Щепетнов Евгений Владимирович

Олигарх

Евгений Щепетнов Олигарх

Пролог

«Пациентка — молодая женщина, рост 186 сантиметров, вес семьдесят шесть килограммов. Спортивное телосложение, содержание жира в организме минимальное. Очень сильна, по словам свидетелей — легко подняла одну из пациенток, крупную, весом под сто килограммов и зашвырнула ее в пруд, за что была лишена прогулок на неделю. И проделала это все спокойно, с безмятежным выражением лица. Опять же со слов свидетелей, агрессию не проявляла, а ее действия были ответными. Брошенная в пруд напала на одну из пациенток и едва не нанесла ей травмы».

Мужчина лет тридцати пяти-сорока в белоснежном халате и в очках с золотой оправой вздохнул, уставился в экран ноутбука, обдумывая напечатанное. Усмехнулся, представив картину того, как толстуха с уголовным прошлым истошно визжа летит в пруд, посерьезнел, продолжил.

«Внешность пациентки европейская, пациентка похожа на актрису Бриджит Нильсен, и похожесть усиливается короткой прической очень светлых волос, явно «Под Нильсен». Однако на вопрос, знает ли пациентка, что похожа на данную актрису, та ответила вопросом: «Кто это такая?». Возможно, что это свидетельство того, как пациентка пытается скрыть факт наличия в ее биографии некоторых вопросов.

Тело пациентки ухоженное, явно она заботилась о себе. Имеются следы депиляции. На левой ноге — рубцы, полученные в результате операции, и следы огнестрельных ранений. И тут наблюдается странный, необъяснимый факт: за время нахождения пациентки в психиатрической лечебнице ее рубцы стали выглядеть более старыми, чем при поступлении, и пациентка практически перестала прихрамывать. Также, у нее ни разу не наблюдались приступы эпилепсии, хотя в лечебницу пациентка поступила сразу же после такового приступа.

В течение всего того времени, что пациентка находится в лечебнице (а это около месяца), ей ежедневно выдавались ноотропные препараты, что никак не повлияло на ее память. Она по прежнему не помнит своего имени, местожительства и обстоятельств, предшествующих попаданию в лечебницу.

Пациентка не знает, в каком году, в каком месте она находится. Но при этом осознает, что это психиатрическая лечебница, а я ее лечащий врач. Ни под одно определение психического состояния она не подпадает.

Полностью контактна, доброжелательно настроена к собеседнику, не проявляет агрессии.

Очень опрятна, даже щеголевата. Больничный халат носит так, будто это дорогое вечернее платье.

Речь спокойная, при этом пациентка употребляет слова, присущие образованным людям, не допуская мусорных слов и междометий. Абсолютно литературная речь. Мыслит четко, логично, при этом понимает, что больна и не отрицает необходимости лечения. Относится к себе критично, и в разговоре с врачом неоднократно говорила, что в ее голове произошел какой-то сбой, и она будет очень благодарна, если врачи найдут причину потери памяти и восстановят потерянную информацию. И при этом не поддается гипнозу, даже под действием специальных препаратов».

Врач помотал головой, задумался — надо ли об этом писать? Он вообще не был сторонником теорий заговоров и не верил в агентов и шпионов, заполонивших страну. Блок сознания, не позволяющий загипнотизировать субъекта — это только для тупых романов о Джеймсе Бонде. И красотка, найденная в провинциальном городе, в самом обычном райотделе полиции совсем не походила на Мату Хари и Бонда вместе взятых. Ну…почти не походила. Откуда им тут взяться?! И зачем они, такие люди появятся в этой дыре?! Здесь никогда и ничего не случается…кроме растраты денег, выделенных на ремонт дорог. Но это уже вопросы к губернатору.

Не стал писать ни про какие ментальные блоки. Чушь это все. Просто есть люди восприимчивые к гипнозу, а есть те, кого гипноз не берет. Даже под специальными препаратами. И ничего огород городить. Применяй «бритву Оккама», и все будет хорошо. И снова защелкал клавишами ноутбука:

Предложенные ей для рассмотрения пословицы и поговорки расшифровала абсолютно точно, без каких-либо отклонений от нормы. Тест с пятнами Роршаха прошла стандартно, никаких отклонений от среднего уровня.

Настроение пациентки выяснить не удалось, так как она всегда находится в средне-доброжелательном настроении, и вывести ее из равновесия не представляется возможным. Она ни на что не обижается, всем довольна и благодарна. Что тоже является признаком психического расстройства, так как человек не может быть всегда и всем доволен. Даже после того, как ее лишили прогулок, она не высказала ни слова неудовольствия, а когда я спросил ее — почему? Пациентка пояснила, что есть определенный распорядок дня и правила поведения пациентов, и что она не должна была бросать хулиганку в пруд, а нужно было донести информацию до администрации клиники. Однако ей доставило большое удовольствие поставить хамку на место, и потому она не жалеет о нарушении.

На вопрос: «О чем вы больше всего думаете?» — ответила, что думает о том, как будет жить после выхода из лечебницы, если ее память не смогут разбудить. Ведь у нее нет документов, она не знает, как и чем будет зарабатывать на жизнь.

На вопрос: «Что вас больше всего в жизни занимает?» — ответила то же самое — социализация в обществе, нахождение в нем своего места в связи с потерей памяти.

После серии других вопросов, выяснилось, что кроме главной темы — потеря памяти и нахождение своего места в обществе пациентку вообще ничего не занимает. Она хорошо ест, адекватно себя ведет, доброжелательна и ровна с персоналом и пациентами. Ее они уважают, а после случая с брошенной в пруд уголовницей еще и боятся. Пациентка ни с кем не сходится близко, за исключением пациентки Кудасовой Елены, из-за которой и вышел вышеописанный конфликт (брошенная в пруд пациентка на нее и напала). Инициатором сближения была Кудасова, которая теперь не отходит от рассматриваемой пациентки, пытаясь вовлечь ее в разговоры. Я не препятствовал этому сближению, надеясь, что в общении с Кудасовой могут всплыть какие-то факты из памяти пациентки. Эта методика принесла некоторые плоды — пациентка якобы припомнила, что зовут ее Анастасия, и фамилия ее предположительно Соломина. Мы приняли это к сведению и в дальнейшем она проходит по документам как Анастасия Петровна Соломина. Отчество Соломина не помнит, но предположила, что оно могло быть таким, как записано. Сказала, что так ей кажется.

Оперативная память у пациентки развита в высшей степени. Она легко запоминает цифры и группы цифр, превышая средний уровень развития оперативной памяти других людей в несколько раз. Долговременная память наоборот — имеет огромные лакуны. Вся жизнь «Соломиной» до того, как она пришла в себя в психиатрической лечебнице — будто вырезана ножницами.

Интеллектуальные тесты прошла блестяще, без единой ошибки. Была при этом спокойна и доброжелательно. Я предложил ей сыграть в шахматы, Соломина не отказалась, и я проиграл ей за несколько ходов. Трижды подряд. Она очень умна.

Но при этом не умеет пользоваться простыми вещами, такими как мобильный телефон. Когда я предложил ей определить, что за аппарат в моей руке — она этого сделать не смогла. Как если бы никогда не видела ни одного смартфона.

Ее знания о мире ограничены — она ничего не знает о политической ситуации, не знает о государствах, существующих на Земле. Не слышала о пандемии, с которой борется весь мир. Но при этом много читала — классику, художественную литературу. Пишет без ошибок, красивым отработанным почерком.

Поставить окончательный диагноз не представляется возможным, но первичный диагноз — частичная амнезия в результате травмы головы. Собственно ни о какой травме пациентка не помнит, но скорее всего травма была, и результатом ее явились эпилептический припадок и амнезия».

Выдохнув, врач отодвинул ноутбук, снял очки и потер глаза. Он устал. Работы много, да еще этот чертов карантин! Вчера выявили двух «ковидников», так что теперь лечебницу закрыли, объявили красную зону, и…в общем — начались проблемы. С другой стороны будет меньше работы — теперь госпитализируют только буйных больных, а те, кто может потерпеть без больничного режима останутся дома. А тех, кого можно выпустить — после взятия теста и отрицательного результата отправят по домам. В каждом свинстве есть свой кусочек бекона — как говорят англичане.

Он прошел к столику, на котором стоял термопот с кипятком, навел себе чашку кофе и уселся обратно, предварительно найдя в столе початую пачку печений. Ужасно хотелось спать, но дел еще было невпроворот.

Выпив кофе, он не почувствовал облегчения — спать хотел прежнему, и после пары печений он не заглушил голод, а есть захотелось еще сильнее. Потому врач все-таки захлопнул ноутбук и решил перенести дела на завтра. А может быть поработать вечером, дома. С тем и отбыл из клиники, предварительно осведомившись у дежурного врача — все ли в порядке в отделении, начальником которого он и являлся. Никаких беспорядков выявлено не было, пациентки мирно сидели по своим палатам, не откусывая соседу ухо и не выкалывая глаза, так что можно было с чистой совестью отдыхать.

Тойота-королла завелась с тихом шелестом и унесла врача к домашнему очагу, то бишь в трехкомнатную квартиру на улице Шелковичной.

Глава 1

— Эй, ты…слышь, чувырла! Иди сюда! Сюда, я сказала!

Настя повернула голову и без интереса посмотрела туда, откуда раздавался женский голос с эдакой наглой хрипотцой, присущей уголовным элементам. «Приблатненный» голос. Кому это она так? Неужто ей, Насте? Это было бы интересно…

Настю никто не трогал, никто не цеплял, хотя здесь кого только не было. Контингент, содержащийся в психбольнице, был очень даже разнообразным — от тихих «зомби», бродящих с направленным в пространство невидящим взглядом, до уголовниц, которых прислали сюда по решению суда для освидетельствования на предмет способности этих «клиенток» осознавать общественную опасность своих деяний. Например — была ли эта бой-баба в разуме, когда в магазине подрезала мужика, сделавшего ей замечание за то, что она громко выражалась нецензурной бранью, не обращая внимания на людей вокруг. Мужику это стоило жизни. Пьяная тварь воткнула ему нож в спину.

Настя краем уха слышала эту историю и видела бабищу — лет двадцати пяти возрастом, кряжистую и сильную, как мужик. Она весила под сто килограммов и объем ее бицепсов сделал бы честь какому-нибудь из бодибилдеров.

Настя прислушивалась ко всему, то происходило вокруг, впитывая информацию, как песок пустыни редкие капли утренней росы. Ей нужно социализироваться в этом мире, в мире, отстоящем от ее времени на пятьдесят лет, так что никакая информация точно не повредит.

Сейчас бабища докопалась до девчонки, поступившей в отделение пять дней назад. Довольно-таки красивая девчонка, только излишне надменная и нагловатая. Иногда нужно и помолчать, а она огрызается на слова санитаров, хамит врачам, а пациентов вообще ни в грош не ставит. Но вот что интересно — несмотря на то, что поведение ее совершенно вызывающе — и врач, и санитары терпят все ее выходки, стараются уговорить, и вообще ведут себя по отношению к ней удивительно лояльно. Да и спит она в отдельной палате, в которой есть даже телевизор! И это притом, что для остальных пациентов телевизор только в общем холле, и включают его не каждый день. Поведи себя так какая-нибудь другая пациентка женского отделения — неминуемо получила бы в лоб текстолитовой дубинкой. Настя видела, как это происходит — возбухнула одна буйная мадам, бросившись на санитара с расставленными в сторонам пальцами-когтями, и тут же получила в лоб дубинкой, после чего нормально потеряла сознание и завалилась на пол. Ну а потом загремела в изолятор, где ей (как говорят соратницы вокруг Насти) тут же вкатили порцию «серы», то бишь сульфазина, от которого человека изнутри будто сжигает огнем. И это в высшей степени неприятно, особенно когда ты привязана к медицинской кушетке.

В психиатрической лечебнице быстро ставят на место всех, кто возбухает не по делу. Впрочем — и по делу тоже. Тут главное — отсидеть свой срок, и выйти на свободу не битой, в нормальном здоровом состоянии. А для того — соблюдай дисциплину, не устраивай истерик, не набрасывайся на санитаров и пациентов, в общем — будь нормальным человеком, а не…пациентом психлечебницы.

— Убери руки, сука! Убери! — Настя поморщилась, но смотреть в ту сторону не стала. Не ее дело. Пусть разбираются как хотят. Ей главное — пересидеть некий период, и в конце концов получить заветный паспорт. А с паспортом она уж как-нибудь да найдет себе работу. А пока снимет комнату — деньги у нее прикопаны в тайнике.

Ничего, устроится! До следующего июня дотянет, а там уже назад, в прошлое. В свой мир. Найдет здесь Зину, если она еще жива, узнает, как ее состояние, найдет жену Карпова, посмотрит что с ней сталось, вот функция Насти в этом мире в общем-то и завершилась. Фактически она ведь была сопровождающей и телохранительницей Зинаиды, умирающей в последней стадии рака. И ее сына, сына Карпова. А больше в этом мире ее ничего не держит.

Запрос в милицию из психбольницы уже сделали — и он ничего не дал. Не нашли Настю. Так что выпишут новый паспорт, и пойдет она по миру, «солнцем палимая, чистая, аки горлица».

ФСБ — как сейчас называется КГБ, само собой — на запрос ментов не ответит. Во-первых менты и не будут делать никакого запроса в ФСБ — с какой стати? Кто она такая, чтобы ради нее лезли к «соседям» с запросами?

Во-вторых, информация о Насте засекречена, как и о любом штатном сотруднике КГБ, и никто никакой информации ментам не даст. Тем более что Настя проходила по ведомству внешней разведки, как самая что ни на есть настоящая разведчица-нелегалка. А это еще более засекреченная информация.

Кстати сказать, где-то ведь есть «настоящая» Настя Соломина, которой сейчас около восьмидесяти лет. Может даже еще и жива. Интересно было бы с ней встретиться…поговорить — как у той сложилась жизнь. Как оно…без Карпова? Хмм… да, вот было бы интересно встретить своего двойника.

— Отвали, сука! — Хлесткий удар, Настя повернула голову и заметила, как черненькая девчонка валится от могучего удара, нанесенного уголовной бабищей. Та довольно лыбится, а потом с размаху бьет черненькую в бок. Черненькая отлетает, как футбольный мяч, стонет, но подхватывает с земли ком земли и швыряет в бабищу. Попадает в глаз, бабища взревывает, хватается за глазницу, прочищая веки, и бросившись к сопернице, начинает ее избивать — зверски, пиная как футболист несчастный мяч, норовя попасть в голову и в живот.

Настя одним легким движением поднимается на ноги, в несколько широких шагов подходит к месту действия и схватив бабищу за руку отшвыривает ее прочь от жертвы.

— Отвали! Охренела, что ли?! Крыша едет?! Так таблеточки попей, ненормальная!

И тут же себя ругает — нельзя в психушке говорить пациентке, что она ненормальная. Это одно из самых страшных оскорблений. Тут все — по ошибке, всех засунули сюда «менты поганые», «урод-судья», «врачи-вредители» и «мрази-родня». А они совершенно здоровы и все понимают лучше, чем эти мерзкие придурки!

— Вставай! — Настя протягивает руку девчонке — не сильно она тебя? Как нарочно — вокруг ни одного санитара! То бродят толпами, то ни одного!

— Специально — сквозь зубы шипит девчонка — Проучить решили. Один гад все клинья подбивал, мол, зайду к тебе после отбоя, а я его нахрен послала. Вот и решил эту мразь Любку подослать. Осторожно!

Предупреждение запоздало, но Настя успела повернуться, и удар ногой пришелся ей не в спину, а в сильное, мускулистое бедро. Но все равно было больно, и Настя едва не упала. Пиналась эта гадина очень даже умело, как мужик пиналась!

И тут же Насте прилетел кулак, от которого она успела увернуться, поднырнув под чисто боксерский удар.

Выдохнув, Настя перехватила руку Любки левой рукой, правой цапнула ее между ног, легко, будто та ничего не весила — подняла на вытянутые руки и чуть разогнавшись, будто копьеметательница запустила Любку в старинный пруд, вокруг которого собственно и гуляли пациенты. Пруд был очень старым, еще дореволюционным, от него пахло тиной и в нем прыгали мириады рачков-дафний, которыми аквариумисты кормят рыбок. Любка вошла в воду с грохотом и брызгами, как выброшенная из торпедного аппарата катера торпеда, и сразу же скрылась под водой.

Настя поморщилась — не дай бог утонет! Тогда ей просто будет нагоняй и изолятор, а со смертью этой гадины все осложнится. Точно продержат в больнице полгода, а то и больше — чтобы убедиться, что Настя больше не представляет опасности для окружающих. И еще — будут пичкать всевозможными мерзкими препаратами, от которых человек медленно, но верно превращается в овощ.

Но все обошлось — дерьмо не тонет. Любка вынырнула и с шумом, как самый настоящий гиппопотам выбралась на берег. Настя уже приготовилась снова дать отпор, но Любка пошла в больницу, оставляя за собой мокрую дорожку болотной воды.

— Щас нажалуется и тебя засадят в изолятор — сплюнула кровью девчонка, и тут же без перехода сказала — Мне зовут Лена. А тебя?

— Я Настя — подумав секунду, ответила Соломина. Нужно было социализироваться, а как это лучше сделать, кроме как чаще общаясь с хроноаборигенами?

— Вон, уже бегут, мрази! — снова сплюнула Лена, глядя на приближающихся к ним двух санитаров, и торопливо добавила — Увидимся. Подружимся. И это…спасибо!

* * *

Выйдя из изолятора через неделю, Настя с удивлением узнала, что ее перевели из душной общей палаты, в которой лежали десять человек в палату Лены, где в комнате на четверых, или даже шестерых пациентов, «ютилась» только одна, привилегированная пациентка. Там уже стояла вторая кровать — широкая, новая, длинная — как раз под стать Насте, а еще — было очень прохладно, ибо работал встроенный в окно кондиционер, роскошь просто невозможная для палаты психлечебницы. В общей палате даже окна нельзя было открыть, потому в ней всегда стояла удушливая жара и вонь. Вонь от немытых тел, вонь мочи — некоторые пациентки мочились под себя, сортирная вонь — унитаз плохо смывал, а еще — некоторые просто не успевали до него добежать…

Настя некогда прошла такую подготовку, что эти запахи и такие трудности для нее были плевым делом, но…лето, жара, пот течет…а тут еще смердит, как в общественном сортире, и деться тебе отсюда некуда. И возмущаться нельзя — тут же запишут в историю болезни, представят агрессивной сумасшедшей, которая всем недовольна и склонна ко всему, чему угодно. Нет уж, лучше потерпеть и не выступать.

У Лены же — чистота, порядок, телевизор, кондиционер, холодильник, и даже окно открывается! Даром что на нем толстенная решетка, которую выдергивать только грузовиком. А еще — в «номере», иначе его никак не назвать — душ и туалет!

— Привет, подруга! — весело встретила ее Лена — Как ты? Откинулась с кичи? Есть хочешь? Тут мне родаки прислали всякой жратвы, давай, налегай!

— Но…это тебе прислали — попробовала сопротивляться Настя — Неудобно.

— Неудобно стринги через голову надевать! — отрезала Лена — Жри давай, знаю, что хочешь. Щас я чаю с лимоном наведу.

— Я в душ схожу, ладно? — сдалась Настя — В изоляторе — как в парной. Сто потов сошло.

— Давай, давай…а то несет как от козла! Вернее — козлихи! — недипломатично заметила Лена и захихикала — Да ладно, чо ты, подруга…не обижайся. Я шучу. Мойся скорее и вылезай, пожрем вместе. Поболтаем. Мне одной так скучно!

Настя с наслаждением вымылась, воспользовавшись душистым мылом и шампунем своей новой «подруги», потом с ее разрешения вытерлась насухо махровым полотенцем, и с отвращением натянув на себя пропотевший пижамный халатик наконец-то вышла из душа.

— Я щас скажу им, чтобы чистое тебе дали — хмыкнула Лена, осмотрев Настю с ног до головы — А то чистая, и надела такое уежище! И воняет. Я бы тебе мое барахло дала, не жалко, но размерчик не тот. Ты вон какая…большая! Щас!

Лона достала мобильный телефон (Настя так и не привыкла к такому виду связи, а ведь Карпов о нем рассказывал! Все равно — фантастика!), куда-то позвонила, и через десять минут в дверь (со стуком!) вошла медсестра и положила на кровать Насти стопку, в которой был пижамный халат, полотенце, и застиранные пижамные штаны — видимо вместо трусов.

Настя тут же сбросила грязный халат, натянула на себя штаны, сверху халат, и теперь уже насамом деле почувствовала себя чистой и здоровой. И очень голодной. В изоляторе кормили не очень-то сытно. Впрочем — как и в обычной палате. Как и всегда больничные повара удивительным образом умели превратить вполне приличные продукты в неудобоваримую массу, годную только для свиней. Это было во все времена, но в советское время хотя бы боялись творить такое безобразие. Теперь — «не боятся ничего, даже бога самого». Воруют…

— Садись! — Лена уже разложила на столе всяческие яства, и что поразило Настю — лежал самый что ни на есть обычный стальной нож. В психушке! Стальной нож! Что за хрень?!

— Ешь, не стесняйся! — сказала Лена, и проследив направление взгляда Насти, хихикнула — Удивляешься? Да, мне можно многое, чего нельзя другим. Папаня богатый, профинансировал так, что они все на цырлах передо мной бегают. Да ты ешь, ешь! И пей! Вот кофе давай пей. Или ты чай любишь? В общем — что хочешь, то и пей-ешь.

Она замолчала, посмотрела, как Настя взяла кусочек копченой колбасы и положила его на кусок белого хлеба, улыбнулась:

— А я почти хлеба и не ем. Толстею! И в спортзал хожу, тренируюсь…вернее — ходила! А все равно — чуть что мучное съем, и сразу килограмм плюс! Не хочу быть толстухой! Ненавижу толстух!

— А что так? — улыбнулась Настя, с удовольствием пережевывая упругое мясо — Что тебе толстухи сделали?

— А они как пугало! — тоже улыбнулась Лена — Вот мол, смотри, ты тоже такая будешь! А я не хочу быть такой! Я хочу оставаться вечно молодой, вечно стройной! А еще — мне не нравится мой рост. Чего я такая маленькая?! Почему мне не быть такой высокой…как ты, к примеру?! Обожаю высоких людей. И женщин, и мужчин!

— Хмм… — Настя подняла брови — Сразу и мужчин и женщин?

— Ну а чего такого? Женщины — нежные, с ними в постели хорошо. Мужчины — сильные, как схватит, как насадит! Ооо! Обожаю!

— Я это…как-то не очень по женскому-то полу. Вернее — никак! — осторожно сообщила Настя и приготовилась к тому, что ее сейчас попрут из палаты. Похоже, что девчонка взяла ее в качестве постельной игрушки. И Настю это ну никак не прельщало. Нет, она могла ради дела притвориться лесбиянкой — ради выполнения задания можно и нужно сделать все возможное, но чтобы здесь? Вот так? Нет уж…обойдется она без такой страсти.

— Да я тебя и не принуждаю, глупенькая! — хихикнула Лена — Хотя и не отказалась бы покувыркаться с такой красоткой. Просто мне скучно. А ты такая красивая, такая гордая….не такая, как все эти ублюдки! И сильная! Вон как ты Любку швырнула! Любка теперь на меня и не смотрит, боится.

— Ты вообще…как здесь оказалась-то? — осторожно спросила Настя, отпивая из кружки. Кофе был настоящим, молотым, что она тут же с удовольствием отметила. Хотя была не против и растворимого. Не до жиру, так сказать.

— Как оказалась? — Лена хихикнула — А пописала одного козла горлышком бутылки! Из-под виски. Толстое такое горлышко, острое! Приставал ко мне, а я не в духе была. Немного подпитая. Я так-то не против, когда пристают — на то они и мужики, чтобы приставать, но так нагло! Грязными руками хватать за киску! Козел душной! Я раз сказала, два сказала, три сказала…он уже и колготки порвал, ну я и врезала бутылкой по столу, а потом его исполосовала. Кровищи было! Ооо…это песня! Потом охранники меня хотели повязать. Им тоже досталось. А когда менты приехали, я одного мента порезала, другому яйца отбила. Скандал был! Папенька подсуетился, и засунул меня сюда — ну, типа я не в себе была, попытка изнасилования, я в расстройстве, помутнение сознания и все такое. Ну, чтобы со статьи соскочить. Только вот…не знаю, как прокатит. Раньше у меня тоже были случаи. Уж больно я не люблю, когда на меня наезжают. У меня и правда тогда крыша едет и всех хочу прикончить.

Она вздохнула, пожала плечами:

— Уж больно в колонию не хочется. И будут там такие вот как Любка пытаться надо мной измываться! Я там кого-нибудь порешу, и сяду еще глубже. Понимаешь, да?

— Понимаю… — медленно кивнула Настя, соображая, как ей использовать ситуацию в свою пользу. У нее появилась одна мыслишка — как отсюда выйти побыстрее и поинтереснее.

— Ну и вот… — продолжила Лена — мне тут пару недель отсидеться, сделают заключение, что я была невменяема в момент совершения. Назначат лечение, папенька забашляет доктора, и все закончится нормально.

Она помрачнела, закусила губу:

— Только вот с одним делом может быть проблема. Первый, кого я порезала — нерусский. Армян из местной диаспоры. Грозятся меня типа отловить и наказать. Папенька, конечно, телков ко мне приставит, но где гарантия, что это поможет? Кстати, похоже что с Любкой — их работа. Я думала это местный расстарался, но это не он сам. Вернее, так: местный, но через него они меня хотели достать. Любка собиралась покалечить меня. Если бы не ты… Теперь какой-то другой пакости ждать, от кого — не знаю.

И тут же, без перехода, добавила:

— Поможешь мне?

— Как? — безмятежно спросила Настя.

— Прикроешь, если что? Ты сильная, вон как Любку киданула, и я тебе верю. Будешь моим телком?

— Кем?

— Ну…телком! Телохранителем!

— Тогда уж телкой — хмыкнула Настя, и Лена захихикала:

— Точно, телкой! Только ты на телку непохожа. Телки…они такие…ну…телки! А ты…опасная! Я видела, как тебя обходят стороной, боятся. А ты при этом ни на кого не нападала, никого не трогала. Кстати, а как ты сюда попала? Расскажешь? Я слышала, что у тебя памяти нет. Это как так?

— Ну…вот так — пожала плечами Настя — Очнулась тут. Документов нет, ничего нет. Ничего не помню. Имя тоже не помню — имя уже здесь выбрали. Говорят — пришла в отдел милиции и упала в припадке. Ну и…все. Что-то помню, а что-то не помню.

— Здорово! — восхитились Лена — может ты шпионка?

— Здесь? В этом городе? — усмехнулась Настя — Чего тут шпионить? Да и не гожа я для шпионки, рожей не вышла!

— Не скажи, не скажи… — задумчиво прищурила глаза Лена — Меня не обманешь! Если тебя как следует приодеть, накрасить…да ты вылитая Бриджит Нильсен, точно!

— Замучили меня этой Нильсен! — фыркнула Настя — Не знаю я никакой Нильсен!

— Я щас тебе покажу! — всполошилась Лена — Идем сюда! Идем, идем!

Она подвела Настю к большому ноутбуку, быстро набрала запрос в поисковике, и на экран выплыли десятки фотографий. Настя вгляделась, недоверчиво помотала головой:

— Это она и есть, Нильсен?

Лена с удивлением посмотрела на Настю:

— Неужели и правда никогда ее не видела?

— Не видела — пожала плечами Настя и улыбнулась — И о том как-то не переживаю. Зачем мне какая-то актриса?

— Правда, и зачем она тебе… — с непонятной интонацией добавила Лена и тут же спросила — Тебе сколько лет? Ах да…забыла, ты же не помнишь. На вид тебе лет двадцать… Мне тоже двадцать. Папенька меня все замуж хочет спровадить, но я отбиваюсь. Подсовывает каких-то ушлепков, зато из хороших семей! Нефтяники! Газовики! Ну, так что, будешь моей…хмм…телохранительницей? Будем с тобой по клубам ходить, ты меня защищать станешь.

— Ты будешь бутылкой резать, а я получать в башку? — усмехнулась Настя.

— Ну, типа — да! — хохотнула Лена и тут же посерьезнела — Поверь, это был особый случай. Обычно я до такого не довожу. Но тут… Ладно, сколько ты тут в больничке проторчишь?

— А я знаю?! — искренне удивилась Настя — Мне нужно паспорт получить. Больница должна мне справку выдать, что я не опасна окружающим и справку о том, что у меня нет документов и все такое. На основании этого мне выдадут паспорт, ну и я…свободна жить под мостом. Бомжевать.

— Под мостом? — удивилась Лена, и тут же фыркнула — Ах да…забыла. Да не будешь ты жить под мостом. У меня будешь жить. Охранять меня станешь! Зарплату тебе сделаем, оденем, обуем. А насчет паспорта — я щас папеньке напишу, расскажу все, как есть — он пальцами щелкнет, так менты сами тебе паспорт принесут. Выйдешь вместо со мной. Кстати, размер у тебя какой? Не знаешь? Замеряем! Щас попрошу, чтобы рулетку принесли, вычислим твои размеры. Оденем как следует. Ну как, согласна меня защищать?

— А папенька согласится? — Настя посмотрела в глаза Лены, а та ей весело подмигнула:

— Да куда он денется? Одна я у него. Мама умерла…а я копия мамина. Папа ее очень любил. Рак печени. Ничего не спасло. Папенька заново женился, на телке чуть старше меня, и теперь у него комплекс вины — типа предал маму. Мужики такие…смешные! Мамы нет, так что же ему, засыхать? Ему лет-то еще всего ничего. Крепкий мужик, в силе. Но я ему об этом не говорю — пусть себе думает, что виноват. Больше мне любви достанется! Ха ха…

— Мать любила?

— Любила… — Лена помрачнела — Как можно не любить мать? Я и сейчас люблю. Одна она меня понимала. Такая же как я была…шустрая, чуть что — в драку! Они с папенькой на севере познакомились, когда он еще молодым инженером-нефтяником был. Потом сюда переехали. И вот… Ладно, не будем о грустном. Сейчас я письмо буду папеньке писать. Кстати — и зафотаем тебя. Пусть попробует найти, кто ты такая. Уж у папеньки-то возможностей больше, чем у каких-то там ментов (у Насти в груди вдруг почему-то похолодело). Ну и закажем тебе барахла — не все же в этом тряпье ходить! Только щас вот замеряем…позвонить надо вначале этим чертовым халдеям.

— Хлопот полный рот… — проворчала Настя, пожимая плечами, а Лена хихикнула:

— Хех! Насть, да тут все равно нечего делать! Так хоть какое-то развлечение. И время быстрее идет. Так что не парься, все будет нормулек! Кстати — телефон тебе надо купить. Чтобы всегда была на связи. Какой-нибудь «Самсунг» штук за пятьдесят. И скромно, и со вкусом.

Настя снова подумала про себя, что никак не может привыкнуть к здешним цифрам. Пятьдесят тысяч! Черт подери, да за пятьдесят тысяч в 1972 году можно…можно черт знает что купить! Десять «Жигулей»! Если позволят, конечно. Одну машину-то хрен купишь…только в «Березке», как Карпов.

Хмм…а правда — что можно купить за пятьдесят тысяч? Дом можно. Хороший дом со всеми удобствами. Машину на базаре — за двойную цену. «Волгу», например. За двадцать тысяч. Кооперативную квартиру построить — если профком позволит. Одеться на базаре — в шмотки, которые здесь считаются рабочей одеждой. Мда…за джинсы, что здесь стоят тысячу рублей, на толкучке семидесятых отдала бы 250, а то и триста. А Карпов говорил, что как-то подсчитывал — согласно покупательной способности, деньги 70-х к нынешним рублям — 1 к 230. То есть если разделить тысячу рублей на 230, получится…чуть больше четырех рублей?! Вот черт…

— Ты меня слушаешь? — ворвался в мозг голос Лены — Уснула, что ли? Ты с ноутбуком умеешь управляться?

Настя медленно помотала головой, и подошла к столику, где лежал ноутбук. Ей еще многому надо научиться, чтобы не выглядеть белой вороной…

* * *

— Айда за мной! — Лена рванула дверь здоровенного джипа и прыгнула на заднее сиденье — Она со мной!

Здоровенный быковатый парень в костюме у передней дверцы с сомнением посмотрел на Настю, пожал плечами и уселся рядом с водителем. Он ничего не сказал, но было видно, что ему все причуды этой молодой оторвы надоели так же, как июльская жара, по которой ходить затянутым в галстук было просто мучением. Но что поделаешь? Считай — пиджак, белая рубашка, галстук — это форма, в которой должен ходить уважающий себя телохранитель. На взгляд Насти — выглядело это просто глупо. В пиджаке труднее работать, он сковывает движения. Можно было бы найти одежду и посвободнее, и не менее приличную, чем костюм. Для лета, к примеру. Но статус! Чего уж там…

Огромный автомобиль, который как Настя уже знала здесь называется «джипом», выскочил из ворот, едва не задев крышей поднимающийся шлагбаум, и попылил по трещиноватому асфальту вниз по дороге, скатываясь с Алтынки, так тут в просторечии называли Алтынную гору, а также психиатрическую больницу, которая на ней находилась. Сказать «попасть на Алтынку» здесь означало примерно то же самое, как попасть на «Канатчикову дачу», то есть — повязали волки позорные и отправили в психушку.

Забавно: Карпов, когда попал в мир Насти, в 1970 год, тоже оказался на Алтынке, в психушке. А где еще может оказаться голый человек, который бродит по шоссе и не помнит своего имени? Скорее всего и Настя оказалась бы в психушке сразу после того, как появилась в этом мире, если бы не «счастливая» случайность — ее подобрали и попытались «обогреть» несколько отморозков. Поплатившихся за то своей жизнью и оставивших ей в наследство кругленькую сумму денег. И это было очень любезно с их стороны — вдруг на жизненном пути Насти не оказалось бы Лены, решившей, что Настя ей совершенно необходима и жить без нее она не может? Как бы она тогда жила, не имея гроша в кармане? Пришлось бы совершать преступление, грабить прохожих — а это Насте совершенно не по душе.

Теперь же у нее в сумочке лежит новенький паспорт (без прописки, ну и что?), и ее везут туда, где она некоторое время будет жить — в дом отца Лены. Правда тут еще вилами на воде писано — папаша Лены с документами и выпиской конечно помог, и денег дал на то, чтобы одеть ее «телохранительницу» как следует, но вот насчет работы он выразился как-то…прохладно. Мол, об этом еще поговорим. Игрушку для дочери он содержать готов, но полагаться на нее, как на настоящего телохранителя явно не собирался. И Настя его прекрасно понимала.

Ехать пришлось около часа — в город не въезжали, джип сразу же повернул направо, по длинному подъему выскочил за город и помчался по объездной дороге, чтобы не влипать в пробки (так сказала Лена, которая весело болтала, глядя то в окно, то на Настю). Джип ровно урчал, вспарывая пространство, в салоне было прохладно и пахло кожей, а еще чем-то таким неуловимым, что присуще только хорошим, дорогим вещам.

«Запах богатства!» — подумала Настя, и усмехнулась. Рядом с Карповым она можно сказать привыкла жить богато. Но…Карпов никогда этим самым богатство не кичился, и вообще относился к деньгам легко, считая их больше инструментом воздействия на жизнь и на людей, чем каким-то фетишем, ради которого надо рисковать жизнь и даже убивать.

Не сказать, чтобы дом здешнего олигарха отличался таким уж эпическим обликом — дом, как дом. Зимняя оранжерея, сад, за которым ухаживал нерусский садовник (то ли узбек, то ли таджик). Когда машина въехала во двор, он как раз что-то то ли сажал, то ли пересаживал в клумбе возле забора, а рядом на траве из шланга текла вода.

Чуть поодаль бассейн, тоже не особо великого размера, тренировать в нем команду олимпийского резерва было бы проблематично — максимум метров десять длиной, или чуть побольше. Зато извилистый, буквой «S». На площадке возле бассейна — шезлонги, столик. Все, как положено.

Пахло мокрой травой, землей, цветами и…Насте показалось что еще пахнет рекой — тиной и свежестью речного простора. Волга-то всего метрах в пятидесяти от забора, и до нее сделан ровный пологий спуск. Видимо для того, чтобы спускать и вытаскивать здоровенный белый катер, который стоял возле ворот, открывающихся к реке, и был накрыт водонепроницаемым чехлом. Солидный катер. Настя не могла представить его стоимость в нынешних деньгах, но прикинув, решила, что стоит он не меньше ста тысяч долларов. Неплохо живет эта простая российская семья. Не бедствует, это точно.

Дома прохладно, как и в машине. Не было такой удушающей июльской жары, как снаружи. Впрочем — после больничной атмосферы Насте ужасно хотелось побыть на солнце, прожариться как следует, а потом и нырнуть в этот самый бассейн, разбрызгивая капли прозрачной голубоватой воды. Так захотелось, что даже мурашки по коже!

Хозяин поместья был дома. Когда Лена с Настей вошли в гостиную, он сидел на диване и смотрел новости на невероятно огромном и почему-то вогнутом экране телевизора с четким, сочным и ярким изображением. Настя на пару секунд даже загляделась — настолько телевизор был особенным. В ее времени о таких и близко не мечтали. Максимум — черно-белый с относительно небольшим экраном. Да и качество передач оставляло желать лучшего. А тут…картинка как с экрана ноутбука, с которым Настя уже научилась довольно-таки сносно управляться (спасибо Лене).

Мужчина лет около пятидесяти, немного отяжелевший, крепкий, он припадал на левую ногу и Лена рассказывала, что ее отец на севере обморозил ногу на работе, потому и хромает. Из-за чего, кстати, Настя его даже зауважала — не кабинетный сиделец, а настоящий практик. «Севера» прошел! Судя по словам Лены, отец вырвался наверх из-за своего ясного ума и невероятной работоспособности. Чему Настя честно сказать слегка посмеялась, не выдавая своего веселья Лене. Умных и трудолюбивых в мире пруд пруди, но много ли их достигли уровня олигарха? Значит, или его кто-то поднимал, пропихивал, или же это результат удачи, как выигрыш в лотерею. Повезло человеку, да и все тут. Бывает. Редко, но бывает. Выигрывают же в лотерею сотни миллионов долларов? Шанс мизерный, но он есть.

Лена бросилась ему на грудь с криком: «Папка!» — чем кстати немного удивила Настю. Почему-то она представляла отношения отца и дочери такими же, как показывали в сериалах, некоторое количество которых Насте удалось посмотреть на ноутбуке Лены. Благо, что мобильный интернет у нее был очень быстрым. Во всех сериалах дети обычно относились к своим родителям-богачам совершенно паскудно, вытягивая из них деньги, откровенно презирая и дожидаясь, когда те помрут и оставят наследство. Тут же дочь и отец искренне друг друга любили.

— Папа, это Настя! — представила девушку Лена — мой телохранитель! Я тебе о ней говорила. Теперь она всегда будет ходить со мной, защищать меня. Настя очень, очень сильная!

Мужчина оглядел Настю долгим, очень долгим взглядом, вздохнул и вежливо сказал:

— Дочка, я не думаю, что это хорошая идея. Да, девушка спортивная, но это не означает, что она может быть телохранителем. Как подруга — пожалуйста, я не возражаю, но ко всему прочему я прикреплю к тебе парочку моих ребят. Витю, например. И Павла. Вот пусть они вас и охраняют! Нет-нет, я не возражаю против того, чтобы Настя была с тобой! Как ты хочешь, так и будет! Но без телохранителей из дома ни на шаг. История не закончилась, бравые джигиты горят желанием устроить реванш — тебе же не хочется, чтобы какой-нибудь придурок порезал тебя ножом?

— Извините — вмешалась Настя — Что касается придурка с ножом, этого можете не опасаться. Пока я рядом с Леной, он к ней не подойдет.

— Меня звать Николай Савельевич — медленно, с расстановкой, сказала мужчина — Я отец этой взбалмошной девочки. И я ее очень люблю. И я все для нее сделаю. И если я не уверен, что она находится в безопасности — никому не доверю ее защиту. Ты в самом деле думаешь, что можешь ее защитить против сильного, умелого мужчины с ножом в руке? Или это пустое бахвальство? Я не люблю, когда понтуются, даже если это красивые девочки. Понятно?

— Я не понтуюсь — пожала плечами Настя — Я могу уложить двоих ваших телохранителей, даже если у них обоих в руке ножи.

— Ладно. Пойдем за мной. Витя, захвати сюда Пашу, приходите в спортзал! — приказал хозяин дома и прихрамывая пошел вперед. Губы его были сердито сжаты, брови нахмурены.

— Правда можешь? — шепнула Лена, едва поспевая за Настей — Витька здоровый лось! Он курсы закончил телохранителей, и в десанте служил! И Пашка такой же! Они оба придурки, но чего-чего, а драться умеют!

— Не беспокойся — усмехнулась Настя — Я тоже не ангел.

Лена посмотрела на свою подругу-телохранительницу и замолчала. Видимо успокоилась. За время, что они жили вместе, девушки сдружились. Лена оказалась вполне интересной в общении, и как ни странно — без всяких там мажорских замашек. Умненькая, доброжелательная, хотя и очень резкая в суждениях, она обладала великолепным чувством юмора, в совершенстве знала английский язык, разбиралась в литературе и музыке. К своему стыду Настя вначале посчитала ее обычной пустышкой, папенькиной дочкой, но нет — девчонка на удивление хорошо образована, и школу закончила если не с золотой медалью, то и без единой тройки. Только поведение снизили — она подстерегла «физкультурника» и вылила ему на голову ведро грязной воды — за то, что он любил подсаживать девочек на брусья и канаты, сладострастно щупая их за крепкие молодые ягодицы. И ее потрогал. Был скандал, закончившийся ничем — физкультурника даже уволили, когда выяснилась правда. Но оценку за поведение все равно снизили — надо было нажаловаться, а не заниматься самосудом.

Хорошо быть олигархом! — подумалось Насте, когда она увидела спортзал, едва уступающий размерами спортзалу в университете либо в большой школе. Здесь можно было играть в волейбол, баскетбол, а еще — в конце зала стояли с десяток тренажеров и выстроились ряды гантелей различного веса, вплоть до пятидесятикилограммовых — это Настя заметила опытным глазом. Волейбольная сетка сейчас была снята, так что ничего не мешало размяться в спарринге минимум двум десяткам единоборцев. А уж трое бойцов здесь поместятся вообще без проблем.

Следом за троицей в зал влетели, едва не запыхавшись, двое крупных плечистых парней — один был тот самый, что сопровождал Настю и Лену из психбольницы, второго Настя не видела, видимо он находился на территории поместья. Настя сразу его оценила — видимо, бывший борец. Уши сломаны, нос приплюснут и чуть набок. Здоровый парень, просто-таки бугай!

— Парни! Эта вот девушка сказала, что уложит вас обоих сразу — без предисловий начал хозяин дома — И что она лучший телохранитель, чем вы оба вместе взятые. Попрошу вас развеять мои сомнения и сделать так, чтобы я убедился в вашей компетентности, как охранников. Готовы?

— Мы готовы — пожал плечами тот, кого вероятно звали Витей, сопровождающий из больницы — Только вот покалечу, и что тогда? Или убью ненароком, и мне что, срок тянуть? Как-то не очень перспектива. И вообще — драться с девкой совсем уж стремно. Побьешь ее — девушку обидел, а она побьет — все угорать будут, мол, девка тебя побила! Может ну ее, обойдется без проверки? И так все понятно…дурочка, одним словом…

Закончить он не успел. Настя сделала два быстрых шага и ударила его в печень — резко, хлестко, так, что он закорючился и свалился на пол. Паша, надо отдать ему должное, мгновенно оценил ситуацию и выбросив ногу попытался изобразить что-то вроде маваши. За что был очень быстро и жестоко наказан — Настя подбила ногу и кулаком врезала ему по гениталиям. Не очень сильно, но достаточно, чтобы выключить любого мужика. Паша как-то странно хрюкнул и с грохотом опрокинулся на спину, схватившись за пах и задыхаясь, как если бы бежал десяток километров быстрым бегом.

Настя с сомнением помотала головой, подошла, усадила его, и нажимая на плечи со стороны спины, скомандовала:

— Дыши глубже, сейчас легче станет!

Пока реанимировала Пашу, очнулся Витя, и не нашел ничего лучшего, как подойти и попытаться вырубить Настю ударом в основание черепа, и это было его фатальной ошибкой. Даже если бы Лена не крикнула, предупреждая о коварстве соперника, Настя все равно бы заметила опасность.

Отреагировала адекватно — перехватив руку нападавшего, она метнула его тушу через себя с такой силой, что приземлившись, Витя прокатился по полу еще метра два, прежде чем остановился и замер в беспамятстве.

— Еще что-то показать? — спокойно спросила Настя у олигарха, замершего в немом удивлении.

— Стрелять умеешь? — только и спросил тот, усмехаясь уголком рта.

— Умею. Показать? — Настя выдернула из кобуры в подмышке Паши вороненый пистолет неизвестной ей марки, выщелкнула магазин, нажав на кнопку, вставила обратно, передернула затвор, сняв с предохранителя, замерла с пистолетом в руке.

— Не надо. Ты нанята! — махнул рукой олигарх — О жалованье потом поговорим. И умение стрелять тоже проверим — в тире. А пока что пойдемте в гостиную…только прежде реанимируй этого бездельника. Ты ему ничего там не сломала? Мда…тоже мне, телохранители! Девка побила! Уволить их к чертовой матери, что ли…найму девок из психушки. И красиво, и толк будет! Хе хе…

Глава 2

— Вообще непонятно — на чем она держится. Истощение, метастазы…но она жива!

— Вот снимок, Петр Васильевич. Метастазов стало меньше. Рак уходит.

— Что-о?! Ну-ка, ну-ка! Оп-па! Вот это да! Вот это номер! Точно, стало меньше. Но это ничего еще не значит! Вполне может быть временная рецессия, а потом…

— И опухоль уменьшилась. В два раза. И самое интересное — похоже на то, что печень восстанавливается и просто-таки фантастически быстро. И без каких-либо препаратов.

— Мда…феномен, однако! Хотя…в истории медицины немало случаев, когда рак вдруг отступал. Никто не знает, почему это происходит, но… Впрочем — кому это я говорю? Извините, коллега. Забылся. Вы и сами все прекрасно знаете. В общем — это феномен, и заслуживает тщательного и всестороннего изучения!

— Я хочу есть…

— Что-о?! Что?!

Оба врача повернулись к больной, накрытой простыней до самого горла и посмотрели в ее широко открытые, с желтыми белками глаза.

— Вы очнулись?!

— Я…очнулась — с трудом проговорила женщина, больше похожая на узницу Бухенвальда, чем на обычную больную — И я хочу есть. Мне нужно срочно восстановить массу тела.

— Массу тела? — слегка запнувшись, повторил мужчина в белом халате, на лице которого красовались дорогие очки в золотой оправе и борода клинышком. Он явно косил под киношного профессора. Впрочем — он таковым и являлся — профессор кафедры онкологии и доктор наук. Лечащий врач пригласил его и для консультации, и для того, чтобы показать данный феномен. Лечащий врач был молод, но достаточно опытен, так что дело было не в консультации. Ужасно хотелось поделиться информацией о феномене с кем-нибудь из знающих людей. Так с кем, если не с бывшим наставником?

— Сейчас что-нибудь придумаем! — встрепенулся лечащий врач, и посмотрел на старшую медсестру, которая безмолвно присутствовала при встрече. Она согласно веяниям времени была одета в нечто подобное скафандру, на голове — прозрачная защитная маска. Пандемия, черт ее подери!

— Марь Серьгевн, сможем что-то придумать? Бульон? Ей нужен бульон, она не ела с неделю, не меньше. И слишком истощена. Как бы проблем не было.

— Можно пока что развести бульонные кубики, и хлеба туда. А потом будет обед, тогда и покормим.

— На кубики денег дать?

— У нее были деньги, я их оприходовала. Хватит!

— Где мой сын? — спросила больная, медленно, с натугой поворачивая голову — Где он?

— В доме ребенка — после паузы ответил врач — Не беспокойтесь, с ним все в порядке. Там все очень хорошо. Как только…хмм…выздоровеете (профессор посмотрел лечащему врачу в глаза и поднял брови), так вам его сразу и доставят. Сейчас это невозможно — вы находитесь в онкологическом отделении, здесь условия не предполагают нахождения маленьких детей. Повторюсь — с ним все будет в порядке! Вы в силах сейчас отвечать на вопросы?

Больная медленно кивнула, и врачу показалось, что глаза ее чуть прищурились, будто она волнуется и готовится к чему-то неприятному.

— Кто вы? Как ваше имя? Как вы оказались в УВД с ребенком на руках? Это ваш ребенок? Откуда вы шли?

— Я Зинаида Михайловна Макеева — больная говорила тихо, но вполне отчетливо и ясно — Миша мой сын. Я врач-психиатр. Больше ничего не помню. Как оказалась в УВД — не помню. Как попала в больницу — тоже не помню. И вообще ничего из прежней жизни не помню. Вся моя жизнь началась здесь — когда я открыла глаза. Прошу вас, при первой же возможности — верните мне сына!

— Вы должны понимать…Зинаида Михайловна, что пока вы в таком состоянии, о том, чтобы привезти сына не может быть и речи! Его ведь кормить надо. А чем вы будете кормить? Нет уж, вот как встанете на ноги, так и поднимем вопрос о том, чтобы вернуть вам сына. А пока что…

— А что — пока? — вдруг твердо спросила больная — В каком я состоянии? Что с моим…раком?

— Ваш рак на месте, никуда не делся — хмыкнул лечащий врач, переглянувшись с профессором который с живым интересом наблюдал за происходящим — Но у вас явные улучшения. Вас доставили в гораздо худшем состоянии, чем то, в каком вы находитесь сейчас. Одно то, что вы очнулись, разговариваете, да еще и просите еды — что-то да значит. Честно скажу — мы не думали, что вы заговорите. Вас даже специально поместили в отдельную палату…

— Чтобы моя смерть не расстроила других пациентов? — усмехнулся больная.

— Ну…да! — сознался врач — Но вы всех так сказать обманули. Метастазы исчезают, опухоль рассасывается. Мы вчера делали рентген, результаты просто потрясающие. Если так дело пойдет…

— Не будем загадывать, коллега! — перебил профессор — Я суеверен! Давайте подождем и посмотрим, во что это все выльется. Мои рекомендации — усиленное питание, вначале побольше жидкого. Много питья. Ну и в принципе…все! Лежать, есть, пить, и выздоравливать! Слышали, моя дорогая? Выздоравливайте! Это будет сенсацией — человек в такой стадии болезни фактически возвращается с того света!

— Из другого мира… — вдруг пробормотала под нос Зинаида — И все-таки он был прав. Как и всегда — прав.

— Кто прав? — спохватился лечащий врач, но было уже поздно. Больная мирно посапывала, прикрыв глаза и сделав вид (или на самом деле уснула?) что ничего не слышала. Профессор легонько махнул рукой — пойдемте! И оба врача вышли. Уже в коридоре профессор похлопал коллегу-ученика по плечу и предложил:

— Наблюдайте, очень интересный случай! Можно развить в неплохую диссертацию. Если что — я вас поддержу. Такой случай упускать нельзя.

* * *

— Да, это не кадиллак! — задумчиво сказала Ольга, подставляя лицо горячему воздуху, который влетал в салон из открытого окна.

— В высшей степени логичное замечание! — ухмыльнулся я — Это не кадиллак! А как догадалась? Когда до тебя стало доходить?

— Тьфу на тебя! — беззлобно фыркнула Ольга — Где ночевать будем?

— А чего ночевать? — пожал я плечами — Откинь спинку, да и спи. А я буду гнать, пока силы есть.

— Да ты так и до Америки догонишь, знаю я твои силы! Надо было в Киеве остановиться — походили бы, посмотрели…

— Да ну его…Киев этот! — буркнул я, досадливо скривившись — Глупо, наверное, но у меня к нему идиосинкразия. После тех событий, что у нас произошли…ну…в моем мире, я даже слово «Киев» не переношу. Для меня оно стало источником дурных воспоминаний и ожидания какой-то пакости. Ну, только представь, что люди в Киеве вдруг спятили и стали ненавидеть русских. Как тебе такое? Что мотаешь головой? Не веришь? А вот так! Недобитки бандеровские там правят бал. Вернее — их дети и внуки. Сталин виноват!

— В чем? — подняла брови Ольга.

— А в том, что был слишком мягок. Вешать надо было тварей. Они ведь как — когда наши пришли, прогнав фашистов, и переловили этих бравых полицаев — большинство из них заявили, что в полицейские их загнали насильно, и они ничего не делали, кроме как ходили с белыми повязками. Глупо, правда? Но наше «жестокое и бессердечное» НКВД поверило этим мерзавцам, и вместо того, чтобы их повесить — дали разные сроки лагерей. Полицаи отсидели, и вышли, затаив злобу и ненависть в советской власти. Ну и к русским — это уж само собой. Как к символу советской власти. А потом воспитали детей и внуков в духе ненависти и злобы к СССР и русским. И кто виноват? Власть, конечно, и лично Сталин — недосмотрел! Душить надо было! Вешать гадов!

— Ну…ты слишком жесток — Ольга помотала головой — А если и правда насильно загнали? Если и правда никого не трогали? Что же им, башку прострелить?

— Решила выступить адвокатом дьявола? Ладно, давай. Почему тысячи и тысячи других людей не загнали в полицаи? Почему они не надели белую повязку? А ЭТИ — надели? Неужели думаешь их насильно, под расстрелом заставляли служить? Ходили, ели, пили, народ обирали, девок насиловали — так ответь за это! Нет, наши были слишком мягки. Результат: пронизанная бандеровщиной, как сыр червями Украина. Гнойник в подбрюшье России. Правят там самые что ни на есть нацики, русофобы, и они на самом деле марионетки, которых за ниточки дергают американские друзья. Фактически — Украина превратилась в американскую колонию. И нужна она америкосам только для того, чтобы использовать в виде тарана против России. Или даже не тарана…а так, грязного ржавого гвоздя, которым царапают спину России в надежде, что у нее начнется заражение крови. Мерзко, противно и очень грустно. Один народ-то, все русские. Только часть их вдруг спятила и отказывается признавать родство.

— Как это страшно! — Ольга снова помотала головой — Я и представить такое не могу. Ведь было же советское воспитание, как могли эти люди так спятить?!

— Легко — угрюмо ответил я, всматриваясь в дорогу — Промывка мозгов через средства массовой информации, в том числе, и в основном — через телевизор. У нас его зовут «зомбоящиком». Рассказали, что мы не родня и вообще — древние укры изобрели колесо и выкопали Черное море. А все остальные народы мира пользуются изобретениями этих самых укров. Целые группы ученых работают над оболваниванием своего народа, рассказывая о протоукрах и о том, как все народы мира пошли от этих великих людей. А народ…ну что народ? Стадо! Найдутся дельные, умные пастыри, которых как следует подогреют баблом — вот и повели они стадо. И научили блеять то, что нужно пастырю. Кстати сказать — Западная Украина всегда была недоброжелательно настроена к России. Честно сказать, там и украинцев-то никогда не было. Поляки, евреи, венгры — кого только там нет. Разговаривают на суржике, их настоящий украинец и понимает-то с трудом А главный их город Львов, который ранее был польским городом Лембергом и никогда не принадлежал Украине. Все им дала советская власть, которую они теперь поносят почем зря — как и положено бандерлогам, не испытывающим благодарности. Ибо совести у обезьян нет.

— Теперь так не будет, успокойся. Ты все сделал, чтобы такое не случилось в этом мире.

— Надеюсь, что все… — я поддал газу и обошел ЗИЛ-130, в самосвальном кузове которого была навалена груда земли и он тащился еле-еле.

— Вот потому я не люблю Киев и не хочу туда ехать! — заключил я, и замолчал, больше не желая продолжать наболевшую тему.

— А что с Одессой? С ней что стало?

— То же самое. Туда наехали западники-рогули, и устроили тут настоящий геноцид. Даже вспоминать противно. Тогда мы с женой решили, что пока бандеровцы существуют на Украине, а конкретно в Одессе — мы туда ни ногой. Ибо противно. А вот теперь…в общем — всегда мечтал посмотреть Одессу. Надеюсь, она меня не разочарует.

— А не надо допускать слишком большие ожидания, тогда и не разочарует. Воспринимай все как…как просто поездку. Едем хорошо, смотрим по сторонам, свободны, деньги есть, время есть…ну чем это плохо?

Мы замолчали. Двигатель «копейки» ровно гудел, в салоне пахло свежей краской, температура тасола в пределах нормы — чего еще нужно путешественнику, чтобы весело и с комфортом достичь своей цели? Кондиционера, конечно, не хватает, зато…хмм…а чего «зато»? Зато рядом любимая женщина. Захочу — съеду с дороги в кустики, и…

— Тошнит — вдруг сказала Ольга — Останови!

Мда…с кустиками это я погорячился. У любимой женщины наметился небольшой, но вполне уже видимый животик. Моими стараниями, между прочим. Раньше я как-то и не задумывался о том — предохраняются мои женщины, или нет. Понимаю — мужской эгоизм, мол, это их проблемы, а я тут ни причем! «Причем», получается… Вот и результат.

Впрочем — хороший результат. А почему бы и нет? Ольга моя законная жена, а в браке, как выяснили британские ученые, бывают и дети. Так что нечего тут суетиться — уже подсуетился. Но вообще…может зря поехали на машине? Сели бы в самолет, как все нормальные люди, полтора часа — или сколько там — и мы уже в Одессе. Да и вообще — может не надо было ехать в Одессу? Чего это мне приспичило? Вдруг — захотел, и все тут! Как прощание с Родиной. Впереди — большая работа, хотелось напоследок расслабиться, походить по улицам русского города Одесса. Еще — русского. Увидеть ее такой, какой она была до того, как ее захлестнула бандеровская пена. Увидеть правильную Одессу.

Ольга, конечно, сразу со мной согласилась — она всегда со мной соглашается, как положено правильной жене. Ну…в серьезных делах. По мелочи можем и поспорить. Вот мне, к примеру, ужасно не нравятся гречка и жареный лук, а она их обожает. Я считаю, что лук, положенный в сковороду с картошкой превращает блюдо в кучу дерьма. Она считает, что лук придает картошке изысканный вкус. Может ли это служить препятствием к нормальным семейным отношениям? Да боже упаси! Если оба партнера адекватны и любят друг друга. Ну а если не любят — так найдут тысячу поводов чтобы выпить друг у друга кровь.

— Прошло? — спросил я, глядя, как Ольга вытирает губы платочком.

— Прошло — грустно сказала она, и тяжело вздохнула — Почему-то я думала, что сия чаша меня минует. Я ведь сильная, спортивная…кстати — когда была беременна в первый раз — такого не было. А сейчас…чертовщина какая-то.

— Стареешь… — с сочувствием сказал я, и Ольга тут же хлопнула меня по плечу:

— Вот тебе! Мерзавец! И язык повернулся сказать!

И мы оба расхохотались. Дело в том, что выглядели мы с ней так, что обвинить нас в старении мог бы только слепой на оба глаза человек, не имея возможности нас ощупать. Я выглядел лет на двадцать с небольшим, Ольге можно было дать максимум семнадцать-двадцать лет, не более того. После того, как я устроил ей прямое переливание крови, спасая от неминучей смерти, Ольга так помолодела, что я стал бояться — как бы не дошла до детсадовского возраста. Но Гомеостаз все-таки взялся за ум и остановил ее организм на уровне выпускницы средней школы. Ну а я видимо дошел до пика своей формы и стал похож на какого-то студента спортивного вуза. Лицо — от двадцатилетнего парня, тело — олимпийского чемпиона. Широкие плечи (они всегда у меня были широкими, справедливости ради), тонкая талия (вот с этим на склоне лет возникла проблема — все-таки мне уже 50), и все, что приличествует настоящему спортсмену — бицепсы, трицепсы и все такое прочее. Ольга смеется — по мне можно изучать анатомию, видна каждая мышца на теле. Жира — ну вот самый что ни на есть минимум. Так что я сейчас не человек, а модель для скульптуры!

Только вот нет роз без шипов. Жира нет не потому, что я такой весь из себя диетический и ЗОЖ — ем и пью столько, сколько хочу (на зависть Ольге), только не толстею и сухой, как вобла. Дело в том, что мой обмен веществ ускорен минимум в два раза. А то и в три. В результате я быстрее и сильнее обычного человек в те самые два-три раза. А может и больше — с учетом того, что я и раньше не был слаб, а кроме того, все эти годы интенсивно занимался спортом. И вот это все наложилось друг на друга, и получился такой вот странный тип, выглядящий, как обычный молодой парень со своей беременной «телочкой». Папенька купил нам машину, и мы путешествуем на «юга». Примерно так нас воспринимают окружающие. И очень ошибаются. Очень.

Меня, Михаила Карпова, никто и ни за что не узнает, хотя я нарисовался на экранах ТВ не хуже актеров и дикторов новостей. Бороду я теперь брею начисто, одеваюсь в джинсы и майку, а в документах у меня значится «Мишутин Максим Витальевич», а у Ольги «Катерина Семеновна Инютина». Это и в паспортах, и в водительских удостоверениях. Настоящие документы, паспорта и удостоверения личности офицеров КГБ и офицеров МВД (ментовские «корочки» — такие же документы прикрытия, как и вторые паспорта), мы спрятали в машине, хорошенько их завернув в непромокаемую ткань — под запаску, рядом с инструментами. Зачем? А просто так! Решили проехаться по стране обычными гражданами, без поддержки любимых органов и представителей власти. Вот прокатиться свободными птицами, да и все тут! Единственное, что попросил сделать — поставить в ЗАГСе штамп о том, что Катя Инютина суть моя законная жена, а не просто беременная «телочка» в тачке мажора. А то ведь в гостиницу не поселят! В СССР правила строгие, даже за деньги не пойдут на такое преступление — как это так, неженатую парочку, и в один номер! Ужас! Вдруг они там чем-то непотребным будут заниматься?! Пиво пить, например…

Впрочем, нет — пришлось еще попросить выписать новый техпаспорт на автомобиль — на имя Мишутина. Серенькую такую книжицу. ПТС пока еще не выдают.

