестящему телу раздавались слабые хлопки, а за ними последовал влажный звук всасываемого воздуха, который устремился в вакуум. Кожа обвисла, словно стала на размер больше. Существо потянуло одной рукой молнию, идущую к основанию его черепа, а другой – идущий к пояснице. Пока Ацуши и Исао смотрели, возмущенные и очарованные, лже-особь сложилась пополам и выскользнула из внешней оболочки, словно бабочка из кокона, словно куколка, превратившаяся в нимфу.

Под оболочкой ее покрывал слой светлой ткани. Кожа ее казалась почти прозрачной. Волос на голове не было совсем: ни ресниц, ни бровей – ничего. Длинные тонкие конечности и клиновидные пальцы, плавные изгибы, усеянные штыками из черного блестящего металла. Семнадцать лет, а может, восемнадцать – не больше. Полные слегка вспухшие губы, будто ее ужалило что-то ядовитое. Хрупкие, безупречные черты лица. Она выглядела точно фарфоровая кукла, попавшая в первый же день на солнце. Прищурившись, она прикрылась рукой от света.

Необъяснимым образом Юкико почувствовала, как замерло ее сердце.

Она прекрасна.

Кин нахмурился, глядя на уставившихся мальчишек, снял свою уваги и накинул куртку на плечи бледной девушки. Юкико заметила те же разъемы в его плоти, разрушающие гладкие линии сухих мышц, которые находились в тех же точках: запястья, плечи, грудь, ключица, позвоночник. Серебряный шар всё еще держался на спине девушки, паучьи конечности колыхались, издавая ужасный нечеловеческий звук. Юкико указала на них.

– Сними и это.

– Я не могу. – Теперь, когда девушка была без кожи, ее голос звучал мягко и приятно, хотя в нем и дрожал страх. – Это часть меня. Они закреплены в позвоночнике.

– Не лги мне.

– Пожалуйста, я не лгу.

Девушка заламывала руки, всё еще щурясь от света. У нее были темно-карие глаза, и зрачки сужались до размера булавочных уколов.

– Я не могу их снять, как не могу снять ноги.

ОДНО ЦЕЛОЕ С МАШИНОЙ. КАКОЕ БЕЗУМИЕ.

Юкико нахмурилась, глядя на колышущиеся серебристые пальцы, острые, как иглы, с опухшими костяшками, блестящие от дождя. Она смотрела на ноги лже-особи, прижатые к темной влажной земле, пока не почувствовала боль в животе. Головная боль переместилась к вискам, усиливаясь у основания черепа. Шепот. Обещание.

– Свяжи ей руки. – Она взглянула на Ацуши. – Все ее руки.

Кина задел ее приказ.

– Юкико, не надо.

– Пожалуйста, не говори мне, что надо и что не надо, Кин.

Девушка сложила свои металлические руки за спиной; функционирующие конечности свернулись, как лапы умирающего паука, а сломанная безвольно повисла вдоль голени, точно мертвая рыба. Ацуши связал ее, обмотав веревку вокруг туловища и сковав руки. Глубоко вздохнув и пытаясь успокоиться, девушка подняла глаза и впервые посмотрела на Юкико. Ее голос было едва слышно среди шепота дождя.

– Спасибо, что поверили мне, – сказала она.

– Я не верю тебе.

– Тогда… спасибо, что не убили меня.

– Ну, пошли, что ли, – Юкико обратилась к мальчикам. – Исао, закопай ее кожу как можно глубже. Ацуши, пойдешь с нами. Мне нужно поговорить с Даичи.

Исао кивнул и начал расчищать место от мертвых листьев. Ацуши ткнул девушку в спину своим нагамаки так сильно, что та споткнулась. Кин протянул руку и успел подхватить ее, не дав упасть.

– Двигайся, – прорычал Ацуши.

Юкико ушла в подлесок вместе с Буруу, кожу кололо, голова пульсировала. Оглянувшись, она заметила, что Кин положил руку на узлы на спине Аянэ, поддерживая ее и помогая идти по неровной земле. Ацуши шагал сзади с темным хмурым лицом.

Аянэ опустила глаза и едва слышно зашелестела своим тихим голосом. Она была напугана, но она говорила. Проникнув Кеннингом в мысли окружающего их леса и захлебываясь болью, Юкико могла слышать каждое слово лже-особи. Видеть ее сотней пар глаз. Чувствовать сотней ударов сердца.

Из носа у нее снова закапала кровь.

– Спасибо, Кин-сан, – шептала Аянэ.

– Тебе не за что меня благодарить. – Он покачал головой. – Мы здесь делаем то, что надо делать. Юкико – хороший человек. Просто она с подозрением относится к Гильдии. Она многое потеряла из-за них и правительства. Как и большинство тех, кто здесь живет.

– Ее отец.

– И друзья.

– Неужели они меня возненавидят? Я имею в виду Кагэ?

– Наверное. – Кин оглянулся на Ацуши и его нагамаки. – Они не доверяют нам… таким, какими мы были раньше.

– Тогда почему вы здесь?

Прошло много времени, прежде чем Кин ответил. Безмолвное пространство было заполнено дождем, глухо барабанящим по навесу, словно где-то далеко целая армия колотила по земле полым бамбуком. Юкико могла видеть: Кин наблюдает за ней и за идущим рядом Буруу. Он смотрел на лес, медленно окрашивающийся в цвет ржавчины в ладонях осеннего холода. И, наконец, он пожал плечами.

– Потому что здесь то, что я люблю. Потому что я – часть этого мира, и я слишком долго сидел и смотрел, как он исчезает, надеясь, что кто-то другой его спасет.

– Значит, теперь его спасете вы, Кин-сан? Совсем один?

– Не один. – Он покачал головой. – Мы все. Вместе. Нам нужно, чтобы как можно больше людей поняли это. Чтобы как можно больше людей были готовы встать и сказать «Хватит!». Независимо от того, чего это будет стоить.

Аянэ взглянула на Кина и улыбнулась, и ее глаза засверкали, точно роса на полированном камне. Под страхом в ее голосе звучала сила, старая, как горы, нависающие вокруг них, глубокая, как земля под ногами.

– Хватит, – сказала она.

Боль разрасталась, горячая и острая, слишком сильная, слишком резкая. Юкико вырвалась, вернулась к своим мыслям, как вор, вытирая кровь с губ. Буруу искоса взглянул на нее, ничего не сказав, но высказав всё. Она смачно высморкалась и сплюнула соленую алую слюну в подлесок.

Сотни глаз следили за ними, когда они уходили.

6

Снизу вверх

Другие слуги никогда не называли ее по имени.

Для своих восемнадцати лет девушка казалась невысокой и истощенной от голода. На плутоватое лицо со впалыми щеками и острым подбородком падали как попало подстриженные волосы, черные и влажные от пота. На месте правого глаза виднелся лоскут темной кожи, на щеке – едва заметный шрам, а бровь пересекал глубокий безволосый рубец. Здоровый глаз был большим, почти круглым и настолько темным, что казался черным.

Если бы кто-то из посетителей дворца сёгуна случайно взглянул на нее, то точно обратил бы внимание на слишком бледный цвет кожи и поспорил бы, что девчонка – урожденная Кицунэ – такая же светлокожая, как и весь лисий клан. Но ее правое плечо, прикрытое грубой хлопковой тканью, не украшали никакие клановые татуировки, а это означало, что она была низкородной полукровкой – бесклановой, – пригодной только для самой черной и грязной работы.

Поэтому и прозвище у нее было соответствующим.

– Эй ты! – раздался голос. – Вонючка!

Девушка остановилась как вкопанная, шаркнув сандалиями по полированному полу, и повернулась к приближающейся домоправительнице, отведя взгляд и сложив перед собой руки. Когда перед ней остановилась пухлая напудренная женщина, девушка уставилась в пол между пальцами ног. На территорию дворца опускалась ночь, но девушка слышала отчаянное чириканье одинокого воробья, задыхающегося от маслянистой дымки лотоса. Листья в убогих садах опадали. На город Киген наползала осень, раскрашивая все в серыё и ржаво-красные цвета, пока светило солнце. Но Вонючка бродила по дворцу только после наступления темноты – чем меньше ее будут видеть при свете дня, тем лучше.

– Да, госпожа, – произнесла она.

– Куда собралась?

– В крыло для слуг, госпожа.

– Как закончишь там, опорожни горшки в гостевом крыле.

Она поклонилась.

– Хай.

– Давай иди уже. – Женщина махнула рукой. – И, ради создателя, помойся завтра. Сёгуна, может, и нет, но всё равно это – дворец. Служить здесь – большая честь. Особенно для таких, как ты.

– Помоюсь, госпожа. Спасибо, госпожа.

Низко поклонившись, девушка подождала, пока домоправительница удалится, и лишь потом продолжила свой путь. Шаркая, она побрела к комнатам для слуг, и расшатанные доски соловьиного пола скрипели и пели под ее ногами. За каждой дверью ее поджидал небольшой ночной горшок из черной обожженной в печи глины, с подарком внутри специально для нее. И каждый она переносила к яме для нечистот на заднем дворе, куда выливала вонючее содержимое. Затем мыла и брела во дворец, чтобы разнести их по комнатам. И при этом внимательно наблюдать за медленным, тщательно спланированным хаосом вокруг, за министрами и солдатами, за магистратами, которые изо всех сил карабкались к вершине власти, собираясь в крошечные жужжащие стайки.

И в самом низу – она.

Домоправительница говорила правду – служить во дворце было честью, которая редко выпадала низкородным. Такие буракумины, как она, находились на самом дне кастовой системы Шимы. Их нанимали только для выполнения тех задач, которые считались омерзительными для обычных граждан. Мужчина, не принадлежавший ни к одному клану, мог, конечно, пойти в армию и оттрубить там десять лет в обмен на настоящую татуировку. Но у девчонки-вонючки такого выбора не было, даже если бы ей захотелось покончить жизнь самоубийством в качестве пушечного мяса на войне с гайдзинами. Кроме того, с ее отцом и этот план не сработал…

Поэтому она здесь – выносит ночные горшки во дворце сёгуна. Над ней насмехаются, ее избегают. Постоянно напоминают, что она недостойна этой чести. Но, даже будучи низкородной, за два года работы в этих роскошных залах она узнала простую истину, о которой подозревала всю жизнь: какой бы благородной ни была задница, дерьмо всё равно воняет.

Возвращаясь в крыло для слуг, она просовывала ночной горшок через щель в дверях спальни, и шла дальше. На каждой комнате красовался новый блестящий замок – все служанки леди Аиши, недавно переведенные из тюрьмы Кигена, находились под домашним арестом. На самом деле, после смерти сёгуна Йоритомо многие дворцовые слуги были заключены в тюрьму по подозрению либо в содействии заговору, либо в неспособности его остановить. Но не девчонка-вонючка. Без рода, без племени, никчемная, бледная полукровка в рваных обносках. Она выплыла, как всегда. Под покровом их презрения, настороженности.

Учитывая все обстоятельства, это сыграло ей на руку.

У последней двери в ряду она встала на колени, залезла внутрь своего жалкого кимоно и достала небольшой клочок рисовой бумаги и кусочек древесного угля. Внимательно осмотрев темный коридор, она нацарапала на бумаге несколько кандзи и просунула ее в дверной проем.

«Дайякава» – было начертано на клочке.

Название малоизвестной деревушки в северных провинциях Тора, где много лет назад крестьянское восстание было легко подавлено войсками сёгуната. Для большинства это слово ничего не значило. Для девушки, заключенной в комнате, оно означало всё.

Несколько мгновений спустя в щели снова появилась записка с кандзи, нарисованными помадой.

«Кто ты?»

Итак, началось. Бумага проскальзывает в коридор, вонючка быстро читает написанное и отвечает на обратной стороне. Прислушивается к приближающимся шагам, пока девушка, заключенная в комнате, строчит новое послание и просовывает его в щель под дверью.

– Меня зовут Никто, Мичи-чан. Каори передает привет.

– Я тебя знаю? – пишет в ответ Мичи.

– Я служу во дворце уже два года, но вряд ли вы меня знаете. Я присоединилась к местной ячейке Кагэ несколько недель назад.

– Почему сейчас?

– Увидела, как выступает на Рыночной площади Танцующая с бурей. Она сказала сжать руку в кулак и поднять. И вот я здесь.

Небольшая пауза.

– Как и я.

– Можно ли сбежать из комнаты?

– Пыталась. Панели потолка прикручены болтами. На окнах – решетки.

– Зачем же вы вернулись сюда после смерти Йоритомо? Вы же знали, что вас арестуют.

– Не могла бросить Аишу.

– Вы смелая.

– Я тут кое-что подслушала. Свадьба? С Лордом Хиро? Это правда?

– Это правда. Уже разосланы приглашения главам кланов. Назначена дата. Через три недели.

– Аиша бы никогда не согласилась.

– У нее нет выбора.

– С ней можно поговорить?

– Королевское крыло охраняется как тюрьма. Аиша никогда не выходит из комнаты.

– Мне надо вырваться отсюда.

– Единственный ключ – у магистрата Ичизо.

Снова пауза.

– Ненадолго.

Никто услышала скрип шагов и тихое бормотание двух приближающихся бусименов.

– Мне пора. Зажги красную свечу в окне, когда сможешь говорить.

Быстро поднявшись, девушка схватила ночной горшок и побрела по коридору, сердце бешено колотилось в груди. Она заставила себя успокоиться – дыхание замедлилось, руки перестали трястись. Но охранники постарались обойти ее как можно дальше – ее и ее вонючее оружие, – не удостоив и взглядом. Все знали, кто она. Все знали, что на нее можно не обращать внимания. Такова судьба безродных в Шиме – с ними обращаются как с животными. Она была невидимкой. Ходила, дышала. С ней очень редко разговаривали. И никогда не прикасались. Невидимка – для всех намерений и целей.

Учитывая все обстоятельства, это сыграло ей на руку.

* * *

Когда Никто была маленькой, она думала, что облака появляются из-за дымовых труб. Она помнила, как играла со своим братом у стен завода по переработке чи в Йаме, наблюдая грязных детей, которые проходят туда через кованые ворота и бредут обратно под звуки парового свистка. Тогда она завидовала, что они работают в таком волшебном месте. Сейчас, добираясь до дома по убогим улицам Даунсайда, она чувствовала угрызения совести из-за своей детской глупости.

Завод по переработке чи у залива Киген рос как опухоль; перепутанные, словно ветви вереска, линии набухших труб и раздутые резервуары злобно пялились на лабиринты переулков грязными стеклянными глазами. Дымоходы, усеянные горящими прожекторами, выплевывали в небо смог, окутывая разрушающиеся окрестности завесой удушающего пара. Из недр завода вырывалась высокая, словно дом, ржавая труба, которая затем вилась червем на север, через вялые черные глубины реки Дзюнсей. Вдоль масляно-грязных улиц Даунсайда – самого дешевого и самого мерзкого района Кигена с покрытыми битым камнем улицами – нависали стеллажами ветхие квартирки и полуразрушенные козырьки домов. Нужно было дойти до самого дна бедности или отчаяния, чтобы решить здесь поселиться.

Именно там она и находилась все восемнадцать лет.

На одежду служанки был накинут изношенный плащ, лицо закрывал грязный платок, широкая соломенная шляпа, низко надвинутая на здоровый глаз, съежилась от палящего солнца. Когда Никто завернула за угол к своему жилищу, которое она снимала в многоквартирной башне, навстречу ей из мрака метнулась тень, тихая, как последний вздох. Огромная – размером почти с ребенка, – без ушей и только с половиной хвоста, сине-черная, точно дым лотоса. У существа была изуродованная морда с кривыми зубами, клочкастый мех, прикрывающий многочисленные шрамы. В наше время такие тени стали в Кигене большой редкостью. Глаза ее были цвета мочи на свежем снегу – ярко-желтые.

Кот. Чертов метис. Котяра.

Никто опустилась на колени и почесала кота за ухом, которого не было.

– Привет, Дакен. Скучал по мне?

– М-м-мур-р, ум-м-мр, – замурмуркал он, как клинок чейн-катаны.

Никто поднялась по узкой лестнице башни, Дакен пошел следом. Стены были закрыты плакатами с изображением армии Кигена, расклеенными через несколько дней после смерти Йоритомо-но-мии – кампания по вербовке беднейших и бесклановых жителей города в армию, где им обещали трехразовое питание, чистую постель и возможность умереть, защищая пустой трон.

На площадке четвертого этажа Никто перешагнула тонкую, словно трещина, скрючившуюся фигурку, потерявшую сознание в луже собственной рвоты. Серая кожа, закатившиеся красные глаза. Она не могла понять, почему какие-то придурки всё еще курят сейчас, когда уже известно, как выращивают кровавый лотос. Не обращая внимания на несчастного, она отперла дверь и проскользнула внутрь.

– Привет, сестренка. – Йоши оторвался от карточной игры. – Как дела?

Ее брат сидел на полу у низкого столика, заваленного картами и монетами. Его волосы, заплетенные в несколько рядов замысловатых кос, рассыпались по плечам черной узловатой рябью. Он был ужасно бледным, с острыми чертами лица – красавцем с таким же острым подбородком и темными круглыми глазами, что и у сестры, которые сверкали, словно сюрикен, под бровями. Верхняя губа и щеки будто припорошило пылью – пробивались первые усы. Он был чумаз, как облакоход, и одет в грязные лохмотья. На голове криво сидела коническая соломенная шляпа с оборванными краями. На год старше ее, но всё еще юноша – худощавый, с крепкими мускулами и длинными ногами, – медленно превращавшийся в мужчину.

– Я в порядке, – вздохнула она. – Не могу поверить, что ты до сих пор не ложился…

– Ты недостаточно взрослая, вот я и дожидаюсь тебя, девочка. – Йоши приподнял над столом бутылку дешевого рисового вина. – Кроме того, у нас гость.

Никто поморщилась и повернулась к юноше, сидевшему рядом с братом.

– Выигрываешь, Джуру?

Джуру взглянул с другой стороны стола, пальцы зависли над стопкой медных кусочков. Он был примерно того же возраста, что и Йоши, но ниже ростом. Темные глаза прикрывали мягкие вьющиеся пряди черного цвета, щеки раскраснелись от вина. Из поджатых губ свешивалась пустая трубка для курения. Мускулистую руку обвивала красивая татуировка тигра – такое на дне увидишь редко, если только на трупе с совсем пустыми карманами.

– Выигрываю? Всегда. – Джуру одарил ее своей улыбкой сердцееда, перевернул карту с листом клена и сдвинул шляпу с глаз Йоши. – Моей заднице всегда везет.

Йоши выругался и швырнул монетку. Квартира было крошечной. В ней стоял низкий столик и валялись прелые подушки, от вольфрамового шара на потолке падал грязный свет. На полу рядом с мальчиками стоял звукобокс из дешевого олова и спутанных медных проводов, украденный прошлой зимой из фургона какого-то торговца. Через крошечное окошко жалкий бриз едва доносил звуки наступающего утра: город шумно потягивался, автоглашатаи уже рыскали по улицам, со стороны завода слышался свист пара.

Никто бросила горсть медных кука на стол среди игральных карт. Монеты были прямоугольной формы – две полоски плетеного металла, потускневшие от следов тысяч пальцев.

Джуру присвистнул.

– Яйца Идзанаги. Целый месяц выносить дерьмо за такие гроши? Тебе лучше попрошайничать на улице, девочка.

– Я тоже лучше бы сдавала тебя напрокат в доках, если тебя это так волнует.

– Да мы бы через пару недель разбогатели и вышли на пенсию.

Она рассмеялась, и Джуру ухмыльнулся, глядя на свою пустую трубку, – он бросил курить лотос после того, как нарушились поставки сырья для удобрений иночи, но так и не смог отказаться от привычки сосать черенок трубки.

– Ничего не забыла? – спросил Йоши, лениво приподняв бровь.

Никто вздохнула, опустилась на корточки и почесала пунктирный шрам под повязкой на глазу. Достав из-под кимоно кусок металла, она взяла его в руку. Это было тупоносое устройство с коротким стволом шириной с большой палец, матово-черное, уродливое, как шлюха, продающая себя за медные куки. Конструкция была асимметрична – сплошь трубки, заклепки и угроза смерти от свинца. Рукоятку из полированного дуба украшали золотые тигры и глубокий шрам, образовавшийся от удара об булыжник, когда его прежний владелец умер.

Железомёт сёгуна Йоритомо.

Она чувствовала его вес в руке – холодный, мертвый. Она была там, на Рыночной площади, когда его владелец нажал на спусковой крючок и смертельно ранил Черного Лиса Шимы. Она видела, на что способен этот кусок металла. И одна маленькая девочка.

Вот где это началось.

– Дай сюда, – сказал Йоши. – Пока не снесла себе ногу.

Она передала оружие, нахмурилась и тихо выругалась, упомянув причинное место Йоши.

– Не знаю, зачем ты таскаешь эту штуку с собой, – задумчиво произнес Джуру.

– А ты попробуй стать девушкой и прогуляться в одиночестве по этому городу ночью, – ответила она.

– Лучше бы мы его продали и разбогатели.

– Разбогатеть можно, ничего не продавая. – Йоши пристально взглянул на Джуру. – И потом, где ты найдешь идиота-ростовщика, который перебил бы номер на собственности сёгуна?

Брат сделал большой глоток из бутылки, взглянув на нее.

– И что там у вас говорят?

– На всех кухнях только и говорят о войне кланов. – Никто пожала плечами. – Клан Дракона готовится атаковать Лисов. Ходят слухи, что местные бусимены сегодня собираются вышвырнуть всех торговцев-гайдзинов из Доктауна. Приказать круглоглазым убираться обратно в Морчебу, иначе их корабли сожгут в бухте.

– Вы тут только и делаете, что собираете сплетни? – улыбнулся Джуру.

– Я не сплетничаю, – надулась она. – Просто слушаю.

Дакен подкрался к столу, принюхиваясь и поглядывая дьявольскими глазами на юношей под мерцающим грязно-желтым светом лампы. Кот фыркнул, словно ему не понравился запах выпивки, затем вскочил на подоконник и уставился на рассвет, помахивая своим обрубком.

Джуру достал еще бутылку – смертоносное рисовое пойло коричневого цвета, которое местные обитатели нежно называли «сеппуку».

– Выпьешь?

– Знаешь же, что не пью.

Джуру пожал плечами и поставил бутылку на стол. Троица услышала, как прозвучало шесть ударов в железный колокол – автоглашатай Гильдии объезжал улицы на резиновых танковых гусеницах, отбивая Час Феникса. Никто наклонилась и включила маленький звукобокс, пытаясь поймать сигнал на коротковолновых частотах.

– Яйца Идзанаги, только не Кагэ… – простонал Йоши.

– Они передают один раз в час, один день в неделю, – пробормотала она. – Мне приходится слушать твои мелодрамы через день, так что заткнись.

Йоши издевательски заговорил в кулак.

– Вы на р-р-р-радио Кагэ. В течение следующих пяти минут мы расскажем вам, как может быть прекрасна ваша жизнь сейчас, когда сёгун мертв. Простите, мы вынуждены прерваться, ведь Гильдия открыла пинком наши двери, и мы разбегаемся как блохи, когда собака начинает чесаться. Спасибо за внима-а-ание.

– Они хоть что-то делают, – пробормотала Никто. – Хоть за что-то выступают. Они борются, чтобы изменить мир, Йоши.

– Девочка моя, если бы они напичкали тебя своим дерьмом по самую макушку, твой глаз был бы карим.

– Теперь я должна тебе показать мой карий глаз, да?

– О боги, когда это случилось?

Она кисло взглянула на его кривую ухмылку.

– Ой, да ладно, сестренка. – Йоши наклонился, обнял ее и шумно поцеловал в щеку. – Ты же знаешь, я просто пошутил.

Джуру взял у Йоши бутылку.

– Серьезно, девочка. Ты прям липнешь к этим трансляциям… Чего нам ждать в следующий раз? Ты заявишь, что присоединишься к этим придуркам?

– Она хоть и ненормальная, но не настолько, – ухмыльнулся Йоши.

Никто поджала губы и промолчала. После долгого радиопоиска ей, наконец, удалось выйти на нужные частоты низкого качества. Сосредоточенно прищурившись, она медленно поворачивала ручку приемника, пока не подключилась к тому, что искала.

Звукопередача была сильно искажена и тонула в слабом белом шуме. Убавив громкость, Никто наклонилась ближе к динамику. Голос она не узнавала, но, честно говоря, она стала членом Кагэ не так давно и успела познакомиться лишь с парой человек из одной конспиративной квартиры на улице Куро. Так было меньше риска. И для них, и для нее. Люди из местной ячейки не знали друг друга даже по имени – они пользовались кличками, чтобы никого не сдать в случае поимки. Когда Серая Волчица спросила ее, какое прозвище предпочтет она, она сначала подумала о чем-нибудь романтичном, экзотичном или опасном. Имя какого-нибудь героя из детской сказки. Но, в конце концов, «Никто» подошло ей лучше всего.

Она облизнула пересохшие губы, прислушиваясь к едва пробивающемуся сквозь треск голосу.

– …спустя восемь недель после смерти Йоритомо всё еще действует комендантский час. Сколько еще это правительство будет держать своих граждан пленниками в собственных домах? Они бьют детей и старушек, пойманных после наступления темноты без разрешений, ради вашей безопасности? Или потому, что рушится их рабовладельческое государство? Потому что их страх перед собственным народом наконец-то оправдан?

– Даже сейчас Танцующая с бурей обсуждает ситуацию с руководством Кагэ, планируя следующий удар по кровавому режиму, который душит народ на протяжении двух столетий. Она – сама буря, которая должна смыть отбросы династии Казумицу и дать рождение совершенно новому…

Грохот тяжелых железных ботинок и голоса на улице заставили Никто вздрогнуть, и она уменьшила громкость до минимума. После приказа остановиться во имя даймё последовали возня и влажный хруст костей, ломающихся о булыжник. Послышался резкий крик боли.

– Может, стоит ненадолго отключить это? – произнес Йоши. – Если, конечно, ты не хочешь пригласить бусиков выпить?

Никто вздохнула, щелкнула маленьким переключателем и выключила звукобокс. Она устроилась на подушке рядом с братом, и Дакен прыгнул ей на колени. Девушка провела пальцами по дымчатому меху, по шишкам, где раньше были его уши, и по шрамам, пересекающим его тело. Дакен закрыл глаза и замурлыкал, как моторикша.

– Он воняет дохлой крысой. – Йоши нахмурился.

– Смешно. – Она понюхала кота.

– Вчера вечером он снова насрал в нашу кровать.

Никто засмеялась.

– Я знаю.

Йоши взмахнул железомётом.

– Если он сделает это еще раз, я оторву ему не только уши.

– Не смей даже шутить так.

Она нахмурилась, прижала кота к своей тощей груди. Дакен открыл глаза и уставился прямо на Йоши. Из его пасти донеслось низкое злобное урчание.

– Тебе меня не напугать, дружище. – Йоши потряс оружием под носом у кота.

Никто поморщилась.

– Маленький мальчик с большой игрушкой.

– Снова рассказывал обо мне сказки, Джуру? – Йоши приподнял бровь, глядя на друга, и опрокинул еще одну рюмку рисового вина.

Никто смотрела, как ее брат пьет, сжав губы и излучая легкое неодобрение. Даже одним глазом она могла пригвоздить лучших из них, и потому Йоши избегал ее взгляда. Закинув Дакена на плечо, она со вздохом встала.

– Я пошла спать.

– Как? – воскликнул Джуру. – Ты же только пришла!

– Я лучше посплю, чем буду смотреть, как вы двое напиваетесь и слюнявитесь друг с другом.

– Ну, может и тебе следует выйти, найти какого-нибудь красавца? – Джуру приподнял брови. – И послюнявиться с ним?

– У меня уже есть мужчина, правда, Дакен? – Она поцеловала кота в щеку и направилась к своей комнате. – Да, это мой большой храбрый мужчина.

– М-м-мур-р, ум-м-мр, – ответил Дакен.

Йоши уставился ей в спину с кислым выражением лица.

– Пусть твой парень как следует раскинет мозгами в следующий раз. – Он нахмурился, глядя на кота, который развалился на плече у сестры, и махнул бутылкой в его сторону. – Я не шучу, маленький ублюдок. Если ты еще раз насрешь в постель, я скормлю тебя крысам.

Дакен моргнул, и в его глазах блеснули искры, словно осколки стекла. Его мысли были простым мурлыканьем в головах брата и сестры, шелестом черного бархата по шелку.

…на твоем месте я бы не спал сегодня с открытым ртом…

7

Бледный ад

Тюрьма есть тюрьма, будь то зловонная яма в центре Кигена или уютный дом с решетками на окнах среди ветвей древнего дерева суги.

Толстые бамбуковые прутья в центре комнаты отделяли заключенных от тюремщиков. Аянэ села у дальней стены, согнувшись, чтобы не мешал серебряный шар, торчавший между лопатками. Длинные тонкие паучьи лапы, прорастающие из луковичной ступицы, были сложены на спине и неподвижны, за исключением сломанной конечности, скребущей по полу рядом. Как только они очутились под крышей, из нее перестали вылетать искры, но периодически она еще вздрагивала, словно ребенок из сточной канавы, пораженный параличом.

– Мне жаль.

Кин стоял возле камеры, обхватив руками решетку. Лесной воздух был приторным, тело блестело от пота. Уваги, которую он отдал Аянэ, по-прежнему была на ней, хотя она бы проделала дыру на спине для дополнительных конечностей. Кто-то принес пару хакама большого размера, грязных, поношенных, чтобы прикрыть её ноги. Ноги тоже были грязными, пальцы скрючились, цепляясь за доски пола. По крыше настойчиво барабанил дождь.

– Тебе не нужно извиняться, Кин-сан. – Аянэ улыбалась, несмотря на мрачное окружение. – Нельзя винить их в подозрительности. Если бы я была Кагэ, который сдался Гильдии, Инквизиторы устроили бы меня с гораздо меньшим удобством.

– Инквизиторы, – вздохнул Кин. – Давно я не вспоминал о них.

– Ты все еще видишь будущее? – Глаза Аянэ широко распахнулись. – Я имею в виду твое Пробуждение.

– Каждую ночь с тринадцати лет.

Аянэ вздохнула, уставившись в пол.

– А я надеялась… раз уж меня отключили от сети… – Она провела рукой по голой голове. – Надеялась, что это прекратится.

– Что ты видишь? – голос Кина был легким, как дым.

Она покачала головой.

– Не хочу говорить об этом.

– Твое Предназначение вряд ли хуже моего.

Она снова посмотрела на него, и он увидел печаль в ее глазах.

– Есть секреты, и есть – Секреты, Кин-сан.

Аянэ подтянула колени к груди и крепко обхватила их руками. Тонкие конечности за ее спиной разворачивались, по одной паре за раз, складываясь вокруг нее и образуя кокон из блестящего хрома. Воздух наполнился щелканьем влажных жал, которое прорывалось сквозь прохладный гул ветра и сухой шелест опадающей с деревьев листвы. Сломанная конечность дернулась, озарив лицо Аянэ слабой вспышкой бело-голубого цвета.

– Как странно быть без кожи. – Она погладила колени, будто смакуя это ощущение. – И, да поможет мне Первый Бутон, я чувствую запахи. Я привыкла снимать кожу в своем жилище, но не чувствовала ничего подобного…

– А их, – Кин указал на паучьи конечности, – ты как ощущаешь? Как свою плоть?

– Нет. – Она покачала головой. – Но я чувствую их в голове.

– Та, что сломана… болит?

– Голова болит из-за нее. – Она пожала плечами. – Но мне придется жить с этим.

Кин оглядел крошечную камеру, капли влаги катились по коже Аянэ, скользили по железному замку. Он вспомнил, как сам лежал здесь, почти умирая от ожогов без анестезии – физическая боль усиливала страх и неуверенность. Пустые часы, проведенные в одиночестве, когда он прислушивался к собственному дыханию, считая бесконечные минуты в уме.

– У меня с собой есть набор инструментов. – Он указал на свой пояс. – Я могу попробовать отремонтировать ее.

– А у тебя не будет неприятностей?

– Они сказали, чтобы ты оставалась в камере. Ты тут и останешься.

– Кин-сан, мне не хочется, чтобы у тебя были проблемы…

Но Кин уже доставал инструменты. Он улыбнулся ей уголками губ и поднял отвертку.

– Повернись-ка. Посмотрим, что мы тут сможем сделать.

Они уселись: она – за решеткой, он – снаружи, а между ними – приглушенные звуки металла и инструментов. Едва его пальцы коснулись сложного механизма, он понял, как сильно скучал по этому языку машин. По его поэтике, его абсолютности. По миру, который регулируется законами, незыблемыми и непреложными. По миру масс и сил, уравнений и эталонов. По миру, который намного проще, чем плотский мир со всем его хаосом и сложностью.

И, зажав во рту четыре винта, он тихо заговорил:

– Как здорово снова работать руками.

– Странно, что они не вделаны в кость.

– Что ты имеешь в виду?

– Прости. – Аянэ качнула головой. – Я перебила тебя. Влезла со своим мнением.

Нахмурившись, Кин вытащил винты изо рта.

– Перестань, Аянэ. Просто говори, что думаешь.

– Просто… твои знания могут сделать жизнь здесь намного легче. – Она вздрогнула и снова покачала головой. – Но нет. Я здесь гость. Я не знаю, как они живут. Поэтому я лучше буду молчать.

Кин нахмурился еще больше.

– Аянэ, здесь Гильдия не сможет причинить тебе вреда. Здесь нет Инквизиторов, притаившихся в кустах, нет Кёдаев, чтобы наказать тебя, нет Бутонов, которым ты подчиняешься. Здесь ты – сама по себе. Что делать и чего не делать – зависит только от тебя.

– Значит, я могу выбрать хранить молчание?

– Но почему? Теперь ты свободна. Чего бояться?

Аянэ оглянулась через плечо, и ее паучьи конечности задрожали.

– Девушку, которую боятся все гильдийцы.

* * *

Взгляд Каори был цвета воды на полированной стали с острыми краями.

– Не могу поверить, что ты привела это сюда.

Четыре фигуры сидели полукругом вокруг костра в доме Даичи, освещенные потрескивающим пламенем. Они принадлежали членам Военного совета Кагэ – жесткие и хладнокровные воины с мозолями от мечей на руках. Конечно, здесь была Каори, с прикрывавшей шрам челкой на лице, в простой пятнистой одежде серо-зеленого цвета. Братья Маро и Рюсаки сидели вместе – широкие, плоские лица, орехово-коричневая кожа, спрятанные глубоко под веками глаза, которые казались почти закрытыми, даже когда братья бодрствовали. У Рюсаки была бритая голова, длинные заплетенные в косы усы. Редкая улыбка обнажала десны и демонстрировала отсутствие передних зубов. Маро же заплетал волосы в косы воина, один глаз у него отсутствовал, и левое стекло от очков болталось на шее, выкрашенное в черный цвет. Братья были самураями, служили под командой Даичи и последовали за ним, когда тот удалился из Кигена в дикие дебри Йиши. Маро обычно отвечал за поджоги на южных полях лотоса и казался вечно окутанным дымом. Рюсаки был мастером меча, сенсеем Мичи, и он же учил Юкико работать с клинком в те редкие мгновения, когда она находила на это время.

Сам Даичи сидел в центре, поставив перед собой чашку чая и сложив кулаки коленях. Он провел рукой по длинным выцветшим усам, глядя на собравшихся такими же серо-голубыми глазами, как и у дочери. Его старомодная катана покоилась в выемке за спиной, а парный ей вакидзаси, которым пользовалась Каори, – в ножнах, покрытых черной эмалью с узором из золотых журавлей.

Юкико приложила ладонь ко лбу, головная боль колом стучала изнутри так, что казалось, у неё лопнут глаза. Резко затошнило, пол в доме Даичи накренился, точно палуба неболёта во время шторма. Юкико пыталась отключить Кеннинг, но всё равно чувствовала, как Буруу ждет на площадке снаружи – бледный ад, горящий в ее мысленном взоре.

– Ее можно было либо привести, либо убить, Каори.

– Так убей ее! – рявкнула та. – В чем проблема?

– Я не убиваю беспомощных девочек со связанными руками.

– Она не девочка, – прорычала Каори. – Она – проклятый гильдиец.

Мятный чай. Горящий кедр. Старая кожа, масло для мечей и сухие цветы. Запахи наполняют комнату Даичи, заполняют легкие и голову Юкико – слишком много ощущений, острых, направленных внутрь черепа. Ей кажется, что она все еще чувствует запах обугленного мяса, слышит шипение, будто Даичи вновь прижимает горящий клинок к ее татуировке.

Юкико встала и подошла к окну. Веселый огонь доносил этот ужасающий жар в каждый угол, щелкая пальцами по почерневшим бревнам и отправляя дым через кованую медную трубу. Она распахнула ставни, вдыхая легкими свежий, сладкий от дождя воздух.

Даичи внимательно наблюдал за Юкико, в его глазах светилась легкая озабоченность.

– Ни у кого в этой комнате нет причин ненавидеть Гильдию больше, чем у меня, Каори. – Юкико отвернулась от окна и уставилась на членов Совета. – Но я не уверена, что мне хочется превращаться в мясника.

– Экипаж броненосцев, которые вы уничтожили, мог бы возразить, – произнесла Каори.

– Да твою ж…

– Танцующая с бурей, мы все делаем то, что должно делать, – огрызнулась Каори. – Включая тебя. Мы все пролили реки крови. И будем проливать еще. Пока все не закончится. Лотос должен гореть.

Юкико посмотрела на Даичи, ожидая, что он вмешается, но старик уставился на свои руки, необычно молчаливый.

– Я хотела посоветоваться с вами и лишь затем принять окончательное решение. – Юкико вытерла мокрые от пота ладони о хакама. – Мы привели ее сюда, потому что это безопасно. Кин заверил меня, что без кожи Гильдия не сможет отследить ее.

– И ты ему доверяешь? – фыркнул Маро.

– Конечно, я ему доверяю, – голос Юкико прозвучал холодно, как зимнее утро. – Он спас мне жизнь. Я доверяю ему больше, чем тебе.

– Без разницы, что ты сбрасываешь, чешую или латунь. Змея, сбросившая кожу, все равно остается змеей.

– В этом мальчике нет ни твердости, ни огня, – сказала Каори. – Только предательство.

– Как ты можешь говорить такое? – Юкико почувствовала жар на щеках, вспомнив, как его губы касались ее кожи. – Он бросил всё, чтобы быть здесь, с нами.

– Он бросил всё, чтобы быть здесь – с тобой, – сказала Каори. – Революция его не волнует. Если ты уйдешь от нас, он уйдет вместе с тобой. Он здесь, потому что ты здесь! Танцующая с бурей, открой глаза!

Юкико задержала дыхание, готовясь ответить, но не нашла слов.

«Ты – причина. Первая и единственная причина».

– Мы говорим не о мальчике, – грозно прорезал напряжение рык сенсея Рюсаки. – Мы говорим о гильдийце и о том, что нам с ним делать.

– Убить, – решительно произнес Маро. – Их род – яд. Лотос должен гореть.

– Я согласна. – Юкико кивнула. – Было бы глупо доверять этой твари.

Она посмотрела на собравшихся и отметила удивление на их лицах.

– Послушайте, я знаю, что иногда веду себя как стерва, но я уж точно не дура.

– А что, если эта девушка говорит правду? – голос Даичи рассек воздух, как нож. – Что, если в Гильдии есть и другие такие, как она?

– Это невозможно, – сказала Каори.

– Арашитора тоже был невозможен несколько месяцев назад, – слова Даичи звучали грубо, как серо-голубой гравий. – А теперь вот он – во всем своем великолепии – лежит снаружи.

Члены Совета уставились через открытую дверь на грозового тигра, устроившегося на площадке. Буруу потянулся под дождем, поточил когти о доски и лениво зевнул, отчего всё строение вздрогнуло.

СКАЖИ ИМ, ЧТО ВОСПИТАННЫЕ ЛЮДИ ТАК НЕ ГЛАЗЕЮТ. ДАЖЕ НА ВЕЛИКОЛЕПИЕ.

О Боги, тише! Не ори так. Иди спать.

Она почувствовала, как Буруу пытается сдержать себя, осознавая, что ей больно, позволяя лишь самой малой своей части пробиться к ней. И хотя его мысли все еще летели к ней по яркому трескучему каналу, громкость упала до терпимого уровня.

КАК ТУТ УСНУТЬ, КОГДА У ТЕБЯ В ГОЛОВЕ СТОИТ ТАКОЙ ШУМ?

Видимо, ты хочешь высказаться по этому поводу?

ДА. НО Я ВСЕ ЕЩЕ НАСЛАЖДАЮСЬ СЛОВАМИ О МОЕМ ВЕЛИКОЛЕПИИ. ДАЙ МНЕ ПОБЛАЖЕНСТВОВАТЬ ЕЩЕ ЧУТЬ-ЧУТЬ…

– Отец, ты не можешь доверять этой твари. – Каори положила руку на колено старика.

Даичи сглотнул и кашлянул.

– Всё, о чем я прошу, – просто предположить, что она говорит правду. Подумайте, чего мы достигнем, если начнем восстание внутри Гильдии. Представьте, какой урон сможем нанести. Эта девушка может быть именно той тайной силой, которая поможет нам уничтожить бандитов раз и навсегда.

Юкико встретилась взглядом с Даичи.

– Не думаю, что ей можно доверять.

– Разве нельзя, Танцующая с бурей? При этом ты только что заявила, что к Кину можно относиться как к своему?

АГА, ВОТ ОНО ЧТО.

Юкико вздрогнула и повернулась, словно от пощечины.

Пожалуйста, не кричи так!

Буруу снова сдал назад, свернувшись в кольцо и стараясь уменьшиться в размерах, пока не остался лишь небольшой след – как после занозы.

ПРОШУ ПРОЩЕНИЯ. МНЕ НЕ СТОИТ ВЫСКАЗЫВАТЬ МЫСЛИ ВСЛУХ – СТАРИК ПРЕКРАСНО ДЕЛАЕТ ЭТО ВМЕСТО МЕНЯ. Я БУДУ ВЕЛИКОЛЕПНО ТИХ.

– Пожалуйста, не называйте меня так. – Юкико скрестила руки, игнорируя самодовольную удовлетворенную теплоту Буруу.

– Танцующая с бурей? – Брови Даичи удивленно приподнялись над краем его чашки.

– У меня другое имя.

– Но это то, что ты есть.

– Вы все так смотрите на меня… будто ждете, что я сейчас выпущу молнию из рук или что там, где я пройду, распустятся цветы. Я пока ничего не сделала, а вы ведете себя так, будто я спасла мир.

– Ты дала людям надежду, – сказал Даичи. – Это дорогого стоит.

– Это опасно.

– Не более опасно, чем казнить эту девушку за то, кем она была раньше.

– О Боги, Даичи, когда мы впервые здесь появились, вы были готовы убить Кина по точно такому же подозрению. Вы были готовы убить меня из-за татуировки.

– Видимо, я кое-чему научился с тех пор. От нового сенсея.

Даичи улыбнулся.

– А ты говоришь, что пока ничего не сделала.

Юкико молча уставилась на старика. Совсем недавно она стояла над ним в этой самой комнате, приставив нож к горлу, и он требовал, чтобы она убила его. Но каждый раз, когда она общалась с Даичи, она будто открывала его новую грань. Его ненависть к Гильдии и правительству закалялась при помощи твердых рук и жестокого расчетливого ума. Она понимала, почему Кагэ последовали за ним. Почему они были готовы рисковать своей жизнью ради него и его убеждений.

Он действительно был прирожденным лидером – лидером, которым, она боялась, ей никогда не стать. У нее было только одно желание – мстить. Воспоминания о смерти отца, его теплая и липкая кровь у нее на руках, кровавые пузыри на губах. Мысли об этом грозили уничтожить и ее саму, пульсируя болью в голове и дробя кости в основании черепа.

– Вам не кажется, что есть в этом что-то неправильное? – Даичи сильно закашлялся, прочистил горло и оглядел совет. – Пощадить мальчика и покончить с девочкой?

– Мы всегда можем убить их обоих, – сказала Каори.

Юкико потерла виски, в которых билась боль, и закрыла налитые кровью глаза. Она чувствовала лес вокруг, мириады жизней прямо за окном, тепло и мелькание их мыслей вихрем кружились в ее собственной голове. Нарастающий гвалт. Шквал чужого жара. Отравляющее и тошнотворное чувство, заливающее ее, будто кипятком. И когда она закрыла глаза, пытаясь подавить огонь, пылающий в ее голове, то к ее изумлению и абсолютному ужасу, поняла, что может чувствовать и другие импульсы внутри Кеннинга. Вдобавок к мельтешению птичьих забот, слабым и едва заметным сигналам крошечных существ, кипящему сердцебиению грозового тигра прямо за дверью.

Она чувствовала и мысли Кагэ.

Размытые, нечеткие, они – жар и свет, непонятные формы и невозможные клубки эмоций. Везде. Всюду. Как ответ на загадку восприятия: то, что увидел однажды, уже невозможно пропустить. Она помнила, как проникла в сознание Йоритомо на Рыночной площади, пытаясь удержать его, словно горсть песка. А теперь она без труда могла чувствовать каждого жителя деревни. Мысли людей накладывались слоями – один человек, потом еще один, и еще, – образуя низкий гул, пока весь мир не вокруг нее не обратился в бесформенный шум. Юкико согнулась пополам, сильно моргая. Буруу поднялся и заскулил.

СЕСТРА?

Даичи сделал еще глоток чая, и его голос прозвучал сухим шепотом:

– Ты в порядке, Танцующая с бурей?

Она убрала волосы со лба, прикосновение кончиков пальцев к коже ощущалось как удар кувалды. Она пыталась прийти в себя, отключиться от шума и жара, свернувшись клубочком, и полностью закрыться от Кеннинга.

Боги, что со мной происходит?

– Юкико, ты в порядке? – спросил Даичи.

Она глубоко вздохнула, медленно выдохнула. Мир затих, но она всё равно еще чувствовала его прямо за пределами своего черепа. Волна начала уходить назад в бушующее море до следующего цунами, поднимающегося, чтобы скрыть солнце. И она – в его тени, словно насекомое, висящее высоко-высоко.

– Голова болит, Даичи-сама.

– Может, тебе стоит отдохнуть? – спросила Каори.

– Как я могу отдыхать? – Юкико моргнула, глядя на нее.

Дыхание у нее сбилось, будто она быстро бежала.

– Гильдия Лотоса пытается перековать династию Казумицу, а ты говоришь о том, чтобы убить Кина. Давайте лучше обсудим ситуацию с Хиро. Со свадьбой. Что надо сделать, чтобы предотвратить ее?

– Ячейка на улице Куро уже работает над этим, – сказала Каори. – У нас есть свой агент во дворце. До церемонии еще несколько недель. Так что успокойся.

– Я спокойна!

– Юкико… – сказал Даичи.

СЕСТРА.

– Нет, черт возьми! – выкрикнула она. – Несколько дней назад весь народ был готов восстать, а теперь вы сидите сложа руки, а возможности уплывают…

– Юкико! – голос Даичи на этот раз прозвучал грубо, как пощечина.

Она заставила себя замолчать, задержала дыхание и почувствовала, как беспокоится Буруу. Мир вокруг снова запульсировал, мысли присутствующих в комнате навалились на нее, и ей показалось, что земля уходит из-под ног.

– Что? – прошипела она.

– У тебя идет кровь из ушей, – сказал Даичи.

Она потянулась к голове, коснулась пальцами густых теплых струек, которые капали на пол. Перед ее взором взорвались черные солнца, крошечные осколки падали и тянули ее за собой. Буруу стоял в дверном проеме, и его мысли вскипали у нее в голове гулом и раскатами грома, перемежаясь белыми вспышками потрескивающих молний. Юкико пыталась вздохнуть, пыталась отвоевать пространство и хотя бы минуту тишины у себя в голове.

Но прилив нарастал.

Дрожали стены, и перекатывался под ногами пол. Она упала на колени, сжимая виски. Она слышала, как стучали крошечные украшения на полках Даичи, падали, кувыркаясь, шахматные фигуры. Люди вскочили на ноги и закричали, и их мысли было невозможно сдержать – они наполняли голову Юкико и изливались алыми струями из ноздрей. Вдребезги разлетелась чашка с чаем. Свалился со стены меч Даичи. Снаружи донеслись тревожные крики жителей деревни – деревья вокруг трясло от корней до макушек. А в голове Юкико – ком, колючий и рвущий ее на части – их мысли, надежды, страхи (боги, их страхи) – всё, чем они были и могли бы стать. И этот ком подхватывает ее и тащит, тащит в темноту под ногами.

ЮКИКО!

Буруу, помоги мне!

ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ?

Я не могу сдержать себя!

Он поднялся вверх на черных крыльях, словно какой-то зверь, забытый под кроватью в те далекие дни, когда одеяла были доспехами, а голос отца – единственным мечом, который был ей необходим, чтобы держать тьму в страхе. Но отец ушел – взошел на свой костер, достался великому судье Энма-о. Теперь Юкико ясно видела его: на лице размазан пепел от приношений, обвисшая бледная, как у трупа, кожа прикрывает кости, из дыры в горле всё еще хлещет черная кровь. Ее руки пытаются закрыть рану, но она слишком глубокая. Крови слишком много. Поздно. Жар, мысли, крики переполняли Юкико непреодолимым потоком, который вот-вот поглотит ее… и тут она почувствовала, как Буруу во тьме пробирается к ней пылающей точкой.

ДЕРЖИСЬ ЗА МЕНЯ.

Буруу!

ДЕРЖИСЬ ЗА МЕНЯ, СЕСТРА.

Узор кровеносных сосудов, пульсирующих под веками, стробирующие всполохи света снаружи.

Она вцепилась в него как в спасательный круг, в якорь, который удерживал ее среди скрежета разрастающейся опухоли.

Он укрыл ее своими крыльями – озон, пух и тепло, – мягкими, как подушки.

И она провалилась во тьму.

8

Никто

Независимо от формы береговой линии или цвета горизонта, на этой земле, где есть рассветы и закаты, можно встретить три вида пьяниц.

Первый вид – это жизнерадостный пьяница, который хватается за бутылку, когда у него есть повод повеселиться. Он частенько перебирает на празднествах, пирах и гулянках и наслаждается жизнью с румяными от прилившей крови щеками. Он напевает себе под нос, спорит с друзьями о войне с гайдзинами или последней схватке на арене и всё время улыбается до ушей. И хотя он может погрузиться до самого дна бутылки, он не тонет, а видит на донышке свое отражение и улыбку.

Второй вид – это пьяница по призванию. Он пьет так, будто это дело всей его жизни. Молча сидит, ссутулившись над своим стаканом, стремительно приближаясь к состоянию ступора. Он не испытывает ни радости от путешествий, ни утешения в компании встреченных в дороге друзей. Но он стремится к своей цели так упорно, что под глазами у него залегают темные тени. И эта цель – напиться до бессознательного состояния. Провалиться в небытие, где сны глубоко погребены под теплыми объятиями Забвения и кажутся скорее вибрациями, чем звуками – как колыбельная матери для младенца, который пока не понимает ни словоформ, ни их значений.

И третий вид – это пьяница, подобный отцу Никто.

Это полнейший ужас. Мрак. В горлышке бутылки он видит проход в черное чрево. Выпивка для него – это растворитель, который стирает яркие краски с его маски и глянец с костей и крови. Он пытается оправдать то, что случилось в прошлый раз, и молчаливо обещает: это произойдет снова.

Горлышко бутылки прижато к его губам, как губы любовницы. Это бальзам, чтобы успокоить душу после возвращения с войны с инородцами. Транквилизатор, чтобы заглушить крики гайдзинов, которые до сих пор преследуют его во снах. Наркотик, чтобы унять боль в тех членах тела, которые он потерял. И хотя он тоже был игроком, безнадежным и беспомощным, бутылку он любил куда больше.

Но ее он тоже любил, по-своему, уродливо. Мать он называл сукой, брата – ублюдком. А дочь… это самое дорогое, что у него осталось. Его цветочек. Даже в худшем своем состоянии он звал ее по имени.

Хана.

Ее самые ранние воспоминания о матери – как из распухших глаз, сияющих голубой радужкой, текут слезы. Сгорбившийся силуэт, дрожащие руки и сломанные пальцы. Громкая ругань и побои. Умоляющие о пощаде открытые ладони, окровавленные губы и выбитые зубы. Долгие дни без крошки во рту. Краткие периоды изобилия с уставленным едой столом и крошечные игрушки (куклы для нее, солдатики для брата), которыми он их одаривал с широкой щербатой улыбкой. И снова закладывал в ломбард несколько недель спустя.

Догонялки в сточных канавах города Йама с другими детьми, оставшимися сиротами из-за бутылки или курения лотоса. Или войны. Когда ей исполнилось шесть, она и Йоши были тверже, чем кожа лотосмена. Насилие, грязь, разбитые костяшки – всё это в обертке из вони чи и дерьма. Кулачные бои. Битое стекло. В канавах гнили нищие с черными легкими, выкашливая их остатки в переулках, где играли и смеялись дети, забываясь хотя бы на мгновение. Но, несмотря на это, они были вдвоем – она и Йоши.

Кровь есть кровь.

А потом отец купил ферму. В буквальном смысле. Крошечный надел рядом с городом Киген, на котором выращивали лотос. Урвал куш на тридевятке в курильне какого-то якудза. И герой войны превратился в фермера. Они покинули Йаму и, погрузившись на неболёт, отправились на юг – в Киген. Это было первое и единственное в ее жизни путешествие на неболёте. От гудения двигателей вибрировали кости, а ветер ласкал лицо ливнем нежных поцелуев на щеках. Она стояла на носу и смотрела, как мир плывет под ними, желая, чтобы они навсегда остались тут – над облаками.

Йоши ненавидел его. Отчаянно ненавидел. Но даже когда они устали считать побои, когда бутылка украла всё, чем он был и чем мог бы стать, она любила его. Любила всем сердцем.

Она ничего не могла с собой поделать.

Он был ее отцом.

* * *

Она поднялась с постели еще до захода солнца, натянула на себя одежду прислуги, на языке остался привкус застарелых выхлопов. Умылась в ведре с прохладной водой, пальцами ощущая гладкую рубцовую ткань на щеке и брови. В ее памяти снова всплыла страшная картина – отблеск свечей на битом стекле, плевки и кровь. Она поправила повязку на глазу, пригладила непослушные волосы, насколько это было возможно, и приготовилась вдыхать запахи своей ночи. Заглянув в спальню Йоши и Джуру, она увидела, что они спят, растянувшись на грязных простынях, к счастью, без кошачьих экскрементов.

Пока, Дакен.

Кот сидел на подоконнике – черный силуэт на фоне медленно темнеющего неба, – и наблюдал за ней глазами цвета мочи.

…осторожно…

Никто подняла железомёт, который так и валялся среди пустых бутылок и разбросанных игральных карт. Сунула его в потайной карман под мышкой, прижала к телу.

Я всегда осторожна. До вечера.

…увижу тебя первым…

Она вышла за дверь и, спустившись по лестнице, оказалась на грязных улицах, среди длинных теней и сотен людей, до ночи сновавших по делам, пока не наступит комендантский час. Ее встретила городская вонь – фекалий, черной морской воды и чад чи. Осенняя прохлада хоть и принесла долгожданное облегчение после обжигающе жаркого лета, но алый закат всё еще пылал доменной печью, и она натянула на глаз дряхлые очки, чтобы уберечь его от ожогов.

Постепенно она погрузилась в шум, который обступал ее со всех сторон – суета и бормотание людей, спешивших домой, гул моторикши, рычание генератора. Под этой звуковой подушкой она подспудно ощущала тонкую прослойку недовольства – скорее вибрацию, чем звуки. Злость. Хруст битого стекла под ногами, соломенно-сухой треск готового воспламениться трута. Граффити, как будто брызгами покрывавшие плакаты с призывами на службу в армию, – одна и та же фраза почти на каждой улице.

Грядет Араши-но-одорико.

Она прошла по мостам через черные как смоль реки Шудзё и Широй и оказалась в зажатом симметричными постройками Апсайде. Здесь картина изменилась – сутулясь, сновали торговцы нео-тёнины, пялились пустыми прилавками рыночные ряды. Когда она добралась до территории дворца, солнце уже целовало горизонт. Она низко поклонилась стражникам у ворот и, опустив взгляд, протянула свой пропуск. Безродная девчонка-вонючка была, конечно же, недостойна вечерних приветствий, и мужчины просто открыли ворота и отошли в сторону. Желание говорить с буракумином возникало у них в голове не чаще, чем мысли о нечистотах, плывущих по сточным канавам.

Придворные стояли разноцветными кучками, звуки голосов приглушались респираторами и дребезжанием вееров. Повсюду – бдительные взгляды суженных от напряжения глаз. Наконец она добралась до королевского крыла, чтобы приступить к своим ночным обязанностям. Троица жалких тощих тигров гремела цепями в опустившемся на двор сумраке, тяжело вдыхая отравленный воздух. Когда она шла по крылу даймё, ее тенью сопровождали рулады, скрип и треск соловьих полов.

Вдобавок к «пению», которое должно было отвратить потенциальных убийц от черных дел, Гильдия неделю назад выпустила во дворце целый рой так называемых пауков-дронов – устройств размером с кулак, с заводным ключом и восемью сегментированными лапами, острыми как иглы. Они ползали по залам, потолкам и стенам, а их изящные заводные внутренности издавали тихие звуки – «тик-тик-тик». Когда они только появились, Никто из любопытства подняла одного, и он завибрировал в ее руке и глухо загудел «дон-дон-дон!», пока она не отпустила его. Один из слуг предупредил: эти устройства передают всё, что видят, своим хозяевам в Гильдии, и с того дня Никто через плечо подглядывала за проклятыми машинками. Они бродили меж этажами и наблюдали глазами Гильдии, и их стараниями притязания лорда Хиро на трон на сегодняшний день казались максимально обеспеченными.

Остановившись у покоев даймё, она низко поклонилась железному самураю, охранявшему дверь. Золотистая накидка означала, что он является членом элиты Казумицу – хранителем рода императоров, который покрыл себя позором поражения после убийства сёгуна. Ростом он был около семи футов, в доспехах о-ёрой, с кучей поршней и механизмов, широкими наплечниками, чейн-катанами и вакидзаси, скрещенными на талии. До смерти Йоритомо их одежды покрывали черной эмалью, но теперь они окрашены в белый – цвет кости и смерти.

До нее доходили слухи о Ночи беспорядков иночи, когда новость о зверствах Гильдии против военнопленных гайдзинов впервые сообщили по беспроводной сети. О целом легионе бледных призраков, выпущенных императорским дворцом, чтобы жестоко подавить восстание. И молодом капитане, возглавлявшем атаку, глаза которого горели зеленым огнем преисподней.

Едва заметным кивком самурай позволил Никто войти. Низко кланяясь, опустив глаза и сгорбившись, она раздвинула двойные двери.

– Попробуйте сейчас, – произнес металлический голос с присвистом.

Она вошла в комнату и, увидев залитых светом верхнего фонаря собравшихся, упала на колени и прижалась лбом к полу. Вокруг кресла-каталки стояли трое гильдийцев. Двое первых были неразличимы – под плотно прилегающими коричневыми оболочками угадывались женские формы, поверх были накинуты длинные фартуки, утыканные пряжками и шпильками. На позвоночниках у них держались серебристые шары, из которых тянулось по восемь длинных блестящих конечностей, образующих сверкающий, как бритва, ореол. У них были невыразительные лица и выпуклые глаза, горящие кроваво-красным светом.

Третьего гильдийца она узнала сразу – Кенсай, Второй Бутон из капитула Кигена, голос Гильдии в столице Тигра. Он был огромен – ростом более шести футов. Тело втиснуто в атмоскафандр из полированной латуни, имитирующий мускулы. Глаза горят. Мехабак на груди, не умолкая, заикается и трещит на неразборчивом машинном языке. Лицо Второго Бутона в шлеме выглядело, мягко говоря, странно: идеальное и прекрасное, но застывшее в непрерывном крике, а изо рта его тянулся пучок дребезжащих металлических проводов. Как всегда, его вид вызвал в животе Никто приступ холодного страха.

– Лорд Хиро, пожалуйста, – проскрежетал Кенсай. – Попробуйте еще раз.

Никто быстро взглянула на человека, лежащего на кресле-каталке. Длинные темные волосы. Остроконечная бородка. Пронзительно-зеленые глаза цвета нефрита Кицунэ. Высокие скулы, гладкая загорелая кожа, мускулистая фигура, шесть кубиков рельефного пресса, как будто вырезанного из дерева кири. Никто думала, что он мог бы выглядеть красавцем в другом месте и в другое время. Но бессонные ночи оставили серые круги под этими прекрасными глазами, а отсутствие аппетита (его еда всегда оставалась нетронутой) превращало его в уставшего, изможденного человека.

Лорд Хиро поднял правую руку и, нахмурившись, стал загибать пальцы, один за другим.

Сколько бы она за этим ни наблюдала, каждый раз восхищалась искусным мастерством. Пальцы на шарнирах с прочными сухожилиями. Замысловатое кружево механизмов – ужасно и одновременно красиво. Шипяще-жужжащая конструкция – шестеренки и зубья из тусклого серого железа.

Механическая рука.

– Отлично, – выдохнул Кенсай. – Скорость вашей реакции с каждым разом все лучше.

– Смогу ли я вскоре владеть мечом? – голос лорда Хиро донёсся как будто издалека.

– Конечно. – Женщина-паук кивнула, ее серебристые конечности затряслись. – Протез намного прочнее, чем просто мясо и кость. Но ловкость, с которой вы будете владеть оружием, зависит только от вас. Практикуйтесь, Хиро-сама. Кожа крепка. Плоть слаба.

– Лотос должен цвести, – пробормотал Кенсай.

Даймё клана Тигра медленно поднялся, пробуя размять руку, и тут же раздалось шипение поршней, сопровождавшееся небольшими всплесками выхлопов чи. На плече у него была закреплена железная манжета, скрывавшая, где заканчивался металл и начиналась мышца. На другом плече красовалась татуировка в виде императорского солнца, обливавшего лучами скульптурные мышцы. А под ним распускался куст цветущего лотоса – новая татуировка, означавшая, что он является лордом клана. Даймё. Главой дзайбацу Тигра.

Впечатляющая работа для восемнадцатилетнего юноши.

Облачившись в свободную шелковую накидку, лорд Хиро наконец заметил, что на полу на коленях стоит Никто и украдкой поглядывает на него. Она вспыхнула и прижалась головой к доскам, сердце бешено стучало в груди. Надо было подождать, пока они уйдут. Начать с министерских палат, а не кидаться сюда, чтобы попасть под эти кровавые взгляды…

– Займись делом, девочка, – произнес глава клана Тигров.

– Простите, господин.

Она быстро встала и прошла в темную спальню, где опустилась на колени у ночного горшка, слушая жужжащий голос Второго Бутона.

– Главы клана Феникс приняли приглашение на вашу свадьбу, великий лорд. «Плавучий дворец» уже в пути. Из достоверных источников я узнал, что скоро за ними последуют Драконы. А когда Рю и Фушичо согласятся с вашими притязаниями, то и Кицунэ быстро смирятся. А если нет, то любые мысли о восстаниях испарятся, как только Лисы увидят свадебный подарок.

– Свадебный подарок?

– Хай. Я отвезу вас в провинцию Джукай для осмотра. Примерно через неделю.

– Я никогда не любил сюрпризов, Кенсай.

– Значит, это будет первый, великий лорд.

Никто, нахмурившись, стояла с ночным горшком в руке.

Свадебный подарок? Что это, во имя Создателя?

Пора уходить. Она и так слишком долго тут торчит. Выскользнув из спальни и опустив взгляд, она пронесла глиняную ношу через комнату. Собравшиеся едва взглянули на нее. Женщины-пауки упаковывали свои инструменты, Глава клана Тигра стоял на балконе и смотрел, как на его город тихо опускается вечер. Второй Бутон маячил у него за спиной. В воздухе витал густой запах смазки и чи.

– А теперь, – сказал Кенсай, – нам надо поговорить о… траурном сценарии. Что будете делать вы и другие представители элиты Казумицу…

Выскользнув за дверь, Никто проскочила между двумя возвышающимися великанами – белыми как смерть дежурными Железными самураями. Голова у нее закружилась. Ей надо было срочно попасть в Убежище на улице Куро. Рассказать обо всём Серой Волчице. Но, чтобы избежать подозрений, ей придется отработать полную смену, не торопясь, с невозмутимым лицом и без страха в глазах. Девушка, которую никто не хотел, никто не знал. Абсолютно неприметная, достойная внимания не больше, чем таракан, который прячется, заползая в трещины.

Расширяя эти трещины с каждым днем.

Я – ничто.

Я – Никто.

* * *

Вскоре после этого произошло землетрясение – в течение тридцати секунд содрогались стены дворца, вазы падали с подставок, а гобелены – с крюков. Тяжелая дрожь под ногами на мгновение отвлекла внимание от нарастающей придворной интриги. А разбирать образовавшиеся завалы, разумеется, пришлось слугам. Домоправительница была в ярости, и больше всего досталось Никто, как самой бесправной в этой иерархии.

Богине Солнца предстояло поспать еще с полчаса, когда Никто сбежала из дворца. Она шла медленно, низко надвинув соломенную шляпу на лицо. Сначала по территории дворца, а потом по улице города в предрассветной тишине. На пустом перекрестке она увидела нищего, который ходил кругами и утверждал, что землетрясение доказывало недовольства лорда Идзанаги приближающейся королевской свадьбой. Пока Никто смотрела, беднягу окружили молодые бусимены, одетые в цвета лорда Хиро, и, повалив, начали его пинать. Потом их командир подошел к ней, она показала свой пропуск и поспешила дальше.

Через реку к Даунсайду. Рассвет едва пробивался на востоке. Дакен встречал Никто на своем обычном месте, крадучись выбираясь из переулка. Он мурлыкал и прижимался к ней мордой, на которой сияла улыбка, словно лезвие, вынутое из ножен, а пах он так, будто только что откусил кусок трупа.

…увидел тебя первым…

Умный. Хочешь еще раз постоять на шухере?

…идем в тонкий дом?..

Совсем ненадолго. Мне нужно увидеть своих друзей.

…Йоши пойдет?..

Нет, Дакен. Йоши нельзя о них знать. Мои друзья – это секрет, помнишь?

…много секретов…

Не расскажешь ему?

…я же не рассказываю тебе о его?..

Кот одарил ее самодовольным взглядом, повернулся и нырнул во мрак. Несмотря на свои немаленькие размеры, Дакен двигался бесшумно, как тень, и был тих, как надгробие. Шествуя по полуразрушенным крышам, он видел всё вокруг лучше, чем любой другой, кто мог бы последовать за девушкой через запутанные лабиринты улочек в Доктауне. Пряча в рукавах руки и прижимая к себе спрятанный под мышкой железомёт, Никто пробиралась сквозь городские трущобы к зловонию бухты Киген.

Иногда она быстро разворачивалась и шла назад. Прислушивалась на углах. Наблюдала за отражениями в грязных витринах магазинов. Так, как ее учили. Курс молодого бойца в Кагэ был быстрым: они не хотели терять время. В тот день, когда Никто стала свидетелем смерти Йоритомо от рук Танцующей с бурей, в ее сердце вспыхнула крошечная искра и тускло осветила прежде темные уголки ее разума. Раньше она бы просто осталась в стороне. Ей никогда не приходило в голову действовать против правительства. Удивительно, как быстро рушатся столпы мировоззрения, когда шестнадцатилетняя девушка убивает Повелителя империи у тебя на глазах. Невозможное становится возможным перед лицом событий тектонической силы.

Но, конечно же, у нее не получалось отследить Кагэ. Она не могла примкнуть к заговорщикам сквозь закрытые двери. Искра внутри нее начала постепенно гаснуть – ведь никто не помогал ей раздуть пламя. Йоши держал ее подальше от бунтов Иночи. Просто сказал ей, что систематическое убийство тысяч заключенных гайдзинов ради урожая цветов – это не их дело. Но когда Танцующая с бурей вернулась и произнесла речь на рыночной площади во время похорон Йоритомо, когда она смотрела в толпу и при этом прямо в глаза Никто, та почувствовала, как искра превращается в хищное пламя. Когда Танцующая с бурей взмыла в небо, Никто, несмотря на риск, несмотря на всю глупость этого поступка, первой сжала руку в кулак и подняла ее вверх со слезами на глазах. Она поняла, просто поняла, что должна сделать нечто большее.

На следующий день к ней подошла Серая Волчица.

Убежище представляло собой скромное здание, втиснутое между двумя складами, рядом с высокими небоскребами. Улица Куро была узкой, упрямые сорняки сквозь трещины пробивали себе дорогу к жизни, полной удушающих выхлопов. Окна были заколочены. Здесь и там стояли уличные куртизанки, прячась под бумажными зонтиками серого цвета и от солнца, и от ядовитого дождя. Сточные канавы, забитые мусором, лотосовые наркоманы, нищие, выкашливающие черные легкие, – просто еще один проулок настоящего Доктауна с его убожеством, заметным даже слепым, если они хотели видеть правду.

Никто кивнула одному из наблюдателей Кагэ – двенадцатилетней девочке с необычным прозвищем Мясничиха, знавшей такие изощренные ругательства, которые раньше не доводилось слышать, – и подошла к узкому фасаду убежища. Стукнув ровно четыре раза, она стала ждать. Дверь открыла изможденная женщина, одетая в темную ткань. Ее серебристые волосы были заплетены в косу, рот прикрыт черным платком. Согбенная спина, натруженные руки, морщины в уголках глаз, вызванные лишениями и невзгодами.

– Серая Волчица. – Никто поклонилась.

Старуха кивнула.

– Входи.

Они прошли через узкую зону столовой и спустились по скрипучей лестнице в грязный погреб. Стены там были разрушены, и подвалы соседних зданий сливались в одно большое помещение с несколькими лестничными пролетами, которые вели в рядом стоящие строения. На длинном столе была расставлена впечатляющая коллекция радиоаппаратуры, на стенах висели карты Кигена. Над радиоустановкой склонилась молодая женщина с сонными глазами, работавшая паяльником. В помещении было еще несколько человек, которые замерли, когда Никто вошла. Самый крупный из них – целая груда мускулов с широкими, как лопаты, руками – уставился на нее не мигая.

– Кто это?

– Наш друг во дворце, – ответила Серая Волчица. – А теперь подойди к ней и поздоровайся, грубиян несчастный. Ты, конечно, большой, но всё равно можешь получить деревянным черпаком.

Мужчина улыбнулся и, осторожно ступая на правую ногу, подковылял и поклонился. Он был на целый фут выше, чем Никто. Крепкая челюсть, толстая шея, щеки, неделями не знавшие бритвы. Правое плечо украшал прекрасный феникс, а левое – императорское солнце (Никто быстро поняла, что городские оперативники не сводили свои татуировки). У него было красивое лицо, обрамленное тугими косами, суровые глаза прятались в тени. На оби висел кусаригама, лезвие серпа которого пряталось в складках грязных брюк.

– Никто, – сказала Серая Волчица, – мы называем эту небритую скалу Охотником.

Никто поклонилась.

– Простите за невежливость, но у меня новости.

Степенная улыбка стерлась с лица Серой Волчицы.

– Что случилось, дитя?

– Лорды клана Фушичо присоединились к лорду Хиро. Они приедут на его свадьбу и почти наверняка поддержат его как сёгуна. Очевидно, что и Рю плюхнутся на спину, задерут лапки и попросят, чтобы им тоже почесали животы.

Серая Волчица вздохнула, покачала головой.

– Как быстро. А я-то надеялась…

– Они поклялись служить Казумицу и будут это делать, – произнес Охотник. – Если жива династия, то живы и их обязательства. Но если не будет свадьбы, ни за что на свете Драконы не склонят головы перед кем-то вроде Хиро. Их армия огромна. И Фениксы не любят никому кланяться.

– Кицунэ пока молчат. Возможно, Лисы выберут…

– Прошу прощения, – перебила Никто. – Но это еще не всё. Второй Бутон говорил о свадебном подарке лорду Хиро. Инспекционная поездка в провинцию Джукай.

Охотник приподнял бровь.

– Что еще за подарок?

– Не знаю. Может, они что-то делают для него? Оружие?

Серая Волчица повернулась к одному из мужчин у радиоустановки.

– Воробей, свяжись с Йиши. Спроси, знает ли что-нибудь об этом гильдиец Танцующей с бурей.

– Как Мичи? – спросил Охотник. – Вы говорили с ней?

– Всё еще под домашним арестом. Как и остальные служанки Аиши. Лорд Хиро назначил своего кузена лордом магистратом. Его зовут Ичизо. Он лично допрашивает девушек.

– Хорошо хоть, она не в тюрьме Кигена, – вздохнул здоровяк. – Я говорил ей не возвращаться…

– Она сказала, что не может бросить…

…осторожно…

Мысли Дакена сконцентрировались в Кеннинге, хоть приглушенные расстоянием, но резкие, срочные. Она чувствовала, как он идет по крышам к северу, ловит глазами отблески на изрезанном горизонте, который солнце только собиралось пересечь, и в этот момент по заливу разносится ужасный смрад.

Что случилось?

…мужчины в железных одеждах. Их много…

Солдаты?

…да…

– О Боги. – Никто оглядела комнату, ладони вспотели. – Нам надо бежать.

– Что? – Серая Волчица нахмурилась. – Что ты…

– Идут буси. Их много. Нам надо убираться отсюда. Сейчас.

– Я не слышал никаких сигналов наблюдателя…

На улицах наверху раздался короткий свист двух тональностей – слабый и резкий. Сигнал повторялся ближе и ближе, опускаясь по узкой лестнице.

– Рассветный рейд… – прошептала старуха.

Никто показалось, что следующий момент тянулся целую вечность. Серая Волчица и Охотник обмениваются взглядами – лица слегка побледнели, глаза широко открылись. В голове настойчиво звучат мысли Дакена, передавая картинку – бусимены в кроваво-красных плащах несутся по переулкам к убежищу. И вдруг все в подвале начали двигаться, хватать оружие и радиоаппаратуру, срывать со стен карты.

Охотник схватил Никто за руку и пристально посмотрел ей в глаза.

– За вами следили?

– Конечно нет!

– Вы уверены?

– Мой дозорный увидел их раньше вашего!

Серая Волчица раздавала указания другим Кагэ, голос ее был спокойным, как гладь мельничного пруда, но твердым, как сталь.

– Вы все знаете порядок. Проверяйте, нет ли сообщений в дроп-боксах, ни с кем не разговаривайте, пока мы не дадим знать о себе. Двигайтесь. Быстро!

Кагэ уже рассыпались по разным лестничным пролетам в соседние здания, некоторые, уходя, злобно поглядывали на Никто. Охотник все еще смотрел ей в лицо, и в его глазах отражался гнев. Серая Волчица ткнула его в грудь, чтобы привлечь внимание.

– Я же сказал убираться. Иди! Забери Никто с собой!

– Ты рехнулась? – прорычал Охотник. – Никуда я ее не возьму.

– Подождите, вы что, думаете, я продала вас? – изумилась Никто.

– А что, этот рейд – просто совпадение?

– Если бы я хотела сдать убежище, я бы просто сказала бусименам, где вы прячетесь! Я же не идиотка, чтобы прийти сюда в день рейда!

– Может, и идиотка, – сказал Охотник.

Она бросила на него решительный хмурый взгляд.

– Простите меня, Охотник-сама, но, может, вы поцелуете мою…

Сверху донесся крик боли, топот бегущих ног. Зазвенели лезвия – сталь по стали. Раздались громкие команды прекратить сопротивление во имя даймё, цветистые ругательства Мясничихи. Серая Волчица ударила здоровяка по руке.

– Я же сказала – уходи! Прямо сейчас!

– А ты?

– А я в состоянии позаботиться о себе, – ответила старуха. – Это девушка – наш единственный источник во дворце. Она нам нужна. Убедись, что она благополучно уйдет, Охотник.

Он выругался, глядя, как раскалывается на куски дерево. Тяжелые шаги на полу. Звуки битвы. Громкие проклятия.

– Хорошо, пошли.

Прежде чем Никто успела возразить, он схватил ее за руку и потащил вверх по лестнице слева в заброшенный склад. Он тащил ее быстро, насколько позволяла ему хромота. Добравшись до черного хода, они выскользнули через заднюю дверь навстречу рассвету. Никто слышала позади звон разбитого стекла, хриплые крики. Она чувствовала вспышку солнечного света и Дакена в своей голове, пробиравшегося по крышам – закрыв свой глаз, она видела всё вокруг его глазами. Бусимены надвигались со всех сторон. Завидя их, люди на улицах падали ниц. Некоторые послушно лежали, закрывшись руками, другие тихо истекали кровью на разбитых булыжниках. Охотник потащил ее на запад по узкому проходу, но она резко отстранилась, качая головой.

– Не туда.

– Что?

– Их слишком много. Иди за мной.

Охотник остановился, неохотно, словно глыба льда. Но настойчиво потянув за руку, Никто потащила его обратно по узкому переулку, окутанному вонью крысиной мочи. При их приближении гладкие, покрытые шерстью тела исчезали. Вокруг валялись пустые бутылки, скомканные газеты, бытовые отходы и человеческое дерьмо. Наконец они вышли на многолюдную, выложенную кирпичом улочку. Охотник сильно хромал. А сердце Никто было готово выскочить из грудной клетки. Она натянула очки для защиты от ржавого дневного света. На плакатах с призывами служить в армии были начертаны крупные кандзи белой краской.

Грядет Араши-но-одорико.

Хромая, они выскочили на главную улицу, промчались по открытой местности и устремились в переулок. Протиснулись сквозь узкое пространство, по колено в мусоре. Никто крепко вцепилась в скользкие от пота пальцы Охотника. Вдали слышались крики. Клацала и звенела сталь, грохотали подкованные железом сапоги.

– Откуда ты знаешь, куда идешь? – выдохнул он.

– Доверьтесь мне.

Они бежали, насколько могли бежать при хромоте здоровяка. Его лицо исказилось от боли, пот струился градом. Одна рука сжимала ее руку, другая прижималась к правому бедру, по которому через штанину сочилась кровь. Через пару кварталов, когда Никто подумала, что они избежали опасности, Дакен снова прошептал предупреждение. Мгновения спустя по улице эхом разнеслись крики. Звенела по булыжнику тяжелая поступь, разбегались в стороны горожане. Два буси бросились в атаку, ощерившись копьями нагинат и выкрикивая: «Всем стоять во имя даймё!»

Охотник выругался, опустив плечи, и выдернул руку из ее ладони.

– Ублюдочная нога… – вздохнул он.

Отцепив от талии кусаригаму, он поднял серповидное лезвие своим массивным кулаком и кивнул ей.

– Давай, девочка. Продолжай бежать. Если это ты продала нас, я помолюсь, чтобы Энма-о скормила тебя голодным мертвецам, когда ты умрешь.

Охотник повернулся к атакующим солдатам, раскрутил цепь кусаригамы, постепенно выпуская ее из пальцев, и изо всех сил размахнулся над головой. Если бы ему повезло, он убил бы одного солдата, но второй точно проткнул бы его. Шансов, что он уйдет живым, не было. Никто вытерла пот, мысленно увидев неизбежный исход. Вот Охотник падает на пол, грудь проткнута, ребра сломаны. А она бежит обратно, в свою лачугу и маленькую жизнь, без Кагэ, ведь события вышли из-под контроля…

Она покосилась на приближающихся солдат и поняла, что они новобранцы, всего на несколько лет старше нее. Алые накидки поверх лат, вышитые тигры, новые косынки. Молодые люди, скорее всего выросшие на этих самых узких улочках, поступили на службу в армию в надежде на регулярную еду и место для проживания.

Охотник швырнул кусаригаму, цепь которой обернулась вокруг надвигающегося копья. Он потянул на себя, и солдат потерял равновесие. Затем здоровяк двинул ему своим бетонным локтем в челюсть. Размахнувшись серпом, Охотник вонзил его в шею бусимена, и тот свалился, истекая алой кровью. Его товарищ взревел в ярости, направив клинок прямо в сердце Охотника.

Никто подняла железомёт.

Выстрел прогремел оглушительно громко, отдача в предплечье была сильной, с губ сорвался крик. Бусимен схватился за шею, и меж его пальцами липко распустился красный цветок. Он закрутился на месте, задыхаясь, из горла хлынула кровь, и он рухнул на разбитую дорогу.

Охотник ошеломленно уставился на нее, из дула железомёта поднималась тонкая струйка дыма, беззвучно заполняя пространство между ними.

– Если Великий Судья и отправит за мной голодных мертвецов, – выдохнула она, – я пну его по заднице так, что у него глаза выскочат из орбит.

– Где ты, черт возьми, это взяла?

…еще идут, уходите…

– Потом, – ответила она. – Нам надо бежать.

Охотник нагнулся, с кряхтением вытащил свой клинок, рукавом вытер красные брызги с лица.

…друг?..

Никто взглянула на крышу и увидела силуэт Дакена на фоне кровавого неба, черную тень на карнизе, уставившуюся на окровавленные булыжники. Он посмотрел на мертвого бусимена и облизнулся.

Может быть…

– Охотник, нам нужно идти…

– У меня есть квартира, к северу от Даунсайда. – Он обернул кусаригаму вокруг талии. – Далековато, но там мы можем залечь на дно.

Никто посмотрела на его ногу, на кровь, сочившуюся сквозь ткань хакама.

– Мое место намного ближе. Легче добраться.

– Там безопасно?

– Безопаснее, чем здесь среди бела дня.

Охотник оглядел улицу, посмотрел на остывающие тела и на свои ноги.

…они идут…

– Нам нужно идти, – сказала она. – Если вы всё еще думаете, что это я привела бусиков, спросите себя, зачем я только что пристрелила одного из них на ваших глазах. Спросите себя, почему я не дую вам на коленку и не жду, пока придут другие.

Он слизнул пот со своих губ. Посмотрел ей в глаза. Медленно кивнул.

– Всё в порядке.

– Меня зовут Хана, – сказала она. – Я имею в виду, это мое настоящее имя.

Вдали вновь послышался топот бегущих ног. Крики тревоги. Звон железного колокола. Охотник хмыкнул, опустил шляпу еще ниже.

– Акихито, – сказал он. – Друзья звали меня Акихито.

9

Измученное сердце

Ей не хватало слез, чтобы выплакать свое горе.

Вокруг были слышны голоса бамбуковых ками – духов, которые живут в стеблях, колышущихся на легком ветру. Маленькая девочка стояла у могилы своего брата с красными от слез глазами и мокрыми щеками. Великое солнце заливало поляну ненавистными пятнами света. На каменной табличке ихай было написано его имя, день смерти и день его – и ее – рождения.

Девять лет назад.

– С днем рождения, Сатору, – прошептала Юкико.

Со времени нападения змеи прошло три месяца. Три месяца, как ее брат-близнец умер у нее на руках. Казалось, что она утратила часть себя – будто боги оторвали от нее кусок и оставили кровоточить на земле. Мать погрузилась в скорбь. Отец – в чувство вины. А Юкико? Она словно оказалась в вакууме. Мир вдруг стал слишком большим, и она чувствовала себя одинокой, особенно теперь, когда не стало брата. Пустота, которую невозможно заполнить. И больше никто не держит тебя за руку. И не отвечает на вопросы.

– Ичиго, – позади раздался голос отца.

Он любил так ее называть. Она не повернулась, так и смотрела сквозь слезы на ложе, где будет вечно лежать ее брат.

Он опустился рядом с ней на колени на теплую землю, его длинные волосы развевались на ветру и щекотали мокрые от слез щеки. Он коснулся ее руки, нежно, как снежинки. Тогда она повернулась, чтобы посмотреть на него, на человека, которого она называла отцом, но при этом, по правде говоря, едва знала. Загорелое обветренное лицо, лукавое и красивое. Длинные усы и темные волосы, только начинающие седеть на висках. Проницательный взгляд темных блестящих глаз.

Его никогда не было рядом, когда они росли – почти всё свое время он проводил на имперской охоте по велению сёгуна. Время от времени он возвращался в маленькую долину, баловал их день-другой и снова исчезал на несколько месяцев. Но он всегда приносил близнецам подарки. Он всегда мог заставить ее улыбнуться. А когда он поднимал ее на плечи и нес через бамбуковый лес, она чувствовала себя высокой, как великан, и свирепой, как дракон.

– Ты всё собрала? – спросил он.

Она моргнула, пытаясь избежать его взгляда. Она думала, ничего еще не решено окончательно. Она думала, мать никогда не согласится на это. Она думала, что, может быть, после гибели брата…

– Значит, мы всё-таки переезжаем во дворец сёгуна?

– Мы должны, Ичиго. Мой хозяин приказывает – я подчиняюсь.

– А как же Сатору? – прошептала она. – Ведь он останется совсем од…

Голос сорвался. Она не смога договорить и опустила глаза на могилу у своих ног. Она чувствовала подступающие слезы и застрявший в горле удушающий комок тепла. Рядом разевала пасть пустота – мир был слишком велик для нее одной.

– У меня есть для тебя подарок, – сказал отец. – На твой день рождения.

Он протянул белую коробку, перевязанную черной лентой. На темном шелке играли солнечные блики, и от этого сердце Юкико забилось чуть быстрее. Мысли о бесчисленных тайнах, которые могла скрывать эта коробка, на мгновение унесли ее скорбь по брату – ведь ей было всего лишь девять.

Она была совсем малышкой.

Взяв коробку в руки, она удивилась ее тяжести.

– Открой, – сказал отец.

Она тянула за ленту, наблюдая, как исчезает бант. Внутри ждал такой красивый подарок, что у Юкико перехватило дыхание. Ножны из лакированного дерева, черные, как глаза отца, гладкие, как кошачьи когти. А рядом блестело изогнутое лезвие из вороной стали длиной шесть дюймов, такое острое, что могло рассечь день пополам.

– Нож?

– Танто, – ответил отец. – У всех придворных дам есть такой.

– Зачем он мне?

– Он защитит тебя. – Он вынул ножны из коробки, вложил в них лезвие и спрятал их за поясом у неё на талии. – Когда я не смогу. И даже когда меня не будет рядом, я буду с тобой.

Потом она почувствовала, как сильные руки обняли ее, подняли с земли и вверх. Отец вообще ничего не говорил, просто держал ее и покачивал, позволяя ей плакать. Она обняла его за шею так крепко, будто он был тем единственным, кто удерживал ее от падения в холод и тьму.

Он прижался губами к ее щеке и прошептал, щекоча дыханием кожу:

– Я буду с тобой.

Он всегда мог заставить ее улыбнуться.

* * *

Удушливая мягкость вокруг, атласная тяжесть на веках. Языку тесно во рту. Мир зыбко колышется под мелодию, которую она едва ли слышит.

Юкико открыла глаза, и комната закружилась.

– Ты проснулась, – сказал Даичи.

Ками ветра бродили по склонам старых гор, духи играли в ветвях деревьев, на верхушках которых разместилась деревня, воздух был наполнен хрустящей прохладой приближающейся зимы. Юкико медленно села, застонала и снова зажмурилась. Под кожей у нее бился пульс мира – мысли всех зверей, мужчин, женщин и детей вокруг накладывались друг на друга в бессмысленной какофонии. Она вслепую пошарила рукой у кровати, схватила полупустой кувшин для саке и припала к нему губами. Даичи обеспокоенно пробормотал упрек и попытался забрать бутылку, но она оттолкнула его. Огонь вливался в горло, быстро заполняя пустоту внутри.

– Юкико…

– Не надо, пожалуйста, – умоляюще произнесла она, свернувшись клубком и прижав пальцы к вискам. – Дайте мне минуту. Одну минуту.

Старик молча сидел, скрестив ноги и положив руки на колени. Он казался статуей воина с катаной, перекинутой через спину. Он застыл, точно ледяной истукан, в то время как в ее голове всё бурлило.

Даже один взгляд, брошенный украдкой в Кеннинг, казался взглядом на солнце – глаза можно было сжечь. Но она чувствовала там, под этой какофонией звуков, низкий рокот Буруу, словно раскаты грома на далеком горизонте. Она потянулась к нему, направив ему легкий импульс-прикосновение, чтобы сообщить, что проснулась. Саке сделало свое дело – голову накрыла пелена из черного бархата, заглушившая шум и зной мира. Юкико чувствовала, как Буруу летит к ней и прекрасная тяжесть наполняет ее до краев, утаскивает Кеннинг в темный безмятежный уголок ее сознания, где тот затихает, пока не становится едва слышным.

Она не знала, сколько пролежала, свернувшись клубочком, как младенец, в темном амниотическом тепле. Она чуть-чуть приоткрыла глаза и увидела старика, который так и сидел на краю ее кровати, и в его глазах цвета стали явно проглядывала озабоченность. Он кашлянул один, второй раз, будто изо всех сил пытался сохранить тишину, и вытер губы костяшками пальцев. Наконец он встретился с ней взглядом.

– Что с тобой происходит, Юкико?

Его голос был серьезным и скрипучим от старости. Хриплый скрежет курильщика лотоса. Так похож на отцовский, что на мгновение ей показалось, будто она спит.

– Я не знаю. – Она покачала головой, язык онемел. – Я слышу всех. Животных. Людей. Всех и каждого. В голове.

Даичи нахмурился.

– Их мысли?

– Хай. Но только как будто все кричат… все сразу. Это оглушает.

Он погладил усы, медленно и задумчиво.

– Причина?

– Не знаю. Отец никогда мне об этом не говорил. Мне никто ничего не говорил.

– Не хочу тебя пугать, – Даичи помолчал, облизнул губы, – но я думаю, что сегодня ты устроила землетрясение.

Она смотрела на него, разинув рот и медленно моргая.

– Ты что, не помнишь, как тряслась земля? – спросил Даичи. – Деревья задрожали, словно испуганные дети, когда ты упала на колени.

– Нет, – глухо прошептала она. – Боги…

– Ты что, не можешь себя сдерживать? Контролировать?

Юкико посмотрела на Даичи мутным взглядом. После саке стало жарко, щеки покраснели, и она заставила себя закрыть глаза. Ноги дрожали. Во рту пересохло.

– Отец… Наверное, он курил лотос, чтобы заглушить Кеннинг. Алкоголь, кажется, тоже притупляет его.

– Похоже, этот путь опасен. Так ответов не найти.

– Знаю, – вздохнула она, неуклюже прикоснувшись языком к зубам. – Правда. Верю. И не хочу прятаться на дне бутылки.

– Каори рассказала мне о птицах. Которые бросались на стены твоей спальни и умирали.

– Буруу сказал, это потому, что я кричала. В их мыслях.

– А теперь, говоришь, что можешь слышать мысли не только зверей, но и людей?

Юкико в ужасе замолчала, чувствуя, как крепнет внутри нее уверенность о намерениях Даичи.

– Давай пока забудем о землетрясении, – сказал он. – И том факте, что ты можешь встряхнуть остров у нас под ногами, если расстроишься. Подумай о том, что еще может случиться, если ты снова потеряешь контроль.

– Вы говорите…

– Я ничего не говорю. Мне просто интересно, что, если в следующий раз твой крик будут пытаться заглушить не птицы, а люди? – Даичи обвел рукой вокруг. – Мы.

– О Боги…

– Вот именно.

Юкико моргнула, в животе у нее ворочался холодный страх. Она вообще не думала об этом…

– Я не знаю, что делать, Даичи, – выдохнула она, проведя пальцами по волосам. – Мне не у кого спросить, как это контролировать. Нет учителя. Нет отца. Никого.

Даичи сложил руки шпилем под подбородком, задумчиво сдвинув брови, и долго молчал. Тянулись минуты. Мрачнел его хмурый взгляд.

– Я не хотел говорить тебе этого, – наконец произнес он. – Хотя должен был, после происшествия с птицами. Но я надеялся, что всё не так серьезно. И, по правде говоря, мы не можем позволить себе потерять тебя, Юкико.

– Не понимаю…

– Я знаю, где ты можешь найти ответы. Если они вообще существуют. – Старик закашлялся, скорчил гримасу, вытер рот рукавом. – На острове Шабишии есть монастырь, дальше к северу отсюда, почти на границе Империи. Говорят, загадки всего мира чернилами нанесены на тела служащих там монахов.

– Чтобы сохранить их в тайне?

– Чтобы сохранить их в безопасности. Их орден образовался после восхождения императоров Тенма, когда имперские цензоры впервые начали сжигать «неподобающую» литературу. Монахи делали себе татуировки, которые содержали древние знания и сокровенные тайны, чтобы не потерять всё это из-за высокомерия империи. Живого человека убить намного сложнее, чем сжечь бумажный свиток.

Юкико приподняла бровь.

– Но что происходит, когда монах умирает?

– Не знаю. – Даичи снова закашлялся и потер горло, словно разгоняя боль. – Я даже не знаю, стоит ли сейчас этот монастырь. Одни говорят, что его разрушили. Другие – что он проклят.

– То же самое говорят и об этих горах.

– Это правда, – улыбнулся Даичи. – Надеюсь, что Расписная Братия будет способствовать распространению этих слухов по той же причине, что и мы. Чтобы избавиться от ненужных гостей.

– Расписная Братия…

– Так их называли.

Юкико глубоко и судорожно вздохнула, провела костяшками пальцев по губам. За пределами, укрытыми саке, сквозь дымку, в которую Юкико погрузилась, она всё еще могла слышать звуки. Какофонию звуков. Ад в ее голове.

– Но свадьба… – произнесла она. – Аиша. Династия… Не могу я уйти сейчас.

– Видишь ли, проблема в том, что сейчас вы с Буруу нужны нам больше, чем когда-либо. Честно говоря, если бы все ограничилось несколькими птицами, я мог бы рискнуть и оставить вас здесь. Но люди нашей деревни… жены и дочери, мужья и сыновья…

– Я опасна для них.

Старик вздохнул, глядя на пустые ладони, будто на них могли быть начертаны ответы, которые он искал.

– Хай.

– В общем, я могу полететь на север и не найти там ничего или остаться здесь и рискнуть всей деревней? Вот такой у меня выбор.

Она слабо улыбнулась.

– Никто и не говорил, что быть Танцующей с бурей легко.

Юкико прижала костяшки пальцев к вискам, под пеленой саке пульсировала кровь. Страдания, боль и нахлынувшая волна, отталкивающая всё и всех назад простой неоспоримой правдой. Тот выбор, который предложил Даичи, – вовсе не выбор. Тропа расчищена. Юкико нужно было отправиться в путь. А свадьба приближалась с каждой секундой, которые она сейчас теряла зря. Но всё равно…

Всё равно…

– Нам надо обернуться быстро, – сказала она. – Как можно быстрее долететь до Шабишии и узнать все возможные истины. По крайней мере, в небе будет намного тише.

Даичи кивнул.

– Если повезет, ты вернешься как раз вовремя, чтобы остановить свадьбу Аиши.

– Вы же знаете, как говорят, – она устало и безрадостно улыбнулась, – Кицунэ приглядывает за своими…

– Значит, я буду молиться.

Даичи взял ее за руку. Его ладони были покрыты мозолями, темными пятнами и глубокими морщинами. Юкико встретилась с ним взглядом и на мгновение увидела будто сквозь маску то железо, в которое он заключил свою душу. Он казался ужасно старым, согнувшимся под бременем и уставшим от бессонницы. Его улыбка была вымученной.

– Я знаю, о чем мы тебя просим, Юкико. Я вижу, как это сложно.

Она посмотрела ему в глаза, ища намек на презрение и не находя ничего. Слова внутри нее были похожи на живых существ, они бурлили в горле, требовали выхода наружу. Юкико сжала губы, всё еще пытаясь вести уже проигранную битву: удержать их в страхе. Когда, наконец, они высыпались, то прозвучали тихо, приглушенные завесой ее волос.

– Всё это слишком тяжело, Даичи, – она судорожно вздохнула. – Быть этой… Танцующей с бурей. Я чувствую себя мошенницей. Маленькой девочкой, которая топает ногами и кричит, что жизнь несправедлива.

– Ты вселяешь в людей надежду, Юкико. Силу, которая лежит в основе всего. Ты делаешь первые шаги, а они всегда самые трудные. Но по следам, которые ты оставишь на земле, пойдут тысячи.

– Иногда мне очень страшно. Я думаю об отце… – Она покачала головой. – Я не пролила по нему ни единой слезинки, вы знали? Он мертв, а я даже не могу заставить себя плакать.

– Это не страх прогоняет твои слезы, Юкико-чан, – голос Даичи был низким, с глухой хрипотцой. – Это ярость.

– Буруу говорит то же самое. Он говорит, что она сожжет меня изнутри.

– Нет. – Даичи наклонился вперед и пристально посмотрел на нее. – Нет, послушай меня, девочка. Оглянись. Посмотри на мир, в котором они оставили тебя. Красное небо. Черные реки. Горы костей. Ты должна быть в ярости. Ты должна быть в гневе.

Он взял ее руку, сжал так сильно, что ей стало больно.

– Время страха давно прошло. Он умер вместе с последним фениксом, с последней бабочкой. Он умер, когда мы променяли благодать нашей души на удобства мира машин. Ничего не изменится, если мы будем лелеять свой страх, будто он – наше благословение. Если мы боимся разрушить старое и потерять все в этот момент, мы никогда не построим новое.

– Я не уверена, что могу быть тем, кого ты хочешь видеть, Даичи.

Старик выпрямился, ослабил хватку.

– Я уверен, – сказал он.

Потянувшись назад, он достал из-за спины древнюю катану и положил ее на ладони. Юкико затаила дыхание, ее глаза блуждали по лакированным ножнам, по золотым журавлям, вырезанным на блестящем дереве. Слова, которые он произнес, отскакивали от кожи искрами, точно статическое электричество.

– Я владел этим клинком, он помогал мне во многих битвах. Но ни одна из них не была столь велика, как та, что нам предстоит. Поэтому я отдаю его тебе – той, которой он сейчас нужен больше, чем мне.

– Боги, – выдохнула она. – Я не могу принять это, Даичи…

– Можешь. – Он провел рукой по рукоятке в долгой прощальной ласке. – Я дарю тебе этот клинок и даю ему имя – Йофун.

– Ярость, – прошептала она.

– Таков мой подарок тебе, Юкико-чан. – Он кивнул. – Используй его, чтобы полностью избавиться от страха. Дорожи им. И дорожи истиной, о которой я говорю сейчас – другой не было и не будет: величайшая буря, которую когда-либо знали острова Шима, ждет своего часа. Ждет, когда вы призовете ее. Твоя ярость может свергнуть горы. Сокрушить империи. Изменить мир.

Он вложил лезвие в ее руку и взглянул на нее холодными глазами цвета стали.

– Твоя ярость – это дар.

* * *

Кин сидел один на веревочном мосту, свесив ноги над пропастью, и слушал угасающий день. Этот переход всегда очаровывал его: сначала свет отливает медью, которая постепенно становится коричневой, затем окрашивается в цвет засохшей крови и, наконец, наступает черная как смоль тьма. Едва различимые звуки, которые вряд ли можно заметить днем, становятся резкими и четкими под покровом ночи.

В прошлом, когда он носил свою кожу-футляр, мир заглушала пелена металлических звуков, которые постоянно издавал мехабак. В доме капитула Кигена не было окон, и он не мог отличить ночь от дня. Рассвет ему заменяло сияние резаков, звезды – мерцающие галогенные диски. В четырнадцать лет он увидел свой первый закат на палубе «Сына грома» после отплытия из залива Киген. Даже сейчас он помнил, как защемило в груди, когда ослепительно сияющий шар опускался к горизонту, словно поджигая весь остров. Всё пламенело и напрягалось, а к нему тянулись черные тени, словно руки старых, забытых друзей. У него так сильно перехватило дыхание, что на какое-то ужасное мгновение он подумал, будто мехи на его коже сломались. Он задыхался.

А в Йиши он слышал тысячу тонких голосков среди шепота листьев. Лес под ним вздыхал и шевелился, кричали ночные птицы в поисках добычи, меж нежных лепестков глициний жужжали насекомые. Донесся мягкий шорох чьих-то шагов. Кто-то приближался.

Он вскочил на ноги, сердце перехватило.

– Юкико?

– Привет, Кин.

Он потянулся к ней, неуклюже споткнулся, почувствовал себя полным идиотом и наконец неловко обнял ее. Она прижалась головой к его груди и вздохнула.

– Я переживал за тебя, – выдохнул он.

Когда Юкико подняла лицо и улыбнулась, он почувствовал острый запах чего-то ядовитого в ее дыхании. Заметил пустой тусклый блеск в ее глазах.

– Я в порядке.

Он нехотя отпустил ее и снова уселся на мостик. Юкико села рядом, свесив ноги и раскачивая ими взад и вперед, как ребенок. В глазах у них отражался сияющий свет заката. Он заметил, что щеки у нее красные, а в руках – бутылка саке. Он старался не смотреть на катану, привязанную к спине.

– Я подумала, что тебе надо это сообщить. – Юкико сделала глоток из бутылки и прикрыла глаза. Когда она снова заговорила, в голосе чувствовалось напряжение: – Даичи и совет проголосовали. Лже-особь останется в живых. Но под замком. Убивать ее они не собираются.

– Это хорошо. – Кин снова покосился на спиртное. – Я рад.

Воробьи чирикали во мраке, желая друг другу спокойной ночи. Лес постепенно окутывала тьма, подкрадываясь бархатно-тихой поступью.

– Где Буруу? – спросил он.

– Рыбачит, – Юкико подарила ему легкую улыбку. – Объедается перед отъездом. Лопает, как лотосный наркоша в отходняке. Надеюсь, мы сможем оторваться от земли.

– Перед отъездом? А куда?

– На север. Остров Шабишии.

– Можно… мне с вами?

Она вздохнула и провела костяшками пальцев по лбу.

– Лучше не надо. Твои мысли в моей голове ведут себя как клубок с шипами. – Она подняла бутылку с плескавшимся внутри саке. – Только это и может меня успокоить.

– Мои… мысли?

– Не только твои. – Юкико махнула бутылкой в сторону деревни. – Каждого. Всех, кто тут есть. И я не могу от этого избавиться. Так что, мне кажется, уехать сейчас подальше от людей – это прекрасная мысль.

– Это… – Он пытался подобрать слова, качая головой. – Это просто…

– Невероятно? – она вздохнула. – Ужасно?

– А почему так происходит?

– Именно это я и собираюсь выяснить в Шабишии. Я должна научиться контролировать эту силу, Кин. Овладеть ею, прежде чем она овладеет мной. Если я этого не сделаю, то стану опасна для окружающих, включая тебя. – Она мягко коснулась его руки.

– Тебе и сейчас больно? Я имею в виду… хочешь, я уйду?

– Нет. – Она провела пальцем по его коже, и у него побежали мурашки. – Пока нет…

Затем наступила тишина. Давящая, пустая. Невысказанные слова гулко звучали в его голове. Кровь от воспоминаний о ее губах забурлила, мысль о ее теле, прижавшемся к нему, эхом отозвалась в венах. Ему показалось, что она бежит от него. Так он чувствовал…

– Ну, по крайней мере, мне будет чем заняться, пока тебя не будет. – Он пожал плечами.

Юкико дразняще улыбнулась.

– Ужасно скучаешь по мне?

– Ну, кроме этого, я хотел сказать. – Он робко сжал ее руку. – Я собираюсь посадить немного кровавого лотоса.

– Лотоса? – Она моргнула. – Зачем?

– Провести эксперимент в контролируемой среде. Может, мне удастся найти способ, как остановить уничтожение почвы, на которой он растет.

– Зачем тебе это?

– Чтобы спасти то, что осталось от Шимы. – Кин чувствовал тепло, исходящее от ее кожи. – Только Йиши и остались. Всё остальное – или поля лотоса, или отравленные им мертвые земли.

– Мы не сможем спасти Шиму, посадив еще больше лотоса, Кин.

– А как тогда мы можем спасти ее?

Она странно взглянула на него и произнесла строго, будто она – родитель, разговаривающий с младенцем.

– Мы сжигаем поля. Чтобы ничего не осталось, кроме пепла.

– Вы хотите сжечь весь остров?

– Лотос должен гореть, Кин. И Гильдия вместе с ним.

– И что же что будет потом? После всего этого?

– Не ставь повозку перед рикшей. И вместо того, чтобы переживать о том, чем мы займемся после окончания войны, лучше подумай о том, как помочь нам победить.

Кин смотрел на нее молча и неподвижно. Юкико уставилась в темноту, сделала еще глоток саке из бутылки. Бледная кожа, под глазами залегли тени. У нее был больной вид, будто она не ела и не спала несколько дней. Беспокойство вцепилось в него скользкими пальцами.

– Ну, об этом я тоже думал, – сказал он. – Я думал, что мы могли бы использовать обломки этих броненосцев. Для защиты деревни можно использовать любой металлолом: сюрикеномёты, бронеобшивку. Конечно, на западной возвышенности есть ямы-ловушки, но все здесь только и говорят о том, что о́ни идут через нижний лес. Старая Мари рассказывала, что после землетрясения о́ни становятся беспокойными, а то, как тряхнуло сегодня утром… довольно сильно. Жители такого и не припомнят. Если демоны начнут наступать…

Она вздохнула, взглянула на него в сгущающейся темноте.

– Они не позволят тебе строить то, что работает на чи, Кин.

– И не надо. Обойдемся без двигателей. Я могу настроить механизмы подачи так, чтобы ими можно было управлять вручную. Стрелять они будут медленнее, но основная работа происходит за счет давления газа. – Голос его звенел при мысли о том, что он снова будет строить, создавать что-то новое. – Я уже вижу всю схему. И я говорил об этом с Аянэ и…

– Аянэ? – Юкико нахмурилась. – Когда ты с ней разговаривал?

Он смущенно моргнул.

– Сегодня днем. В тюрьме.

– Кин, ты не должен этого делать. Кагэ не доверяют этому… Я имею в виду… ей. Если ты будешь с ней беседовать, тебе тоже перестанут доверять.

– Ты слышала, что говорили Ацуши и Исао сегодня утром у ямы-ловушки? – он попытался скрыть горечь в голосе. – Все равно никто из них мне не доверяет.

– Еще одна причина держаться подальше от нее.

– Она прошла весь этот путь, чтобы найти нас. Ты даже не представляешь, от чего она отказалась, чтобы оказаться здесь?

– Меня это и не волнует особо…

– Она одинока, Юкико. Впервые после своего Пробуждения ее отключили от мехабака. Она больше не слышит голоса Гильдии, не чувствует их в своей голове. Представь, что твоя жизнь проходит у очага в ночлежке Апсайда. Вокруг – свет, голоса и песни. И вот однажды тебя швыряют во тьму. Ты никогда раньше не видела ночи. Никогда не мерзла. Но теперь кругом ночь и холод. Вот что она сейчас чувствует, запертая в камере. И это был ее выбор, когда она решила приехать сюда.

– Мы не знаем, выбирала она или не выбирала. Ее могли отправить сюда, Кин…

– А знаешь ли ты, что любая женщина, родившаяся в Гильдии, становится лже-особью? – Он почувствовал, как его голос наполняется гневом, становится резким, противным и холодным. – У них нет права голоса и права решать, кем они хотят быть. Они не могут выбирать, с кем вступать в отношения и когда рожать. Не могут даже встретиться с отцом своих детей. Просто еще одна лже-особь с трубкой для осеменения и пузырьком со смазкой.

– О господи, Кин…

– Так что не надо тут обсирать ее выбор, Юкико, – Он высвободил свою руку. – Это ее первое самостоятельное решение за всю жизнь. Не у всех есть грозовой тигр, знаешь ли, чтобы исправлять ошибки. Некоторым приходится в одиночку рисковать всем, что у них есть.

– Кин, прости…

Он поднялся на ноги, и Юкико, пошатываясь, поднялась вслед за ним, опрокинув бутылку саке на бок. Из горлышка пролилась жидкость, расползлась розовым пятном у их ног. Кин повернулся, чтобы уйти, но она снова схватила его за руку и потянула к себе.

– Не уходи вот так. Пожалуйста…

Она стояла всего в нескольких дюймах от него, пальцы переплелись с его пальцами, губы слегка приоткрылись. Мир под его ногами закачался, сердце заколотилось, словно паровой молот. Он ничего вокруг не чувствовал, кроме нее. Аромат ее волос смешался с запахом спиртного. Кожа излучала жар, расплавляющий его внутренности. Во рту внезапно пересохло, ладони стали мокрыми от пота. Он пытался вдохнуть полной грудью, но у него никак не получалось.

– Не сердись на меня, Кин. – Она придвинулась ближе. – Я не хочу ссориться с тобой.

– Чего же ты хочешь от меня, Юкико?

– Неизвестно, когда мы снова увидимся. – Она перевела взгляд на его губы. – Но сейчас у нас есть примерно час до возвращения Буруу…

Она прижалась к нему, руки начали раздвигать ткань на его груди, скользили по его пылающей коже. Кин взглянул на жидкость, пролившуюся у ног, и кровь прилила к его щекам и губам цвета розы.

– Поцелуй меня, – выдохнула она.

Юкико встала на цыпочки, обвила руками его шею и раскрыла губы.

– Поцелуй меня…

Она походила на гравитацию, которая тянула его ближе к себе и ближе к земле под ногами. Исчезли все звуки. Наступила полная тьма. И осталась только гравитация – вниз, вниз, к месту, куда ему хотелось так сильно, что он чувствовал его вкус и слышал его пение внутри. Месту, ради которого он был готов убить. Месту, где он желал счастливо умереть.

Но не так.

Не так.

– Нет. – Он взял ее за плечи и отодвинул от себя. – Нет.