Когда вечером устраивались в придорожную гостиницу уже почти на границе Украины (Господи, ну какая сейчас граница?! Скажи нынешним людям — засмеют!), администраторша смотрела на нас так, будто мы какие-то преступники, проверила паспорта чуть ли не на свет. Каждую строчку, каждую закорючку, а потом спросила недоверчивым тоном у «Кати»:

— Вам в самом деле двадцать семь лет?!

На что Катя-Оля смиренно ответила, что ей на самом деле двадцать семь, и что в ее семье все выглядели моложе своих лет.

Кстати сказать — мы постарались чуть «состарить» Ольгину внешность, чтобы не выглядела совсем уж вчерашней школьницей — чуть подрисовали, чуть навели теней, но она все равно выглядела безобразно молодой! Не хватало еще, чтобы меня обвинили в «набоковщине». Умыкнул нимфетку, и катаюсь с ней по миру!

— А почему фамилию не сменили?! — продолжался допрос.

— Потому что не захотела! — безмятежно улыбаясь ответила Ольга, тихонько толкая меня носком кроссовки. Я уже закипал, и она это сразу почуяла. Ни к чему нам скандалы, а вот постель с чистой простыней очень даже к месту. Вот ведь чертова баба, какое ее дело, кто мы и что мы?!

Впрочем, это тоже признак советского спокойного времени. Тут не забалуешь, не станешь кататься с малолетками по грязным гостиницам. Здесь — все четко, все по закону. Тут же настучит в ментовку и вся эта лолитщина прекратится еще и не начавшись.

— Еще вопросы? — Ольга подождала, но дама не захотела дальше продолжать свое расследование. Зыркнула на нее зло и оценивающе, буркнула:

— Анкеты заполняйте!

Заполнили. А затем потащились в номер, прихватив с собой сумку с самым необходимым. Остальное барахло оставили в машине, которую загнали во двор кемпинга.

Кстати, вполне приличный кемпинг, я почему-то думал, что такие появились только после развала СССР. Ясное дело — я в семидесятые не мотался по городам и весям Советского Союза, откуда мне знать, какими были дороги, и как на них обстояло дело с дорожным комфортом. Так вот, выяснилось — вполне приличные столовые везде по трассам кормили не сказал бы, чтобы особо хорошо — но ничего, съедобно, и за сущие копейки. Придорожные кемпинги, в которых обязательно имелись закусочные — не через километр, но имелись, и мест в них хватало. На нынешние деньги номера в кемпинге были не очень дешевы, потому советский человек норовил переночевать в машине, или в палаточке, поставив ее рядом с машиной где-нибудь в лесу. А вместо полноценного обеда в столовой или закусочной, где за него отдашь целых три рубля на троих — на бензиновом керогазе, в котелочке — суп с тушенкой. И салатик из огурцов с помидорами, политый постным маслом. Нормально, чего уж там. Не все таскают с собой пачки денег и чеков из «Березки» — как я.

Комната была небольшой, две кровати, относительно чистые простыни — все как в обычной дешевой провинциальной гостинице. Черно-белый телевизор, который мы и не пробовали включать, на удивление прохладно — что очень радовало, учитывая отсутствие кондиционера и жару на улице.

Само собой — горячей воды не было, так что пришлось мыться холодной. В Союзе летом горячую воду отключают — нефиг ее греть, если и на улице стоит жара! Надо приучать человека преодолевать трудности, и так победим. Может где-то и есть горячая вода летом, но только не здесь.

Ольга лезть под ледяные струи отказалась — умылась, ополоснула ноги, и мы с ней пошли в закусочную, где вполне неплохо поели, отказавшись от похожего на помои чая. Запили ужин газировкой — «Буратино», такой черт подери ностальгический вкус! Брр… Если бы не был холодным — пить эту дрянь просто невозможно. Альтернатива — пиво, но пива не было. Никакого. Это вам не сельский магазин 2018 года, где сортов пива насчитаешь штук двадцать, не меньше.

Нет, я не ностальгирую по своему времени, по 2018 году. Дерьма там было больше, чем здесь. Но идеализировать 70-е тоже не собираюсь. Сказки о молочных реках с кисельными берегами, которые имели место быть в советское время, вызывают у меня только усмешку и раздражение. Зачем люди придумывают советский рай, когда райского в нем не было совершенно ничего? В каждом строе есть свои хорошие черты, а есть плохие. Память людей избирательна, и почему-то запоминают они только хорошее. А плохое, такое, что сразу бросается в глаза человеку из будущего — это почему-то наглухо забыто.

Зачем я поехал в Одессу? Да еще и так — «дикарем», с обычными документами, без поддержки власти? Возможно именно потому, чтобы напомнить себе — зачем я здесь. От чего хочу избавить свою страну, и чего хочу добиться. Чего именно? А много чего. «Двумя словами» — хочу, чтобы наши люди жили по-человечески. Чтобы в номере отеля была горячая вода, а в закусочной — двадцать сортов пива. И чтобы чай был не мутной бурдой, а настоящим чаем. Но при этом — пусть будет СССР. Другой СССР. Правильный. Самый могучий, и самый процветающий в мире. Именно процветающий, а не просто могучий. Танки у нас умеют делать, а вот что-то для человека…с этим у нас беда.

Усмехнулся — «у нас»! Я так вжился в этот мир что он для меня стал своим. Рассуждаю, как его абориген: не «у них», а «у нас». И это правильно. Похоже, что я застрял здесь навсегда. Значит — это и мой мир.

Встали мы поздно, в начале десятого. А куда торопиться? Мы что, опаздываем? Умылись, собрались, отнесли вещи в машину, а потом я сдавал номер горничной, которая внимательно пересчитала все наволочки и простыни — не дай бог подозрительная парочка унесет их с собой. Снова позавтракали в закусочной, ограничившись бутербродами с колбасой и тем же самым до отвращения приторным «Буратино», и в одиннадцатом часу утра уже катили по шоссе, радуясь утренней прохладе и свежему ветерку. Солнце укрылось за облаками, и похоже что будет гроза. Чего не очень хотелось — придется закрывать окна, а значит, будет душно, и моя драгоценная боевая подруга, она же законная жена — может устроить нам немалые проблемы. Смешно, но добыть полиэтиленовые пакеты оказалось большой проблемой. Здесь они в каждом магазинчике не продаются. Вернее так — они тут вообще не продаются! Потому альтернативы открытой дверце или открытому окну — нет. Высовывайся и делай свое грязное дело.

Честно сказать, я в очередной раз пожалел, что поехал на машине. Не ожидал, что от беременности у Ольги будет такая интоксикация. Похоже, что она сама такого не ожидала — первая беременность у нее протекала гораздо мягче. Но что есть, то есть. Правда, до Одессы осталось совсем немного по меркам конца 20 века — километров пятьсот, не больше. Если судить по атласу автомобильных дорог.

* * *

Администратор гостиницы «Континенталь», что на Дерибасовской-5, не подняла взгляда на того, кто подошел к стойке. Она была занята. Есть дела и поважнее, чем праздношатающиеся граждане, которые норовят проникнуть в гостиницу, в которой всего-то пятьдесят номеров. Да и те не для всякого. Сейчас — самый сезон, так что почти все номера заняты. Почти — потому что всегда остается бронь для Особо Важных Персон. И уж точно не для каких-то там рабочих и крестьян. Впрочем — рабочие и крестьяне и не подумают зайти в эту гостиницу, одну из старейших и самых пафосных в городе, они пойдут в частный сектор и снимут комнату в курятнике, рядом с будкой собаки. Потому что им надо подешевле, а хорошо дешево не бывает.

Наконец, администратор дописала бумажку (это был обычный бланк учета), и медленно, как Вий подняла взгляд на посетителя (Поднимите мне веки! Вот он!). И едва не вздрогнула! Вот уж кого она не ожидала тут увидеть, так это подобную личность! Парень, коротко стриженный, очень молодой — лет двадцать на вид, не больше. Довольно-таки красивый, или скорее — мужественный. Жесткое лицо с крутыми скулами, темные глаза, смотревшие остро и чуть с насмешкой. Бросались в глаза его плечи и руки — невероятно развитые, жилистые, просто какие-то нечеловечески мускулистые. Вероятно, такие бывают у спортсменов — пловцов, или гребцов. Да и то вряд ли. В этих руках не было ничего нежного, пухлого, круглого — кроме мышц, выпирающих бугорками. Вздувшиеся крупные жилы переплетали руки, как система маленьких рек вокруг полноводной Амазонки, большие кисти рук пугали — схватит такими руками, и…

Почему-то этой женщине вдруг захотелось, чтобы этот парень схватил ее этими самыми руками и прижал к себе…так, чтобы у нее перехватило дыхание! В животе запорхали бабочки и стало тянуть низ живота. Сейчас она согласилась бы даже на ласки мужа — унылого, рыхлого мужчины с отвисшим торчащим животом, любителя футбола и «Жигулевского». Ей всего-то сорок лет, а постельных удовольствий, которых требует душа и тело — раз, два, и обчелся…хорошо, если раз в месяц. Проклятый импотент!

И вот сейчас она решилась — давно на нее засматривается электрик Володя, и намекал не раз, и не два — совершенно недвусмысленно. А она, верная жена и не сторонница отношений на работе — отфутболивала его раз за разом, и раз за разом чувствовала горечь и досаду — почему бы и нет?! Что ей, похоронить себя, как женщину?! Ну да, у нее пяток лишних килограммов, она не такая, как…эта вот, подружка нового гостя, или кто она там ему, но все еще стройная, сочная, и очень, очень отзывчивая на ласку!

Задумавшись, администратор не услышала вопроса, а когда спохватилась, попросила повторить:

— Что, что вы сказали? — и почти с ненавистью уставилась на молоденькую спутницу парня, ужасно похожую на Наталью Варлей. Вот как две капли воды похожую! Сестра? Везет же бабам! Кому-то вот такой самец, с которым хоть на край света убежишь, а кому-то…она представила вялое мужское достоинство своего мужа, которое надо долго и трудно приводить в боевое состояние, и едва не зарычала от разочарования.

А еще — вызверилась и на этого красавца, который сейчас не к добру пришел сюда и подразнил тоскующую по любви душу. Он ей не достанется — никогда и ни за что! Это Мария Львовна знала наверняка, и единственным способом избавиться от наваждения — было выбросить парня из памяти, а для того, выгнать его из гостиницы так, чтобы треск пошел по всей Дерибасовской! Ишь, приперся, ему что здесь, ночлежка?! Тут богатые и знаменитые останавливаются, а не всякая юная шантрапа!

— Мы бы хотели снять номер примерно на неделю — с легкой улыбкой повторил парень, и от этой улыбки трусики администратора намокли, а голос вдруг дрогнул и едва не «дал петуха»:

— Нет свободных номеров! Идите в частный сектор! Там и подешевле будет! — отбрила она, чувствуя, как отпускает возбуждение. Какой бы он ни был красавец-мужчина, какую бы мужскую власть не имел над женщинами (и над ней лично), а она тоже может показать свою над ним власть! Пнет, и полетит он ясным соколом на Молдаванку, снимать угол у вонючей, пропахшей козьим пометом старухи!

— Я же не просил подешевле — пожал могучими плечами парень — Вообще-то я хочу снять самый лучший номер, какой у вас есть. Люкс.

— Нет! Ничего нет! — закусила губу администратор, невольно заглядывая за стойку и рассматривая подругу гостя с ног до головы. Как она и думала — юбчонка девки короткая, из под юбки торчат безупречно гладкие, длинные, загорелые ноги без намека на целлюлит. А у нее, несчастной Маши, уже и растяжки, и «апельсиновая корка», и муж, сука, которого надо раскачивать в постели полчаса, не меньше, а потом он десять раз дернется, кончит и спать заляжет! Ууу…ненавистный!

— И вообще — мы селим в один номер только мужа и жену! А кроме того, нужно командировочное удостоверение, чтобы поселиться, это вам не…это!

Ее несло, и она уже не понимала, что говорит. Она вдруг представила свои ноги на плечах этого парня, его руки на ее бедрах, и ей захотелось заплакать. Ну почему, почему все в мире этим юным сучкам, которые и любить-то мужчин как следует не умеют?! Неужели все, жизнь прошла, и не будет ей больше счастья?! Она бы сделала для него все на свете!

— Мы будем очень благодарны — парень вдруг подмигнул, и приблизил свое лицо близко к лицу администратора. От него пахло зубной пастой и чем-то неуловимым — то ли чувствовались следы хорошего, дорогого одеколона, то ли так пах шампунь, которым он недавно мыл голову. Зубы парня белые, ровные, красивые…будто искусственные! Не то что у мужа — кривые и желтые.

И зачем она выходила замуж за этого придурка? Может еще не поздно все изменить? Тот же электрик — вполне себе симпатичный мужчина, и вдовец. Жена у него несколько лет назад умерла после болезни. Дочка осталась, в прицеп…так это ничего! У нее тоже дочка! Может и сладится? А этого бездельника Кольку — долой!

Администратор вдохнула запах чужого мужчину, глубоко вздохнула, опомнилась:

— Извините, но…

Парень протянул ей паспорт, из которого торчал краешек двадцатипятирублевки, подмигнул:

— Это вам. За услуги. Мы с женой пробудем в городе с неделю, не больше, хотелось бы пожить в хорошем номере. Такая как вы интересная женщина нас поймет — у нас медовый месяц, и вот хотелось бы…поможете?

Администратор посмотрела на парня, на девушку, у которой явно намечался животик, и вдруг смягчилась: и правда, чего она так вызверилась? Все Колька виноват, и…недотрах. Если есть деньги — так пусть живут в «Президентском номере».

— Президентский возьмете? — улыбнулась она, и после того, как улыбка украсила ее лицо сделалась моложе, красивее и желаннее. Как и большинство женщин.

— Только дорогой он очень! — будто извиняясь сказала она, искоса поглядывая на бумажку в паспорте. Обычно дают десятку, не больше. Реже — пятнадцать рублей. Но чтобы вкладывали «барашка»-четвертной — она такого не помнит. Что же, заработать за день четвертак…это очень неплохо. И хорошо примиряет с собственными желаниями.

— Пятьдесят рублей в сутки!

Девушка-«Варлей» тихонько охнула, а парень лишь широко улыбнулся:

— Давайте я сразу за неделю оплачу. Если дольше задержимся — так еще доплатим. Горячая вода есть?

— Конечно! — зачастила администратор, принимая паспорта. Четвертной из паспорта испарился, как по волшебству. Ловкость рук, и никакого мошенничества! — И горячая вода есть, и японский кондиционер, четыре комнаты — кухня, в том числе, если захотите что-то себе сготовить. Кстати — можно заказать еду в номер. У нас отличный ресторан — готовят очень недурно, и недорого! Тем более — для вас. Вы на машине, как я поняла?

— Да, «жигуленок» — ответил парень, снова улыбаясь администратору своей слегка хищной, но яркой и обезоруживающей улыбкой, как какой-то известный киногерой. И кстати — администратор голову готова была дать на отсечение, но она где-то видела это лицо, эту улыбку. Но где — вспомнить никак не могла. Память на лица у нее была просто отличная (работа такая, волей-неволей научишься запоминать) — но не в этом случае. Казалось — вот сейчас она напряжется, сейчас в голове щелкнет, и…всплывет имя. Но не всплывало. А фамилия парня и фамилия его жены ни о чем ей не говорили. И странно — штамп в паспорте стоит, без всякого сомнения это семейная пара — а фамилии разные. Видать девица еще та стерва! Не согласилась взять фамилию мужа! Дура…Мария Львовна для такого мужика не то что фамилию, она бы за ним раком на край Земли побежала, как собачонка! Лишь бы погладил! Лишь бы любил!

Незаметно тряхнув головой, отогнав грешные мысли, Мария Львовна вздохнула и принялась оформлять документы. Рассказала, куда загнать машину — пропуск она сейчас сделает, во двор и загоните. Так-то тут не шалят, не угоняют, но кто знает? Машина-то новая, не у всех такая есть, а одесские преступники еще те…по всему миру славятся. Так что незачем рисковать.

Она выдала ключ от апартаментов третьего этажа, парочка вышла, оставив после себя тонкий, почти неуловимый запах хорошего парфюма (все в пределах, никаких сладких шлейфов запаха импортных духов!), а Мария Львовна села на стул перед стойкой и пригорюнилась. Что там у нее впереди? Доживать? Нет, надо что-то менять в своей жизни. Что-то менять! А что именно — она уже знала. Похрустела в кармане заветным четвертным, и настроение у нее улучшилось — не все ведь еще потеряно! Зарабатывает Мария Львовна очень хорошо, и неужели она не найдет себе приличного мужика? На что ей электрик?! Может кого-то и помоложе подцепит! Очень уж хочется броситься с головой в вулкан страстей, чтобы до воя, до крика, до животного стона! Как это было в юности…и как хочется сейчас.

* * *

— Противная баба! — сморщилась Ольга, когда мы ввалились в номер, таща с собой кучу вещей — чемодан, кофр для одежды, сумки — все, что нужно для правильного разграбления города. Тут было даже вечернее платье, и не одно, и костюм для меня — Ольга настояла. Если уж ходить в ресторан, так выглядеть как леди и джентльмен, а не как чистильщики из «Омеги». Хватит войны! Хватит крови и грязи! Теперь — светская жизнь и красивые одежды.

— Чего она тебе? Что ты на нее взъелась? — хохотнул я, в общем-то зная, что скажет моя женушка.

— Ты видел, как она на тебя смотрела?! Да она раздевала тебя взглядом! Она уже трусы с тебя сдергивала! Бесстыжая баба! А меня — просто убила бы! Просто потому, что ты мне достался!

— Ты преувеличиваешь — снова хохотнул я — Нормальная баба бальзаковского возраста. Да, падкая на молоденьких парней — так и мы, мужики, падки на молоденьких девушек. А она чем хуже? Поговорил с ней как следует — вот и помягчела. Нет, вы, женщины, не умеете находить общий язык со своими товарками.

— Бе-бе-бе! — показала язык Ольга — Ты еще иди трахни ее, чтобы она добрее стала!

— А надо? — задумался я серьезно — Ну, если ты требуешь…

— Тьфу на тебя! Я первая в ванну! Кстати, мы на нее так и не поглядели. Айда глянем, что там за ванная!

Ванная была шикарна, как и весь номер. В эту ванну мы могли поместиться сразу вдвоем (что и решили сделать), и места осталось бы еще для такой парочки как мы — если бы у нас была склонность к свингерским игрищам. Что касается всего номера…я бы его охарактеризовал так: «плюшевая безвкусица». До современных мне стандартов номеру было ох, как далеко, но то, как его оформили, вызвало даже ностальгические чувства. Старина! Позолота! Плюш! Везде ковры! Дорогущие обои! Картины по стенам (не репродукции, черт подери, настоящие, маслом писаные!) И три комнаты, не считая кухни — гостиная, уставленная кожаными диванами, кадками с экзотическими растениями, и комната, в которой стоял бильярдный стол, и тоже — кожаная мебель. Тут пахло табаком и стояли хрустальные пепельницы — видимо курительная комната и комната отдыха одновременно. Все шикарно, и все как-то…провинциально, что ли. Слова не подберу. «Дорого-бахато» — так бы это у нас, в нашем времени назвали. Ну и само собой — спальня.

Но вообще — мне нравится. Патриархально, уютно, красиво. Я вообще консерватор и не люблю эдакое…«современное»…хмм…современное мне дизайнерское мозгокрутство — эти стеклянные столы, футуристическая мебель и все такое прочее. Пусть будет «бахато» — мне в этом плюшевом безобразии уютно, как руке в старой перчатке.

Громадная ванна приняла нас в свое нутро с ласковым урчанием, как сытый кот две сосиски. Ольга даже радостно взвизгнула, опускаясь в горячую воду.

А потом мы решили опробовать кровать. Опробовали. Мягкая — в меру. Не скрипит — и это хорошо, меня раздражает, когда данный агрегат, расшатанный поколениями клиентов, действует на нервы подозрением, что вот-вот сейчас возьмет, и развалится. Да и сам звук слушать противно — отвлекает от процесса.

Затем немного поспали — святое дело, отдохнуть с дороги и после купания! В город пойдем завтра, приехали уже после обеда, так что на достопримечательности навалимся с утречка. Ну или ко обеду — кто нас лимитирует? А сейчас, отдохнув — пойдем в ресторан. Сводить свою женщину в хороший ресторан — что может быть лучше? Если только послересторанные постельные игрища…

В ресторан оделись так, как хотела Ольга — я вырядился в дорогой костюм, купленный в «Березке», она надела небесного цвета платье с декольте и разрезом по левому бедру. Оно скрадывало беременность и делало из Ольги эдакую леди из высшего общества. На шее — изумрудное ожерелье, стоящее как несколько автомашин, на пальцах — перстни с бриллиантами, сверкающие в лучах вечернего солнца почти как электросварка. И туфли на высоком каблуке — итальянские. В общем — буржуи, да и только!

Я костюм надел только ради Ольги — ну его к черту, с этой проклятой «удавкой»-галстуком! Терпеть не могу официоза! Сейчас бы футболку с коротким рукавом, да легкие смесовые штаны, а еще — не остроносые ботинки, пусть даже итальянские, а какие-нибудь сандалии, чтобы ноге удобно и в глаза не бросалось. А тут…костюм с искоркой, ботиночки как у денди…тьфу! Но чего не сделаешь ради любимой женщины? По большому счету мне все равно как одеваться, в любой одежде я чувствую себя абсолютно комфортно. На шестом десятке перестаешь комплексовать на тему: «Ой-ей, что люди подумают, если я так одет!». Да плевать на то, что подумают люди! Я в гостях у президента США ходил в грубом вязаном свитере, и ничего, мне слова плохого никто не сказал!

Впрочем, за рубежом, я это уже заметил, всем по большому счету наплевать — во что ты одет. Если, конечно, не существует специального дресс-кода. И часто богачи (такие как я!) одеваются гораздо скромнее, чем бедняки или средний класс. Богатым незачем пускать в глаза пыль, они знают себе цену, и окружающие их люди тоже ее знают. Я могу в лохмотьях выйти на пресс-конференцию, и все сочтут это моей блажью и чудачеством, показывающим, насколько я оригинален и вообще — законодатель мод. На следующий день, уверен, сотни людей оденутся точно так же, как и я. Пример — наши так называемые звезды из двухтысячных годов. Какой-то дизайнер поглумился над ними, сказав, что сейчас модно носить простреленные из ружья штаны и куртки, выглядящие так, будто их только что сняли с бомжей, и вот они уже щеголяют в отвратных, помойных тряпках, не понимая, что выглядят абсолютными идиотами. А за ними их фанаты — выряжаются так, что в транспорте от них шарахаются не привыкшие к таким изыскам обычные пассажиры. И что характерно — стоят эти тряпки бешеных денег — как приличный автомобиль! Мне всегда было интересно — до какого предела может дойти глупость наших «звезд»? Когда они наконец-то поймут, что их разводят, как лохов?

Мы спустились по лестнице, устеленной ковровой дорожкой к рецепшену, и я подошел к стойке, чтобы сдать ключ от номера (чего его таскать в кармане?). Давешняя администраторша увидев нас изменилась в лице — вначале побелела, потом покраснела, и сделалась очень-преочень услужлива. Особенно после того, как увидела изумруды и бриллианты на моей жене. Спросила, как мы устроились, не надо ли нам чего-то еще, и вообще — нравится ли нам этот отель. Я милостиво сообщил, что отель нам нравится, и что устроились хорошо, и очень ей благодарны. А потом презентовал женщине солнцезащитные очки — дешевые, я их тоже в «Березке» купил, набрал с десяток таких, чтобы «умасливать» нужных людей — к примеру вот таких клерков, как эта женщина. На очках красивая наклейка «Мэйд ин…», прямо в самом центре «очка». Уверен, так и будет ходить, не отдирая наклейки — ибо так положено настоящим знатокам «фирмы». «Плавали, знаем!».

Женщина была совершенно счастлива, получив такой дорогой подарок, ну а я с некоторой досадой отметил для себя — как легко купить человека за вот такие вот «бусы и зеркальца». Как дикарей в Омерике. Вот так и купили наш народ, пообещав ему дешевые джинсы, жвачку и кока-колу. И народ отказался от прошлого, только через годы поняв, что его, этот самый народ, жестоко и грязно обманули. Не в жвачке сила. И даже не в ее количестве. Но было уже поздно.

Прямо из вестибюля можно было пройти в ресторан, но мы прежде решили немного пройтись по Дерибасовской — так сказать нагулять аппетит. Конечно, на каблуках особенно на нагуляешься, но мы и не собирались идти далеко. Так…на мир посмотреть. Ну и себя показать. Вернее — Ольгу. Она была просто сногсшибательна! Подкрасилась — ресницы импортной тушью, слегка брови, тени навела…черт возьми, вот где таких красоток выдают?! Кстати — с краской она чуть постарше стала, теперь больше похожа на студентку, чем на школьницу старших классов. Нарочно так покрасилась.

И вот — мы такие все из себя нарядные, идем по Дерибасовской. Ольга каблучками цокает по старинной брусчатке, еще светло, но дома и тенистые деревья укрыли от солнечных лучей, а мне вот в пиджаке жарко, черт подери! Ольга-то в легком платье, под которым только узкие трусики, а я вырядился в плотную ткань! Зря ее послушался, оделся как лорд-пэр, проще надо быть, народ к тебе и потянется.

Мимо едут смешные круглые троллейбусы-«Луноходы», полные людей, «москвичи», «победы», «Волги». Хотя есть и иномарки — вон, древняя «вольво», похожая на чемодан. Вьюнош младой в ней сидит за рулем — мажорчик, точно. Куды ж без них?

Вообще — народа к вечеру стало больше — идут, весело болтают, скорее всего большинство из них отдыхающие. Смотрят на нас — кто удивленно, кто с улыбкой, и все мужчины оглядываются — на Ольгу, само собой. Стайка парней «нашего» возраста восхищенно присвистнули, а один вдруг явственно и горячо забормотал вполголоса (мне было хорошо слышно):

— Это актриса, Варлей! Зуб даю — она! Ну, ништяк чувиха! Я б ей отдался!

— Ништяаак… — протянули остальные парни и пошли дальше, время от времени оглядываясь и видимо обсуждая стати моей подруги.

Меня это все немного раздражало — не люблю я шумиху вокруг себя, если только это не для дела, но Ольга…женское начало в таких случаях всегда брало над ней верх. Какая женщина не хочет, чтобы ей восхищались, чтобы перед ней преклонялись, обожали? Вот и она не исключение из правила.

Кульминацией всего была встреча со старичком, которого и стариком-то назвать язык не повернется. Старомодно одетый — шлапа, пиджак, отглаженные до лезвийной остроты брюки, начищенные до блеска черные полуботинки — он выглядел таким архаизмом, таким осколком былых времен, как-то заскочившим сюда из прошлого этого старого города, что я не поверил своим глазам. Будто сошел со сцены, или выскочил из фильма про старую Одессу — не снимая с носа своих таких же древних очков в золотой оправе, с которых свешивалась золотая цепочка. Увидев нас, он чуть прищурил глаза, потом решительным шагом подошел, изменив направление движения, и спросил у меня, церемонно взявшись за шляпу:

— Приветствую вас! Простите, вы не позволите выразить восхищение вашей спутнице? Я сражен в самое сердце ее красотой!

— Выразите, на здоровье — едва не расхохотался я, так был комичен этот персонаж. Мужчина поклонился Ольге и хорошо поставленным, слегка грассирующим голосом сказал:

— Вы прекрасны, мадемуазель!

— Вообще-то мадам — улыбаясь, ответила Ольга, и мужчина чуть смешался, заметив ее «интересное положение».

— Ооо…мадам! Вы просто обворожительны! Позвольте выразить вам мое восхищение! Пока на свете есть такие красавицы, как вы — мир еще не безнадежен! Спасибо, что вы есть на этом свете! Эх, где мои двадцать лет! Я бы бросился вам в ноги и увел за собой, чего бы это мне не стоило!

Он посмотрел на меня, усмехнулся, и добавил:

— Впрочем, с таким спутником как ваш, уверен — у меня бы ничего не вышло. От таких мужчин не уходят!

И он снова церемонно взялся за шляпу, поклонился и пошел дальше. А мы остались стоять — улыбаясь и переглядываясь, как школьники. А потом Ольга тихо сказала:

— Знаешь, только ради этого стоило поехать в Одессу. Спасибо тебе!

И после паузы добавила:

— Ну что, пойдем назад, в ресторан? Я уже достаточно нагуляла аппетит. Да и честно сказать, гулять в туфлях с семисантиметровыми каблуками — это не для меня.

И мы развернулись в обратную сторону. Старичка уже не было — куда он подевался, я так и не заметил. Как в воздухе растворился. Может сел в троллейбус? Единственное, о чем я жалел — не остановил его, не поговорил — очень уж захотелось узнать, кто это такой, чем занимался в своей жизни. Таких колоритных персонажей надо запоминать — писателю всегда пригодится. И вообще — чудаки интересны, они делают нашу жизнь ярче.

Глава 3

Бах-бах! Бах-бах! Бах-бах!

Три «двоечки», три пораженные мишени. Пули из пистолета Ярыгина легли ровно в грудь мишеням. Карпов всегда учил: «Стреляйте в грудь! Или в живот. Он мягкий, и широкий. Не промажете! А в башку стрелять дело дурное — чуть дернулся, вот и прошли ваши пули мимо!». Единственный недостаток при стрельбе в корпус — это то, что противник может надеть бронежилет, и тогда обычные парабеллумовские пули его не убьют. Хотя врежут так, что и ребра в хлам, и внутренние органы поплачут. Но вот если использовать бронебойные патроны — тогда легкие бронежилеты скрытого ношения прошивает на-раз.

А вообще — хороший пистолет, и гораздо лучший, чем «макаров». Макаров пригоден для ближнего боя — слабенький пистолет с хорошим останавливающим действием, с дистанцией эффективной стрельбы максимум 25 метров. «Грач», как еще называют пистолет Ярыгина — прицельная дальность пятьдесят метров. Но самое главное — емкость магазина. У «Грача» в магазин вмещаются 18 патронов, против 8 у «Макарова».

Недостаток наверное только один — вес. Но к этому можно легко привыкнуть — не настолько этот пистолет тяжелый.

Настя тренировалась в тире поместья работодателя — хороший пятидесятиметровый тир в подвале дома был оборудован всем, что нужно стрелку из пистолета. Для стрелков из карабина он конечно недостаточно длинный, а вот пистолетчику в самый раз — никто и никогда не стреляет из пистолета на предельной дальности. Ближний бой — вот работа для пистолета. Кстати сказать, в снайперском сообществе уверены в том, что пистолет это лишь крайнее средство и способ добраться до автомата. На войне видимо все так и есть, но в городе, когда огневой контакт происходит практически в упор, на расстоянии десяти-пятнадцати метров, а то и ближе — прицельная дальность не имеет особого значения. Как учил Карпов — на таких расстояниях можно стрелять даже не поднимая руки выше пояса, от бедра — как киношные ковбои. И Настя умела это делать. В первый раз придя в тир, она продемонстрировала коллегам- охранникам свое умение, за считанные секунды поразив три мишени прямо от бедра, целясь интуитивно, «по наитию».

И этому ее тоже учил Карпов. Стреляла Настя очень недурно, но уроки, которые ей дал командир, подняли ее умение на другой, высший уровень мастерства. Конечно, с ним ей не сравниться — он вообще можно сказать не человек с его дикой способностью попадать в цель всегда, за полтора километра и больше, но кое-что она все-таки могла. И это кое-что было покруче умения здешних телохранителей. Как им не стыдно было это признать.

Вообще-то Настя сомневалась, что придется применять свое умение — в отношении стрельбы. Ну кому это надо палить в девчонку, совершенно не замешанную ни в какие криминальные, ни в коммерческие дела? Лена моталась по ночным клубам, встречалась с такими же как она мажорами, прожигала жизнь, как могла и как хотела, и ей пофиг было на все и на вся. Злой она не была, глупой тоже, да и характер, как ни странно, довольно-таки мягкий — постоянно помогала приюту для кошек и собак, перечисляла туда деньги. И вообще — если увидит, что при ней обижают животных, просто слетала с катушек. Вот тут как помощь Насти и была нужна. И кстати сказать — впервые, когда Насте пришлось вмешаться, был именно такой случай.

Они с Леной пошли на вечеринку, устроенную в загородном доме одним из знакомых Лены — молодой мажор, папа которого раньше работал здесь, в городе, потом отправился в Москву на вполне приличную должность в крупной нефтяной корпорации (так Лена сказала). Сынок на лето приезжал так сказать на малую родину, строил из себя завзятого москвича, и как сказала та же Лена: «Понтовался по-полной». Лену пригласил другой ее знакомый, одноклассник по спецшколе с углубленным знанием французского, тоже из каких-то там…то ли семья чиновников, то ли коммерсанты — не суть важно. Сейчас одно от другого отличить трудно. И вот в загородном доме, который пустовал большую часть года (если не считать садовника и сторожа), собралась толпа молодежи — человек двадцать, или чуть больше. Все примерно одного возраста, все непростые, и практически все друг друга знают. Лена же представила Настю, как двоюродную сестру, приехавшую в гости с севера, шепотом пояснив, что появляться на тусовке с телохранителями — дурной тон, скажут, что понтуется и вообще… Настя только пожала плечами и согласилась, ей было по большому счету наплевать. Работа, ничего больше.

Оделись соответственно — Лена в какие-то совершеннейшие тряпки, вероятно стоящие огромных денег — драные джинсы с дырками в самых интересных местах, топик, слишком короткий, чтобы полностью закрывать груди сверху, никакого само собой лифчика, ну и кроссовки — которые стоят, как зарплата обычного человека за месяц. Настя оделась простенько — юбка с разрезом по бедру справа, свободная пестрая блузка, кожаные туфли на низком каблуке — в таких и бегать хорошо, и если что врезать в живот можно очень даже легко. Обе коротко стриженные, и чем-то даже похожие. Только Настя чуть не на голову выше Лены, и к тому же блондинка. За две сестры сойдут при не очень внимательном рассмотрении.

Само собой, Настя была вооружена — на поясе, под блузкой — «Грач» с двумя запасными магазинами в специальном поясе вокруг талии (Жарко, да! А что поделаешь?! Работа!), на бедре пристегнутый нож в ножнах — боевой нож, Настя его сама выбирала, а ей уже привезли заказанное. Вот, в общем-то, и все. Если не считать телескопической дубинки в сумочке, а также пакета первой помощи — там же.

Настю встретили прохладно — глядя на ее простенький наряд, на кроссовки, которые точно не стоят пятьдесят штук — только что морду не воротили. Впрочем — парни поглядывали на ее задницу вполне себе благосклонно, и даже более того. Все шло пристойно, хотя и шумно — подвыпив, начали раздеваться и прыгать в бассейн (Настя пить отказалась, как и раздеваться). И уже ближе к вечеру произошло то, чего в общем-то не ожидали. Где хозяин дома, высоченный блондин модельной наружности взял этого котенка — неизвестно. Нарочно приготовил, или поймал где-то у себя в саду, только он объявил, что сейчас покажет, какой он жесткий, и даже жестокий человек, и как он расправится со своими врагами. И забросил котенка в бассейн. И не просто забросил, а перед этим засунул его в прозрачный полиэтиленовый пакет.

Все произошло в считанные секунды — он пришел уже с котенком и с пистолетом в руках (оказалось, это пневматический пистолет, как две капли воды похожий на известный всем «Хай пауэр»). И начал стрелять по котенку, истошно пищащему, извивающемуся в воде и пытающемуся вздохнуть воздух. Стрелял он отвратительно, и не попал ни разу. Но старался.

Лена отреагировала мгновенно — с криком ярости она бросилась на хозяина вечеринки, и вцепилась ему ногтями прямо в лицо, продрав несколько глубоких, кровоточащих полос. При этом в голос матерясь и обзывая парня самыми что ни на есть паскудными словами. Потом бросилась в воду, как была, в одежде, схватила котенка и разорвав пакет прижала животное к груди. Парень же — что ему стукнуло в голову, неизвестно — поднял ствол пистолета и прицелился в Лену. Если бы он успел выстрелить, неизвестно, что бы случилось. Но он не успел. Настя мгновенно выхватила свой «Грач» и одним выстрелом выбила оружие из рук придурка, чудом умудрившись при этом не отстрелить ему пальцы.

Поднялся визг, кто-то из парней и девок побежал к воротам, а откуда не возьмись появились двое охранников, или телохранителей — тоже с пистолетами в руках. В доме наверное сидели. Увидев Настю с пистолетом, направленным на хозяина вечеринки один из охранников завопил: «Лежать! Бросить оружие!» — и выстрелил вверх. Второй просто встал в стойку, направив ствол на Настю, и было видно — он трусит, и сейчас, если кто-то еще завизжит или грохнет стаканом об пол — выстрелит, и на таком расстоянии промахнуться ему будет очень даже проблематично. А Насте не хотелось получить пулю в живот из пистолета в трясущихся руках непрофессионала. Потому она шагнула в сторону и выстрелила ему в плечо. А потом, сразу же — в плечо второго. Пистолеты (это были такие же «Грачи», как у Насти) — брякнулись на пол, а она как можно громче завопила:

— Всем стоять! Не двигаться! Если кто-то двинется — буду стрелять! И еще дважды выпалила в чистое вечернее небо.

В общем — вечеринка удалась. Все, кто там был — запомнят ее навсегда. Часть мажоров точно напустили в штаны, а двух девицам стало плохо, и они потеряли сознание. Впрочем — возможно от того, что перебрали спиртного и порошка.

Потом была милиция — приехали сразу несколько экипажей, в бронежилетах и с автоматами. С Настей разговаривали так, будто она была маститой террористкой-смертницей. Затем появился папа Лены, и когда та ему объяснила, что здесь произошло — сразу кинулся в бой. И все стало немного иным — и полицейские помягчели, и охранники, которые рассказывали о злобной девке с пистолетом в руках сразу посмурнели. А то они, несмотря на свои раны рвались содействовать следствию в обличении негодяйки.

Впрочем — ситуация на самом деле была непростой, и что они должны были делать? Стоит девка с пистолетом, воет сын хозяина дома, причитая о нанесенной ему травме — хорошо хоть палить не начали с первых же секунд.

Закончилось все глубокой ночью — всех опросили, взяли объяснения, у Насти изъяли пистолет, приобщая его к делу, а затем отпустили под подписку о невыезде. Которую через два дня отменили. И дело закрыли. Папа Лены дал денег охранникам, после чего они написали отказ в претензиях, а когда прилетевший из Москвы папа придурка-мажора приехал с наездом на Кудасова, то быстренько обломался — тот предъявил ему показания свидетелей, и сказал, что пусть радуется тому, что телохранительница дочери не прострелила его сыночку башку, так как все основания для этого у нее имелись. В первую очередь — направленный в ее голову пистолет. И что если бы хоть один волос упал с головы дочки, он бы лично взял ствол и пристрелил этого ублюдка.

После всего высказанного, прочитанного, выкрикнутого — оба олигарха выпили водки, и папаша придурка слезливо жаловался, что из хорошенького, умного мальчика выросло такое вот мудло. Пока он работал на северах, отмораживал себе яйца, его благоверная женушка воспитала такое вот дерьмо, которое приносит ему все больше и больше проблем. Он уже устал прикрывать его от ментов и бандитов, выбросил немеряно бабок, чтобы заткнуть рты и служебные кабинеты. И чувствует, что кончится все это очень даже дурно.

Настя не испытывала сочувствия к плачущему крокодильими слезами папаше — этой мрази, его сыночку, давно пора быть на нарах. Она погуглила, и узнала, что тот в прошлом году сбил на пешеходном переходе молодую пару — девчонка осталась инвалидом. Сколько папенька отдал за то, чтобы сынка не посадили — история умалчивает. Много. Парень десяток раз попадался ментам, хамил, набрасывался с кулаками — и папенька снова его выручал. Мажор на самом деле был откровенной мразью, и таким как он точно не следует жить. Плохо было то, что прежде чем его посадят или убьют, он обязательно кого-нибудь угробит. Примеров тому — масса.

После этого инцидента отец Лены преисполнился к Насте глубочайшего уважения. Даже на удивление. И выплатил ей премию — пять тысяч долларов, что вообще-то нетипично для богатых людей, или скорее даже полностью выпадает из ряда. Потому что не зря в народе говорится — чем ни богаче, тем жаднее.

А вообще, если не считать этого происшествия, жизнь Насти текла на удивление спокойно и безмятежно — жила она в гостевом доме со всеми удобствами — три комнаты, ванна, и все такое прочее. Питалась с хозяйского стола — ей приносили еду в дом, или же ела вместе с Леной, а когда Кудасов был дома — то и вместе с ним, всей, так сказать, семьей.

Жену хозяина дома Настя пока что так и не увидела — со слов Лены, та моталась по заграницам, развлекаясь в свое удовольствие, и хорошо, что моталась — воздух будет чище. Явно Лена свою мачеху недолюбливала. Видимо — было за что.

Единственное, что напрягало — совершенно не было свободного времени. Охрана Лены занимала это время с утра и до ночи, так что выехать в город и заняться поисками Зины, а также посетить жену…или бывшую жену Карпова? В общем — пока не могла этого сделать.

Ну а в остальном…стреляла в тире, занималась в спортзале (вместе с Леной, та оказалась неплохой спортсменкой, или как тут говорят «фитоняшкой»), отрабатывала рукопашный бой с другими охранниками, которые как оказалось зла на Настю не держат, и вроде даже в нее слегка влюблены. По крайней мере точно мечтают затянуть ее в свою постель. Несмотря на то, что она сразу заявила, что постельные игрища на рабочем месте ее точно не интересуют, и за этим надо обращаться к компетентным людям с пониженной социальной ответственностью.

То, чего больше всего боялись — так и не случилось. Никто не пытался Лену похитить, никто не преследовал ее, и не было никаких «предъяв» от кавказской диаспоры. С тех пор как Лена с Настей вышли из психбольницы, прошло уже три недели. За это время Лена один раз ездила в райотдел полиции на допрос, сопровождаемая двумя адвокатами (и само собой — Настей), ну и больше никаких процессуальных действий по уголовному делу не происходило. У отца Лены на руках было заключение психиатра о том, что Лена не отдавала отчета своим действиям, так что суд, который должен состояться в августе, скорее всего положит конец уголовному преследованию. Увы, Лену поставят на учет, как психбольную, но тут уж никуда не деться — или на зону, или справку о поехавшей крыше. Так отец-олигарх и объяснил своей непутевой дочери. А потом спросил у компетентного человека, то бишь у Насти — что она думает по поводу возможных наездов от этой чертовой диаспоры. И Настя честно ответила: люди гордые, люди мстительные, люди богатые и можно сказать беспредельные, так они это дело не оставят. И как только уголовное дело будет закрыто — следует ожидать каких-то действий. Каких — это уже другой вопрос. Скорее всего, попытаются изувечить — плеснуть в лицо кислотой, или избить так, чтобы осталась инвалидом. Вряд ли решатся на радикальные меры вроде снайпера, или киллера с миной. Не тот уровень, и не та мишень. Еще могут попытаться похитить — но это уже вряд ли. Хотя…все может быть. И единственный способ уберечься от неприятностей — не ездить по городу в поисках приключений, а уехать, заныкаться куда-нибудь подальше, где Лену никто не знает. За границу, например. Пока все не утихнет, и пока это дело не забудется.

Но Настя ошиблась. Все началась гораздо раньше. И закрутилось, завертелось…

* * *

— Сколько, вы сказали, вам лет?

— Ни сколько я не сказала! — холодно ответила Зинаида — Я вам уже в десятый раз повторяю: не помню, с какого я года, сколько мне лет!

— И откуда у вас осколочные шрамы на животе — тоже не помните, да?

— И шрамы — тоже не помню! А с чего вы взяли, что они осколочные?

— Я послужил в Сирии — вздохнул хирург — Я видел осколочные ранения, в том числе и в живот. Вам некогда распороло живот, и хирургу пришлось собирать внутренности. И вы ничего не помните?

— Не помню! — отрезала Зинаида, и повернулась к лечащему врачу — Когда мне принесут моего Мишу?

— Тогда, когда мы убедимся, что вы не представляете опасности для ребенка — мягко ответил врач — То, что у вас отсутствуют воспоминания, говорит о том, что в вашем мозгу есть какие-то патологические изменения. И мы хотим понаблюдать за вами, удостовериться в том, что у вас нет никаких агрессивных намерений по отношению к окружающим. Кстати сказать, начальство предлагает поместить вас в психиатрическую клинику, чтобы специалисты сделали свои выводы. Вы уже окрепли, так что нахождение в клинике не будет для вас опасно. Мы здесь сделали все, что могли, и пусть попробуют другие.

— Кстати, ваши шрамы рассасываются — бледнеют, исчезают. Они уже почти незаметны. Как вы это объясните? — спросил хирург, пытливо глядя в глаза пациентке.

— Да я откуда знаю! — фыркнула она, и но глаза ее чуть прищурились. Хирург отметил это, и сделал вывод: врет. Знает. Она — точно знает! Но поделать он ничего не мог. Ну не пытать же ее, в самом-то деле?!

— Вы выглядите на тридцать лет — продолжил хирург, внимательно наблюдая за пациенткой — Вы еще худоваты, но…восстанавливаетесь с феноменальной скоростью. Насколько мне сказали, едите очень хорошо. А еще — занимаетесь физкультурой?

— Занимаюсь. Отжимаюсь, приседаю, ну и всякое такое — невозмутимо ответила Зинаида — Надо же восстанавливать форму. Иначе жиром заплывешь. У меня проснулся аппетит, и я целыми днями ем. И это нормально. Организм требует горючего. Ну а что касается психиатрической лечебницы…считаете нужным туда отправить — отправляйте. Все равно мне здесь лежать нет никакого смысла. Лечения я не получаю, а бестолку занимать койку не хочу. Да и кроме того — без психлечебницы все равно я не смогу получить свой паспорт, так что…давайте, оформляйте!

Ее отвезли в лечебницу уже вечером, на скорой помощи, принадлежащей этой самой психбольнице. И она едва не смеялась — ее, для которой психбольница была домом родным, больница, где она заведовала целым отделением…и вот Зинаида снова здесь. Здесь, но…уже в качестве пациентки. Ирония судьбы, что еще сказать.

В приемном покое она просидела почти полтора часа, пока ее оформили и отвели в общую палату, в которой находилось десять человек. Уже в самом конце оформления медсестра, которая ее принимала, с усмешкой вдруг сказала:

— Макеева? Зинаида Михайловна? Да ты шутишь, подруга! Так зовут почетного врача, профессора, доктора наук, психиатра с мировым именем — бывшего нашего главврача! Что, в газете прочитала, что ли? Ну о том, что ей сто лет исполнилось?

— Сто лет? — Зинаида вдруг почувствовала, как внутри у нее захолодело и сердце забилось чаще — Она что, жива?

— Жива, почему бы и нет? — пожала плечами пожилая медсестра — Хорошая женщина, никогда зря не ругала! Не обижала и в деньгах, всегда за персонал стояла горой! В обиду не давала! Но и лоботрясов терпеть не могла, могла вообще на пинках вынести, если что. Молодец баба! Войну прошла! Ранена была, награждена!

Она записала на бумагу, остановилась, хмыкнула:

— Везет нам на беспамятных! За последнее время ты вторая будешь.

— А кто первая? — снова едва не вздрогнула Зинаида — Она здесь?

— А откуда ты знаешь, что «она»? — подозрительно посмотрела медсестра — а может это мужик был?!

— Ну…«вторая», значит женщина — я так предположила — спохватилась Зина, ругая себя за прокол.

— Женщина, да. Девушка. Красивая такая, блондинка, высокая! А сильная — это что-то! Она одну девку подняла как котенка, и в пруд забросила! Мужик бы не смог — а она смогла!

— Буйная, что ли? — вроде как невзначай спросила Зинаида.

— Нет, не буйная — поморщилась медсестра — Та баба паскудная, зоновская, начала наезжать на одну девчонку, так эта Настя за нее заступилась, и отлупила ее. Ладно, хватит болтовни — в палату пора. Пойдем, покажу куда тебе лечь…

* * *

Мы ходили и ездили по Одессе всю неделю с утра до вечера. Побывали везде, где только можно было побывать. Само собой — были и на Лестнице, глазели на Дюка, Привоз — куды ж без Привоза?! Кстати — базар, как базар…что я, базаров не видал? И торговцы ничем не отличаются от каких-нибудь саратовских торговцев — даже немного разочаровались. Что естественно было просто глупо. Что, они должны были все хохмить и разговаривать на «одесском» языке? Или я ожидал увидеть каких-нибудь биндюжников, в башмаках «со страшным скрыпом»? Правильно сказала Ольга — не нужно слишком больших ожиданий — не будет и разочарования.

Побывали в порту — красиво, чего уж там. Туристические лайнеры, грузовые суда — все, как положено. А вот само море меня разочаровало, как и пляж Ланжерон. Море грязное, больше похожее на Азовское. И пляж грязный, пыльный какой-то…бумажки набросаны, окурки. Это тебе не Средиземное море, и не Греция. Тут все попроще.

Но вообще город понравился. Чистый, вылизанный до блеска, старинный — весь в брусчатке. Не знаю, как обстоят дела в 2018 году, может брусчатку повыковыривали, или застелили асфальтом, как это сделали в Саратове, но сейчас Одесса была прекрасна своим напоминанием о прошлом. Да, по асфальту ездить комфортнее, мягче, ничего не стучит, но…лучше бы брусчатка осталась. Как в Одессе.

Тенистые улицы, кафе-мороженое, Приморский бульвар с запахом цветов — огромные клумбы цвели и одуряющее сладко пахли. Гуляющие туристы, довольные, счастливые советские граждане. Еще не разделившиеся на братьев и небратьев. И теперь не разделятся. Все для этого сделаю. И уже сделал!

Мы гуляли днем, гуляли и поздно ночью, когда спадала жара и прохожих становилось мало. Сидели на скамейке над морем и смотрели на лунную дорожку.

Почему-то я чувствовал себя здесь абсолютно безопасно. В голове угнездилось: это старая Одесса, правильная Одесса, и нам здесь ничего не грозит! И правда — за все время, что мы ходили по городу (а забирались в самые что ни на есть укромные уголки), к нам никто не пристал, никто не попытался ограбить или обворовать. Я как-то раз даже со смехом сказал Ольге, что похоже Жуков все-таки искоренил одесскую преступность. Всех перебил. Ну ничего не осталось, даже неинтересно! На что она серьезно ответила, что ей очень даже нравится такая вот «неинтересность», и что она не одобряет моего желания получить полную задницу адреналина, в очередной раз побеждая негодяев!

К концу недели честно сказать мы приустали, надо было завершать наш вояж и отправляться восвояси. Ольга снова не очень хорошо себя чувствовала, и я принял решение возвращаться не на машине, а на самолете. Вот только куда девать мой «жигуленок»? Бросать жалко, хотя для меня сумма, что я отдал за машину вовсе даже плевая. Поговорил с Ольгой, и она меня поддержала — просто так бросать машину, чтобы она превратилась в груду ржавого железа — это нехорошо. Люди мечтают о такой машине, и не могут ее купить. А мы вдруг возьмем, и бросим по типу: «Да не доставайся ты никому!»? Нет уж — продадим. Тысяч за шесть. Она где-то так и стоит. Пробег мизерный, даже ТО-2 еще не прошла, краской пахнет — выгоним на авторынок — с руками оторвут. Только на учете стоит в Москве — придется ехать туда и снимать. Потому продавать придется по генеральной доверенности — новый хозяин сам поедет, да и снимет с учета. Продаю-то не по спекулятивной цене, так что пускай берет на себя эти трудности. Дело в принципе грошовое и не очень трудоемкое. Вот только где здесь автобазар? Куда гнать машину?

Решение пришло сходу — кто лучше знает все рынки, и авторынок в частности? Конечно, таксисты. А я видел одного, постоянно дежурившего у входа в гостиницу — мужичонку лет сорока, шустрого, остроглазового — как и большинство таксистов. Мы кстати не раз пользовались его услугами. Его звали Шурик (сам так назвался), он был услужливым и улыбчивым, явно напрашиваясь на чаевые. Впрочем — я и не скупился. У всех своя работа — я сумел заработать, так почему не дать заработать и таксисту? Платил два счетчика, и еще сверху — за ожидание. И мы были довольны друг другом. В общем — я пошел к нему за консультацией — где побыстрее можно продать мою «тачку».

* * *

— Та зачем на базар?! Да ты шо?! По такой цене — та я тебе враз покупателя найду! Завтра утречком, в десять часиков, жди клиента! — Шурик радостно похлопал меня по плечу и расплылся в улыбке — с тебя будет магарыч! Мы, коренные одесситы, всегда готовы помочь людЯм! И нотариус есть свой — без очереди внатури оформит! Завтра будешь с бабками, не парься!

Вернулся в номер я можно сказать окрыленным. Проблемой меньше. Нет, опять же — и денег не жалко, но просто бросить машину на растерзание? Нет уж…у меня к машинам вообще эдакое трепетное чувство, они для меня как живые. Я с ними разговариваю, глажу, прошу не подвести. И они меня обычно не подводят. Ну…почти не подводят.

В этот день мы еще погуляли по городу, сходили на пляж, немного пожарились на солнце, а вечером пошли в «Гамбринус» пить пиво. Ольга чисто символически — ей с ее животом какое пиво?

Ну да, красивая пивная. Когда мы с женой мечтали о поездке в Одессу, кроме лестницы, Дюка и Привоза мечтали посетить это заведение, о котором писал еще Куприн.

«Пивная состояла из двух длинных, но чрезвычайно низких сводчатых зал. С каменных стен всегда сочилась беглыми струйками подземная влага и сверкала в огне газовых рожков, которые горели денно и нощно, потому что в пивной окон совсем не было. На сводах, однако, можно еще было достаточно ясно разобрать следы занимательной стенной живописи».

Увы, живописи уже не было, как не было и скрипача Сашки, если он вообще когда-нибудь существовал, а не был придуман мозгом Куприна. Ну а так — сводчатые стены, светильники вместо газовых рожков, по стенам — какие-то значки, украшения, модели кораблей, фотографии — тот же Куприн, еще какие-то известные личности. Пахнет пролитым пивом, прохладно, и довольно-таки многолюдно, несмотря на то, что можно сказать — раннее время. Столы почти все заняты, и мы с трудом нашли себе местечко — как раз будто для нас со скамеек снялась стайка отдыхающих — папа, мама, сын-подросток и дочка чуть постарше. Мы коршунами бросились на этот столик и с облегчением приземлились на лакированные задами посетителей скамьи. И вовремя. Со сцены в торце помещения послышались звуки растягиваемого аккордеона, ловкие пальцы прошлись по клавишам, и музыкант заиграл «Ах, Одесса…жемчужина у моря». Пока он играл, подошла официантка и приняла у нас заказ. Я взял пару кружек светлого, закуски, заказал мяса на углях, жареной картошки, салата Ольге — она отказывалась есть жареное, мотивируя потолстением, ну и стали ждать еду, попивая пиво и слушая песни. Песни всякие, в основном с уклоном в шансон — что в общем-то и понятно, Одесса ведь! Уголовный флер, япончики-котовские и все такое прочее. Так-то я терпеть не могу российский шасон, суть синоним «блатняк», но тут все было в рамках приличий. Никаких «сижу на нарах как король на именинах». Все больше с уклоном в эдакий растиражированный в кино и книгах одесский флер. И надо сказать — им это удалось. Я будто сквозь дымку видел вместо столов бочки, грубый народ — грузчиков, моряков, шпану, которые ходили в эту пивную. И скрипача Сашку, который играл, как бог на своей скрипке.

Кстати — скрипка тут тоже была (видимо в дань уважения купринскому Сашке), и скрипач играл очень даже недурно. А уже когда мы почти расправились с принесенной нам горячей едой, оркестр вдруг заиграл…«Ты неси меня река…»! И народ хлопал, кричал браво. А потом, следом — «Давай за жизнь…» и «Батяня комбат».

Черт подери! Где?! Пивная «Гамбринус» в Одессе — и нас догнали «наши» песни! Ольга улыбалась, глядя мне в глаза, и на душе у меня было не просто хорошо, а…замечательно. «Кууул!» — как говорят американцы.

Потом были пару песен опять же с «босяцким» налетом, а за ними — «Выйдем в поле с конем». И народ снова хлопал и кричал браво. Были и песни Высоцкого, «Они стояли молча в ряд, их было восемь…». Ну, тут уж святое дело! Эта песня точно для Одессы.

В общем — посидели мы, послушали, поели (Вполне недурно, и недорого. Если по моим понятиям…). Когда уходили из пивной, на небе уже светила полная луна, сияли звезды, и только редкие прохожие ускоряя шаг шли по Дерибасовской, торопясь занять свои места под легким летним одеялом. Жара спала, и было уже довольно-таки прохладно — Ольга ежилась, я ее обнял и прижал к себе. Так мы и дошли до гостиницы.

Дежурила не та администраторша, которая нас принимала в первый наш день в Одессе — в этот раз была довольно-таки молодая девушка, приятная, веснушчатая. К нам с Ольгой она относилась со смесью почтения и самой настоящей искренней приязни — мы чем-то ей нравились. Или не мы, а я — она все время косилась на меня и вздыхала, возможно представляла себя на месте Ольги. Ну как же — молодой, богатый, стройный-красивый и нежадный: я в прошлый раз подарил администраторше коробку конфет. Просто так, ни за что. Я вообще сторонник того, чтобы давать чаевые и баловать персонал подарками. Тогда они становятся к тебе гораздо добрее и скорее всего не станут мыть твоей зубной щеткой унитаз или плевать тебе в кофе. Будь добрее к людям — и они не нассут тебе в ботинок. А если и нассут, то не так уж и много, как бы могли.

Легли мы спать, и тут же отрубились — Ольга сильно устала, а я не хотел ее лишний раз беспокоить. Пусть спит. Одну ночь обойдусь без секса.

Проснулся в девять часов утра — как себе и заказывал. Я умею просыпаться без будильника — перед сном представляешь, в какой час ты должен проснуться, и точно просыпаешься — обычно за пять минут до назначенного времени. Эта способность выработалась у меня с годами и еще ни разу не подводила.

Ольгу будить не стал, пошел, принял душ, почистил зубы, побрился безопасной бритвой — не люблю ходить со щетиной, я же не какой-то рекламный мачо. К тому же щетина делает мою физиономию какой-то…подозрительной, угрожающей. Люди шарахаются. Уж лучше борода, хотя и та делает меня похожим на разбойника Ваньку-Каина. Наверное, именно так он и выглядел. Ольга говорит, что я преувеличиваю, что и с бородой типа писаный красавец, но это она так… «Любовь зла, полюбишь и козла».

Надел чистое белье, свежие штаны и майку — вот я и готов к торговым сделкам. Паспорт и документы на машину в карман, как и ключи. Все, можно ехать. Поцеловал сонную, вскочившую с постели Ольгу, ласково похлопав ее по заднице и сжав левую грудь (Завалить на кровать, что ли?! Успею ведь еще к десяти! Если что — подождут!), но отбросив грешные мысли побрел на выход из номера. Спустился, поздоровался с третьей дежурной администраторшей, уже заступившей на дежурство — пожилой дамой в золоченых очках, глядевшей на мир строго и с осуждением, и вышел через запасной ход во двор, где стояла моя «ласточка», слегка запыленная, но все равно сияющая свежей, не потускневшей краской и еще не ободранным хромом бамперов. По нынешним временам ее можно сравнить если что с поршем из двухтысячных годов, или с джипом-«мерседесом». Жигулята только-только пошли в народ, и очереди на них растянулись на долгие годы. А тут — вот она, сверкает блеском стали! Ну и пластика, само собой.

Когда выехал из ворот — Шурик уже был на месте, стоял у входа в гостиницу и беседовал с двумя бесцветными типами, ничем не примечательными кроме одной детали — у того, что поменьше, худощавого парня лет тридцати, на голове красовалась кепка, такая, какую обычно носят гопники. Впрочем — для Одессы это не показатель. Тут уголовная романтика больше, чем в ходу — ей тут живут.

Я поздоровался — одного из новых знакомых звали Василий, другого — Антон. Антон — это тот, что в кепке. Василий — высокий, жилистый, молчаливый, лет сорока от роду. Они внимательно осмотрели машину, заглянули и под капот, и в багажник, но мне показалось — как-то невнимательно. Но это было по большому счету понятно — новая машина, чего ее просвечивать рентгеном? Ну, послушали — работает мотор, да. И все! Пока едем к нотариусу — проверится на ходу. Посмотрели документы на машину — все в порядке с документами. Посмотрели мой паспорт — паспорт, как паспорт. Обсудили сделку — договорились, что нотариуса оплачиваю я — ну так-то я и не протестовал, копеечное дело, что уж там… Покупатели сказали, что денег с собой не взяли (Ходить с такой суммой денег как-то стремно! Тем более что она не в крупных купюрах), надо будет съездить на Молдаванку, где они живут, там полностью со мной рассчитаются, а потом отвезут в гостиницу — ну не пешком же мне добираться?

Нотариус был рядом, на соседней улице, и очереди к нему не наблюдалось. Чтобы сделать доверенность с правом продажи, передоверия и всякого такого у нас ушло около сорока минут — пока напечатали саму доверенность, пока нотариус все проверил, пока расписывались — вот время и прошло. Машинистка печатаете быстро, но у нее не компьютер с забитыми в память бланками доверенностей, приходится печатать каждое слово. Оформили доверенность на Шурика — он водила, ему легче потом съездить и снять машину с учета. Так сказали покупатели.

Доверенность и к ней две копии я положил к себе в паспорт, и мы отправились на Молдаванку. Я за рулем — пока не рассчитаются, за руль их не пущу. Кто знает, как они водят машину, еще расхерачат о столб! А потом попробуй, возьми с них деньги.

Ехали недолго — до Молдаванки всего километра три, ну по ней еще минут десять — пробок нет, машин мало, не езда, а удовольствие! Рядом со мной сел Шурик, непривычно тихий и молчаливый, за мной высокий мужик-молчун, справа сзади Антон. Антон все время хохмил, разговаривал с нарочитым одесским говором, всем своим видом показывая, насколько он коренной одессит и веселый затейник. Он и командовал — повернуть налево, повернуть направо. Кривые узкие улочки вели то в гору, но вниз, в овраг, и честно сказать — если бы не моя абсолютная память, я бы отсюда самостоятельно ни черта не выбрался. Лабиринт, да и только!

Кстати — здесь, на Молдаванке, имеются входы в знаменитые одесские катакомбы, которые до сих пор не исследованы до конца, и которые тянутся на тысячи километров под самим городом, и дальше, к морю и под гору.

Когда Антон приказал остановиться, я уже все понял. И почувствовав на шее шнур удавки, успел сунуть под нее пальцы левой руки. Держал удавку Василий, который сидел прямо за мной. Он рычал, вопил на Шурика и на Антона, требуя чтобы они держали меня и помогли ему убрать мою руку от горла и тужился изо всех сил, упираясь коленями в спинку моего кресла. Шурик схватил мою правую руку и попытался ее удержать — я уцепился за его запястье, и одним рывком сломал его шаловливую ручонку.

Антон в это время держал меня за голову левой рукой, нависая сверху, и правой пытался оттянуть мою левую руку вниз, из-под шнура удавки. Пришлось освободившейся правой рукой схватить его за шею, и прижимая голову бандита к плечу как следует давануть. Хрустнуло, тело обмякло, дернувшись пару раз, и теперь между нами и Василием не осталось никого — Шурик в этот момент надсадно вопил, перемежая свои вопли отборным матом: «Сука! Тварь! Он мне руку сломал!» — ему было точно не до борьбы.

Я сел вполоборота, повернувшись к своему убийце, протянул руку к нему, трясущемуся от напряжения (Не рассчитал силенок, несчастный!), и не говоря ни слова — ткнул двумя пальцами в глаз негодяя. Противник дико завопил, бросил удавку и схватился за глазницу. Из-под его ладоней потекла кровь — то ли выбил ему глаз, то ли сильно повредил, но с этой секунды он перестал для меня быть противником. Вероятно, боль сейчас у него просто невероятная. Только мне его почему-то совершенно не жаль.

Подумав секунду — не выбить ли гаду второй глаз? — я врезал по морде Шурика, вопившего как потерпевший зимней ночью в лесу, Шурик сразу успокоился, сползая на пол в полном что ни на есть состоянии нокаута. Рука я меня тяжелая и мосластая, и главное — попасть куда надо, тогда нокаут всегда обеспечен. А я умею попадать, как говорится — умение не пропьешь.

Снова повернулся к своему одноглазому теперь убийце, и левой рукой, без размаха врезал ему в висок. Подвывающий от боли разбойник тут же сполз на сиденье, пачкая его обильно льющейся кровью, а я с грустью подумал о том, что хоть сиденья копейки и сделаны «под кожу», но оттирать эту пакость придется долго и трудно. А еще — если кровь затечет куда-нибудь в укромное местечко, да там протухнет — в машине надолго, если не навсегда поселится запах разлагающегося трупа. Плавали, знаем. Жаль, что в этом времени еще нет частных моек с химчисткой и всем таким прочим. Придется отмывать салон самому.

Но это все после. А вот что делать сейчас? Моя затея с продажей машины, казавшаяся такой удачной и легкой, благополучно провалилась, и вместо денег я имею теперь одного двухсотого и двух трехсотых, которые имеют огромный шанс превратиться в двухсотых. По крайней мере мой несостоявшийся убийца — точно. Мне показалось, когда я ударил его в висок — что-то явственно хрустнуло. Неужто проспиртованная и прокуренная черепушка?

Открыл мою дверцу, вышел, открыл заднюю дверь — пощупал пульс душителя…точно! Труп, трупее не бывает. Череп оказался слишком хрупким. Или я — слишком злым и сильным.

Итак, что делать? Тупик, в который меня завезли, пока что безлюден, но кто даст гарантию, что меня не видели с бандитами? В машине кровь убитого, я был у нотариуса, так что найдут трупы убитых, выброшенные на улицу, выйдут и на меня. Тем более что эти типы могли кому-нибудь сообщить, что едут со мной встречаться. Ладно эти двое — скорее всего самые что ни на есть настоящие разбойники, но этот вот Шурик…он говорил, что у него есть семья — жена, дети, мать. Вполне мог сказать им, куда едет. И если уголовникам западло писать заявление в милицию, Шуриным родственникам написать заяву — как два пальца об асфальт. После того, как найдут мертвым и его, Шурика. А то, что придется и его «гасить» — без всякого сомнения.

В милицию нужно ехать, сдаваться. Вот мол, напали — пришлось защищаться. Не рассчитал сил, убил. И позвонить по известному мне телефону — в Москву. Пусть вытаскивают. Что-то я ментам не верю…особенно ментам курортного города. Тут коррупция цветет алым пламенем, жулик на жулике и жуликом погоняет.

Устроил поудобнее покойников, а чтобы не бросались в глаза изобразил, что они спят, прислонив трупы к спинке. Связал руки и ноги Шурику — его же брючным ремнем и ремнем Антона. Снова пощупал пульс у Шурика — не окочурился ли, уж слишком долго он отходит от «наркоза». Но нет — жив, здоров, и его глубокий нокаут скорее всего сейчас перейдет в такой же глубокий сон. Оле Лукойе — прошу любить и жаловать! Навеваю глубокий сон! Зонтика только не хватает…

Где искать отделение милиции я не знал, но действуя по схеме: «Я что, на ногах, что ли?! Крути баранку, да крути!» — я решил ездить по улицам, пока не найдут райотдел, или не увижу бродящих по выпасу патрульных ментов, и уже у них узнать местонахождение заветной организации.

Нужный мне пункт назначения нашелся на удивление быстро — сам не знаю как, но я выскочил на него выехав по одной из улочек Молдаванки и сразу уперся в двухэтажное здание с красным флагом на крыше, и с красной же табличкой у входа, сообщающей, что я прямо-таки напоролся на районный отдел милиции какого-то там района. По-моему как раз молдаванского. Нет — написано «Малиновского района». Почему Малиновского? Да кто ж его знает?! «В мире друг Горацио есть много такого, что неизвестно нашим мудрецам».

Припарковал машину возле желтого «москвича»-412, на котором красовались два фонаря-мигалки, красный и синий, открыв дверцу вышел из жигуленка и пошел ко входу, минуя группку из четырех постовых милиционеров и лейтенанта с папкой в руках, видимо участкового судя по его расхристанному виду. Участковые всегда какие-то помятые и потертые, самые что ни на есть работяги среди ментов. Бывает, что и спят у себя в пикете — особенно если не закусили после стакана паленки.

Пухлый дежурный в звании капитана что-то читал, время от времени отгоняя муху, садившуюся ему на грудь, на которую выползало предательское мокрое пятно, вылезающее из подмышки. Жужжал «винтажный», еще шестидесятых годов настольный вентилятор, пытаясь разогнать летнюю удушливую хмарь. Пахло хлоркой, блевотиной и чем-то неприятным — то ли потом, то ли грязными телами.

Я постучал по барьеру, ограждающему капитана от назойливых посетителей, дежурный посмотрел на меня и брови его сошлись на переносице:

— Чего вам, гражданин?

— Во-первых, здравствуйте — холодно сказал я, набираясь терпения. Похоже, что все будет непросто. А кто бы сомневался? — А во-вторых, у меня в машине лежат два трупа и один живой бандит, которые пытались захватить мою машину и меня задушить. Может, посмотрите?

— Ты шутишь, что ли?! — фыркнул капитан — Парень, вали отсюда! У меня без тебя — дел невпроворот!

— Журнал нечитанный, да? — хмыкнул я — Иди, говорю! Трупы там! И бандит связанный! Проблем хочешь?!

Капитан прищурил глаза, как немецкий снайпер, выбирающий цель среди русских солдат, но ничего не сказал. Поднялся, и вышел из дежурки, в которой кроме него никого больше не было. Благословенные семидесятые! Ни тебе бронированного стекла, ни запрета покидать дежурку, оставляя ее без присмотра. Все патриархально и благостно.

Выйдя из отдела, капитан подошел к задней дверце моей машины, открыл ее…и тут же выматерился — труп высокого бандита вывалился наружу, свесив голову почти до самого порога, и едва не забрызгал кровью штанину милиционера. Тот выматерился, отпрыгнул, с испугом и оторопью глянув на меня, потом оглянулся на постовых милиционеров, с интересом наблюдавших за происходящим и подошел к передней пассажирской дверце, за которой уже сидел, вращая глазами и постанывая помятый мной Шурик.

— Это еще что такое?! — бросил капитан, глядя на связанного наводчика бандитов — Ты как тут…

— Лень, этот козел, москвич, напал на нас, отнял деньги и убил моих друганов! И руку мне сломал! Мы хотели у него тачку купить, а он отнял, сказал, что забирает деньги и пошли мы все на….! А когда мы не хотели отдавать, он убил друганов, а мне сказал что отвезет нас в ментовку и скажет, что мы на него напали! Внатури, Леня, эти москвичи охерели!

— Вон что… — капитан оглянулся на меня и потянулся к кобуре. Я с холодной яростью выслушал монолог этой лживой твари, и спокойно сказал:

— То-то там удавка валяется, да? Ах ты ж мразь!

— Парни, хватайте его! — вдруг завопил капитан, все-таки сумев выудить пистолет из кобуры — Он наших пацанов убил! Это москвич!

На меня навалились сразу четверо, пригибая к земле. Я бы мог их раскидать — легко и непринужденно. И покалечить. Но это были менты, и это были парни, которые совершенно ни причем. Им приказали — они делают. Мне не хотелось их калечить. Тем более — ну, покалечу, а что дальше? Бежать? Меня ловят, преследуют — тут же поедут ловить меня в гостиницу, напугают Ольгу. Оно мне надо? Есть же тут разумные люди, так разберутся, в конце-то концов! И я позволил надеть себе наручники и увести в отделение.

Глава 4

— В заднем кармане удостоверение — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более спокойно и доброжелательно — вы совершаете ошибку, и можете за нее сильно пострадать.

— Пострадать?! — дежурный хохотнул, посерьезнел, и после паузы сказал — Ты о себе подумай. Убил двух человек, покалечил другого…между прочим, моего брата, уважаемого человека, коренного одессита! И ты теперь нам угрожаешь?

— Твой брат бандит. Наводчик. Грабитель. И похоже что ты с ним в доле — закончил я, уже прекрасно понимая диспозицию. Похоже, что я заигрался. Вот не хотел, не хотел вляпываться! Надо было пойти в комиссионный, и выставить машину на продажу через него. Или на самом деле просто бросить чертову тачку! Так нет же — поймали меня на моем повышенном чувстве справедливости.

Накануне нашего отъезда мне позвонил сам Семичастный и попросил разобраться на месте — куда пропадают люди. Уже пять человек пропали после того, как поехали на автобазар продавать свои автомобили. И были еще пропажи. Он сразу сказал, благо что линия защищенная — идет чистка рядов МВД, и нужен повод, чтобы прислать в Одессу большую комиссию с самыми широкими полномочиями. И есть повод думать, что пропажи происходят не без участия милиции. И кому же, как не мне помочь людям с чистыми руками и горячим сердцем навести там порядок? Он не обидится, если я забью на эту его просьбу огромный такой ржавый болт. Но будет благодарен, если я для него это все сделаю.

Ясное дело — намекал на тот случай, когда меня прихватили пьяные милиционеры на одной из станций метро, и я бы вынужден их поубивать. Конечно же, мне никто ничего не предъявил, но те, кому следовало — знали, что убийцей ментов был именно я.

В моем мире ситуация с метровскими ментами закончилась совсем по-другому. Они успели прихватить шифровальщика КГБ и забить его до смерти. Потом их конечно же нашли, приговорили к смертной казни, но…было поздно. Майора уже не вернешь. А скольких они убили до того и после того? Одному богу известно.

Не собирался я, точно не собирался ничего предпринимать! И только когда Ольгу начало тошнить — задумался, а может и правда заняться? А почему бы и нет? Поеду на авторынок — ко мне точно прицепятся, бандиты мониторят торговлю машинами, уверен. Я выгляжу как последний лох — молодой парень, москвич, здесь никого не знает, никто за него не впряжется. А не получится зацепить бандюков — просто продам машину и уеду. «Ну не смогла я!».

Когда Шурик радостно впрягся в дело — у меня в голове тут же прозвенел звонок. А когда услышал о том, что надо ехать куда-то там на Молдаванку — сразу врубился. И хотя был настороже — не ожидал такой прыти от Васеньки. Шустрый оказался мужичок. И сильный. Очень сильный. Другой на моем месте точно бы отдал концы. Там где мы остановились похоже что вход в каменоломни. Грохнули клиента, отволокли под землю, заныкали — никто и никогда труп не найдет. Интересно — сколько людей они успели загубить?

А вот второе дело — какое участие в их делишках принимают менты. Это меня интересует больше всего. Впрочем — не только, и не столько меня. Грядет Великая Чистка! А я — всего лишь катализатор процесса. Да, менты важны в первую очередь — если бы они не покрывали бандитов — те долго бы не продержались. Там, где нормально работают менты — никакая бандитская организация долго существовать не может. История это показывает очень хорошо. Сильная власть не допускает никаких бандитских группировок. А если они существуют — значит, кому-то из власть имущих этого нужно.

Меня отвели на второй этаж, посадили на стул посреди комнаты. Руки в наручниках — сзади. Но это ничего. Наручники — не проблема.

— Фальшивка! — уверенно сказал толстый капитан, братик наводчика Шурика, которого уже повезли в больницу на предмет оказания экстренной травматологической помощи — Ты глянь на него, и на фото! Фальшивка, конечно! Полковник! В таком возрасте! Да он такой же полковник, как я балерина! Где взял фальшивку, придурок?! Щас не расскажешь, сильно пожалеешь!

— Парни…а может не фальшивка? — вмешался молодой опер, один из двоих оперов, что оказались на месте когда меня отвели в отдел розыска — Как бы проблем не нажить.

— Фальшивка, не фальшивка — какая разница? — буркнул мужчина лет тридцати пяти, то ли начальник отделения угрозыска, то ли заместитель — его в любом случае надо гасить. Если Шурика прихватят — он точно всех сдаст.

— А трупы куда денем? Он же у всех на виду приехал! — возмутился капитан — тут поумнее надо!

— Ну а что поумнее? — прищурился опер — он и убил. Мы его прихватили, а он разогнался, да и головой о стену — ничего сделать не успели. Понятно? Шурика там никогда и не было — парням показалось. Они будут молчать, я с ними поговорю. Кстати, чего у него в карманах было?

— А неплохо было! Жирный клоп! — со свистом втянул воздух сквозь черные зубы толстый капитан — денег пять сотен, да на двести рублей чеков в «Альбатрос»! Потом поделим, когда закончим.

— Вы под наблюдением, идиоты! — попробовал я пугануть эту шайку.

— Ага, ага…и полк разведчиков смотрит на нас с гору в подзорную трубу! — хохотнул старший опер, и посерьезнев, сказал — Пора заканчивать. Кстати, а ведь доверенность у нас! Хе хе…я машину заберу. По штуке вам дам.

— Чой-то по штуке?! — возмутился капитан — мой брат пострадал! Ему надо денег, он работать не может! Машина стоит десятку, не меньше — она нулевая! На ней муха не сношалась! Так что давай делить по справедливости! Нас шестеро, кто участвует, делим десять штук на шестерых! А ты хочешь оставлять себе машину — башляй! Никита, ты совсем что-то зажрался!

— Это ты зажрался и жадностью удушился! — огрызнулся старший опер — Мы что, на базаре? По рыночным ценам мне втюхиваешь?! Мой опер участвовал, и его убил этот придурок! Я разрабатывал операцию! А ты чего делал?! Кроссворды в дежурке решал?!

— Опер — это Антон, что ли? — догадался я, и тут же спросил — Интересно, сколько вы душ погубили, уроды? Ты же присягу давал, тварь! Как ты можешь вот так с людьми?

— Заткни пасть, сука! — фыркнул старший опер — Живой труп…еще и разговаривает. Кстати, надо еще его жену навестить. Между прочим, мне говорили — она вся в камнях ходила. Бриллианты, и все такое прочее. Мне Оленька цинканула.

— Кто? — искренне удивился я — Оля, администраторша, вам стучит на жильцов?! О черт…вот на кого бы не подумал!

— Никто бы не подумал — хохотнул опер — Молодец, девка! Не зря я ее туда засунул.

— Не зря я в этой гостинице остановился — пробормотал я себе под нос — Вот же чертов вертеп! То-то четверо из пропавших жили в этой гостинице… Значит, Шурик отвозил их куда надо, а там жертву уже встречали. И в номере обыск. И никто не узнает, потому что дежурила Оленька. Но все-таки вы дураки. Неужели думали это все не откроется? Неужели думали вечно будете грабить и убивать?! Ну какие же вы идиоты…

— Пора с ним кончать — буркнул мрачный младший опер — Что-то мне это все не нравится. Воняет от этого дела. Клиент слишком спокойный и борзый.

— Не ссы, Маруся! — хохотнул капитан — Разберемся!

— Берем его, и в стену! — скомандовал старший опер, и я понял — пора!

Цепочка наручников рвется довольно-таки просто, если знать — как это сделать. Вот только одна проблема — порвать ее тем способом, каким предлагают это сделать знающие люди невозможно. У меня руки сцеплены за спиной. Значит, остается только одно — рассчитывать на свою силу.

Я напрягся так, что кровь ударила в голову! Мышцы заныли, зазвенели, как натянутые струны — я вложил в усилие всю свою силу, наработанную годами тренировок, увеличившуюся благодаря Гомеостазу. Секунда, две… Щелк! Цепь лопнула, и руки мои были свободны. Браслеты оставались на них висеть, запястьям сильно досталось — даже брызнула кровь. Но теперь я мог работать руками так, как мне требуется.

Первым вырубил старшего опера — именно он казался мне наиболее опасным. Похоже что я сломал ему три ребра справа — бил по печени, но он как раз нагнулся — и только хрустнуло. Вырубился мгновенно. Второй, молодой опер, успел даже достать свой табельный «макаров». И тут же его лишился — вместе со здоровьем. Я сломал ему руку в локте, а потом пинком отбил гениталии. Такой твари не надо размножаться. Таких надо кастрировать.

А вот с капитаном допустил досадную ошибку. Как ни странно, он оказался умнее всех, и не ввязываясь в героическое сражение тихо-тихо, на цыпочках побежал к двери и скрылся за ней с такой скоростью, что наверное мог бы выиграть Олимпийские игры. Я рванул по коридору за ним, но где там! Капитан бежал от смерти, а я слегка приустал убивая бандитов и разрывая наручники. А может и не сильно старался догонять — куда он денется с подводной лодки? Это тебе не Россия двухтысячных, когда можно свалить в любую сопредельную, и очень недружественную нам страну. А потом заявить, что являешься узником совести, жертвой кровавого Тирана и вообще — очень любишь европейские ценности и гомосятинку. Тогда тебя точно примут с распростертыми объятиями и сразу же дадут вид на жительство. Ну и денег — само собой. В СССР убежать практически невозможно, особенно если ты отягощен животом, семьей, и привык жить на людях, а не прятаться по сибирским избушкам. Вот если бы в избушке — тогда есть шанс не попасться, а когда ты в розыске…в общем — беги, заяц, далеко не убежишь!

Я добежал до дежурки чтобы увидеть, как захлопывается дверь. Выбегать наружу не стал — сейчас начнут палить, и где гарантия, что не попадут в голову. Да и не в голову — тратить ресурсы организма на лечение мне совершенно не хотелось. И больно, между прочим! Нет уж, мы поступим умнее.

Зашел в дежурку, закрыв за собой дверь, сел на место дежурного, спихнув с него обалдевшего до онемения старшего сержанта, замещавшего капитана и не успевшего свалить за ним следом. Бесцеремонно вынул у него из кобуры пистолет, а потом тихонько, аккуратно двинул парню в солнечное сплетение. Он тут же обмяк и затих на полу у стола. Выволок его из дежурки.

Нашел справочник с телефонами организаций, набрал нужный номер — местный, городской. Звонить в Москву — надо заранее заказывать, ждать, а ждать мне было некогда. Тем более на такой случай есть наилучший выход.

— Дежурный областного управления Федорчук слушает! — откликнулся сочный баритон.

— КГБ? — уточнил я, и получил немедленный ответ:

— Управление КГБ. Какой у вас вопрос, товарищ?

— Моя фамилия…Мишутин! — я чуть не назвался настоящей фамилией, но тут же опомнился — Мне нужна помощь. Я нахожусь в Малиновском райотделе милиции. Код — «Несет меня река»

— Что?! — голос в трубке изменился, сделался строгим и холодным — Какая еще река? Вы что, пьяны? Положите трубку и больше не хулиганьте! Иначе привлечем вас к ответственности! Река его несет! Совсем алкаши обнаглели!

И положил трубку. Короткие гудки, и я сижу такой слегка обалдевший и раздосадованный. Вот тебе и КГБ. Вот тебе и четкая работа. И что теперь? Устроить перестрелку и отходить с боем? Надо в Москву тогда звонить…а сейчас это проблема. Надо заказывать разговор и все такое прочее. Вот для чего мне и был передан пароль, код «несет меня река». По нему меня должны были тут же выехать спасать с помощью кавалерии, танков и бригады подводных лодок. В общем — всеми наличными средствами. А теперь все осложнилось. Сильно осложнилось!

* * *

Майор опустил трубку на пульт, выругался себе под нос. Сзади послышались шаги, и начальственный голос спросил:

— Федорчук, чего материшься? Что у нас по городу? Происшествия есть?

— Да задолбали алкаши, товарищ полковник! Сейчас звонит придурок, и сообщает, что он сидит в Малиновском РОВД и пусть несет его река! Охренели совсем!

— Что?! — голос полковника сорвался, перешел на хрип — Майор, тебе погоны жмут?! Ты что, совсем нюх потерял?! А кому вон там лежит циркуляр?! Кому я писал?!

— Да я не успел прочитать, товарищ полковник! С утра запарка была, и…

— Звонить! Быстро! В Малиновский! Группу — на выезд! Полное вооружение! В ружье! Если с агентом что-то случится — готовься работать в народном хозяйстве. Там нужны идиоты, которые не могут вовремя прочитать распоряжение начальника! Которое лежит, между прочим, уже больше недели! Идиоты, настоящие идиоты!

* * *

Звонок прозвенел только лишь я положил трубку обратно на пульт. Вернее даже не звонок, а длинный, противный сигнал-гудок с миганием светом и дребезжанием. Я тупо смотрел на трубку — снимать, не снимать…потом все-таки решил снять — сам не знаю, почему. Сейчас мне было точно не до входящих звонков от страждущих приложиться к закону и порядку граждан.

Медленно снял трубу, приложил к уху:

— Слушаю.

— Товарищ Мишутин? — прозвучал в трубке знакомый баритон, но только такой…нежный, будто чего-то просил.

— Мишутин — подтвердил я, чувствуя, как поднимается настроение. Все-таки сработало!

— К вам выезжает оперативная группа. Пожалуйста, опишите ситуацию. Я включаю запись.

Я обрисовал ситуацию так, как ее вижу. Это заняло минут пять, не больше. Постарался говорить как можно лаконичнее и быстрее. За окном я уже видел надвигающуюся грозу в лице толпы ментов, набежавших непонятно откуда, да и на лестнице, ведущей на второй этаж видел головы, выглядывающие из-за угла. В других кабинетах тоже были милиционеры, и у них вполне могло быть с собой оружие. Так что меня сейчас могут взять в перекрестный прицел и нормально таки порешить. Потому я укрылся за пультом, держа в руке трофейный пистолет, который успел прихватить с собой, и ждал, когда эта вся шатия попробует взять меня штурмом.

Да, это не в двадцать первом веке. Там — дежурка закрыта бронированным стеклом, а при возникновении опасности одним лишь нажатием кнопки опускается решетка, в РОВД не войти, и из него не выйти. А тут…тут ничего такого. Одно радует — из оружия у всех только пистолеты, никаких тебе калашей. Иначе бы точно изрешетили.

Впрочем — сейчас они скорее всего звонят в УВД и требуют подмоги — мол, сумасшедший убийца напал на РОВД и забаррикадировался внутри. Вызовут ментовской спецназ — ОМОНа еще нет, но есть милицейский полк особого назначения, его предтеча — вот там и автоматы, и пулеметы. Все, чтобы эффективнее порешить несчастного фантаста, как всегда вляпавшегося в самую что ни на есть горячую кучку дерьма. И живым меня брать не будут — ибо я убийца, который уже уничтожил одного опера, убил честного гражданина (пусть и ранее судимого — но он искупил!), и напавшего на других милиционеров. Остается только ждать эту самую опергруппу, и молиться, чтобы она быстрее приехала.

Я сообщил свои соображения неизвестному мне дежурному КГБ, тот задал пару вопросов, и отключился, пообещав в скором времени разобраться с этой проблемой. Надеюсь, что разберется…очень уж не хочется убивать и быть убитым.

Штурм начали не дожидаясь спецназа. Впрочем, штурмом это назвать трудно. С лестницы по мне начали палить в два ствола, и так активно, что пришлось укрыться за пультом уйти под него практически с головой. Мельком я заметил, что одним из паливших был вырубленный мной старший опер. Видимо быстренько оклемался и сумел организовать нападение.

Я на всякий случай пальнул для отстрастки в сторону лестницы — даже не поднимая голову на пультом (может они того и ждут!), и как ни странно — услышал чей-то вскрик и мат. Неужели попал? Ну что же…пуля-дура. Пусть не высовываются.

Потом из приоткрывшейся двери высунулась чья-то голова, и снова спряталась назад. Затем вместо головы появился «макаров» и тоже открыл бешеную стрельбу в моем направлении. Этого я уже не перенес и тут же наказал владельца руки, выстрелом перебив ему кисть и заставив выпустить пистолет. «Макаров» глухо ударился об пол и откатился к стене, оставшись затвором на задержке. Я успел в последний момент — этот типус выпустил восемь пуль со скоростью пулемета. Кстати — стрелял довольно-таки точно в направлении пульта дежурного, и если бы я стоял как идиот и ждал, когда в меня всадят пулю — эта стрельба могла бы дать приличный результат. Но не дала.

Пока что все затихло, видать мои недруги решали, что делать дальше и кто пойдет выковыривать из раковины злобного кусачего краба, каким является мерзкий москвич, никак не желающий помирать.

Ожидание тянулось долго, и только через сорок минут я услышал за окном крики и рев моторов. Осторожно, стараясь не подставить башку выглянул во двор, и увидел четыре грузовика «Урал», из которых сыпались на мостовую бойцы, одетые в милицейскую форму, но в касках и с автоматами. Черт подери, где же эта группа из КГБ?! Сейчас мне кисло придется…

Бойцы оцепили РОВД, но больше никакого движения в мой адрес не последовало. Скорее всего сейчас появится переговорщик — они ведь думают, что я держу заложников. Это если будут все делать по уму, как положено. А может сейчас выдвинут щиты и пойдут на меня войной, как римский легион. Ну тогда только прорываться с боем.

Будто отвечая на мои мысли, входная дверь РОВД приоткрылась и оттуда показалась рука, держащая белый платок. За ней следом медленно и осторожно выдвинулся мужчина лет сорока, или чуть меньше, одетый в серый костюм нараспашку (это в жару-то!), кремовую рубашку, но без галстука. Войдя, он опустил руку с платком и почти весело сообщил:

— Товарищ Мишутин, не беспокойтесь! Я капитан Савостин, управление Комитета Государственной безопасности по Одесской области! Все в порядке, указанные вами в сообщении преступники задержаны, вы можете выходить!

— Удостоверение покажите! — потребовал я, не отпуская рукояти пистолета из вспотевшей ладони.

Он приблизился, достал из нагрудного кармана красную книжечку с гербом и заветными буквами: «КГБ СССР» и подал ее мне. Я взял левой рукой, раскрыл, прочитал. Облегченно вздохнул, подал хозяину.

— Там наверху еще двое, они меня обстреляли. И вообще…тут надо все чистить. Воняет!

— Вычистим, товарищ Мишутин, вычистим! — весело сообщил капитан Савостин — здание окружено, никто не уйдет!

* * *

— Завтра твоя тезка приедет! — сообщила Зинаиде улыбающаяся, как на концерте Райкина медсестра — Вот будет хохма! Ей будет интересно посмотреть на тебя!

— А зачем она приедет? — бесстрастно спросила Зина, чувствуя, как затрепыхалось сердце. Не каждый день встречаешься со своим двойником! И кстати — не случится ли катастрофа? Ну как в фантастическом романе — соприкоснулись, и…бах! Весь мир в труху!

— Завтра юбилей — в этот день она стала главврачом больницы. Ее чествовать будут, подарки вручат. Она очень много сделала для больницы.

— И что, в сто лет она еще что-то соображает? Небось, овощ овощем! Еле ползает!

— Ползает она еще хоть куда…а вот насчет овоща — медсестра помрачнела — Ты больше овощ, чем она! И вообще заткни свой грязный язык в задницу, а то поимеешь проблемы! Ее здесь все любят! Она людям столько добра сделала — ее давно пора в святые записывать! Не придурка Николашку, глупого царя, а ее, Зинаиду Михайловну! И вообще — чего ты тут встала — давай в палату! Шагай, шагай! Ишь, бродят, как у себя дома…распустились совсем!

Зинаида шла по коридору улыбаясь, у нее на душе почему-то стало очень тепло. Будто говорили хорошие слова не про двойника, прожившего долгую и хорошую жизнь, а про нее, Зинаиду номер один! Хмм…или номер два? Кто из них первый номер, кто оригинал? Наверное, все-таки обе. Мир-то создан единовременно, если верить теории Большого Взрыва. Или по мановению руки Бога — если верить библейским притчам. В любом случае — выяснить что было раньше — курица или яйцо совершенно не представляется возможным.

Ночь прошла тревожно. Снилось что-то такое, что назвать кошмаром вроде бы и нельзя, но и хорошим сном — язык не повернется охарактеризовать. Всю ночь Зинаида с кем-то спорила, доказывала, приводила аргументы, но чувствовала — ничего не получается. И сильно на этот счет переживала. И само отвратительное — проснувшись по крику дежурной по пищеблоку: «Завтрак! Завтракать идите!» — Зина никак не могла вспомнить, о чем и с кем она спорила во сне. Казалось — вот-вот уцепит мысль за хвостик и вытащит ее на свет — но нет, ничего у нее не получалось. Замкнуло, как на три амбарных замка.

Тезка приехала после обеда — Зинаида как раз гуляла у пруда, наслаждаясь прохладой после душной жары и вони общей палаты. Собирался дождик, уже слегка накрапывал, пахло мокрой землей, травой и цветами с клумб у входа.

Подъехали две автомашины — Зина не знала их марок, какие-то явно иностранные. А может и не иностранные — современные машины, как она уже успела заметить, все похожи друг на друга. В общем — подъехали машины, оттуда вышли люди — человек семь. И среди них…да, это была она. Высокая, худая — Зинаида этого времени двигалась медленно, но вполне уверенно. Лицо Зина не смогла разглядеть — далеко, но то, как та одета — оценила. Элегантный брючной костюм бежевого цвета, туфли на низком каблуке. Эдакая помесь актрисы и английской королевы.

Зина улыбнулась — умеет, разбирается в моде! Впрочем — как и она, Зина. Ведь они с этой…пожилой женщиной можно сказать суть одно и то же! Назвать эту даму «старушкой» у Зины не повернулся язык.

* * *

— Макеева, на выход! — крикнула медсестра, заглядывая в палату — Давай, давай быстрее! Тебя заведующий отделением вызывает.

Зина не спеша встала с кровати, запахнула свой застиранный халат, и надев старые больничные тапочки пошла следом за медсестрой. Они шли недолго — кабинет заведующего отделением находился шагах в пятидесяти по длинному полутемному коридору, освещаемому лампами дневного света. Медсестра постучала, услышала ответ и махнула рукой Зинаиде — пойдем! Она и вошла следом.

За столом сидели двое — сам заведующий отделением, мужчина лет сорока в очках с золотой оправой, и…она. Зина сразу поняла, что это она. Вот какой Зина станет, когда (если) ей исполнится сто лет. Стройная, со строгим, почти не изборожденным морщинами лицом, излишне худощавая — но надо учесть возраст. Глаза ясные, умные, без малейшего следа старческого слабоумия. Зинаида всегда считала, что если мозг тренировать, то никакого слабоумия и не будет. Мозг как мышцы — если их не тренировать, они сами собой отмирают. Все, что организм использует мало — постепенно исчезает. Это касается интеллекта в том числе.

— Вот, это Макеева Зинаида! — радостно сообщила медсестра, и тут же переспросила — Я еще нужна?

— Иди Валенька, или… — кивнула Макеева-старшая и улыбнулась сухими тонкими губами — Макеева Зинаида…зачем же ты, милочка, назвала себя именно так? Видела статью в газете? Понравилось имя?

— А можно я поговорю с вами наедине? — попросила Зинаида-молодая, покосившись на улыбающегося заведующего отделением — Не беспокойтесь, я не буйная и на вас не наброшусь.

— А я и не беспокоюсь — усмехнулась Зинаида-старшая, и посмотрела на завотделением — Прости, можно я с ней наедине поговорю? Так сказать…по-женски. Не обидишься?

— Да что вы, Зинаида Михайловна! — с жаром ответил врач — Как я на вас могу обижаться?! Я вам стольким обязан!

— Да ничем ты мне не обязан — вздохнула бывший главврач клиники — Я недолго. Уж больно интересный случай подвернулся!

Врач кивнул, и собрав бумаги в папочку вышел, спросив перед уходом — не надо ли подать в кабинет чаю или кофе. Зинаида-старшая попросила чаю с лимоном на двоих, и дверь за хозяином кабинета закрылась. Женщина остались один на один.

— Ну, что скажешь? — усмехнулась Зинаида-старшая — Откроешь мне тайну, почему назвалась моим именем?

— Я так же могу сказать и про тебя — зачем ты назвалась моим именем! — усмехнулась Зинаида-младшая, и тут же добавила, глядя в помрачневшее лицо своего двойника — Помнишь Белорусский фронт? И молодого лейтенантика, которого ты увела к себе в комнату? Что ты тогда ему сказала? «Мне давно не было так хорошо! Хочешь, я тебя оставлю здесь подольше?» И что он ответил, помнишь? «Я что, мразь какая-то, прятаться за женской юбкой?! Ты меня сама станешь презирать! Нет, подруга моя, на фронт!»

— Откуда?! — Зинаида-старшая закашлялась, ее слегка бледное лицо покраснело — Откуда ты знаешь?! Кто сказал? Он ведь погиб!

— Погиб — грустно сказала Зина — Сгорел в танке. Всего два письма от него и получила. Красивый был…а в постели — просто жеребец! У меня все потом болело. Отвыкла от этого дела… Впрочем — особо и не привыкала, нам с тобой некогда было амурами заниматься, работы было — выше крыши.

Зинаида-младшая встала, расстегнула халат, показала плоский, худой живот, на котором еще просматривались следы ранения:

— Видишь? Хочешь сравнить с твоими шрамами? Уверяю — они один в один похожи.

Теперь лицо Зинаиды-старшей стало бледным, как простыня, и Зине-младшей вдруг стало страшно — все-таки сто лет, вдруг сейчас рухнет, и помрет у ее ног?! Сердце-то не стальное! Износилось! Вообще удивительно, как это она дотянула до такого возраста.

— Ты кто, девочка?! — хриплым, «прокуренным» голосом спросила старшая.

— Я — это ты, Зина, только из другого мира и другого времени — спокойно, немного грустно ответила Зина-младшая — Из тысяча девятьсот семьдесят второго года. Хочешь услышать мою историю? Или тебе нужны еще какие-то подтверждения моему рассказу? Ну, например…что жила ты на улице Чернышевского, в трехкомнатной квартире, принадлежавшей твоему покойному мужу. Что водила бежевую волгу ГАЗ-24. И что разработала систему работы с долговременной памятью, применяя некоторые препараты — я могу назвать какие именно препараты, и какова дозировка. Я — это ты. Только пятьдесят лет назад. А то, что у меня якобы отсутствует память о прошлом — это все чушь. Маскировка. Если я расскажу о том, что прибыла из прошлого — меня точно признают больной, никто и никогда не поверит моим рассказам. Ну что еще тебе рассказать…как ты потеряла девственность? С хирургом полевого госпиталя, на подложенных под задницу ватниках. Тоже ведь никто не видел и никто не знает. Как ты перепугалась — кровотечение было таким сильным, что у тебя вся ладонь была в крови. А хирург перепугался и долго извинялся — он не думал, что ты…я — девственница. Что тебе добавить такого, о чем не мог знать никто?

— Как звали собачку, что жила при госпитале? И как она выглядела? — выдохнула старшая Зинаида.

— Жужа ее звали. Рыжая, только грудь белая. Ее один майор пнул, так ты его помоями из ведра облила, и сказала, что следующий раз пристрелишь. Это был тыловик, который приехал с грузом для госпиталя. Он все клеился к нашим медсестрам. А Жужа потом погибла при авианалете — она вырвалась у тебя из рук и бегала, облаивала самолеты. Бомба попала прямо в нее. Ты плакала, потому что эта собачка была твоим самым лучшим другом. С тех пор ты никогда не заводила собак — в память о Жуже. Я не заводила. Тяжело терять друзей.

— Как звали…того хирурга? — глухим голосом спросила старшая.

— Коля. Коля Чапкин. Он тоже погиб при налете — осколком ему снесло половину черепа. И ты плакала. Все-таки первый мужчина.

Зина замолчала, и с минуту они сидели ничего не говоря. Затем старшая Зинаида спросила:

— Как ты здесь оказалась? В нашем времени?

Зина-младшая вздохнула, и начала свой рассказ. Рассказывала она минут пятнадцать — как ни старалась сократить повествование, но короче его сделать не удалось. Прервалась только один раз, когда санитарка принесла чай. Когда закончила, повисла пауза, которую через минуты три нарушила старшая.

— Значит, ты — это я…забавно. И у тебя есть ребенок? Ты все-таки решилась… А я вот не решилась. Может потому, что у меня не было любимого мужчины? А может просто струсила…

Помолчали. Затем старшая вздохнула, усмехнулась:

— Похоже, что я должна тебе помочь. Или себе помочь? Забавно…

— А о себе расскажешь? — вклинилась Зина-младшая.

— А что обо мне? Живу все там же, на Чернышевского. Всю жизнь одна. Было пару мужчин…но не задержались. Со мной трудно, я ведь своенравная, ты знаешь. Да и не любила я их. Уж на то пошло — ту малость в сексе, что мне нужна, я и сама себе могла обеспечить, а терпеть каких-то чужих…нелюбимых мужчин? Зачем они мне нужны? Живу вот до сих пор, сама не знаю — зачем. Работала сколько могла, но потом сил стало не хватать, да и намекнули, вежливо так — пора бы и на покой, уступить место коллегам помоложе. Вот я и уступила. Пенсия у меня достаточная — я могу ездить по миру сколько хочу. Но честно сказать…и не хочу. Одной ездить скучно. Кроме пенсии имею и накопления, да драгоценности, которые были не растеряла. Теперь вот кому-то чужому достанутся после моей смерти… Машину водить перестала — реакция не та, боюсь. Впрочем, я из дому-то не так часто выхожу. Больше читаю, сижу в интернете — мозги-то у меня еще не высохли. Пишу научные статьи в наши и зарубежные медицинские журналы. Это тоже деньги. Изредка практикую — как психолог и психиатр одновременно. Например — кодирую от дурных привычек. Но это редко, и только для хороших знакомых. Надоело возиться с алкоголиками. Ну, вот и все, если вкратце. Моя жизнь не такая как у тебя…и честно сказать — я тебе завидую. Любимый мужчина, ребенок, все, как положено! Ты не одна, и это самое главное! Кстати, а каким образом ты вылечилась от рака, я так и не поняла. Почему ты в этом мире вдруг здоровеешь и молодеешь?

— Карпов мне это объяснял, и я поняла так: перейдя в чужой мир, ты выходишь из-под действия временного потока. Временной поток твоего мира тебя не достает, а чужой — не касается. И в этом случае включается закон Гомеостаза — то есть объект, попавший в чужой мир приводится к равновесию. Равновесие, нижняя точка маятника для нашего организма — это его самое эффективное состояние. А когда наступает самое эффективное состояние? В молодости, конечно. Гомеостаз во-первых убирает все болезни, приводя организм в нижнюю точку падения маятника, во-вторых не позволяет стареть. Если верить Карпову — а он практически никогда не ошибается — существует шанс бессмертия. То есть — вечной молодости. Если Гомеостаз поддерживает организм в молодом состоянии практически без ограничения времени — то возможно, что человек в чужом мире будет жить вечно.

— Агасфер… — пробормотала старшая.

— А вот и чепуха! Причем тут Вечный Жид? Плохой пример. Его прокляли, и он вечно скитался, мучился жизнью. А тут — вечная молодость! Вечное здоровье! Как говорил Карпов — его практически нельзя убить, если только не стрелять в голову. Организм сам по себе мгновенно залечивает раны. Его нельзя убить ядом — он исторгает из себя все вредные вещества. Когда я прибыла в этот мир, то выглядела как узница Бухенвальда. Мне оставалось жить считанные дни. А теперь — посмотри на меня!

Зина встала, сдернула с себя халат, повернулась вокруг оси. На ней были только трусики, из тех, что по ее поручению и на ее деньги купили в магазине.

— Видишь? Худовата, да, но я теперь выгляжу лет на тридцать, хотя мне пятьдесят! И от рака остались только воспоминания! И шрамы — они рассасываются! Вот так, Зина. Кстати — а ты хочешь помолодеть? Хочешь вечно быть молодой?

Старшая подняла брови, внимательно посмотрела в глаза своему клону. Губы ее поджались, глаза заблестели. Она помедлила, неуверенно спросила:

— Ты имеешь в виду…

— Да, черт подери! — Зинаида хохотнула — Отправим тебя в прошлое! Представляю, как обалдеет Карпов! А я останусь здесь вместе с Мишей!

— Хмм…а ведь в этом что-то есть — со смешком сказала старшая — Мне уже терять нечего. Каждый день ложась вечером спать я сомневаюсь, что смогу утром проснуться. Возраст, понимаешь ли. Держусь на одном упрямстве. Ну и…гимнастика, прогулки, диета. Лекарства всякие. Самогипноз. В общем — стараюсь жить как можно дольше, не поддаюсь бабе с косой. Пока что получается. Но…сама понимаешь — достаточно, например, поскользнуться и сломать ногу, и вот я уже покойница. В таком возрасте кости срастаются очень неохотно, а неподвижный образ жизни убивает эффективнее пистолета. Не зря люди когда выходят на пенсию и перестают двигаться тут же начинают болеть и как следствие — сходят в могилу. Вот я и стараюсь себя не упустить. Итак, как же тебе помочь…хмм…знаешь, что — а вот как! Я придумала!

* * *

— Вот ведь как оно бывает! Просто как в сериале! — медсестра отхлебнула из кружки, глотнула, откусила кусок сливочной вафли. Прожевала, глубокомысленно помотала головой — Доктор говорит, что потеряв память Зина взяла имя своей тетки именно потому, что только ее и помнила. И верила, что именно она и есть Зинаида Михайловна Макеева!

— Это как так?! — санитар Василий, мужчина лет сорока недоуменно посмотрел на собеседницу и задумчиво почесал лысеющий череп — А на самом деле она кто?

— На самом деле племянница Зинаиды Михайловны, тоже Зинаида, и тоже Михайловна, только Васютина. Она жила где-то на севере, а когда заболела, поехала сюда, чтобы найти тетку — мать у нее умерла, а она была сестрой Зинаиды Михайловны. Отец их давно бросил. Ну вот…приехала в Саратов, лечиться, а тут ее болезнь-то и накрыла. И забыла Зина все, что знала до сих пор. Ее вначале отправили в онкологию, в областную больницу, а когда стала выздоравливать — в нашу клинику. И тут она встретила Зинаиду Михайловну, и узнала ее!

— Постой…а как же она вспомнила, что мать умерла, и что ехала к тетке? Если совсем ничего не помнила? И что она Васютина?

— Зинаида Михайловна светило мировой науки, даром что ей уже сто лет! Она ведь до сих пор больных принимает — кодирует от пьянки, и все такое. И вот она над ней поколдовала, и Зина все вспомнила! А потом Зинаида Михайловна забрала племянницу к себе домой. Сказала, что еще понаблюдает за ней, ну и поможет выправить документы. Оказывается — Зину еще и ограбили. В чем была, в том и осталась на улице. Нелюдь какая-то позарилась на вещи больной женщины! Ни документов, ни вещей! Хорошо, что тетку встретила, иначе как бы жила? Вот такая история.

— Даа…история что надо… — протянул задумчиво санитар, и спохватился — плесни еще кипятку, что-то я распился чаю. В глотке пересохло от твоей истории. Чего-то только в жизни не бывает, и ведь не придумаешь такое!

— Ой, Вась — да чего только не бывает! Помнишь чудика, которого в прошлом году на ноябрьские привезли? Ну того, с гвоздем во лбу? Это же надо додуматься — забить себе в голову гвоздь! И ведь самое интересное — живой! Другой человек упадет на ступеньку, тюкнется головой — и вот тебе покойник, или инвалид. А тут — гвоздяра двухсотка в башке, и ведь без последствий! Попробуй такое придумать, ведь не поверят!

— Помню, ага…только он пьяный был, когда заколачивал, а пьяному море по колено. Бог пьяниц любит — хихикнул санитар.

— Ага, ага…и приголубит! — скривилась медсестра — Поубивала бы пьяниц. Так надоели, черти! Насмотрелась… А бабу ту помнишь? Ну которая себе живот разрезала и кусками кишков кидалась? Выжила ведь! Я ее потом в городе встретила — идет, вся такая нарядная, и хрен подумаешь, что у нее шарики за ролики зашли, и она живот себе кухонным ножом вспорола. Муж с ней, ребенок — и как будто ничего не было. Так что насчет Зинки — да почему бы и нет? Раньше не помнила, потом вспомнила. Вот жалко, что Зинаида Михайловна Настю не застала. Может и ей бы память вернула…

— А где она щас? Красивая девка была, ох…просто мороз по коже! Как глянет глазищами! А задница, а ноги…у нас все санитары бегали на нее глядеть. Ведь достанется кому-то такое сокровище…

— Достанется — эхом ответила медсестра и предложила — Варенье будешь? Засахарилось немного, но к чаю самый раз. Я чай зеленый люблю, от него прока больше. Говорят — черный чай это пережженный зеленый. Так что…

* * *

— Держи — Зинаида Михайловна протянула Зине краснокожий паспорт — Теперь ты Зинаида Михайловна Макеева согласно паспорту, а не на словах. Честно сказать, мне это стоило больших усилий — сменить фамилию, да еще сделать так, чтобы в розыск не подавали. Пришлось закодировать двух ментов и трех сотрудников администрации. Зато теперь ты официально существуешь в этом мире. Еще — это завещание от нотариуса. В нем указано, что если я умру, или буду отсутствовать в течение полугода, ты становишься моей наследницей. Квартира давно приватизирована, деньги на счету есть, достаточная сумма, ну…и машина. Только вряд ли тебе эта рухлядь нужна. «Волги» сейчас не в цене. А вот гараж стоит денег, как минимум тысяч четыреста за него дадут, а то и поболе. Ну и мои драгоценности — тут уже набирается на кругленькую сумму. Как минимум с шестью нолями сумму. Там есть очень хорошие экземпляры изумрудов и бриллианты. Чего ты улыбаешься? Ах да…черт меня подери! Я опять забыла! Ты — это я! И все драгоценности точно такие же, как у тебя! Верно?

— Верно — улыбнулась Зина — Ты не переживай, все будет в порядке. Главное — доживи до следующего июня, и будешь жить долго и счастливо, вечно молодой! Нет, я точно хотела бы увидеть физиономию Карпова, когда он тебя узреет!

— Он какой, этот твой Карпов? — женщина с облегчением откинулась на спинку дорогого кожаного кресла — Расскажи мне о нем.

Зина улыбнулась, прищурилась, глядя на свой клон:

— Думаешь, сможешь с ним…ладно, не хмурься. Шучу. Он жену свою любит. Только о ней и думал.

— И при этом спал с другой бабой? — хмыкнула Зинаида Михайловна.

— Спал — пожала плечами Зина — Мужики, они такие…мужики. У них свои потребности. Впрочем — как и у нас, женщин. Но он хороший. Сильный — телом и духом, и добрый. Вроде и циничный, пафос терпеть не может, вышучивает, а если видит несправедливость — убить готов. Шутки любит солдафонские, иногда так завернет — хоть стой, хоть падай! Жалеет людей…и зверей. Кошек любит, и собак. Я тебе рассказывала — он поехал и убил маньяка, который мучил детей. Сказал — жить не сможет, зная, что тот существует на белом свете. Ну что еще…книжки хорошие пишет. Он знаешь как там поднялся — это просто…фантастика! Самый востребованный писатель в мире! По его романам Голливуд фильмы снимает! А еще он побил Мохаммеда Али.

— Да ладно?! — искренне удивилась женщина — Шутишь?!

— Ничего подобного — Зина подмигнула — Дважды ему морду начистил. Али русских оскорблял, так Миша вспылил и набуздал ему по мордасам. Да еще за это денег получил — огромные деньги. Сотни миллионов долларов. Я его прогнала, моего Мишу…

Она пригорюнилась, вздохнула.

— Зачем?! — Зинаида Михайловна недоверчиво помотала головой — Неужели не любила? А зачем тогда от него ребенка понесла?

— Любила. Я и сейчас его люблю. Не хотела быть обузой. Старой матроной рядом с молоденьким жиголо — так мы бы с ним смотрелись, понимаешь? Мне пятьдесят лет. Выгляжу я хорошо, лет на десять еще хватит — с натяжкой. А потом что? А он молодой, красивый — Миша, когда я его видела в последний раз, выглядел лет на тридцать, не больше, а скорее даже на двадцать пять-двадцать семь. Понимаешь?

— Кажется, понимаю… — кивнула женщина — Но теперь ты выглядишь не больше чем на тридцать, а то и меньше. Может, хочешь вернуться?

— Нет. Что ушло — то ушло. У Миши теперь новая подруга, совсем другая жизнь. Зачем мне в нее лезть? Да и тем более — в моем мире я буду снова стареть, а он так и останется молодым. То есть практически ничего не изменится, за исключением того, что период, когда я буду молодой и красивой, растянется на гораздо большее время. Здесь же я всегда буду здоровой и молодой.

— Господи, хоть бы дожить до июня! — пробормотала под нос Зинаида Михайловна — Я так хочу увидеть твоего Мишу! И…вернуться в семидесятые. Честно сказать — так надоела нынешняя жизнь! Вот так надоела! Хочу в благословенные семидесятые, в тишину и покой! Может и правда все изменится, как ты рассказала. Неужели Карпов сможет повернуть историю в другое русло?!

— Сможет — уверенно заявила Зина — ОН — сможет.

— А что с твоей попутчицей? Настя ее звать? Ты с ней пробовала связаться?

— Пока нет. Успею еще. Мы же выяснили, что она сейчас телохранительницей у дочки местного богатея. Найдем, поговорим. Или она меня найдет. Настя…это такая девушка, я даже объяснить не могу. Карпов мне сказал, что ее приставили к нему как телохранительницу. Она разведчица, бывшая, так что если захочет — найдет.

— Мама! Мама, кушать хочу!

— Ах ты ж мой милый…сейчас мама что-нибудь приготовит! — Зина подхватила Мишу, вышедшего из своей комнаты, подбросила вверх — Полетаем! Уххх!

Миша хихикнул, и Зина поставила его на пол. А потом оглянулась на Зинаиду Михайловну и тихо сказала:

— Он развивается не по дням, а по часам. Я даже бояться стала — как бы он за один год не вырос до состояния двадцатилетнего парня. Гомеостаз, черт его подери!

— Мда…это была бы картинка — усмехнулась Зинаида Михайловна и встала с кресла, слегка поморщившись от боли в пояснице — Старею, подруга, старею…сто лет — как один день. Пролетели годы, мелькнули, как метеоры. Так мало живет человек, так мало!

— Поживем еще — уверенно сказала Зина и широко улыбнулась — Как говорит Карпов: «Будем жить!»

Глава 5

Их перехватили поздней ночью, практически утром (уже серело, скоро покажется солнце) когда они возвращались из ночного клуба. Лена в этот раз что-то хандрила, возможно на почве ПМС, была раздражена, постоянно ныла, ругалась, ей не нравилось все и вся. Компания, с которой она была в клубе, в конце концов послала ее по адресу в пешее эротическое путешествие, когда Лена зло обсмеяла одну из своих так называемых подруг — Алену, высмеяв ее наряды, и еще хуже, Алениного молодого человека, которого та привела, чтобы радостно представить тусовке. Лена назвала его унылым кенгуру с явными признаками рахита. Что привело Алену в совершеннейшую ярость. Как говорится — говори, да не заговаривайся! В общем — едва не вспыхнула драка, которая обязательно закончилась бы телесными повреждениями, так как и Лена, и Алена были в хорошей физической форме, и ничуть не уступали друг другу ни по силе, ни по яростности характера.

Кстати сказать, Настя давно уже заметила, что здешние молодые девки отличаются от ее современниц не только большей циничностью и практичностью, но еще и некоторой мужеподобностью. Нет, не во внешнем облике, хотя и тут было на что посмотреть (стиль унисекс), они отличались жесткостью в разрешении конфликтов и в умении нанести своей сопернице довольно-таки серьезные телесные повреждения. Девушки из семидесятых поорали бы друг на друга, пообзывались, может даже потаскали друг друга за волосы, ну и…все. На этом все. Здешние девицы тасканием за волосы не ограничивались. Они пинались, и дрались кулаками как завзятые мужики. Настя сама была свидетелем того, как две девушки из их тусовки отдубасили друг друга до сворачивания носов и ломания костей. И самое интересное — никто в их потасовку не вмешался, все только лишь усиленно снимали драку на телефон, вероятно для того, чтобы выложить в интернет. Дикое зрелище и дикое поведение «друзей» этих девиц. Настя хотела их разнять, но Лена запретила — пускай, мол, дерутся, все какое-то разнообразие. Скучно!

Еще когда ехали от клуба, Настя заметила сорвавшуюся с парковки неприметную серебристую иномарку, которая тащилась за их БМВ Х-6 как приклеенная. Можно было бы конечно попробовать оторваться, все-таки этот джип заведомо мощнее серебристой пигалицы, однако Настя приняла решение ничего не предпринимать — пусть проявят себя. Если это просто наблюдатели — одно дело. Пусть наблюдают, черти драповые. Если же это что-то другое…ну тогда и решение будет другим — по обстоятельствам. В общем — Настя ехала не превышая скорости, как и положено добропорядочной автоледи, и не обращала внимания на брюзжание и ругань Лены, которая упрекала свою телохранительницу в трусости, так как тащиться по пустому ночному городу со скоростью катафалка может только древняя старуха, из которой сыплется песок и окаменевшее дерьмо.

Когда серебристая иномарка пошла на обгон и поравнялась с джипом Насти, та была готова ко всему, и стоило тонированному стеклу иномарки в передней пассажирской двери поползти вниз, и в проеме показаться стволу автомата — не думала ни секунды. Рывок руля влево, и джип с грохотом и скрежетом бьет иномарку в бок. Скрипит, скрежещет проминаемая дверь, трещит бампер джипа, иномарку разворачивает вокруг оси и она делает полный оборот. Джип проскакивает вперед, накреняется, и едва не опрокидывается на бок. Но встает на все четыре колеса, и Настя давит на педаль газа. Сломанный бампер, помятое крыло — это невысокая цена за жизнь.

Вслед грохочет автоматная очередь и по машине трижды бьет будто молотком. У Насти холодеет и напрягается спина — ей страшно, хотя она и знает, что по большому счету этот обстрел ей не страшен — если только пуля не попадет в голову. Так ей говорил Карпов. Гомеостаз — великое дело!

Газу! Газу! Машину кидает — видимо пробита покрышка. Ощутимо тянет влево, на встречную полосу, руль будто живой пытается вырваться из рук.

Скрежет, в зеркало бокового вида видны снопы искр! Хоть бы патруль ГАИ попался, что ли…только есть такое правило, закон природы — когда менты нужны больше всего, их на месте никогда не оказывается. Они будто чуют место, от которого надо держаться подальше. Вырабатывается с годами! Лишь отдельные неудачники с повышенным чувством справедливости вечно встревают в ненужные им неприятности. И это снова говорил Карпов — известный хохмач и циник. И он как всегда прав.

Дорога в лес! По шоссе не уйти. Надо бросать машину и как зайцы петлять между деревьев. Рулем влево — машина опасно кренится, но идет, не опрокинулась. Запас прочности у этого сарая довольно-таки большой. А позади — уже три машины! Два джипа и та самая серебристая «пузотерка», из которой высовывалось дуло автомата.

— Я сейчас тормозну, выскакиваем, и бежим в лес! Поняла? Я спрашиваю — ПОНЯЛА?!

Лена застыла в ступоре — глаза вытаращены, губа закушена, по подбородку стекает струйка крови — прокусила, черт подери! А это что? У нее штаны в крови!

— Что с ногой? — спрашивает Настя, но тут же понимает, что спрашивать бесполезно. С ногой все хреново. Они все-таки попали. Левая нога вспорота по бедру, кровь льется буквально ручьем. Лена в шоке — и от боли, и от волнения, и от потери крови.

Нога бьет по тормозной педали, до преследователей метров сто, сто пятьдесят. Эти идиоты пустили вперед «пузотерку», а лесная дорога сделала не для того, чтобы по ней мотались всякие там букашки. Потому «пузотерка» всех тормозит, и в этом спасение Насти с Леной.

Подскочила к пассажирской дверце, открыла, выхватила с сиденья Лену — ремень отстегнула заранее — взяла ее на руки, как ребенка, прижав к груди, и скачками понеслась в лес, уворачиваясь от опутанных паутиной низко висящих веток. Вслед начали стрелять, и пули с щелканьем врезались в корявые стволы дубов, сбивали ветки, свистели возле виска. Но это не страшно — пусть свистят. ТВОЮ пулю ты не услышишь.

Спрыгнула в попавшийся на пути овраг, и сразу внутри разжался комок — теперь укрыта от случайной пули, было бы очень неприятно получить пулю в позвоночник. Вот бы порадовались преследователи, когда Настя бы ползала возле них на руках, волоча по земле свой красивый мускулистый зад. Интересно, они бы позарились на инвалидку с перебитым хребтом? Соблазнила бы она их как женщина?

Тьфу! Какие дурацкие мысли! Если бы так случилось, что Настя не может двигаться — она бы залегла и постаралась убить как можно больше врагов. А последние две пули — себе и Лене. Эти твари точно не собирались взять живыми, и попасть в их руки находясь в беспомощном положении — это только обречь себя на жестокие муки.

Впрочем — две пули тоже преследователям. Настя бы обошлась и боевым ножом — в сердце Лене, и в сердце себе. Но это крайний случай, о нем даже думать не надо. Жива, здорова, телефон с собой…тьфу! Телефон в машине остался! В сумочке! Ай-яй…вот она, спешка! Вот оно, дуболомство! Ну, ничего…можно воспользоваться телефоном Лены, она с ним не расстается. Ах мать-перемать! Пуля, прежде чем распахать Лене ногу попала в телефон! В общем — подруга, мы в полной заднице.

Ладно, хватит паниковать. Надо делать то, чему тебя учили. И первое — остановить кровь, иначе девчонка просто помрет от потери крови. Индпакет всегда с собой — главное, чтобы не застонала, преследователи где-то рядом. А для того… Достала тюбик-шприц, зубами сдернула колпачок, всадила в ногу Лены — та даже не дернулась. Выдавила содержимое, шприц вдавила в рыхлую землю. Никаких следов! Разорвала упаковку пакета, ножом разрезала набухшую кровью штанину, осмотрела рану. Не так уж все и плохо. Пуля прошла по касательной, затем немного сменила направление, вошла в мышцу и вылетела наружу, не коснувшись кости. И это замечательно! Кроваво, но вполне терпимо. Шрам, конечно, останется, но судя по тому, что Настя узнала об этом времени — пластические хирурги творят чудеса. Так сделают, что от шрама и следа не останется. Главное, чтобы их сейчас не прикончили.

Забинтовала, послушала дыхание Лены — ровное, сердце бьется медленно и размеренно. Спит. Проспит теперь несколько часов — сколько точно будет спать, сказать невозможно, организмы у всех индивидуальны. Теперь спрятать эту обузу и руки у Насти развязаны.

Место нашлось под вывороченным из земли здоровенным дубом — корни его торчали вверх, как щупальца спрута. Лену сложила в клубочек, в позу зародыша, чтобы не занимала много места, сунула под комель ствола — с этого края оврага точно не видно. А с того…там не подойти — колючие кусты по краю, терновник — черта с два пролезешь. Да и нужно нагнуться, чтобы увидеть — даже если знаешь, найти будет трудно.

Итак, готово! Пистолет в кобуру — чтобы не мешал — нож в руку. Быстро, почти бегом вверх по оврагу, туда, где он начинается — выйти по крутому склону, осыпая края — верный способ себя демаскировать. Голоса слышатся как раз там, куда ведет овраг. Говорят гортанно, то ли армяне, то ли чеченцы. Хохочут, похоже, что анекдоты рассказывают. Идиоты! Разве так ходят в поиске? Зачем выдавать свое местонахождение?

Настя одета в темные джинсы и свободную блузку — неяркую (слава богу!), зеленоватого цвета. Как знала! И кроссовки. Самое то, чтобы бегать по лесу и резать супостатов. Ага — вон они, цепью идут. Что там у них за оружие? Калаш — это точно. Еще вроде как «сайга», но это тоже калаш. Пистолеты… Раз, два… четырнадцать человек?! Ого…и все по их с Леной душу.

Медленно, очень медленно…ползком, вжимаясь в землю. Хорошо, что здесь высокая трава, а как в сосновом бору, когда просматривается на триста метров вперед! Ну может не на триста, но Насте и ста метров хватит, да что там ста — с десяти метров заметят, и конец! А тут залегла, и главное — не чихнуть. Пыльца в нос лезет, комары над головой жужжат, радостно приветствуя добычу. Вот же твари! Хуже бандитов! Настя всегда ненавидела многочисленный сонм кровососущих, и считала, что если бы этих тварей не было на свете — Земля точно бы не заплакала.