– Кин…

– Это не ты, Юкико.

– Не я? – она нахмурилась. – А кто тогда?

– Не уверен, что знаю. – Он указал на бутылку саке на полу. – Может, ты поймешь, когда доберешься до дна?

Еще одно крошечное мгновение Юкико оставалась собой, обычной девушкой с израненным сердцем, печальной и отчаянно одинокой. Девушкой, которую он любил. Девушкой, ради которой он был готов на всё. А потом она исчезла. Сгорела в пламени. Вспыхнули и погасли зрачки, оставляя позади ярость. И появилась незнакомка, жившая внутри нее. Как назвала ее Аянэ?

«Девушка, которую боятся все гильдийцы».

– Не тебе меня судить, Кин.

– Черт возьми, я тебя не осуждаю. Я забочусь о тебе! И я вижу, как ты превращаешься в это… существо, эту Танцующую с бурей. Я вижу, как постепенно исчезает Юкико, которую я знаю, – он вздохнул и провел рукой по голове. – Ведь ты… ты убила тех гильдийцев, Юкико. Три броненосца, на которых было полно людей. Более сотни человек. И ты их убила.

– Одного я оставила в живых. – Взгляд ее стал холодным, дерзким. – А что мне следовало сделать? Ждать, когда они разбомбят лес? Или, может, дать уничтожить тебя?

– С каких это пор ты стала убийцей?

– Не тебе говорить. – В горле у нее заклокотало, и глаза широко раскрылись. – Ты стоял и смотрел, как гибли тысячи…

Эти слова ощущались как пощечина, которая отбросила его назад, в воспоминания. Воспоминания о женщинах и детях. О бледных, измученных гайдзинах, ряд за рядом смиренно шаркающих навстречу своей смерти в кипящем котле. Превращающихся в удобрение и возрождающихся на каком-то далеком поле красивыми кроваво-красными цветами. Он знал это, помнил это. Но всё равно не был готов услышать…

Кин моргнул, глядя на нее. Безмолвно. Бессмысленно.

– Я не должна была так говорить, – сказала она. – Прости.

Юкико глубоко вздохнула и убрала волосы. По ее лицу Кин мог видеть, как внутри нее всё кипит и клокочет. Она сжимала пальцы в кулаки, кривила губы в гримасе. А когда заговорила снова, голос ее звучал мягко и слегка дрожал.

– Я знаю, что ты не виноват, Кин. В смерти гайдзинов. В иночи. Во всем этом. Я знаю, что ты ничего не мог сделать, чтобы это остановить. Но Каори и другие считают иначе. Они говорят, что в тебе нет стали. Но я-то понимаю… чтобы помочь мне в Кигене, требовалось гораздо больше мужества, чем многие могли бы представить… Но это война, Кин. Какую Юкико ты знал? Маленькую напуганную девчонку из дворца сёгуна? Она исчезла. – Пламя снова вспыхнуло в ее глазах. – Она мертва.

– Во мне нет стали… – прошептал он, скривив губы в горькой улыбке.

– Не говори ерунды, Кин. – Она взяла его за руку, переплела свои пальцы с его. – Не верь. Не верь этому. И помни, что здесь у тебя есть враги. Люди, которые видят в тебе в первую очередь гильдийца и лишь потом – всё остальное. Пока меня не будет, держись поближе к Даичи. И как можно дальше от Аянэ. Не давай им повода сомневаться в тебе.

– И зачем же мне так беспокоиться? – Он сплюнул. – Они прекрасно справляются без всяких поводов…

– Кин…

– Надеюсь, ты найдешь ответы, которые ищешь. – Он убрал руку, опустив ее на бок. – Я знаю, что Буруу защитит тебя.

С болью в глазах Юкико прикусила губу, пытаясь подобрать нужные слова.

– Поцелуй меня на прощание?

Он колебался, неуверенный в себе, хотя желал этого больше всего на свете. Мечтал об этом. Но гордость и гнев пересилили все остальное. Опять она оставляет его одного, без друзей. Он все бросил и всем пожертвовал. Но ради чего? Чтобы смотреть, как она улетает. Оставляет его, как оставила в Кигене. Одного.

Снова.

Он взял ее лицо в руки, чувствуя атласное тепло кожи. Легкое покалывание на кончиках пальцев почти раздавило его решимость в пыль. Но, склонив ее голову к своей и взглянув на ее мягкие приоткрытые губы, он нежно поцеловал ее в лоб.

– До свидания, Танцующая с бурей, – произнес он.

А потом Кин развернулся и ушел прочь.

Часть его кричала, что он идиот. Что он пожалеет об этом. Но гнев и гордость – пылающее топливо возмущенного глупца – подстегнули его, и он ушел в темноту. В ушах гулко пульсировала кровь. Юкико позвала его по имени. Но он не остановился. Не повернул головы. И где-то в глубине разума впервые мелькнула мысль, как будто произнесенная едва слышным шепотом.

И эта мысль не дала ему уснуть ночью. Кин лежал на соломенном матрасе, уставившись в потолок глазами, будто засыпанными песком. Дышал. Прислушивался. Запертый в темнице бессонницы, серой и бездонной. Часы тянулись бесконечно, и сумрачный рассвет он встретил с измученным сердцем. Пять слов бились в его голове, как горстка осколков.

Один и тот же вопрос.

Снова и снова.

Какого черта ты здесь делаешь?

10

Соль и медь

Даже ресницы Йоши дрожали от волнения, когда он неслышно пробирался по загаженным сточным канавам на четырех лапах. В темноте вокруг высились горы зловонного мусора, заполнявшего ноздри запахом гнили и свежего трупа, из треснувшего черепа которого на булыжники текла кровь. Он проскользнул мимо ощерившейся на него стаи – выводок из четырнадцати жутких крыс с лоснящейся шерстью, визжа и царапаясь, острыми коготками отрывали полоски плоти от костей. Они заверещали и зафыркали, когда он пробежал мимо. Предупреждение. Вызов. Лучшие куски – тому, кто нашел. Остальным – то, что останется. Наше мясо. Наш переулок. Наша грязь.

Он почувствовал сладковато-соленый запах меди, и в животе у него заурчало – так ему захотелось попробовать это скользкое, теплое, липкое. Но он понесся дальше, вверх по тонким изломанным улочкам, затхлому океану отбросов, в котором можно было плавать. Усы задергались. Потрепанная шкура горела из-за дюжины черных жирных блох. Он притормозил, чтобы почесать укусы огрубевшими когтями, и облегченно вздохнул.

Остановившись в переулке напротив борделя, Йоши поморгал темными, как речная вода, глазами, подергал хвостом. На крыльце собрались грубого вида мужчины с руками, изукрашенными татуировками от плеча до запястья. Говорили они приглушенными голосами, хриплыми от постоянного курения лотоса. Никаких клановых знаков на них не было – только цветочные узоры, девушки-гейши и переплетенные скорпионы, означавшие, что это буракумины. Безродные. Появившиеся на свет в сточных канавах Кигена. Все они занимались незаконной торговлей. Жестокой борьбой за выживание и уходом в небытие. Курильщики лотоса и наркоманы. Это было их логово. Их гнездо. Бурлящее, душное.

Якудза.

Потянулись минуты, часы ожидания. Низко по небу промчал Бог Луны Цукиёми, прячась за удушающей пеленой дыма. К крыльцу подошло еще несколько покрытых татуировками мужчин. Щербато ухмыляясь, они вошли внутрь. И наконец, на исходе ночи, когда богиня Аматэрасу слегка подсветила горизонт на востоке, из здания вышли двое. Первым крался тонкий, как лезвие, ублюдок с пожелтевшими зубами, похожими на трухлявые пеньки, которые торчат в темных деснах. Второй был приземист, широк и напоминал крупную шишку с поросячьими глазками и ушами из цветной капусты. На плечах оба гангстера несли по небольшой потрепанной сумке, откуда доносилось приглушенное звяканье монет. Йоши почувствовал, как скручиваются его усы и обнажаются в подобие улыбки желтые зубы. Он прошептал спасибо телу, в котором проделал этот путь, и нырнул в свое.

Он открыл глаза…

…комната пульсировала и колыхалась в зыбкой дымке…

…дрожь пробежала по длинным конечностям,

безволосой коже и одетому в грязную ткань телу, в котором он прожил большую часть

своей жизни, чувствуя себя…

…еще одно мгновение…

как нечто абсолютно

отвратительное,

неправильное.

Как только взгляд его сфокусировался, он увидел Джуру, сидевшего напротив. Темная челка свешивалась на влажные, будто покрытые росой глаза, во рту – пустая трубка для курения лотоса, совершенно бесполезная для этих идеальных губ.

– И? – спросил он.

– Время то же. Каждое утро перед самым рассветом, – улыбнулся Йоши. – Это точно бабло-дом.

– Кому же он принадлежит?

– Детям скорпиона. Самая большая банда якудза в Даунсайде.

– Уверен, что справишься с такой тяжелой артиллерией?

– А ты помнишь, чтобы старый Йоши делал что-то наполовину, Принцесса?

– Я просто не…

Йоши приложил палец к губам Джуру и хмуро кивнул в сторону двери.

– Дакен вернулся. Хана тоже.

Йоши устроился на груде подушек в углу, Джуру приткнулся к его обнаженной груди. Он пригубил остатки рисового вина, чувствуя приближение большого кота, как магнит чувствует приближение железа. Откинувшись на подушку, скрестив ноги и погрузив руку в волосы Джуру, он ждал, когда в замке повернется ключ Ханы. Сдвинув с глаз шляпу с обтрепанными полями, Йоши криво улыбнулся своей младшей сестре.

– Это та роль, где я играю в комедии, восклицая: «Посмотрите-ка, что притащил нам кот!»

Хана вошла в комнату. Сегодня она была бледнее, чем обычно, и кожа ее была мокрой и блестела от пота. За ней возвышалась фигура очень крупного мужчины – таких здоровяков Йоши, пожалуй, и не видел. На лоб незнакомец низко надвинул соломенную шляпу, а поверх уличной одежды накинул потрепанный черный плащ. Широкие плечи, закрывшие весь дверной проем, челюсть, о которую легко сломать пальцы. Можно сказать, красавец – по крайней мере, судя по тому, что увидел Йоши. Шел незнакомец, явно прихрамывая.

– Ага, – улыбнулся Джуру. – Последовала моему совету, девочка?

Хана смущенно что-то пробормотала в ответ. Прошлепав перед парочкой, как непослушный ребенок перед Великим Судьей, она слабо махнула рукой на гиганта, всё еще стоящего столбом в дверном проеме. Заговорила она так быстро, что слова спотыкались друг о друга в стремительном натиске.

– АкихитоэтомойбратЙошииегодругДжуру.

Джуру улыбнулся, как лисица в курятнике, и уставился прямо на Хану, хотя и бросил беглый взгляд на прибывшего.

– Здоро́во!

Йоши не сводил глаз с большого человека. Он кивнул один раз. Медленно. Очень медленно.

– Акихито-сан побудет здесь несколько дней, – сказала Хана.

– Да неужели. – Йоши нахмурился.

– Всего лишь несколько дней.

– Не люблю, когда у тебя гости, сестрица. – Его взгляд переместился на Акихито. – Готовить он хотя бы умеет? На танцора мало похож.

Ее голос стал мягким, умоляющим.

– Йоши, пожалуйста…

Кто это, черт возьми, Дакен?

Кот, заняв свое обычное место на подоконнике, вылизывал лапы грубым, как рашпиль, языком. Его мысли были, наоборот, бархатно-гладкими, мурлыкающий шепот прокатился по разуму Йоши, точно засахаренный дым.

…друг…

Йоши фыркнул. Прищурился. Попытался выяснить, что не так с гостем, но не смог. Раньше Хана никого не приводила домой, но теперь она стала большой девочкой. Чем она занималась и с кем, было ее личным делом. Йоши склонился к Джуру, поцеловал его в лоб и пожал плечами.

– Ну хорошо, сестрица.

Она повернулась и поманила здоровяка.

– Давай заходи.

Виновато кивнув в сторону Йоши, Акихито прохромал мимо парочки в спальню Ханы. Та последовала за ним, но Йоши тихонько кашлянул.

– Ничего не забыла?

Хана скривилась, полезла в кимоно своей униформы и вытащила железомёт. Наклонившись, она положила его на раскрытую ладонь Йоши и прошептала только ему на ухо:

– Потом все объясню.

Он взглянул на Дакена, который теперь лизал свои яйца длинным розовым языком.

…хочешь сохранить свои секреты, не расспрашивай про ее…

– Как скажешь. – Он взмахнул железомётом. – Кстати, не бери его с собой на работу сегодня. Он нам нужен.

– Зачем?

– Потом всё объясню.

Любопытство, мелькнувшее в глазах Ханы, неохотно отступило. Она слегка кивнула и проскользнула в спальню. Дакен последовал за ней, и она тихо закрыла дверь. Джуру улыбнулся так, будто собрался подпрыгнуть на матрасе. Он наклонился и включил звукобокс, прибавил громкость, чтобы снизить слышимость, и был готов пройтись колесом.

– Пусть ей будет хорошо, – усмехнулся он.

Йоши поднял оружие и принюхался. Из ствола шел химический запах – смесь генераторного масла и продуктов переработки чи. На вес он казался чуть легче, чем вчера. Как будто внутри стало чуть меньше смерти.

Он натянул на лоб свою счастливую шляпу и прикрыл глаза.

– Несомненно…

* * *

Акихито пристроился у грязного окна и глядел на улицу. Хана закрыла дверь спальни – та тихо щелкнула. Квартира находилась на четвертом этаже, и из окна открывался приличный вид на узкие, окутанные выхлопами улочки. Но, даже находясь на такой высоте, Акихито по-прежнему чувствовал себя совершенно беззащитным. Его била нервная дрожь, а в животе все переворачивалось. Мыслями он вернулся к Серой Волчице, к Мясничихе и остальным. Молясь, чтобы им удалось уйти в целости и сохранности… или погибнуть в драке. Акихито насмотрелся на ужасы в тюрьме Кигена и понимал: лучше туда не попадать.

Бедная Касуми…

Сунув руку в мешочек на оби, он достал старое долото и брусок из сосны и начал обтачивать поверхность, не отрывая глаз от улицы внизу. Там не было никаких признаков буси, на углу несколько продавцов играли в кости да пара курильщиков лотоса передавали друг другу трубку. И все же нервы Акихито были сжаты крепче, чем заводные пружины часов, и рукоять долота скользила в мокрых от пота пальцах.

– Красиво, – сказала Хана, показав на брусок. – Что это?

– Подарок, – пробормотал он, – для друга.

– Как вы думаете, что произошло? Как они нас нашли?

Акихито взглянул на дверь, подумал о мальчишках, оставшихся в гостиной. Из звукобокса лились прекрасные звуки сямисэна, слегка приглушенные потрескавшейся оштукатуренной стеной толщиной в пару дюймов. Он не мог избавиться от чувства, будто что-то не так. Вдруг за ним следят. Вдруг он уязвим.

– Здесь небезопасно разговаривать. Нас могут подслушать.

– Но это мой брат и его парень.

– А соседи? Я встречал нищих с черными легкими, которые были вовсе не такими тонкими, как эти стены.

Хана надула губы, убрала прядь с глаза. Акихито медленно оглядел ее – болезненная худоба, острый подбородок, старый шрам на лбу и на щеке, кожаная повязка на глазу, скрывающая самое худшее. Стриженые непослушные волосы, сухие, как солома, черные, как чернила каракатицы. Жесткая, подумал он. И это та жесткость, которая вырабатывается на разбитом бетоне с пустым животом и кровоточащими пальцами. Проницательна. Умна. Но настолько ли, чтобы играть вдолгую? Играла ли она и с ним?

В этом нет большого смысла. Но вдруг…

Хана села посреди своего грязного матраса. Бросила взгляд на дверь. На него. И снова на дверь. Изобразила кривую улыбку на губах.

– О-о-о, – выдохнула она, задрожав.

Акихито нахмурился, руки всё еще работали с долотом. Он задержал дыхание, чтобы заговорить, но еще один тихий стон сорвал слова с его губ.

– О-о-о, боги.

Акихито выпрямился, слегка смутившись, но успев подхватить отвисшую челюсть. Он увидел, как Хана встает на четвереньки и крадется по простыням. Стараясь не смотреть на нее, он заметил кота, который сидел у его ног, наклонив голову и уставившись на него широко раскрытыми гнойно-желтыми глазами.

Он моргнул раз, другой.

Прислонившись к двери спальни, Хана хрипло стонала и тяжело дышала, словно в агонии страсти первой ночи. Она хлопнула рукой по дверному косяку и застучала пятками по доскам пола.

– О-о-о, – прошептала она. – О-о-о, пожалуйста.

– Какого черта…

Она подняла палец, заставив его замолчать, и продолжила свое представление у тонкой, как вафля, двери. Из-под двери доносились приглушенные ругательства ее брата – то был призыв к великому и благодетельному лорду Идзанаги поразить его, сделать глухим, точно камень, или, если это не удастся, быстро и милосердно умертвить. Акихито также слышал, как смеялся и аплодировал второй юноша.

– О-о-о. Мои-и-и. Бо-о-о-оги, – простонала Хана.

Звукобокс взвыл на максимальной громкости, крошечные динамики напряглись до отказа и теперь трещали. Заглушая молитвы Йоши. Заглушая стоны Ханы. Честно говоря, достаточно громко, чтобы заглушить ее крики. Хана снова плюхнулась на матрас и с удовлетворенной улыбкой подтянула ноги под себя.

– Теперь безопасно?

Акихито невольно усмехнулся.

– Прекрасно.

– Не сердись на моего брата. – Хана попыталась пригладить рукой пряди своих убого подстриженых, черных как вороново крыло волос. – У меня нет друзей… которые остаются на ночь.

– Он всегда был таким?

– Ты имеешь в виду, всегда ли он был остроумным говнюком? – Хана засмеялась. – Всегда.

– Нет, я имею в виду это…

Хана моргнула, и ей потребовалось несколько секунд, чтобы понять, о чем он говорит.

– А-а-а… Ты про то, что ему нравятся мальчики?

Акихито пробормотал что-то невразумительное.

– А почему ты спрашиваешь? – Ее бровь поползла к линии волос. – Какая тебе разница?

– Я не… – Акихито смутился. – Я просто, ну…

– Не привык к подобным вещам?

– Да.

– Ну, не переживай. – Хана криво улыбнулась и начала заплетать волосы в косы. – Ты определенно не в его вкусе. Слишком стар.

Акихито почувствовал, как вспыхнули его щеки. Смех Ханы звонко отскакивал от стен, пустые стеклянные глаза смотрели на окутанные смогом улицы. Звукобокс надрывался, заполняя пустоту и заглушая шум и гул снаружи. Хана долго смотрела на Акихито, ничего не говоря и перебирая косички на голове.

– Итак, – наконец произнесла она, – как они нас нашли?

– Черт меня побери, если я знаю, – вздохнул он, снимая шляпу и проводя рукой по косам. – Кто-то следил. Кого-то поймали и заставили петь. По правде говоря, я до сих пор не уверен на сто процентов, что это не ты нас подставила.

Кот без предупреждения прыгнул Акихито на колени, и он охнул, когда тот вонзил свои когти. Используя его ногу как трамплин, кот запрыгнул на подоконник и снова начал лизать яйца так, будто они были сделаны из сахара. Акихито поморщился, выругался и стал массировать старую рану и новые следы когтей на бедре.

Хана кивнула на его окровавленные хакама.

– Кстати, как нога?

– Болит, зараза, – пробормотал Акихито, всё еще массируя мышцу.

– А что с ней случилось?

– А не слишком ли много вопросов?

– Да?

– Что бы ты чувствовала, если бы я спросил, что случилось с твоим глазом? – Он указал на кожаную повязку.

– Я бы ответила, что мой отец был скотским алкашом. – Она слегка пожала плечами.

– Яйца Идзанаги… – Внезапное чувство вины шлепнуло его по губам. – Прости.

– Не извиняйся. Так как ты ее повредил?

С момента кровопролития во время спасения Масару из тюрьмы Кигена прошло больше месяца, но рана, нанесенная мечом, заживала плохо. Акихито понимал: ему надо больше отдыхать и чаще менять повязки, но в нынешних обстоятельствах он был рад уже тому, что не началась гангрена. Когда Мичи вернулась во дворец, желая помочь леди Аише после неудавшегося побега из тюрьмы, он остался один, со жгутом в кармане и туманными указаниями, как добраться до неболёта, который должен был вывезти всех из города. Акихито не успел даже дойти до Причальных шпилей. Буси заблокировали Киген, причалы, железнодорожные станции. Он вернулся в убежище Кагэ, где укрывался перед побегом из тюрьмы, связавшись с Серой Волчицей и другими членами городской ячейки. Он размышлял довольно просто: если он не сможет добраться до Юкико, он сделает всё возможное, чтобы помочь ей, где бы он ни находился.

Масару хотел бы этого.

Касуми тоже.

– Просто… помогал другу, – сказал он.

Она кивнула.

– Ясно. Завтра во дворце посмотрю, не найдется ли бинтов для смены повязки.

Он нахмурился, снова посмотрел на дерево в своей руке и срезал еще один кусок. Неболёт Гильдии прорезал смог над головой, грохот его двигателей отдавался в окнах. Акихито подумал о засаде в тюрьме Киген, о крови Касуми, разлившейся глянцевым пятном по полу. Она погибла из-за предательства. Как и Масару. Сам Акихито тоже чуть не лишился жизни.

– Откуда ты узнала, что идут буси, Хана? Ты сказала, твой наблюдатель заметил их раньше, чем наш. Но кто был твоим наблюдателем? И как он сообщил тебе о буси?

Хана пристально посмотрела на него, блеснув темным глазом между непослушными прядями волос. Медленно встав, она прошла через комнату, чтобы открыть окно. Снаружи дул легкий ветерок с ядовитым запахом, шумная песнь города почти заглушила вой звукобокса. Хана отступила, скрестила на груди руки и посмотрела на кота, сидящего сверху на подоконнике. Но тот, казалось, был слишком сосредоточен на своих гениталиях, чтобы обращать внимание на что-либо другое.

– Иди! – наконец закричала Хана. – Уходи!

Кот встал, издал звук, похожий на фырканье, и спрыгнул на нижний подоконник. Затем он томно потянулся, одарил Хану уничтожающим взглядом и наконец выскользнул на дневной свет. Она беззвучно прокралась обратно к матрасу. Опустившись и скрестив ноги, она бросила на него вызывающий взгляд и продолжила заплетать волосы.

– А ты давно с Кагэ? – Акихито нахмурился.

– Две недели.

– А почему ты решила присоединиться?

– Из-за Танцующей с бурей.

– Танцующей с бурей?

Хана посмотрела на него как на дурачка.

– Это девушка, которая приручила грозового тигра. И привезла его из Йиши на поводке. Неужели ты не слышал о ней? Она всё время выступает в эфире Кагэ. Кто-то даже написал о ней пьесу кабуки. Я ее видела у борделя на улице Ибицу на прошлой неделе, еще до того, как буси начали ломать черепа.

– Да, я слышал о ней. – Акихито кивнул. – Но, честно говоря, никак не могу привыкнуть к этому имени. Я всегда звал ее Юкико.

Хана прищурилась.

– Ты знаешь ее?

Акихито рассматривал Хану, уставившуюся на него. Подозрительно. С недоверием. Она была ужасно худая, пальцы как у скелета, бледная, покрытая сажей кожа. Он сосредоточил свой взгляд на единственном темном глазу, который казался слишком большим для ее изможденного лица. Он хотел ей доверять, но не мог понять почему. Потому что она не казалась незнакомкой? Потому что она женщина? Интересно, сколько ей лет? Семнадцать? Восемнадцать?

Почти ровесницы…

– Я охотился вместе с ее отцом, Кицунэ Масару.

– Черный Лис Шимы? – в голосе Ханы зазвучало благоговение, и она наклонилась вперед, забыв о косах. – Люди несут ему поминальные таблички к Пылающим камням!

Акихито поднял кусок дерева, над которым работал.

– Как ты думаешь, кто начал их там ставить?

– О Боги, ты знал их? – выдохнула Хана. – Ты видел ее грозового тигра?

– Видел? – Акихито слегка развернул плечи. – Да я помог поймать эту чертову животину.

– О боги! – Хана снова поднялась на ноги, прикрыв руками рот. – Помогите мне! Так ты говоришь…

– Я помог поймать его. На неболёте «Сын грома». Шторм был страшный. Я таких не припомню. – Глаза Акихито засияли. – Рю Ямагата знал, как управляться с кораблем, черт возьми. Он был хорошим человеком. – Свет в его глазах потускнел и погас. – Все они были хорошими людьми.

– Какая она? – Глаза Ханы ярко горели, подогревая воображение. – Танцующая с бурей.

– Умная девочка. – Акихито кивнул. – Сильная. Упрямая, как тысяча чертей. И такая милая. По правде говоря, она очень похожа на тебя, Хана-чан. – Он взглянул на подоконник, где несколько минут назад сидел кот, и почесал щетину на подбородке. – Она очень похожа на тебя.

11

На краю запустения

Юкико забыла, каким прекрасным может быть мир.

Внизу высились горы, древние и неизменные, заставляя ее чувствовать себя бренным крошечным существом – искрой, вырвавшейся из сумеречного пламени и устремившейся в небо, но сгоревшей дотла. Деревья, окутанные в цвета алой крови и сияющего золота, сочной ржавчины и увядающей розы, стояли, словно танцоры в ожидании музыки осени. А потом в суете сбрасывали свои драгоценные одежды, засыпали обнаженными в объятиях зимы и ждали весны, которая будила их теплыми легкими поцелуями в самые нежные места.

Юкико положила голову на шею Буруу и посмотрела, как мир становится все меньше и меньше. Она закрылась от Кеннинга – только она и ветер в волосах, мир исчез за темными стеклами.

Йофун покоился у нее на спине, привязанный плетеным шнуром. Она обнаружила, что катана и танто бьются и царапаются друг о друга, угрожая испортить лак на ножнах. И, поскольку нож и меч составляют спорную пару, она засунула танто на дно одного из ранцев на Буруу с грустными мыслями об отце.

Саке закончился, воспоминания о холодном прощании с Кином больно застыли внутри. Она мысленно потянулась к Буруу, нахмурив брови, и чуть-чуть приоткрыла свой разум. В голове ослепляюще пыхнуло жаром, лес внизу запульсировал яркими вспышками – жизнями, которые она не чувствовала на таком расстоянии всего месяц назад.

Стиснув зубы, Юкико попыталась уговорить Кеннинг обратиться в легкую радужную оболочку перед восходом солнца. Она пыталась возвести вокруг себя стену, кирпичик за кирпичиком. Загнать этот жар в тупик. Оградить себя силой воли, чем-то более крепким, чем жалкое оцепенение после спиртного напитка. Вызвать в памяти образы из ее детства. Воспоминания и счастливые моменты – всё, что могло подстраховать, удержать ее, защитить от ада, ожидающего снаружи. Дыхание ее стало резким, прерывистым, головная боль усилилась.

Ты меня слышишь, брат?

ДА.

Его голос был едва слышен, будто он стоял на вершине далекой горы и обращался к ней через пылающую красным пламенем долину.

Не сдерживайся. Говори как обычно.

Я НЕ ХОЧУ СДЕЛАТЬ ТЕБЕ БОЛЬНО.

Нет, мне нужно научиться контролировать себя. Мне нужна твоя помощь. Пожалуйста, Буруу. Делай, как я прошу.

ОТЛИЧНО.

Она зашипела от боли, вздрогнула и упала ему на плечи. Ее хватка дрогнула, когда его мысли врезались в череп, разбив созданную ею стену на осколки, всё тело ломило. Буруу заскулил, стараясь ровно удерживать крылья, чтобы она не свалилась в бездну. Из носа у нее закапала кровь. Яркая, блестящая, она растекалась по его перьям и ее щеке.

Все в порядке… Я в порядке…

Она почувствовала, как он отстранился и снова зашептал по объединявшей их невидимой связи.

ДАВАЙ НАЧНЕМ С МАЛОГО, СОГЛАСНА?

Она вытерла кровь из носа, оставив размазанное алое пятно на костяшках. Высморкалась и сплюнула соленую, ярко-красную слизь.

Хорошо, согласна. Начнем с малого.

ХОРОШО.

Громовой тигр кивнул.

ДАЖЕ ТАНЦУЮЩИЕ С БУРЕЙ СНАЧАЛА ДОЛЖНЫ НАУЧИТЬСЯ ХОДИТЬ И ЛИШЬ ПОТОМ – ЛЕТАТЬ.

Они поднялись еще выше, где по огненно-серому небу катились облака. Лучи солнца вспыхивали на стеклах очков, и этот свет почти ослеплял ее. Пульсация лесных существ отступала по мере того, как Юкико поднималась всё выше и выше. Остров уменьшался, а воздух становился разреженным и хрупким, и до самого горизонта простирался кроваво-красный океан.

Глядя на мир сверху, далеко-далеко на юге она видела, как горы Йиши плавно переходят в низкие предгорья. А что там, за ними? Поля кровавого лотоса. Везде. Всюду. Лето кончилось – красные одежды из цветов и бутонов сорвали, обнажив жалкое зеленое белье. Универсальный сорняк, который можно использовать для чего угодно. Доказательство существования богов. Так, по крайней мере, утверждала Гильдия. Но, прищурившись и глядя на бесконечные поля, колышущиеся от ядовитого ветра, Юкико видела лишь доказательство жадности своего народа.

Мертвая земля. Огромные дымящиеся участки, лишенные жизни из-за яда в корнях лотоса – заразы, разъедающей плоть Шимы. С высоты они видели, как ухудшилась ситуация, как сильно разрослась эта опухоль, убивающая почву. Гектары испепеленной земли, разорванной огромными трещинами, будто остров взрывается изнутри: сквозь иссеченную кору пробивается гной. А над ними плывут клочья темного тумана, кружась по краю запустения.

Юкико подумала, что Кин, возможно, прав. Пожалуй, они могли хоть что-нибудь сделать и спасти землю. Найти способ исправить нанесенный ущерб…

Буруу возник в ее мыслях нежно-мягким прикосновением, с кошачьей грацией, изо всех сил стараясь не причинить боль, которая, как он чувствовал, свернулась кольцом и была готова к броску. Юкико кивнула в сторону далеких полей на юге, которые смутно угадывались сквозь пелену смога.

Это страна Кицунэ. Моя родина. Долина, в которой я выросла. Когда-то она была покрыта бамбуковыми зарослями. Бамбук и бабочки. А теперь – только этот проклятый сорняк.

КУДА ВАШИ НАРОДЫ ОТПРАВЯТСЯ, КОГДА ВСЯ ИХ ЗЕМЛЯ ПРЕВРАТИТСЯ В ПЕПЕЛ?

За океаны. Завоевывать чужие земли силой, которую дает им чи.

А КОГДА ПРЕВРАТЯТСЯ В ПЕПЕЛ И ТЕ ЗЕМЛИ? КОГДА ВСЁ ПОД КРАСНЫМ СОЛНЦЕМ ОБРАТИТСЯ В ПЫЛЬ?

Если только мы не положим этому конец? Они отправятся в ад, Буруу. И все мы вместе с ними. Вот почему мы должны действовать быстро. Хиро нельзя жениться на Аише. Династию нельзя возрождать.

ПРАВЫ БЫЛИ МОИ СОРОДИЧИ, КОГДА РЕШИЛИ ПОКИНУТЬ ЭТИ МЕСТА. УЛЕТЕТЬ ТУДА, КУДА НЕ СМОГУТ ДОБРАТЬСЯ ТВОИ.

На север?

Он кивнул.

КРАЙ ВЕЧНЫХ БУРЬ.

Вечных бурь?

ТАК МЫ ЕГО НАЗЫВАЕМ.

А на что он похож?

ОН ПРЕКРАСЕН. ХОТЕЛОСЬ БЫ МНЕ, ЧТОБЫ ТЫ ТАМ КОГДА-НИБУДЬ ПОБЫВАЛА.

Отвезешь меня туда однажды? Когда закончим все наши дела?

И тут она почувствовала в нем грусть, намек на нечто, обычно скрытое в самых темных уголках его разума. С новой силой Кеннинга она увидела лишь проблеск, огромную тень, чудище, мелькнувшее под черными водами. И так же быстро исчезнувшее.

НЕТ.

Он вздохнул.

НЕТ, НЕ ОТВЕЗУ.

* * *

К северу от дебрей Йиши медленно превращались в золото в тисках осени зубчатые пики и отроги горного хребта. Они пролетели над побережьем острова Сейдай, и вдали она увидела Шабишии: отвесные гранитные утесы вздымались, словно сломанные зубы великана из кровавого моря. Буря усилилась, грохотал гром, пробирая до самых костей. Наступила ночь, и они заснули. Руки Юкико обвились вокруг шеи Буруу, а громовой тигр впал в состояние транса – полубессознательное состояние, как у перелетных птиц, которые месяцы проводят только в компании с морем.

К утру они парили высоко над водой, а в тумане вырисовывался остров Шабишии. Под ними лежал океан, он уходил далеко к горизонту, где растворялся в небе. Никогда раньше она не видела ничего подобного – только черные нечистоты залива Киген. Но это море не было похоже на то, что изображали на старых картинах: ни цвета густой зелени леса, ни цвета нефрита Кицунэ, не говоря уже о цвете глаз юноши-самурая, улыбка которого наполняла ее живот порхающими бабочками. Оно было красным, как кровь, бурлящие волны отражали багровое небо над головой. Мысль о юноше с глазами цвета моря вновь наполнило ее сердце болью, и она постаралась отогнать ее от себя. Но вдруг осознала, как по-детски это было – влюбиться в человека, которого она даже не знала. Назвать оттенок его глаз цветом, которого она никогда не видела. Это было совсем недавно, но казалось, прошла целая вечность.

Она подумала о Кине. Глаза ее закрылись. Она вздохнула. Провела пальцами по губам, вспоминая о его поцелуе…

ТЫ СНОВА ЭТО ДЕЛАЕШЬ.

Что?

НАВЕРНОЕ, Я СКОРО НАЧНУ ПИСАТЬ СТИШКИ О ЛЮБВИ.

О Боги. Прости меня…

ХОРОШО, ВОКРУГ НЕТ ОБЕЗЬЯН.

Постепенно они достигли комфортного равновесия для общения: Буруу сдерживался, чтобы его мысли не усиливали ее головную боль, но думал достаточно громко, чтобы она могла постоянно проверять свой контроль. Она всё еще возводила стену у себя голове, вставляла частички себя на свои места, как кирпичную кладку на зарождающихся валах, как дамбу, которая могла бы выдержать удар шума и жара Кеннинга. Но кладка часто не выдерживала, кирпичи трескались и раскалывались, слова Буруу резким визгом звучали в ее голове, затягивая петлю обратной связи, из носа текла кровь. Юкико чувствовала, что Кеннинг становится сильнее: в голове у нее накатывала волна, снова и снова разрушая тонкую стену ее защиты. И она так и не знала почему.

Сделав несчетное количество кругов над островом Шабишии, она наконец обнаружила место, где могли быть ответы на ее вопросы. На природном плато, глубоко врезанном в камень, из-за чего было трудно сказать, где начинается кирпичная кладка и где заканчивается работа природы, расположился целый комплекс древних зданий, укрытых отвесной скалой. Внешние стены его уходили в бушующее море. Широкие, плавно изогнутые крыши походили на обезглавленные пирамиды, поставленные одна на другую. Темный кирпич и черная плитка.

Монастырь Расписной Братии.

Ни света в тонких окнах, ни движения за высокими стенами. Здания сохранились нетронутыми, но обросли длинными виноградными лозами, которые пробивались сквозь кирпич одно пыльное десятилетие за другим. Над головой гремела буря, вспышки молний пронзали горизонт, вгоняя клинки в кроваво-красное море, и небо раскалывалось от грохота грома.

Ты видишь кого-нибудь?

НИ ДУШИ.

Спустись пониже.

Они кружили над монастырем. Спускались ниже. Ближе. На огромном четырехугольном участке она видела поля со спутанными стеблями растений, которые когда-то были сельскохозяйственными культурами. Теперь все это одичало и боролось за жизнь, дыша отравленными парами. Над естественной гаванью, омываемой бурными волнами, сиротливо свисали веревка и шкив.

Как, черт возьми, они здесь все построили?

Они приземлились в заросшем дворе, на обвитые сорняками булыжники. Над зубчатыми стенами водопадом хлестал дождь. Юкико не заметила никаких следов битвы или признаков разрушения – все еще целые входные двери были заперты, каменная кладка не пострадала от осады или пожара. Но, легко соскользнув со спины Буруу и оглядев окрестности, она почувствовала, как замерло сердце. Кто бы ни жил здесь, это было очень давно. Никто не строит крепость в столь негостеприимных краях, чтобы затем вернуть ее природе.

Буруу осмотрел окрестности немигающими расплавленными глазами, наклонив голову, с недоумением во взгляде. С легким беспокойством Юкико осознала, что мир в ее голове практически безмолвен. Ни пылающего клубка человеческих мыслей, ни горящих искорок птиц или зверей. Несколько одиноких чаек причитали на краю ее чувств – и больше ничего. Монастырь, вычищенные будто щеткой скалы – картина казалась почти полностью лишенной жизни. Единственными звуками были шум бури, шелест непрекращающегося дождя, грохот грома, заставляющего Буруу мурлыкать, да с громким треском мчались друг за другом тонкие иглы молний, пронзавшие облака.

НИЧЕГО НЕ ЧУЮ.

Юкико дернулась, вздрогнув от боли, будто мысли Буруу крюком вонзились ей в висок. Очередной необъяснимый всплеск мощной энергии именно в тот момент, когда она была абсолютно к нему не готова. Возведенная ею стена разбилась вдребезги. Дыхание стало прерывистым, тело заломило, и она внезапно почувствовала ужасную усталость: ее самый близкий в мире друг превратился в источник почти постоянной боли. Юкико продолжала сопротивляться с нарастающим разочарованием, зная, что это только ухудшит ситуацию и выведет Кеннинг из-под контроля. Но к чему это приведет? К очередному землетрясению? Расколется череп, выпадет мозг и будет биться у ее ног, как рыба на суше?

Она прижала руки ко лбу, зажмурила глаза.

Зачем так громко, брат…

ПРОШУ ПРОЩЕНИЯ. Я НЕ ХОТЕЛ СДЕЛАТЬ ТЕБЕ БОЛЬНО.

Но гнев разгорался, несмотря на попытки подавить его. Кеннинг всегда просто был при ней, никогда не меняясь, не исчезая, и потому воспринимался привычно, без вопросов, как умение разговаривать или дышать. А сейчас Юкико чувствовала себя так, будто ноги не слушались – они подпрыгивали, когда ей хотелось стоять на месте, и спотыкались, когда ей хотелось бежать. Впервые в жизни она испугалась этого. По-настоящему испугалась того, кем и чем она была.

Она взглянула на силуэт монастыря, словно нарисованный углем на фоне вспыхивающего молниями неба.

Надеюсь, мы найдем здесь ответы, Буруу.

МНЕ ЭТО НЕ НРАВИТСЯ, СЕСТРА.

Мы столько пролетели ради этого. Было бы глупо остановиться на пороге.

ПО-МОЕМУ, ГЛУПОСТЬ СТАНОВИТСЯ НАШИМ КОНЬКОМ.

Снова грохнул гром, и дождь застучал миллионами крошечных молотков. Хотя часть ее (или его?) страстно желала снова оказаться в облаках, ее человеческая сторона дрожала от холода, промокла до костей, а постоянно усиливающийся ливень мало помогал облегчить боль, ноющую в основании черепа. Юкико чувствовала себя измученной, уставшей после полета и несчастной. Кроме того, ей страшно хотелось пить. Если бы погода изменилась хотя бы ненадолго, ей, возможно, стало бы легче.

Стоя здесь, под дождем, нам не найти ответов. И свадьба Хиро становится все ближе с каждым мгновением, которые мы теряем.

Буруу забил хвостом и низко зарычал. Громкость рыка постепенно спадала, как вода при отливе.

КАК ХОЧЕШЬ.

Вход в главное здание преграждали высокие двустворчатые двери из массивного дуба, обитые железом. Юкико подняла молоток и несколько раз ударила им по дереву. Ржавчина под ее пальцами зашуршала, осыпаясь хлопьями. Потянулись бесконечные минуты ожидания. Она убрала с глаз мокрые от дождя волосы. Смотрела на пустые окна, в темных стеклах которых отражались молнии.

Никого.

ОТОЙДИ.

Юкико попятилась, и Буруу, опустив голову, начал царапать когтями каменные плиты. Она чувствовала, как, потрескивая, образуется вокруг него статический заряд – поднялись дыбом волоски на руках, в воздухе запахло озоном. Грозовой тигр расправил крылья, заскрипели и задрожали поршни на шестеренках, по обрубленным кончикам перьев заструились крошечные пучки молний. Мир замер, когда он встал на задние лапы. Юкико стиснула зубы и заткнула уши. Буруу одновременно хлопнул крыльями, породив оглушительный грохот песни Райдзина.

В старых легендах говорилось, что арашиторы – это дети Бога Грома Райдзина. И чтобы пометить их как своих детей, он наделил их крылья частью своей силы. Юкико считала эти истории просто сказками, пока не увидела все собственными глазами – той ночью, когда Буруу чуть не сорвал «Сына Грома» с небес.

От грохота грома двор содрогнулся: воздух разлетелся на осколки под ударами тысяч кнутов, стены задрожали и закровоточили строительным раствором. Каменные плиты взметнулись вверх, словно под землей взорвался черный порох, дождевая вода испарилась, когда ударная волна налетела на древние деревянные двери и разнесла их на осколки. Погнулось железо, щелкнули клепки, скрипнули петли, и двери разлетелись. Одну полностью сорвало с петель, вторая чудом осталась висеть на шарнире, качаясь, как сломанная челюсть.

В открывшемся перед ними холле недолго танцевала пыль, взметнувшаяся во время взрыва, и неохотно стихало эхо.

Юкико убрала руки от ушей и улыбнулась. Она обняла Буруу за шею, встала на цыпочки и поцеловала его в щеку. Он мурлыкнул, и разбитые камни у их ног снова задрожали.

Знаешь, а ты и вправду слегка великолепен.

ЛИШЬ СЛЕГКА?

Она задохнулась и приложила руки ко лбу, когда его мысли, словно валуны, запрыгали у нее в черепе. Захлопнув дверь Кеннинга, она будто отправила непокорного ребенка в спальню обдумать свои проступки. Буруу заскулил и отступил, поджав хвост. Юкико чувствовала, что он хотел извиниться, но без моста Кеннинга, по которому они обменивались мыслями, не мог это сделать. Ей было интересно, как он себя ощущает в такие моменты – тоже чувствует, словно его вышвырнули на холод за пределы ее головы? Протянув руку, Юкико погладила его по горлу, перебирая мягкие, как шепот, перья, даря единственное утешение, на которое была способна. Когда она снова поцеловала его, то увидела, что оставила алое пятно на его щеке.

Вытерев нос, она отвела окровавленную руку в сторону. Мрачно кивнув арашиторе, она переступила разрушенный порог и вошла внутрь. Тигр последовал за ней.

12

Акры кожи

Кожу покалывало. На стенах кривлялись тени. Зубы стиснуты до боли.

Перед ними во влажном мраке простирался широкий холл. Через прозрачные окна струился приглушенный дневной свет, просачиваясь яркими грязными пятнами. Ветер подвывал голодным привидением, скреб по ставням ледяными пальцами и стонал, носясь по коридорам. Бревна скрипели, как кости стариков, стены двигались, будто монастырь был дремлющим великаном, которому снятся кошмары и который молит о том, чтобы скорее наступил рассвет.

Юкико полезла в ранцы за спиной Буруу, достала бумажный фонарь и коробок спичек. Потрескивающее пламя осветило десятки старых гобеленов, потускневших от времени под разрушающим дыханием моря. Через выбитые двери задувал сильный холодный ветер, заставляя талисманы покачиваться на крючках.

Буруу весь дрожал, глаза расширились, концы крыльев царапали стены. Когти цокали по камню. Юкико провела рукой по перьям на горле, и ее пальцы затрещали от статического электричества. Они пробирались в темноте, напрягая слух, чтобы уловить звуки хоть какого-то живого существа. Но вокруг были только шепчущие во мраке гобелены, бушующий шторм и их собственное синхронное сердцебиение.

Они обыскали каждую комнату и не нашли ничего и никого. Пыльная мебель, медленно гниющая ткань, фонари, которые никто не зажигал целую вечность. Снизу вой моря, сверху песня дождя.

В конце холла они обнаружили пустой дверной проем, лестница от которого спускалась вниз, в мрачную комнату. Юкико встала, высоко подняв свечу и пытаясь хоть чуть-чуть осветить плотную тьму. Спустившись по извилистой лестнице, она увидела огромный зал, уставленный рядами пыльных полок. Буруу маячил сзади, слишком большой, чтобы пройти. Он рычал, выражая недовольство, поскольку его нос чуял едкую вонь затхлости и разложения.

Собравшись с духом, Юкико снова открыла Кеннинг и потянулась к сознанию грозового тигра. Его тепло было угрюмым, далеким, словно его угнетала оглушающая тишина вокруг. Юкико не чувствовала ничего, кроме них двоих – ни крыс, ни мышей, ни птиц. Ни единой искры жизни. После нескольких недель в Йиши, заполненных шумом и жаром, тишина должна была восприниматься как благословение. Но вместо этого у Юкико в животе начали медленно прорастать семена тихого ужаса, холодного, глубокого, проникающего всюду гладкими усиками.

Похоже на… библиотеку.

ТЫ СОБИРАЕШЬСЯ СПУСТИТЬСЯ ТУДА?

Если здесь есть ответы, мне кажется именно там мы их и найдем.

ЗДЕСЬ ВОНЯЕТ СМЕРТЬЮ. ЭТО ОТВРАТИТЕЛЬНАЯ ИДЕЯ.

Это место заброшено уже сотню лет, Буруу.

ХОТЕЛОСЬ БЫ МНЕ ИМЕТЬ БРОВИ, ЧТОБЫ НАХМУРИТЬСЯ.

Я ничего не чувствую. Никого здесь нет.

ХОТЕЛОСЬ БЫ МНЕ ИМЕТЬ РУКИ, ЧТОБЫ НАПИСАТЬ ИСТОРИЮ ТВОИХ ИССЛЕДОВАНИЙ. ЭТУ ГЛАВУ Я БЫ НАЗВАЛ «САМАЯ ХУДШАЯ ИЗ ЕЕ ИДЕЙ».

О Боги, да просто взорви эту стену с помощью песни Райдзина и пойдем со мной.

СТЕНА ИЗ СПЛОШНОГО ГРАНИТА. НАМ БОЛЬШЕ ПОВЕЗЕТ, ЕСЛИ МЫ ПРОБЬЕМ В НЕЙ ОТВЕРСТИЯ ТВОЕЙ ТУПОЙ БАШКОЙ.

Может, ты просто поразишь ее стрелами твоего сарказма?

Буруу зарычал и погрузился в угрюмое молчание. Юкико чувствовала его беспокойство, волнение, облаченное в мрачную агрессию. Но под всем этим снова нарастала боль, пульс стучал ударами крошечных молотков по затылку. Нарастала еще одна волна, еще один визг психической атаки, окрашивающий ее губы в красный цвет и заставляющий кровоточить уши. Она устала от этого. Устала гадать, почему так происходит.

Я скоро вернусь, брат. Жди меня здесь.

Буруу вздохнул всем своим существом.

ВСЕГДА.

Она повернулась и стала осторожно спускаться по лестнице, камень под ее сапогами таби скользил. Чем дальше она спускалась, тем меньше мерцал на гранитных стенах свет фонаря. Становилось холоднее, слабый запах масла смешивался с едва уловимым запахом тления. По плитке наверху прокатился приглушенный гром, среди высоких стропил заплясали длинные тени.

Потолки здесь были высотой в десять футов. Сложенные крестом доски образовывали ромбовидные перегородки. Сердце забилось быстрее, когда Юкико увидела ниши, заваленные свитками – сотни и сотни свитков, сложенные один на другой, по всей комнате.

Даичи сказал, что эти монахи хранили секреты, нанося их татуировками на собственную плоть.

ТЕБЕ ИНТРЕСНО, ПОЧЕМУ ОНИ ХРАНИЛИ БИБЛИОТЕКУ.

Ты удивительный. Как будто умеешь читать мои мысли.

Буруу взбодрился, и его веселье отозвалось эхом в Кеннинге, словно крошечное землетрясение, отчего в висках у Юкико запульсировало. Приблизившись к первой полке, она поставила фонарь и наугад выбрала свиток. Бумага под кончиками пальцев казалась жирным плотным пергаментом, почти… влажным на ощупь.

Развернув свиток, она протянула его к тусклому свету. Края потемневшей от возраста рукописи были немного неровными. Юкико видела, что начертанные кандзи представляют собой короткие трехстишия, в которыех она опознала хайку. Отбросив в сторону волосы, она быстро осмотрела страницу. Ее изумлению не было предела.

О, Боги! Буруу, здесь сказано, что это работа Торы Цунедо…

КОГО?

Он был поэтом при дворе императора Хиросе. Четыре, может, пять веков назад. Его казнили имперские магистраты, а все копии его работ считались сгоревшими.

ТАКИЕ УЖАСНЫЕ СТИХИ, ЧТО ЕГО УБИЛИ ИЗ-ЗА ЭТОГО? ВПЕЧАТЛЯЕТ.

На самом деле они казнили его за распутство. Вот послушай.

Она поднесла свиток поближе и, прищурившись в темноте, прочитала:

Между твоими лепестками

Ожидает меня шелковый рай,

Твой бутон впускает страдальца,

О, Идзанаги яйца…

Вдруг Юкико отбросила свиток на пол и поспешно вытерла руку о штанину. Лицо ее скривилось от отвращения, во рту пересохло. Она оглядела полки с нарастающим ужасом.

«ТВОЙ БУТОН ВПУСКАЕТ СТРАДАЛЬЦА, О, ИДЗАНАГИ ЯЙЦА». ДА. ТЕПЕРЬ ПОНЯТНО, ПОЧЕМУ ЕГО УБИЛИ.

О Боги…

НАДЕЮСЬ, ЭТО БЫЛА МУЧИТЕЛЬНАЯ СМЕРТЬ.

Буруу, это сосок.

Громовой тигр просунул голову в дверной проем наверху и моргнул.

ПОВТОРИ, ЧТО ТЫ СКАЗАЛА.

На свитке. На свитке, Буруу, проклятый сосок. Это не бумага, это кожа.

Она отошла от полки, прижимая дрожащую руку ко рту.

Это все человеческая кожа.

БАРАБАНЫ РАЙДЗИНА…

– Здравствуйте, юная мисс.

Юкико повернулась, положив руку на рукоять Йофуна, и тут снова грянул гром. Буруу взревел, шерсть на спине встала дыбом, крылья затрещали от электричества. По небу пронеслась ослепительная бело-голубая молния, осветившая мрак, и в кратковременной вспышке Юкико увидела фигуру, стоящую в тени лестницы.

– Спокойствие, юная мисс. – Фигура подняла руки. – Здесь тебе не нужна сталь.

Юкико не стала вытаскивать клинок, но руку держала на рукояти катаны, щурясь от мрака, в котором вновь оказалась после вспышки молнии. Человек был немного выше нее, закутан в простую монашескую мантию выцветшего синего цвета. Лицо скрывал глубокий капюшон, но рост и голос явно принадлежали мужчине.

– Кто ты? – требовательно спросила она.

– Это что, в Шиме теперь так принято, юная мисс? Ворваться в чужой дом и надеяться на доброе знакомство?

Голос звучал спокойно, немного глухо, будто человек задыхался. Сердце Юкико колотилось в груди от испуга, а кончики пальцев покалывало от адреналина. Затрещал Кеннинг, внезапное потрясение разблокировало его, и Буруу теперь гремел громче шторма. Его чувства накладывались на ее собственные – старый знакомый клубок. За спиной крылья, на кончиках пальцев когти, непонятно, где кончается он и начинается она. И надо всем этим смутный страх в ожидании боли. Контроль ускользает.

– Меня зовут Кицунэ Юкико, – произнесла она, пытаясь сохранить твердость. – Это мой брат Буруу.

– Добро пожаловать. – Фигура поклонилась. – Меня зовут Шун. Я хозяин этого монастыря.

Фигура откинула капюшон, открыв худое бледное лицо. Лысая голова, сморщенный от возраста рот, а в прикрытых тяжелыми веками глазах светится мудрость. Радужная оболочка была молочной, почти белой, как будто он страдал от катаракты, но взгляд – сосредоточенным. Шун внимательно осмотрел Юкико с ног до головы. Потом моргнул. Три раза. Очень быстро.

Я НЕ ЧУВСТВУЮ ЕГО ЗАПАХА.

Мысли Буруу катались в ее сознании со всей яростью бури над головой. Вздрогнув, она крепче сжала меч.

Я тоже не чувствую его. Никаких мыслей. Ничего.

– Вам что-то нужно? – вздохнул бледный монах. – Хотите есть? Пить?

– Мне нужны ответы, брат Шун, а не отдых.

– У нас их много, Кицунэ Юкико.

– У вас? – Она обвела взглядом ужасную библиотеку, приподняв бровь.

– У Расписной Братии.

– Это правда, что вы храните здесь тайны мира? Забытые секреты?

Шун указал на полки и их ужасное содержимое.

– Мы никогда их не забывали.

– Известны ли вам секреты Кеннинга?

– Хм… Полагаю, что брат Бишамон знал кое-что об умении говорить со зверями.

– А можно с ним поговорить? Где он?

– Если мне не изменяет память, – старик пожевал губу, осматривая полки, – вон там. Третий ряд. Вторая ниша. Хотя, боюсь, ему недостает… хм… разговорных навыков.

Юкико проглотила плотный комок в горле, барабаня пальцами по рукояти Йофуна.

– Но можно мне… почитать его?

– Хай. – Монах снова трижды мигнул. – Но за доступ в наш атенеум дают десятину. Небольшой знак признательности за усилия братства по сохранению знаний, которые иначе уничтожили бы в руки времени и костры, которые разжигают глупцы.

– У меня нет денег.

Шун примирительно улыбнулся.

– Тогда мы не можем просить их у вас, юная мисс.

Юкико взглянула на кучу масляных свитков, на которые указал брат, и увидела один с именем Бишамон, вырезанным на ручке. Буруу предупреждающе зарычал, низко и страшно. В окне сверкнула молния, и в ее дрожащем свете Юкико увидела другие фигуры в комнате. Один скрывался в тени за братом Шуном, другой – за ней, еще двое притаились у подножия лестницы. Все были одеты в длинные мантии выцветшего синего цвета, потертые края которых мели пол. Они стояли, сцепив руки. Склонив головы. Неподвижные, как статуи. Безмолвные, как призраки.

Она была уверена, что минуту назад их здесь не было.

УБИРАЙСЯ ОТТУДА, ЮКИКО.

Пот заливал глаза. Во рту пересохло. Кеннинг разгорелся в полную силу, наполняя ее страхом и агрессией. Зрачки расширились, в животе взметнулась целая стая бабочек. Боль сжала ее, сжигая артерии. Ответы, которые ей требовались, находились на расстоянии вытянутой руки. Она потянулась к свитку Бишамона, но брат Шун переместился быстро, как язык ящерицы, как танцующая, сражающаяся муха, и схватил ее за запястье бледной, испачканной чернилами рукой. Его ладонь была холодной, точно свежий снег, и почти обожгла кожу.

– Отпусти меня, – выдохнула она.

– Сначала десятина, юная мисс.

Юкико дернула рукой, но не сумела вырваться из его ужасной ледяной хватки. Она напрягла мышцы, шрам от ожога на плече натянулся, а руки задрожали. Грозовой тигр весом в две тонны бросился на гранитную перегородку в фут толщиной. Рев Буруу заполнил комнату, он отскакивал от стен, вибрировал в груди, заставлял скалиться.

– Я же сказала, что у меня нет денег, – прошипела она.

– Нам не нужно железо. – Покрытые пленкой катаракты глаза блуждали по ее телу, будто пожирая ее. – Ноги должно хватить.

– Что? – Юкико пыталась вывернуться из его хватки. – Тебе нужны мои ноги?

Она снова дернулась, рукав мантии брата Шуна скользнул вниз, собравшись складками у локтя. И с тихим стоном ужаса Юкико увидела, что вся его конечность была очищена, как фрукт – кожа содрана, влажно блестели обнаженные темные мышцы и кости под ними.

– Возможно, четырнадцать дюймов… – Шун улыбнулся. – В конце концов, ты же разрушила нашу дверь.

– Я сказала, отпусти меня! – взревела она.

Свободной рукой Юкико схватилась за рукоять Йофуна и, вытащив металлически звякнувший клинок, изо всех сил обрушила его на руку брата Шуна. Сталь прорезала ткань, мышцы, кость, и брат с криком отскочил прочь. Юкико повернулась, пнула монаха у себя за спиной прямо по гениталиям и ударила его коленом по лицу, когда тот свернулся от боли. Вперед выступили трое других, вытянув руки, отрезав ее от лестницы и лишив возможности бежать. Она схватила свиток Бишамона с полки и начала отступать от монахов. От Буруу. Грозовой тигр снова взревел, колотясь о стену.

ЮКИКО, ИДИ КО МНЕ!

В голове зазвенело от крика Буруу. Юкико взглянула на клинок Йофун и заметила, что на нем нет пятен крови. В венах горел жар, Кеннинг раскалывал череп. Запихнув ужасный свиток внутрь оби, она снова попыталась почувствовать братьев, ухватиться за жизнь внутри них, как она сделала с Йоритомо, и раздавить их. Но ухватиться было не за что – ни тепла, ни жизни. Почти как…

Как…

Брат Шун посмотрел на нее пустыми глазами, и на его губах появилась жуткая улыбка. Он дотянулся до своей отрубленной руки, поднял ее с пола, пристроил на блестящую культю (на ней не было ни капли крови!) и, пока Юкико в ужасе наблюдала за этим, шевельнул пальцами, будто пытался облегчить небольшую судорогу. Брат, которого она так жестко пнула по гениталиям, поднялся с камня, поправил свой расплющенный нос, и наклонял голову до тех пор, пока у него не щелкнули позвонки.

– У нас полно секретов, – прошептал Шун. – Как я и говорил.

Они бросились на нее, все пятеро, урчаще-шипящий ком переплетенных рук и молочно-белых глаз. Благодаря постоянному обучению, которое она проходила под руководством своего отца, Касуми и сенсея Рюсаки, благодаря годам тренировок с деревянным мечом она сразу приняла знакомую стойку – боком, ноги слегка согнуты в коленях. Юкико двигалась, как вода, как бурлящий прилив, устремляясь вперед и отступая назад, нежно держа Йофун двумя руками за рукоять. Одного брата она лишила всех вытянутых пальцев, другого – ноги ниже колена, третьему перерезала трахею и яремную вену, лезвие полностью рассекло ему горло. При этом Юкико постепенно отступала, ноги сами прыгали по полу, глаза закрывали пряди волос. Она надеялась вернуться к выходу по полкам и сделать отчаянный бросок к лестнице.

Из нанесенных ею ран не вытекло ни капли крови. Лишь легкое ворчание, смешанное с удивлением сопровождало полет ее меча, за которым следовал мокрый хлопок, когда отрубленная конечность падала на камень. Она заметила: на отрубленной ею ноге не было кожи выше щиколотки. Ударив другого монаха мечом поперек груди и разрезав его одежду, она увидела, что у него тоже нет кожи – только серая грудная мышца и белая грудная клетка.

Наверху снова грохнул гром, и она изо всех сил закричала Буруу, не обращая внимания на кровь, стекающую из носа. При виде рубиновой жидкости, размазанной по ее губам, Шун и его братья, казалось, потеряли всякое подобие здравомыслия. Они скалили зубы, а глаза их распахнулись так широко, что она полностью увидела белки. Монахов было слишком много. Она не смогла бы одолеть их даже при самых благоприятных обстоятельствах. А обстоятельства были далеки от благоприятных. И поэтому, вложив в ножны катану – пять футов бесполезной стали, – Юкико сделала именно то, чему учил ее отец.

Она повернулась и побежала.

Используя ниши в качестве опоры для рук, она поднялась на одну из полок и ударила по лицу брата, схватившего ее за лодыжки. Запрыгнув на выступ, Юкико снова выхватила Йофун из ножен и прицелилась в карабкавшегося за ней монаха. С яростным криком она рубанула его по шее, клинок прошел через кость как сквозь масло. Брат рухнул на пол, голова откатилась в сторону. Рокотал гром, тряслись стены. Борясь со рвотой и дрожащими губами, Юкико увидела, как обезглавленный труп катится по земле, ощупывая поверхность вокруг в поисках своей отсеченной головы. Вспыхивали молнии, подсвечивая поле битвы мрачным жутким светом. Пальцы цеплялись. Глаза всё еще мигали. Губы всё еще шевелились.

Дыхание Создателя…

Юкико развернулась, перепрыгнула с одной полки на другую, устремляясь назад, к выходу, и стараясь удержать равновесие, потому что ветхое сооружение шаталось под ней. Шун и еще один из его собратьев вскарабкались следом, еще двое взобрались на полки впереди и отрезали ей путь к лестнице. Теперь она заметила еще больше фигур, возникающих из мрака и одетых в те же выцветшие синие мантии. В углах, освещенных стробирующими ударами молний, стояли и женщины с бесстрастными лицами, держа в руках охапки собственных внутренностей. Остальные взбирались на разные полки, окружая ее. Десятки. Еще десятки. И еще…

Буруу!

Прыгнуть на другую полку. Рубануть по протянутой руке без кожи. Глаза заливает пот. Сердце выскакивает из груди. Кровь бурлит в венах, стекает по губам, заполняет рот. Расписная Братия наступает. Она шагнула к краю своего последнего оплота из полок и убрала волосы с глаз.

БУРУУ!

Снова грохнул гром, сверху посыпалась плитка. Еще один удар клинком. Юкико оглянулась. За нее цеплялись перепачканные чернилами пальцы и руки без кожи. Пялились молочно-белые глаза. Скрежетали зубы. Всё. Отступать больше некуда.

И некуда бежать.

И снова удар грома, на этот раз ближе, громче, и от этого звука содрогнулся пол. Юкико охнула, когда сверху посыпался потолок, а глиняные плитки превратились в пыль и щебень; этот водопад из острых осколков обрушился на брата Шуна и размазал его по полу. Полка под ней обвалилась, и она с воплем упала на камни. В нее вцепилось несколько рук, поднимая на ноги. А потом раздался рев, гул ветра и поршней, и через разрушенный потолок нырнула белая фигура, расколов каменные плиты рядом с Юкико. Полки посыпались, как домино, Буруу снова зарычал, набросился на державшего ее брата и разорвал его пополам. Он ударил второй раз, широко расправив крылья и хлопая ими с потрясающей силой так, что разлетелись на части бревна. Кожаные свитки кружили в потрескивающем воздухе и падали, точно мертвые листья.

СЕСТРА!

Вложить меч в ножны. Прыгнуть ему на плечи. Кругом – море из синих фигур. По потолку струится дождь. Кожу покалывает электричеством. Когти, лапы, руки, ноги, плечи, головы и шеи.

Рев сотрясал камни под ними. Рванувшись вверх, они всё-таки взлетели, несмотря на удерживающую их силу тяжести. От взмаха их крыльев упало еще больше полок. Но они поднимались, взлетали сквозь расколотые плитки и, наконец, вырвались на открытый воздух. Ветер навстречу. Дождь в лицо. Кровь на губах, кровь из ушей. Их заливало (ее заливало), тело дрожало, и из горла поднималась и выплескивалась в пустоту желчь сквозь их (ее) зубы, пока она царапалась, рвалась и оттаскивала себя от края, затягивая себя назад в свое тело, в тело этого крохотного дрожащего существа без крыльев, маленького, больного и испуганно цепляющегося за спину зверя.

Юкико упала ему на плечи, стирая кровь и рвоту с губ. Головная боль разгоралась – словно ей в основание черепа сунули нечто из ржавых гвоздей и острых зубьев, туго обвернутое колючей проволокой. Было нечем дышать.

Но она выжила.

Спасибо, брат.

Буруу мурлыкнул, он оставил свои мысли при себе, опасаясь причинить ей боль. Она потянулась к своему оби, достала свиток Бишамона – прикосновение к масляной поверхности кожи вызвало новый приступ тошноты. Вид этих полок останется в ее памяти навсегда – миллионы секретов и акры кожи. Ей стало интересно, какие еще истины хранятся во мраке этого ужасного братства. Какие еще секреты таятся в этой библиотеке из плоти.

Но теперь всё это не имело значения. Это стоило им драгоценных дней. Свадьба Хиро всё ближе. Но Юкико получила то, за чем приходила. То, что ей было нужно.

Она просто надеялась, что это того стоило.

13

Предложение

Ослепляющий свет ударил Хиро в глаза, когда он проснулся.

Прищурившись, он попытался закрыться ладонью и понял, что не может пошевелить ни одним мускулом. Ничто не держало и не сковывало его движений, руки свободно лежали по бокам, а тело – на прохладной поверхности. Он просто не чувствовал ничего ниже подбородка. Холодное онемение и периодически легкое головокружение, тупое ощущение, будто его за что-то тянут изнутри. Он слышал влажное щелканье, как будто в воздухе над ним гнездились тысячи личинок, вслепую жевавших маслянистыми челюстями. Он вдохнул и почувствовал запах крови с острым привкусом металла.

Чи.

Он приподнял голову.

На него уставилась дюжина выпуклых глаз кроваво-красного цвета на гладких, как кость, безротых лицах. Из глубины разума в сознание пробился вопрос: как же они дышат? Вокруг него собралось шесть фигур, смутно напоминающих женские, с невероятно узкой талией. С головы до ног они были покрыты оболочкой из коричневой, как кожа, пленки, на груди стучали мехабаки, на талиях, поверх длинных заляпанных кровью юбок, висели разные пряжки и ремни. На спине у каждой – гроздь из восьми хромированных рук, щелкающих при движении. Их фаланги испачканы в крови. Если бы он мог хоть что-то чувствовать, у него по телу побежали бы мурашки.

Глазами он проследил за длинной серебряной линией паучьих конечностей, копавшихся в его плоти. Зрачки расширились, и кровь в жилах застыла. Ему вскрыли грудную клетку, отогнув уголки кожи назад, как оригами, и обнажив ребра. Рассеченная кость мокро блестела. Они вставляли ему в грудь отрезки блестящего кабеля, плечо было разделано, как утка на свадебном пиру. Тогда его затрясло от ужаса. И он увидел, что его правая рука полностью отсутствует. Ничего не осталось, кроме рваной культи под плечом, из которой торчали полупрозрачные трубки и окровавленные железные зажимы.

Хиро попытался подняться, но тело ничего не чувствовало.

Тогда он прерывисто вдохнул, чтобы закричать.

И проснулся.

Проснулся, как просыпался каждое утро. Глаза залил пот. В груди неровно билось сердце. На языке чувствовался вкус металла. Он посмотрел вниз, на изуродованный кусок плоти, усеянный штыковыми креплениями и змеящимися металлическими тросами – раньше он держал меч этой рукой. Он уткнулся лицом в ладонь – единственную ладонь – и испустил тяжелый дрожащий вздох.

У его покоев уже ожидала лже-особь с протезом наготове. Хиро ощущал вес, когда она пристегивала конечность к соединительным устройствам, подключала вводы, щелкала, клацала, подстраивала, подкручивала и, наконец, натягивала тонкую накидку на его скользкую от пота кожу. Он подвигал рукой вперед и назад: шестеренки и поршни медленно заскрежетали, издавая звук хромированных паучьих конечностей. Он чувствовал, как натянулся под кожей кабель. Запахло смазкой.

Распахнув балконные двери, Хиро вышел на палящее солнце. Внутрь ворвалась вонь города, подчеркнутая резким запахом сгоревших зданий и плоти недовольных. Палило нестерпимо, и он закрыл глаза, пытаясь защититься от жара этой доменной печи. В южной части, у причальных шпилей безвольно болтались броненосцы клана Тигра, которые трепал ядовитый ветер. Из садов доносились слабые крики задыхающихся воробьев: на подрезанных крыльях несчастные твари едва ли могли вспорхнуть и поэтому с тоской смотрели в красное небо над головой.

Хиро чувствовал, как у него за спиной движется целая машина, приведенная в действие Гильдией и министрами, у которых хватило ума поддержать его с самого начала. Политическая машина, работавшая прямо во дворце. В ход шло всё. Обещания о продвижении по службе или звонкая монета для головорезов и убийц, чтобы разобраться с теми, кого нельзя купить.

Машина, аналогичная механизму на его правом плече, гладкому и бесчувственному.

Всё это. Этот дворец. Этот город. Этот клан.

Скоро.

Хиро горько улыбнулся и покачал головой, не находя утешения.

Будет моим.

– Сятей-гасира Кенсай, его высокоблагородие Второй Бутон Капитула Кигена!

Голос Мацу вырвал Хиро из задумчивости. Слуга стоял позади него, низко склонив бритую голову, блестевшую от пота.

Тяжелые шаги. Шипение выхлопа. Удушливый запах чи. Хиро взглянул через плечо на приближавшегося Сятей-гасира: вычурные украшения, полированная латунь, красивое, но застывшее лицо юноши в расцвете сил, из губ которого вырываются черные провода. Кенсай присоединился к нему на балконе, половицы протестующе застонали.

– Сёгун Хиро. – Лотосмен прикрыл кулак рукой и кивнул.

– Не называйте меня так, – сказал Хиро.

– Братья капитула Кава прислали подтверждение. – Кенсай едва заметно поклонился. – Глава клана Дракона принял приглашение на вашу свадьбу. Он уже в пути. Вы стали еще на шаг ближе к абсолютному управлению Шимой.

Хиро изо всех сил пытался нахмуриться. Он подавил легкое волнение, забурлившее в его крови от слов Кенсая, тяжестью подозрений.

– Вы действительно верите, что главы кланов склонятся передо мной? Мне едва исполнилось восемнадцать, Кенсай-сан.

– Йоритомо было тринадцать, когда он взошел на трон.

– Йоритомо-но-мия был первенцем по крови.

– Каким будет и твой сын.

– Это безумие. В моих жилах нет ни капли крови Казумицу.

– Ваша кровь тут ни при чем. Мы говорим о крови невесты. Именно через нее вы свяжете себя с линией Казумицу. Благодаря ей вы восстановите династию и наведете порядок в хаосе, созданном этими собаками Кагэ и этой нечистой мерзостью. Война против гайдзинов захлебнулась без знамени сёгуна, которое всех объединяло. Нам сообщают, что силы Дракона и Лиса фактически обстреливали друг друга во время отступления…

– Главы их кланов тоже хотят сесть на трон, – губы Хиро скривились от отвращения. – И что тут удивительного? В былые времена самураи этого народа верили в честь. В путь бусидо. А сейчас?

– Любой народ благороден настолько, насколько благороден его правитель. – Атмоскафандр Кенсая зашипел, когда он пожал плечами. – Рыба гниет с головы.

– Поосторожнее со словами. – Хиро впился взглядом во Второго Бутона. – Я не потерплю оскорблений моего убитого господина. Я принадлежу к Элите Казумицу. И моя клятва верности Йоритомо сохраняет силу и после его смерти.

– Пока не перейдет к наследнику Казумицу.

– У Казумицу нет наследника.

– Пока нет, лорд Хиро. – Глаза Кенсая блестели, как у гадюки. – Пока нет.

– Зачем вы пришли, Кенсай? – Хиро повернулся к Сятей-гасире, прищурившись. – Любой прислужник мог сообщить мне новость о клане Дракона.

– Леди Аиша поправляется. Наши лже-особи считают, что ей больше не нужны постоянные седативные препараты. Но она… огорчена своим затруднительным положением.

– Если бы я очнулся после того, как меня избили чуть ли не до смерти, и обнаружил, что помолвлен с сыном простого самурая, думаю, я бы не просто огорчился, Кенсай-сан.

– Леди Аише пока, – Кенсай обеспокоенно замялся, – никто не говорил… о ее предстоящем бракосочетании.

Хиро недоверчиво уставился на Второго Бутона.

– Мы считаем, что по традиции жених должен просить руки невесты. А поскольку у нее не осталось в живых ни отца, ни брата, которые могли бы благословить ее на брак, то благословение ей может дать глава ее клана. – Кенсай глухо металлически вдохнул. – То есть вы.

– Безбожные трусы, – выдохнул Хиро. – Она полностью в вашей власти, но вы всё равно боитесь ее.

– Мы просто думали, что будет лучше, если она услышит эту новость от вас.

Хиро мог поклясться, что уловил жестокую усмешку в голосе Кенсая.

– У меня нет желания играть в ваши игры, Кенсай-сан.

– О, я очень хорошо понимаю ваше желание, юный господин. И понимаю, почему вы согласились на всё это, хотя традиция требует, чтобы вы покончили с собой после смерти своего хозяина. Но знайте, вы никогда не достигнете этого без помощи Гильдии Лотоса. – Кенсай подошел ближе, и в его голосе послышалась едва заметная угроза. – И поэтому если я прошу вас оказать вашей даме честь и сообщить ей о приближающейся свадьбе, вы сделаете именно это и будете довольны, ведь вы станете на шаг ближе к тому, чего действительно желаете – уничтожить нечистую мерзость, убившую вашего господина и теперь призывающую наш великий народ к восстанию. Дочь Масару, Черного Лиса. Кицунэ Юкико.

При упоминании ее имени металлическая рука Хиро с лязгом согнулась. Он моргнул и заставил себя опустить ее.

– Вижу, протез прекрасно работает, – в голосе Кенсая послышалось легкое веселье.

– Да, он мне послужит.

– Как и все мы. – Кенсай накрыл кулак рукой и поклонился. – Сёгун.

* * *

Она лежала на такой большой кровати, что в ней можно было потеряться. До подбородка она укрылась покрывалом из красного шелка. В воздухе звенела мелодия сотни тикающих часов. Под спиной у нее была гора подушек. Занавеска отдернута, и сквозь мутные окна из пляжного стекла пробивался кровавый дневной свет, бежавший к ней по половицам. Возле кровати гудели машины, тикали счетчики, дрожали мембраны – язык перфокарт, щелкающих бусин и заикающихся гармоник. Под простынями змеились кабели. Рядом с ней на кровати сидел маленький черно-белый терьер, теребя узел веревки острыми щенячьими зубами. Он завилял хвостом, когда вошел Хиро.

На ней не было дзюни-хитоэ, как того требовал случай, она носила обычную темно-красную сорочку, и длинные волосы цвета воронова крыла волной сбегали по ее плечам. Ни пудры на бескровном лице, ни подводки на покрасневших веках. Правая рука в гипсовой повязке, бледные губы без помады, вокруг левого глаза всё еще светится желтоватый синяк, кожа на левой щеке, рассеченная у рта почти до подбородка, стянута аккуратными швами. Йоритомо избил её – такую жестокость мало кто при дворе мог себе представить.

И всё равно она была красивой.

– Леди Тора Аиша. – Хиро накрыл кулак и поклонился в пояс. – Первая дочь Шимы. Последняя из линии Казумицу. Для меня большая честь, что вы согласились принять меня.

– Лорд Тора Хиро, – она слабо улыбнулась, словно боялась разорвать швы на губе. – У меня светлеет на душе, когда я вижу благородного самурая этого благородного дома. Кажется, я целую вечность не наслаждалась такой приятной компанией.

Она перевела взгляд на двух лже-особей, которые стояли по краям кровати, скрестив руки на мехабаках на груди. Их дыхание звучало как шипение, а в выпученных красных глазах безликих голов отражался приглушенный солнечный свет.

Хиро опустился на колени у кровати. Пружинные вентиляторы на потолке качались между балками, разнося легкий ветерок по комнате.

На лбу Аиши выступил пот, но она не сделала ни малейшего движения, чтобы смахнуть его.

– Мне надо поговорить с госпожой наедине. – Хиро взглянул на лже-особей.

Гильдийцы молча переглянулись, но не сдвинулись с места.

– Оставьте нас, – резко произнес Хиро.

– Лотос должен цвести.

Пара поклонилась и синхронно двинулась к двери, будто они подчинялись одному разуму, их обувь звонко цокала по полу в унисон. Хромированные лезвия на их спинах засверкали, они подошли к дверям из рисовой бумаги, раздвинули их и вышли в холл, как танцоры, занимающие свои места на сцене. Двери закрылись за ними с резким глухим стуком.

– Слава богам, – выдохнула Аиша дрожащим голосом. – Они постоянно здесь, со мной, каждую секунду с тех пор, как я проснулась. Вы первый человек Йоритомо, которого я вижу. – Она настороженно оглянулась по сторонам, широко раскрыв глаза, будто у стен могли быть уши. – Они держат меня здесь как пленницу, лорд Хиро. Они не разрешают мне увидеться с Мичи или хоть с кем-нибудь из моих служанок. Они не разрешают мне ни с кем разговаривать…

Она фыркнула и тяжело сглотнула.

– Вы должны забрать меня у них. У Гильдии. Не могу поверить, что двор позволил так со мной обращаться. Если бы они знали, что здесь происходит… Я ничего не могу сделать, мне не с кем поговорить. Они накачивают меня лекарствами. Они обращаются со мной как с мешком мяса. О, боги…

Она стиснула зубы, борясь со страхом и слезами. Он видел, что ей пришлось собрать всё свое мужество, чтобы не сломаться и не расплакаться, как ребенок, одинокий и испуганный, потерявшийся в темноте. Щенок перестал играть со своим мячиком и теперь смотрел на Аишу, приподняв одно ухо и поджав хвост. Хиро сидел на коленях с каменным лицом и хранил молчание. А затем он заговорил, и его голос был твердым, как надгробный камень, мертвым и холодным, как пепел, который они ссыпали в могилу своего господина.

– Вы это заслужили.

В широко распахнутых глазах застыли непролившиеся слезы, губы задрожали, как листья на осеннем ветру. И она едва слышно прошептала:

– Что?

– Вы заслужили это, моя госпожа. – Хиро смотрел на нее безжалостно, не мигая. – Вы предали своего брата и суверенного господина. Сёгуна этих островов, человека, которому все присягали на верность. Вы помогли этой шлюхе из рода Кицунэ сбежать с трофеем Йоритомо. Из-за вас он мертв, страна в хаосе, а этот клан раздирают в клочья.

– И вы тоже? – выдохнула она. – Боги… будьте милосердны ко мне…

– Но они милосердны, моя госпожа. Они гораздо более милосердны, чем я. Они дали вам возможность искупить грехи. Чтобы облегчить позор, который вы навлекли на себя своим предательством.

– Что еще…

– Мы с вами поженимся.

Едва заметный румянец, вспыхнувший на щеках Аиши, померк. На лице не осталось ни кровинки, будто кто-то перерезал ей горло.

– Об этом уже объявлено, – сказал Хиро. – Главы кланов Феникса и Дракона приняли приглашение. К концу месяца мы станем мужем и женой. И вместе восстановим династию Казумицу, восстановим линию, которую вы помогли уничтожить.

Хиро взял Аишу за руку, и его стальные пальцы сомкнулись вокруг ее живых. Движения были неуклюжими, шестеренки шипели и жужжали, как кожа лотосменов.

– Теперь понятно. – В глазах Аиши вспыхнул вызов, и она попыталась уйти от его прикосновения. – Сёгун Хиро, да?

– Вы всегда были проницательной, госпожа.

– Значит, Гильдия купила тебя, – ее голос стал сильнее, и в нем сквозил гнев и легкое презрение.

Она взглянула на металлическую руку Хиро, скривив губы от отвращения.

– Оплачено и продано.

– Не вам меня судить, – прорычал он. – Всё, что я делаю сейчас, я делаю, чтобы исправить то зло, которое вы помогли совершить.

– Зло? – ее смех смешался с рыданием. – Вы мне говорите о зле?

– Он был вашим братом, Аиша. Вы были связаны честью…

– Не говорите мне о чести! – резко ответила она. – Ваши пустые речи о бусидо и жертвенности. Просто выгляните в окно, Хиро-сан. Посмотрите, что эта империя сделала с островом, на котором мы живем. Небо красное, как кровь, земля черная, как смола. Наше пристрастие к чи истощает землю, уничтожая жизнь. Мы ведем войну за границей, убивая гайдзинов тысячами. И для чего? Чтобы было больше земли. Больше топлива. Где это закончится? Когда мертвая земля расколется и нас всех утянет в ад?

– Всё закончится, когда она сдохнет, – выплюнул он.

– А-а-а. – Аиша посмотрела на него, как будто сочувствуя. – Понятно. Вас ранит не мое предательство. А ее. Юкико.

Металлическая рука Хиро сжалась в кулак.

– Никогда не произносите это имя в моем присутствии.

– Она любила вас, Хиро-сан.

– Замолчите! – Железные пальцы дернулись.

– И все же вы потерпели неудачу. Даже после того, как вырвали сердце из ее груди, предали девушку, которая искренне любила вас… вам так и не удалось спасти жизнь своего господина.

Хиро бросился на постель и сомкнул металлические пальцы вокруг горла Аиши. Когда железо впилось в кожу, ее глаза расширились, к щекам прилила кровь. Щенок лаял и рычал, вонзая клыки в одежду Даймё. Лицо Хиро напоминало маску сумасшедшего, глаза стали безумными, с губ капала слюна, зубы скрежетали. Он давил на Аишу всем своим весом, глядя, как краснеет ее лицо.

– Закрой свой рот, бесчестная шлюха.

На глаза Аиши навернулись слезы, и она произнесла сдавленным шепотом:

– Мне… жаль вас…

Хиро приблизил к ее лицу свое, искаженное ненавистью, и уставился ей в глаза, наблюдая, как постепенно угасает свет жизни. Конец был всё ближе, но вместо ужаса и боли он вдруг увидел торжество, злорадное и величественное, пока Аиша балансировала на краю пропасти. Она не сопротивлялась. Не отбивалась от него, не пинала и не пыталась вывернуться из его сокрушительной хватки. С яростным стоном он схватился за протез другой рукой и оторвал его от горла девушки.

Хватая ртом воздух, Аиша рухнула на постель, подушки разлетелись, на лицо упали спутанные пряди волос – она была похожа на брошенную в угол детскую игрушку, которая больше никому не нужна. Щенок, поскуливая, облизывал ее пальцы. Хиро отпрянул от разгромленной кровати и с трудом поднялся на ноги, задыхаясь.

– Очень умно, моя госпожа. – Он вытер пот с губ тыльной стороной ладони. – Мужчины всегда говорили, как вы играете с нами, точно на сямисэне. Но не сегодня. – Он сглотнул и покачал головой. – Сегодня вы не умрете.

Восстановив дыхание, он встал на колени у кровати, подложил под спину подушки, поправил постельное белье. И дрожащими металлическими пальцами убрал с ее лица пряди волос.

– Выхода нет, – вздохнул он, погладив новые синяки у неё на челюсти. – Ни для кого из нас. Вы станете моей невестой. Линия Казумицу продолжится благодаря нам. По крайней мере, мне хватит, чтобы увидеть, как эта сука сдохнет и сгниет в безымянной могиле. Что будет потом, меня не волнует…

Тогда она плюнула на него и попала прямо в лицо. Он закрыл глаза, вздрогнул и ощерился.

– Ублюдок, трус, – выдохнула она.

Хиро схватил в горсть ее длинные черные волосы и вытер слюну со щеки и глаза. Затем намотал волосы на кулак, запрокинул ее голову назад так, что она зашипела от боли.

– Сейчас я уйду, любимая. – Он нежно поцеловал ее в лоб. – Думай обо мне хорошо, пока я не вернусь.

Аиша посмотрела на него, в ее глазах плескалась кипящая ненависть. Он встал и, поправив кимоно и мечи на поясе, направился к дверям из рисовой бумаги. Раздвинув их, он повернулся, чтобы в последний раз взглянуть на нее.

– Тщательно подумайте над своим положением, моя госпожа. Подумайте о людях, которые вам дороги. О служанках, которые и сейчас томятся в своих камерах, ожидая суда за соучастие в вашем предательстве.

– Оставьте их в покое, – прошипела она. – Они ничего не знали об этом.

– Это вы так говорите. Но учтите, что на карту поставлена не только ваша жизнь. И поверьте, смерть – это не самое худшее, что может случиться.

– Имеете в виду, жить такой жизнью, как вы? – спросила она. – На коленях? Рабом Гильдии?

– Это честь – стоять на коленях, моя госпожа. Честь и верность клятвам. Моему погибшему господину. – Он презрительно скривил губы. – Но это вам недоступно…

– Честь, – выплюнула она. – Если бы у вас было хоть малейшее представление о чести, вы бы уже совершили сеппуку, Хиро-сан. Плохо, что вы не смогли уберечь своего господина от смерти. Но еще хуже, когда член элиты Казумицу продолжает жить, когда его сёгун мертв…

Она посмотрела на него прищуренным, полным ненависти взглядом.

– Вы – позор империи, молодой человек.

Губы Хиро тронула кривая полуулыбка.

Пустые нефритово-зеленые глаза встретились с ее глазами.

– Как я уже говорил. – Он кивнул. – Вы всегда были проницательны…

14

Интоксикация

Ничего.

Ни черта.

Они сидели вместе на конце черного отрога, спадающего в бушующее море. Буруу свернулся в клубок; прижавшись подбородком к камню, он создавал преграду из меха и перьев для завывающего ветра. Юкико прижалась к нему, их кровь пульсировала почти в одном ритме. Опьяненная его теплом, она внимательно изучала, строка за строкой, свою мрачную добычу.

Свиток Бишамона содержал в себе не тайны Кеннинга, как она надеялась. Скорее, перед ней лежал сборник мифов о Танцующих с бурей и их мистической связи с грозовыми тиграми, на которых они ездили. Хотя раньше Юкико никогда не задумывалась об этом, было логично, что каждый Танцующий с бурей в истории Шимы обладал таким даром – а как еще они могли быть связаны с арашиторами, вместе с которыми участвовали в битвах? Благодаря свитку она узнала легенды о битве Кицунэ-но-Акиры с Драконом Забвения. О победе, которую одержал Казухико Рыжий над Ста Ронинами. Неполный рассказ о героическом нападении Торы Такехико на Врата Дьявола (она предположила, что окончание его было написано на какой-то другой части тела брата Бишамона). Но там не было подсказок, как контролировать свою силу и власть, или хотя бы свидетельств о потере контроля над Кеннингом.

Юкико расстроилась и, едва сдерживая горькие слезы, закрыла глаза руками. Волосы спадали ей на лицо, липли к коже коже. Богиня Аматэрасу тихо погружалась в море, чтобы отдохнуть. Солнце окрасило закатные облака, полностью закрывшие небо на западе, в цвет паленой кровавой умбры. Наступала ночь, и вместе с нею исчезали все надежды Юкико.

Проскользнув в сознание Буруу и сжав губы, она пыталась сфокусировать Кеннинг на крошечной точке: будто лучик света хотел проникнуть в отверстие между плотью и костью. У нее болела голова, и в животе вспухала теплая тошнота, давила на горло. Боль затаилась под кожей, ощерившись.

Ты слышишь меня, брат?

СЛЫШУ.

Она поморщилась. Медленно облизнула обветренные губы. Она слишком устала и слишком разочарована, чтобы заново строить стену, ставить на место кирпичи, которые тут же снова рухнут.

Здесь нет ничего, что могло бы нам помочь. Легенды о старых, давно умерших героях.

От горькой и беспомощной ярости она сжала пальцы в кулаки. Посмотрела на черное море облаков, которые катились над головой, и попыталась найти в небе ответы, которых, она знала, там не было. Боль в черепе усилилась. От разочарования ей захотелось кричать.

ПО КРАЙНЕЙ МЕРЕ, МЫ НЕ ЗРЯ ПОТРАТИЛИ ВРЕМЯ.

Какого черта ты так говоришь?

Арашитора развернул свое механическое крыло, обнял им дрожащую фигурку. Статическое электричество покалывало кожу Юкико и окутывало запахом молнии.

ПРОСТО ТАК.

Она улыбнулась, закрыла глаза и прижалась к Буруу головой. Крепко обнимая его, она наполнила его разум теплом и благодарностью, которую чувствовала, потому что он был рядом. Клятва, которую он дал ей, врезалась в память, словно гравировка на камне, служившем ей опорой.

«На земле, под землей, на небе – везде, где бы я ни был, я – твой. И никогда тебя не оставлю. Никогда не покину тебя. Можешь быть уверена во мне, как уверена в восходе солнца и заходе луны. Потому что ты – сердце мое».

НАМ ПОРА ВОЗВРАЩАТЬСЯ В ЙИШИ. ТАМ ТЫ СМОЖЕШЬ ПОСПАТЬ, А Я – ПОЕСТЬ.

Надеюсь, Кагэ прилично обращаются с Кином. Я беспокоюсь о нем, ведь он там совсем один.

ОН НЕ ОДИН. С НИМ ДЕВУШКА.

Из-за нее еще больше беспокоюсь.

УЖ НЕ РЕВНУЕШЬ ЛИ ТЫ?

С чего бы мне ревновать?

…НЕВАЖНО.

Нет, говори, что хотел.

Он тяжко вздохнул, ветер закрутил перья под сощуренными янтарными глазами.

ПОТОМУ ЧТО ОНА ЗНАЕТ ТУ ЕГО ЧАСТЬ, О КОТОРОЙ ТЫ НИКОГДА НЕ УЗНАЕШЬ. ПОТОМУ ЧТО ТЫ БОИШЬСЯ, ЧТО ОН УВИДИТ В НЕЙ РОДСТВО, КОТОРОЕ НИКОГДА НЕ УВИДИТ В ТЕБЕ.

Юкико надулась в своем уютном царстве меха и перьев.

Мне казалось, ты говорил, что не понимаешь человеческих отношений.

ДА, НЕ ПОНИМАЮ. НЕ ПОНИМАЮ, ПОЧЕМУ ВЫ ТАК ВСЕ УСЛОЖНЯЕТЕ.

Я не знаю, что делать.

НЕТ, ТЫ ПРОСТО БОИШЬСЯ ТОГО, К ЧЕМУ МОГУТ ПРИВЕСТИ ТВОИ ДЕЙСТВИЯ. ОН НЕ ХИРО. ОН ЛЮБИТ ТЕБЯ.

Я знаю это.

А ТЫ ЕГО?

Часть меня должна. Должна чувствовать это. Когда я думаю о том, что он и Аянэ остаются наедине, мне хочется придушить кого-нибудь.

АГА. ДРАМА ЮНОСТИ…

Когда солнце присело на край света, Юкико изучала грозу, надвигающуюся с севера. Облака пронзила молния, и Буруу обернулся, чтобы посмотреть на нее. И в этот момент его разум стал мрачно-синим от охватившей его тоски. Юкико потянулась, чтобы прикоснуться к нему, всё еще не уверенная в силе Кеннинга, но, поборов себя, она поняла, что его тревожило.

Ты тоскуешь по дому.

ШТОРМ НАПОМИНАЕТ МНЕ. ВСЕГДА.

О Крае вечных бурь?

ГДЕ ДРЕМЛЮТ ВЕЛИКИЕ МОРСКИЕ ДРАКОНЫ. ГДЕ РАЙДЗИН И СУСАНО-О ПОЮТ КОЛЫБЕЛЬНЫЕ, ЧТОБЫ УТИХИМОРИТЬ СВОЙ ГОЛОД, ОТНЫНЕ И ДО СКОНЧАНИЯ ДНЕЙ.

Вас там много? Арашитор.

НЕСКОЛЬКО РАЗБРОСАННЫХ СТАЙ. ПОСЛЕДНИЕ ИЗ МОЕГО РОДА. МЫ МЕДЛЕННО РАЗМНОЖАЕМСЯ. РЕВНИВЫ. ПРИМИТИВНЫ. ПОХОЖИ НА ВАС ВО МНОГОМ.

В голове у нее неожиданно возник вопрос.

А ведь ты так и не объяснил, зачем пришел в Шиму. Сказал, что стало любопытно, но я уверена, дело не только в этом.

…

Буруу?

ГИЛЬДИЯ.

Ее чувства обострились, когда она услышала это слово и ощутила, как вздымается пиками его шерсть. Буруу смотрел в сторону горизонта и щурился в сгущающемся мраке, его уши напрягались, будто уловив звуки двигателей.

Я ничего не вижу…

ПОСМОТРИ МОИМИ ГЛАЗАМИ.

Юкико скользнула в тепло его зрачков и увидела мир таким, каким видел его Буруу – он вспыхнул слишком ярко, и ей пришлось помучиться, чтобы обрести контроль. Она чувствовала стекающую из носа кровь, которая струилась по губам, и сощурила глаза, будто взглянула на солнце. Она видела всё очень четко – бегущие облака, образующие замысловатый орнамент из волн и пены. На севере она заметила тень, крохотную, точно личинка лотосной мухи, совершенно черную на фоне серо-стального. Безошибочно узнаваемый тупоносый силуэт неболёта Гильдии.

Какого черта они там делают?

ВОЙНА.

Земли гайдзинов находятся на востоке, а не на севере. Если это военный корабль, то они сбились с курса.

ТАК ДАВАЙ ПОЛЕТИМ И СПРОСИМ?

Юкико посмотрела на самую северную оконечность Сейдая, затем – снова на крошечный силуэт. Она знала: им следовало лететь обратно к Кагэ. Им нужен был четкий план, как сорвать свальбу Хиро и спасти леди Аишу. Но если они дадут кораблю гильдии уйти, у них, возможно, больше никогда не появится шанс узнать, что те задумали. К тому же Юкико обещала жестко расправиться со следующим кораблем, который они отправят на север.

Она схватилась за рукоять Йофуна, вспомнив слова Даичи. Вспомнив бесконечные мертвые земли, над которыми они пролетали во время своих визитов в столицы кланов, – грязные пятна Гильдии проникали в каждую провинцию. Ржавые трубопроводы. Нищие с черными легкими. Пылающие камни.

Что бы ни делали гильдийцы, она была уверена: это не к добру.

Хорошо.

Она кивнула.

Давай проследим, вдруг получится что-то узнать.

* * *

Какими бы совершенными ни были чудеса механики, они больше всего страдали от множества ограничений, связанных с морскими путешествиями. Честно говоря, любой дирижабль находился во власти Бога Ветра Фудзина, независимо от мощности своих двигателей. Чтобы проплыть через шторм, требуется огромное количество топлива, а водород во чреве неболётов воспламенялся легко и быстро. Подтверждением тому могут служить обугленные останки трех броненосцев Гильдии и «Сына грома». А поскольку корабль Гильдии летел не просто против ветра, но направлялся прямо в шторм, Юкико поняла: эти ублюдки наткнулись на что-то на юге.

Они летели почти сутки, и Буруу совсем вымотался. Он периодически засыпал, паря высоко в океанических термальных потоках, и дрейфовал в полусонном состоянии. Пока он дремал, Юкико старалась держать всё под контролем, медленно восстанавливая стену в голове. Но Буруу продемонстрировал замечательную способность оставаться на лету, несмотря на то, что, по сути, он крепко спал. Юкико грызла рисовые лепешки, извлеченные со дна своей сумки, и запивала их водой из последней тыквенной бутыли. Она пристально наблюдала за кораблем на горизонте, который теперь видела своими глазами.

Неболёт Гильдии направлялся прямо в шторм. Гром сотрясал небеса, молнии рассекали горизонт тонкими стрелами. Расстояние между ними уменьшалось. Арашитора пробился сквозь встречный ветер, но дирижабль не смог. Юкико показалось, что это не броненосец – он выглядел слишком маленьким для военного корабля и двигался быстрее.

Может, разведчик? Но чего здесь разведывать?

ВОЗМОЖНО, ШТУРМАН ПЕРЕУТОМИЛСЯ.

По мере приближения ночи шторм становился сильнее, буря тянула к ним нетерпеливые руки, и в крови Буруу бурлил адреналин. В ушах у него звучал грохот грома, а каждый удар молнии вызывал крохотный бело-голубой всплеск восторга в животе.

Может, они направляются в Край вечных бурь?

НЕВЕРНЫЙ КУРС ДЛЯ САМОУБИЙСТВА.

Тогда куда они летят?

К СЕВЕРУ ОТСЮДА ЕСТЬ ОСТРОВА. ЧЕРНОЕ СТЕКЛО. МЫ ЗОВЕМ ИХ ОСТРОВА-СТИЛЕТЫ. НО КОРАБЛЮ С ДЕТЬМИ ОБЕЗЬЯН ТАМ НЕ ВЫЖИТЬ.

Ну, у меня заканчивается еда. И свадьба приближается с каждым потраченным здесь часом. Хотя развернуться сейчас кажется чертовски расточительным. Что скажешь?

…

Буруу?

В его груди раздалось долгое скулящее урчание, по венам хлынул адреналин, зрачки расширились. В воздухе витал слабый запах – наполовину забытый, с примесью чего-то первобытного. На секунду он одолел и Юкико: Буруу потерял контроль над собой, и его мысли ярко вспыхивали в ее раскалывающейся голове, импульсом двигаясь по Кеннингу, наполняя их рты слюной, заставляя их дышать чаще, а их сердца биться быстрее. В животе вспорхнули бабочки, лица и шеи запылали жаром, задрожали бедра. Юкико впилась пальцами в мех, чувствуя каждую шерстинку на ладонях, по коже побежали мурашки.

С трудом выдохнув, она отстранилась, вырвалась из его разума и захлопнула свой, вытирая кровь, капающую из носа. Она поняла, что он прибавил скорости: мышцы напряглись, когти сжались. Она чувствовала, как колотится его сердце, ощущала волну крови в венах. Вспомнила возбуждение, которое испытывала в объятиях Хиро. Предвкушение момента, когда их губы соприкасались после целого дня ожидания. Тепло, бежавшее от ее живота вниз. Это же чувство вызвал в ней Кин на кладбище. Она прижималась к нему и вдыхала, как кислород и огонь.

Это была похоть.

Нет, хуже.

Нечто среднее между желанием и безумием.

Буруу?

Она потянулась к Кеннингу, пытаясь коснуться лишь небольшой частички разума, будто слегка приоткрывала дверь. Жар в его голове горел ярче солнца. Боль в основании черепа Юкико развернулась во всю силу – летали лавины и металлические дубинки. Она зажмурилась, пытаясь защититься от всего этого, и закрыла рукой лицо, чтобы не обжечься.

Буруу? Ты слышишь меня?

Но он лишь пробормотал, что надо лететь быстрее. Заклепки и болты в крыльях протестующе застонали, и он, несмотря на ветер, рычащий в лицо океану, поднялся выше, над штормом, в более спокойное небо. Буруу летел точно на север, как стрелка компаса, сердце колотилось и стучало, в венах кровь гудела, но он сосредоточился только на слабых фрагментах запаха, который заполнял его разум, цеплялся за кожу, заглушал ее голос и не оставлял ничего, кроме грохота пульса в висках.

Буруу, остановись. Куда тебя несет?

НА СЕВЕР.

Она перевернулась у него на спине и, чуть не упав, впилась ногтями в шею. Ей было невыносимо громко. Ужасно ярко. Давление и жар обратили ее череп в стекло и били внутри железными сапогами.

Она оглянулась. Не было видно ни острова Шабишии, ни монастыря. Как только погасли последние отблески солнца, остался один кровавый океан. Выл ветер, шумело и шипело бескрайнее море внизу. И в животе у Юкико поднял холодную гладкую голову страх, проникая пальцами во внутренности. Обхватив руками шею Буруу, она прижалась лицом к его теплу. Прислушалась к отзвукам его мыслей, к опьянению, наполнявшему его вены, как у обкурившегося лотосом наркомана. И там, среди песни его сердцебиения, среди заполнившего кровь желания, она уловила подсказку. На то, что подстегнуло его, лишило его всякого разума и снова превратило в зверя, которого она встретила в лесах Йиши, рыщущего во тьме и залитого кровью о́ни.

Где-то на севере остался запах, застывший на ветру, след, который запутывался в перьях Буруу и увлекал его вперед, как молнию к медному шпилю.

Это была самка.

Самка в течке.

Часть 2

Буря

Всё же безжалостная Смерть

Заявила свои права на обессилевшую супругу,

Как заявляет права ночь после отступления дня.

И в недрах Йоми чистая любовь превратилась

в черную ненависть,

Переполняя ее чувством мести.

Бог-Создатель потерпел неудачу, ночь поглотила

все его надежды,

и ему пришлось оставить свою жену.

Черный поцелуй в губы, и Идзанаги совершил

обряд погребения мертвых.

Книга десяти тысяч дней

15

Час Феникса

Отец всегда ассоциировался с неудачами.

Вот он свалился на стол с бутылкой в руке, весь провонявший застарелым потом и спиртным. На стене за ним висят медали – яркие ленты, потускневшая бронза, выгравированные кандзи «Доблесть» и «Жертвенность».

Пустые глаза на распухшем, покрытом солнечными ожогами лице, нити слюны на бороде. Уродливая культя вместо руки, искалеченное предплечье, покрытая потом кожа. Волосы, как у чучела в поле без ворон, опущенные под тяжестью сожаления плечи. На костяшках пальцев – корки шрамов от укусов матери.

За землей нужен уход – она гибнет, а он напивается до беспамятства и винит погоду, кровь, что течет в нем, богов, войну. Но только не себя.

Себя – никогда.

– Где ты был, Йоши? – рявкает он.

Мальчик весь в поту, очки покрыты пыльцой, кожа в волдырях после целого дня на солнце. Он даже не успел умыться, выпить воды, а это уже началось.

– А как ты думаешь? – Йоши протягивает руки, под ногятми у него черная грязь.

– А теперь в город попрешься, да? – заплетающимся языком произносит отец. – Шляться со своими хорошенькими дружками? Думаешь, я не знаю, чем ты занимаешься? И с кем?

– Кто я и чем занимаюсь – мое дело.

– Ведешь себя как низкородный мусор, ничего больше от тебя и не дождешься.

– Ты это точно знаешь, да, папа?

– Я кое-чего добился в этой жизни, маленький говнюк. Я был солдатом. Героем. Хоть я низкородный. – Он машет рукой на стены. – Я доказал этим ублюдкам кицунэ, что значение имеет не то, какая кровь течет в жилах человека. А то, какое сердце бьется в его груди.

– Боги, за что мне это…

– Ты уже достаточно взрослый, – сквозь зубы цедит отец. – Пора повзрослеть. Будь мужчиной. Будь солдатом.

– Расскажи мне еще что-нибудь, папа. Расскажи мне всё о человеке, каким я должен быть.

– Следи за языком. – Он, покачиваясь, встает и делает несколько неуверенных шагов – стандартная ежедневная программа. – Ты ведешь себя как баба, и я буду относиться к тебе как к бабе.

Мать Йоши на кухне. Стоит, опустив голову и зажмурив ярко-голубые глаза. Возвращается с полей Хана, одетая в изношенную до дыр одежду, покрытая пыльцой лотоса. Она стягивает на шею очки и тревожно смотрит то на отца, то на брата. Йоши видит выражение ее лица. Страх. В ее глазах – ужас, который омрачает ее жизнь каждый ее день. У двенадцатилетних девочек не должно быть таких глаз.

– Глотни еще, герой войны, – говорит Йоши. – Похоже, ты не допил.

Мужчина шагает к нему. И тут к отцу бросается Хана и начинает умолять его успокоиться. Его цветочек, его девочка. Единственная, кого он любит. Единственное, что объединяет отца и сына, несмотря на кровь, пролитую за все эти годы. Она не сдвинет его ни на фут, ни на дюйм. Но всё же она пытается. Она каждый раз пытается.

Йоши поднимает кулаки.

Он не выиграет. Отец крупнее. И раз в семь злее. Но Йоши день ото дня становится сильнее. Быстрее. А отец – толще, медленнее и пьянее. День ото дня.

Йоши не выиграет. Не в этот раз.

Но скоро.

* * *

Предрассветную тишину нарушали быстрые шаги, эхом разносившиеся среди удушливого мрака улиц Кигена, по которым крались два человека, отбрасывая перед собой длинные тени. Они пробирались по разбитым булыжникам, сквозь завесы из дыма лотоса и запаха пота – две темные мужские фигуры. Лица их были закрыты черными платками, на головах – широкополые шляпы, на плечах – темно-серые плащи для защиты от осеннего холода. Они шли по пустым переулкам и разбитым дорогам, слушая, как глашатаи Гильдии выкликают Час Феникса. И совсем не думали о комендантском часе, объявленном даймё, как Богиня Солнца не думает о Боге Луны.

Хида топал впереди. Он был приземист, на широком плоском лице хлопали поросячьи глазки, а уши так сильно деформировались за годы кулачных драк, что напоминали дополнительный комплект костяшек пальцев, прилаженных по бокам головы. Следом за ним шел Сэйми. Он был выше ростом и сухопар. Вместо зубов у него торчали крошащиеся желтые пеньки. Резко очерченные скулы и подбородок выдавали в нем животную хитрость человека, рожденного в сточной канаве. Оба несли по сумке, в которых звякало, и по деревянной дубинке тецубо, усыпанной толстыми железными шипами. Оружие было покрыто пятнами с темные подтеками, которые только простак спутает с лаком.

Где-то вдалеке завывал снедаемый похотью кот: одинокий крик, который практически невозможно услышать в Кигене в эти ночи. Стая крыс-трупоедов навострила уши, будто они услышали звонок, приглашающий их на обед. Сверкнув глазами и искривленными клыками, они метнулись прочь сквозь удушающий смог.

– Трое железяк говорят, что достанут его, – сказал Сэйми.

Хида молча пожал плечами.

Они уверенно шли через район складов Доктауна, не сомневаясь, что их радушно примут, как женихов на свадебном пиру. Мимо ржавеющих снарядов, окон с выбитыми стеклами, похожих на незрячие глаза. Когда они пересекли реку Широй, вяло несущую вонючие черные воды, Сэйми посмотрел на юг, в сторону неболётов в сухих доках, висевших вокруг шпилей Доктауна, точно освежеванные трупы крыс в витрине мясной лавки. Справа вырисовывались пятиугольные стены капитула Гильдии – из желтого камня с потёками черного дождя. Сэйми снял шляпу, шутовски поклонившись в сторону здания.

Когда повстанцы Кагэ сбросили бомбы и устроили так называемые Бунты иночи четыре недели назад, Минкомсвязи отклонило все жалобы, касающиеся производства удобрений. Но это не означало, что сами участники беспорядков останутся безнаказанными. Черт возьми, нет. После восстания с завода Кигена не было отправлено ни капли чи. Эмбарго служило напоминанием о том, в чем должна заключаться человеческая лояльность. И когда заглохли двигатели, а цена на топливо взлетела до небес, люди опомнились чертовски быстро.

Нормирование началось практически сразу. После смерти Йоритомо воздушный трафик неболётов застопорился, а поезда вообще перестали ходить, как только тело сёгуна рухнуло на мостовую. Обычные вещи в одночасье превратились в роскошь. Город потряхивало от гражданских волнений, ужесточили комендантский час и продлили военное положение. Всё это звучало музыкой для тех, кто зарабатывал на жизнь в тени, кто плавал в море рынков, цвет которых менялся от мутно-серого до чернильно-черного. Для тех, кто делал свое дело, чтобы люди получали желаемое, нужное. И за подходящую цену.

Людям нравились Дети Скорпиона.

Хида и Сэйми, свернув с улицы, пробирались через сеть грязных переулков. Они были агентами Детей. Твердые, точно надгробия, они передвигались по запутанным лабиринтам так же легко, как рыбки кои в стоячей воде. Поблизости снова взвыл кот, зашипел, зафырчал. Запищали крысы, из темноты донеслись звуки возни и шорох лап.

Сэйми ухмыльнулся, обнажив пеньки зубов.

– Достали.

Проход был узким, под ногами хрустели битые булыжники, воняло мочой. Но парочка вполне могла протиснуться сквозь него, осторожно ступая по камням, где кишели гладкие черные крысы-трупоеды длиной с вакидзаси. Короткий путь пролегал вдали от патрулей буси на главной улице, не говоря о том, что сокращал их маршрут на несколько минут. Кроме того, Джентльмен сожрал бы их, если бы ему пришлось ждать до рассвета. К тому же у них не было ни малейшего желания драться.

Крысы оживились на кучах грязи и смотрели на приближающихся гангстеров глазами, похожими на черные шарики.

– Мэй так и парит тебе мозги? – спросил Сэйми.

Его товарищ что-то пробурчал в ответ. Хида никогда не говорил, если можно было обойтись бесформенным звуком. Он мог целыми днями молчать, не произнося ни единого предложения.

– Если она такая зануда, зачем она вообще нужна? – Сэйми пнул жирное тело, пробежавшее между ног. – Маленькие братья должны иметь дело с бандой Белого Журавля, а не потрошить друг друга из-за танцора. Яйца Идзанаги, мы нинкё дантай[2], а не…

Сэйми услышал, как сверху доносится мягкое царапанье по гофрированному металлу. Он поднял глаза и увидел дымчато-серую кошачью морду без ушей: на него ярко-желтыми глазами уставился огромный кот. Зверюга стоял наверху, на навесе, забрызганный крысиной кровью. Сэйми сдвинул шляпу на затылок.

– Ну, я б…

– Ах вот как вы себя называете, – раздался голос из смога перед ними.

Хида притормозил, зашуршав ногами по гравию и схватив тецубо пальцами толщиной с сосиску. Сэйми прищурился, вглядываясь в клубившуюся завесу выхлопов, и увидел одинокий силуэт в широкополой соломенной шляпе на выходе из переулка впереди.