Первый с краю прошел мимо Наст едва на нее не наступив — молодой парень лет двадцати пяти, в руках — «сайга». Курит, посвистывает, время от времени что-то кричит своим соратникам. Хорошо!

Тихо, как тень поднялась, в три быстрых скользящих шага догнала, точным, сильным ударом вогнала нож в затылок. Все равно как выключила. Парень как шел, так и упал. Выдернула нож, вытерла об одежду убитого, сунула в ножны. Подхватила «сайгу», взяла из кармана мертвеца запасной магазин — все магазины были армейскими, для калаша, на 30 патронов. И это хорошо!

«Сайга» удобно легла в руку — она уже переоборудована, приклад раздвижной, даже прицел есть коллиматорный! Ну, держись, мрази! Теперь повоюем!

А вот телефона у гада нет. Видать тоже в машине оставил.

Так. Вернуться к джипу за телефоном? А если найдут Лену? Вот сейчас сдури спустятся в овраг, и… Нет, надо уводить их отсюда. Нехрен тут бродить! Опять же — ну вот дозвонилась она до своих, вызвала сюда охрану — и как объяснит, где находится? Если только определить местонахождение по телефону? Так она все равно не будет сидеть на месте. А если парни из охраны подъедут и наткнутся на засаду? У машин точно кто-нибудь остался. А может эти ублюдки еще вызвали народ. Эх, жаль солнце уже встает! Ночью все было бы гораздо проще!

Хватит ныть. Неприятности случаются не тогда, когда тебе удобнее, а когда удобнее этим самым неприятностям. То есть в самое что ни на есть неудобное время и в самом паскудном месте. Такая вот у неприятностей особенность. Это место еще не самое паскудное, скорее — хорошее место. Ибо если бы Настю зажали где-то в тупике на открытой местности — результат был бы стократно, тысячекратно худшим. А так — ползи себе, да подкалывай ножичком этих тупых лохов! Ишь, какую толпу нагнали…

Прежде чем эти придурки спохватились, Настя успела подрезать еще одного — мужчину лет сорока, который вооружен был пистолетом «макарова». Ему бы больше подошла винтовка Мосина — ну чисто абрек, заросший черной щетиной по самые уши. Настя убила его тем же самым приемом — ударом ножа в треугольник затылка. В этом случае мозг вырубается сразу, без попыток зацепиться за жизнь в виде дрыгания ногами и руками, а также хрипов и стонов. Если бить в спину, в сердце или в почку — надо придерживать «клиента», иначе шуму поднимется выше деревьев. Хотя и при ударе в затылок есть свои минусы — а вдруг дернет головой и нож пройдет мимо мозжечка? Только если ты наглухо тренированный профессионал — бей в затылок. И то…не всегда.

Забрав пистолет, Настя скользнула вдоль цепи загонщиков, обогнув ее на расстоянии невидимости, снова приблизилась к противнику — уже с другого конца цепочки, и поймав стволом «макарова» крайнего боевика, выпустила в него две пули с расстояния метров 25. Он ойкнул, потом застонал, завопил, и тогда Настя добила магазин по мелькающим в лесу фигурам. Сменила на полный, хотела выпустить оставшиеся восемь патронов, но передумала: мало ли как сложится ситуация, вдруг перестрелка затянется — тогда трофейный ствол будет очень даже нелишним.

Нарочно на мгновение показавшись боевикам, сразу открывшим истеричную, бесцельную стрельбу, Настя побежала прочь от оврага петляя и молясь, чтобы ее не зацепила шальная пуля. Эти идиоты стреляют куда ни попадя, так что запросто могут и зацепить. Пуля-дура, чего уж там говорить. Пару раз пули жужжали совсем близко, так что реально можно было отхватить горячего свинца в тугой зад. И это было бы очень, очень плохо. Ее главное преимущество — мобильность и скорость передвижения, а с простреленным задом сильно не повоюешь.

Настя быстро оторвалась от преследователей, хотя они и прилагали все усилия, чтобы ее догнать. Но бегать по лесу, да еще и с такой скоростью — нет, это не для них. Одно дело сидеть в машине и палить по жертве из тонированного окна, и другое — с оружием наперевес бежать, рискуя получить в глаз древесный сучок, или подвернуть ногу на гнилой деревяшке. А вот Настю учили и ходить, и бегать по лесу — любому лесу, будто то лес средней полосы или африканские джунгли. По сравнению с джунглями местный лес просто спортивный стадион. Почти даже и не запыхалась.

Оторвавшись, нашла укрытие — за здоровенным стволом дерева, упавшего то ли от времени, то ли вывороченного ветром — оно лежало на бугорке, возвышающемся над местностью, и отсюда хорошо просматривались все подходы. Вот тут и стоит встретить негодяев. Нет, не «это есть наш последний и решительный бой», и не «наверх все, товарищи, все по местам, последний парад наступает». Просто способ слегка проредить зарвавшуюся банду отморозков. Это надо же — почти в черте города устроить охоту за людьми! Идиоты! Эх, жалко нет Карпова…он бы сейчас им такую козью морду бы сделал — до конца своей недолгой жизни пожалели бы, что с ним связались. Но Настя тоже не подарок. Мало им не покажется.

Надеясь, что прицел «Сайги» настроен как следует (что не факт), Настя залегла у комля бревна, воткнув в землю перед собой срубленные ножом толстые травяные стебли. Хорошо. Ей все видно, ее должно быть не видно — если не присматриваться. В ста метрах от бугорка поляна — вот на поляну и должны были выскочить преследователи. И выскочили. Дважды идиоты! Настя эту поляну обошла кругом, сразу предположив, что не стоит вылезать на открытое место. Эти городские отморозки выскочили на поляну сразу впятером — видать самые спортивные и самые резвые. Остальные слегка поотстали, и это на какое-то время продлит им жизнь.

Настя дождалась, когда все пятеро отойдут от леса метров на двадцать, выцелила первого…хотела в голову, уже прицелилась (в прицел было видно как по лбу у него катятся крупные капли пота, и боевик тяжело дышит), но передумала и перевела прицел вниз, в грудь. Не надо экспериментов с незнакомым оружием! А вдруг прицел не настроен?!

И не ошиблась. «Сайга» хлестко выдала первый выстрел, и боевика развернуло влево — пуля ударила ему в левое плечо. Настя матерно выругалась, быстро прикинула расстояние, количество щелчков, которые надо сделать барабанами поправок — тут же защелкала, стараясь не думать о том, что на нее сейчас бежит толпа отморозков. А затем открыла беглый огонь, радостно осознавая, что поправка прицела у нее получилась.

Буквально тремя выстрелами она сложила троих (одна пуля — один труп! — как говаривал Михаил Карпов). Тоже в корпус, с удовольствием отмечая, что пуля идет почти в ту точку, на которую указал коллиматорный прицел. Один из вырвавшихся вперед передумал геройствовать, побежал назад, и тут же упал, сраженный пулей в позвоночник. Как минимум трое из упавших были еще живы — они стонали, кричали, звали на помощь — и это очень хорошо. Пусть повылезут те «трусы», что сейчас залегли за деревьями и смотрят, как корчатся их товарищи. Интересно, на что они решатся?

Интересно, или нет, а позицию надо менять. Хватит, послужила.

Отползла назад, низко сгибаясь ушла за бугор и огибая по дуге, зашла в тыл оставшимся в живых преследователям. Их осталось семеро. Двое сидели в кустах и сосредоточенно глядели туда, где пятеро остальных суетились вокруг раненых, лежащих на поляне. Настя оставила «Сайгу» у дерева, тихо подкралась к наблюдателям, и…один только успел вскрикнуть и захрипеть, когда она воткнула ему нож в спину. Второй умер булькая перерезанным горлом. Их никто не услышал — стоны раненых все вокруг заглушали.

У одного пистолет, у другого гладкоствольный помповик двенадцатого калибра. Хорошее оружие, но только не на расстоянии пятидесяти метров. Им хорошо выносить противника в ближнем бою. От снопа пятимиллиметровой картечи и бронежилет спасает с трудом — слишком велика кинетическая энергия летящего в цель заряда. Ребра ломает на-раз.

Вернулась за «Сайгой», взгромоздила один лежащий труп на другой, укрылась за импровизированным бруствером. И открыла огонь — бегло, ловя цель сходу, практически навскидку. Последнего свалила уже возле бревна, за которым сама укрывалась двадцать минут назад. При первых выстрелах этот шустрый боевик бросил товарищей и побежал в укрытие.

Не добежал. Настя стреляла быстро и точно, хотя и не сразу насмерть. Некогда было целиться, чтобы убить наповал. Теперь можно было спокойно заняться ранеными. Нет, не помощь им оказать. Настя никак не была доброй самаритянкой, ей это даже в голову не пришло. С ее точки зрения единственный способ прекратить страдания раненых врагов — это пустить им пулю в башку. Вот только сделать это надо так, чтобы раненый зверь не смог дотянуться до нее зубами. А значит — стрелять надо с расстояния и из укрытия.

Спокойно выцелив головы раненых, Настя сделала несколько выстрелов, подкрутив барабаны поправок так, как было нужно. Все-таки «сайга» немного забирала вправо. Теперь — била так, как надо. Потратила еще несколько патронов, подстрелив тех, кто якобы был уже мертв — на всякий случай, вдруг они притворяются. А затем поднялась, и прихватив с собой дробовик, пошла к куче тел, держа оружие наготове. Подойдя, аккуратно разнесла головы лежащим зарядами картечи — чтобы уж наверняка. Кроме тех, у кого уже не было полголовы или зияла здоровенная дыра. На войне — как на войне. «За что боролись, на то и напоролись» — как говорит Карпов.

Собрала оружие, оттащила в кусты и забросала листвой — кроме «калашникова» калибра 5.45, такого, как у «Сайги». С минуту поразмышляла — может стоить забрать калаш? Он все-таки стреляет очередями, а «сайга» не может. И передумала. Ей нужна снайперская винтовка, а не пулемет. У «Сайги» коллиматорный прицел, она хорошо пристреляна, а стрелять можно почти что как очередями — просто быстрее жми на спуск. Магазин калашниковский на 30 патронов — чего еще надо? В общем — калаш отправился к остальному оружию под куст. Пусть лежит. Только магазины запасные забрала, и сразу сменила почти пустой — на полный.

Прикинула, куда идти, и пошла, загибая путь дугой и оглядываясь на солнце, которое встало уже высоко над горизонтом. Конечно, не июнь, но еще лето, так что светает рано. По прикидкам, сейчас уже часов шесть, не меньше. Довольно-таки долго она бегала по кустам.

У машин действительно оставлены двое часовых. Они сидели на капоте легковушки, покуривая и поглядывая туда, куда ушли их соратники. Оружие положили рядом — тот же помповик и пистолет Макарова. Настя сняла их двумя выстрелами, как в тире — выстрелы слились в один, как в каком-нибудь голливудском боевике про ганфайтеров. Одному прострелила правое плечо, второго завалила наповал. Убитый еще не успел затихнуть, дергаясь на влажной от росы травы, когда Настя шагнула из-за деревьев и пошла к машинам, фиксируя взглядом раненого и готовясь мгновенно выстрелить и нейтрализовать его действия. Левая рука у него работает, так что можно ожидать чего угодно. Но он только поскуливал, держась за плечо, и когда Настя подошла ближе, начал упрашивать не убивать и вызвать ему врача. Идиот.

Через десять минут Настя уже знала — кто их послал и зачем. А еще узнала, что виновник этого безобразия остался лежать там, на поляне. Именно он был с автоматом Калашникова. Тот самый, кому Лена «пописала» бутылкой его поганую рожу. Акция была организована именно им, так что скорее всего вся диаспора в этом действе не участвовала. И это было важно.

Все еще размышляя о перспективах происшедшего (Удастся ли скрыть? Трупы куда девать?) Настя задумчиво прострелила пленнику голову из трофейного «макарова», и обтерев, вложила пистолет в руку его соратника. Сама не зная — зачем это делает. Вероятно — привычка путать следы.

Повесив «сайгу» на шею так, чтобы она была под рукой (Мало ли что случится?! Вдруг еще кто-то из бандитов выжил?), Настя пошла за Леной. Идти пришлось долго — оказывается, Настя с Леной на руках успела убежать километра за полтора — своеобразный рекорд. Впрочем — если бы за спортсменами неслась толпа ублюдков с оружием в руках — вполне вероятно, они были бы в рекордах впереди планеты всей.

Лена лежала там, где Настя ее и оставила. Кровотечение прекратилось, но кожа девушки была бледной — большая кровопотеря. Наркотик еще действовал, Лена спокойно спала, сердце билось ровно и без каких-то проблем. Теперь только бы довезти ее до врачей и не растрясти. В больницу нельзя — нужно домой. И там уже пускай олигарх вытаскивает дочку с того света. Говорено ему было — увези за границу, пока все успокоится! Нет, типа — я договорился, ее не тронут. Ну вот…и не тронули.

Пришлось взять машину бандитов, благо что ключи торчали во всех джипах. Потрепанный, но намытый до блеска «гелендваген» завелся с пол-оборота, и через несколько минут уверенно пер по лесной дороге, разбрызгивая налитые грязной жижей лужи и лужицы. Через пятнадцать минут джип деловито урча выбрался на шоссе, и покатил в нужном направлении, оставляя на чистом асфальте грязные, в черных комках следы шин.

* * *

Со мной поехали два опера из областной управы Комитета — один представился Николаем Афониным, другой — Алексеем Алексакисом, и когда я недоуменно вытаращил глаза на такую экзотичную фамилию, да еще и в соответствии с эдаким-то именем, данным как в насмешку, весело рассмеялся и сказал, что его предки были греками, коих тут, в Одессе — превеликое множество. Как, впрочем, и евреев. Только евреи сюда понаехали сравнительно недавно, а греки тут обитают с самого момента основания города, а возможно и раньше — потому что город образован в 1794 году, а вот греческие поселения тут были задолго до того, как это скопление домов назвали Одессой.

Парню лет тридцать, веселый, приятный — чернявый и шустрый, какими я, в общем-то, и представлял греков. Кстати — у меня к ним всегда было очень доброе отношение. Греки — один из немногих народов Европы (вместе с сербами), которые помнят сделанное им добро и не кидаются в Россию дерьмом. И насколько помню — против нас не воевали. Греки начали вторую мировую войну вполне успешно — дав по морде итальянским фашистам и загнав их в Албанию. Увы, когда за них взялись регулярные немецкие войска — греки, конечно же, проиграли. Не тот уровень, чтобы соперничать с отлаженной военной машиной Третьего рейха. Да и народа у них маловато. Грецию оккупировали и до конца войны они были подгнетом захватчиков. Кстати — та же Франция, которую объявили победителем наравне с СССР и странами антигитлеровской коалиции, легко легла под Гитлера и даже отдала им весь свой военный флот. Мрази еще те…и они заслужили оккупацию черными «беженцами» с Востока, которые все быстрее превращают жизнь французов в незабываемый квест. Скоро эти лягушатники будут в булочную ходить перебежками, опасаясь, что им размозжит голову или отберет деньги «черный брат». И это не какая-то там расовая нетерпимость, это самый что ни на есть непреложный факт.

В СССР очень любят «угнетенное» «черное меньшинство», поддерживают освободительные движения стран Востока. Ну просто-таки готовы в десна лобызать всех этих черных и смуглых царьков, лишь бы они заявили о том, что поддерживают социалистический строй. Бокассу в Артеке принимали! Вот уж он с удовольствием оглядывал сытеньких, и наверное вкусных пионеров. Уж он-то понимает толк в человечине!

Все это я думал, пока ехал по направлению к гостинице «Континенталь», где в номере изнывала дожидаясь меня моя благоверная. Я не стал вдаваться в подробности операции, но кое-что ей рассказал. И хотя она в полной уверенности, что со мной ничего не случится, такого как я ни слоном затоптать, ни оглоблей не отхобачить, но…все бывает. Тем более что она беременна, а у беременных возникают различные очень нехорошие психозы.

В машине воняло засыхающей кровью — я немного оттер сиденье, но…без химии и обильной мойки тут не обойтись. Переднее сиденье еще чистое, а вот заднее — просто ай-яй. Второй опер, который Афонин — сидел бочком у правой дверцы, чтобы не сесть на засохшую лужу крови.

Когда мы вошли в вестибюль гостиницы, я сразу обратил внимание на то, что стойка администратора пуста. В общем-то я и не рассчитывал застать подельницу бандитов на месте — она должна была смениться и уступить место Марии Львовне, той самой женщине, что нас принимала в день приезда, но опера хотели побеседовать и с ней тоже. А уж потом выехать по адресу и задержать милую Оленьку. И только когда мы уже подходили к лестнице, ведущей на второй этаж я услышал то ли стон, то ли хрип — и решил заглянуть за стойку. Заглянул, и обмер: на полу лежала Мария Львовна и под ней расплывалась здоровенная лужа крови. На губах у женщины вздувались розовые пузыри, кофточка и юбка буквально пропитаны кровью. Грек Алексей даже охнул, увидев такую картину, а у его напарника в руках как по волшебству появился пистолет.

— Что?! Кто?! — хрипло спросил я, уже зная ответ и не желая его на самом деле услышать. Но услышал. Женщина была как ни странно в сознании и прекрасно все осознавала. Она увидела меня, моргнула, и через силу сказала:

— Оля…это она…она к вашей жене пошла!

И я не стал дальше ее слушать. Рванул с места так, что еще чуть-чуть и прорвал бы толстые гостиничные ковры. Подбежал к двери своего номера и сразу понял — дело хреново. За дверью слышались истеричные вопли, рыдания, а потом что-то загремело — посыпались осколки и женский голос еще громче завопил:

— Суки! Суки! Ненавижу! Суки!

Я ворвался в номер, и замер, не в силах поверить глазам — моя жена лежала на полу, связанная по рукам и ногам, а нежная и тихая администраторша Оленька громила номер — разбила телевизор, окна, валялись осколки хрустальной вазы посреди рассыпанных яблок. Даже дверь — и ту она умудрилась расколотить. От симпатичной девочки не осталось и следа — фурия, гарпия, а не администратор гостиницы.

Жена не подавала признаков жизни и у меня внутри все захолодело — лицо ее было залито кровью, левая рука ниже локтя «украшена» широкой рубленой раной, из которой тоже текла кровь, впитываясь в ковер, лицо бледное и спокойное, какое бывает у покойников. Одно обнадеживало и заставляло думать, что она жива — зачем связывать покойников? Если только эта сумасшедшая не зарубила ее уже после того, как связала. Но я не могу представить, чтобы эта ненормальная смогла победить Ольгу в честном бою — даже имея в руках туристический топорик, которым та и совершала весь этот погром.

— Ааа…вот и ты, тварь! — завопила девица и невероятно быстро подскочив к Ольге, замахнулась на нее топором — Сейчас я ей башку размозжу! Твари! Твари!

— Постой! — я остановился и постарался не делать никаких резких движений — Что мы тебе сделали? Мы разве тебя обидели? Конфеты тебе купили! Со всем уважением относились! За что ты ее?! Она ведь беременна! Как ты можешь?! Ты же женщина!

— Моего жениха из-за тебя повязали! И теперь расстреляют! Ты все виноват, ты! Все так хорошо было! Мы пожениться собирались! А теперь…теперь ничего не будет, ничего! Но и у тебя ничего не будет! Теперь и у тебя!

Глаза. Безумные, абсолютно ненормальные глаза. Девка точно сошла с ума. И она реально опасна. Сумасшедшие вообще опасны — они, и это зафиксировано в истории психиатрии, иногда выдают такое…что просто ни в сказке сказать, ни пером описать. Помню читал книгу, каким-то чудом приблудившуюся у нас в домашней библиотеке — «Судебная психиатрия» она называлас — так вот там описывался случай, когда один психбольной сбежал из лечебницы и его преследовали на автомобиле. Он бежал прямо по дороге (больной же!), и кому-то из преследующих его санитаров пришло в голову замерить скорость беглеца. Так вот тот десять минут бежал со скоростью пятьдесят километров в час, что на самом деле есть мировой рекорд. Ну да, надо учесть, что спидометр автомобиля завышает скорость километров на десять в час, но даже если сорок километров в час — какой-то там ботаник бежит стайерскую дистанцию быстрее чемпионов!

А еще описывались примеры извращенной логики больных. Вот показательный случай: группа больных копалась в саду — деревья окучивали. Вдруг один псих напал на соседа и забил его до смерти лопатой. Потом побежал на кухню и сказал, чтобы порцию убитого отдали ему, так как тот на обед не придет.

Но тут еще имел место синдром берсерка — воина викингов, которые в битве впадали в боевое безумие и не чувствовали боли, а кроме того — получали невероятную физическую силу и скорость. Ученые современности так и не пришли к однозначному выводу — то ли берсерки были сумасшедшими, умело вызывающими у себя приступ боевого безумия, то ли вульгарно обкуривались наркотическими грибами. В любом случае — чем еще отличались берсерки, так это неспособностью соображать и выстраивать логические построения. Например, такого типа: «Это свой, его нельзя убивать». Били всех подряд, кто подвернется под руку — и своих, и чужих. Потому их боялись и соратники.

И вот передо мной берсерк в юбке, и даже боевой топорик в руках присутствует. Одно радовало — Ольга еще жива, а если жива и голова у нее цела — мы еще повоюем!

— Что тут?! — послышался шепот у меня за спиной. Это был Афонин — видимо Алексей остался помогать раненой администраторше.

— Херово тут — пробормотал я, и протянул руку назад — Пистолет! Дай пистолет!

— Ты что?! — забормотал Афонин — Это табельное оружие! С какой стати?! Не дам!

Он выглянул из-за плеча и охнул, увидев берсерка в юбке, залитую кровью по самую шею:

— О черт! Дай я!

— Мне, мне дай! — рыкнул я, попытался выхватить пистолет из руки опера, но тот отдернул руку (не ломать же ее?!) и сходу выстрелил в размахивающую топором девку. И…промазал. Он выстрелил три раза подряд, умудрившись все пули послать мимо цели — только одна пуля задела плечо безумной девки, что только еще больше ее разъярило. А она с рычанием, что-то нечленораздельно выкрикивая, несколько раз ударила топором — только не по голове Ольги, а…по животу. Я не понял, что именно она вопила, да и некогда было разбираться — подсечкой сбил опера с ног, а когда он грохнулся на спину, выхватил у него пистолет и одним выстрелом снес безумице верхнюю часть черепа. Я стрелял снизу, не целясь, «по-ковбойски» — некогда было разгибаться и целиться. Каждый из нанесенных ударов мог оказаться последним для моей жены. И еще не успело упасть тело преступницы, как я выронил пистолет и бросился к Ольге.

Она была жива, и как ни странно — пришла в себя. Смотрела на меня непонимающе, будто сквозь сон. Рубленая рана на голове открывала белую кость черепной коробки — скальп сдвинулся на сторону. Но Ольга была жива. Не так просто убить человека, в котором живет частичка меня. Моя кровь.

А потом я посмотрел на ее живот — плоский, красивый животик, который мне так нравился, и который заметно округлился в последние месяцы. И внутри у меня все похолодело. Вместо живота — кровавое месиво из мышц, кишок, и…я даже думать не хотел об ЭТОМ.

— Плохо дело, да? — тихо спросила Ольга, будто не чувствуя боли. Впрочем — она скорее всего и не чувствовала — шок.

— Не разговаривай! — выдавил я из себя — не трать силы!

— Я думала, это ты… — судорожно вздохнув, от чего кровь из разрубленных мышц живота потекла еще сильнее — Открыла, не спросив, а она топором. Потеряла сознание. Очнулась — она бегает, все ломает. Я опять выключилась. Я умру, да?

— Не умрешь — стараясь, чтобы голос не сорвался сказал я, и обернувшись к подошедшему Алексею, приказал — Еще скорую, быстро!

— Уже едет! — кивнул он.

За спиной послышались шаги и Афонин зло сказал:

— Я напишу рапорт! Ты напал на меня! Пистолет отнял! Убил подозреваемую!

Я медленно встал, повернулся к нему — он отшатнулся, видимо все понял. Но уклониться не успел. Прямым ударом я сломал ему нос, потом подскочил к упавшему оперативнику и начал его пинать. Опомнился только тогда, когда Алексей схватил меня сзади, обхватив кольцом рук, и я совершенно автоматически зашвырнул его через всю комнату, едва не сломав ему шею о стену. Извиняться не стал — не надо подходить ко мне сзади. Вот и огреб.

Потом появилась скорая — довольно-таки быстро, минут через пятнадцать. Врачи сделали Ольге укол и унесли ее на носилках. Я и Алексей помогали нести. Я порывался ехать со скорой, но уже понаехала куча народа, начиная с криминалистических групп сразу из двух ведомств, и пока они выясняли, кто здесь должен работать (менты с удовольствием перекинули ответственность на Комитет), меня опросили, а когда закончили — сообщили, что мне придется задержаться в городе, чтобы завершить следственные действия. У меня даже взяли подписку о невыезде — что вообще-то было глупостью. Я ведь якобы сотрудник, а не рядовой гражданин. Впрочем — мне было ни до чего. Я рвался в больницу.

В больнице я оказался через полтора часа после того, как Ольгу увезли на скорой. Потом еще два часа ждал в холле возле операционной, ожидая, когда закончится операция. Я сидел и тупо пялился на стену перед собой, в который уже раз пересчитывая трещинки и думая лишь об одном: нахрена?! Ну нахрена я в это влез?! Вот и результат. И кто виноват? Конечно, не Семичастный — я ведь мог и отказаться. Но все-таки влез. И огреб. Вернее не я огреб, а Ольга — но она ведь часть меня. Так что…

Когда вышел врач, я сразу посмотрел ему в лицо, в глаза. Глаза никогда не врут. И они были грустными, эти самые глаза. Врач подошел ко мне, спросил:

— Вы ее муж?

— Я

— Жива. Состояние средней тяжести, что удивительно при таких тяжелых травмах. На удивление здоровая и крепкая женщина. Я думаю — все с ней будет хорошо. Мы ее собрали, так что жить будет. И даже рожать будет.

Я посмотрел ему в глаза, и он ответил на незаданный вопрос:

— Увы. Ребенка потеряла. Один из ударом пришелся ему по голове. Простите за такие подробности — ее практически разрубили надвое. Шансов не было никаких. Но повторюсь — она еще сможет родить! Через годик, через два — но сможет! Так что…вот так. Простите — я пойду, очень устал.

Врач побрел по коридору, а я опустился на стул, стоявший возле кадки с пальмой, и обхватил голову руками. Все. Все сказано. Эта тварь убила моего ребенка. И этот гад убил! Если бы он дал мне пистолет — я бы уложил сумасшедшую с одного выстрела, а он, трясущимися руками…мразь! Мало я ему рожу набил!

* * *

Как оказалось — рожу я этому придурку набил все-таки неслабо. Ему пришлось лечиться в госпитале — сломанный нос, выбитые зубы, сломанные три ребра. Было служебное расследование, и я метался между следователем и больницей, в которой лежала Ольга. Я добился, чтобы меня туда пускали, и чтобы ей выделили отдельную палату. А еще — потребовал, чтобы у меня взяли кровь и влили ей. После вливания моей крови выздоровление пошло ударными темпами.

Едва не дошло до уголовного дела, пока не вмешался Семичастный, который со мной связался, и которому я в подробностях все рассказал. Он мне выговорил за рукоприкладство, и…в общем-то все. Его задание я выполнил, а то, что в конце возник эксцесс исполнителя — так всякое бывает. Особенно если у этого самого исполнителя по вине некого придурка убивают родного сына. Это был сын, да.

Я похоронил его на местном кладбище. Маленький, как игрушечный гробик нес на руках, и сам его опустил, спрыгнув в могилу. Пусть он еще и не родился, пусть его вырвали из чрева матери, но он уже был человеком, он был моим сыном. А значит — должен упокоиться как положено человеку. И памятник ему поставил. Без даты рождения. И без фотографии. «Владимир Михайлович Карпов». И дата смерти. Может и глупо, конечно — но не для меня. Кто-то скажет, что он еще не был человеком, что это только зародыш, но…пусть тот, кто это скажет, бросает своих мертвых детей в канаву. А я своего сына похоронил как положено. Гранитная глыба с полированной поверхность, и на ней имя.

В процессе расследования выяснилось, что опер, который говорил, что подсадил Оленьку в гостиницу и был ее женихом. Когда здание обложили, он позвонил ей, попрощался и рассказал, кто виноват в том, что их счастье разрушено. Этот самый опер врет, что он, якобы, не давал своей невесте задания убить жену своего обидчика, что просто попрощался без всяких далеко идущих планов. Что это не было актом мести. А то, что у нее съехала крыша — так кто же знал? Но мне в это не верится. Он-то знал свою подружку лучше кого-либо другого. Знал, на что она способна.

Впрочем — уже все равно. Его конечно расстреляют — статья точно расстрельная, на этих мразях висят десятки трупов. В общем — пусть о нем позаботится суд и палач.

Второй администратор как ни странно выжила. Оказывается, она подслушала разговор Оленьки с женихом по параллельному телефону, и все поняла. И не нашла ничего лучшего, как попрекнуть ту криминалом и заявить, что всегда чувствовала в ней гнильцу. Ну и получила — портняжные ножницы в грудь и живот. Именно после того, как Оленька завалила свою сослуживицу, у нее скорее всего и окончательно съехала крыша. Она пошла в подсобку, взяла топорик, невесть откуда взявшийся в бендешке уборщицы, и пошла устанавливать справедливость — так, как она ее понимала. Теперь уже и не узнаешь — что творилось в этой безумной голове.

Я продолжал жить в той же гостинице, только в другом номере — оплачивал ее Комитет — по указанию Семичастного. Впрочем — мне на это было плевать. Какая разница, где жить? Номер, где мы жили был разгромлен начисто, там сейчас шел ремонт.

Ольга выздоравливала, вот только улыбаться она перестала. Совсем. Нет, она меня не возненавидела, относилась ко мне ровно, благодарно, и без злобы. Я ей все рассказал, начиная от просьбы Семичастного и заканчивая всеми обстоятельствами дела. Не упустил отметить роль опера, который не дал мне пистолет. И ничего не сказала о том, что мне надо было глушить опера не после того, как сумасшедшая баба изрубила мою жену, а до того как. Только от этого не легче.

Рассказал я и про то, что похоронил нашего с ней сына. Ольга плакала — безмолвно, молча, глядя в потолок. Потом попросила отвезти ее на могилу — когда поправится, и когда будем уезжать из города.

А машину я все-таки продал. Она мне стала настолько противна, что впору толкнуть с обрыва и забыть о ней. Купил ее тот самый грек Алексей — за пять с половиной тысяч. Сам предложил — а я и не отказал. Предложил бы он три тысячи — я бы и за три отдал. Мне было абсолютно все равно, по какой цене продавать. Ну а покупатель совершенно счастлив — отмыл сиденья, и вперед, поехал! Атеист, одним словом. Ему плевать, что в машине кого-то убили и сиденья были покрыты коркой крови.

Глупо, наверное, но я возненавидел Одессу. Мне противно было и грязное ее море, в котором и купаться-то противно, и ее чистые улицы, и все ее достопримечательности. Здесь убили моего сына, и я хочу поскорее отсюда убраться. И больше сюда ни ногой. Не судьба мне полюбить Одессу — что в этом времени, что в будущем — не судьба.

Карма. Чем ни больше у тебя успех, тем больший откат ты можешь получить. Все в мире уравновешивается, удача и неприятности идут полосами — черными и белыми. И чем ни больше у тебя полоса белая, тем чернее может стать полоса черная. Вот и получил откат.

Ну что же…что бы не случилось — все равно надо жить. И проклинать себя за то, что решил ехать в Одессу — просто глупо. Чему быть — тому не миновать — это я понимал наверное лучше всех в этом мире.

Ольга после больницы стала холоднее, отчужденнее. Она часто задумывалась, отделываясь односложными ответами, а я страдал, понимая, что телесные раны излечить гораздо легче, чем душевные. Но была надежда, что время все-таки все исправит. Поживем — увидим.

Глава 6

Мы вышли по приставленному к дверному проему АН-24 трапу, и я полной грудью вдохнул воздух своей малой родины. Не знаю, может мне только так кажется, но воздух Саратова очень отличается от воздуха Москвы. Или это надо назвать «атмосфера»? Москва жесткая, пахнущая автомобильной гарью, по̀том людей, которые бегут по улицам в надежде нагнать убегающее счастье. Там всегда влажно и рубаха липнет к телу, несмотря на то, что асфальт плавится от жары, а дождя не было уже минимум неделю. Влажная духота метрополитена с запахом озона, дезинфекции и человеческого пота.

Саратов пахнет нагретой землей, соснами на площади Революции, которая потом стала Театральной. Цветами с огромных клумб в садике на Большой Горной перед памятниками жертвам революции. Помоями, которые нерадивые жильцы льют прямо на проезжую часть в самом центре города на улицах Зарубина и Гоголя. Пахнет степью — сухой травой и полынью, пахнет Волгой — тиной и дохлыми селедками, порубленными винтами многочисленных лодок, катеров и пароходов, жужжащим ковром покрывающих поверхность Волгоградского водохранилища. Да, именно водохранилища, потому что Волга у Саратова не настоящая Волга. Настоящая — быстрая, довольно-таки узкая, водоворотистая — ниже проклятой Волгоградской плотины, уничтожающей самую великую русскую реку, превратившей ее в застойное болото, каждое лето загнивающее на корню и несущее в своих водах зеленые волны с мириадами размножившихся в теплой мутной воде зелеными водорослями.

Все равно я люблю этот город — город моего детства. Именно ЭТОТ город, город семидесятых, когда Волга еще не совсем убита, когда узкие старинные улицы еще не запружены стадом оголтелых автомобилистов за рулем своих железных коней. Когда почти у каждого частного дома стоит лодка-гулянка, то ли дожидаясь ремонта-покраски, то ли как память о том, что хозяин, когда был еще в силах, дневал и ночевал на реке, а потом его сад сладко пах копчеными лещами и судаками.

Кафе-мороженые, в которых подают самый вкусный пломбир в мире — пломбир моего детства. Нет пломбира вкуснее, чем тот, который ты ел в свои восемь лет. И нет вкуснее сока, чем тот, который ты пил из граненого стакана, налитого из огромного конуса в магазине «Продукты». Огромная тетка в белом несвежем халате открывает крантик конуса, и в стакан льется янтарная струя виноградного сока — настоящего сока, не того, что ты покупал в Ленте пятьдесят лет тому вперед. А может и не настоящего сока. Может, он тоже как-нибудь подделан, но…он все равно остается самым вкусным соком в мире. Потому что это сок моего детства. И этот город, который я люблю безнадежно и навсегда — это город моего детства. Мне в нем было хорошо, так хорошо, как больше никогда уже наверное не будет.

Зачем мы сюда приехали? Ну…например — чтобы проверить, все ли в порядке с квартирой Зины. Она ведь все оставила на меня — квартиру, гараж, машину «Волга», и самое главное — ее драгоценности, которые спрятаны в тайнике совсем неприметной кладовки под грудой старых ведер и тряпок. Зина, когда уезжала из дома больше чем на день — всегда прятала свои сокровища — ну так, на всякий случай. И я ее понимаю — по меркам будущего ее драгоценности тянули на несколько миллионов долларов.

Кроме того — тут лежали десять тысяч наличными — чтобы не снимать деньги со сберкнижки, и сами сберкнижки, общим числом пять штук, и на каждой по двадцать тысяч рублей. Я как-то ее спросил — откуда такие деньги, она пожала плечами и сказала, что деньги достались ей от бывшего мужа, чиновника в руководстве области. Он умер, оставив ей все это богатство. А как он его добыл, каким образом сумел заработать такие деньги и купить такие драгоценности — ей неизвестно. Они уже давно жили каждый своей жизнью, и в его дела она не совалась. Кроме того — Зина как профессор и врач с мировой известностью зарабатывала очень хорошие деньги, можно сказать огромные по нынешним временам деньги (и по будущим — тоже), и у нее иногда выходило до тысячи рублей в месяц.

Я как-то однажды посчитал, взяв за основу покупательную способность людей и цены на самые повседневные товары — во сколько раз рубль будущего отличается от рубля годов семидесятых. И вот что вышло — один советский рубль эквивалентен двумстам тридцати рублям будущего. Конечно же, это усредненный вариант, но он соответствует реальности. И вот если следовать этому постулату, Зина в месяц зарабатывала 230–250 тысяч рублей. Вполне пристойная зарплата, с учетом того, что она могла покупать дефицитные вещи практически за копейки, не переплачивая — прямо со складов, где этот самый дефицит хранится. Таких складов существует множество, и принадлежат они самым что ни на есть неожиданным ведомствам. Например — кто бы мог подумать, что на складах сельскохозяйственной техники и оборудования может храниться все — начиная от хороших мясных консервов и до автомобилей «Жигули», джинсы и кожаные пиджаки, мечты любого парня того времени!

Знакомства Зины во всех сферах власти позволяли покупать все, что нужно человеку для обеспеченной, безбедной жизни. И эти дефициты и вкусности даже привозили на дом — после ее звонка куда надо. Честно скажу, мне это немного претило, но…я практичный человек и понимал — вставать в позу и требовать жить как все просто глупо. Любой из нас воспользуется «блатом» чтобы купить все, что ему будет нужно. Не мы такие — жизнь такая. А вот изменить эту жизнь — моя главная задача.

Помню, что мне всегда было обидно — Саратов, город, который ничем не хуже той же Москвы, или Ленинграда, или Киева — живет впроголодь, в отличие от жителей этих столичных городов. Почему ТЕ люди поставлены выше нас? Почему у нас в магазине «Колбасы» люди занимают очередь с вечера и стоят с номерками на ладонях, а в той же Москве ты можешь свободно пойти и купить в магазине сосиски, сардельки, все, что тебе захочется? В очередь, но купить — под презрительные гримасы москвичей и возгласы в спину: «Понаехали! Все скупили!».

А мы ведь покупали «свое». Саратовский майонез «Провансаль», самый вкусный в стране майонез, в свободной продаже которого не было никогда.

Саратовскую колбасу и саратовское сливочное масло — которые прямиком шли в столичные города, города первой категории.

И если я согласен, что тот же Норильск или Абакан должны быть обеспечены лучше других — ибо люди живут буквально в нечеловеческих условиях крайнего севера, то чем такие преимущества заслужили жители Риги или Таллина? Киева или Ленинграда? Обидно, понимаешь ли…

Всегда бесили высказывания сторонников хруста советской булки: «На рубль можно было купить доллар, и еще оставались деньги на два мороженых!». Ах вы глупые, ничего не помнящие люди! Забыли, что доллар впервые увидели только в проклятую горбачевскую перестройку? Что за колбасой и сосисками ездили в Москву? «Длинная, зеленая, пахнет колбасой» — что это? Старая советская шутка-загадка. Ответ — подмосковная электричка. На ней жители из-за сто первого километра ездили в Москву за продуктами. Стоило чуть отъехать от столицы — и ты уже попадал совсем в другой мир. Мир, где твои деньги ничего не значат — ты на них просто ничего дефицитного не можешь купить — если только не на базаре за двойную и тройную цену.

— О чем задумался? — спросил Аносов, внимательно разглядывая мое лицо. Я опомнился и вкратце пересказал ему ход своих мыслей — пока мы шли от самолета к выходу с летного поля под конвоем служительницы аэропорта. Толпа пассажиров была похожа на стайку цыплят, которую вела за собой старая, опытная курица.

— Черт его знает…честно тебе скажу — мне хватало — усмехнулся Аносов — Я неприхотлив в еде, особых разносолов мне не надо. Была бы картошка, да масло, мясо я куплю на базаре по пять рублей у знакомого татарина. Лучше на Сенном — в Крытом рынке совсем оху…ие продавцы, так нагреют, что только взвоешь. Мафия! Кстати, ты рассказывал о вашей мафии, организованной преступности — вот рупь за сто, что корни ее именно здесь, на рынках, среди торговцев. Оттуда все пошло!

— Ты прав, оттуда…только это закономерно. Где деньги? На рынке! А где деньги — там и криминал. Кстати, первая серьезная разборка в стиле девяностых была именно между торгашами — армейской миной взорвали бригадира мясников Сенного рынка. Ох, и шум же был! Как ни странно — убийцу нашли и посадили. Отсидел он десять лет, вышел — ни здоровья, ни денег, ни молодой жены. Жена сразу же сбежала, только его посадили, дом обветшал, а деньги, которые он напрятал в тайных местах превратились просто в фантики. Он не додумался накупить валюты и держать все деньги в долларах — вот и попал, остался больным и нищим с никому не нужными советскими деньгами.

— Пример того, как развал Союза навредил самым предприимчивым людям страны! — ухмыльнулся Аносов — Ведь думали, что Союз на века, что ему нет конца. И вот — результат. Обидно, но не зря америкосы все время твердили, что Советский Союз колосс на глиняных ногах. Толкнули — и покатился этот колосс в пропасть.

— Вот эти мрази и толкали — скривился я — А наши, понимаешь ли…отцы нации не сумели удержать страну. И первый, кто виновен за развал — Мишка Горбачев, мразь, пустозвон, болтун, напыщенный и самодовольный индюк. И как говорят компетентные люди — агент зарубежных спецслужб. Я не знаю — может он и впрямь агент, или просто тупой мудак, но результат один — страна покатилась в пропасть. И остановилась уже у самого края. Чудом остановилась.

— Ладно…хватит политики — Аносов подмигнул, оглянувшись на толпу — Не место и не время. Лучше скажи — каковы наши планы. Что делаем, и на какое время мы прилетели сюда.

— Сейчас едем в квартиру Зины. Ключи у меня. Ночуем, потом гуляем по городу. Я хочу съездить в Затон…там мой дед перевозит на Зеленый остров. Возит пассажиров на своей гулянке по десять копеек с человека. Я хочу на него посмотреть. Искупаемся, а потом поедем назад. Завтра воскресенье, вот как раз он и будет возить. Там и баушка должна быть, и…

Я замолчал, Аносов усмехнулся уголком рта:

— Себя хочешь увидеть? Родителей? А раньше почему к ним не сходил?

— Не знаю — честно признался я — Не сходил, и все тут! Сколько раз собирался, а так и не смог. Будто что-то останавливало. А вот теперь — решился. Ну а отсюда поедем в Москву, соберусь — и в Нью-Йорк. Заедем в мой дом в пригороде Нью-Йорка, я там все осмотрю, поживем с неделю — мне надо будет уладить кое-какие дела со Страусом, моим компаньоном, потом поедем на мою виллу на побережье океана.

— Вилла! Нью-Йорк! — ухмыльнулся Аносов — Звучит как из фантастического романа. Один поедешь?

— Один — я нахмурился, закусил губу — Ольге надо отдохнуть, побыть с сыном. Они будут жить на Ленинском проспекте. Там у меня пятикомнатная квартира, вот она с матерью и Костей там поживет. После одесских событий…ей нужно побыть одной.

— Понимаю — вздохнул Аносов, глядя в сторону, в пространство — Время лечит.

— Надеюсь — кивнул я грустно — Только надеяться и остается. Похоже, что моя семейная жизнь дала крупную трещину. И я сам в этом виноват. Не надо было соглашаться на просьбу Семичастного, не надо было лезть в эту заваруху! А еще — как следует предупредить Ольгу, чтобы та была настороже и никого не впускала. Я понадеялся, что она сама справится, вот и получил. Кто виноват? Я и виноват. Некого винить.

Аносов посмотрел на меня исподлобья, хотел что-то сказать, но тут вмешался ушлый таксист — один из тех, что постоянно дежурили и на железнодорожном вокзале, и возле аэровокзала. Он крутил на пальце ключи от машины, будто шаманя, круговыми движениями завлекая, загоняя клиентов в свою «тачку», и нагловато-подобострастно обратился к нам, профессионально выцепив нас из разношерстной толпы приезжих:

— А вот такси подешевле! Куда угодно! Хоть на край света! Для таких как вы пассажиров — новенькая машинка!

— А в Центральную Африку поедешь? — мрачно спросил Аносов, но таксист не смутился:

— Любой каприз за ваши деньги! Хотите хоть задом наперед поеду?! Но тогда тройной тариф!

— Поехали — решил я — Только давай без выкрутасов, нормально езжай. А если машинка не новенькая — скидка пятьдесят процентов!

— Обижаете! — ухмыльнулся таксист, скорее даже не таксист, а «левак», так сейчас называют не оформленных официально в такси водил, подрабатывающих на своих автомобилях. Дерут они нещадно, в разы больше, чем официальное такси, но ты попробуй, поймай такси с зеленым огоньком! Задолбаешься ловить. А ехать на общественном транспорте мультимиллионеру как-то даже и стремно.

Машина и правда оказалась новенькой — та самая жигули-«копейка», почти такая же, как моя, проданная в Одессе. Отличие только в том, что у меня не было на сиденьях чехлов (отвык я уже в своем времени от этого вот жлобства), и уж точно на полу не лежали сшитые из линолеума ковры (А вот это уже вполне практично и даже красиво. И мыть легче).

Доехали мы до дома Зины за пять рублей. Ушлый таксер хотел зарядить десять, но тут же обломался, глянув в мое лицо. После одесского инцидента я на дух не переносил таксистов, хотя и понимал, что это глупо. Всякий там народ. В девяностые через бомбил и таксистов прошли все приличные люди, которые не умели воровать или бандитствовать. Семью кормить надо, а за научную степень или за инженерные разработки тебе платят столько, что ты не то что жить, ты даже себе на могилку скопить не можешь. И потому — садишься в старенький жигуленок после того, как отбыл основную работу, на которой еще и задерживают зарплату минимум на два месяца, и едешь по улицам города, торгуясь с жадными толстосумами за лишний мятый червонец. Вся страна прошли или через лагеря, или через мешочничество, или через работу бомбилами.

На скамье у дома сидели те самые старушки-ведьмы, которые вечно шипели вслед Зинаиде, поливая ее грязью так, как им захочется. А хотелось им обгадить как можно сильнее. Они похоже что были вечными, как египетские и ацтекские пирамиды. Скорее — как ацтекские, ибо были средоточием Зла и постоянно требовали человеческих жертвоприношений.

Меня вдруг охватила веселая злость, и проходя мимо этих древних артефактов в юбках, я вдруг обернулся к ним и радостно поздоровался:

— Живы еще, старые перечницы? Привет вам, железнозубые!

Старухи ошеломленно замолчали, секунды две сидели в ступоре, а потом одна из них, самая крепкая на нервы, злобно прошипела мне вслед:

— Куды Зинку-то подевал! Небось убил и закопал! И робенка в детдом сдал! Теперь мужиков водит! Алкаш! Надо в милицею на нево заявить! Ишь, распоясались!

Я тихо хихикнул, Аносов же недоуменно посмотрел на меня и помотал головой:

— Ты чего? Связываешься со всякой дрянью! Молодость в жопе играет?

Хмм…я задумался — а может и правда играет? Когда мое тело соответствовало пятидесятилетнему возрасту, я был более рассудителен и старался не совершать порывистых, необдуманных поступков. А может на меня влияет тот факт, что я фактически почти не убиваем? Если не выстрелить мне в голову, или ее не отрубить. Вполне вероятно. Это как если бы у нестойкого духом человека был при себе пистолет, и он знал, что может с помощью ствола завалить любого, кто на него «покатит бочку». Он ввязывается в конфликт не боясь последствий, притом что без пистолета он бы этого конфликта постарался избежать. Стерпел бы оскорбление и ушел, а не ответил таким же оскорблением. И результат — простреленная нога противника, многомесячное разбирательство, и возможно — неожиданный и неприятный приговор. «Откуда вы знали, что он хотел вас убить? Вы могли бы сообщить в милицию о его противоправных действиях, а не стрелять в человека из пистолета!».

Мда…надо сдерживаться. Что-то и правда я раздухарился. Обнаглел! Эдак и нарваться можно…на пулю в голову. Заносит меня. Забыл главное правило снайпера: сиди тихо-тихо, и не высовывайся.

Дверь в квартиру цела, и ключ провернулся легко, без проблем. Первый признак того, что в квартиру пытались залезть, или уже залезли — проблемы с замком. Повреждают его механизм. А кроме того — вокруг замочной скважины возникают царапины от воровского инструмента. Отмычек, в частности. Вообще-то дверь у квартиры Зины была хитрой — на первый взгляд обычная высоченная дверь, обитая дерматином (На котором местные детишки уже написали матерные слова, но спасибо им — не изрезали. Не настало еще время вандалов), на самом же деле дверные створки укреплены толстенными дубовыми досками, работающими не хуже, чем стальная дверь. Впрочем, вроде как и между досками было проложено чем-то вроде стального листа — Зина что-то об этом говорила. Тяжелые засовы удерживали вторую створку и не позволяли так уж легко с ней справиться. Нормальный такой подход — мой дом, моя крепость. Опять же — покойный муж Зины укреплял дверь, явно не уверенный в любви граждан страны советов к своему чиновничеству. Всякое может случиться…

В квартире пахло пылью, запустением и тем неуловимым запахом, каким отличаются брошенные квартиры, в которых давным-давно не ступала нога человека. И ведь прошло всего ничего — пару месяцев, а квартира уже начала умирать.

У меня даже сердце сжалось — здесь я провел свои не самые плохие свои дни. Мы любили друг друга, мечтали, разговаривали обо всем на свете. Тут я написал свой первый роман, и тут я писал письма Шелепину, в которых кроме описания будущего указывал о важнейших катастрофах, которые могут случиться и которые во что бы то ни стало надо предотвратить — начиная с гибели космонавтов и заканчивая Чернобыльской бедой. Все это у меня в памяти всколыхнулось, я представил прошлое так живо, что показалось — вот сейчас в прихожую выйдет Зина, и скажет: «Где ты так долго ходил?! Я уже тебя заждалась!».

Но нет, не выйдет. И вообще непонятно — жива она там, или нет. За сына я не боялся — Настя не даст его в обиду. Надо будет — и усыновит. А вот Зина…

Любил ли я ее до сих пор? Вряд ли…столько событий с тех пор произошло, столько я пережил. Осталась только дружба и грусть. Грусть о том, что не сбылось. Я ее не бросал. Это она меня бросила. И пусть ее мотивы были понятны, и даже логичны, но все равно — так со мной поступать нельзя. Нельзя меня обманывать — даже ради благой цели. Она сделала ошибку. И выжгла у меня из души любовь. Больше я ей верить так, как верил — уже не могу. Я всегда буду помнить, что она меня предала.

Мы прошли в зал, оставив сумки с немногочисленным барахлом в прихожей — потом разберем. Ехали ненадолго, так что много вещей с собой и не тащили. Понадобится — так и здесь что-нибудь прикупим, не фирмовые джинсы, так обычные штаны — без всяких проблем.

Холодильники выключены, как и положено при длительной отлучке — включил, посмотрел в освещенное нутро «Розенлева» и выругал себя за то, что ничего не купил на ужин. Тут же возникло предложение — а пойдем-ка мы в ресторан! Да, почему бы двум благородным донам не отправиться в ресторан?

Аносовым предложение было принято с явным одобрением, и мы снова отправились в город, уже не обремененные лишним барахлом. А перед тем я проверил тайничок с деньгами и драгоценностями — все было цело, и это очень радовало. Вернется из моего мира Миша — вот и будет ему подарок от матери. На память. Хмм…ну что у меня все время возникают такие отвратительные мысли?! Жива она! Живее всех живых! И нечего хоронить Зину раньше времени!

Снова прошли мимо старушенций — и у меня был соблазн сделать им козу, но я сдержался. Мда…гормоны играют! Молодость, однако!

Хотел проверить, как там поживает «Волга» — в гараже — поленился. Потом. Все — потом. Дверь в гараж целая, да и ладно.

Время шесть часов вечера, солнце уже низко — почти сентябрь Скоро осень. С деревьев уже падает листва, желтая, остро пахнущая увяданием и печалью. Осень хоть и красивая пора, но… «увяданья золотом охваченный, я не буду больше молодым». Впрочем — это не про меня. Если я в ближайшие годы и помру — точно в момент смерти буду молодым.

Ресторан нашли в самом центре — ресторан «Москва». Большой, с красивыми пафосными залами, лепниной по стенам. Роскошно, да. Но кормят не особо хорошо. Вполне съедобно, только долго готовят — пока принесут, замучаешься ждать. Взяли и спиртного — Аносов один пить отказался, а я знаю, что он любит это дело под хорошую закуску. А мне — не в коня корм, все равно не пьянею. Мой организм тут же разлагает алкоголь, выделяя из него «топливо». По-хорошему мне можно вообще не есть — питаться одной водкой…хе хе… Калорий в ней более чем достаточно.

Посидели, поговорили обо всем, и в частности о нашей жизни в США. Аносов без особого восторга отнесся к переезду в США, хотя и не протестовал. Нужно — значит, нужно. Только жену он заберет потом, когда устроится как следует. Кстати — он умудрился ее обрюхатить. Молодец, мужик! И она молодец — в таком возрасте и решиться родить? Рисковая дама. Впрочем — она всегда была рисковой, тем и вошла в историю. Железная Белла. Для нынешнего времени забеременеть в 45 лет — это нечто неслыханное. Для моего — в общем-то ничего из ряда вон выходящего. Знаю случаи — и старше возрастом беременели и рожали.

Ушли из ресторана уже в темноте — сытые, довольные, Аносов еще и слегка поддатый, что впрочем по нему совсем не было видно. Только глаза излишне блестели. Старая школа! Эти пить умеют. И контролировать себя.

Набрали еды и с собой — пирогов, жареного на углях мяса, свежего калача — гордости Саратова. Помню, как дед хвалился, показывал мне — нажимает на половинку калача, проминая ее до самого стола, а калач распрямляется как на пружинах, принимая прежнюю форму. Дед любил есть арбузы с калачом — ломоть калача присаливал, с аппетитом вгрызался в бархатное нутро арбузяки. Вкуснота! Я став взрослым модифицировал этот способ есть арбузы — покупал хлеб из частной пекарни, и ел арбузы макая кусок хлеба в самодельную остро-соленую аджику. Вкусно! Увы, калач в Саратове больше не пекут. Умерли все умельцы… Как там у Стивенсона? Вот:

«Лето в стране настало

Вереск опять цветет

Но некому готовить

Вересковый мед»

Грустно все это.

Кстати, может узнать рецепт саратовского калача и начать его делать в США? Пусть американцы узнают вкус настоящего хлеба! А не той дряни, что они жрут! Их хлеб мне ужасно не нравится — безвкусный, с разрыхлителями — копия хлеба из будущего, из какой-нибудь «Ленты», где этот хлеб еще и убивают, засовывая в полиэтиленовые пакеты и наглухо его хороня. Хлеб нельзя в пакеты, нельзя закупоривать — он умирает, делается ужасно невкусным. Только холщовые мешки, бумажные пакеты или деревянные хлебницы. А лучше всего — положить на деревянный поддон и накрыть полотенцем.

И правда — почему бы не посетить Стружкинскую хлебную фабрику? Записать рецепт калача!

Фабрику вообще-то построил не Стружкин, именем которого она названа, а купец Филиппов, который имел сеть хлебопекарен по всей России, а с революцией убежал в Бразилию. Само собой — все пекарни стали государственными, а назвали саратовскую пекарню в честь Стружкина, председателя Российского пищепрома, рабочего-агитатора, который проводил агитацию среди работников филипповских пекарен (то-то потом они развалились). Погиб он в 19-м году и было ему 23 года. Но вот…увековечили. В моем времени стружкинская фабрика едва шевелилась и хлеб выпускала просто отвратительный. Впрочем — как и большинство крупных, бывших государственных хлебокомбинатов. Потому я никогда уже не покупал хлеб от таких фабрик. Только в мелких частных хлебопекарнях.

А пока…по всему проспекту Кирова запах ванили и сдобы — Стружкинская печет пирожные! И магазин при ней — где самая свежая выпечка.

Домой добирались уже в пустом троллейбусе «единичке», который идет от железнодорожного вокзала до Музейной площади. В троллейбусе было всего три человека — мы с Аносовым, да кондукторша — грузная, усталая, сонная. Троллейбус гнал так, что казалось, что сейчас взлетит над мостовой и понесется в космическое пространство — видимо тоже торопится домой. Кондукторша даже приоткрыла дверь в кабину и рявкнула туда что-то нечленораздельное, но явно очень даже соленое. Тогда только этот здоровенный сарай с рогами чуть притормозил. Но только чуть.

Я лег спать в спальне на кровати Зины, Аносов — в гостевой комнате. И я еще полчаса не мог уснуть — думал, строил планы, а еще — слушал квартиру, будто надеясь услышать шаги ее хозяйки. Мне было грустно. Возвращаться в те места, где тебе когда-то было хорошо…это не всегда весело.

* * *

— Утро красит нежным светом!

— Стены древнего Кремля — пробормотал я недовольно, как отзыв на пароль, и скрипучим голосом добавил — Ненавижу вас, «жаворонков»! Вы захватили мир, и мучаете «сов»! Какого черта вы решили, что хорошо будет вставать ранним утром, что с утра лучше работается?! Нет, нужна революция! Со знаменами! Вперед! Свергнем эту жестокую власть! Утопим жаворонков в их испражениях! Вырвем им клювы!

— Хватит бунтовать — ухмыльнулся Аносов — Вставай! Выспался, хватит. Нас ждут великие дела.

Я потянулся, сел на краю кровати, замер, крепко зажмурившись. Вставать и правда не хотелось. Упасть, и валяться в постели до тех пор, пока не надоест? Чего я все время куда-то бегу?! Почему мне нельзя остановиться и просто тупо поспать, поваляться на мягкой постели?! А может послать Аносова в эротическое путешествие и еще подремать — часа два, не меньше? Ну да, я типа супермен и всякое такое, но мозг мой тоже должен отдыхать, в конце-то концов!

Встал и побрел в ванную комнату умываться. Все равно ведь не отстанет! Он уже и пироги вчерашние разогрел, и чайник булькает, и разогретым шашлыком пахнет. В общем — все готово к заправке «горючим». И тут же забурчал желудок, требуя его заполнить. Ускоренный обмен веществ это, конечно, хорошо, но вот это постоянное желание чего-то пожевать…оно иногда бесит. Только поел — проходит полчаса и ты опять готов обедать. Я постоянно чего-то жую, перекусываю, глотаю…как травоядные, которые целыми днями только что и едят, переваривая свою малокалорийную растительную пищу.

Душ принимать не стал. В знак протеста! Поплескал в глаза, растер лицо полотенцем, пощупал щетину…и стал намыливать щеки и подбородок. Решил походить без бороды — так и не надо отращивать богемную щетину. Терпеть не могу томных мущинок с трехдневной щетиной. Лагерфельда им в дышло…

Позавтракали в тишине — мне говорить не хотелось, Аносов же, поглядывая на меня искоса, молчал то ли в поддержку, то ли осуждая мое молчание. Настроение было просто отвратительное. Сам не знаю почему. Наверное, так подействовала на меня брошенная квартира. Я бывал в старых, брошенных хозяевами деревнях. Целые, почти нетронутые временем дома вскрыты мародерами, разграблены, но изба еще крепка, на окнах колышутся под ветерком тюлевые занавески, а со стен глядят фотографии тех, кого уже нет в живых — смотрят, следят за тобой. И кажется — за спиной неуловимое, быстрое движение. Обернешься, посмотришь, пытаясь поймать взглядом это нечто, но оно исчезает в тенях за печкой, или прячась за дверью с низкой притолокой, о которую бьешься головой заходя в дом. Взгляд — живой, недоброжелательный…

Ты не у себя дома, этот дом не твой. И ты косвенно виноват в том, что его хозяйка ушла отсюда, и возможно — навсегда.

В общем, когда мы вышли на позднеавгустовскую жару, я был настроен плюнуть на все, и отправиться домой. Да, в свою квартиру на Котельнической набережной. А потом — в мой дом в Монклере. Странно, но из всех моих нынешних местопребываний именно дом в Монклере стал моим настоящим домом. Наверное потому, что я его любовно перестраивал, думал о нем, мечтал. Не знаю, станет ли таким домом вилла на берегу океана…

Мы прошли пешком до Музейной площади, попили холодного кваса из бочки — продавала его укрывшаяся под зонтом-колокольчиком дородная дама в белом халате. Лицо ее было багровым и от загара, и еще наверное от высокого давления. Трудно ей было высиживать целый день на палящем солнце, и если бы я не знал, сколько она зарабатывает с каждой бочки — сильно бы ее пожалел. Насколько знаю — заработок такой торговки от семидесяти пяти рублей с бочки. Обычно сто — сто пятьдесят. Откуда знаю? Знаю…я слишком много знаю. Квас пенится, а еще — пару-тройку ведер воды на бочку хрен кто заметит. Да и если чуть-чуть не долили в стакан — вот тебе и образовался навар. Хорошие деньги — практически месячная зарплата за один день. Ну да…как кто может, так и «крутится».

По дороге купили в магазине «Юбилейный» несколько бутылок газировки «Буратино» и выпили по молочному коктейлю. Вот коктейль хорош, да! В моем времени ни черта не умеют делать такие молочные коктейли! Сам не знаю — почему. Может не такое мороженое? Или опять же — это коктейль моего детства, а значит самый вкусный коктейль в мире?

В пыльный, ужасно воняющий выхлопными газами салон автобуса «Лиаз» набилась толпа народа так, что и не продохнуть. Нас с Аносовым прижали к поручням на задней площадке, и я искренне опасался, что сейчас треснут ребра. Было у меня такое в юности — прижали так, что я недели две дышал через раз — так все болело. К врачу не пошел, но уверен — или треснули ребра, или на самом деле их поломал.

Как всегда (о ностальгия!) прежде чем тронуть автобус с места водитель долго и надсадно вопил в микрофон, что если из двери не исчезнут торчащие наружу руки и ноги — он никуда не поедет. И если сломают дверь — тоже никуда не поедет. Врал, конечно, куда он денется? Поедет как миленький. Но народ как всегда напугался и утрамбовался. И автобус загремел, затрясся как старый больной конь, запряженный в тяжелую бричку жестоким хозяином, и двинулся по маршруту, медленно набирая ход и натужно завывая своим давно требующим ремонта движком. И сразу почувствовалось — чертов водитель уберегая двигатель от перегрева не отключил систему отопления салона. И в купе с пылью, засасываемой снизу, через дырки в полу, с гарью, поступающей из тех же отверстий, африканская жара в салоне делала путешествие в этом близком родственнике газенвагена совершенно невыносимым. Благо, что ехать до Затона совсем даже недалеко. Каких-то три или четыре остановки. И первая — у проходной судоремонтного завода. Ныне работающего, и даже процветающего предприятия. Это в моем времени, в моем мире от него остались полуобвалившиеся цеха да намертво закрытая проходная — здесь завод работает и собирается работать вечно.