– Нинкё дантай? – Даже под платком, прикрывавшим лицо человека, улыбка была очевидна. – Рыцарская организация? Кого ты обманываешь, якудза?

– Якудза? – Сэйми поднял тецубо, и они с Хидой направились к незнакомцу. – Это тяжелое обвинение – не стоит его бросать незнакомцам, друг.

– Стой где стоишь, друг, – предупредила фигура.

Якудза продолжали наступать, крепко сжимая рукояти боевых дубинок. Сэйми смог получше разглядеть соперника. На передней части его соломенной шляпы зияла четырехдюймовая дыра, будто кто-то нанес удар лезвием, да слегка промахнулся. Даже под черным платком было видно, что незнакомец молод. Бледная, грязная кожа и большие черные глаза. Тощий. Безоружный.

Сэйми рассмеялся.

– Твоя мама знает, где ты, мальчик?

Юноша потянулся к своему поясу и достал тупоносый предмет. Устройство издало легкое шипение, прерывисто щелкнуло. Хида и Сэйми резко остановились и уставились на ствол.

– Что за черт…

– Кажется, теперь моя очередь петь, друг, – улыбка в голосе мальчика исчезла. – А вам лучше взять подушку и прослушать мантру.

Якудза услышали тихие шаги сзади, увидели, как с крыши спрыгнула еще одна фигура и отрезала им путь к отступлению. Другой парень был в соломенной шляпе и темной одежде, с дубинкой, усыпанной кровельными гвоздями.

Сэйми не мог поверить своим глазам.

– Вы знаете, кто мы?

– Да откуда, я же неуч, – ответил юноша. – А теперь бросьте мне ранцы, Дети Скорпиона.

Хида встал в стойку, раскачиваясь вперед-назад на каблуках. Юноша, стоявший на входе в переулок, нацелил железомёт в грудь якудза, слегка надавив на спусковой крючок.

– Ты же игрок? – Юноша склонил голову. – На самом деле, я сегодня тоже в ударе.

– Не будьте дураками, – прорычал стоявший позади них. – Уходите, или вас унесут. В любом случае мы получим ваши сумки.

– Да и хрен с вами. – Большеглазый прицелился в голову Хиды. – Спорю, мы их сделаем. Два выстрела – и никаких проблем. Ведь у мальчика моего возраста куда больше козырей…

– Ну ладно, маленькие ублюдки. – Сэйми бросил тецубо и поднял руки. – Забирай.

Он снял сумку с плеча и бросил ее стоявшему сзади.

– А ты, Игрок? – Юноша нахмурился, глядя на Хиду.

Хида стоял совершенно неподвижно, с бесстрастным, как кирпичная стена, лицом. Целую минуту он пристально рассматривал ствол железомёта, потом уставился в спокойные черные глаза, внимательно следившие за ситуацией. Хмуро взглянув на своего напарника, он снял сумку с плеча и швырнул ее вору позади.

– Очень мудро, друг.

Юноша с железомётом подождал, пока его товарищ скроется в тумане. Якудза и вор смотрели друг на друга. Рука юноши была твердой, как у статуи, оружие всё еще было нацелено в голову Хиды. Якудза кивнул, слегка, едва заметно. Голос его звучал мягко.

– До скорой встречи. Друг.

Юноша приподнял шляпу.

– Несомненно.

Он исчез в пелене смога, как спинной плавник под черной водой.

* * *

Джентльмен впервые убил человека, когда ему было тринадцать.

Бандитская драка где-то на задворках Кигена, на участке, вполовину меньше городского квартала, покрытом грязью, битым кирпичом и бетоном. Он бросился врукопашную, желая показать себя старшим гангстерам. Заметил еще одного мальчишку в толпе и в мгновение ока уловил его страх. Поэтому он пробился сквозь людей с клинком в руке и вонзил его тому мальчишке в живот.

До сих пор он помнил тепло и запах крови, стекавшей по его рукам. Вязкая, с медным отливом, гораздо темнее, чем он думал. До сих пор он видел выражение лица мальчишки, когда он вытащил нож и снова вонзил на несколько дюймов выше. Пробивая ребра, прокручивая на ходу, ощущая хруст костей. Мальчишка схватился за плечо, а Джентльмен посмотрел ему в глаза, полные боли, вытащил нож и снова нанес удар. И еще раз. Не из-за нужды или желания. Он просто хотел знать, каково это. Когда забираешь то, что никогда не вернуть.

Оябун, глава семьи Детей Скорпиона, не был самым страшным человеком на острове. Честно говоря, он выглядел совершенно обычно и ничем не выделялся. Седеющие волосы зачесаны назад от изогнутых бровей. Темные глаза, загорелая кожа. Говорит мягко, неизменно вежливо. Даже враги называли его Джентльменом. Его настоящее имя исчезло вместе с пандами из бамбуковых лесов Шимы, вместе с тиграми, рыскавшими по острову во тьме вчерашнего дня. Оно ушло. Почти забылось.

Обхватив маленькую чашку мозолистыми руками, он сделал глоток красного саке. Бутылки доставили из Данро, столицы Феникса. Напитков такого качества в Кигене сейчас было не сыскать. Джентльмен смаковал вкус, и по языку растекалось тепло. Он подумал о женщине, которая ждет его дома, с мягкими руками и теплыми бедрами. Когда он придет с затянутых смогом улиц, его сын уже давно будет спать. Но она будет ждать, даже после рассвета. Сейчас она уже знала, что не стоит его разочаровывать.

Да где же они…

Его контора была скромным заведением: старые кленовые столы, кипы бумаг, на потолке – вентилятор, трещавший в наползающей осенней прохладе. Сонные лотосовые мухи жужжали вокруг небольшого деревца бонсай, беззвучно страдающего от вони лотоса. Посетителя можно было простить, если бы он принял эту комнату за контору легального бизнесмена – человека, который зарабатывает на жизнь продажей мебели, ковров или двигателей с пружинным приводом.

Бухгалтер Джентльмена, Джимен, сидел за другим столом. Он был тощим, белым с чисто выбритой головой и темными проницательными глазами. Маленький человек раскладывал монеты в стопки. Построив башенку, он ненадолго прерывал свое увлекательное занятие, чтобы переместить косточку на старинных счетах, стоявших на столе рядом. Он носил уваги без рукавов, которая не скрывала рук, полностью покрытых татуировками. На правом плече дрались два скорпиона, сцепив когти и подняв жала.

– Ну что же, дела идут неплохо. – Джимен помахал бамбуковым веером перед лицом, несмотря на прохладу. – Прибыль в этом квартале выросла на семнадцать процентов.

– Напомни мне, чтобы я отправил письмо с благодарностью нашему, так сказать, будущему даймё, – пробормотал Джентльмен. – На хорошей бумаге и дорогими чернилами.

Он приподнял бутылку саке, вопросительно изогнув бровь.

– Да, никогда я не видел такого оживленного черного рынка. – Джимен кивнул и протянул чашку. – Гильдия скоро снимет эмбарго. Если этот щенок Тигра сохранит кресло даймё, он сможет даже запустить поезда, чтобы люди приехали на праздники в честь его проклятой свадьбы. Так что нам лучше использовать эту ситуацию по максимуму, пока она есть.

Тут Джимен нахмурился.

– А Белый Журавль по-прежнему проблема.

– Ненадолго, – ответил Джентльмен. – Даунсайд сейчас наш. На очереди – Доктаун.

– За Детей Скорпиона. – Джимен поднял свой стакан. – Последний оплот.

– Банзай. – Джентльмен кивнул, сделав еще один маленький глоток.

Проглотив саке, Джентльмен услышал скрип половиц перед конторой, а затем последовал тихий стук в дверь. Тяжелое дыхание. Запах дешевого спиртного и пота. Удары шипов тецубо о железные кольца. Хида и Сэйми.

– Заходите, – сказал он.

Его агенты вошли в комнату, опустив глаза. Он взглянул на них, собираясь отчитать за опоздание, но осекся, увидев выражение их лиц. Джентльмен заметил и неуверенные шаги, и руки, сложенные ладонями перед собой.

Пустые руки.

– Славное утро, да, братья?

* * *

За одну железную куку в городе Киген можно купить женщину на ночь. И не какую-нибудь подзаборную шваль из Даунсайда, а настоящую куртизанку – из тех, что умеют декламировать стихи Фушичо Хамады, обсуждать теологические или политические вопросы и в завершение вечера исполнять такой номер, который и облака вгонит в краску.

За куку можно провести ночь в хорошей гостинице с теплой едой, прохладной ванной и кроватью – и в ней с высокой долей вероятности не будет вшей.

За куку можно купить мешок приличной травы, бутылку первоклассного рисового вина (местного, конечно, не Данроанского) или обещание хозяина гостиницы закрыть глаза на некоторые ночные привычки гостей.

А перед Йоши валялась целая куча кук – уж точно больше сотни.

Они рассыпались по матрасу в спальне, освещаемой тусклым солнечным светом, который пробивался сквозь грязное окно. Джуру присел рядом и расплылся в широкой улыбке, едва удерживая свисающую изо рта пустую трубку.

– Яйца Идзанаги, интересно, сколько здесь?

– Достаточно. Это всё, что нам пока нужно знать, Принцесса.

Рядом с кучками кук на матрасе лежала шляпа Йоши, и Джуру сунул палец в четырехдюймовую дыру на полях.

– Интересно, хватит ли тебе этого на новую панамочку?

– Это моя счастливая шляпа. Если бы мне пришлось чем-то жертвовать, я бы сначала продал тебя.

Джуру скривился и пробормотал что-то неразборчивое.

Юноши сидели на корточках, освещенные лучами восходящего солнца, и слушали песни просыпающихся улиц. На коже всё еще блестел пот, выступивший после их забега по городу, в глазах по-прежнему мелькали улыбки. Это было намного проще, чем они думали. И намного чище. Несмотря на свой вес, эти якудза быстренько поплыли. Растаяли, как воск. Как проклятый снег. И всё благодаря маленькому куску железа в одной маленькой руке…

– Йоши? – донесся из-за спальни сонный голос Ханы. – Ты вернулся?

– Дерьмо! – прошипел он и кинулся за подушкой.

Сестра, тихо постучав, открыла дверь. Он прикрыл свой улов тощей, набитой перьями подушкой, потом улегся сам и придушенно выдохнул «уф!», когда сверху на него уселся Джуру. Их поведение привлекало к монетам внимание куда сильнее, нежели если бы они просто подожгли их.

Вслед за Ханой в комнату вошел Дакен и поглядел на Йоши сверкающим взглядом.

…полегче, мальчик…

– Какого черта? – выдохнула Хана, и ее сонные глаза широко раскрылись. – Откуда у тебя?..

Йоши вскочил на ноги и втянул ее внутрь. Взглянув через гостиную на дверь спальни сестры, он быстро и тихо захлопнул свою. Хана полностью проснулась, и в ее хмуром взгляде медленно вскипало неодобрение.

– Откуда все эти деньги, Йоши?

– Их подарил мне дружелюбный ками, – прошептал он. – А если ты споёшь погромче, он, может, вернётся со второй порцией.

Она обличающе уставилась на него одним глазом.

– Я серьезно.

– Я тоже, – прошипел он, глядя на закрытую дверь. – Говори тише. Если не хочешь, чтобы твой кусок мяса-матраса подслушал.

Парочка молча уставилась друг на друга, соревнуясь, кто кого пересмотрит. Йоши не выдержал первым. Хана нащупала повязку на глазу, коснулась лба, пробежавшись пальцами по бледной, грязной коже. Она схватила крохотное зеркало на ветхом комоде Йоши и стала, прищурившись, разглядывать свое отражение, все ещё трогая пальцами лоб.

Джуру хмуро посмотрел на нее.

– Что это ты, черт возьми, делаешь, девочка?

– Ой, простите. – Она снова посмотрела на Йоши. – Я просто подумала, может, кое-кто сделал мне на лбу татуировку «Идиотка», пока я спала. Вы уходите ночью с железомётом и случайно обнаруживаете целое состояние? Куда ты влез, Йоши?

– Я хотел спросить тебя о том же вчера, но потом вспомнил, какими делами я должен заниматься.

– Меня? – Хана убрала волосы с глаза. – Мои дела – ночные горшки размером с мой гардероб.

– Должно быть, в этом дворце они наполнены особо страшной коричневой субстанцией, если тебе понадобилось пускать оружие в дело. – Йоши скрестил руки. – Или ты думала, что я не замечу, что железомёт стал на заряд легче? И кто, черт возьми, этот кусок говядины в твоей комнате? За всю свою жизнь я ни разу не видел, чтобы ты приводила хоть кого-нибудь домой, а этот калека торчит здесь уже два дня подряд.

– Не говори о нем так.

– Не тебе указывать, как мне говорить, сестренка. В этой яме мужчина – я.

– Продолжай трепаться – и разбудишь даму, брат мой.

Йоши невольно ухмыльнулся.

– Все в порядке, милая. Можешь оставить свои секреты при себе. Но эти монеты – мои. Решишь показать мне скелеты в своем шкафу – я покажу свои. А пока без вопросов. Я забочусь о нас. Обо всех нас. Кровь есть кровь. А знать больше тебе не надо.

Хана сердито посмотрела на Джуру в поисках поддержки, но тот лишь беспомощно пожал плечами. Выругавшись, она повернулась и вышла из комнаты. Дакен последовал за ней, подергивая остатками ушей. Кот понюхал воздух и презрительно сморщил нос.

…в комнате воняет, мальчик…

Йоши оглядел крошечную грязную спальню и гостиную за ней. Со всеми этими монетами они могли бы позволить себе снять комнату в красивой части города, подальше от мест, где делали свои дела Дети Скорпиона. Еще несколько ограблений, и им хватит, чтобы уйти куда угодно. Больше никаких краж по мелочам или заурядного мошенничества. И Хане больше не придется таскать горшки с дерьмом богачей. И не нужно оглядываться через плечо и думать-гадать, где заработать на жрачку.

Он кивнул Дакену.

Да, братишка, всё это место воняет. Просто продолжай помогать мне делать то, что нужно, и мы выскочим из этой дыры и убежим, не оглядываясь.

…Хана могла бы помогать. Семь глаз лучше шести…

Хана не должна ничего знать, слышишь? Ничего. Черт побери, больше не говори об этом. Я мужчина в этой семье. Я забочусь о нас.

…не понимаю…

Тебе и не надо. Если она спросит, вообще ничего не говори.

…долго это не продлится…

Йоши вглядывался в крохотное окошко, за которым начинался еще один день большого города. Он слышал, как Джуру считает монеты, кожей чувствовал колючий взгляд Ханы. Тяжесть железомёта на пояснице. Многообещающее покалывание в ладонях от монет.

Свобода.

Продлится, мой друг.

Он закрыл дверь спальни.

Продлится.

16

Подводные течения

Три дня.

Три дня рычащих бурь и ослепляющего дождя. Ноющих мышц и обжигающего холода. Красной воды, черного страха и белых как снег костяшек. Три дня. И посреди этих бесконечных темных часов возник единственный ужасный момент, который грозил сломить Юкико полностью.

И это случилось не тогда, когда она проглотила последний кусочек еды и сделала последний глоток воды. Не тогда, когда она обхватывала руками шею Буруу, боясь уснуть и свалиться в пустоту. Не тогда, когда ветер трепал ее, словно тряпичную куклу, у него на спине. И даже не тогда, когда вокруг исчезло всё, кроме укрытого облаками неба и залитого кровью океана, простирающегося от края до края горизонта.

А тогда, когда она осознала, что ее лучший в мире друг превратился в незнакомца.

Она просила его. Молила его. Взывала к его сознанию, пока из носа не пошла кровь и не начала раскалываться голова. Он едва отвечал, пользуясь односложными словами. В его жилах бурлила кровь, и возбуждение проникало в ее разум, когда она хотя бы на мгновение задерживалась в его мыслях. Он был самозванцем, облаченным в слишком знакомую кожу. Как один из тех автоматических глашатаев Гильдии, наделенных одной серией функций.

<найти>

<совокупиться>

<повторить>

Грозовые тучи направлялись к северу, сверкая черным взглядом, и по мере того, как Юкико и Буруу приближались, желание внутри него становилось всё сильнее. Запах был наркотиком: жар кольцами пульсировал в теле, возбуждение достигало предела. Но за раскатом грома в его жилах Юкико чувствовала крошечную искорку его самого, почти погасшую из-за всепоглощающего желания, переполняющего остальные части его тела. Часы превратились в дни, когда она, дрожащая и несчастная, скрючилась у него на спине и поняла: в Буруу есть нечто, о чем она не имела ни малейшего представления.

Раньше она лишь мельком видела животное внутри него. Ее человеческие качества проникали в него через Кеннинг с того самого момента, когда она впервые воспользовалась его глазами, меняя его натуру. Благодаря этому его природные звериные инстинкты смягчались даже в самые мрачные часы их заточения. Но теперь этот тонкий покров был сорван и разодран в клочья. Сквозь шторм летел зверь: молотили по воздуху крылья, напрягались мускулы, сияли глаза и раздувались от напряжения легкие, а сердце набатом билось в груди.

Юкико вспомнила его обещание, плывущее над Йиши, слова, которые согревали ей душу.

«Никогда тебя не оставлю. Никогда не покину тебя. Потому что ты – сердце мое».

Ее пугало то, как легко он отбросил ее в сторону. Но если эта мысль и заставляла ее плакать, то дождь делал всё возможное, чтобы скрыть ее слезы.

На третий день в сером расплывчатом рассвете она заметила зазубренные вершины на островах среди волн под ними. Некоторые были размером с дом, другие – не больше щепки. Как будто под водой спрятался огромный зверь, открыв пасть к небу и обнажив зубы из темного камня. Ближе к полудню Юкико заметила обломки: останки покореженного неболёта, потерпевшего крушение над маленьким островом; на гондоле можно было заметить кандзи Гильдии. Позже, когда солнце, словно пес, которого пнули, покатилось за горизонт, Юкико могла поклясться, что увидела развалины другого неболёта, более тяжелого, бронированного, подготовленного к сражениям. И на его гондоле было нацарапано больше знаков Гильдии. Возможно, один из них они и преследовали в буре, но точно она не знала.

Такие штормы означают погибель для любой команды облакоходов – и Гильдии, и прочих. Надо быть полным безумцем, чтобы лететь сюда снова и снова. Зачем?

Ветер выл, словно стая рычащих волков, рявкал гром, и мороз покусывал кожу острыми зубами. Через несколько мгновений Юкико заснула, из последних сил вцепившись в шерсть Буруу, несмотря на переполнявший ее страх, что ее сдует, словно тряпичную куклу с карниза. Чем дальше на север они продвигались, тем сильнее сверкали молнии – ослепляющие, словно заградительный огонь ковровой бомбардировки, приводившие ее в коматозное состояние. В глазах мелькали черные полосы, в ушах стоял звон от ударов грома. Лил холодный дождь, действуя как обезболивающее, отправляя ее, насквозь промокшую и замерзшую, во временное небытие.

Утром четвертого дня она проснулась из-за кошмара. Ей приснилось, что она падает на острова, видневшиеся вдали. Некоторые из них напоминали огромной высоты башни, изогнутые под невозможными углами, как пальцы со сломанными и вывернутыми в разные стороны суставами. Другие казались плоскими, словно припали к земле, обезглавленные мечом разгневанного бога. Они были сделаны из чего-то похожего на черное стекло, которое сверкало, точно лезвие бритвы, когда молния целовала их края, окутанные дождем и туманом.

Буруу, ты меня слышишь? Это Острова-Стилеты?

Нет ответа. Лишь волны вожделения в его разуме и яд усталости, отражающий ее собственную отчаянную усталость. Самка была уже совсем близко – так близко, что он чувствовал ее. Но он так же ощущал, что время спаривания с ней почти закончилось, что запах исчезает, точно отцветающие в конце весны цветы. И каждую вену, каждый мускул, каждый уголок его разума наполняло отчаянное желание найти ее до того, как она совсем остынет.

Время тянулось медленно, долго. Они летели низко, сквозь жалящие соленые брызги. Сначала Юкико показалось, что это мираж – лихорадочное видение, вызванное отсутствием нормального сна и безжалостной атакой бури. Но когда она всмотрелась в воду цвета крови внизу, она поняла, что под поверхностью океана за ними следуют какие-то существа. Змеиные хвосты рассекают зыбь, во рту плотно торчат острые, словно иглы, зубы, скрежеща о волны, спина утыкана шипами, напоминающими спинные плавники глубоководного тунца. Большие глаза размером с ее кулак, желтые, с вертикальным узким зрачком, как у кошки.

Юкико видела их изображения на стенах в кабаках, на рубашках игральных карт. Она видела их изображения, вытатуированные на руках соотечественников. Она думала, что они давно вымерли и исчезли. Но тогда она думала то же самое и о грозовых тиграх.

Морские драконы.

На вид чудища были совсем небольшими, всего лишь вдвое длиннее роста человека. Яркая чешуя, выпученные глаза и зубастая ухмылка. И хотя они не поспевали за Буруу, отставая и заставляя океан гневно пениться и бурлить, сам их вид наполнял Юкико холодным ужасом. Она открыла Кеннинг и пыталась достучаться до сознания Буруу, пока из носа у нее не потекла кровь и ее не начало трясти. Но он проигнорировал ее призывы, не ответил ни на один ее крик. И тогда она обнаружила, что крепко хватается за него, заставляя подняться выше над поверхностью, под которой скрывались эти монстры. От напряжения ее подбородок и губы залило кровью. Глаза закрылись. Сердце колотилось как ненормальное, а череп раскалывался от боли.

Юкико трясло от страха и истощения, болел живот, и ветер царапал кожу. И вот уже к ним потянулись обсидиановые щупальца, возникающие из тумана, как тени голодных мертвецов. В горле пересохло, а зубы застучали, когда она открыла рот, чтобы смочить дождем горло. Закрывая глаза, она увидела вспышку молнии над кожей. И вдруг, среди ревущего шторма и ветра, воющего между зазубринами черного стекла, она услышала этот звук.

Слабый гром хлопающих крыльев.

Буруу заскулил, долго, скрипуче подвывая – таких звуков она от него никогда не слышала. Юкико открыла глаза и сквозь освещенный молнией мрак увидела проблеск перламутра между вершинами из черного стекла.

На секунду весь страх, усталость и печаль отступили. Осталось только удивление, что мир создал такое великолепие.

Арашитора.

Она вроде и походила на Буруу, но при этом была абсолютно другой. Меньше, изящнее, точно кромка булатной стали. Клюв крючком, черный, как камень вокруг; глаза цвета расплавленного меда, будто обведенные тушью. Голова – белая, словно снег Йиши. Оперение напоминало веер из кинжалов, спускавшихся вниз по горлу. Широкие крылья рассекали воздух, подобно клинкам, они были расправлены, как огромные белые руки, и обнимали бурю, точно летний ветерок. Она была мускулистой и пушистой, легкой и твердой, с острыми, черными как ночь когтями. Задние лапы и длинный хвост прорезали толстые полосы цвета черного дерева.

Боги, какая красавица.

Буруу взревел, но самка, казалось, уже знала о его присутствии и поднималась по спирали сквозь чащу стеклянных шпилей. Он следовал за ней, как нитка за иголкой. Разум его вспыхнул ее ароматом, поэтому силой воли Юкико разорвала тонкую связь между ними и вылетела на холодный воздух и чистый дождь, а ее внутренности дрожали от силы его желания.

Они петляли в каменном лесу, ныряя и кружа между сверкающими клыками обсидиана. Она была меньше и быстрее, и Буруу изо всех сил старался не отставать от нее или бросался за ней в просветы между изломанными черными башнями, через которые, казалось, невозможно пройти. Она вела их на запад – навстречу приглушенному закату. Юкико потянулась за ней сквозь дождь крошечной частичкой, прищурившись от напряжения: ее почти ослепили искры сознания самки.

Здравствуйте?

Вспышка агрессии. Замешательство.

Вы меня слышите?

– КТО ЭТО? —

Голос ее гремел, подобно раскатам грома, но в нем чувствовалось тепло меда, окаймленное мягкостью, как клубы сине-черного дыма отцовской трубки.

– КТО ТЫ? —

Я – ёкай-кин на спине обезумевшего от желания секса грозового тигра позади тебя.

Самка повернула вправо и взлетела между двумя каменными клыками. Она быстро оглянулась через плечо, и Юкико почувствовала, как в ней нарастает любопытство, а под ним – презрение. Гнев. Чувство, близкое к ненависти.

– ТЫ ЕЗДИШЬ НА ПРЕДАТЕЛЕ РОДА? —

Предателе рода?

– ФАЛЬШИВЫЕ КРЫЛЬЯ. —

Юкико взвизгнула и прижалась к шее Буруу, когда он резко повернул на 90 градусов, продираясь между двумя обсидиановыми вершинами. Она почувствовала, как камень прошел в нескольких дюймах от ее позвоночника. Сила тяжести потянула ее вниз, и она взмолилась, чтобы оби, завязанный узлом на шее Буруу, удержал ее. Она едва не слетела с его спины, когда он выпрямился и бросился под изогнутый выступ.

Самка белой вспышкой неслась сквозь дождь впереди.

Послушайте, наверно, так и должно быть – ему нужно как следует поработать, чтобы получить ужин. Но я была бы очень вам признательна, если бы вы пропустили прелюдию и позволили бы ему поймать вас. Мы летели четыре дня, и у него сейчас случится сердечный приступ.

– Я ПРИЛЕТЕЛА СЮДА НЕ ЗА САМЦОМ, ДИТЯ ОБЕЗЬЯНЫ. И УЖ ТОЧНО НЕ ЗА НИМ. —

А что в нем такого плохого?

– ГЛУПЫШКА. НИЧЕГО НЕ ЗНАЕШЬ. ИДИ ДОМОЙ. —

Яйца Идзанаги, именно это я и пытаюсь сделать!

– ПЫТАЙСЯ ЛУЧШЕ. —

Они неслись между островами на запад. Юкико могла поклясться, что самка играла с Буруу, то замедляя темп и позволяя ему подобраться ближе, то снова ускоряясь или маневрируя там, где он не мог протиснуться за ней. Юкико чувствовала вспышки мрачного веселья в голове самки, слышала недовольный резкий визг, когда они снова отстали. Но Юкико переживала из-за металлических крыльев Буруу – сможет ли творенье Кина выдержать такое испытание.

Мили красного океана и черного стекла. Сверкающие брызги и рычащие волны. Природа – во всей своей бездушной красоте. И когда сердце Буруу напряглось до предела, когда Райдзин забил в свои барабаны, она увидела это – огромную кривую конструкцию из металла и камня на железных опорах, торчащую из океана, которую венчали изогнутые по спирали медные шпили. На крыше стояло оборудование из стеклянных трубок, петляющих трубопроводов и толстого кабеля, дрожащих и пульсирующих во вспышках молний. С потолка свисал на цепях небольшой механизм, напоминавший гигантскую стрекозу с тремя комплектами лопастных пропеллеров. А вокруг бегали крошечные фигурки людей, закутанных в гладкую желтую клеенку.

Людей.

Они кричали. Показывали на нее руками.

Что это, во имя всего святого?

Она услышала внезапный рев – абсолютно непохожий на песнь шторма, и на них упала тень широких крыльев. Оторвавшись от мыслей самки, Юкико мельком увидела пылающий жар в Кеннинге, а затем они налетели на что-то. В голове у нее страшно грохнуло. Она почувствовала прилив боли от Буруу, закричала, когда свалилась с его шеи. Она цеплялась за воздух и летела вниз под дождем. Навстречу ей, распахнув объятия, словно давно забытый любовник, неслась вода цвета крови. Она ударилась о поверхность, как комета, и от смертельного пронизывающего до костей холода у нее перехватило дыхание.

Акихито научил ее плавать, когда она была ребенком: она и ее брат Сатору плюхались в ручей, протекающий возле их небольшого бамбукового домика. Но там вода была спокойной, гладкой, как глаз ворона, а не бушевала волнами высотой с капитул. Молотки из белой пены били Юкико по голове, одежда тянула вниз, катана на спине казалась невыносимо тяжелой. Течение несло ее к железным опорам кривой вышки. Она не могла выбирать направление, да и на плаву держалась с трудом. Наконец, вода сомкнулась над ее головой, словно удушающее холодное одеяло, затягивая ее вниз, вглубь. Последнее, что она увидела, были силуэты двух арашитор, столкнувшихся в освещенном яркими молниями небе.

Буруу! На помощь!

Течение тащило ее сквозь подводный лес, легкие начали гореть. Крепость из скал заворчала извивающимися водорослями.

БУРУУ!

Нет ответа – только рев прибоя и подводного течения, разбухающий в ушах. Не желая умирать, она боролась до последнего, цепляясь за темную воду в тщетной попытке выбраться на поверхность. Но она даже не знала, с какой стороны верх. Океан ворвался в легкие, соленый, холодный и черный, и, когда свет погас и всё превратилось в ничто, она почувствовала хватку водного ками, явившегося за ее душой, чтобы утащить к Судье девяти кругов ада.

Будет ли он честно судить ее? Ведь никто не станет жечь дары и посыпать ее лицо пеплом?

Будет ли Буруу скучать по ней?

А Кин?

17

Самый сладкий яд

Ее губы, теплые, как весна, и мягкие, как шелк кицунэ, имели привкус клубники и пота. Бедра, влажные под кончиками его пальцев, были гладкими, точно стекло. Река глянцево-черных волос струилась вдоль лица, шеи и цеплялась за влажные груди. Она покачивалась над ним: это был долгий медленный танец в свете лампы, обливающем ее контуры, мягкие изгибы и покрытые потом ложбинки. Всё вокруг него стало мокрым, скользким и обжигающим на ощупь. Она взяла его руки, прижала их к себе, закусила губу и покачивалась взад и вперед, сидя на нем верхом. Ее вздохи были единственным звуком в его мире, ее жар пронизывал его насквозь. Ее бедра двигались, словно летняя дымка поднималась вверх над полями лотоса, когда она снова и снова в экстазе шептала его имя.

– Ичизо, – выдыхали ее губы сами по себе. – Ичизо…

Он вскрикнул, достигнув пика наслаждения. В голове у него дугами сверкали молнии, каждый мускул пылал. Она рухнула на него и пролежала в блаженстве целое мгновение; её пот смешивался с его собственным, медленно стекая по поверхности. Он задыхался, простыни под ними промокли и сбились.

– Вы, – сглотнул Ичизо, – доведете меня до смерти, Мичи-чан.

Когда она скатилась с него, на ее губах играла застенчивая улыбка. Завернувшись в простыню, Мичи села на край футона и взяла запотевшую бутылку рисового вина. Он наблюдал за ее профилем в тусклом свете. Она пила, горло двигалось, по подбородку в ложбинку над ключицей скатилась одинокая капля. Мичи отбросила длинные волосы с лица, посмотрела на него темными глазами с поволокой и протянула ему бутылку. Он покачал головой и снова рухнул на подушки.

– Вы точно хотите покончить со мной и сбежать. – Его сердце грохотало под ребрами. – После всего этого я становлюсь беспомощным, надо с этим заканчивать…

Она рассмеялась и тихо произнесла голосом, хриплым от спиртного:

– Если вы опоздаете на собрание совета, боюсь, мне и пальцем не придется шевелить, мой господин. – Она скользнула обратно в кровать и прижалась щекой к его груди. – Ваш кузен заставит вас совершить сеппуку, чтобы доказать свою точку зрения.

– Боги! – Ичизо резко выпрямился. – Который час?

– Наверное, уже скоро Час Змеи.

– Яйца Идзанаги! – Он выскочил из кровати и бросился в ванную.

По пути он щелкнул гонгом, и из коридора вбежали две служанки, склонив головы и опустив глаза.

– Почему вы ничего не сказали?

– Кое-что я говорила. – Снова застенчивая, нежная улыбка. – Ичизо. О, Ичизо…

– Женщина-демон, – засмеялся он. – Две ночи в вашей постели, и я полностью околдован. Я должен послать за Чистильщиком, чтобы он очистил меня от вашей скверны.

– Да зачем же, мой господин? – Она приподняла простыни, чтобы прикрыться, и свернулась под ними. – Если следующей ночью вы снова отравитесь?

Ичизо вскоре вышел из ванной, он помылся и пах лавандой. Служанки зачесали его волосы в пучок и накинули на плечи длинное алое кимоно. Он сидел перед зеркалом, когда одна из девушек надела ему на голову высокую шляпу с кисточкой и закрепила ее длинными золотыми иглами. Его одежда говорила о чрезмерном богатстве, ирэдзуми на коже была выполнена искусным мастером. Когда вторая девушка обернула шелковый пояс оби вокруг его талии, он встал и вложил два украшенных чейн-меча в ножны на левом бедре. Пара дайсё блестела так, что можно было с уверенностью сказать: это оружие никогда не участвовало в битвах, но носил его человек, знающий искусство владения клинком.

По кивку Ичизо слуги беззвучно исчезли.

– Ну как? – Он повернулся к Мичи, свернувшейся на кровати. – Как я выгляжу?

Мичи стянула простыню с плеч, дразняще обнажив часть кожи и глядя на него сквозь накрашенные тушью ресницы.

– Всё еще голоден…

– Боги, вы точно хотите, чтобы я умер. Как я буду ухаживать за вами из преисподней?

– Ухаживать за мной? – усмехнулась она. – Мне казалось, ухаживают обычно до того, как уложат в постель, господин магистрат.

Он наклонился ближе, поцеловал ее и почувствовал вкус соли на ее губах и вина на языке.

Поначалу казалось глупым проводить так много времени в комнате Мичи. Но воспоминания о поцелуе в тот день, когда они встретились, горели на его коже, и, несмотря на недавнюю суматоху при дворе, он полагал, что никто не заметит, если он будет ненадолго заглядывать к ней. И вот он приходит каждый день, наблюдает, как она готовит и заваривает ему чай, медленно поднимая глаза, чтобы поймать его взгляд и одарить его маленькой застенчивой улыбкой. Вопросы о госпоже Аише и нападении девчонки Кицунэ уступили место вопросам о ее семье и детстве. А два вечера назад он поклонился на прощание, а когда выпрямился, то обнаружил ее всего в нескольких шагах от него. Губы приоткрыты. Щеки горят. Сама дрожит. Она произнесла его имя всего раз, как молитву.

И он ничего не смог с собой поделать.

Он убрал влажные волосы с ее щеки, нежно лаская ее кожу.

– Вам было бы приятно выйти со мной в свет, Мичи-чан?

– Конечно. – Она села прямее, закутавшись в постельное белье. – Но я не уверена, что это вас утешит. Чтобы выбраться отсюда, я бы пошла под руку хоть с самой Эндзингер.

Ичизо откинулся назад и посмотрел ей в глаза.

– Вы бы предпочли по-прежнему сидеть в тюрьме?

Она опустила взгляд.

– Клетка остается клеткой даже с шелковыми простынями, мой господин.

– Я постараюсь. Но это займет время. – Он коснулся старого шрама на ее щеке. – Я знаю, как вы страдаете.

– Точно знаете? – У нее между бровями появилась маленькая темная линия, которую Ичизо ненавидел. – Мне не предъявлено никаких обвинений, но моя честь всё еще под вопросом. Предательница Кицунэ, убившая Йоритомо, пыталась убить и меня тоже. У меня есть шрамы, чтобы доказать это.

– Я знаю. – Он провел пальцем по ее груди. – Я видел.

– Вы говорите о привязанности и в то же время смеетесь над моим бесчестьем?

– Всё это требует времени, Мичи-чан. – Он со вздохом выпрямился. – Лорд Хиро собирается заключить сделку со своими политическими соперниками. Старые телохранители Йоритомо разделили его судьбу – все как один. Гильдия уже поддержала его. Кресло даймё к выходным станет его. Боюсь, что бедственное положение девушек леди Аиши сейчас для него очень мало значит.

– А как моя госпожа? – Мичи снова встретилась с ним взглядом всего на мгновение. – Мне не разрешают видеться с ней. Хотя она и предала нашего сёгуна, она была моей подругой и хозяйкой. Я любила ее, Ичизо.

– Именно поэтому вам следует держаться от нее подальше. Если вы хотите доказать свою надежность, то меньше всего вам нужно водиться с предательницей.

– Лорд Хиро – ваш двоюродный брат. Кто кроме вас сможет убедить его в моей невиновности?

– Мой двоюродный брат – сложный человек, любовь моя…

– Обещайте мне. – Морщинка на ее лбу стала глубже. – Обещайте, что вытащите меня отсюда.

– Я попробую.

Она вздохнула, вытерла глаза.

– Попробовать – не значит сделать.

– Хорошо, хорошо, женщина. Яйца Идзанаги! Я обещаю.

Из-за облаков выглянула улыбка, яркая, как солнечный свет. Она схватила его за руку и поцеловала кончики пальцев, один за другим.

– О мой господин, – вздохнула она. – Спасибо. Спасибо за всё, что вы сделали. Ваша доброта… Не знаю, чем я смогу с вами расплатиться.

– Уверен, что мы сможем решить этот вопрос, когда я вернусь. – Он снова выпрямился и пошел к двери. – А теперь я должен идти, или Хиро заберет мою жизнь и всё будет напрасно.

Она коснулась губами своих пальцев и послала ему воздушный поцелуй.

– Я буду скучать.

– Я вернусь, не бойтесь.

Он вышел из комнаты в сопровождении своей свиты и оставил ее одну слушать затихающие шаги. Он не видел, как исчезла с ее губ улыбка – словно маска спала с лица актера в конце пьесы кабуки.

Он не видел, как она стерла его вкус с губ.

Он не слышал ее шепота:

– Я ничего не боюсь.

* * *

Ей было шесть лет, когда в Дайякаву прибыли железные самураи. Она помнила звук, который издавали их доспехи, – стрекот ядовитых змей в яме, полной скрученного металла. Она помнила, как грохотали тяжелые ботинки по выжженной солнцем дороге. За самураями следовали бусимены, и их было так много, что поднялось облако пыли высотой с цунами. Но на самом деле хватило бы и одних железных самураев. Остальные солдаты присутствовали для вида: павлин распустил перья, чтобы произвести впечатление на соперников.

Боевой дух людей Дайякавы к тому моменту иссяк, да и храбрость висела на волоске. Только ярость дала им силы бросить вызов правительству и засеять свои поля теми культурами, которые они сочли нужными. Только ярость заставила их насадить голову магистрата на шпиль на дороге в Киген. Но ярость вскоре уступила место страху: они осознали, что сделали и к чему это неизбежно приведет. В то время Мичи была всего лишь ребенком. Но позже она поняла и безразличие, и пустые глаза: такой взгляд бывает у людей, которые знают, что они уже мертвы, и просто ждут, пока мир подтвердит их подозрения.

Но ее дядя был мужественным человеком. Он обладал голосом тигра-вожака, голосом человека, за которым последуют другие. И он призывал людей сопротивляться до последнего. Если им суждено погибнуть, то погибнуть надо так, чтобы память о них жила долго. Но Железные самураи, не останавливаясь, прорывались сквозь перевернутые фургоны и жалкие баррикады, разрезали мечами кожаные доспехи и отрубали зубья вил, как свет фонарика прорезает тень. И когда они вытащили кузенов Мичи и тетю на улицу и казнили их у него на глазах, она увидела: дух ее дяди раскололся, точно стекло. И с его последним вздохом, прежде чем железные самураи приказали ему вспороть себе живот, она поняла, что он сломан. И мир тоже понял это.

Она посмотрела на капитана самураев, в его холодные, как сталь, серые глаза, скрытые за маской тигра, и поклялась, что никогда не разделит судьбу своего дяди.

Последовали тяжелые годы, когда фермеры Дайякавы пытались восстановить свою жизнь, забыть о том опьянении, когда они сжигали своих стражей: крошечный момент для бесконечных возможностей. Память была проклятием для большинства, свинцовым грузом на спинах, который удваивал бремя ярма Гильдии, надетого на их шеи. И если они вообще говорили о бунте, то только приглушенными голосами в темных углах, с опущенными плечами, с горьким вкусом сожаления на языке.

Родители Мичи скончались, когда ей было пять лет, и теперь, без семьи, которая заботилась бы о ней, она чувствовала себя обузой – и относились к ней как к обузе. Она мечтала о том дне, когда станет достаточно взрослой, чтобы найти свой собственный путь. Оставить Дайякаву и голодных призраков, бродящих по ее улицам, далеко-далеко позади.

И однажды в деревню пришел самурай. На поясе у него были скрещены старинные мечи, а по лакированной поверхности ножен взлетали позолоченные журавли. Он носил черное, как человек в трауре, и широкую, похожую на перевернутую чашу шляпу. Рядом с ним шла молодая девушка, покрытая дорожной пылью, с длинной бахромой волос на лице и черным платком, скрывающим ее черты. Когда они остановились на деревенской площади и мужчина снял шляпу, Мичи узнала его глаза. Те же глаза смотрели из-под маски железного тигра, когда самураи разрывали ее родичей на куски.

Их капитан.

Тогда она закричала; схватила деревянный прут и бросилась в атаку, размахивая им со всей силой, на которую способен девятилетний ребенок. И он схватил ее и крепко прижал к своей груди – и держал так, пока она кричала, пиналась, билась и кусалась, призывая проклятия всех богов на его голову. Он держал ее до тех пор, пока внутри нее ничего не осталось, пока она не осела, как сломанная кукла, в его руках.

А потом он заговорил. О том, как сожалеет. О бремени вины. О лживости Пути Бусидо и преступлениях, совершенных во имя верности и чести. О группе, скрывшейся на севере, которая видела истину и поклялась, как и она, никогда больше не преклонять колен и никогда не ломаться.

Он говорил голосом тигра. Голосом, за которым последуют другие люди.

– Меня зовут Кагэ Даичи, – сказал он.

И в тот момент она поняла, что тоже последует за ним.

18

Схемы

Аянэ начинала походить на человека.

На голове немного отросли волосы, черные, как вода в заливе Киген. Несмотря на то что она находилась в камере, горный воздух шел ей на пользу. Кроме того, Кагэ позволили ей несколько раз посидеть на солнце, которое слегка подрумянило ее кожу. Кормили ее свежей рыбой и диким рисом, и она слегка поправилась. А когда смеялась, глаза ее вспыхивали огнем, как фейерверки во время празднования дня Бога Идзанаги.

Кин сидел рядом с ее камерой, разложив перед собой лист рисовой бумаги и несколько угольных мелков. Аянэ села напротив, скрестив ноги и сложив за спиной паучьи конечности.

– С бровями тебе лучше, – улыбнулся он.

– Странные ощущения. – Аянэ, нахмурившись, потерла лоб.

– Ну, тебе идет. Выглядишь весьма изысканно.

Тогда она выпятила подбородок и драматично приподняла бровь, и они оба рассмеялись. Прямо как настоящие люди.

– Прошлой ночью мне приснился сон, – сказала она. – Это мой первый сон после Пробуждения, насколько я помню. С тобой такое случалось?

– Нет. – Кин качнул головой. – Мне снится только один сон. Снова и снова.

– Ужасно, да?

– Я привык. А что тебе снилось?

Она уставилась на пальцы, переплетенные на коленях. Щеки залились легким румянцем.

– Ты, – сказала она.

Кин растерялся. Он прокашлялся, на губах отразилось нечто среднее между улыбкой и гримасой, щеки вспыхнули. Аянэ смутилась, сконфуженно усмехнулась и стала оглядывать помещение в надежде зацепиться за что-то взглядом и, наконец, посмотрела на бумагу, разложенную у его ног.

– Так… это ваш печально известный периметр защиты?

– Ага, это так… – Он кивнул, стараясь по возможности быстро сменить тему. – В любом случае это просто схема. Настоящая система почти завершена. Мы сняли с останков броненосцев семь тяжелых сюрикеномётов, установили их возле ям-ловушек. Питатели я модифицировал, чтобы они работали на ручном пуске, но давление в камерах сгорания все равно падает. И я никак не могу понять, в чем дело. – Он пожал плечами.

– Не знаю, почему ты меня спрашиваешь. – Она положила подбородок на сложенные руки, разглядывая рисунки карими глазами. – Это же ты работал в секторе боеприпасов. А я просто лже- особь, не забыл?

– Ты была лже-особью.

Припухшие губы расплылись в еще одной маленькой смущенной улыбке.

– Если честно, я никак не привыкну так думать.

– Всегда лучше, если посмотрит еще кто-нибудь. Кроме того, ты умеешь обращаться с механизмами. Уж это я точно знаю.

– Было бы проще, если бы вместо планов и схем я увидела изменения воочию.

– Я работаю над этим. – Кин пожал плечами. – Но у Кагэ другое на уме.

– Араши… В смысле, Юкико?

– Прошло восемь дней. Она уже должна бы вернуться.

Аянэ смотрела на него через решетку, наклонив голову.

– Ты беспокоишься?

– Немного, – вздохнул Кин. – Но она с Буруу. Он не даст ее в обиду.

– Скучаешь по ней?

– Почему ты спрашиваешь?

– Ну, просто… – Аянэ прикусила нижнюю губу. – То, как ты о ней говоришь… Я подумала, может, у тебя к ней особое отношение.

– Не возражаешь, если мы не станем это обсуждать?

– Прошу прощения. – Она протянула руку сквозь решетку и нежно погладила его по колену. – Я уверена, что с ней всё в порядке.

Кин мягко сжал ее пальцы и перевел взгляд на чертежи.

– Ну что за милая картина…

Аянэ вздрогнула при звуке этого голоса, а Кин медленно повернулся. Внутри него заворочался холодный страх. Они стояли в дверях – трое молодых людей примерно его возраста, с тяжелыми взглядами и с мечами в руках. Кин почувствовал прилив адреналина – инстинктивная реакция пойманного животного. В голове пронеслись мысли о побеге и драке.

Он поднялся на ноги, сжав челюсти, и поочередно взглянул на каждого юношу.

– Привет, гильдиец. – Исао провел ладонью по тонкой щетине на подбородке, затем – по пучку длинных темных волос. Его лицо казалось угловатым, скорее грубо вырезанным, а не вылепленным рукой Создателя. Он был мускулистым и загорелым. Короткие рукава не скрывали шрамов от ожогов на месте ирэдзуми.

Двое других юношей стояли в дверях позади него. Кин знал их имена: маленький и жилистый – Ацуши, который нашел Аянэ в яме, и его двоюродный брат Такеши, крупный, с корявым лицом – именно он прервал поцелуй с Юкико на кладбище. Руки сложены перед собой, челюсти сжаты, очки скрывают твердость и сталь в глазах. Оба прорычали приветствия, заканчивая их словом «гильдиец».

– Меня зовут Кин, – сказал он.

– Дерьмом тебя зовут, – выплюнул Исао.

– Чего вы хотите, Исао-сан?

– Скройся, выродок, – прорычал Ацуши.

– Я никуда не уйду.

Исао шагнул вперед, сжав кулаки. Он был немного моложе Кина, но крупнее, с обветренной кожей. И у него был опыт участия в схватках.

– Вы отправитесь в подземный мир Йоми за то, что сделали с этими островами. Ты и эта маленькая сучка с паучьими лапами. – Он указал на Аянэ, бледную с широко открытыми от страха глазами. – Ты и все тебе подобные – это яд.

– Мы не похожи на них, Исао. – Кин облизнул губы, пытаясь сдержать гнев в голосе. – Вы не представляете, чего нам стоило прийти сюда. Вы ничего о нас не знаете.

– Я знаю, что ты – предатель. – Исао сделал еще один шаг и теперь находился всего в нескольких футах от него. – Лжец, который продал своих. А теперь ты тут и распространяешь заразу в моей семье. Игрушечками, которые ты делаешь для детей. Твоими расчудесными машинами, плюющимися ядом в…

– Они не используют чи, идиот, – выплюнул Кин. – Метатели сюрикенов – это всего лишь гидравлика и сила газа. Не нужно сжигать лотос, чтобы…

– Как ты меня назвал? – ощерился Исао.

– Ты слышал.

– Пожалуйста… – начала Аянэ. – Мы не хотим проблем.

Исао плюнул на террасу и уставился на девушку.

– Мои мать и отец умерли от черной чумы. Отравились из-за твоих машин, которые засирают небо. Мать Такеши казнили за подстрекательство к мятежу, когда ему было шесть лет. Сестру Ацуши сожгли на чертовом столбе ваши ублюдочные чистильщики. – Он прищурился. – Думаешь, нас волнует, чего ты хочешь?

– Мы собираемся помучить тебя, гильдиец. – Такеши хмуро посмотрел на Кина, скривив челюсть и хрустнув костяшками пальцев. – Пока ты не начнешь визжать от боли.

– Мы будем мучить тебя до тех пор, пока ты не поймешь, что тебе здесь не место, – сказал Исао. – До тех пор, пока ты и эта сука не вернетесь в свою пятистенную яму и не оставите нас в покое.

– Держись от нас подальше. – Кин сдержал дрожь в голосе и поднял кулаки. – Я серьезно.

Исао засмеялся и посмотрел на своих товарищей.

– Смотри-ка, он серьезно…

Удар Кина пришелся ему в челюсть. Голова Исао откинулась назад, из губы потекла струйка крови. Исао отшатнулся, когда Кин схватил его за воротник, яростно размахивая свободным кулаком. Он нанес еще один сильный удар, на сей раз – в висок, сбил Исао очки, но тут друзья, наконец, вырвали его из рук Кина.

Кина ударили в живот, дыхание у него сбилось, и в это время его сбили с ног. Он упал, стукнулся головой о решетку, и в глазах у него вспыхнули яркие звезды. Аянэ закричала, когда его дважды пнули по ребрам, и он свернулся в клубок. Вслепую он набросился на одного юношу, схватив его за голень.

– Хочешь немного подраться, да?

Исао перевернул Кина на спину, а Такеши схватил его за ноги, удерживая их на месте. Младший сел ему на грудь, прижав руки Кина коленями. Кровь из его разбитой губы капала на щеку Кина. Исао вытащил нож из своего оби, разорвал тунику Кина и вдавил острие клинка в штыковой выход под ключицей. Когда он повернул клинок, Кин почувствовал, как движется кабель под его кожей. Металлы производили ужасный звук – будто целовались.

Скр-р-р-ритч. Скр-р-р-ритч.

– Прекрати! – закричала Аянэ. – Пожалуйста!

– Ты заплатишь за это. – Исао облизнул разбитую губу. – А когда мы закончим, мы, может быть, откроем эту клетку и немного поиграем с твоей сестренкой. Как думаешь, ей понравится, гильдиец?

В глаз Исао полетел плевок.

– МЕНЯ ЗОВУТ КИН!

– Эй вы! – раздался женский крик. – Оставьте его в покое!

Кин услышал, как хлопают по половицам сандалии, почувствовал, как хватка на его груди ослабла. Исао встал, вложил танто в ножны и вытер с лица слюну. Его щеки вспыхнули от ярости, дыхание стало частым, тяжелым. Кровь его была красной, точно израненное небо, а нижняя губа уже опухла.

Кин перекатился на колени, чувствуя позывы рвоты, и схватился за ключицу. Превозмогая боль, он сквозь пот разглядел, что в дверном проеме стоит Старая Мари, размахивая тростью, такой же древней и узловатой, как и она сама.

– Ну-ка отошли от него, – голос старушки был хриплым от возмущения. – Давай, давай. Трое против одного! Не стыдно?

Юноши выругались и поплелись к двери. Исао поправил очки, скривив губы в ухмылке. Он указал на Кина и сплюнул кровь себе под ноги.

– До завтра, гильдиец.

Старая Мари протолкнулась между выбегающих юношей, ударив Такеши тростью по спине. Аянэ потянулась через решетку и схватила Кина за руку.

– Вот же Первый Бутон! С тобой все в порядке?

Ему потребовалась минута или две, чтобы отдышаться. Затем он присел, упершись одной ладонью в пол. Дотронулся до ребер, поморщился и со стоном выпрямился.

– В порядке…

– Какой позор! – Мари стукнула тростью по доскам, хмурясь вслед юношам. – И что с того, что Исао и Такеши сражались в битвах с о́ни? Подумали бы прежде, а потом учили их владеть мечом. Сенсею Рюсаки следовало сначала научить их чертовой вежливости.

Кин посмотрел на старуху и попытался изобразить улыбку, но получилась гримаса. Она была на добрый фут ниже него, худая как щепка, со сгорбленной спиной, будто она несла на своих плечах весь мир. Одной рукой она сжимала трость, в другой держала корзину с рыбой и рисом. Кожа ее напоминала шкуру животного, седые волосы были собраны во вдовий пучок, под слезящимися глазами залегли мешки, такие тяжелые, что Кин удивлялся, как она вообще что-то видит. Она заведовала лазаретом Кагэ, ухаживала за Кином, когда он приходил в себя после тяжелой и долгой дороги в Йиши. Ее манеру ухода за больным вряд ли можно назвать тактичной – скорее наоборот, но она достаточно хорошо его подлатала.

– Ты – чертов дурак! – Она окинула его все еще сердитым взглядом с головы до ног. – Сцепился сразу с троими. Кем ты себя возомнил? Кицунэ-но Акира? У старых Танцующих с бурей были грозовые тигры, которые помогали им в бою.

– Они загнали нас в угол! – Поморщившись, он дотронулся до входного разъема у воротника. – Я сделал всё как надо. Мужчина должен встречать врагов лицом к лицу.

– Э-эх, мужчина! Готов сразиться с целым миром в одиночку?

– По крайней мере, готов постоять за себя.

– Лучшее, что ты можешь сделать, – это рассказать Даичи.

– Нет. – Аянэ умоляюще посмотрела на старуху. – Не хочу никому создавать проблем.

– Даичи всё равно, Мари, – вздохнул Кин.

– Ну и оставайся в дураках. – Мари пожала плечами. – Вот если бы Юкико была здесь, она бы…

– Но ее здесь нет. И сам я иногда думаю, какого черта здесь делаю я.

Кин провел рукой по отросшим волосам, сдерживая гнев. После таких разговоров Аянэ вряд ли станет легче. Да и ему они не идут на пользу. Он вздохнул и покосился на старуху.

– А как вы сюда попали?

– Услышала, как кричит лже-особь.

– Ее зовут Аянэ.

Старая Мари поджала губы, совершенно не обращая внимания на девушку за решеткой.

– У тебя что, нет других дел? Кроме как изображать боксерскую грушу? Тебя искал Рюсаки.

– Я знаю, знаю. – Он указал на смятые планы, разбросанные по полу. – Я как раз собирался пойти к линии защиты.

Старуха хмуро вздохнула.

– Ну что ж, я несу завтрак мальчикам. Можешь идти за мной. Только осторожно. И не подходи слишком близко.

Кин повернулся к Аянэ.

– С тобой здесь всё будет в порядке?

Она испуганно улыбнулась.

– Мне все равно деваться некуда.

– Если хочешь, я приду вечером, чтобы посмотреть, как ты?

– Хай. – Улыбка стала шире. – Конечно, буду рада.

Кин собрал раскиданные планы, кивнул на прощание и похромал за дверь. Старая Мари шла впереди, ее трость громко стучала по покачивающимся мосткам. Она кивала и улыбалась другим жителям деревни, старательно игнорируя Кина и притворяясь, что они не вместе. Даже с занятыми руками старуха на удивление проворно спустилась по извилистой лестнице из спрятанной в лесных ветвях деревни. Кин ковылял за ней, и осенние запахи ласкали его нежными руками, а теплый аромат успокаивал боль от ударов на ребрах. Они шли через лес, украшенный цветами зелени и ржавчины. Отойдя подальше от деревни, старая Мари замедлила ход, чтобы Кин мог догнать ее. Она молчала, но иногда он замечал, как она наблюдает за ним краем опухшего глаза.

Наконец, добравшись до первой позиции, Кин обнаружил группу Кагэ, которая стояла рядом с изогнутой, угрожающего вида глыбой тяжелого сюрикеномёта. По правде, это была не самая красивая штуковина, которую Кин когда-либо создавал. Четыре длинных, плоских ствола, перекрученный узел гидравлики и подающих ремней – всё это держалось на вкопанной в землю треноге из наспех сваренного железа. Сиденье наводчика-оператора, закрепленное с задней стороны метателя, могло поворачиваться вместе с орудием. К основанию Кин прикрутил баллоны со сжатым газом, на турель намотал кабели, как клубок змей. После выстрела метатели плевались и кренились, словно буйные алкаши, и были ненамного точнее.

«Ну и уроды – как мальчишки-проститутки, которых можно снять за медную монету». Так описала их Каори, когда впервые увидела, и Кин не мог с ней не согласиться. Но, как бы некрасиво они ни выглядели, испытания прошли успешно, если не считать колебаний давления. Лес напротив метателей был искромсан по аккуратной дуге в 180 градусов – от кустарников остались жалкие пеньки, молодые побеги лишили голов, а на древних стволах кровоточили рваные трещины.

Еще полдюжины огневых точек было установлено вдоль северо-западной границы деревни, в горах и у ям-ловушек. Кин превратил территорию Черного храма в относительно безопасную зону. Разведчики Кагэ по-прежнему патрулировали в дебрях, хоть это и было опасно. Но, если дойдет до нападения, им, по крайней мере, не придется сражаться врукопашную с легионом двенадцатифутовых подземных демонов.

Наверное, это хорошо, поскольку, если что, Юкико не сможет помочь им…

Кин вздохнул, внутри у него все сжималось от беспокойства. А когда он вспоминал о поцелуе Юкико, сердце начинало биться чаще. Он знал: Буруу никогда не допустит, чтобы с ней что-то случилось, но он переживал, ведь ее так долго нет и нет никаких известий…

Кагэ, собравшиеся вокруг метателя, были облачены в одежду оттенков осеннего леса. Они ступали по шуршащим мертвым листьям сапогами джика-таби. Большинство мужчин смотрели на Кина с подозрением, остальные – с откровенной враждебностью. Самый старший из присутствующих, сенсей Рюсаки, был членом военного совета Кагэ и известным мастером меча, который служил еще в старой команде Даичи. Загорелый, бритоголовый и с длинными черными усами. Ему не хватало передних зубов – привет из юности, когда он дрался в барах (в одном из немногих натянутых разговоров, которые он вел с Кином, он посоветовал остерегаться хорошеньких девушек со старшими братьями). Почти всегда он насвистывал сквозь эту щербину.

Капитан стоял с измазанным маслом подбородком, держа в руке гаечный ключ, и улыбался Старой Мари. Старуха отдала ему корзину с едой и быстро напомнила, как следует питаться правильно.

После проповеди Мари Рюсаки взглянул на Кина и критически прищурился.

– Ранило в бою, мальчик?

– Да, просто стычка. – Кин снова потер входной разъем.

– Судя по всему, довольно серьезная. – Капитан указал на руку Кина.

И тот понял, что из-за драки с Исао и его друзьями рана, которую он получил во время атаки на броненосцы, вскрылась. Сквозь ткань на плече сочилась кровь, меняя серый цвет на темно-красный.

– Тебе надо в лазарет, – сказал Рюсаки. – Чтобы тебя там подлатали.

– Старая Мари уже дважды назвала меня дураком сегодня утром. – Кин указал на женщину. – Думаю, на сегодня достаточно.

Рюсаки беззубо ухмыльнулся Мари.

– Мама докопалась до нашего маленького гильдийца?

– Хм-м. – Старуха окинула Кина хмурым взглядом с головы до ног. – А что делать, если он такой дурак, что выступил сразу против троих юнцов? Он должен благодарить Кицунэ, что у него только шов разошелся.

– Троих? – Рюсаки приподнял бровь. – С кем ты связался, малец?

– Это неважно, Рюсаки-сама. – Кин поклонился. – Спасибо за беспокойство.

Капитан полминуты смотрел на него, затем пожал плечами и обратил взгляд на метатель.

– Сегодня рано утром мы провели тестовый запуск всей линии. Метатели с четвертого по шестой показали себя на удивление хорошо. У номера один нарушилась герметичность, и он потерял силу; а у второго, третьего и седьмого всё еще падает давление. Но мы решим это. Каори совсем не понравилось, когда Даичи одобрил это твое безумие, но, может, это и хорошо.

– Думаю, что могу решить проблемы с давлением. – Кин поднял свои схемы. – У меня в голове уже почти всё готово.

– Это хорошо. После землетрясения о́ни взбесились хуже, чем работники публичного дома в Доктауне в день выплаты жалованья солдатам.

Мари хлопнула его по руке.

– Следи за своим грязным языком в беззубой яме, а то я мыло принесу…

Капитан тихо усмехнулся, присвистнув сквозь щербину в зубах.

– Прошу прощения.

Рюсаки перевел взгляд на северо-запад, улыбка медленно исчезла, а глаза сузились в тусклом свете. Кин стоял рядом с ним, глядя в сгущающуюся тьму. Поднимался ветер, завывая меж деревьями, на окрестных вершинах набирала силу буря. Где-то на севере грохнул гром, вокруг капитана, кружась, сыпались на землю листья.

– Знаю, что ты не участвовал в битве прошлым летом, малец, – мрачно сказал Рюсаки. – Знаю, что ты никогда не видел ни одной из этих тварей вблизи. Ты производишь впечатление человека, который не верит в то, чего не видел собственными глазами. Но эти о́ни – их выплевывают прямо из подземного мира Йоми, не сомневайся, и наши разведчики за последние два дня заметили целые стаи этих ублюдков, болтающихся возле Черного храма. Думаю, что из-за землетрясения одна из трещин в горе увеличилась, и через нее полезли более мелкие твари. Прямо из чрева Эндзингер, которая ненавидит мир людей.

– Тогда нам лучше приступить к работе, – сказал Кин.

Рюсаки кивнул.

– Кстати, завтра я уезжаю. Меня не будет примерно пару недель, так что отчитываться будешь перед Каори.

Кин мысленно застонал.

– Куда вы направляетесь, Рюсаки-сама?

Капитан хорошо скрывал свое недоверие, но Кин всё еще чувствовал, как оно покалывает его кожу.

– На юг, – ответил Рюсаки.

Кин поджал губы и медленно кивнул. Большего он и не ожидал. Повернувшись к метателю, он снял кожух с ударного механизма. Поставив его на землю, он вздрогнул и потер свое окровавленное плечо. Старуха смотрела на него, было в ее глазах нечто, напоминающее чувство вины.

– Послушай… Если хочешь, возвращайся со мной, я зашью тебе рану…

– Я в порядке, – сказал Кин. – Честно.

Мари поцокала языком.

– Ты напоминаешь мне моего мужа, гильдиец. Он тоже был упрям, как мул. Вплоть до того самого дня, когда его убили.

– Я признателен вам, Мари-сан. – Кин перевел взгляд на машину, стараясь сдержать гнев в голосе. – Но я могу позаботиться о себе сам.

– Пусть будет по-твоему, – вздохнула Мари. – Я буду в лазарете, когда уляжется пыль. Но ты дурак, если думаешь, что справишься со всеми своими проблемами в одиночку.

Кин вытащил гаечный ключ из-за пояса и со вздохом осмотрел огневую точку.

– Мужчина может и помечтать…

* * *

Сотни красных, как закат, глаз уставились на Кина с таким обожанием, на какое только было способно стекло. Море латунных лиц, гладких и невыразительных, заливало самые темные уголки. Бесконечное повторение одной и той же итерации: ни индивидуальности, ни личности, ни эмоций, ни человеческой природы, а только острые, как бритва, контуры. Его собственное лицо, но абсолютно чужое. Снова, и снова, и снова.

Желтые стены, по которым стекали капли влаги, песнь двигателей, поршней и шестеренок звучала монотонным гулом, периодически сбиваясь с ритма, который засел в основании его черепа, пустил там корни и теперь царапал глаза. И он – стоит над ними на помосте, смотрит на их перевернутые лица, чувствует успокоительный вес металла на теле и знает, что он – дома.

Они звали его по имени.

Он широко раскинул руки, огоньки их глаз отражались в гранях его кожи. Кончики его пальцев, манжеты рукавиц, края наплечников были украшены филигранным тиснением темно-серого цвета с легким голубым отливом. Новая кожа для его тела – кожа высокого ранга, привилегий и авторитета. Всё, что они обещали, все, чего он боялся – сбылось. Было Правдой.

Было Истиной.

Они – собравшиеся сятеи – назвали его имя, подняв руки вверх. И даже когда он задержал дыхание, чтобы потом заговорить, слова звучали в его голове как похоронная песня, и он чувствовал: всё, что осталось от его души, ускользает вверх, исчезая во тьме.

Он знал, что спит. Знал, что это всего лишь видение тринадцатилетнего мальчика, который бьется в Палате Дыма, пока яд проникает в его легкие. Одно и то же видение преследовало его каждую ночь с момента его Пробуждения. Но он всё еще ощущал вкус лотоса на языке, тяжесть кожи на плоти и мучительный страх, когда перед ним обнажалось его Предназначение.

Толпа внизу замолчала. Он смотрел на алые точки величиной с булавочную головку, светящиеся в темноте, которые раскачивались и мерцали, как светлячки на зимнем ветру. И он закричал – яростно, металлическим голосом, приглушенным латунью на губах.

– Не называйте меня Кин. Это не мое имя.

Во сне он почувствовал, как его губы скривились в улыбке.

– Зовите меня Первый Бутон.

19

Ловить небо

Боль в легких была словно живая: на ребра давил огонь, а перед глазами распускались черные цветы. Шок от удара, пронизывающий до костей холод воды, камни, острые, как зубы демона, рвущие ее плоть. Но всё это было лишь дополнением к пламени, горевшему в груди, крику в голове, отчаянию, которое бросало ее навстречу черной, соленой смерти, притаившейся внутри одного легкого.

Дыши.

Она поплыла. Вверх. Или вниз. Непонятно. Волна несла ее, словно щепку, между лесом из каменных пик, скользких, покрытых цепкими водорослями. На уши давил тупой гул, а желание вдохнуть воздух ослепляло – это был просто рефлекторный импульс, над которым она наконец потеряла всякий контроль.

ДЫШИ.

И она раскрыла свои легкие океану, и океан нырнул внутрь.

* * *

Юкико пришла в себя, рыдая и задыхаясь, когда сладкий благословенный воздух наполнил ее легкие. Одежда была мокрой, волосы прилипли к лицу густыми черными прядями. Она попыталась убрать их с глаз, но почувствовала, что запястья скованы: она была привязана кожаными ремнями к боковинам железного каркаса кровати, а лодыжки укрывали чистые простыни. На мгновение она задрожала, и у нее сильно закружилась голова. Оглядев сырую серую комнату, она не поняла, где находится.

И тут раздался голос. Он произносил странные слова, которых она не понимала.

Она рванулась на звук и увидела, как к ней тянется мужчина свирепой наружности. На вид ему было лет тридцать. Коротко стриженные темные волосы, бледное обветренное лицо в обрамлении острой бородки. Он носил длинный белый халат странного покроя, с застарелыми пятнами крови на манжетах.

Юкико отпрянула, дернув ногами, привязанными за лодыжки. Мужчина взял ее за плечи и слегка встряхнул, произнося странные слова. Ей удалось рассмотреть его лицо. Длинный шрам бежал по его правой щеке, еще один изгибался по левой, а левое ухо отсутствовало. Правый глаз был белым, как мел, и, вероятно, ослеп тогда же, когда на лице появились шрамы. Но из-под покрытых солью бровей сверкал левый, светло-голубого цвета.

Белая кожа.

Голубые глаза.

Боги, это гайдзин.

Убрав волосы с ее лица, он заговорил на своем непонятном языке. Юкико отстранилась от его прикосновения, но он подал ей оловянную чашку с пресной водой. На языке у нее был густой привкус соли, в горле пересохло, и она выпила ее почти одним глотком. Утолив жажду, Юкико закрыла глаза, но тут же вздрогнула при звуке другого голоса, донесшегося из-за дверей.

– Пётр.

Круглоглазых она видела только однажды – торговцев изделиями из кожи в доках Кигена. Так что судить она не могла. Но, покосившись на говорящего, она догадалась: этот второй гайдзин был лишь немного старше ее. Влажные светлые волосы до плеч заправлены за уши, небольшая бородка, загорелая кожа. В его лице она увидела симметрию, которую могла бы счесть красивой, если бы он не выглядел таким чуждым. Красная туника причудливого покроя с потрепанным воротником, украшенная накидкой из бледно-серого меха, толстые кожаные перчатки, знаки различия на воротнике, очки на шее. Он уставился на нее глазами цвета потускневшего серебра, в которых горело любопытство.

Было в нем что-то знакомое…

Пока Юкико смотрела, он достал из кармана своего плаща плоскую жестяную коробку, вынул оттуда маленькую круглую палочку из белой бумаги и сунул в рот. Потом достал из кармана небольшой кусок тусклой стали и приложил его к бумажной палочке, из конца которой начал подниматься бледно-серый дым, наполняя комнату ароматом корицы и меда. Руки гайдзина дрожали.

Этот запах вызвал у нее смутное воспоминание, пробившееся сквозь морской туман в голове. Вот она свернулась клубочком на скользком от дождя металле, выкашливая соленую воду из легких. Над ней склонилась фигура, на талии которой была привязана толстая веревка, влажные светлые волосы прилипли к лицу.

Она вспомнила: во рту у нее был странный вкус. Что-то еще, кроме соли и желчи…

Корица и мед.

– Вы… – произнесла она. – Вы спасли меня?

Светловолосый мальчик что-то сказал – непонятно и гортанно. Темноволосый мужчина встал и подошел к дверному проему, и пара заговорила приглушенно, время от времени оглядываясь, пока глаза Юкико блуждали по комнате.

Какая-то богадельня, заставленная примерно дюжиной металлических коек. Резкий запах спирта и горелой шерсти, банки с химикатами, сложенные под литой раковиной. Серые стены, блестящие от сырости, в вентиляционных каналах под потолком завывает ветер. Грязные лампочки в ржавых настенных гнездах, мерцающие в такт монотонному этому завыванию. Еще она слышала шум прибоя и раскаты грома, катившиеся по острым камням.

Песнь океана.

Юкико осторожно потянулась к Кеннингу, у основания черепа тут же проклюнулась боль. Она чувствовала гайдзина в комнате, точно так же, как чувствовала жителей деревни Кагэ – нечеткие пятна чужеродного тепла. Оттолкнув их в сторону, она ощупью оглядела ближайшую тьму, и показалось, будто она ощущает еще что-то. Животное знакомой формы, но слишком маленькое, чтобы быть грозовым тигром.

Стиснув зубы, она потянулась за пределы мрака, пытаясь хоть как-то контролировать Кеннинг. У нее возникло такое чувство, будто она открылась для урагана, обнаженная шагнула навстречу ветру и огню, а под ней бушевали морские волны. Она смогла ощутить скопление тепла – десятки гайдзинов толпились сверху, снизу, вокруг. Морщась от боли, она двинулась дальше. А вот и это существо вдалеке, звук бури, вспышка жара.

Буруу?

А потом она почувствовала их. Далеко внизу, ничего похожего на то, к чему она прикасалась раньше. Холодные, скользкие, будто усыпанные драгоценными камнями, они уставились на нее глазами из полированного желтого стекла.

Зашипели.

Она отступила, захлопнула за собой дверь, свернулась в клубок и глубоко вздохнула. Даже с ее вновь обретенной силой она не чувствовала Буруу. Может, он без сознания? Мертв? Что с ним случилось?

Моргая и не обращая внимания на мучительную боль в голове, она попыталась вспомнить. Сначала появилось ощущение падения: ужасающие доли секунды она еще летела по инерции, но потом ослабла, и в действие вступила сила тяжести. Она оказалась в бушующих волнах, погрузилась в красную воду. Удар сбил дыхание и лишил легкие воздуха. Намокшая одежда тащила вниз, а в небе над головой, в свете сверкающих молний она заметила два силуэта.

Арашитора. Два самца.

И они дрались.

– Шима?

Знакомое слово вернуло ее в комнату, к слепому на один глаз темноволосому мужчине. Гайдзин пристально смотрел на нее, скрестив руки на груди, и взгляд его был совсем не дружелюбным. Светловолосый юноша уставился в пол, посасывая дымящуюся палочку и выдыхая облака серого цвета с медовым ароматом. Боль в голове казалось открытой раной, будто Юкико сверлили за ушами и выбивали долотом позвоночник.

– Ты Шима? – Удивительно, но мужчина со шрамами говорил на ее родном языке.

Конечно, у него был ужасный акцент, но тем не менее он произносил слова на шимском языке. Подойдя ближе, он указал на нее, затем помахал рукой в сторону юга – так ей показалось. Гайдзин сильно хромал, и, когда его правая нога ударяла о камень, она слышала металлический звук.

– Хай. – Она кивнула. – Шима.

Мужчина нахмурился и повернулся к светловолосому юноше, поднял руку, словно хотел ударить, и гневно заговорил на своем языке. Юноша отшатнулся, зажав дымящуюся палку в зубах.

– Пожалуйста, – произнесла она ломким голосом, облизнув губы. – Где я?

– А? – Мужчина в шрамах нахмурился и повернулся к ней.

– Вы меня понимаете?

– Чуть-чуть. – Он сложил указательный и большой пальцы так, будто хотел сжать воздух. – Чуть-чуть.

– Где я? – Она четко произнесла слова. – Где?

Он произнес злую тираду, из которой она не поняла ни слова.

– Я не…

Лицо у него покраснело, он взревел и бросился к койке. Занес руку, и Юкико отпрянула, прижавшись к стене. Он врезал ей по щеке, и она чуть не потеряла сознание от боли, взорвавшейся в голове. Опустившись на матрас, она закрыла один глаз в ожидании нового удара.

– Пётр.

Светловолосый юноша произнес кучу странных слов, и в его голосе явно чувствовалось беспокойство.

Юкико посмотрела на темноволосого гайдзина, почувствовав привкус крови из разбитой губы. Она напряглась и немного приподнялась, насколько позволяли оковы.

– Если ты еще раз коснешься меня, я тебя убью… – выплюнула она.

Мужчина опустил руку, мозолистую, широкую, как боевой веер. Посмотрев на свои пальцы, он пробормотал что-то и снова похромал к юноше, говоря на своем непонятном языке. Юноша вышел из комнаты, оставляя за собой мокрые следы. Мужчина стоял в дверном проеме, поглаживая пальцем шрам под глазом, а над его головой собирались грозовые тучи.

Трясущимися руками он вытащил из кармана деревянную трубку, вырезанную в виде рыбы, и набил ее сухими листьями из кожаного мешочка. Юкико заметила красный мундир с латунными пуговицами под белым плащом и другие знаки различия на воротнике.

Скрещенные мечи.

Солдат?

– Жалеет. – Он махнул ей в лицо. – Он жалеет тебя.

Юкико молча уставилась на ногу мужчины. Она видела металлическую скобу, которая охватывала его голень, и поршневой привод на колене.

Плоть, дополненная механизмами.

Как у Гильдии…

Мужчина щелкнул пальцами по бруску из вороненой стали, вынутому из нагрудного кармана. В его слепом глазу блеснул огонь, а тень от крючковатого шрама на левой щеке увеличилась, пока он раскуривал трубку. Он снова щелкнул пальцами, и пламя погасло.

– Кто вы такие? – спросила она.

Мужчина пожал плечами и пробормотал слова, которые Юкико не поняла. Она опустила голову и стала глубоко дышать, внезапно и ужасно испугавшись. Запах выдыхаемого гайдзином дыма напомнил ей об отце. О приторных клубах, проходивших сквозь седеющие усы. О пальцах в пятнах и раздутом теле, завернутом во всё белое в ожидании огня. А ее там не было. Она даже не попрощалась…

Не плачь.

Не смей.

– Боги?

Она посмотрела в лицо гайдзину. Он указывал на небо, вопросительно приподняв бровь над слепым глазом.

– Есть боги?

– Хай. – Она кивнула. – У меня есть боги.

Мужчина поднес трубку к губам, покачал головой и, выходя из комнаты, произнес сквозь стиснутые зубы:

– Молись.

* * *

Юкико долго сидела в темноте, ожидая, пока утихнет головная боль. Она слышала грохот прибоя и висящий в воздухе запах ржавчины и масла. Дрожа в мокрой одежде, она несколько раз сжимала кулаки, и ремни врезались ей в запястья. И, наконец, когда боль стихла, слабо подрагивая где-то далеко в сознании, она снова активировала свои слабые защитные механизмы, пытаясь выстроить стену, кирпичик за кирпичиком. Бастион из всего, что она могла собрать: ярость, в которой, как уверял Даичи, была ее величайшая сила; воспоминания, которые она использовала в качестве скрепляющего раствора. Вот клинок Йоритомо срезает перья Буруу. Вот могила ее отца. Его кровь у нее на руках. Скрип зубов. Негодование. И, возведя защитную стену, Юкико снова потянулась к Кеннингу.

Быстрые краткие броски во всех направлениях в попытке нащупать любые признаки Буруу – как резкие вскрики в темной комнате. Но она не нашла ничего, похожего на его тепло, а далекий приглушенный жар, который она чувствовала, был абсолютно другой формы. Почти сразу же, когда она открылась, головная боль исчезла. Тепло человеческих тел вокруг потрескивало, хрупко вспыхивая ярким пламенем. Под ногами она почувствовала ждущих ее тварей, холодных и древних. И поэтому она отключила их, заперла в черепе и осталась совершенно одна.

Она чувствовала боль на щеке, по которой ее ударил мужчина со шрамом, ощупала языком рассеченную губу. Почувствовала вкус соли. Крови.

Закрыв глаза, она вспомнила небольшое тепло, которое чувствовала рядом. Потянувшись к нему крошечным узким осколком себя, она нашла его поблизости. Свернувшимся калачиком у канала системы отопления, всего через несколько комнат. Он лежал на старом одеяле, вилял хвостом, теребя полоску сыромятной кожи, зажатую между передними лапами.

Собака.

Привет!

Голова наклонилась, хвост замер, одно ухо приподнялось, прислушиваясь.

кто это!?

Меня зовут Юкико.

кто!?

Юкико.

Она чувствовала форму разума собаки, странную и одновременно знакомую – так видишь старое пальто, которое надето на незнакомце, но подходит тебе, будто сшито по твоим меркам. Разум был теплым и мягким – сплошное любопытство и энергия, хвост снова завилял, когда она коснулась его.

еда?!

У меня нет еды. Прости. Как тебя зовут?

Рыжик!

Привет, Рыжик.

ты где!? не вижу!

Я в запертой комнате в коридоре.

поиграем?!

Может, позже.

<поскуливание>

А ты не знаешь, что это за место, Рыжик?

…что это!?

Что здесь делают люди?

ловят небо!

Ловят небо?

так глупо!

Она нахмурилась, пытаясь понять, что он имел в виду, как сформулировать вопрос и какие слова использовать, чтобы он понял. Давно она не плавала в мыслях настоящей собаки. В последний раз это был щенок Аиши, но она его почти не знала. Собаки бывают умными, но они не знакомы с человеческими понятиями – они просто концентрируются на насущном, главном. И тут она почувствовала, как холодный, влажный нос его мыслей шныряет по осколку, которым она засела у него в голове.

еда!?

Она ухватилась за эту мысль и решила посмотреть, к чему она приведет.

Кажется, снаружи была еда.

Собака вскочила на ноги и быстро завиляла хвостом.

правда!?

Мне так кажется.

давай найдем поделимся!

Я воспользуюсь твоими глазами, если ты не против.

Собака уже убегала, и Юкико только мельком увидела его комнату, когда проскользнула в его зрачки. Серые стены. Металлическая кровать и письменный стол. Странная кривая машина рядом со стопкой слишком белой бумаги, утыканная стеклянными вакуумными трубками и кнопками. На стене плакат: двенадцать красных звезд по кругу на черном поле.

Рыжик носом толкнул резиновую заслонку и вылетел в длинный коридор из серого бетона, в воздуховодах над головой завыл ветер. Они чувствовали море; покалывание соленого воздуха на коже, намек на ржавчину. Но не было ни гнили, ни мусора, как в водах залива Киген. Вокруг них царил яркий запах щелочи – свежий, замечательный.

Они пробежали мимо рядов закрытых дверей. У лестниц, которые вели вверх и вниз, болтали два крупных гайдзина с густыми бородами, в грязных желтых дождевиках. В недрах здания был слышен гул двигателей, вой клаксонов, резкие взрывы смеха. Над головой грохотала буря, и сооружение сочувственно бормотало что-то.

С лестничной клетки они попали в помещение, напоминавшее склад: до потолка высились ящики, шерсть у них встала дыбом от статического электричества. Странные надписи, отпечатки мокрых ботинок. Вот они проскочили сквозь резиновую заслонку в высоких дверях. И, наконец, выбрались наружу, где в темноте ночи бушевал ветер.

Перед ними тянулась мокрая платформа серо-стального цвета, в конце которой были установлены крепкие перила, а за ними – резкий обрыв в темноту. В сорока футах ниже вздыбился черный океан, высокие волны вгрызались в железные опоры, которые удерживали их в воздухе, шипели от ярости и снова рассыпались на брызги. В воздухе висел густой туман, во мраке взрывались молнии, освещая длинные участки сдвоенных железных тросов, которые спускались сверху и убегали во тьму. Гром грохнул так близко, что они прижались к полу, поджав хвост.

не чувствую никакой еды ты уверена!?

Вверх. Смотри вверх.

Они обратили взор к небу, к зданию, возвышающемуся за их спиной. Квадратные окна смотрели на море и были подсвечены изнутри, как пустые запавшие глаза. Три этажа, плоские стены из серого кирпича, увитые трубами и кабелями. Странные конические конструкции на крыше, напоминавшие острия кривой короны, усиливали сходство скал в океане вокруг с клыками; металлические стержни высотой двенадцать футов венчали широкие плоские сферы. Вокруг каждого стержня вилась более тонкая трубка, окружность которой увеличивалась ближе к основанию. Оранжевый металл, покрытый ярко-зеленой коркой окиси, был истерт поцелуями тысячи жестких щеток.

Медь.

С крыши лилось бело-голубое сияние, сверкая, как солнечный свет, сквозь рябь воды. Гром грохнул еще раз, и они снова прижались к полу, когда в небе в ста футах от них вспыхнула молния, поцеловав один из медных шпилей в океане. По конусу вспышкой ослепляющих искр, потрескивая, потекло электричество, взбегая по двойным кабелям назад, к крыше здания. Свет в окнах немного мигал, над головой мерцало сияние.

Что они делают?

ловят небо!

Молнию? Что они с ней делают?

хранят в банках!

Юкико вглядывалась глазами собаки в бушующий шторм. Сквозь черную завесу она увидела еще одну вспышку молнии, которая ударила в медный пилон и каскадом понеслась по кабелям в потоке сырого электричества вверх, к невероятной короне на крыше здания. Тьма и дождь, завывания ветра, гром, который сотрясал их кости, заставляя дрожать. Она разделила ужас собаки, свернувшейся в клубок и скулящей. И она, наконец, позвала его внутрь, подальше от ярости стихии и бездонного океана, обратно в гулкую пустоту внутренних помещений здания.

Пес встряхнулся и понесся, разбрызгивая дождевую воду во все стороны. Стены вокруг него качнулись, отразив дрожь Юкико, когда она закрыла Кеннинг и втянулась в свое собственное маленькое тело. Хрупкая девушка, замерзшая, мокрая, одинокая. И тысячи миль штормового океана и тьмы отделяют ее от всего, что она считала домом.

И не было никаких признаков брата, который принес ее сюда, горы, на которую она могла опереться спиной и от которой она стала зависеть больше всего на свете.

Боги, Буруу, где ты?

20

Один или пара вздохов

В темноте горела спичка – оранжевая вспышка серы в ладони Мичи. Нежно, как новоиспеченная мать, прикрывая огонек, она поднесла его к фитилю. Воск был глянцевым, цвета свежей крови, и издавал аромат шиповника и меда – роскошь, о которой девушка из такой деревни, как Дайякава, и мечтать не могла.

Фитиль загорелся, и она задула спичку, наблюдая, как свет крадется по стенам. Она неслышно подошла к окну и поставила свечу на подоконник, прижав ее к матовому стеклу, – маячок, призывающий ее товарища к измене. Мичи пристально вглядывалась во внутренний двор дворца, рассматривала окутанные ночью садовые фигуры, каменные скульптуры предков и плакучие ивы, согнувшиеся пополам под тяжестью отравленного неба. Луна казалась размытым розовым пятном в дымке, невыразительным портретом на пепельном холсте, с лицом, прикрытым руками.

Оставив свечу на окне, она прокралась обратно к кровати, встала на колени и внимательно посмотрела на лицо Ичизо, которое знала теперь почти так же хорошо, как и свое. Он не был воплощением совершенства, когда спал – казалось, некая сущность ками прикинулась человеком, чтобы улечься рядом с ней и украсть у нее дыхание. Щека прижалась к подушке, волосы спутались, на подбородке – слюна. Ичизо был слишком настоящим. И в этом крылась проблема.

Слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Она провела пальцем по его щеке, убирая шелковистые черные пряди с глаз. И он улыбнулся, как маленький мальчик в день своих именин, что-то пробормотав во сне.

– Я знаю, какой ты, – прошептала она.

Чтобы вырваться из камеры, надо обольстить тюремщика. Этот вариант показался ей самым логичным. Именно это и сделала Мичи. В конце концов, он был обычным мужчиной, а она – женщиной, которая владела простым искусством соблазнения. Поначалу она переживала, что ей пришлось воспользоваться своим телом, но вскоре перестала терзаться. Ведь новый лорд-магистрат Хиро, хотя и не был особо привлекательным, но не был и совсем уж противным. Образован, но не высокомерен. Философ, любитель поэзии, дворянин, не склонный к жестокости по отношению к своим слугам. Ключи от ее камеры во дворце даймё Тора могли попасть и к кому-нибудь похуже.

Она была преступницей. Убийцей. Прикончила не меньше дюжины людей, и это ни на миг не лишило ее спокойного сна. Она совершила величайшее предательство, подстрекала террористов, пыталась свергнуть правительство Империи. По сравнению с этим идея воспользоваться своим телом казалась сущей ерундой. Если Мичи могла одним лишь взмахом руки забрать жизнь человека и полностью уничтожить его, она, несомненно, могла раздвинуть ноги и притвориться, сладострастно вздохнув один или пару раз. За возможность выбраться из клетки, найти Аишу и вырвать ее из лап механизмов, к которым та прикована в этих стенах, она была готова изобразить не только это.

Проблема, конечно, заключалась в том, что Ичизо почти наверняка играл в такую же игру.

Она поняла это в самый первый раз, когда почувствовала, как прижимаются его губы к ее. Слишком нежным был его поцелуй, слишком нерешительным. Ей пришлось прижать его руки к своей коже и чуть ли не броситься на него. Он изображал смущенного дурачка, шептал сладкие слова, осыпал ее тайными подарками. И она почти поверила ему. Но прошлой ночью всё изменилось. Прошлой ночью он взял ее лицо в свои ладони, поцеловал в каждое веко и прошептал, что, наверное, любит ее.

Любит.

Таким тупым не мог быть ни один магистрат, ни один слуга Торы.

Совершенно точно этот ублюдок играл с ней, как и она играла с ним. Каждую ночь она ждала, что он начнет говорить об Аише. Юкико. Кагэ. Это было вопросом времени. А теперь она собиралась исчезнуть прежде, чем он всё поймет.

Соловьиный пол запел: пронзительное щебетанье гвоздей в металлических тисках, скрип сухой сосны. Она услышала шаги – слишком легкие для бусимена и слишком осторожные для служанки, выполняющей свои обязанности.

Никто.

Когда шаги замерли у ее двери, Мичи посмотрела на лицо Ичизо, прислушалась к его дыханию. Он выглядел безмятежно, как спящий младенец, грудь вздымалась и опускалась, тихо, ритмично, словно механизм на коже лотосмена. Мичи встала. Она двигалась плавно, шурша шелком, тихо-тихо, словно тень, порхающая по стенам от света горящей свечи. Сделав четыре беззвучных шага, она опустилась на колени у порога и стала ждать.

Спустя несколько мгновений в щель под дверью проскользнул обрывок рисовой бумаги. Три квадратных дюйма, покрытые безыскусными иероглифами.

– Можете говорить?

Перевернув бумагу, она быстро написала ответ палочкой для туши.

– Не одна. Надо быстро.

Она просунула бумагу под дверь и стала ждать ответ.

– С кем?

– Лорд-магистрат Ичизо.

Смертельно долгая пауза. У девушки за дверью перехватило дыхание. Мичи услышала, как Никто встала, и на мгновение подумала, будто она собралась уйти. Достав следующую записку, она увидела, что та поспешно нацарапана дрожащей рукой.

– Вы сошли с ума?

– Некоторые так и сказали бы.

– Я слышала, что он говорил с даймё от вашего имени. Интересно почему. Теперь понятно.

– Ичизо говорил с Хиро?

– Просил его освободить вас. Бусимен сказал, что он восхищается вами, как влюбленный мальчишка.

Мичи посмотрела на кровать, прищурившись.

– Да он змей. И ничего больше. Что ответил Хиро?

– Отказался. Его волнует только укрепление власти и смерть Танцующей с бурей.

– Что слышно об Аише?

– Видела ее вчера вечером на балконе.

– Как она?

– Не смогла спросить. С ней гильдийцы.

– Как она выглядела?

– Больной. Грустной. Вся в синяках.

– Свадьба?

– Готовятся. Лорды кланов Дракона и Феникса оба в пути.

– Что слышно из Йиши?

– На убежище на улице Куро напали во время утреннего рейда. С Йиши нет связи.

Ее охватила холодная паника, дыхание сбилось. Она сжала челюсти. Оглянулась через плечо на спящего Ичизо, облизав внезапно пересохшие губы.

– Во время рейда? Как? Взяли кого-нибудь?

– Акихито в безопасности. Сейчас со мной. Другие, может, разбежались. А может, в тюрьме. Сегодня после смены еще раз проверю почтовый ящик с Акихито. Пока тишина.

– Если мы не сможем поговорить с Йиши, мы должны спасти Аишу сами.

– Втроем?

– Свадьбу необходимо остановить.

– Можете сбежать из комнаты?

Мичи сидела несколько мгновений, прислушиваясь к дыханию Ичидзо и шепоту ветра в чахлых садах снаружи. Глаза блуждали по спальне, которая стала ей тюрьмой. А мозг напряженно работал.

– Подождите.

Она встала, двигаясь как дым. Бесформенный. Беззвучный. Наклонившись над одеждой Ичизо, лежавшей на полу у футона, она рыскала среди шелка и хлопка и наконец кончиками пальцев нащупала холодное железное кольцо. Крепко сжимая его в руке и приглушая звяканье тканью, она вытащила ключи магистрата на мерцающий свет.

Тихо вздохнув, она задула свечу на окне. В середине, вокруг дымящегося фитиля, расплавленный воск дрожал глубокой алой лужицей. Она вылила его в блюдце от чайного сервиза и подождала несколько мгновений, пока он остынет. Подняв ключи Ичизо, она выбрала тот, которым (она видела много раз) он пользовался, чтобы открывать и закрывать дверь ее спальни, и прижала его к мягкому теплому кроваво-красному пятну.

Она наблюдала за ним, считая его вдохи и выдохи, и хотела забыть то чувство, когда он был внутри нее. То, как выдыхая в ее волосы, произносил свою ложь. Все эти разговоры об ухаживании и любви, обещания, что она будет присутствовать на свадьбе Хиро с ним под руку, а клевета о ней и ее предательстве вскоре исчезнет. Она, конечно же, притворилась, будто верит ему, благодарила его тем общеизвестным способом, которым только и могла воспользоваться обесчещенная дама. Но на самом деле она была воином, эта кровать – еще одним полем битвы, а ее тело – еще одним оружием.

Лотос должен гореть.

Вытащив ключ из свечного воска, она прищурилась, увидев отпечаток, который он оставил: четкие, глубокие линии – более чем достаточно, чтобы сделать дубликат. Более чем достаточно, чтобы освободить ее из змеиного гнезда.

Она опять прокралась по доскам к двери, не издавая ни звука, не сводя глаз с Ичизо. Встав на колени у двери, она сунула под нее блюдце – фарфор мягко стукнул по полированной сосне. Записка Никто быстро пересекла порог.

– Ключ от вашей комнаты? Почему бы просто не пойти со мной сейчас?

– Не покину этот дворец без Аиши. Сможешь сделать?

Повисла пауза.

– Акихито сможет сделать дубликат.

Мичи кивнула и посмотрела через плечо на мужчину в ее постели.

– Только быстро, Никто. Сплю со змеем. Он скоро укусит меня.

Она слышала, как Никто тихо встала, затем раздались легкие щелчки ее сандалий и скрежет ночного горшка по сосне. И дальше она пошла как обычная служанка на ночном дежурстве, полы под ней пели. Ичизо нахмурился и что-то пробормотал во сне, а Мичи встала, быстро, как лотосная муха, сунула палочку от туши в карман, а ключи обратно в пояс.

Она сбросила кимоно с плеч. Оно упало у лодыжек, и Мичи, голая, скользнула в кровать и заползла под простыни. И он наконец проснулся и открыл глаза, она прижалась к нему губами и телом, обняла руками и прошептала его имя.

Тогда он проснулся окончательно, если, конечно, вообще спал. И хотя на его губах чувствовался привкус саке и сахара, ей показалось, что она чувствует яд – яд монстров, питающихся чи, который бежал по его венам прямо к языку.

Нет, я укушу первой…

* * *

Ее выковали в деревне Дайякава, но отточили в Йиши.

Она хотела стать воином, чтобы сражаться на поле с другими Кагэ в тот день, когда они выступят против сёгуната. И поэтому старательно училась и тренировалась. Конечно, она была не так сильна, как мальчишки, но двигалась в два раза быстрее – ее клинок летал и двигался как блики солнечного света на листве. Она практиковалась с сенсеем Рюсаки до кровавых мозолей на пальцах, до тех пор, пока клинок в ее ладони не становился ее частью, снова и снова, пока и лезвие, и рука не исчезли вообще.

Но вместо сражений под пылающим небом судьба уготовила ей совсем другую роль.

Каори сочла ее идеальной для других задач. Она была достаточно молода, чтобы отучиться от провинциальных привычек, достаточно красива, чтобы привлекать вниманием более скучного пола, но не настолько красива, чтобы выделяться из толпы. И ее начали готовить для иного поля битвы, ничуть не менее опасного, чем то, где сражаются железные самураи и бусимены. Этим полем битвы стал дворец – с полами из полированной сосны, c шуршащими веерами и струящимися портьерами из кроваво-красного шелка.

Каори выросла при дворе сёгуна и была воспитана как высокопоставленная дама. Поэтому она стала новым сенсеем Мичи. Час за часом, день за днем. Уроки музыки. Поэзии. Философии. Танцев. Ужасающая, бессмысленная скука чайных церемоний, хитросплетения изысканной моды, умение владеть собой, красиво говорить, держать лицо. Затем ее стали обучать владению другим оружием. Инсинуации. Распространение слухов. Подслушивание. Чтение по губам. Флирт. Секс. А когда мысли об этом начинали пугать ее долгими бессонными ночами, она вспоминала своих кузенов, обезглавленных на улице, бездну в глазах дяди, когда он вонзил лезвие себе в живот и взрезал себя справа налево, и страх исчезал – это была слабость маленькой девочки, которая погибла вместе со своими родными на деревенской площади.

– Помни, – выдыхала она. – Помни Дайякаву.

Ее переправили ее в Йаму, а оттуда – в Киген. Заплатили целую кучу железа искусному мастеру, чтобы он набил ей новые ирэдзуми, украсившие ее тело так, как заслуживала женщина ее воспитания. Она играла роль единственной выжившей дочери благородного семейства Тора, убитого в огне повстанцами Кагэ, которая пришла молить Первую Дочь о милости теперь, когда Тени отняли у нее всё, чем она была. И леди Аиша смотрела на нее узкими гадючьими глазами, когда Мичи рассказывала свою историю: по щекам текли фальшивые слезы, дрожала нижняя губа. Это было прослушиванием на роль в самом опасном грядущем предательстве, которое готовилось в Шиме.

А потом леди улыбнулась.

– Ты идеальна, – произнесла она.

21

Паутина и пауки

Бунтарка. Предательница. Служанка. Сестра. Бесклановая. Кагэ. Ничто. Никто.

Граница между тем, кем Хана была и кем хотела быть, с каждым днем становилась всё более размытой. На закате, когда наступали сумерки, она снимала одну маску, как змея сбрасывает кожу, скомкав, бросала в угол и надевала новую, поводя плечами и надеясь, что походит на себя прежнюю.

И никогда она не чувствовала себя более живой.

По ночам она часами бродила по дворцу даймё. Наблюдала, как проходят приготовления к свадьбе, как приводят в порядок комнаты для лордов кланов Дракона и Феникса и огромных свит, которые они притащат с собой. Прислушивалась к тиканью пауков-дронов. Наблюдала за дворцовыми бусименами, другими слугами, домоправительницей и ее хмурым напудренным лицом. Осторожная походка. Опущенный взгляд. Склоненная голова. Она играла роль низкородной Вонючки, которую никто не видит, не слышит и которая никого не волнует. И она считала дни до того момента, когда у них не будет выбора.

Дни она проводила в компании Акихито в своей комнате. Большой человек наблюдал за улицей со своего места у подоконника, Хана сидела на кровати. И они говорили о революции, о светлом будущем и далеких мечтах. Он был как минимум лет на десять старше нее и лучше знал этот мир. Но когда он смеялся, она чувствовала его смех у себя в груди. Когда он рассказывал истории об охоте на арашитору, она страшно переживала. Она наблюдала, как он вырезает прекрасные фигурки из глиняных блоков или из сосны, а Леди Солнце так подсвечивала его профиль, будто обожала его. И Хана думала о юношах, которых знала – неловких и неуклюжих, которые не умели говорить и не держали обещаний. И она задавалась вопросом, на какие еще трюки способны руки Акихито.

Он спал в углу, используя тонкое одеяло вместо подушки, и ложился как можно дальше от нее. А когда на закате она просыпалась, он уже уходил.

Два дня назад она попросила Дакена последить за ним. Скорее из любопытства, чем из беспокойства. Оказалось, что Акихито проводил дни на Рыночной площади в тени Пылающих камней. Почерневшие колонны, стойкий запах сгоревших волос, пепел, который завывающий ветер сметал в углы, словно сам Фудзин стыдился этого зрелища. Алтарь, где чистильщики Гильдии сжигали детей в борьбе против «нечистых». Место, где застрелили Черного Лиса, где Хана видела, как Танцующая с бурей убила сёгуна Йоритомо прямо перед ней, остолбеневшей от удивления.

Сейчас площадь была уставлена памятными табличками, вырезанными из дерева, камня и глины. Грязный ветер трепал венки бумажных цветов. Сотни имен, написанные сотнями рук. Дань уничтоженным гайдзинам, Черному Лису, сыновьям и отцам, погибшим на войне за границей. Акихито продолжал вырезать, иногда устанавливал новую табличку среди других. Дакен не мог прочитать написанные на них имена. Но Хане казалось, что она и так знает.

Сегодня утром, вернувшись домой со смены, она обнаружила на своем матрасе сверток – тонкий черный креп, перевязанный бантом из настоящего шелка. Она развернула его дрожащими пальцами и увидела новую одежду из мягкой темной ткани и пару хороших ботинок дзика-таби. Расческу из нефрита кицунэ и тушь, которую нужно было наносить по краю глаза. Флакон с черной краской. Горсть монет. И под всем этим – четыре слова, написанные неровным почерком, который она очень хорошо знала.

«Люблю тебя, моя сестрица».

Она прокралась в комнату Йоши, но обнаружила, что кровать пуста, а простыни еще теплые. Она по-прежнему улыбалась, когда несколько минут спустя выскользнула из многоквартирной башни, чувствуя на коже отравленный осенний ветер, и отправилась в мрачную и пустую тьму. Дакен брел рядом, и его мысли звучали у нее в голове. Улицы были пустынны, на стенах зданий виднелись темные пятна сажи от выхлопных газов. В тусклом мраке сидели, раскачиваясь взад-вперед над чашами для подаяний, нищие, страдающие черной чумой. Хана вошла в баню на углу, протянула медную куку старухе, зевавшей за стойкой, и села в ожидании.

…опять мыться?

Опять? Последний раз я мылась две недели назад, Дакен.

…и что?..

Да от меня воняет, как из задницы о́ни.

…весь город воняет… помыться – хороший способ быть замеченной…

Будем надеяться.

Старуха кивнула, показывая, что всё готово, и Хана вошла в ванную. Дакен наблюдал за происходящим, сидя на крыше дома. Широкая деревянная кадка была наполнена мутной водой, в воздухе стоял густой пар. Хана сняла грязную одежду и уставилась на себя в залитое туманом зеркало. Она походила на насекомое с тонкими длинными конечностями, под кожей отчетливо виднелись ребра. Слишком плоская грудь, тоненькая шея, на которой на кожаном шнурке висел крошечный амулет, мерцавший в свете свечей. Золотое овальное украшение – вставший на дыбы олень, с тремя крошечными рожками в форме полумесяца. Как бы сильно они ни голодали, каким бы ни было отчаяние, Йоши никогда не позволял ей продать его. Амулет ей подарила мать. Ее ярко-голубые глаза сияли любовью, когда она надела его на шею Ханы на десятый день рождения.

«Носи его с гордостью», – сказала она.

Только это и осталось от нее.

Сидя на краю ванны, Хана смывала черную краску с волос: по плитке у ее ног растекались темные пятна. Она взглянула на стопку новой одежды, которую принес ей Йоши. Крой был хорош, аккуратные швы и тонкие нитки. Одни только ботинки стоили наверняка не меньше двух железок. Она снова задалась вопросом, откуда взялись монеты у ее брата. Неужели кто-то действительно потерял их в темных закоулках?

Она, конечно, спрашивала Дакена, но кот просто начинал тщательно вылизываться своим наждачным языком, делая вид, что ничего не слышит. Хотя кота вырастила Хана и спал он каждый день рядом с ней, но именно Йоши выудил пищавший, потрепанный комок шерсти из ливневой канализации много лет назад. Котенок едва дышал, его почти сожрали паразиты, у него не было ушей, а хвост кто-то обглодал до кости. Ему повезло сбежать из одного из последних ресторанов, у которых были деньги, чтобы держать котят живыми при помощи дыхательных трубок в бушующей вони Кигена. И с того момента между Дакеном и Йоши существовала какая-то незримая связь – нечто скрытое под ехидными насмешками и сюрпризами в виде какашек в постели. Привязанность, которая, как она полагала, бывает у братьев, скрытая за грубостью, жестокими шутками и безразличием.

Долг – тяжелый, как комок мяучащей шерсти.

Поэтому Хана не мешала им, коту и брату, хранить свои секреты. Она понимала, что однажды ночью случайно узнает, из какого дерьма появились эти деньги. Но пока, по крайней мере следующие несколько дней, ей придется думать о более серьезных проблемах.

Спустя полчаса она уже шла по предрассветным улицам в районе завода, и увидела его. Он стоял у пустого дверного проема, опираясь на стену. В обрамлении отваливающегося ракушечника и заколоченных досками окон заброшенной кожевенной фабрики он напоминал портрет какого-то уличного художника.

– Ну и ну, – улыбнулся Акихито. – Я едва узнал тебя.

– Банный день. – Она пожала плечами. – Новая одежда.

– Классно выглядишь, – сказал он, внимательно оглядывая улицу через ее плечо.

Хана улыбнулась, пытаясь унять радостное возбуждение внутри.

– Я наконец поговорила с Мичи. У нее есть план, как выбраться из заточения.

Акихито кивнул.

– Расскажешь, когда мы вернемся к вам в квартиру.

Дакен подкрался к здоровяку, потерся о его ногу и замурлыкал. Акихито, улыбнувшись, наклонился и потрепал кота за искалеченными ушами.

– Странно, – сказала Хана. – Он терпеть не может, когда его гладят. В последний раз он оцарапал незнакомца, который пытался его погладить, от локтя до запястья. Но к тебе он привязался, как торчок к трубке.

– Что ж, мы, охотники, должны держаться вместе.

Хана смотрела, как Дакен прижимается головой к пальцам Акихито и мягко мурлычет, закрыв глаза.

Боги, да ты негодяй, мой мальчик.

…чудесные руки…

Не дразни.

…моя работа…

– Ну ладно. – Она кивнула Акихито. – Пойдем?

– Хай. – Он выпрямился и натянул шляпу на лоб. – Почтовый ящик находится в уединенном месте, но там все еще могут быть бусимены, так что смотри в оба… – Тут взгляд Акихито наткнулся на ее кожаную повязку, и он покраснел.

Она ухмыльнулась, увидев, как он смутился, провел рукой по косам, что-то забормотал, – так мило.

– Боги, прошу прощения, – произнес он. – Ну, ты понимаешь, о чем я…

– Понимаю, Акихито-сан. И это прекрасно, правда.

Она тихонько улыбнулась под новым платком.

Уж смотреть-то я могу сотнями глаз.

* * *

Они крались по мрачным, запутанным лабиринтам Даунсайда. Акихито хромал впереди, Хана двигалась следом. Дни становились всё холоднее, а ночи – всё темнее. После полудня Богиня Солнца уходила на покой, и жители Кигена пробирались домой, подгоняемые комендантским часом и тьмой, словно голодными волками. Шаги бусименов доносились издалека – они грохотали по потрескавшемуся булыжнику, по некогда людным улицам, которые теперь были пусты, как и их престол. И за закрытыми дверями люди Кигена смотрели на дворец, примостившийся на склоне холма, и шептались. Или замышляли что-то. Или просто молились.

Парочка старалась держаться как можно дальше от света, девушка теперь шла впереди, тихо, почти беззвучно. Из самых темных глубин города доносилась вонь с залива Киген, шипение и лязг перерабатывающего завода, душившие сияние далеких звезд. Улицы освещали светильники, заправленные чи, – крохотные иглы света, горевшего в чашах в форме цветков лотоса. Мимо на резиновых гусеницах проехал глашатай Гильдии, похожий на толстого безликого коротышку из металла с кучей заклепок, со спиной, утыканной выхлопными трубами, и колоколами в коротких руках.

От дыма, шлейфом тянувшегося за механоидом, у Акихито запершило в горле. Запах напомнил ему трубку его друга Масару, его пальцы в пятнах, смешливый взгляд.

Ты не должен был их бросать.

Он посмотрел на свою правую ногу. Когда он ступал пяткой на землю, тупая боль в его ране усиливалась. Он всё еще видел их мысленным взором: скорчившийся на полу тюремной камеры Масару, его испачканные красным руки и рот. Касуми у стены, в луже крови, расплывавшейся вокруг нее, пузыри на губах, когда она произносила последние слова.

«В другой раз, большая глыба».

Он видел их живыми последний раз.

Тело Масару Юкико забрала с собой, когда улетела на север. Его хотя бы достойно похоронили. Но ради Касуми собаки сёгуна вряд ли жгли пожертвования для Энма-о. Вряд ли посыпали ей лицо пеплом, как велит «Книга десяти тысяч дней». Может, просто бросили ее тело в каком-нибудь сыром переулке, и его сожрали крысы-трупоеды. Сможет ли Судья Девяти кругов ада взвесить ее по справедливости, если с ней не провели никаких обрядов? Хватит ли поминальных табличек, которые Акихито оставил на Рыночной площади, чтобы помочь ее душе?

Будь ты проклят, трус. Ты должен был умереть вместе с ними. И если она попала в царство Йоми и теперь томится там голодным призраком, ты, по крайней мере, был бы с ней. Она хотя бы не томилась там одна.

Хана схватила его за руку, вырвав из мрачных мыслей в глубокий мрак улиц Кигена. Она затащила его в узкий переулок между грязным текстильным магазином и небольшим храмом. Втиснувшись рядом с ним, она прижалась к нему, дыша медленно, осторожно.

– В чем дело? – спросил он.

– Ш-ш-ш! – Она прижала палец к его губам.

Акихито нахмурился, но замолчал. Хана смотрела прямо в стену – веко закрыто, ресницы трепещут. Затем он услышал звук тяжелых сапог, выглянул на улицу и увидел двух бусименов, выходивших из переулка в полуквартале от них. Черное железо, кроваво-красные накидки с гербом. Они толкали перед собой молодую женщину.

Их голоса заглушал стон и лязг завода. Сердце Акихито колотилось в груди. Первый бусимен снова толкнул девушку. Невысокая, красивая, она пальцами сжимала рваное кимоно служанки на груди. Заплаканное лицо, растекшаяся по щекам краска, спутанные волосы и покрасневшие от слез глаза.

– Вали давай. – Один из бусименов завязывал оби, под мышкой у него была видна боевая дубинка. – И больше не суйся сюда, девочка. Ваш хозяин не должен отправлять вас в Даунсайд до рассвета.

Вся в слезах, девушка бросилась в сторону особняков Апсайда на холме. Второй солдат крикнул ей вслед:

– Еще раз поймаем после комендантского часа, домой на четвереньках поползешь!

Акихито взглянул на Хану, когда несчастная служанка, рыдая, прошла мимо в разорванной одежде. Та встретила его взгляд и равнодушно пожала плечами – для жизни в самом низу навозной кучи нужна была маска безразличия. Но он видел и сжатую челюсть. И дрожащие кулаки.

Два бусимена прошли мимо узкого входа в переулок, посмеиваясь между собой, даже не взглянув в их сторону. Когда их шаги и грубые разговоры растаяли в темноте, Хана кивнула Акихито, и они поспешили дальше.

– Откуда ты узнала, что они там? – Акихито мельком взглянул на переулок, о котором девушка-служанка никогда не забудет. В куче мусора сидели две жирные крысы-трупоеда, внимательно разглядывая их. Одна принюхивалась, обнажив изогнутые желтые клыки в черных деснах.