Наша остановка — не доезжая конечной, на том месте, где некогда громоздились невероятные груды бревен, уходящие в небо как пики гор Памира. Лесосплав. Я видел фото, и эти фото впечатляли. Теперь — только песчаный берег, на котором установлены таблички: «Купаться запрещено!». И понятно — почему запрещено. Часть бревен ушли под воду, вросли в дно и теперь торчат вверх комлем, ожидая незадачливого ныряльщика. Ракам тоже надо что-то есть…

Место, с которого перевозят на Зеленый остров, я увидел сразу: стояла очередь желающих перебраться через протоку, ранее называемую Тарханкой. На Зеленом острове множество лодочных баз, и в выходной день люди желали прокатиться и погулеванить. Благо что бензин стоит копейки, а если покупать его у водил — вообще выходит за полцены. Водилы продавали бензин за сущие гроши — рубль двадцатилитровая канистра. А солярку наливали так вообще за бутылку целую цистерну. Мало у кого дизельные моторы в лодке, все больше подвесные движки типа «Вихрь», «Нептун» и «Ветерок». Эти движки хавают горючку в три горла, ну так и стоит она…почти ничего.

Дело в том, что каждому водителю на квартал выделяли определенное количество горючего — с предприятия, конечно. Выдавали его талонами, и с запасом. Хватало и на свою машину, или мотоцикл, а еще — слегка навариться на продаже жидкого топлива. А если ты не истратишь талоны, то не получишь по ним горючку, сдашь назад в контору — на следующий месяц лимит горючего срежут. Выдадут меньше талонов — не тратишь же. А оно ему надо? Вот и продавали за гроши, предварительно залив бензином всю имеющуюся в распоряжении тару. А что касается солярки…так ее вообще бывало сливали в овраг — никому не нужна, но опять — не срезать же лимиты! Увы, вот такая ныне практика, и никого это не удивляет. Привыкли, однако.

Когда подходил к лодке деда…сердце колотилось, как сумасшедшее. Вот он…ему сейчас лет чуть больше, чем мне. Крепкий мужик, бывший портовый грузчик. Умный, порядочный, деловой. Неграмотный — едва пишет и читает, но очень, очень разумный и дельный. Всех поднял, всей своей семье помог — детям, внукам. Родом он из села Букатовка Воскресенского района. У них была большая семья, восемь лошадей имели. Все в семье работали, в поте лица добывали свой хлеб. Революцию встретили с неодобрением, справедливо считая, что сейчас к власти придет голытьба и пьянь — что скоро и случилось, как впрочем и везде по России. Комбеды, в которых заправляли тунеядцы и алкаши захотели стать кем-то, то бишь всем, и…понеслось раскулачивание. И начали, конечно, с таких вот «богачей», как Карповы. В общем — отец деда, мой прадед, Карпов Семен Васильевич в 1931 году, 9 марта, был арестован и осужден Тройкой ОГПУ — как написано в приговоре: «За антисоветскую агитацию и пропаганду». Получил пять лет и сгинул на строительстве Беломорканала. Языком лишнего трепал. Слишком был бесстрашный. А деда моего сослали в Донецк, на шахты, где он и отбыл свой срок полученный только за то, что являлся ЧСИР — «член семьи изменника родины». Тогда всех, кто шел по политической статье зачисляли в изменники родины.

Когда вернулся — вещи, часть которых успели перед арестом попрятать по дальней родне и друзьям-соседям куда-то пропали, как их и не бывало. («Не знаем! Не было ничего, «вы фсе врети!») В общем — остался гол, как соко̀л. И подался работать в Саратов.

Долгая история, и я очень жалею, что был юным самодовольным ослом, хихикающим над верой деда и бабушки в бога (хватило ума хоть не глумиться над иконами!), у которого не хватило разумения расспросить деда о том, как они жили в ТО время, как выжили, как ВЗАПРАВДУ жили люди в то время. Не причесанную, и не гиперболизированную правду, а Правду. Настоящую, и без выкрутасов.

Впрочем — а кто мне мешает сделать это сейчас? Подойти и попросить его рассказать историю семьи Карповых. Вот только вряд ли он будет делиться воспоминаниями о прошлом семьи с незнакомым ему парнем, которого раньше он и в глаза не видел. Внуку бы рассказал все, а вот этому модному хлыщу (мне!) — ни за что. Как некогда меня учили дедушка с бабушкой: «Нашел — молчи. Потерял — молчи». Ничто не должно выйти из семьи, никакая информация. Ведь ей могут воспользоваться враги!

Научили молчать, да…прадед был слишком языкастым и за то жестоко поплатился. Агитатор, понимаешь ли…мда.

Нет, не расскажет. Прищурит глаза, и…пошлет в эротическое путешествие. Это он может — матерщинник знатный! Я как-то в юности ему высказал — мол, зачем ты так материшься? Он пожал могучими плечами и усмехнулся: «Я портовый грузчик!» — как будто это все объясняло. Впрочем — возможно, что и объясняло. Попробуй, потаскай тяжеленные тюки и ящики в любую погоду, в холод и зной — без крепкого русского мата. «Нам мат строить и жить помогает!»

Я положил двадцать копеек на деревянную крышку, закрывающую моторный отсек и с наслаждением вдохнул поднимающийся от мотора запах машинного масла, бензина, краски и еще чего-то неуловимого, что составляло букет ароматов моего детства. Сколько раз я вот так ездил на дедовской лодке с острова на берег и обратно! Сколько раз я спал в кабинке, накрывшись лоскутным одеялом, слушая плеск и хлопки волн, ударяющихся в железные бока «гулянки»! Лодка покачивается, волны плещут…пахнет рекой и краской вперемешку с запахом бензина и масла. Хорошо!

Воспоминания захлестнули меня, и я замер, вдруг почувствовав себя ТЕМ Мишкой, маленьким шпингалетом который так любил рыбачить с мостков и лазить по переходам и палубам старого колесного парохода, который сейчас еще на плаву и поражает красотой своей отделки. Пароход стоит у берега и служит лодочной базой спортивного общества «Буревестник». Он теперь на приколе и никогда больше не станет ходить по Волге. Но его паровая машина в смазке, и если бы кто-то захотел реанимировать этот трехпалубный огромный корабль — это можно было бы сделать за не очень большие деньги. Убери смазку, разогрей котлы, и…

Нет, ничего этого не будет. Лодочная база «Буревестник» станет «Нептуном», а старый пароход, из которого перестанут откачивать воду — сядет на дно и в скором времени обветшает, развалится и от него останется только стальной корпус, пытающийся сопротивляться коррозии. А дед умрет — совсем скоро после того, как уйдет с лодочной базы на заслуженный отдых. И проживет он всего семьдесят пять лет.

А пока — вот он, красивый мужчина можно сказать в расцвете сил — обветренное, загорелое лицо, которое больше подходит какому-нибудь киногерою, крутые плечи и сильные руки, уверенно держащие руль стальной лодки. Ровно рокочет-ревет мотор, плещут и яростно шипят волны, разрезаемые острым носом суденышка, дует ветерок, и на душе у меня сладко и грустно одновременно. Все-таки наверное не стоило сюда возвращаться. Но я не мог не вернуться.

Лодка ткнулась в берег, проскрежетав днищем по белой крупной щебенке, которой застелен берег (он насыпной), и пассажиры начали аккуратно выбираться из лодки, цепляясь за поручни наверху лодочной кабины. Кто-то спрыгивал с носа лодки, а кто-то спускался по трапу, который дед заранее спустил на берег — высоко. Пассажиры с рюкзаками на плечах, с сумками, спиннингами и удочками — что делать на Волге без снастей? Если только бухать…но и бухать лучше после того, как помочишь крючки или блесны в набежавшей волне.

Мы с Аносовым спрыгнули на берег, и он обернулся ко мне, взглядом спрашивая: «А что дальше?». Я кивнул, и мы пошли к видневшемуся на берегу бревенчатому домику. Там сейчас хозяйничает бабушка, вот на нее и посмотрю. Ну а потом…потом будет видно.

Навстречу нам выбежали две собачонки — черный кобелек, и сучка — коротконогая и низенькая. Найда и Цыган. Они загавкали, визгливо так, заливисто — собаки служили охранной сигнализацией, укусить не укусят, но предупредить предупредят — чужие идут! Ограды нет, а тут ведь материальные ценности, те же лодки стоят больших денег. На иных стоят сразу по два «Вихря», а моторы всегда были очень дороги. Да и само «корыто» стоит очень даже немалых денег. Кроме того — в лодках всегда имеется ценное барахло — по крайней мере летом. Удочки, спиннинги, другие снасти.

Собачонки заливались лаем, и вдруг…обе остановились как вкопанные, и замерли, принюхиваясь, шевеля носами. А потом Цыган подошел и виляя хвостом ткнулся мне в ноги. Неужели признал?! Как?! Как это могло случиться?!

И тут же загадка разрешилась: я услышал топот и радостный детский смех — по деревянному настилу бежал ребенок — года полтора на вид, неуклюжий, едва передвигающий ноги ковыляка, он радостно хохотал спасаясь от преследующей его молодой женщины.

У меня застучало в висках, внезапно померкло в глазах. Наверное, я изменился в лице, потому что Аносов тревожно спросил:

— Ты чего?! Все в порядке?! Что случилось?!

Но я ничего не ответил. Я смотрел на свою маму, и на себя, и в горле у меня встал комок. Я так хотел ее обнять! Так хотел уткнуться ей в плечо и рассказать — все рассказать, что со мной было за эти годы! Совсем молодая, не похожая на свою фотографию в овале на облупленном, крашеном голубой краской памятнике…

Ребенок бросился в сторону, побежал к нам, продолжая хохотать, и тут же едва не упал. Я бросился вперед и подхватил его, поддержал. А потом сел перед ним на корточки и заглянул в его темные глаза. В свои глаза. Такие знакомые, и такие незнакомые.

— Ну что, привет, что ли? — спросил я с усмешкой — Как живешь, Мишка?

А жил он видать очень даже хорошо — довольный, веселый, пухленький…а что ему? Мама рядом, Волга, собачки, лодки — счастье! Это Счастье!

— Ох, спасибо! Чуть не разбился! — услышал я такой знакомый, такой родной голос — Как научился ходить — спасу с ним нет! Носится как угорелый, того и гляди башку расшибет! Вот же засранец!

Расшибет. Вот тут, шрам под волосами надо лбом. Незаметно, но прощупать можно. О лодку жахнулся с разбегу. Кровищи было! А уж орал-то я…зашивали, возили в больничку. И вот тут шрам на щиколотке — у тебя, Мишка, еще нет его, но будет. Ты порезал ногу бутылочным донышком — какая-то сволочь разбила бутылку, а ты напоролся на острый ее край. Вену рассек Кровь хлестала метра на полтора. Отец был рядом, зажал рану пальцем и бежал со мной на руках до больницы как марафонец. Зашили.

— А что вы хотели? — спросила мама, хватая «меня-маленького» на руки — Кого-то ищете?

— Хотели посмотреть на базу — стал сходу придумывать я — Думаю вот лодку купить, да придется ее где-то ставить. Вот и решил зайти. Можно?

— Это к маме — мама махнула рукой в сторону домика — Пойдемте, я вас провожу, а то тут собаки… Хмм…а они на вас почему-то и не лают. Ишь ты, хвостами машут!

А чего им лаять? На хозяйского сына. А если сын раздвоился и одна его половинка вдруг подросла — так над этим собачий разум особенно и не заморачивается. Просто принимает ситуацию так, как она есть. Пахнет хозяином? Значит — хозяин. А то что их вдруг стало двое, эти хозяев-Мишек, значит, так тому и быть.

Баушка — крепкая, ширококостная, еще достаточно молодая — невеликого ума и слишком шустрого языка женщина. За язык все время и страдала. Рассказывала со смехом: «Дедушка меня никогда не бил! Мы как-то идем из гостей зимой, а я ему что-то такое сказала, что не по ндраву, а он взял, и перевернул меня вверх тормашками, и воткнул головой в сугроб! А так никогда не бил!» Чтобы вот так морковкой воткнуть бабушку в сугроб, надо было обладать недюжинной силой. Но дед мог. Особенно в ярости. Он был сильным и бесстрашным человеком. Впрочем — почему был? Он пока что жив и здоров! И надеюсь проживет подольше. Я об этом позабочусь…

Глава 7

Пахло пылью, ружейным маслом и сгоревшим порохом. Обожаю запах сгоревшего пороха! Сам не знаю — почему. Вот вроде бы уже нанюхался в своей жизни досыта — и все равно, как только вошел в тир, втянул ноздрями этот запах, и сердце застучало часто-часто!

Люблю оружие. Огнестрельное, холодное — люблю. Оно для меня не оружие убийства, а неотъемлемая часть мужчины. Без оружия трудно защитить свою жизнь, свою семью, а то и невозможно.

Я всегда был за то, чтобы в моей родной стране были разрешены хранение и ношение короткостволов, то есть — револьверов и пистолетов. К примеру — как вШтатах. Вот чтотам сказано во Второй поправке к Конституции:

«A well regulated Militia, being necessary to the security of a free State, the right of the people to keep and bear Arms, shall not be infringed». То есть, в переводе:

«Поскольку хорошо организованное ополчение необходимо для безопасности свободного государства, право народа хранить и носить оружие не должно нарушаться».

В Российской империи любой законопослушный гражданин мог пойти и купить себе пистолет и револьвер. Почему же советская власть лишила нас такого права? Почему она не доверяет своему народу? Неужели на самом деле руководители страны считают, что стоит вооружить народ короткостволами, и тот пойдет свергать нынешнюю власть? И это притом, что на руках у людей находятся сотни тысяч, а то и миллионы стволов охотничьего оружия, в том числе и нарезного! Если уж на то пошло — воевать будут именно длинностволами, а не пукалками вроде «макарова» или «нагана», годными только для самообороны на коротких дистанциях! Охотничья винтовка с оптическим прицелом бьет на многие сотни метров, и почему-то факт владения этим оружием никого не пугает.

Я не раз думал над этой проблемой, и так и не сумел понять, разгадать — откуда взялся идиотский запрет на владение и ношение короткоствольного огнестрельного оружия. Которое всегда есть у преступников, и которого никогда нет у законопослушных граждан.

Травматы? Ну, они появились только в конце девяностых — зарубежные образцы, или наша «Оса», которая, если честно, у меня вызывает абсолютное отвращение. Невероятно уродливый аппарат, который еще к тому же постоянно дает осечки. Да и глупо обороняться от преступника, вооруженного настоящим пистолетом с помощью какого-то там резинострела. Особенно если преступник в тяжелой трудно пробиваемой одежде — например в толстой кожанке.

Нет, мне наверное никогда не понять — почему наши руководители так не доверяют своему народу, почему они считают свой народ глупым, безбашенным, безумным. Ведь главный аргумент противников свободной продажи короткостволов: «Как напьются, и будут палить по соседям!» Самое интересное, что изначально предполагается — тот, кто это говорит, палить по соседям не будет. Он, видишь ли, Дартаньян весь в белом, вот все остальные — пьянь, рвань, придурки и мудаки.

Мне очень неприятно, что наша власть считает свой народ, своих граждан пьянью, придурками и мудаками. Я в разговоре с Семичастным как-то поднял эту тему, но он меня сразу оборвал, заявив, что думать сейчас надо не об этом — вот когда закончим преобразования, тогда и посмотрим. А сейчас — нехрена вооружать народ.

Я не стал спорить. Толку-то биться головой о стену? Надо чувствовать, где можно нажимать, а где и нет. По крайней мере, я сделал все что мог, чтобы довести это свое мнение до сведения высших руководителей Союза. Писал докладные, доказывал, убеждал. Пока что как в воду камень — бульк, и никаких последствий.

— Привет! Что хотели?

Мужчина лет сорока внимательно на нас посмотрел, отрываясь от созерцания граненого стакан с прозрачной коричневой жидкостью, и брови его вдруг поползли вверх:

— Сергей?! О господи…какими судьбами?! Тебя тут приходили разыскивать — пропал, и с концами! И менты, и комитетчики — трясли всех, как грушу! Комиссии зачастили — оружие проверяли, хранение, патроны чуть не поштучно пересчитывали! И все из-за тебя!

Мужчина вышел из-за стола, протянул руку Аносову, а потом крепко его обнял:

— Но я рад, что ты жив. Надеюсь, у тебя все нормально.

— Вот, Василий, мой друг — Карпов Михаил

Аносов обернулся ко мне, и тот, кого он назвал Василием, уважительно пробасил:

— Знаю, как не знать! Карпов! Кто не слышал про Карпова! Только на экране ты постарше будешь…

— Бороду сбрил — усмехнулся я.

— Миша, это мой старый приятель, Василий Ксенофонтов. Служили вместе, а потом он военруком в школе стал работать. Вась, а каким ветром сюда?

— А как ты думаешь? — Василий коротко хохотнул — первым делом взялись трясти твоих знакомых. Мол, куда девался Аносов и где он может быть. А я откуда знаю, где ты? Последние годы мы с тобой только на соревнованиях и встречались. Да тут, в тире. Откуда я знаю, где ты можешь быть? А знал бы — так и не сказал бы. Кто они такие, чтобы все им вываливать?

— А вдруг я маньяк? — усмехнулся Аносов.

— Ты не можешь быть маньяком — убежденно сказал Василий — Скорее наоборот — противоманьяком, в это бы я поверил. (мы с Аносовым переглянулись). А я как услышал, что ты ушел из тира, подумал: да какого черта? Что-то я устал от школьной суеты. Вот сейчас — сижу себе, чаи распиваю, а разве там мне дали бы отдохнуть? Задергали!

— А вы что, на пенсии? — спросил я, посмотрев в лицо преемнику Аносова.

— Ага, на пенсии! — хохотнул тот, подмигнув Аносову — Я на самом деле старше, чем кажусь.

— Васе за пятьдесят — кивнул Аносов — да и на пенсию он вышел раньше, чем обычно. Стажа выше крыши, так что…разрешили, в общем.

— Отправили! — хохотнул Ксенофонтов — Больно уж я на язык резкий! Правду-матку в глаза — начальство этого не любит. Кстати — еще причина, почему я из школы ушел. Так надоел этот бардак! Я мимо недостатков пройти не могу, директору и завучу постоянно на мозги капал. А еще — никаких любимчиков. А сами знаете — как там в школе дело обстоит…я ведь еще и физкультуру вел. Параллельно с НВП. В общем — вздохнули с облегчением, когда я ушел. Вот теперь здесь сижу. Хорошо! Зарплата поменьше, но мне хватает. Зато никаких волнений! И стреляй, сколько душеньке угодно!

— Он как и ты — фанат стрельбы — кивнул Аносов — Снайпер!

— Постреляете? — оживился Ксенофонтов — Я спортивный револьвер на днях получил, ну такая классная машинка! Дырочки на мишени оставляет ровненькие, с обрезанными краями, мечта, а не оружие!

— Нет, Вась — с видимым сожалением отказался Аносов — Мы просто так зашли, попрощаться. Уезжаем далеко, вот по местам так сказать боевой славы и бродим.

— Попрощаться, значит… — с непонятной интонацией протянул Василий — Далеко ли едете?

— В Америку — вздохнул Аносов — труба зовет. В поход!

— О как! — почему-то удивился Ксенофонтов — Ну что же…вы там изнутри их подгрызите как следует! Чтобы все у них порушилось! Буржуев проклятых. Ну так достали, так достали!

— Подгрызем — пообещал Аносов, и мы пошли на выход. Ксенофонтов проводил нас до порога тира, мы попрощались, и скоро уже шагали по горячему асфальту, мимо стаек шумливых детей, мимо ларька мороженого, мимо стойки с шипучей газировкой, где выстроилась очередь человек десять. Я хотел предложить выпить по стаканчику, посмотрел на очередь…и ничего не сказал. Неохота стоять!

Потом мы поехали в центр города. В этот раз уже на трамвае. В моем времени этого трамвайного маршрута уже нет, и рельсы закатали под асфальт — освободили проезжую часть для автомобилей. Тут ходят трамваи первого маршрута и пятнадцатого. Первый идет до вокзала, но нам надо в центр, к Крытому рынку. Там кассы Аэрофлота, а нам нужно взять билеты на завтра. Значит, пятнадцатый.

В трамвае людно, ощущение, что весь город куда-то движется. Оно и понятно — скоро первое сентября, сейчас школьные ярмарки, все закупаются учебниками и школьной формой. Люди довольные, веселые, нарядные — что-то не видно, чтобы «кровавая советская власть» их шибко угнетала. А то послушаешь либерастов — вот не знал бы, так бы и поверил — что тут у нас все как в северной Корее — нищета, и все ходят строем. Нет, неуважаемые, это чушь собачья — вокруг довольные, счастливые люди, и нет ни намека на гонения и всяческую такую латату. А что касается нищеты — всякого хватает, есть где-то и нищета. Но я точно знаю, в этом государстве, в это время, умереть с голода не дадут. И если ты работаешь — тебе точно хватит на прожитье. Да, яхту не купишь, и на машину будешь копить годами и десятилетиями (как экономить!), но с голоду точно не умрешь. И что лучше — чтобы все были сыты, или чтобы часть людей жила в бесстыдной роскоши, а остальные еле-еле сводили концы с концами? Мда…истина как всегда посередине. Где именно? Ну…там, в этом самом месте.

Я не сторонник уравниловки, но и так, как у нас было в девяностые годы, которые жена пьяницы-президента назвала святыми…нет, боже упаси! Это для нее они святые — всей семейкой жрали в три горла. А для нас — это лихие девяностые. От слова «Лихо». То есть Зло.

Билеты на самолет купили с трудом, пришлось даже задействовать волшебные «корочки» — генералу КГБ отказать как-то и нехорошо. Отдали нам бронь — последние дни августа, и как оказалось (как будто я не знал), в Саратове отдыхает множество москвичей, которые именно сейчас, в последние дни августа заторопились домой. Уверен, такая же ситуация с билетами на поезда. Впрочем — это не меняется никогда.

После авиакасс пошли обедать в ресторан — уже в «Волгу», он располагается в гостинице с тем же названием. Заказали, потом еще два часа сидели, пили пиво, ели, разговаривали. Я вспоминал свое, Аносов — свое. Хорошо посидели. Вышли из ресторана уже к вечеру. И оттуда поехали в еще одно место, которое я хотел посетить перед тем, как окончательно попрощаться с городом. Следующий раз я приеду сюда в следующем году, в начале июня — чтобы активировать портал и вытащить сюда тех, кто придется с той стороны. Настю, Зину и Мишу. Впрочем — я не знаю, вернутся ли они. Может, решатся остаться в будущем? Если моя теория верна — в моем мире они получат вечное здоровье и молодость. А о чем женщины мечтают больше всего, как не об этом?

Впрочем — и мужчины тоже. Разве плохо — жить вечно? Или хотя бы тысячу лет, как эльфы, например. Первые сто лет ты зарабатываешь деньги. Потом — отдыхаешь. Пока деньги не кончатся. Или пока не надоест. Ты молод, здоров, можешь пробовать новые и новые профессии, учиться, мечтать и не бояться, что тебе ни на что не хватит времени. Человеческая жизнь так коротка!

Кстати, по сравнению с жителями средневековья мы самые настоящие долгожители. Тогда в среднем жили не более тридцати лет. И это не только крестьяне, которые питались чем бог пошлет, а часто просто голодали — нет! Аристократы, даже короли — часто и до тридцати-то не доживали. Болезни, которые для людей будущего и выеденного яйца не стоят — лечатся на-раз — сводили вмогилу и богатых, и бедных, и верующих и атеистов. Если тогда, конечно, эти атеисты существовали. Мы доживаем до восьмидесяти-девяноста лет, и это сейчас не предел. Так что когда-нибудь наступит время, и люди все-таки будут жить тысячу лет…

Все люди. Не только я!

* * *

Я даже задохнулся, судорожно вдохнув воздух. Ностальгия! Смесь запахов пота, толстой кожи ковра и боксерских мешков. А еще — хлорки, которой мыли у входа только сегодня. Мокрая тряпка лежала у порога.

В зале не так уж много народа — человек пятнадцать. То ли время раннее — все еще на службе и на работе (здесь не только менты обитают), то ли наоборот позднее — вечером у тех же ментов самая что ни на есть служба. В прошлый раз здесь было человек тридцать, не меньше. Но все равно — я рад, что пришел. Первый спортзал, в котором я оказался после того, как переместился в этот мир. Можно сказать — родной.

Сейчас ученики отрабатывали приемы в стойке — защита от ножа с последующим «вырублением» противника. Наивные приемы, можно сказать детские. Если человек профессионально владеет ножом — клал он на ваши такие «хитрые» приемчики. Порежет в капусту. Если на тебя вышел профи с ножом — или стреляй в него, не медля ни секунды, или побыстрее убегай. А если нет возможно сделать то, или другое — ищи хорошую дубинку. Вот с дубинкой можно посоревноваться и с профи-ножевиком!

Повторюсь — это если дело касается профессионала. А для маргинала с кухонным ржавым тесаком такие приемчики вполне сойдут. В конце концов — часто ли милиционеры сталкиваются с настоящими профессионалами в ножевом бое? Максимум если какой-нибудь уголовник, заучивший несколько уголовных приемов боя. Да, он опасен, и в отношении него действительны все три пункта правил. Но этот уголовник все равно гораздо менее опасен, чем к примеру я, или Аносов. Мы бы вырезали всю эту толпу крепких парней и даже не запыхались.

Как и в прошлый раз, нас заметили не сразу — вход как раз за спиной тренера, а он расхаживал по залу, показывая ученикам, как правильно держать руку и куда бить ногой зафиксированному противнику. Согласен: захватил руку, зафиксировал как следует, и следующий шаг — выруби противника так, чтобы он не мог встать хотя бы пять минут. А для этого очень даже хорошо подходит футбольный удар носком ноги в подреберье — или ты ему в солнечное сплетение как следует пробьешь, или по печени — и то, и другое выключит его искомое время.

Когда тренер нас заметил, он несколько секунд хмурился, будто пытаясь вспомнить — кто это такой сидит на деревянной скамье. Да не будто — а точно вспоминал, и в конце концов все-таки вспомнил. Будучи не до конца уверенным, сделал несколько шагов в нашу сторону и негромко так, чуть наклонив голову и глядя исподлобья, спросил:

— Михаил? Михаил Карпов?

Я улыбнулся, и встав со скамейки подошел к нему, протянул руку:

— Привет, Виктор!

Виктор Самойлов крепко пожал мне руку, а потом мы с ним обнялись. А разомкнув наши объятия, я представил моего спутника:

— Виктор, знакомься: это Аносов Сергей Викторович, генерал-майор, спецназ ГРУ. Сергей, это Виктор Самойлов, заслуженный тренер СССР, мастер международного класса. Я у него тренировался.

— Скажешь тоже! — смутился тренер — Скорее это ты нас тренировал! Очень приятно, товарищ генерал!

— Это боевой генерал — усмехнулся я — Не какой-то там паркетный шаркун. Так что…

— Ребята, у нас гости! — тренер повернулся к ученикам — Посмотрите, узнаете?

— Карпов! Парни, это же Карпов! — ахнул один из парней, что стоял ближе к нам — Тот самый Карпов!

— А я помню — улыбнулся другой — он нас тренировал. Крутой мужик!

— Что-то не похож на Карпова — пробормотал третий, крепыш в борцовской куртке и трико — Молодой слишком.

— Михаил Семенович, покажешь нам что-нибудь? — улыбнулся тренер — Ну чтобы развеять сомнения у парней? А то говорят — молодой!

Действительно — в тот время, когда я тут занимался, выглядел на все мои пятьдесят лет. Лишний вес, седина, и все такое прочее. Теперь — мне больше двадцати пяти лет не дашь, снова без единого седого волоса, а что касается лишнего веса — вобла воблой, высох, как мумия.

— Ну а что вам показать? — усмехнулся я — честно сказать, даже и не знаю.

— А давайте мы у вас ножик отнимем! — предложил высокий, гибкий парень, стоявший у окна — если отнимем, вы нам какой-нибудь приз дадите.

— Хмм… — тренер укоризненно помотал головой — Петь, ты не чумись, а? Какой приз? Денежный, что ли? Может тебе машину еще подкатить?

Все заржали, но парень не смутился:

— А все равно какой! Предлагаю — по червонцу! Сумею выбить у него нож — с него червонец, не сумею — с меня!

Мы с Аносовым переглянулись, и он усмехнулся. Ну дети, сущие дети! Впрочем — этим парням и лет-то было чуть больше двадцати. Вряд ли хоть кому-нибудь из них стукнул тридцатник. Впрочем, я могу и ошибаться.

Я подумал, подумал, и предложил:

— Парни, мое предложение такое: я сейчас вот на этот подоконник положу пятьсот рублей. Если сумеете сбить меня с ног и отнять нож — заберете эти деньги. Все сразу. Те, кого сбил с ног, убил — выбывают. Оставшиеся сумеют меня победить — все деньги им. И пусть проигравшие плачут. Согласны?

— Согласны! — радостно зашумели парни, а тренер подошел ко мне и тихо шепнул:

— Миш, этот вот Петя — чемпион города по самбо, учти. А вон тот крепыш — мастер спорта по боксу. Так что ты рискуешь. Переодеваться будешь? Куртку дать?

— Куртку не надо — будем биться в условиях приближенных к боевым. Я в своей обычной одежде (на мне были джинсы и джинсовая рубашка), а они в чем есть. Только борцовки мне дай, чтобы не босиком. А то носки скользят по ковру.

Переобулся я через десять минут — пока подобрали борцовки, пока надел. Парни ждали, когда я буду готов. Закончив, вышел в центр ковра, поднял правую руку, привлекая внимание и останавливая шепотки, и сказал:

— Парни, сразу хочу предупредить — возможны травмы, и серьезные. Вплоть до переломов. Про ушибы и фингалы и не говорю. Кто не хочет пострадать — лучше отойти и не участвовать. А если уж встряли в это дело — потом не плачьте. За поединком будут следить двое — ваш тренер, и генерал-майор Аносов, инструктор по боевой подготовке спецназа ГРУ (все с уважением посмотрели на безмятежно ухмыляющегося Аносова). Я буду биться ножом, вы пробуете выбить его у меня из рук, а самого меня — нейтрализовать. Любым способом. Вам разрешено все (тренер укоризненно помотал головой, но я ему подмигнул). Насчет приза я все сказал. Вопросы есть?

— Есть! — снова встрял тот самый чемпион-Петя — А мы что ставим? В случае проигрыша?

— Ничего — улыбнулся ему я — Не хочу вас раздевать.

Парни зашумели, захохотали, и пуще всех Петя. Похоже, что он был полностью уверен в своих силах. Крепкий парень, видно. А я для них не выгляжу громилой — худой, жилистый, а мускулов моих под рубахой-то и не видно. Так что у них есть все основания считать, что наваляют литератору выше крыши.

— Итак, готовимся! — хлопнул в ладоши тренер и кинул мне деревянный нож, отдаленно напоминавший настоящий — рифленая рукоять, гарда, тупой «клинок» длиной сантиметров пятнадцать. Темный от времени, отполированный сотнями и сотнями рук бойцов.

— Начинаем по сигналу! — тренер встал у края ковра — Все готовы? Поехали!

И он хлопнул в ладоши. И я рванулся вперед со всей возможной быстротой — вот только что стоял на месте, обманчиво расслабленный и вялый, и тут же несусь вперед, как атакующий кабан!

Сходу срубаю двоих — одного пинком в живот, другого бью ножом в бок — его аж закорючило. Тренер и Аносов сразу выдернули этих двоих из толчеи, и не занимаясь медпомощью встали у ковра, следя за происходящим. А я продолжал проноситься сквозь толпу, и с каждой моей пробежкой падали два-три человека. Я бил ногами, наносил удары кулаками и ножом, уворачивался от плюх, которые летели мне в ответку, пропуская удары в сантиметрах и даже миллиметрах от своего многострадального организма.

Как там Дюма писал про Дартаньяна? «Он дрался, как разъяренный тигр, носясь вокруг своего противника, двадцать раз меняя тактику и местоположение. Жюссак был, по тогдашнему выражению, «мастер клинка», и притом многоопытный. Тем не менее он с величайшим трудом оборонялся против своего гибкого и ловкого противника, который, ежеминутно» пренебрегая общепринятыми правилами, нападал одновременно со всех сторон, в то же время парируя удары, как человек, тщательно оберегающий свою кожу».

Ну вот это точно про меня. Это я носился по ковру, как волк среди толпы шакалов, и разил, разил, разил!

Через несколько минут на ногах остались только трое — Петя-боксер, крепыш-самбист, и один нерусский, узкоглазый парень который изображал что-то вроде карате, или наподобие того. По крайней мере, ногами он махал на удивление шустро.

Почему остались стоять эти трое? Да потому, что все время пока я долбил их товарищей, эти три кадра стояли поодаль, не вмешиваясь в схватку и будто ожидая, когда же я перебью всех остальных. Может показаться, что эта тактика была неверной, и даже глупой — как говорится скопом и батьку легче лупить. Но это только на первый взгляд. На самом деле все остальные только мешали — в толкотне хорошо ножом исподтишка пырять. А чтобы как следует подраться — нужен простор.

Когда тренер и Аносов оттащили последнюю пару бойцов (один был без сознания после того, как я ему засветил пяткой в печень), эта троица взяла меня в кольцо и парни приняли боевые стойки. Да, нерусский (он единственный из троих пытался меня достать, когда я пробегал мимо) изобразил что-то вроде боевой стойки карате. Кстати — запросто может быть, тот же Самурай родом с Дальнего востока, вот и этот похож то ли на корейца, то ли на китайца. Мог и научиться восточным единоборствам.

Он первый и начал — с боевым кличем «кий-а!» — прыгнул на меня, целясь пяткой в голову. Прыгучий парень, но не очень умный. Дилетант, в общем. Сто раз всем говорил, что прыжки и ногодрыжество хороши с лохами, и для кино. Профи срежет вас просто влет. И я срезал. Просто поймал его на лету и «насадил» на клинок ножа. Синячина будет у парня с суповую тарелку.

Боксер меня тоже не удивил — больное место боксеров, это ноги, это часть тела ниже пояса. Если суметь добраться до вышеперечисленного — защититься они никак не смогут. Вбито в мозг — ниже пояса не бить! А я бью. И бью именно ниже пояса. Например — в пах. Почему бы и нет? Такое славный, радикальный способ вывести противника из строя! Тюк! И вот он уже загибается, согнувшись в позе эмбриона. Тюк! И вот мой нож бьет его в шею. Труп! И не надо вопить, что нечестно, что так не делают — это война! Это реальный бой! И тут делают все, что угодно.

А с последним оставшимся я уже поиграл. «Изрезал» его вдоль и поперек — чертил по груди, по лицу, по глазам и ушам. В реальном бою он бы сейчас истекал кровью, просто фонтанировал бы ей. Парень пытался ставить блоки, пытался захватывать руку — я даже позволил ему это сделать. И тут же освободился, черкнув ножом по запястью. С ножом в рукопашной я непобедим. Вот если бы у него была саперная лопатка, или копье, или меч…хе хе…да и то — еще посмотрим, кто кого.

В конце концов я его завалил, и стоя над «трупом» прочитал небольшую лекцию на тему, как надо правильно валить таких, как я. И пожелал операм учиться получше стрелять. Ибо другого варианта у них нет…

Меня всегда раздражали киношные опера, которые не посещая спортзалов, не тренируясь — побеждают любого противника, который встанет у них на дороге. И это притом, что многие из преступников практически профессиональные спортсмены. А чтобы понять, что такое профессиональный спортсмен, надо тому же сценаристу, или режиссеру, или продюсеру попробовать поучаствовать в поединке с самбистом уровня хотя бы кандидата в мастера спорта, или с боксером того же уровня. Через несколько секунд они будут лежать — если этого пожелает мастер. Люди просто не представляют, что такое мастер единоборств! Кстати, среди этих оперов как минимум человек пять таких мастеров.

Как я их победил? Да все просто. Они мастера, а я…я убийца. Да, я тренированный убийца, которого натаскивали так, как не снилось этим парням. И мог не валить их, лишив подвижности — просто убить на месте. И кстати сказать, убить для меня легче, чем лишить сознания. Почему? Потому что я боевой мастер. Все мои навыки заточены именно на убийство.

А еще — убить человека легче, чем нанести ему удар с ровно отмеренной силой и просто лишить его сознания. Когда я участвую в таких «бугуртах», очень боюсь потерять контроль и ударить так, как меня учили — насмерть. Ну вот, например — уронил парня ударом в горло. Во-первых, мог ударить так, что разобью гортань.

Во-вторых, когда он задохнувшись упал, что я должен сделать? Ударить пяткой ему в висок и проломить череп. Тогда он не достанет пистолет и не выстрелит мне в спину.

И так во всем, что касается единоборств. Для меня нет спортивных единоборств. Я не могу останавливать руку в сантиметре от головы, имитируя удар, как это делается во многих секциях единоборств. Я обязательно ударю. И тогда — что получится, то и получится.

Приведя в чувство всех побитых (слава богу, никого не покалечил, и ничего им не сломал), мы потом еще часа полтора или два сидели у тренера в закутке, гордо именуемом «тренерской». Разговаривали обо всем на свете. Тренер спрашивал, мы отвечали — что могли отвечали, само собой — без особых подробностей. Все видели Шелепина и Семичастного по телевизору, все видели рядом с ними меня и американского президента, так что вопросов было выше крыши. В общем — пили чай, болтали, а когда настало время уходить — очень тепло попрощались. Хороший человек Виктор, советский человек. И очень хочется, чтобы он так и остался советским человеком. Люди его возраста в начале девяностых, когда совершился развал государства, в первую очередь попали под каток наступающего агрессивного капитализма. Нищета, безнадега…никакого выхода. Спортсмены продавали свои медали и спивались. Или уходили в криминал, тренируя всевозможные «бригады», иногда становясь самыми настоящими «крестными отцами». Я не хочу такой судьбы Виктору, и надеюсь — сделал все, чтобы этого не случилось.

А наутро мы вылетели в Москву. АН-24 завывал как бомбардировщик, заглушая голоса, да и разговаривать не хотелось. Я вспоминал прошедшую поездку, и почему-то в душе у меня было пустынно, как в казахской степи. Ну вот посмотрел я на мать, на деда, даже на себя самого — шпингалета. И что? Легче мне стало? Что я вообще хотел получить от этой встречи? Ждал, что мама кинется мне в объятия — «Сынок!»?!

Глупо, точно. А почему-то все-таки досадно. Не моя это мама, а того, маленького Мишки, у которого наверное теперь будет совсем другая судьба. Никакого тебе Афгана, никаких чеченских войн. Кем он вырастет? Чем будет заниматься? Я не знаю. Надеюсь, все у него будет хорошо. А я попробую ему помочь. Стану следить за его жизнью и помогать — деньгами, связями — чем смогу. А там уж — что получится, то и получится.

А МОЮ маму я никогда больше не увижу. Кроме как на фотографии. Или на овале памятника. И от этого мне очень и очень горько.

* * *

— Ну как тебе тут? — Лена довольно улыбнулась, и сделала фото. Настя вздохнула, и недовольно помотала головой:

— Честно тебе сказать?

— Честно! — еще шире расплылась в улыбке Лена.

— Грязно, и слишком много черных — пожала плечами Настя.

— Ты нацистка! — хихикнула Лена — Ты не любишь черных!

— Я не люблю черных? — деланно удивилась Настя, и тут же заключила — Я не люблю расизм и негров. А если серьезно…да, я не люблю черных. От них постоянно исходит опасность. А моя работа — тебя от этой опасности оградить. Ты же таскаешься по таким местам, где тебя легко могут прихватить! И мне придется сильно постараться, чтобы тебя отбить. А мне это надо?

— То есть ты готова только лишь сидеть на месте, толстеть, наедать задницу и ничего не делать за свою зарплату? — горестно подытожила Лена.

— Да, именно так! — довольно кивнула Настя — Наедать задницу и ничего не делать. За мою — между прочим, и не такую уж великую! — зарплату.

— Триста тысяч в месяц — невеликая? — возмутилась Лена — Да еще и премии, обеспечение одеждой, обувью, питанием и проживанием! И не стыдно?!

— Не-а — ухмыльнулась Настя — Вот совершенно не стыдно! Ты меня втравишь…как там у вас в тусовке это называется? А! В блудняк. И мне прострелят башку. Или чего хуже — толстую задницу, наеденную на ваших буржуйских харчах, и не понадобится мне эта зарплата. Так что давай-ка отсюда валить — вон, уже к нам подтягивается «черный брат».

Она заговорила по-французски, обращаясь к черному как ночь молодому чернокожему с со связкой «золотых» колец на проволоке:

— Чего тебе надо?

— Эй…сестренки! Купите кольца! Золотые! Точно, стопроцентно золотые! Дешево! Всего по двести ойро отдам!

— Пошел в жопу — ласково ответила Настя, и подхватила руку недоумевающей Лены, которая по-французски не в зуб ногой.

— Ты чо, сука, как со мной разговариваешь, белая сука?! — негр вихлялся и махал руками еще энергичнее чем в самом начале разговора, а еще — вопил так, что наверное его было слышно на самой верхушке Эйфелевой башни, у подножия которой они с Леной сейчас бродили. Через несколько секунд стало совершенно ясно — чего он так раскричался. Будто из воздуха материализовались еще трое чернокожих — толстогубых, будто вымазанных ваксой. Они лоснились и блестели, как начищенные сапоги, и пахло от них мускусом, чем-то звериным. Говорят, что это животное начало в чернокожих стало нравится некоторым рафинированным европейским дамочкам, считающим, что чернокожие парни априори неутомимые любовники. Дамочек возбуждает и этот звериный запах, и грубость любовников, и мысль о том, что те, такие правильные, такие добропорядочные вдруг окунаются в самую что ни на есть помойку, отдаваясь «полулюдям», «полузверям». И наслаждаются своим падением, прикосновением к запретному плоду.

Настя никогда не была такой женщиной, более того, после работы нелегалкой за рубежом она испытывала стойкую неприязнь к чернокожим, хотя никогда бы этого не высказала прилюдно. И это притом, что ее воспитали в духе интернационализма, воспитали на книжках вроде «Хижины дяди Тома» и про негритенка Максимку! Но жизнь показала, что все очень даже непросто. И что этим вот толстогубым парням доверять нужно в последнюю очередь. Уж очень они не любят белых. И вообще — никого не любят кроме себя, таких красивых, сильных, крутых — пока не надавали по заднице. Расизм? Наверное, да. Но вот посмотришь на этих парней, которые вьются вокруг Эйфелевой башни и пытаются что-то впарить туристам, а при возможности — их еще ограбить, избить — и сразу делаешься немного расистом.

Настя оглянулась в поисках копа, но как это всегда бывает в любой стране мира — коп, который вроде как мелькал где-то на горизонте, испарился, будто его и не было. Ни один полицейский мира не в восторге от того, что ему придется влипнуть в разборку каких-то там прохожих. А если к этому добавить правило, по которому черный всегда прав, что бы не произошло, то положение того же копа становится еще на порядок отвратительнее Он должен поддерживать порядок, но одновременно никак не ущемить права черных делать то, что они хотят. Стоит огреть такую вот мразь дубинкой — за дело огреть — и тут же тебе вчинят иск на сотни тысяч ойро за то, что ты обидел несчастного черного парня. А то, что этот парень мошенник, вор и грабитель — никого по большому счету не интересует.

— Пойдем, Лена! — Настя ускорила шаг, и Лена покорно потащилась за ней — как вагончик за паровозом. Увы, спокойно уйти им не дали. Один из черных — огромный толстый парень ростом под два метра умудрился уцепиться за руку Лены, и теперь служил самым что ни на есть натуральным якорем.

Второй, тот самый, с кольцами — схватился за рукав куртки Насти и начал быстро, брызгая слюнями втирать что-то про то, что обе белые суки по жизни должны им, любимому богами черному народу, а потому пускай вытряхивают карманы с целью компенсации черному братству за утерянную в процессе рабства невинность и надежду на лучшее.

Настя ничего вытряхивать не стала. Резкий, короткий, невидный удар в печень заставил губошлепа согнуться, а потом он упал и замер на плитах мостовой в позе эмбриона. Толстяк, схвативший Лену успел только вытаращить глаза. Но следом упал и он — после жестокого пинка в пах и коленом в переносицу.

— Бежим! — Настя схватила оцепеневшую Лену за руку и они помчались прочь, подгоняемые свистками полицейских. Интересно было то, что когда Настю и Лену остановили и едва не избили — ни одного полицейского рядом не было. Стоило завалить двух гадов — тут как тут, появились, будто из-под земли!

Подлые твари. Толерантные! Девчонок, которые сумели себя защитить — в кутузку. А черных, устроивших вымогаловку прямо под Эйфелевой башней — пальцем никто не трогает. Жалкая нация! Гнилая! То-то они Гитлеру сдались просто-таки с радостными криками.

Они бежали что есть сил минут пять, углубляясь в центр Парижа. Свистки позади них уже затихли, но девушки бежали и бежали, пока Лена, тяжело, со свистом дыша, не сообщила Насте, сгибаясь в три погибели:

— Меня щас вырвет! Я больше не могу!

Настя кивнула, и остановилась рядом, оглядываясь по сторонам. В принципе они уже хорошо отбежали, можно сказать — запутали следы. Но…береженого бог бережет, а не береженого — конвой стережет, как любил говорить Карпов. Хмм…любил? Он и сейчас любит. Только там, далеко, в другом мире.

— Нужно уходить — потребовала Настя, у которой просто-таки звенел в голове красный сигнал опасности — Давай, потихоньку! Не можешь идти — я тебя понесу.

— Сама! — Лена сделала еще несколько глубоких вдохов и заковыляла дальше — Вот что значит забросить фитнес!

— А я тебе говорила — хмыкнула Настя, принюхиваясь и оглядываясь по сторонам. Пахло дымом, и ей показалось, что откуда-то доносятся крики. Минут через пятнадцать она поняла — откуда идут эти крики, ранее почти полностью терявшиеся между старыми домами. Сделав очередной поворот за дом на перекрестке, они буквально напоролись на колонну людей, одетых в желтые жилеты. Те вопили что-то неразборчивое, вроде как кляли правительство и лично Макрона. На плакате одного из парней — «Макрон уходи!» У другого — «Маню пошел вон!» и все в таком духе. Где-то завывали сирены, люди вопили, радостно хохотали, свистели, завывали — шла нормальная повседневная жизнь Парижа.

Настя с тоской вздохнула — вот же занес черт в эту Францию! Да прямиком в гребаный Париж! В ее времени, в ее мире, Париж был благовоспитанным чистым городом, где если и встретишь чернокожего человека, так одного из многих сотен прохожих. А сейчас…такое ощущение, что Париж стал африканским городом. И само отвратительное — эти африканцы чувствуют себя хозяевами, и как следствие — не собираются отвечать за свои преступления. Перед кем отвечать? Перед этими ничтожествами? Белыми рабами?

Как изменилась жизнь за пятьдесят лет! Как ЛЮДИ изменились за пятьдесят лет! Что с ними сталось?! При президенте Де Голле, и даже при Помпиду — такого никогда бы не случилось. За пятьдесят лет Европа абсолютно деградировала — Настя читала информацию со всего света, и знала, что такое как в Париже происходит во всех европейских странах. Кроме некоторых. Например, та же Чехия плевала на указания Евросоюза в плане приема мигрантов, и закрыла для них границу. Чешский президент заявил, что мигранты несут угрозу европейской культуре, и был в этом совершенно прав — стоит только посмотреть на ту же Францию, или Германию, утонувших в мутной волне мигрантского криминала.

Вот надо же было Ленке взять, и потребовать, чтобы их отправили в Париж! Какого хрена тут делать?! Среди толп очумелых злобных негритосов?!

После того, как Настя поубивала негодяев, охотившихся за Леной, встал вопрос: куда-то надо свалить! И подальше, чтобы все утихло, и Лена не мелькала на глазах. На всякий случай. Вдруг исчезновение толпы молодняка свяжут с ней и попробуют выбить информацию из нее, и само собой — из Насти. Трупы ликвидировали, машины спрятали — деньги животворящие и не то делают. Разобрать машины на запчасти и отправить запчасти в дальние регионы — это достаточно несложно, хотя и технически трудоемко. Главное — уничтожить номерные детали, чтобы и следа от них не осталось. Ну а трупы…в кислоту, и…не было никаких трупов. Много трупов? Так и кислоты в мире немало. После серной кислоты не остается ничего, кроме мерзкой вонючей слизи. Настя это знала. Она и руководила процессов уничтожения улик, следя за тем, чтобы не осталось ничего, указывающего на нее и на Лену. Ее учили таким вещам в Академии, как ее называли в ГРУ. Ее там много чему научили. В том числе — скрывать улики.

Трупы и суток не пролежали, и уже превратились в слизь, которую потом вылили на землю в заброшенном каменном карьере по дороге в Татищево. С машинами было сложнее, но и они через сутки уже были разбросаны по кускам, а номера на раме и в других местах выжжены дуговой сваркой.

А на третьи сутки они с Леной уже летели в Париж, оставив разбираться с возможными проблемами многоумного отца Лены. Настя вообще-то предлагала отсидеться в Греции, где-нибудь на Корфу, но Лена начала вопить, что желает в Париж — вот и оказались они сейчас возле толпы оголтелых желтых жилетов. У Лены был загранпаспорт с открытой шенгенской визой, Насте его тоже «сделали» и открыли визу — буквально за два дня. Деньги — это деньги. За деньги сейчас можно купить все — даже здоровье. Вон, миллиардер, девять сердец одно за другим умудрился себе пересадить. Одно откажет — ему другое вшивают. Только плати! Правда ему это все равно не помогло…смерть если возьмется — все равно свою добычу достанет.

Купили путевку на двоих, и в первый же день в Париже отправились гулять по городу. А куда идет турист в Париже в первую очередь? Где он может сделать самые дурацкие и тупые фотки? Конечно же на Марсовом поле! Святое дело — изобразить, что ты держишь на ладони Эйфелеву башню. А потом сразу же эту тупую фотку заинстаграммить под восхищенные лайки своих подружек-завистниц.

Глупость, конечно, отправляться во Францию в период пандемии, да еще и во время парижских бунтов — то желтые жилеты шастают, желая искоренить из власти любителя бабулек и молодых негров, то ковид-диссиденты протестуют против масок и пандемии, будто если они сейчас пройдутся по городу в гордом шествии, пандемия рассосется и люди не будут умирать от ковида. Тупо, но понятно — в основном молодые, они-то точно не умрут от вируса, а им хочется веселиться и бродить везде без всяких ограничений.

Мда…хорошо что у Лены и Насти имелись свежие справки на отсутствие вируса, иначе бы их точно не пустили во Францию. А может и плохо, что были — вот не пустили бы, и не оказались они в этом «бурливом горниле».

Но что поделаешь с упертой девкой? Захотела, и получила! Любимая доченька… И плевать, что здесь можно огрести по кумполу полицейской дубинкой, или булыжником, вывороченным из мостовой — это тебе не «Мордор»…

— Вот они! — Настя услышала это позади себя (на французском кричали, между прочим — неужели свой язык забыли?!), и с досадой увидела, как к ней бегут человек десять чернокожих парней разной комплекции, но единого стремления нарушить целостность кожных покровов двух наглых туристок. И не только кожных покровов, но и внутренних органов — так как у нескольких в руках поблескивали очень неприятные на вид ножи. Тут и вспомнишь из старого черно-белого фильма комедии-ужастика: «Он вынул из кармана небольшой, отвратительного вида пистолет».

У этих ублюдков ножи были отвратительного вида, но вовсе даже не маленькие. У двоих вообще что-то вроде здоровенных тесаков-мачете. Остальные поменьше, но если воткнуть в живот — вылезет из спины.

Голова работала четко и ясно — против толпы с ножами шансов никаких. Вообще — не малейших. Уложит двоих-троих, остальные на куски порежут. А кроме того — Лену не убережешь. Что делать?

Настя схватила Лену за руку и бросилась в толпу демонстрантов, истошно крича и показывая пальцем на бегущих следом негодяев:

— Помогите! Французы, помогите! Черные насилуют! Убивают! Черные напали! У них ножи! Помогите! Бей черных! Бей!

Кто-то отшатнулся, увидев вооруженных чернокожих, кто-то опасливо отбежал в сторону, но большинство мужчин в колонне желтых жилетов начали вопить, завывать, и в черных полетели камни и арматурины. Здоровенный булыжник врезался в лицо толстого, того самого, которого вырубила Настя. Упал длинный вихлястый парень с тесаком — его ударили обрезком трубы. Третьему на шею сзади бросился небольшой, крепкий парень в ветровке с надписью: «Долой Макрона!», и чернокожий упал, не выдержав неожиданной атаки с тылу. Колонна закипела, к месту избиения стягивались еще желтые жилеты — черных топтали, размазывали их по мостовой. Крики: «Бей мигрантов! Бей! Они насилуют наших женщин! Долой Макрона с его черными! Бей черных!» — неслись уже отовсюду. Случайно проходившие мимо черные парни были пойманы и забиты до полусмерти. Досталось и женщинам — одна чернокожая толстуха со своей такой же габаритной подругой, не в добрый час оказавшаяся рядом с колонной протестующих — обе получили сотрясение мозга и сильные ушибы ягодичной области. Проще говоря — их задницы превратили в сплошной синяк. «Жилеты» сбили их с ног и радостно хохоча, пороли всем, что попалось под руку, приговаривая: «Нажрали задницы на французских багетах!». Отпустили их только тогда, когда те потеряли сознание и замерли на тротуаре здоровенными кучами мусора. Неинтересно лупить толстые задницы, когда их хозяйки не визжат и не просят отпустить.

Казалось, к стогу сена, облитому бензином, поднесли горящую спичку. Все, что таилось, все, что сдерживалось в душах французов — вылетело наружу с яростным кличем: «Бей черных!». Куда только девалась хваленая европейская толерантность! Зря Макрон обнимался с голыми чернокожими юношами. Аукнулось это и ему, и всем чернокожим, которые попались на пути колонны. Были избиты не только бандиты, гнавшиеся за Настей — как потом раскопали ушлые журналисты, в этот день погибли тринадцать чернокожих мужчин и две чернокожие женщины. Травмы с различной степенью тяжести получили около ста пятидесяти чернокожих, и это приблизительные данные, так как многие избитые протестующими не обращались за помощью в официальные медицинские учреждения. Газеты потом назвали это событие позором, полной деградацией толерантности, а еще — провалом политики Макрона.

И никто не смог сказать — кто первый крикнул: «Бей черных!»

Среди погибших оказались пятеро чернокожих из той компании, что гналась за Настей и Леной. Но они этого уже не узнали. Пробившись через толпу «жилетов», бросились в гостиницу, собрали вещи и скоро уже ехали в аэропорт. А еще чуть позже — сидели в удобных креслах бизнес-класса самолета, летевшего на Корфу, и пили белое вино, наслаждаясь покоем и безопасностью.

Денег на карте Лены хватало на все ее причуды, так что за будущее она не беспокоилась. И кстати сказать — признала, что ее идея посетить Париж была в корне ошибочной. Слава богу — у них шенгенская виза, и слава богу, что Греция ослабила карантин. Теперь путешественников в нее пускают. Сейчас там не жарко, но очень тепло, и море еще не успело остыть. И…никаких тебе черных бандитов и патриотичных «жилетов». Только хитромудрые греки, вкусная еда и ласковое солнце. Уж месяц-то они там точно пересидят! А потом видно будет. Может вообще на Кубу слетают. На солнце поджариться. Деньги есть, идеи есть — кто их остановит? Если только чертова пандемия…

Глава 8

Корфу, Корфу…любовь моя! — так говорил Карпов, когда вспоминал, как однажды с женой, дочкой и зятем ездили на этот благословенный остров. Это он так говорил, чуть не с придыханием — вроде в шутку, но на самом деле было видно, что вспоминать ему очень приятно. С его же слов — возили его с женой дочка с зятем. Зять компьютерщик, хорошо зарабатывал, вот они и потащили Карпова с собой, зная, что и Михаил, и Надя всегда мечтали побывать на Корфу — после того, как начитались Джеральда Даррелла. Это была их любимая книга. Вернее — их любимые книги, все книги Даррелла. И вот теперь Насте предстояло проверить — все ли так славно на этом самом острове.

В полете немного выпили. Красное и белое вино давали по выбору, и вино оказалось так себе. Дешевка. Кормили какой-то малосъедобной дрянью. Это вам не советский самолет, где в завтраке красная и черная икра. Аэробус тоже не понравился. Сравнения с ИЛ-62 никакого. За те два часа, что они летели до Корфу, Настя откровенно измучилась. Длинные ноги — это хорошо, но только если ты умещаешься между рядами сидений. В противном случае приходится корчиться, изображая из себя человеческий зародыш. Так что к тому моменту, когда пассажирам предложили покинуть салон самолета, Настя была весьма раздражена, раздосадована, и…ей уже ничего не хотелось. Ни моря, ни красивых пейзажей, ни вкусной еды. Только бы плюхнуться на какой-никакой диван и вытянуть ноги, положив их на мягкий валик поручней. Почему на валик? Да потому что она редко когда помещалась на диване, с ее-то выдающимся ростом. Ноги торчали с дивана чуть ли не на полметра.

Насте стоило большого труда избавиться от сутулости — при высоком росте девушка волей-неволей старается как-то…спрятаться, что ли. Все инстинкты просто вопят: «Скройся! Сделайся ниже! Прижмись к земле!» — и она прижималась. Сгибалась, сутулилась, боялась выпятить грудь (к слову сказать — очень даже немаленькую, но выглядевшую на ее торсе первым размером). И только в Академии ее отучили изображать из себя «сиротку», которая всех и всего боится. Надо будет — изобразит — в гриме, в специально подобранной одежде. А в своем нормальном облике она будет ходить от бедра, и выглядеть так, чтобы у мужчин возникала непроизвольная эрекция, а женщины ее подсознательно ненавидели. Настю учили правильно ходить, в том числе и для того, чтобы завлекать мужчин. Нет, именно для того — чтобы завлекать мужчин — если понадобится. Ее амплуа — роковая красотка. Это потом, после ранения, после тех тягот, что Настя перенесла, она стала серой мышкой. Серой хромой мышкой, одна нога которой короче, чем другая. Мышкой, на теле которой виднелись звездчатые следы пулевых ранений, а на лодыжке левой ноги — уродливые шрамы. Да и вообще левая нога была в икре тоньше, чем правая. Пулей или осколком вырвало большой кусок мяса, а взять это мясо организму в общем-то было и неоткуда. Так что…увы.

Настя не стеснялась своих ранений, но прекрасно понимала, что конкурировать с красотками, тело которых безупречно она уже не сможет. И медовую ловушку никому тоже не устроит. Потому ее и списали из группы активных агентов, «передав на баланс» Михаилу Карпову. Считай — в нестроевики. Ну не на склад же ей идти! Или в кадры. Впрочем — эти должности ей точно не «грозили». Там свои сидят, и на такие места так просто не устроишься. Синекура!

Так вот теперь, в чужом ей мире Настя стала другой. Ее раны затянулись! Она не хромает, и нога стала длиннее! От шрамов остались только воспоминания. Чистая, гладкая кожа, белая, как из мрамора, крепкая грудь стала меньше и перестала отвисать (27 лет — это не 15!), Бриджит Нильсен, да и только. Так ее Карпов называл. И кстати сказать, Настя посмотрела — а ведь точно. Она! По крайней мере — фигура похожа.

Кстати, Настя еще выросла! Перед самым отъездом прошли медосмотр, оказалось — у нее не 186 см роста, а 190! Как так вышло — она не понимала. Ну ладно — можно списать на распрямившиеся, ранее сжатые позвонки, на прямую осанку, испорченную в детстве, но сразу на четыре сантиметра?!

Впрочем, Настя этим обстоятельством особенно не заморачивалась. Она наслаждалась. Ей все нравилось! Новый мир, новая жизнь, здоровье, когда твоя нога не ноет и ее не дергает в сырую погоду, красота — объективно, Настя гораздо красивее той же Нильсен. Если только сравнивать с совсем молодой Нильсен, той, что еще не утеряла пухлость губ и свежесть лица? Присутствовало в Насте нечто славянское, что отличает славянских моделей на подиуме. Они не просто красивые, они…милые. Да, именно милые! Опять же — это слова Карпова, которого Настя вспоминает как Екклезиаст царя Соломона. Как говорил Карпов — красота, она ведь разная. Есть хищная, к которой и подступиться трудно, вернее — не хочется. Ожидаешь, что эта красотка тебя высмеет, оскорбит, и задрав нос удалится, гордясь своей непреходящей стервозностью. А есть красота женщин милая, когда рядом с этой женщиной уютно, светло, и хочется к ней возвращаться и возвращаться. Так вот славянская красота именно милая, и потому так ценятся наши славянские супермодели.

Как ни покопайся в родословной какой-нибудь светлокожей модели — так сразу обнаружишь там славянские корни. Вон, одна из славянских моделей даже умудрилась стать женой Президента США. И немудрено! Славянские жены ценятся — за умение сопереживать мужу, за красоту, за то, что они настоящие женщины, а не эти высеры феминизма, пишущие на отвислых сиськах и животах лозунги против узурпаторов-мужчин и грязные ругательства.

* * *

Георгиус натирал свой глазастый «мерседес», стоя спиной к аэропорту, когда вдруг на стоянке возле него затихли разговоры. Перестали спорить Василий и Галик — Василий доказывал, что через сперму вирус не передается, Галик утверждал, что еще как передается, наравне с другими, смешными болезнями. Они едва не дошли до драки — делать все равно было нечего, пассажиров мало, так хоть поспорить.

Затихли Кирилл и Спиро — они вспоминали какую-то вечеринку и хвастались своими успехами на любовном поприще. Оба врали, и все это знали — но почему не похвастаться, если нечего делать? Восемь раз за ночь? Хорошо, если они разок удосужатся, а то и того не будет. Да и девки на них не клюют — животы, сиськи, как у бабы, и все бы ничего, бабам не то нужно, им туго набитый бумажник подавай, тогда они перестают видеть твою дряблую, не первой свежести плоть, но…с этим были проблемы. Пандемия сильно ударила по кошельку. Все надеялись, что ограничения, которые только что отменили на Корфу, помогут острову вздохнуть широкой грудью. Но пока что денег катастрофически не хватало. Бензин дорог, машину содержать дорого — а ведь еще и жить надо на что-то! Жена требует новой одежды, дочку тоже обувать-одевать, и поесть надо, и немного выпить — как жить дальше?!

Георгиус оглянулся и тоже замер, не в силах что-то сказать. К стоянке шли две девушки, таща за собой обычные чемоданы на колесиках. Одна красивая, стройная, черненькая, похожая на гречанку, но не дотягивающаяся до нее размерами. Все гречанки полнотелые, крутобедрые, есть по чему похлопать и за что подержаться. Эта же — пигалица, как из какого-нибудь американского сериала. Короткие шортики, топик, золотая цепочка с крестиком, смазливая мордашка. Типичная американка, либо еврейка. Что впрочем часто одно и то же.

А вот вторая…вторая — это было нечто! Во-первых, она возвышалась над своей спутницей минимум на голову. Во-вторых, она была блондинкой, что для гречанок просто невозможно! Чтобы найти в Греции натуральную блондинку — это надо обойти весь остров, и натуральной будет только какая-нибудь скандинавка, либо шведка. И то…не факт, что натуральная. У этой были почти белые волосы при короткой прическе, и ноги…ноги — просто отпад! Невозможные ноги!

Девушка тоже была одета в шорты, только вместо топика на нее была надета блуза. Белые шорты, белая блуза, и легкие белые туфельки-босоножки с высокой шнуровкой и на низком каблуке. И первое, что подумал Георгиус: «Господи Вседержитель, а что будет если она наденет туфли на высоком каблуке?! Да она высотой с Эйфелеву башню!»

И он как-то сразу почувствовал груз своих пятидесяти лет — животик, свисающий за ремень, складки с боков, небольшой рост и волосатые короткие руки. Да, не герой-любовник! Но что поделаешь? Не все же рождаются красивыми, под стать такой королевне. Сейчас пойдет к кому-нибудь из парней, у них и машины поновее, и фигуры постройнее. Что ей какой-то толстенький мужичонка?

Но девушки проследовали прямиком к нему, не обращая внимания на толпу замерших в благоговении соратников. И похоже что старшей в этой парочке была прекрасная великанша. Подойдя, она приятным, глубоким голосом спросила по-английски:

— Машина свободна? Нам нужно доехать в Палеокастрицу, до отеля Акротири Бич. Сколько это будет стоить?

Слова замерли в горле Георгиуса и он несколько секунд ничего не мог сказать — ну вот замкнуло его, да и все тут! Примерно так, как если бы перед ним вдруг опустился ангел Господень и что-то попытался у него узнать. И очнулся он только после того, как его коварные соратники начали наперебой предлагать:

— Вот машина есть свободная, девушка! Вот! Пойдем к нам! Быстро довезу! Расскажу обо всем, что увидим!

Но девушка только нахмурила брови и повторила свой вопрос, прежде осведомившись:

— Ты понимаешь по-английски? Может по-немецки? Или на французском?

И два последних вопроса она задала на тех языках, о которых спрашивала. Георгиус знал и немецкий (хуже), и французский (получше), и даже итальянский и португальский — двадцать лет в такси, и не тому научишься! — но ему понадобилось время на то, чтобы откашляться и ответить все-таки по-английски, который он как и большинство греков знал в совершенстве:

— Госпожа, я понимаю. Будет стоит пятьдесят евро! Только для вас!

Белокурая усмехнулась, и ее лицо стало таким милым-милым, таким красивым, что снова перехватило дух — он бы пал у ее ног! Он бы целовал ее прекрасные, не тронутые загаром мраморные колени! Он бы вылизал ее с ног до головы и целовал бы ее следы на дороге! Но увы…он, такой, ей совсем даже не нужен. Как мужчина не нужен. И все, что Георгиус может сделать — это довезти ее дешевле, чем остальные. Просто потому, что ему захотелось везти этого ангела. Вообще-то из аэропорта в Палеокастрицу они возят за восемьдесят ойро. Но он не смог назвать эту цифру.

Белокурая кивнула и подала Георгиусу чемодан — видимо пустой, потому что держала она его над асфальтом легко, как перышко, даже не изменившись лицом. Георгиус с застывшей на лице улыбкой протянул руку, взялся за рукоять чемодана, и…белокурая отпустила.

Георгиуса рвануло к земле с такой силой, что он потерял равновесие и упал! Вернее — упал бы, но белокурая каким-то чудом успела схватить его за ремень и теперь он, восьмидесятикилограммовый мужчина висел у нее в руках под углом к земле, держась за тот самый проклятый чемодан, оказавшийся невероятно тяжелым! Блондинка только лишь пошире расставила свои стройные мускулистые ноги, на которых явственно обозначились мышцы, почти не видимые в состоянии покоя. И все вокруг снова замерли — теперь с отвисшими до груди челюстями. У Спиро даже сигарета вывалилась изо рта, и лежала теперь на асфальте, испуская из себя тонкую, пахнущую конфетами струйку дыма (Спиро всегда предпочитал слишком ароматные, даже женские сигареты).

— Не ушибся? — блондинка поставила мужчину на место, заботливо поправила на Георгиусе рубаху, одернула ремень — Осторожнее надо быть. Не спотыкайся!

Георгиус двигаясь медленно, как робот из старого фантастического фильма открыл багажник автомобиля, с усилием, двумя руками погрузил туда чемодан блондинки, потом чернявой девушки, улыбавшейся уголками рта, и скоро мерседес уже выруливал со стоянки, сопровождаемый завистливыми взглядами таксистов. Ехать было недалеко — шестнадцать километров, и все эти километры Георгиус молчал, исподтишка разглядыая в зеркале заднего вида прекрасный лик блондинки. Впервые за все годы он до слез пожалел, что не уродился высоким, красивым и длинноногим. А еще — ему было горько за то, что кому-то достаются сокровища, а кому-то…

* * *

— Ха ха ха! — Лена бросилась спиной на кровать, раскинув руки и ноги — Настя, ты такая шутница! Вечно что-нибудь выкинешь!

Настя не припомнила, чтобы она была такой уж шутницей — ну не считать же шуткой сворачивание шеи насильника, или расстрел команды карателей, приехавших по ее душу. Хотя что-то веселое в этом имеется.

— Ну какая у водилы была физиономия! — продолжала хохотать Лена — Я просто отпала! И у других водил! Слушай, может ты мутантка? Может тебя сделали где-нибудь в лабораториях кей-джи-би? Ты ведь не помнишь, откуда взялась! Плавала себя в аквариуме, росла, питаясь раствором, а потом….р-раз, и вылезла! И не помнишь ничего! Кроме знаний, заложенных в тебя преступными учеными! А потом ты сбежала, потому что тебя мучили и заставляли убивать несчастных либералов!

— Вот же ты фантазерка! — невольно фыркнула Настя — И кей-джи-би давно уже нет! Интересно, как бы я проплавала в аквариуме с тех пор?

— Да какая разница, как называется — они все те же! — хихикнула Лена — И тебя вырастили из…

— Семени главного преступного врача, который стоял, и мастурбировал над аквариумом, где я потом и зародилась — невозмутимо перебила поток сознания Настя — Осеменил, так сказать!

— Ха ха ха! Вот кто фантастка-то! — еще пуще залилась смехом Лена — да еще и с эротическим уклоном! А ты книжки писать не пробовала? Пятьдесят оттенков аквариумного! Дарю название! Ха ха ха!

Настя сняла блузку, бросила на стул. Бюстгальтера на ней не было — ставшие твердыми как у шестнадцатилетней груди уже не отвисали, и норовили твердыми сосками прорвать тонкую ткань блузы. Сбросила босоножки, шорты, стянула трусики — стеснительностью она вообще не отличалась, а в Академии от таких пережитков прошлого ее излечили наглухо. Ради дела она могла бы голышом проехаться в час пик в городском троллейбусе, так что раздеться перед клиенткой для нее совершенно ничего не стоило. Вернее — она об этом даже не задумалась, и осознала, что стоит голой только тогда, когда Лена восхищенно присвистнула:

— Насть, слушай…ты ведь само совершенство! Господи, как бы я хотела иметь такую фигуру, как у тебя! Ну, хоть чуть-чуть на нее похожую! А у меня уже целлюлит начался — пожаловалась она с детскими нотками обиды — Мне лет-то всего ничего, а уже все, как у старой бабки!

— Ты кури, пей виски, винцо припивай, нюхай всякую дрянь и колесики за щеку суй — и еще наберешь целлюлита! И в спортзал не ходи, не надо! Зачем тебе спортзал? Целлюлит-то лучше! Запас всегда с собой! С голоду не умрешь!

— Да ну тебя — скривилась Лена — и тут же упавшим голосом добавила — Сама знаю. Только заставить себя не могу. Сказано ведь — надо начинать занятия в понедельник после нового года… Вот придет понедельник — и займусь! А ты иди быстрее в душ, а то я первая займу!

Настя пожала плечами, достала из сумки все, что нужно для душа (в том числе и бритвенный станок — ноги, и…«зону бикини» выгладить, а то заросла щетиной), и пошла мыться. Это заняло с полчаса. За ней отправилась Лена, а когда вышла — они надели купальники и пошли к бассейну, расположенному на краю скалы во дворе отеля.

Настя решила все-таки позагорать — ну какого черта она выглядит, как мраморная статуя? Это бросается в глаза среди смуглых и загорелых туристов и аборигенов. Сгореть Настя не боялась — Карпов объяснил, что ей это не грозит — как и ему. Гомеостаз тут же залечит ее ожоги, вернее даже не даст эти ожогам образоваться. Даже такая блондинка как Настя никогда не сгорит. И не заболеет никакими ковидами, проказами, сифилисами и поносами.

Уже когда Настя покоилась на лежаке вверх спиной лицом вниз, подогреваемая жаркими лучами солнца, ей вдруг подумалось — а какого черта? Почему она должна вернуться в свое время, в свой мир? Здесь она останется вечно молодой, вечно юной, красивой! Проживет сотни и сотни, а может и тысячи лет! Увидит то, что впереди, то, что за горизонтом времени — вечно здоровая и практически неубиваемая. И тогда зачем ей возвращаться домой? Ради того, чтобы принести руководителям страны какие-то сведения? Долг перед родиной? Так разве Настя не отдала свой долг стране? Разве не заплатила своим здоровьем? Что ей дадут за возвращение? Орден? Два ордена? Квартиру? Премию? Зачем ей это? Разве за деньги и квартиру купишь молодость и красоту? Нет, ну за деньги конечно можно купить красоту — пластические хирурги творят чудеса — но молодость?! Вечное здоровье?

Нет, товарищи дорогие…не дождетесь. Только из-за одного обстоятельства Настя могла бы вернуться — там Карпов. А Карпова она не просто любила — Настя его обожала, она готова была ради него на все. Даже умереть. И при этом с горечью понимала — у нее нет будущего с Карповым. Кто он, и кто Настя. У Карпова есть Ольга, а еще, и это главное — он любит свою жену Надю. И Настя знала, зачем Карпов просил сходить, навестить жену. Надеется, что если та услышит о том, что муж жив — ринется за ним в другой мир. И не зря надеется. За Карповым любая баба бросится хоть на край света, так что его план, как и другие его планы — просто обречен на успех.

И если Настя любит его, если желает ему счастья — лучше ей в своем мире не появляться. Иначе она не утерпит и одной прекрасной ночью заберется к нему в постель. Трижды она хотела это сделать, когда Ольги не было рядом. Стояла, думала…и снова возвращалась в свою одинокую постель. Скрежетала зубами, ласкала себя, и засыпала после бурного оргазма, представляя, что ласкает ее Карпов, что это его рука нежно касается ее потаенных местечек. Нет, надо все это прекращать. Жена Карпова там, а Настя будет здесь. Навсегда.

После того, как пару часов пожарились на солнце, кожа Насти приобрела нежный кремовый оттенок, и стала еще красивее. В бассейн они окунулись по разу, и больше не полезли — он был так перенасыщен хлором, что просто-таки выедало глаза. А море под скалой оказалось холодным — глубина очень большая, метров двадцать у самой скалы, дальше — синяя бездна. Вода — брр…

Настя не ожидала, что вода будет такой холодной, но сдержалась, не завизжала. Только когда выходила из воды по спущенной в нее лесенке — фыркнула, и передернулась, почему-то выругавшись по-немецки. Чем вызвала смех симпатичной молодой парочки, парня и девушки возраста примерно как у Лены (та еще плескалась возле лесенки). Как оказалось, это были самые настоящие немцы, и Настя с ними мило поболтала. Парочка удивилась, что Настя оказалась русской — у нее такой чистый выговор, можно подумать, что она настоящая немка, тем более что внешность это как бы подтверждает. На что Настя подумала, но не сказала — после войны через Германию прошло столько национальностей, осенью и зимой родилось столько детей…что скорее всего от германской нации остались только воспоминания. Потому говорить, что белокурая валькирия может быть только немкой — это просто глупо. Вот Леночка сойдет за современную немку: смуглая, загорелая, похожая на арабку. А Настя если только какая-нибудь норвежка, или шведка. Но для них у нее слишком мягкие и правильные черты лица — скандинавки в большинстве своем мужеподобны и грубоваты.

В беседе выяснилось (и кстати Настя припомнила, что Карпов ей что-то такое рассказывал, но она то ли пропустила мимо ушей, то ли забыла), что пляжи с песком и теплой водой находятся на другом конце острова, возле того озера, на котором во времена Даррелла якобы видели розовых фламинго («Моя семья и другие звери»). И что там очень хорошо, но чтобы добраться — надо взять в аренду автомобиль, либо мотоцикл. Что навело Настю на правильные мысли — действительно, почему бы и нет? На машине можно весь остров объездить вдоль, и поперек! Кстати — о том же ей говорил Карпов. Они ездили на машине вчетвером, и это было очень удобно. За сорок пять евро в день.

Настя поблагодарила парочку за дельные сведения, и дождавшись Лену пошла с ней в номер — отмываться от соленой воды и переодеваться. Хотелось есть, а здоровенные гамбургеры с картошкой фри ее привлекали меньше, чем настоящие блюда из настоящего ресторана. Хотя Лена и требовала срочно нажраться бутеров и не выеживаться с ресторанами. Время только терять!

Настя помылась, надела легкий короткий сарафанчик, который очень ей шел (вообще-то красоткам все идет, даже крапивный мешок, это страшилищам надо искать для себя дорогую одежду), и сходила на рецепшен, где попросила вызвать ей человека из проката автомобилей, оставила на это дело заявку. Тут были каталоги нескольких фирм, предлагающих услуги проката. Настя просмотрела все, и остановилась на одной, у которой в каталоге имелся маленький джип судзуки-джимни, или в просторечии — «Джим». Настя разбиралась в автомобилях, и этот неприхотливый и экономный внедорожник ей очень нравился. Тем более что верх у него был открытым — кабриолет.

* * *

— Ой! Сука, куда он нас ведет! — взвизгнула Лена, когда джип нырнул за угол, и дорога резко сузилась до размеров тоннеля — Тут нет проезда! Настька, черт тебя подери, куда ты едешь!

— Не ссы, Маруся, прорвемся! — хихикнула Настя и «Джим» вырвался на свет, едва не зацепив какую-то мелкую машинку, полную чопорными английскими туристами — Чего разбибикались, чертовы лаймы?! Ишь, глазенки-то выпучили!

— Настька, ты водишь как бог! — довольно ухмыльнулась Лена, вцепившись руками в рукоять джипа — И где только училась так ездить?!

— Не знаю — вздохнула Настя, которая прекрасно помнила, где училась, как училась, и как умудрилась перевернуть учебную машину. Экстремальное вождение — это такая штука…если не разобьешься, то научишься водить так, как…как она, Настя. Когда сливаешься с машиной, когда чувствуешь каждый ее винтик. Когда машина становится продолжением твоего тела. Не думая, не рассуждая, на одних инстинктах, на подкорке и памяти мышц.

Справедливости ради надо сказать, что водить «джима» было очень даже легко и приятно. Автоматическая коробка передач — это песня! Тем более на дорогах Корфу — узких, часто проложенных по краю пропасти. А пропасти тут есть очень даже крутые! Что твой Кавказ! Нет, ну Кавказ, конечно же, покруче, но тебе, когда ты летишь с дороги вниз и вопишь: «АААА!» сравнивать как-то недосуг.

Чтобы добраться до того пляжа, о котором рассказывал Карпов, им надо было пересечь остров, в центре которого что-то вроде горного хребта, и уже потом спуститься к побережью. Что они сейчас и проделывали, петляя по улочкам греческих деревень и разглядывая (по мере возможности) никуда не торопящихся, благостных и умиротворенных греков.

Насте нравились эти деревеньки — спокойные, чистые…дом стеной прилепляется к соседнему дому и получается что-то вроде таун-хауса. Дверь из дома — сразу на улицу, если не считать маленькой, метр на полтора квадратной площадки огороженной небольшим заборчиком или просто огражденной бордюром. Там стоят стулья, на которых восседают греки и гречанки, с интересом рассматривающие проезжающие машины и обсуждающие какие-то свои важные дела. Тишина, благолепие и покой. Хорошо!

Навигатор, который забит в телефон, вел Настю и Лену уверенно, и Настя, которая не особо еще привыкла доверять здешним электронным гаджетам успокоилась и полностью ему доверилась. И не ошиблась. Вывел он их куда надо, а именно — прямо к озеру Кориссион, разделенному с морем узкой песчаной косой, кое-где поросшей кустарником.

Озеро, как озеро — болото какое-то. Насте оно активно не понравилось. А вот пляж, или вернее пляжи…это чудо! На Корфу, или как его зовут сами греки «Керкире» — некуда спрятаться от назойливых туристов. Как муравьи — они везде! (хорошо хоть китайцев практически нет — они не любят загорать) Но этот пляж…это рай! Народ концентрируется только возле точек, где раздают культуру, то бишь — пиво и прохладительные напитки, а стоит чуть отойти в сторону, метров на двести-триста…море! Солнце! Чистый песок! И почти нет людей. Только кое-где видны загорелые задницы и передницы нудистов, на которых никто здесь не обращает ровно никакого внимания. Все такие. Почти.

Машину бросили у кустов на косе возле дороги — она все равно не закрывается, а взять там нечего. Только пропылится…но это не самое страшное. Купили с собой минералки в полторашках, и пошли по пляжу туда, где в километре от скоплений народа виднелся высоченный обрыв, а под ним…под ним — никого. Только редкие прохожие, скорее всего те же нудисты, которые слегка удивили Настю тем, что здоровались с девчонками и улыбались. Настя и Лена улыбались в ответ, тоже здоровались и шли дальше, счастливые, как две довольные жизнью слонихи. Это Лена так сказала: «Я довольна, как слон! И что мы поперлись в этот гребаный Париж?! Вот же где счастье, теперь я знаю!» На что Настя не стала говорить, что знает, почему они поперлись в Париж и едва унесли оттуда ноги, и только заметила, что раз они женского пола, значит не слоны, а слонихи. Хоть и счастливые.

Не сговариваясь, обе не стали надевать купальники. Разделись догола, и сверкая бритыми лобками ринулись в море, хохоча и хлопая друг друга по тугим задницам. Потом Настя бросала Лену в воду — как с трамплина. Лена визжала и хохотала так, что на них оглядывались прохожие, улыбаясь и маша им руками. Девчонки махали им в ответ, и Насте впервые за долгое, долгое время было так хорошо, что это и передать словами нельзя. Она на самом деле отдыхала! Забыв о том — где находится, кто она такая, и зачем прибыла в этот мир. Все исчезло — кроме физиономии улыбающегося Карпова где-то на периферии ее сознания. Это он сказал: «Девочка…ты должна быть счастлива. Съезди на Корфу, и ты узнаешь — как можно жить в радости!» Настя тогда посмеялась — мол, вот же завернул, что она, красивых мест не видала?! И только теперь поняла — как он был прав. Исчезло все — кроме теплого, прозрачного моря, кроме чистого песка и ветерка, который обдувал мокрое тугое тело, в котором не осталось болезней и ран, которое радовалось жизни как цветок, распускающийся после теплого летнего дождя. Настя была счастлива!

Накупавшись как следует (так бы и сидели в воде — как ей и сказал Карпов, здесь море теплее на несколько градусов, чем в Палеокастрице — течения разные), они побрели на берег — попить водички и съесть пару бутербродов. И тут Настя нахмурилась — возле их одежды сидел непонятно откуда взявшийся мужчина в шортах и расстегнутой на все пуговицы легкой рубашке. Широкая соломенная шляпа на голове бросала тень на загорелое, практически коричневое лицо, и мужчине этому от роду было от сорока и до…непонятно сколько лет. Есть мужчины, которые войдя в определенный возраст будто замораживаются на долгие и долгие годы. И гены, и работа над собой — спортзал, диеты, здоровый образ жизни.

Но первое, что бросилось Насте в глаза — фотоаппараты на его шее. Сразу два! Большие, с огромными объективами, и сумка рядом — видимо принадлежности фотографа. Мужчина смотрел на девушек доброжелательно, улыбался, и даже помахал рукой:

— Хелло!

Настя насторожилась — он что, фотографировал их голыми?! Вообще-то за такие вещи морду надо бить! Или сдавать в полицию. Разве можно фотографировать людей без их согласия — по крайней мере в на Западе. Это ведь вторжение в личную жизнь!

— Хелло… — буркнула Настя, и нахмурилась, стоя перед фотографом шагах в трех. Она не стеснялась своей наготы, но не желала, чтобы кто-нибудь чужой сейчас был рядом с ней. Ощущение счастья и свободы улетучилось, будто его никогда и не было.

— Нет-нет, не беспокойтесь! — сказал по-английски мужчина, легко вскакивая на ноги — Я не фотографировал вас! Как я могу — без вашего разрешения?! Но я прошу, убедительно прошу — позвольте мне вас сфотографировать! Ты просто…бомба! Ты ядерный взрыв! Ты супермодель! Ты еще нигде не снимаешься, не работаешь моделью?! Если нет — то напрасно. Перед тобой может открыться великолепное будущее!

— А ты для журналов работаешь? — вмешалась Лена, которая вполне сносно говорила по-английски — Для каких?

— Для всех! — улыбнулся фотограф — Мои фотографии есть и в «Максиме», и в других глянцевых журналах. Еще — я работаю для нескольких крупных рекламных компаний, которые устраивают фотосессии своих моделей. Я очень востребованный фотограф, мое имя Джеральд Саффолк. Может слышали? Нет, не слышали? Очень жаль. Но позвольте мне вас сфотографировать! Пожалуйста! Я специально хожу по известным пляжам и подбираю девушек для фото, иногда попадаются такие жемчужины, просто глазам не веришь! Вот ты, например — у меня даже дух перехватило — такая красавица! Кстати, тебе никто не говорил, что ты похожа…

— Говорили — перебила его Настя — Только я красивее.

— О да! Даже в лучшие свои годы Бриджит не смогла бы тебя превзойти! Ты ведь славянка, так? Русская?

— Как догадался? — усмехнулась Настя, обтирая тело полотенцем, чтобы высохшая морская вода не оставила белые солевые следы — У меня нет акцента.

— Да, да! Никакого акцента! Выговор — как у уроженки моего графства! — заторопился Джеральд, и тут же усмехнулся — А вот у подруги есть акцент, русский акцент. А кто скорее всего дружит с русской? Конечно же русская! Да и в лице есть что-то такое…вот Нильсен — у нее жесткое, холодное лицо, а ты…ты как ангел! Прекрасна и обаятельна! У тебя какой рост?

— Сто девяносто — думая о своем сказала Настя и тут же спохватилась — на кой черт она сообщает информацию этому…непонятно — кому? Шел бы он отсюда…

— Настя! Да Настя же! — заторопилась Лена — Да может это твой шанс найти свою судьбу! Вспомнить свою жизнь! Он напечатает тебя на обложке журнала, увидят знакомые и найдут тебя! Я просто горю желанием узнать, кто же ты такая на самом деле! Неужели самой не интересно?

— Неа… — хмыкнула Настя — Мне и так хорошо. И кстати, как ты это себе представляешь — я голая на обложке журнала, и вся моя родня радостно на это смотрит? Ой, доченька, попку не застуди! Что же ты разнагишалась-то так! И на писечку все смотрят, как тебе не стыдно?!

Лена начала хохотать, Настя тоже не выдержала и фыркнула, и только фотограф стоял в ожидании и слегка улыбался, глядя на их перепалку. Он само собой не понял ни слова — говорили-то по-русски.

— Вот что, Анастасия! — строго сказала Лена — Я твой работодатель, и я приказываю тебе сделать фотосессию! Я хочу использовать все возможности для того, чтобы узнать — кто ты такая и откуда взялась. И не сопротивляйся! Уволю!

— Во-первых, зарплату мне платит твоя папенька — подмигнула Настя, а не ты, и контракт я заключала с ним. Ты просто объект охраны, который я вечно вытаскиваю из всяческого дерьма. Во-вторых, увольняй. Да к черту все! Поеду домой и буду работать продавщицей в ларьке, чем…

— Настюш… — перебила ее Лена плачуще-просящим голоском — Ну правда, чего тебе стоит, а? Ну сделай! Я так горжусь тобой! Пусть все видят, что в телохранителях у меня красавица, которая блистает на всех обложках глянцевых журналов! Я буду всем показывать, вот мол, это она! Ну сделай, а?! Вроде нормальный мужик, не наглый, и дело знает…

— Господи, ну чего ты пристала?! — вздохнула Настя, уже зная, что практически сдалась. Иначе ведь не отстанет, липучка! Если Лена чего и умела делать в совершенстве, так это выдавливать из людей те блага, услуги или действия, которые ей хотелось получить. Как в народе говорят — «Не мытьем, так катаньем!»

— Да ладно, ладно! Только не голая! В купальнике! — устало буркнула Настя и полезла в сумку за означенной «одеждой».

Да, одеждой назвать эти две тряпочки было трудно — верхняя часть едва прикрывала соски, нижняя состояла из веревочек и маленького треугольничка, эдакой нашлепки на причинном месте. Сзади — только веревочка ушедшая между полушарий. Это Лена, кстати, такие купальники купила, в Париже. Сообщила, что нужно соответствовать моде и не позорить свою работодательницу.

Справедливости ради надо сказать, что себе Лена купила точно такой же купальник — только цвет другой, под ее темные волосы, и смотрелась девушка в этом купальнике очень даже сексуально — на грани порно. Как выглядела сейчас сама Настя — думать не хотелось. В этом купальнике она должна выглядеть более голой, чем если бы ее лысый лобок не был вообще ничем прикрыт. Дизайнеры знают толк в эдаких чудесах. Кстати сказать, стоили купальники неприлично дорого — на взгляд Насти. Лена же сказала, что это плевые деньги. И что им нужно минимум по два таких купальника. Купили, чего уж там…все равно деньги не Настины, чего ей кобениться?

Надо заметить, что к «порнокупальникам» эти купальники не имели никакого отношения. Треугольничек впереди вполне надежно прикрывал то, что выглядывать в большинстве случаев не должно, а то что сзади пожалели ткани…так сойдет. Ничего страшного. Все в рамках приличий.

Съемки продолжались не меньше часа — Настя и стояла, и ложилась, и в песочке вымазывалась, и становилась на колени и прогибалась, а потом хитрый фотограф все-таки уговорил ее снять верх — но соски Настя все равно прикрывала ладонями — чисто из протеста. Наконец ей надоело, и она категорически заявила, что больше сниматься не желает. И ушла в море. А когда наплескавшись вылезла — увидела Лену в различных соблазнительных позах — и тоже без верха. Только груди та не прикрывала. Ну что же, это ее дело — злорадно подумалось Насте — Папаша даст ей прикурить! Он же серьезный бизнесмен, а дочка снимается чуть не в порносъемках! Ей, Насте, безродной и одинокой — по большому счету наплевать, кто и в каком виде ее увидит, а вот Лена…

Когда фотограф ушел, девушки снова разделись и долго потом лежали на песке, глядя в небо и лениво перебрасываясь фразами — обсуждали происшедшее. Сошлись на том, что работа модели не такая уж и легкая. Если уж не физически, то морально — точно. Чувствуешь себя живой куклой, которую дергают за ниточки — так встань, эдак встань. Неприятно!

Они провалялись до вечера. Настя покрылась ровным золотистым загаром — без малейших следов купальника, Лена слегка обгорела, и в основном в тех местах, которые ранее прикрывал купальник. Теперь несколько дней не сможет сесть без того, чтобы застонать.

— Вот как так получается — ты Настька сразу загорела, а мне вот такое чудо прилетело! — жаловалась Лена — Это ведь несправедливо! Одна имеет такое тело, от которого все мужики падают в обморок и норовят поставить ее ногу себе на голову. А другая — серенькая мышка, ни рожи, ни кожи, и жопа с кулачок! Свинство же!

— Ну вообще-то ты прекрасно сложена, и больше на себя наговариваешь — парировала Настя — Ростом не вышла, так многие мужчины больше любят маленьких женщин, чем таких орясин, как я. Представляешь — какой-нибудь олигарх идет рядом со мной, сморчок, в пупок мне дышит, и как это выглядит? То-то же…он и достать-то до губ моих не сможет, чтобы поцеловать! Если только на толстый бумажник встанет…

— Если только на пять бумажников — ехидно заметила Лена — А вообще сейчас наличные не в ходу, какой дурак таскает при себе эдакую тяжесть, когда можно расплатиться банковской картой? И вообще — поехали ужинать. Только не в ресторан отеля — ну их к черту, невкусно! Хочу жареного барашка с картошкой фри и морепродукты. А еще — стакан ледяного пива! И еще надо купить какую-нибудь хрень чтобы намазать мне задницу — горит вся, проклятая!

Задница у нее и правда была такой красной, как если бы ее хорошенько выпороли ремешком. Впрочем Лена не унывала и всю дорогу до отеля хохотала, вспоминая смешные (с ее точки зрения) случаи из своей жизни. Например, как она на уроке истории на спор залезла в штаны соседу и ухватила его за самое святое, и начала работать рукой. Надо было видеть его глаза, а Лена невозмутимо продолжала писать у себя в тетради. Настя не могла себе представить, чтобы она вот так, прямо в школе на уроке сделала такое, и смешного в этом ничего не видела. Что еще больше рассмешило Лену, заявившую, что Настька совершенно несовременная, будто вылезла откуда-то из средневековья. И что надо проще относиться к этим вещам!

Проще относиться в этим «вещам» Настя никак не могла — воспитание не позволяло, хотя честно сказать, ей нередко снились эротические сны. Молодое тело, перестроившееся, насыщенное гормонами до самого предела требовало нормальной половой жизни, и ей приходилось потихоньку сбрасывать напряжение, уединившись в душевой комнате. Где и была разок застигнута Леной, ехидно улыбнувшейся вздрогнувшей Насте, и предложившей помочь подруге в этом нелегком деле. Все равно они спят вместе, в одной постели! И что она не видит ничего плохого в том, чтобы помочь своей подруге, и даже своей подчиненной. Тем более что опыт с девушками у нее имеется.

Настя вытолкнула ее из душевой, но мысли о предложении Лены не раз всплывали у нее в голове. Кстати сказать — Ленка предлагала и еще кое-что: просто поехать в тут часть острова, где тусуются студенты и всякая такая шелупонь (это южная честь острова), и тупо снять себе парней, устроив хорошенькую оргию. Ну что они засыхают в цвете лет, как две старушки? Отвязалась только тогда, когда Настя пообещала подумать над ее предложением и в ближайшее время дать ответ. И кстати сказать — в этом предложении что-то имелось. Почему бы и нет? Для кого она себя бережет? Для Карпова? Так у него баб куча…он даже Алферову умудрился обрюхатить, куда она, Настя, лезет со своим посконным рылом? В калашный-то ряд…

Кстати сказать, уже здесь она узнала, кто такая Алферова и почему Карпов так на нее возбудился. Алферова в этом времени что-то вроде Алена Делона, только в женском обличьи. Настя посмотрела фильмы с ее участием, и в первую очередь «Хождение по мукам», и признала — будь Настя мужиком, точно мечтала бы трахнуть эту женщину. Без всякого сомнения! Да и в «Мушкетерах» она неплоха (как женщина), хотя там играет так себе…слабовато — на ее, Настин, взгляд. Но «Мушкетеры» вообще тупой материал, из него ничего хорошего сделать было нельзя. Сама книжка — типичное бульварное чтиво, рассчитанное на недалекого тупенького обывателя. Ни малейшей логики, все вывернуто наизнанку. Предательство страны выставлено доблестью, единственный человек, который думал о благе страны представлен совершеннейшим злодеем (Ришелье). Ну и что можно было сделать из этого материала?

Кстати сказать, Насте больше понравилась девчонка, которая играла служанку. Невероятно красивая и милая. Цыплакова, вроде так ее звали, ту актрису. На месте Карпова Настя лучше бы трахнула ее — вот настоящая мечта мужчин, а не эта…бездарная и холодная! Впрочем — тут в Насте уже заговорила ревность, и она посмеявшись про себя выкинула эти мысли из головы.

Неделю они так ездили по пляжам, загорали, купались, бездумно прожигая время. Людям иногда нужно вот так — забросить все, забыть обо всех проблемах, и тупо лежать в ласковой набегающей волне и смотреть в небо, вяло шевеля «плавниками». Вода смывает все плохое, все наносное, и ты будто возвращаешься в свое далекое прошлое, в море, из которого вышла вся жизнь на Земле.

А потом разорвалась бомба. Однажды утром, когда они с Леной в очередной раз спускались в столовую на завтрак, Настя своим тонким чутьем вдруг ощутила изменение атмосферы вокруг себя. Что-то неуловимое, что-то странное витало в воздухе. Ей казалось, что все на нее смотрят. Нет, ну так-то и раньше на нее смотрели, и она к этому уже привыкла — глупо было бы, если бы все было не так — красивая даже с минимумом макияжа девушка гренадерского роста, с ногами, заканчивающимися там, где у некоторых мужчин находится голова — как она могла не вызвать к себе интереса? Особенно у греков, которые буквально шеи сворачивали, смотря ей вслед. Но тут…что-то другое. Вроде как насыщенность внимания усилилась. Концентрация внимания.

Настя ничего не сказала Лене, решив, что это мнительность и перестраховка, они поднялись в номер и стали собираться в поездку. Сегодня решили съездить в церковь святого Спиридона, в ту, о которой писал Даррелл — когда Настя читала о ней, очень смеялась. И тут вдруг прозвенел звонок внутреннего телефона отеля. Трубку сняла Лена:

— Хелло? Йес…йес…о. кей.

Положила трубку и с какой-то странной улыбкой уставилась на свою подругу-телохранительницу:

— Настюх, айда вниз…там нас кое-кто ждет. На рецепшене.

— Кто? — Настя сразу насторожилась.

— Увидишь! — Лена сделала «загадошное» лицо и стала поправлять трусики стринги, полностью углубившись в этот важный процесс.

— Пока не скажешь — никуда не пойдем! — отрезала Настя — Колись, засранка, кого притащила?! Щас свяжу полотенцами, и будешь лежать в номере и писать под себя!

— Да ну тебя! Зверюга! — фыркнула Лена — С тебя станется. Фотографа помнишь? Забыла уже? Так вот это он. Хочет нас видеть. В основном — тебя. Так что давай, намазюкай рыльце, и пойдем, нарисуемся. Может еще зафотает — почему бы и нет? Кстати…он так ничего, симпатичный мужик. И не старый…крепкий мужчина в расцвете лет! И с женщинами небось умеет обращаться…может того…распишем его на двоих?

— Тьфу на тебя! — и Настя кинула подушкой в хохочущую Лену — Растленная девка! Фу такой быть! И кстати — еще раз ночью сунешь руку мне…в общем — я тебе ее сломаю. Сегодня кровати раздвинем, развратница!

Так, хохоча и переругиваясь, они захлопнули дверь номера и пошли по коридору. Настя еще не знала, что с этой минуты ее жизнь кардинально, просто-таки феноменально изменится. Так бывает. Жил себе человек, жил…торговал бананами где-нибудь в Челябинске, и вдруг подхватил его вихрь, закрутил, завертел, и понес, понес…как вагончик с девушкой Элли. И унес неизвестно куда, неизвестно — зачем. К светлому, так сказать, будущему. Или не очень светлому — но будущему.

Глава 9

— Здравствуйте, Зинаида Михайловна! Здравствуйте! Здравствуйте!

Она шла по коридору, здоровалась с медсестрами, санитарами, улыбалась, и внутри у нее все пело. Снова на коне! Снова в борьбе! Ничего, что с ноля — она себя еще покажет. Документы в порядке, диплом подтвержден, работай! Никаких проблем!

Здешняя Зина подняла все свои связи и протолкнула ее в лечебницу — в то самое отделение, которое и возглавляла много лет. Пусть теперь заведующим отделением другой человек — это ничего, это…временно. У Зины впереди — годы и годы жизни, работы, продуктивной и яркой работы. Как она по ней соскучилась! Как ей хотелось приступить к делу! Ведь простилась уже — и с работой, и с жизнью. Эх, Карпова бы сюда! Под бочок…под молодой, упругий, горячий бочок! Уж теперь она бы его не прогнала! Уж теперь вцепилась бы в него, как рыба-прилипала в акулу, и плыла бы с ним вместе через океан жизни — навсегда! Никому бы его не отдала! И ни за что!

Мысль о Карпове заставила нахмуриться, но скоро улыбка снова заиграла на губах новоиспеченного врача. Она толкнула дверь, вошла, поздоровалась, обведя взглядом такую знакомую, такую родную комнату. И ведь смешно — почти ничего не изменилось! Те же стены, тот же высокий потолок — строили еще до революции, и тогда не шибко экономили. Убери компьютеры, поставь плитку с обычным чайником, повесь на стену отрывной календарь — и будет та же самая комната, в которой она просидела много, очень много лет.

Вдруг представилось — сейчас открывается дверь, и сюда вводят Карпова…седого, в шрамах, с кривой саркастической усмешкой на губах. Умного и ядовитого, ранимого душой и жесткого, как стальная балка. Видение было таким ярким, таким сочным, что Зина на секунду задержала дыхание, и выдохнула только тогда, когда ей ответила молоденькая девица, сидевшая у углу комнаты у компьютера:

— Здравствуйте, Зинаида Михайлова!

— Здравствуйте! Здравствуйте! — нестройно отозвались все, кто сидел в комнате. Тут были двое молодых мужчин — видимо практиканты, две девушки, и мужчина постарше — этого Зина знала. Лечащий врач. Все смотрели на нее так, будто Зина была не новым врачом, а персонажем какой-то индийской мелодрамы. Впрочем, со стороны это смотрелось именно так: неизвестная никому женщина, только недавно умиравшая от рака, чудесным образом выздоровела и оказалась племянницей самой Макеевой! Светила медицины мирового уровня! Да мало того — еще и врачом-психиатром! Макеева умудрилась вернуть ей память! Это ли не в духе индийской мелодрамы, черт подери?!

— Я новый врач — улыбнулась Зина — зовут меня…

— Простите, Зинаида Михайловна — все знают, как вас зовут! — хохотнул мужчина постарше — Лучше давайте мы сегодня после работы попьем чаю, пообщаемся — надо же отметить ваш первый день на работе? Иначе нельзя!

— Обязательно — Зина важно закивала — Иначе половицы подо мной провалятся! Святое дело — обмыть назначение! И все в комнате рассмеялись.

Потом она принимала под свое крыло больных, читала истории болезни, делала обход — обычное, рутинное дело, которое затянулось до самого вечера. А вечером они сидели за накрытым столом — Зина привезла с собой и торт, и бутылку виски, и вино, ну и само собой — хорошего чая, благо что в этом времени проблем с покупкой хороших продуктов нет практически никаких. Хочешь хорошего чая — бери, да покупай. Никакого дефицита.

Они разговаривали обо всем — о работе (куда же без нее?!), о финансировании больницы, о больных, вспоминая забавные случаи. А потом один из молодых врачей с заговорщицким видом повернул к ним большой плоский монитор компьютера и пощелкал клавишами:

— Глядите, чего вам сейчас покажу! Или вернее — кого! Узнаете?!

Зина всмотрелась — благо что зрение у нее сейчас было как у орла, вернее как у орлицы, и от ее лица отхлынула кровь — не может быть! Да ладно?! Черненькую девочку она не знала — симпатичная девочка, фигуристая, загорелая — все при ней, как полагается. А вот белокурая красавица…таких в мире больше нет и наверное никогда не будет. Если только она не захочет иметь дочь. Настя! Это была Настя! В откровенном купальнике-бикини, смеющаяся, она брызгала водой на черненькую девицу, та на нее, и обе смеялись в ореоле радужных брызг! И подпись: «Ведущие модели…» и дальше название какой-то фирмы, видимо производящей купальники и женское белье. От Насти веяло такой сексуальностью, такой могучей притягательностью, что Зина даже поежилась — она никогда не будет такой красивой и такой сексуальной. Просто не дано. Да, у нее, Зины, отличная фигура — сухая, крепкая, спортивная, хорошая грудь, крепкая упругая попа, которую Зина поддерживает упражнениями, но чтобы вот так, чтобы дух захватывало от одного вида в купальнике?! Нет…тут что-то другое должно быть, что-то на уровне магии. И тут же ревниво подумала, что Карпов точно спал с этой девчонкой. И она, Зина, его может понять — как удержаться и не переспать с ТАКОЙ? С такой сексуальной, такой притягательной, такой…ну просто невозможной! Это же самая настоящая супермодель!

— Помните, кто это?! — продолжал настаивать парень.

— Черт подери…это же Анастасия! — пробормотал старший, недоверчиво мотая головой — А рядом…рядом это дочка того олигарха. Помните, ее пыталась обидеть какая-то уголовница, так вот эта Настя взяла и забросила хабалку в пруд. Просто подняла как мешок, и зашвырнула на середину пруда! Та еле выплыла, а потом обходила девчонок по дуге. Вот это да! Они теперь супермодели?! Господи, чего только в мире не бывает…

— Если меня жизнь чему и научила — вздохнула Зина, то это тому, что в жизни может быть все. Даже чудо. Мы, врачи, в большинстве своем атеисты, и в чудеса не верим, но как показывает жизнь…

— Бывает все! — хором повторили молодые врачи и захохотали. А Зина смотрела на фотографии хохочущих девушек на экране монитора, и тихонько улыбалась. Хорошо! Нет, ну правда — как все хорошо получилось! Она здорова, занимается любимым делом, Мишенька здоров и весел (сейчас сидит со своей…хмм…бабушкой? Как еще назвать Зину-2?), и все впереди просто замечательно!

* * *

Ей позвонили в середине февраля, семнадцатого числа. Смутно знакомый красивый женский голос сказал:

— Ал-ло… — с таким выражением, будто вначале собеседница на том конце трубки хотела вначале привычно сказать «хэлло», но вспомнила, где находится.

— Зина? — спросил голос, и Зинаида теперь его узнала.

— Я, Настя. Ты где?

— В твоем городе. Прилетели на неделю — передохнуть и дела поделать. Встретимся, поговорим? Сегодня суббота, ты не работаешь?

— Нет. Сегодня отдыхаю. С Мишей общаюсь. Хотели сегодня поехать кататься на лыжах и санках.

— Зин…давай встретимся! Зима еще впереди, накатаетесь. Боюсь, что меня выдернут по делам…а нам нужно кое-что сделать. То, что просил сделать Карпов.

— Слышала, слышала…неплохо ты поднялась! — хмыкнула Зина — Просто феноменально! Расскажешь, как получилось?

— Расскажу — вздохнула Настя — Случайно все. А ты мне расскажешь, как все вышло у тебя.

— Кстати, а откуда у тебя мой телефон? — спохватилась Зина.

— Зин…ну не задавай ты такие вопросы — на той стороне раздался смешок — Вспомни, кому я служила. За деньги можно сделать все! Или почти все. С того света только нельзя вернуть за деньги. А так…узнать какой-то там телефонный номер?! Да плевое дело. Особенно тому, кто разбирается в розыске. Итак, где встречаемся? В ресторане каком-нибудь, давай? Я угощаю.

— Ресторане… — задумчиво протянула Зина — А давай в «Мандарин» сходим? Это в центре. Я что-то пристрастилась к восточной кухне, к острому. Раньше нельзя было острое — кишки болели, а теперь…в общем — когда?

— Через два часа в «Мандарине» — тут же четко, по-военному отчеканила Настя — Жду тебя там. Столик закажу, что-нибудь остренькое для тебя — тоже. И сладкого кучу! Нам ведь теперь можно!

Они расхохотались. И правда — их фигуру теперь ничем не испортишь. Сколько хошь лопай сладкого, тортов, пирогов — маятник невозможно сдвинуть ни на миллиметр. Только среднее положение, только абсолютное здоровье, подразумевающее минимальное содержание жировой прослойки. У Зины был плоский животик с кубиками, как у спортсменки, подтянутые ягодицы и крепкие бедра — без малейшего намека на целлюлит. И она себя совершенно точно принижала — накрась ее как следует, одень, а потом чуть зафотошопь — и на фото получится красавица не хуже, а то и гораздо лучше многих и многих записных моделей глянцевых журналов. Она всегда была слишком к себе строга. Как и всегда.

* * *

В «Мандарине» Зине нравилось. Была два раза — на Новый год, а еще — справляли день рождения заведующего отделением. Уютно, чисто, красиво, обслуживают вполне недурно — по здешним меркам. Вот только «утку по-пекински» делать тут не умеют — Зина не смогла есть это произведение неизвестного повара. Утка была сухой, безвкусной, как туалетная бумага, и всего положительного у нее было — это «загорелый» вид. А вот остальные блюда ей понравились — острая баранина на сковороде, салат «Цезарь» с креветками, морепродукты. Цены не сказать, чтобы низкие, но и не самые высокие по городу — это Зина уже знала. Сюда ходят все больше семейные, добропорядочные, так что относительно тихо и можно спокойно поговорить.

Настя ждала ее в самом укромном уголке зала, откуда можно было разглядеть вход. Стол уже был заставлен блюдами, так что Зина сделала вывод — достаточно давно ждет, что девушка и подтвердила, глянув на часики белого золота:

— Ты точна! Как военный!

— Я и была некогда военной — усмехнулась Зина, усаживаясь за столик на мягкую скамью рядом с разбросанными на ней подушками — Военным медиком. Так что пунктуальность у меня в крови. Опять же — медик обязан быть точным. Представь — я делаю тебе операцию, и забываю в тебе салфетку. И что с тобой будет потом?

— Брр… — ежится Настя, пожимая плечами, обтянутыми белым свитером тонкой вязки. Зина не очень-то разбиралась в современной моде, но то, что сейчас было надето на Настю производило впечатление очень дорогих вещей от кутюр. Скорее всего так оно и было. И эти часики — «Картье», между прочим!

Настя перехватила взгляд, улыбнулась:

— Ага, «Картье». Тридцать тысяч ойро. Почему бы не позволить себе такую радость? У меня один рабочий день сейчас стоит пятьдесят тысяч. А начинала, кстати, с тысячи.

— И как так получилось? — с искренним любопытством поинтересовалась Зина.

— Да абсолютно случайно! — фыркнула Настя — Я ведь телохранительницей работала…это…Зин…ты ешь давай, ешь! Остынет ведь! Я подгадала прямо к твоему приходу! Молодец ты, что вовремя пришла! Кстати — выглядишь просто охренительно. Небо и земля с той доходягой, которую я тащила на себе. Еле узнала! Тебе самой бы в модели податься — ты фотогеничная, точно вышел бы толк.

— Ты рассказывай, рассказывай про себя! — усмехнулась Зина, и поймала себя на том, что слова Насти пришлись ей по душе. Не ожидала от себя. Впрочем — какой женщине не приятно, когда восхищаются ее внешностью? Особенно если хвалит та, которую весь мир признал одной из первых и самых желанных красавиц.

— Ну, так вот — я со своей клиенткой, Леночкой, еду в Париж. Так случилось…долго рассказывать…в общем — надо было нам уехать (взгляд Насти метнулся в сторону, и Зина поняла — тут не все так просто. Но спрашивать не стала. Захочет — сама расскажет. А нет…так не ее, Зины, это дело). В Париже попали в самое что ни на есть бурливое горнило — как любит выражаться Карпов. Едва не пришибли нас. Черные как с цепи сорвались — ополоумели. Помнишь, когда в прошлом году летом вспыхнули беспорядки? Там еще несколько черных погибли. Ну так вот — мы там были. Ну мы и рванули из Франции на любимый Карповым остров Корфу, он же Керкира. Михаил рассказывал тебе про Корфу? Ага…ну вот и я вспомнила, и мы туда рванули. И не пожалели! Это на самом деле райский сад. Море, солнце, и все такое. Так вот когда мы там с Ленкой расслаблялись на пляже, нас заметил один известный фотограф, и предложил сделать фотосессию. Я не хотела, а Ленка настояла чтобы я попробовала. Ну…я и сделала. Потом оказалось, что фотограф и в самом деле очень известный, очень! И даже какой-то английский граф! Это у него было типа хобби — фотография. Фото взяли сразу в двух журналах, напечатали на первой обложке, и…понеслось! От фотографа потребовали представить нас под ясны очи руководителя крупной фирмы, занимающейся продажей нижнего белья и купальников, и…вот мы с Ленкой и модели. Ее, кстати, тоже фотографировали, и она тоже понравилась рекламщикам.

— Но ты — больше — усмехнулась Зина, прожевав и запив соком острое, пряное мясо.

— Ага…я вообще — больше! Во всех отношениях! — хохотнула Настя — Но Ленка все равно довольна. Денег ей и не надо — папа богатей — но зато на обложках журналов так и мелькает. Придурки нас уже объявили лесбиянками, типа мы с ней любовницы, но это чушь собачья и зависть. Просто частенько вместе снимаемся — получается как на контрасте. Она маленькая — я большая, она жгучая брюнетка — я белая, блондинка. Мне даже пришлось загар сводить, чтобы совсем уж отличаться. Ну, так и пошло дело. Контракты, деньги, съемки…вот, вырвалась в Россию, чтобы разобраться с тем, что поручил Карпов. Я же не могу ему отказать!

Настя замолчала и они минут пять с удовольствием поглощали всевозможные яства, которые назаказывала Настя. Ела она быстро, со вкусом, но не жадно. Как мужчина, умеющий себя вести за столом ест после тяжелой и продолжительной работы. Оно и понятно — потолстение им не грозило, а ускоренный обмен веществ требует много еды.

Зина запила проглоченное, взяла со стола бокал красного вина, налитый расторопным официантом, протянула Насте:

— Выпьем? За нашу удачу. За наш успех. За то, что…

— В нашей жизни встретился Карпов! — с усмешкой закончила Настя — Если бы не он…

— Я была бы мертва, у меня не было бы Мишеньки — кивнула Зина.

— А я бы хромала, сидела дома, оплакивая своя прошлое, и потихоньку бы спилась — грустно закончила Настя, и посмотрев в удивленное лицо Зину, вздохнула — Да…я ее нашла. Она умерла. Спилась. Нашли мертвой рядом с бутылкой водки — одну-одинешеньку. Сердечный приступ. Ей было всего пятьдесят лет.

Помолчали. Потом Настя спросила:

— Насколько знаю, ты живешь…у нее. Как она?

— Она — молодец! — искренне сказала Зина и улыбнулась — Миша в ней души не чает! Помогла мне во всем! Документы сделала! На место пристроила! Жизнь мне дала!

— Ей уже много лет — чуть прищурилась Настя — Ты не думала…

— Еще как думала! — хмыкнула Зина — И надумала. Я здесь, она — там. И это правильно. Она умная, ум ясный, как у молодой. Тело только подводит. Надеюсь, что дотянет до июня.

— Теперь — точно дотянет! — уверенно объявила Настя — Я тебя знаю, ты как вцепишься в жизнь, так хрен тебя оторвешь! Хи хи…помню — в чем только душа держится, а ты шагаешь и шагаешь, Павка Корчагин, а не баба!

— Надеюсь, что дотянет — улыбнулась Зина и разлила по бокалам вино из другой бутылки — Крымское? Белый мускат? Давно не пила такое. Давай, за…за Карпова! Пусть у него все получится!

Выпили. Зина втерла губы салфеткой и внимательно глядя в глаза Насти, спросила:

— Останешься? Или уйдешь?

— Останусь — усмехнулась Настя — Ну а ты как думала? Мне тут нравится! Тут у меня все есть — любимая работа, деньги, весь мир в кармане! Путешествуй, дыши воздухом свободы — это ли не жизнь?! Одного не хватает…

Она замолчала, и Зина понимающе кивнула:

— Ты в него влюблена. Была с ним?

— Нет… — Настя пригорюнилась, опустила взгляд и задумчиво поковыряла вилкой в тарелке — У тебя хоть от него есть ребенок. А у меня…только фантазии. И честно скажу — хочется плюнуть на все, и вернуться! К нему вернуться! Упасть у его ног, и просить, чтобы он приласкал, чтобы прижал к себе, чтобы…кхмм…в общем — люблю я его. Но понимаю, что будущего у нас с ним нет. Кем я ему прихожусь? Агентом КГБ, приставленным, чтобы охранять, и чтобы стучать на него. Ну да — он меня хочет, как хотел бы любой из мужчин, что находятся рядом со мной (она сделала круг вилкой в воздухе). Но это ведь не любовь. Это просто животная страсть! Любит он одного человека…хмм…одну женщину. Хотя…ведь тебя-то любил!

— Не знаю… — задумалась Зина — Наверное, любил по-своему. Другого ведь ничего не было, или — другой. Я для него была больше другом, помощником в его делах. Спокойная, размеренная страсть, хотя честно скажу — я от него просто…ну…на стенку лезла. Умеет он завести женщину! Так прижмет, так насадит, что… Ох, прости…извини, не подумала.

— Да что тут… — Настя глубоко вздохнула — Мечтала я, да. Но не вышло. Повторюсь — он любит одну женщину. Остальные…я не знаю, как это назвать. Какое дать определение? Любовная дружба? Это когда ты дорожишь другом, а еще — можешь поставить его раком, и…

Девушки расхохотались, потом Настя налила бокалы и они снова выпили. Настя цокнула языком, и сказала:

— Вот черт подери! С одной стороны — хорошо, что не можешь опьянеть, сколько бы не выпила. А с другой — иногда так хочется нажраться! Выпила — и на пять минут слегка поддатая, а потом — как не пила. Все хорошо в Гомеостазе, но вот это слегка раздражает.

— У него ведь другие были, да? — спросила Зина, грея в руках бокал с вином — Он их разве не любил?

— Была одна…блядь! — нахмурилась Настя — Он ей все дал. Поднял ее почитай что из грязи. Сделал так, что ей дали главную роль в фильме. А она…в общем, он поймал ее голой на мужике. Ползала, как поганый таракан, облизывала парня с ног до головы. И знаешь, кто это был? Элвис Пресли! Как его Карпов не убил — до сих пор удивляюсь. Михаил ведь взрывной. А сильный — это просто ужасно. Одним ударом убьет! А его Ольга. ты будешь смеяться, но она как две капли воды похожа на его прежнюю жену. Ту, что осталась здесь. Эдакая помесь Варлей с Алферовой. Стоит появиться рядом настоящей жене — тут их с Ольгой связи и конец. И неважно, что они расписались в загсе — первая любовь самая крепкая, самая сильная. И наверное — единственная. Потом только страсть и похоть. Вот такие дела…

Они снова замолчали, думая каждая о своем. Зина о том, что ей и на самом деле не осталось места в том мире, Настя о том, то если бы существовала возможность куда-то подевать всех эти баб, что крутятся возле Карпова — она бы точно вернулась. Все бы сделала, чтобы быть подле него. На любое преступление бы пошла! Но…никогда бы не причинила ему боли. Если он любит женщину — кто такая Настя, чтобы мешать его любви? Нет, она никого из них не тронет, и уж тем более не жену Карпова. Узнает, что она ей что-нибудь сделала — возненавидит, проклянет, да и просто убьет. Лучше вот так — пусть далеко от него, зато…зато у нее есть воспоминания. И любовь к нему. Ох, как все сложно! И как все больно… Жаль, что не отдалась Карпову, жаль, что не будет у нее ребенка Карпова. Какая счастливая эта Зина!

— Когда пойдем к Надежде? — спросила Зина, прервав густое молчание.

— Да хоть завтра — пожала плечами Настя — Сегодня наверное уже поздно. Они на окраине живут, а там поздно по гостям не ходят, та же деревня. Опять же — надо все продумать, предусмотреть. Я бы посоветовала взять с собой Зину-два, и Мишу. Завтра воскресенье — так что скорее всего Надя будет дома. Она вроде как врач?

— Хирургическая медсестра — кивнула Зина, и подняв взгляд на соратницу, вдруг спросила — Насть…дело-то прошлое…тебя ведь с заданием сюда отправили, так? Ты доложила, что уходишь в будущее, в другой мир?

— Конечно — не удивилась Настя — Освещала, как у нас это называлось. Михаил конечно же об этом знал. Иначе бы меня просто к нему не допустили. Я вообще удивляюсь, как к нему Ниночку подпустили, и Ольгу. Он же ведь секретоноситель высшей категории! На уровне министра, или даже выше! На уровне президента! А мое задание — посмотреть, подтвердить или опровергнуть слова Карпова. Вдруг он вводил всех в заблуждение, а тут мир, процветание при коммунистическом строе. Так что я должна все рассказать — в подробностях, и с деталями. Ну и запомнить все, что могу. А кроме того — когда буду перемещаться — сожрать что-то вроде флешки, на которую записать как можно больше ценной для государства информации. Технической, научной — вдруг флешка уцелеет в желудке и переместится в другой мир? А там уже как-нибудь найдут способ извлечь информацию. Ты будешь смеяться, но рассматривались варианты — перенести в тот мир мощный смартфон, или айфон…

— Да ты не проглотишь, он же большой! — не думая сказала Зина, и потом запнулась, глянула в улыбающееся лицо Насти и недоверчиво помотала головой — Да ладно?! В задницу, что ли? Или в вагину?! Охренели они, что ли?!

— Ради дела не так раскорячишься — хмыкнула Настя — Я бы попробовала. Ну а чего еще делать? Только вот…знаешь ли…если бы получилось, я бы лучше отдала эти аппараты Карпову. Он им более дельное найдет применение. А накачать туда можно многое. Чертежи, техническое описание — они не так много весят. И те же флешки — запитать через телефоны. Подумай над этим. Я не настаиваю, но попробовать можно. И Карпову это гигантская помощь. И еще — ты же ведь открыла методику раскрытия человеческой памяти. С Карповым такое получилось. Может и Зине с Надей сделаешь? А они засядут у компа, и пусть читают все подряд — документацию, историю, все, что может пригодиться. Новейшие открытия и все такое.

Она замолчала, вертя в руках нож, который взяла со стола, и после паузы спросила:

— Ну так что насчет завтрашнего дня? Едем? Во сколько едем?

— Часов в двенадцать у моего дома — кивнула Зина — На чем поедем?

— Я у бывшего шефа машинку прихвачу. На ней и поедем. Выходите в двенадцать — я буду уже на месте. И отправляемся. А теперь — давай поедим десерт и все такое. Забудем на время о делах — просто наслаждаемся. Мы ведь это заслужили, не правда ли?

* * *

Яркое солнце слепило глаза, снег под ногами визжал — мороз двадцать градусов, февраль, поземка. Люди кутаются в шарфы, перчатки — не аксессуар, а настоятельная необходимость. А лучше всего рукавички. Последний привет зимы — неожиданно холодно для этого времени года. Отвыкли уже от холодных зим, расслабились!

Но зато чисто. Посыпанный солью тротуар вымерз до камня, дорога тоже чистая — после снегопада хорошенько убрали, все-таки одна из центральных улиц города. Впрочем — аппарату, на котором приехала Настя ровно все равно — почистили дорогу, или нет, есть сугробы, или нет. Трехтонный «крузак» выглядит подозрительным и опасным со своими тонированными стеклами. Неизвестно, как умудрились, но только тонировку вставили в техпаспорт как переоборудование машины. Вроде как ее используют для инкассации каких-то там торговых точек.

Насте было глубоко наплевать на местечковые понты с тонировкой, она вообще не понимала, зачем надо тонировать автомобиль. Чтобы в нем свободно трахаться, остановившись посреди города? Зачем еще нужна тонировка? Почему человека так волнует, что кто-то увидит его светлый лик за рулем какого-то там аппарата?

Впрочем — если какая-то ВИП-персона имеет основания предполагать, что ей могут всадить в голову снайперскую пулю — тогда, да. Тонировка нужна — на задней половине машины. Но спереди-то зачем?! Да еще и вкруговую, чтобы ничего не было видно! Тупость какая-то. ЭТОГО Настя никогда не поймет.

Две Зины и Миша появились у выезда со двора ровно в двенадцать дня — как и договаривались. Настя в очередной раз с удовольствием отметила, что с Зиной приятно иметь дело. Зина была абсолютно пунктуальна и всегда выполняла то, о чем с ней договорились. Сказали в 12 — значит, в 12! Ни раньше, не позже.

Загрузились — все пассажиры устроились на заднем сиденье Но это и понятно — Мишу держать, да и просто удобнее. Диван вон какой — широченный, кожаный! Настя тоже не любила ездить на переднем сиденье, но у нее были другие резоны. Переднее сиденье опаснее, чем заднее — и в ДТП, и при обстреле. Спереди обычно ездят телохранители, и их валят в первую очередь — чисто для того, чтобы не мешали.

Ехать недалеко — всего пятнадцать минут. Пробок нет, хотя местами снег убрали недостаточно, так что едва разъезжаются две машины. Особенно если едешь на таком широченном монстре. Через Затон, мимо рыбаков, высыпавших на лед, в гору по извилистой узкой дорожке. Вела, как ни странно, старшая Зина, она знала улицы города как свои пять пальцев — так и сказала. А еще — она захотела посмотреть на замерзшую Волгу в Затоне. Давно не видала. Почему бы не исполнить пожелание столетней старушки? Молодец, вообще-то…без всякого гомеостаза дожила до ста лет! И это притом, что была ранена, и очень тяжело. Войну прошла, послевоенный голод, всю жизнь работала и сейчас работает. Может потому и дожила? Не позволила себе опуститься? Постареть душой?