– Услышала. – Хана не оглядывалась и говорила тихо.

– Забавно, что я не услышал.

– Попробуй остаться одноглазым. Увидишь, как улучшится твой слух.

Они перебегали с места на место сквозь туман, несколько раз останавливаясь по сигналу Ханы и ускользая в тень или в узкий проход, чтобы спрятаться от патрулей бусименов или грохочущих над головой неболётов. Солдаты патрулировали улицы бессистемно, но Хана всегда замечала их первой и, тихо шипя, утаскивала Акихито со света. Она двигалась как рыба в воде, падала камнем при приближении бусименов, растворяясь, точно дым в темноте. Это было жутко. Обескураживало.

Когда они приблизились к почтовому ящику, она втолкнула его в нишу рядом с витриной пекарни, треснувшим навесом и мутным стеклом. Прижавшись к Акихито, она уставилась в пространство. И снова ее веко задрожало, словно на ветру, радужная оболочка глаза закатилась. Дакен наверху прыгнул с одной крыши на другую, грациозно, несмотря на свое уродливое тело.

Тогда Акихито вспомнил момент, когда они вместе с Масару преследовали последнего из монстров Шимы в давно прошедшие времена, в компании с сенсеем Риккимару и Касуми. Большой человек ясно видел своего друга, будто великая охота была только вчера: тисовый лук в крепких как камень руках, тетива натянута. И глаза Черного Лиса закатываются, когда он стреляет.

Он ни разу не промахнулся.

Он смотрел на девушку рядом с собой, которая склонила голову на бледной тонкой шее, и знал, что сейчас ее глаз закатится. Знал, почему кот цепляется за нее и ее брата, как железо за магнит. Почему крысы никогда не пищат при их приближении. Почему она так напоминает ему Юкико.

Он знал.

– Надо подождать. – Хана стянула платок и сплюнула. – Впереди еще буси.

– Как скажешь, лисенок, – кивнул он.

– Лисенок? – Она криво улыбнулась. – Я не Кицунэ.

– Ну, ты похожа на некоторых лис, которых я знал. Ты двигаешься как они. И, боги свидетели, ты такая белокожая, что вполне можешь принадлежать к клану Лиса. Даже мы, Фениксы, слегка смугловаты. – Он коснулся пальцами ее подбородка, и она снова улыбнулась. – А ты – белая, как снег Йиши.

– Раньше мы жили в землях Кицунэ. – Она пожала плечами. – Может, у нас в роду и был какой-нибудь Лис.

– Твой отец тоже был безродным?

– Солдат. – Хана кивнула. – Сражался с гайдзинами в Морчебе.

Выглянув на улицу, она нахмурилась и пробормотала:

– Сражался с ними и здесь…

Акихито нахмурился, не поняв, что она имела в виду.

– А когда вы приехали в Киген?

– Когда мне было десять. Прилетели на торговом корабле Кицунэ. Так высоко, что было видно почти весь остров. – Ее лицо озарилось, будто из-за туч выглянуло солнце. – Люди внизу казались такими крошечными, как игрушки. Никогда этого не забуду. Как бы мне хотелось снова жить там…

– А что случилось с твоими родителями? – спросил он. – Где они?

– Их уже нет.

– А другие родственники?

– Йоши и Джуру – мои родственники, моя семья. Единственные, кто мне нужен. А почему тебя это волнует?

– Ну, потому что дети не должны так жить – вот почему.

Она нахмурилась и посмотрела на него прищуренным глазом.

– Дети? – Выражение ее лица было недоверчивым. – Значит, вот как ты меня воспринимаешь?

– Ну…

– Знаешь ли ты, Акихито-сан, как выживать в сточных канавах Шимы? – Ее голос зазвучал жестко, холодно. – Приходилось ли тебе вступать в смертельную драку из-за куска хлеба или сухого угла, где можно было бы поспать? Ты когда-нибудь видел, как твои друзья продают свои тела за медные биты? Была ли когда-нибудь твоя жизнь такой ужасной, чтобы работа с дерьмом в королевском дворце казалась раем? – Она взглянула на нищих, на пятна крови и гниль вокруг. – Ты и правда думаешь, что здесь живут дети?

– Я не имел в виду…

– Знаю, что ты имел в виду. Ах да, прежде чем плюнуть на то, как я живу… Ты, может, не заметил, что тоже живешь здесь, со мной, Акихито?

– Прости.

– Ты меня не знаешь. – Она упрямо сжала губы. – Ты ничего обо мне не знаешь. Не знаешь, что я видела. Что делала. Каждый день я рискую жизнью в этом дворце, а двое людей, которых я люблю больше всего на свете, даже не подозревают, чем я занимаюсь. Большинству людей в этом городе будет наплевать, даже если я взорвусь. Но я все равно это делаю. Потому что это правильно. Потому что больше никто этого не сделает. Так что пошел ты… и не называй меня проклятым ребенком!

Он положил руку ей на плечо и крепко сжал, пока она пыталась отодвинуться. Он почти не чувствовал плоти на хрупких, почти птичьих косточках под слишком тонкой тканью.

– Прости, Хана.

Она молча смотрела на него, не моргая и стиснув челюсти. Ветерок обдувал влажную от пота глазницу, в которой ярко горел глаз, слишком большой для этого изможденного и бескровного лица. В молчании прошла целая минута, и Акихито увидел истину в ее словах – то, как она стояла, пригвоздив его взглядом: свирепая, бесстрашная, со сжатыми в кулак пальцами и напряженными мышцами. В ней не осталось ничего от ребенка. Киген украл всё. И, наконец, после долгого молчания в мерцающем свете ламп чи она отступила. Одарила его кивком. Глубоко вздохнула.

– Идем. – Она согнула большой палец. – Бусимены ушли. Если мы поторопимся, то сможем войти и выйти, прежде чем они вернутся.

Она вышла из тени, тихо ступая по твердому камню. Он, хромая, следовал сзади, под низким сводчатым потолком небольшой галереи. Магазины были заперты, окна – заколочены. На брусчатке виднелись свежие пятна крови, которая высохла и стала грязно-коричневой, в швах между камнями блестело битое стекло. Они держались в тени. Акихито, вздрогнув, наклонился и переместил свободный кирпич возле ливневой канализации, а Хана наблюдала за ним из-под опущенных ресниц.

Он рылся в грязи, и, когда наконец нащупал клочок бумаги, сердце его заколотилось. Развернув, он быстро просмотрел содержимое. Адрес. Время. Завтрашнее число. Кто-то еще выбрался с улицы Куро и связался с ячейкой Йиши. Это означало, что у них по-прежнему была возможность радиосвязи. Это означало, что они все еще в деле.

Слава богам…

Запомнив адрес, он запихнул бумагу в рот, прожевал и проглотил. Поставив кирпич на место, он встал, поморщившись, и кивнул Хане. Он услышал мягкий шорох лап наверху, увидел, как Дакен прыгнул через крышу к многоквартирной башне. Когда Акихито и Хана растворились в тени и последовали за котом, он не смог сдержать ухмылку, несмотря на боль в ноге.

– Хорошие новости? – прошептала Хана.

– Просто новости. – Он кивнул. – Так что это уже хорошо. Я всё расскажу в более безопасном месте.

Когда пара растворилась во мраке, из укрытия в водосточной трубе выпал крошечный комок щупалец из хрома, которые распрямились, чтобы посмотреть, как они уходят. Восемь посеребренных паучьих лапок тихо щелкали, ступая по черепице, а вдоль позвоночника вращался заводной ключ. Пара уходила, и за нею, мерцая в отравленной тьме, следил один светящийся глаз.

Кроваво-красный.

22

Содранная шкура

Иногда миска с едва теплым варевом может показаться величайшим в мире даром.

Темноволосый гайдзин в шрамах сидел у койки Юкико, кормил ее с ложки похлебкой с морепродуктами и вытирал тряпкой жирный подбородок. После четырех дней, проведенных на спине Буруу без крошки во рту, в борьбе с постоянной тошнотой и колющей ледяными иголками головной болью, в страхе, что с каждым часом, проведенным ею здесь, в ловушке, приближается свадьба Хиро, ей казалось, что ничего вкуснее она в своей жизни не ела.

Мужчина, заметив, что ее ногти посинели, поочередно ослабил путы. Юкико наблюдала за ним, переводя взгляд со знаков отличия на воротнике на поршни и скобу на его искалеченной ноге. На ремне у него висел короткий нож, а рядом – медная трубка в виде змеевика и шары из тонкого стекла, напомнившие ей о железомёте Йоритомо. Когда мужчина вошел в комнату с едой, на его плечах лежала шкура какого-то животного, но он сбросил ее и повесил на стену, как только закрыл дверь. Юкико внимательно осмотрела ее: темный мех, по полу волочится длинный хвост. Она подумала, что, возможно, это шкура волка, но если так, то это был самый крупный волк в мире.

Время от времени стены сотрясались от раскатов грома, в маленьком стеклянном окошке высоко над ней сверкала молния. И тогда свет в комнате загорался ярче, гудел в розетках, а все здание вибрировало.

Ловят небо…

– Пётр. – Гайдзин указал на свою грудь. – Пётр.

– Юкико, – ответила она, попытавшись указать на себя.

Пётр провел пальцами по той щеке, которую ударил. Она чувствовала, как наливается синяк. От его прикосновения по коже поползли мурашки.

Казалось, он хотел снова заговорить, когда из коридора послышались тяжелые шаги. Гайдзин встал, морщась и шипя поршнями. Сорвал со стены шкуру и накинул ее себе на плечи, как только в дверном проеме появился белокурый юноша, спасший ей жизнь.

Юноша споткнулся, словно его толкнули, и за его спиной появился огромный гайдзин. Этот мужчина выглядел примерно лет на сорок и был таким же высоким и широкоплечим, как Акихито. Густая борода, заплетенная в три косы, короткие волосы медного оттенка, легкая седина на висках, загорелое обветренное лицо, испещренное шрамами – на подбородке, бровях, щеках. Он держал в руках длинный цилиндрический предмет, завернутый в клеенку. Тяжелый темно-красный мундир был испачкан черной смазкой, нашивки из золотой нити на воротнике обтрепались. Поверх плаща он носил шкуру какого-то огромного животного: вихрастый мех, вокруг шеи обвились передние лапы размером с голову Юкико. Если бы шкура не была ржаво-коричневой, то могло показаться, что она когда-то принадлежала панде. Тяжелые сварочные очки он сдвинул на лоб. Из-под бровей внимательно смотрели бледно-голубые глаза. Блестела темная оправа того же цвета, что и бесформенные щитки на плечах.

Сердце Юкико дрогнуло, когда она заметила их. Это были расплющенные шлемы, закрепленные на плечах, но всё еще можно было узнать оскаленные пасти о́ни, изображенные на забралах.

Гермошлемы железных самураев. Как минимум полдюжины.

Большой гайдзин носил их как трофеи.

Позади него стояла женщина-гайдзинка. Раньше Юкико никогда их не видела. Свои светлые, почти белые волосы, заплетенные в несколько длинных кос и доходившие до бедер, она украсила изолированной проводкой. Когда-то она, наверное, была хорошенькой, но сейчас ее лицо уродовали симметричные шрамы в виде молний: по три на каждой щеке и четыре от губы до подбородка. Темная кожа, по которой змеилась проводка и из которой торчали транзисторы, радиаторы и разнообразные компоненты механизмов, обтягивала ее с головы до ног. Ее туловище, голени и предплечья закрывали пластины из шлифованной латуни. Благодаря огромным ботинкам на толстом резиновом каблуке ее рост дотягивал до среднего. Длинные ногти, не накрашенные губы. Ее плечи были украшены остатками инсектоидных шлемов, отсеченными дыхательными трубками и глазами из красного стекла. Юкико узнала бы их где угодно.

Шлемы лотосменов.

Казалось, она содрала металлическую кожу с их плоти и превратила в свою собственную.

Женщина вошла в комнату по-кошачьи грациозно, не делая лишних движений. Ее украшения болтались и двигались, издавая глухое щелканье. Юкико предположила, что ей около тридцати лет. Помимо шрамов и диковинной одежды, в ней было что-то совершенно чуждое. Она наклонила голову, уставилась на Юкико глазами разного цвета: один – черный, как вода в заливе Кигена, другой светился странным розовым цветом, словно задыхающаяся луна. Она заговорила низким, мелодичным голосом, но Юкико не смогла понять ни слова.

Большой мужчина в медвежьей шкуре что-то пробормотал ответ и кивнул. Уважительно.

В комнату ворвалась собака с рыжей шерстью с подпалинами и глазами в тон шерсти. Она прыгнула на кровать, облизала лицо Юкико и быстренько уткнулась носом в миску с похлебкой. Пётр прикрикнул на собаку, и она тут же спрыгнула на пол и забилась в угол.

Юкико собралась, возвела вокруг себя стену и направила в разум собаки крошечный фрагмент.

Привет, Рыжик.

это ты! девочка!

Вспышка боли. Ослепительно острой. Но терпимой.

Это твои друзья?

Он моргнул, глядя на группу людей в дверном проеме, которые говорили приглушенными голосами.

мальчик да мужчины нет плохая тетка нет!

Плохая тетка?

она пинает меня!

О!

я хороший пес, не надо меня пинать!

Конечно, ты очень хороший пес.

и мужчины дерутся моему мальчику это не нравится мальчик мой мой мальчик я хороший пес да!

Ты понимаешь, о чем они говорят?

Рыжик склонил голову набок и моргнул.

Ну и ладно…

У стоявшего в двери Петра вспыхнуло лицо, и он стал тыкать пальцем в сторону Юкико. Его жесты даже иностранцу не показались бы дружескими. Юкико предположила, что большой мужчина с самурайскими трофеями был авторитетом. Когда он заговорил, Пётр замолчал и стал внимательно слушать. Женщина в коже лотосмена просто смотрела на Юкико, склонив голову и водя пальцами по шлему на своем плече. Юноша, спасший ее, молчал, прислонившись к стене.

– Она, – заговорил темноволосый мужчина, – милая девушка.

Теперь все гайдзины посмотрели на нее. И только Рыжика интересовала тарелка с похлебкой. Пес гадал, как бы украсть еду, не поймав ни одного пинка. В голове у Юкико стучало, желудок скручивало, а во рту стоял сухой привкус соли. Ей показалось, что ее сейчас стошнит.

– Я? – ответила она.

– Почему здесь?

Двое мужчин-гайдзинов встали рядом с кроватью, женщина осталась у двери, сцепив руки, как будто в молитве, и скривив бледные губы в слабой улыбке. Юноша тихонько отошел от нее, остановившись у противоположной стены.

Темноволосый мужчина, назвавшийся Петром, пододвинул табуретку и сел, морщась и поправляя искалеченную ногу. Несмотря на черную смазку, выступившую на металле, поршни зашипели, суставы заскрипели. Когда он наклонился ближе, Юкико почувствовала запах соли и спиртного, химикатов и жирного дыма. Здоровый глаз Петра был налит кровью.

– Кто эти люди? – спросила Юкико.

Мужчина моргнул, опешив.

– Вопрос задаю я.

– Юкико. – Она попыталась указать на себя связанными запястьями. – Пётр. – Затем указала на него. – Как их зовут? – Она кивнула в сторону остальных.

Мужчина рыкнул, но ничего не ответил.

– Ильич, – сказал белокурый мальчик, выдыхая дым. Он указал на большого гайдзина с самурайскими трофеями. – Данил. – Потом – на женщину. – Катя.

Пётр прорычал что-то на своем языке. Большой мужчина взревел, шагнул вперед и ударил мальчика по лицу, из-за чего дымящаяся палочка вылетела у него изо рта, рассыпав кучу искр. Язык был грубым для ушей Юкико, почти пугающим. В висках у нее пульсировало. Женщина по-прежнему молча смотрела, наклонив голову, и покачивала бедрами, будто слушала музыку.

– Почему она здесь? – Темноволосый мужчина ткнул Юкико в грудь, чтобы вернуть ее внимание.

Та дернулась от его прикосновения и нахмурилась.

– Я упала со своего грозового тигра, если вас это интересует.

Мужчина моргнул.

– Грозовой тигр. – Она попыталась сделать движение связанными руками. – Арашитора.

– Грифон, – сказала женщина странным, голодным голосом.

Пётр вопросительно фыркнул и повернулся к ней. Женщина снова заговорила, указывая в небо. Данил включился в их беседу, выпучив глаза. Женщина кивнула и прошептала что-то гортанным голосом.

– Она шаблон? – Пётр впился взглядом в Юкико.

– Шаблон? – Она нахмурилась.

– Она шаблон для удовольствия!

– Что, черт возьми, ты несешь?

– Приходит сюда. – Пётр указал на землю, становясь злее с каждой секундой. – Забирает слова для Шима, да? Шаблон. – Он пощелкал пальцами. – Шпион! Она – шпион!

– Никакой я не шпион, – зарычала Юкико и дернулась на подушке, воспоминание о пощечине все еще жгло ей щеку. – Я не хотела приходить сюда, ты, сумасшедший круглоглазый ублюдок. Я прилетела сюда на идиоте, который вместо того, чтобы думать головой, думал пенисом!

Пётр выглядел совершенно сбитым с толку.

– Пенис! – Юкико указала на промежность мужчины. – Твоя вторая голова! Та, которой ты думаешь большую часть своей проклятой жизни!

Пётр прикрыл пах обеими руками и отодвинул табурет подальше от кровати. Катя засмеялась и захлопала в ладоши, будто обрадовавшись, и Юкико увидела, как у нее во рту блеснули острые зубы. Даже юноша выдавил ухмылку, несмотря на отпечаток руки на щеке. Пётр заворчал, качая головой. Все стали громко говорить и жестикулировать, пока рев Данила не заглушил шум.

Пётр снова повернулся к ней, сосредоточенно нахмурил брови и попытался подобрать слова.

– Зверь, – наконец выдал он. – Грифон.

Он указал на небо.

– Арашитора, – сказала Юкико.

Пётр кивнул.

– Где он? Где?

Юкико нахмурилась.

– Я не знаю, где он.

– Умереть? – Пётр закрыл глаза и скрестил руки на груди. – Он умереть?

– Я… – Ее голос дрогнул, и она закашлялась. – Я не знаю.

– Позови. – Петр прижал пальцы к губам и пронзительно присвистнул. – Позови его.

– Яйца Идзанаги, он ведь не собака! – Она переводила взгляд с одного гайдзина на другого, и в ее груди разгорался гнев. – И, поверьте мне, вряд ли вам захочется, чтобы он пришел сюда. Он разнесет эту вашу маленькую консервную банку на куски. И покажет, какого цвета у вас кишки.

Пётр покачал головой и заговорил с Данилом извиняющимся тоном. Катя пожала плечами, обращаясь к мужчинам как к детям, и Данил со вздохом кивнул. Он поднял цилиндрический предмет в руке, развернул клеенку, и Юкико, затаив дыхание, увидела свою катану, блестящую в полумраке.

– Йофун, – прошептала она.

Она думала, что потеряла его в океане.

– Это мое, ублюдок, – прошипела она.

Пётр, как ей показалось, передал остальным ее слова. Данил вынул катану из ножен, сталь тихо завзенела на фоне шторма. Он наклонил лезвие и посмотрел, как бегает свет по блестящей поверхности. С возгласом восхищения он посмотрел на Юкико.

– Шпион, – сказал он.

– Нет. – Юкико стиснула зубы. – Я не шпион.

Данил на несколько дюймов опустил клинок, пока он не оказался на уровне горла Юкико. Она проглотила нарастающий страх, успокоила боль в основании черепа, заглушила удары жизней, бьющихся в ее голове. Она встретила взгляд гайдзина. Не мигая. Без страха.

Данил резко заговорил с Петром приказным тоном.

– Какой душе ты принадлежишь? – спросил Пётр.

– Душе? – Юкико покачала пульсирующей головой, всё еще не сводя глаз с Данила. – Что ты, черт возьми, несешь?

– Имя. – Мужчина хлопнул себя по правому плечу. – Имя!

– Я же говорила, меня зовут Юкико!

Данил издал глубокий рев и пробормотал какое-то слово. Пётр протянул руку и схватил Юкико за воротник, всё еще влажный от морской воды.

– Извини, – сказал он, глядя ей в глаза. – Извини.

– Что…

Гайдзин взялся за ворот ее уваги и сдернул ее, обнажив плечи и грудь Юкико. Ее слова превратились в вопль возмущения, она дергалась на кровати, по щекам текла кровь. Она ругалась, плевалась и билась в бессильной ярости, и эта прекрасная, чудесная ярость возвращалась с удвоенной силой. Вены на шее вздулись, словно кабель. Путы врезались в тело. Юкико обзывала их трусами, кричала, рычала и клялась, что, если они подойдут к ней, она оторвет им головы, вырвет глаза, разорвет глотки зубами.

У Кати перехватило дыхание, и ее глаза стали смертельно холодными, когда она уставилась на татуировку Юкико. Она беззвучно повернулась и вышла из комнаты. Ильич опустил глаза в пол, щеки вспыхнули от смущения. Пётр посмотрел на своего руководителя, но его взгляд снова и снова возвращался к телу Юкико.

Данил опустил катану, пока она не коснулась кожи Юкико. Она прекратила сопротивляться, скозь зубы с шипением вырывалось дыхание и летела слюна, глаза сощурились, будто бросая вызов. Прижав острие катаны к ее горлу, Данил повел его вниз, пока не коснулся обнаженного плеча и красивой татуировки клана, обвивающей ее правую руку. Девятихвостая лисица. С ней Юкико не решилась расстаться, когда Даичи выжигал ей имперское солнце. Эта лисица – всё, что у нее осталось от семьи, которую она потеряла. От человека, которым она когда-то была. Данил заговорил с Петром, и мужчина, хромая, вышел из комнаты. С извиняющимся взглядом белокурый юноша последовал за ним.

Тогда заговорил большой гайдзин, уставившись на ее татуировку своими голубыми глазами. Он словно выплевывал слова, холодные и жесткие, искаженные сильным акцентом. Это было обвинение – переполненное ненавистью, которая изливалась на пол.

– Китсуней, – прорычал он. – Сахмураи.

Юкико испугалась, остро ощущая свою обнаженность под горящим взглядом гайдзина. В комнате они остались вдвоем. Ее запястья и ступни всё еще были связаны. Она оказалась за тысячу миль от дома. Ни Буруу. Ни Кина. Никого, кто мог бы ей помочь…

Она прищурилась, чувствуя разрастающийся внутри Кеннинг. Череп затрещал от боли. Она вспоминала, как рухнул на Рыночной площади Йоритомо, как хлынула кровь из его глаз. Но хватит ли у нее силы сейчас? Без помощи отца? Сумеет ли она ранить этого человека до того, как он…

Данил нахмурился, пробормотал что-то неразборчивое, вложил катану в ножны на поясе. И вышел, захлопнув за собой дверь и оставив Юкико совершенно одну.

Она тяжело дышала. Сердце стучало как ненормальное. Во рту было сухо.

Одна…

Юкико закрыла глаза и откинула голову.

Слава богам…

23

Нашествие

Сладкий лесной запах мяты и кедра наполняет его теплом, покалывая кожу. Сквозь отверстие между досками пола задувает легкий ветерок, по стене вьется кедровая ветвь и уходит вверх через потолок, она – такая же часть обстановки, как и костровище. Низко рокочет осенняя буря за деревянными ставнями, над почерневшими бревнами вьется огонь, оставляя вкус дыма на кончике языка.

Кин глубоко вздохнул, смакуя запахи. Он понимал, почему Даичи в последнее время проводит так много времени в помещении.

Здесь тихо. Внутри и снаружи.

Он прижался лбом к циновке, ожидая, пока старик заговорит.

– Кин-сан, – голос Даичи звучал сухо, словно со дна бутылки с алкоголем. – Добро пожаловать.

Кин поднял голову и сел на пятки.

– Знаете, в этой деревне только вы называете меня так.

– Конечно. И в этом нет ничего удивительного ни для кого из нас.

– Ничего удивительного. Но это разочаровывает.

Глоток чая.

– Кин-сан, ты правда веришь, что детские игрушки и несколько полурабочих сюрикеномётов помогут тебе заслужить их расположение?

– Полурабочих? – Кин попытался скрыть обиду в голосе. – Линия полностью работает, Даичи-сама. Все проблемы с давлением решены, закончены испытания нагрузкой. На завтра я подготовил демонстрацию. Перед всей деревней.

– Даже если эти безделушки сработают, думаешь, люди забудут, кем ты был? Чем ты был?

– Все здесь когда-то были другими. Почему такое отношение именно ко мне?

– Действительно, почему.

Кин вздохнул и закусил губу. Старик сделал еще один медленный глоток чая, не сводя глаз с юноши.

– Играешь? – спросил Даичи.

– Играю?

Даичи кивнул на шахматную доску на столе. Это был прекрасный комплект из обсидиана и нефрита, каждую фигуру которого украшали замысловатые детали. Темные изображали ужасы Йоми: голодных мертвецов, костяных драконов и о́ни во главе с Энма-о и богиней Идзанами на тронах из черепов. Светлые же представляли собой божественных небожителей: Райдзина с его барабанами, Сусано-о и его Меч-Траворез, Аматэрасу, Богиню Солнца, и Цукиёми, Бога Луны. Императором, конечно же, был лорд Идзанаги, Бог-Творец. Доска была изготовлена из мореного дуба и сосны, клетки – инкрустированы перламутром.

В одном из углов стояло клеймо мастера-феникса.

– Какая красота, – сказал Кин.

– Один из осколков моей старой жизни, который я принес с собой. – Голос Даичи звучал мрачно. – Мои мечи, моя дочь и мои сожаления.

– Когда-то вы были железным самураем.

– К моему вечному стыду, – вздохнул Даичи. – Кожу сбросить можно, но пятна от нашего прошлого всё равно остаются на поверхности костей.

Кин смотрел на доску, ничего не говоря.

– Так ты играешь? – повторил Даичи.

– Играю. Но плохо.

– Проигрывая, можно многому научиться. – Даичи опустился на колени у доски с чаем в руке и жестом предложил сесть напротив. – Иногда под небесами нет лучшего сенсея, чем ботинок, бьющий в горло.

Кин встал и занял свое место напротив старика. Он заметил, что Даичи предпочел играть черными, и это сильно удивило его. Первый ход был за нефритом, и Кин совершил стандартный набег пешкой. Даичи немедленно ответил – мозолистые пальцы коснулись черного стекла. Он двигал фигуры твердо, без колебаний и размахивания, словно держал в руках священный меч. В его движениях Кин не заметил никаких признаков возраста или слабости, хотя о его теле сказать то же самое было нельзя.

Они играли молча, беззвучно, если не считать треска кедровых бревен – гимн уходящей осени. Всякий раз, когда Кин поднимал глаза, Даичи смотрел на доску, сосредоточившись исключительно на игре. Кин обдумывал каждый шаг, постепенно переходя к атаке. Даичи прочищал горло и пил чай, а затем двигался, казалось бы, почти не раздумывая, но Кин вскоре понял, что старик был искусным игроком. Его первую атаку он легко отразил, вторая закончилась сокрушительным поражением. Ответный удар Даичи, который угрожал с трех сторон, покончил с Богом Идзанаги.

Кин убрал Бога-Создателя с доски.

– У тебя нет стратегии. – Даичи налил себе еще чая из покрытого сажей чайника у огня. – Ты защищаешься и нападаешь при равных для себя возможностях.

Кин пожал плечами.

– Полагаю, это в моем стиле.

Старик поднял императрицу Кина, которая сидела в тылу нетронутая.

– Держишь ее, как будто она спасет тебя.

– Она – самая сильная фигура на доске.

– Она бесполезна, если ты не пользуешься ею, Кин-сан.

– Потерять ее – значит проиграть.

– Глупость. Лишь одна фигура имеет значение. Только одна. – Он хлопнул своего Императора по голове. – Всё остальное – корм.

– Невозможно выиграть, имея только Императора.

– Достаточно его и одной пешки, если ты лишишь противника всего, что у него есть. Если ты оставишь врага ни с чем, то стоит потерять почти всё.

– Победа любой ценой?

– Ставки требуют убежденности. В этой игре только один победитель, второго нет.

– Вы только что говорили, что поражение может научить многому.

– Говорил. – Даичи вздрогнул, закашлявшись. – Но наступает время, когда цена проигрыша слишком высока. Когда для победы нужно рискнуть всем.

Старика охватил приступ кашля, продолжительный мучительный спазм, который он подавил еще одним глотком чая. Он отдышался, слюнул в огонь, и пламя зашипело. Когда он вытер губы ладонью, сердце Кина сжал холодный страх.

На костяшках пальцев Даичи блестело черное пятно.

– О нет… – выдохнул Кин.

Даичи долго смотрел на пятно, руки у него не дрожали, и дыхание оставалось ровным.

– И наступает время, когда времени не остается совсем, – пробормотал он.

– У вас черная чума.

– Не самый плохой конец. – Даичи пожал плечами. – Есть еще парочка достойных.

– Когда вы узнали?

– Недавно, – прогнусавил старик, принюхиваясь. – Но этого времени мне было достаточно.

– Мне очень жаль, Даичи…

– Не жалей. – Он потер шрамы от ожогов на руках. – Я это заслужил.

– Каори знает?

– Нет. – Старик впился в него взглядом. – И от тебя она тоже не узнает.

– Но она же всё равно в конце концов догадается.

– Со временем. – Даичи пожал плечами. – Со временем всё становится ясным, как дождь в Йиши.

Кин провел ладонью по коротким волосам на голове, по шее сзади. Он почувствовал себя больным, желудок сжался в маслянистый узел. Он думал о судьбе, ожидающей Даичи в конце пути. Конец не воина. И не героя. Он представил черных нищих в сточных канавах Кигена: несчастных, выкашливающих свои легкие, с дрожащими руками, покрытыми черно-красными пятнами.

Он знал, что сделал Даичи. Знал об убийствах, запятнавших его руки, – крестьяне Дайякавы, беременная мать Юкико. Но никто не заслуживал такой смерти.

Даичи сделал еще глоток чая.

– Ты же пришел сюда не для того, чтобы играть в шахматы.

Кин моргнул.

– Нет. Конечно, нет. Я хочу, чтобы ты выпустил Аянэ из клетки.

– Девушка из Гильдии лотоса не сделала ничего, чтобы мы могли ей поверить. Освободить ее было бы неразумно.

– Если вы беспокоитесь о ней, то я могу взять ее на поруки? Я гарантирую…

– Мало кто из наших верит тебе, Кин-сан.

– А вы?

Старик вытер костяшки пальцев о хакама.

– С каждым днем чуть больше.

– Тогда вам лучше знать, что я всё время приглядываю за ней.

– Неужели? А что лучше знать тебе?

Они смотрели друг на друга через остатки войск Кина. Повисла тяжелая, как кирпичная стена, тишина. В глазах Даичи двойным полумесяцем мерцали вспышки огня.

Кин услышал мягкие шаги по площадке и скрип половиц. Тихий стук, дверь распахнулась, пропуская приглушенный дневной свет, всё еще болезненно яркий после долгого пребывания во мраке. Каори неслышно вошла в комнату, бахрома челки была сдвинута назад защитными очками на голове. Шрам сердито сверкал красными точками на коже.

– Отец, пришло сообщение от Рюсаки. Они находятся недалеко от провинции Джукай…

Она резко замолчала, когда ее глаза привыкли к темноте и она увидела Кина, стоящего на коленях у шахматной доски.

– Провинция Джукай? – Кин моргнул. – Вы имеете в виду Пятно? Это туда направляется Рюсаки? Гильдия готовит плацдармы…

Каори беззвучно впилась в него взглядом. Молча. Положив руку на рукоять вакидзаси.

– Мне лучше уйти. – Кин встал, накрыл кулак ладонью и поклонился.

– Неплохо сыграли, Кин-сан. – Даичи кивнул в сторону доски. – Но в следующий раз, надеюсь, ваша атака будет более сильной. Может, завтра?

– Хорошо.

Кин коротко поклонился Каори, но та даже не моргнула. Ее глаза следили за ним, когда он уходил: так хищная птица наблюдает за полевой мышью в тени длинной желтой травы.

Выйдя на свет, он оглядел деревню: мужчины тащили оленину на бойню, женщины ремонтировали соломенные крыши, дети собирались у ног сенсея с меловыми досками в руках. Казалось, что деревья вокруг горят: кроны раскачивались, как языки пламени, извиваясь средь сухих, ломких ветвей. Листья летели меж деревьев, словно звезды с пустого красного неба.

Так много поставлено здесь на карту. Потери будут огромны.

Кин задавался вопросом, действительно ли Даичи рискнет всем ради окончательной победы.

Непрошеные воспоминания о его Пробуждении лезли ему в голову. Сотни светящихся красных глаз как будто на одном безликом лице смотрели на него с гораздо большим восхищением, чем все Кагэ вместе взятые. От этих воспоминаний на него нахлынул страх.

А ты рискнешь, когда придет время?

* * *

В ночи ударил железный колокол. Зазвенел крик среди деревьев. Одно слово. Кин открыл глаза, склонил голову, пытаясь разобрать его.

– О́ни!

Слабый крик почти потерялся в ночной песне и грохоте бури Йиши.

– О́ни!

Кин вскочил на ноги, спотыкаясь, выбежал из дома и ринулся в сторону криков. Он видел покачивающиеся фонари вдали, слышал нарастающий гул голосов. Под ним колыхались веревочные мостки, босые ноги колотили по необработанному дереву, мертвые листья падали на рычащем ветру. Он наткнулся на группу, собравшуюся у дома Даичи, – Каори, Маро, Исао, Такеши, Ацуши, еще пара десятков мужчин и женщин, все – воины. Даичи стоял в центре, одетый в полосатый железный нагрудник, с огромным мечом одати в руках, длиной как минимум с Кина. Голос старика был хриплым, усталым, но в глазах горел огонь.

– Разведчики сообщают, что к деревне движется военный отряд о́ни из Черного храма. – Взгляд Даичи переходил от одного воина к другому. – Их не меньше двух дюжин.

Раздался обеспокоенный ропот, люди обменивались настороженными взглядами.

Так много…

– Мужайтесь, – сказал он. – Мы сталкивались с таким количеством и раньше.

– Только тогда с нами была Танцующая с бурей. – Ацуши высказал то, о чем подумал Кин. – Но сейчас ее нет. Вряд ли мы сможем противостоять такой силе без нее.

– У нас есть еще один уравнитель, – сказал Даичи. – Сюрикеномёты Кина проредят ряды демонов в достаточной степени. А с остальными мы справимся. Мы расставим наших бойцов вдоль линии метателей.

Исао покачал головой, повысив голос в знак протеста.

– Даичи-сама, а что, если устройства гильдийца развалятся во время битвы? И мы не сможем маневрировать, если встанем по периметру.

– Соглашусь с Исао-саном, отец. – Каори кивнула. – Предлагаю устроить засаду. Подождем, пока они не зайдут в зону ям-ловушек, а затем ударим с деревьев.

– Мы делали так в прошлый раз, разве нет?

Все взгляды обратились на Кина, пока он говорил. Недоверие. Враждебность. Гнев. Юноша проигнорировал их и посмотрел на Каори.

– Во второй раз нам не удастся так с ними справиться, – сказал он. – Те, кто останется в живых, сообщат своим собратьям, что мы нанесли удар с верхушек деревьев.

– Мы? – Исао плюнул. – Не припомню, чтобы тебя там видели, гильдиец.

– Потому что меня заперли в вашей тюрьме, – ответил Кин. – После твоих угроз перерезать мне горло. Забыл?

Взгляд, полный ненависти. Сжатая челюсть. Исао снова повернулся к Даичи.

– Это безумие, – сказал он. – Мы не можем доверять машинам гильдийца.

– При всем уважении к вам, Даичи-сама, я согласен с Исао. – Ацуши выглянул из-за спины Исао, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на страх. Такеши стоял рядом с ним, нервно обкусывая ногти до мяса.

– Ваши доводы приняты во внимание, джентльмены, – ответил старик.

– Отец…

Даичи мягко положил руку на руку дочери, всё еще не сводя глаз с Кина.

– Ты уверен, что твои метатели сработают, Кин-сан? Мы стреляем не в камни и не в деревья. Это демоны, только что прибывшие из ям Йоми. Ростом в двенадцать футов. С когтями, разрывющими сталь. В их жилах бурлит сила самой Эндзингер.

Кин оторвал взгляд от Исао и посмотрел на старика. Скрипнул зубами, сжал пальцы в кулак, но в животе всё равно сидел страх. Испытания прошли отлично, без потерь давления, без поломок камер. Он знал это. И был готов поспорить на свою жизнь.

– Сработают, – ответил он.

Даичи посмотрел на своих капитанов. Маро молчал, скрестив руки на укрытой за бронью груди, но в его глазах явно читалось отрицание. Каори встретилась взглядом с отцом и покачала головой. Над ними грохотал гром, сотрясая небо, молнии царапали облака, и демоны подходили ближе с каждой секундой.

Даичи снова посмотрел на Кина. Хрипло вздохнул.

Демоны приближались.

– У нас будет небольшой отряд, чтобы устроить засаду на демонов и привлечь их к линии метателей.

– Даичи-сама… – начал Исао.

Холодный взгляд заставил его замолчать. Старик кивнул, а Исао повернулся к своему капитану.

– Маро-сан, возьми с полдюжины Теней и доставь нам о́ни. Остальные, за мной.

Маро мрачно взглянул на Каори, но всё же прикрыл кулак ладонью и поклонился.

– Хай.

Кин заметил, что Исао, Такеши и Ацуши обменялись мрачными взглядами. Что-то их терзало. Отчаяние? Страх? Такеши открыл рот, чтобы заговорить, но Исао покачал головой, жестом призывая к молчанию. Внутренности Кина сковало холодным ужасом. Над верхушками деревьев грянул гром.

– Даичи-сама, – сказал он. – С вашего разрешения, я пойду с вами. Я могу управлять одним из метателей. Тогда у вас будет еще один боец для тех демонов, которые пробьются к линии.

Он говорил и смотрел на Исао, лицо которого стало бледным, как высохшая кость.

– И я буду рядом, если что-то пойдет не так…

Старик кивнул, подавив сухой кашель тыльной стороной ладони.

– Только так и никак иначе, Кин-сан.

Он оглядел своих воинов, и в его серо-стальных глазах отразились вспышки молний.

– Вперед. Отправим это отродье снова в ад.

* * *

По листьям над головой равномерно стучал дождь неумолкающей барабанной дробью, утихомиривая всё вокруг. Несмотря на шторм, с Кина по-прежнему лил пот, хотя он уже сел на место оператора-наводчика, прижав влажные ладони к рычагам управления. Он моргнул, чтобы избавиться от жжения в глазах, и, прищурившись, уставился в темноту, слепую, глухую, немую.

Стиснув зубы, Кин крепче сжал рукоятку привода подачи. Вокруг него собирались воины Кагэ, прятались в кустах и ветвях, среди мертвых листьев, не отрывая глаз от линии защиты. Даичи сидел в густых зарослях горного папоротника недалеко от позиции Кина, но его невозможно было разглядеть. Буря нарастала, бил в барабаны Райдзин, и гром сотрясал всё вокруг. И оставшись там, пожираемый страхом, среди бури и растущих сомнений, Кин снова и снова возвращался к знакомой мантре – словам, которые он знал наизусть и объяснял ими всё, что ему когда-либо нужно было знать.

Кожа крепка.

Плоть слаба.

Сейчас он чувствовал себя голым. Крошечным. И его единственным утешением и единственной уверенностью был металл под руками. Он собрал эти машины смерти, извлек из сожженных обломков и наполнил новой жизнью – он знал это. Но демоны? Дети Эндзингер? Его воспитали по-другому – в презрении к этим предрассудкам. Сказки о богах и богинях – это костыли для людей без кожи. Для тех, кто никогда не дышал теплым иссиня-черным дымом в Палате Дыма. Ему никогда не показывали их Правду.

Зовите меня Первый Бутон.

Вдалеке раздался крик – грохочущий, хриплый рев. Шторм приглушал звуки, похожие на музыку. Звон стальных литавров, периодически прерывающий барабанную дробь туч, топот тяжелых шагов и бегущих ног среди бурления потопа. Несколько раз коротко свистнула ночная птица – это сигнал подготовиться к атаке. Кин прищурился, вглядываясь в темноту, и увидел крохотные фигурки, закутанные в темную пятнистую ткань, которые изо всех сил мчались к линии метателей. А за ними…

За ними…

Кин никогда не видел ничего подобного. Даже в своих самых мрачных фантазиях. На них скачками надвигались демоны, издавая хриплый рев и рык. Налитые мускулы рук, таких длинных, что костяшки пальцев волочились по земле. Страшные черные когти. Цвет кожи – разные оттенки синего, от полуночного до лазурного, размытые в холодной тьме, освещаемой только неистовыми молниями и кровавым светом их собственных горящих глаз. Лица, словно возникшие из ночных кошмаров, были украшены ржавыми металлическими кольцами. Изо рта торчали клыки. В руках – мечи и боевые дубинки, длинные и достаточно острые, чтобы повалить даже самое крепкое дерево. Они издавали страшные звуки, которые ревом неслись среди леса, и язык их был черным, как грех.

– Идут, – сказал Даичи.

О́ни.

Маро и его разведчики быстро двигались, мелькая между ямами Кагэ, за ним неотступно следовали демоны. Один из них попался в ловушку глубиной двадцать футов, замаскированную ветвями и мертвыми листьями, и свалился вниз головой на острия бамбуковых пик, где и нашел свою могилу. Клинок Маро почернел от крови. Разъярившись, о́ни неосторожно бросились вперед, и еще один из демонов угодил в ловушку. Но их было много – несколько десятков, огромного роста, и смерть их собратьев, казалось, только разжигала их ярость. Гортанный рев и рыки, светящиеся, налитые кровью глаза, проткнутые кольцами губы, оскал кривых зубов. Длинными резкими скачками они всё быстрее приближаются к убегающим разведчикам.

Пальцы Кина сжались на пусковом рычаге. Дыхание участилось. Его переполнял страх.

– Давай, – выдохнул он. – Быстрее…

Один из разведчиков споткнулся о корень дерева и упал в ил. Преследовавший его о́ни в мгновение ока взмахнул тэцубо и с восторженным воем обрушил его на жертву, превратив несчастного в кровавое месиво. Остальные разведчики продолжали бежать сквозь кусты ежевики и папоротника, хватаясь за ветки.

Не время горевать. Кин прицелился в грудь демона.

– Быстрее…

В небе вспыхнула молния, залив всё ярко-белым светом. Грохнул гром, встряхнув его до костей. И, когда демоны наконец оказались в пределах досягаемости, Маро подал сигнал, и все разведчики бросились за камни или упавшие стволы, вне поля зрения и вне опасности.

– Ну… – прошипел Кин.

Даичи поднялся из своего укрытия и поднял вверх одати.

– Огонь!

Кин нажал на рычаг, почувствовал, как качнулся его метатель и – бах! бах! бах! бах! – эти слегка приглушенные звуки зазвучали песней, сияющей, яркой, ревущей, наполняющей воздух смертью. Его машину трясло, точно истерящего младенца. Когда Кин подкручивал ленточные устройства подачи, метатель визжал и вздрагивал, и выплевывал сжатый газ с каждым вылетающим сюрикеном. Смерть с бритвенно-острыми краями, вращаясь, летела из каждого ствола, сверкая под дождем. Когда снова ударила молния, Кин, задыхаясь от восторга, увидел, как начали падать один за другим о́ни, зажимая горло, грудь и живот, как летела черная кровь, брызгами между каплями дождя, как вылезали из орбит налитые кровью глаза от шока и удивления, что воздух вокруг них несет смерть.

Звучало многократное эхо, сотрясая Кина до глубины души. Металл под ним стонал, вздрагивал и качался, когда созданные им механизмы рвали линии демонов, как раскаленный клинок плавит снег. В первые несколько секунд упала целая дюжина о́ни, продырявленных сюрикенами, и он задохнулся от восторга. На какой-то краткий миг среди бойни он взглянул на Даичи с безумной ухмылкой на лице. Старик оглянулся на Кина, одарив легким кивком, который на прекрасное короткое мгновение согрел его, наполнив ощущением, о котором он почти забыл.

Гордость.

Бах! бах! бах! бах! бах!

Грудь распирает от гордости.

Бах! бах! бах! бах! бах!

А потом метатели перестали срабатывать.

Первым взорвался третий номер, уплотнения его запальных камер лопнули, как переполненные воздушные шары, наполняя тьму резкими звуками. Следующим стал метатель Кина. Яркая вспышка света, выброс пара – и металлическое животное, которым он так замечательно управлял, замерло, повиснув, точно марионетка с порванными нитями. Затем, почти одновременно, закашляли и замолкли все остальные, клацая заклепками, как люди, умирающие от черной чумы. Смертносный грохот сменился умирающим рокотом и шепотом дождя, едва слышным после оглушающего хора.

От страха у него перехватило дыхание и сжалось сердце. Он слез со своего места и стал рассматривать разорванные уплотнения, прижимая пальцы к повреждению, как будто одной лишь волей мог его исправить. Но времени нет. Совсем…

– О нет… – выдохнул он.

Сквозь деревья разносился рев, черный и мучительный. Подняв глаза, Кин увидел, как из-под покрова древнего клена выглянула высокая фигура. Голову украшал череп какого-то огромного орла, грудь закрывала костяная броня. О́ни казался выше своих собратьев, а кожа его была темной, почти черной – сплошные мускулы, сухожилия и клыки. Демон поднял боевую дубинку, усеянную ржавыми железными заклепками, вдвое больше Кина, и замахнулся ею в сторону метателей, ощерившись клыками.

Ревущая ненависть.

Даичи покачал головой, вытер дождь с лица. Его взгляд был прикован к демонам, когда другие Кагэ вышли из укрытий, собравшись вокруг своего лидера. Их клинки сверкали под вспышками молний. Разведчики мчались через поляну, чтобы воссоединиться с остальными бойцами. Демоны собрались вокруг своего ужасного предводителя. Их осталось с полдюжины, окровавленных и мрачных. Но всё же они были весьма опасными противниками для горстки мужчин и женщин вдвое меньше их, вооруженных крошечными заостренными зубочистками.

В свете налитых кровью глаз мелькали угрюмые ухмылки.

Даичи бросил на Кина мрачный взгляд. Холодный, пустой. И гордость, распирающая его грудь за мгновение до этого, рухнула на сломанных крыльях, уступив место холодному страху. Плечи поникли. Руки дрожали. Губы приоткрылись, будто он хотел что-то сказать, но не находил слов.

Даичи повернулся к своим воинам. Посмотрел на каждого стальным взглядом. И, подняв клинок, указал на стаю демонов.

– Банзай! – крикнул он.

– Банза-а-а-ай! – прорычали в ответ две дюжины Кагэ.

Снова грохнул гром, и воины ринулись через поляну с высоко поднятыми клинками. Кин слез с метателя, пригнулся к мокрой земле, наблюдая, как бросаются навстречу друг другу враги сквозь струи дождя. Крошечные фигурки и гигантские порождения ада двигались под вспышками молний. Сердце бешено колотилось в груди. Во рту появилась горечь. Паника, вина и ярость ослепили его. Он оглядел свою бесполезную линию защиты из метателей. А Бог грома смеялся над ним.

Как такое могло произойти?

А во тьме продолжалась битва, и Кин, спотыкаясь, бросился туда же, сняв с пояса тяжелый гаечный ключ – его единственное оружие. У него не было воинской подготовки, но он всё равно не мог сидеть сложа руки и ничего не делать. Под дождем качались и танцевали фигуры, неслись крики боли и ужасный рев, заполнявшие интервалы между раскатами грома. Вон там, на левом фланге, бьется Каори – просто размытое пятно в темноте. А там, в самой гуще – Даичи. Его клинок залит темной кровью. Он двигается как будто под музыку, взлетая без остановок: шаг, ложный выпад, атака, удар. Огромный двуручный меч – словно продолжение руки. Взмах, и на землю в темных брызгах летит отсеченная нога демона, липкая, черная, а за ней и ее воющий хозяин. Шаг влево, небрежное движение, и клинок вонзается в горло, и жертва падает, захлебываясь кровью. Так поэт пишет свой шедевр теплыми черными чернилами.

Толпа колышется и бурлит. Под ударами падают и о́ни, и Кагэ. Каори обрушивает клинок на спину одного демона и вонзает его в основание черепа. У Маро вдоль бока безвольно свисает рука. Он сражается рядом с Исао и Такеши. Втроем они рубят на куски своих врагов, вспарывая им животы и пробираясь по щиколотку в клубках кишок. Расклад сил постепенно меняется в пользу Кагэ. Но предводитель о́ни расчистил целую полосу, уничтожая врагов и устремляя взор на Даичи, который являл собой угрозу. И тут Кин закричал, предупреждая его.

Старик повернулся, и сталь клинка вспыхнула. А когда демон попытался обрушить на него свою боевую дубинку, сделал шаг в сторону. Вокруг летела грязь и мертвые листья. Глаза Даичи сузились от презрения, он шагнул вперед и вспорол демону живот. Кин побежал по грязи, и о́ни маячили во мраке перед ним. Ему удалось увернуться от клинка, хотя он чуть не упал на скользком ковре из мертвых листьев. Но тут к демону подоспели три Кагэ. В груди Кина росла паника и осознание того, что ему здесь не место – нет у него никакого дела на поле битвы с гаечным ключом в руке и страхом в сердце. Но всё же развернулся и оказал сопротивление, ударив демона по голени, когда тот повернулся к нему лицом. Кина затрясло, в нос ударил смрад погребальных костров. Демон ревел так, будто у него во рту поселились все обитатели ада. Кин откатился в сторону, клинок о́ни пронесся над его головой, но тут сзади ударили Кагэ. Сталь и дождь, кровь и гром. Когда Кин вскочил на ноги, у него в глазах мелькали черные пятна, но он сумел разглядеть Даичи сквозь ослепляющий ливень.

Грудь старика вздымалась, губы были сжаты в нитку, клинок – залит кровью. Предводитель демонов неистово размахнулся. Даичи нанес ему с дюжину ран – ударил по рукам, ногам, животу, лицу. Но сам о́ни не смог задеть старого железного самурая. Глаза его горели яростью, пылающей, словно разгневанная богиня Солнца, и застилающей глаза. Монстр бросился вперед и получил еще одну рану. Старик дрался, будто строгал дерево, отрезая кусок за куском и отступая из зоны поражения, чтобы потеря крови и усталость сделали большую часть тяжелой работы за него. Сила Йоми против силы жизни под опекой стали. Ярость всех адов против спокойствия, рожденного в сердце настоящего тигра, и любви к клинку во время сражений.

Всё шло как надо, пока старик не закашлялся.

Поначалу он захрипел, и глаза его чуть расширились. Сделал влажный вдох, плотно сжав мышцы. Уклонился от удара и закашлялся. Сильно, мокро, прижав одну руку к груди, как будто успокаивая боль. Отвернувшись от рычащего демона перед ним, Кин крикнул, призывая Каори, и бросился сквозь дождь к Даичи. Старик пошатнулся, прижав рот к рукаву, и, когда он взялся за клинок, собираясь отразить очередной жестокий удар, Кин мог поклясться, что видел темное пятно на его губах. Спазм черной чумы настиг его, как назло, именно сейчас! Болезнь разъедала грудь старика, медленно уничтожая его.

Даичи упал, всё еще кашляя, Каори поднялась из дымящихся остатков трупа темного демона и закричала сквозь шторм. Маро ответил криком: «За Даичи! Даичи!», и Кагэ бросились на помощь своему лидеру, высоко подняв клинки. И предводитель о́ни замахнулся своей боевой дубинкой, оскалил зубы в ухмылке, со свистом обрушил ее, и меч Даичи разлетелся на сверкающие осколки. Старик зашатался, пытаясь судорожно вздохнуть, и тут предводитель демонов нанес ему жестокий удар прямо в грудь.

Каори и Кин закричали, когда Даичи пролетел с полдюжины футов и рухнул на землю, истекая кровью. Предводитель демонов шагнул вперед, намереваясь убить старика, и высоко поднял свою боевую дубинку. И тут Кин с отчаянным криком швырнул свой гаечный ключ – крошечный блестящий кусок металла – в это возвышающееся над ним чудовище. Бросок был точным, и ключ влетел в затылок предводителя, не нанеся особого вреда. Но этого хватило, чтобы демон притормозил, рыкнул и отступил на дюйм, и в этот момент приблизилась Каори. Она налетела как черная акула в кровавой воде, оттолкнулась от пня и прыгнула в воздух. Она вонзила клинок в спину предводителя демонов. Спустя еще одно мгновение нанес удар Маро, рассек ему ахиллово сухожилие. Чудовище с ревом упало на одно колено. Тогда на него набросились и другие – Исао, Ацуши, Такеши, их лезвия поднимались и опускались, как ножи на скотобойне, и под этим потоком из дождя и мерцающей стали предводитель демонов упал и забился в конвульсиях. Последний удар, от уха до уха, нанесла Каори, навсегда успокоив его. Из разреза шипящим фонтаном хлынула черная кровь.

– Отец! – закричала она, падая на колени рядом со стариком. Даичи лежал на спине, прижав руку к груди, на губах у него пузырилась черная кровь. Вокруг собрались другие Кагэ с бледными и испуганными лицами.

Когда Кин подошел к ним, он заметил несколько мрачных взглядов, услышал проклятия, брошенные ему вслед из-за сломавшихся метателей. Он услышал слова «проклятый» и «гильдиец», ощутил бурлящий вокруг гнев, и его снова до краев заполнил холодный ужас. Он попытался протолкнуться сквозь толпу к Даичи, но путь ему преградила тяжелая рука Маро. Капитан Кагэ смотрел на него с горькой яростью.

– Держись от него подальше, – прошипел он.

– Я могу помочь е…

– Ты и так уже сделал достаточно, ты, безбожный маленький ублюдок, – прошипел Маро.

– Маро, забудь о гильдийце! – закричала Каори со слезами на глазах. – Помоги мне с отцом!

Капитан с рычанием отвернулся от Кина и опустился на колени рядом с Даичи. Четверо Кагэ подняли старика на плечи, и он закричал, схватившись за ребра. Рот снова окрасился кровью. Каори велела им бежать и быстрее доставить своего павшего лидера в лазарет к Старой Мари. Бросив полный ненависти взгляд на Кина, она приказала нескольким воинам осмотреть поле битвы и убедиться, что мертвы все демоны. Остальным поручили помочь раненым собратьям.

Над головой грохотал гром. Ветер продирался сквозь деревья. Дождь шипел, как змеиное гнездо. Прихрамывая, потрясенные, истекающие кровью Кагэ направились в убежище в деревне. И посреди всего этого стоял Кин, потерянный, плывущий по течению. Один воин толкнул его, другой плюнул ему под ноги. А он устремил полный муки взгляд на безмолвные метатели, на разорванные уплотнители, снова задаваясь вопросом, как такое могло произойти. Сломаться мог один. Максимум два. Но чтобы из строя вышли сразу все?

Пошатываясь и борясь с тошнотой, он поплелся под дождем к своей позиции.

– Гильдиец.

Услышав голос Исао, он остановился. Он должен был остановиться и посмотреть ему в глаза.

Под дождем стояли все трое. Исао. Ацуши. Такеши. Руки скрещены на груди, пальцы сжаты, на лицах – гнев и презрение. Такеши сделал шаг навстречу, но Исао задержал его и что-то пробормотал так тихо, что Кин не услышал. Зарычав, Такеши повернулся, и они вместе с Ацуши направились к павшим о́ни. Переходя от тела к телу, они перерезали глотки демонам преисподней, добивая тех, кто еще был жив. Струйки черной крови искрились под дождем.

Исао остался стоять – глаза прищурены, в ножнах за спиной меч. Медленно подняв одну руку, он указал на Кина и затем сделал резкое движение по горлу, как бы перерезая его.

У Кина от ужаса скрутило живот. Другие Кагэ уже ушли. Он понимал, что остался один. Совсем один. И эта мысль вдруг с ясностью вспыхнула в его голове. Поэтому он бросился в кусты, в тень, направляясь к тюрьме Кагэ, в единственное место, куда он мог прийти. Теперь он знал, что те трое не остановятся ни перед чем. Если они захотят это сделать, они пойдут на все.

Он вспомнил, как Исао просил Даичи не сражаться на линии метателей. Он умолял об этом, почти в отчаянии. И теперь Кин наконец понял почему. Пока он бежал, у него в голове возник образ – Исао рассекает ему горло, и в мерцающем свете бури он видит черное пятно смазки контрольного устройства.

Пятна смазки на его руках.

24

Милости

Ичизо наблюдал, как даймё клана Тора поднял меч до уровня горла самурая. На клинке заиграли блики кроваво-красного солнечного света. Противник стиснул зубы и задержал дыхание. Оружие свисало из его руки. Хиро впился взглядом в самурая, стоявшего перед ним за полированными досками, среди манекенов с безжизненными взглядами. Мускулы его блестели от пота, а из металлического протеза в спертый воздух периодически вылетала тонкая струя выхлопов.

Затем он сделал выпад.

Ичизо с трудом мог отследить движения своего кузена. Протез Хиро летал, превращаясь в размытое пятно, а его клинок разбил защиту противника. Даймё вращался на месте, описывая широкую дугу катаной на уровне ребер мужчины. Деревянный клинок бил по нагруднику самурая, оставляя вмятины на металле. С губ мужчины слетел влажный выдох, и он упал на колени, схватившись за бок и скривив от боли лицо. Хиро стоял над ним, подняв меч над головой, чтобы нанести удар, который мог бы стать смертельным.

Самурай поднял руку, сдаваясь.

– Сдаюсь, мой господин, – прохрипел он. – Сдаюсь.

Аплодисменты Ичизо смешались с аплодисментами слуг и четырех других спарринг-партнеров Хиро, которые, скрючившись от боли, болтались у стен додзё – помещения для тренировок. Их даймё отрабатывал удары на людях уже почти час. Ичизо слонялся снаружи, прислушиваясь к резким крикам и хрипу боли, пока, наконец, не потерял терпение и не зашел в надежде поговорить с лордом клана.

Хиро помог своему противнику подняться на ноги и, заметив Ичизо среди свиты, вопросительно приподнял бровь. Даймё сражался без доспехов. Его мускулистое тело блестело от пота в угасающем свете. Длинные черные волосы были зачесаны назад и собраны в хвост, свисавший темной рекой на грудь. Короткий шрам от прокола повредил тугую грудную мышцу над сердцем. Еще несколько дюймов – и он не избежал бы смерти. На правом плече – испорченная татуировка тигра, а металлическая муфта, закрепленная вокруг бицепса, прикрывала стык между телом и протезом, подаренным ему Гильдией. На Ичизо зрелище произвело неприятное впечатление – плоть в сочетании с машиной, – слишком похоже на лотосмена, на его взгляд.

Сёгун Йоритомо всегда держался на расстоянии от производителей чи – чи-монгеров. И четко соблюдал границу между троном и Гильдией. Но Хиро, казалось, объединился с ними без долгих раздумий. Ичизо знал, что лотосмены пообещали его двоюродному брату большую власть, знал, как много зависит от этого союза между Хиро и леди Аишей, и знал, что станет со страной, если кланы начнут гражданскую войну. И всё же беспокойство по поводу этого открытого союза с Гильдией росло с каждым днем – это волновало его даже больше, чем угроза со стороны повстанцев Кагэ, прячущихся среди теней, и больше, чем Танцующая с бурей, провоцирующая недовольство на севере. И он задавался вопросом, какую цену даймё готов заплатить за трон.

И всё же Хиро был его двоюродным братом. Его кровь. Его господин. Думать об этом…

– Хочешь поговорить со мной, Ичизо-сан?

Хиро бросил боккен на пол, и деревянный меч с резким грохотом ударился о доски. Тут же поспешил подойти слуга с чашей почти чистой воды и застыл рядом со своим господином.

– Ничего важного, мой господин. – Ичизо поклонился. – Я не должен был прерывать твою тренировку. Это может подождать.

– Что ж, ты уже прервал. Поэтому давай попробуем убить двух зайцев сразу.

Даймё указал на ряд деревянных катан, манекенов, одетых в тренировочные доспехи. На губах заиграла легкая улыбка.

– Боюсь, что я соперник не твоего уровня, мой господин, – сказал Ичизо.

– И когда это тебя это останавливало? – усмехнулся Хиро.

– О-хо-хо, – усмехнулся Ичизо в ответ. – Помню, я победил тебя как минимум раз или два.

– Тогда сделай это в третий. Или ты размягчился в мантии магистрата, которую я на тебя надел?

Ичизо поклонился с кривой улыбкой, подошел к одной из деревянных фигур и натянул тренировочную броню. Слуга поправил и застегнул ее. Пока Ичизо одевался – тяжелые рукавицы, нагрудник, шлем с капюшоном, – Хиро потягивал воду. Он наблюдал, как его кузен испробовал полдюжины тренировочных клинков, прежде чем нашел тот, который его устроил. Наконец, лорд-магистрат был готов к схватке и поднял меч в знак приветствия. Даймё отдал чашку другому слуге, перекинул хвост через плечо и взмахнул новым боккеном, который держал в металлическом протезе.

– Защищайся, – прошипел Хиро.

Даймё быстро двигался по комнате, и его шаги эхом неслись от пола до высокого потолка. Он обрушил меч на голову лорда-магистрата. Ичизо парировал удар, от которого у него задрожали запястья, и отбил его под жужжание протеза Хиро. Пинок ногой в грудь заставил его отступить, шипя и кашляя. Глаза он открыл как раз вовремя, чтобы отразить новый град ударов клинка Хиро – в лицо, грудь, живот.

Он снова отступил, пораженный жестокостью нападения. Хиро улыбнулся, глядя на него поверх лезвия и ожидая встречной атаки.

– Итак, – сказал он, – говори.

Ичизо сделал один выпад, второй, но Хиро с отработанной легкостью парировал оба, от резких звуков дерева, бьющего по дереву, в ушах стоял звон.

– Это неважно, мой господин.

Удар. Защита. Выпад.

– Да говори уже, – сказал Хиро, танцуя. – Мне кажется, я в последнее время вообще ни о чем не говорю, а только обсуждаю свадебные планы. – Удар. – Да министров, которым нельзя позволить сидеть с магистратами в приемной из-за старых обид. – Ложный выпад. – Да о том, что будет бо́льшим оскорблением присутствующих членов Гильдии: подать им еду и питье, которые они считают нечистыми, или вообще ничего не подавать.

– Сочувствую, кузен. – Ичизо уклонился от удара по косой, нацеленного ему в голову, и отступил, чтобы передохнуть. – Полагаю, что у власти над всей страной есть свои недостатки. Но свадьба, по крайней мере, быстро закончится.

Ложный выпад. Маневр. Выпад.

– Хай. – Кивнул Хиро. – Даже все о́ни из преисподней не смогут уже ничего остановить.

– А тебе бы этого хотелось?

Хиро нанес удар, зафиксировал острие на плече Ичизо и снова пнул его в грудь. Тот отлетел назад, держа клинок в полузащите, но даймё не стал давить.

– Давай, – сказал Хиро, легко дыша и разминая свою железную руку. – Выкладывай что хотел. Твои интриги как минимум приятно развлекут меня.

Ичизо отмахнулся от просьбы одной рукой, пот заливал ему глаза.

– Боюсь, это пустяк, великий господин.

– Пустяк. Значит, речь о твоей пленнице…

Ичизо почувствовал, как его желудок скрутило. Он рискнул взглянуть на слуг. На другого самурая. Невеселая улыбка скривила губы Хиро, и он отпустил свиту взмахом клинка. Люди с низкими поклонами покинули комнату, спарринг-партнеры выглядели особенно благодарными. В додзё воцарилась тишина, нарушаемая только воробьями, задыхающимися в садах снаружи, скрипом досок под ногами и громкими вздохами Ичизо, от которых горели легкие.

Лорд-магистрат прокашлялся. Тяжело сглотнул.

– Ты знаешь…

– Ты бы удивился, сколько Гильдия знает о том, что происходит в этом дворце.

Ичизо взглянул на паука-дрона, сидевшего наверху, на перилах антресоли. Проклятый кроваво-красный глаз всё видел и всё фиксировал.

– Тебе это не нравится?

Взгляд Хиро был так же тверд, как и его протез. Так же холоден. Так же безжизнен. Ичизо поискал на лице своего кузена хоть что-то, что напомнило бы ему о мальчике, с которым он играл в солдатики в поместьях своего отца: размахивая игрушечными деревянными боккенами, они уничтожали воображаемые легионы врагов Шимы. О том мальчике, который всегда улыбался, всегда смеялся.

Сто лет назад.

– Мне это не нравится, – сказал Хиро.

– Она красивая, кузен. Как первый цветок после долгой зимы.

– Она опасна. Я просил тебя допросить этих девушек, Ичизо, а не спать с ними. Ты меня, видимо, плохо понял. Ее хозяйка – чистейший яд. Кто знает, как далеко распространилась ее зараза?

– Убийца Йоритомо пыталась убить и эту девушку. Резала ее на куски и чуть не пробила ей голову. Этого не могло произойти, если бы они были союзниками. Я не дурак, Хиро.

– Уверен? А что говорит твоя красавица, когда лежит ночью в твоих объятиях? Что любит тебя? – Хиро взмахнул клинком в своей железной руке и зашипел пальцами, барабаня по рукояти. – Предательство женщины ранит до глубины души, кузен.

– Не все они лгуньи, Хиро. Не все притворяются.

– Чего ты хочешь от меня?

– Свободы для Мичи-чан. Под мое поручительство. Она хочет увидеть свою хозяйку…

– Мы уже говорили об этом раньше.

Дыхание восстановилось, и Ичизо нанес удар без предупреждения, едва не попав в лицо Хиро. Даймё атаковал свирепо, без улыбки на губах, и обрушивал деревянный меч снова и снова, пока Ичизо не отступил.

– Упорство – одна из моих сильных сторон, мой господин, – ухмыльнулся он, задыхаясь.

– Ты просишь невозможного, лорд-магистрат.

– Я бы считал это личной услугой, даймё. – Ичизо умоляюще посмотрел на кузена. – Родственнику, который бежал с тобой, когда мертвые земли в провинции Блэкстоун еще были полями лотоса, и который всегда позволял бить его боккеном.

– Позволял бить?

Хиро невольно рассмеялся, вполне искренне. На короткое время с него спала маска даймё и железного самурая, и остался только мальчик – тот, которого всегда знал Ичизо. Мальчик, с которым он вырос. Мальчик, которому он доверял.

– Лорд Идзанаги поразил бы тебя за то, что ты такой ублюдок и лжец, кузен, – усмехнулся Хиро.

– Пожалуйста, кузен. – Ичизо подошел ближе, и его улыбка постепенно исчезла. – О милосердном правлении можно сказать многое.

Хиро погладил бородку и глубоко вздохнул. С минуту он стоял молча, неподвижно, как окружающие их манекены. Сине-черный дым окутывал его лоб, превращая глаза в темно-зеленые листья лотоса. Когда он наконец заговорил, его голос разнесся по додзё холодно и жестко, словно нож, вонзившийся в спину Ичизо.

– Те мальчики, о которых ты говорил, теперь мужчины, Ичизо-сан. Те дни, о которых ты говорил, прошли. Лучше забыть, что они когда-либо были, и помнить, кто ты есть сейчас.

– Я – влюбленный мужчина, кузен.

Ичизо умоляюще посмотрел на Хиро.

– Конечно же, ты помнишь, как это бывает.

Без звука Хиро поднял клинок и атаковал так быстро, что Ичизо это показалось невозможным. Хиро нанес ему еще один удар по плечу и в следующую же секунду разнес его меч вдребезги своими металлическими бесчувственными пальцами. Затем, зайдя сзади, даймё обрушил боккен на спину с такой силой, что раскололось лезвие и разлетелось осколками по комнате вместе с брызгами слюны. Ичизо закричал и, споткнувшись, упал на колени.

Лорд-магистрат перекатился на спину, вздрагивая и задыхаясь, и поднял вверх пустую ладонь в знак капитуляции. Его даймё стоял над ним, сжимая разбитый клинок в своей железной руке. И голос его был холоден, как могила.

– Я помню, что значит быть влюбленным, кузен.

Хиро с грохотом швырнул сломанный меч на пол, поднял железные пальцы и сжал их в жесткий, шипящий кулак.

– Каждый божий день.

* * *

– Интересно, что бы ты сказала, если бы я попросил тебя выйти за меня замуж?

Они лежали на скомканных простынях, переплетясь руками и ногами. На коже медленно высыхал пот. Волосы Мичи стекали по щекам, голова лежала у него на груди, почти убаюканная колыбельной, которую отстукивало его сердце. Но после этих слов Мичи полностью проснулась. Приподнялась на локте, уставилась на гадюку, лежащую рядом с ней в постели, и недоверчиво спросила:

– Что?

Ичизо смотрел в потолок, положив одну руку под голову, а другой обнимая ее за плечо. Их тела были плотно прижаты друг к другу: изгибы ее бедер и груди, нога, перекинутая через его бедро – всё напоминало кусочки пазла, которые идеально подошли к его телу.

Так все мужчины и женщины соединяются, глупая девчонка…

– Я сказал, что мне интересно, что бы ты ответила, если бы я попросил тебя выйти за меня замуж.

Она медленно моргнула.

– Ты просишь меня выйти за тебя замуж?

– Нет, – улыбнулся он. – Мне просто интересно, что бы ты сказала.

– Я бы сказала, что ты сошел с ума, мой господин, – усмехнулась она, прижавшись головой к его груди. – Я бы сказал, что ты знаешь меня слишком мало. Я бы сказала, что лотос, который ты курил, должно быть, действительно исключительного качества, и попросила бы тебя поделиться со мной косячком.

Он тихо усмехнулся.

– Именно так я и подумал.

– Хорошо, что не спросил.

Ичизо на мгновение замолчал, и в его голосе стало проявляться недовольство.

– Что ты имеешь в виду, говоря, что я тебя не знаю? Я знаю тебя с прошлого весеннего фестиваля.

– Узнал меня после одного взгляда через заполненную толпой комнату и трехминутного разговора о поэзии?

– Я знал, что ты красивая. Воспитанная. Обладаешь острым умом и романтической душой.

– Да неужели? Значит, я романтик?

– Поэзия не отзывается в каменном сердце, Мичи-чан.

Она помолчала, водя одним пальцем по мышцам внизу живота, которые напоминали пейзаж с твердыми предгорьями и глубокими долинами. И тысячью мурашек, бегущих по коже.

– А почему бы нам не пожениться? – Теперь Ичизо действительно нахмурился, осторожно убрал ее голову с груди и приподнялся, чтобы посмотреть ей в глаза. – Я знаю тебя лучше, чем Хиро знает леди Аишу, а они собираются пожениться.

– Чтобы страна не погрузилась в хаос, – ответила Мичи. – Чтобы возродить династию, которая правит уже два века. Не думаю, что империя рухнет или чудесным образом возродится к жизни, если мы придадим официальный статус нашей маленькой интрижке, мой господин. Не говоря уже о трудностях, с которыми мы можем столкнуться, втискивая наших гостей в эту приятную маленькую тюремную камеру.

– Интрижка? – Он моргнул. – Вот, значит, как ты думаешь обо мне…

– Лучше это, чем альтернатива.

– Какая? Что я тебя правда люблю?

Она пристально посмотрела ему в глаза, наблюдая за зрачками и пытаясь понять, что же ей делать.

– Ты всё еще веришь, что я участвовала в восстании Кагэ, – ответила она. – Это как если бы судья допрашивал подозреваемого. – Слегка улыбнулась: идеальное сочетание надежды и страха. – А в конце этой пьесы ты разобьешь мне сердце.

Настороженность в его глазах. Зрачки расширились. Страх? Подозрение? Она, несомненно, попала в точку…

– Я могу сказать то же самое о тебе.

Слишком много болтаешь, глупая девчонка. Слишком далеко зашла. Отступай. Быстро.

Она оттолкнула его от себя после долгого поцелуя, оседлала, прижала его запястья над головой, длинные темные волосы упали ей на лицо. Она наклонилась ближе, окутанная облаком аромата духов и свежего пота, и, чувствуя, как он двигается под ней, выдохнула эти слова нежно, касаясь своими губами его губ.

– Тогда скажи это, мой господин. Скажи, что ты мне не доверяешь. Скажи, что всё это ложь.

– Но это была бы самая большая ложь в мире, – прошептал он, поднимаясь, чтобы поцеловать ее, но она отклонилась назад, и он не смог дотянуться. – Я – весь твой, моя госпожа. В твоей власти. Проси что угодно. Задай любой вопрос, и я отвечу.

Его улыбка казалась искренной. В глазах она не видела скрытых намерений. Он был так хорош в этом.

Так хорош, что это пугает тебя.

– Значит, ты меня любишь?

Она пошевелила бедрами, простейший жест, который мог перевернуть целый мир. Он вздохнул вместе с ней, мышцы дрогнули, когда она надавила на его запястья и снова наклонилась, дыша ему в ухо.

– Правда меня любишь?

Ее губы прижались к его и подарили ему поцелуй, которого он жаждал, вздрагивая под ней.

– Я люблю тебя, – выдохнул он. – Да помогут мне боги, люблю.

Это не может быть правдой.

В ее голове зазвучал голос. Голос девушки, которая видела, как убивали ее семью на площади Дайякавы. Которая стала жесткой, холодной и свирепой среди теней Йиши. Которая жила только для того, чтобы освободить Аишу, не допустить свадьбы, разрушить планы Гильдии и превратить их в пепел. Которая ненавидела этого человека, его хозяев, всю империю со всем ее содержимым.

Это не может быть правдой.

Но пока они, обнявшись, лежали на шелковых простынях, пока его руки скользили по ее коже, пока его дыхание наполняло ее легкие, она почти забыла, кто она, откуда и зачем она здесь. Маленькая девочка из Дайякавы испарилась, выжженная огнем его прикосновений, жаром его кожи, пламенем его языка, и осталась только она – женщина, любимая и любящая, чистая, без шрамов и без страха под задыхающимся небом.

Это не может быть правдой.

Она почти забыла.

Это не…

Почти.

Это

…

25

Стимул

Кровь.

У него на когтях. На языке.

Буруу очнулся на черном стекле, ветер выл и заливал ему глаза и раны морскими брызгами, вызывая острое дезинфицирующее покалывание. На животе болела рана, и он полизал спутанный окровавленный мех, почувствовав облегчение от того, что порез оказался неглубоким. А вот с его металлическими крыльями дело обстояло хуже.

Куда хуже.

У него на плечах мертвой кучей лежали сломанные оси, которые скрежетали при движении, и изорванный брезент. Ремень и каркас защитили как минимум его глаза. Если бы он был – лишь плоть и кости, он ни за что бы не смог оказать сопротивление, нанести такой же сильный удар, какой получил сам, раздирать и рвать до самых костей, сцепившись с противником и падая с неба. И теперь обломки его фальшивых крыльев превратились в помеху, сломанный механизм, затрудняющий движение, лишенный прежней искусственной грации.

Он был слаб. Голоден. Вокруг него простирался остров из бесплодного камня, твердого, угольно-черного, как будто Сусано-о схватил горсть обсидиана и крепко сжал. На мысе возвышался странный шпиль из свернутого в спираль металла, двенадцать футов высотой, с двумя отрезками толстого железного троса, подсоединенного к сердечнику, которые тянулись по бурной воде.

И вдалеке Буруу почувствовал его запах: другой самец врезался в тот же выступ, что и он. Его тело было разорвано когтями задних лап от грудной клетки до бедер. Умирает? Будет мстить? Или до сих пор охвачен зовом плоти?

Запах самки все ещё висел облаком в сознании Буруу, но теперь был заглушен болью и запахом собственной крови. И в надвигающейся темноте, на фоне гула дождя и медного привкуса во рту, над грязью феромонов и эндорфинов всплыла одна мысль. И от этой мысли в груди у него сильно заныло – гораздо сильнее, чем от раны, нанесенной клювом или когтем.

Мысль о том, что он снова потерял себя.

Мысль о том, что он подвел ее.

Так же, как он подвел их.

ЮКИКО?

* * *

– Буруу!

Юкико выкрикнула его имя, резко выпрямившись на койке, насколько ей позволяли кожаные ремни на запястьях. На секунду ей показалось, будто она снова в Йиши: удивилась запаху соли в воздухе, отсутствию глицинии и горного ветра. А потом она вспомнила, где она, увидела во сне его облик и почувствовала прилив облегчения, такого глубокого, что чуть не расплакалась.

Он еще жив.

Она потянулась Кеннингом вовне, напрягаясь до предела, не обращая внимания на боль и нарастающую тошноту. Почувствовала небольшое теплое сияние Рыжика, почти тусклое в полудреме. Гайдзинов рядом с ней – как стаю светляков. Вдалеке она ощутила жар и форму самки арашиторы, кружащей среди ударов грома, которая светилась в ее сознании, словно фейерверк. Юкико чувствовала и холодное мерцание под ней, блеск чешуи под водой на глубине вечности. Но на краю она обнаружила только что очнувшееся тепло. Такое далекое, оно казалось просто пятном, почти невидимым, неосязаемым. Но она все равно его узнала.

Юкико направила свой голос в темноту и закричала так громко, как только могла.

Буруу!

Нет ответа. Ни малейшего подтверждения ее мыслей. Она прошептала молитву Кицунэ, умоляя девятихвостого лиса дать шанс Буруу. Закрыв глаза, она, скрепя сердце, потянулась внутрь, убрала стену, чтобы открыть себя полностью. Боль, огибая по дуге основание черепа, с треском пробивалась к вискам. Из носа закапало что-то теплое, липкое, соленое на вкус.

Здравствуйте?

Ничего, кроме волн тьмы, пустоты, воющего ветра.

Здравствуйте?

ЁКАЙ-КИН. ТЫ ЕЩЕ ЖИВА.

Голос самки был тих и доносился обрывками, будто она была на большом расстоянии и старалась перекричать вой ветра. Юкико вздохнула, почувствовав облегчение, которое могло снова вылиться в слезы благодарности.

Я жива, да.

ХОРОШО ПЛАВАЕШЬ.

Мне нужна ваша помощь.

ДЛЯ ЧЕГО?

Мой друг. Арашитора, с которым я прилетела. Он ранен. Можете ему помочь?

ПОМОЧЬ ЕМУ? ЗАЧЕМ?

Он такой же арашитора, как вы. Один из последних. Вы не можете просто бросить его умирать!

НЕПРАВИЛЬНО.

Пожалуйста!

Я ПРИЛЕТЕЛА СЮДА, ЧТОБЫ ИЗБЕЖАТЬ МАТЕРИНСТВА. А НЕ НЯНЬКАТЬСЯ С НОВОРОЖДЕННЫМ ДЕТЕНЫШЕМ, ПОКА ОН НЕ ВЫРАСТЕТ.

Вы прилетели сюда, чтобы никто не мог с вами спариться?

БОЛЬШЕ НИКОГДА В ЖИЗНИ, ДИТЯ ОБЕЗЬЯНЫ.

Разум ее пылал невыносимым жаром.

БОЛЬШЕ НИКОГДА.

Что ж, вы улетели не так уж далеко. Буруу почуял вас за несколько дней пути.

ЗДЕСЬ ВЕТЕР ДУЕТ НА ЮГ. НАСТОЯЩИЙ АРАШИТОРА НЕ ПОЛЕТИТ НА ЮГ.

А как же другой самец? Должно быть, он тоже вас учуял?

И ЧТО?

Так почему он напал на нас?

В ее голове раздался смех.

ОН САМЕЦ, ДИТЯ ОБЕЗЬЯНЫ.

Но теперь мой друг ранен. Он не умеет летать и не может охотиться.

И?

И я прошу вас помочь ему. Пожалуйста.

НЕТ.

Почему нет?

НЕ СОБИРАЮСЬ ПОМОГАТЬ ПРЕДАТЕЛЮ РОДА.

Его зовут Буруу.

У НЕГО НЕТ НИКАКИХ ПРАВ НА ИМЯ, ЁКАЙ-КИН.

…Ты его знаешь?

ЛУЧШЕ, ЧЕМ ТЫ.

Контакт прервался. На лбу остался след жгучей боли, как от удара хлыстом. Юкико вздрогнула, вытерла нос о плечо, размазав кровь по губам и подбородку. Голова болела так, будто по ней пинали, в ушах стоял металлический звон. Чувствовала Юкико себя совершенно ужасно. «Будто о́ни насрал в голове», – сказал бы ее отец. И мысль о нем захлестнула ее в темноте. На нее тяжестью наковальни обрушилась пятидневная усталость, угрожая скинуть в пропасть.

Не смей плакать.

Она думала о нем. Как он лежит на своей плите. На опухшем лице – корка пепла. Она вспомнила последние слова, которые он произнес, истекая кровью в ее объятиях в небе над Кигеном. Она искала ярость, но не нашла ничего и заплакала. Слезы текли по ресницам, затуманивая взгляд. Она закрыла глаза, будто это могло остановить их.

Инстинктивно она потянулась к Буруу – рефлекторное действие, как будто она может схватиться за него, если почувствует, что падает. Но она почти ничего не обнаружила – только крошечная капля мутного тепла в холоде, бескрайняя тьма там, где он был раньше, в которой плавали голодные рептилии. И эта стало последней соломинкой, которая ее сломила.

Она свернулась клубочком в темноте, как ребенок во чреве матери.

И зарыдала.

* * *

Из снов с рычащим ветром ее вырвал запах теплой каши и горячего чая. Но, когда Юкико проснулась, то поняла, что это бурчит от голода ее собственный желудок. Через крохотное окошко пробивался тусклый дневной свет, грязно-серый. У кровати сидел Пётр с металлическим подносом на коленях и пристально наблюдал за ней единственным здоровым глазом.

Она сморгнула песчинки с ресниц, и Пётр сказал что-то на своем рокочущем гортанном языке, протянул руки и набросил уваги ей на плечи, прикрыв обнаженную грудь. Юкико вздрогнула, щеки вспыхнули от воспоминания об ослепляющем возмущении, которое она почувствовала, когда он сдернул с нее тунику, обнажив татуировку и всё остальное.

Что, черт возьми, такого важного в картинке на моей коже?

Пётр убрал спутанные волосы с ее лица и протянул ложку с кашей. Несмотря на то что Юкико тревожил его взгляд и в голове всё еще тлели воспоминания об унижении, еда пахла восхитительно. Пустой желудок заурчал, и она проглотила свою гордость вместе с первой ложкой каши.

Когда она закончила, то подергала руками и ногами, затянутыми в ремни на запястьях и лодыжках, и красноречиво посмотрела на них.

– Можешь развязать меня?

– Он не может. – Пётр нахмурился и покачал головой. – Милая девушка.

– Куда меня отправят?

Пётр прикоснулся к ее щеке и заправил выбившиеся волосы за уши. Собрал посуду и миски, отставил их в сторону и откинулся на спинку стула. Сунув руку в белый халат, он достал свою трубку в форме рыбы и набил ее той же сухой коричневой травой.

– Лучше бы она не здесь. – Он покачал головой. – Лучше всего.

– Отпустите меня, пожалуйста. – Юкико снова потянула свои путы.

– Слишком поздно. – Он зажег трубку зажигалкой и выдохнул облако дыма. – Идет она, они.

– Что?

– Зрячные, – вздохнул он. – Зрячные.

– Как вы научились говорить на шиманском? – Юкико наклонила голову. – Были торговцем?

В его голосе зазвучали печаль и гнев.

– Заключенный.

Вместе с осознанием нахлынула и тошнота, и Юкико, наконец, поняла, почему мужчина был так враждебен, дал ей пощечину. Изуродованное лицо, ослепший глаз, искалеченная нога.

Самураи считали, что лучше совершить сеппуку, чем попасть в руки врага. Солдат-гайдзин, который оказался в плену, не заслужил даже презрения – тварь без чести и достоинства. Если Пётр воевал и был захвачен войсками сёгуната во время вторжения, она могла себе представить, через что ему пришлось пройти в руках ее соотечественников.

Этот человек казался полным ублюдком. Но пыток не заслуживал никто.

– Мне жаль, – пробормотала она.

– Жаль? – Гайдзин пыхнул трубкой, выдохнув бледно-серый дым. – Себя жалеть.

Он встал, дохромал до двери, вышел и закрыл ее за собой. Ветер завывал, как одинокая собака, как одинокий голос в темной глуши, ждущий рассвета, до которого целая жизнь.

Когда свет в коридоре выключили, Юкико наконец поняла, что она здесь абсолютно одинока. На нереальном острове из металла, посреди бескрайнего океана, в окружении людей, которые считают ее шпионкой, захватчиком, врагом. Она не имела понятия, где находится большая земля. Никто не знал, что она в беде. А если бы и знали, то не смогли бы найти.

У Юкико нет никого, кто мог бы ей помочь. Ни Буруу, который унес бы ее в безопасное место. Ни Кина, чтобы сделать механические крылья и вытащить ее отсюда. Ни Кагэ, ни отца, ни друзей. Она поняла, что, если кто и сможет помочь, так это только она сама. Но если она не сделает этого в ближайшее время, Буруу умрет от голода среди шторма. Никто не помешает свадьбе. Аишу поработят, чтобы узаконить статус Хиро, а страна просто сменит одного сёгуна на другого. Все, ради чего они работали, ради чего погиб ее отец, было напрасно.

Хватит сидеть в темноте и плакать, чтобы уснуть. Хватит ждать, пока грянет гром. Хватит ползать. Пора вставать и идти. Пора выбираться из этой ловушки любыми доступными способами.

Если она ничего не найдет, у нее, в конце концов, есть ногти.

Теплое пятно Буруу находилось где-то на севере, размытое расстоянием между ними. Каким-то образом ей придется выбраться на эти острова, отремонтировать его крылья. Она видела летающую машину на крыше комплекса, но понятия не имела, как ею управлять. На самку арашиторы она не надеялась. Что касается гайдзинов, то Данил и Катя явно видели в ней врага. Пётр ударил ее, сорвал с нее уваги, игнорируя ее попытки вырваться, и воспоминания об этом наполняли ее горьким, беспомощным возмущением.

Но ей всё равно требовался сообщник. В одиночестве у нее не было шанса ни выбраться из этой комнаты, ни спасти Буруу.

Лучшим вавриантом ей казался Ильич. Он был молод, не ладил ни с Данилом, ни с Петром, выглядел подчиненным, которого не особо ценили. И, конечно же, он спас ей жизнь, когда выловил из океана, рискуя собой ради нее. Наверняка у него доброе сердце. Добрая душа. Конечно, Юкико испытывала чувство вины, когда думала о том, что с ним может произойти, если обнаружится, что он помогает пленнице. Но она быстро подавила это чувство – слишком велики были ставки: не только ее жизнь, но и жизнь Буруу. Аиши. Всей Шимы.

Ей нужно вернуться. Надежда всё еще была. Если им удастся быстро выбраться отсюда, она еще может успеть в Киген вовремя, чтобы остановить свадьбу Хиро. И кроме того, если она не может довериться юноше, который нырнул в ледяной океан, полный морских драконов, чтобы спасти ее жизнь, то кому, черт возьми, она вообще может довериться?

Но он не говорит на шиманском языке. Как тогда он меня поймет?

Она вздохнула и закрыла глаза. Снова приоткрыла Кеннинг – совсем чуть-чуть, и осторожно вышла за пределы своей стены. Почувствовала рядом гайдзинов, мутно, нечетко. В голове, за глазами, поднималась боль, и она тихонько застонала.

Она вспомнила, как прикоснулась к разуму Йоритомо у Пылающих камней, как раздавила его силой своих мыслей. Но тогда был рядом отец, который помог ей, дополнив ее силу своей собственной. Что бы ни происходило с Кеннингом внутри нее, он становился всё мощнее. Юкико была уверена: теперь она сама сможет расправиться с кем угодно. И если не убьет их сразу, то определенно заставить истекать кровью.

Но сможет ли она говорить с ними?

Не причинять им вреда, а просто делать что-нибудь простое, например поговорить?

Но пока она даже не знала, с чего начать. Кеннинг был с ней с шести лет, казался ей совершенно естественным в детстве. Она просто пользовалась им, потому что никто никогда не запрещал. И она выросла, принимая этот дар как должное, как умение ходить или дышать. Но сейчас от него требовалось другое. Нечто непроверенное – здесь нужно было не просто переставлять ноги, одну за другой, а повернуть колесо. Не причинит ли она вред? Не убьет ли? Если она вложит слова в голову юноши, он может просто подумать, что сошел с ума.

Есть только один способ узнать.

Она потянулась к Кеннингу, нащупала разум Ильича среди кипучей бури мыслей окружавших ее гайдзинов. Но почти сразу поняла, что не может отличить один слепящий клубок от другого. Мысленное отражение каждого круглоглазого казалось почти идентичным. И даже если бы у нее получилось, она не знала, сможет ли спроецировать себя в их разум за пределами прямой видимости.

Пределы прямой видимости…

Рыжик.

Пес поднял голову, из пасти торчал кусок сыромятной кожи. Он лежал, свернувшись калачиком на одеяле, в комнате Его Мальчика. Хвост завилял.

девочка!

Рыжик, сможешь кое-что сделать для меня?

попробую я хороший пес!

Найди Своего Мальчика.

еда!?

Я принесу тебе еды, да.

Рыжик вскочил с одеяла, и она проскользнула в гладкое, как стекло, пространство за его глазами. Это напомнило ей детство в бамбуковом лесу, когда она и ее брат Сатору проникали в голову своего старого пса – настоящего Буруу, который умер, защищая их от голодного волка.

Она почувствовала небольшое рассогласование между движениями собаки и собственным неподвижным телом, волну запахов, чистоту звука. Во чреве здания грохотали машины, шторм завывал так яростно, что сотрясался фундамент. Безжалостное море било по железным опорам, будто желало смыть всё это со своей поверхности, не оставив ничего, кроме ржавого металла и чистых, белоснежных костей, которые опустятся на самое дно и вряд ли снова увидят солнечный свет.

Рыжик пробежал по коридорам, мимо большой комнаты со столами и десятками стульев, в воздухе витал запах еды. Потом через то, что показалось Юкико бараками: двухъярусные кровати и сильный затхлый запах, явно мужской. Рыжик попытался выбраться на крышу, но проход был закрыт и в нем не нашлось откидной створки для собаки. Рыжик развернулся и спустился на три этажа ниже, выскользнул в широкий коридор и, наконец, остановился перед парой тяжелых, слегка приоткрытых дверей. Пес заскулил и забегал туда-сюда, прижав уши к голове.

Что случилось?

сюда нельзя!

Почему?

шумное место плохое место!

Твой Мальчик внутри?

Рыжик понюхал воздух, бетонный пол.

да!

Давай посмотрим. Ты слишком умен, чтобы они тебя поймали.

Неуверенный, но очень довольный ее лестью, пес пробрался в помещение, похожее на огромную котельную. Десятки мужчин в грязных красных комбинезонах работали над огромной системой кабелей и клапанов, отлитых из железа в смазке. С потолка, из отверстий в металле, спускались громадные сверкающие стеклянные спирали для подключения к нескольким странным, изогнутым механизмам, покрытым целой паутиной из непонятных элементов управления, тугими связками медных и стеклянных цилиндров, наполненных густым раствором цвета мочи. Гром сотрясал стены, и аппараты дрожали в кронштейнах. Пока Юкико смотрела, потолок запульсировал вспышкой молнии, стеклянные спирали наполнились ослепляющим бело-голубым светом, который плясал, отражаясь в зеркальных линзах очков гайдзинов. Каждый шар в каждой розетке на мгновение стал ярче, и она почувствовала, как вздымается шерсть Рыжика в потрескивающем воздухе.

Помещение заполнилось глухим чмокающим шипением, и, когда необработанный ток образовал дугу и, танцуя, побежал вниз по медным катушкам, в цилиндры с желтой жидкостью, Рыжик съежился. Юкико стало стыдно, что она обманом заманила собаку в ситуацию, которой та так явно боялась, но мысль о Буруу отбросила все ее недобрые предчувствия. Мужчины кричали, бросали друг другу переключатели, зажимали тросы. Когда свет померк, в помещение вкатились приземистые металлические тележки, и гайдзины переместили стеклянные емкости на скрипучие железные рельсы. Раствор внутри сменил цвет на люминесцентный сине-белый, на стекле образовался иней конденсата. В воздухе густым туманом витал запах озона, а пронзительный визг постепенно затихал.

Ловят небо…

держат в банках так глупо нельзя есть небо!

Давай найдем Твоего Мальчика.

сюда нельзя!

Пожалуйста, Рыжик.

они кричат на меня они бьют!

Пожалуйста.

Он заскулил.

не следует быть плохим псом!

Рыжик….

иду сейчас я хороший пес!

Рыжик повернулся, чтобы уйти. Юкико снова подумала о Буруу, истекающем кровью и умирающем от голода среди шторма. Ее лучший в мире друг. Ее брат. Он значит для нее больше, чем сама жизнь. И хотя чувство вины заставило ее вздрогнуть и дыхание перехватило, она отправилась внутрь Кеннинга и поняла, почему ей так трудно. Железо. Никаких уговоров тихим голосом или даже тонких манипуляций. Грубо и жестко; подавить волю, натянуть струны, как кукольник у дергающейся марионетки. В голове стучало так, будто она вот-вот лопнет, по губам текла теплая жидкость.

Рыжик. Делай, как я говорю.

Не просить. Отдавать приказы.

Пес еще раз тихонько взвыл и, поджав хвост, повиновался.

Он прокрался через генераторную под крики нескольких гайдзинов, которые пытались прогнать его. Юкико заметила, что ни у одного из рабочих нет ни нашивок на воротнике, ни шкур животных на плечах. Они были грязными и выглядели более неопрятно, чем Данил и сотоварищи. У некоторых на коже виднелись шрамы от ожогов.

Работая носом, пес пробрался на платформу из стальной сетки, в заросли труб и ярко-красных ручек клапанов. На стене висела большая картина, покрытая гайдзинской писаниной. Она напоминала паутину: центральный концентратор соединялся с меньшими узлами тонкими флуоресцентными проводами. На каждом помеченном символом узле был установлен маленький шар. В верхнем углу светилась тусклым бело-голубым светом одна лампочка, и флуоресцентный след вел обратно к центру паутины. По мере исчезновения статического электричества в помещении становилось темнее. Юкико заметила стилизованного морского дракона, который обвивал что-то похожее на компас в нижнем углу.

Это была карта.

Карта станции для ловли молний и окружающих ее пилонов.

Гайдзины собрались вокруг расположенного неподалеку блока управления, и один из них вскоре заметил Рыжика, стоявшего перед светящейся диаграммой. Появилась огромная фигура в форме – Юкико узнала в ней Данила, – раздался злобный рык. Рыжик прижался животом к полу. Сине-белый свет отражался на плоских самурайских шлемах на плечах большого человека.

говорил тебе теперь я плохой пес!

Мне жаль, Рыжик. Честное слово, мне жаль.

Данил поднял гаечный ключ и, снова зарычав, попытался бросить его в собаку. Из-за связки труб с мокрой шваброй в руках показался Ильич, на его щеке виднелся небольшой синяк. Данил отвесил юноше подзатыльник так, что с него слетели очки. Подняв их с решетки, Ильич схватил Рыжика за шкирку и потащил вниз по лестнице, ругая его на своем непонятном языке. Юкико ощущала стыд Рыжика, смутное негодование, смешанное с замешательством. Он не понимал, почему вел себя как очень плохой пес. Она чувствовала себя виноватой – тошнотворную жалость и беспокойство, ведь она превратила Кеннинг в нечто неправильное. Жестокое.

Юкико прервала контакт с Рыжиком, тяжело моргая и облизывая кровь, которая засохла на верхней губе. И неуверенно, вновь воспользовавшись глазами Рыжика, она потянулась, чтобы коснуться мыслей Ильича. Мигрень стала ужасной – как будто голову поместили в металлические тиски и сжали основание черепа. Юкико пришлось постараться, чтобы сохранить хватку и оставаться в пределах шума и света человеческого разума, совершенно непохожего на мысли зверей, в которых она плавала большую часть жизни.

Ильич протащил Рыжика через дренажное помещение, открыл двойные двери и пошел вверх по винтовой лестнице. Юкико пыталась заговорить у него в голове, составить слова, которые юноша мог понять, но они ускользали от нее, превращались в хаотичные звуки, пустой белый шум, и напоминали скорее трубы, падающие на мокрый пол.

Ильич остановился и, нахмурвишись, огляделся. Рыжик заскулил и вздыбил шерсть. Юкико чувствовала тревогу пса, его инстинкты подсказывали: что-то не так.

Она попыталась снова сформировать приветствие и передать его через Рыжика, но и эта попытка рухнула, как замок из песка, сочившегося между пальцев: получилась какая-то непонятная смесь из согласных, гласных и шипящих помех. Ильич наклонил голову набок, зажмурил глаза, зажал нос и выдохнул через рот, как будто у него заложило уши. Юкико отступила, задержавшись на грани его тепла, и он снова схватил Рыжика за шкирку и потащил его вверх по лестнице.

Это не работает. Я не могу подобрать слова.

Казалось, что конструкции в голове мальчика слишком отличались от ее собственных: как будто квадратные колышки пытались втиснуть в круглые отверстия. При общении с животными у нее никогда не было никаких проблем с языком. Но, может быть, потому, что животные на самом деле не говорили? Вдруг Кеннинг никогда не предназначался для общения с людьми?

Что еще можно сделать? Как ей преодолеть барьер между ними? Ей нужен был способ общения, понятный им обоим…

Она вспомнила, как Данил навис над ней, как скользнуло по ее татуировке лезвие катаны. Его глаза остановились на изображении, нанесенном на ее кожу, символе, который был ему понятен без слов.

«Китсуней. Сахмураи».

Вот оно.

Вот и ответ.

Не слова. Картинки.

Юкико сформировала образ и втолкнула его в сознание Ильича: это была она, тонущая в волнах, и он, ныряющий в бурлящую воду, чтобы спасти ее. Юноша откинулся на перила и прижал руку ко лбу. Юкико дала ему другое изображение: она и Буруу летят по чистому небу, и она обнимает тигра за шею. Она попыталась привнести в картинку эмоций – простое тепло дружбы и доверия.

Ильич попытался сохранить равновесие, заморгал, будто его ударили по лицу. Он отпустил Рыжика и посмотрел на лестницу вверху. Поднялся, медленно, осторожно. Рыжик наступал ему на пятки. Тяжелые шаги звенели по металлу, когда он достиг площадки и двинулся по коридору к комнате Юкико.

Ощущение было дезориентирующим, вызывающим тошноту. Вот юноша идет по коридору, рядом с ним – Рыжик. Она слышит их шаги ушами Ильича и в собственной голове. Поэтому она прервала полный контакт, открыла глаза, вытерла нос о плечо, как получилось, и прислонилась к стене. При этом Юкико показала юноше-гайдзину последнюю картинку: образ самой себя, беспомощной, напуганной и несчастной. Связанные запястья и умоляющие глаза, отчаянные и одинокие, которые смотрят на него как на единственную надежду.

Когда через несколько мгновений Ильич отворил дверь, он увидел именно это.

26

Следы на снегу

Джентльмен присел на колени на атласной подушке во главе длинного дубового стола. На его лакированной поверхности отражался потолок – крошечные звездочки на темном фоне мерцали так, как настоящим звездам и не снилось. Атмосферу питейного дома дополняла приятная музыка – дуэт котом и сямисэна, звуки которых летели сквозь стены, соревнуясь с рычанием генератора внизу.

Стол был накрыт на восемь человек: для каждого гостя предусмотрен набор посуды из тонкого фарфора, чашка для саке и льняная салфетка плотностью в тысячу нитей – всё белым, белее, чем снега Йиши. По правую руку от Джентльмена сидел его бухгалтер, Джимен. На остальных подушках расположились агенты якудза – сплошные мускулы, прищуренные взгляды и блестящая татуированная кожа. Пятеро мужчин и одна женщина, все обнажены до пояса и разрисованы от шеи до запястий красивыми, замысловатыми знаками. Целые картины, написанные на плоти величайшими мастерами Кигена.

Сэйми опустился на колени и сложил на них руки, рядом примостился Хида, потирая свое ухо, которое напоминало цветную капусту. В комнате стояла приятная осенняя прохлада, крепкий запах алкоголя скрывал вонь от пота и выхлопных газов. В эркерных окнах Сэйми видел горизонт с ночными тенями и силуэтами поставленных в доки неболётов, одиноких, словно забытые любовники.

И ни единого дуновения ветра.

– Братья. – Джимен оглядел комнату. – Джентльмен благодарит вас за то, что пришли.

Агенты все как один прикрыли кулаки ладонями и поклонились. Джентльмен кивнул в ответ, не сказав ни слова.

– Почему вы здесь? – спросил Джимен.

Якудза стали неуверенно переглядываться. Никто не издал ни звука.

Джентльмен выдержал долгую паузу, медленно дыша. В воздухе витали печальные звуки дуэта и застарелая вонь чи.

Он хлопнул в ладоши.

В комнату проскользнули полдюжины служанок с опущенными подведенными тушью глазами и раскрашенными лицами, бледными, как у голодных мертвецов. Розовые кимоно, барабанные банты тайко цвета грозовых облаков на талии, крошечные шажки, легкие, как дым. Нежные руки положили перед каждым агентом по две упаковки рисовой бумаги. Они были длинными, свернутыми в руло, их положили туда, куда и требовалось по правилам чайной церемонии. Закончив, девушки одновременно поклонились Джентльмену, а затем быстро покинули комнату, не отрывая глаз от пола.

– Откройте, – сказал Джимен.

Комната наполнилась шорохом рвущейся бумаги, и на пол полетели полупрозрачные полоски. Закончив, Сэйми уставился на подарки. В более толстой упаковке находился танто в коротких лакированных ножнах, с рукоятью, украшенной перламутровой инкрустацией. Во второй упаковке находился шестидюймовый железный напильник: ножовочный и совершенно обычный.

– Каждый из вас провалил задачу, поставленную нашим оябуном, – произнес Джимен голосом, в котором не было ни тени гнева, и оглядел комнату. – Каждого из вас ограбили эти мерзавцы, преследующие нас. Теперь у каждого из вас есть возможность искупить вину.

Джентльмен молчал. Просто скрестил руки и ждал, терпеливо, как ледяная глыба.

Сэйми и Хида переглянулись, затем взяли салфетки, чтобы завязать тугой узел из белоснежной ткани на верхней фаланге мизинца. Остальные агенты последовали их примеру. У некоторых уже не хватало части пальца, и они вязали узлы на втором суставе. Сэйми обнажил танто, глядя, как багровеет его ноготь. Комната наполнилась звоном – агенты достали клинки.

Все, кроме одного.

– Накаи-сан. – Джимен бросил холодный взгляд в сторону одного из мужчин. – В чем дело?

На Накаи смотрели и другие якудза. Он был на несколько лет старше остальных, а седеющие волосы собирал в тонкий пучок. Татуировки тускнели под воздействием неумолимого времени, превращаясь из черных в синие. Сухие мышцы, налитые кровью глаза и сероватый оттенок кожи свидетельствовали о том, что в последнее время он слишком сильно налегал на косяки. Он уставился на свою левую ладонь, на пустоту там, где должен быть мизинец, на безымянный палец с уже отсутствующей верхней фалангой. Он вытянул искалеченную руку в направлении Джентльмена.

– Оябун, – сказал он. – Я не смогу держать меч.

– Зачем тебе меч, – Джимен приподнял бровь, – в комнате, полной твоих собратьев?

– Здесь не нужен. – Он кивнул в сторону окна. – Там – нужен.

– На улице?

– Хай.

– На улицах, где дети играют среди теней, которых когда-то боялись? Где хватает двух маленьких говнюков, чтобы увидеть, как агент Детей Скорпиона отдает свое железо и убегает, поджав хвост? На этих улицах, Накаи-сан?

– Не говори так со мной, – зло выплюнул Накаи. – Ты, чертов бухгалтер. Счетовод. Ты ничего не знаешь о жизни в этом городе.

– Я знаю, что сейчас тебе стыдно. – Голос маленького человечка зазвучал мягко. Опасно. – И тебе было стыдно, когда ты отдал наши монеты детям.

– У него был железомёт. Что я должен…

Джентльмен, казалось, вообще не двигался. Накаи замолчал на полуслове и уставился, как недоумок, на рукоять танто, пронзившего его грудь. По животу текла тонкая струйка крови. Накаи судорожно вздохнул, закашлял, и его рот окрасился багрянцем. Сжимая рукоять, он с бульканьем рухнул на стол. По полированному дереву растекалась кровь. Запах мочи смешался с запахом пота и дыма.

– Ты должен был это сделать, Накаи-сан. – Джентльмен вытер уже чистые руки салфеткой. – Это послужит всем вам хорошим уроком.

Накаи один раз дернулся и замер.

– Знайте, мне не стыдно ни за кого из вас. – Джентльмен оглядел комнату. – Но я честно говорю вам, что сейчас гордиться нечем.

Сэйми хлопнул ладонью по тарелке, растопырив пальцы. Одним быстрым движением он полностью отсек верхнюю фалангу мизинца. Остальные последовали его примеру. Алая кровь на белых тарелках казалась яркой, слишком яркой. Вскоре перед всеми лежали бледные обрубки обескровленного мяса. Затем каждый якудза поднял раненую руку, обернул салфеткой отрубленную фалангу и сжал пальцы в кулак. Сэйми посмотрел на тарелку и заметил, что его ноготь больше не багровый.

Джентльмен кивнул, поднял бутылку саке с подогреваемого подноса и налил себе. Он поднял рюмку и подождал, пока агенты сделают то же самое. Посмотрел каждому в глаза.

– За Детей Скорпиона! – рявкнул он.

– За Детей Скорпиона! – шесть раз раздалось в ответ.

Джентльмен и его команда опрокинули по рюмке и вернули их на место. Несколько человек обменялись тревожными взглядами, но заговорить никто не решился. Наконец Хида, рыкнув, взял напильник и протянул его своему оябуну.

Джентльмен, который не улыбался до этого, улыбнулся ему.

– Хида?

– Зачем? – Хида переводил взгляд с оябуна на напильник и обратно.

– Собака. Собака для воров, брат.

– Откуда они знают, по какому маршруту мы понесем монеты? – Сэйми пытался скрыть в голосе боль от покалеченной руки, стиснув желтые пеньки, которые он называл зубами. – Мы сами не знаем, как пойдем, но они бьют нас четыре ночи подряд.

– Они не бьют по тайникам, – произнес здоровяк с рябым лицом по имени Бао. – Они бьют нас, когда мы двигаемся. Они нападают внезапно, как нефритовая гадюка. Как паук из преисподней.

– Кто-то из наших? – агент Гейсу высказала ужасную мысль, которую мужчины боялись озвучить. – Предатель?

– Невозможно, – последовали глухие ответы. – Немыслимо.

– Тогда как они это делают? – Сэйми хлопнул здоровой рукой по дереву.

В комнате зашумели, каждый выдвигал свою теорию. Но тут заговорил Джентльмен, и его голос отсек шум, как танто фаланги пальцев.

– Мы спросим их, когда поймаем.

– Как? – Хида все еще держал напильник в руке, глядя на оябуна.

– Следы на снегу, брат мой.

Джентльмен снова улыбнулся.

– Следы на снегу.

27

Гора костей

Кровь на губах Даичи пузырилась пеной, розовой, как гиацинты на западных склонах. Он стонал, по телу пробегали судороги. Пульс слабел, и постепенно угасал свет в глазах.

Старая Мари перерезала ремешки его смятого нагрудника, отделила железо и разрезала уваги. Кожа Даичи была в синяках, от ключицы до живота. Ее руки были залиты кровью, волосы растрепались и клочьями свисали с лица. Пронзительным дрожащим голосом она закричала на Кагэ, собравшихся вокруг:

– Кто здесь ничем не занят, вон из этой проклятой комнаты!

Она развернулась к девушке помоложе.

– Сьюки, принеси еще фонарей из соседнего дома. Эйко, нам нужен кипяток, мне плевать, как ты его достанешь, но побыстрее. И кто-нибудь, принесите мне лотоса, ради Аматэрасу!

Даичи скрутило от боли. Он закашлялся, в воздух вокруг полетела кровавая пена. Рана была глубокой, и Мари знала: они мало что могут сделать. Несколько мужчин удерживали Даичи, когда она наклонилась над ним, надавливая на ребра. Она чувствовала, как движутся и трещат кости, и требовала больше света.

– Он умрет?

Каори стояла рядом, несчастная, дрожащая. Шрам на лице прикрывала мокрая челка. Глаза цвета стали были красными от ярости и горя. Видеть его таким…

– Он не умрет, – сказала Мари. – Не умрет, если я смогу помочь.

Но она не могла. И она это знала. Даичи уже был на полпути к Горе Костей. С каждым вздохом изо рта у него вытекала кровь, образуя лужицу у головы. Он с трудом дышал, и дыхание его становилось всё реже, а давление неуклонно падало с каждым ударом сердца.

Молиться надо было только о том, чтобы он ушел без боли.

– Да где же лотос? – закричала Мари.

Она услышала шум на веранде, снаружи раздавались гневные выкрики. Каори подняла глаза, сжав челюсти и нахмурившись, как сам Энма-о, когда в комнату ворвался промокший до костей Кин. За ним шла высокая стройная девушка с темно-карими глазами и темными, едва отросшими волосами. Ее губы были цвета завядшей розы, такие полные, что казалось, будто кто-то поместил их в манжету. Она была босой, одета в поношенные хакама и грязную уваги с дырой на спине для серебристого шара, из которого торчали хромированные конечности инсектоида, свернувшиеся за ее спиной.

В дверях собралась стайка зевак – они мрачно смотрели и что-то бормотали.

– Мари, ты знаешь Аянэ, – сказал Кин.

– О Боги… – вздохнула старуха.

– Что это значит? – прошипела Каори. – Как ты выбралась из камеры?

– Она здесь, чтобы помочь, Каори, – ответил Кин.

Лже-особь подошла к залитому кровью столу и осмотрела тело Даичи. Приподняв одно из его век, она прижала два пальца к горлу и наклонилась ближе, чтобы услышать хриплое дыхание в легких. Старик закашлялся, забрызгав ей лицо кровью. Она встала, повернулась к Кину и моргнула. Дважды.

– Его легкое разрушено. Он скоро умрет.

– Именем всех богов на небесах, гильдиец, ты сошел с ума? – Каори по-прежнему смотрела на Кина с возмущением в глазах. – Ты что, серьезно думаешь, что я позволю этой проклятой уродке лечить моего отца?

– Вы бы предпочли, чтобы он умер? – спросил Кин.

– Это безумие. Ты что, будешь прокладывать кабели в его теле? Подключишь его к одному из этих проклятых мехабаков? Я лучше похороню вас обоих рядом с ним.

– Что с тобой? – Кин хлопнул руками по столу. – Она собирается спасти ему жизнь, а ты ей угрожаешь? – Он впился взглядом в лица, заглядывающие в окна. – Разве не вы собирались освободить этот остров? Ты должна быть выше этого!

Каори подошла к Кину. Ее лицо находилось в нескольких дюймах от его.

– Если бы не ваши проклятые машины, ничего бы этого не случилось!

– Это случилось из-за ваших людей! Сюрикеномёты испортили специально, Каори!

– Вы теряете время, – голос Аянэ прозвучал тихо, как шелест шелка, но при этом резко, как стрекот конечностей у нее на спине. – При всём уважении, у этого человека осталось очень мало шансов. Если мы ничего не сделаем сейчас, он умрет. Ему точно не станет хуже, если вы разрешите мне попробовать спасти его.

Кин провел рукой по черепу и с вызовом встретил взгляд Каори.

– Что скажешь, Каори? Доверишься Аянэ или будешь смотреть, как умирает твой отец?

Взгляд Каори переместился на отца. Он почти перестал бороться, дыхание было поверхностным, с трудом вырывающимся сквозь окровавленные зубы. От страха на лбу и в уголках рта пролегли глубокие морщины. Сжатые пальцы, стиснутые челюсти. Каори посмотрела на Аянэ, секунды тянулись как минуты, как часы, как дни, пока, наконец, Даичи снова не начал кашлять, и кашель сотрясал всё его тело, окрашивая губы кровью. Каори опустилась на колени рядом с отцом и сжала его руку. На ее глаза навернулись слезы.

– Ты действительно можешь спасти его, девочка?

На спине Аянэ начали по парам раскручиваться хромированные руки, блестящие в свете фонаря. Она напоминала павлина, распускающего хвост. Она коснулась крови, забрызгавшей ей лицо, размазав ее между пальцами, как бы смакуя ощущение.

– Я могу спасти его.

Каори вздохнула.

Кивнула один раз.

– Тогда сделай это.

28

Движущиеся картинки

В словах есть сила.

Слова заставляют нас смеяться и плакать. Есть слова, с которых нужно начать, и слова, которыми нужно закончить. Слова, которые захватывают наши сердца, заставляя их сжиматься. Слова, от которых бегут мурашки по коже. Слова так прекрасны. Они формируют нас, навсегда меняют нас, живут в нас до тех пор, пока мы дышим и произносим их. А есть забытые слова. Убивающие слова.

Великие и пугающие, ужасные слова. Это слова Истины.

А еще есть картинки.

Сначала всё происходило медленно. Сидя напротив Ильича на металлической койке, Юкико запихивала образы в его сознание и ожидала, пока он сформирует свои неуклюжие ответы. Он широко распахнул глаза, от удивления раскрыл рот. И хотя Ильич понятия не имел, как всё это происходит, он, похоже, был настолько увлечен процессом, что не стал тратить время на поиск объяснений.

Образы Ильича были мутными, расплывчатыми – как будто картины, нарисованные пальцем под дождем. Они растекались и обрывались по краям. А мысли Юкико, наоборот, сложными, полными света и цвета. Но в конце концов они достигли баланса, и она вскоре научилась извлекать достаточно смысла из образов гайдзина, понимать его намерения. Она старалась привнести эмоции в свои мысли, чтобы Ильич почувствовал себя другом, но понятия не имела, получается ли у нее.

Кровь из носа пошла почти сразу, как только они начали «беседу». Юкико потратила много времени в попытках объяснить, что не стоит об этом беспокоиться, поскольку на карту поставлены более важные вещи. Ее голова раскалывалась, построенная стена дрожала от напряжения, едва сдерживая огонь Кеннинга. Но что-то удерживало ее на месте, не давая разрушиться окончательно: нечто жесткое, яркое и отчаянное. Возможно, рожденное из страха за Буруу, заблудившегося в темноте, а возможно, ярость из-за собственной беспомощности и невозможности спасти его.

Юкико начала с того, что показала Ильичу изображение армий Шимы, которые отступали, паковались и улетали домой после смерти Йоритомо. Она пыталась донести, что война окончена. Она не была врагом, по крайней мере точно не для него.

В свою очередь молодой человек показал ей сожженные посевы и разрушенные дома. Солдаты гайдзинов, которых уничтожали под белыми флагами, лагеря для военнопленных, плачущих детей, которых затаскивали в улетающие неболёты и которых больше никто никогда не видел.

Она показала ему Йоритомо, убитого на Рыночной площади. Пустой трон.

Ильич ответил ей образом высокой женщины на каменном троне, мрачной и ужасной. У нее были светлые волосы и разные глаза, как у Кати – один черный, другой блестящий, словно розовый кварц. Она носила металлический костюм, ее плечи украшали черные перья, а голову – череп огромной птицы с устрашающим крючковатым клювом. У ее ног лежало двенадцать звезд, и она собирала их к себе на колени, одну за другой.

Он показал ей легионы суроволиких гайдзинов в шкурах огромных волков и медведей на плечах, с обнаженными мечами в руках. Флотилию кораблей, представляющих собой железные крепости, плывущие в штормовом море – их приводили в движение молниями, которые они ловили в небе.

И тут Ильич показал ей песочные часы, и песок в них почти закончился.

Поэтому Юкико закрыла тему войны, сосредоточившись на Буруу. Она сформировала картины великой охоты во время полета на «Сыне грома», показала ему, как они оказались в одиночестве в горах Йиши, как были в плену в Кигене и битву с самураями Йоритомо на арене. Увидев этот образ, Ильич посмотрел на нее как будто с восхищением, приоткрыв рот и водя пальцами по меху на плечах.

Он сформировал стилизованное изображение Юкико: в руках над головой катана, в волосах солнечный свет, и тысячи самураев преклонили колени у ее ног. Картина вышла довольно неуверенной.

Его брови вопросительно поднялись.

Она улыбнулась и покачала головой. Показала деревню Кагэ в горах: мирное место, она и Буруу лежат в пятнах солнечного света. Спокойная жизнь.

Тогда он нахмурился, как будто не совсем понял.

Юкико спроецировала изображение Буруу, распластанного на камнях и истекающего кровью. Стрелку компаса, указывающую на север, и пилон, который она видела возле Буруу во сне.

Ильич покачал головой, подтолкнул ей карту, как будто нарисованную детской рукой – вариант той, которую она видела на стене внизу. Десятки пилонов, разбросанных по островам вокруг станции ловли молний. Не все из них были связаны напрямую: большинство кабелей пролегали между несколькими башнями обратно к центральному узлу, как нити изогнутой паутины. Если она правильно поняла, Буруу оказался в ловушке на самом конце линий.

В нескольких милях отсюда.

Юкико использовала одно из его изображений: песочные часы, в которых заканчивается песок. Изображение еды. Скелет арашиторы на черных скалах.

Она протянула руку, натянув кожаные ремни на запястье и тщетно пытаясь дотронуться до него. Он, нахмурившись, взял ее ладонь. Она крепко сжала пальцы.

– Пожалуйста, – сказала она со слезами на глазах. – Пожалуйста.

Ильич вздохнул, взглянул на дверь позади себя. Избегая ее взгляда, он встал, посмотрел на Рыжика и строго произнес команду. Рыжик лежал и вилял хвостом.

– П-подожди. – Юкико села прямее и нахмурилась. – Куда ты идешь?

Гайдзин произнес несколько слов, подняв обе руки, словно призывая ее замолчать. Затем он повернулся и, вылетев из комнаты, закрыл за собой дверь.

Куда он пошел, Рыжик?

не знаю я остаюсь здесь я хороший пес!

Юкико слушала, как затихают в коридоре шаги Ильича. Она понятия не имела, убедила ли его, не знала о том, куда он идет: за припасами или чтобы сдать ее Данилу. Но впервые с тех пор, как она оказалась здесь, она осталась наедине с Рыжиком. Поэтому она не собиралась ждать, когда всё выяснится.

* * *

Рыжик перегрыз один из ремней, державших ее запястья, и догрызал второй, когда она услышала тихие шаги в коридоре. Она посмотрела на пса, который прервал свои труды: он приподнял одно ухо и завилял хвостом.

Это Ильич?

Он моргнул.

Твой мальчик? Это Твой Мальчик идет?

…нет!

Юкико натянула недогрызенный ремень и, в конце концов разорвав его, взялась за ремни на своих лодыжках. Шаги в коридоре стали громче. Юкико поднялась и спряталась в тени, когда ручка повернулась и дверь широко распахнулась.

В сумраке было видно, как кто-то вошел, и она набросилась на него, накинув простыню на голову и пнув под колени. Человек упал с приглушенным криком боли, завыли поршни. Юкико схватила устройство у него на поясе и вырвала его из кобуры. Человек снял скомканную тряпку со своего лица и повернулся к ней, и она узнала Петра, бледного как простыня, в которую она его завернула. Руки потянулись к потолку.

– Стоп! – Его единственный здоровый глаз остановился на устройстве в ее руке. – Не надо!

Юкико поняла: мужчина пьян. Запах спиртного изо рта и от кожи был настолько сильным, что она могла в нем купаться. Она направила устройство ему в голову, держа палец на, как она надеялась, спусковом крючке.

– Что ты здесь делаешь? – прорычала она.

– Пожалуйста. – Он кивнул в коридор. – Пожалуйста. Я хочу с тобой.

– Что? Чего ты хочешь со мной?

– Пользовать тебя. – Он облизнул губы, оглядывая ее с головы до пят. – Тело. Пользовать для тела.

– Мое тело?

Он протянул руки и положил ей на плечи, провел ими по ее груди. Юкико отступила на шаг, скривив губы от отвращения.

– Пожалуйста. – Пётр еще раз окинул ее взглядом и приложил палец к губам. – Хочу тебя. Пошли за мной. Мы должны идти.

– Больной ублюдок, – прорычала она.

– Больной? – Мужчина нахмурился. – Не болеть, это…

Она пнула его коленом в промежность, а локтем двинула в челюсть. Голова мотнулась у Петра на плечах, между рассеченными губами брызнула слюна и кровь, глаза закатились, и он с влажным стуком свалился на бетон. Рыжик спрыгнул с кровати и обнюхал лицо человека, облизывая его нос и с надеждой виляя хвостом.

убила?!

Нет, не убила.

Она помассировала ноющие костяшки пальцев и посмотрела на гайдзина с крайним презрением.

Хотя следовало бы. Проклятый извращенец. Он же мне в отцы годится.

Она быстро обыскала карманы Петра, обнаружила резную трубку в форме рыбы, мешочек со странными листьями, которые он курил, и кольцо с железными ключами. Она смотрела на странное оружие в руке, когда Рыжик услышал в коридоре шаги Ильича. Она встала и направила устройство в дверной проем, не зная, как ее помощник отреагирует, увидев своего товарища без сознания.

Ильич остановился на пороге, нахмурившись. Когда его глаза привыкли к полумраку, он увидел Юкико и устройство, зажатое в ее руках. Он приподнял бровь, и три сумки, которые он принес, упали на пол. Заметив, что Пётр упал рядом с Юкико, он с поднятыми руками двинулся вперед, присел и стал искать его пульс. Последовал поток бессмысленных слов, с шипением вылетающих сквозь стиснутые зубы, который Ильич сопровождал яростным жестикулированием.

Юкико вложила в его сознание картину, как Пётр пытался напасть на нее, лапал ее за грудь. Ильич замолчал, с беспокойством глядя на своего поверженного товарища. Он успокаивающе положил руку ей на плечо, но она уклонилась, и рука упала в пустоту. Он повернулся к принесенным сумкам, встал на колени и порылся в самой большой. Потом бросил Юкико грязный красный комбинезон, тяжелые ботинки и желтый резиновый дождевик. Она быстро надела комбинезон и дождевик (слишком большие для нее), села на кровать и застегнула ботинки (тоже слишком большие). Затем натянула на голову капюшон и как можно туже затянула завязки.

На плече у Ильича висело два мотка толстой веревки. Он снял одну и повесил ей на шею, поднял сумку и протянул – она была тяжелой и воняла сырой рыбой. Юкико догадалась, что это обед Буруу, и на мгновение почувствовала благодарность к этому странному юноше с потускневшими серебристыми глазами.

Она подошла и поцеловала его в щеку, стараясь не касаться пурпурного синяка. Его кожа была соленой и гладкой.

– Спасибо, Ильич, – сказала она.

Гайдзин мило улыбнулся ей, почесал шею и покраснел. Она наклонилась, чтобы погладить Рыжика, и позволила ему лизнуть ее в нос.

Ты останешься здесь, хорошо?

нельзя пойти с тобой!?

Нет, если ты не умеешь летать.

летел сюда!

Правда?

в домах на воде!

Домах?

так много, так громко!

– Юкико.

Услышав, как Ильич произнес ее имя, она вырвалась из головы Рыжика. Юноша кивнул в сторону двери и жестом велел ей следовать за ним.

До свидания, Рыжик. Я сожалею о том, что сделала раньше. Мне жаль, что тебе пришлось стать плохим.

Она нежно почесала ему за ушами.

Ты – хороший пес. Всегда.

ты тоже хорошая девочка!

Она мрачно улыбнулась.

Не так, чтобы очень.

Она поглубже натянула капюшон, чтобы прикрыть глаза, и последовала за гайдзином из своей камеры.

* * *

– Ты, должно быть, шутишь!

Рев шторма заглушил ее слова, а ветер унес их, чтобы утопить в косом дожде. Осторожно ступая, они поднялись по вспомогательной лестнице возле помещения водосбора, а оттуда – на крышу. Буря была такой сильной, что казалось, будто уже наступила ночь. Между ними плыла почти кромешная тьма, если не считать свечения грязного вольфрама.

Над головой катились черные тучи, гремел гром, вспыхивали молнии, освещая мир ледяным пламенем. Вокруг тянулись в небо медные шпили и уходили в темноту два кабеля толщиной с ее запястье. Она слышала рев океана внизу, грохот волн, разбивающихся о сооружение и сотрясающих его. Кабели гудели на ветру – звучала одинокая панихида металла под бой барабанов Райдзина.

Ильич засмеялся и протянул ей некое устройство, еще одно достал из шкафчика у основания молниелова. Юкико уставилась на вещицу, которую он ей дал, и у нее свело живот.

Это было твердое железо, скользкое от дождя и смазки. Вдоль крестовины, закрепленной с обеих сторон с помощью чего-то похожего на изогнутые рукоятки выстроились четыре резиновых колеса с желобами. К зажиму в нижней части крестовины крепился кожаный ремень, которым Ильич уже пристегивался. У Юкико было ужасное предчувствие, она будто знала, к чему это приведет, когда закрепляла свой. Буря вокруг неистовствовала. Юкико прислонилась к перилам, и ветер стал трепать ее, как игрушку. В шпиль над океаном на юге ударила молния и понеслась по кабелям до крыши здания. Юкико вздрогнула и закрыла глаза от бело-голубой вспышки, пронизывающей огромную машину у них за спиной. По коже побежали мурашки.

Ильич посмотрел на небо, потом взбежал на шпиль молниелова, пользуясь медными витками как лестницей. Он повесил устройство на двойной кабель, резиновое колесо с канавками плотно село на каждый. Одним плавным движением он оттолкнулся от башни и со свистом понесся вниз, на тридцать футов во тьму. Повиснув на ремне под крестовиной, он дотянулся до рукояток и начал крутить их. Устройство медленно покатилось обратно к башне. Ильич повернул рукоятки в другую сторону, как бы демонстрируя, что хитроумное устройство движется к Юкико, посмотрел на нее и улыбнулся.

Это летучая лиса.

Юкико прокричала сквозь ветер.

– Что случится, если в наши кабели попадет молния?

Он приподнял бровь в непонимании.

– Молния! – Она указала на небо, затем на железо и попыталась изобразить взрыв.

Ильич поднял палец вверх и вставил его в металлическую шпильку в передней части страховочного ремня. Без звука он выдернул шпильку и упал в темноту.

Юкико вскрикнула и потянулась к падающему гайдзину, хоть и понимала, что он далеко. Но, упав на пять футов, резиновый ремень натянулся, и Ильич резко остановился. Он протянул обе руки вверх и ухмыльнулся, болтаясь внизу как ветроловка.

– Ублюдок, – пробормотала Юкико.

Ильич поднялся вверх, перебирая руками по тросу веревке, оседлал кабель, зацепившись ногами, чтобы снова вставить шпильку.

Он помахал ей рукой и попытался перекричать ветер.

Юкико облизнула губы, почувствовала вкус свежей соли, чистого дождя. Костяшки пальцев на перилах побелели, сердце колотилось в груди, ее сильно затошнило. Молния снова пробежала по облакам. Юкико совершила ошибку, поглядев вниз. Черный океан рычал и ревел, отдаваясь грохотом в башнях высотой в двадцать футов. Но за долю секунды до того, как молния погасла и снова упало одеяло мрака, она увидела отблеск длинного змеевидного хвоста, рассекающего волны.

Морские драконы.

Протянув руку Кеннинга, она почувствовала их внизу. Гладкие, как полированная сталь, холодные, голодные и жестокие. Их форма была древней и вызывала в ней первобытный страх, гораздо более глубокий, чем мысль об ударе молнии в кабель или предстоящее путешествие. Ее разум инстинктивно отпрянул: ребенок запрыгнул в безопасную кровать к родителям.

Ее руки дрожали.

Но затем она представила Буруу, одинокого, истекающего кровью где-то там, в темноте. И она, стиснув зубы, схватила летучую лису, взобралась на шпиль молниелова и без единой мысли перекинула устройство через кабели.

Затаив дыхание и широко раскрыв глаза, она полетела в продуваемую всеми ветрами тьму.

29

Землекрушение

Иногда Хиро всё еще чувствовал свою руку.

Он просыпался глубокой ночью, обеспокоенный зудом или спазмом, тянулся к ней, но обнаруживал только матрас и скользящее прикосновение шелковых простыней. В темноте он ощупывал место, где должна была быть рука, пока не находил лишь оставшийся кусок плоти – сморщенные шрамы со швами, скрученный хрящевой узел плоти, усыпанный штыковыми креплениями. Ниже выступа плеча не осталось половины бицепса. И в тишине и покое Хиро представлял ее лицо и мечтал обо всех способах, которыми он изуродует его.

– Юкико.

Он выдохнул ее имя, будто это был ядовитый дым. И каждый раз, когда он просыпался из-за этого куска плоти, каждый раз, когда у него чесалась рука и он не мог ее почесать, он снова и снова чувствовал себя отравленным. Она была внутри него. Тяжелая инфекция на клеточном уровне. Незаживающая рана. Как шрамы от почерневшего пепла, уплывающего под его ногами. Как гул моторов, пронизывающий его до костей. Как рак.

Бронированный «Благословенный Свет», выбрасывающий черные клубы дыма, отчетливо вырисовывался темным силуэтом на картине с пейзажем пробуждающегося рассвета. Но вот на горизонте появилась Богиня Аматэрасу и зажгла небо. Хиро стоял на носу броненосца, в окружении полудюжины железных самураев, и восходящее солнце окрашивало их белоснежные доспехи в жертвенный красный. Даймё клана Тора сложил руки за спиной и глазами цвета моря смотрел на истерзанную землю провинции Джукай внизу.

На западе возвышались заснеженные хребты гор Тонан, и Хиро знал, что где-то среди этих пиков на неприступной высоте прячется Главдом – сердце Гильдии Лотоса в Шиме. Именно там два века назад и зародилась Гильдия, сразу после того, как Казумицу Первый сел на трон. Когда дзайбацу Тигра, Дракона, Феникса и Лиса начали поглощать кланы поменьше: кровь Сокола, Панды, Змея и их собратьев лилась рекой на пиру этой Четверки.

Много веков назад здесь вырастили первый урожай кровавого лотоса. Когда-то это был самый плодородный регион во всей империи. А теперь остались только покрытая пеплом земля да черный дым, вьющийся из трещин. Как будто великий художник в последние дни своей жизни написал пейзаж редчайшей красоты, а какой-то ревнивый любовник размазал по холсту горсти древесного угля толщиной в дюйм, которые сохли и раскалывались на полуденном солнце. На картах это место по-прежнему называлось провинцией Джукай, что означало «вечнозеленая». Но жители Шимы называли ее по-другому.

Пятно.

– Становится всё хуже, – Хиро взглянул на стоящего рядом с ним члена Гильдии. – Намного хуже.

Второй Бутон Кенсай отказался смотреть вниз. Взгляд его кроваво-красных глаз был прикован к испытательному полигону, лежавшему впереди. Восходящее солнце поцеловало безупречно гладкую металлическую щеку Второго Бутона, подкрасило золоченые черты юноши, изо рта которого тянулся пучок проводов дыхательного аппарата. Его массивный атмоскафандр извергал дым и издавал шипение при каждом вдохе. Тело монстра венчала голова ребенка.

– Как только запасы иночи будут восстановлены, всё нормализуется. – Голос Кенсая загрохотал прямо у Хиро над ухом. – Теперь вы понимаете, почему войну необходимо возобновить. Нам нужно больше заключенных, сёгун. Больше гайдзинов, чтобы кормить лотос. И больше земли, чтобы сажать его.

Хиро нахмурился, в голове его бродили мрачные мысли.

– А другого выхода нет? Некоторые…

– Нет. – Кенсай скрестил руки на груди. – Надо чем-то жертвовать. Лотос должен цвести.

– Меня беспокоит, что…

– Природа не знает милосердия. Кровь повергнутых утоляет жажду победителя. Это закон не только Гильдии. Таков путь всего на свете, сёгун.

– Не называй меня так.

– И почему бы нет?

– Потому что я не сёгун. Тот факт, что лорды двух кланов соизволили присутствовать на моей свадьбе, не гарантирует, что они присягнут на верность.

– Они преклонят колени перед вами, молодой лорд. Все они.

– А если нет? Как кланы будут сражаться с Кагэ или гайдзинами, если мы будем тратить силы на борьбу друг с другом? Вы хотите создать мне трон из костей моих соотечественников?

– Вам не нужно сражаться с другими кланами, сёгун. Всё, что им нужно, – сила, вокруг которой можно сплотиться. Знамя – великое и устрашающее настолько, чтобы встать и идти за ним.

Кенсай указал вдаль.

– И мы даем его вам.

Хиро посмотрел на испытательный полигон, выплывающий перед ними из пепельной дымки. Кузницы и плавильные заводы, окутанные смогом, торчали кровавыми пузырями за лесом из колючей проволоки. По ржавым рельсам катились поезда, везли железо и уголь из шахт Мидленда. Вились широкие дороги из черного гравия, утыканные сторожевыми вышками. На территории кипела бурная деятельность: в разных направлениях двигались фигуры в атмоскафандрах, сотни резаков мерцали, как звезды в давно потерянном небе. Ряд за рядом, словно солдаты на сборах, стояли бронированные машины высотой до пяти футов даже в состоянии покоя, с цепными изогнутыми пилами. У каждой по четыре опоры толщиной со ствол дерева и оболочка, отливающая желтым в свете палящего солнца. Сотни машин.

Хиро приподнял брови.

– Корчеватели-кусторезы?

– Кагэ свили гнезда в лесах Йиши, – сказал Кенсай. – Поэтому мы уничтожим все леса на своем пути.

Прищурившись, Хиро сквозь дымку попытался рассмотреть дальний край полигона. Вокруг гигантской тени были построены порталы и проходы. Горели дугой резаки. Над громадной конструкцией, плюясь ярко-синим пламенем, кружили лотосмены, сверкали молниями реактивные ранцы. Гильдийцы рядом с ней казались насекомыми – какой-то спящий гигант, покачивающий головой в туче москитов, слишком огромный, чтобы чувствовать их укусы. Три сотни футов в высоту, восемь лап, свернувшихся под раздутым металлическим животом, – паук в ожидании жертвы. Руки-пилы с зубьями в рост человека, поршни высотой с дом. По хребту извивались огромные трубы и пронзали небо острые лезвия. Звук двигателей напоминал гул землетрясения.

Машина. Колосс. Левиафан из железа и дыма – чернее черного.

Хиро удивленно уставился на конструкцию.

– Что это, во имя богов…

– Машина для уничтожения Кагэ.

Хиро вытер пепел с очков и уставился на металлического гиганта. Такое ему и не снилось. Неумолимая, грохочущая, отлитая из чугуна совершенно невероятная машина.

– У Теней есть флагман, – продолжил Кенсай. – Теперь есть и у нас. Наше творение – наш боевой клич, оно сплотит и объединит дзайбацу. Дракон, Феникс, Лис – все они достаточно умны, чтобы не выставлять армию против такой машины. Они встанут в строй, один за другим, а вы возглавите их. И приведете их в Йиши и выкорчуете каждое дерево, сокрушите каждый камень, пока у повстанцев не останется ни одного укрытия. Вы отомстите за своего господина и восстановите свою честь. Убьете нечистую и глупцов, которые следуют за ней.

Хиро облизнул губы и почувствовал вкус дыма чи. В горле возник кислый привкус адреналина. Хиро изо всех сил пытался сглотнуть.

– Это невероятно.

– Машина будет готова к походу через несколько недель. При ее приближении вся Шима содрогнется. Вы будете идти в авангарде, чтобы другие даймё не питали иллюзий относительно верности Гильдии. Мы закончим эту мелкую гражданскую войну и поставим задачи перед армиями кланов. Кагэ необходимо уничтожить. Эта нечистая мерзость должна сгореть.

За идеальной маской Кенсая Хиро почувствовал улыбку.

– А говорили, что не любите сюрпризов. – Он поклонился, прикрыв кулак ладонью. – Сёгун.

Хиро посмотрел на колосса из железа и дыма. Закрыл глаза, глубоко вдохнул, ощутил вкус чи на языке и зубах. Почувствовал, как зачесались пальцы на отсутствующей руке, а железная рука, которую они ему дали, задрожала от сострадания. Призрачное напоминание обо всём, что она отняла у него. Обещание, что и он отнимет у нее всё.

– У нее есть название? – спросил Хиро.

– Конечно.

Кенсай широко развел руки.

– Перед вами Землекрушитель.

* * *

Перед ними расстилалась серая, как море пепла, земля, окутанная темным дымом. При каждом шаге из-под ног вздымалось облако пара, кружилось вокруг лодыжек и повисало на плечах, как саван. Сквозь смог изо всех сил пытался прорваться рассвет, пронизывая холодный, словно зимний снег, воздух болезненно-серым лучом. Они находились где-то на востоке от бастиона Гильдии – Главдома, вглуби долин, где столетия назад был выращен первый урожай лотоса производственного сорта, после чего почва безвозвратно погибла.

Теперь Рюсаки понимал, почему это место называли Пятном.

Дыхательный аппарат капитана Кагэ забился и стал бесполезен, устройство камнем давило на лицо. Вчера вышел из строя внутренний механизм, и теперь только сетки фильтра сдерживали смертоносный дым. Он никогда не чувствовал себя таким грязным – будто искупался в сточной канаве и затем покатался по гниющим трупам. Каждый вдох отдавался болью, глаза за очками слезились черным, в горле пересохло, потрескались губы. Но он не осмеливался ни на секунду снять дыхательный аппарат, чтобы напиться. Даже чтобы просто глотнуть.

Он знал, что Гильдия построила свою фабрику здесь, в Пятне, именно по этой причине. Воздушные пути охраняли броненосцы, автомобильные и железные дороги всегда находились под наблюдением, а добраться сюда по суше – по мертвым землям – было фактически самоубийством. Солдат внутри него после недолгих колебаний признал: эти ублюдки предусмотрели всё.

– Как дела, ребята?

Рюсаки оглянулся на своих собратьев Кагэ и увидел, что Шинтаро и Джун выглядят ужасно. Лица их были скрыты дыхательными аппаратами и защитными очками, сами они закутались с головы до пят, надели тяжелые перчатки и крепко завязали ботинки. Но по их походке Рюсаки заметил: они чувствовали воздействие мертвой земли так же сильно, как и он сам. Джуну было особенно тяжко – прошлой ночью его вырвало в дыхательную трубку, и ему пришлось снять маску, чтобы очистить ее. За это время он несколько раз вдохнул полные легкие этого дыма. Его глаза были налиты кровью так сильно, что Рюсаки почти видел, как они светятся за очками.

Шинтаро просто устало взмахнул рукой, подняв вверх большой палец. Рюсаки повернулся и продолжил идти, земля под ним проваливалась, как пустая разлагающаяся раковина. Их путь был отмечен глубокими следами, начиная от северной железной дороги. Троица тайком проникла в товарный поезд, груженный железом, и добралась на нем до подступов к полигону. Позапрошлой ночью они спрыгнули, потому что дальше ехать было опасно, и теперь вторые сутки брели по мертвой долине.

Один день и две ночи в аду…

Для отправки сюда Даичи искал добровольцев, и Рюсаки знал, что их ждет, когда сделал шаг вперед. Сообщение из ячейки в Кигене ясно гласило: Гильдия строит что-то в Пятне, и на этом этапе игры Кагэ не могли позволить себе закрывать глаза. Если бы Танцующая с бурей вернулась, совет мог бы попросить ее о помощи. Как бы то ни было, выбор был трудным. Но они поступали так годами, пока к ним не присоединилась девушка на грозовом тигре.

Рюсаки всё устраивало.

Трое теней Кагэ устало тащились через пустоши, по следам выхлопов неболётов. Над пустынными равнинами завывал холодный ветер, который совершенно не сдувал дым: гарь цеплялась за почву, как малыш за кимоно матери. Раны в земле были ужасны – таких Рюсаки и не видел. Некоторые тянулись на глубину до десяти футов, и троице приходилось спускаться в эти разломы, если нельзя было перепрыгнуть их. Внутри висел тяжелый пар: густой, липкий смог, смертельно холодный, полностью скрывающий дневной свет. В самой глубокой, Рюсаки мог поклясться, он слышал голос, мелодичный и сладкий, шепчущий что-то за гранью понимания.

Женский голос…

Он двинулся вперед, шаркая, пока его ступни не закровоточили, а ноги не задрожали. В конце концов Джун больше не смог идти и упал на колени. Его снова вырвало в дыхательный аппарат черной мерзкой жижей, заполнившей глазницы. И Рюсаки был вынужден беспомощно смотреть, как молодой человек срывает маску, и его снова рвет – журчащим фонтаном серо-алого цвета. А потом Джун упал лицом в мертвую землю.

Глаза почернели.

Двадцать два года.

Рюсаки прошептал молитву Энма-о, умоляя Великого Судью взвесить юношу по справедливости. У него не было никаких даров – ни деревянной монеты, ни благовоний. Глядя на мертвый пепел, уже покрывший коркой лицо юноши, Рюсаки надеялся, что этого будет достаточно и его душа сможет предстать перед Судом адов. В конце концов, здесь сожгли целый район. Этого должно было хватить для любого судьи.

Мили, часы бесконечного пути. Дым был таким густым, что в глазах у Рюсаки плыло, голова кружилась, на языке мелькал привкус смерти. Шинтаро споткнулся, упал под тяжестью рюкзака, Рюсаки поднял его и хлопнул по спине, пообещав целую чашу данроанского саке, когда они вернутся в цивилизацию. Юноша был почти в бреду, но он кивнул и продолжил путь, опустив плечи, как человек, идущий к эшафоту.

В сумерках они взошли на небольшой холм. И через море дыма они увидели это.

Плацдарм. Полигон Гильдии.

В воздухе висели броненосцы, как раздутые лотосные мухи. Стены из колючей проволоки, галогенные лампы и резаки, горящие на закате, когда госпожа Аматэрасу скользит вниз к горизонту на отдых. Рюсаки отцепил подзорную трубу от пояса, смахнул пепел с линз и приставил ее к глазу, бормоча под нос проклятия. Прищурившись, он осматривал территорию Гильдии, смаргивая черные слезы, и заметил громадные машины, выстроившиеся в ряд, – примерно с сотню. На четырех опорах, светло-желтые, с полотнами цепных бензопил вместо рук. Через несколько секунд он понял, что это корчеватели-кусторезы.

Зачем Гильдии целый легион таких машин?

И когда до него дошло, он зашипел сквозь стиснутые зубы.

Чтобы вырубить лес…

Он покачал головой и уже почти отвернулся, когда заметил нечто гигантское. Случайно, мельком. Как тень среди теней, в дыму пряталось что-то огромное, черное. Богиня Солнца коснулась горизонта и ярко вспыхнула перед тем, как уйти на покой. И Рюсаки увидел это: колосс с раздутым, как котел, брюхом, с огромными зубьями, со шпилями дымовых труб и лапами огромного металлического паука. Машина, которую он никогда в жизни не видел.

– Барабаны Райдзина, что это? – выдохнул он.

Шинтаро рухнул в пепел, глядя на свою руку, будто пораженный тем, что у него есть пальцы. Рюсаки закашлялся, почувствовав привкус черной гари на языке. Отстегнув рюкзак Шинтаро, он снял с него клеенку, обнажив уродливый корпус беспроводного передатчика. Он повернул ручку, но аппарат издал звук мясорубки, лампочка питания не горела.

– Дерьмо. – Рюсаки стукнул передатчик, когда Шинтаро упал рядом, задыхаясь, как пойманная рыба. – Давай, ублюдок, работай…

Но если передатчик и слышал его, то подчиняться не спешил.

Он почувствовал тошноту, не имевшую ничего общего со страхом. Черная, припорошенная пеплом, она проникала через кости к сердцу. Он чувствовал ее внутри. Это пускала корни смерть. А вместе с ней и страх. Нет, только не здесь. Не сейчас.

Рюсаки вскочил на ноги, сбросил собственное снаряжение и закинул передатчик на спину. Шинтаро содрогался, черная пена заполняла его дыхательный аппарат, и Рюсаки опустился на колени рядом с ним и вонзил ему клинок в сердце. Лучше умереть быстро. Без страданий.

Но он пока не собирался.

Капитан Кагэ тяжело вздохнул, поправил передатчик на своей спине и повернул на север, к железной дороге. Ему нужно было уйти подальше от этого дыма, чтобы передатчик заработал, и еще раз попытаться отправить сообщение на ближайший пункт прослушивания, пока оно не попадет в Йиши. Потому что теперь Рюсаки знал: сам он никогда туда не попадет.

Не взглянет снова эти горы, не услышит песню ветра в деревьях, не сможет полюбоваться, как распускаются цветы благословенной весной. Больше не увидит брата. И мама не отругает его за то, что он плохо ест или слишком много ругается. Он едва ли дождется конца этой войны.

Он закрыл глаза, желая избавиться от горя, страха и отчаяния. Чтобы ни секунды не тратить на всё это. Чтобы его смерть не была напрасной. Чтобы смерть Шинтаро и Джуна не была напрасной. Новость должна попасть в Йиши, даже если это убьет его.

Опустив голову и борясь за каждый вздох, Рюсаки двинулся на север.

Даже если это убьет его.

30

Миг пустоты

И хоть Кин сломал замок камеры, Аянэ всё же захотела вернуться в свою тюрьму после осмотра ран Даичи. Тихо закрыв за собой дверь, она уселась в темноте и стала ждать, несмотря на протесты Кина. Ведь для того, чтобы снова выйти из клетки, ей нужно было разрешение. Как признание ее права на свободу. Как ее реабилитация. И израненный старик со сбитым дыханием, пробудившись от сна, который мог закончиться смертью, если бы не проклятая лотосменка и ее блестящие паучьи конечности, дал свое согласие.

Наконец-то свобода.

Аянэ вышла из камеры и, широко улыбаясь, обвила руками шею Кина. От нее пахло потом, влажной тканью, засохшей кровью. Кин в ответ слабо приобнял ее, надеясь, что она его быстро отпустит. Ее руки неохотно соскользнули с его плеч, она отступила и взглянула на него своими темными глазами с поволокой, которые казались слишком яркими на бледной, как лунный свет, коже.

– Кин-сан, что случилось?

– Ничего.

– Да побери тебя Первый Бутон, постарайся приложить хотя бы чуточку усилий, чтобы врать получше, – криво улыбнулась она. – Тогда я бы постаралась поверить тебе.

– Зачем ты все время повторяешь это?

– Что?

– Ругаешься Первым Бутоном. Ты же больше не член Гильдии.

– Старая привычка? – Девушка пожала плечами, серебристые лапы закачались на спине.

– Этим ты обращаешь на себя внимание. Напоминаешь людям, кем была раньше. Даичи согласился тебя освободить, потому что ты спасла ему жизнь. Но чем меньше они будут думать о тебе как о гильдийке, тем лучше.

– Тогда кем мне клясться? Богами грома и их барабанами? Может, Создателем и его тестикулами? – Она произнесла это грубым голосом и состроила хмурую гримасу. – Я-я-я-яйца Идзанаги.

Кин невольно улыбнулся.

– У тебя здорово получилось.

– Благодарю, мой господин. – Аянэ сделала реверанс, как придворная дама. – А теперь скажи, что тебя беспокоит, или нам следует притвориться, что ты вполне порядочный лжец и ты покажешь мне баню?

– Просто… всё вместе. – Он пожал плечами. – Метатели не сработали. Даичи почти умирает. Они думают, что это моя вина. Всё пошло к черту с тех пор, как улетели Юкико с Буруу, – вздохнул Кин. – И им пора бы уже вернуться.

Эти слова звучали так, как если бы их произнес кто-то другой. Кто-то, кто сидел в дальней комнате, предаваясь пустым сплетням, и был слишком глуп, чтобы просто подумать.

Юкико пропала? Бред какой-то. Когда он видел ее в последний раз, они поругались. Судьба так жестока… Неужели он потерял ее навсегда?

– Ты беспокоишься о ней, – сказала Аянэ.

Он уставился на пол. Кивнул.

– Я уверена, что с ней все в порядке, Кин. Где бы она ни была. Она – Танцующая с бурей. Она уничтожила три броненосца, не получив ни единой царапины. Убила сёгуна, просто взглянув на него.

Кин снова кивнул.

– Это не она. Это вы все так ее видите… – Он вздохнул, потер складку между бровями. – Ты ее совсем не знаешь.

Аянэ нежно коснулась его руки кончиками пальцев – и это прикосновение паутинкой легло на его кожу. На ее губах появилась слабая улыбка.

– Знаешь, ты такой милый, Кин-сан. Ты всегда хорошо думаешь обо всех.

Он посмотрел на ее пальцы, от прикосновения которых по его коже бегали мурашки. А взглянув ей в глаза, понял, как близко она стоит. И прежде чем он осознал, что происходит, ее губы – полные, мягкие, теплые – коснулись его губ, ее тело прижалось к его телу – нежно-нежно, как будто он мог сломаться. Кин замер на секунду, две, три, дыхание в легких сбилось, в ушах зазвенело. Но все-таки отстранился, отступив назад и подняв руки. Аянэ стояла неподвижно, как камень, с закрытыми глазами, серебряные конечности, колыхаясь, разворачивались, темно-розовые губы скривились в слабой улыбке.

– Так вот на что это похоже, – выдохнула она.

– Зачем ты это сделала?

Аянэ открыла глаза и быстро заморгала. Серебряные конечности задрожали.

– Просто чтобы почувствовать, – сказала она. – Просто чтобы знать.

– Нельзя так делать. Сначала надо спросить.

– Тебе понравилось?

– Нет.

А тебе?

– Прошу прощения. Я просто подумала… – Она сложила руки перед собой. – Я подумала, что если бы ты не хотел этого, ты бы меня остановил…

– Больше так не делай, пожалуйста.

– Не сердись на меня.

– Не сержусь…

– Сердишься! – На глаза девушки навернулись слезы. – Прости меня. Просто… всё это… – Она покачала головой, пытаясь подобрать слова. – Теперь у меня есть возможность чувствовать, я просто хочу чувствовать всё это…

По ее отросшим ресницам и бледным щекам потекли слезы.

– Прости меня, Кин. Пожалуйста, прости.

– Всё в порядке. – Он неловко приобнял ее.

Она прижалась к нему и задрожала, грудь слегка вздымалась. Он провел рукой по отрастающим на голове волосам и прошептал, чувствуя себя совершенно несчастным:

– Всё будет хорошо, не плачь, успокойся.

Совсем недавно он был так похож на нее, впервые расправив крылья в мире, которого он никогда не знал. Он вспомнил, что значит чувствовать, быть изгоем для тех, кто смотрит на тебя извне, и на один короткий, невозможный миг он забыл о девушке с длинными темными волосами, кожей, похожей на сливки, и такими глубокими глазами, в которых он тонул. О девушке, которая улетела на своем грозовом тигре и забрала его сердце с собой. Забыл, что она пропала, что она могла умереть, что последний раз, когда они говорили, мог оказаться последним в самом прямом смысле.

Он совершенно забыл о ней. Но только на мгновение.

На единственный миг пустоты.

* * *

Затылок ему жгли злые взгляды.

Аянэ шла рядом и, казалось, потерялась в потоке видов и запахов. С легкой улыбкой она, прищурившись, смотрела на верхушки деревьев и глубоко дышала, как будто каждый ее вдох был первым и последним. Но Кин чувствовал зло. Видел его в мрачных лицах Кагэ, в их расправленных плечах. В том, как в перерывах между делами, когда они с Аянэ проходили мимо, они осеняли себя знаком защиты, когда думали, что он не замечает.

Некоторые смотрели на Аянэ с неуверенным одобрением. Видимо, уже распространился слух, что она спасла жизнь Даичи. Но для Кина у них было только недоверие. Гнев и презрение.

Они ступили на мостик, Аянэ болтала о том, как из-за ветра волоски у нее на руках встают крошечными рядами, и что это похоже на статический ток, и как странно вообще иметь волосы на руках. Кина кололи злые взгляды, но он терпел, стиснув зубы, его терзала несправедливость этой ситуации. Если бы не его метатели, боевой отряд о́ни было бы не сдержать – Кагэ не смогли бы сразиться ними, не говоря уж о том, чтобы победить. Если бы не его периметр защиты, сейчас отродья ада беззаботно бродили бы по лесу, а Кагэ прятались бы на своих деревьях и молились о скором возвращении Юкико. Ведь сначала метатели Кина уничтожили более дюжины монстров, и лишь потом случился сбой. Но это никого не волновало. Никто и не задумался, что бы произошло, если бы Кина здесь вообще не было. И никому не показалось подозрительным, что все метатели вышли из строя в считаные секунды, один за другим.

Как, черт возьми, могли разорваться уплотнения?

– Гильдиец.

Этот голос, твердый, леденящий, заставил его вздрогнуть. Он помнил, как скрежетал нож во входном гнезде, заставляя его стискивать зубы.

Скритч.

Скри-и-итч.

– Уходи, Исао, – сказал Кин.

Юноши стояли в конце пешеходного моста, преграждая им проход к бане: впереди – Исао, за ним, тенью – Ацуши. Кин остановился, остановил Аянэ. Девушка моргнула и озадаченно огляделась.

– Что случилось, Кин-сан?

– Вернись в тюрьму, – тихо произнес он. – Жди меня там.

– Я предупреждал, чем всё закончится, если ты не уйдешь. – Исао поднял пару деревянных дубинок тонфа с короткой поперечной рукоятью. – Тебе следовало прислушаться.

Кин заметил движение сзади него. На другом конце моста с улыбкой на кривом лице стоял Такеши. Он оглянулся на жителей деревни на других площадках, но они отворачивали взгляды. А потом все просто собрали узлы или бросили работу и ушли. А ведь недавно они вместе сражались с демонами, убивали их. Но после катастрофы на линии метателей большинство Кагэ стало смотреть на Кина с ещё большим недоверием, чем раньше.

Кин сжал руку Аянэ и потянул ее за собой.

– Лучше держись в стороне, Аянэ.

– Из-за твоих чертовых метателей Даичи-сама чуть не погиб, – выплюнул Исао. – Я тебя предупреждал.

Десять футов.

– Моих метателей? – Кин прошипел сквозь стиснутые зубы. – Это ведь вы, ублюдки, вывели их из строя. Поэтому вы и умоляли Даичи не использовать линию в битве. Вы испортили их, хотели, чтобы они взорвались во время испытаний перед всей деревней, а не во время…

– Откуда мне, черт возьми, знать, как вывести из строя твои машины, гильдиец?

– Я видел твои руки после битвы, Исао. Они были в смазке.

– Смазка? Да ты совсем тупой, – Исао презрительно фыркнул. – Черная, да? Липкая? Как кровь о́ни?

Пять футов.

– Когда Даичи узнает об этом…

– И как же он узнает? – усмехнулся Исао. – Мертвецы молчат.

Два фута. Совсем близко. Можно было увидеть капли пота на коже юноши. И ненависть, горящую в глазах.

– Исао, не…

Тонфа просвистела рядом с его челюстью. Кин отклонился и случайно ударил Аянэ затылком по носу. Девушка взвизгнула и, закрыв лицо руками, отлетела назад. Она успела ухватиться за веревочные перила, чтобы удержать равновесие. Мост под ними качнулся.

Кин шагнул вперед, схватил вторую тонфу и резко хлопнул ладонями по дереву. Он попытался вырвать оружие из рук Исао, но тот ударил другой дубинкой раз, второй – в солнечное сплетение, по ребрам, – выбивая воздух из легких. Кина чуть не вырвало. Он упал и неуклюже прицелился локтем, намереваясь ударить Исао в подбородок. Но получил пинок в живот и свернулся калачиком на досках. Тут он услышал крик Аянэ и резкий смешок Такеши: этот ублюдок схватил ее за руки.

Исао поднял Кина на ноги и снова ударил его кулаком в живот – раз, другой, – пока боль не накрыла его белым саваном, а изо рта не пошла кровь. Мир вокруг закачался, будто какой-то великан тряс его, сжав в неуклюжих жирных кулаках. Кин чувствовал, как его толкают к перилам, как мост под ними шатается, рука Исао сжимается на шее, а другая хватает его за оби и тащит вверх, чтобы скинуть в лес, с высоты в шестьдесят футов.

– Ну что, гильдиец, есть у тебя машина, на которой ты сможешь полететь?

Кин захрипел, почувствовал вкус крови, руку, которая держала его за горло. Он ощущал, как дует лесной ветерок, прохладный и свежий, как летят из-под навеса листья цвета огня и падают вниз. Интересно, будет ли он трепетать так же? Порхать из стороны в сторону. Вплоть до самой земли, когда он закроет глаза и больше не будет видеть снов. Неужели так всё закончится?

Значит, всё, что он видел в Палате дыма, было ложью?

Сотни красных, как закат, глаз уставились на него с таким обожанием, на какое только было способно стекло.

Его собственное лицо, но абсолютно чужое.

– Не называйте меня Кином. Это не мое имя.

Сквозь навес проникал блеклый солнечный свет, а глаза ему ослепляло кроваво-красное марево.

Юкико, где ты?

Он почувствовал струю влаги на лице, услышал голос, заглушивший свистящий сребристый звон. Исао ослабил хватку и отшатнулся, Кин рухнул на колени. И в воздухе снова раздались резкие крики страха и боли. Он посмотрел сквозь блики света и увидел склонившуюся над ним Аянэ с окровавленным лицом, вытянутыми руками, дрожащими пальцами, растопыренными в попытке ухватить воздух. Паучьи конечности дыбом стояли у нее на спине, и на каждой блестела тонкая алая пленка.

Исао отступал, схватившись за лицо, ладони его были окрашены красным, а взгляд не отрывался от покачивающихся за спиной Аянэ серебристых лап. Ацуши у него за спиной выл, как голодный ребенок, его пальцы были разодраны, а бицепсы проткнуты, как будто в него стреляли из игломёта. Такеши лежал на мосту, свернувшись клубочком, зажав руку, а по его плечу текли тонкие алые струйки и падали на дерево под ним.

Нижняя губа Аянэ дрожала, темные глаза расширились от страха.

– Держитесь от него подальше, – тихо произнесла она прерывающимся голосом. – Не прикасайтесь к нему.

– Монстр, – выплюнул Исао. – Мерзость.

Девушка посмотрела на юношу позади нее, потом снова на Исао. Щеки ее были мокрыми от слез и крови.

– Просто оставьте нас в покое, – прошептала она.

Такеши поднялся на ноги и поплелся прочь, оставляя за собой алые следы. Исао и Ацуши тоже отступали, не отрывая полных ненависти глаз от дрожащей девушки. С ветвей падали листья, опускаяь по спирали вниз, выкладывая между ними оранжевые и желтые узоры, пропитанные кровью, и исполняя медленный прекрасный танец, который, как все они знали, скоро закончится.

Ушли.

Аянэ схватила Кина и помогла ему встать. Ее трясло так сильно, что она едва справилась. Он же чувствовал себя так, словно его пропустили через мясорубку: каждый вдох – битва, на языке – медный привкус крови. Аянэ обняла его за плечи и повела прочь. Голос ее был тихим и хрупким, как снежинки.

– Ты говорил, что Кагэ хорошие люди, Кин-сан. Что они верят в то, что правильно.

Кин стер со рта кровь тыльной стороной ладони. Выговаривать слова было больно. Больнее, чем он мог представить. Но он все равно их произнес:

– Возможно, я ошибался.

31

Пучина

Волдыри на ладонях, ноющие мышцы, обжигающий глаза пот. Кожа там, где раньше были татуировки, сильно болела, руки дрожали от усталости, когда Юкико повернула рукоятки и понеслась с тридцатифутового обрыва вниз, к бушующему океану.

Они путешествовали уже двенадцать часов, пролетели по двадцати семи тросам и удалились на значительное расстояние от центра паутины. Станция по ловле молний превратилась в далекое пятно света, мерцавшего меж бушующими волнами. Катиться по первой половине каждого троса было легко: благодаря естественному прогибу они летели вниз, как будто катились под горку, а летучие лисицы пронзительно выли. А дальше скорость падала, и они останавливались. Для крутого подъема к следующей башне им приходилось крутить рукоятки. Последние футы дались особенно тяжело. Ближе к концу у Юкико почти не осталось сил.

Порывы ветра били ее в грудь, толкали назад, по рукавам дождевика стекали потоки воды, на плечо мокрой свинцовой тяжестью давила веревка. Голову разрывало от боли так, словно там ковыряли ножом, посыпая ржавчиной и битым стеклом. И всё это время Юкико чувствовала длинные гладкие фигуры, извивающиеся в воде под ними, которые смотрели вверх голодными прищуренными глазами.

На мгновение наступила тишина, будто сама буря взяла передышку. В башню примерно в двухстах футах к востоку от них ударила яркая бело-голубая дуга. Юкико наблюдала, как по соседним кабелям течет чистый ток, направляясь к молниевой ферме. Она подумала, а хватит ли ей скорости, чтобы выдернуть штифт страховочной привязи, если молния ударит в линию, по которой они движутся?

Ильич уже добрался до следующей башни и спрыгнул на островок, служившей ей фундаментом. Он повернулся к Юкико и выкрикнул что-то на своем непонятном языке. Стиснув зубы, она заработала ногами, как будто бежала. Было тяжело, но постепенно она продвигалась вперед, дюйм, еще один, еще…

Последние несколько футов руки у неё тряслись так сильно, что она едва могла поворачивать рукоятки. Ильич поднялся на башню и протянул ей ладонь. Юкико пыталась уцепиться за нее, но пальцы соскальзывали, и ветер трепал ее так, словно она была семенем одуванчика. Наклонившись, Ильич поймал ее за рукав, подтянул к себе и прижал, обвив ее сильными руками. Она чувствовала корицу и мед, к которым примешивался слабый запах смазки и резины. Им с трудом удалось отцепить летучую лисицу от тросов, и когда это произошло, сапоги Ильича заскользили вниз, и парочка рухнула на камень, переплетясь руками и ругательствами на двух языках. Юкико приземлилась на гайдзина, ее волосы упали ему на лицо. Летучая лиса с лязгом упала рядом.

Юкико скатилась с него, и они лежали на залитом дождем камне, задыхаясь – слишком уставшие, чтобы двигаться. Она потянулась Кеннингом, раздвинув кирпичи своей защитной стены, пошарила на ощупь в темноте, и в голове у нее запульсировало. Она почувствовала, как кружит над головой самка-арашитора, наслаждаясь громовыми раскатами. Она почувствовала холодных морских драконов, кружащих вокруг острова и наполняющих ее ужасом. Она почувствовала рядом с собой Ильича. И в отдалении она, наконец, почувствовала волну яркого тепла, принявшую знакомую форму.

– Боги, Буруу… – выдохнула она.

Ильич растирал ушибленную голень. Юкико схватила его за руку и закричала сквозь ветер.

– Мы уже совсем близко!

Она указала на север, с трудом поднялась на ноги, забыв о боли и усталости. Закрыв глаза и высунувшись из-за баррикады, она выбросила в пустоту мысли.

Буруу, ты меня слышишь?

Долгое молчание, пустое, пугающее.

ЮКИКО.

Боги, да, это я! Как ты?

ЛОЖНЫЕ КРЫЛЬЯ СЛОМАЛИСЬ. НО Я ПРИШЕЛ В СЕБЯ. ПРОСТИ…

Всё в порядке.

ЕЕ ЗАПАХ. Я НЕ МОГ…

Я уже иду, просто оставайся там, где ты есть.

ВЫБИРАТЬ НЕ ПРИХОДИТСЯ.

Мы скоро будем. Только держись.

БУДЬ ОСТОРОЖНА.

Я знаю, я чувствую драконов.

НЕ ДРАКОНЫ. ЕЩЕ ОДИН АРАШИТОРА. ОН ЗДЕСЬ, СО МНОЙ.

Он ранен?

ДА. И ОН ГОЛОДЕН.

Буруу свернулся клубком в укрытии из осколка обсидиана, который дугой огибал его спину, защищая от ветра. Его живот давным-давно перестал урчать, чувство голода притупилось, превратившись в глухую боль, по частям выгрызающую его внутренности. В его мыслях всё еще плавал запах самки, доводя его до безумия, так что камень вокруг был выдолблен нереализованным желанием. Но хотя Буруу до сих пор чувствовал ее высоко, в шторме, в последний день импульс ослаб: период спаривания, должно быть, подходил к концу.

И всё же этот мускус заставлял его кровь петь, когда ветер дул в нужную сторону. Дыхание учащалось, разум дрожал, подавляемый инстинктом. Буруу боролся с этим, цепляясь за мысли о том, как он подвел Юкико, подверг ее опасности, отдавшись страсти. Он не хотел вспоминать, но помнил, как много он потерял в более мрачные времена из-за того зверя, что сидел внутри.

Ее он тоже почти потерял.

Под однообразные звуки – дождь, гром и ревущий океан – время тянулось долго, пока низкий рык не вырвал его из тоскливых мыслей. Буруу вытащил голову из-под крыла и поморгал, вглядываясь в потоки ливня. Среди рева ветра он уловил запах старой крови и озона, от которого захватывало дух. Он слышал, как стальные когти рвут камень, как расплющивается и крошится под титаническим весом сланец. А затем сквозь тьму прорвался долгий угрожающий рык.

СМОТРЮ, ТЫ УЖЕ ПОЧТИ ЗАЛИЗАЛ СВОИ РАНЫ.

Буруу поднялся из своего укрытия и вышел на открытое место. Остров, на котором они разбились, был около трехсот футов в поперечнике. Его покрывали изогнутые щиты из черного стекла, уходящие к северу. На южной оконечности, в семи-восьми футах от поверхности океана, возвышалась медная роза молниелова. Северный берег находился на высоте примерно сорока футов над уровнем моря, обрываясь в морскую гладь. Самец подошел оттуда.

Буруу ответил рыком, гремя и плюясь так, что камни под ним задрожали. Он видел тень, скользящую по полуразрушенным скалам на обрыве, и слабые молнии, играющие на крыльях. Но он не узнавал запах и сомневался, что кто-то из его бывшей стаи залетел бы так далеко на юг.

ЗНАЧИТ, КОЧЕВНИК.

Он снова взревел, спрашивая, кто бросил ему вызов.

Кочевник выкрикнул свое имя.

Арашитора подобрался ближе, и вспышка молнии над головой позволила Буруу хорошо разглядеть своего врага. Меньше. Моложе. Судя по внешнему виду, едва начал охотиться: полосы на бедрах нечеткие, когти всё еще дымчато-серые. Перья на шее – испачканы кровью, и он не подставлял правый бок. Буруу видел, что крылья кочевника целы, но от его плеча до мышц на спине тянулись длинные порезы. Он пока боялся летать со свежей раной, но рефлекс защиты своей территории и слабый запах самки заставили его бросить вызов, как только он почувствовал в себе силы и уверенность в победе.

Буруу помнил, каково это – быть рабом этого инстинкта, холить этого монстра внутри. Он думал, что уже пережил это, что его связь с Юкико упокоила этого демона и смыла его вкус с языка. Но как легко он вернулся назад. Как быстро влез в шкуру того, кем был раньше.

Он заслужил то, что с ним сделали. Что отняли.

Буруу взревел, предупреждая, что он не уступит. Но это была не ритуальная схватка из-за самки или за почетное положение в стае. Закон арашитор здесь не работал. Их битва закончится смертью.

«Твоей», – пришел ответ.

Твоей.

* * *

Теперь инициативу перехватила Юкико, воодушевленная близким присутствием Буруу. Боль в мышцах и пот, разъедающий свежие волдыри на руках – всё исчезло из-за возбуждающего выброса адреналина.

Она пролетела еще по трем кабелям, останавливаясь, чтобы перевести дыхание между ними. Ильич отставал, и она периодически тормозила, оглядываясь и умоляя его поторопиться, выкрикивала сквозь бурю слова, которые он едва ли мог понять.

Ничего не имело значения. Ни боль. Ни тоска. Ни мысли: об отце, о Хиро, о Кине, о Гильдии. Она превратилась в двигатель, в машину, которая отчаянно двигалась вперед по тросам, шаг за шагом. В лицо ей дул ветер, толкая ее назад, завывая. Она была слишком маленькой, слишком слабой. Тело ее дрожало от усталости, пальцы, кровоточили, угрожая сломаться каждый раз, когда преодолевался очередной фут.

Но что-то внутри не давало ей остановиться. В груди пылал огонь, который заставлял ее стискивать зубы, делать еще один отчаянный вдох, продвинуться еще на один фут, когда внутри нее всё молило об остановке и передышке. И тогда она поняла, что это за чувство. Увидела его таким, какое оно есть. Именно в нем скрывалась сила, гораздо более глубокая, чем размытые обещания, заключенные в ненависти, страхе или даже ярости, и свет, который не оставил место теням, заполонившим Юкико после смерти отца. И эта сила была за стеной, которую она построила внутри – как оплот, сдерживающий ярость Кеннинга. И поняла, что только это чувство и имело значение.

Любовь.

Дюйм за дюймом. Фут за футом. Размахивал цепкими руками ветер, вколачивал гвозди в кожу дождь. В башню на западе ударила молния и каскадом понеслась по тросам туда, откуда они приехали. Слишком далеко, чтобы вспоминать. Юкико потратила слишком много сил и не хотела думать, что будет дальше. Нельзя останавливаться, нельзя оглядываться – лучше двигаться вперед. Остановиться – значит проиграть.

А потом, сквозь брызги и шипящий ливень, она увидела это – огромный клык из обсидианового сланца, вздымающийся из океана, как вскинутый вверх кулак. Она потянулась к Кеннингу, отскакивая от змей внизу и чувствуя три ярких источника тепла на севере. Смутно вспомнила форму арашиторы, который напал на них, дрожа от предвкушения борьбы. Четкие гладкие очертания самки наверху, с любопытством наблюдающей за разгорающимся конфликтом. И своего друга. Своего брата. Своей единственной константы в мире, в котором она вращалась и который так быстро изменился за последние несколько месяцев. Она потеряла себя – в ярости, в чувстве вины, которое заливала вином. И она заблудилась.

Но сейчас поняла. Вперед.

Двигаться надо вперед.

Буруу, я здесь.

* * *

Атмосфера вокруг тигров вспыхнула, словно брошенный в огонь порох.

По щебню полетели грозовые заряды, на крыльях клубились молнии, под лапами хрустело черное стекло. Кочевник подскочил в воздух, растопырив когти, словно веер из острых клинков, и оглушающе зарычал, бросая вызов. Буруу, прищурив в гневе глаза и топорща обрубленные перья, бросился ему навстречу и столкнулся с силой, равной мощности урагана. Кочевник ухватился за сбрую и ударил задними лапами, а Буруу вцепился ему в горло. Оба противника обагрились кровью и рухнули на землю среди осколков обсидиана.

Райдзин стучал в барабаны и ждал, когда они откатятся друг от друга. Буруу нанес кочевнику удар когтистой лапой, и тот с рычанием отскочил назад. На горле кочевника появилось алое пятно, оно расползалось по старой ране, глаза вспыхнули от ярости. Шея и брюхо Буруу были разодраны, а с его шерсти капала алая кровь, разбавленная водой.

Он был больше. Сильнее. Но ослаб от голода. Устал от полета. А кочевник был быстрее. Моложе. Голоднее.

Буруу, я здесь.

Он оглянулся через плечо и увидел, как Юкико пробирается к нему по тросам, примерно в пятидесяти футах от них. Он заметил еще кого-то за ней и отскочил, когда кочевник бросился в атаку, нацелившись когтяму ему в морду. Буруу взмахнул крыльями, сломанный механизм вдоль позвоночника протестующе застонал, холщовые перья немного расправились и приподняли его вверх на несколько драгоценных футов. Он приземлился на изломанный выступ и снова отступил, когда кочевник предпринял еще одну атаку. Искры летели во все стороны. Буруу взмахнул и одновременно хлопнул крыльями, и в воздухе раздался громовой раскат Песни Райдзина. Ударной волной кочевника отбросило на камни. Буруу снова хлопнул крыльями, и капли дождя под напором полетели в морду противнику.

И тот, рыча, отступил.

Буруу тоже отступил, встав спиной к башне для ловли молний, между Юкико и двухтонным разъяренным грозовым тигром.

Она приближалась. Расстояние между ними сократилось до тридцати футов.

НЕ ПОДХОДИ.

Ты сошел с ума?

ОН УБЬЕТ ТЕБЯ.

Кочевник на окровавленных крыльях поднялся высоко в небо и нырнул в крутое пике. Буруу отступил в сторону, и земля вздрогнула от удара. Он бросился на крыло кочевника и вырвал у него перья. Они снова покатились клубком, сцепившись когтями. А затем поднялись на задние лапы, сверкая молниями на перьях, щелкая клювами и низко рокоча от ярости.

Он почувствовал Юкико у себя за спиной. Упрямую, как гора. Мыслями он ощутил боль ее ноющих мышц. Волдыри на руках. И отчаянное желание быть с ним.

Двадцать футов.

НЕ ПОДХОДИ.

Я могу тебе помочь!

Буруу, оглушительно рыча, оттолкнул своего соперника, заставив его перевернуться на спину. Воспользовавшись преимуществом, он рвал ему плоть на ребрах, пытаясь вцепиться в горло, но тот откатился. Бились крылья, летели рыки. Кочевник поднялся на лапы, и капли дождя, смывающие с белоснежного меха смертельный багрянец, стали розовыми от крови. Теперь Песнь Райдзина исполнял он. Гром его крыльев вздымал фонтаны воды в дрожащий воздух, отбрасывая Буруу назад. Потоки ливня изгибались тетивой и разлетались жирными, как лотосные мухи, каплями и ослепляющими тонкими струями.

Грозовые тигры кружили друг перед другом, окровавленные, настороженные. Кочевник присел, готовясь к прыжку. Он посмотрел за гребень крыльев Буруу, увидел Юкико на тросах и гайдзина, пробиравшегося за ней. Глаза его вспыхнули. Зрачки расширились. Он издал гортанный рык ярости.

Вторженцы. Дети обезьян. Мясо.

Он расправил крылья и взмыл ввысь, не сводя глаз с девушки.

НЕТ.

Буруу прыгнул в воздух, изо всех сил яростно хлопая сломанными крыльями, визжа заклепками и шарнирными соединениями. Он налетел на кочевника и, тесня его, рухнул вместе с ним на камни. Кочевник приземлился на спину, и дыхание с хрипом вырывалось из его легких. Он рычал, клекотал, щелкал когтями и бил крыльями. Арашиторы перекатывались по сланцу в куче искореженного металла и вырванных перьев.

Буруу почувствовал, как Юкико проходит последние несколько футов троса, обвивает ногами башню. Она повернулась, чтобы помочь гайдзину, зацепившись локтем за медную спираль и вытянув пальцы. Она схватила его за руки и притянула поближе, держась одной ногой за шпиль, когда они изо всех сил пытались отсоединить устройство, подключенное к тросам выше.

Яростный рев кочевника был оглушающим. Но под всем этим Буруу услышал, как Райдзин глубоко вдохнул, почувствовал небольшую наэлектризованность в воздухе и у себя на спине.

ЮКИКО, УХОДИ С БАШНИ.

Я пытаюсь, привязь…

ЮКИКО, УХОДИ СЕЙЧАС!

По облакам с треском пронеслась дуга невозможно голубого цвета и потянулась одним концом вниз. Юкико успела выкрикнуть предупреждение и оттолкнуть гайдзина. Затем отпрыгнула назад. Ее волосы развевались длинной мокрой лентой. Мир замер, застыл за долю секунды до удара, тихий и совершенный. Молния врезалась в медь с металлическим звуком – бам-м-м! – за которым последовало шипение перегретого пара. Юкико закрыла лицо руками, чтобы заглушить свет, который был ярче солнечного. Бросилась вниз, на черный камень, разбила голову о черное стекло.

Раздавшийся следом грохот высосал воздух из груди Буруу, опалил мех. Затрещали и его крылья, и крылья противника, и их клубок распался, плюясь брызгами дождя и крови.

Звуки мира после удара казались приглушенными, будто шторм забрался в старый ржавый звукобокс на другом конце темной комнаты. Юкико перекатилась на спину и заморгала, перед глазами у нее мелькали черные пятна, в голове звенело – одна-единственная высокая нота. Буруу отступил и встал между ней и кочевником, расправив крылья и расставив лапы, как подножия гор.

С ТОБОЙ ВСЕ В ПОРЯДКЕ?

Думаю, да…

ПОВЕЗЛО.

Кицунэ приглядывает за своими.

МАЛЬЧИК?

Юкико села и прищурилась в размытом мраке.

– Ильич?

– Юкико!

Крик был слабым, почти неслышным из-за грохота волн и ревущего шторма. Юкико сковало страхом. Она поняла, что удар молнии отбросил гайдзина, и тот рухнул в бушующую пучину океана.

– Ильич!

Юкико вскочила на ноги и побежала к башне. Касаясь меди, капли дождя шипели, как масло на сковороде. Юкико отступила, слишком напуганная, чтобы дотронуться до неё. Снова выкрикнув имя гайдзина, она увидела, как он на короткое мгновение заметался между вздымающимися бурунами и потянулся к ней. Океан обрушился на его дождевик, а летучая лиса, к которой он был пристегнут, потащила его вниз. Он цеплялся пальцами за поверхность воды, будто это могло хоть как-то помочь. Но тщетно.

32

Потрясения

Они вышли на улицу, на холодный осенний воздух, высокие, гордые, как лорды.

Джуру, закутанный в угольно-черный шелк, подпоясанный ярко-красным – цвета Торы – оби, на шее – новое нефритовое украшение. Йоши – весь в черном, в хакама и в шелковой куртке уваги безупречного кроя, длиной до бедер, волосы заплетены в тугие косы, змеями извивающиеся по спине. Парочка прогуливалась по бульвару, и Йоши приподнимал свою шляпу с разорванными полями, если кто-то поглядывал в их сторону.

Прекрасный день, чтобы чувствовать себя живым.

В верхней части города сегодня было куда более шумно, чем обычно – люди бегали взад-вперед, а между ними сновали бусимены. Джуру и не помнил, когда он видел их в таком количестве. Дворцовый путь заполнили грязные попрошайки и окутанные выхлопами моторикши.

Наняв обычного рикшу, они добрались до Доктауна. Йоши щедро расплатился с тощим водителем и вошел в помещение тату-салона. И там, раздевшись по пояс, они лежали в легкой прохладе, пока древний старичок Фушичо и его рябой сын готовили бамбуковые иглы и бутылки с данроанскими чернилами, чтобы причинить посетителям много боли и всё – во имя тщеславия.

Йоши хотел набить прекрасный портрет Бога Идзанаги, взбалтывающего острием копья бесформенный океан сотворения мира, который изливался из аппетитного изгиба его правой грудной мышцы к бедру. Джуру тоже добавил немного шика к своим клановым ирэдзуми, набив крупного красавца Тигра, который бродит по бицепсу, словно собираясь спрыгнуть с плоти юноши и разорвать мир в клочья.

С губ Джуру свисала трубка, и он нежно проводил языком по ее кончику, всасывая легкими прекрасный сине-черный дымок. Он знал, что ему не следовало сидеть на лотосе, знал, что на этот небольшой кайф ушли реки крови. Но уж слишком сильно у него зудело внутри последние несколько дней, хотя он вполне мог бы перетерпеть, если бы захотел. Он прислушивался к гулу на улице, к жужжанию лотосных мух в стропилах, и его накрывало тяжелым бархатом наркотического сна. Под знакомыми поцелуями лотоса все чувства притупились, язык стал толстым, неповоротливым. Он смотрел на своего любимого, который дрожал и дергался, когда иглы старика танцевали по его коже.

– Тебе нужно сделать Богиню Идзанами с другой стороны, – сказал он, указывая на грудь Йоши.

Старик резко поднял глаза и осенил себя знаком защиты от зла.

– Дым разъедает твой мозг, Принцесса. – Йоши дернулся, когда иглы старика возобновили свой танец. – Никогда не позволяй дракону управлять кораблем.

– Почему нет? – Джуру выдохнул в его сторону струю сладкого дыма.

– Какого черта я стал бы изображать Эндзингер на себе?

– Жизнь и смерть. Свет и тьма. – Он неопределенно махнул рукой в воздухе. – Симметрия, знаешь ли.

– Да ты безумнее шлюхи из Доктауна.

– Госпожа Идзанами не всегда была богиней смерти. – Джуру показалось, что рябой художник слишком сильно вонзал иглы, но его это не особо волновало. – Когда-то она была Матерью-Землей. Родила этот остров и еще семь. Не ее вина, что Бог Идзанаги не смог вытащить ее из Йоми. Не ее вина, что он бросил ее там в темноте.

– Ну тогда нарисуй ее на себе.

– Может, и нарисую.

– А я, может, найду себе мальчика, который не будет укуриваться, когда ему набивают тату.

– М-м-м, – улыбнулся Джуру, прикрыв темные, понимающие глаза тяжелыми веками. – Почему-то я в этом сомневаюсь.

Йоши окинул его взглядом и улыбнулся в ответ красивой искушенной улыбкой.

– Я тоже.

* * *

– Знаешь, я люблю тебя.

Они сидели на крыше трехэтажного многоквартирного дома в ожидании очередного раунда. Луну полностью скрывала пелена выхлопных газов, и на булыжные мостовые падала густая тень. Вокруг была такая тьма, которая погружает в чувство одиночества, даже если вы сидите, прижавшись к кому-то. Такая тьма заставляет вас взглянуть внутрь себя, ведь снаружи смотреть не на что.

– Хм? – Йоши сидел на краю сточного желоба, и его ресницы трепетали, как перья падальщика в предвкушении добычи. – Что ты сказал?

Если бы было светлее, Джуру мог бы увидеть его отсюда, сверху, даже со стороны Даунсайда. На холмах к востоку от дворца даймё, отчаянно пытаясь держать носы над линией вони, располагались дома богачей, и их благородные обитатели отводили глаза от убожества внизу, из-за которого красивые сады теряли цвет. Среди них стоял и дом его отца с высокими потолками и садами из гладкого камня, где он и его брат Казуя играли в детстве. Отец наблюдал за ними, толстое брюхо вздымалось, прикрытое кимоно из шелка кицунэ (всё только самое лучшее), лысина блестела от пота, когда он начинал переживать из-за денег, чести и имени.

«Семья, – говорил он. – В этом мире нет ничего важнее. Покажи мне друзей мужчины, и я расскажу тебе о нем. Но покажи мне сыновей мужчины, и я расскажу о его будущем».

За них с Казуя взялись, как только они научились ходить. Их учили, как вести себя среди знати Кигена, как управлять унаследованными родовыми поместьями. Их огромные сельхозугодья, скупленные отцом у бедствующих фермеров по бросовым ценам, теперь обрабатывали рабы-гайдзины. Джуру обручили, когда ему было тринадцать, с дочерью соратника семьи – пакт в надежде скрепить дружественные узы кровными. И, к своему непреходящему удивлению, Джуру обнаружил, что он совершенно потрясен, поражен до глубины души прекрасными темными глазами, пухлыми губами и гладкими, сладкими изгибами тела. Увы, не своей суженой. А ее брата.

Связь была краткой и ослепительно красивой. Но всё закончилось как всегда – их обнаружили. Не слуга и не невеста. Но его брат. Маленький Казуя наткнулся на них, потных, в тенях садового павильона. И бросился бежать, быстрый, как ртуть. Заливаясь соловьем, он всё рассказал отцу. В десять лет он был достаточно умен, чтобы понимать: единственный наследник будет гораздо богаче, чем младший сын. Отец побледнел, в гневе разорвал на себе кимоно и проклял Джуру как ублюдка, негодяя, который обесчестил семью.

«Чем я зслужил такой позор? – кричал он. – Такого сына, как ты?»

Джуру представил его сейчас – образ, который вытеснил все остальное, затмив улыбки и объятия в дни именин, гордость во время семейных обедов. С губ его летела слюна, когда, высоко подняв катану, он выгнал Джуру из дома, поклявшись убить его, если хотя бы его тень упадет на порог дома.

«Не моя кровь! – кричал он. – Не мой сын!»

И, сидя на крыше в ожидании начала очередного раунда игры, Джуру потер глаза и уставился в сторону дома, в котором вырос. Теперь он казался таким далеким, таким пустым, и эта ноющая пустота впивалась ему в ребра и тянула воздух из легких.

Темная ночь. Еще более темные мысли.

– Я сказал, что люблю тебя, – прошептал он, обращаясь в пустоту.

Сильная рука обняла его за плечи.

Щеки коснулись губы.

Кривая улыбка. Йоши был достаточно близко, чтобы Джуру четко видел все идеальные черты этого лица, как бы ни было темно. Здесь. Сейчас. И только это имело значение.

Йоши.

– Я тоже тебя люблю, Принцесса.

* * *

Сегодня их было четверо. Огромные, широкоплечие, они быстро двигались, несмотря на свои размеры. Лица прикрыты шляпами, натянутыми до самых глаз. Они крались по переулкам и быстро пересекали улицы, заставляя сжиматься от страха сердца случайных прохожих. Йоши наблюдал за ними блестящими черными глазами, ощерив желтые зубы и вздыбив шерсть, полную жирных от крови блох. Вместе с ними он пробирался по узким щелям между зданиями, по лабиринту Даунсайда, покрытому битым кирпичом и забрызганным кровью гравием, среди стен, изрисованных граффити, с нацарапанными буквами высотой в десять футов.

Грядет Араши-но-одорико.

– Им следует послать этой сучке цветы, – улыбнулся он, почти закрыв веки. – Эти ребята не нажили бы и половины того, что имеют, без Маленькой Мисс с Грозовым Тигром.

Он наблюдал, как приближаются якудза – тени в тени – с набитыми сумками и боевыми дубинками в грязных руках. И двинулся по крыше, чтобы перехватить. Как крысы к кошке. Мухи к пауку.

– Как дела, господа?

Йоши снял предохранитель, легко коснулся пальцем спускового крючка. Железомёт зашипел. Йоши вытянул руку и навел дуло на голову идущего впереди якудза. Мужчины резко остановились, и четвертый налетел на третьего. Прищуренные взгляды, закрытые платками лица. Они посмотрели на Йоши, сидевшего на сточном желобе в конце переулка, который наклонил голову в своей шляпе с порванными полями в их направлении.

– Ты, – прошипел второй.

– Похоже на то. – Йоши криво улыбнулся и направил железомёт на говорящего. – Сделайте одолжение, закиньте мне на крышу эти сумки с моими бисквитными лепешечками, и тогда вы все сможете вернуться домой к маме. Поцелуете ее в губы за меня, слышите?

Джуру вышел из-за угла в том же переулке, через который вошли якудза. Он эффектным рывком перевернул сумку, и её содержимое звонко высыпалось на разбитый бетон. Это были «гусиные лапки»: два отрезка проволоки с острыми концами, сплетенные вместе и изогнутые так, чтобы один из четырех концов всегда торчал вверх. Сотня этих лапок теперь покрывала участок между якудза и маршрутом их отступления. А наверху парили Йоши и его железомёт.

Джуру со своей боевой дубинкой отступил, глядя, как приближаются гангстеры. Он не следил за улицей: у Йоши была еще одна пара глаз.

Что там видно, Дакен?

…охранников нет. Иду по берегу реки, посмотрю повыше…

– Я не повторяю дважды, Дети Скорпиона. – Йоши махнул железомётом. – Гоните железо. На счет пять.

– Значит, ты знаешь, кто мы?

Предводитель стянул платок и сдвинул назад шляпу. Это был широкоплечий рыжеволосый парень, свежевыбритый, вспотевший, с уродливой улыбкой, в которой не хватало четырех зубов.

Рука Йоши не дрогнула.

– Четыре…

– Ты же знаешь, что мы тебя достанем.

– Три…

– На такой узкой улице нетрудно найти кучку дерьма с крупной монетой.

– Два…

Якудза сдался, бросил растерянную ухмылку в сторону Йоши, поднял свою сумку толстыми короткими пальцами. А затем его лицо нахмурилось, одна бровь поднялась вверх, и он с тревогой огляделся.

Крыша под Йоши начала вибрировать – сначала легко, потом сильнее. Мелькнула мысль, что дом может рухнуть, кирпичная кладка прогнулась под его весом. Но потом он понял: якудза тоже почувствовали это. Вибрирующий грохот и колебания земли, как будто весь остров двигался под ногами.

– Что за черт? – в тревоге крикнул Джуру.

…что это?..

Йоши присел, схватившись рукой за карниз, чтобы не упасть. Он смотрел, как осыпается со стен штукатурка, слушал хрупкую мелодию разбивающегося стекла.

Опять землетрясение.

Дрожь утихла так же внезапно, как и началась. Над Кигеном повисла тишина, которую в предрассветной тьме разорвали сердитые голоса и плач младенцев. Йоши пришел в себя и снова повернулся к якудза. Но то, что случилось дальше, произошло слишком быстро – он едва успел заметить.

Краем глаза он уловил какое-то движение. Просто вспышку бледного света на стали, которая вылетела из руки гангстера прямо к сердцу Йоши. Джуру закричал, и Йоши чуть откатился, забыв о землетрясении, очень быстро, но нож всё равно задел его, попав между ребрами. Йоши развернулся боком, шипя от боли, из раны потекла теплая кровь. Не раздумывая, он нажал на спусковой ключок.

Грохнул выстрел.

Кусок железа попал якудза в грудь, прямо над сердцем, и на его спине распустился кровавый цветок лотоса, как в первых лучах весны. Толстяк зажал руками дыру размером с глазное яблоко. Темно-красное облако расплывалось по его уваги. Он закашлялся и кулем свалился на землю. Трое других гангстеров бросились прочь от «гусиных лапок» Джуру на другой конец переулка. Йоши выстрелил еще раз, когда они пробежали под ним, и еще один гангстер упал, задыхаясь. Его большое тело глухо рухнуло на гравий. Остальные двое уже исчезли, на улице было слышно только эхо от грохота бегущих ног, когда сбитые с толку жители высыпали из своих домов, бледные и испуганные землетрясением.

Йоши лежал на плитке, прижав руку к ране на ребрах, сочившихся липким и красным. В ушах его все еще звенел грохот железомёта. Он зашипел, скатился с крыши и приземлился на корточки, засунув всё еще теплое оружие в оби. Краснолицый парень лежал без движения, глаза его накрыла пелена смерти. Другой гангстер стонал, зажимая живот и подтягивая к себе ноги, земля под ним окрасилась алым.

– Йоши! – Джуру осторожно пробрался сквозь «гусиные лапки» и подбежал к нему. – Яйца Идзанаги, ты как?

Джуру, бледный от страха, приподнял его голову и снял уваги с Йоши, чтобы осмотреть рану. Глаза его расширились при виде крови – ее было много, очень много. Она уже пропитала повязку на новой татуировке и струйками стекала по правой руке Йоши.

Гангстер снова застонал, и на его губах выступила розовая пена.

– Йоши, да? – прошептал он, ухмыляясь, как пьяница, обнажив зубы, покрытые блестящей темной кровью. Его взгляд был прикован к месту, где должна была быть татуировка клана Йоши. – Тебе конец, чертов буракумин Йоши…

…идут…

В голове Йоши четко зазвенел голос Дакена.

…слышали выстрелы. идут железные люди…

Гангстер перевернулся на спину, его уваги насквозь промокла, дыра в груди уже достигла размера кулака, он кашлял густым и красным. Йоши, морщась, поднялся на ноги, прижимая одну руку к окровавленному боку, а другой цепляясь за куски битого булыжника.

Бусимены приближались.

Якудза, может, и сдохнет до их прибытия.

А может, и нет.

И он знает мое имя.

– Йоши, не надо, – сказал Джуро.

Гангстер с трудом сел, по его подбородку текла кровь. Йоши шагнул вперед, смахивая пот с глаз, костяшки на пальцах, хватающихся за камень, побелели. Ему снова было четырнадцать, и в голове у него возник образ отца, который, налившись спиртным, поднимался из-за стола. Он вспомнил себя, как схватил бутылку саке, разбил ее и бросился на него. Стекло распороло плоть и вонзилось до самой кости. Стены окрасились в кроваво-красный цвет.

…они идут. Беги, мальчик…

– Йоши, не надо. – Джуру попытался оттащить его. – Не надо, пожалуйста…

– Не надо, пожалуйста, – гангстер насмешливо передразнил высокий голос Джуру. – Вы двое женаты, что ли? Кто из вас баба?

Йоши поднял камень над головой.

Четырнадцать лет.

Кричит сестра.

Истекает кровью мать.

Руки сжимаюся в кулак.

– Да ты не мужик, а сучка – смелости не хватит, – выплюнул гангстер.

Он был не прав.

33

Между молотом и наковальней

Синяки расплывались масляными пятнами: кружащие узоры из черного, серого и темного, подкрашенные красным, ажурные переплеты разорванных кровеносных сосудов словно вышивка украшали его живот.

Больно двигаться.

Больно дышать.

Они заперлись в комнате Юкико. Повсюду на полу, куда бы ни падал взор, валялись пустые бутылки из-под саке, напоминая о ней. Кин счел небезопасным оставаться в лазарете. По правде говоря, теперь, когда Даичи прикован к постели, он понимал, что нигде в деревне не будет им безопасно.

Аянэ не отрывала глаз от двери, будто ждала, когда Кагэ ворвутся, вытащат ее наружу и швырнут с террасы за то, что она напала на одного из них. Серебристые конечности обвивали ее тонким коконом с острыми как бритва концами, колени она подтянула к подбородку и обняла руками лодыжки. Идеальный маленький комок страха.

Бальзам, который дала Мари, немного притупил боль. Старуха услужливо квохтала над Кином, пока он находился на ее попечении, но он с горечью отметил, какое облегчение она испытала, когда он уходил из лазарета. Казалось, она была рада избавиться от него. Обеспокоена. Встревожена.

Все они казались очень встревоженными.

Страх перед смертью Даичи и отсутствие Юкико и Буруу распространялся по верхушкам деревьев, оседая в головах, как гниль оседает в жертве черной чумы. Не бегали по мосткам дети, расправив руки, будто в полете, выкрикивая боевые кличи воображаемым врагам. Не слышно было в темноте ни песен, ни легких разговоров у горящих очагов. Только приглушенные голоса на ветру, топот ног, напряжение, накрывающее, как туман. А под всем этим притихли они с Аянэ, и между ними повис вопрос, словно запах глицинии. Невидимый. Вездесущий.

Почему мы до сих пор здесь?

К вечеру Кин почувствовал себя намного лучше, чтобы выйти. Он с трудом поднялся на ноги, держась за живот, словно тот мог лопнуть и внутренности вывалились бы на пол. Он, морщась, прислонился к стене. Аянэ смотрела на него большими испуганными глазами.

Раздался стук в дверь.

– Кто там? – крикнул Кин.

– Каори, – ответил женский голос, приглушенный деревом и рисовой бумагой.

– Что вам нужно, Каори-сан?

– Отец хочет поговорить с тобой, гильдиец.

Аянэ умоляюще посмотрела на него и покачала головой. Кин вздохнул, провел рукой по волосам – те подросли и стали гладкими на ощупь. Странное ощущение, они казались совсем чужими.

– Увидимся там, – ответил он.

Каори помаячила тенью у двери еще несколько мгновений и наконец беззвучно удалилась.

– Кин-сан, не уходи, – попросила Аянэ тихим испуганным голосом.

– Мне надо поговорить с Даичи.

– Не говори ему, что они сделали. Нам же будет хуже. – Девушка обняла себя за колени. – Особенно мне.

– Хочешь пойти со мной? – спросил Кин.

Аянэ посмотрела на дверь, и ее серебристые конечности задрожали, как руки ребенка на зимней стуже. Она покачала головой. Голос ее звучал, будто из темной пустоты.

– Зачем я только пришла сюда?

– Не говори так. Всё будет хорошо, Аянэ.

Она посмотрела на него, прижавшись губами к коленям. В открытое окно лился слабый лунный свет, блестя на мокрых щеках. Кин повернулся к ней, встал на колени, поморщившись, и осторожно смахнул слезы. Она говорила очень-очень тихо, но он слышал каждое слово так четко, как стук капель дождя в горах.

– Я знала, что никогда не стану одной из них, но надеялась… Думала… – Она покачала головой. – Но мне здесь не место. Таких, как я, здесь ничего хорошего не ждет.

Таких, как я…

– Всё будет хорошо, – устало прошептал он. – Я обещаю.

Он наклонился и поцеловал ее глаза, сначала один, потом другой. Почувствовал тепло на губах, привкус соли и больше ничего. Она нашла его руку, крепко сжала. Ее слова звучали хрупкой сдерживающей дыхание мольбой, остро, как серебряные иглы.

– Я здесь чужая, Кин-сан.

Она опустила взгляд на пол.

– Мы здесь чужие.

* * *

Они ждали его в доме Даичи, три фигуры вокруг очага, теплый свет, холодные взгляды. Кин не постучал, просто сдвинул дверь в сторону и вошел на собрание совета Кагэ под глухой гул сердитых голосов.

Каори опустилась на колени слева, уставившись на огонь. Справа – Маро с налитыми кровью глазами, влажными щеками и перевязанной левой рукой. Он стоял со склоненной головой и опущенными плечами, одетый в черный цвет траура. Даичи сидел в центре с чаем в руке, весь в бинтах от живота до горла. Повязка на ребрах пропиталась кровью, порезы на лице и суставах заживали, дыхание всё еще было тяжелым. Когда Кин вошел, Даичи уперся в него взглядом. Голос его звучал как хруст крошащегося сланца и скрип несмазанных петель.

– Кин-сан. – Он, морщась, прокашлялся.

– Разве вы не должны быть в лазарете, Даичи-сама?

Старик отмахнулся рукой от вопроса.

– Мне здесь удобнее. У Старой Мари есть… другие дела, которыми нужно заняться. – Он жестом предложил сесть напротив. – Присядь, пожалуйста.

– Я постою. – Кин старался говорить ровно, не показывая боли в животе и ребрах, как и старик. – Если вы не возражаете.

– Ты в порядке?

Он хотел ответить честно. Рассказать Даичи обо всём – избиениях, угрозах, покушении. Он хотел доверять этому человеку, как доверяла Юкико. Он хотел верить ему. Эти слова уже готовы были слететь у него с языка. Но заговорила Каори, ровным и холодным голосом:

– У нас есть более насущные проблемы, чем благополучие гильдийца, отец.

– Чертовски верно. – Маро кивнул, и в его глазах отразились тлеющие угли.

И желание сказать правду умерло, погасло, как свеча. Несмотря на собственную боль и собственные проблемы, Даичи мог бы помочь Кину: он был способен разглядеть в нем не только то, кем он был раньше. Но Каори и Маро? Их волновало только восстание. Только его ошибки. Кровь, пролившаяся из-за того, что это он их подвел. Конечно, они бы с этим не согласились, но Кин знал простую правду. Знал с тех пор, как стал жить здесь.

В их глазах он всё еще был врагом.

– Вы вызывали меня, Даичи-сама? – спросил он. – Если речь о проблеме с метателями, то я еще не…

– К черту твои проклятые метатели. – В голосе Маро звенело напряжение. Хотя и контролируемое. – У нас есть новости с юга. Мой брат и двое других Теней погибли, пытаясь сообщить нам об этом.

Кин моргнул.

– Сенсей Рюсаки умер?

Маро медленно кивнул. Нахмурился.

– Хай.

– Мне очень жаль, Маро-сан. Пожалуйста, примите мои соболезнования…

– Хватит, – огрызнулась Каори. – Сейчас не время для ложных соболезнований, гильдиец.

Кин наткнулся на холодный взгляд женщины и почувствовал себя совсем без сил.

– Тогда говорите.

– Гильдия создает армию к северо-западу от Кигена, – сказала Каори. – Сотни корчевателей-кусторезов. Наверняка чтобы выбить нас из этого леса.

– Но больше всего нас беспокоит машина, которую они строят и собираются пустить в авангарде. – Даичи говорил осторожно, прижимая руки к ребрам. – Она гигантская, Кин-сан.

Боль в животе у Кина усилилась страхом.

– Три сотни футов в высоту, – сказала Каори. – Черное железо и полотна бензопил шириной с неболёт. Дымовые трубы, пронизывающие небо. Двигатели, сотрясающие землю.

– Землекрушитель, – прошептал Кин.

– Ты знал о нем? – Глаза Маро сузились. – Знал, что эта штука существует?

– Существует? Нет. – Кин облизнул пересохшие губы, пробуя слезы Аянэ на вкус. – Но я знал о концепции. Это любимый проект сятей-гасиры Тора. Человека по имени Кенсай.

– Второй Бутон Кигена, – пробормотал Даичи.

– Да, он. – Кин кивнул. – Он говорил о ней много лет. Машина, чтобы положить конец войне в Морчебе и поставить гайдзинов на колени. Оружие, способное превратить целые города в руины. Ничего подобного круглоглазые никогда не видели. Но у него не было поддержки, чтобы начать строительство. Что-то должно было случиться, чтобы Первый Бутон дал разрешение.

Отец и дочь посмотрели друг на друга, словно читая мысли.

– Юкико, – проговорила Каори.

– Аянэ сказала, что капитул Кигена реквизировал бо́льшую часть персонала сектора боеприпасов Йамы, – выдохнул Кин. – Видимо, для работы над Землекрушителем. Боги, они на самом деле строят его.

Он не мог в это поверить. Кин видел копии этих планов много лет назад. Кенсай привлек отца Кина для работы над конструкцией топливозаборников и двигателей, и их показали новичкам как пример гениального творения. Но Гильдии пришлось бы потратить огромные ресурсы на постройку Землекрушителя. Одной только чи для его запуска требовалось столько, сколько необходимо для работы двадцати броненосцев с полным экипажем гильдийцев на борту.

Он, должно быть, жаждет ее смерти…

Кин уставился на огонь, затаив дыхание.

Юкико, ты где?

– Зачем вы мне это рассказываете?

– Мы должны уничтожить эту машину, – прорычал Маро. – Вопрос в том, как.

– Вы не сможете, – сказал Кин.

Маро плюнул в огонь.

– Врешь.

– Я не вру. – В груди Кина вспыхнул гнев, яркий и горячий. – Я видел планы много лет назад. Я мог бы уничтожить его изнутри, но атаковать его в лоб – самоубийство. – Он повернулся к Даичи. – Они строят его на полигоне в провинции Джукай, да? В Пятне?

Даичи кивнул, вздрогнув.

– Хай.

– Это место – крепость, окруженная мертвыми землями. – Кин покачал головой. – Это, вероятно, самый тщательно охраняемый объект Гильдии на островах рядом с Главдомом. У них больше сил, чем у любого капитула на Шиме. Мы никогда туда не попадем.

Каори посмотрела на него сквозь языки пламени.

– Кто это «мы», гильдиец?

– А еще Аиша, – сказал Даичи. – Свадьба Хиро.

– Да провались она пропадом, эта Аиша, – выплюнул Маро. – Сейчас на карту поставлено больше, чем добродетель…

– Она пожертвовала всем ради нас, Маро-сан. – Глаза Каори вспыхнули. – Не смей позорить ее имя.

– Я не хотел ее обижать, но эта армия уничтожит Кагэ!

– Мы не можем бросить ее там, чтобы ее насиловали ради престола!

– Мы не можем рисковать всем ради одного! Ведь этот Землекрушитель угрожает всем нам. Нам и с армией корчевателей не справиться, не говоря уже об этом монстре…

– Речь не том, что она – одна! Подумайте, что произойдет, если династию запустят по новой. Хиро станет законным императором. И тогда всё, что мы сделали, пойдет прахом!

Кин молча смотрел, как они ходят взад-вперед. От шума, дыма и боли в животе и груди у него кружилась голова. И всё-таки он был рад, что не рассказал Даичи об Исао и остальных. Иначе сейчас он выглядел бы жалким. Ребенком, который хнычет из-за ободранного колена. Он почувствовал себя совершенно одиноким. Обособленным. Парящим во тьме, без света. Отверженным. Чужим.

«Кто это “мы”, гильдиец?»

Он шагнул к двери и выскользнул наружу.

Остальные были слишком поглощены своей яростью, чтобы заметить его уход.

* * *

Он тихо ступал босыми ногами, переходил из тени в тень, спрятав руки в рукава. Путь ему подсвечивала Луна, прикрытая пологом облаков, сквозь которые проникали слабые копья ее приглушенно-серого цвета. Вокруг пела ночь – тысячи живых существ перекликались между собой, охотились и спасались бегством. Он шел через лес, окруженный шепотом деревьев и шорохом падающих листьев, пока, наконец, не остановился перед возвышающимся силуэтом одного из своих сюрикеномётов.

Машина печально ссутулилась и накренилась, будто ей было стыдно, что она сломалась, когда была так нужна. Кин поднялся по лестнице на место оператора, ощущая боль в ребрах и животе, словно ему вживили туда колючую проволоку.

Где-то в темноте вскрикнула птица.

Ветер перешептывался с деревьями.

Секреты.

Предупреждения.

Кин огляделся и, никого не увидев, чиркнул спичкой по боковой стенке насоса. Сера ярко вспыхнула оранжевым пламенем. Он зажег бумажный фонарь, который принес с собой, и от страха затаил дыхание. Он представил, как Исао и его товарищи налетят на него в темноте, сквозь зубы обвиняя его во всех грехах. А затем просто убьют.

Метатель под ним застонал.

Кин наклонился ниже, откинул люк и снял его с машины. Вытащив гаечный ключ из-за пояса, он погрузился в работу и забыл о времени, вспоминая бесчисленные дни в брюхе капитула, терпеливый голос своего сенсея, ласковые руки отца, теплые похвалы его выдающимся достижениям. Он был одарен и знал это: до того, как побывал в Палате Дыма, и даже до того, как ему пообещали великую судьбу, о которой большинство гильдийцев не смели и мечтать.

Он вспомнил Второго Бутона Кенсая, близкого друга своего отца: человека, которого он мог бы называть дядей, если бы они были обычными людьми, живущими обычной жизнью. Он вспомнил день, когда Кенсай с печалью в голосе сообщил ему о смерти отца, его неуклюжие металлические руки на своих плечах. Он вспомнил, как плакал внутри своей кожи, и слезы текли по щекам, а он не мог их коснуться. А потом смотрел на тело отца, которое отправили в чаны Иночи. А в ушах звенели слова Чистильщиков.

«В начале была Пустота,

И в Пустоту они снизойдут.

Черную, как утроба матери».

Но даже в печали ему светил теплый желтый свет горящего припоя, и он находил себе пристанище среди кожухов, транзисторов и шестеренок, слушая священные звуки сцепляющихся железных зубьев. Этот язык он знал не хуже собственного. Это на нем он разговаривал все те долгие одинокие ночи. Благодаря ему он ощущал себя на своем месте. Чувствовал, что он дома.

Неужели быть гильдийцем так плохо?

При этой мысли он покачал головой. Еще хуже, чем плохо. Это рабство, ведь его заключили в клетку из латуни. Он был пленником Предопределения, Инквизиции и Предназначения, их черных металлических улыбок в Палате Дыма, их шепота о будущем, таком ужасающем, что он просыпался в поту каждую ночь всю свою жизнь.

«Зовите меня Первым Бутоном».

Он был свидетелем массового убийства невинных людей ради того, чтобы произвести больше чи, получить больше власти, больше топлива для управления военной машиной. И никогда не чувствовал прикосновения руки другого человека, не знал настоящей дружбы. И любви.

А теперь ты познал дружбу? Эту дыру ты называешь свободой?

Голос, звучавший в его голове, был его собственным – металлический скрежет под маской из полированной латуни, шипение и свист дыхательных мехов, вонь чи.

Чью любовь ты познал здесь?

Он тяжело моргнул, глубоко, по локоть, погрузившись во внутренности метателя.

…Юкико.

Смех в его голове зазвучал щелканьем мехабака. Трескотней крыльев тысячи лотосовых мух.

Любит тебя? Она даже не знает тебя.

Руки его замерли, упершись пальцами в гладкие трубы и скользкий от смазки металл. Он все знал о машинах. Их место. Их предназначение. Их функции. С машинами было просто – установить нужный компонент в нужной последовательности и приложить нужную силу в нужное время. Никаких неразрешимых загадок, проблем, которые не мог бы решить простой интеллект и опыт.

Если бы с людьми было так же легко.

Если бы с ней было так же просто.

Он невольно вспомнил слова Исао, как тот прокручивал нож, вставив во входное гнездо в его плоти. Вспомнил о металле – он всегда будет частью Кина, от которого он никогда, никогда не избавится.

«Ты и все тебе подобные – яд».

И там, в мерцающем свете фонаря, в темных внутренностях машины, он вдруг увидел ответ, который всё время был перед ним, и у него перехватило дыхание. Дрожа, он вдохнул холодный воздух в болевшие легкие. Он увидел картину с такой четкостью, что мог рассмотреть даже мельчайшие детали. И ему открылась истина. Ужасная, но твердая и настоящая, как металл в его руках.

Неизбежная.

Неопровержимая.

Они тут никогда не оставят меня в покое – ни на мгновенье.

Из ослабевших пальцев выпал гаечный ключ, лязгнув по железу за тысячу миль от него – этот звук был таким же далеким, как Луна и ее слабый свет.

Они никогда не позволят мне просто жить.

И без звука он спустился с метателя и поплелся обратно в темноту.

* * *

Он точно помнил, что закрыл дверь, когда уходил. А теперь она была приоткрыта.

В горле застыл холодный ком страха, мешавший дышать, пока он ковылял к площадке у комнаты Юкико. Подойдя ближе, он услышал тихие рыдания. Толкнув дверь, Кин увидел ее, свернувшуюся калачиком в дальнем углу. Одежда на ней была разорвана. Услышав его шаги, Аянэ дернулась, как избитая собака, и, стуча ногами по полу, попыталась отодвинуться подальше. Кровь на ее коже, на лице, между ног казалась очень темной – почти черной.

– Первый Бутон… – прошептал Кин. – Что они с тобой сделали?

Она взвыла от страха, когда он подошел ближе. На лице наливались синяки, а губы распухли еще больше, на запястьях и бедрах багровели кровоподтеки. И кровь – повсюду.

Так мало – но так много крови.

– Аянэ. – Он потянулся к ней рукой. – Это я, Аянэ.

Он опустился рядом с ней на колени, не обращая внимания на боль в животе и ребрах. И при звуке его голоса она вцепилась в него, как ребенок, как сломанная фарфоровая кукла, и рыдания, сотрясавшие ее тело, опускались через пол в землю у корней вековых деревьев, заставляя дрожать почти всё сооружение.

Из окровавленных губ вырвался еще один вопль ужаса, пальцы впились в его руку, и комната вздрогнула, а по полу, звеня, покатились пустые бутылки. Кин понял, что это происходит наяву: комната вибрировала, остров встряхнуло еще одно землетрясение. С потолка сыпалась пыль, на улице хороводом летели вниз мертвые листья, словно поток сухого снега.

Кин крепко держал ее, прижав ладони к голой окровавленной плоти. Ее тело сотрясали рыдания – резкий, утробный вой. И он молился, чтобы больше никогда не услышать такого. Мир успокоился так же внезапно, как и затрясся. Стало тихо-тихо – будто время застыло.

– Кто это был? – твердо спросил Кин. – Кто это с тобой сделал, Аянэ?

Прошло много времени, прежде чем она отдышалась, прижимаясь лицом к его груди. А ее паучьи конечности, кончики которых были покрыты кровью, сомкнулись вокруг него, как лепестки мухоловки.

– Исао… будь он проклят, – тихо прошептала она. – Исао и… другие.

Он злобно, с чувством ненависти выдохнул. Всё ее тело сотрясалось от беззвучных рыданий.

Задохнувшись, Кин стиснул зубы, опустил голову, закрыл глаза.

Как до этого дошло?

– Давай уйдем, Кин, – надломленно прозвучал ее голос, полный слез.

Слова из-за опухших губ звучали невнятно.

– Давай просто уйдем, пожалуйста. Мы здесь чужие. Нам вообще не следовало сюда приходить, Кин, пожалуйста, прошу тебя…

– Куда же мы пойдем? – спросил он, уже зная, что она ответит.

– Домой. – Она сжала его так сильно, что стало трудно дышать, и прижалась лицом к его шее гладкой теплой от слез кожей. – Мы должны пойти домой, Кин.

Он крепко держал ее и слушал, как она плачет, глядя в черноту за окном. Это место… Ему казалось, что он сможет прижиться. Он искал здесь покоя, но спокоен не был ни мгновенья. Его голос раздавался в темноте еще более темным эхом.

– Мы пойдем домой.

Он крепко сжал ее, и она всхлипнула от облегчения.

– Но сначала мы простимся.

34

Оскаленный берег

Железо тянуло его вниз, ко дну, как пьяницу, присосавшегося к горлышку бутылки. Воздуха в легких осталось на полвдоха. Ильич цеплялся за ремни, пытался на ощупь скинуть перчатки, теряя драгоценные секунды. Он барахтался в ледяной воде, пиная ее свинцовыми ботинками, под рев волн, перекрывающих слишком далекий грохот. Наконец его пальцы нащупали механизм, и он отцепил железные пряжки. Извиваясь под водой, Ильич стянул с плеч страховочную привязь. Он наблюдал, как ее уносит в темноту под ногами.

А потом он увидел их. В глубине под ним вились длинные серебристые ленты. Пасть, полная острых как иглы клыков. Глаза, которые пялились на него в детстве из темного шкафа глубокой ночью. Он испытал такой ужас, что даже закричал, растрачивая на это последние силы. Страх залил его клокочущим потоком. Сотни совершенных форм, гладких, как стекло, неслись вверх, вверх, вверх. Собрав оставшиеся силы, он тоже рванул туда.

И серебристые фигуры последовали за ним.

* * *

Юкико увидела, как Ильич вынырнул на поверхность, отчаянно втянул в легкие воздух и тут же растратил его, издав ужасающий вопль. Он был в пяти футах от уступа, изо всех сил старался удержать голову над водой и вдохнуть, чтобы снова закричать.

Глаза Буруу были прикованы к рычащему кочевнику – тот кружился над ним, готовясь снова атаковать. Но он рискнул бросить быстрый, отчаянный взгляд на Юкико, которая скинула свои огромные ботинки и выскользнула из дождевика. Вокруг талии у нее была обернута веревка, ее конец она продела через медные витки и завязала тугим узлом.

ТЫ НЕ СДЕЛАЕШЬ ЭТОГО.

Он сделал это ради меня!

Я НЕ ПОЗВОЛЮ…

Он спас мне жизнь, Буруу! Когда ты даже не слышал, как я зову на помощь. Если бы не он, я бы утонула.

Не оглядываясь, Юкико стрелой нырнула в бурлящую тьму. Она чувствовала, как в воде вокруг нее поднимаются по спирали широкими ленивыми кругами морские чудища, и их жертвам некуда бежать. Сверкающие и гладкие, золотисто-желтые глаза с вертикальными зрачками, плавники лентой на боках и шипы, которые будто извиваются по воле бушующих волн.

Раздвоенные языки и бритвенно-острые зубы.

Она боролась с волнами, едва удерживаясь на воде. Но ей удалось удачно нырнуть, и поток, грохоча, поднес ее довольно близко к Ильичу. Она успела ухватить его за шею, прежде чем он снова ушел под воду. Буруу оглянулся через плечо и предостерегающе взревел, когда на поверхности появилась длинная змеиная голова и стала медленно подниматься всего в пяти футах от него. Дракон двигался как кобра, отводя голову назад и расправляя плавники у горла широким дрожащим веером. Из пасти с иглами капала соленая вода с ядом и вырывалось долгое трескучее шипение.

СЗАДИ!

Из глубины выскочил второй дракон и, повторив скрежет собрата, отрезал путь к отступлению. Спинной плавник третьего образовал широкую дугу вокруг них, утыканную шипами, покрытую чешуей – длинную, плавную. Буруу собрался с силами на оскаленном клыками берегу, готовый нырнуть в волны и окрасить океан в еще более глубокий красный. Но кочевник налетел на него сзади, и пара сцепилась, превратившись в пронзительно рычащий клубок – так дети неуклюже дерутся за новую игрушку. Буруу взревел от ярости и набросился на противника. Он рвал кочевника когтями и кусался в отчаянной попытке вырваться из его хватки. Он был слишком далеко, чтобы помочь.

Он уже не успел.

НЕТ! ЮКИКО!

Рептилии уставились на Юкико и Ильича тремя парами холодных глаз, изрыгая злобное шипение из оскаленных пастей. Небеса сотрясал гром, ветер завывал, как раненый о́ни. Ильич зажмурился, бормоча что-то вроде молитвы и изо всех сил стараясь удержаться над грохочущими волнами. По небу протянулась ослепительная дуга молнии. Самый большой дракон рычал и качался, шипы на его горле громко трещали. Он отвел назад морду и открыл пасть, чтобы нанести смертельный удар.

И Юкико подняла руку.

На ее коже блестела вода: крошечные капельки собирались под кончиками пальцев и снова падали океан. Шторм затаил дыхание. Дождь зазвучал как тихий шепот между любящим облаком и нежной землей, Райдзин приглушил звук барабанов своими широкими руками, и время замерло в предвкушении чуда.

И морские драконы оцепенели.

В кавернах их легких шипело дыхание, между зубами-катанами каплями стекал прозрачный яд. Они прищурились и наклонились так близко, что Юкико чувствовала запах яда и соли, видела крошечные серебристые осколки в гладком золоте их глаз. Они смотрели, как она наблюдает за ними. И недоумевали.

Ильич схватился за веревку Юкико, которая была прицеплена к башне для ловли молний. Обхватив девушку ногами за талию, он отчаянно потащил их обоих к берегу, наполовину обезумев от страха. Драконы наблюдали, как они удаляются – словно змеи перед заклинателем, покачиваясь под биение океана и музыку разума Юкико. Ильич добрался до острова, зычно окликнул ее. Она обхватила его за шею. Одна ее рука всё еще тянулась к драконам. А сама она неотрывно глядела на них сквозь полуприкрытые веки. Вокруг вздымались и бились о камень волны, угрожая утащить пару в холодную и пустую тьму. Юкико крепко держалась за Ильича, который карабкался по промокшей веревке, стиснув зубы. Он изо всех сил напрягал мышцы и сухожилия, чтобы вытянуть их обоих из моря.

Арашиторы всё еще катались рычащим безумным клубком. Буруу наконец удалось вырваться, отбросив молодого соперника задними лапами. Кочевник откатился назад и ударился головой о разбитые камни. Буруу мгновенно вскочил на лапы и устремился к краю острова, с паникой в глазах. Он видел, как натянулась под тяжестью веревка Юкико, как трется она о слоистый сланец и рвется, прядь за прядью.