Кстати — она не так давно, еще до появления гостей из того мира — перенесла ковид. Довольно-таки легко перенесла — только потемпературила, да ломота в костях, а так даже без последствий. Молодец, бабка. Впрочем — бабкой ее назвать язык не повернется. Как ту же королеву Великобритании. Элегантная, холеная, хорошо одетая — светская дама, да и только! Да, настоящая королева, не то что та, британская, с ее заискивающей улыбкой и старческой сутулостью. Эта — как кол проглотила, прямая, как палка. А на лице — строгое выражение классной дамы, знающей, что в этом мире правильно и как поступать нельзя.

— Вот тут это место — кивнула Настя на лес возле моста через речку — Но срабатывает только раз в году, и то — если Карпов рядом. Без Карпова — обычный лес. Он — ключ к этому порталу.

Когда по навигатору поворачивали в нужную улицу — сразу бросился в глаза «недоджип» корейского производства. Белый, он стоял чуть выше нужных ворот, врезавшись колесами в валик недавно набросанного снега. Видимо хозяева дома расчищали переулок, а снег девать было некуда кроме как вперед, прямо на дорогу. Зимой здесь практически никто не появляется, рядом летние дома (дачи), так что особо стараться убирать снег не стоило. Да и некуда его бросать.

— Похоже, что зять с дочкой Карпова приехали — поморщилась Настя — Вообще-то он предупреждал, что так может случиться, и случиться с практически стопроцентной вероятностью. И как всегда — он оказался прав. Его Надя постоянно на связи с дочкой, советуется по любым вопросам. Дочка умненькая девочка, да и зять совсем не дурак. Но в их паре лидерствует именно дочка.

Зины покивали, и промолчали. А что тут скажешь? Все так и есть, и по-другому быть не может. Вчера Настя позвонила Наде, представилась, и сказала, что у нее есть важные сведения о Надином муже. И что ей нужно обязательно встретиться с Надей, и обязательно переговорить. И что она действует по просьбе самого Михаила Семеновича.

Само собой — Надя ей вначале не поверила, посчитала, что на нее вышли какие-то телефонные аферисты. В этом мире, в этом времени этих мразей просто невероятное количество. Пытаются зацепить «клиента» любым способом, а потом обобрать его до нитки. Но на такой случай у Насти был специальный «ключ», который передал ей Карпов. Сведения, которые могли знать только он, и Надя — интимные сведения. Например — о первом разе, когда они с Надей занялись сексом. Где это было, как это было и все такое.

Вообще-то такое рассказывают только близким людям, кому доверяешь, и Настя знала, что у Нади возникнут вопросы — как, почему Карпов доверил ей, Насте, ТАКОЕ. Но Настя готова была и к этому. Они с Карповым долго общались перед отлетом ее в иной мир, и он постарался подготовить Настю к любым неожиданностям, которые ее могут ожидать.

Джип качнулся после того как Настя нажала на тормоз и замер, тихо шелестя могучим мотором. А потом и совсем затих. Настя потянулась, и повернувшись к пассажирам, улыбнулась и подмигнула:

— Ну что, в бой? Сейчас нам дадут жару! Особенно тебе, Зина! Ишь, чужих мужей окучиваешь!

— А ты не окучиваешь? — усмехнулась Зина-младшая — Да кто тебе поверит, супермодель фигова! Твоя работа в том и заключается, чтобы мужей уводить! Особенно таких, как Карпов!

— Тьфу на тебя! — хихикнула Настя и потянула за ручку открывания двери. Вчера они с Зиной крепко сдружились после того, как весь вечер просидели в ресторане, поговорили обо всем на свете, сошлись во взглядах на жизнь, и сегодня встретились можно сказать как две давние подружки. Так бывает. В чужом мире — они как на войне. Их только двое против всего света, и они, как чувствовала Настя, были связаны тонкой, но крепкой нитью. Они теперь роднее друг другу, чем кто-либо на этом свете. Если не считать Мишу.

Ворота, закрывавшие въезд во двор медленно отъехали в сторону, и перед гостями предстала хозяйка дома — приятная женщина далеко за сорок, сохранившая остатки былой красоты. Тонкий греческий нос, смуглое лицо, и на самом деле походившее на лицо Натальи Варлей и на лицо нынешней жены Карпова Ольги. Когда-то эта женщина была очень красива и мила, но возраст, а самое главное жизненные потрясения разрушили ее красоту. Неизменными остались только глаза — карие, влажные, как у оленихи. Они смотрели настороженно и печально, а еще…в них теплилась искорка надежды. А вдруг и правда? А вдруг на самом деле муж жив, и находится где-то в больнице?!

А может он сбежал от нее и нашел себе молодую красотку? Вот эту — в белой курточке и белой шапочке, высоченную, как баскетболистка. Да, такая небось укладывает мужиков штабелями, а потом ходит по ним в туфлях с высоченными каблуками.

Все это читалось у Нади на лице, и полные, сочные ее губы слегка подрагивали, будто Надя сейчас расплачется. Может она ожидала, что из джипа вылезет сам Карпов и схватит ее, прижмет к себе, поднимет на руки? Возможно, что и такая мысль мелькала у нее в голове. Но…ничего такого не случилось, и она теперь очень расстроена.

— Где он?! Где Миша? — очень приятным, мелодичным голосом с легкой хрипотцей спросила Надя.

— Он жив. Он очень далеко — улыбнулась Настя так доброжелательно, как могла — Мы здесь по его поручению.

Женщина зарыдала, схватившись рукой за металлический столб забора, дверь в дом открылась и оттуда выскочила копия Нади — только гораздо моложе и…пышнее. Угадывались габариты Карпова — все-таки кость у него широкая.

— Мам, ну ты чего?! Перестань, мам! — дочка прижала мать к груди, а потом повела в дом. Пройдя пару шагов оглянулась, кивнула:

— Пойдемте в дом. Машину только закройте — шастают тут какие-то гастарбайтеры, влезть могут.

И уже не обращая внимания на гостей, повела мать в дом.

Тесно! — первое, что подумала Настя, когда увидела кухню. Они с трудом все поместились. Трое плюс Миша, и их — тоже трое. На столе — торт со взбитыми сливками, сок, заварочный чайник, чайные чашки, сахар, какие-то сладости (Миша сразу потребовал себе конфету, и тут же ее получил), в общем — все, что нужно человеку, чтобы не особо пируя просто потолковать за обеденным столом. Русский человек не может обойтись без угощения — гости пришли, собирай на стол! Это где-нибудь в Европе их даже печеньями бы не угостили, а тут…тут — все, как обычно.

— Где он? — повторила свой вопрос Надя — Кто вы такие? Что хотите? Он жив? Ну да, жив — раз вас послал. Так что случилось?! Почему?! Как?!

— Можно, мы разденемся…а то у вас тут жарковато — попросила Настя.

— Конечно…давайте я приму у вас! — заторопился мужчина далеко за сорок, видимо зять Карпова. Он рассказывал о нем, мол, Дима настоящий гусар, хотя на вид ни то, ни се — ботаник. Айтишник, компьютерщик. Умнейшая голова, трудоголик, авантюрист и охальник. И не жадный человек, а ради своей жены сделает все, что угодно. Ну совсем все! Лишь бы она была счастлива. Он ее боготворит.

И как ни странно — обожает тещу. Заработав денег, он вместе с женой Настей свозил Карпова и тещу на Корфу, а потом еще вставил теще зубы — стоили эти зубы миллион рублей. Она мучилась с зубами — в этом городе ни у кого нет хороших зубов. Вода плохая, в ней мало кальция. Ну вот и вставили ей импланты. А потом еще оплатил искусственный сустав ей в колено — дорогое надо сказать удовольствие, а ждать очереди на бесплатную операцию не меньше года, а то и двух лет. А Надя уже почти не могла ходить, колено болело.

Дочка Карпова чуть прищурила глаза глядя на мужа, который принимает у Насти ее белую курточку. Мол, ишь, как торопится чужой красотке угодить! Ну, получишь ты у меня! Насте стало смешно… Кстати — дочку тоже звали Настя. Карпов как-то сказал, что ему очень нравится это имя.

Сняв верхнюю одежду, все уселись за стол, Настя вздохнула и начала свой рассказ. Она не скрывала ничего…или почти ничего. Зачем Наде и ее семье знать о том, как Настя мечтала переспать с Карповым? Или о служебных ее делах. Самое главное — куда он попал, как попал и зачем они здесь. Про его женщин — тоже рассказала. Пусть знает. Все равно ведь узнает, так зачем тогда скрывать?

Когда закончила говорить, воцарилась тишина. А потом вдруг дочка Карпова хихикнула, неверяще помотала головой, и сказала:

— Это что значит, у меня братец появился? Миша, ты мой брат?

— Блат! — улыбнулся Миша, и Настя не выдержала, тоже хихикнула. Ну а потом уже пошли вопросы. Перекрестный, так сказать допрос. Когда вопросы иссякли, снова все замолчали и сидели так минуты три, не говоря ни слова. Потом Дима усмехнулся, и выдал:

— Мда! Вот это история! И поверить нельзя, и не верить невозможно. Ну и тогда…зачем вы пришли? Что вы хотите? Нет, не так…простите. Перефразирую. Я понимаю, что Михаил Семенович хотел предупредить супругу, чтобы она не расстраивалась. А почему не раньше? Почему он не ушел назад, если вы смогли прийти? Или ему лучше там? Не хочет возвращаться?

Настя усмехнулась — Карпов, Карпов…он и это предусмотрел. Она так и сказал — первое, что тебя спросят…вот! И ты расскажи правду — вот это…

— Я сейчас скажу вам то, что сказал мне ваш муж — обратилась Настя к Наде — Он сразу мне сказал перед отлетом: они спросят тебя об этом. И ты запомни, скажи моей жене: «Милая моя! Ты ведь знаешь, я всегда возвращаюсь! Что бы не случилось — я всегда возвращаюсь! Главное — не забывай ставить чай. И жди. И я вернусь! Но сейчас должна вернуться ты. Ко мне. Меня не пропускает. Я не могу прийти. Я не знаю, может ты меня уже забыла, живешь с другим мужчиной, и тебе хорошо. Тогда я отпускаю тебя. Я хочу, чтобы ты была счастлива. Ради тебя я готов на все! И если бы я мог — вернулся бы при первой возможности. Верь мне! И если сможешь, если я тебе еще дорог — я тебя жду!»

Надя снова зарыдала, дочка ее успокаивала, и так они просидели около получаса, попивая чай, говоря ни о чем. Миша запросился в туалет, пришлось его отвести. Потом он начал зевать, и его положили на диван в комнате рядом, где он и уснул крепким сном.

И снова все собрались за столом — заплаканная Надя, грустные и задумчивые Настя и Дима. И гости — сосредоточенные, серьезные, молчаливые. Обе Зины за все время не произнесли и пары слов — только спасибо, да пожалуйста.

— Итак, каковы наши планы? — бодро сказал Дима, видимо додумав ту мысль, которая пришла ему в голову — Когда перемещаемся в иной мир?

— Я тебе перемещусь! — многообещающе сказала Настя Карпова, вернее сейчас уже Белова, и метнула яростный взгляд в разрумянившуюся Настю, которая выглядела так, как и положено супермодели — сногсшибательно.

— Нет, а чего? Будем здесь сидеть? Стареть и ждать, когда вылечим…вылечимся? — поправился Дима — судя по тому, что рассказали гости, в ином мире мы будем вечно молодыми, вечно здоровыми, понимаешь?! Нарожаем детей, я хочу пятерых! Двух девочек, и трех мальчиков! Хочешь?

— А почему такая дискриминация по гендерному признаку? — хмыкнула Настя Белова — Почему девочек меньше?

— Ну, можно наоборот! — ухмыльнулся Дима — Господи, Настя…да что мы тут теряем! А представляешь — туда, да с нашими знаниями, нашими идеями — в семидесятые! Папины деньги, и наши головы — да мы горы своротим! Мы их чертов мир захватим!

— Вообще-то Карпов в том мире один из самых богатых людей мира — вдруг вмешалась Зина-младшая — по его книгам в Голливуде снимаются фильмы, его книги идут нарасхват! Плюс он дважды побил Мохаммеда Али и заработал на этом огромные, фантастические деньги! По его идеям снимают шоу! А еще — он Герой Советского Союза, Герой Социалистического труда, лауреат Ленинской премии, и обладатель Большой золотой президентской медали США! Друг президента Никсона и вхож в его семью.

— И это всего за два года?! — ахнул Дима — ну твой папенька и разошелся, моя дорогая! Вот это да!

— К нему деньги просто липнут — усмехнулась Настя-большая — Чем ни больше тратит, тем больше их приходит. Михаил Семенович какой-то Мидас, да и только. И гений. Он самый настоящий гений. Как скажет — так оно все и получается. В общем, так, мои дорогие друзья…это ваше дело — лететь туда, или нет. Карпов попросил меня вас найти — я это сделала. И все вам рассказала. Ну…почти все, все, что могла. Если вы решитесь туда переместиться, вы будете вечно молоды, а сколько проживете — я не знаю. Может, будете жить вечно. Под крылом Карпова будете богаты и счастливы. Мечтаете о детях? Будет вам дети. Вон, Зина, при перемещении вылечилась от рака печени! А она уже умирала! Ей оставалось жить неделю, не больше! Но в этом мире она вылечилась.

Настя помолчала, задумавшись, подбирая слова. Потом продолжила:

— Только сразу хочу предупредить: во-первых, если вы туда полетите — слушаетесь Михаила Семеновича так, как если бы он был вашим командиром. Никаких сведений на сторону, никакой информации кому бы то ни было. Во-вторых…Надя, как я уже сказала, он там женат. Он не думал, что когда-либо вернется домой, потому жил, как мог. И насколько я знаю — все это время он любил только вас. Даже жену себе подобрал похожую на вас! Вы с ней как сестры. Так что я не знаю — как вы там уживетесь, как решите этот вопрос. Его жена сейчас уже наверное родила от него ребенка, так что…он ее точно не бросит. Но и вас не бросит. Готовы жить счастливой семьей все вместе? Тогда добро пожаловать в иной мир.

— А вы… — Надя кивнула Зине-младшей — Вы вернетесь в свой мир?

— Нет — медленно помотала головой Зина — Зачем? Здесь я молода, красива, здорова. В том мире мне пришлось делать искусственное оплодотворение. Я ведь не могла родить. Я была ранена на войне. Так что пришлось…вот так. И да — донором был Карпов (глаза Нади прищурились). Вместо меня полетит она (Зина посмотрела на довольную, будто наблюдающую за спектаклем пожилую даму). Зинаида мой двойник. Ей сто лет (Дима с уважением присвистнул, и его жена недовольно сдвинула брови — нельзя в доме свистеть!). Она хочет заменить меня в том мире…

— И прожить как можно дольше — улыбнулась Зина-старшая, показывая такие же ровные зубы, какие были у Нади.

— Да. Прожить подольше — кивнула Настя — Так что думайте, решайте. Я вам скажу еще пару слов, после которых вы, возможно, откажетесь от перелета. Слушайте внимательно. Во-первых, нет никакой гарантии, что вы попадете в мир Михаила Семеновича. И вообще попадете в какой-то из миров. Перемещение через портал — огромный риск.

— То есть?! — насторожилась Настя Белова — Вы же переместились!

— Мы переместились, да. Сюда. А кто сказал, что мы можем вернуться? Кто гарантирует, что портал не забросит нас туда, куда мы хотим? Было совершено всего два перехода: Карпов в ту сторону, и мы — с той стороны. Но нам деваться было некуда — Зина умирала от рака, и только перемещение могло ее спасти. Ну а я…я должна была сопровождать их в чужом мире. И защищать — насколько смогу. Повторюсь — у нас не было другого выхода. А у вас — есть. Вы живете в своей квартире, у вас все хорошо. А вдруг вас выбросит в какой-нибудь средневековый мир? Или в мир дикарей-неандертальцев? Можно вляпаться так, что потом сто раз пожалеете о том, что связались с этим делом! А будет поздно. Стоит ли менять шило на мыло?

— Это Миша приказал вам меня отговорить? — усмехнулась Надя.

— Нет… — слегка растерялась Настя — Сама решила вам рассказать.

Настя соврала. Точно, Надя угадала — это именно Карпов ее предупредил, чтобы Настя не скрывала и рассказала все, как оно есть. Что это все опасно и не изучено, и стоит ли менять шило на мыло? «Хотя Дима все равно скажет, что он хочет лететь и верит, что все закончится хорошо» — это его, Карпова, слова.

— А я верю, что все закончится хорошо! Я за то, чтобы лететь! — торжествующе выпалил Дима, и Настя едва не расхохоталась. В тему, точно! И опять Карпов угадал. Впрочем — разве это догадка? Просто он знал своего авантюрного зятя, знал, что тот ни когда не упустит такой возможности — сделаться самым настоящим попаданцем.

— Я полечу! Я в любом случае полечу! — спокойно, с расстановкой сказала Надя — Чего бы это мне не стоило. Ну а с бабами карповскими мы как-нибудь разберемся. Поубиваю их сковородой, да и закопаю в саду! Что, нельзя сковородой? — виновато переспросила женщина — Ну тогда топором. Все, эту тему закрыли — я точно лечу. А вот что делать с вами…может подождете? Ну…пока я вернусь. Годик потерпите, и все! Ребята, как вы?

— Мам…а если с папой что-то случится? Мы так и будем разбросаны по мирам и временам? — вздохнула Настя Белова — Нет уж, летим, так вместе.

Глава 10

— Слушай, тут как жарко-то! — пожаловался Аносов, утираясь здоровенным платком, извлеченным из кармана своих широких, отглаженных до остроты ножа брюк.

— А я тебя предупреждал! — усмехаюсь, оглядываясь по сторонам — Тут море рядом! Вернее — океан. Само собой — тут теплее.

— Странно как-то…чемодана нет! Ну вот как я тут буду без любимых семейных трусов?! — пожаловался Аносов, оглядываясь по сторонам как кот, выходящий на прогулку из двери загородного дома. Коты всегда выходят так, будто за дверью их ожидает по меньшей мере Бородинское сражение. Надо выйти так, чтобы в тебя не попало шальное ядро или случайная пуля.

— Да купим мы все! — досадливо отмахиваюсь я — Хочешь, я тебе стринги куплю?! Вместо семейников! Будешь козырно в них смотреться.

— Это что за такие стринги? — насторожился Аносов.

— Трусы такие. У них сзади ничего нет, одна веревочка между полушариями. Надел, и радуешься…не жарко!

— Тьфу! Поганцы! — сплюнул на тротуар Аносов — Это же надо додуматься! Извращенцы поганые! И ты меня тащишь в их страну? Чему они нас научат?!

Я демонстративно и возмущенно покосился на друга, и недовольно помотал головой:

— Это мы их учить будем! Пусть припадают к нашему источнику мудрости!

— А! Ясно…если к нашему источнику припадать — тогда пускай. И поглубже! — согласился Аносов — Может тогда к трусом сзади ткани пришьют. Фу, гадость! Вот умеешь ты аппетит испортить! Как представил…слушай, да врешь ты все. Разводишь старичка! Лепишь горбатого!

— Щас похоже что из нас будут делать горбатых… — протянул я, вглядываясь в толпу народа впереди.

— Это чего такое? — насторожился Аносов — Это кого так встречают?

— Есть подозрения… — слегка увядшим голосом протянул я — А я-то рассчитывал…

На что именно я рассчитывал — сказать не успел. Толпа как следует надавила, выставленные металлические ограждения рухнули, и под трели полицейских свистков люди ринулись вперед.

— Назад! В здание аэропорта! — крикнул я остолбеневшему Аносову, и боевой генерал припустил за мной так, что казалось — за ним сейчас несется сама Смерть. А может оно так и было — затопчут, к чертовой матери, и разбирайся потом, что это такое было!

Я бежал, матерился, и думал только о том, что набью Страусу рожу. Это ведь его рук дело! Это я ему сообщил, что через неделю приземлюсь в аэропорту Лос-Анджелеса! Указал номер рейса, между прочим! И вот во что это вылилось!

Мы галопом влетели в здание аэропорта, и тут же бросились на второй этаж, чтобы с безопасной высоты спокойно понаблюдать за происходящим. А внизу, между прочим, развивались просто-таки эпические события. Служащие аэропорта, перепуганные видом несущейся к ним толпы, заблокировали входы и выходы, и теперь покинуть здание было невозможно. Впрочем — как и войти в него.

— Что за твою мать?! — отдувался Аносов, а я смотрел на то, как перед аэровокзалом скапливается толпа, и было в этой толпе ну не менее нескольких тысяч человек.

— Проклятый Страус! — только и сумел я процедить сквозь зубы — Гад! Скотина!

Толпу медленно, как ледокол расталкивает ледяную кашу, раздвинули здоровенные автобусы, на которых во весь борт сияли огромные буквы, указывающие на принадлежность этих автобусов к самым крупным телекомпаниям США. Автобусов было три, но по бокам я увидел и небольшие пикапы, в которых сидели такие же акулы СМИ, как и в автобусах.

Кстати — относительно небольшие пикапы с объемом двигателя пять-шесть литров. Практически грузовики. Это же Америка, тут гигантомания во всем, даже в автомобилях. Если автомашина, так она размерами должна быть больше всех, чтобы на заднем сиденье лежащий человек среднего роста мог свободно вытянуть ноги. Помню, читал — по статистике едва ли не половина американцев зачата на заднем сиденье автомашины. Тогда подумалось: а может это и есть самый что ни на есть главный способ поднятия роста населения? Делай огромные легковушки, чтобы в них было легко зачать, вот тебе и взрыв рождаемости. Смешно, конечно, но что-то в этом есть. В «Запорожце», выпускаемом советской промышленностью, заниматься поднятием уровня народонаселения страны очень даже проблематично. Колени в потолок упираются. Откуда знаю? Знаю…

— Кого это они так встречают? — Аносов таращил глаза с искренним удивлением, и осматривался так, будто никогда не был за границей. Впрочем, можно сказать, что и не был. Банановые республики — с автоматом в руках, разве это тот способ, которым путешествуют туристы? А сейчас мы культурненько, с одними кейсами в руках — бизнесмены, да и только.

— Нас это встречают — хмыкнул я, и глаза друга сделались большими, как чайные блюдца. Преувеличиваю, конечно, но вытаращился он знатно.

— Господа! Мистер Карпофф! Мистер Карпофф! — услышал я голос со спины, и увидел мужчину в строгом сером костюме и галстуке. За мужчиной следовала целая свита — начиная с лейтенанта полиции, и заканчивая секретуткой, цокающей по каменному полу своими высокими каблучками. Вот все-таки приятно посмотреть на девушек в мини-юбках и туфлях на высоких каблуках! Девушек, не испорченных идеями феминизма — гладконогих, с выбритыми ногами и подмышками, одетыми как на прием в Голливуде, настоящими, прекрасными девушками! Не то что западными девицами моего времени — в драных штанах, в мешковатой, скрывающей очертания тела одежде, в обуви на низком каблуке. И не поймешь сразу — мужчина перед тобой, или женщина. Неопрятные, не ухаживающие за собой, с волосатыми ногами — фффу! И еще презрительно говорят, что русских женщин видно сразу — они даже чтобы выйти в магазин обязательно расфуфырятся, вырядятся как на бал. А меня всегда гордость брала за наших женщин. Ведь почему фырчат эти феминистки? Потому что завидуют. Потому что наши женщины — русские, украинские, белорусские — самые прекрасны женщины в мире! И умеют это показать. И пусть плюются уродины в мешковатых штанах, прикрывающих (и слава богу!) их жирные задницы, поедаемые целлюлитом — значит, все правильно. Значит — хорошо.

— Мистер Карпофф! Пожалуйста, выйди к этим людям, сэр! Иначе они разнесут аэропорт, мы получим большие убытки!

— А почему я должен к ним выйти? — кровожадно ощерился я — Может, я не хочу.

— Пожалуйста, сэр! — лицо мужчины побледнело, и по нему катились крупные капли пота — Эти люди хотят Карпофф! Они хотят видеть, слушать Карпофф!

— Понял… — нарочито серьезно ответил я — Если они хотя Карпофф, неважно, что он не хочет никуда идти? Так?

— Пожалуйста, мистер Карпофф! Я сейчас встану на колени!

За огромной стеклянной стеной буйствовал «народ». Люди уже объединились, и слышался громовой, слитный крик-скандирование:

— Кар-пофф! Кар-пофф! Кар-пофф!

— Слышь…Миш, хватит! — поморщился Аносов — Совсем ты обуржуился. Чего ты над ним издеваешься? Выйди, авось не раздерут.

— А чего он?! — слегка устыдился я — Как будто я обязан! Хотелось по-тихому проскользнуть, и…сам видишь! Вот откуда столько народа?! Кто нагнал?! Есть у меня одно предположение…вот же гаденыш! Ладно, пошли…

Я развернулся и пошел от группы служащих к лестнице, ведущей на первый этаж. Мы прошли через вестибюль, мимо охранников аэропорта, скопившихся у дверей и приветствовавших меня салютом, как это принято у американцев. Да, правда…не стоило мне так выступать. И правда — забронзовел. Но тут есть и смягчающие обстоятельства — хотелось нагадить Страусу, предъявить так сказать — побольше. Мол, по твоей вине парализован аэропорт, и кто виноват? Глупо, наверное…

— Кар-пофф! Кар-пофф! ААААА! ААААА!

Улица встретила криками и цепью полицейских, которые едва сдерживали потных и веселых граждан США. И снова я поразился — эти-то откуда взялись?! Нет, не граждане — полицейских столько откуда нагнали? Серой пахнет, серой! Значит — Сатана рядом!

— Мистер Карпофф, сэр, журналисты просят о пресс-конференции! — подошел ко мне полицейский с нашивками лейтенанта — Если сэр против, мы проводим до машины, а там уже скорее уезжайте. Боюсь, что нас сомнут!

— Лейтенант, сэр, нужно объявить, что я выступлю на пресс-конференции, отвечу на вопросы. Но если толпа будет напирать — брошу все, и уеду. Так и скажи. Пусть поставят что-то вроде зонтика для меня, не хочется сидеть на солнцепеке и пусть журналисты рассядутся на площадке — стулья им найдете? И воды — холодной, попить. Все, я жду.

Полицейский почти бегом побежал к журналисту NBC, что-то ему сказал, и тот передал полицейскому микрофон. И тут же над вопящей толпой полетели слова — мои слова, то, что я сказал полицейскому несколько минут назад. Толпа не успокоилась, нет — наоборот, будто в огонь подлили масла — заорали, затопали ногами, засвистели! Но напирать на полицейских перестали. Это люди так радовались. Если свист у русских средство выражение презрения, то здесь, частенько — ровно наоборот. Как сейчас, к примеру.

Импровизированный конференц-зал организовали невероятно быстро. Ощущение такое, будто все это заранее предполагалось и готовилось. Кстати — и не удивлюсь, если это так. Когда появился Страус и радостно раскинув руки попытался меня обнять, я шепнул ему на ухо:

— Очень хочу набить тебе морду!

Страус только хохотнул, и с довольным видом заметил:

— Кто у нас рекламный менеджер? Кто заботится о процветании фирмы? О процветании писателя Карпофф? Который ни черта не думает о пользе пиара! Заткнись и делай то, что должен. Потом обругаешь меня вашими русскими ругательствами, но в конце концов поймешь, что я был прав. Ты только посмотри, сколько людей собралось! Какой паблисити будет! Репортаж об этой встрече разнесут по всем каналам США и мира!

Я только отмахнулся, не в силах что-то ему доказать, и стал дожидаться, когда нам поставят зонтик и ледяную минералку. Когда Страус вцепляется в дело — он действует как танк, проламывающийся сквозь крестьянскую избу. Главное — попасть в цель! А то, что под гусеницами гибнет имущество и даже люди — это неизбежные издержки.

Можно даже сказать, что мне выгоден такой директор нашей конторы. Сам я во-первых никогда бы не догадался устроить такую пресс-конференцию, во-вторых действовал бы с позиции сопливого гуманизма: ну как же, Карпов устал с дороги! Ему бы отдохнуть! Ему трудно сидеть на жаре! Он не выспался! А вот пофиг совершенно. И Карпов не развалится от часа-другого под палящим солнцем, и дело прежде всего.

— Все! Готово! — задышал мне в ухо Страус — Майкл, давай! Это будет бомба! Ядерная! На весь мир!

Я взял микрофон, кабель от которого тянулся куда-то за ограждения. Стучать по нему не стал — отучили. Один звукооператор в свое время мне сказал: «По башке себе постучи!» — и я понял глубину своего падения. С тех пор не стучу. И даже не говорю: «Раз-раз!» Просто и незамысловато:

— Приветствую вас, дамы и господа! Получилось все как-то спонтанно (Ха-ха!), но раз уж мы все здесь — задавайте вопросы. Я не ожидал такой бурной встречи, хотел тихонько прошмыгнуть, как маленькая мышка, но вы меня поймали когтистыми лапами! Ну что же, теперь начинайте есть меня, вот он я, вкусный и беззащитный!

Толпа начала хохотать, смеялись даже журналисты, привыкшие уже к чему угодно. А Страус просто лучился довольством — все идет как надо! Шоу начинается и продолжается!

— Я попрошу журналистов — когда ваши вопросы закончатся, дайте возможность спросить что-нибудь и моим поклонникам. Простые люди тоже имеют право задавать вопросы и быть в курсе всего. Обещаю ответить на любые вопросы, даже самые неудобные. Только прошу вас не задавать глупых вопросов типа: мистер Карпов, вы шпион? Мистер Карпов, а правда, что у Ленина в мавзолее глаза светятся? Отвечу на всякий случай сразу: не шпион. Глаза не светятся. А в остальном — я отвечу на все вопросы, если они касаются меня, а не национальной безопасности двух стран — Советского Союза и Соединенных Штатов Америки. А выбирать очередность вопросов будет мой друг и мой компаньон, мистер Страус, глава нашей корпорации, издатель, медиамагнат и просто успешный бизнесмен. Прошу!

Страус пошел к ограждению, а я внутреннее захохотал — с одной стороны я Страуса прорекламировал, сказал о нем на весь мир, можно сказать — укрепил его рейтинг. А с другой…теперь он будет торчать на жаре, на самом солнцепеке, и никуда ему от этого не уйти. Ну что же — за что боролись, на то и напоролись! А кто сказал, что будет легко? Карпов, он такой — скользкий, хитрый и жестокий! Ууу…какой я жестокий! Хе хе…

Первым, само собой, был репортер NBC — куды ж без них? Крупнейшая компания, что тут поделаешь. И само главное — с ней мы сотрудничаем очень даже крепко. Серьезнее, чем с любой другой.

— Мистер Карпофф…от лица всех жителей Штатов приветствую вас на американской земле! — пафосно начал высокий седоватый репортер с тонким галстуком по белой рубашке. Он был свеж и ясен так, будто хорошо выспался, напился кофе и теперь жаждет великих свершений. Похоже что жара на него никак не подействовала.

— Мы ждали, чем закончатся ваши приключения в Союзе, переживали за нашего президента и за вас. Скажи, мистер Карпофф, так ли все спокойно в СССР, не стоит ли опасаться, что революционеры доберутся до атомного арсенала? Можем ли мы спать спокойно, не ожидая, что на нашу голову свалятся атомные боеголовки?

Мда. Интересный вопрос. Глядя на этого хлыща и не подумаешь, что он может задавать действительно серьезные вопросы. И ведь вот какая штука — скажи я сейчас, что все плохо и опасно — в Штатах может даже начаться паника!

Хмм…вообще-то даже удивительно, какое влияние я набрал за эти годы. К моему мнению прислушивается весь мир! Ох, и рискую я…вот так, по здравому размышлению — пора бы мне и пулю в башку, чтобы не сказал лишнего. Или посадить на цепь — не золотую, так стальную. А лучше — в ежовые рукавицы! Чтобы шага не мог сделать без ведома! Без чьего ведома? А без того ведома, кто первый сумеет меня в эти рукавицы взять. Только вот скользкий я, братцы…я сам по себе. И меня только убивать — купить и сломать нельзя. Боюсь что они скоро это поймут. Нигде не любят выскочек, тем более не соблюдающих правила игры. А я эти правила меняю по ходу действа. И кому это по нраву?

— Во-первых, это были не революционеры — серьезно, глядя в зрачок телекамеры пояснил я — Это всего лишь заговорщики, которым не понравился курс нынешнего руководства СССР на демократию, на открытость, на замену устаревших, не работающих догм.

Господи, как мне противно говорить это слово — «демократия»! В моем мире — это едва ли не синоним либеральности, а хуже либеральности я ничего представить не могу. Сплошная говорильня, подлость, низость, и под завесой разговоров о свободе и терпимости — растаскивание некогда могучего государства. Плавали, знаем! Я бы лично этих либералов просто поставил к стенке. Кстати, последнего царя свергли не большевики, не Ленин — большевики просто воспользовались разбродом и шатанием в рядах либералов и перехватили власть, будучи более решительными, жестокими, беспринципными. Царя свергли либералы, но не успели насладиться своим успехом. Пришедшие следом «люди в пыльных буденновках» просто поставили их к стенке.

Нет, я не жалею царя. И вообще считаю его виновником бед великой России. На его совести миллионы погибших в гражданской войне и ее последствиях — тиф, голод и т. д. Он заслужил свою смерть. А вот семью его жаль. За батюшкину дурь пострадали. Интересно, смог бы я что-нибудь сделать ТОГДА, в революцию? Смог бы заставить царя действовать так, как нужно, а не так, как ему хотелось? Вряд ли. Скорее всего сгинул бы в этом лихолетье, не оставив в истории ни малейшего следа. Все-таки я попал в нужное время, и сделал правильные шаги.

— Это были люди старой закалки, которые не хотели ничего менять — продолжил я — Они не хотели уступать место новому, передовому, правильному! И потому устроили то, что устроили. И надо отдать должное нынешнему руководству СССР, и если персонально — товарищу Шелепину и товарищу Семичастному. Они железной рукой, не взирая на чины, звания и заслуги каленым железом выжгли попытки узурпировать власть, выжгли даже корни ядовитого дерева бунта! И при этом сумели не ввергнуть страну в гражданскую войну. Жертв оказался самый минимум. Хотя и были. Увы, как это всегда бывает — воюют простые люди, получившие приказ от тех, кто никогда не подставит свой зад под пули. Но я уверен — организаторы крепко поплатятся за свою подлость! Ну а вы можете быть спокойны — до тех пор, пока ракеты США не полетят в сторону СССР — ракеты СССР вам не угрожают. Мы никогда и ни на кого не нападем — если нас не заставят этого сделать, если на нас не нападут. Русский народ терпелив, добр и щедр, и мы хотим дружбы и любви! Не оружия, а цветов! Любовь, а не война!

Я закончил фразой, которую так любят американские пацифисты и хиппи. Толпа засмеялась, зашумела — им понравилось. Ну а почему бы и нет? Никто не любит воевать. Кроме совсем уж ушибленных на голову вояк. Опять же — тех, кто никогда не будет сидеть в окопе и кормить вшей. Аксиома…

— Что вы, сэр Карпофф, можете сказать о президенте и первой леди? — не унимался репортер, не обращая внимания на недовольные физиономии своих коллег из других компаний.

— Только хорошее! — искренне ответил я — Они поразили даже наших военных своих хладнокровием, своей рассудительностью и бесстрашием. Ведь целью бунтовщиков было уничтожить одновременно и руководство СССР и руководство США с тем, чтобы США начали боевые действия, и чтобы на гребне войны укрепить свою власть до абсолютного авторитаризма! И в этих условиях, в опасности, под обстрелом мистер Никсон и Первая леди сохранили спокойствие и были готовы с оружием в руках защищать зарождающуюся в СССР демократическую власть!

Врать, так врать… Ох и дадут мне пилюлей Шелепин с Семичастным за эту «зарождающуюся демократическую» — ведь у нас на каждом перекрестке вопят, что наша власть самая демократическая из всех демократических в мире! И что выборы у нас образец демократии! А я вон что несу! Да ладно, переживу…объясню потом, как и что. Поймут. А может и без объяснения поймут. Прекрасно ведь знают, что никакой демократией в СССР и не пахнет.

Да и вообще — я лично за авторитарное государство по типу монархии. Нельзя нам настоящую демократию! Мы из говорильни годами не будем вылезать! У абсолютной монархии есть только один недостаток: если на трон каким-то образом проберется идиот — стране небо покажется с овчинку. А вот если хороший император — тогда все будет замечательно! Указы будут моментально исполняться, чиновники станут трястись от страха, боясь, что на них падет монарший гнев — они ведь ставленники Императора. И все тогда будет нормально.

В моем времени начал бурно развиваться новый культ личности Сталина. Казалось бы — почему? Он ведь якобы стрелял всех подряд и ел младенцев! А потому, что люди устали от либеральной власти. Им хочется, чтобы царь — а Сталин у них подсознательно ассоциируется именно с самодержцем — навел порядок, разогнал казнокрадцев и для всех были бы равные законы и законоприменение. Все были бы равны. Как якобы было при Сталине (Сталина на вас нет!).

Наивно, конечно же, и глупо. При Сталине хватало «своих», для которых законы не очень-то и писаны. «Все животные равны, но некоторые равнее». Но все-таки чинуш иногда расстреливали. Вот народ и жаждет расстрелов, не понимая, что на место расстрелянных придут другие — такие же, только более голодные. И все повторится. В Китае прилюдно расстреливают мздоимцев, и что? Их стало меньше? Как бы не так! Никто еще не нашел той формулы власти, при которой чиновники не будут воровать, и при которой простые люди станут раны перед законом вместе с богатеями.

— Ну а что касается личностей собственно Президента и Первой леди — замечательные люди. Их будут вспоминать в США как одних из лучших ее граждан. Президент, который остановил бессмысленную бойню во Вьетнаме уже заслуживает памятника. Сколько он спас жизней! Сколько бы еще погибло, если бы он не отвел войска! И вообще — Ричард умнейший, интереснейший собеседник. А Патриция — одна из самых красивых и элегантных женщин Америки. И умом не уступает своему мужу. (Толпа засмеялась, не привыкли они, чтобы так откровенно приподнимали женщин). Вообще, я считаю — Штатам повезло со своим Президентом. Как и Союзу со своим Генеральным Секретарем. Нам всем повезло. У власти — дельные, умные люди, которые не допустят войны, которые хотят мира, процветания, и которые на самом деле заботятся о благе своих стран. Не зря ведь их пытались убрать сторонники военного блока, «ястребы», как их называют. Военно-промышленный комплекс потеряет огромные деньги, если в мире прекратятся войны. И военным промышленникам плевать, сколько людей погибнет от их оружия. Шоу должно продолжаться! И только так.

— Мистер Карпофф! Говорят, что вы, сэр, выступали с песнями на телевидении! Что песни Карпофф на его родине одни из самых популярных, если не самые популярные! Думаете ли вы, мистер Карпофф, продолжить свою деятельность как исполнителя песен — в Штатах? И не можете ли вы исполнить какую-нибудь песню для народа США?

Я от неожиданности даже опешил, и вперился в Страуса яростным взглядом. Так бы и сжег гада! Это ведь его рук дело! Пиар — так по полной! А меня спросить?! Манипулятор хренов! Ооох…наплачусь я с ним!

Ну так зачем я его брал в компаньоны? Вернее — почему? Потому что он наглый, бесцеремонный тип, готовый на все ради прибыли, готовый танком проламывать заграждения и рогатки, выставленные нам жизнью. Потому — о чем теперь жалеть? Я получил то, что хотел.

— Вот у нас как раз завалялась гитара! — репортер радостно протянул гитару, Страус ее перехватил и передал мне. Я посмотрел… «Гибсон», само собой. Лучшие гитары Америки. Или одни из лучших гитар. В общем — не какой-то там ширпотреб. «А тут у нас случайно в кустах оказался рояль!» — вспомнилось мне, и я не выдержал, улыбнулся. Вот же мерзавец! Но дельный, умелый мерзавец. Таких еще поискать!

Ладно, что бы им такое спеть…да и еще на злобу дня? И в голове быстро промелькнул «каталог», из которого я моментально выбрал то, что мне было нужно. Не хотел исполнять эту песню в СССР, могли неправильно понять. Всем объяснять, что эта песня не про Союз? Нет уж, увольте от такого удовольствия! «Это какую такую страну забыл бог?! Ну-ка, объясните!»

Переводить было легко — текст практически нерифмованный. И простой. Я тронул струны, и заиграл… «Я солдат! Мне обидно, когда остается один патрон…когда только я или он…я солдат, и я не спал пять лет…»

* * *

После того, как стих последний аккорд, наступила абсолютная тишина. Я снял с колена гитару, опустил ее, зацепив стул, и в этой самой тишине послышался возмущенный гитарный голос — инструмент протестовал против такого с ним грубого обращения. Хорошая гитара требует ласки, как истосковавшаяся по любви женщина. Нельзя грубо с ней обращаться, нельзя рвать струны и бросать, когда надоест. Не зря гитара и выглядит, как обнаженная женщина…

Я аккуратно поставил гитару почти вертикально к стулу, и…в тишине прозвучал женский сдавленный крик:

— Браво! Карпофф, браво-о-о!

И началось! Люди свистели, визжали, вопили, как сумасшедшие, подпрыгивали на месте, трясли хрипкую стену из металлических ограждений — толпой будто овладели бесы, которые корежили, заставляли извиваться, вытаращивать глаза и вопить, вопить, вопить!

И я невольно подумал — так вот как выглядит рок-концерт! Так вот что делается на сборищах фанатов «Битлз» или «Квин»! Помню, видел на старой хронике — фанатки «Битлз» бросали на сцену свои трусики. Рыдали, вытаращивали глаза, будто припадочные. Психоз, самый настоящий психоз! Хорошо хоть у меня до такого не дошло…

И тут же мне в лицо ударило что-то мягкое! Я смотрел в сторону, и ничего подобного не ожидал — все-таки зрители находились на расстоянии метров семи от меня, и были перекрыты спинами дюжих полисменов, которые не дали бы зрителям до меня добежать. Но и они такого не ожидали! Я вздрогнул, автоматически поднял с колен то, что прилетело, и вначале не понял, что это такое. Тугой комочек, заколотый большой булавкой. А внутри что-то есть…бумажка, что ли? Я развернул сиреневый комок, потряс, и мне на колени выпало…фото! Это была небольшая фотография! Ну совсем небольшая — размером со спичечный коробок. Однако на ней можно было легко рассмотреть и улыбающееся девичье лицо, и стройную фигурку в мини-юбке, и топик, облегающий довольно-таки приличную грудь. И только тогда до меня дошло — я держу перед собой развернутые во всю ширь не очень-то и широкие…трусики! Женские трусики! Узкие, почти стринги, кружевные, и с явными следами того, что их только что стянули с попки. Жарко ведь…а кроме того, как следовало из приписки на обратной стороне фото, которое я поднял левой рукой, что Бетти меня обожает, и что если я не буду с ней — она обязательно умрет. О как! Вот это ни хрена себе!

Толпа ревела, хохотала, свистела, и после того, как я развернул послание, в меня полетели уже десятки трусиков разной степени стерильности и размеров. Некоторые долетали до меня, и приходилось уклоняться, другие падали у барьера, цеплялись за ограждение, опускались на головы полисменов, и было это похоже на то, как если бы я попал в пургу, где вместо снежинок кружились в воздухе женские трусы! Трусопад был таким густым, что скоро все пространство вокруг меня покрылось женским бельем так, будто этими трусами пытались затушить очаг пожара!

— Вот это да! — прошипел мне в ухо Страус — Вот это паблисити, Майкл! Даже я до этого не додумался!

— Не ты?! — грозно спросил я своего компаньона.

— Не я — скорбно кивнул тот, и я ему поверил. В глаза у мастера интриг и манипуляций просто-таки плескалась вселенская грусть из-за того, что он не додумался до ТАКОГО скандала!

Одно меня не порадовало — мне вроде как показалось, но среди брошенных трусов я заметил и несколько мужских…неужели я стал объектом вожделения еще и для ЭТИХ? Вроде никогда не давал никакого повода в этом направлении. Мне вообще кажется странной эта тяга мужчин к мужчинам. Болезнь, конечно же. Я над этим как-то думал, и пришел к выводу, что это сам организм, сама Природа по неизвестной нам причине включает механизм самоуничтожения для определенных человеческих индивидуумов. Именно человеческих, потому что мне лично неизвестно, чтобы в животном мире было что-то такое. То есть, Природа решает, что этому индивидууму размножаться не надо. Его необходимо вычеркнуть из генетического фонда рода людского. И переключает его сексуальные позывы на субъектов одного с ним пола! Кстати, все это касается в основном все-таки мужских особей — женщины-гомосексуалки в большинстве случаев бисексуалки. А вот мужчины…

Ладно, все это не имеет отношения к делу. А что имеет? А имеет — вот эта девочка лет пятнадцати на вид, которая вдруг решила, что ее кумиром является некий Карпофф, и что если он ей сию минуту не отдастся, то она возьмет, да и повесится на первом же дереве. На своем топике, к примеру — повесится. И с этим надо срочно что-то делать…

Вспомнилась история о том, как в древней Греции вдруг пошла волна самоубийств среди молоденьких девушек. Ну чуть что случилось не по их желанию — хоп! И повесилась. Например — ее объект воздыхания предпочел другую. Значит, жить не надо! Хоп! И уже висит на дереве. Психоз. Этот события специалисты приводят как пример массового психоза, когда люди заражаются этим самым психозом друг от друга.

И вот здесь: одна кинула трусы, другая — опа! И понеслась метель из трусов! Как там русская пословица говорит? «Дурной пример заразителен». Оно так и есть. Кстати, потому многие специалисты против показа по телевидению криминальных новостей. Дурной пример, черт подери…

Как остановили психоз в Греции? Легко. Тела девушек-самоубийц выставили голыми на городской площади. И все желающие могли подойти и рассмотреть покойниц во всех так сказать подробностях. И даже потрогать. Самоубийства прекратились в один день.

Кстати сказать — большинство самоубийц были девственницами. И это еще больше все усложняло. Культ девственности приводил к боязни отдаться не тому, кто тебе предназначен, и все это усиливалось гормональными изменениями взрослеющего организма на фоне присущей любому подростку легкой психопатии (вспомнить поведение подростков).

Все это мелькнуло у меня в голове за считанные минуты, нет — даже секунды. Я умею быстро думать, когда это необходимо. Думать со скоростью компьютера. Ну…может чуть помедленнее, но… В общем — я протянул руку и забрал у Страуса микрофон, который передал ему перед началом игры на гитаре. Он потом держал микрофон у меня перед лицом — сам, никому не доверил. Скорее всего потому, что захотел нарисоваться на экране телевизора — ведь все камеры направлены на меня.

— Дамы и господа! — начал я, и шум стал стихать — И больше всего — дамы. Послушайте меня внимательно все девушки и женщины, а особенно девушка по имени Бетти. Бетти, милая…ты пообещала, что покончишь с собой, если я не буду твоим. (зашумели, засвистели, а глаза такие любопытные — аж горят!) Бетти, детка, ты знаешь, что случается с теми людьми, которых вешают за шею? У них вылезают из орбит глаза, синеет и перекашивается лицо. Сломанная шея вытягивается, потому что позвонки ее больше не держат, и делается длинной и тонкой, как у гуся. А еще…все повешенные обделываются. Да, да…это скрывают, об этом не говорят…в момент смерти расслабляются мышцы тела, и…представь — ты висишь такая некрасивая, синяя, с вытаращенными глазами и с ногами, по которым стекает то, что ты ела и пила на завтрак или обед. Тебе это надо? Детка, живи, и радуйся жизни! Все впереди! Напиши интересную книжку, или сыграй интересную роль, и этот заевшийся миллионер Карпов тебя заметит, и скажет: «Ну и дурак же я был, что не отдался этой Бетти!» А ты смотришь на этого Карпова презрительно, и думаешь: «Да я таких Карповых тысячу найду! Две! Они будут валяться у моих ног, а я буду по ним ходить в туфлях! Ноги буду о них вытирать!» (Толпа уже хохочет, крики «Браво!») Это же касается других девочек: не сотворите себе кумира. Оглянитесь вокруг, уверен, рядом с вами есть мальчик, парень, который ради вас сделает все, что угодно! Который смотрит на вас влюбленными глазами! Который является вашей судьбой! И зачем вам этот старый (смех), битый и тертый жизнью (крики «Браво!)) вояка? Да со мной жить невозможно! Я храплю! А когда меня пытаются разбудить — сразу бью в морду! (Хохот) Я нудный! Терпеть не могу, когда мои вещи берут и не кладут на место! Я не люблю курящих женщин! Кстати — терпеть не могу, когда рядом со мной курят! И никому этого не позволяю. Кроме президента Никсона — он заслужил свое право курить свою трубку рядом со мной (хохочут). Потому что это человек, который спас много жизней, остановил бессмысленную бойню в Вьетнаме, подписал с руководством СССР такие договоры, которые на десятки лет вперед гарантируют нам всем спокойную, счастливую жизнь! Жизнь, в которой вы, милые девушки, нарожаете много красивых мальчиков и девочек, и вспоминая вашу влюбленность к старому писателю (Опять смех! Ну да, насчет старости я загнул…с рожей двадцатилетнего парня — какая, к черту, старость?), вы будете улыбаться рассказывая мужу, как бросали в меня вашими трусиками. Кстати, после того, как закончим — пожалуйста, подберите трусики. Уборщикам и так несладко живется, а тут на жаре собирать ваши трусы! (Хохот)

Я остановился и тихо шепнул Страусу:

— Воды! Холодной! Все пересохло к факинговой маме! Я тебе припомню эту встречу, друг мой!

— Все идет лучше, чем я думал! — Страус сунул мне в руку ледяную, покрытую инеем бутылку и я приложил ее ко лбу — Продолжай! Сейчас я снова репортеров задействую!

— Итак, господа…прошу репортеров задавать свои вопросы! Вы! — он указал на девушку с микрофоном возле здоровенного пикапа, которая усиленно подавала знаки рукой, аж подпрыгивала на месте.

— Мистер Карпофф, а где ваша жена? Почему вы, сэр, приехали один?

Я помолчал, настроение упало. Знал, что такой вопрос будет, но…

— Я обещал отвечать искренне и только правду — вздохнул я, сделал паузу — потому… Моя жена сейчас в депрессии. Как и я. Только я достаточно сильный человек, мужчина, а она женщина, и ей это дается труднее. Мы потеряли ребенка. Похоронили его в городе Одесса. Жена сейчас со своей матерью и с сыном от первого брака. Ну а меня позвал бизнес. Ведь известно, что лучше всего излечивают раны время и работа. И прошу вас, господа…больше не касаться этой темы. Я хоть и сильный мужчина, но мне все равно больно. Спасибо.

Толпа захлопала, и я видел — лица на самом деле были сочувствующими. Чего не отнимешь у американцев, по крайней мере нынешних американцев — культ семьи, детей у них на первом месте. Это потом пойдет разброд и шатание, и все равно — у белых американцев семья и дети во главе угла. Хотя возможно в этом я и ошибаюсь. Реднеки — американская глубинка, вот там — да. Культ семьи. Города как всегда рассадник новых идей, либерализма и распущенности.

Я ненавижу города? Да, я ненавижу города, эти человеческие муравейники. И мне всегда было комфортно жить где-нибудь в деревне. С городскими удобствами — это уж само собой разумеется.

— Хорошо, Майкл! — это уже Страус — Мы все понимаем, и сочувствуем твоему горю. Верно, господа? («Господа» захлопали) — Передаю слово…а! Мисс еще что-то хочется сказать?

— Да! Каким видит будущее мистер Карпов? Я имею в виду — отношения США и СССР! Мистер Карпофф сказал, что договоры охватывают несколько десятков лет. А дальше? Дальше что будет?

— Лет пятьдесят точно можно жить спокойно — улыбнулся я — Ну а дальше будут новые договоры. У нас нет иного выхода, кроме как удержать этот мир от войн! Кроме как жить в мире! Ядерного оружия накоплено столько, что можно несколько раз уничтожить всю жизнь на Земле! А может и саму Землю. А она не хочет умирать! Она хочет жить! А потому, если ее сильно рассердить, Земля сделает так, что на ней не останется ничего — совсем ничего. Ни людей, ни зверей. И все начнется заново. Заново жизнь зародится в океане, заново выйдут на сушу первые существа. Динозавры побегут по земле и полетят по воздуху, и…новая цивилизация возникнет там, где от старой не осталось даже пыли. Кстати, есть версия, что такое уже случалось, и не один раз. Цивилизации поднялись настолько, что достигли высшего своего умения в разрушении — они собрались уничтожить саму Землю. И Земля смела разумных существ, как сметает уборщица…брошенные трусики (смех).

— А как же Бог? Вы не верите в Бога, мистер Карпофф? Не верите, что все было создано Богом? — девица была упорной, как клещ. Вцепилась — не отдерешь. А мне ужасно не хотелось вести разговоры на теологические темы. Особенно на такую скользкую тему. Ведь если разобраться, наука доказала, что мир не был создан за семь дней, и что…в общем — религия и наука очень далеки друг от друга. Очень.

— Сложный вопрос, мисс… — задумался я — Если все создал Бог, кто создал Бога? Но при этом — кто-то ведь должен был все создать? Или что-то. И как я могу отрицать существование Бога, если я не знаю доподлинно — существует он, или не существует? Я не могу утвердительно ответить ни на этот, ни тот вопрос. Боюсь, что мы никогда не узнаем ответа на эти два вопроса. Впрочем — разве ответы нам важны? Дело каждого — верить, или не верить, и каждому будет дано по его вере. Вот я, к примеру, считаю, что Земля на самом деле живое существо. Да, да! Огромное живое существо. Оно нас практически не замечает, пока мы не начинаем мешать ему жить. Ну как мы не замечаем мириады бактерий, гнездящихся в нашем организме. Как только бактерии нас начинают беспокоить, как только они вызывают болезни, разрушают наш организм — мы беремся их уничтожать. Так и Земля с нами. И все мы — такие…планеты, на которых живут миллиарды живых существ. Кстати — не удивлюсь, что часть из них разумны. Так что когда идете в душ, задумайтесь — а сколько разумных существ вы сегодня смыли в сливнуюдырку? (Хохот)

— Господа! Мы на солнцепеке уже больше часа, давайте завершать! — предложил Страус — Передадим слово фанатам мистера Карпофф, пусть они зададут вопросы. И на сегодня хватит. Понадобится — мы устроим большую пресс-конференцию, на которой…

— Один вопрос! Только один вопрос! — завопил человек в широкополой шляпе — Спортивная хроника! Господин Карпофф, вы собираетесь драться с Мохаммедом Али?

— С какой стати? — удивился я — Хватит уже. Подрался, мы все выяснили, пусть живет. (Смех)

— Ходят слухи, что вам собираются предложить суперматч с Мохаммедом Али, и сумму гонорара при этом называют просто невероятную! Вы бы согласились провести еще один бой с Али? Если да — то за какие деньги? Кстати, мистер Али во всех газетах и на всех каналах заявляет, что вы, мистер Карпофф, слабак, и выиграли у него только хитростью. И что русские все такие подлые, хитрые, и неспособны на настоящий бой. И если бы ему дали возможность — он бы это доказал.

На слабо хотят взять? Да пошли вы…! Али, конечно, козел…люди с годами становятся умнее, а вот Али… Может ему и правда отбили голову? Впрочем он всегда был дурковатым, и после микросотрясений это только проявилось.

— Я не собираюсь драться с Мохаммедом Али — усмехнулся, и пожал плечами — А то, что он там болтает своим грязным языком — его дело. Видимо язык совал не туда, куда нужно — вот он и запачкался. Дважды получил по морде, неужели все не успокоился? За какие деньги я бы вышел с ним на бой? Да ни за какие. Зачем мне это надо? Учить дурака придерживать свой язык — можно и другим способом. Не обязательно на ринге. Например — просто подать в суд и затравить его исками, как бешеного волка. Но я и этого не хочу. Он мне не интересен. Раньше я уважал его как великого боксера, а когда он стал вести, будто пьяная истеричная шлюха — перестал уважать. Мужчины так себя не ведут. Мне даже руку ему подать, и то противно. Даже дотронуться до него!

— Но все-таки, за какую сумму вы бы вышли на ринг с Али?

— Миллиард долларов! — отрезал я, ухмыльнувшись, и все толпа ахнула. Запросы, ага…а вы что хотели? Чего мелочиться? Взять, так миллиард! И притом чтобы гарантированно! Проиграю или выиграю — без разницы. Кстати, запросто могу проиграть. Ведь тогда, в прошлые разы — я серьезно готовился к поединку, был в высшей точке своей формы. А тут…да, я поддерживаю организм тренировками, спортом, занимаюсь с железом и специальными упражнениями, но…так, как тогда уже не занимаюсь. Нет ни времени, ни желания. Да и для чего? На ринге мне не выступать, а в боевых условиях…лучше я буду быстро и точно стрелять. Рукопашка — это самое что ни на есть последнее средство. Ну да, вспоминается тот самый анекдот, про спецназовца, который пролюбил все оружие, что у него было, и на ровной площадке каким-то чудом встретил такого же как он раздолбая — чтобы вступить с ним в героический рукопашный бой.

— Все! Перейдем к фанатам! Вот ты, милочка! Задай вопрос!

— Мистер Карпофф, вы будете сниматься в кино? — девчушке лет четырнадцать, смешно пищит. Интересно, она трусиками кидалась? Вряд ли…хотя…психоз же! Все может быть.

— Буду — подтвердил я — небольшая роль в фильме про Гарри. Я буду играть преподавателя физкультуры и единоборств, который провалится в иной мир.

— Кар-пофф! Кар-пофф! — завопила толпа. Ага, понимаю…наивные считают, что я и есть тот самый преподаватель. Настоящий. И писал книгу так сказать с натуры.

Конечно, мой «Гарри» это совсем не «Гарри Поттер». Я многое там изменил, многое переписал — так, как я лично это вижу. Сделал достовернее, обрисовал систему взаимодействия двух миров — Хогвардса, и вокруг него — и Земли. Нет у меня дурацких русских колдунов в волчьих шапках, зато есть Беловодье и наши, родные колдуны и наша «родная» нечисть. И приключения героев происходят в трех мирах — на Земле, в Хогвардсе и а Беловодье. И русские у меня — мудрые, самоотверженные, готовые спасать мир вместе с теми, кто…хочет его спасти.

Дальше пошли вопросы о том, будет ли продолжение книжных серий, буду ли я сниматься в других фильмах. Я как мог — отвечал Спросили о размере моего состояния — я ответил, что не знаю его размеров, и это послужило поводом для смеха. Хотя и на самом деле я не знаю — сколько сейчас «стою». Нужно считать, смотреть, ревизовать и все такое. Займусь, но позже.

Спросили, каким бизнесом собираюсь заняться в США. Отшутился, сказав, что хочу разбогатеть сам, а не дать возможность богатеть моим конкурентам. Кстати сказать — по большому счету шуткой это назвать было трудно. Я ничуть не шутил. Что, я должен рассказать о том, что собираюсь выпускать компьютеры и программное обеспечение к ним? Что собираюсь создать интернет, поисковики и вершину хитрости спецслужб США — Фейсбук? Что буду разрабатывать сотовую связь, а еще — построю клинику для исследования неизлечимых болезней? В том числе и старости.

Впрочем — это я как раз сказал. Только не назвал место, где будет построен медицинский центр. Было еще много вопросов — от самых что ни на есть бытовых (вроде — какую еду вы любите больше всего?), до глобальных, на уровне — что будет с человечеством. Как мог ответил, и продлилось это еще час. Потом нас с Аносовым посадили в незаметно подкравшийся белый лимузин, и мы понеслись по американскому шоссе, ровному, как стрела. Нас ждала моя новая вилла, океан, и заслуженный отдых. За эту пресс конференцию я вымотался так, будто отлупил четырех Мохаммедов Али, а потом еще и распилил их на части. Головой думать — не мешки ворочать! Ага…

Глава 11

— Миллиард триста миллионов? — я поднял брови, пытаясь осмыслить цифру, и не мог. Мы не можем осмыслить расстояние до ближайшей звезды, просто не укладывается в голове — как это так, ты летишь со скоростью света аж десять лет? Ну вот как представить такое расстояние? Также обычному человеку трудно представить такие деньги.

Некогда я мечтал иметь хоть какое-то жилье, крышу над головой. У меня не было ничего — совсем ничего, от слова «абсолютно»! И вот…миллиард триста миллионов — не считая виллы на берегу моря, океанской парусной яхты и дома под Нью-Йорком. Я так его и не продал, он вызывал у меня ностальгические чувства…сам не знаю — почему.

А кроме денег на счету, у меня были еще и акции Уолт-Дисней. Много акций. Очень много. Замки в Британии, которые я так и не осмотрел — три замка с прилегающими землями. Запущенные замки, бесхозные, но со всей обстановкой (порядком обветшалой). Я согласился на то, чтобы принять эти замки в счет уплаты выигрыша по ставкам — тем самым ставкам, на самого себя. Мои юристы, вернее моя юридическая контора вывернула наизнанку букмекеров и все-таки выдрала с них все, что мне причиталось. Замки вошли в число выплат.

Пока меня не было, мою виллу на берегу океана отремонтировали, вернее — подновили. Ремонтировать там особо-то было и нечего. Мы с Аносовым поехали прямо в нее, и мой друг долго ходил по ней, молча смотрел и кивал, будто поддакивая своим мыслям. Я с затаенной улыбкой ждал, что же он скажет насчет такой роскоши, ожидал что-то вроде: «Это безобразие! Вот же буржуи! И не стыдно жить в такой роскоши?!». Но услышал совсем другое: «Хреново! Ты представляешь, как сложно поставить систему охраны на такой территории?! Забор прозрачный! Перемахнуть его — раз плюнуть! С моря подкрасться — как нефиг делать! Группа боевых пловцов выпотрошит всех обитателей виллы, как нечего делать! Или снайпер — башку прострелит на раз!» И напрасно было говорить, что мне ничего не угрожает. Потому что мне и на самом деле угрожали. И не раз, и не два. Пачка писем с угрозами росла не по дням, а по часам, и я опасался, что скоро придут не просто письма с угрозами, а какая-нибудь сибирская язва в порошке, или что-то в этом духе. За что? А за то, что я выдвинул «Теорию разбитых окон», по которой никакое, даже самое маленькое правонарушение не должно быть оставлено без наказания.