Он не заметил атакующего кочевника, который вцепился ему в ребра и опрокинул на острый выступ. От удара фрагменты надкрыльев раскололись, и яростный рев смешался со скрежетом переливающегося металла. Кочевник снова бросился на него и придавил лапой крыло. Клюв его навис над незащищенным горлом Буруу, а из пасти раздавался рев – так кричат о́ни, только что вырвавшиеся из врат Девяти кругов ада.

– Стоп!

Голос Юкико перекрыл рев шторма и разнесся эхом, как гром. Кочевник застыл, рыча, повернулся к ней. Она опустила подбородок, сузив глаза. На камни стекали потоки морской воды.

– Не смей прикасаться к нему.

Она говорила губами, зубами и языком, но слова эхом разносились в Кеннинге, перетекая в их мыслях, как горящие живые существа. Волосы ее ниспадали гладкой черной тканью, закрывшей половину лица, и сквозь нее на мир смотрел единственный глаз. Сверху ее поливал дождь, будто она была камнем, стекал по щеке и лежал каплями на ресницах. Сделав шаг вперед, где-то рядом с ней, кашляя, распластался Ильич. Она подняла одну окровавленную руку вверх, другую сжала в кулак. Дрожащая, бледная, но решительная, со стиснутыми зубами. Слова срывались с бескровных губ вместе с каплями дождя.

– Ты знаешь, кто я?

Ее сила обрушилась на кочевника, как жар полуденного солнца летом. Райдзин согнулся пополам и с новой силой застучал в барабаны, будто хотел покончить с миром. По Кеннингу волнами катилось тепло. Юкико сделала еще один шаг вперед, и из тени зазвучал ее голос. Кочевник отступил на шаг, прижавшись к разбитым камням, ее слова огнем горели у него в голове.

– Я – дочь лисиц. Убийца сёгунов. Губительница империй. Величайшая буря, которой не знала Шима, ждет за кулисами, пока я не призову ее к себе. И когда она придет, фундамент Шимы пошатнется, как от боя барабанов Бога грома.

В облаках над ней грохнуло, и над ее головой в небе заиграл ореол молний.

– Я – Танцующая с бурей. И теперь ты меня услышишь.

35

Дети могилы

Дверь в квартиру распахнулась, Хана вскрикнула от испуга. Акихито вскочил на ноги, когда Джуру затащил Йоши внутрь и захлопнул за собой дверь. Оба юноши были в крови. Йоши опирался на плечо Джуру, и его лицо было бледным от боли.

– Боги, Йоши! – Хана вскочила, бросилась к нему и помогла ему забраться на груду подушек. – Что случилось?

– Кабацкая драка. – Морщась, Йоши поднял окровавленную тунику и вылил целую бутылку «сеппуку» на ужасную рану на ребрах.

Хана сорвала с себя платок и прижала его к порезу глубиной в дюйм, из которого текла теплая липкая кровь.

– Кабацкая драка?

Йоши кивнул, опрокидывая в рот остатки рисового вина.

– Пьяный нищий монах подошел ко мне со своими четками. А они, ты же знаешь, чертовски острые…

Хана отстранилась, положив руки на бедра.

– Йоши, ты хоть раз в своей проклятой жизни можешь быть серьезным?

– И какой в этом смысл? – Он помолчал, чтобы отдышаться, и осмотрел ее новый наряд с ног до головы, криво улыбнувшись. – Да ты красивее, чем сама весна, сестрица моя.

Хана нахмурилась, глядя на тряпку, на пальцы, залитые кровью Йоши. Она посмотрела на Джуру. Юноша был в полной панике – руки заляпаны ярко-алым, а в темных влажных глазах плещется страх. Акихито с мертвым молчанием стоял в углу и переводил взгляд с брата на сестру. Наконец она повернулась и, не мигая, уставилась на Дакена, который свернулся на своем обычном троне над подоконником.

– Кто-нибудь скажет мне, что, черт возьми, происходит…

Не получив ответа, она обратилась к Кеннингу.

Она уловила местных крыс-трупоедов и быстро перелетела через дюжину пар глаз на расстояние крика от многоквартирной башни. А там вдали…

…на расстоянии…

…целый выводок из шести крыс сидел на теле мертвого нищего. Слышался топот сапог, и их братья и сестры разбегались в разные стороны, как лотосные мухи. Одна оторвалась от мяса, черные глаза блестели, мех и усы были залиты кровью. Она завизжала от злости.

Солдаты. В темных очках. Голая сталь. А она так и не наелась.

В ее голову полетел ботинок с разрезным носком…

– Крысы, – выдохнула Хана. – Вот дерьмо…

Она посмотрела на Йоши, его глаза расфокусировались и расширились, когда они встретились взглядами.

– Вот дерьмо – это ты о размере…

– Их не меньше дюжины…

– Может быть, за спиной. Посмотри вперед.

– В чем дело? – спросил Джуру, переводя взгляд с Йоши на Хану.

– Бусимены. – Йоши поднялся на ноги, морщась от боли. – Их много.

– Кто сказал, что они за нами?

– Хотите подождать и выяснить?

Дакен выскользнул из крохотного окошка, перелетел через карниз и выполз по водосточной трубе на крышу. Джуру исчез в спальне и вернулся с четырьмя пухлыми сумками, перекинутыми через плечо, в которых могли быть только монеты. Сейчас не время для вопросов… Хана схватила Акихито за руку, и все четверо выскочили за дверь, не оглядываясь.

Йоши двинулся впереди, прижимая окровавленную руку к боку, а другую – к железомёту на поясе. Джуру шел сзади, Акихито – вторым, Хана, спотыкаясь, бежала между ними, трепеща ресницами, пока отслеживала Дакена. Они не стали пользоваться лестницей и подошли к широкому окну с рисовой бумагой вместо стекла в конце коридора. Йоши дернул набухшую деревянную раму, и окно с ржавым стоном распахнулось, явив трехэтажный обрыв между ветхими многоквартирными домами. Алый солнечный свет, поразительно яркий, освещал булыжник и водосточную канаву.

Хана вылезла первой, цепляясь за проржавевшую трубу. Она спрыгнула вниз, как паук, Йоши последовал за ней. Перекинув одну ногу через подоконник, Акихито выбрался из окна и схватил трубку руками шириной с тарелку. Он спускался, используя только верхнюю часть тела, здоровой ногой упираясь в кирпич. У Джуру возникли проблемы: у него соскользнули ладони, и он, ругаясь, полетел вниз, потом согнулся пополам, как обезьяна, и последние двенадцать футов полз на руках.

Йоши тихонько свистнул и зашептал:

– Вид, конечно, прекрасный. Но, наверное, тебе стоит поторопиться.

– Заткнись, а то я упаду.

– Я поймаю тебя, Принцесса.

Наконец, Джуру удалось сползти пониже и спрыгнуть на землю. Он ударился о бетон и вскочил на ноги даже с некоторым шиком. Йоши коротко поаплодировал и натянул платок на лицо. Вверху на лестничной клетке послышались шаги тяжелых сапог, затем – треск дерева и гневные крики.

– Пора идти. – Хана надела очки.

– Точно.

Йоши на цыпочках стал пробираться по забитому выхлопом переулку, остальные последовали за ним. Хана снова потянулась к ближайшим крысам-трупоедам, разум заполнил густой запах сточных вод и сводящий с ума зуд от укусов блох. Впереди в канаве сидело еще несколько крыс, но стая с боков здания разбежалась, когда подошли стражники. Слишком мало глаз. Слишком мало вздохов. От страха у Ханы сжался живот, десны высохли, губы прилипли к зубам.

Четверка кралась на восток по одному из сырых переулков, Акихито держал ее за руку. Она взглянула на большого человека. Лицо его было холодным и жестким. В другой руке он сжимал кусаригама, лезвие которого блестело под палящими лучами.

Она зашептала:

– Ты думаешь, они…

– Дакен что-нибудь видит, Хана? – Йоши оглянулся на нее через плечо.

– Он наверху. – Хана просканировала вершины крыш, и голос ее задрожал. – Впереди мы не выйдем, нам придется…

Йоши и бусимен одновременно завернули за угол и врезались друг в друга почти на полном ходу. Лицо Йоши отскочило от нагрудника солдата, и он отшатнулся, прикрыв нос рукой и изрыгая проклятия. Бусимен замешкался, доставая свою нагинату – длинное копье с лезвием в три фута. Поднял его и принял боевую стойку.

– Именем даймё приказываю остановиться!

Йоши сморгнул слезы, и костяшки пальцев, которыми он вытер нос, еще больше покраснели. Бусимен носил алое и черное железо, и на его накидке золотой нитью были вышиты тигры. Он стоял напряженно, сжав челюсти. Смертельно острое лезвие нагинаты блестело в его руках.

– К стене! – пролаял он. – Быстро!

– Ублюдок, думаю, ты сломал мне нос…

– Я взял его! – крикнул бусимен через плечо. – Он здесь!

Хана услышала приближающийся топот тяжелых сапог. Металл по металлу. Пронзительный свист. Еще больше солдат. Трупоеды разлетаются по канавам, бусимены грохочут по растресканному бетону, нищие и торчки разбегаются врассыпную.

Бусимен устремил взгляд на Акихито, приставив клинок к груди здоровяка.

– Я сказал к стене, мразь Кагэ!

Йоши моргнул. Посмотрел на бусимена, потом на Акихито и снова на бусимена. И внутри у Ханы всё перевернулось.

– Кагэ? – Ее хмурый взгляд потемнел. – Подожди… так вы пришли за ним?

Акихито выпустил ее руку, шагнул вперед, размахнулся, и цепь кусаригамы обвилась вокруг копья бусимена, из-за чего тот потерял равновесие. Оскалившись в беззвучном рыке, Акихито взмахнул серповидным лезвием, вонзил его в горло солдата и пробил ему макушку. Из-за угла появилось еще несколько бусименов. Акихито вырвал свой клинок, а вместе с ним и нижнюю челюсть солдата, и с воем ринулся в толпу.

Он швырнул цепь в лицо другому солдату и срезал лезвие нагинаты с рукояти. Услышав позади топот, Хана обернулась и увидела еще троих, бросившихся к ним по переулку. Вверху послышалось рычание пламени. Прикрывшись рукой от палящего солнца, Хана подняла глаза и увидела на карнизе двух лотосменов, изрыгающих огонь. Их красные глаза горели, а латунные пальцы указывали на них.

– Брать живым! – крикнул один из них, стрекоча, как цикада. – Только живым!

Грохнул выстрел, и его эхо полетело по воздуху, отскакивая от узких стен. Хана вздрогнула. Бусимен упал. Ему снесло часть лица. Он страшно кричал, зажимая зияющую рану окровавленными перчатками. Его товарищи нырнули в укрытие, за угол, выругавшись, когда Йоши снова выстрелил, проделав звездообразную дыру в спине одного из убегающих солдат, который камнем рухнул среди полупрозрачных брызг красного тумана.

– У него железомёт!

Хана ощутила едкий запах горящих химикатов. Йоши развернулся на месте и направил оружие на бусименов, преследующих их сзади, и лотосменов сверху. И те и другие разлетелись, как осенние листья на штормовом ветру. Джуру что-то вопил, кричал, но в голове Ханы звучало только эхо выстрелов. Кровь. Молодые люди примерно ее возраста на земле. Мертвые. Яркие лужицы – красные, липкие и светло-желтые. Вой и крики. Лицо Йоши, бескровное, оскаленное, в ярости. Ей будто снова тринадцать лет, на грудь давит тяжесть, разбитое стекло, прижатое к щеке, и она кричит, кричит, кричит.

«Я могу вытащить их…»

– Хана, шевелись! – взревел Йоши, подталкивая ее к Джуру, который откинул крышку ливневой канализации в сточной канаве переулка и уже исчезал в темноте.

Она моргнула, взяла себя в руки, и в голове тихо зазвучал голос Дакена «иди-иди-иди», и тогда она упала на колени и поползла в трубу из черного камня шириной десять футов, погружая ноги по щиколотку в вонючий поток темной слякоти. Она услышала, как брат прорычал предостережение другим солдатам, когда рядом с ней упал Акихито, и через секунду свалился Йоши. В трубу ворвалась вспышка пламени под высоким давлением. Джуру потянул Хану вниз, и огонь опалил воздух над головами. Лотосмены кричали, падали, бились.

Грохотали тяжелые шаги.

Слышался звон стали.

Грязные каменные стены освещал тусклый солнечный свет, нос заполнила вонь дыма, дерьма и гниющих трупов. Джуру держал Хану за руку и бежал по жиже, спотыкаясь в темноте. Эхо от их шагов десятикратно усиливалось в бездонной тьме. Сзади раздался крик, полный боли. Это просвистела свою песнь цепь кусаригамы Акихито. Хана потянулась к крысам сверху и снизу, потянув Джуру влево, к ближайшей развилке. Топот, сбившееся дыхание, пот заливает глаза, липкая слизь на руках, бьющая в нос вонь. Она бежала, пока легкие не вспыхнули огнем, пока не затряслись ноги, пока сердце не начало тонуть в масле и кислоте, а живот не превратился в бурлящий клубок. Вокруг нее спешили крысы-трупоеды, темные, с острыми мордами, покрытые вонючей жижей, мертвые глазки-бусинки пронзали тьму впереди.

Громкие шаги сзади – десятки солдат топали по жиже, а свет фонарей заставлял их тени танцевать на влажных черных стенах. Тяжелое дыхание Акихито, его хромая поступь, хрипы боли. Где-то споткнулся Йоши, прижимая руку к окровавленным ребрам. Лотосмены были слишком громоздкими и не могли их преследовать в своих костюмах. Но звуки были такими оглушающими, словно за ними гналась половина армии Кигена, гончие в металлической броне с оскаленными клыками быстро бежали по кроличьему следу.

Она потянулась к Кеннингу – крошечный ум, маленькие глазки, длинные желтые ухмылки. Страх превращался в ярость, которая затопила их. Целые выводки лоснящихся тел и громадных одиночек собирались в тихой, прекрасной тьме – их тьме, теперь заполненной шумом, вонью и звоном стали этих проклятых людей. Призывая их к себе, друг за другом, Хана оглянулась через плечо на брата – бледное залитое кровью лицо, вытаращенные глаза, пряди черных волос казались трещинами на коже.

– Помоги мне, Йоши, – выдохнула она.

Он сглотнул, поморщился, кивнул. Они сплелись мыслями, направили их крысам – звали, притягивали, умоляли. И вот мимо пронеслась одна черная капля с обнаженными грязными клыками. Потом еще горстка, затем дюжина. Они прислушивались к скрежету, что звучал в глубине их разума, звенел в пустоте за глазами, разбухал, заполняя всю голову, тело, покрытое облезлым мехом, хвосты, болтающиеся обрывками старой завязанной узлами веревки, когти, покрытые грязью, и пасти, измазанные кровью. Хана услышала крик солдата, лязг стали о камень, всё больше крыс, рожденных в сточных канавах, потоком неслись мимо них, пока они убегали дальше и дальше.

Снова крики за спиной. Крики боли. Нет времени останавливаться и слушать, давить или драться. Надо просто бежать, хотя каждый новый шаг и кажется невозможным, хотя в глубине ее горла кипит обжигающая рвота, хотя каждая мышца плачет и кричит от напряжения, растягиваясь и щелкая. Поворот вслепую на каждой развилке, прямо, влево, влево, вправо. Иногда тьму пронзал слепящий свет, падающий сквозь водосточные решетки над головой. Акихито наконец задохнулся, навалился на стену и упал в грязную жижу, прижав руки к кровоточащему порезу на бедре. Йоши упал на колени, и из раны на боку между пальцами потекла густая кровь, красная, горячая. Хана, задыхаясь, стояла на четвереньках, ее рвало, она рыдала, по щекам текли слезы, в горле стояла тяжелая вонь.

Пока в висках бешено пульсировало, а дыхание со свистом вырывалось из груди, она потянулась к детям могилы вокруг – грубой изъеденной червями орде, и обнаружила, что больше не видит других людей их глазами. Никаких солдат, никакого страха. Только они. Только она. Они облизывали корявые челюсти плоскими серыми языками и гадали, не упадет ли она сейчас лицом вниз, в эту черную жижу, не испустит ли дух, хлебнув этого супа, и каков может быть на вкус ее такой красивый глаз.

– Они ушли… – выдохнула она. – Мы оторвались от них.

Джуру прислонился к вогнутой стене, грудь его поднималась и опускалась, как крылья воробья.

– Яйца Идзанаги…

Акихито потянулся к ней, нащупывая ее руку в темноте.

– Ты как… в порядке?

– Побеспокойся о себе, сукин сын! – зарычал Йоши, сунув дуло железомёта под подбородок Акихито и прижав его к стене.

– Йоши, прекрати! – закричала Хана.

И хотя Акихито весил футов на восемьдесят больше юноши и был на полфута выше, он не стал сопротивляться. Он медленно поднял руки, залитые алым, не сводя глаз с Йоши.

– Успокойся, сынок…

– Хочешь стать мне папочкой, старик? Обещаю, это вряд ли закончится хорошо. – Йоши наклонился ближе и сильнее надавил железомётом, голос его кипел недоверием и гневом. – Ты, проклятый бунтарь, спрятался в моем доме? Затащил мою сестру в ваше дерьмо? Привел буси к нашей двери? Я должен покончить с тобой! – Изо рта у него летели слюни. – Должен скормить тебя гребаным крысам!

– Он ни во что не втягивал меня, Йоши! – крикнула Хана. – Прекрати!

– Яйца Идзанаги, Хана, он состоит в гребаном Кагэ!

– Я в Кагэ!

Наступила полная тишина, прерываемая скрипом зубов. Йоши повернулся и недоумевающе посмотрел на нее в темноте.

– Скажи, что ты шутишь…

– Я присоединилась к ним несколько недель назад. После того, как прилетала Танцующая с бурей…

– Ты что, совсем сбрендила? – Глаза его превратились в черные щели, и голос взревел: – Я спрашиваю, ты…

– Я слышу! – выкрикнула Хана.

– О чем, черт возьми, ты думала?

– Я говорила тебе! У них есть цель, Йоши! Цель! И они сражаются за нее. Против Гильдии, лотоса, иночи и прочего дерьма. В котором я сижу по горло каждый божий день, и меня тошнит. Они – люди, которые борются и умирают! За нас! И ты хочешь, чтобы я сидела сложа руки и ничего не делала? Надеешься, кто-то другой сделает это за меня?

– Ты знаешь, кто мы. – Йоши повернулся к ней, указывая на улицу над их головами. – Ты же знаешь, эти ублюдки там не дали бы и капли дерьма лотосной мухи ни тебе, ни мне, если бы знали правду. Мы им не должны ничего. Ни черта! Ни капли!

– Йоши, – взмолился Джуру, коснувшись его руки. – Успокойся.

– Послушай своего… – мягко произнес Акихито.

Йоши резко повернулся и прицелился железомётом в лоб Акихито.

– Хочешь остаться красивым, лучше молчи, – выплюнул он. – У нас семейный разговор.

Он снова повернулся к Хане, и его голос стал холодным и жестким как лед.

– Этот маленький танец окончен, сестренка. Побегала с героями, повеселилась – и хватит. Мы сейчас обратимся в призраков и оставим этого парня вместе со всеми его штуками. Мы больше не смотрим на него и не разговариваем с ним. Мы уходим. Не оглядываясь.

Хана нахмурилась и покачала головой.

– Не указывай, что мне делать, братец мой.

– Я не указываю, что тебе делать. – Йоши медленно встал, взял Джуру за руку и выбрался из грязи. – Я рассказываю, что мы будем делать.

Хана взглянула на Джуру, лицо которого было бледным и болезненно кривилось. Но он стоял рядом с Йоши, измазанный гнилью, и крепко сжимал его руку.

– Пожалуйста, Хана…

– Я не собираюсь умирать за людей, которые с радостью сожгли бы меня живьем, – сказал Йоши. – Я не собираюсь ждать, когда буси снова выбьют мою дверь, бросят меня в камеру и оставят сдыхать от голода в темном чреве тюрьмы Кигена. Я не собираюсь умирать за людей, которые пожалели бы для меня и каплю мочи, если бы я умирал от жажды. Ни сейчас, ни когда-либо в будущем. Подумай теперь сама и реши, стоят ли они того, чтобы умереть за них.

– Твой брат прав, Хана. – Акихито медленно поднялся на ноги, зажимая рану на бедре. Брат и сестра обернулись. – Тебе следует пойти со своей семьей.

Йоши смущенно моргнул.

– Несомненно. – Он наконец кивнул.

– Это моя вина, – сказал здоровяк. – Я не должен был приходить в ваш дом. Подвергать вашу семью опасности. Простите.

– Акихито… – Из глаз хлынули глупые девичьи слезы, и она, стиснув зубы, вытирала их кулаками. – Я не могу бросить тебя сейчас…

– Тебе надо идти. Многие мои друзья погибли из-за этого. Из-за того, что я мог что-то сделать и не сделал. – Он уставился на свои широкие умелые руки, измазанные кровью и грязью, беспомощно пожав плечами. – Я не хочу вырезать памятную табличку еще и для тебя.

– Мр-р-рмя-я-яу-у-у.

Все посмотрели наверх и увидели Дакена, заглядывавшего сквозь решетку ливневой канализации, – черный силуэт на фоне обжигающе яркого дневного света.

– Я пойду вперед, – сказал Акихито. – Выйду через несколько кварталов отсюда, подальше от вас.

– Сделай одолжение, – прорычал Йоши, бросив на него ядовитый взгляд.

Он протянул руку Хане, не сводя глаз с нее.

– Идешь?

Слезы текли по ее горящим щекам. Она ненавидела себя за то, что снова чувствовала себя слабой и напуганной девочкой, ребенком, которого она давно пыталась убить в себе. Ей будто снова было тринадцать. Ее трясло так сильно, что она не могла стоять. Йоши поднялся, сжимая пальцы, залитые алым…

Хана не могла оставить его сейчас. Только не после всего, что он сделал. Для нее.

Для меня.

Хана повесила голову. Сделала один шаг к брату – несколько дюймов и тысячу миль. Взяла его за руку. Она снова посмотрела на большого человека сквозь слезы.

– Прости… – рыдала она. – Акихито, прости меня…

– Всё в порядке, – ответил он, заставив себя улыбнуться. – Ты сделала много. Гораздо больше, чем остальные.

Большой человек виновато посмотрел на Йоши и Джуру, но встретил лишь безжалостный хмурый взгляд и неуверенные печальные глаза. А потом он повернулся, прижал руку к бедру и захромал во тьму, волоча ногу по грязи. Звук его шагов эхом отражался от запотевших стен, отскакивал вглубь туннеля, заполняя собой дыру в груди Ханы и пустоту в ее сердце.

Его шаги постепенно затихали.

– Не переживай, Хана. – Йоши взял ее за руку и посмотрел ей в глаза. – Я буду заботиться о нас. Всегда. Кровь есть кровь, помнишь?

Губы ее дрожали. Щеки горели. В горле застыл комок. Но всё же ей это удалось. Выдавить их. Эти слова. Клятву. Все, что у нее осталось.

– Кровь есть кровь.

36

Добыча

Дождь пел гимн белого шума, стуча по шкуре океана в промежутках между ударами грома. Кочевник прижимался к земле и рычал, опьяненный запахом крови. Буруу поднялся на ноги, встряхнулся, словно промокший пес, глядя, как на загривке молодого грозового тигра встала дыбом шерсть. Юкико осторожно протянула руку и сделала шаг поближе к сопернику Буруу. Ее голос прозвучал в Кеннинге достаточно громко, чтобы услышали оба.

Все в порядке, не бойся.

*НЕ БОЮСЬ НИЧЕГО. НИКОГО.*

Мысли кочевника прозвучали в ее голове криком, громыхнувшим, как выстрел из железомёта, слишком громко, и ей стало больно. Вздрогнув от напряжения, она выстроила стену между ними в Кеннинге, будто перекрыла реку, чтобы пропускать только тонкую струю. Кочевник был встревожен, чувствовал страх перед лицом этой странной девушки, которая разговаривала с его мыслями. Ее воля обрушивалась на него тяжело, словно сама буря.

Я не собираюсь причинять тебе вред.

*ПОПРОБУЙ.*

Я хочу поговорить с тобой.

*КАК ТЫ ГОВОРИШЬ В МОЕЙ ГОЛОВЕ?*

Я – ёкай-кин.

Кочевник моргнул, посмотрел на нее прищуренными янтарными глазами. Мысли его замелькали, и у нее снова заболела голова, даже под защитой стены. Она поняла, что у нее снова идет кровь из носа.

Ты странник? У тебя нет стаи?

*СОЗДАМ СОБСТВЕННУЮ.*

Юкико взглянула на самку, которая, как она чувствовала, всё еще кружила над их головами.

Она, похоже, не заинтересована в тебе, друг.

*СИЛЬНАЯ САМКА. ЕЙ НУЖЕН ЕЩЕ БОЛЕЕ СИЛЬНЫЙ САМЕЦ. КОТОРЫЙ УЖЕ ДОБИЛСЯ СЛАВЫ. ТАКОВ НАШ ПУТЬ.*

У меня есть способ получше.

*ПОЛУЧШЕ?*

Путь завоевать великую славу.

*…КАК?*

Присоединяйся к нашей стае.

Кочевник посмотрел на Буруу и фыркнул – как будто рассмеялся.

*СКРААЙ ПРИСОЕДИНЯЕТСЯ К ПРЕДАТЕЛЮ РОДА? НИКОГДА.*

Юкико сморгнула дождь из глаз, нахмурившись.

Почему ты его так называешь?

*ОН ТАКОЙ И ЕСТЬ.*

Но себя ты называешь Скраай?

*ЭТО МОЕ ИМЯ.*

У Буруу не было имени, когда я встретилась с ним. Я не думала…

Буруу шагнул вперед, опустив глаза.

ЮКИКО…

Кочевник покачал головой и снова фыркнул.

*У ПРЕДАТЕЛЯ БЫЛО ИМЯ. НО У НЕГО ЗАБРАЛИ ИМЯ, ДИТЯ ОБЕЗЬЯНЫ.*

Звук рвоты отвлек внимание Юкико. Ильич со спутанными волосами на лице выкашливал морскую воду, свернувшись клубочком на мокрых камнях. Ее беспокойство усилилось, разговор со Скрааем на мгновение забылся. Она подошла к упавшей сумке и вытащила двух крупных тунцов, каждого длиной с ногу. Одного она подтащила к Буруу, второго с кряхтеньем бросила кочевнику.

Надеюсь, пока вы наслаждаетесь едой, вы не разорвете друг друга на куски, и вас можно оставить?

Арашиторы настороженно посмотрели друг на друга. Юкико опустилась на колени рядом с гайдзином, убрала волосы с его лица. Буря утихла, ветер успокоился, и даже потоки дождя ослабли. Ильич взглянул на Юкико, слабо улыбнулся, прислонился спиной к битому камню и натянул на себя волчью шкуру. Проводя пальцами сквозь мокрую шерсть, он что-то бормотал под нос. Закрыл глаза, склонил голову. Казалось, он благодарит. Юкико стало интересно, каким богам он молится.

Вскоре Ильич вытащил из-под комбинезона жестяную коробку, достал одну из своих дымовых палочек и дрожащими руками поднес к губам. Поняв, что она насквозь промокла, он с отвращением выплюнул ее.

Юкико встала и подошла к Буруу, провела пальцами по изломанным линиям его механических крыльев. Некоторые брезентовые перья он потерял во время борьбы со Скрааем. Сильно пострадала и упряжь, но каркас казался почти целым. Погнулся и помялся, конечно. Лететь в таком состоянии им было бы невозможно.

Но Юкико могла починить их с помощью нужных инструментов.

Проблема была в том, что они не взяли их с собой.

Она снова повернулась к Ильичу, который всё еще лежал на камнях, переводя дыхание. Она вбила ему в голову картинку – инструменты, руки, работающие с механическими крыльями. Ильич вытер рот тыльной стороной ладони и устало кивнул.

– А как нам их доставить сюда? – Юкико снова указала на кабельную сеть, перебирая руками. – Мы должны вернуться и принести их.

От этой мысли у нее заболело всё тело.

Гайдзин поднял палец вверх, как бы говоря «смотри и учись». Он полез в свой рюкзак и вытащил сверток, упакованный в коричневую клеенку. Развернув несколько слоев, он вынул цилиндр из черного металла, длиной около фута. Юкико помогла ему встать, он улыбнулся и пробормотал слова, которые, по ее мнению, были благодарностью. Подойдя к краю острова с клеенкой под мышкой, он крутнул цилиндр, поднял его над головой, наставив на облака. Из рукоятки вылетел клуб дыма, трубка зашипела. Вспыхнул яркий магниевый свет, и в небо взлетел объект, на высоту пяти футов. Крошечное второе солнце, шипящее и сверкающее под дождем, оставляло за собой длинный шлейф бледно-серого дыма. Буруу и Скраай оторвались от еды и посмотрели, как над ними пылает белый огонь. Буруу зарычал. Юкико, нахмурившись, шагнула вперед.

– Что ты делаешь? – Она повысила голос, как будто так он смог бы ее понять. – Ильич? Разве они не увидят это на ферме?

Гайдзин повернулся к ней с улыбкой. Сунув руку в клеенку, он вытащил трубку из закрученной в спираль латуни и тонких стеклянных шаров, и направил ее в сторону Буруу.

– О боги, н…

Из трубки вырвалась потрескивающая дуга белого света, пересекла пространство между Ильичом и Буруу и наполнила его громом. Арашитора отшатнулся, сверкающая дуга влетела ему в грудь, выбив воздух из легких, и он врезался спиной в камни. Юкико с криком бросилась к оружию, но Ильич ударил ее в челюсть, и она упала. Скраай взревел, расправил крылья и стремглав бросился в новую вспышку ослепляюще белого света. Тот ударил в него, как шаровой таран. Глаза тигра закатились, он рухнул, и, пролетев по камням, остановился в трех футах от ног гайдзина, от его шерсти поднимался пар.

Юкико метнула черным светом из глаз, потянувшись к разуму Ильича с намерением размазать его по черепу. Но он нанес ей жестокий удар по ребрам, выбив воздух из легких. Она закашлялась, брызгая слюнями. Он пнул ее сапогом с железным носком. Потом еще раз ударил по затылку, и она свернулась клубком, из глаз посыпались искры.

Ильич порылся в сумке, лениво держа под прицелом оглушенного арашитору. Юкико изо всех сил пыталась перекатиться на живот и вдохнуть, не обращая внимания на жгучую боль в голове. Ильич предупреждающе зарычал, нацелил оружие ей в лицо и покачал головой. Наверху грохотал гром, и над бурлящим океаном трещали молнии. Юноша извлек еще один световой патрон и с криком выпустил его в небо. Юкико прижалась щекой к обсидиану, такому приятно прохладному, скользкому от дождя. Он взывал к ней древним, как земля, голосом.

Спи.

А теперь спи, дитя.

Она стиснула челюсти и едва слышно спросила:

– Зачем ты это делаешь?

Ильич прорычал непонятные слова, взмахнул медной трубкой, приложив палец к губам.

Не обращая внимания на боль, которая кровоточила в мыслях, она обратилась к Буруу через Кеннинг. Сквозь головокружение она чувствовала его тепло: искрящее оцепенение только что пойманной рыбы, которую бьют о корму, чтобы оглушить. Скраай был в таком же состоянии. Он пытался вырваться из темноты, в которую его погрузила спиральная трубка из латуни и крошечных стеклянных шаров.

Но они были живы.

– Черт тебя побери… – Юкико убрала мокрые волосы с губ и попыталась приподняться. – Я спасла тебе жизнь. Зачем ты это делаешь?

Ильич закричал так громко, что у нее перехватило горло. Юкико прижала ладони к ушибленным ребрам, обхватив себя руками. Прошли мгновения – минуты или часы, она не понимала. Но в конце концов она осознала, что среди воя шторма слышит ритмичный глухой звук – бум-бум-бум, – который раздавался у нее за спиной и становился всё ближе и ближе. Ей даже не нужно было оборачиваться, она и так знала, что это – летающий аппарат с молниевой фермы. Металлическая стрекоза.

Юкико протянула руку сквозь стену и снова коснулась мыслей Ильича, сопротивляясь порыву раздавить его. Но чем ей придется расплатиться за это? Сколько сил она потратит на него? Сможет ли она сразиться с гайдзином, направляющимся к ней в брюхе этого металлического насекомого?

Он использовал меня. Использовал меня, чтобы поймать их обоих. Но зачем?

Она смотрела, как Ильич снова роется в своей сумке, на бледную волчью шкуру. Юкико вспомнила накидку из медведя на спине Данила, самурайские шлемы, прикрученные к его широким плечам. Катю – в коже лотосменов. Каждый гайдзин-солдат, которого она видела, носил на себе шкуру врага или животного.

Но ни у кого не было шкуры арашиторы – это было фантастикой.

О боги, нет…

Эта мысль заставила ее перевернуться на живот, наполнила ее страхом, который затмил всё, что она чувствовала в лапах Йоритомо.

Он не мог…

Ильич нашел то, что искал, правой рукой вытащил из сумки предмет, вспышкой сверкнувший в темноте. Оружие длиной как минимум в фут, изогнутое и жестокое.

Нож.

– Нет, ты не…

Она с трудом попыталась подняться на ноги, череп был готов расколоться, но она пыталась ухватиться за его мысли и сдавить их. Его глаза расширились от боли, налились кровью, но тогда он подошел и пнул ее по голове. Мир рухнул. Ненадолго взлетев, Юкико упала, ударившись плечами о битое черное стекло. Она моргнула, глядя на шторм в небе, лишь смутно осознавая, что Ильич крепко связал ей руки. Он бил ее по лицу снова и снова, и сознание грозилось покинуть ее, улетев на темных крыльях.

Буруу…

Она слышала, как приближается летательный аппарат гайдзина, как стучат его двигатели в висках, напоминая далекий бой барабанов.

Бум-бум-бум-бум.

Она перевернулась на живот, но всё расплывалось перед глазами. Сквозь пелену она видела Ильича, который присел рядом с Буруу, у которого подергивался кончик хвоста – и только это говорило о том, что он жив. Но Юкико чувствовала, как он борется, пытаясь всплыть на поверхность – слабые блики света далекого солнца. Она попыталась дотянуться до Кеннинга, но ее мысли ускользнули через трещины в черепе и пролились кровью из ушей.

Буруу, ПРОСНИСЬ!

Ильич нахмурился, осматривая металлические крылья, пробежал пальцами по переливающемуся металлу, шарнирам, поршням и фальшивым перьям. Подняв брезентовое покрытие, он стал трогать тупые отростки перьев, отрубленных Йоритомо на арене Кигена десять тысяч жизней назад. И, пробормотав проклятие, Ильич встал, плюнул на землю и подошел к Скрааю, хрустя сапогами по расколотому обсидиану.

Выл ветер.

Гремел гром.

Бум-бум-бум-бум.

Кочевник шевельнулся, когти, которые могли разорвать в клочья броню, словно ткань, сжимались, оставляя царапины на черном стекле под ним. Ильич пробежал пальцами по перьям на шее арашиторы, по могучим крыльям, глубоко дыша, и его лицо медленно озарила улыбка. Перья светились слабым блеском – заряд статического электричества отразился в его жадных глазах.

Он удовлетворенно кивнул.

Бум-бум-бум-бум.

– Нет, – простонала Юкико. – Не надо…

Ильич оседлал арашитору, оттянул назад его голову, прижал сапоги к бокам и поднял морду к небу.

– Императрица, буте свидетилем! – воскликнул он. – Моя добича! Моя слава!

Бум-бум-бум-бум.

Ильич поднял нож.

– Ильич, не надо!

В небе вспыхнула молния, отразившись в блестящем клинке.

Взмах.

– НЕТ!

Вспышка стали, чудовищный фонтан крови – Ильич вскрыл горло грозового тигра.

Часть 3

Пепел

Сначала вознеси молитвы для Судьи,

Затем принеси дары для Энма-о, сожги их

в благословенном пламени.

Монеты и святые слова, воззвания, чтобы

судил их справедливо.

И, когда все тепло и свет погаснут, возьми

горстку пепла

из чрева пламени,

Посыпь пеплом хладную кожу, бескровные

лица и мертвые губы,

Чтобы мы узнали их.

– Из Книги десяти тысяч дней

37

Дары

Он всегда стучал в ее дверь. Как будто она могла не разрешить ему войти.

Мичи налепила улыбку, когда Ичизо кивнул своей свите из бусименов и оставил их снаружи в шумном, полном прислуги коридоре. Она прошла через комнату ему навстречу с радостью на лице (но не в глазах), прижалась губами к его губам и задалась вопросом, сколько времени пройдет, прежде чем змей в ее руках приподнимется, чтобы ударить.

– Любовь моя, – сказал он. – Я скучал по тебе.

– А я по тебе, – солгала она. – Мне так одиноко без тебя.

Ее руки скользнули к его талии, дрожащие кончики пальцев легли на его чейн-катану. Это было бы так легко – схватиться за рукоять в оплетке, вырвать клинок из ножен, нажать большим пальцем на кнопку зажигания и послушать, как воспоет двигатель…

Она начала развязывать его оби.

– Подожди, любовь моя. – Ичизо поймал ее руки и начал целовать пальцы – восемь нежных, как перо, прикосновений. Его глаза искрились. – Может, прогуляемся, хочешь?

Она слегка приподняла бровь.

– Походим по комнате, милорд?

– Мы могли бы пройтись до доков и подышать там свежим воздухом, – улыбнулся он. – Каким-никаким.

Она моргнула.

– Ты хочешь сказать, что я…

– Лорд Хиро разрешил тебе выйти на прогулку в моей компании. – Он приложил палец к ее губам, не дав ей закричать от восторга. – Сегодня в полдень прибывают даймё кланов Феникса и Дракона. Лорд Хиро желает, чтобы его придворные поприветствовали их.

– О боги! – Она обвила руками его шею. – Ты сделал это!

– Не совсем. Когда мы закончим, ты должна будешь вернуться в свою комнату. Но это только начало. Я сказал, что ты будешь со мной на свадьбе, дорогая. Тора Ичизо сдерживает свои обещания. – Он поцеловал ее в губы. – А теперь переоденься во что-нибудь, чтобы поразить всех своей красотой. Я подожду.

Мичи побежала в гардеробную, продолжая улыбаться даже после того, как отвернулась. Если за этим и скрывалось некое зерно истинного чувства, то лишь потому, что она почти месяц безвылазно просидела в своей комнате. А может, потому, что она могла мельком увидеть Аишу на приеме. Но не потому, что он сдержал свое обещание. Не потому, что даже посреди всего этого ему как-то удалось порадовать ее. Нет, вовсе не поэтому.

* * *

Вдали, у самого края залива Кигена, медленно тонуло солнце.

Даже сквозь респиратор Мичи чувствовала вонь, исходящую от воды, запах гнили, доносимый порывами морского бриза. Над выгоревшим на солнце дощатым тротуаром возвышались причальные шпили. В задыхающемся от черных выхлопов небе бесцельно кружила одинокая чайка. О гниющий пирс, журча, билась маслянистая вода, а кроваво-красный воздух вибрировал от ропота и гула тысяч и тысяч людей – не меньше половины населения Кигена, – которые, по приказу своего даймё, явились поприветствовать предводителей кланов Феникса и Дракона.

Множество лиц, закутанных в грязные косынки и в очках, покрытых слоем пепла. Шелка всех оттенков красного, какие только можно было вообразить, знамена с тиграми полощутся и щелкают на ядовитом ветру.

Мичи показалось, что она слышит недовольство, нарастающее, как грохот волны на разрушающейся дамбе. Оглядев тысячи лиц, гниющую оболочку этого больного города, она вдруг обнаружила, что улыбается.

Однажды все это исчезнет.

Блистал парадными нарядами двор – магистраты и писцы, придворные и чиновники, солдаты и куртизанки. Гильдия Лотоса тоже явилась во всей силе, чтобы убедить своих гостей из кланов Дракона и Феникса, что они безусловно поддерживают клан Тигра. Десятки одетых в латунь фигур инсектоидов стояли посреди толпы, рядовые лотосмены вместе с фанатичными Чистильщиками в белых плащах и испачканных сажей перчатках. Еще дюжина окружала чопорную грозную глыбу сятей-гасиры Кенсая, Второго Бутона Кигена. Его маска в виде лица юноши отражала слепящий блеск заходящего солнца, а за спиной реяли знамена со знаками Гильдии, зеленые, как листья лотоса.

Но предводителя клана Тигра или его невесты пока видно не было.

Над водой звенели колокола, и песнь железа переплеталась с шипением черной соли, и Мичи обратила взор на армаду, приближающуюся к заливу. Полдюжины кораблей – настоящих старых парусных кораблей – разрезали пенящиеся волны. Это были тяжелые суда – настоящие трехмачтовые крепости с высокой кормой и оскаленными драконами на носу, прекрасные, мастерски изготовленные, но всё же практически антикварные. Мичи снова обнаружила, что улыбается за своим респиратором.

С тех пор как появились технологии неболётов, морские парусные суда стали редкостью, и при обычных обстоятельствах их определенно не сочли бы «надлежащими» для перевозки даймё и его свиты. Но в дикие времена, до создания империи, дзайбацу Дракона был кланом пиратов-налетчиков. Грозой морей. Они не подчинялись никаким законам. Лорд клана Дракона, Рю Харука, совсем не был дураком. Прибыв по воде, он как бы напоминал потенциальному сёгуну, каким был клан Рю и каким он может легко стать снова. Демонстрировал силу, наводя страх: чешуя дыбом, оскаленные клыки. Но если даймё Дракона и хотел произвести впечатление, он, несомненно, проклял бы судьбу за то, что ему пришлось появиться вместе с Фениксом.

На лицо Мичи упала тень, нарастающая воздушная волна взметнула вверх пепел и пыль, гул массивных пропеллеров заглушил хор звуков залива. Она взглянула в небо, и ее сердце екнуло вопреки ее воле и затрепетало, пораженное таким величием. В дымке над ними вырисовывались очертания гигантского корабля, который становился всё больше по мере приближения.

Они называли его «Плавучий дворец». Самый большой неболет из всех когда-либо построенных. Три сотни футов полированного дерева, высоченные стены и пирамидальные крыши, расположенные друг за другом. На бортах колыхались солнечно-желтые флаги и такого же оттенка шары аэростатов – всё это казалось огромным золотым солнцем, горящим над головой и извергающим фантастический шлейф выхлопов в уже задохнувшееся небо. Говорили, будто даймё клана Фушичо не ступал на измученную землю своей родины. И что в роскошных залах «Плавучего дворца» можно было найти все удовольствия, какие имелись на Семи островах. От мысли о том, сколько необходимо топлива, чтобы поддерживать на плаву это великолепие – не говоря уже о том, чтобы долететь до Кигена, – у Мичи заныло в животе. Экстравагантность и высокомерие – в равной мере – до тошноты.

Она посмотрела на нищих в толпе вокруг, на женщин и детей, которые не знали, когда смогут поесть в следующий раз. И вонзила ногти в ладони.

– Невероятно, правда? – произнес стоявший рядом Ичизо.

– Правда, милорд, – выдохнула она.

В воздухе вокруг «Плавучего дворца» роились быстрые корветы – трехместные неболёты с шарами в виде наконечников стрел, и на каждом был изображен пылающий феникс. Пикируя и поднимаясь, как заблудившиеся колибри, они танцевали в воздухе и приводили толпу в восторг. Когда великие старые корабли клана Дракона причалили к шпилям на пристани и небольшой отряд корветов полетел вниз из «Дворца» наверху, солнце, наконец, опустилось за край света. Небо взорвалось ослепляющим фейерверком: вертушки и драконья пушка осветили сумерки, и жители внизу зааплодировали прибывшим благородным гостям даймё. Взгляд Мичи бродил по свитам, по очереди останавливаясь на каждом клане, когда они выходили из своих кораблей.

Предводитель клана Дракона, Рю Харука, был пожилым мужчиной, невысоким и жилистым, с длинной бородкой и редеющими серыми локонами, собранными в пучок. Он носил кимоно цвета сапфира и тисненую кирасу. Под угольно-черными глазами, глубокими, как кровавое море, в котором когда-то рыскали драконы, был закреплен серебристый респиратор в виде драконьей пасти. Рядом с ним стояла элегантная женщина (Мичи предположила, что жена), лицо которой скрывал изящный респиратор с вентилятором. Вокруг пары стеной стояли железные самураи в серебристых о-ёроях, а их синие гербовые накидки волочились по грязной земле. Они бросали на всех мрачные взгляды черных глаз.

Свита Феникса, наоборот, была сплошь движение и цвета. Два их даймё шли бок о бок – высокие красивые мужчины с раскрашенными лицами, одетые в одинаковые кимоно из жженого желтого с золотом. Шин и Шу считались чудаковатыми среди правителей кланов Шимы – братья-близнецы предпочли править вместе, а не ссориться из-за того, кого вынули первым из чрева матери. Пара двигалась с жутковатой синхронностью, ни на йоту не отрываясь друг от друга. Их свита состояла из раскачивающихся танцоров с глазами, раскрашенными в цвета пламени, и стройных мужчин, перекатывающих шары из светящегося стекла между пальцами. Даже доспехи их железных самураев, казалось, были созданы в первую очередь для красоты – шлемы в виде головы феникса и накидки из перьев желтого цвета на плечах – и лишь во вторую – для выполнения функций.

Глашатай двора Тигра, великий старый Танака, стоял среди толпы. Его бочкообразная фигура была укутана в ткани алых оттенков. Из громкоговорителей, установленных под респиратором в виде тигровой пасти, лились теплые приветствия, когда он по очереди объявлял каждого даймё. Мичи накрыла кулак ладонью и поклонилась вместе с остальной частью двора, глядя в пол. Послушно. Почтительно. Изображая добродетель. Верную подданную. Ее взгляд переместился на цепные мечи на талии Ичизо.

Скоро.

Ее шепот предназначался только для ушей ее тюремщика.

– Простите, господин, но где же клан Кицунэ? Приедут позже?

– Даймё Кицунэ Исаму отказался от приглашения нашего предводителя, – прошептал Ичизо в ответ. – Дзайбацу Лиса не будет ни присутствовать на свадьбе, ни присягать на верность новому сёгуну Шимы.

– А можно спросить почему?

Ичизо пожал плечами.

– Может, Исаму-саме надоело жить…

В сумерках зазвенели барабаны. Яркие фейерверки погасли. Мичи повернулась вместе с остальной толпой и увидела, как катится по Дворцовому пути длинный конвой моторикш. У машин была низкая посадка, а формой они напоминали жуков с фонарями чи на мордах, из-за чего дым вокруг них светился. В авангарде маршировала дюжина железных самураев, одетых в золотые гербовые накидки элиты Казумицу, в доспехах цвета белой кости, изрыгавших черно-синий дым. За ними с грохотом следовал легион бусименов с нагинатами на плечах, под знаменами Тигра, которые развевались на ветру.

Оглядев толпу, Мичи увидела сплошное обожание – искреннее или надуманное, она не могла сказать. Аплодисменты и приветственные восклицания. Ржавые громкоговорители разносили по воздуху мелодию флейт, барабанов и струн. По мере приближения кортежа лорда Хиро, краем глаза Мичи заметила движение на крыше и оглянулась. Она заметила маленького заводного паука, выползающего из водосточной трубы на серебристых тонких лапках. На теле его вспыхнули красные огоньки. Мичи вздрогнула, распахнув глаза, и схватила Ичизо за руку.

– Что это, во имя богов?

Ичизо взглянул на устройство и что-то пробормотал себе под нос.

– Прошу прощения, милорд? – спросила Мичи, наклоняясь ближе, чтобы услышать его сквозь шум.

– Устройство Гильдии, – произнес Ичизо немного четче и снова перевел взгляд на приближающийся кортеж. – Дворец кишит ими.

– Что они делают?

– Передают Гильдии всё, что видят.

– Достопочтенный даймё Хиро согласился впустить Гильдию к себе в спальню?

– Видимо, так.

Она смотрела, как устройство тикает на крыше разрушающегося складского сарая, как крутится заводной ключ на его спине. Оглянувшись, она увидела несколько других – крохотные красные огоньки прятались в тени навесов или ливневых стоков, колыхались серебряные конечности.

– Гильдия много сделала для моего кузена, – пробормотал Ичизо. – Вернула руку, которую отрубила нечистая убийца. Дала ему власть, чтобы он мог претендовать на престол Четырех тронов. Но старая гвардия Йоритомо-но-мия предупреждала, чтобы мы не сходились слишком близко с Гильдией. Время идет, и мне интересно, была ли мудрость в словах стариков. – Он провел рукой по шее. – По крайней мере, как я вижу, Гильдия выставляет своих шпионов напоказ. А не прячет их среди теней.

Мичи взглянула на него, пытаясь понять, о чем он думает. Его голос звучал низко, размеренно, с металлическим оттенком из-за респиратора, но она могла поклясться, что уловила едва слышный акцент на слове «тени».

– Как ты думаешь, Мичи-чан, из моего кузена получится хороший сёгун?

Мичи моргнула и напряглась от этого вопроса. Она огляделась – ликующая толпа, солдаты только что выкрикнули приказ. Может быть, это произошло именно здесь, на публике, прямо на променаде. Гадюка оскалила клыки, чтобы напасть.

– Мой господин?

– Хиро-сама. – Ичизо кивнул в сторону приближающейся процессии. – Как ты думаешь, хороший выйдет из него правитель?

– Неважно, что я думаю. – Она посмотрела на землю, пытаясь изобразить смущение. – Кто я такая, чтобы судить.

– Но тем не менее ты осудила. Он всего лишь человек. Ты же немного знала его, когда он ухаживал за девушкой Кицунэ. Какое он производил впечатление? Достойный он человек? Уравновешенный?

– Он принадлежал к Элите Казумицу. Его честь была безупречна, а поведение – выше всяких похвал.

Они долго стояли молча, слушая треск от вновь вспыхивающих фейерверков, топот шагов приближающегося легиона. Ичизо смотрел на нее, но она не хотела встречаться с ним взглядом, чтобы не выдать себя. Если это была хорошо разыгрываемая пьеса, она не знала, как поступить. Он снова заговорил, его голос был тихим, и она едва могла слышать.

– Когда мы были детьми, мы с Хиро играли солдат. Сражались бок о бок с ордами гайдзинов или демонами из подземного мира Йоми. Единственное, чего нам хотелось, – это защитить трон. Сохранить мощь сёгуната. – Он взглянул на даймё кланов Дракона и Феникса, на их свиты. – Но ни разу за время всех наших игр мы и представить не могли, что нашим врагом станет наш собственный народ.

Ни один мускул не дрогнул у нее на лице. И дыхание не сбилось. Интересно, каким будет ее конец. Как далеко ей удастся пробраться, прежде чем ее изрубят в куски…

– Ты ничего не хочешь мне рассказать, Мичи-чан?

Она облизнула губы. Только раз. И наконец посмотрела ему в глаза.

– Мой господин?

– Я хочу, чтобы ты мне доверяла. – Он обнял ее за плечи.

Шум толпы нарастал.

– Я хочу, чтобы ты знала, что можешь рассказать мне всё.

Конечно, хочешь.

– Если ты что-то скрываешь от меня, я не смогу тебя защитить.

– Защитить меня от чего?

– От тебя самой.

Вот оно. Он наверняка что-то подозревал. Возможно, он слышал, как она украла его ключи. Возможно, одна из этих проклятых машин Гильдии шпионила под потолком ее спальни или через окно. Она была в опасности. Никто была в опасности. Аиша была в опасности…

Мысли об опасности исчезли, когда кортеж Хиро с треском остановился у края променада. Ряд моторикш замыкал большой паланкин, который катился на танковых гусеницах и формой корпуса напоминал стаю рычащих золотых тигров. На их спинах, на массивном, богато украшенном двухместном диванчике, устроилась пара, которую все ждали. Лорд Тора Хиро был великолепен в своих белоснежных доспехах о-ёрой: лицо он спрятал под маской рычащего тигра, а искусственную руку протянул к ликующей толпе. Но не этот потенциальный сёгун нации привлек внимание Мичи, заставил ее преобразиться и вызвал вспышку гордости в груди.

Йоритомо-но-мия раскусил предательство своей сестры за несколько часов до своего убийства и в ярости избил Первую дочь почти до смерти. Но вот она. Наблюдает за своим народом. Всё еще дышит, а прах ее брата покоится в гробнице под дворцом. Вот это сила. Сила, благодаря которой она смогла восстать над роскошью и привилегиями и возродиться. Признать страдания народа за стенами дворца. Устремиться к лучшему. Сила говорить «нет».

– Аиша, – прошептала Мичи.

Первая дочь была красавицей, воспеваемой поэтами. Женщиной, вылепленной из алебастра и укутанной в тонкий черный шелк. Ее лицо напудрили жемчужно-белой пудрой, а проницательные глаза обвели черной как ночь тушью. Аиша носила респиратор в виде тигриной морды, а волосы ее были замысловато заплетены и уложены при помощи золотых заколок. Алое платье украшал волнистый узор из цветов лотоса и бродящих тигров, поднимавшихся к высокой горловине и сложному колье из золота и драгоценных камней. Хиро переплел свои пальцы с ее и поднял руки, приветствуя ликующую толпу. Молодому даймё приходилось притворяться, но в венах Аиши текла кровь Казумицу. Она была последним осколком могущественной династии, живой нитью, связующей их со славным прошлым Шимы. За это люди и любили ее.

Она сидела, полная достоинства, безупречная, неподвижная, глаза ее блуждали по обожающей ее публике, и в них отражались искры фейерверков. Ее сиденье окружали члены гильдии, которых Мичи раньше видела редко. Это были женщины с осиной талией и длинными, как у насекомых, хромированными конечностями за спиной. Их глаза светились красным, на груди стучали мехабаки.

Хиро выпустил руку своей невесты и сошел с паланкина в окружении целого моря одетых в белое железных самураев. Толпа как один упала на колени. Даймё Феникса и Дракона выступили вперед и низко поклонились сначала леди Аише, затем ее жениху. Хиро накрыл свой кулак ладонью и поклонился в ответ.

– Благородные даймё Харука-сан, Шин-сан, Шу-сан, – сказал Хиро. – Моя невеста, Первая дочь Казумицу, и я приветствуем вас в Кигене и смиренно благодарим вас за то, что вы почтили своим присутствием наши свадебные торжества.

Харука мрачно кивнул. Тогда заговорил Шин, и голос его звучал мягко и сладко, как свежая слива:

– Даймё Хиро. Наши сердца радуются. До нас доходили слухи, что вы заручились поддержкой Элиты Казумицу…

Шу взглянул на железных самураев и продолжил последнюю фразу брата:

– Но мы не могли в это поверить.

– Но почему же, достопочтенный Шу-сан?

– Честно говоря, благородный Хиро-сан, – ответил Шин, – мы ожидали, что каждый из них совершил бы сеппуку, чтобы восстановить свою честь, после того как их Сёгун был убит обычной девчонкой.

Над толпой внезапно повисло тяжелое, как камень, молчание, по краям побежал тревожный шепот. Бусимены переглянулись в звенящей тишине, заполненной клацаньем десятков мехабаков. Вперед выступил сятей-гасира Кенсай, скрестив руки на животе, и заговорил, потрескивая, словно сотня сдыхающих лотосных мух.

– Шин-сан, – сказал Второй Бутон, – вы позорите нашего хозяина. И его будущую невесту.

– Ну что вы, Второй Бутон, мы не хотели никого оскорбить. – Шу поклонился. – Особенно Первую дочь.

– Возможно, у нас, на западе, просто другие правила, – сказал Шин. – Если бы наша охрана из Элиты спокойно смотрела, как подросток гасит нас как свечи, ни один из них не остался бы в живых – все бы вскрыли себе животы крестообразным ударом…

Даймё Харука барабанил пальцами по рукояти чейн-катаны.

– Шин-сан…

– Благородный даймё Шин совершенно прав, – холодно и жестко произнес Хиро.

Близнецы даймё клана Феникса медленно моргнули.

– Вы согласны? – спросил Шу.

Хиро кивнул.

– Каждый из этих людей – все мужчины, которые носили золотые дзин-хаори во время убийства Йоритомо, покрыли себя невыносимым позором. Как и я. Но, чтобы восстановить честь рода Казумицу, мы решили вынести невыносимое.

Хиро протянул руку и расстегнул шлем, закрывавший его лицо. Когда он снял его, толпа ахнула и с ужасом уставилась на своего господина. Рука Мичи нашла ладонь Ичизо и крепко сжала ее.

Даймё измазал свое лицо пеплом.

Плотная белая пелена покрыла его черты, прилипла к ресницам, превратив его в труп перед преданием огню. Он впился взглядом в собравшихся даймё, когда его Элита сняла шлемы, открыв лица – такие же белые, покрытые пеплом, как и у их господина. Мичи почувствовала в животе холодный страх перед святотатством – инстинктивное отвращение к извращению традиционных похоронных обрядов.

– Достопочтенный даймё, – проворчал Харука. – Что это значит?

– О чем вы говорите, Харука-сан?

– Покрыть лица живых людей пеплом – значит навлечь на себя величайшее несчастье, – ответил предводитель клана Дракона. – Это обряд для мертвых. Он несет смерть тем, кто отмечен пеплом.

– Но мы мертвы.

– Даймё?

– Все самураи Элиты Казумицу опозорили себя, позволив погибнуть своему сёгуну. Как сказали наши благородные кузены Феникса, нам надо было совершить сеппуку. Но сначала мы должны направить свои клинки на казнь той, что низложила благородного Йоритомо.

Он смотрел на лордов других кланов, и ядовитый ветер трепал волосы вокруг его пепельного лица.

– Поэтому мы отправили наши души Энма-о. Сожгли наши дары Судье всех адов – деревянные монеты и благовония, – умолили его справедливо взвесить нас и посыпали лица оставшимся пеплом. Как делают со всеми мертвецами. Мы – сикабанэ. – Его глаза казались темно-нефритовыми на фоне пепельно-белого цвета. – Мы – ходячие мертвецы.

Мичи смотрела, как лорды кланов неуверенно переглянулись. Возможно, даже со страхом. Вся претенциозность их величественного выхода исчезла, осыпалась под этим горящим нефритовым взглядом.

– Я хочу пояснить раз и навсегда. – Взгляд Хиро метался с одного даймё на другого. – Я буду чтить нашего павшего сёгуна. Я женюсь на леди Аише, стану отцом нового наследника линии Казумицу и обеспечу будущее этого народа. Но как только выполню этот долг, я начну охоту за убийцей Йоритомо и всеми, кто поддерживает ее. Я буду служить этой нации как сёгун, пока не уничтожу нечистую шлюху Кицунэ Юкико.

Хиро моргнул, как человек, который разучился это делать.

– Ваши клятвы обязывают вас служить дому Казумицу. Как только мы с моей возлюбленной поженимся, я стану сыном этой знатной семьи. И мои сыновья понесут это имя дальше, в будущее этой страны. Так что знайте…

Хиро снова надел мемпо, закрыв посыпанное пеплом лицо. Теперь на благородных дворян рычал белоснежный тигр, и голос, доносившийся изнутри, был похож на звук шагов в пустой гробнице.

– Если вы решите нарушить свои обеты и выступить против меня, я убью ваши семьи. Ваших жен. Ваших сыновей. Я убью ваших соседей, ваших слуг, ваших друзей детства. Я сожгу ваши города дотла, засыплю ваши поля солью, уничтожу всё, что у вас есть и что имеет для вас значение. И, наконец, когда то, что вы любите, обратится в пепел, я убью вас.

Повисла тишина. Мягкая, как дыхание младенца.

– Пока всё. – Хиро указал своей искусственной рукой на дворец, сиявший огнями на холме. – Думаю, в столовой уже подают приветственные напитки.

Рука Ичизо снова обняла Мичи за плечи. Она старалась не напрягаться от его прикосновений.

– Я должен отвести тебя в твою комнату.

– Как пожелаете, милорд.

– Ты считаешь меня глупцом, Мичи-чан? – произнес он без признаков гнева.

Затем она взглянула ему в глаза, блестевшие над свернутыми в спираль дыхательными трубками. Глаза змеи, играющей со своей добычей? Или глаза верного человека, который разрывается между долгом перед господином и зовом сердца?

Кто же ты?

– Нет, – ответила Мичи, – Я не считаю тебя глупцом.

Ичизо посмотрел на даймё Тигра, который забрался в паланкин и взял за руку свою невесту. На лица потрясенной толпы – бледные, осунувшиеся и охваченные страхом. На лица свиты Дракона и Феникса, с которых испарились все бахвальство и пышность, и они занимали свои места в кортеже, молчаливые, как дети, которых отругали. На лица железных самураев, покрытые густым пеплом. И на лицо лорда Хиро – ходячего мертвеца, который был всего в нескольких шагах от власти над всей Империей. Его двоюродный брат. Его кровь. Его сёгун.

Лицо Ичизо было таким же бледным, как и лицо его господина.

– А я считаю, что мы оба – глупцы.

* * *

Сначала она возненавидела Аишу. До самой глубины души. Ведь у этой женщины было все. Она родилась для привилегий и власти. Избалованная родителями и братом – этой грубой свиньей – и никогда в жизни не ударившая палец о палец.

С тех пор как Мичи приехала из Йиши, прошло несколько месяцев. Не было ни единого намека на то, что за фасадом Первой дочери скрывается боец Кагэ. Возможности поговорить у них не было – они никогда не оставались наедине надолго. Время от времени она ловила взгляд Аиши, смотрела на нее с невысказанными вопросами, но ее лицо оставалось спокойным, и ничто не могло ее выдать. Если бы Аиша была актрисой, она посрамила бы величайших актеров сёгуната.

Мичи усердно работала, не поднимая головы, и ей повезло избежать заигрываний сёгуна Йоритомо в тени более красивых, более образованных девушек, окружавших Аишу. Йоритомо-но-мия, казалось, нравилось дефлорировать дам из свиты Первой дочери, а Аиша, со своей стороны, выглядела совершенно довольной, позволяя своему брату совращать служанок всякий раз, когда ему этого хотелось. Она была суровой хозяйкой и показывала свой крутой нрав из-за малейшего промаха – особенно перед братом, которому нравилась ее жестокость. И Мичи обнаружила, что ненависть внутри нее превращается в яд.

Зачем Кагэ послали ее сюда? Этой женщине хотелось бунтовать ровно столько, сколько и ее брату. Это было не поле битвы. Не война.

И однажды ночью, когда Мичи провела щеткой по волосам своей госпожи, другая служанка, приставленная к ее спальне – милая и умная девушка Рю по имени Кики – уронила флакон духов и разбила его. Аиша поднялась с подушки, и в ее глазах засверкали молнии. Она замахнулась, но Мичи двинулась, не успев подумать. Она выбросила вперед руку так быстро, как обычно делала это во время занятий с мечами, и, поймав Аишу за запястье, сжала так, что побелели костяшки пальцев.

– Не надо, – сказала она.

И тогда Аиша улыбнулась. Впервые за все месяцы службы Мичи увидела ее улыбку. Красивую, яркую, как первые лучи рассвета после самой долгой ночи зимы.

– А вот и мы, – сказала она.

Аиша махнула рукой в сторону Кики, и испуганная девушка выскочила из комнаты, бросив извиняющийся взгляд на Мичи, и захлопнула за собой дверь.

– Мне было интересно, сколько времени это займет, – сказала Аиша.

– В смысле?

– В смысле, чтобы ты рискнула всем.

Мичи моргнула, но ничего не сказала.

– Эта девушка для тебя ничего не значит. – Аиша указала на дверь, через которую вышла Кики. – Тем не менее ты осмелилась схватить за руку Первую дочь династии Казумицу в ее защиту. Поставив под угрозу свою миссию. Проявление неповиновения, которое может означать твою смерть.

– Пусть так и будет, – сказала Мичи.

Аиша подошла ближе, положила обе руки на плечи Мичи.

– Я знаю, кто ты, дочь Дайякавы. И я восхищаюсь твоей уверенностью. Правда восхищаюсь. Но здесь не место для ада. Даичи-сама послал тебя, чтобы ты была моей рукой, моими глазами. Но у тебя ничего не получится, если внутри тебя пылает пламя. Пусть оно тлеет. Будь как я. Держи всё внутри, спрятав до тех пор, пока оно не станет действительно важным. Тогда нужно будет встать и рискнуть всем. И пролить кровь, на которую ты поставила. Тогда мы сможем победить.

– Вы хотите, чтобы я сидела и позволяла невиновным страдать?

– Да, хочу, – сказала Аиша. – Я знаю, что прошу многого. Но однажды я попрошу еще больше. Я могу попросить всё, что у тебя есть. Но не ради одного человека. Ради всей нации. Ради жизни каждого мужчины, каждой женщины и каждого ребенка на этих островах. Вот по каким ставкам мы сейчас играем, Мичи-чан. В этой игре нет приза за второе место. Это не прогулка по холму среди юношей в железных костюмах. Это война за само будущее Шимы. И ты должна понять это, если хочешь служить Кагэ здесь. Ты должна стать свидетелем зверств и хранить молчание. Смотреть, как другие страдают, даже умирают, и не сметь шевельнуть пальцем, чтобы помочь. Ты должна быть терпелива, как камень, до тех пор, пока не придет время ударить, и быть тверже камня, когда ты наконец возьмешься за клинок.

Мичи уставилась на нее, как будто увидела в первый раз – это убеждение в глазах, страсть в ее голосе, захватывающую дух. Она больше не видела избалованную принцессу, которая научилась ненавидеть. Она видела огонь, полыхавший так же ярко, как и огонь в ее собственной груди – огонь, породивший Тени.

Аиша взяла ее за руки, крепко сжала и пристально посмотрела.

– Понимаешь меня, Мичи-чан?

Мичи посмотрела на свои руки. Потом – в глаза Аиши.

– Понимаю.

– Сможешь сделать так, чтобы огонь горел медленно?

– Смогу.

– Отдашь всё, когда я попрошу об этом?

Она облизнула губы.

Кивнула.

– Отдам.

38

Конечный пункт

Металлическая стрекоза летела почти с такой же грацией, как и настоящая. Она не взмахивала, а скорее вертела крыльями, точнее, тремя пропеллерами, прикрепленными к аппарату и образующими вершины треугольника под углом 45 градусов. Оболочка из темного металла, покрытого коркой окисления, блестела от дождя. Судно выглядело несколько кособоким. По его частям прошлись сваркой несколько раз в попытке собрать конструкцию воедино. И вообще казалось, что оно летит не благодаря техническому мастерству, а вопреки ему. Кабину накрывали два стеклянных купола, напоминающие глаза. Двигатели издавали лязг и рычание, как волк, пасть которого набита железными болтами.

Пропеллеры застучали совсем близко, и аппарат начал снижаться, теперь больше напоминая толстого, покачивающегося шмеля, чем стрекозу. Пилоты стучали по консолям, изо всех сил пытаясь удержать судно на штормовом ветру. Наконец аппарат приземлился, скособочившись еще больше. По ветровым стеклам текли потоки дождя, а ветер пытался сорвать оболочку.

Юкико с черно-синим лицом откинулась на выступ, едва удерживая себя в сознании. Она видела, как Ильич разрезал кожу молодого арашиторы от горла до живота и начал сдирать ее – крови было так много, что она чувствовала привкус металла, когда дышала. Периодически Юкико делала слабые попытки проникнуть в сознание Буруу, но молниемёт Ильича поверг его в глубокий сон – гораздо глубже, чем черносон. В воде вокруг них извивались гладкие тела рептилий, но драконы могли бы помочь только в том случае, если бы у них выросли лапы. Она чувствовала самку грозового тигра, которая кружила над головой, как птица-падальщик над полем битвы.

Юкико потянулась к арашиторе в небе, несмотря на взрывы боли в голове и хлынувшую из носа кровь.

Они собираются содрать с него шкуру.

В голове мелькнул мысленный ответ.

– ЁКАЙ-КИН. —

Юкико закрыла глаза, продолжая поддерживать связь, несмотря на оглушительную громкость и боль.

Гайдзин убил Скраая. Они собираются сделать то же самое с Буруу.

– И? —

Для тебя это ничего не значит? Эти обезьяньи дети срежут шкуры со спины твоих сородичей и наденут их как проклятые трофеи!

– СЛАБАКИ ВСЕГДА ПОПАДАЛИ В ПЛЕН. ТРАТИЛИ СВОИ СИЛЫ НА БОРЬБУ ДРУГ С ДРУГОМ. И ЗАЧЕМ? Я НЕ ХОЧУ НИКОГО. —

Они попали в плен из-за меня! Потому что я доверилась…

– ТВОЙ ПРОВАЛ. НЕ МОЙ. —

Ты не можешь просто так бросить Буруу умирать!

– ОДНИМ КОСТОЛОМОМ МЕНЬШЕ. ОДНИМ ДУРАКОМ МЕНЬШЕ. —

С горьким проклятием Юкико прервала контакт и изо всех сил оттолкнула самку. Она сжала кулаки и попыталась высвободить руки из оков. Глаза опухли и превратились в щелки, по подбородку потекла кровавая слюна. Но Кеннинг по-прежнему ревел внутри нее, усиливая мучительную боль от избиения. Поэтому ей осталось только страдать – остальное потеряло всякий смысл.

Она могла убить Ильича. Теперь она это знала. Она чувствовала, как нарастает в ней смертоносная мощь, которая была гораздо сильнее, чем когда они с отцом уничтожили Йоритомо. Но что делать с остальными? Сможет ли она убить их всех?

Если они коснутся Буруу, она, черт возьми, постарается…

Брюхо металлической стрекозы распахнулось, извергнув из люка с полдюжины гайдзинов в красных куртках, темных мехах и с бронзовыми значками. Впереди шел Данил с ее катаной на поясе. За ним с разъяренным видом следовал Пётр с окровавленной повязкой на голове. Он нахмурился, заметив Юкико, и захромал через остров к ней.

Данил и другой гайдзин подошли к Ильичу, на их лицах застыло изумление. Весь в крови, юноша размахивал ножом, указывая на зарезанного арашитору у его ног. Несколько молодых гайдзинов хлопали его по спине. Все одобряюще смеялись, будто он сделал нечто выдающееся, а не совершил злодеяние. Даже Данил скупо улыбнулся и протянул руку, которую Ильич с большим энтузиазмом пожал.

Они относятся к нему как к герою…

Пётр опустился рядом с ней на колени, оглядел ее. Голова у Юкико раскалывалась – она видела трех темноволосых гайдзинов, плавающих в мареве перед ее глазами.

Боль ослепляла, в черепе грохотали кувалды.

– Не двигайся, – его голос звучал будто из-под воды. – Голова. Голова.

Он обернул ей лоб чем-то толстым и мягким. Она попыталась дотянуться до связанных рук, но запястья были натерты и болели, а волдыри на ладонях лопнули и кровоточили. Юкико заставила себя открыть глаза и уставилась на гайдзинов. А вокруг завывал шторм.

– Глупая девочка. – Он покачал головой. – Глупая.

– Иди к черту, – выплюнула Юкико.

Он потянулся к ее лицу, и она медленно отодвинулас, упираясь ногами.

– Тронешь меня, и я превращу твой мозг в суп, круглоглазый.

– А? – Он приподнял бровь. – Помогать. Я помогу.

– Поможешь? Ты хотел меня изнасиловать, сволочь! Не трогай меня, скотина!

Пётр в ужасе уставился на нее.

– Изнасиловать? Пытаюсь помочь тебе, девочка.

Он оглянулся через плечо на гайдзинов, собравшихся возле добычи Ильича, и понизил голос до яростного шепота:

– Глупая! Я предупреждаю! Я говорю! Сказал тебе идти со мной. Используют для тела! – Пётр указал на арашитору, распластанного на камнях, и провел руками по плечам и груди. – Используют тебя. Тело грифона! Грифон!

– Арашитора…

– Да! Тело Арашиторы.

– Ты… – Слова застряли в горле Юкико. – Ты пытался предупредить меня…

– Теперь уже слишком поздно. – Он покачал головой. – Слишком поздно. Одежда для тела. Великая сила. Большая награда для Ильича. Большая награда.

– И зачем бы тебе меня предупреждать? – Юкико прищурилась. – Зачем помогать?

– Обещание другу.

– Какой друг?

– Пётр!

Услышав голос Данила, покрытый шрамами гайдзин дернулся и замер. Затем оглянулся через плечо и издал вопросительный звук. Предводитель круглоглазых рявкнул приказ и поманил его широкой рукой.

Пётр помог Юкико встать, но ноги отказывались держать ее, а голова сильно кружилась, звеня тысячью железных колоколов из-за пинков Ильича. Пётр подвел ее к остальным, которые стояли в луже разбавленной водой крови вокруг Буруу и разговаривали о чем-то грубыми голосами. От трупа Скраая шел тошнотворный дух: прогорклая смесь из запахов внутренностей и экскрементов, желчи и меди. Юкико смотрела на этих мужчин с разливающейся в груди ненавистью, горькой ненавистью, от которой она могла задохнуться. Их восемь.

Скольких я смогу убить, прежде чем они схватят меня?

Она посмотрела на тело своего друга на камнях, нащупав его в темноте.

Буруу, пожалуйста, проснись. Пожалуйста.

Казалось, гайдзины спорил о крыльях Буруу. Двое из младших пинали покореженные конструкции у него на спине, дергали ремни, крепившие хитроумное изобретение к шестерням. Данил заговорил с Петром грохочущим баритоном, показывая рукой на арашитору. В черном небе сверкнула молния, снова усилился ливень, падая непроглядной стеной. Над океаном дождь звучал как постоянное катившееся по волнам шипение.

– Данил спрашивает, что случилось с этим. – Голос Петра звучал резко, но в единственном голубом глазу была жалость. – Калека? – Он указал на свою ногу с металлической скобой. – Калека?

– И что, если калека? – сказала она.

– С калеки не надевают. – Гайдзин покачал головой. – Нет силы. Нет награды.

Сердце у нее екнуло, и мелькнул проблеск надежды. Она кивнула Данилу.

– Он калека.

Данил стиснул зубы и выплюнул злобное ругательство. Махнув рукой младшему гайдзину, он приказал бледному черноволосому парню выйти вперед. Тот был широкоплеч, с челюстью размером с кирпичный дом, заросшей черной щетиной, и глазами из голубого стекла. Он вытащил из-за пояса длинный топор с двойным клинком.

– Что вы делаете?

Глаза Юкико расширились от недоверия. Пётр потащил ее в сторону.

– Нет! Зачем вам его убивать? Прекратите! Прекратите! Стоп!

БУРУУ, ПРОСНИСЬ!

– Как жаль, – сказал Данил, наблюдая, как солдат поднимает клинок над головой.

– НЕТ! НЕТ!

Юкико потянулась к Петру и обрушилась на его разум всем своим телом. Круглоглазый выпустил ее из рук, упал на землю, потеряв сознание и онемев, из носа и ушей хлынула кровь. Повернувшись к палачу с топором, она вцепилась в его разум двумя руками и изо всех сил сжала и начала рвать, как волк рвет кусок мяса. Гайдзин издал странный сдавленный звук и пошатнулся, словно его ударили. Он выронил топор и схватился за виски. Она закричала, оскалив зубы, когда почувствовала, как поднимается внутри нее мощь – жаром падающей звезды, ревом тысячи ураганов. Гайдзин рухнул на камень, и у него тоже хлынула кровь из ушей, носа и глаз.

Она налетела на третьего, врезавшись ему в череп вместе со всем, что было внутри нее. Голова у него закружилась, будто она сломала ему шею. Данил с ревом схватил ее за волосы и оттащил назад. Юкико кричала, ругалась, пинала и плевалась, царапалась, кусалась и лупила кулаками – рот разинут, глаза закатились. Ее охватило безумие, а ярость была такой, что душила и сметала всё на своем пути, оставляя за собой пустоту. Юкико превратилась в пылающее орущее существо. Она дергалась в руках Данила, вырывалась из его хватки, оставляя пучки волос у него в кулаке, и тянулась, чтобы раздавить его разум, как яичную скорлупу.

Он нанес ей удар в челюсть, и она отлетела в сторону, а боль в основании черепа разгорелась с новой силой. А затем с почти небрежной жестокостью он размахнулся и двинул ее кулаком в живот.

Больно.

Ужасно. Мокро. Будто взрыв.

БОЛЬНО.

Где-то в глубине ее разума раздался крик – голос, похожий на ее. Яркая вспышка в ее голове – и весь мир на мгновение замер.

Она чувствовала это. Всё это. Вокруг собрались мужчины, каждый представлял собой спутанную нить толщиной в тысячу узлов – сложно было даже просто смотреть. У ее ног лежал Буруу, форму которого она знала не хуже собственной; едва слышный импульс всё еще пытался пробиться сквозь сознание, мерцая оттенками украденной молнии. Оболочка Скраая – лишь тень тепла, сохраняющегося в костях, а всё, чем он был, уже ускользнуло в эфир. Драконы в рычащем океане вокруг, покачивающиеся вместе с течением, холодные, как темные морские глубины. Высоко наверху, в облаке запаха крови, кружит самка, осознавая, что она так и не помогла своим собратьям по роду. Это чувство ярко горело в ее разуме, и его омрачал гнев, рожденный глубокой скорбью, – ей приносили боль собственные воспоминания.

Воспоминания о том, что она потеряла.

О том, что у нее отняли.

А в животе Юкико – там, куда врезался кулак – была только боль.

Она упала на колени, задыхаясь, крики в ушах становились всё громче, она слушала пульс мира и понимала: что-то идет не так, абсолютно неправильно.

Что со мной происходит?

Данил толкнул ее сапогом в грудь. Она упала навзничь, свернулась клубочком, приняв позу крохотного зародыша, укрывшегося от ревущего шторма. Кровь текла из ушей, из носа, заливала алым глаза. Юкико потянулась связанными руками к Буруу, ощупывая блестящее черное стекло, чтобы найти его когти, кончиками пальцев. Данил достал Йофун из-за пояса, меч серебристо блеснул и лязгнул булатной сталью, на которой сверкали морские брызги. По лезвию стекали дождевые капли.

Нет, нельзя, чтобы все так закончилось.

Гайдзин поднял клинок над головой и нацелился ей на горло.

Буруу, я люблю тебя.

Меч начал падать.

Буруу…

И тут с неба налетела белая фигура.

С криком ярости, грохотом грома и треском молний – словно буря вырвалась на волю.

Данил посмотрел вверх, и у него отвисла челюсть. А потом его просто не стало. Светлое пятно, удар, звук раскалывающихся костей. Катана закружилась в воздухе – круг, еще один – и громко зазвенела, когда упала и ударилась о камень рядом с головой Юкико.

Сверху неслись рвущие звуки.

Лил красный дождь.

Гайдзины ругались, уставившись в небо и выхватывая из-за поясов оружие, мечи и молниемёты. Она упала на них, как тень. Налетела сзади, молча, под рев шторма. Раздался мокрый хруст, крики боли, у одного отвалились ноги, второй окровавленной рукой держался за обрубок шеи, пока его тело падало назад и распластывалось на камнях. Но вдруг белоснежного меха коснулись сверкающие стрелы, и самка закричала от боли, взметнувшись в воздух. Пространство между ней и добычей стало бело-голубым от ярких дуг, вылетающих из пасти молниемётов.

Но маленькие обезьяньи дети со своими глупыми игрушками не знали, кто она такая. Она была дочерью грома, рожденной в Краю вечных бурь, и она купалась в сиянии сине-белых молний с тех пор, как впервые встала на крыло. В воздухе, без заземляющей почвы под лапами, поток, льющийся из их безделушек, казался ей охлаждающим душем, он восхитительно покалывал перья, окрашенные в кроваво-красный цвет. Когда она спикировала, люди закричали и попытались укрыться в своей кривобокой металлической стрекозе. И в ярости, опьяненная их кровью, она села на эту тонкую жестяную банку, вскрыла ее клювом, как спелый фрукт, и стала рвать их, орущих от страха и боли, на куски, одного за другим.

Но одного она упустила.

Ильич прижался к земле, когда она бросилась к убитому кочевнику, прижалась к его телу, омылась его кровью. Опьяненная своей яростью, она не заметила его – его запах потерялся в останках самца. И теперь он поднялся из-под окровавленных крыльев, дотянулся до вырванного у него молниемёта и выстрелил в нее залпом перегретого пара из летательного аппарата.

Ослепленная, она рухнула на землю и потеряла сознание, а от ее перьев повалил пар.

Ильич опустил молниемёт с израсходованным зарядом, бросил его на землю, и тот звякнул разбитыми стеклянными шарами. С шипением выплевывая проклятия, он вытащил из-за пояса мясницкий нож, все еще мокрый от крови арашиторы, и встал на колени за головой Юкико.

Она моргнула, глаза закатились, боль в животе затихла.

Он схватил ее за волосы и прижал нож к горлу, злобно ругаясь.

Но грудь его тихо, почти беззвучно пронзила катана – раздался глухой всхлип вдоха и едва слышный скрежет металла, который выходит из тела. Глаза Ильича широко распахнулись от боли. Клинок снова вонзился в грудь, на губах юноши вскипела кровь, через дыру между ребрами со свистом вылетал воздух, а изо рта вырывался мокрый кашель. И с булькающим всхлипом Ильич рухнул на камни, такой же мертвый, как и громовой тигр рядом с ним.

Петр стоял над ним, вращая белым слепым глазом, и вытирал окровавленный нос рукавом, сжимая обеими руками катану.

– Обещал, – прохрипел он. – Обещал.

39

Хрупкость

Капли дождя что-то нашептывали на ухо Кину.

Это был не нежный шепот мужчины, когда в его руках любимая женщина и он купается в облаке аромата ее волос, – Кин не знал, как должен звучать такой шепот. И не шепот отца, который, глядя на мир металла, заклепок и железных зубьев, наклоняется и говорит сыну: «Все это я оставляю тебе». Тот шепот остался слишком далеко – его и не вспомнить сейчас. Это не шепот земли, звучавший дыханием великого существа под ногами, которое не отпускает нас от себя от колыбели до могилы, разверзаясь в конце нашей жизни, чтобы баюкать нас в руках, пока мы засыпаем вечным сном.

Нет, это был шепот машины.

Когда Кин поднял руку, чтобы постучать в дверь Даичи, он услышал голос Каори, низкий и настойчивый, говоривший, не замолкая. Он чувствовал запах мяты и кедра, слабый аромат глицинии. И его рука замерла, зависнув на мгновение, способное изменить всё.

Он оглядел деревню Кагэ. Крошечный узел жизни, завязавшийся в самой глуши дикой природы. Мятежный кулак, угрожающий уничтожить нацию. Он увидел силу воли, которая потребовалась, чтобы создать его из необработанного дерева и голых сучьев. Чтобы прийти сюда одному, подальше от всего и всех. Чтобы первым крикнуть «хватит». Но самое главное – он увидел людей, их маленькие жизни и хрупкие мечты, их надежды на лучшее будущее для себя, для детей и для детей их детей.

Еще не поздно остановиться. Тебе не нужно этого делать.

Он подумал о девушке, которая ждала в комнате Юкико, забившись в угол, и дышала страхом, как дымом. Он подумал о ее губах, коснувшихся его губ, о ее нежных руках и грустной улыбке. О крови на ее коже. О рыданиях. И, стиснув зубы, он превратил свое сердце в черный камень, сжал пальцы в кулак и резко стукнул о дверной косяк.

Нет. Нужно.

– Входите, – глухо проскрежетал Даичи.

Кин распахнул дверь и вошел, моргая во мраке. Старик сидел у огня и выглядел изможденным и бледным. Грудь его всё еще была покрыта бинтами, на коже и под глазами расплывались синяки. Каори опустилась рядом с ним на колени, лицо закрывала косая челка. В руках у нее лежала ладонь отца, измазанная черной жидкостью. Когда она заговорила, Кин услышал в ее голосе слезы и гнев, ужасный, душащий.

– Чего тебе надо, гильдиец?

– Кин-сан. – Даичи сглотнул, вздрогнув. – Сейчас не лучшее время…

– Юкико, видимо, не вернется.

Кин и сам не верил своим словам. Во рту у него было вязко, и эта неуклюжая и холодная фраза, скорее, просто сорвалась с губ.

– Почему ты так…

– Она ушла насовсем, Даичи. – Он покачал головой. – Она никогда бы не бросила нас в такой ситуации. С ней что-то случилось. Мы не можем рассчитывать на то, что она спасет нас, да и времени у нас нет. Хиро женится на Аише и утвердится в правах. Землекрушитель двинется на Йиши, и тогда эти острова погрузятся во тьму, сквозь которую не пробьется солнечный свет. Но я вижу выход. Я знаю, как положить конец всему этому.

Земля под их ногами содрогнулась, будто подчеркнув слова Кина.

– Вы помните нашу партию в шахматы? – Кин уставился на старика через тлеющие угли, огонь горел устало, серо-стальным цветом. – Помните, что вы мне сказали?

Даичи смотрел, не мигая, холодно, как рептилия. Обдумывая все хитросплетения. Уставший и старый, отягощенный чувством вины, ответственности за жизни тех, кто нуждался в нем сейчас больше, чем когда-либо. Сейчас, когда он был так слаб.

Он медленно кивнул, и на губах выступили черные пятна.

– Помню.

– Тогда нам нужно поговорить.

Он кивнул в сторону Каори.

– Наедине.

40

Корм для судьи

Ей снились широкие сильные руки.

Залитые кровью.

Со сломанными пальцами.

Слезы.

Когда она выползла из спальни, Йоши уже ждал ее. Он рухнул за стол. Из-под повязки на обнаженной груди виднелась великолепная новая татуировка Идзанаги и его копья, пробегавшего по твердым мускулам от плеча к бедру. Железомёт лежал перед Йоши в нескольких дюймах от вытянутых пальцев. Спутанные волосы обрамляли впавшие щеки и слишком бледную кожу.

На столе лежали кучки монет: тусклое железо среди пятен крови. В воздухе воняло потом и жженным лотосом. Закатные лучи окрашивали пепел в алый цвет. Их комната была почти роскошной: вылизанный люкс в гостевом доме Апсайда, лакированный пол, белые стены. Толстый управляющий нахмурился, когда они вошли с улицы, все в дерьме, слезах и крови. Но Йоши шлепнул десять железных кук на прилавок и потребовал лучшую комнату в доме. Презрение толстяка рассосалось, как выхлопы лотоса на морском бризе, – запах всё еще витал в воздухе, но менее ощутимо. Он дал им ключ, неохотно поклонившись.

Дакен сидел в засаде над подоконником, крутил хвостом, наблюдая, как Хана выходит из спальни.

…он не в настроении…

Что еще нового?

– Хорошо спала? – Голос Йоши был хриплым от алкоголя и вдыхания дыма.

– Мне надо идти, Йоши. Мне нужно уйти, сейчас.

Йоши уставился на стол расфокусированным взглядом, и в его черных зрачках отразилось что-то очень далекое. В голове у него звучали какие-то голоса, скребли когти, шаркали покрытые паршой лапы, во рту стоял вкус отходов. Через минуту он вернулся назад, в эту комнату, в настоящее время и хмуро поглядел на сестру.

– Бусимены не придут, что за…

– Мне нужно вернуться во дворец.

Йоши закатил глаза.

– Ты начала курить? Не позволяй Джуру одурачить себя, это дерьмо укатает тебя быстрее продажного мужчины из Доктауна, девочка.

– Послушай меня, Йоши. – Широко распахнутые глаза Ханы влажно блестели. – Во дворце сёгуна есть комната. В ней держат агента, внедренного Кагэ. Ее зовут Мичи. Она планирует спасти леди Аишу от свадьбы с даймё Хиро. Я должна была попросить Акихито вырезать слепок ключа, чтобы она могла сбежать из своей комнаты.

– И что?

– И то. Когда бусимены стали ломится к нам, я оставила там форму. А без этого ключа весь план пойдет к черту. Я должна вернуться туда. Как-нибудь заполучить еще одну форму. Найди кого-нибудь, кто сможет сделать дубликат ключа. Или найди Акихито и попроси его.

Йоши кисло посмотрел на нее, потирая щеки с редкой порослью усов.

– Мы уже столько раз трепались об этом. Я устал повторять, сестрица моя.

– Йоши…

– Нет! – Он так грохнул кулаком об стол, что подпрыгнули бутылки и железомёт. – Ты вообще себя слышишь? Ты хочешь снова заявиться во дворец, как привидение? Они знают тебя в лицо, Хана! Думаешь, сможешь просто проскользнуть мимо сторожевых собак со своей застенчивой улыбкой? Туда, где сейчас всякие Драконы, Фениксы, Тигры и другое зверье?

Он швырнул стул, который, перевернувшись, пролетел через всю комнату, и заговорил писклявым голосом:

– Простите меня, благородные лорды, я просто верну этой мятежной суке ключ от ее комнаты и помогу ей умыкнуть Первую дочь прямо у вас из-под носа. О нет-нет, не вставайте, не надо меня провожать…

– Я не могу просто бросить ее там, Йоши.

– К херам ее! – крикнул Йоши. – К херам всех этих людей. Это не наше дело. Черное не станет белым. Если бы у людей в этом городе зародилось бы малейшее подозрение о том, кто мы, нас бы приковали к Пылающим камням и сожгли. Если бы они точно знали, то прикончили бы нас так, что даже богов бы стошнило. Ни хрена мы им не должны.

– Где Джуру? – Хана бросилась в спальню. – Может, он сумеет тебя убедить, черт тебя побери.

– Его там нет… – сказал Йоши.

– Его здесь нет, – донесся голос Ханы из спальни.

– Хм-хм.

Хана вышла в гостиную, Дакен потерся об ее ноги.

– Где он?

– Вышел. – Йоши пожал плечами. – Добывать припасы.

– Ты просто отпустил его, не спросив, куда он пошел?

– Девочка, ты ошибаешься – я не собираюсь так сильно его контролировать.

…есть хочу…

Хана взвалила Дакена на плечо, закусила нижнюю губу и погладила кота. Тот замурлыкал, как двигатель неболёта.

…он говорит правду. Не надо тебе возвращаться во дворец…

Я должна попытаться.

…так устала жить?..

Я не могу просто бросить ее там, Дакен.

…надоело…

Знаешь, от тебя никакого толку.

…надоело и есть хочу…

Хана вздохнула и надавила на переносицу, где набухала боль. Йоши был невыносимым, таким упрямым и глупым. Ей хотелось схватить его, встряхнуть и закричать…

– Даже если бы ты могла вернуться во дворец, ты всё равно не найдешь Акихито. – Йоши дотронулся до ребер, поморщился. – Но можно, конечно, поискать и в тюрьме Кигена. Он уже корм для Судьи.

– Ты этого не знаешь.

– Ты что, думаешь, ему удалось смыться с такой ногой? Не обманывай себя.

– Заткнись, черт возьми!

Хана рухнула на подушки и начала раскачиваться взад-вперед, не позволяя этой мысли овладеть ею. Она не хотела думать, что могло произойти, когда они бросили его одного и где он прямо сейчас. И о людях, которых она подвела. Хана изо всех сил старалась не плакать. Йоши глубоко вздохнул, провел рукой по косам. Пройдя через комнату, он опустился перед ней на колени и взял ее за руку. Дакен запрыгнул ей на ноги, глядя то на одного, то на другого и подергивая своим обрубком из стороны в сторону.

…ухо чешется…

– Послушай, я понимаю, ты считаешь, что помогаешь. – Йоши, не задумываясь, почесал кота за ухом. – Наверно, то, что ты делаешь, важно. Но эти люди… Не стоят того, чтобы рисковать своей шкурой. Думаешь, они поступили бы с тобой так же?

– Ты не понимаешь… – Лицо у нее сморщилось, она зажмурилась, задержав дыхание, и ее плечи затряслись от рыданий. – Ты просто не понимаешь…

– Жизнь и так плоха, как ни гляди. – Он нежно вытер ее слезы. – Но солнце всё равно будет всходить и заходить, с нами или без нас. Просто это его путь. Нам нужно позаботиться о себе. Потому что больше некому. Пусть кланы воюют между собой. Пусть Кагэ и Гильдия бьются до смерти на улицах. Это не наше дело, Хана.

Она долго не отвечала, просто сосредоточилась на том, чтобы сдержать слезы, пока желание лить их не утихло. Она сунула руку под тунику, взяла в ладонь маленький золотой амулет, висевший на шее, провела большим пальцем по оленю, выгравированному на поверхности. Подарок давно ушедшей матери, напоминание о давно прошедшей жизни. А потом Хана вытерла нос о рукав, вздохнула и оглядела брата с головы до ног.

– У тебя уже корни видны. – Кивнула она на его волосы. – Нужно подкрасить.

– Знаю. Я попросил Джуру принести краску.

Она уставилась в пространство – пять лет прошло. Увидела отблеск свечей на битом стекле. Ощутила тепло красных брызг на лице.

«Я могу вытащить их…»

– Знаешь, когда ты так пьешь… так кричишь…

Хана почувствовала, как ее голос стал мягким и хрупким.

– Ты напоминаешь мне отца.

Йоши напрягся, блуждая глазами по потолку, и глубоко вздохнул.

– Не надо, – сказал он. – Не говори так. Я позабочусь о тебе. Я никогда тебя не оставлю. И никогда не причиню тебе вреда. Ни за что и никогда. Кровь есть кровь.

– Это-то меня и пугает, братец мой. – Она повесила голову, уставившись в пустоту. – Это-то меня и пугает.

* * *

– Не запускай мух.

Рык Михо заглушил звук колокольчиков над входом. Захлопнув дверь за спиной, новый клиент вошел внутрь под звяканье полой латуни. Не отрывая глаз от газеты, она откинула со лба выбившуюся прядь волос.

Ей было около тридцати, и она была хорошенькой в жестком, присущем Доктауну стиле. Ее уваги без рукавов с открытым горлом не скрывала целое полотно с фениксами, пылающими у нее над грудями и на каждом бицепсе. Предплечья были расписаны героями древних мифов: Энма-о в своей горе из костей обвивал левое плечо, Танцующий с бурей Тора Такехико и его грозовой тигр врезались во Врата ада на правом.

Полки в ее маленьком универсальном магазине были почти пусты. Из-за нормирования продуктов и блокировки неболётов всё ее запасы были подчищены почти полностью. Осталось несколько мешков с рисом, дешевое вино и всякое барахло. Цены прыгнули под потолок. Если бы не ее друзья на черном рынке, она бы закрылась несколько недель назад. Снаружи мчались потоки пешеходов, мелькали размытые тени за стеклоблоками: жители Кигена спешили завершить свои дела в городе, балансирующем на краю пропасти.

Ее покупатель вернулся к прилавку, бросил кучу вещей и откашлялся. Михо продолжала просматривать новости. В заголовке говорилось о свадьбе даймё Хиро и леди Аиши, до которой остался всего день. Типографская краска была свежей и размазывалась под кончиками пальцев. Глашатай вдали отбил десять ударов колокола – Час Журавля.

– Мне надо вот это. Взгляните, пожалуйста, – прозвучал молодой голос с характерной хрипотцой курильщика лотоса.

Михо взглянула сверху. Коричневый рис. Красное саке. Черная краска.

– Вряд ли ты можешь заплатить за это, мальчик. – Она перевернула страницу, вытерла лоб предплечьем. Грозовой тигр и его всадник вспыхнули из-за капель пота, блестевших на ее коже.

– Вы даже не посмотрели на меня.

– Да я чувствую твой запах. Кто так много курит, не может позволить себе заплатить за эти товары.

Юноша швырнул пригоршню кук на старую дубовую столешницу, и они с металлическим грохотом рассыпались, выбивая крошечные вмятины на лаке. Михо взглянула на монеты. На каждой, сплетенной из серого железа, была выбита дата чеканки. Нижний зубчатый край каждой косы был шероховатым и блестел, как будто только что был вырезан. Выглядело это так, будто кто-то обработал край каждой монеты железным напильником, соскребая тонкую полоску потускневшего металла, чтобы обнажить свежий.

– Конечно, молодой господин. – Михо с улыбкой выпрямилась. – При таком количестве монет можно даже и сдачу получить.

Она полезла под прилавок в сейф. Одной рукой она протянула полдюжины медных монет. А вторую сжала в кулак и, блестя латунными костяшками пальцев, быстро, будто моргнула, нанесла юноше сильный удар в челюсть, от которого тот кулем повалился на пол.

Михо вышла из-за прилавка, заперла входную дверь и перевернула табличку «Закрыто». Она критически оглядела юношу без сознания. Судя по виду, он был совсем молод. Красивые скулы. Татуировка тигра на плече, нанесенная дорогими чернилами. Темная челка прикрывала черные глаза, сладкие, как сахар. На щеках и верхней губе, теперь разбитой и кровоточащей, пробивалась мягкая щетина.

Он был хорошеньким, и это ее немного огорчило.

Сэйми-сану нравилось обижать хорошеньких.

41

Тысяча бриллиантов

Изо всех сил она боролась, чтобы вернуться к реальности, но это было очень трудно. Она поднималась вверх, к свету, к яви, пыталась удержаться на плаву, а тело и голова пульсировали от боли.

Вынырнув из мутной черноты, Юкико разлепила глаза и увидела размытый силуэт Петра, смотревшего на нее сверху вниз, и молнию, попавшую в ловушку его слепого глаза. Он сидел рядом, на холодном стекле, убирал волосы с ее лица и бормотал что-то на своем языке. Он перевязал ей руки и голову, подложил для удобства ранец и укрыл своей большой волчьей шкурой, чтобы защитить от ветра. Юкико понятия не имела, сколько времени она провела в небытие.

– Забота, – сказал он. – Голова.

Юкико медленно села, схватившись за живот. Болело всё, и капли дождя, падавшие на кожу, казались выстрелами из железомёта. Она не могла припомнить, чтобы ей когда-то было так больно.

– Спас…

При этих словах у нее перехватило горло. Морщась и глубоко дыша, она попыталась заговорить снова.

– Спасибо, что помогли нам, Пётр.

– Говорил тебе. – Он гордо кивнул. – Обещал.

Юкико проползла по залитому кровью камню, прислонилась к Буруу и пробежала пальцами по перьям у основания его черепа. Он зашевелился, веки задрожали, зрачки были так расширены, что радужка почти утонула в черноте.

Юкико медленно повернулась к Петру, опасаясь, что голова может свалиться с плеч. Бог грома стучал в свои барабаны, и дрожь, зарождаясь в висках, раскатывалась по спине.

– Обещал? Кто?

– Заключенный, – ответил он.

Она сморгнула дождь и нахмурилась.

– Те, кто держал вас в плену? Кицунэ? Самураи?

– Нет, нет. – Пётр раздраженно вздохнул. – Не я заключенный. Наши держали заключенного. Там. – Он показал в сторону молниевой фермы, и его здоровый глаз загорелся, когда он вспомнил слово. – Гильдия! – Он щелкнул пальцами. – Гильдия!

– Гильдиец? – Юкико вспомнила разрушенные корабли Гильдии на скалах на краю Острова Бритвы, расплющенную латунь на броне Кати. – Гильдиец, который разбился здесь?

– Да, да. – Пётр кивнул. – Починить меня. Сделать нога. Ходить. – Он указал на механическую скобу на своей ноге, слепой глаз в изуродованной глазнице. – Он пленник для нас. Моя авария, падает. Нога смять. Лицо, да? Он починить меня. Спасать жизнь. Научить меня шимански. Пётр друг, да? Друг. – Он вздохнул. – Я обещал, если Зрячные возьмут его.

– Что обещал?

Гайдзин вытащил из пальто потертый кожаный бумажник, согнулся, чтобы защитить его от дождя, и извлек сложенный лист.

– Возвращаю. – Пётр прикоснулся к груди, потом – к бумаге. – Возвращаю назад, Шима. Он спасать меня, жизнь. Хороший человек. Был хороший.

Истрепанная, слегка заплесневелая бумага была покрыта тонкими черными кандзи. Она поняла, что это письмо. Письмо гильдийца, который спас Петра. Юкико просмотрела текст, изо всех сил пытаясь сосредоточиться, и на нее накатила тяжелая свинцово-серая тоска.

«Любимая,

Я знаю, что больше никогда не увижу твое лицо. Не прикоснусь к твоей коже и телу. Но воспоминания о тебе согревают меня, когда вокруг наступает вечная зима и исчезает всякая надежда.

Я пленник гайдзинов. Наш корабль разбился во время бури, и спаслись только пятеро. И теперь они держат нас здесь как пленников, ожидая весны, когда немного утихнут штормы, чтобы переправить нас в Морчебу, а оттуда… только боги знают, что нас ждет. Но гайдзин, который доставит тебе эту записку, – друг, которого я не заслужил. Если ты читаешь это, Пётр, вопреки всему, выполнил свою клятву. Отнесись к нему хорошо, любимая.

Как мне хочется обнять тебя в последний раз. Прижаться к тебе всем телом, почувствовать твое тепло рядом. Мне хочется, чтобы наша дочь знала, как выглядел ее отец. Хочется увидеть ее во всём совершенстве, пока Лже-особи не проткнули ее тело проводами и не заключили ее красоту в холодный металл. Мне очень хочется дожить до того дня, когда из кожи Шимы вырвут машины, когда, наконец, умолкнут все мехабаки, когда восстание разнесет Главдом на мелкие осколки. Тогда такая любовь, как у нас, сможет цвести на солнце, а не страдать молча в камерах из латуни.

Но мне не дожить до этого прекрасного времени. Такая у меня судьба. Но за то, что я делал в этом созданном нами мире, лучшего я и не заслужил. Считаю, что мне и так повезло – ведь я узнал тебя, пусть и совсем ненадолго. И я приму свой конец спокойно, с нежной улыбкой, с осознанием, что, несмотря на все мои преступления, судьба подарила мне тебя. Слишком щедрый подарок для такого проклятого, как я. Надеюсь, то немногое, что я сделал для будущего восстания, Энма-о сочтет достаточным и осудит меня по справедливости.

Молись за меня, любимая. Молись, чтобы Судья девяти кругов ада правильно взвесил меня. Чтобы, когда я явлюсь перед ним, он думал не только о том, что я сделал, но и о том, что я сделал возможным. И я буду молиться за вас, за всех оставшихся мятежников, чтобы вы могли закончить начатое. Да умрут змеи. Да настанет конец Гильдии. Да освободится Шима.

Люблю тебя. Всем сердцем люблю. Скажи нашей дочери, что ее я тоже люблю. Знай, в последние моменты я буду думать о твоем лице. И с последним вздохом я буду шептать твое имя, Мисаки.

Твой навсегда,

Такео»

Юкико закончила читать и еще долго смотрела на страницу, позволяя словам впитаться. Значит, всё это было правдой. История Аянэ о скрытой фракции в Гильдии. Армия повстанцев, которая, подобно Кагэ, предана своему делу, действительно пытается поставить Гильдию на колени.

А она думала, что Аянэ лгунья. Шпион.

Так же, как и гайдзины думали о Юкико.

– Да умрут змеи? – прошептала она.

Что, во имя богов, это значит?

– Мне надо выбираться отсюда. – Она осторожно сложила лист бумаги и приложила руку к пульсирующему лбу. – Мне пора возвращаться.

– Назад Шима? – Пётр взял письмо, со странным благоговением вернул в кожаный бумажник. – Найти любовь Такео? Найти Мисаки-сан?

– Хай, – кивнула она. – Я найду ее.

Гайдзин передал ей в руки кожаный бумажник.

– Держать, – сказал он. – Ты брать.

– Да.

– Ты обещать.

Юкико улыбнулась.

– Я обещаю.

* * *

Буруу проснулся под сладким прохладным дождем. Сначала, на какое-то искрой мелькнувшее мгновение, он не понял, где находится. Просто прислушался к гулу шторма, ощутил танец электричества на шкуре, вспоминая дни, когда не было ничего, кроме этого: свобода черных туч, раскатистый гром и рев ветра под крыльями.

Его крыльями.

Металл скрипнул, когда он поднялся на ноги, в нос ударило зловоние убийства, болели раны от когтей и клюва на теле. А потом он почувствовал тепло в своем разуме – целый поток фонтанирующего тепла, и ее руки, обвившиеся вокруг шеи, и ее лицо, прижавшееся к его щеке. Она обняла его так сильно, что задрожала сама.

Боги, Буруу. Ты в порядке.

ОЧЕВИДНО, ТАК И ЕСТЬ.

Я так тебя люблю.

Он моргнул и прижался к ней носом.

И Я ТЕБЯ.

Я думала, что потеряю тебя.

Я ДУМАЛ, ЧТО УЖЕ ПОТЕРЯЛ ТЕБЯ.

Ничто не разлучит нас снова, слышишь? Ни океаны, ни штормы, ни армии. Я всегда буду рядом. Я умру с тобой, Буруу.

КАКАЯ МЕЛОДРАМА, ДЕВОЧКА.

Не будь таким противным.

Он улыбнулся ей мысленно.

ДАВАЙ НАДЕЯТЬСЯ, ЧТО ДО ЭТОГО НЕ ДОЙДЕТ.

Она долго обнимала его, ничего не говоря. Потом отпустила и протянула руку к джутовому мешку, всё еще привязанному к его спине, изорванному, в пятнах крови. Большинство ранцев потерялись где-то в хаосе последних нескольких дней – во время нападения, крушения или кровавой драки здесь, на битом черном стекле. Остался только один. Буруу почувствовал, как она боится, как дрожат ее пальцы. Она заглянула внутрь, без надежды, но всё-таки немного надеясь. А потом ее пальцы сомкнулись и вынули его – это чудо в ножнах из лакированного дерева. Форма, которую Юкико знала как свое лицо. Подарок на ее девятый день рождения.

– Мой танто, – выдохнула она.

Она почти потеряла его. Да и сама чуть не потерялась. В ненависти. В ярости.

Она подошла к краю острова и встала на ветру, рядом с Буруу. Они смотрели на бушующий океан. В правой руке Юкико держала клинок – подарок отца после смерти ее брата. Подарок человека, который отдал всего себя, чтобы защитить ее. Человека, которого она даже не оплакала – настолько тяжелой была эта утрата. В левой руке у нее был меч, обнаженный, сверкающий, который вручил ей Даичи с призывом лелеять ее гнев, наполнить яростью пустоту после смерти отца. Вокруг бушевала буря, но Юкико стояла неподвижно, как камень. Буруу чувствовал вьющихся у оскаленного берега под черной водой морских драконов, которые смотрели на нее глазами, мерцающими среди дыхания волн.

Он сопереживал ее чувству. Ощущал тяжесть всего этого. Реальности, лежавшей перед ней, осознания, кем она стала и кем была. Горя, которым она никогда и ни с кем не делилась, позволяя ему чернеть и гноиться, будто раку, пожирающему сердце Шимы. И ненависти. Юкико цеплялась за нее, думая, что это сделает ее сильной. Что этого хватит. Что больше ей ничего не нужно.

Она подняла катану вверх и с силой низвергла ее в воду, избавляя себя от гнева, который Даичи назвал даром. Сине-белая молния поцеловала небеса над головой, гром заставил Юкико замереть неподвижным силуэтом с клинком, поднятым над головой. Она глубоко вдохнула, задержала дыхание на мгновение длиною в жизнь, наполненное завыванием одиноких ветров, наконец опустила руку и снова посмотрела на клинки. Привязав ножны к оби, она вложила в него меч, а рядом повесила танто. Не стоит выбирать между ними. Пусть будут вместе. Свет и тьма. Вода и огонь. Любовь и ненависть.

Вместе.

А потом она повернулась, обняла Буруу за шею и зарыдала, громко, отчаянно, стараясь выплеснуть горе и омыть душу. Она плакала до тех пор, пока тело не перестало сотрясаться, пока в груди не перестало жечь, пока не выплакала все слезы. И внутри не осталось ничего, кроме старой раны, которая наконец начала покрываться коркой, и воспоминаний о том, кто поднимал ее на руки посреди колышущегося бамбукового леса. О губах, прижимавшихся к ее щеке. Об усах, щекочущих подбородок.

– Я буду с тобой, – сказал он. – Обещаю.

И это воспоминание наконец заставило ее улыбнуться.

* * *

Буруу смотрел, как Юкико и гайдзин обыскивают чрево металлической стрекозы, пока не нашли тяжелый ящик цвета умирающей листвы. Мужчина торжествующе вскрикнул и заулыбался, как дурачок. Юкико открыла его и обнаружила кучу разнообразных гаечных ключей в смазке и резаков – всё, что требовалось для ремонта странного кривобокого аппарата на случай крушения.

Буруу сидел и зализывал свои раны, а Юкико и гайдзин пытались, как могли, подлатать его металлические крылья, соединяя клепками порванные ремни, сгибая и выпрямляя радужный каркас, разглаживая смятые перья и прижимая их железными болтами. И хотя после завершения всех работ изобретение Кина почти лишилось изящества, на нем было можно лететь. Буруу взмахнул крыльями, почувствовал, как поднимается вверх, скрипя и скрежеща, и понял, что им, возможно, удастся вернуться в Шиму.

К ожидавшей их войне.

Он нырнул с мыса и взмыл над волнами, и рев шторма под его крыльями звучал любовным шепотом в ушах. За горизонтом вставало солнце, приветствуя новый день, а на берегу стояла Юкико и торжествующе кричала, подняв руки вверх. Улыбка на ее лице казалась ему широкой и яркой, как летнее небо.

Вопли Юкико, наконец, вернули в сознание самку. Она с трудом поднялась на ноги, отряхнулась, избавляясь от пропитавшей ее тяжелой дождевой влаги, раскрыла широким веером крылья. В глазах у нее всё еще стоял туман из-за пережитого шока. В лучах солнца белоснежный мех заалел, и она повернулась к слабому теплу, ветер ласкал перья на шее, мех на боках, а черные полосы смотрелись как тучи на закатном небе.

Она была великолепна, как он и помнил.

Юкико коснулась Буруу, протянув руку и сосредоточенно прищурив глаза, и в своем сознании объединила его и самку в Кеннинге. Он чувствовал защитную стену, которую возвела Юкико, по ее поверхности потрескивала боль и, просачиваясь внутрь, заставляла ее вздрагивать. Но, несмотря на это, он всё же чувствовал тепло и покой, такие умиротворяющие, будто он снова оказался дома.

Юкико ласково, как мать, заговорила с самкой.

Ты проснулась. С тобой всё в порядке?

– Я БУДУ ЖИТЬ, ЁКАЙ-КИН. —

Самка смотрела на него через пропасть между прошлым и настоящим, взмахивая хвостом, сузив глаза и раздирая когтями сланец. Он чувствовал ее в пространстве, которое Юкико создала в Кеннинге – горькое, рваное тепло в углу теплой комнаты. Он заговорил, и она повернулась к нему, и звук его мыслей эхом разнесся по стенам.

ПРИВЕТ, КАЙЯ.

Она моргнула и не ответила. Юкико с изумлением переводила взгляд с одного на другую. Ветер трепал ее мокрые волосы, широкой лентой липнущие к лицу.

Подождите-ка, вы что, знаете друг друга?

Самка фыркнула.

– ПРЕДАТЕЛЬ НЕ ЗНАЕТ ОБО МНЕ НИЧЕГО. Я ЗНАЮ О НЕМ СЛИШКОМ МНОГО. —

Он чувствовал, как огнем разгорается любопытство Юкико. Но желание вернуться в Шиму горело еще ярче. Ей хотелось знать, можно ли еще успеть остановить свадьбу Хиро, вернуться к людям, которые надеялись на нее, – буря ждала, когда она призовет ее к себе.

Буруу теперь может летать. Мы должны вернуться домой.

– ТОГДА ИДИТЕ. —

Пойдешь с нами?

– ЗАЧЕМ? —

Нас ждет война. А два грозовых тигра лучше, чем один.

– ВАША ВОЙНА ДЛЯ МЕНЯ НИЧЕГО НЕ ЗНАЧИТ. ШИМА – ПУСТОШЬ. НЕ ЗА ЧТО БОРОТЬСЯ. —

Тогда почему ты мне помогла?

– ПОМОГЛА НЕ ТЕБЕ. ПОМОГЛА ИМ. —

Юкико моргнула и наклонила голову набок.

Буруу и Скрааю? Ты сказала, что они…

– НЕ САМЦАМ, ДИТЯ ОБЕЗЬЯНЫ. РАЗРАЗИТ МЕНЯ РАЙДЗИН, ЕСЛИ Я ПОМОГУ ПРЕДАТЕЛЮ РОДА. —

Тогда о ком ты? Кто «они»?

– ПРАВДА НЕ ЗНАЕШЬ? —

Кайя посмотрела на Буруу с презрением, её мех блестел, как свежий зимний снег.

– ТЫ НЕ ЧУВСТВОВАЛ ИХ, ПРЕДАТЕЛЬ? НЕ СЛЫШАЛ ИХ КРИК, КОГДА ЧЕЛОВЕК-ОБЕЗЬЯНА УДАРИЛ ЕЕ В ЖИВОТ? —

Внутри него холодной пощечиной забрезжило понимание, осознание было таким ярким, что он удивился, как не заметил этого раньше.

Теперь всё встало на свои места…

Тошнота Юкико по утрам, на восходе солнца. Ее постоянно меняющееся настроение, как песок на продуваемом ветрами пляже. Тепло и свет мира растут у нее внутри, вместе с силой, и она не может отгородиться от них. Мощь ее Кеннинга увеличилась почти вдвое за последние несколько месяцев.

Юкико посмотрела на него, в глазах светилась неуверенность.

Нет, не вдвое.

Втрое.

ЮКИКО…

О чем она говорит?

– СКАЖИ ЕЙ. —

Скажи мне что? Кто «они»?

Буруу вздохнул под вой бури над головой, и в бездонной тьме ее глаз отразилась вспышка молнии. Девушка, которую он любил больше всего на свете. Девушка, ради которой он готов на всё, чтобы защитить, чтобы избавить ее хоть на секунду от боли.

Но этого он не мог скрывать.

ЮКИКО…

О боги, нет…

Этот вздох исходил из глубины его сердца.

ЮКИКО, ТЫ БЕРЕМЕННА.

Она уставилась на него, разинув рот, руки медленно потянулись к животу.

Они?

ДА.

Он кивнул.

ДВОЙНЯШКИ…

Юкико упала на колени и, ни на кого не глядя, схватилась за живот. Гайдзин опустился рядом с ней и спросил, здорова ли она. Она была мертвецки бледной – глаза широко раскрыты, пальцы вцепились в черное стекло, будто целый мир содрогнулся у нее под ногами.

Что, по мнению Буруу, было вполне реально.

ПОМОГИ МНЕ С НЕЙ, КАЙЯ.

– ГОВОРИ НЕ СО МНОЙ. —

Он посмотрел на острова вокруг, на ржавый медный шпиль, окровавленный труп кочевника с содранной кожей и на гайдзина, растерзанного на куски, – корм для червей. Это место было так далеко от Края вечных бурь. Здесь копошились обезьяньи дети, как блохи на собачонке. Путь до островов, которые арашиторы называли домом, был очень долгим. Зачем она вообще здесь? Почему она не…

ПОЧЕМУ ТЫ ЗДЕСЬ, А НЕ С КУУ?

Она шагнула вперед, рыча, и шерсть на загривке стала дыбом.

– ПРОИЗНЕСЕШЬ ЕГО ИМЯ ЕЩЕ РАЗ – УМРЕШЬ. —

Он посмотрел на ошеломленную новостью Юкико, которая раскинулась на камнях, прижимая пальцы к животу, разинув рот и жадно хватая воздух.

ТЫ РИСКОВАЛА ЖИЗНЬЮ, ЧТОБЫ СПАСТИ ЭТИХ ДЕТЕЙ, ЕЩЕ НЕ РОДИВШИХСЯ.

Кайя зарычала, когда он приблизился к ней.

ПОЧЕМУ? ДЕТИ ОБЕЗЬЯН НИЧЕГО НЕ ЗНАЧАТ ДЛЯ АРАШИТОРЫ.

– … —

ПОЧЕМУ, КАЙЯ?

– ДЕТЁНЫШИ НЕ ДОЛЖНЫ УМИРАТЬ. ОБЕЗЬЯНЬИ ИЛИ ЛЮБЫЕ ДРУГИЕ. НИ НОВОРОЖДЕННЫЕ, НИ ПОКА ЕЩЕ НЕРОЖДЕННЫЕ. БОЛЬШЕ НИКОГДА. —

А ГДЕ ТВОИ ДЕТЁНЫШИ, КАЙЯ? ГДЕ ТВОЙ СПУТНИК?

– МНОГОЕ ИЗМЕНИЛОСЬ ПОСЛЕ ТВОЕГО ОТЪЕЗДА, ПРЕДАТЕЛЬ. —

Он почувствовал страшную скорбь в Кеннинге, текущую слишком глубокой рекой, и Кайя не могла всё это скрыть.

– МНОГО ПОТЕРЬ. —

ТОРР?

– ДА. —

ОТЕЦ, СПАСИ НАС…

– НИЧЕГО НАС УЖЕ НЕ СПАСЕТ. —

ЛЕТИ С НАМИ.

– ЗАЧЕМ? —

Он кивнул Юкико.

РАДИ ЭТИХ ДВОИХ У НЕЕ ВНУТРИ. РАДИ СПАСЕНИЯ КОТОРЫХ ТЫ РИСКНУЛА ВСЕМ. Я НЕ СМОГУ ЗАЩИТИТЬ ИХ САМ.

– ЕСЛИ НЕ МОЖЕШЬ ЗАЩИТИТЬ, НЕ СРАЖАЙСЯ. —

Я ИДУ ТУДА, КУДА ОНА. А ОНА БУДЕТ СРАЖАТЬСЯ ДО ПОСЛЕДНЕГО ВЗДОХА.

Кайя посмотрела на девушку, и в ее глазах мелькнуло что-то похожее на жалость. Бились о скалы волны, рев и шипение прибоя переплетались с песнью барабанов их отца. Она взглянула на поле разыгравшейся битвы, вдохнула запах соли, ржавчины и крови.

Я НЕ СМОГУ СДЕЛАТЬ ЭТО ОДИН, КАЙЯ.

– СКАЗАЛА ЖЕ – НЕТ, ПРЕДАТЕЛЬ. —

Она вскинула голову, с ее перьев полетели брызги, а в глазах блуждали призраки. Они уставились друг на друга, а солнце тем временем поднималось всё выше – мутным пятном света за облаками, которые катились по небу на востоке. Рассвет был лишь немногим светлее ночи. Будто Аматэрасу и не думала просыпаться.

И всё же солнце взошло, как всходило каждый день до этого и будет всходить каждый день. И время от времени, когда облака перемещались по небу на востоке, луч света пронизывал серый горизонт, на мгновение озаряя всё вокруг. И в этот короткий миг капли падающего дождя превращались в тысячи бриллиантов, сверкающих, как давно забытые звезды. Свет бежал по краю островов, скользил поцелуем по красному океану, танцевал, словно пламя, на краях бритв, пока Фудзин пел песню ветра. Даже здесь. Даже сейчас.

Даже в самый темный день мир мог быть прекрасным. Хотя бы мгновение.

Буруу почувствовал маленьких внутри Юкико – две крошечные искры жизни, бесформенные и яркие, переплетенные с ее собственным теплом. Они пульсировали, пока еще слишком аморфные, чтобы испытывать полноценный страх, но вполне реальные, чтобы чувствовать шок и скорбь своей матери через Кеннинг. И на него тоже излился ужас – за них, за ту, в чьем чреве они находились, за бьющееся, истекающее кровью сердце его мира.

Он знал, что Кайя тоже чувствует их.

ПОЖАЛУЙСТА.

Кайя издала горловой рык, забила хвостом из стороны в сторону.

– НЕТ. НЕ БУДУ БОРОТЬСЯ ЗА ВАС. —

Буруу склонил голову, глубоко вздохнул, ощутив вкус поражения на языке. Он ничего не мог поделать. И сказать ему было нечего. Он чувствовал боль в сердце Кайи. Боль, которая привела ее к этому оскаленному берегу. Ее скорбь была огромной, бескрайней. Скорбь по ее малышам. Драгоценным. Любимым.

Ушедшим.

Но оставшимся с ней навсегда.

Кайя подошла к Юкико и склонилась перед ней. Девушка подняла взгляд – опухшие губы дрожали, испуганные глаза почернели. Прошла вечность, выла буря, ревел ветер, лил дождь. Наконец грозовая тигрица наклонилась ближе, прижалась головой к животу Юкико и прислушалась.

Из-за туч выскользнуло солнце.

Лишь на миг.

– НО БУДУ ЗА НИХ. —

И падающие капли дождя вспыхнули сверкающими бриллиантами.

42

Пульс

Чанк-чанк. Чанк-чанк.

Ритм стука колес соответствовал ритму стука сердца в его груди и призрачному стуку мехабака в голове. Кин смотрел, как за окнами из пляжного стекла мелькают сельские пейзажи: мили и мили полей лотоса, огромные шестилапые комбайны, прорывающиеся сквозь растения, словно они сделаны из дыма, уплывающего в алое небо.

Поезд был набит под завязку, в основном сарарименами и их семьями: матери, отцы, дети, теснившиеся в маленьких металлических ракушках, мчались по дорогам к великой столице сёгуната Шимы. Новость о том, что Киген вновь открыл железнодорожное сообщение, чтобы принимать доброхотов, желающих побывать на свадьбе даймё, встретили с бурным волнением, и люди со всей страны стремились повеселиться на празднике и хоть одним глазком взглянуть на человека, который станет их новым сёгуном.

Чанк-чанк. Чанк-чанк.

Со всех сторон шептали. Такой красивый. Такой смелый. Человек, который протянул руку с мечом в защиту Йоритомо-но-мии и почти единолично подавил бунты Иночи. Человек, который выступил вперед в час, когда народ больше всего нуждался в нем, и навел порядок, расправившись с хаосом. Человек, который достоин руки последней дочери Казумицу и который ознаменует начало нового, золотого века для этой могущественной страны.

По крайней мере, так говорило радио.

Кин нахмурился, глазея на ландшафты за окном, и попытался заглушить металлический голос, льющийся из динамиков. Ему было интересно, сколько людей, теснившихся сейчас вокруг него, действительно верят пропаганде Гильдии. Они сидели так плотно, что едва могли двигаться. В воздухе витали шум и крепкие запахи, в том числе пота, и от этого многообразия становилось дурно. Но они всё же ехали. Чтобы своими глазами увидеть историческое событие. Стать его частью. Хоть на мгновение отвлечься от тяжкого труда, заполняющего их маленькие жизни, прижаться лицом к стеклу и глядеть на совершенства, которых у них никогда не будет.

В переполненных купе был как минимум один плюс – Кину не пришлось разговаривать с другими Кагэ. Они распределились по всему составу, стараясь не привлекать внимания. Даичи и Каори и еще пара дюжин – они взяли столько бойцов, сколько могли, чтобы не лишать деревню защиты. Кин знал: среди них был Исао. Такеши и Ацуши тоже. Но юноши соблюдали дистанцию и держали свои взгляды и оскорбления при себе.

Они ехали через лес к городу Йама. Аянэ тихо разговаривала с ним, а его рука обнимала ее за плечи. Ее голос было едва слышно.

– Ты так и не сказал Даичи-сама, что случилось? – с тоской в глазах шептала она.

– Ему всё равно. Но не переживай, Аянэ. Всё будет хорошо.

Чанк-чанк. Чанк-чанк.

– Всё будет просто идеально.

Теперь он смотрел на девушку, которая сидела рядом. Она глядела в окно широко раскрытыми темными глазами – и в них отражалась зелень и серая волна грозовых облаков над головой. Она вжалась в промежуток между сиденьем и стеной. Тяжелый плащ и большая соломенная шляпа, завязанная на плечах, закрывали купол серебристых рук на спине.

Он вспомнил свою встречу с Даичи, приглушенные голоса над шахматной доской и его план, который положит конец всему. Кин почти почувствовал жалость, когда он смотрел старику в глаза, а тот задумался о своем будущем. Он почти испугался того, что это могло значить. Куда могло привести.

Почти.

Чанк-чанк. Чанк-чанк.

Но он представил Аянэ, избитую, окровавленную, свернувшуюся. Вспомнил, как она дрожала еще несколько часов после землетрясения. Как она просыпалась среди ночи с криком и смотрела в никуда, пока не рассветет. И он понял, что всегда знал, чем это закончится. Инквизиторы показали ему всё.

Ему было всего тринадцать лет. Он вдыхал сладкий иссиня-черный дым, и перед ним вставало его Предназначение. Предназначение, от которого ему, как ни старайся, никогда не сбежать. Теперь он это знал. Как бы быстро он не бежал. Как бы глубоко не копал. Как бы истово не молился.

Чанк-чанк. Чанк-чанк.

Чанк-чанк. Чанк-чанк.

Чанк-чанк. Чанк-чанк.

* * *

Аянэ отказалась отпускать его руку.

Тени сошли с поезда на станции Киген, затерявшись в толпе и клубах дыма. Среди них были и Кин с Аянэ. Железнодорожная станция состояла из нескольких широких бетонных платформ, залитых черным дождем, окруженных забором из колючей проволоки и ржавыми остовами товарных вагонов. Над Кигеном, как второе солнце, парил величественный силуэт «Плавучего дворца» Феникса. В почерневшей бухте покачивались парусники Дракона. Вдали слышались звуки работающего завода: свист пара, шипение дыма, уплывающего в закатное небо.

Кин и бойцы Кагэ стремительно двигались по улицам – тени в толпе. Жители Кигена уже вовсю праздновали, из каждого саке-бара, ночлежки и борделя Даунсайда неслись звуки пьяного разгула. Императорская свадьба, даже если ее устроили на скорую руку, должна была продлиться несколько дней. По традиции, накануне церемонии жених и невеста встречались с семьей и друзьями. А на следующее утро, как только Богиня Солнца появится из-за горизонта, они свяжут себя брачными узами.

Если, конечно, ничего не случится.

– Вы в порядке, Кин-сан? – спросил Даичи через плечо, стуча новой тростью по булыжнику.

– Всё хорошо, Даичи-сама.

– Держись поближе, – прохрипел он. – Вряд ли местные Кагэ вам обрадуются.

Кин взглянул в широко распахнутые испуганные глаза Аянэ.

– Скоро они изменят свое мнение, – пробормотал он.

Они несколько раз возвращались назад, чтобы убедиться в отсутствии слежки. Каори и другие Кагэ шли разными маршрутами. Но наконец все встретились у грязного дома в западных трущобах Даунсайда, недалеко от трубопровода. Даичи четыре раза стукнул, закашлялся, приподнял угол косынки и сплюнул черную слизь на булыжник, потерев ребра. Кин следил за улицей, внимательно изучая каждого нищего, каждую шлюху на углу, каждого пьяницу, выходящего из таверны или бара. В животе у него стучали крыльями железные бабочки. Ладони были покрыты потом. Пальцы одной руки переплелись с дрожащими пальцами Аянэ.

Дверь открыла маленькая жилистая женщина и пригласила их внутрь. Она носила темную одежду, а волосы заплела в косу. Бровей у нее не было, а розовая и блестящая кожа на лице выглядела так, как будто ее недавно ошпарили.

– Даичи-сама. – Она низко поклонилась. – Для нас большая честь принимать вас.

– Серая волчица. – Даичи накрыл свой кулак ладонью и тоже поклонился. – Это Кин-сан и Аянэ-сан.

Кин почувствовал, как старуха смотрит прямо сквозь него.

– Гильдийцы…

– Я ручаюсь за них, – сказал Даичи. – Они рисковали больше всех, чтобы оказаться здесь сегодня вечером.

Женщина закусила щеку изнутри, повернулась и пошла по узкому коридору. Троица последовала за ней мимо захламленной кухни, где над литой раковиной стекала кровь с подвешенных тушек крыс-трупоедов. Затем она спустились по винтовой деревянной лестнице в подвал. Даичи сильно хромал.

Почти всё пространство занимал широкий дубовый стол, на котором лежала карта города Киген, а по ней, тут и там, среди лабиринтов улиц, расположились фигурки из трех или четырех разных шахматных наборов. Каори стояла у лестницы и разговаривала с человеком размером с небольшой дом. Вокруг них толпилось еще несколько десятков людей – молодые и старые, мужчины, женщины и даже дети. Когда Даичи вошел в комнату, все замерли и уставились на него с нескрываемым обожанием и облегчением в глазах, накрыв кулаки ладонями.

– Друзья мои, – улыбнулся старик. – Мои братья и сестры.

– Отец. – Каори указала на стоящего рядом большого человека. – Это друг Юкико, Акихито-сан.

– Даичи-сама. – Здоровяк, хромая, выступил вперед и низко поклонился. – До нас дошел слух, что вы ранены. Мы рады, что вы с нами.

– Акихито-сан. – Даичи похлопал его по плечу, и его голос немного задрожал. – Юкико-чан часто рассказывала о тебе.

– Как она? Почему не с вами?

В комнате послышались перешептывания. Многие закивали в знак согласия.

– Танцующая с бурей занята на севере.

Кин заметил: Даичи так сформулировал фразу, что она не выглядела явной ложью.

– Я уверен, что мысленно она с нами. Но одной ей не вытащить эту страну из пропасти. Когда вы слишком сильно верите в кого-то одного – в меня, в Танцующую с бурей, в кого бы то ни было, – вы упускаете из виду силу внутри себя, друзья мои. Каждый из нас должен рискнуть всем. Ведь каждому из нас есть что терять, если мы проиграем. – Он закашлялся и вытер губы тыльной стороной ладони. – Мы потеряем всё.

Даичи оглядел комнату, посмотрел в глаза всем – каждому мужчине, каждой женщине и ребенку. В их взглядах Кин видел неуверенность, какую он и сам чувствовал. Еще отчаяние. Даже страх. Они понимали, что старик слаб. Эта болезнь. Трость. Рука, прижатая к разбитым ребрам.

– Мужайтесь, братья и сестры, – сказал Даичи. – О сегодняшнем дне вы будете рассказывать своим детям. Сегодня вечером мы сделаем еще один шаг, чтобы сбросить иго чи-монгеров и освободить эту нацию раз и навсегда. Мы принесем рассвет после долгой черной ночи. Мы принесем огонь в самые темные уголки мира. Они говорят, что лотос должен цвести. Мы говорим, что он должен гореть.

– Гореть, – раздался в ответ нестройный хор голосов.

Даичи облизнул губы. Взгляд его серых холодных глаз переходил с одного члена Кагэ на другого.

– Повторите, – сказал он громче. – Лотос должен гореть.

Теперь к хору присоединилось больше голосов. Ответ прозвучал сильнее:

– Гореть.

Даичи покачал головой, голос стал жестче, и в нем зазвенела сталь.

– Произносите это слово так, будто от этого зависит ваша жизнь.

Теперь они зазвучали в унисон. Голоса всех, кто был в комнате, кроме Кина и Аянэ.

– Гореть.

Теперь закричал и Даичи, черпая силу у них, а они у него – идеальный круг пламени, воли и ярости.

– Представьте, что только вы и отделяете эту страну от полной гибели!

– Гореть!

– Рабство ваших детей!

– Гореть!

– Конец всему, что вы знаете и любите!

– ГОРЕТЬ! – взревели они, сжав кулаки, оскалив зубы, плюясь слюной. – ГОРЕТЬ!

– И именно это мы и сделаем. – Старик кивнул, глядя на шахматные фигуры на карте.

Взяв черную императрицу, он поместил ее на завод по переработке чи.

– Сожжем все. Дотла.

Кин молча смотрел, как старик разбил Кагэ на группы: уличные засады, штурм дворца, бригады бойцов для моста. Он смотрел, как местные получают оружие: серпы кусаригама, железные тэцубо, дубинки, кривые ножи и даже старая катана в потрепанных ножнах для Даичи. Лица повязаны платками, шляпы надвинуты до самых прищуренных глаз. Объятия и поцелуи на прощанье. Рукопожатия и пустая бравада, звенящая в напряженном смехе. Он смотрел на людей вокруг, людей из всех слоев общества, объединенных ненавистью к тому, кем он был раньше.

К тому, от чего он всё еще мог попытаться убежать.

Аянэ прижалась к нему, по-прежнему сжимая его руку.

Слишком поздно. Слишком поздно для всего этого. Кусочки пазла встали на места. Люди готовились к нападению, сжимая в руках самодельные бомбы, работающие на чи. Подумать только, они верили, что у них есть шанс на успех. Что из всего этого есть выход. Что они смогут противостоять колоссу из железа и дыма, который прямо сейчас распрямлял свои конечности, запускал двигатели, вскидывал цепные пилы, заслоняя луну.

Не будет никакой борьбы. Всё сложится иначе. Против Землекрушителя у этого сброда нет ни единого шанса…

– Ты, гильдиец Юкико.

Кин моргнул, очнувшись от дум, и сосредоточился на стоявшем перед ним большом человеке. Акихито оглядел его с головы до ног. Гора, вырезанная из плоти, бесстрастное лицо, массивные руки, скрещенные на огромной, как бочка, груди.

– Ты был на «Сыне Грома», – сказал он.

– Был, – ответил Кин.

– Говорят, что ты помог ей сбежать. Соорудил металлические крылья, чтобы арашитора мог улететь вместе с ней.

– Соорудил.

Большой человек смотрел пристально, его глаза были такими же холодными и черными, как кремень. Кин чувствовал и другие взгляды, и пот щекотал ему шею. Медленно, но решительно Акихито протянул огромную лапу.

– Тогда прими мою благодарность. И я бы хотел назвать тебя другом.

Кин оглядел комнату, заметил резкие взгляды и поджатые губы. Недоверие висело в воздухе такой густой пеленой, что он мог рвать его ногтями. Он снова посмотрел на великана, на протянутую руку, язык прижался к зубам.

– Не уверен, что тебе нужен такой друг, как я, Акихито-сан.

Даичи стоял возле стола с картой. Поймав взгляд Кина, он жестом подозвал его и попросил в последний раз описать план завода для ударной группы. С извиняющимся поклоном Кин отошел от гиганта и посмотрел на собравшихся Кагэ – они должны были проскользнуть в трещины и поджечь внутренности Гильдии. Их возглавит Каори. Приведет дюжину мужчин в самое сердце завода и превратит его в пепел. Остальные Кагэ рассыплются по городу, чтобы оттянуть на себя силы из капитула и дворца и заставить сёгуна и Гильдию обнажить линию обороны своих цитаделей для защиты улиц.

Даичи будет наблюдать за атакой Теней на дворец Тигра – всего лишь горстка людей, быстрых, как ртуть, легких, как лезвие, прокрадутся сквозь хаос и выдернут леди Аишу прямо с брачного ложа. Кин уставился на Кагэ, которые будут охранять своего генерала в тылу – молодые и сильные, как тигры. Это были парни, которые пытались его убить. Которые причинили боль Аянэ.

Исао. Ацуши. Такеши.

Их недоверие было ощутимо, глаза пристально разглядывали входные разъемы на его запястьях и бледную от страха девушку за его спиной. Следы ее атаки все еще виднелись на их руках. А в ее пустых, испуганных глазах пряталась тень их мести. Даичи похлопал Кина по спине, демонстрируя поддержку и веру, несмотря ни на что. Так поступал его отец в мастерской, когда он еще и не думал о недовольстве, предательстве или революции. Еще до того, как он понял значение этих слов.

Кин развернул нарисованную от руки карту канализационной системы завода, взял дюжину шахматных фигур и начал говорить. Он обозначил возможные подходы. Бреши в системе безопасности. Непредвиденные обстоятельства. Каждый нюанс, каждый возможный исход. Он снова и снова брал у Каори самодельную взрывчатку из чи и подробно объяснял, как зарядить устройства и где их следует установить, чтобы результат был оптимальным.

– Взрыв будет сильным и повредит центральную зону завода. И они точно стянут войска, – сказал он. – Но вам нужно разместить заряды в резервуарах с катализатором на втором уровне. Если вы установите их в любом другом месте, может начаться реакция, которая приведет к воспламенению запасов чи.

– И что? – спросила Каори. – Чем больше ущерба мы нанесем, тем лучше.

– В этих резервуарах находится около пятидесяти тысяч галлонов чи. Если они воспламенятся, то сгорит почти весь Киген. Вам надо взорвать танки только на втором уровне. И больше нигде.

Каори нахмурилась.

– Тебе следует пойти с нами. Ты знаешь эту сточную канаву лучше всех. По мне, так это не город, а кровоточащая рана. Я бы снесла тут всё к чертям.

– Я не воин. – Кин покачал головой. – Битва с о́ни лишний раз подтвердила это. И, поверьте мне, внутри вам понадобятся воины. Даже если они оттянут силы, на заводе всё равно останутся лотосмены. Вам придется драться, чтобы выбраться оттуда.

– Все равно мы могли бы использовать тебя, гильдиец.

Кин почувствовал, как вздрогнула у него за спиной Аянэ, прижавшись к его позвоночнику и снова вцепившись в его руку. Он вспомнил, как она рыдала в темноте. Вспомнил вкус ее слез, эхо ее голоса.

«Мы здесь чужие».

– Просто придерживайтесь плана, – сказал он. – От меня будет больше пользы где-нибудь в другом месте.

43

Не упасть на колени

В окне горела красная свеча. Мичи сидела в темноте. Одна. Ждала, когда затикают дроны или явятся бусимены, чтобы арестовать ее, или, вопреки всему, придет Никто и просунет кованый ключ под дверь.

Но никто не пришел.

Настала ночь, соратница по заговору так и не появилась, и ее надежды начали угасать. Наверное, ее раскрыли, иначе она нашла бы способ передать ей известие. Если ее раскрыли, то сейчас она, скорее всего, в камере пыток, сжимает зубы, чтобы не выдать имя Мичи вместе с криком.

Она слышала, как вокруг велись приготовления к свадьбе: слуги, пробегающие мимо ее двери, повышенные голоса, музыка вдали. Она выглянула в зарешеченное окно, увидела огромные талисманы из красного шелка, знаменами свисающие с садовых балконов. Из дверей кухни валил дым, дети какого-то знатного Фушичо бились на деревянных мечах в саду. Получится ли у Кагэ предотвратить эту свадьбу? А у Юкико? Наверняка они уже в пути. Может, уже в Кигене? А сама Мичи ничего не знала об их планах.

Слепая. Глухая. Безмолвная.

Боги, я чувствую себя такой беспомощной.

Она попыталась открутить болты на потолке голыми руками и услышала тиканье дрона над головой, пересекающего узкое пространство, которое когда-то служило тайным ходом для нее и ее товарищей. Она попробовала взломать замок на двери. Бесполезно. Наконец ей удалось пробить дверной косяк, до крови разбив суставы. Она металась по комнате, как тигры, заточенные на территории дворца. Сердце бешено колотилось, и из груди вырывалось тяжелое дыхание.

– Гори медленно, – прошептала она. – Гори медленно.

Но она не могла. В этот момент всё висело на волоске. Не только судьба Первой дочери, клана Тора, города Киген, а будущее целой страны. Эта свадьба возродит к жизни династию, которая продала Шиму в рабство чи-монгерам. На трон сядет еще один монстр. И начнется очередной век рабства, смерти и удушающего дыма.

Мичи присела на корточки в углу, стукнувшись затылком о стену. Ее последние надежды испарялись. Никто так и не пришла. Ее раскрыли. Все закончилось сейчас, в одиннадцатом часу. Она сжала кулаки. Во рту высохло. Как она далеко от своих.

А потом в дверь постучали.

Она подняла глаза на звук ключа в замке, убирая волосы с лица и вытирая слезы разочарования с глаз. Она встала, стиснув зубы, и приготовилась броситься в бой, как только бусимены схватят ее. «Не всё ли равно, где умирать», – подумала она. Но живой им ее не заполучить. Она встретит их на ногах. Не упадет на колени. Не поползет. Никогда.

Никогда.

В комнату вошла фигура, кивнула бусимену снаружи и закрыла за собой дверь. На лице – улыбка. И что-то большое в руках.

– Ичизо?

– Привет, любовь моя.

Он держал длинную коробку из алого картона с белым шелковым бантом.

– Я принес тебе подарок.

Она моргнула, не шелохнувшись. Он был одет в красивое кроваво-красное кимоно, украшенное ревущими тиграми. Его волосы собрали в пучки и украсили на макушке четырьмя длинными золотыми иглами. За спиной висели скрещенные чейн-катана и вакидзаси – новое светило своего клана явилось во всем своем великолепии. Рот и челюсть прикрывал золотой респиратор в виде пасти рычащего тигра. Но глаза над ним светились искренним беспокойством.

– Ты плакала, Мичи?

– Нет, мой господин.

– Ты выглядишь расстроенной.

– Что ты здесь делаешь?

Он протянул коробку, и она взяла ее в руки так осторожно, будто та могла взорваться.

– Открой.

Она долго смотрела на него, во рту стало сухо, как в старой могиле. Она помнила о железных ключах на его оби. О чейн-дайсё на талии. О бусименах за дверью. Положив коробку на кровать, она развязала бант. Внутри лежало сверкающее платье дзюни-хитоэ: двенадцать слоев ткани прекрасного алого и кремового цветов, расшитых маленькими тиграми и крошечными драгоценностями; широкий оби из золотистого шелка в тон его собственному.

– Я надеялся, что ты согласишься пойти на праздник сегодня вечером, – сказал Ичизо. – В качестве моей дамы.

Оно оторвала взгляд от платья и посмотрела ему в глаза.

– Почему?

– Потому что я люблю тебя, Мичи-чан. Всем своим сердцем. Каждой своей частичкой.

Она просто смотрела молча, не мигая.

– Я принес тебе еще кое-что, – сказал он. – Так, на всякий случай.

Он протянул коробку поменьше – она умещалась у него на ладони. Взяв ее, Мичи услышал, как внутри что-то гремит. Даже не открывая ее, она всё поняла. Она сняла крышку. Блюдце, заполненное кровавым воском, с отпечатком ключа от комнаты.

Никто провалилась.

– Мы нашли это в доме твоего сообщника вместе с формой дворцового слуги. – В голосе Ичизо не было гнева, а просто боль и увядающая печаль. – Стоит мне только сказать слово, и сюда зайдет бусимен и утащит тебя обратно в тюрьму Кигена.

– Так сделай это.

– Не хочу, Мичи-чан. – Он шагнул вперед, положил руки ей на плечи и посмотрел в глаза. – Ваш заговор раскрыт. Но я могу защитить тебя.

– Зачем тебе это?

– Потому что я люблю тебя. Будь я проклят, но я тебя люблю. Я смотрю в твои глаза и вижу, что часть тебя тоже меня любит.

– Я…

– Я же не самый плохой человек. Разве я плохо обращался с тобой? Только и делал, что заботился. Даже сейчас я предаю свои клятвы, свою кровь, чтобы защитить тебя. Я люблю тебя, Мичи.

Слишком хорошо, чтобы быть правдой…

– Я тебе не верю, – сказала она.

– Сама подумай, что я приобрету в результате. И что потеряю.

– Ты лжешь. – Мичи покачала головой. – Ты хочешь, чтобы я предала других. Выдала местонахождение нашей крепости. Членов городской ячейки…

– Да меня не волнует ваш бунт! – Его голос звучал тихо-тихо.

Он взглянул на дверной проем, подумал о бусименах за ним.

– Меня не волнуют ни трон, ни полутруп, который его займет. Всё это меня не волнует. Мы можем сбежать после свадьбы. Ты и я. Так далеко, как нам захочется. У меня есть деньги, у меня будет содействие. Мы можем просто бросить всё это.

Мичи ничего не ответила, но губы ее приоткрылись, чтобы сделать вдох.

– Скажи, что ты меня не любишь – попросил Ичизо. – Скажи мне, что ты ничего не чувствуешь.

– Я…

Он сорвал респиратор со своего лица, схватил ее за запястья.

– Посмотри мне в глаза и скажи, что ты не чувствуешь ничего из того, что чувствую я. Когда чувствуешь мои губы на своих. Когда шепчешь мое имя в темноте. Скажи мне, что между нами ничего нет.

Она почувствовала, как по щекам текут слезы. Как дрожит нижняя губа. Как трясутся руки, когда он с отчаянием заглядывает ей в глаза. Она открыла рот, чтобы заговорить, но слова не шли, и лицо ее сморщилось, будто кто-то ее пнул.

– Не плачь…

Он целовал ее веки, одно за другим – точно так было, когда он впервые признался ей в любви. Руки нежными прикосновениями гладили ее лицо.

– Я знаю, кто ты, – прошептал он. – Кто ты на самом деле. Ты не предательница. Ты не Тень. Ты – моя женщина. Моя любовь.

Она упала в его объятия, прикоснулась губами к его губам, горячим от слез.

– Ты моя любовь…

Она почувствовала соленый привкус, когда их губы соприкоснулись, и его тело прижалось к ее. И в этот короткий миг у нее в голове возникла яркая картинка – ее жизнь, какой у нее никогда не было и о какой едва ли приходилось мечтать. Жизнь, полная покоя, вдали от почерневших берегов. Хороший человек, с которым можно ее разделить. Мужчина, рискующий всем, чтобы быть с ней, любивший ее по-настоящему, искренно, больше, чем Даичи, Каори или Аиша. Она чувствовала проблеск давным-давно утраченного счастья. Оно мелькнуло здесь, сейчас – и она держала его в своих руках. Один лишь миг. Ей очень хотелось найти слова, чтобы выразить это. Она прижала руки к его щекам, провела пальцами по его волосам, вдыхая слова ему в рот.

– Прости, Ичизо… Мне очень жаль… – Пальцы сжали золотую иглу, скалывавшую его волосы.

Надо вытащить ее – быстро, как муха.

– Мне правда…

Воткнуть ее в ямку за ухом. Поглубже. В мозг. Она крепко прижала губы к его губам, чтобы заглушить предсмертный вздох, слабый, сдавленный крик. Он открыл глаза и встретил ее взгляд, полный слез. И начал падать. Она подхватила его тяжелое подергивающееся тело и опустила на кровать. Матрас под ним скрипнул. Она вытащила иглу, которая оставила крошечное красное пятно на его коже.

– Но я не твоя женщина, – прошептала она. – И я не твоя любовь.

Она еще раз воткнула в него иглу – в сердце. На всякий случай. Слишком глупое сердце, влюбившееся в девушку, которая давным-давно отказалась даже от мыслей о любви.

– Я – Кагэ Мичи.

* * *

Ключ повернулся, и дверь широко распахнулась. На пороге появилась девушка с гладкой-гладкой кожей, одетая в красивое дзюни-хитоэ, алое с кремовым. Ее лицо было напудрено, глаза густо обведены тушью, на губах – вертикальная полоса вишневого цвета. Она посмотрела влево от двери, улыбнулась и поклонилась.

– Спасибо, мой господин, – произнесла она.

Четверо бусименов выпрямились, ожидая, когда за ней появится магистрат Ичизо. Девушка вышла в коридор крохотными шажками, наступила на подол платья и споткнулась о порог. Тихо вскрикнув, она потеряла равновесие и начала падать вперед. Два бусимена кинулись к ней, чтобы поймать. В этот момент она выпрямилась, протянула руки и с силой воткнула им под подбородки иглы для волос – они и моргнуть не успели.

Тихо булькнули горлом и камнем упали с ошеломленными лицами. Двое других охранников закричали, поднимая свои нагамаки: четырехфутовые лезвия из полированной стали с рукоятью такой же длины – слишком длинные, чтобы использовать их в узких коридорах, где были расположены комнаты для слуг. И Мичи вытащила еще две длинные блестящие иглы из своих волос, встала между ними, кружась, будто в танце, и воткнула по одной в глаз каждому мужчине.

Вот кто я на самом деле.

Бусимены бились о доски, вяло задыхаясь, их доспехи звенели по полированной сосне, как железные колокола звонят, возвещая о смене времени. Воздух наполнился запахом крови и мочи. Мичи подняла подбородок, закрыла глаза и глубоко вздохнула.

Вот это моя жизнь.

Осмотрев коридор, она затащила тела в свою спальню, перевела дух. Кровь стерла с пола алым плащом, и золотой тигр превратился в красного. Выхватив один нагамаки, она подняла верхний слой своего дзюни-хитоэ и вспорола одиннадцать следующих слоев, до бедер. Она насухо вытерла иглы, снова вставила их в волосы, глядя на свое отражение в зеркале. Наконец-то она видела лицо девушки, которую она знала. Пустая, раболепная маска была сорвана и, кровоточа, валялась на полу.

Вдали она услышала низкий рев, земля затряслась от грохота. Выглянув в свое крошечное окошко, она увидела, как вспыхивают в небе огни – неуклюжими оранжевыми мазками на облаках. До ушей донеслись слабые крики. Звон железных колоколов. Топот бегущих ног. Она оглядела комнату, взглянула на медленно остывающие тела мужчин, которые считали ее мышкой. Дурой. Шлюхой.

Она улыбнулась.

И, подхватив коробку, которую принес ей Ичизо и которая стала легче, она вышла в коридор и заперла за собой дверь.

44

Удары молотком

Наступает момент, когда вгрызающаяся при каждом вдохе боль сломанных ребер, обжигающий поцелуй соли на свежих ранах и нестерпимое жжение, вызванное острыми бамбуковыми щепками, загнанными под ногти, отступает, и тебе хочется петь. И этот миг кажется величайшим в мире подарком. И ты изливаешь сквозь опухшие губы благодарность на тех людей, которые перестали мучить тебя хотя бы на мгновение – такое чудесное, такое благословенное. Мысль о еще одном ударе, еще одной секунде мучений становится ужасающей – и ты готов сказать и сделать что угодно, лишь бы избежать этого.

Но этот момент для юноши еще не настал.

– Выродки. – По его губам текла кровавая слюна, собираясь под подбородком и падая на пол. – Сукины дети, вы оба.

Сэйми шагнул в круг тусклого света, облизал пожелтевшие обломки зубов в деснах. Лицо якудза было спокойным. И повсюду на нем алели пятна крови.

– Как вы узнавали, откуда мы забираем деньги? – Он говорил тоном человека, который спрашивал, как дела или как добраться до доков. – Как вы узнавали, куда мы их несем?

– Твой папочка мне сообщил, – булькая горлом, выплюнул юноша. – Когда прожевал и проглотил.

Сэйми ухмыльнулся и отхлебнул красного саке из чашки, которую держал твердыми руками. В дверном проеме стоял Хида, скрестив руки на груди, и почесывал ухо, напоминавшее кочан цветной капусты. На столе стояла чуть теплая бутылка ликера. Рядом лежал набор инструментов: молоток, плоскогубцы, ножницы для жести, лезвия разной длины. Грязная тряпка. Пучок бамбуковых стеблей. Пять окровавленных ногтей с пальцев.

Юношу раздели, оставив на нем только штаны. Запястья связали толстой веревкой и подвесили на крюке в потолке, так чтобы пальцы ног касались бетона. Его лодыжки были прикованы цепями к полу. Одинокий светильник отбрасывал круг бледного света на залитый кровью пол.

Сэйми поднял молоток – тупой наконечник бойка из ржавого железа, деревянная ручка, грязная, необработанная. Сэйми хлопал ладонью по бойку и, скрестив ноги, сидел перед юношей, улыбаясь опухшими поросячьми глазками.

– Где твой друг? Который с железомётом?

– Дома у твоей мамочки.

– Как его зовут?

– Она не спросила. Она не говорит с набитым ртом.

Сэйми оглянулся через плечо, улыбнулся Хиде и покачал головой. Левой рукой он схватил юношу за лодыжку, правой поднял молоток. Юноша инстинктивно сжал пальцы ног и часто задышал. Заскрипели зубы. Напряглись мышцы. По кровавым ранам покатился пот, на губах выступила водянисто-красная пена. Сэйми врезал молотком по мизинцу на ноге. Резкий звук металла, бьющего по плоти, влажный хруст расколовшейся кости. Сэйми почувствовал, как удар эхом отозвался в полу, услышал крик сквозь стиснутые зубы. Он закрыл глаза. Когда у мальчишки перехватило дыхание, вопль затих. А затем в пустые легкие резко хлынул кислород, и с разбитых губ сорвался стон.

– Как вы узнавали, откуда забирали деньги? – Он снова поднял молоток, уставился в полные слез глаза. – Как вы узнавали, куда мы их несем?

– Вы трусы. Несчастные трусы…

Еще один удар молотка. Крик превратился в рев, в вой раненого животного. Юноша бился в агонии, разрывая кожу до мяса. Кружилась голова, напрягались мускулы, на шее рельефно выступили сухожилия. Лицо покраснело, а по щекам текли слезы.

– Я убью тебя, – произнес он сквозь стиснутые зубы, брызгая слюной. – Пошел ты!

Голос Сэйми звучал низко, глухо, как стук кирпичей в мешке, и холодно, как речная вода, в которую его бросили.

– Нет, малыш. Твое время прошло. И если раньше вы трахали нас, то сегодня мы трахнем тебя.

Он опять опустил молоток.

И еще раз.

И снова.

Когда Сэйми встал и взял плоскогубцы, он увидел, как Хида развернулся и беззвучно покинул комнату. Он остановился на полпути, чтобы глотнуть еще саке. Затем были угрозы и мольбы, реки кровавой слюны, короткие провалы в небытие, которые заканчивались жжением от брошенных на раны горстей соли. Запах горящих волос. Клацанье ножниц. И звук разрезания плоти. И крики. Громко, ярко, красиво.

И наконец юноша приплыл.

Этот благословенный момент без боли, который кажется величайшим подарком, настал. И тот, кто хотя бы на мгновение останавливает наносящую удары руку, становится для тебя богом. И в этот чудесный, светлый миг юноша запел.

45

Десять тысяч лет

Лорд Хиро стоял во главе стола из полированного дуба, вдоль которого сидела целая армия гостей. Зал для пиршества был украшен алым шелком, бумажными цветами, яркими фонарями, свисающими со стропил, талисманами радости и удачи на стенах. По залу сновали девушки в нежно-розовых кимоно, обслуживающие участников празднества. В руках они несли подносы с кувшинами теплого саке и настоящим фруктовым соком, которыми наполнялись стаканы всех желающих. Справа от Хиро полосой из темно-желтого и ярко-оранжевого цветов преклонила колени свита Феникса. Даймё Шин и Шу сидели рядом, почти касаясь друг друга. Слева расположились Драконы, облаченные в цвета лазури и серебристого металла. Даймё Харука выглядел сурово и был явно не в духе.

– А разве ваша невеста не присоединится к нам для празднования, Хиро-сан? – спросил старый Дракон.

Хиро взглянул на пустую подушку рядом с собой. Попытался улыбнуться и почувствовал, как пепел на его лице треснул и отвалился. Голос его прозвучал тускло. Безжизненно.

– Мы просим прощения, достопочтенный Харука-сан. Моя возлюбленная Аиша-чан волнуется из-за завтрашней церемонии и просит о снисхождении. Вы же простите невесте ее переживания накануне свадьбы?

Харука посмотрел на свою жену и медленно кивнул.

– Как скажете. Я вспоминаю канун собственной помолвки. Да, связать себя узами брака на всю оставшуюся жизнь – большое дело.

Лорд Шу взглянул на Хиро, за спиной которого маячили одетые в броню и вооруженные смертоносным оружием железные самураи.

– Независимо от того, насколько короткой может оказаться эта жизнь… – пробормотал он.

Хиро поднял чашу и приложил палец к губам, призывая к тишине. Он посмотрел на Второго Бутона Кенсая и его свиту лотосменов, сидевших в облаке выхлопов чи на дальнем конце стола, с пустыми тарелками и пустыми стаканами. Знать его собственного двора явилась во всей своей красе – золотые респираторы в форме пасти тигра, бледные напудренные лица, кроваво-красный шелк. Всё выглядело так безвкусно, так бессмысленно. Он заметил две пустые подушки и ошеломленно наморщил лоб, когда понял, кто пропал.

Где же Ичизо?

– Уважаемые гости, – начал он, как будто механически, чувствуя привкус металла во рту. – Братья из Гильдии Лотоса. Благородные даймё и верные друзья. Для меня большая честь принимать вас сегодня, накануне моей свадьбы, и приветствовать во дворце Тигра.

где когда-то она лежала в моих объятиях

она унизила меня

она

– Мысль о возмездии не покидает меня, наполняя жаждой, утолить которую невозможно. Утрата благословенного сына этого двора свинцовой тяжестью давит мне на плечи, даже сейчас… – В горле пересохло, и он сглотнул. – …Во времена радости. Связанные клятвами, мы собрались сегодня вечером, пускай несколько недель назад горько скорбели. Хотя если бы мой господин Йоритомо-но-мия был здесь…

Земля под ногами вздрогнула, низко загудела и яростно завибрировала. Зазвенела посуда, закачались фонари на стропилах. Хиро нахмурился, голос сбился, и он подумал, что это еще одно землетрясение (будь оно проклято) – именно сейчас. Одна дама взволнованно ахнула, глядя в высокие стеклянные окна зала. Обернувшись, Хиро увидел ночное небо, залитое пламенем. Гости начали беспокойно переговариваться, обслуживающие девушки испуганно поглядывали друг на друга, а затем все уставились на него, стоявшего во главе стола. Второй Бутон Кенсай быстро поднялся, несмотря на свою фигуру, шипя и изрыгая клубы дыма. Медные пальцы затанцевали по мехабаку на груди, как пальцы виртуоза по струнам сямисэна.

– Великий господин. Город Киген атакован повстанцами Кагэ.

Среди гостей понеслись охи, ахи и встревоженный шепот. В крови забурлил адреналин. Железная рука вцепилась в рукоять чейн-катаны.

– Юкико?

– Нет, присутствия Нечистой не наблюдается, великий господин. В сообщениях говорится, что удары с помощью взрывчатки наносят несколько группировок в Доктауне и Даунсайде.

– Бесчестные псы, – выплюнул даймё Харука. – Как только они посмели нарушить мир в такую ночь?

Лорд клана Дракона быстро встал, и свита из железных самураев сразу же окружила его. Даймё Феникса поднялись более спокойно, двигаясь со своей жуткой синхронностью и сузив глаза над изукрашенными респираторами. Вокруг них тоже стягивалась свита, приклеиваясь, как пиявки.

– Мужайтесь, – сказал Хиро, повышая голос, чтобы заглушить нарастающий шум. – Нападение – это благо. То, что эти глупцы осмелились войти в Киген в ночь, когда мы собрались здесь вместе с моими братьями даймё, можно считать не иначе как провидением. Лорд Идзанаги, несомненно, благословил и эти празднования, и наше возмездие. Эти рыбы попались в наши сети. – Он вынул из ножен чейн-катану, запустил мотор, и железная рука и тело завибрировали. – Нам нужно только собрать их.

Харука вытащил свой чейн-дайсё, который, взревев, скрежетал зубчатым полотном. Окружавшие его самураи сделали то же самое, и воздух наполнился визгом и воем двигателей.

– Мы защитим город Первой дочери ценой наших жизней, – сказал Харука. – Клянусь.

Предводители клана Феникса повернулись к Хиро.

– Мы вернемся на «Плавучий дворец», – сказал Шу. – Будем координировать штурм с неба, расставим наши корветы так, чтобы изгнать повстанцев из их нор.

– А наша личная свита, конечно же, к вашим услугам, даймё, – сказал Шин.

Хиро взглянул на церемониальные мечи в оби повелителей Феникса, на их накрашенные губы и напудренные щеки, на мягкие руки с ухоженными ногтями, совершенно лишенные мозолей от захвата меча.

– Отличная мысль. Благодарю вас, достопочтенные даймё.

Он повернулся к своему капитану Шикабане.

– Собери мертвецов. Все должны быть готовы к наступлению через пять минут. Кенсай. – Он повернулся ко Второму Бутону. – Собери своих чистильщиков и всех свободных лотосменов. Мы избавимся от этих блох с помощью очищающего пламени.

– Будет сделано, сёгун. – Кенсай поклонился.

Все присутствующие в зале услышали, как обращался к нему Второй Бутон. Владыки трех других кланов обменялись понимающими взглядами.

Хиро облизнул губы и почувствовал вкус пепла.

– Приказываю уничтожать любого обнаруженного Кагэ. Если убийца Йоритомо-но-мии осмелится показаться, я объявляю значительную награду любому, кто принесет мне голову ее грозового тигра. Но сама девчонка – моя. Любой, кто убьет эту нечистую шлюху и лишит меня возможности возмездия, ответит за это смертью. Это понятно?

– Хай! – по залу разнесся крик легиона самураев, подчеркнутый ревом двигателей цепных лезвий, лязгом и шипением о-ёрой.

– Тогда вынимайте из ножен мечи, братья. Вынимайте мечи и за мной. Сегодня ночью мы восстановим нашу честь и нанесем удар, который будет жить в истории десять тысяч лет. Сегодня вечером мы покончим с этим восстанием раз и навсегда.

– Банзай! – закричали они. – Банзай!

Хиро кивнул.

– Выдвигаемся.

46

Стоградусное пламя

В ночной тишине распустился оранжевый бутон пламени, крошечное солнце окрасило стены капитула в цвета далекой зари. На расколотых камнях плясали длинные тени, которые отбрасывала внезапная вспышка разгоравшегося огня. Наверху ночь уже задохнулась и погрузилась в абсолютно черноту – ни мигающих звезд, ни рыдающей луны. Огромные завесы дыма стремились вверх, чтобы целовать тьму. В душном осеннем вечере чувствовалось приближение бури.

Над горящими бочками, сложенными высоким штабелем на деревянной повозке у ворот капитула, взметнулось пламя. Рассохшееся дерево трещало, когда его лизали языки яркого жара, искры взлетали вверх по спирали, словно давно сдохшие светлячки. Внутри капитула зазвучала сирена: резкий металлический вой перекрывал рев огня. Нищие с черными легкими, в грязных лохмотьях, сбившиеся в кучу на другой стороне улицы, вздрогнули от этих звуков.

Огромные металлические двери распахнулись, визжа несмазанными петлями, и из них на свет пламени вышли четверо гильдийцев. По поверхности их атмоскафандров бликовал жар, словно шлифованную латунь погружали в мерцающую охру. Инсектоидные шлемы, биомеханические линии холодного металла и змеевики, большие резервуары на спинах. Три сятея и капитан кёдай – все в белых накидках Сектора чистильщиков.

Глаза кёдая светились кроваво-красным светом, когда он сканировал улицу. Сятеи выступили вперед, протягивая к огню руки, словно желая согреть их. Из ладоней вырывались потоки белой пены, заливая навес, повозку и разбитые бочки. Жар и свет задыхались в потоке, гасли, оставляя только обугленные деревянные остовы, забрызганные шипящей пеной. За ними в тлеющем свете тянулись клубы сопротивляющегося дыма.

Сятей осмотрел обломки под испуганными взглядами попрошаек через дорогу. Несколько более смелых негодяев проползли вперед, наблюдая, как чистильщики затаптывают последние искры сапогами. Кёдай заговорил, его голос напоминал жужжание роя ос.

– Инициатор?

Сятей опустился на колени среди тлеющих останков, затем поднял глаза на своего старшего брата.

– Чи.

Кёдай щелкнул несколькими бусинами мехабака у себя на груди. Он внимательно оглядел улицу, и его светящиеся кровавые глаза остановились на подбирающихся ближе нищих, закутанных с головы до ног в грязные тряпки, с черными ногтями и покрытыми струпьями суставами. Ближайший из них – великан – находился всего в нескольких футах от него и шагал вперед, шаркая и слегка прихрамывая.

– Стой, где стоишь, гражданин. – Из запястья чистильщика вылетело пламя. – Это Гильдия…

Мужчина швырнул глиняную бутылку, наполненную густой красной жидкостью, которая попала в грудь чистильщика, разлилась по его атмоскафандру и, глухо бахнув, вспыхнула от огня на запястье. Другие нищие последовали его примеру. Глина разбивалась о камень у ног гильдийцев, жидкость попадала на их скафандры, окрашивая их в блестящий алый цвет. Через секунды четверо чистильщиков были объяты ревущим пламенем, которое жадно захватывало всё больше пространства. Зловоние горящей чи усилилось. Гильдийцы, изрыгая проклятия, отступили и начали поливать друг друга шипящими струями белой пены, пытаясь затушить огонь.

По улице, визжа колесами, пронесся моторикша и врезался в двух чистильщиков. Один влетел в стену капитула и разлетелся фейерверком искр. Резервуар с чи на его спине раскололся и взорвался, и едва водитель моторишки выкатился из кабины, нос авто вспыхнул. Нищие сбросили свои черные лохмотья и, вытащив из складок одежды оружие, налетели на двух оставшихся гильдийцев. Кёдай предупредительно поднял руку, кожа его была черной и дымилась. Но здоровяк все равно бросился на него с высоко поднятой боевой дубинкой. Акихито представил Касуми, лежащую в луже крови на полу тюрьмы Кигена. Представил имя Масару, вырезанное на сотнях памятных табличек вокруг Пылающих камней. Представил лицо Йоритомо на плечах из шлифованной латуни вместо головы гильдийца.

Встретившись с тэцубо, шлем чистильщика раскололся по швам, металлически взвизгнув. Один светящийся красный глаз вылетел и растворился в темноте. Раздался влажный хруст, скрежет. Чистильщик упал, прижав руки к разбитому лицу. Металл ударился о камень, и гильдиец вскрикнул – слишком по-человечески: стон страха и боли.

– Нет! – Он поднял руку. – Не надо, подожди…

Тэцубо рухнул на голову Кёдая, и по улице разнесся лязг треснувшего металла. Акихито поднял дубинку и снова опустил ее на шлем гильдийца. Потом еще раз. И еще. И еще. До тех пор, пока не превратил лицевую панель в блин. Свет в оставшемся глазу пошел трещинами и погас. Между разбитыми швами выступили красные пузыри. Кёдай дернулся и замер.

– Идем! – Другой Кагэ разделался с остальными чистильщиками.

Он схватил Акихито за руку и оттащил большого человека от его жертвы, потому что в задней части пылающей моторикши уже вспыхнули предохранители. Среди воя сирены послышались тяжелые металлические шаги в капитуле: надвигалась целая орда. Улица была усыпана останками бронированных тел, освещенных пламенем пылающего рикши. Черный едкий дым жег ему горло и царапал глаза.

Он кивнул. Улыбнулся.

Кагэ исчезли в тени.

* * *

Взрыв расколол пространство над Даунсайдом, яркое пламя осветило облака над капитулом Кигена, дым устремился ввысь, как свежеиспеченная невеста в объятия своего жениха. Даичи смотрел на пылающее небо, считая себе под нос: один, два, три – и вот оно. Второй взрыв на востоке, затем третий – вспыхнули три неболёта, пришвартованные у шпилей, и осыпали дощатый настил горящими останками. Через десять секунд взорвался топливный склад в Доктауне, и на мгновение показалось, что солнце взошло раньше обычного. Огромные языки огня вздымались всё выше, отбрасывая резкие тени, клубился дым, неслись крики страха и боли, эхом отзывающиеся внутри Даичи. Ночь была наполнена гулом пропеллеров неболётов. Над головой гудели и рассекали небо корветы Феникса. Чрево «Плавучего дворца» освещал своим мрачным сиянием огромный пожар.

Даичи поднес руку ко рту и закашлялся. Облизал зубы и плюнул. Прижал ладонь к истерзанным ребрам. Вся кожа в ранах. Каждый вдох – ожог. Каждое слово – пытка. Его речь перед Кагэ отняла остатки сил.

Они разместились на верхнем этаже городского дома с прекрасным видом на дворец сёгуна и ждали, когда тигры покинут свое логово. Аянэ опустилась на колени у небольшого стола и, склонив голову, прислушивалась к стуку мехабака в голове. Устройство висело у нее на шее и было подключено к разъему на ключице, бусинки на груди звенели, бегая туда-сюда. В слотах всё еще виднелась грязь, на лицевой панели – следы ржавчины от сна под влажной землей, небольшая царапина от лопаты, которой его выкапывали. Она наклонилась к юноше, сидевшему рядом, и почти коснулась губами его уха. Кин докладывал Кагэ о передвижениях, численности и расположении войск, используя коротковолновый передатчик на столе перед ним. Пара стояла на коленях, почти касаясь друг друга. И в их близости чувствовался своего рода симбиоз, который тревожил Даичи.

Он слышал звон колоколов, топот тяжелых шагов, выкрики приказов. Из капитула выплеснулись кадровые войска Гильдии и пронеслись на восток по мосту через Широй, еще несколько десятков устремились на юг, чтобы укрепить оборону завода. В их очках с ночными светофильтрами и луковичных шлемах отражался свет пламени. Они напоминали сотню жуков-скарабеев, готовых к войне. Бусимены занимали позиции на мостах, по улицам грохотали моторикши, а на территории дворца собирались железные самураи. Пожар быстро распространился по Доктауну. Вспыхнул и загорелся деревянный настил, отрезав доступ к большей части флота Тигра в сухом доке. Даичи улыбнулся черным грозовым тучам над головой и прошептал молитву Сусано-о, умоляя Бога Бури благословить свадьбу лорда Хиро и не позволить пролиться дождю хотя бы еще один день.

– Невероятно, – прошептал Исао.

Юноша стоял у окна, освещенный пламенем, с благоговеньем наблюдая, как чернеет и морщится мирный фасад Кигена.

– Музыка хаоса, – сказал Даичи. – Издалека красиво. Но представь на минутку, как чувствует себя обычный человек на улице. Оглушенный ревом пламени. Объятый страхом. За себя и за тех, кого любит.

Он посмотрел на Исао.

– Не стоит гордиться смутой, что мы сейчас сеем. Разрушить легко. Гордиться надо будет миром, который вы построите на этих обломках.

Старик снова закашлялся. Долгий мучительный спазм согнул его пополам, одну руку он прижал ко рту, другую – к животу. Лицо исказилось от боли, зубы сжались, и он, наконец, выплюнул черную вязкую жидкость на доски под ногами. Тыльной стороной ладони вытер рот, и костяшки пальцев окрасились в цвет горелого масла. Исао сочувственно положил руку ему на плечо.

– Ты лучше иди на улицу и… следи вместе с Ацуши и Такеши. Как только вспыхнет завод чи… мы подадим сигнал о начале атаки на дворец.

– Хай.

Юноша кивнул, накрыв кулак ладонью, и спустился по лестнице.

Даичи повернулся к паре у себя за спиной. Аянэ напряженно следила за ним запавшими глазами, а на груди у нее стучала машина. Рядом с ней сидел Кин, опустив голову и пристально глядя ему в глаза. Юноша осунулся и выглядел изможденным, кожа казалась почти прозрачной. В глазах плескалась пустота.

– Ты чувствуешь… это, Кин-сан?

– Чувствую, – ответил он.

Даичи снова повернулся к окну, к пылающему за стеклом пожару. Он опять закашлялся, прикрывая рот рукой и наблюдая за танцующими языками пламени.

– Началось, – произнес он.

* * *

Кагэ тихо, как осенние листья, двигались по переулку, бесшумно ступая по растрескавшимся камням. Они были полностью укутаны в черное, мерцая только белками глаз. А между складками ткани на спине лежали мечи с острыми клинками. Каори привела их к дамбе. Низко пригнувшись, они смотрели на каменный мост через реку в пятидесяти футах от них. За ней присел руководитель местной ячейки: худощавый человек с рябым лицом по кличке Паук, двигавшийся как клочья облаков в лунном свете.

Вода в реке Дзюнсэй была густой, грязной, угольно-черной. Воняло экскрементами и едкой солью. Двенадцать теней соскользнули вниз по бетонному берегу и практически без звука вошли в реку. Рев пламени, звон колоколов и грохот бегущих ног в тяжелых ботинках заглушали плеск и проклятия. Запах был таким ужасным, что одному пришлось остановиться и задержаться, пока его рвало в воду.

Они прошли по южному берегу и поползли вдоль уровня воды, пока не достигли сливной трубы завода. Это был тоннель шириной четыре фута, загороженный железной решеткой. Меж ржавыми зубьями текла вонючая жидкость. Каори присела у входа, вытащила ножовку и принялась за сварные швы. Паук и остальные встали вокруг, низко пригнувшись, они не отрывали глаз от бусименов на мосту.

На северных берегах собралось примерно две дюжины детей, которые бросали в стражников камни и бутылки. Каори узнала лидера группы: девушку по кличке Мясничиха. Ее пронзительный голос звенел над водой, изрыгая непристойности, от которых и облакоход бы покраснел. Она невольно улыбнулась.

Над головой прогремел неболёт, и пепел от работы его лопастей попал ей в глаза. Громкоговорители, установленные на бортах корабля, зычно призывали всех законопослушных граждан разойтись по домам, а яркие прожекторы высвечивали стайки инакомыслящих у пешеходного моста. Дети швыряли в небо камни и бутылки. Корветы Феникса гудели, уклонялись от летящих в них предметов, выпустили несколько предупреждающих очередей из плюющих огнем сюрикеномётов.

Если бы было тихо, то звук пилы привлек бы сюда всех бусименов города. Но из-за шума двигателей его никто не слышал. Каори раздвинула ржавые прутья, чтобы они могли протиснуться сквозь образовавшееся отверстие. Жестом она подозвала остальных, и один за другим Кагэ проникли в тоннель, погрузившись почти в полную темноту и ужасный химический запах. Оставшись одна на берегу, Каори достала вакидзаси и бросила последний взгляд на облака над головой. Черные, они катились по небу, которое освещали толстые языки пламени и огни надрывающихся неболётов.

Она чувствовала этот запах, приносимый ветром и перебивающий зловоние реки: слабый аромат дымящейся древесины и специй, резкий привкус чи, горящей на складах Доктауна, которая извергалась из резервуаров железных самураев, направленных на их защиту.

Музыка хаоса.

Улыбаясь, она повернулась и поползла в темноту.

47

Крещендо

Все последующие годы Хана будет помнить эту ночь. Ночь, когда Кагэ напали на город Киген. Она запомнит ее как одну из самых мрачных в своей жизни. Не худшую, нет. Далеко не худшую. Но достаточно темную, чтобы оставить шрам, который никогда не заживет.

В самом начале она стояла у окна и не подозревала, что сейчас лежит перед ней, свернувшись в кольцо, и терпеливо ждет своего часа. Она слышала шум толпы снаружи, за стенами апартаментов, лязг стали, барабанный стук бегущих ног. Йоши сидел в углу с железомётом в руке. Хана металась у окна, всматриваясь в угольно-черный дым, мерцающее сияние разрастающегося пламени, которое отражалось в очках у нее лбу.

Ее тошнило от страха. Руки дрожали. Каким-то образом одна крошечная частичка внутри нее ощущала дрожь приближающейся боли. И когда страх поднялся, заполнив ее изнутри скользким ледяным холодом, тут же пришло и воспоминание. Как всегда.

И его боль, его привкус. Жизнь ее была полна ужасных сокрушительных дней. Но этот служил мерилом для всех последующих.

Худший День в Ее Жизни.

* * *

Он начинался обычно. Встать вместе с солнцем, умыться солоноватой водой и надеть изношенную до дыр одежду. Хана прошмыгнула на кухню, чтобы позавтракать остатками холодного риса. Йоши сидел напротив, рассказывал ей грязный анекдот, который он слышал в городе и из-за которого она чуть не выплюнула еду на стол. Он не мог посмеяться вместе с ней, как бы ему ни хотелось – его губа была сильно разбита и до сих пор заживала. Под глазом ядовито-желтым цветом сиял синяк, на костяшках пальцев красовались шрамы – отпечатки зубов отца.

Забавно, но ее папа никогда не трогал.

Она не понимала почему. Он бил их мать так, что она не могла ходить. Он лупил Йоши, как подушку. Но ни разу в жизни он не тронул ее.

Она была его маленьким цветком. Его Ханой.

Стояла осень, и урожай бутонов с их жалких лотосов уже собрали и отдали на заводы для переработки в чи. Земля была в ужасном состоянии – почернела и в худшем случае шла трещинами. Во время работы они держались подальше от обугленной почвы. Прошлым летом Хана споткнулась и упала на мертвую землю, и потом целую неделю ее рвало, она лежала в бреду, плача черными слезами.

На улице стояла жара, и брат с сестрой, измученные и грязные, к закату едва ползли домой, как побитые собаки, всё равно желавшие прижаться к ногам хозяина. На столе уже стояли треснувшие тарелки и букет сухой травы. Во главе сидел на коленях отец, уже употребивший полбутылки, и его щеки и нос горели лопнувшими капиллярами. На культе, блестящей и розовой, на месте правой руки не было повязки. На стене за ним, сверкая, как ракушки на безлюдном пляже, висели медали – остатки старой жизни. Трофеи, напоминавшие о том, как переводчик-буракумин спас семнадцать бусименов-кицунэ. Героизм безродного пса сохранил жизни взводу чистокровных членов клана.

Их мать стояла в крохотной кухоньке и варила рис с приправой, которую она выудила бог знает откуда. Бледная кожа, пустой взгляд голубых глаз, черная кайма под ногтями, оставшаяся с тех пор, как она в последний раз красила волосы.

Еще один трофей для героя.

Хана умылась и молча опустилась на колени в ожидании еды. Страх всегда сидел в ней, в самой глубине ее разума. Она слышала, как отец налил себе еще одну рюмку. Тени в комнате удлинялись, чернота вокруг стола медленно сгущалась. Она почувствовала тяжесть на плечах, и в воздухе будто повис в ожидании ответа вопрос.

Что выведет его из себя сегодня вечером?

Йоши опустился на колени напротив нее, на голове у него была шляпа, повязанная под подбородком. Три дня назад он выиграл ее в оичо-кабу у городского парня и ужасно гордился этим. Он расхаживал перед ней, как изумрудный журавль перед самкой, и смеялся разбитыми губами.

– Сними эту штуку, – прорычал отец.

Вот оно. Начинается.

– Почему? – спросил Йоши.

– Потому что ты выглядишь по-дурацки. Это мужская шляпа. Она слишком велика для тебя.

– Разве не ты говорил мне всегда быть мужчиной?

Нет, Йоши, не нарывайся, пожалуйста.

– А мне нравится, такой красавчик, – улыбнулась мать, поставив на стол горшок с дымящимся рисом.

Кожа в уголках усталых голубых глаз, полных любви, собралась морщинками, когда она посмотрела на сына. Ее Маленький Мужчина.

Отец повернулся к ней, и Хана увидела выражение его лица. Ее сердце ушло в пятки, во рту пересохло.

– Что ты, черт возьми, понимаешь? – брызнул он слюной сквозь стиснутые зубы.

О боги…

Мать побледнела еще больше, и нижняя губа задрожала. Она отступила на полшага назад, испуганная, онемевшая. Говорить что-либо в этот момент не стоило – умолять, извиняться, даже просто хныкать. Беспомощная, как полевая мышь в тени черных крыльев.

Здоровой рукой отец схватил бутылку саке, стиснув ее так, что побелели костяшки пальцев, и поднялся на ноги.

– Ты, бесполезная гайдзинская шлюха, что ты понимаешь, я тебя спрашиваю?

И тут он размахнулся. Размахнулся специально для этого.

Хана видела, как бутылка влетела в челюсть матери. Время замерло. В воздух взлетали красные брызги вперемешку с зубами. И тут что-то теплое и липкое упало ей на щеку, а лицо отца в этот момент исказилось до неузнаваемости. Он орал, что должен был оставить ее там, на ее проклятой родине, с ее ублюдочным народом, и потрясал обрубком, в котором когда-то держал меч.

– Смотри, что они отняли у меня! – Лицо багровело, кожа натягивалась. – Смотри на это! И за всё это мне досталась ты!

Он навис над матерью, и впервые, сколько Хана себя помнила, она увидела ярость, горящую в этих сияющих голубых глазах.

– Ты – свинья. – Из-за сломанной челюсти слова матери звучали невнятно. – Пьяная свинья. Ты хоть знаешь, кто я такая? Ты даже не представляешь, кем я была!

Плевок попал ему прямо на губы, и он снова поднял бутылку.

– Зато я точно знаю, кем ты станешь сейчас…

Йоши открыл было рот, поднимаясь с колен и протягивая руки к матери. Но бутылка уже опустилась, разбилась о голову, а затем вгрызлась ей в горло. Брызнула кровь, густая, горячая, яркая. И Хана сделала то, что сделала бы в тот момент любая тринадцатилетняя девочка.

Она закричала.

* * *

В ночи раздавались взрывы, и они вытащили Хану из забытья, вернув обратно в мир за оконным стеклом. Она увидела пылающую гавань, небо на юге было словно разрисовано огнем из баллончика. Над городом поднимались огромные черные клубы дыма. Запах горящей чи смешивался с запахом надвигающегося дождя.

– Яйца Идзанаги. – Йоши покачал головой. – А кто-то возмущался, что не попадет на свадьбу сёгуна…

Хана попыталась избавиться от страха, закрыла глаз и нахмурилась.

– Я почти ничего не чувствую. Крыс вокруг не так много.

– Огонь нервирует маленьких. А крупные открыли кафе на свежем трупе в двух кварталах к северу. Время ужина.

Хана отошла от своего удобного пункта наблюдения возле окна, опустилась на колени у стола и стала слегка раскачиваться взад-вперед. Она уставилась на соломенную шляпу Йоши, на рваную дыру, проделанную разбитой бутылкой в ее полях. Не желая ничего вспоминать.

– Где, черт возьми, этот пацан? – прошипел Йоши.

– Может, нам надо пойти поискать его?

– Тебе охота соваться на улицу? Во все это?

– Джуру нет весь день, Йоши. Ты не переживаешь?

– Переживаю, конечно.

Йоши закусил ноготь и замолчал. Хана снова посмотрела на окно.

– Боги, похоже, весь город разваливается на куски…

Она снова протянула руку в Кеннинг и почувствовала, как десятки крошечных искр собираются на севере. Она ощущала их голод, их запах в уголках рта. Она потянулась к Дакену, крадущемуся по крышам на западе, у самого края границы общения.

К северу от гостиницы – стая крыс.

…и что…?

А то. Будь осторожен на обратном пути.

…я кот…

Их очень много.

…мяу…?

Хорошо, ладно. Если тебя сожрут, не ругай меня. Что-нибудь видишь?

…люди бегут, сражаются с людьми в белом железе с рычащими мечами…

Можно посмотреть твоими глазами?

…конечно…

Она скользнула в зрачки Дакена, прикрыв ресницы. Он смотрел вниз, в тесный переулок, сидя, как на насесте, на крыше трехэтажного дома. Голова у нее внезапно закружилась, и она ухватилась за стол. Доки вокруг бухты Кигена пылали пламенем и вскипали черным дымом. В облаках мелькали неболёты Феникса, они лавировали и метались, как ласточки, время от времени взрываясь залпами огня сюрикеномётов по переулкам и домам.

Ба-бах! Ба-бах! Ба-бах! Ба-бах!

Они чувствовали доносившийся снизу запах стоячей воды, мочи и мусора, облепленного крупными личинками мух. Запах выхлопов чи, пепла и пыли, и грязи, проникший в кожу города. И высоко над всем этим, рука об руку с дымом, плыл запах обугленной плоти и горящих волос.

В ушах у Ханы звенели крики толпы, рев пламени, звон колоколов.

Будь осторожен, братишка.

…у меня еще одна или пара жизней в запасе…

Она прервала контакт с полуулыбкой, блуждая мыслями по городу. Еще раз нащупала в пространстве крыс-трупоедов, попыталась мельком увидеть Кагэ, которые наверняка стояли за этими атаками. Она обнаружила: большая часть паразитов Апсайда скопилась в двух кварталах к северу. Их было очень много, слишком старых, чтобы бояться огня. Они топтались лапами в свежем мясе и дрались, путаясь в кишках. Но чуть дальше от края этого пиршества Хана почувствовала слабую искру страдания.

Девушка нахмурилась. Сжала губы в бескровную линию. Сосредоточившись сильнее, она сфокусировалась на источнике боли. Почувствовала, как дерет их внутренности битое стекло, как они падают на спину, зажимая хвост между ног, как визжат. Попробовала капающую из пастей кровь, когда они раздирали когтями брюшки, пытаясь избавиться от боли.

Она отстранилась и почувствовала, как их много – угасающие искры, уползавшие в ливневые стоки и извивающиеся в сточных канавах. Кувыркаются, цепляются за небо, скручиваясь в комочки облезлой шерсти и медленно остывая.

Что-то не так.

Теперь она почти ощущала вкус; слабая скрытая боль, маленькие искры, убегающие от своих собратьев, свернувшиеся калачиком, гасли, как свечи на сильном ветру.

Плохое мясо.

– Йоши… – Она взглянула с пола в его глаза.

– Что? – Он вынырнул из задумчивости и поднялся. – Дакен видел Джуру?

– Йоши, мне кажется, кто-то травит наших крыс….

Дверь с резким треском распахнулась и одновременно разбилось окно. Четыре человека ворвались в комнату из коридора, и еще один, кувыркнувшись, влетел через разбитое стекло и приземлился на корточки под ливнем из осколков. Хана откатилась в сторону, когда человек, стоявший ближе к ней, замахнулся тецубо ей в голову. Дубинка воткнулась в подушку, на которой она сидела на коленях мгновение назад. Второй человек, вошедший через дверь, поднял простой, но функциональный меч и нацелил его на горло Хане.

Йоши направил свой железомёт на фигуру, скрючившуюся среди битого стекла. Мужчина хмуро ухмылялся. Хана мельком увидела маленькие поросячьи глазки и опухшие уши из цветной капусты.

– Игрок, – прошипел Йоши.

Свиноподобный размахнулся своей боевой дубинкой и выбил железомёт, отбросив его в стену. Яркая вспышка света, глухой звук выстрела – и пуля пересекла комнату, угодив в правый глаз взломщика. Мужчину развернуло на месте, и он рухнул на бандита, стоявшего позади него. По лицу растекалась теплая красная кровь. Йоши нанес свиноподобному удар по бедру. Сухожилия лопнули, колени подкосились.

Хана вскочила на ноги и схватила боевую дубину упавшего мужчины, глядя на нападавших с безрассудством во взгляде. Это просто еще одна потасовка, драка за объедки, за место, где можно поспать. Вся ее жизнь с самого рождения – сплошные уличные разборки. Хана отступила, сделала короткий ложный выпад и, упав на колени, ткнула рукоятью дубинки в пах одному из нападавших. Мужчина взвизгнул, как застрявшая в щели крыса-трупоед, и она нанесла ему решающий удар в челюсть. Та хрустнула, и на груды железных монет посыпались зубы.

Свиноподобный рванулся вперед, но колени у него подкосились, и он швырнул дубину в Йоши. Удар шипованного железа выбил воздух из легких юноши и сломал ребра. Пара сцепилась в клубок, который носило из стороны в сторону, мелькали окровавленные суставы и локти. Йоши пытался отдышаться, а глаза его были полны слез. Свиноподобный ухватил его за запястье, перевернул на живот и навалился на плечи, прижав всем своим весом. Йоши вскрикнул, пытаясь свободной рукой нащупать дымящийся железомёт, но тот валялся слишком далеко от него.

Гангстер, залитый кровью, и его чистенький товарищ оттолкнули тело своего друга и нацелили на Хану оружие – обшитую железом тецубо и парочку наточенных кинжалов. Один нож она отбила дубинкой и тут же получила удар, который заставил ее пролететь сквозь стену из рисовой бумаги. Она рухнула на пол, и оружие вылетело у нее из рук, приземлившись на скомканное постельное белье. Она услышала жестокий смех, почувствовала колено у себя между лопаток, тяжесть на спине и ужасный удар по слепой стороне лица – здоровый глаз был прижат к подушке.

– Твоя спальня, малышка? – Кто-то схватил ее за руку и выкрутил ее за спину. – Красивое белье.

– Эта сука сломала мне запястье! – раздался крик из большой комнаты, хриплый от боли.

– Иди сломай ей тоже.

– Не трогайте ее! – взревел Йоши, брызгая слюной сквозь стиснутые зубы и пытаясь вырваться из захвата свиноподобного. – Держись от нее подальше, или я убью тебя!

Свинья наклонился ближе, влажно дыша в ухо Йоши и источая смесь запахов саке и пота.

– Я же тебе говорил, что скоро свидимся, друг.

Хана вскрикнула, когда ее руку резко дернули вверх за спиной. Этот окровавленный гангстер возился с ее хакама, пытаясь порвать их. Она услышала шаги и тяжелое дыхание второго человека, вошедшего в спальню.

– Помоги снять с нее одежду, – прошипел окровавленный.

– Джентльмен хочет видеть их живыми.

– Смерть ей не грозит, – широко улыбнулся он, показав все зубы. – Ей просто будет трудно какое-то время сидеть.

– Кто вы такие, черт возьми? – воскликнула Хана.

В ответ она получила еще один тычок в лицо, и из глаз, кружа, посыпались звезды.

– Подержи ее!

– И как я буду ее держать со сломанным запястьем?

– Эй вы там, поторопитесь! – взревел свиноподобный.

– Отойдите от нее! – крикнул Йоши и потянулся к железомёту. – Ублюдки, я вас всех убью!

– Нет, дружок, я хочу, чтобы ты послушал, – промурлыкал свиноподобный. – Мы заставим тебя смотреть на то, что проделаем с ней. Отрежем тебе веки, чтобы ты не смог закрыть глаза. То, что мы сделали с твоим возлюбленным, покажется тебе ласками…

Крики Ханы приглушались подушкой.

– Нет! – взревел Йоши.

– Послушай, мальчик, – прошипел свиноподобный. – Послушай, как она запоет…

В разбитое окно просочилась какое-то существо, дымчато-серое пятно в шрамах, с ярко-желтыми глазами, сверкающими, как битое стекло. Оно прыгнуло на плечо свиноподобного и вонзилось в него острыми, точно катана, когтями. Мужчина взвыл и отступил, пытаясь сбросить существо. Но пришелец вытянул вперед лапу, быстро, словно это был ядовитый бросок змеи, и вонзил когти в глаз. Гангстер почувствовал не удар, а как что-то теплое и студенистое потекло по его щеке. Тогда он яростно закричал от боли. Зажав рукой окровавленную впадину, он откатился, сорвал существо с плеча и швырнул его через всю комнату.

Оно ударилось о стену, перевернулось и идеально приземлилось на лапы.

– Мр-р-р-рмя-я-яу-у-у-у.

Рыча от боли, свиноподобный вскочил на ноги. Между пальцами руки, зажимающей рану на лице, лилась кровь.

– Мой гребаный глаз…

В комнате оглушительно прогремел выстрел, взорвав череп гангстера, как воздушный шар, наполненный красной жидкостью. То, что осталось от головы, качнулось на плечах. Йоши уже шел в спальню, когда тело мужчины с грохотом упало на пол, его череп разлетелся осколками по полированным доскам, а ноги бились об пол, будто он плыл по дереву. Из дыры в затылке вылетела тонкая струйка дыма.

Когда ему навстречу выбежал гангстер со сломанным запястьем, Йоши выстрелил ему в лицо недрогнувшей рукой. Мужчина осел, как оседает воск, брошенный в огонь. Йоши вошел в спальню, прицелился в голову последнего злоумышленника. Тот встал и попятился, пытаясь одновременно закрыть лицо и поднять руки вверх. Он опустился на колени и смотрел умоляющими глазами сквозь растопыренные пальцы.

– Не надо, – жалобно просил он. – Не надо…

Хана выбралась из развалин кровати. Красные щеки, упавшие на лицо спутанные волосы, кожаная повязка на глазу съехала набок. Полудыша, полурыдая, она дохромала до брата, потирая запястье, уже в синяках. Добравшись до него, она осторожно взялась за ствол и опустила его вместе с рукой Йоши. Он нахмурился, когда она вырвала железомёт из его рук.

– О, спасибо, девочка, – пробормотал мужчина. – Аматэрасу, благослови тебя…

Хана повернулась и выстрелила гангстеру в промежность. Он взвыл и камнем рухнул на пол, вцепившись в окровавленную дыру. Падая лицом вниз, он свернулся клубком и снова завыл, пронзительно, надрывно. Хана пнула его в спину, поставила ногу ему на грудь и направила железомёт в лоб. Дакен пробрался в комнату и стал тереться о ноги.

– Кто вы? – прорычала она.

– Гендо, – выдохнул мужчина. – Гендо!

– Я не спрашивала, как тебя зовут! – выкрикнула Хана. – Я спросила, кто вы такие!

– Дети Скорпиона. – Он стянул уваги с плеча, чтобы показать дерущихся скорпионов, вписанных между его татуировками. – Де-еети-и-и-и Скорпио-о-она…

– Якудза? – Хана моргнула. – Я не…

Йоши оттолкнул ее, опустился на колени рядом с мужчиной и, схватив его за ворот, затянул тугую петлю. Губы гангстера сжались в кровавую полоску.

– Как вы нас нашли, ублюдок? – выплюнул Йоши.

И тогда Хана всё поняла. Прежде, чем он еще раз вдохнул. Прежде, чем произнес еще одно слово. Кучи денег, ночные вылазки в город, рана на ребрах…

– Боги, Йоши… Ты подрезал гребаных якудза?

Йоши снова ударил мужчину, схватил окровавленную промежность и сжал.

– Как вы нас нашли? – взревел Йоши.

И Гендо рассказал.

* * *

Легче было смотреть на труп Джуру, чем на скорбь Йоши.

Крошечные кровавые следы и тела отравленных крыс на булыжниках вокруг, тени, танцующие в свете пламени Доктауна. Земля под ними задрожала, и взрыв осветил небеса на юге. Хана смотрела на тело и чувствовала, как у нее скручивает желудок. Ей очень хотелось отвести взгляд. Джуру был бледен как сама смерть. На ногах и руках оторваны пальцы. Выбиты зубы.

– О, боги, – выдохнула она. – Джуру…

Йоши упал на колени, закрыв рот руками. Он что-то невнятно бормотал, стоя в кровавой грязи, раскачивался взад и вперед, рвал волосы, тер глаза. И рыдал, задыхаясь от горя. По лицу текли слезы, и сопли, и слюни сквозь стиснутые зубы.

– Ублюдки. – Он обхватил себя руками и простонал. – Мудаки…

– Йоши, нам надо идти.

– Хана, посмотри, что они сделали с ним…

– Я понимаю. – Она нежно обняла его за плечи, сердце у нее ныло. – Но здесь везде буси, и якудза всё еще на хвосте. Нам надо идти.

…люди-скорпионы…

– Йоши, вставай!

…идут…

Хана подняла его на ноги и развернула от останков Джуру. Она слышала крики, приближающийся топот бегущих ног. В конце переулка она увидела злобные темные лица. Над головой ревели неболёты. Она схватила Йоши за руку и побежала.

Куда бежать?

…вниз бегите вниз спрятаться в шуме толпы…

Она потащила брата за собой, и тот, спотыкаясь, двинулся следом, ничего не видя из-за слез на глазах и тяжести в груди. Они вылетели из переулка и влились в разноцветную толпу, которая двигалась и шумела. Улицу заполнили люди в ярких шелках и дорогих респираторах, с вещами в руках – зажиточные горожане Апсайда стремились ко дворцу, как и крысы, бежавшие от пламени. В воздухе висел густой дым, в небе орали громкоговорители, требуя, чтобы все граждане вернулись в свои дома.

Они бросились в толпу, пытаясь раствориться в бурлящем море грязи и цвета. Посреди улицы стоял и гудел моторикша. Наконец, водитель сдался, уперся ногой и поехал прямо на пешеходов, спеша исчезнуть.

Хана оглядела толпу, которая дышала и двигалась вокруг. Она слышала, как дальше по улице идет бой: удары дубинок, тэцубо, звон стекла. Толпа подхватила их и понесла. Йоши двигался молча, не сопротивляясь, Хана обнимала его. В ее голове звучал с небольшой тревогой голос Дакена.

…за вами люди-скорпионы видели вас…

Куда идти?

…лучше налево…

Она развернулась в толпе и потащила Йоши прочь, борясь с людским потоком. Оглянувшись назад, она ничего не заметила, но услышала звуки борьбы, злобные команды.

…они приближаются уходите уходите…!

Они дошли до узкого прохода между двумя кособокими зданиями, вырвавшись из толкотни и духоты. Позади послышались проклятия, мелькнули татуировки на коже. На них давили кривые стены, вокруг воняло гнилью и отходами, но они упорно пробивались сквозь нечистоты. Рука Йоши была скользкой от пота и крови, и он спотыкался, словно во сне. Следы засохших слез стрелами прорезали грязь на лице.

– Давай, Йоши, давай, – выдохнула Хана. – Бежим.

Сзади снова послышался топот и замелькала татуированная кожа. Пара выскочила на узкую улицу, вдоль которой стояли пустые торговые прилавки. Они обогнули группку беспризорников из сточных канав, которые били повергнутого глашатая Гильдии – машина вертела гусеницами и тревожно звонила в колокола. Оглянувшись назад, Хана увидела перекошенные лица, татуированную кожу, клинки, сверкающие в сжатых кулаках. Их преследовало как минимум с дюжину якудза, которые быстро приближались.

Йоши налетел на брошенную тележку разносчика, рассыпал старые горшки и детские игрушки. Он споткнулся, Хана схватила его за руку и подняла

…налево, теперь налево…

Дакен мчался по крышам – черная тень на фоне огненного света. В ночи визжали крысы-трупоеды, они уносились от растущей толпы, поднимающегося пламени. Над головой грохотал гром, смешиваясь с ревом двигателей неболётов, прожекторы которых молниями прорезали тьму.

…поверните направо в переулок…

Дыхание сбилось, пот заливал глаза.

…налево налево быстрее…!

– Быстрее! – Хана схватила брата за руку, таща его за собой.

– Я не могу!

…осторожно…

У входа в переулок появились две горы татуированных мышц. В их глазах отражалась жажда убийства, рты расплылись в жадных ухмылках. Хана, не задумываясь, выхватила железомёт из штанов и прицелилась в лицо более крупному мужчине. Она нажала на спусковой крючок.

Оружие издало глухой щелчок. Патроны кончились.

Сзади на нее налетел крепкий звероподобный качок и выбил воздух из легких. Хана закричала, вцепившись ему в глаза сломанными ногтями. Татуированные руки сжали ее в медвежьих объятиях, когда она ударила его коленом в промежность. Взревев во всё горло, Йоши вскочил на ноги и стукнул гангстера куском ржавой трубы. Но на него налетели еще два бандита, сбили с ног, изрыгая потоки проклятий. Они пнули его сапогами по ребрам и лицу. Он нанес ответный удар в колено одному из нападавших и повалил его на землю. Хрустнула кость, раздался крик боли и ярости, брызнула кровь. На голову Йоши опять посыпались пинки.

Брата с сестрой подняли на ноги. Хана все ещё пыталась царапаться и кусаться и колотила кулаками. Голова Йоши безвольно болталась, из носа и ушей текла кровь. Хана позвала его по имени, но он не откликнулся. Подняв глаза, она увидела покалеченный силуэт, выглядывающий из-за выступа сверху. Остатки ушей. Желтые глаза.

Дакен, помоги нам!

…Хана…

Пожалуйста!

Она чувствовала его внутреннюю борьбу, желание помочь, подавленное страхом. Да и что он, в конце концов, мог сделать? Один кот против полудюжины закоренелых головорезов?

…слишком много…

Помоги!

…прости…

Она чувствовала, как он парил над ними, пока Дети Скорпиона окружали их. Над головой взревел неболёт в цветах Феникса, поливая крышу огнем сюрикеномётов. И тогда, с замершим в груди сердцем, она почувствовала, что Дакен убегает. По крышам, подальше от огня и дыма, мягкий, тихий, словно тени. Она закричала в попытке его остановить, умоляя о помощи.

Не оставляй нас!

Но кот ушел.

Якудза представляли собой глыбы разрисованных мыщц и перекошенных злобой лиц. Хана посмотрела в глаза предводителю. Худощавый, щербатый – зубы во рту торчали пеньками. Он мрачно посмотрел на нее, держа в руках тэцубо.

– Ты убила Хиду.

Он взметнул дубинку в воздух.

– Ты, сука, пожалеешь, что было не наоборот.

И опустил дубинку.

48

Тишина

Дворец даймё был охвачен хаосом, и соловьиные полы пели в такт его поступи. Запах далеких пожаров смешивался с ароматом приготовленных горячих блюд и холодных закусок на праздничных столах. Паника из-за атаки Кагэ быстро сменилась яростью, клятвами о возмездии и лязгом обнаженных мечей. Даймё клана Тора вывел своих самураев в город, даймё Дракона и его свита пошли в ногу с людьми, лица которых были покрыты пеплом. И эти ходячие мертвецы смотрелись волками среди стада на улицах Кигена.

Целое войско в сотню человек маршем выдвинулось от ворот дворца. Все были одеты в железную броню и выплевывали в воздух выхлопы чи. Флаги трепетали на палящем ветру, приправленном запахом горящей кожи. Мичи наблюдала за ними из верхнего окна помещений для слуг с мрачной улыбкой на лице.

Скоро им будет не понять, где искать врага.

Она кралась по коридорам и проходам для слуг, держа в руках подарок Ичизо. Пролетала через заброшенные кухни, комнаты уборщиков. Затем спустилась вниз, в генераторную, полную промасленных тряпок и языков пламени. Среди оставшейся знати царила тихая паника, гудел страх, подавляемый маской мужества и чести, желанием сохранить лицо. Было бы неприлично – даже постыдно – проявлять по отношению к этим собакам Кагэ что-либо, кроме презрения, кроме абсолютной веры в способность даймё навести порядок в своей столице. Дрожащих жен отчитали. Гости вернулись в обеденный зал, периодически нервно поглядывая в расцвеченное огнем небо.

И тут началось.

Сначала грохнул взрыв в подвалах, разорвав генераторы даймё. Загорелся нижний этаж восточного крыла. Из обеденного зала понеслись крики ужаса, по коридорам забегали придворные. Наспех поставили в ряд бусименов – от ручья в саду до дверей погребов, – и они заливали разгорающееся адское пламя ведрами, полными мутной воды, в которой изредка попадали несчастные рыбки кои.

Гости разбегались с праздника мелкими торопливыми шажками, путаясь в длинных подолах накидок. Выражение страха на лицах скрывали красивые респираторы и трепещущие веера. Члены семьи предводителя клана Дракона скрылись в гостевых покоях, вход в которые охраняла их стража. Но слишком скоро и они начали кричать и выбегать оттуда, задыхаясь от танцующего в воздухе дыма и раскаленных углей, потому что на потолке загорелись и посыпались выцветшие плиты из кедра.

Топот тяжелых сапог, бегущих ног, выкрики приказов, звон железных колоколов. Дым плыл по коридорам, просачиваясь под дверь комнаты, в которую Мичи проскользнула. Наконец, она вышла из укрытия и направилась к королевскому крылу.

Возможно, идеальный вид девушки с алой подарочной коробкой в руках и казался кому-то странным, но, видимо, у бусименов были другие, более серьезные проблемы. Мичи обошла веранду, подальше от линии с ведрами у всё еще пылающих погребов. Проходившему рядом отряду солдат она крикнула, что видела мятежников, удиравших через западную стену, и те поблагодарили ее и бросились прочь. А она пошла дальше, вверх по лестнице, мимо чайных комнат, и под ее сандалиями щебетал соловьиный пол. Она брела, низко склонив голову и не отрывая глаз от пола, чтобы не привлекать внимания стражников, призывающих слуг принести воды. Гостевое крыло пылало, как раскаленное поле лотоса в жаркий летний день.

Мичи слышала отзвуки боя где-то в городе: звон стали о сталь, тяжелые раскаты очередей сюрикеномётов. Тикая, бродил по залам паук-дрон, взбирался на балконы, он наблюдал, как рушится крыша гостевого крыла, и в его крошечном светящемся глазу отражалось пламя. Мичи ускорила шаг и, слегка шаркая, поднялась на антресоль над библиотекой и наконец попала туда, куда и надеялась попасть.

– Стоять!

Вход в крыло даймё преградили четыре бусимена, которые охраняли запертые огромные двойные двери. Их грудь защищала черная броня, голову – железные шлемы и лицевые щитки, в руках они держали обнаженные нагамаки. Этот коридор был шире, чем в крыле слуг, и здесь она могла спокойно воспользоваться длинным клинком. И если эти люди находились за пределами покоев даймё, значит, они хорошо умели работать сталью.

– Эй, девушка! – рявкнул командир. – Что вы здесь делаете?

– Разношу подарки, – сказала она, протягивая коробку в руках.

– Подарки? Что за ерунда? Ты кто?

– Мичи-сан, – ответил другой охранник. – Я знаю ее. Она служанка Первой дочери.

Командир бусименов выступил вперед.

– К вашей хозяйке никого не допускают, леди Мичи. По приказу даймё. Лучше спуститесь вниз и помогите…

Она сунула руку в коробку и вытащила их – два меча длиной четыре и три фута, с плавными изгибами и блестящими зубьями, – а на пол упала алая карточка… Мичи включила зажигание на рукояти, двигатели ожили, руки и грудь завибрировали, вызвав легкую улыбку на накрашенных губах.

Мичи поддала чи, заставив взреветь чейн-катану и вакидзаси Ичизо. Сорвав верхний слой своего дзюни-хитоэ, она сняла деревянные сандалии и переступила ногами в носках таби. Она встала в стойку, размахивая клинками вокруг талии и головы, будто исполняла кружащийся танец рычащей вороной стали.

Командир онемел от удивления. Бусимены за ним обменялись веселыми взглядами, кривыми улыбками и короткими озадаченными смешками.

– Положи их, девочка, а то поранишься, – сказал командир.

Мичи пригнулась к полу, сузив глаза и блестя зубами. Командир первым пришел в себя и выставил вперед нагамаки, приготовившись к нападению. Она опустилась на колени, на тонкий шелк кицунэ, по инерции заскользила по полированным доскам, и его клинок не причинил ей вреда. Зато она отрезала командиру ноги. Когда лезвия чейн-катаны рассекли кость, как масло, на пол хлынула ослепляющая красная струя. Раздался крик агонии – лишь после этого солдаты наконец осознали угрозу. Вскочив на ноги, Мичи катаной пробила предплечье другого бусимена, а вакидзаси отбила поспешный выпад третьего. В воздухе летели искры от ударов стали. Девушка плавно, как дым, проплывала между клинками, покачиваясь под мелодию стали.

Клинок к горлу. Алые брызги на стенах. Защита. Удар ногой. Выпад. Красный туман в воздухе. Грохот сердца в груди.

И, наконец, тишина.

Мичи сдула с глаз прядь выбившихся волос и уставилась на труп командира. Успокоившись, мечи опустились в лужу у ее ног.

– Думаю, вместо этого я положу вас, – ответила она.

Она вытерла щеку о предплечье, размазав кровь, и посмотрела на дверь перед собой. Древесина суги обита холодным железом. Заклепки величиной с ее кулак. Толщина в шесть дюймов. Чтобы прорваться внутрь, ей нужно было время. Но тихо это провернуть у нее вряд ли получится. И, судя по шуму в коридоре, бусимены слышали крики своих умирающих товарищей и уже отправились на разведку.

Она взглянула на двери, преграждающие ей путь.

Она обернулась назад, откуда пришла.

А потом она посмотрела вверх – на потолок.

49

Сложение и вычитание

В лицо Йоши плеснули ледяной водой. Он пришел в себя и тут же получил пощечину – да такую сильную, что клацнули зубы. Он слышал шум толпы вдали, рев пламени и гул двигателей неболётов. В воздухе витал запах пота, смешанный с въевшимся дымом лотоса, приправленный вонью его собственной крови. Он вспомнил Джуру – мертвого, истерзанного, валяющегося в переулке, обглоданного, без глаз, с обрубками пальцев рук и ног, и ненависть вспыхнула в нем так ярко, что он боялся воспламениться.

Еще одна пощечина. На этот раз сильнее.

– Проснись, мальчик, – шепеляво прорычал кто-то.

Отбросив волосы с глаз, Йоши заморгал, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь во мраке. Он висел на крюке и длинных цепях, пальцы ног касались земли. Голый, если не считать его новых хакама, теперь покрытых кровью и грязью. Бетон под ним был липким, с темными пятнами. Единственный плафон отбрасывал на пол слабый круг света. Боковым зрением Йоши заметил десяток мужчин и женщин, которые сидели, скрестив руки на груди и наблюдали за ним, как наблюдают трупоеды за жертвой в ожидании предсмертного хрипа. На плечах у каждого между татуировками были вписаны изображения двух сцепившихся клешнями скорпионов.

Сердце Йоши замерло в груди.

Напротив он увидел Хану, связанную, в руках у злобных мужчин с ирэдзуми во всю грудь. Ее волосы падали на лицо, из носа шла кровь, а по закрытому глазу Йоши понял, что она потеряла сознание.

Йоши посмотрел на того, кто его ударил. Худощав, суров и жесток. Грубое лицо с угловатыми резкими чертами, темные злобные глаза. Он видел его во время первого налета – это был партнер игрока. Мужчина держал в руках плоскогубцы.

– Проснись и пой, лентяй.

– Пошел ты, – выплюнул Йоши.

– Смешно, – криво улыбнулся желтыми зубами гангстер. – Твой дружок говорил то же самое.

Йоши попытался сделать выпад, но единственное, что ему удалось – это крутнуться на цепи. Худощавый рассмеялся, обнажив желтые крошащиеся зубы и обдав Йоши несвежим дыханием.

– Меня зовут Сэйми. – Мужчина прижал плоскогубцы к щеке Йоши. – Последнее, что ты увидишь в этой жизни, – мое лицо. И за это приношу извинения.

– Моя сестра не имела к этому никакого отношения. Отпустите ее.

– Никакого отношения? – Сэйми приподнял бровь. – Рассказывай…

Мужчина повернулся к верстаку, стоявшему на границе света. Каких только инструментов там не было: ножовки и отвертки, ножницы, сверла и плоскогубцы. Бутылка саке. Чаша с солью. Паяльная лампа с питанием от чи. Молоток.

Сэйми плеснул водой в лицо Ханы и сильно ударил ее. Она забормотала что-то, медленно поднимая голову. Глаз закатился, кожа вокруг него была покрыта синяками. Хана заморгала и попыталась сфокусироваться.

– Привет, красотка.

Сэйми схватил ее за лицо, прижал пальцы к щекам и сжал ее тонкие губы в бантик.

– Йоши? – Его сердце почти разбилось от ужаса в ее голосе. – Йоши, что происходит?

– Всё в порядке, сестренка. – Он попытался сдержать дрожь в голосе. – Всё будет хорошо.

– Слышала, красотка? – Сэйми наклонился ближе, уставившись в ее здоровый глаз. – Твой вороватый ублюдок-брат говорит, что всё будет в порядке. Успокой теперь свое сердечко!

– Ублюдки, отпустите ее! Она не имеет к этому никакого отношения!

Хана дрожала так сильно, что у нее стучали зубы. Она пыталась вырваться из рук державших ее мужчин, но они были вдвое больше ее, блестели разрисованными мышцами и широко улыбались. Сэйми провел рукой по ее горлу и расстегнул ей воротник туники. Его голодный взгляд остановился на золотом амулете— мерцающем крохотном олене с тремя рожками в виде полумесяца.

– Стоп, – прозвучал жесткий низкий голос.

Раздались тихие шаги, размеренное дыхание. На свет вышел мужчина. Невысокий. Загорелый. В простой одежде. Седеющие волосы были зачесаны назад и открывали резко очерченные брови.

Он смотрел на Йоши пустыми черными глазами.

– Знаешь, кто я?

– Нет, – тяжело выдохнул Йоши. – Не знаю.

Мужчина подошел ближе, остановившись в нескольких дюймах от него. Йоши видел поры на его коже, морщинки в уголках темных бездонных глаз. В голосе мужчины не было ни гнева, ни даже намека на злость.

– Я тот человек, который платил вам за квартиру. Платил портному, который сшил вам одежду. Татуировщикам, расписавшим вам кожу. Я платил за ваше курево и алкоголь. Я тот человек, кому в лицо ты плюешь каждый раз, когда тратишь одну из украденных монет.

– Мне жаль. – Йоши сглотнул. – Простите, но моя сестра не имела к этому никакого отношения, пожалуйста, только…

– Как тебя зовут?

– Йоши.

– Меня – Джентльмен. – Мужчина уставился на руки Йоши без татуировок. – Ты – низкородный?

– Хай.

– Это многое объясняет. – Джентльмен медленно обошел вокруг Йоши. – Знаешь, в чем разница между нами, Йоши-сан?

– Нет…

– Я тоже буракумин, как и ты. Мальчик, рожденный нищим, без клана, без семьи, без имени. И, как и тебе, мне приходилось делать страшные вещи, просто чтобы выжить в этом месте. – Джентльмен покачал головой. – То, что я делал, Йоши-сан, было ужасно. Как и то, что я буду делать…

Мужчина перестал ходить и посмотрел Йоши в глаза.

– Но я не воровал. За то, что у меня есть, я заплатил потом и кровью. У меня хватало совести смотреть в глаза людям, когда я забирал у них всё. Вот в чем разница между нами. Поэтому я стою здесь, а ты висишь там. Без своей маленькой ручной пушки.

С каждым словом лицо Джентльмена становилось всё ближе.

– Ты. Трус.

Йоши ничего не ответил. Он был в отчаянии. Разум пытался найти хоть какой-нибудь выход из этой ситуации. Из этой дыры. Ямы, в которую он затащил и ее. Боги, пожалуйста, только не Хана…

– Говоришь, твоя сестра невиновна? – Джентльмен посмотрел на нее, затем снова на Йоши. – Что она ничего не знала о ваших преступлениях против Детей Скорпиона?

По лицу Йоши катился пот, в глазах мелькали кровавые пятна.

– Ничего.

– И ты бы хотел, чтобы я отпустил ее?

– Она не заслужила этого. – Он облизнул разбитые губы. – Со мной можешь делать что угодно. Я виноват. Я заслужил. Но она не должна видеть всё это.

Джентльмен уставился сначала на него, потом на Хану, наклонив голову, будто прислушиваясь к скрытым голосам.

– Полагаю, ты прав, Йоши-сан. Она не заслужила видеть весь этот ужас.

Йоши почувствовал облегчение и почти всхлипнул, бормоча благодарности. Джентльмен отвернулся и подошел к Сэйми, взял из его мозолистых рук плоскогубцы. Затем наклонился над Ханой и в мгновение ока вырвал ее единственный глаз из глазницы. Ее крик взорвал тишину. Йоши и представить не мог, что можно кричать так громко. Он не заметил, как взревел сам, завыл от ненависти, беспомощно болтаясь на удерживавших его цепях и плюясь. Джентльмен коснулся мужчин, державших Хану, и они бросили ее на пол. Она закрыла лицо связанными руками, свернулась клубочком и кричала, кричала, кричала. И Йоши подумал, что его сердце разорвется. Слезы затуманили его взор, превратив мучителей в размытые пятна в мерцающем свете. Он судорожно вдохнул дымный воздух в легкие.

– Ублюдок! – выкрикнул он. – Ты гребаный ублюдок!

Джентльмен бросил плоскогубцы на пол, словно почувствовав отвращение. Они с глухим металлическим лязгом ударились о бетон. Он вытащил платок из уваги, стер кровь с рук и медленно, размеренно обратился к Сэйми.

– Отпустите девушку, когда закончите. Но этого…

Джентльмен осмотрел Йоши с головы до ног.

– Я хочу, чтобы о его страданиях слагали легенды. Я хочу, чтобы Киген знал, отныне и навсегда, какую цену придется платить за попытку обокрасть Детей Скорпиона. Если ты, брат, считаешь себя художником, то представь, что этот юнец – твой холст. Нарисуй свой шедевр на его плоти. Как закончите, подвесьте его на стене на Рыночной площади, чтобы весь мир мог посмотреть. Понял, Сэйми-сан?

Мужчина накрыл кулак ладонью и поклонился.

– Да, оябун.

Воздух разорвал далекий взрыв. Послышался топот тяжелых ботинок, лязг стали и крики.

– Прошу прощения, братья, но меня ждут жена и сын.

Джентльмен бросил последний взгляд на рыдающую Хану, слезы которой смешивались с кровью. Сжал губы и заложил руки за спину. На кратчайшее мгновение в его взгляде что-то дрогнуло и мелькнула едва заметная жалость. Но он моргнул, и это ощущение исчезло – свет единственной свечи погас в бездонном черном океане. Махнув рукой Детям Скорпиона, стоявшим за пределами круга света, он вышел из помещения, прихватив с собой восемь якудза. Йоши слышал, как открылись и закрылись тяжелые двери, и на мгновение звуки охватившего улицы хаоса проникли внутрь вместе с запахом дыма от пожаров.

Сэйми смотрел на него сузившимися глазами.

– Ну что, уличный мусор, покажи нам, есть ли у тебя яйца.

Якудза подошел к столу, взял паяльную лампу с питанием от чи и слегка улыбнулся.

– Сначала попробуем вот это.

Йоши глубоко вдохнул.

И надолго задержал дыхание.

На полу, в крови, мучениях и страшной боли там, где совсем недавно был глаз, лежала Хана, свернувшись клубком, и рыдала.

И дрожала, вспоминая прошлое.

* * *

Бутылка уже опустилась, разбилась о голову, а затем вгрызлась ей в горло. Брызнула кровь, густая, горячая, яркая. И Хана сделала то, что сделала бы в тот момент любая тринадцатилетняя девочка.

Йоши врезался в отца, дико ревя и размахивая кулаками. Он ударил его по щеке, в челюсть, они свалились на стол, который разлетелся под их напором. Хана стояла и кричала над телом матери, голова ее тряслась так, будто сейчас взорвется. Она в ужасе смотрела на разорванное и будто ухмыляющееся горло и эти прекрасные голубые глаза, в которых больше не было жизни.

Отец отшвырнул Йоши в сторону. Лицо его побагровело от напряжения: катился пот, вздувались вены, сквозь сжатые зубы летели слюни.

– Маленький ублюдок, я убью тебя, – прорычал он.

Здоровой рукой отец поднял разбитую бутылку саке и склонился над повергнутым Йоши. Кровь на стекле. Кровь на руках. Кровь ее матери. А теперь и брата? Она слишком мала и не сможет остановить его. Да и что от этого изменится? Но в тот момент Хана обнаружила: она рычит, бездумно, безоглядно бросается на него сзади, молотя своими крошечными кулаками и крича «Нет, нет, нет!», как будто в нее вселились все бури мира. Он обернулся, и на его лице отразился ужас – он не мог поверить, что она отвернется от него. Это не его Хана. Не его маленький цветочек.

– О боги, – сказал он. – Твой глаз…

Залитой кровью бутылкой он указал на ее лицо, и его черты исказились от боли.

– О боги, нет. Нет, это не ты…

Йоши с ревом прыгнул на спину отца, схватив его руками за горло. Отец двинул его локтем в челюсть. Лязгнули зубы. Брызнула кровь. Брат рухнул среди останков стола, как тряпичная кукла, и потерял сознание.

Отец повернулся и ударил Хану, и от этого удара ее закрутило, как волчок. Она упала на колени, но он повалил ее на спину и уселся на грудь, прижав ей руки бедрами к телу. Он был очень тяжелым. Таким тяжелым, что она едва дышала. Она умоляюще зарыдала.

– Папа, нет! Не надо!

Но он надавил ей рукой-обрубком на горло, всё еще сжимая другой рукой разбитую бутылку.

– Я должен был догадаться, – прошипел он. – Должен был понять, что это уже есть и в тебе. Она отравила тебя.