За то, что отстрелял толпу черных отморозков и тем нарушил священное право черного человека бить по башке белого лоха.

За то, что предложил полицейским вначале стрелять, а потом уже спрашивать — положит ли субъект на землю свое оружие, или нет. И научил этих полицейских стрелять правильно, а значит — точно в цель.

За то…что я богат и успешен. Разве это уже не характеризует меня как мерзавца и негодяя, не достойного жить на Земле? Я ведь не раздал свой капитал бедным, и не пошел по миру с сумой и посохом. Ведь сказано, что в основании каждого крупного капитала лежит преступление — разве дедушка Маркс был неправ?

Кстати — тот еще был мерзавец. Тиранил домашних, жил трутнем на средства Энгельса, а как вишенка на торте — ненавидел русских. И ведь я не помню, чтобы нам в советское время рассказывали о том, как высокочтимый Маркс ненавидел русский народ…а это — правда, самая что ни на есть истинная правда!

Через неделю после того, как мы с Аносовым прилетели в Штаты, сюда же добрались десять человек из Омеги, включая всех «стариков» из группы Аносова. Семьи они пока что оставили дома — жить первое время придется у меня на вилле, в гостевом доме, а потом я куплю им квартиры. Или дома. Их задача — обеспечивать мою безопасность, насколько это возможно. Я никому не могу верить так, как моим старым кадрам. Проблема возникла только в том, как вооружить мою охрану. Не граждане США не могут на территории Штатов владеть огнестрельным оружием, тем более в Штате Нью-Йорк, одном из самых строгих штатов в области владения боевыми огнестрелами. Мне пришлось приложить огромные усилия, чтобы решить этот вопрос. Ребята получили вид на жительство, а потом и лицензии на хранение и ношение короткостволов и длинностволов. Тогда я вздохнул посвободнее — очень уж не хотелось, чтобы моя бурная деятельность закончилась из-за того, что у меня отлетела часть черепной коробки — как у того же Кеннеди. Да, никакая охрана от этого не убережет, но…все-таки может свести опасность до минимума.

Пришлось заказать себе два бронированных лимузина с капсулой-салоном, эту капсулу не брал даже противотанковый гранатомет. Подобные автомобили были только у высших чинов американской администрации, и собственно у Президента США. Зачем два? А вдруг один сломается…

Буквально сразу по приезду в Штаты, меня вызвали в Белый дом. Никсон жал мне руку, и как ни странно было видеть, но этот прожженный, битый-перебитый, хитрый и коварный политик был мне искренне рад. Никакой фальши, никакой напускной доброжелательности — встретились два боевых товарища, которым не надо опасаться удара в спину от своего собеседника.

В принципе, оно так и было — для меня Никсон, которого я при первой же подвернувшейся возможности пиарю и приподнимаю, как могу — надежная опора, и можно сказать…мой объект влияния. Тот человек, который рулит политикой США, и от которого зависят отношение с моей Родиной. Для него же — я верный человек, на которого можно положиться, и который даст правильный и непредвзятый совет. Человек, который фактически его спас, и в интересах которого продолжать поддерживать его, Никсона, насколько хватит сил.

Только вот он вероятно полагал, что нужен мне совсем для других целей — гораздо более приземленных, выгодных-денежных. Поддержка влиятельного политика для такого бизнесмена как я, лоббирование моих бизнес-интересов — разве это не мечта любого предпринимателя? Если ты в любой момент можешь позвонить Президенту США и попросить укоротить чиновника, который не по делу вставляет тебе палки в колеса — это ли не гарантия развития бизнеса?

А бизнес у меня пер так, что я сам тому поражался. От меня требовались только идеи, только направление движения — остальное подхватывали мои соратники, вылизывали идею до блеска и доводили ее до финансового успеха. Сьюзен ведала телевизионными проектами, Страус рулил всем сразу, и с такой энергией и жаром, что иногда мне казалось — там, где ступают его ноги остаются обугленные отпечатки и в воздухе после ухода моего компаньона долго висит запах серы.

Я отказался от должности консультанта в «Уолт Дисней» — чисто из соображений совестливости. Да, я один из крупных держателей акций компании, но честно сказать, у меня теперь нет ни сил, ни желания, ни времени на то, чтобы заниматься этой компанией. Тем более что своя рубашка ближе к телу. То есть — своя компания.

Итак, я теперь «стою» почти полтора миллиарда долларов. Если точнее — миллиард триста миллионов долларов — по курсу 1972 года. А если по курсу того времени, из которого я сюда попал…около восьми миллиардов.

Много это, или мало? Для человека, для его надобностей, желаний — очень много. Невероятно много! Для моих целей — мало. У нас обычные, так сказать банальные олигархи обладают состоянием гораздо большим, чем мое. Двадцать миллиардов, и выше — не предел. А если взять самых богатых людей мира Безоса и Гейтса — так вообще смешно. Как мальчишка с зажатой в руке грязной десяткой. Вроде и есть деньги, но не такие, чтобы как-то воздействовать на окружающий мир. До роли серого кардинала мне еще очень далеко.

Итак, что я могу сейчас сделать? Как могу заработать денег? Очень много денег… Основать компанию «Амазон»? Без интернета она работать не будет. А интернет нельзя создать, не имея компьютерной сети. Нынешние компьютеры настолько дохлые, настолько убогие, что и говорить о них не имеет смысла. Да и компьютерами назвать можно только с натяжкой. То есть пока не будет персональных компьютеров, пока не будет могучих серверов — о сети интернет надо забыть. А значит о об Амазоне, и о Майкрософте. До них еще очень и очень далеко. Вот если бы и в самом деле можно было принести технологии из моего мира, из будущего!

Тогда что я могу сделать, чем могу заработать здесь? Да так заработать, чтобы…в общем — чтобы стать чем-то вроде всемирного олигарха. Главного Олигарха! Во что вложиться?

Ну…первое, что приходит в голову — это своя кинокомпания. Я знаю тенденции развития кинопроизводства будущих лет, знаю, что будет иметь успех. У меня есть мои книги, по которым можно снять хорошие сериалы. Кстати — могу написать и «Игру Престолов». Только изменю ее так, как…как мне нравится. И сниму по ней сериал — такой, как снял Если получится, конечно. В изначальном сериале невероятное количество компьютерных съемок, а у меня нет ни одного компьютера. Чем заменять? Если только рисованными кадрами, «мультиками».

Но это потом. И книга, и фильм, и кинокомпания. Сейчас нужно сосредоточиться на главном, на том, что может принести огромные деньги. По-настоящему огромные деньги. Мне нужна клиника.

После того, как я спас Ольгу, знаю, что моя кровь обладает лечебными свойствами на уровне живой воды. Нет, я не могу поднимать покойников (хмм…а может могу?!), зато могу во-первых излечивать практически любые болезни, во-вторых…омолаживать людей! Ольга сейчас выглядит как девчонка 16–17 лет, и так будет выглядеть любой человек, в кровь которого вольют мою кровь!

Как выяснилось — после всех этих событий моя кровь подходит любому человеку, вне зависимости от того, какой группы его собственная кровь. Врачи назвали мою кровь «альфа-кровью», или просто «альфой». Кстати — очень боялся, что именно из-за этого меня не выпустят из Союза. Вернее — попытаются не выпустить. Слава богу, к нынешнему моменту я уже набрал такую известность, такую популярность, что ни в Союзе, ни за границей никто бы не понял — если бы со мной что-то сделали. Если и были у Шелепина и Семичастного мысли о том, чтобы превратить меня в дойную корову для высших руководителей страны — они эту идею оставили. Правда, мне все-таки пришлось сдать хорошенькую порцию крови. Сам предложил, если что. Мол — вот вам на исследование, ну и…на разные так сказать нужды. Они все поняли, но сделали вид, что…в общем — «они знали, что я знаю о том, что они знают». Людям надо давать возможность «сохранить лицо». Особенно если это практически всемогущие руководители страны, занимающей шестую часть суши Земли. Я иногда им эдак слегка подхамливал, вел себя как не совсем сдержанный, не очень уж разумный человек, но боюсь что они меня уже давным-давно раскусили. Дураки на такой уровень власти не добираются, что бы там кто ни говорил.

Итак, теперь нужно решить — где строить клинику. И вот тут у меня вначале не было никаких вариантов, кроме как один, единственный: Багамы. Ну а что? Море, чистый песок, тепло! Чем не жизнь? И независимость. Иллюзорная, конечно, но все-таки независимость. Официально ее объявят 1 июля 1973 года. Но потом я вспомнил, что в самом начале восьмидесятых Багамы станут одним из центров наркоторговли, и желание разместить там клинику у меня сильно поубавилось. Ну не хочу я клинику в центре наркоторговли! А кроме того, размещение клиники в местности, где инфраструктура развита не сказать чтобы очень — сильно замедлит темп строительства. Багамы это хорошо, но…в будущем. Когда там все построят и наладят. Сейчас это медвежий угол, в котором водятся тараканы-наркоторговцы. Совсем не курорт.

И в США не хочется делать клинику. Если я с этой страной расплююсь — потеряю все, что имею. Клинику национализируют, и…в общем — Никсон не вечен, а как ко мне будет относиться следующий президент и следующий Конгресс — это еще вилами по воде писано.

Тогда — где? Британия? Там у меня есть замки — взять один из них и забабахать на его основе клинику. И опять же — недружественная России страна, которая вечно строила ей козни. Да и климат дерьмовый. Вечные дожди, вечная слякоть…нафиг этот ваш остров! Чтобы его цунами смыло…

Да, я не люблю лаймов. Вернее — их государство. Вообще, даже смешно — по отдельности лаймы частенько очень милые люди, с тонким, понятным только умному человеку юмором. Ну вот тот же Даррелл — разве он плох? Обожаю его книги, особенно с описанием о том, как он и его семья жили на Корфу. Человек с великолепным чувством юмора, умный, порядочный — ну как можно его ненавидеть? А вот его страну — да! Столько она принесла России бедствий, столько раз пыталась утопить ее в крови!

Черт! А вот же выход! Я его сам и назвал! Корфу! Я размещу клинику на Корфу! И чистое море, и прекрасный климат, и греки, которые доброжелательно относятся к русским — ну не найти места лучше! Инфраструктура развита, и работать греки умеют, не то что потомки рабов и флибустьеров на Багамах. Решено — клинику размещаю на Корфу. В ближайшее время — лечу туда на разведку.

Корфу, любовь моя! Я знал, знал что мы с тобой связаны! Эх, Нади моей нет…вот бы с ней — на Корфу! Ее — главврачом клиники! Она бы никому спуску не дала, по струнке бы все ходили! Или я ее не знаю! Мягкая, человеколюбивая, но при этом бескомпромиссная и готовая с оружием в руках защищать все, что ей дорого. Моя Надя…

Почему я о ней сейчас вспомнил? Да я вообще-то и не забывал. Ольга, между прочим, похожа на нее как сестра. Да, точно — как двойняшки, черт подери! Близнецы — это когда абсолютно похожи, когда смотришь и не можешь отличить. Двойняшки — очень похожи, видно, что близкие родные, но все-таки немного отличаются. А тут…хмм…если им сделать одинаковые прически, одеть одинаково…мда. Мечта любого мужика — в постели с близняшками.

Чего это меня так разморило-то? Длительное воздержание, точно. Оля осталась в Союзе, оплакивает нерожденного сына и винит меня в его смерти — кого-то ведь надо винить.

Пусть винит…ей так легче. А я и не такое выносил. Хотя и тяжело… Люблю я ее. Или не ее? Или она просто суррогат моей Нади? Фу, как гадко подумал! Надо же так назвать мою боевую подругу — «суррогат»! Мы с ней прошли через кровь, смерть! Мы с ней теперь одной крови! А я вот так…

Только себя обманывать не надо. Ольгу я полюбил именно потому, что она похожа на Надю. Можно обмануть людей, даже судьбу, но себя обмануть нельзя. Просто невозможно. И когда я думаю о Наде…во мне все леденеет. Я представляю, как она сейчас извивается в объятиях другого мужчины…вскрикивает от удовольствия, стонет, прогибаясь в спине и притягивая чужака к себе поближе…так, как она это делала со мной. И на глаза мои накатывает красная пелена ярости — убил бы гада-соперника! И я готов отдать все, совершить что угодно — лишь бы Надя была здесь!

Вот только не нужен я ей теперь. У нее скорее всего другая судьба, другая семья…другой мужчина. Нельзя дважды войти в одну и ту же реку. Я мертвец. Призрак. Меня нет. Уже два года, как меня нет. И еще достаточно молодая, красивая, сексуальная женщина обязательно нашла замену пропавшему мужу. Только свистнет, и у ее ног взгромоздятся штабеля из мужчин, желающих нырнуть в ее постель. Да и свистеть не надо — небось только лишь узнали о том, что я пропал — тут же выстроились с предложениями, приличными и совсем не приличными. Утешить, так сказать…медленно и печально, под музыку похоронного марша.

Да, я циник. Любой человек, которого пожевала и выплюнула Судьба, волей-неволей становится циником, особенно тот, кто видел смерть, тот, кто убивал и мог быть убитым. Тут главное не стать бессердечным ублюдком, а здоровый цинизм, как и здоровая паранойя (забавное выражение, да…) — это просто профессиональная деформация. Как у врача, как у снайпера. У каждого из нас свое, персональное кладбище. И честно сказать — лучше бы я был врачом, нежели снайпером. Но…иногда не мы выбираем дороги, а дороги выбирают нас.

С Олей мы помиримся, уверен. Впрочем — мы с ней и не ссорились. Просто та женщина которая раньше была моей Олей, каменея лицом и бледнея, попросила: «Миша…давай мы на время расстанемся. Мне нужно…подумать. Я не знаю, сколько времени буду думать, потому — я тебя отпускаю. Ты можешь иметь тех женщин, каких захочешь, и я никогда тебя не попрекну — я знаю, что для тебя значит секс. Ты без него не можешь, а я не хочу тебя заставлять страдать. Может статься так, что мы расстанемся навсегда. Так вот — я ни на что не претендую, не думай плохого. Все деньги, что ты заработал — это твои деньги. Я самостоятельна и могу заработать сама. И не вини себя — ты ни в чем не виноват. Это я во всем виновата. И…прости».

Ох, женщины, женщины…ага, вот так она сказала, я теперь свободен и тут же пустился во все тяжкие? Перетрахал всех знакомых продавщиц, поклонниц, и тех, кто не успел убежать — вплоть до уборщицы? Как бы не так…черт подери, от эротических снов скоро сойду с ума! А как подумаю о том, чтобы переспать с какой-нибудь женщиной — сразу вспоминается лицо Оли и ее глаза — будто выгоревшие, потухшие, как угольки вчерашнего костра. И сразу же ничего не хочется. И только во сне отрываюсь по-полной — то с Олей, то с Надей, а то…с обеими сразу. И мы все веселые, довольные, и девицы мои друг другу глаза не выцарапали.

Мда…не знаю, как насчет Оли, скорее всего она бы махнула рукой на мои «шалости» с «подвернувшейся» женщиной, но вот Надя — та запросто может выдрать космы у моей любовницы, и двинуть кулаком мне в нос. Кулак у нее маленький, аккуратный такой, но двинуть может ай-яй как! Мало не покажется! Сильная чертовка, как настоящая спортсменка! Кстати, некогда и была спортсменкой — когда-то гимнастикой занималась и даже выполнила норматив мастера спорта, на соревнованиях выступала. И в свои сорок лет сохранила стройность и крепость тела, как у молодой девчонки.

А правда, хорошо бы…чтобы обе сразу. Ну…чтобы две жены! Почему бы и нет? Кстати сказать, я всегда был за многоженство. Не ради разврата, хотя…не буду кривить душой, такой мотив присутствует — одна красивая женщина хорошо, а две…три…четыре…еще лучше. Но просто — если мужчина может полноценно содержать несколько женщин — так почему бы и нет? Если женщины довольны, если мужчина доволен, если дети сыты и дом полная чаша — так почему нельзя? Плодитесь и размножайтесь, черт подери!

Вздохнул. Размечтался, ага…гаремы…дворцы…пахлава и рахат-лукум в одной чашке. Башку бы сохранить, черт подери. Иду по лезвию ножа — справа Союз, слева Штаты, и не дай бог потеряю равновесие. Я должен пройти по этому самому лезвию и таким образом сохранить мир. Может хотя бы в этот раз Земля не сочтет нас вредоносным вирусом и не очистится от налета цивилизации всеми доступными ей средствами — как это уже было не раз на протяжении пяти миллиардов лет…

* * *

Я не успел уехать на Корфу. Вообще практически ничего не успел сделать из того, что собирался. Начались слушания в Конгрессе, заработала комиссия по расследованию антиамериканской деятельности некоторых высокопоставленных деятелей ФБР, ЦРУ и иже с ними. Ну а я, само собой — один из самых ценных (если не самый ценный) свидетелей.

И потянулись нудные, заполненные бесполезными и бестолковыми заседаниями дни. Меня допрашивали со всех сторон, пытаясь выяснить, каким образом я узнал о намерениях бунтовщиков уничтожить Президента США и совершить другие антиамериканские деяния. Я упорно держался версии, что обладаю талантом аналитика и предсказателя, радею за Штаты, очень уважаю Президента Никсона, потому и счел необходимым сообщить Президенту о готовящемся заговоре.

Само собой — слушания по такому важному делу были закрытыми, пресса не допускалась, а с участников расследования была взята подписка о неразглашении.

После того, как комиссия выдохлась, желая выдоить из меня нужную им информацию, настала очередь наших приключений в Союзе, и на меня навалились с новой силой. Их интересовало все — почему мы оказались на загородной даче, как сумели уцелеть, что происходило в СССР после того, как власть арестовала путчистов.

А еще — все живо расспрашивали о том, каким образом моя жена, якобы убитая бунтовщиками, вдруг оказалась живой и здоровой, а еще — помолодевшей. Странно, но мне показалось, что этот вопрос интересовал Сенат гораздо больше, чем то, как я получил информацию о готовящемся покушении на Президента США. Сенаторы оживились, глаза их сверкали, как у голодных стервятников, увидевших свежую добычу. Они и походили на стервятников — старые, облезлые грифы, питающиеся падалью и устилающие своим дерьмом землю. Не знаю, вполне вероятно что среди них были и хорошие люди, но…моя воля, я бы уничтожил их всех, до единого. Враги. Это самые настоящие враги моей Родины. И мне было невероятно противно думать о том, что я собираюсь продлить их никчемные жизни. Одно только доставляло удовольствие — мысль о том, в какие деньги им обойдется вторая молодость, ибо менее пятисот миллионов долларов я с них брать не собирался. Забавно — враги СССР будут платить его главному агенту, можно сказать его адепту за то, чтобы продлить свои дни и продолжать свою деятельность против того же Союза.

Глава 12

Мне снилось, что надо мной грохочет гром. Гром, и трубный глас — орет что-то, но слов не разобрать. Нет, слова я вроде как узнаю, но…понять не могу. Только интонацию — угрожающую, и почему-то глумливую. А потом меня толкнули в плечо, и я наконец-то проснулся.

— Что?! Что черт возьми происходит?!

— На улице — кивнула бледная, взволнованная Ольга, успевшая накинуть на себя халат (спала она нагишом, говорила — пусть тело отдыхает) — Кто-то вопит через мегафон. Ты спал, как убитый, еле добудилась!

— Набегался вчера — буркнул я, который вчера весь день провел на съемочной площадке под горячим светом софитов, и сто раз пожалевший, что согласился на исполнение этой небольшой роли. Ну зачем мне это было нужно?! Денег у меня и так хватает — что мне какие-то пятьсот тысяч долларов?! А времени съемки занимают просто неимоверно! И мне так не хватает этого самого времени, что я просто валюсь с ног!

Раз пообещал, значит, надо выполнять. Что еще сделаешь? Нельзя подводить людей. Так что кроме обычной суеты — еще и съемки, которые тянутся уже две недели. Благо, что ехать мне из Ньюпорт-Бич до Голливуда всего ничего. И вот — какая-то сволочь не дает поспать!

Одеваюсь, вернее — натягиваю штаны — и шагаю смотреть, что это за такая сволочь там орет. И тут же натыкаюсь на Аносова — хмурого, спокойного, одетого так, будто он вообще и не спит никогда.

— Что там за тарарам? — спрашиваю сходу, и тут же получаю ответ, который меня почему-то ничуть не удивил. Подсознательно я ждал, что так оно все и будет.

— Твой…хмм…«друг» вопит — спокойно поясняет Аносов — Приехал на автобусе, специально оснащенном мощными динамиками, и вопит, как потерпевший. Этот, как его…Мохаммед Али. Боксер, которому ты дважды начистил рожу. Орет — «русские подонки», «Русские — белые свиньи», «Карпов — русская трусливая свинья» — и все такое прочее. Все бы ничего, но там собрался целый отряд этих шакалов, репортеров всех мастей, и с телевидения тоже — они пишут, они задают ему вопросы, и получилась такая пресс-конференция. Есть подозрения, что весь спектакль заранее подготовлен. Иначе откуда бы эти шакалы узнали, что Али приедет сюда и станет вопить в мегафон? Все сделано технично.

— Только это орет, или еще что-то?

— Еще вызывает тебя на поединок — пожал плечами Аносов — Кричит, что начистит тебе физиономию, переломает кости и все такое.

Я прислушался — нет, не орет. Почему? И Аносов тут же пояснил:

— Тихо сейчас. Я полицию вызвал, а кроме того — этот придурок сейчас дает интервью репортерам. Думаю — тебе не стоит выходить. Начнет орать, нести всякую чушь. Ему и так достанется — наши соседи подадут иски в суд за нарушение тишины. Ребятам приказал не трогать ни эту гориллу, ни его автотехнику — себе дороже. Побьем — потом он на нас в суд и подаст. Пусть полиция занимается. Думаю на том все и закончится — проорется и сгинет. Ему надо было поднять интерес к своей персоне — вот и поднял. Прорекламировался за твой счет.

Я вернулся в постель, утащив с собой встревоженную Ольгу, и спокойно лег спать. Само собой — знаю, что завтра начнется.

И не ошибся. Все газеты, даже самые жалкие и плюгавые желтые листки (эти особенно) вышли с огромными заголовками: «Великий боксер Мохаммед Али вызвал на бой русского миллиардера Майкла Карпофф!». Ну и дальше как под копирку: «Мохаммед Али сообщил, что в прошлые бои Карпов выиграл у него подлыми, присущими русским приемами. Не честным боем, а мерзкими увертками, которые недостойны настоящего спортсмена»

Вот же мразь! А то, что он ночью подкрадывается к дому спящего человека, врубает на полную громкость свою чертову кучу динамиков и орет всякие гадости — это нормально? Это не подлый прием?

Ну и дальше пошли рассуждения о том, какой он самый великий, что все ему пофиг, и он одной левой, и что я подлый и жалкий тип, мошенническим образом заработавший свое состояние и отдавший за то душу дьяволу, не могу состязаться с настоящим, профессиональным спортсменом. И что в этот раз, если такой подлый трус как я примет предложение — мне придется совсем плохо. Он вначале отобьет мне внутренности, потом сломает челюсть и последним ударом отправит меня к моему Ленину. Почему это Ленин вдруг стал моим — не знаю. Мне это неведомо. Что творится в голове этого чудика — не могу сказать. Заставить меня драться с ним он все равно не сможет. Плевал я на него! На «слабо» меня не возьмешь.

Коротко сказали, что Али оштрафован судом за нарушение порядка — совсем на мизерную сумму, не стоящую внимания. Вообще-то Али вовсе не беден, и сотня-другая долларов для него совершенно плевые деньги.

К обеду у моей виллы началась подозрительная активность. Появились три фургона телевидения, улицу запрудили всевозможные автомобили всех марок и размеров. У выездных ворот бродили папарацци с фотоаппаратами, ловя удобный момент, и когда моя машина в сопровождении охраны выехала с виллы…оказалось, что ехать нам по большому счету и некуда. Выезд был наглухо забит машинами. И как только вся эта толпа меня увидела — галопом бросились вперед и обступили мой лимузин, вопя, как стадо ополоумевших бандерлогов, или даже хуже. Из криков я понял, что народ желает знать — когда я вылезу на ринг и позволю этому самому Али начистить мою физиономию.

— Мы не можем проехать — сухо сообщил Аносов, подойдя к окну моей машины — Возвращаемся.

— Подожди — отвечаю я, и вылезаю из лимузина.

Крики, вспышки, щелчки фотоаппаратов, кто-то вопит приветственно, кто-то возмущенно…и глаза. Сотни и сотни глаз — любопытных, горящих яростным фанатичным огнем, веселых, ненавидящих — всяких. Здесь есть все — от моих фанатов до хейтеров, ненавистников, которые готовы отдать один свой глаз только ради того, чтобы успешный человек, которому они завидуют, лишился обоих. Больные люди, неудачники — они сопровождают любого более-менее успешного человека, добившегося определенного жизненного статуса. Хейтеры завидуют и ненавидят потому, что понимают — они ничего не добились и никогда ничего не добьются по причине своей полной неспособности. Считаю это некой формой психического расстройства. Так было всегда, и так будет всегда — неудачники завидуют успешным.

— Мистер Карпофф! Мистер Карпофф! Почему вы не хотите принять вызов Мохаммеда Али?! — вопит какой-то мужчина из толпы, и голос его, такой же громкий как трубы, сзывающие на Армагеддон, перекрывает шум толпы. Вот же дал Бог человеку талант вопить с такой громкостью! И кстати — спасибо ему. Это тот вопрос, который мне в общем-то и нужен.

Поднимаю руку, утихомиривая толпу, шум тут же уменьшается раз в десять, и тогда говорю:

— Кто задал вопрос? Выйдите сюда, покажитесь…я вам дам ответ! Не бойтесь, я не кусаюсь! Ну если только немножко…

Толпа смеется — ее легко завоевать. Толпа любит немудреные шутки, в которых ты как будто опускаешься до ее уровня, становишься «таким как все». Если ты завоевал доверие толпы, если переломил ее настроение — эти люди твои. Главное — попасть в цель.

Вперед вышел худощавый человек, одетый в легкий спортивный пиджак и легкие брюки. Тут еще очень тепло, практически по-летнему, так что его наряд вполне соответствует. Это в Москве сейчас уже идут дожди, ветер обивает с мокрых серых деревьев последние листья, бросая их в лица запахивающим на ходу свои плащи прохожим. Здесь — благодать, океан, солнце, самый что ни на есть бархатный сезон.

— Мистер, у вас такой голос… — с улыбкой констатирую я — вы случайно не оперный певец?

— Нет, мистер Карпофф — тоже улыбается мужчина (ему на вид лет сорок) — Просто умею громко кричать. Иногда это помогает. Например, в баре, когда надо официанта подозвать. Или вот сейчас — докричаться до известного человека. Спасибо, что обратили внимание на меня. Ответите на вопрос?

— Отвечу — киваю я — И еще на несколько вопросов. И только вам, да простят меня остальные репортеры. Но я буду стараться говорить громко, насколько смогу. Будем считать, что это незапланированная пресс-конференция. Только потом отпустите меня, ладно? Я и так уже опоздал на съемки! (Повышаю голос) Меня режиссер поколотит!

Смеются — довольные, как сметаны наелись. Ну как же — сумели остановить Карпова и устроить «прессуху»!

— А вот микрофон есть! — по толпе передают микрофон на длинном проводе, провод идет к фургончику с логотипом одной из телекомпаний. И в первых рядах — телерепортеры с камерами. И когда успели их установить? Ох, пахнет это все серой! Ищи Сатану…

— Возьмите микрофон, задавайте вопрос — киваю я репортеру — потом передадите мне. Только давайте недолго, ладно?

— Господин Карпофф…ответьте, почему вы отказываетесь принимать вызов Мохаммеда Али? Вы боитесь его? — улыбаясь, спрашивает репортер, представившийся Говардом Хармсом.

— А зачем мне это нужно? Ну вот сами посудите — я успешный писатель, бизнесмен, должен за деньги драться на ринге? Смысл какой? — усмехаюсь я — У всего должна быть своя цена. Мне не интересен Али, не интересен поединок, у меня хватает денег — зачем я буду рисковать пропустить удар в голову и повредить вместилище разума? Между прочим, в отличие от Али, я в голову не только ем, я ей еще и работаю. (хохот в толпе, свист).

— Но вы же раньше с ним дрались? — не успокаивался репортер — и тоже были не бедны!

— Беден. Потому и дрался — улыбаюсь я — А теперь богат, и мне нет необходимости подставлять свою голову. Вот смотрите — Али занимается боксом, ему стучат в голову. У него там что-то сдвинулось, и он приезжает посреди ночи и начинает вопить в микрофон, мешая мирным гражданам спокойно спать в постели со своей женой. Как это назвать? Наверное, господину Али стоит провериться у психиатра — мое чисто оценочное суждение состоит в том, что такие отклонения в поведении могут быть только у психически больного человека. Я не специалист в психиатрии, но сами подумайте — нормальный человек такое сделает? Я намерен подать на мистера Али в суд и потребовать от него компенсации за нарушенный покой, и за те оскорбления, которые он мне нанес.

— А разве не было бы по-мужски выйти на ринг и набить физиономию оскорбившему вас человеку? — наседал репортер — вы же можете его победить и как следует избить!

— Я не собираюсь избивать больного человека — пожал я плечами, и после секундной паузы добавил — Господа! Пожалуйста, освободите нам проезд! Я опаздываю на съемки фильма «Гарри»! Кстати, рекомендую — скоро выйдет очередная серия, съемки уже заканчиваются. Это будет великолепный фильм!

Толпа загудела, расступилась, и скоро мы уже ехали по улицам города, направляясь в Голливуд, до которого отсюда было всего ничего — чуть больше шестидесяти километров. Ерунда — на хорошей машине, да по хорошим дорогам. Подавать в суд на этого ушибленного придурка Али я не собирался — мало ли что он там болтает? В конце жизни Али будет едва ходить, туго соображать и весь трястись — удары по вместилищу разума не проходят даром. Так что его можно только лишь пожалеть. И скорее всего эта история скоро закончится — Али надоест заниматься ерундой и он от меня отстанет.

Но я ошибся. Буквально через три дня после происшедшего нас пригласили на ток-шоу «Сегодня вечером», к тому самому Джонни Карсону. Ну как то есть «пригласили»…прискакал возбужденный Страус, и сказал, что мне обязательно нужно появиться в шоу Карсона перед выходом очередной серии «Гарри» и выходом очередной моей книги из этой же серии. И что я должен понимать — как важно быть публичным лицом и поддерживать свою популярность всеми возможными средствами. Это не только в моих интересах, это в наших общих интересах, ведь я не хочу оставить Страуса нищим, без единого цента?

Я так и не понял — каким это образом могу оставить Страуса нищим, и как это связано с моим участием в шоу, о чем ему и сообщил, но отказываться от участия не стал. Хотя и сосало у меня под ложечкой, чуял засаду от мерзавца. И не оставляло чувство дежавю. Но я погасил в себе подозрения, и дежавю свое задушил — ну да, помню чем закончилось мое последнее участие в этой передаче, и повторения очень не хочется. Мне все-таки не верилось, что организаторы шоу решатся на такой шаг. Я даже заранее предупредил — никаких неожиданностей! Никаких подстав! Приду с женой, и мне нафиг не надо никаких скандалов! Жена только что оправилась от стресса, ей пришлось тяжело, заболела, и я не хочу, чтобы она испытала какие-то психические перегрузки. Меня заверили, что ничего такого не будет, что все пристойно и благостно, и что мои сомнения абсолютно беспочвенны. Лгуны. Мерзкие и жалкие лгуны! Впрочем — может это я жалкий? Повелся, как идиот…

Ольга надела на ток-шоу белую блузку без рукавов и кремовую плиссированную юбку чуть ниже колен. Нравятся мне эти юбки, эдакое «ретро» на все времена. Женщина в такой юбке выглядит воздушной и элегантной. По крайней мере, мне так кажется. На шее — изумрудное колье, которое я ей когда-то подарил, в ушах — серьги с изумрудами и бриллиантами, недавний подарок. Зашел к знакомому ювелиру и купил. Красивые женщины должны быть украшены красивыми драгоценностями — если это все в пределах приличий и женщина не напоминает новогоднюю елку.

Ну а я оделся как всегда — только толстый свитер грубой вязки сменил на тонкую водолазку. Ну и слаксы, само собой — смесовые штаны это наше все. Ольга сказала, что водолазка мне очень идет — подчеркивает ширину плеч и под ней очень даже сексуально играют мышцы. Ну да, пришлось стащить водолазку и тут же доказать свою сексуальность. Так что едва не опоздали на шоу — я не сторонник «скорострельства».

Кстати — ни я, ни Ольга не любители носить на пальцах кольца, перстни и все такое. Даже обручальные. Я — по понятной причине, спецназ в перстнях — это было бы гомерически смешно. Ольга — просто потому что я не люблю такого. Захотела бы — я бы ее пальцы в два ряда унизал самыми дорогими кольцами. Просто за то, что она ко мне вернулась.

Началось шоу как обычно — с клоунства ведущего, который нагнетал атмосферу веселья и фонтанировал плоскими шутками. Он прошелся по каким-то событиям в США, о которых, кстати, я не особо-то и слышал, вспомнил известных людей, большинство из которых мне не были известны, что называется «вообще», и только через полчаса этой тупой белиберды вспомнил обо мне:

— Сегодня у нас в студии важный, очень известный гость! Майкл Карпофф! Со своей супругой Олга Карпофф! Мы собрали самые важные вопросы, которые заранее прислали на нашу студию наши телезрители, и сейчас их озвучим! Майкл любезно согласился ответить на любой вопрос, не так ли, Майкл?

— Кроме вопроса — что было раньше, курица или яйцо, и вопроса о том, кто создал Бога — с каменным выражением лица ответил я, и ведущий радостно захохотал:

— Как всегда Майкл отвечает в своей искрометной манере! Майкл, а если я спрошу тебя о сексе с твоей женой, ты тоже ответишь?

— Только после того, как ты расскажешь о том, в каких позах ты занимаешься сексом со своей женой — с таким же каменным выражением лица парировал я, прикидывая, вырежут эту хрень из эфира, или не вырежут. Судя по всему — должны вырезать, ибо время абсолютно отмороженных похабных шоу еще не пришло. Америка 70-х достаточно пуритантская, по крайней мере внешне, так что сомнительные шутки такого рода не должны пройти официальную цензуру. Хотя…и времена изменились, и я не все знаю об Америке 70-х.

Хохот ведущего, хохот за кадром — чтобы было понятно, где смеяться, ну и дальше пошли вопросы. И первым был вопрос — как мне удалось так хорошо сохраниться в пятьдесят с лишним лет, и не обманываю ли я, говоря, что моей жене на самом деле под тридцать лет, ведь выглядит она как шестнадцатилетняя школьница!

Я думал недолго. Реклама — двигатель прогресса, кто такое сказал? Не знаю, на самом ли деле двигатель прогресса, но бизнес без рекламы (пусть мы ее и ненавидим) жить все-таки не может.

— Я владею секретом того, как сделать человека молодым — после паузы, небрежно заметил я, с удовольствием глядя на то, как вытягивается лицо ведущего и буквально отпадает его челюсть. Сенсация! Это настоящая сенсация!

— Мы тебя правильно поняли, Майкл? — в тишине, нарушаемой только жужжанием вентиляторов охлаждения телекамер спросил Карсон — Ты можешь вернуть молодость любому человеку?!

— Любому — подтвердил я — Тому, кто сможет заплатить за это омоложение столько, сколько я с него запрошу. Много сотен миллионов долларов, предвосхищая вопросы отвечу тебе. Эта операция может быть проделана ограниченное количество раз в году, потому стоит очень дорого. И я могу вылечить любую болезнь — на тех же условиях.

— Я читал в газетах о том, что ты якобы заявил об этом на слушании в Конгрессе, но не верил! Это фантастика! Неужели все правда?!

— Все правда. Вот перед вами пример — мне пятьдесят с лишним лет. На сколько я выгляжу?

— Лет на двадцать пять, не больше…а может и того меньше — восхищенно-завистливо вздохнул Карсон, и тут же добавил озабоченно — Майкл, а ты понимаешь, что сейчас начнется? Сколько писем полетят в твой адрес, умоляя, упрашивая, слезно уговаривая спасти близкого им человека? Сколько людей тебя проклянут, когда ты им откажешь, или просто не ответишь на их просьбу? Сколько упреков ты выслушаешь в свой адрес — тебя обвинят в том, что ты предоставляешь свои услуги только богатым, что ты негодяй, который думает только о деньгах! Что бы ты им мог ответить?

— А что тут можно ответить? — пожал я плечами и посмотрел в глазок камеры — Очень жаль, что быть вечно молодыми могут позволить себе только богатые люди. Но чтобы успокоить бедных, скажу: я постараюсь раздеть богачей на максимально большую сумму. Чтобы были молодыми, но без штанов. Пусть заново зарабатывают. (ведущий захохотал, но вообще-то я не шутил). А еще, скажу вам всем: скоро я начну строительство клиники, которая займется проблемой продолжительности жизни людей. Я вложу в эту клинику очень, очень много денег. И в том числе — те деньги, которые получу от богачей за омоложение. Моя цель — добиться того, чтобы любой человек мог получить свой эликсир молодости, эликсир здоровья. Чтобы люди не умирали — ни от старости, ни от болезней. А еще — я хочу образовать компанию, которая займется постройкой космических кораблей, подводных и космических станций. А также — решить проблему питания человечества.

— И как это связано с омоложением? — сделал круглые глаза ведущий.

— Напрямую — пожал я плечами — Вы не задумывались над тем, а что будет, если люди перестанут болеть и умирать, в том числе и от старости? Вы представляете, сколько людей будет проживать на Земле, если никто не будет умирать? Где будут жить эти люди? Что есть? Как жить?

— Тогда твой эликсир проклятие для человечества! — серьезно заметил ведущий — Его нужно уничтожить. И забыть.

— Только вместе со мной — усмехнулся я, краем глаза заметив, как недовольно поджала губы Ольга. И я ее понимал — пулю в голову я не переживу. Зачем умножать число сущностей? Нам только снайперов-спасителей Земли не хватало!

— Я успокою вас — в наступившей паузе пояснил я — Пока что нет возможности производить эликсир в промышленных количествах, и вряд ли это получится. Не зря я намерен брать такие огромные деньги. И никто кроме меня сделать этот эликсир не сможет. Никогда и ни за что.

— Магия? — понимающе улыбнулся ведущий, намекая и на мою роль мага в кино, и на слухи, которые обо мне ходили. Мол, я и есть тот самый маг, провалившийся в другой мир. И писал я о самом себе.

— Магия — подмигнул я телекамере.

— Ох, что это там такое? — вдруг встрепенулся ведущий, и его глаза чуть сузились — Что за шум?

Ответить ему ни кто не успел, и вряд ли он ждал этого самого ответа. Из-за кулис метнулась высокая фигура в сером костюме и передо мной появился никто иной, как Мохаммед Али — потный, разъяренный, с галстуком набекрень. Он был похож на разъяренного носорога — такой же опасный, огромный, и…тупой.

— Белая свинья! Русская свинья! Не хочешь принимать вызов?! Так вот тебе! — и он смачно харкнул мне в лицо. Само собой — я успел увернуться, зеленый, отвратительный плевок пролетел над моим плечом и прилип к спинке кожаного дивана, на котором я сидел. Ольга охнула, вскочила, и с ненавистью глядя в широкое, довольно улыбающееся лицо боксера с отвращением сказала:

— Ну какое же ты мерзкое животное! Правильно Миша тебе морду начистил!

Говорила она по-русски, Али не понял из этого ни слова, но по интонации было абсолютно понятно, что ничего хорошего в его адрес девушка не сказала. И тогда он толкнул ее в лицо ладонью. Легко так, без удара, без шлепка, но настолько быстро, настолько ловко, что Ольга ничего не успела сделать. И полетела на диван, как брошенная хулиганом-мальчишкой кукла.

— Белая шлюха! Шлюха трусливого русского скота! — рявкнул Али.

Я знал, что это постановка. Знал, что меня подставили, что это все разыграно, как по нотам. Знал, что меня обманули. Но назад дороги уже не было. Я наклонился над Ольгой, лежащей на диване, осмотрел ее лицо — нет, никаких повреждений. Потом повернулся к ведущему, застывшему с маской изумления на лице и тихо, очень тихо сказал:

— Ты знал. Я тебе этого не забуду, обещаю — и поймал его взгляд, озадаченный, слегка испуганный, умный и острый.

Ну а потом уже повернулся к торжествующему Али:

— Ты добился своего. Разбудил тигра. И пожалеешь об этом.

А потом без замаха, из неудобной позы, левой рукой врезал Али в нос. Он успел чуть отстраниться, но губу я ему все равно расквасил:

— А это за нее. Женщин бить нельзя, обезьяна!

А потом мы с Ольгой повернулись и ушли. Ведущий что-то говорил вслед, бежал за нами — якобы извинялся, мол, он сам не знает кто допустил этого громилу в студию. Но я ему не верю. Все было поставлено, все по сценарию. Но раз так — я им сценарий поломаю. Запрошу за выступление на ринге такую сумму, что они взвоют. Кто они? Да та же Эн-Би-Си. И Страус — без его руки тут точно не обошлось. Ну а я постараюсь выступить как можно успешнее. Что ни говори, но я в расцвете сил, спасибо Гомеостазу, и все эти месяцы не сидел сложа руки, а тренировался. Так что…посмотрим. Бог троицу любит!

Эпилог

Главное — не пропустить этот день. Потому я приехал в Союз за неделю до срока. Вернее — мы приехали. Я и Ольга. Пожили несколько дней в своей квартире, оттерев ее от пыли, а потом поехали на место. Нет, мы не раскинули палаточный городок, «на место» — это в квартиру Зины. Зинаиды Михайловны Макеевой.

Квартиру никто не вскрыл, все цело…и закладушки с драгоценностями и деньгами — тоже. И «Волга» стояла на месте, только колеса у нее приспустили. Пришлось взяться за насос и как следует их накачать. Двигатель старушки завелся можно сказать «с полпинка», горючего в баке — почти полный. Кстати, не такая уж она и старушка, ей от роду три или четыре года, можно сказать — новье!

Нас, конечно же, «пасли». Ненавязчиво так, но…всеми доступными средствами. Уверен что и квартиру Зины успели оснастить «жучками». Но по большому счету нам было все равно. Жить, и даже заниматься сексом при прослушке мы уже как-то и приучились. Нам не привыкать. Просто нужно воспринимать данный факт как неизбежное зло, как ливень, как холод или слякоть. Вот есть они, и что поделаешь? Природа! Против нее не попрешь!

Ольга снова была беременна — на третьем месяце. Живот еще почти не было видно, если только не надевать обтягивающие кофточки и платья. Мы долго думали, стоит ли сейчас заводить ребенка, когда о прошлой трагедии еще не стерлись воспоминания, но потом решили, что как раз факт рождения нового дитя поможет нам преодолеть этот кризис. Пусть так и будет.

Эту зиму и весну я работал не покладая рук. За зиму создал свою кинокомпанию, и уже написал сценарий «Аватара». Мы готовились к съемкам, шел кастинг актеров. Шла подготовка к постройке клиники — в дружественной СССР Греции, которая теперь управлялась народным правительством, свергнувшим режим «черных полковников». Уже объявили, что в Греции разместится советская военная база, и горе тем, кто покусится на земли и свободу греческих граждан. В общем — у нас там была полная дружба, мир и жвачка.

Как и обещал — я организовал сеть залов для тренировки в единоборствах — пока десять залов в крупных городах США. И я создал ММА, разработав, а вернее переписав правила поединков из моего времени.

С Али мы можно сказать подружились — я навещал его в больнице, в которой он пролежал два месяца, настолько серьезные повреждения я ему нанес. Скорее всего, больше он выступать не будет. Я нанял его работать в ММА, и он курирует сеть залов единоборств. Денег у него хватает, но что ни говори — боксер-профессионал, который посвятил свою жизнь поединкам на ринге, не может долго быть в стороне от бокса.

Я выяснил, кто его настраивал против меня. Само собой — ноги росли из секты. Ее руководитель внушал Али, что я исчадие ада, что русские — это демоны во плоти, и он обязательно должен показать всему миру, насколько круты черные братья. Этого руководителя скоро постигло несчастье — он неудачно упал и ударился головой о ступеньку лестницы. Насмерть. Рядом никого не было, так что никто не может сказать, что этого человека убили. Просто ему не повезло. А после смерти этого типа в газеты попали многочисленные документы и записи его переговоров со спецслужбами США, которые хотели свергнуть действующего Президента, и свидетельствующие о его финансовых махинациях, что в Штатах считается гораздо более страшным преступлением, чем даже банальное убийство. Того же Аль Капоне посадили в тюрьму не за убийства, не за деятельность мафиози, а за укрывательство от налогов.

Много чего я успел сделать за эти месяцы, столько, что сам удивляюсь. Спал по пять часов в сутки. И вот — для всего мира я отправился на родину, чтобы немного отдохнуть. Припасть, так сказать, к любимым березкам.

Когда поехали к порталу, с собой взяли два комплекта женской одежды — для Насти и Зины, а еще — комплект детской одежды — это для Миши. Ведь все, кто прибывают в этот мир из моего, оказываются здесь голыми, как в момент рождения.

Портал должен открыться ночью, я это чувствовал. Меня к нему тянуло и отталкивало одновременно. Кстати, странно — я так и не понял, зачем Провидению держать этот портал. Забросили меня — ну все, ну и ладно. Зачем он еще-то нужен? Я долго над этим думал, и пришел только к одному выводу — это мой НЗ, то бишь неприкосновенный запас. Если у меня что-то не получается, если мне не хватает информации — я могу за ней послать человека, который вернется через год. Вот только как он принесет эту самую информацию? Была у меня мысль… Как там в «Терминаторе»? Ничто не может преодолеть время и пространство — если только это не живая плоть. И робот-убийца был заключен в эту самую плоть. Кстати, Насте было дано указание — когда станет возвращаться, пусть попробует скачать на флешки как можно больше информации, самой нужной, самой дорогой. Наука, техника — все, что сможет найти. И флешки эти самые…ну…понятно куда. Можно проглотить, да, но лучше все-таки туда. Мужчинам в этом отношении гораздо сложнее.

Сомневаюсь, что получится, но попробовать стоило. Только представить — что будет, когда мне в руки попадет вся эта техническая информация! Я и сейчас один из самых богатых людей в мире, но тогда…тогда я буду просто…даже не знаю, как определить свое социальное положение. Суперолигарх? Хе хе…нет, Темным Властелином мне не быть. Уж очень я для этого светлый!

Когда до открытия портала оставалось час — я это чувствовал внутренними часами, сам не знаю как — уже не скрываясь к нам подъехали три машины — две черные «Волги», набитые людьми, и большой «Икарус» — сколько в нем было людей, я не знаю. Из одной «Волги» вышел человек в обычном сером костюме, светлой рубашке и галстуке, и сразу же направился ко мне, сидящему на водительском сиденье. Я чего-то подобного ожидал, потому совершенно не удивился. Мужчина (ему на вид было лет сорок пять) постучал в полуприкрытое стекло (было прохладно, хоть и начало июня), и попросил:

— Здравствуйте, Михаил Семенович! Можно с вами поговорить?

— Нет проблем — кивнул я, указывая на заднее сиденье — Ольга нам не помешает, она в курсе всего.

Мужчина не стал задавать вопросов, тут же открыл заднюю дверцу и уселся на сиденье — Ольга сидела впереди.

— Михаил Семенович! — тут же взял быка за рога мужчина — Я здесь по поручению товарища Семичастного. Он просил передать, что надеется на то, что вы будете сотрудничать — максимально, насколько возможно. И что если с той стороны будет доставлена некая информация, вы ей поделитесь со своей Родиной. Конечно же, ваши заслуги перед отечеством будут вознаграждены по заслугам! Мы понимаем, что без вас этого портала бы не было, и вообще — ваша работа на благо родины просто неоценима! И вы еще недостаточно вознаграждены за нее! Но вы же понимаете…

— Вы боитесь, что информация, которую возможно принесут «гонцы», может уйти за рубеж и попадет в руки потенциального противника, так? — резюмировал я.

— Да… — вздохнул мужчина, имени которого я так и не знал. Впрочем — что мне его имя? Он может назваться кем угодно, показать какие угодно документы. Он сейчас не человек, он язык Системы. Это Система сейчас говорит со мной.

— Что предлагаете? — спокойно осведомился я, в который уже раз прикидывая шансы уйти и унести в клюве эту самую информацию. И каждый раз я делал вывод — уйти с информацией невозможно. Одного меня преследовать не будут, да и не смогут. А вот носителей — хранителей флешек, смартфонов и микрокомпьютеров — запросто. Потому что эти предметы спрятать трудно. И кстати сказать — если Настя вернется, с кем она будет? Со мной? Или с Системой?

— Вы передаете нам информацию в полном объеме. Дублируете ее. То, что касается безопасности страны, ее военной и научной мощи — используем мы. Ваши бизнес-планы нас не интересуют. И тогда мы позволяем вам воспользоваться этой информацией и уйти с ней за рубеж. В противном случае…

— Да ничего вы в противном случае! — фыркнул я — Кто будет обеспечивать здоровье и долголетие вашим руководителям? Нашим руководителям — поправился я — Убьете меня, значит, потеряете источник здоровья и молодости. Так это и передайте товарищу Семичастному. Кстати — сомневаюсь, что это его инициатива, на такую глупость он бы не пошел. Объясняю: вся моя деятельность, вся информация, что я получу, все направлено на благо нашей страны, и только нашей страны. Хотите верьте, хотите — нет. И я это доказал не раз, и не два. Если в той информации, что я получу, будет содержаться что-то, что касается военной мощи страны — я это вам передам безусловно и без каких-то просьб с вашей стороны. Вот только это глупость несусветная — думать, что две женщины, которые год пробыли в другом мире, сумели раздобыть чертежи ракет с ядерным двигателем, или торпеды со скоростью движения под водой триста километров в час! Все, что они могут добыть — это общие принципы, просто факт существования такой торпеды! Такого оружия! В общем доступе только устаревшее, никому давно не интересное оружие!

— Что, есть такая торпеда, развивающая скорость триста километров в час под водой? — с искренним удивлением спросил мужчина.

— Будет — усмехнулся я — «Шквал» называется». Она летит под водой в кавитационном пузыре и почти не касается воды. Фактически — подводная ракета. Общие принципы, понимаете?

— Понимаю — вздохнул мужчина — Но я должен был сообщить. Но да ладно. Мне сказано, чтобы вы не беспокоились — никто не причинит вам вреда. Вас и «гонцов», как вы их назвали, доставят в Москву под охраной наших сотрудников — для этого здесь мы, для этого здесь автобус. Он специальный — в нем спальные места, кухня, все удобства. Вот на нем и поедете. Машину вашу мы сохраним, не беспокойтесь. Или выплатим за нее деньги — если хотите.

— Пусть поставят в гараж, ключи я дам — проворчал я — Зине пригодится. Если…если она еще жива. Все, извините, наш разговор затянулся, мне пора идти. Я чувствую это.

Мужчина кивнул и вышел из машины. Ольга тоже вышла:

— Я с тобой?

— Нет. Ждешь здесь.

Она не протестовала. В самом деле — зачем ей туда идти? Не дай бог провалится в мой мир, и что тогда? Без денег, без документов, голая, беременная… Нет уж, пусть тут сидит.

Кстати — еще не факт, что кто-то сюда вернется. Я бы на их месте не вернулся. Зачем? К кому им возвращаться? Ко мне? Зина меня давно убрала из своей жизни, и если бы не ребенок, не болезнь…скорее всего мы бы с ней и не увиделись. Настя? Она сирота, ни мужа, ни детей — что ей здесь делать? А если все так, как я думаю — она сейчас молодеет, здоровеет, превращается из хромоножки в писаную красавицу! И на кой черт ей возвращаться? Ради орденов и медалей? Ради однокомнатной квартирки, где ее никто не ждет? Не удивлюсь, если из портала сейчас никто не выйдет. Хотя…возможно что я недооцениваю Настину дисциплинированность и преданность советской власти. Были ведь люди! Настоящие комиссары, коммунисты, жертвовавшие своей жизнью ради Родины. А я просто циник, который давно не верит в такие порывы души. Посмотрим, что тут гадать…

Зов. Это не передать словами. Зуммер? Вспышки сигнальных фонарей? Желание идти вперед и погрузиться…во что? Во что погрузиться? Я не знаю. Просто хочется ухнуть куда-то как в прорубь, и…нет, я тут же понимаю, что мне НЕЛЬЗЯ. Нельзя туда «ухать»! Я должен медленно и осторожно подойти к нужному месту и остановиться.

Пахнет грибами и упавшими листьями. А еще — сыростью от речки. За ноги цепляется трава, колючие кусты, ветки норовят выткнуть глаз. И паутина ласковыми прикосновениями напоминает, что этот лес обитаем. Уже темно, не видно ни зги. Но мне не надо видеть портал, я его чувствую с закрытыми глазами. Он пульсирует, он наливается силой, он живет!

Вспышка! Удар в мозг! Меня отбрасывает от портала! Все. Портал потух. Дело сделано. Переход совершен.

— Да твою мать! Дима, держи его! Держи!

— Да он меня ободрал всего! Скотина рыжая! Тьфу на него!

— Мам, ты в порядке?

— В порядке. Зина, вы как? Зина! Господи, она живая, что ли?!

— Я жива…сейчас, сейчас оклемаюсь. Что-то сердце прихватило…

— Где этот папа?! Пап, ты где?!

— Здесь, дочка…

Слова едва вылезают из моей глотки. Я не могу ничего сказать — горло перехватило, а на глаза набегают слезы. Я не могу поверить! Не могу!

— Надя…Наденька! — хриплю я, шагаю вперед, и принимаю в объятья теплое, гладкое, такое знакомое тело!

Нет, не совсем знакомое. Что-то пищит, что-то мявкает и недовольно завывает. Да неужели?! Коты?!

— Флешка?! Бегемот?!

— Бегемот умер, Миша…и Флеша пропала. Это Митя и Нафаня. Я ведь не могла их бросить.

Голос жены дрожит — то ли от волнения, то ли от холода, то ли от всего сразу. Я снова ее обнимаю. Она вцепилась в котов, и понятно — выпусти, потом не поймаешь.

— Здрасте, Михаил Семенович! — гремит баритон Димы. Огромный, веселый, рыхловатый, но совершенно этим не парящийся детина. Умница, программист, айтишник. Я его люблю. Дочке повезло с мужем, а мне — с зятем. Он не предаст, а за нее — весь мир взорвет в труху! Или умрет. Как и я.

— Папка, привет! Папка!

Дочка рыдает, виснет у меня на груди. Прижимаю ее к себе левой рукой, украдкой вытираю слезу. Ну что же…не удержался, да. Господи, как хорошо-то! Все здесь! Все те, кто мне дорог — здесь! Вот чего мне не хватало! Вот чего я хотел — больше денег, больше бессмертия! Семья. Моя семья.

— Привет, Михаил! — знакомый голос, но какой-то надтреснутый, старый. Неужели не выздоровела?

— А где Миша? Миша где?! — спрашиваю я с ужасом. Неужели вернулась без моего сына?! Бросила его там?!

— Это не та Зина, Миша — успокаивает меня Надя — Твоя Зина осталась у нас. Навсегда. И просила тебе передать…что помнит о тебе и любит. Да, Миша…погулял ты тут.

— Погулял… — невольно фыркаю я, и тороплю — Пойдемте скорее, холодно же! А вы раздетые! Черт! Я прихватил одежду только на двоих, и то женщин. Но мы что-нибудь придумаем. Там нас ждет целый автобус. И…Ольга в машине.

— Ольга. Знаю — бесстрастно говорит Надя — Потом поговорим.

Я вывожу всю делегацию из леса, и уже перед выходом спрашиваю:

— Ничего не сумели пронести?

— Ничего — гудит Дима, и ругается — Старались, пихали, глотали. И все бесполезно. Все исчезло. Но вы не беспокойтесь, Михаил Семенович! Мы сами как флешки! Еще покруче! Наши головы так нашпиговали информацией, что просто трещат, как орехи! У нас ведь были под рукой сразу две Зинаиды Михайловны, гении медицины! Вам смогли устроить абсолютную память — так и мы не лыком шиты. Теперь — как применить знания!

— Применим — обещаю я, и ухмыляюсь. Впереди интриги и кабинетные битвы! Часть инфы придется конечно слить, но основное…

— Стойте! — командую я, уже завидев свет автомобилей на дороге — Я вам кое-что сейчас расскажу, предупрежу, а вы будете действовать так, как я вам сказал. И не иначе! Поняли? Это очень серьезно, так что случайте внимательно…

И я объясняю нынешнюю ситуацию — и про то, чего хотят Семичастный и его люди, и про то, что я намерен в дальнейшем делать. И о том, что моей семье делать нельзя ни в коем случае. Они схватили все на лету, особенно Дима и Настя. Зинаида-2 помолчала и сказала, что сделает все, что я скажу. Ибо ей уже все равно — что будет, то и будет. После чего я заверил, что все будет хорошо, и просто отлично.

И мы пошли дальше. Туда, где здоровенным сараем возвышался автобус, а вокруг него стоят черные, как ночь «волги» с занавесками на всех окнах.

Ольга все поняла сразу же, как только увидела процессию, выходящую из леса. Они с Надей встали друг перед другом, глядя в глаза под слепящим светом фар, и молчали с минуту, разглядывая друг друга, потом Надя усмехнулась и недоверчиво помотав головой, сказала:

— Похожа, да. Как сестра. Если бы у меня была сестра — она была бы точно такой.

И после паузы добавила:

— Ну что, сестренка, как будем жить? Как делить мужика станем?

И снова усмехнувшись, добавила, видя, что Ольга молчит:

— Не бойся, не отберу. Придумаем что-нибудь. Он это все устроил, он пускай и разруливает. Разрулишь, Миш?

— Постараюсь — хмыкнул я, и вздохнув, приказал — Все полезайте в машину. А я пойду договариваться с нашими провожатыми. В автобус загляну.

И я пошел к группе людей, стоявших возле головной «волги». Голова шла кругом — такого я не ожидал. Во что это все выльется — пока даже и не соображу.

Эпилог-2, короткий и сухой

Конечно, никаких военных секретов моя семья не добыла, и добыть не могла. Их допрашивали, они рассказывали, и скоро все кому надо убедились — конструкцию ядерных двигателей «гонцы» точно не принесли. Само собой — об абсолютной памяти новых пришельцев мы умолчали.

Мы пробыли в Союзе еще две недели. Гуляли, отдыхали, наслаждались жизнью. Зинаиду положили в больницу — на обследование, и чтобы поддержать ее здоровье. Все-таки сто лет это не шутка! Но она чувствовала себя на удивление хорошо — сама сказала, и врачи это подтвердили. Я оставил ей ключи от ее же квартиры, рассказал, де лежат ценности — после того, как она помолодеет в достаточной мере — поедет домой.

Ольга и Надя заключили соглашение — как я понял. Подробностей не рассказали, отмалчивались. Долго разговаривали без меня, несколько часов. Потом объявили, что обе теперь мои жены. Ольга официальная, Надя…в общем — мы решили зарегистрировать ее в качестве жены в той стране, в которой признают многоженство. Ну а что мне оставалось делать? Я и Надю люблю, и Ольгу люблю! И столько вместе пережито, разве это забудешь? Смешно на них смотреть, когда они стоят рядом — черт подери, чуть не одно лицо! А что будет когда Надя помолодеет и станет такой же тонкой и стройной, как Ольга…впору их выдавать друг за друга!

Всей прибывшей компании сделали документы — паспорта, и все что нужно. Например — прописку. Прописали в моей пятикомнатной квартире на Ленинском проспекте, в той самой, кооперативной. И разрешили выезд за границу.

За эти дни я дважды встречался с Шелепиным и Семичастным, и договорился о том, что открою клинику и здесь, в Союзе, тем более что на днях они разрешат частное предпринимательство. Все будет сделано по китайскому сценарию. Союз, а не Китай в недалеком будущем станет обладателем самой могучей экономики в мире! И я ему в этом помогу. Обязательно помогу! Планов — громадье!

Дима станет во главе «Интела», и мы с ним «замутим» интернет, Фейсбук, «Амазон», сотовые компании — и в Штатах, и в Союзе. Вот Димы мне точно тут не хватало! Он горит идеями, он работает как лошадь, и самое главное — он отлично знает тему. Тем более, что Дима напихал в себя знаний столько, что их хватит на несколько бессмертных жизней. Как сделать процессоры к компьютерам, какие программы и как нужно написать — все сидит у него в мозгу, и наверное сейчас он самый ценный из наших людей. Я даже думать боюсь о том, какие перспективы нам открываются! Теперь наши возможности зарабатывать практически безграничны. И два самых сильных государства мира обеспечат нам безопасность. Ибо заинтересованы в этом по самые так сказать уши.

Надя возглавит наши медицинские дела, станет главой медицинской корпорации. У нее в голове новейшие достижения медицины, впрочем — как и у Зинаиды. Которую тоже привлечем к делу — когда она помолодеет и это будет ей по силам.

Ну а Настя — та займется своим любимым делом — станет медиамагнатом. Она будет управлять корпорацией, в которую войдут теле-радио-кинокомпании. Она уже кипит идеями, от нее просто брызжет энергией, как от высоковольтного провода. Зная ее жесткий характер — уверен, спуску подчиненным не даст, и дело пойдет как по гладким рельсам.

Как хорошо, что они все здесь! Как хорошо, что я теперь не один…

Мы не дадим Земле умереть. Теперь я в этом точно уверен. Хочу всем счастья, и пусть никто не уйдет обиженным. И только так!

КОНЕЦ КНИГИ.

Content

Щепетнов Евгений Владимирович Олигарх

Евгений Щепетнов Олигарх

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Эпилог

Эпилог-2, короткий и сухой