Он указал на мать, зрачки которой застыли блестящим пляжным стеклом цвета драконьего шелка.

– Это уже в тебе, – говорил отец. – Ты – гайдзинский мусор. В тебе сидят белые дьяволы. Но я их вижу. Я могу их вытащить…

Он занес бутылку над ее лицом, в дюйме от правого глаза, в радужной оболочке которого отражалось разбитое стекло.

– Папа, нет! – Она замотала головой, крепко сжав веки. – Нет, нет!

А потом он опустил бутылку, чтобы вонзить в глаз.

– Я могу их вытащить…

50

Ощущения

Мир вокруг нее был таким ярким, с четкими острыми краями, что Аянэ показалась, будто она может порезать глаза.

Легкий ветерок щекотал ее ноги, одежда царапала голую кожу, отчего отросшие волоски вставали дыбом, и по коже бежали мурашки. Когда Кин повернулся, чтобы посмотреть на нее, она почувствовала на своем лице его дыхание – мягкое, будто перышко. Она вздрогнула, ведь ощущений было так много, и все – такие свежие, новые. Но когда она обращала внимание на старика у окна, который трясся, кашлял и с каждым вздохом приближался к смерти, она чувствовала, как у нее в груди разливается жалость. Жалость к тому, кто подошел к самому краю, пока еще в блаженном неведении, какая пропасть разверзнется у него под ногами. И жалость к себе, ведь всё это закончится почти так же быстро, как и началось.

Мехабак стучал бусинами у нее на груди. В голове. Приказы. Перемещения. Вопросы.

Вопросы, на которые она жаждала ответить.

Кин демонстративно смотрел на нее спокойным, но твердым взглядом. Поэтому она встала и спросила, как пройти к уборной, низко поклонилась Даичи, а потом тихо пошла к лестнице.

Спустилась на три этажа, в подвал Кагэ, где на столе был разложен план битвы с шахматными фигурами, угольными мелками и рисовой бумагой. Аянэ встала на колени в углу и подняла лицо к потолку. Провела пальцем по руке, наслаждаясь ощущением, наблюдая, как шевелятся и поднимаются крошечные волоски. Скользнула вверх по плечу, по пустому разъему на ключице и вниз по груди. И там она нащупала это. Гладкий металл и холодные транзисторы. На шнуре на шее висел дребезжащий тяжелый блок. Она коснулась отрезка гофрированного резинового кабеля, свисавшего со стороны мехабака, поднесла его к свету, глядя на штырьки на его головке.

Она закрыла глаза и почувствовала ночной воздух на коже. Вдохнула запах дыма и пепла, послушала мелодию хаоса, разрастающегося снаружи. Затаила дыхание, будто собиралась нырнуть в глубокую воду. А потом воткнула кабель в выходной порт на ключице и с резким щелчком повернула его. Вдох. Выдох.

Ее пальцы забегали по панели устройства, перемещая счетные бусинки вперед и назад быстрыми замысловатыми движениями. Она почувствовала, как нарастает гул и треск, переключилась на новую частоту, сигнала с которой, этого потрескивающего хора, не слышала последние несколько недель. И в голове у нее зазвенели, защелкали, зацокали их голоса, заглушая звуки реального мира, уходящего прочь от нее. И как только все ощущения на коже исчезли, из глаз, сквозь трепещущие ресницы, выкатились слезинки. Они стекали по щекам, падали вниз, но она больше не чувствовала их.

Почти не чувствовала.

* * *

Они пробирались по сточной трубе, создавая не больше шума, чем окружавшие их крысы. Жирные, искусанные блохами, они щерились кривыми желтыми клыками при их приближении. Каори шла впереди, освещая путь вольфрамовым фонарем с ручным приводом. Ее платок был насквозь мокрым от пота. Остальные Кагэ следовали за ней единой колонной, тяжело дыша в сырых кишках тоннеля.

Они несколько раз поворачивали по лабиринтам ходов. Наконец, Каори остановилась на перекрестке и оглянулась туда, откуда они пришли. Паук смотрел на нее в темноте, щуря глаза от вони.

– Ты знаешь, куда идешь? – спросил ее помощник едва слышным шепотом, приглушенным грязным хлопком.

Каори нахмурилась, повернулась и снова поползла.

Они добрались до еще одного перекрестка, и Каори снова остановилась, глядя то налево, то направо, закусив губу.

– В этом нет никакого смысла, – прошептала она.

Паук выругался себе под нос и сплюнул в грязь, по которой они ползли.

– Барабаны Райдзина, в чем проблема?

– Мы ищем шахту аварийного доступа наверх, в подвал техобслуживания. Но мы должны были попасть на развилку, а не на перекресток.

Паук взял карту Кина из рук Каори, которую, несмотря на грязь, была еще можно разобрать. Паук нахмурился в мерцающем свете, тоже оглянулся назад, откуда они пришли, и даже перевернул карту, чтобы посмотреть, нет ли чего на обратной стороне.

– Она неверная, – сказал он. – Мы прошли разветвление из пяти проходов после перекрестка. Но мы должны были попасть в него только после этой развилки.

– А я тебе о чем… – прошипела Каори.

– Ваш гильдиец не смог даже чертову карту нарисовать. – Он смял кулаком бумагу. – Такое чувство, что этот маленький ублюдок хотел, чтобы мы здесь заблудились.

Каори посмотрела на Паука, он – на нее. Ее глаза расширились.

– О боги…

* * *

– Что ты делаешь? – Голос вытащил Аянэ из транса, мехабак затих до шепота, когда она открыла налитые кровью глаза и увидела в дверях Исао. Лицо юноши вспыхнуло, напряженной рукой он схватился за рукоять остро наточенного кусаригамы. Он двинулся на нее.

– Ты должна только принимать, но не передавать. Что ты делаешь?

Аянэ вскочила на ноги, и ее лапы-бритвы за спиной стали разворачиваться, серебристо звеня. Исао остановился, коснулся рукой щеки. На ней алел шрам от удара, который Аянэ нанесла ему на мосту. Она не сводила глаз со своих пальцев, всё еще танцующих на панели мехабака. Он вдохнул, чтобы позвать на помощь.

Но чья-то рука сзади зажала ему рот. Он выпучил глаза. Послышался приглушенный, сдавленный крик. Во мраке красным блеснул нож.

– Как меня зовут, Исао? – прошептал Кин.

Исао вздрогнул, пытаясь вслепую вцепиться в лицо Кину. Кин снова ударил ножом. Исао рухнул коленями на пыльный бетон, по его спине хлынули красные потоки. Кин набросился на него, снова и снова вонзая нож, алые брызги окрасили стены. Тяжело дыша, всасывая воздух сквозь стиснутые зубы, он, наконец, оттолкнул мертвое тело от себя и плюнул на него. Руки его были красными от крови, а лицо – белым, словно снег.

Аянэ смотрела на него как под гипнозом. Серебро у неё за спиной мерцало, длинные острые иглы колыхались, точно ветви на легком ветру. Она подошла к нему и посмотрела на тело Исао, на лужу крови вокруг него.

– Ты ударил его ножом в спину, – сказала она.

– И что?

Аянэ протянула одну паучью конечность и воткнула в плоть, остывающую на подвальном полу. Кин нахмурился и схватил ее за руку.

– Я просто трогаю… – сказала она.

– Не надо.

– На что это было похоже? – спросила она, наклонившись и слишком широко раскрыв глаза. – Какие ощущения ты испытывал, убивая его?

– Черт возьми, Аянэ, сейчас не время.

– Где остальные? Такеши и Ацуши?

– Можешь о них не беспокоиться. – Он указал на мехабак на ее груди. – У тебя всё готово?

– Хай. – Аянэ очень медленно протянула руку и коснулась крови на щеке Кина. – Всё готово.

Кин вложил нож в ножны и поднялся по лестнице.

– Тогда давай покончим с этим.

Аянэ задержалась, глядя, как остывает на земле исколотое ножом тело. Она смотрела на капли крови, в беспорядке стекавшие по стенам и размазанные по кончикам ее пальцев. Высунув из пухлых губ язык, она коснулась им алых пятен на подушечках – только один раз, задрожав от вкуса меди и соли.

Облизнув губы, она повернулась и последовала за Кином вверх по лестнице.

* * *

Он так и не отходил от окна. Его силуэт выделялся на фоне поднимающегося пламени. В небе ревели неболёты. Призывы соблюдать спокойствие, исполнять приказы и разойтись смешивались в воздухе с дымом. Он даже не взглянул на них, когда они вошли в комнату. Кин стоял в дверном проеме, залитый кровью, Аянэ прислонилась в углу, веером расправив свои серебряные иглы вдоль стены.

– Интересно, какими нас запомнят, Кин-сан, – сказал Даичи слабым от боли голосом. – Интересно, как нас назовут.

Голос Кина прозвучал неестественно. Мертво.

– Меня, наверное, назовут, предателем.

Даичи кивнул на пламя пожарищ.

– Возможно.

– А вас вообще никак не назовут.

Даичи приподнял бровь, повернулся к юноше и застыл. Он заметил немигающие глаза, кровь, размазанную по рукам и лицу, и выражение лица, как у мертвого.

– Никто не вспомнит ваше имя, Даичи, – сказал Кин.

– Что… – Даичи облизнул губы, не отрывая глаз от окровавленных рук. – Что ты сделал, Кин-сан?

– Я же говорил вам, – сказал Кин. – Я нашел способ закончить всё это.

Окно за спиной Даичи взорвалось, осыпав присутствующих дождем разбитого стекла и оглушив ревом бело-голубого пламени. На старика набросился лотосмен, сбил его с ног, они рухнули на пол и, сцепившись, покатились по доскам. В разбитое окно влетело еще полдюжины фигур в скафандрах, которые оглушительно ревели горелками. Удушливый дым быстро заполнил комнату.

Даичи пнул атаковавшего его гильдийца, откатился и, стиснув от боли зубы, выхватил из потрепанных ножен за спиной старую катану. Вперед двинулся второй лотосмен, вытянув латунные пальцы, и старик нанес ему удар клинком. Когда вороная сталь коснулась брони, раздался глухой лязг. Лотосмены окружили Даичи с высоко поднятым мечом, сверкающим в свете их кроваво-красных глаз. Гофрированные трубки респираторов зашипели – будто металл смеялся.

Они приближались, и он двинулся – шагнул назад, снова отступил, а затем обрушился вперед, ткнув острием катаны прямо в красный глаз одного из гильдийцев. Лотосмен закричал, пронзительно, мучительно, страшно. А когда он упал, по его пустому, неподвижному лицу текла кровь. Еще один быстрый удар – и Даичи перерезал дыхательные трубки двух лотосменов. Старик опять отступил, прижав одну руку к ребрам, а другой всё еще крепко сжимая клинок. Он задыхался. На губах выступила кровь.

Даичи хоть умел владеть мечом, но сражался один, избитый, больной, а их было шестеро, жестоких и холодных. И по лестнице мчалось еще подкрепление – тяжело вооруженные наемники Гильдии с игломётами Кобиаши. И они обрушились на него просто толпой, без ловкости, без хитрости, подмяв его под себя, пока он бился, колол их и колотил кулаками, проклиная их с каждым прерывистым выдохом. Свернувшись в клубок под их ударами, он, наконец, упал и застыл, когда они вонзили иглы с черносном ему в плоть. Но взгляд его был прикован к юноше, который даже сейчас, сгорбившись, сидел за столом, весь в крови, и в его ярких, как сталь, глазах отражалось пламя.

Кин слышал голос отца, поучающий его среди гула мастерской. Слова, которые он слышал так много раз. Которые помнил наизусть. Которые были частью его жизни, как способность дышать. И в этот момент он наконец осознал их истину.

Кожа крепка.

Плоть слаба.

– Будь ты проклят, Кин, – прошептал старик. – Пусть черти заберут тебя в ад.

Юноша наблюдал, как угасает свет в глазах старика – черносон утащил его в небытие. Он почувствовал бледные руки на своих плечах, услышал щелканье восьми серебряных конечностей, обвивших и заключивших его в плотный кокон.

– Я уверен, что так и будет, – сказал он.

51

Тихая тьма

Мичи пробила потолок покоев Аиши и спрыгнула в фонтан из ярко-красных струй, отделив чейн-катаной голову от плеч одного охранника. Затем она присела и отрезала ноги по колено второму. Визжал металл. Стены были залиты кровью. Вверх поднимались ряды серебряных игл.

Воздух вокруг нее пел, пронизанный яркими резкими нотами, за которыми стояла боль. Отступив назад, она нанесла удар и услышала, как стукнули зубья чейн-вакидзаси о металл, увидела, как посыпались искры, и смахнула кровь с ресниц. Она задыхалась, глаза горели, по коже тек пот, а тяжелое платье тянуло ее вниз.

У них была внешность демонов: безликие лица, обтянутые блестящей коричневой пленкой тела, длинные юбки, усыпанные толстыми блестящими пряжками, восемь невероятно тонких рук парили за спинами сияющим ореолом. Но Мичи заметила мехабаки у них на груди, вспомнила, что видела их в паланкине у причальных доков и наконец поняла, из какого ада их выплюнули.

– Гильдийцы, – прошипела она.

Твари с ужасающей быстротой набросились на нее, они размахивали серебристыми конечностями, вонзали их в ее правую руку и пытались выбить катану. Мичи нанесла ответный удар вакидзаси, вскрыв одной твари живот до груди. Искореженное металлическое существо почти по-человечески взвизгнуло и отступило, пытаясь удержать руками влажно поблескивавшие кишки, которые вываливались из разреза.

Воздух снова наполнился серебристым звоном – это готовилась к атаке вторая гильдийка. Мичи перенесла вес на другую ногу, пока вокруг нее летали и щелкали острые иглы. Низко присев, она с размаху пнула ее по щиколоткам, и затянутое в пряжки и юбки тело отлетело назад. Попав пятками в лужу крови, гильдийка поскользнулась на полированной сосне и потеряла равновесие. Крутнувшись на месте, Мичи нанесла ей страшный удар чейн-вакидзаси в грудь, пробив мехабак визжащей пилой со стальными зубьями, от которых дождем сыпались яркие искры.

Гильдийка уставилась на лезвие, безмолвно опустившись на колени. Подняв чейн-катану с залитого кровью пола, Мичи без церемоний снова взмахнула ею. Существо свалилось вперед, но уже без головы, подергивая серебристыми конечностями, будто в тисках.

– Мичи, – раздался голос. – Спасибо, боги.

Тут она и увидела ее. Горло у Мичи сжалось так сильно, что она не сразу смогла ответить.

– Аиша…

Она лежала на огромной дубовой кровати, до подбородка укрытая красным шелком и обложенная подушками. Томо, ее маленький черно-белый терьер, сидел рядом и рычал, даже когда вилял своим маленьким хвостом. По обе стороны от нее стояли машины: башнеобразные устройства с циферблатами, манометрами и сильфонами, транзисторами и электронными лампами. Вложив лезвие в ножны на талии, Мичи бросилась через комнату и схватила Аишу за руку.

– Нет времени объяснять, нам надо бежать…

Она с силой потянула Аишу за собой, пытаясь вытащить из постели. Та дернулась вперед – мешком мертвой плоти и костей. Шелковая простыня соскользнула вниз, до талии, и Мичи с нарастающим ужасом осознала, что машины у постели и провода, тянувшиеся из выходных отверстий, змеились по полу, взбирались на кровать и оттуда…

В Аишу.

В ее руки. В штыковые выходы, торчащие из ее кожи. В устройство, лежавшее на ее груди, в тонкие латунные ребра и диоды, в мехи машины рядом с ней, которые двигались вверх и вниз в такт ее дыханию.

– О боги… – прошептала Мичи, укладывая Аишу на подушки. – Что они с тобой сделали?

– Спасли мне жизнь.

Голос ее звучал глухо, отдаваясь почти неуловимым эхом в конце каждого слова.

– Заставили мое сердце биться, легкие дышать. – В ее глазах заблестели слезы. – Аматэрасу, защити меня…

Слезинки выкатывались из глаз сквозь полуприкрытые ресницы и текли по бледным щекам.

– Я ничего не чувствую, Мичи. – Голос Аиши превратился в сдавленный едва слышный шепот. – Мой брат, он… – Она зажмурилась. – Я ничего не чувствую ниже шеи…

– Нет, – выдохнула Мичи. – Нет, этого не может быть. Я же видела тебя в доках.

– Ты видела труп, опертый на доски гроба. Рот заткнули респиратором. Подключили к этому проклятому креслу и штуковине под ним. Все для шоу.

– Но тебя видели на балконе…

Взгляд Аиши метнулся к одной из машин: вертикальная тележка с целой кучей колес, расположенных в форме пирамиды, которые вращались по бокам, с блестящими пряжками и ремнями.

– Они вывозят меня на балкон с помощью этого, – прошептала она. – Привязывают и вытаскивают на солнце. Чтобы я там посидела какое-то время, и чтобы болтающиеся без дела придворные или бусимены могли увидеть меня и опровергнуть любые слухи о моей смерти. И на свадьбу меня собирались везти в этой штуке.

– О боги-боги…

Мичи взяла Аишу за руку, холодную и безвольную, как у трупа. Кожа ее госпожи была бледной, с синими прожилками, а пальцы стали такими тонкими, что напоминали веточки. Мичи оглядела кровать. По лицу ее рекой хлынули слезы, смывая тушь и пудру и разбавляя кровь на простынях.

Вдали раздавался глухой грохот, сотрясавший город. Ночь звенела криками. Взгляд Аиши метнулся к окну.

– Что там происходит?

– Не знаю. Думаю, что Кагэ атакуют Киген. Но они отвлекли силы Хиро от дворца. Я смогу вытащить тебя отсюда.

– Милая, да я и пальцем не могу шевельнуть. – Аиша посмотрела Мичи в глаза. – Я ничего не чувствую.

– Нет, это из-за машины. – Мичи закружилась между рядами оборудования, с отчаянием оглядывая участки диодов, шестеренок и проводов. – Они просто обездвижили тебя. Гильдия тебя обманула. Они заставили тебя думать…

– Нет, Мичи, – сказала Аиша. – Я поняла это, когда Йоритомо сломал мне шею.

– Нет. Неправда. Этого не может быть.

– Ей хоть удалось сбежать? – В глазах Аиши вспыхнул горячий свет отчаянной надежды. – Юкико? С грозовым тигром?

– Хай. – Мичи кивнула, смахивая жгучие слезы. – Народ слагает о ней песни, Аиша. Они называют ее Араши-но-одорико.

– Танцующая с бурей, – выдохнула Аиша. – Значит, оно того стоило.

Булькающее дыхание отвлекло Мичи от Аиши, и она посмотрела на гильдийку, которая сидела, опираясь на стену. Она придерживала свои внутренности – лиловые, влажно блестящие разодранные кишки, – а на коленях у нее лежал расколотый мехабак, кашляя и щелкая бусинами. Мичи перевела взгляд с гильдийки на трубки в груди и руках Аиши. Она схватила свою чейн-катану, и в ее глазах вспыхнул огонь ненависти.

Гильдийка заметила ее приближение, и у нее изо рта вырвался влажный хрип. Она завалилась на живот и, задыхаясь, рванула спину конечностями. Раздался звук, похожий на треск яичной скорлупы, серебристый шар на ее позвоночнике с лязгом раскрылся, и на пол выскочил металлический предмет размером с кулак.

Мичи отступила назад, опасаясь взрыва. Но предмет развернул восемь крохотных механических лапок и уставился на нее горящими красными глазами.

«Дон! Дон! Дон! Дон!» – пропел дрон-паук, будто возмущенный убийством своей «матери». Мичи шагнула вперед и ударила. По полу разлетелись механизмы и ливень ярких синих искр.

– Они знают, – прошептала Аиша. – Они уже знают, что ты здесь. Они придут.

– Пусть попробуют, – прошипела Мичи.

– Я не хочу, чтобы ты погибла из-за меня.

– Кто говорил…

Мичи сначала услышала и только потом почувствовала – отдаленный грохот, как будто долго дремлющий великан зевнул и потянулся в своей колыбели под землей. Всё вокруг дрожало, дворец трясся, с карнизов летела пыль. Томо завыл, подняв мордочку вверх, и маленькими кругами запрыгал по простыням. Мичи подбежала к кровати и накрыла собой Аишу, крепко прижимая ее к себе. Дворец сотрясало до самого фундамента так, что по углам трещали окна. Она лежала неподвижно, пока землетрясение не стихло, стараясь не замечать запахи металла и смазки, сочащиеся из пор хозяйки.

– Боги сердятся, – выдохнула Аиша. – Наступает час расплаты.

– Аиша, я должна вытащить тебя отсюда.

– Как ты понесешь меня, Мичи-чан? Сама?

Они услышали далекий гул – железные двери гудели под тяжелыми ударами. Раздавались крики, требующие открыть от имени разных кланов: Тигра, Феникса, Дракона.

– Ты не сможешь унести все эти машины, Мичи. – Теперь Аиша смотрела на нее без слез. – Это – мои легкие. А это – сердце. Без них я бы уже давно обрела покой, который заслужила.

– Но я не могу просто оставить тебя здесь!

– Нет. – Аиша посмотрела ей в глаза с легкой грустной улыбкой на лице. – Конечно, не можешь.

Мичи моргнула, приоткрыв рот и пытаясь дышать.

– Нет, этого я не сделаю никогда…

– Я бы сделала сама, – горько улыбнулась Аиша. – Но, если бы я могла поднять клинок, я бы не просила тебя об этой милости.

– Аиша, нет…

– Не будет свадьбы. Не будет сёгуна. – Аиша облизнула сухие потрескавшиеся губы. – Не оставляй меня вот так, подруга. Они достаточно поиграли с моими костями. Выдернули меня из тихой тьмы на жалкий дневной свет. Покажи, что я им больше не принадлежу, Мичи. Скажи им, что меня больше нет.

Мичи не могла дышать. Ничего не видела из-за слез.

– Я не могу…

– Последнее семя Казумицу. Так меня называли. Как будто это всё, чем я была. Просто утроба, чтобы произвести на свет еще одного наследника этой проклятой империи. А знаешь ли ты, что они сделали, Мичи? Боги, да это и представить невозможно.

Аиша уставилась в пространство, и ее голос затих до едва слышного шепота.

– Я была слишком слаба, чтобы принять семя Хиро. И он совсем не хотел меня в моем нынешнем состоянии. Но род Казумицу нуждался в драгоценном наследнике. Гильдии нужно было укрепить легитимность своего сёгуна. Знаешь, что они сделали? – Она стиснула зубы, выплевывая слова: – Они вставили в меня металлическую трубку. При помощи смазки. Как будто я животное, Мичи. Как будто я – животное.

– О боги…

– Великий Идзанаги, избавь меня от всего этого. – Аиша подняла глаза к потолку, голос дрожал. – Смилуйся надо мной, Великий Создатель. Хотя бы сейчас смилуйся надо мной.

– Аиша, я не могу…

– Можешь.

– Не могу.

– Ты должна.

Мичи задержала дыхание, зажмурилась, снова и снова качая головой. Она слышала далекий звук тяжелых ударов по железным дверям. Треск дерева.

– Помнишь, я спрашивала тебя, когда ты схватила меня за руку, – сказала Аиша. – Я спрашивала, готова ли ты сделать всё, что я попрошу. Помнишь?

– П-помню.

– Не заставляй меня умолять тебя, Мичи. Просто освободи меня от мук.

– О боги…

В комнате воцарилась тишина, которую нарушали только гудение и щелчки проклятых машин. Машин, которые обрекли Аишу на эту полужизнь-полусмерть и вынуждали ее томиться во мраке, оскверненной чудовищами. Мичи стиснула зубы, заставила себя вдохнуть полной грудью, пробуя на вкус дым и кровь, металл и смазку, и желчь ненависти.

Из глаз Аиши текли слезы.

– Мне очень страшно…

Мичи погладила ее по щеке окровавленной ладонью, ее пальцы дрожали.

– Всё будет хорошо, Аиша.

Женщина закрыла глаза, погрузилась в себя, нырнув в тихую тьму, черную, как утроба, из которой она появилась на свет, и обрела спокойствие, безмолвное и глубокое. Грудь ее мерно вздымалась и опускалась. Затем она открыла глаза, и Мичи увидела в этом силу, ту старую силу, которая и бросила вызов нации.

– Попрощайся со мной, Мичи-чан.

Мичи наклонилась и поцеловала ее глаза – сначала один, потом другой, – и почувствовала вкус соли на губах. Аиша не разомкнула веки даже после того, как Мичи отстранилась. Лицо ее выглядело таким безмятежным, будто она спала.

– Прощай, моя госпожа, – сказала Мичи.

Игла для волос пронзила бледную с синими прожилками кожу Аиши, ее бесчувственную плоть. Один раз. Второй. Еще десяток. Без красоты. Без искусства. И без боли.

Кровь лилась и текла – вялая, густая, яркая на сияющем золоте в руке Мичи. Машины у кровати задрожали, застонали, словно не желая отпускать ее. Глаза Аиши оставались закрытыми, она мягко ускользала от пыток к мирному сну. Это была не печальная смерть женщины, уходящей в своей постели в окружении любимых после долгой счастливой жизни. И не смерть спасителя. И не смерть героя.

Но, по крайней мере, было тихо.

Тихо и темно.

Мичи заставила себя не сводить глаз с лица Аиши. Мгновения тянулись медленно. Прошла целая вечность, наполненная дрожью и стонами этих ужасных машин, и, наконец, последовал мягкий выдох. Нежный, как руки матери. И тогда наступила тишина.

И хлынули слезы.

52

Иллюминация

Ловушки расставлены, наживка движется, цель всё ближе.

Акихито притаился за грудой ящиков с глиняной бутылкой, полной чи, в одной руке и тэцубо в другой. Услышав звук приближающихся тяжелых шагов, он кивнул Кагэ, сидящему на другой стороне переулка. Мелкая Мясничиха выскочила из-за угла, не переставая грязно ругаться, а за ней, грохоча, неслось с полдюжины бусименов. За ними следовал неуклюжий железный самурай, шипя и извергая чи из силового блока, в доспехах о-ёрой цвета старых костей. Сверху на них спрыгнули шестеро Кагэ с копьями нагамаки и прижали бусименов к земле. Из укрытия поднялся Акихито и швырнул бутылку чи в грудь самурая.

Возможно, на широком поле боя эти доспехи и наводили ужас. Но здесь, в тесных лабиринтах Кигена, под белыми шлемами попросту не было видно, что происходит чуть в стороне. Этим и воспользовались тени. Железный самурай отступил, подняв свои чейн-мечи, и в это время из укрытия появился Кагэ и швырнул горящий факел.

Самурай вспыхнул и закричал, пытаясь сбить пламя, пылающее на его золотой накидке. Огонь проник под шлем, и кожа под ним покрылась пузырями. Акихито взмахнул тэцубо двумя руками и чуть не снес голову солдат с плеч. Тот рухнул на спину и меж железных клыков, украшающих лицевой щиток шлема, хлынула кровь. Вздрогнув, Акихито наклонился и схватил чейн-катану павшего самурая. Вокруг собрались другие Кагэ. Двоих они потеряли в бою. Большинство были совсем мальчишки. Стражники двигались большими патрулями, сражались жестоко. Поэтому их преимущество, заключавшееся в неожиданном появлении, быстро исчезало. Акихито знал, что скоро железные самураи начнут двигаться по улицам упорядоченными колоннами, и тактика засад Кагэ потеряет смысл. Он надеялся, что они дали Даичи достаточно времени.

– Порядок. – Акихито посмотрел на небо. – Пора отступать. Разбивайтесь на группы и двигайтесь к арене. Там нас подберут. Вперед.

Кагэ двинулись дальше, ненадолго притормозили у входа в переулок, а затем выскользнули на улицу и рассыпались, как сухие листья. Акихито тоже был готов двинуться, когда с навеса над головой на него спрыгнул дымно-серый комок и уставился на него ярко-желтыми глазами.

– Мр-р-рмя-я-яу-у-у.

Акихито с удивлением наблюдал, как самый уродливый в Кигене кот трется о его ноги, громко мурлыча.

– Дакен?

* * *

Сэйми поднял паяльную лампу перед лицом Йоши, повернул топливную форсунку и зажег ее. Между ними вспыхнуло чадящее пламя. Йоши изо всех сил старался спрятать свой страх. Но Сэйми видел его по стиснутым челюстям, по зрачкам, превратившимся в черные ямы, по вдохам, заставлявшим содрогаться всё тело.

Это было прекрасно.

Сэйми наклонился ближе.

– Знаешь, это я разделал твоего дружка.

Йоши хотел ударить его лбом, но Сэйми отпрянул и уклонился от плевка.

– Он продержался о-о-очень долго, учитывая обстоятельства, – Сэйми ухмыльнулся, как кот над сметаной. – Должно быть, действительно боялся за тебя, раз так долго молчал. Прямо сердце кровью обливалось.

Дети Скорпиона, которые остались, чтобы насладиться представлением, захихикали в темноте. Сэйми нравились пытки. Однажды он продержал одного информатора целых шесть дней в кандалах. Не потому что так было надо, нет. Тот запел через тридцать минут после начала истязаний и рассказал всё необходимое. Просто Сэйми было интересно, сколько тот продержится.

Он снова наклонился ближе, вдыхая страх, смакуя его зубами и языком. А потом он уселся рядом с Йоши, положив ногу на ногу, и поднял паяльную лампу, словно дирижер оркестра за мгновение до того, как зазвучит музыка.

– О тебе будут слагать сказки, мальчик. Страшные сказки – чтобы пугать своих детей.

За спиной Сэйми услышал шорох. Один из братьев выкрикнул что-то, предупреждая его. А потом осталась только ослепляющая боль, будто ему в шею вонзился нож из горящего льда. Он повернулся, крича, и она снова ударила его ножом. Длинные плоскогубцы разорвали его сонную артерию, раскрасив воздух ярко-алыми брызгами.

Ее лицо было залито кровью из глазницы, где когда-то был ее левый глаз. Но она сорвала кожаную повязку, закрывавшую другую сторону, и под покрытым шрамами лбом, над щекой, рассеченной пополам длинной белой полосой, оставшейся после разбитой бутылки отца, горел красивый круглый глаз – он светился и сверкал, как розовый кварц.

– Не смей прикасаться к моему брату, – выдохнула она.

* * *

– Это уже в тебе, – говорил отец. – Ты – гайдзинский мусор. В тебе сидят белые дьяволы. Но я их вижу. Я могу их вытащить…

Он наклонился ближе, держа разбитую бутылку прямо над ее правым глазом, и ее зазубренный край отражался в мягко сияющем розовом цвете.

– Папа, нет! – Она замотала головой с плотно закрытыми глазами. – Нет, нет!

– Я могу их вытащить, – сказал он.

Она почувствовала, как бутылка вонзилась в кожу, как царапнуло разбитое стекло по кости. Она зажмурилась еще крепче и громко закричала. А потом она услышала его всхлип, и на лицо ей что-то закапало. Отец скатился с нее и с трудом поднялся на ноги, сжимая палочки для еды, торчащие из его шеи. И когда он повернулся, Йоши воткнул еще одну, глубоко вонзив ее в глаз, как кинжал.

Отец рванулся вперед и ударил Йоши бутылкой по лицу, пропоров четырехдюймовую дыру на полях его новой шляпы, в волоске от щеки. А потом он упал лицом вперед, на пол, среди останков их обеда и руин их жизни.

Йоши стоял над ним, сжав окровавленные руки в кулаки и прерывисто дыша сквозь стиснутые зубы. Смотрел на монстра, дьявола, демона, которого он наконец победил.

– Не смей прикасаться к моей сестре, – сказал он.

* * *

С того дня – самого худшего дня в ее жизни – она научилась скрывать его. Бледную кожу она объясняла кровью Кицунэ, которая когда-то давно мелькнула в их генеалогическом древе. Со светлыми волосами было еще меньше проблем – Хана просто красила их в черный каждые несколько недель, чтобы скрыть золотистые корни.

Но ее глаз? И зеленый-то выглядел странно, но розовый был просто невозможен, как невозможно было бы отрицать то, что в них течет кровь гайдзинов. Они понятия не имели, почему поменялся цвет – из-за травмы, возраста или чего-то другого, и никто не мог им ответить. В одном из саке-баров Даунсайда Йоши как-то подслушал историю пьяного солдата, только что вернувшегося с войны. Он говорил о ведьмах, шагающих среди орды гайдзинов. И правый глаз этих ведьм мерцал оттенками разбавленной крови. Мужчина рассказывал о них с ужасом и трепетом. И если на буракуминский мусор люди Шимы просто смотрели свысока, то восточных варваров они страстно ненавидели. Они были врагами, которые истребляли их колонии и сражались с их армиями в течение последних двадцати лет до полного истребления.

Жизнь бесклановой собаки на улицах Кигена и так была достаточно тяжела.

Что уж говорить о гайдзинской ведьме-полукровке?

И поэтому она прятала глаз, даже от бедного Джуру, спала в повязке, стараясь и сама забыть о нем. Только брат знал секрет куска кожи на ее глазу.

До настоящего момента…

Хана кинулась к инструментам на столе и схватила молоток, но якудза уже приближались к ней. Она с силой размахнулась, ударила по одной из тянувшихся рук, мужчина выругался и отшатнулся. Но теперь они окружили ее сзади, уже четверо, они подбирались, как тощие голодные волки, сузив глаза и оскалив зубы.

– Хана, беги! – взревел Йоши. – Убирайся отсюда!

Его глаза умоляюще смотрели на нее.

– Беги, черт возьми! Не думай обо мне – просто уходи!

Тогда она посмотрела на него, на приближающихся волков, и, несмотря на то, что он сделал, во что втянул их, она улыбнулась в ответ.

– Кровь есть кровь, – сказала она.

Один из Детей Скорпиона попытался схватить ее, но она ударила его молотком по лицу, разбив ему лоб и уложив его, как кирпич. Но сзади ее ухватил другой, сжав в сокрушительных удушающих объятиях, и приподнял над землей. Она орала, пиналась и билась у него в руках. Остальные подошли ближе, криво улыбаясь, глядя пустыми глазами.

…Хана…!

Из тени возник серый силуэт и, выпустив грязные острые когти, вцепился в ноги удерживавшего ее мучителя. Якудза взвыл и отпустил ее, хватаясь за плюющийся шипящий комок зубов и когтей. Хана упала на землю. А Дакен вспорол ему лицо, разорвав его щеки и губы в клочья, завывая, как о́ни, только что выскочивший из ворот Йоми. Хана отползла от якудза назад к столу. Чьи-то руки схватили ее и дернули за волосы. Она вскрикнула, и ее тяжелым весом придавило к земле.

…Хана…!

Она подняла глаза и увидела окровавленного якудза, который хватает Дакена за шиворот, отдирает его от себя в ореоле красных брызг и трясет его, словно тряпку. Она закричала от боли вместе с ним, чувствуя, как рвутся его мышцы, ломаются кости. Пока она смотрела, мужчина поднял кота вверх и швырнул на бетон.

Она пошатнулась от ослепившей ее боли, царапая камень когтями. Дакен приподнялся, шипя, и попытался отползти в безопасное место, превозмогая боль.

…Хана…

И пока Хана смотрела, гангстер поднял ногу и, выплюнув проклятие, со всей силы обрушил ее на голову Дакену.

Крик. Крик белой боли и самой черной ненависти. Хана даже не поняла, что это кричит она. Последняя искра его тепла вспыхнула и умерла в ее сознании. Она вскочила на ноги, вырвалась из крепкой хватки, не сводя глаз с убийцы Дакена. Но два других якудза удержали ее. Она плевалась и пиналась, и горе разрывало ее сердце. Йоши рычал вместе с ней, извиваясь в своих путах.

Потом она услышала тяжелый гулкий шум. Рев двигателя. Булькающие звуки. Лязг клинков, будто кто-то рубит мешки с мокрой грязью, которая выплескивается и шлепается на пол. Державшие ее руки отцепились, и она упала на землю, уставившись на маленькое серое пятно на камне. По алым щекам текли слезы, но она проползла по крови и дрожащими пальцами прикоснулась к покрытому шрамами и спутанной шерстью телу.

Она вспомнила мяукающий комочек меха, который они извлекли из сточной канавы. Она держала его на ладони, и на нее смотрели большие круглые глаза. Они спасли это живое существо. И теперь это существо спасло их.

– Дакен… – прошептала она.

Чьи-то руки взяли ее за плечи, потянули вверх, она завертелась, закричала, заметалась. И руки крепко обняли ее, прижав к широкой груди. И кто-то, пытаясь перекричать ее, говорил, что всё прошло, что всё хорошо, и уговаривал «тише, тише, Хана, всё в порядке». Руки удерживали ее крепко, но не жестко, а нежно, сильно и тепло. И сквозь прилив крови в ушах и боли утраты она, наконец, узнала его голос.

Акихито…

Она выдохнула его имя, увидела его лицо, печаль в глазах, когда он опустил ее на пол. Он протянул руку, неуверенно, будто пытаясь погладить рану там, где был ее левый глаз, пальцы парили, едва касаясь ее кожи. И со слезами на глазах он склонился над ней, нежно поцеловал ее окровавленный лоб и просто обнял. Обнял целиком и крепко сжал, и долго стоял так неподвижно, пока какофония пламени, криков и двигателей вдали не стала слишком громкой, чтобы ее можно было игнорировать.

Прошло несколько минут. Или часов. Точно она не поняла.

– Я должен отпустить тебя, – сказал он.

– Не надо, – ответила она и прижалась еще сильнее.

– Ненадолго.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Она ослабила хватку, чувствуя, как будто отпускает дерево, которое плыло в штормовых волнах, погружаясь вниз, вниз, вниз – в никуда. Акихито встал, снял с крюка Йоши, перерезал ремни у него на лодыжках. И вдвоем они помогли Хане подняться на ноги, хромая, вывели ее со склада и шагнули навстречу гимну хаоса и бушующего пламени, которое, казалось, выступало из-под воды, приглушенное, пульсирующее слабым светом. Город вокруг них дрожал, горел, небо закрыло дымом, вдали гремел гром, обещая скорую бурю. Но всё это казалось таким далеким, едва слышным, как боль в глазу, боль внутри нее – там, где раньше был Дакен. И всё это поднималось вверх, словно искры, летящие с кожи горящего города, и исчезало во тьме наверху.

– Куда мы идем? – спросила она чужим голосом.

– На север, – сказал Акихито. – В горы Йиши.

– Как мы туда доберемся?

Он крепко прижал ее к себе, и его слова заставили ее улыбнуться.

– Мы полетим.

53

Огонь Феникса

Ночное небо было окрашено в цвета осени – всполохи красного, оранжевого и желтого. Привкус горящего топлива и черного дыма.

Мичи отступала по крышам дворца в одном лишь шелковом лоскуте. Тридцать с лишним фунтов ее дзюни-хитоэ были сброшены перед подъемом наверх. Одной рукой она придерживала скрюченного маленького Томо, в другой сжимала чейн-катану. Она прислушивалась к хаосу, охватившему город, к тому, как лезут за ней на крышу бусимены. Доспехи и оружие мешали им, но ее поимка – лишь вопрос времени, рано или поздно они ее схватят. Гостевое крыло теперь полностью пылало, и эта огненная пасть заглатывала куски плитки и дерева, подбираясь всё ближе. Мичи ударила чейн-катаной бусимена, пытающегося взобраться следом, отрезала ему пальцы и смотрела, как он, крича, летит и целует землю в сорока футах ниже.

Плитка тряслась даже сильнее, чем при землетрясении несколько мгновений назад, и колебания сопровождались громовыми взрывами. Мичи посмотрела в сторону доков и увидела «Плавучий дворец» даймё Феникса. Он висел над Доктауном, поливая шквальным огнем из орудий здания на земле. Дерево разносило в щепки, металл разлетался шрапнелью – это флагман Фушичо прицельно палил по кораблям Тигра, болтающимся у причальных шпилей, и по кораблям Дракона в заливе. В воздухе мелькали тучи корветов Феникса, которые разносили казавшиеся мертвыми пылающие улицы и расстреливали колонны бусименов Тигра кусками вращающейся стали. Мгновение Мичи смотрела на происходящее с удивлением, и, когда она поняла, что случилось, то почувствовала, как губы скривились в мрачной улыбке.

Предводители клана Феникса узнали о смерти Аиши. Нет Казумицу. Нет никаких обязательств.

– Вероломные ублюдки, – прошептала она.

Она оторвала взгляд от кровавой бойни, разворачивающейся в заливе, и вернулась в мир собственной боли. Прищурившись от дыма, клубами поднимающегося от горящего дерева, она увидела с полдюжины бусименов, вылезших на крышу на другом конце королевского крыла – слишком далеко, чтобы перехватить. Она услышала, как впивается в кедр металл, как вонзаются четыре крюка в водостоки на крыше, как, натягиваясь, поскрипывает шелковый канат, по которому поднимаются все новые и новые стражники. Их было слишком много, чтобы остановить. И слишком много, чтобы сражаться с ними.

Мичи стала отступать по крыше к горящему гостевому крылу, надеясь, что дым поможет ей укрыться. Ее сердце замерло, когда она заметила, как на крыше вокруг нее появляется всё больше и больше красных накидок – бусимены собирались, мрачно топали вперед, шаг за шагом, держа наготове нагинаты. На нее будто надвигалась сверкающая стена из полированной стали, сияющая в свете пламени.

– Прости меня, маленький Томо. – Мичи положила песика и подняла вверх свои цепные клинки. – Может, тебе придется самому найти дорогу.

В сорока футах от них стражники остановились по приказу своего командира. Первый ряд упал на одно колено, обнажил клинки. Мичи увидела, что солдаты позади достают арбалеты и заряжают их стрелами толщиной с метлу.

– Трусы! – закричала она. – Давайте, достаньте меня!

Командующий поднял меч, и арбалетчики прицелились, их лица были скрыты черным стеклом и красными платками. Мичи затаила дыхание, встала в позицию, расставив ноги и раскинув руки, чувствуя, как отдается у неё в груди гудение двигателей чейн-дайсё. Но когда одетые в броню пальцы нажали на спусковые крючки, грохот превратился в рев, в воздухе зарокотали шквалистые порывы ветра и дыма от лопастей пропеллеров, и полетел черный дождь стрел. Она мельком увидела жирные кандзи, начертанные на деревянном носу, толстые белые буквы на полированном черном фоне – «Куреа»[3].

Неболёт с грохотом снижался на крышу, гулом четырех огромных двигателей сотрясая само небо. Разметав черепицу, «Куреа» опустился между девушкой и дождем арбалетных стрел. С борта сбросили веревки, и Мичи сунула свои чейн-дайсё в оби и заковыляла по крыше, пытаясь подхватить испуганного щенка. Экипаж наверху кричал ей быстро подниматься. Корабль уже начал взлетать. Двигатели ревели от напряжения, компрессоры вздрагивали, работая на пределе, а воздушные шары стонали так, будто вот-вот взорвутся. Мичи, наконец, схватила щенка за шкирку и свободной рукой ухватилась за болтающийся узловатый канат. Экипаж поднял ее, когда неболёт уже поднимался в воздух, полный дыма и арбалетных стрел. Твердые мозолистые руки затащили ее внутрь через перила, и она рухнула на пол, едва дыша. Щенок бросился стремглав по палубе. Винты резали воздух на ленты, корабль дрожал, сбрасывая оковы гравитации, свет и шум пылающей столицы исчезали внизу.

Мичи поднялась на ноги, глядя на команду, которая металась взад-вперед.

– Кто вы такие, черт возьми?

– Мичи-чан, – услышала она голос.

Она обернулась и увидела залитое слезами лицо, бледное от горя и гнева. Серо-стальные глаза, длинный шрам, тянувшийся от лба до подбородка.

– Каори? – Мичи протянула руку, как будто та была призраком. – Боги…

И они бросились друг к другу и крепко обнялись, будто весь мир мог рухнуть у них под ногами. Мичи сморгнула слезы, посмотрела на окутанные дымом лица людей вокруг, мрачные и растерянные – лица, на которых было написано поражение, а не победа. Ее сердце сжалось в груди, когда она увидела Акихито, сидевшего вдалеке, навалившись на перила, а рядом с ним устроился контуженный мальчик-подросток. Измученный и в крови, здоровяк был, по крайней мере, жив. А на всё остальное она закрыла глаза и поблагодарила богов. Щенок Аиши обнюхивал ступни мальчика, который моргал и тянул к нему дрожащую руку.

– Мы думали, что нам придется выдержать бой, чтобы вызволить вас. – Каори отступила, но их руки все еще были переплетены. – Где Аиша?

– Ее больше нет. – Мичи покачала головой. – Больше нет.

Каори закрыла глаза и качнулась, будто собираясь упасть. Она тяжело вздохнула сквозь стиснутые зубы, опустив плечи.

– Значит, всё было напрасно…

– Как вы узнали, где меня искать? Что я все еще во дворце?

– Я сказала им.

Рядом с перилами в тени одиноко сидела девушка, вся в крови. Бледное лицо с размазанными красными пятнами. Непослушные коротко стриженые чернильно-черные волосы, один глаз закрывала окровавленная повязка, а другой светился цветом розового кварца.

Мичи моргнула.

– Ты кто?

Девушке удалось выдавить улыбку.

– Зовите меня Никто, Мичи-чан.

– Ты… – Мичи опустилась на колени рядом с девушкой и ее в равной степени переполняли сочувствие и благодарность. Никто выглядела избитой – вся в синяках и крови. Но не сломленной. Мичи крепко обняла ее, произнося неуклюжие слова благодарности.

– Гильдия! – раздался крик с вороньего гнезда[4]. – У нас на хвосте Гильдия!

Мичи посмотрела на корму, щурясь сквозь дымку выхлопных газов. Небеса над Кигеном пылали, горстка неболётов Гильдии и Тигра вступила в смертельную схватку с флотом предателя Феникса. «Плавучий дворец» возвел стену огня из сюрикеномётов, чтобы отразить нападение, и медленно двигался к дворцу сёгуна. А его свита из корветов очищала небо вокруг него. Казалось, горит весь Доктаун. Но, несмотря на схватку, несколько неболётов Гильдии каким-то образом заметили «Куреа» и развернулись, чтобы догнать. Столица империи была охвачена огнем, но даже это не остановило чи-монгеров, и они нацелились на Кагэ, намереваясь столкнуть их с землей.

Мичи отпустила Никто и вместе с Каори побежала к капитанской палубе. Облакоходы собрались у перил, бормоча проклятия себе под нос.

– Два дредноута, – сказал один.

– Плюс корветы, которые нас сбивают, – выплюнул другой.

Загорелый капитан «Куреа» с блестящими глазами стоял каменным столбом у штурвала. Он хоть и походил на бочонок, но был высок, с огромной заплетенной в косички бородой и длинной косой, которая развевалась за ним на ветру. Его голос звучал барабанным боем среди ветра.

– Всем встать по местам! Всем по местам! – Он повернулся к своему первому помощнику, стиснув зубы. – Спуститесь вниз. Сбросьте балласт и лишний груз. Всё, что не прибито. Идите! Идите!

Экипаж рассыпался по своим постам, с полдюжины отправились на нижние палубы и вскоре появились с ящиками, мебелью, веревками и снастями, скидывая всё это за борт, на город внизу. Мичи услышала, что двигатели заработали быстрее – четыре огромных винта взбивали воздух, канаты и тросы стонали от напряжения.

– Мы сможем их обогнать? – пробормотала Мичи.

Капитан взглянул на нее и резко нажал на рычаг «Полный вперед».

– Или умрем, пытаясь, – ответил он.

54

Жестокий шторм

Его невеста? Убита.

Его союзники? Предатели.

Его столица? Пылает.

Всё пошло прахом.

Киген мечется под ним, вздрагивая обугленным телом так, что по коже бегут мурашки. Тысячи людей устремляются к городским стенам и бросаются в бухту среди горящих руин парусников клана Дракона. По дорогам катятся пустые моторикши, объятые пламенем. Градом сыплются лопнувшие стекла. Бегут ничего не понимающие прохожие – лица испачканы сажей и залиты кровью. Не успеешь отойти в сторону – затопчут. Языки огня и танцующие силуэты, смятение, раздор, дрожащие вскинутые к небу руки.

Хаос.

Хиро стоял на борту флагмана «Красная тигрица» и смотрел, как рушится его мир. После нападения Феникса на причальные доки он собрал всё, что мог, и взошел на борт, пока его город пылал. Два дредноута Тигра и три броненосца Гильдии сумели перехватить неболёт Фушичо по пути в Апсайд и отразить нападение на сам дворец. Но предатели Шин и Шу уже подожгли половину Доктауна, и из-за их внезапной атаки сгорела большая часть тяжелых кораблей Хиро и половина флота Гильдии, когда они стояли у причалов. Более того, предводитель клана Дракона и его железные самураи покинули поле боя сразу же, как только новости об убийстве Аиши распространились среди солдат. Даймё Харука вернулся во дворец, чтобы спасти свою жену, но Хиро был абсолютно уверен: потом он покинет город. Он, наверно, должен быть благодарен, ведь лорд Дракона тоже не направил свои силы против него.

Таким было их представление о чести? Бусидо? Пути? Когда-то самураи этого народа верили в нечто большее, чем они сами. Мужество. Служение. Самопожертвование. Тем не менее и Феникс, и Дракон метнулись быстрее лотосных мух, развернулись и обнажили клыки, а их мечты о собственном правлении горели ярче, чем дома в столице Хиро.

А сам он? Разве он отличался?

Так ли чисты были помыслы, заставившие его принять трон, которым Кенсай размахивал у него под носом?

Железная рука на боку рефлекторно сжалась в кулак, пепел жертвенных даров застыл на губах.

– Все мы коварные ублюдки… – выдохнул он.

«Плавучий дворец» висел в небесах над бойней, его поддерживали горячие потоки воздуха, устремляющиеся вверх – прочь от пылающего трупа Кигена. Хиро чувствовал, что, будь у него еще несколько кораблей, он мог бы захватить летающую крепость и сбить ее с облаков. Но Второй Бутон Кенсай почему-то забрал два броненосца Гильдии и направил их в погоню за мятежниками Кагэ, которые теперь пытались бежать из города на каком-то торговце-драконе. Хиро получил сообщение, что лидер Кагэ схвачен лотосменами – он уже был в их проклятых руках. Но Кенсай, казалось, решительно настроился положить конец восстанию именно этой ночью – раз и навсегда. И к черту столицу Шимы. Неважно, что эти изнеженные ублюдки Фушичо превратили Киген в ад.

Шин и Шу сидели у него за столом. Он радушно приветствовал их в своем городе. А теперь они сожгли этот город дотла. Но если Киген действительно принадлежал ему, если трон, мантия, Путь имели для него какое-то значение, то он был обязан не просто символически защищать это место. Он собирался дать своему народу всё, что только мог дать.

Хиро заскрежетал зубами, глядя на висевший вверху неболёт, который поливал землю огнем, уничтожая всё вокруг. Затем повернулся к капитану «Тигрицы».

– Передайте сообщение на «Честь Казумицу». – Он кивнул на другое судно, плывущее по правому борту. – И на корабли Гильдии. Начинаем наступление.

– Хай! – рявкнул капитан.

Двигатели взревели, «Тигрица» вздрогнула, развернулась и неуклюже двинулась на врага. Корветы Феникса быстро перекрыли ей путь, заполнив небо между Хиро и его целью. Экипажи батарей «Тигрицы» открыли огонь из сюрикеномётов. Корветы ответили тем же. С обеих сторон обмякли и повалились люди, превращаясь в мертвую плоть, они омывали палубы внутренностями, красными, как цветы лотоса. Хиро низко пригнулся, когда над его головой просвистел сюрикен, и еще два отскочили от наплечника и нагрудника. Один корвет Феникса свалился с неба и врезался в арену Кигена. Другой столкнулся с неболётом Гильдии «Красный бутон», пропоров его воздушный шар. Броненосец взорвался и полетел вниз, где через мгновение запылал целый квартал.

С улиц раздались крики боли. Мольбы о милосердии.

А он стоял надо всем этим и не мог ничего сделать.

Корветы Феникса уже заходили на вторую атаку, когда флотилия Тигра вошла в пределы досягаемости огня мощных орудий «Плавучего дворца». На корабли Хиро обрушилась лавина сюрикенов, которые пробивали дыры в корпусе «Чести» и засыпали палубы мертвецами. В воздухе загорелся и взорвался еще один корвет, и его пылающие части разнесло по небу, как фейерверки в праздничный день. Ревели двигатели, люди вокруг Хиро выкрикивали координаты, требовали боеприпасы, поминали матерей, лежали в лужах из кишок и цеплялись за те места, где только что были их конечности. Воздух наполнила мерцающая, шипящая смерть, летела острая, как бритва, сталь, и звучало стаккато «бах! бах! бах! бах!» музыки хаоса, под которую все они плясали. А когда она затихла, стали слышны крики боли и рев пропеллеров, а на палубах остались лежать безжизненные фигуры, уставившиеся в беззвездное небо открытыми глазами с раззявленными ртами. Но они молчали и уже ничего не видели.

– Мы не можем подойти ближе, мой господин! – воскликнул капитан. – Наш шар уже проколот! Я не смогу долго удерживать судно в воздухе!

– Свяжись по радио с Кенсаем! – взревел Хиро. – Нам нужны эти броненосцы здесь!

– Они преследуют Кагэ, мой господин!

– К Эндзингер Кагэ! Если эти ублюдки-фениксы решат уничтожить Киген, а не захватить его…

И, как будто по приказу, «Плавучий дворец» изменил курс, развернулся от дворца Тигра и направился к дымящимся трубам к западу от пылающего залива.

Завод…

Земля вокруг завода чи сверкала кроваво-красными глазами и языками пламени, которые отражались в костюмах десятков чистильщиков Гильдии. Лотосмены орошали всё вокруг белой пеной, пехотинцы Гильдии заливали горящие здания черной водой, которую качали из бухты, стараясь не допустить огонь к резервуарам хранения чи. Но если на «Плавучем дворце» есть запас боеприпасов для артподготовки…

Капитан «Чести Казумицу» направил свой корабль наперерез ревущему «Дворцу», но как только они приблизились, его воздушный шар разорвало тяжелым огнем сюрикеномётов. Броненосец дал ответный залп, и в воздушном шаре «Дворца» тоже зазияли огромные дыры. Но благодаря гигантским размерам и количеству водородных отсеков, этот монстр остался на плаву и продолжил путь к своей цели. Воздух заполонили с полдюжины корветов Феникса, которые рассекали клубящийся дым, плевались вспышками искр в воздухе и кружились светляками.

Через минуту, а может, меньше, Феникс окажется прямо над заводом.

Достаточно одного залпа.

– Капитан, – сказал Хиро. – Курс на «Дворец». Скорость тарана.

– …Хай!

Хиро выругался и облизал пепел с губ. Будь это его последний вздох, он пустил бы этих бесчестных собак прямо в ад, и сам бы сопроводил их туда. Железный кулак непроизвольно сжался, и мысли обратились к мести, от которой в этом случае ему пришлось бы навсегда отказаться. Но он мечтал об этом убийстве. Спал и видел ее лицо, обращенное к нему, ужас в ее глазах, когда он смыкал железные пальцы вокруг этой красивой шеи и выдавливал саму жизнь из ее тела.

И тут небо разорвал гром.

По его спине прошла знакомая дрожь, по коже побежали мурашки, будто любовница провела по спине кончиками пальцев. Он бросился к перилам. Пепел на щеках пошел трещинами, когда он, прищурившись, увидел пламенеющий покров, извергающий искры, дым и крики умирающих.

Он ждал их.

Ждал ее.

И вот она – как во сне.

– Юкико…

* * *

В небе гремел рев Буруу, который когтями рвал шар корвета Феникса, отправляя его на землю. А на спине у него, вцепившись руками в шею, сидела Юкико – с катаной наголо. И волосы ее знаменем развевались на пепельном ветру. В воздухе свистели сюрикены, горели неболёты – Тигра, Гильдии, Феникса, – и они поливали друг друга огнем из всех имеющихся на борту метателей. Город внизу пылал, люди неслись кричащей толпой. Несмотря на ночь, было светло как днем. Хаос. Абсолютный кровавый хаос.

ПРЕКРАСНАЯ СВАДЬБА.

Мысли Буруу отозвались в Кеннинге, подчеркнутые эхом страданий истерзанного города и усталостью от их безумного восьмидневного перелета. Глаза Юкико были полны песка, голова налита свинцом, лицо в синяках, а основание черепа пульсировало. Болела каждая мышца. Обжигал каждый вздох. Буруу и Кайя устали почти до полного изнеможения. Но они прибыли вовремя и успели увидеть всё это. И пылающий Киген наполнил ее ужасом и радостью, яростью и безрассудством. Юкико не понимала, как им удалось, но Кин, Даичи и Каори сделали это. Натравили волков друг на друга. Брачная ночь сгорела в огне и разлетелась пеплом, а мечты Хиро о владычестве рухнули и превратились в руины. Сквозь ухмылку она чувствовала вкус дыма.

Протянув руку сквозь жар Кеннинга, она услышала гром в душе Кайи, впустила в себя мысли самки арашиторы и вздрогнула от громкости. Под пульсирующим приливом боли, ударившей в стену, с кровью на губах, она чувствовала обоих грозовых тигров внутри своего разума, ее мысли были связующим звеном между ними, а в голове горела их жажда крови.

Я не знаю, что, черт возьми, здесь происходит. Но, если я не сошла с ума, эти корабли Феникса атакуют город.

– БРОСИМ ДЕТЕЙ ОБЕЗЬЯН-ДЕТЕЙ В ЭТОЙ БОЙНЕ? —

Буруу зарычал в ответ.

В ГОРОДЕ ЕСТЬ НЕВИННЫЕ.

Буруу прав, мы не можем просто…

Из дыма навстречу им вылетела вспышка огня. Буруу и Кайя обогнули ее и стали пробираться сквозь осколки. Корабли Тигра и Гильдии заметили их и нацелили на них свои орудия, как и корветы Феникса. Какая бы вражда ни зарождалась между двумя кланами, она, казалось, испарилась в присутствии убийцы Йоритомо и двух крупных грозовых тигров. Но, взглянув на палубу огромного флагмана Фушичо, Юкико увидела, как его экипаж заряжает огнеметы и устанавливает воспламенители. Перед ее мысленным взором всплыла картина бомбардировки леса в Йиши, и, посмотрев на курс, которым шло судно, Юкико почувствовала холодный страх в животе рядом с двумя горящими искрами жизни, которые она теперь ощущала каждой частичкой своего тела.

Они собираются бомбить запасы чи! Кайя, займись корветами, чтобы они отцепились от нас. А мы возьмемся за гиганта!

В ответ она услышала низкий рык, и Буруу прыгнул и понесся сквозь яростный град сюрикенов, извергавшихся с бортов корабля. Неболёты Тигра и Гильдии тоже продолжали поливать их огнем, случайно зацепив преследующий корвет – и его тут же разнесло в клочья. Юкико скользнула в жар за глазами Буруу, почувствовала грохот его пульса в своей груди, прижавшись к нему вплотную, пока они плыли сквозь металлический дождь. Она падала в него, погружалась в знакомую оболочку, которая нежно обволакивала ее. Вот на кончиках ее пальцев вспыхнули маленькие молнии, когда они вместе открыли пасть и заревели. И там, в разрываемой языками пламени тьме, воздух вокруг наполнился свистящей смертью. Она чувствовала его жар под своей кожей и свои мысли в его разуме, и вместе – вчетвером – они ощущали свое тепло и свое единение, о котором раньше и не подозревали.

Они пролетели сквозь воздушный шар корвета, разорвав его полотно на ленточки, и по небу, визжа, разлетелись лопасти пропеллеров. Они падали, кружились и прыгали. Её клюв раскрывался, когда ревел он. Вместе они хлопали крыльями, смотрели бело-голубыми глазами на изрезанную красоту их перьев. И неслась, гремела в небе Песнь Райдзина – тянулась, хваталась за подол ночи, разрывая его в клочья, налетала ударной волной прямо из их сердец, разбивая плывущие рядом корабли вдребезги, словно эти крошечные летающие твари были сделаны из стекла. Они мчались сквозь осколки к гиганту, несущему гибель с небес над Кигеном, ко дворцу Феникса – дворцу удовольствий, который огромными пригоршнями бросал смерть на улицы города. Рев Кайи волновал их, по их шерсти бежало электричество, и они рычали в ответ, призывая к войне, к крови, лившейся дождем, когда они сбили еще одну бескрылую муху с неба.

Но утонуть в ней?

Захлебнуться в ней?

Бросок вниз сквозь град, удар в его плечо, кровь на ее перьях, рев ярости. Прыгнуть под брюхо корабля, замереть там на мгновение в неподвижности, преодолеть холодные дрожащие тиски гравитации, вынырнуть с другой стороны. Их несла сила инерции и сила тяжести. В них клокотало прекрасное оглушающе громкое желание. Мелькнули изумленные лица экипажей Феникса и открытые в крике рты двух мужчин с накрашенными глазами и красивыми, совершенными лицами, окутанных сияющими шелками – такими прекрасными, что и умереть не жаль. Всадница верхом на звере с крыльями из металла, дерева и холста – мечта обезьян, мгновенье назад спустившихся с дерева, мечта, заставляющая их тосковать о небе с момента рождения. Летать! Чтобы чувствовать облака, целующие лица, ветер, лохматящий волосы, и отступающую гравитацию, которая падает вниз мяукающим котенком. Но как этого добиться? Вечный вопрос.

Почему бы и нет, мой друг?

Почему бы не полетать?

И они закричали – вдвоем (вчетвером), будучи одним (единственным) целым, и, наконец, выпустив когти, глубоко вонзили их в оболочку шара, разрывая отсек за отсеком, вскрывая бескрылого летуна, как спелый фрукт, и со свистом выпуская водород в залитую кровью ночь. Они кричали до хрипоты. Кричали так, чтобы весь мир услышал, почувствовал и узнал ответ. Почему бы, мой друг, не полетать? Почему бы нет?

Потому что небо – наше.

Потому что небо – мое.

И на когтях у них расцветал огонь, отражаясь в их глазах сияющих янтарем и бездонной черной тьмой, дрожа у них в лапах. Крошечный факел – всего лишь искра, недостойная внимания. Легко ли швырнуть его в испарения? Наверное, так мужчина бросается в объятия своей возлюбленной после целого дня в одиночестве. И когда они воссоединяются, их страсть вспыхивает огромным ярким, как глаз бога, пламенем, мощным, обжигающим, ядерным. И этот огонь поглотит крики лордов Феникса, спалит их ярким поцелуем, а их «Дворец» разнесет на обломки и осколки железа, которые градом обрушатся на прекрасный Киген жесточайшей бурей. Воющий ветер разнесет пепел, который будет кружиться и падать мелкими хлопьями, будто снег, среди дыма, угля, сажи и засыпать сточные канавы и всё, что в них есть, до тех пор, пока не останется ничего.

Совсем ничего. И даже Фениксу невозможно будет возродиться.

Легко ли?

Они впились костяшками пальцев в ее виски. Жажда крови стучит в их (ее) голове. Они уже бывали в такой ситуации. Перед ее (их) мысленным взором возникли три броненосца, падающие с неба. Испуганный взгляд Аянэ. Письмо Такео. Ее собственные слезы. И голос Кина, который эхом разносится в их мыслях.

«Я вижу, как постепенно исчезает Юкико, которую я знаю…»

Они моргнули.

Очень легко.

И они увидели правду. Сотни жизней на борту корабля Феникса. Мужчины и женщины, которые не были солдатами или предводителями кланов, самураями или мясниками. Слуги и инженеры, юнги и матросы. Люди, мечтавшие о руках любимых или улыбках детей, а не о рычащих мечах и пустых тронах – все они погибнут, если эта махина упадет. Если она позволит себе поскользнуться в потоке гнева. Если она даст ярости волю.

Разве такой она была? Разве такой ей хотелось стать?

Ради чего погиб ее отец?

«Плавучий Дворец» застонал, его воздушный шар сминался под собственной тяжестью, когда из него с шипением вырывался в пылающую ночь водород. И с яростным криком они швырнули факел не в сторону тонущего неболёта, а в бухту, в черную воду внизу, и крошечную дрожащую искру поглотила тьма. Флагман падал, медленно, даже грациозно, воздушный шар, который когда-то держал его на плаву, теперь рвался за кормой. И их голос эхом отозвался у них в головах, и они не были уверены, где кончается ее голос и начинается его, и его нежная улыбка сияла на ее губах.

– БУДЕМ НАДЕЯТЬСЯ, ЧТО ЭТОТ «ПЛАВУЧИЙ ДВОРЕЦ» ОПРАВДАЕТ СВОЕ ИМЯ. —

Это выкрикнула Кайя, и ее рев заполнил пустоту, а потом корабль с грохотом рухнул в устье Дзюнсея, и на берег огромной волной хлынул черный пенящийся поток и затопил тлеющие дома у кромки воды. С берегов начал подниматься пар. «Дворец» погрузился в воду до самых перил, грязная вода затопила палубу и устремилась обратно сотнями водопадов, когда корпус всплыл на поверхность, и воздушный шар накрыл судно, как саван. «Дворец» неуклюже барахтался среди руин, а корветы Феникса бросились врассыпную, как крысы с обглоданного трупа. Даймё стояли на коленях, измазанные в черной грязи, и кричали от бессильной ярости. Но они были живы.

Живы.

В дыму и языках вздымающегося пламени они кружились, снова падая друг в друга, Буруу и Юкико, Юкико и Буруу, и в их глазах мерцали огни городского пожарища. В облаках над головой, сквозь пелену горько-черного дыма, сверкали молнии, и их собственный пульс учащался. Остальные корабли Гильдии выстроились плотными рядами, ощетинившись смертью – в ожидании девушки, которую все боятся. Они стояли, затаив дыхание, не вздымались мехи, во рту было сухо, кожа, скрытая под блестящей латунной оболочкой, покрылась потом. Стрекотали мехабаки. Открывались и закрывались рты. Скрежетали от напряжения зубы.

Встала дыбом шерсть на загривках. Дым во рту. Палубы кишат чи-монгерами. Жажда крови бьется, растет, рвется наружу, перетекая из грозовых тигров в Кеннинг, усиливается и очищается, удваивается, утраивается и подпитывается сама собой. Они смотрели на эту крошечную стаю металлических насекомых, слепых личинок, которые думали, что им никогда не попасть в созданный ими ад, что их пламя никогда не настигнет их. Каждый корабль укомплектован солдатами и лотосменами: здесь нет ни в чем не повинных людей, только убийцы – все.

И сквозь дым они увидели его, увидели в первый раз: огромный броненосец, выкрашенный в красный цвет – цвет Тигра. На корме развевались три флага со знаком даймё.

Они пристально смотрели на корабль и на укутанную дымом палубу его глазами – острыми, как новые булавки, и очень яркими. И в толпе маленьких юношей в плюющихся дымом доспехах, окрашенных в цвет смерти, они увидели самого маленького. Юношу, которому они доверили себя. Юношу, которого они любили (она любила), и вид его, обмазанного пеплом, как труп – белый, с серым лицом, – снова разбудил жажду крови, и она крепко сжала Юкико, втягивая в себя. Потребность Буруу убивать, дикая и первобытная, налетела на нее и понесла за собой, как волна. Наполняя ее. Сражаясь с ней. Тащила ее вниз, чтобы утопить.

Но она пиналась. Сражалась. Кипела. Вырывалась наружу, вырывала себя из единого целого и возвращалась к себе, чувствуя вкус собственной крови на губах и боль, проникшую сквозь трещины в стене. Чтобы снова стать собой. Просто Юкико.

Отделиться.

Буруу взмыл в воздух, широко распахнув металлические крылья. Юкико сидела у него на спине. Сначала она почувствовала себя как в бреду – настолько сильно кружилась голова. Собственное тело на мгновение показалось ей совершенно чужим, оно дрожало, ей было холодно. Грозовой тигр под ней ревел, время почти остановилось, по лицу текла кровь, губы приоткрылись, и она с трудом перевела дыхание. Глаза были прикованы к высокой фигуре на носу, которая в этот момент обнажила мечи и направила на нее чейн-катану, бросая вызов.

– Хиро, – выдохнула она.

Юкико оскалилась. Глаза встретились с его глазами. Цвета зеленого нефрита Кицунэ. Цвета зеленых листьев лотоса. Но не цвета моря. Нет. Потому что моря вокруг этого острова, который она называла своим домом, были красными – как лотос, как кровь. Их отравили эти ублюдки и их вонючая жалкая трава. Она видела лицо Хиро, искаженное яростью. Он жестом приказывал самураю освободить место на носовой палубе. Отступить. Оставить его там одного. Его слова терялись в гудении двигателей, в вое пламени, но его жесты говорили сами за себя. Он бросал вызов. Требовал сразиться с ним. И желал отомстить. Он ударил себя кулаком в грудь – железным кулаком – и приказал самураю отойти еще дальше. Он широко раскинул руки, глядя на Юкико и ее грозового тигра. Его действия говорили громче любых слов.

Давай, иди ко мне.

Он ревел, снова направив на нее свою чейн-катану.

Давай, достань меня.

Буруу зарычал, низко, долго, их ненависть переливалась друг в друга и вспыхивала в его глазах. С этим необходимо покончить здесь и сейчас. Уничтожить планы Гильдии на правление Хиро. Над Шимой всё еще висела угроза войны. Вдали на горизонте собирались грозовые тучи.

ПОЧЕМУ МЫ ТОРМОЗИМ?

Мысли Буруу эхом проникли в самые глубокие, самые потаенные уголки ее разума.

Я ПОНИМАЮ, ПОЧЕМУ МЫ ТАК ПОСТУПИЛИ С ФЕНИКСАМИ. НА КОРАБЛЕ БЫЛИ НЕВИННЫЕ. НО ХИРО ЖАЖДЕТ ТВОЕЙ СМЕРТИ. ГИЛЬДИЯ ПОЛНОСТЬЮ ЕГО ПОДДЕРЖИВАЕТ. СЕЙЧАС НАДО УБИТЬ САМОЙ ИЛИ УБЬЮТ ТЕБЯ, ЮКИКО.

Она с трудом дышала, убирая волосы с глаз.

А что потом? Если мы убьем его, гильдия просто найдет еще одну марионетку. Еще одного раба.

ТЫ САМА ВЫБРАЛА ЭТОТ ПУТЬ. ЭТО РЕКА КРОВИ, КАК Я И ГОВОРИЛ.

И ты не боишься, что я утону в этой реке?

ТЕБЕ НУЖНО ПРОСТО НЫРНУТЬ И ПЛЫТЬ.

Я…

Она вытерла кулаком кровь из носа. Кайя кружила по небу, кружила над ними, снова ревела, дрожа от нетерпения.

Ее рука потянулась к животу.

Боюсь, что не смогу, брат…

МЫ УБИЛИ ЕГО ОДНАЖДЫ. И СМОЖЕМ УБИТЬ СНОВА.

Юкико выпрямилась у него на спине, сжимая в руке катану.

Один раз я уже позволила ярости и мести ослепить меня. Мы убили сотни людей, и что это нам дало? Куда мы пришли? Мы убили Йоритомо и просто усугубили хаос. Мы приложили руку ко всему этому ужасу, Буруу. Это мы помогли поджечь этот Киген, предали огню целый народ.

Мы должны быть чем-то большим. Большим, чем ярость. Большим, чем месть. Иначе мы просто утонем, Буруу. Захлебнемся. Ты. Я. Все мы. Как ты и сказал.

Зверь зарычал, и шерсть у него на загривке встала дыбом.

ОН ЗАСЛУЖИВАЕТ СМЕРТИ ЗА ТО, ЧТО СДЕЛАЛ С ТОБОЙ. ЭТОТ МАЛЬЧИШКА ЗАСЛУЖИВАЕТ СМЕРТИ.

Юкико опустилась ему на плечи, огненный ветер теребил ей волосы.

Всё умирает, брат. И все умирают.

Она смотрела на юношу на палубе корабля: он ревел, неистовствовал и вращал клинками. Всё это уже было. И могло случиться снова. Но не должно повториться никогда. Она вспомнила о табличке памяти в саду камней, на которой написано имя ее отца. Боль о его потере жила в ней, настоящая и острая. Рука соскользнула с живота на подаренный им клинок. Только это от него и осталось, да еще угасающие воспоминания. И она посмотрела на юношу, которого когда-то любила, на руки, которые обнимали ее за талию, когда он прижимался губами к ее губам. А теперь у него только одна рука из плоти, а вторая – из холодного мертвого железа. Она потянулась к нему через пропасть, проникла в пылающий огонь его мыслей, остро осознавая, как мало усилий потребуется, чтобы просто… сдавить его мозг. И там, среди этого невозможного клубка мыслей, закрученного по краям яростью и отчаянием, она уловила некое ощущение. Единственное откровение. Осколок, оттиск известия, которое поглотило, затопило и сожгло всё, чем он был.

Аиши больше нет.

Она мертва.

Так много крови.

Она взглянула вниз, на руины города, на дым и тела, на улицы, залитые алым – крови так много, в ней запросто можно утонуть. И мысль о том, чтобы добавить хотя бы каплю, вызвала тошноту.

То, для чего мы пришли сюда, уже сделано за нас.

ЧТО?

Свадьбы не будет, Буруу. Династия в руинах. План Гильдии рушится.

Она провела рукой по его шерсти.

Достаточно на сегодня.

Она вложила катану в ножны за спиной. Убрала ярость подальше и покачала головой. Юноша в своих бледно-пепельных доспехах ревел, плевался и кричал, и ее руки снова скользнули к животу, к страху, ужасу и величию, которые, она чувствовала, росли в ней. В голове у нее горел огонь. Внизу горел город.

Мир Сёгуна лежит в руинах, и гражданская война теперь неизбежна. Тигр против Дракона. Дракон против Лиса. Лис против Тигра. И посреди всего этого – Гильдия.

– До свидания, Хиро…

И когда они развернулись и, рассекая воздух, отправились прочь от Кигена, назад на север, в голове у Юкико вспыхнула единственная мысль. Предостережение о не таком уж далеком будущем, которое приближалось, которое она уже могла почувствовать. Это была уверенность – легкая, как железо, теплая, как лед. Уверенность, что река Буруу поглотит их всех, что бы они ни делали.

Война лотоса началась.

55

Армия солнца

Волки почти прижали их к земле.

Мичи застыла у перил на капитанской палубе, наблюдая, как преследующие прожекторы становятся всё больше. Ходовые огни корветов были меньше и ярче, а гул их двигателей – выше. Ей показалось, что она уже различает их силуэты в сиянии потоков света и зарождающейся зари: гладкие, четкие, острые, как летящие в воздухе стрелы, нацеленные прямо на них.

Капитан «Куреа» стоял у штурвала, крепко вцепившись в него, иногда он оглядывался через плечо и сплевывал. Двигатели корабля работали на полную мощность, стрелки датчиков температуры маячили в красной зоне, корма дрожала от напряжения. Из выхлопной трубы валил дым, а четыре гребных винта грохотали громом. Но как бы сильно ни хотелось капитану, как бы громко ни работали двигатели, судно было просто тихоходом, не предназначенным ни для быстрых полетов, ни для бегства от гончих, повисших на хвост.

– Что произойдет, когда нас догонят корветы? – спросила Каори.

– Нанесут удар по двигателям, чтобы повредить судно и замедлить его ход, и тогда нас догонят броненосцы. Затем возьмут на абордаж. Мы нужны им живыми.

– Этого произойти не должно, – сказала Каори.

– Понимаю. – Он кивнул. – Я всё понимаю.

– Как вас зовут, капитан-сан? – спросила Мичи.

– Меня зовут Блэкбёрд. – Он приподнял шляпу.

Мичи кивнула.

– Буду рада погибнуть с вами, Блэкбёрд-сан.

Теперь она ясно видела корветы – их было два, всего в нескольких сотнях футов от их кормы. Их слегка вытянутые воздушные шары напоминали листья бука или наконечник стрелы. Корпуса обтекаемой формы рассекали воздух, как лезвия. На палубах толпились экипажи – людей было немного, но все они носили латунные атмоскафандры и смотрели светящимися глазами, следя за беглецами сквозь линзы телескопических подзорных труб. Мичи дернулась и с ненавистью выдохнула при виде гильдийцев, вспомнив Аишу, прикованную к этим гнусным машинам ради жалкой жизни.

Кагэ собрали все своё оружие. Рядом с Мичи встала Каори, держа в руке вакидзаси Даичи. Она посмотрела на Мичи, кивнула, распущенные пряди вороньих волос падали на глаза. Она подумала, что это не самое плохое место для смерти. Да и лучшей компании ей не найти.

Корветы начали окружать их. Из установленных на носу сетемётов выдвинулись головки с клешнями, торчавшими как пальцы на железных руках. Между ними были натянуты тяжелые проволочные тросы, образуя узор паутины. Гильдийцы-стрелки низко склонились над прицелами, положив большие пальцы на спусковые крюки.

Мичи облизнула губы, почувствовала вкус ветра, наполненного запахом чи. Она посмотрела на землю внизу, на огромные участки лотосных полей, едва различимых в предрассветной дымке. Она представила себе сонных фермеров, поднимающихся с постелей, их жен, спешивших приготовить завтрак, людей, идущих собирать урожай, который высасывает саму жизнь из почвы. Они были слишком заняты своими маленькими проблемами и не понимали, что они делают, кого грабят и куда приведет их этот путь. А в небе у них над головой – мужчины и женщины, которые решили восстать и сопротивляться, гибли ради них, и никто из живущих внизу никогда и не узнает об этом.

Она подумала о бедном Ичизо. О том, что он предложил. О жизни, которую она могла бы прожить. А потом она посмотрела на людей рядом с ней, на своих братьев и сестер – вот ее семья. Мичи сама выбрала этот путь, чтобы противостоять Гильдии и ее тирании.

Они всё равно будут мешать планам Гильдии. Чтобы бороться с ними. Чтобы они страшились. Чтобы знали: сколько бы они ни душили, сколько бы ни лгали, какими бы богатствами ни владели, всё равно найдутся люди, готовые бросить вызов, подняться, сражаться, истекать кровью и гибнуть ради тех, кто внизу. Ради их маленьких дел, ради людей, которые никогда не узнают их имен, и ради еще не родившихся детей.

И Мичи высоко подняла свою чейн-катану и закричала. В этом крике была только одна четкая нота – вызов, который подхватили мужчины и женщины вокруг нее, и вскоре вся палуба «Куреа» представляла собой живое полотно из открытых ртов, оскаленных зубов и сверкающих клинков. Вверх взметнулись кулаки. В прохладном воздухе на высоте голоса разносились далеко, и каждый вздох на свободе под солнцем стоил тысячи вздохов во тьме рабства.

И их услышали, и ответили им. Издалека раздался резкий рев, пронзительный, как вой зимнего ветра. Ему вторил другой голос, подчеркнутый грохотом грома в осеннем небе. И волоски у Мичи на руках встали дыбом, ее глаза широко раскрылись, дыхание перехватило, а сердце запело в груди.

– Я знаю, кто это… – выдохнула она.

Из облаков по правому борту «Куреа» вылетел белый силуэт, а за ним несся грохот бури. Огромные, как дома, крылья, белые, как снег Йиши, перья.

А ниже, по левому борту плыл второй силуэт, и на переливающемся каркасе его металлических крыльев отражались огни прожекторов, высвечивая фигурку на спине: бледная девушка в трауре, черные волосы развеваются на ветру. И Мичи снова закричала, закричала во все горло, и глаза ее наполнились слезами, когда рядом промчался арашитора и, развернувшись, обрушился на корабли Гильдии, как молния, выпущенная из рук Бога Бури.

– Юкико! – кричала она. – Юкико!

Фигурки на палубах корветов забегали, как дикие насекомые, чей улей сбили с ветки. Гильдийцы метались, охваченный паникой, указывая на летящие к ним фигуры – кошмар, будивший их по ночам. Убийца сёгунов. Погибель империй.

Девушка, которую боятся все гильдийцы.

Сетемёты выстрелили, металлические катушки запели, а между гудящими тросами летела сама стихия – арашитора. Буруу и Юкико нырнули под киль правого корвета, подобрались к нему слева и вырвали двигатель, покатившийся ярким пылающим шаром. Неболёт резко развернуло вокруг оси, он сильно накренился, его команда выпрыгнула во тьму, осветив ее ярко вспыхнувшими реактивными ранцами, и корабль понесся к земле. Второй арашитора проплыл над воздушным шаром левого корвета, выпустил эбонитовые когти и разорвал холст. Затем содрал его с каркаса, как кожу с раздутого трупа. Водород со свистом вырвался в темноту, и судно полетело вниз, как раненая птица, спускаясь по спирали к своему концу. Лотосмены покидали руины корабля среди шлейфов бело-голубого пламени.

Кагэ торжествующе заревели, подняв оружие к небу, когда белые фигуры, сделав разворот, вернулись к «Куреа». Юкико села прямо, высоко подняв руку и сжав пальцы в кулак. В ответ взметнулись десятки рук. Акихито перегнулся через перила и, протянув к ней руку, выкрикнул ее имя: «Юкико!» Буруу ревел, как столкнувшиеся грозовые тучи. Ему отвечал второй арашитора, летевший справа по борту. И тут Богиня Солнца окончательно взошла на горизонте и воспламенила небо.

Мичи вложила чейн-катану в ножны, чувствуя опустошение и облегчение. И горькую, черную печаль. Смерть Аиши тяжестью легла ей на сердце. Но при звуках приветственных криков Кагэ, при виде радости, сияющей на лице Акихито, и кулаков, взлетающих в воздух, когда корабли Гильдии начали отступать, она вдруг поняла: ее губы расплылись в слабой улыбке. И дышать стало чуть легче. Это было мгновенье счастья просто от того, что они остались живы, несмотря на смерть, маячившую вблизи всего лишь миг назад. Когда всё казалось потерянным. Когда не осталось ни капли надежды.

Опускаясь по широкой спирали вокруг неболёта, второй грозовой тигр заревел так громко, что зазвенели заклепки «Куреа», и глаза Кагэ вспыхнули удивлением. Юкико и Буруу огибали корму под торжествующие крики, и руки повстанцев сжимались в кулаки и взлетали в небо, когда их взгляды встречались сквозь пелену сине-черного дыма. Юкико окликнула Мичи по имени, и та обнаружила, что улыбается, тоже поднимая свой кулак в воздух.

И вместе – арашиторы и «Куреа» – повернули на север, к теням Йиши на горизонте, залитом светом восставшего солнца.

Это была не победа. Они даже не приблизились к ней.

Но может быть…

Мичи кивнула.

Может быть, скоро.

56

Чрево

В клетке воняло засохшей кровью. Поражением и страхом. Из-за густого запаха лотосного дыма и тяжелой вони человеческих отходов у Кина слезились глаза, а бурление и треньканье капитула наверху отдавалось в измученном теле. Из-за наручников у него нарушилось кровообращение, и он попытался размять онемевшие пальцы. Пот обжигал глаза, дым обжигал легкие. Он сидел, опустив голову, и ждал в ноющей темноте.

Он сидел в одной из сотен похожих друг на друга клеток – ряды их железных прутьев перегораживали огромное, погруженное во мрак помещение. Стена у него за спиной была грязно-желтой, влажная от конденсата в углах, склизкая и теплая на ощупь. Совсем недавно камеры капитула ломились от тел – стариков и инвалидов, женщин и детей со светлой кожей, большими круглыми глазами, светлыми, рыжими и каштановыми волосами. Все они ждали своей очереди, чтобы покорно дотащиться до кипящих чанов иночи и встретить там свой конец. Но теперь клетки опустели – одна, другая, третья. Мерцающий галогеновый свет освещал голые, покрытые конденсатом камни.

Он закрыл глаза, постарался сконцентрироваться, ощутил пустоту внутри себя, которую он испытывал в мастерской, томясь в долгой тишине под металлической оболочкой. Он чувствовал, как по разъемам, торчащим из его тела, стекает пот, как натягиваются под плотью провода. Он попытался заглушить полузабытое эхо мехабака в голове, вонь дыма и дерьма, чтобы вспомнить, почему он здесь оказался. Почему выбрал этот путь.

Он подумал о девушке, почувствовал свинцовые крылья бабочек в животе, биение сердца в груди. Он представил, как она стоит на веревочном мосту в деревне Йиши, ее силуэт на фоне вековых деревьев, когда луна восходит на свой небесный трон. Представил, как ветер ласкает пальцами ее волосы.

Быть ветром…

Он вспомнил поцелуй в темноте, окутанной ароматом глицинии – он всё еще чувствовал ее тело, прижавшееся к нему, мягкое, настойчивое прикосновение ее губ к его губам. Он вспомнил, как она выглядела, как плакала во мраке, и в глазах у нее отражался лунный свет. Он вспомнил вкус ее слез. И вздохнул, убитый горем.

«Нам здесь не место».

Вина узлом затянулась у него в животе и задавила всех бабочек, одну за другой.

Кин почувствовал его еще до того, как услышал, – это было скорее отсутствие, чем присутствие; запах мертвых цветов или пустота в отражении эха. Он открыл глаза и увидел силуэт, притаившийся у выступа галогенового фонаря, безмятежный, как лунатик. Маленький и стройный, с загорелой кожей, бритой головой и в свободной темной одежде. Гладкие черные фильтры механического респиратора, бездонные глаза, испещренные капиллярами так сильно, что белок вокруг радужной оболочки был красным. Руки сцеплены, длинные умелые пальцы переплелись, как у кающегося грешника перед святыней. Если бы не плавные движения его груди вверх и вниз, не дым чи, вырывающийся из-под маски с каждым выдохом, Кин подумал бы, что это статуя.

Его голос прозвучал мягко, как колыбельная, как металлический шепот за респиратором.

– Знаешь, как меня зовут?

– Нет, – ответил Кин.

– Знаешь, кто я?

– Конечно, Инквизитор.

И они начали говорить.

Эпилог

А сейчас станьте свидетелями конца начала.

Бледный как призрак юноша семнадцати лет, струйки сине-черного пара и подсыхающие алые пятна на расцарапанном лице. Неподвижный, укутанный в черное силуэт – это он держит в руках судьбу юноши. Пара беседует в недрах капитула, и время течет, кружится, танцует, исчезает бессчетными часами в пропасти между ними. И Инквизитор наконец кивает, открывает рот и произносит слова, которые юноша так хочет услышать:

«Добро пожаловать домой, младший брат».

И вот я снова здесь. Вернулся. Член Гильдии Лотоса, который предал всё, что знал, и всё, чем был. Который подарил своим братьям лидера повстанцев Кагэ. Который помог одинокой девушке подавить восстание и защитить этот народ от бури. Предатель. Именно так я войду в историю.

После смерти отца я унаследовал имя Киоши.

Но на самом деле меня зовут Кин.

Я помню, как ужасно было жить заключенным в металлическую оболочку. Видеть мир сквозь кроваво-красное стекло. Держаться особняком и над всеми. И думать о том, будет ли что-нибудь еще в этой жизни. И даже сейчас, здесь, в недрах капитула, который произвел меня, единственного дома, который я когда-либо знал по-настоящему, я слышу шепот мехабака в голове, ощущаю фантомный вес кожи на спине и костях. И часть меня скучает по ней так сильно, что у меня ноет в груди.

Я помню ту ночь, когда узнал правду о себе – будущее предстало передо мной в Палате Дыма. Я помню закутанных в черное инквизиторов, пришедших за мной, тихо, как кошки, и сказавших, что мне пора посмотреть на Мое Предназначение.

Я пытаюсь вспомнить уверенность, которую чувствовал, когда уходил из Палаты, пытаюсь вспомнить, каково это – гордиться тем, кем я стану. Ощущать покалывание под кожей, когда принимаешь свою Истину. Шагать в новую жизнь. В яркое и блестящее будущее.

Предназначение.

Мое Предназначение.

В тринадцать лет они называют тебя мужчиной.

Я никогда не видел, как солнце целует горизонт, опускаясь за край света и зажигая небо. Никогда не чувствовал нежных прикосновений ночного ветра на лице. Никогда не ощущал чужое тело, прижавшееся к твоему, чужие губы, зажигающие огонь на твоих. Никогда не знал, что значит быть своим или предавать. Смириться или противостоять. Любить или терять.

Но я знал, кем я был. Я знал, кем должен был стать.

Кожа была прочной.

Плоть была слабой.

Удивительно, насколько слеп был тот мальчик.

Глоссарий

Общие термины

Араши-но-одорико – буквально «танцующие всадники шторма». Легендарные герои из прошлого Шимы, сражавшиеся верхом на арашиторах. Самые известные Танцующие с бурей – это Кицунэ-но-Акира (убивший великого морского дракона Букяку) и Тора Такехико (пожертвовавший своей жизнью, чтобы закрыть Врата Дьявола и остановить орды йоми, проникающих в Шиму).

Арашитора – буквально «штормовой тигр». Мифическое существо с головой, передними лапами и крыльями орла и задними лапами тигра. Считаются давно вымершими. Традиционно использовались кастой легендарных героев Шимы, известных под именем Танцующие с бурей, как летающие верховые животные. Этих зверей называют грозовыми тиграми.

Буракумин – человек низкого происхождения, который не принадлежит ни к одному из четырех кланов дзайбацу.

Бусидо – буквально «Путь воина». Кодекс поведения, которого придерживается каста самураев. Принципы Бусидо: прямота, храбрость, великодушие, уважение, честность, честь и верность. Последователь Бусидо проводит жизнь в постоянной подготовке к смерти. Их конечная цель – умереть с честью, служа своему господину.

Бусимен – солдат по происхождению, который поклялся следовать Кодексу Пути Бусидо.

Даймё – могущественный местный властелин, управляющий одним из дзайбацу Шимы. Это звание, как правило, передается по наследству.

Дзайбацу – буквально «богачи». Четыре клана-конгломерата островов Шима. После восстания против императоров Тенма сёгун Казумицу вознаградил своих помощников, передав им в управление обширные территории. Кланы, к которым принадлежали новые даймё (Тигр, Феникс, Дракон и Лис), постепенно поглотили кланы окружающих земель путем экономических и боевых действий и стали называться «дзайбацу».

Династия Казумицу – наследственная монархия сёгунов, управляющих островами Шима. Названа по имени монарха первой линии, получившего этот титул, – Казумицу I, который возглавил успешное восстание против продажных императоров Тенма.

Гайдзин – буквально «иностранец». Человек не из Шимы. Сёгунат Шимы вел завоевательную войну в стране гайдзинов Морчебе на протяжении двадцати с лишним лет.

Гильдия лотоса – клика фанатиков, которые следят за производством чи и распространением удобрения иночи в Шиме. Все вместе они именуются «гильдийцы». В Гильдию лотоса входит три сословия: рядовые «лотосмены», инженеры секты «мастера-политехники» и «чистильщики», священники.

Ёкай – общий термин для сверхъестественных существ. Считается, что они происходят из царства духов. К ним относятся арашиторы, морские драконы и ужасные о́ни.

Иночи – буквально «жизнь». Удобрение, которое применяют на полях кровавого лотоса для предотвращения деградации почвы, вызванной токсичностью растения.

Ирэдзуми – татуировка, которую наносят стальными или бамбуковыми иглами, вводя чернила под кожу. Члены всех кланов Шимы носят тотем своего клана на правом плече. Городские жители часто наносят на левое плечо символ, обозначающий профессию. Чем сложнее татуировка, тем богаче ее владелец. На нанесение большой и сложной татуировки могут уйти месяцы или даже годы, и стоить такая татуировка может несколько сотен кук.

Ками – духи, силы природы или существа, обитающие в мире. Это слово может обозначать очеловеченных богов, например Идзанаги или Райдзина, или силы природы, например огонь или воду. У каждого клана Шимы также имеется ками – защитник, имя которого он носит.

Кицунэ – буквально «лис», «лиса». Один из четырех кланов дзайбацу Шимы, известный хитростью и везением. Клан Кицунэ живет неподалеку от населенных духами гор Йиши и поклоняется Цукиёми, Богу Луны. Также: ками, дух-защитник этого же дзайбацу, который, как говорят, приносит удачу тем, кто носит его знак на теле. Выражение «Кицунэ приглядывает за своими» означает необъяснимую удачу.

Кровавый лотос – ядовитое цветущее растение, культивируемое жителями Шимы. Кровавый лотос отравляет почву, на которой произрастает, и земля становится бесплодной. Кровавый лотос используется для производства чая, лекарств, наркотиков и тканей. Семена цветов обрабатываются Гильдией лотосов для производства чи – топлива, на котором работают все машины сёгуната Шимы.

Кука – деньги Шимы. Плоские прямоугольные монеты, изготовленные из полосок плетеного металла: железа (более высокой стоимости) и меди (более низкой стоимости). Для проведения мелких сделок монеты режут на части, которые известны как «биты». Одна железная кука стоит десять медных куков.

О́ни – демон подземного мира Йоми, по общему мнению, рожденный Богиней Идзанами после ее пребывания в Царстве мертвых. Старые легенды гласят, что существует тысяча и один демон. Они – живое воплощение зла и получают наслаждение от убийства и несчастий людей.

Рю – буквально «дракон», один из четырех кланов дзайбацу Шимы. Известны как великие исследователи и торговцы. На заре Империи Рю были кланом морских разбойников, совершавших налеты на северные кланы. Они поклоняются Сусано-о, Богу Бурь и Штормов. Также: ками-защитник дзайбацу Рю, могущественный дух зверя и сила природы, связанная со стихийным разрушением, храбростью и морским владычеством.

Са́ма – суффикс, используемый после имени человека при обращении. Это намного более уважительный вариант суффикса «сан». Применяется для обращения к человеку более высокого ранга, чем говорящий.

Самурай – представитель военной знати, соблюдающий Кодекс Бусидо. Каждый самурай должен присягнуть на верность господину – даймё клана или самому сёгуну. Величайшая цель жизни любого самурая – с честью погибнуть в бою за своего господина. Самые опытные и богатые воины облачены в тяжелые латы и доспехи о-ёрой, работающие на топливе чи, из-за которых их называют «железными самураями».

Сан – суффикс, используемый после имени человека при обращении. Это обычная уважительная форма обращения к сверстникам или коллегам, похожая на обращение «господин» или «госпожа». Обычно используется по отношению к мужчинам.

Сёгун – буквально «командующий войсками». Передающийся по наследству титул военного диктатора островов Шима. Текущая линия правителей происходит от Торы Казумицу, командующего армией, который возглавил кровавое восстание против бывших наследственных правителей Шимы, императоров Тенма.

Сэйи-тайсёгун – буквально «великий полководец, покоряющий варваров с Востока».

Сенсей – учитель.

Сеппуку – форма ритуального самоубийства, при которой исполняющий этот ритуал человек вспарывает себе живот кинжалом слева направо, а затем его обезглавливает кайсякунин («помощник», обычно доверенный товарищ). Считается, что смерть от сеппуку помогает избежать потери лица и может спасти от позора семью самурая. Для искупления особого позора практикуют альтернативную версию сеппуку – «дзюмондзи гири» (крестообразный надрез). В этом случае самурая не обезглавливают, а вместо этого он выполняет второй вертикальный разрез в животе и молча переносит страдания, пока не умрет от потери крови.

Тора – буквально «тигр». Величайший из четырех дзайбацу Шимы, а также клан, из которого происходит династия Казумицу. Тора – это клан воинов, поклоняющихся Хатиману, Богу Войны. Также: ками-защитник этого же дзайбацу, тесно связанный с понятием свирепости, голода и плотских желаний.

Хаданаси – буквально «живое существо, покрытое кожей». Насмешливое слово, которым гильдийцы называют всех остальных жителей Шимы.

Фушичо – буквально «феникс». Один из четырех кланов дзайбацу Симы. Клан Феникса живет на острове Йотаку (блаженство) и поклоняется богине Солнца Аматэрасу. Из клана Феникса традиционно происходят величайшие художники и ремесленники Шимы. Также: хранитель ками того же дзайбацу – сила природы, тесно связанная с понятиями просвещения, вдохновения и творчества.

Чан – уменьшительный суффикс, прибавляемый к имени человека. Означает доброжелательность, симпатию говорящего по отношению к собеседнику. Обычно используется для обращения к детям и молодым женщинам, девушкам.

Чи – буквально «кровь». Горючее топливо, на котором работают машины сёгуната Шимы. Топливо получают из семян кровавого лотоса.

Одежда

Дзин-хаори – накидка в стиле кимоно, которую носят самураи.

Дзюни-хитоэ – кимоно для аристократок, придворных дам; необычайно сложный элегантный наряд.

Кимоно – длинное, до лодыжки, Т-образное платье с длинными широкими рукавами, которое носят и мужчины и женщины. Молодые незамужние девушки носят кимоно с более длинными рукавами, что указывает на их статус. Кимоно может быть очень разным – от повседневного до очень официального. Традиционное кимоно содержит двенадцать или более отдельных частей, в том числе до шестидесяти квадратных футов ткани.

Мемпо – маска для лица, один из элементов брони, которую носят самураи. Мемпо часто создаются в виде морд фантастических существ или с использованием гнутых форм для устрашения врагов.

Оби – пояс, который обычно носят с кимоно. Мужские оби обычно узкие: не более четырех дюймов в ширину. Традиционный женский оби может достигать фута в ширину и до двенадцати футов в длину. Оби завязывают сложным большим декоративным узлом на спине. Существуют сложные правила этикета о том, какие оби можно носить в каких ситуациях и каким узлом их следует завязывать.

Уваги – кимоноподобная куртка длиной до середины бедра. Уваги могут иметь длинные широкие рукава или быть без рукавов, чтобы было видно ирэдзуми владельца.

Хакама – традиционные японские длинные широкие штаны в складку, похожие на юбку, которые крепятся к талии. Хакама имеют семь глубоких складок, две на задней части и пять на передней – каждая представляет одну из семи добродетелей Бусидо. Существует вариант хакама без разделения (т. е. больше похожие на юбку), предназначенные для ношения поверх кимоно.

Оружие

Вакидзаси – меч с острым концом и тонким изогнутым клинком, длиной один-два фута, с короткой рукояткой для захвата одной рукой, обвитой крест-накрест шнуром. Обычно его носят в паре с катаной – мечом с более длинным лезвием.

Дайсё – парный комплект мечей: катана и вакидзаси. Оружие, как правило, изготавливает один и тот же мастер, украшая одинаковым узором лезвие, рукоятку и ножны. Дайсё – это символ статуса, обозначающий владельца как члена касты самураев.

Катана – меч с изогнутым тонким клинком с односторонним лезвием, длиной более двух футов. Благодаря длинной рукояти, обвитой шнуром, его можно выхватить двумя руками. Катаны обычно носят с вакидзаси, для которого характерен более короткий клинок.

Нагамаки – нечто среднее между нагинатой и мечом, но больше похоже на меч. Оружие с большим и тяжелым клинком. И рукоять, и клинок могут достигать трех футов в длину. Напоминает нагинату, но рукоять изготовлена, как у катаны, – обвита шнурами крест-накрест.

Нагината – промежуточное оружие между мечом и копьем, но больше напоминает копье, с изогнутым лезвием и острым концом. Его длина обычно составляет пять-семь футов. Клинок может достигать трех футов в длину и похож на клинок катаны.

О-ёрой – костюм самурая из тяжелой брони, приводимый в действие двигателями, работающими на топливе чи. Броня увеличивает силу владельца и неуязвима для обычного оружия.

Танто – короткий кинжал с одним или двумя лезвиями длиной от шести до двенадцати дюймов. Женщины используют танто для самообороны, потому что его легко спрятать внутри оби.

Тэцубо – длинная боевая дубинка, палица из твердого дерева или железа, один конец которой покрыт железными шипами или зубцами. Используется для нанесения сокрушительных ударов по доспехам, лошадям или оружию врага во время битвы. При использовании тэцубо необходимо удерживать равновесие и обладать огромной силой, поскольку в случае промаха нападающий будет открыт для контратаки.

Цуруги – прямой обоюдоострый меч длиной более двух футов.

Религия

Аматэрасу – Богиня Солнца, дочь Идзанаги. Родилась вместе с Цукиёми, Богом Луны, и Сусано-о, Богом Бурь и Штормов, когда ее отец вернулся из Йоми и омылся, чтобы очистить себя от грязи Йоми. Аматэрасу – доброжелательное божество, которое дарует и олицетворяет жизнь, хотя в последние десятилетия ее считали суровой и неумолимой богиней. Она не любит ни одного из своих братьев, отказывается разговаривать с Цукиёми и терпит постоянные издевательства Сусано-о. Покровительствует дзайбацу Феникса. Ей часто поклоняются женщины.

Голодные мертвецы – беспокойные обитатели подземного мира. Души нечестивцев, обреченные на вечный голод и жажду во тьме Йоми.

Идзанаги (Бог) – также Идзанаги-но-Микото, буквально «тот, кто приглашает», Бог-Создатель островов Шима. Он – доброжелательное божество, которое вместе со своей женой Идзанами создали острова Шима, пантеон богов и все живое на этих островах. После смерти жены во время родов Идзанаги отправился в Йоми, чтобы вернуть ее душу на землю живых, но не смог этого сделать.

Идзанами (Богиня) – также называемая Матерью Тьмы и Эндзингер, жена Идзанаги, Бога-Создателя. Родив острова Шима, Идзанами умерла и попала в подземный мир Йоми. Идзанаги очень хотел вернуть жену, но темные силы Йоми уже проникли в нее, превратив в злобную силу и ненавистницу живых. Она стала матерью тысячи и одного демона о́ни, которые существуют, чтобы изводить народ Шимы.

Йоми – самый глубокий круг ада, куда на вечные страдания отправляются гнить злые мертвецы. Это дом демонов и Матери Тьмы, Леди Идзанами.

Круги ада – собирательный термин для девяти кругов существования, куда душа может попасть после смерти. Большая часть кругов ада – это места, куда души отправляются временно, чтобы пережить страдания за совершенные в течение жизни грехи и затем переродиться для новой жизни. Раньше на островах Шима был только один круг ада – темная яма Йоми с гнилью. Затем Господь Идзанаги приказал королям Йамы управлять душами обреченных, чтобы помочь им достичь просветления.

Райдзин – Бог Грома и Молнии, сын Сусано-о. Райдзин считается жестоким богом, обожающим хаос и случайные разрушения. Он создает гром, стуча в свои барабаны по всему небу. Отец арашиторы, грозового тигра.

Сусано-о – Бог Бурь и Штормов, сын Идзанаги. Родился вместе с Аматэрасу, Богиней Солнца, и Цукиёми, Богом Луны, когда его отец вернулся из Йоми и омылся, чтобы очистить себя от грязи Йоми. Сусано-о считается доброжелательным богом, но он постоянно издевается над своей сестрой Аматэрасу, Богиней Солнца, заставляя ее прятать лицо. Он – отец Райдзина, Бога Грома, который создал арашитору, грозового тигра. Является покровителем дзайбацу Рю.

Хатиман – Бог Войны. Первоначально был божеством, которое считали в основном учителем ведения войн. В последние десятилетия Хатиман вновь стал олицетворением Бога Войны, чтобы обдумать более жестокие способы ведения войны правительством Шимы. В настоящее время его считают воплощением войны, изображая с оружием в одной руке и белым голубем в другой, что означает стремление к миру, но готовность к действию. Он покровитель дзайбацу Тигра.

Цукиёми – Бог Луны, сын Идзанаги. Родился вместе с Аматэрасу, Богиней Солнца, и Сусано-о, Богом Бурь и Штормов, когда его отец вернулся из Йоми и омылся, чтобы очистить себя от грязи Йоми. Цукиёми разозлил свою сестру Аматэрасу, когда убил Уке Мочи, Богиню Пищи. С тех пор Аматэрасу отказывается разговаривать с ним, поэтому Солнце и Луна никогда не появляются на небе вместе. Это тихий бог, он любит покой и учебу. Является покровителем дзайбацу Кицунэ.

Энма-о – один из девяти царей Йамы и главный судья во всех кругах ада. Энма-о выносит окончательный вердикт о том, где будет жить душа после смерти и как скоро ей будет позволено вернуться на колесо жизни.

Благодарности

Джей Кристоф хотел бы широко раскинуть руки и устрашающе обнять следующих выдающихся людей:

Аманду – за невзначай оброненные слова, которые стали семенем для целой книги, за то, что она прочитала ее семнадцать тысяч раз, за то, что она вся такая чудесная и прощает мне молчание, угрюмость и сарказм.

Питу Волвертону, Джули Крисп и Энн Брюэр – за то, что они подарили мне ножовку и паяльную лампу и помогли сделать так, чтобы я действительно мог гордиться этой книгой.

Бранс Битч, Шаркгерррл, КейКей и Зэ КитКэт – за то, что подсказывали мне, как писать всякие отстойные вещи и вставляли «О боже ты мой» в нужных местах. Я люблю вас, ребята.

Мэтту Биалеру и ЭлТи Рибар – за меткие выстрелы, за то, что меняли мне подгузники и вытирали мне сопли и слюни.

Сказочным Кэсси Галанте, Рэйчел Ховард и отделу по связям с общественностью и маркетинга в издательстве St. Martin’s Press; Белле Пэган, Луизе Бакли и всем остальным в Tor UK, Шарлотте «Я не тормоз» Ри, Хейли Крэнделл, Правину Найду и команде @PanMacMillan Aus. Вы потрясающие люди, и энергия, которую вы вкладываете, чтобы прокачать мою жалкую задницу, просто ошеломляет. Обожаю.

Скотту Вестерфельду, Пэт Ротфус, К. В. Джетеру, Стивену Ханту, Мариссе Мейер и Кевину «Други» Хирн – за то, что не только читали, но и учили меня использовать варез.

Лэнсу Хьюетту, Нарита Мисаки, Судаяма Аки и Полу Чехнеру – за то, что были моими гуру во всем, что касается Японии.

Могучей Кире Островска – за то, что разделала мой русский под орех. Императрица двенадцати столиц!

Брэду Карпентеру, великому веб-мастеру ходячих катастроф, аятолле рок-н-ролла.

Марку, Би-Мони, Рэйфу, Виз, Сёрли Джиму, Бёглару, Эли, Байберу, Зэ Дред Пайрэт Глуфтис, Берти, Тому, Стиву, Мини, Крис, Гэв и всем остальным членам моей команды ботаников, в прошлом и настоящем – за то, что иногда вытаскивали меня из проклятого дома.

Неповторимому доктору Сэму Боудену – за кратко-поспешное обучение по теме напряженного пневмоторакса, который проехал через всю страну для презентации моей книги.

Имону Кенни – за то, что разъяснил мне все, что касается радио (даже несмотря на то, что мы вырезали 90 процентов этих объяснений при редактировании).

Кристи Эчеверрия – за все кровавые подробности.

Араки Михо – еще раз спасибо за прекрасную каллиграфию.

Джимми Зэ Оррсам – за логотипы наших кланов (надо было брать проценты, дружище), и сэру Кристоферу Тово – за любовь к кино.

Джейсону Чану – черт возьми, чувак, ты можешь стать моим напарником в любое время.

Книжные блогеры – слишком долго перечислять, но совсем не сложно помнить. Вы так здорово помогли мне, чтобы это существо с заводными крыльями могло взлететь. Вы все – такие очень-очень металлические. Вы знаете, кто вы. И я знаю, кто вы. Всегда оставайтесь такими же крутыми.

Невероятные люди, которые сочинили для меня стихи, написали музыку, картины или обзоры, просто взяли то, что создал я, и тоже создали что-то сами. Это больше всего поразило меня во время моего небольшого странного путешествия.

Моей семье – за то, что всегда остается рядом, несмотря на расстояние и годы.

И, наконец, последним, но не менее важным действующим лицам – вам.

1

Доппельгангер – в литературе эпохи романтизма двойник человека, появляющийся как темная сторона личности или антитеза ангелу-хранителю.

2

Члены якудза именуют себя «нинкё дантай», что означает «рыцарская организация.»

3

Куреа при использовании определенных иероглифов означает «грядущее».

4

Воронье гнездо – исторический морской термин, которым образно обозначался наблюдательный пост в виде открытой бочки, закрепленной над марсовой площадкой фок-мачты парусного судна, где размещался наблюдатель или артиллерийский корректировщик.

Content

Джей Кристофф
Предатель рода

Персонажи трилогии «Война Лотоса»

Часть 1 Кожа

Пролог

1 Девушка, которую боятся все гильдийцы

2 Погружение. Смятение

3 Первая и единственная причина

4 Доппельгангер

5 Куколка

6 Снизу вверх

7 Бледный ад

8 Никто

9 Измученное сердце

10 Соль и медь

11 На краю запустения

12 Акры кожи

13 Предложение

14 Интоксикация

Часть 2 Буря

15 Час Феникса

16 Подводные течения

17 Самый сладкий яд

18 Схемы

19 Ловить небо

20 Один или пара вздохов

21 Паутина и пауки

22 Содранная шкура

23 Нашествие

24 Милости

25 Стимул

26 Следы на снегу

27 Гора костей

28 Движущиеся картинки

29 Землекрушение

30 Миг пустоты

31 Пучина

32 Потрясения

33 Между молотом и наковальней

34 Оскаленный берег

35 Дети могилы

36 Добыча

Часть 3 Пепел

37 Дары

38 Конечный пункт

39 Хрупкость

40 Корм для судьи

41 Тысяча бриллиантов

42 Пульс

43 Не упасть на колени

44 Удары молотком

45 Десять тысяч лет

46 Стоградусное пламя

47 Крещендо

48 Тишина

49 Сложение и вычитание

50 Ощущения

51 Тихая тьма

52 Иллюминация

53 Огонь Феникса

54 Жестокий шторм

55 Армия солнца

56 Чрево

Эпилог

Глоссарий

Благодарности

1